Нарушенное обещание №95

Пролог. Киера

Ранним утром, когда первые лучи солнца робко окрашивали восточный горизонт в нежные тона розового и золотого, я умерла под бурное щебетание птиц, приветствующих новый день. Это был мой двадцатый день рождения — дата, которая должна была стать праздником жизни, а превратилась в прощание. Навсегда расставшись с семьей, с хрупкими мечтами, что таяли, как утренний туман, и с теми, кого любила всем сердцем. Избавившись от цепких сожалений и вихря бесконечных мыслей, что мучили меня ночами напролёт.

Помню, как лёгкий летний ветерок шевелил мои волосы, неся с собой запах пыли и ржавчины от недостроенного каркаса здания. Но мне всё равно стало зябко на этой проклятой крыше пятнадцатиэтажного скелета, который строители бросили на произвол судьбы годы назад. Ветер пробирал до костей, смешиваясь с холодом отчаяния внутри. Мои мысли кружились в вихре одной-единственной правды: я одна, моя мечта раздавлена, жизнь — пустая оболочка. Всё кончено...

Слёзы хлестали по щекам неудержимыми потоками, солёные и горячие, скатываясь с подбородка и разбиваясь о шершавый бетон внизу, как капли дождя на асфальте. Я едва различала небо — слегка голубое, с розовыми облаками, на которых уже танцевали первые солнечные блики. Пелена то поднималась, то опускалась в ритме моего прерывистого дыхания, словно занавес в театре абсурда. Тело тряслось неконтролируемо — не от страха, а от свежих синяков и ран, что покрывали кожу пурпурными и жёлтыми пятнами. Они саднили при каждом движении, посылая вспышки боли, как электрические разряды. Двигаться было пыткой, но адреналин, бурлящий в венах, каким-то чудом довёл меня до окраины города, к этому заброшенному монстру. Ноги подкашивались, каждый шаг отдавался эхом в рёбрах, но я шла, гонимая инстинктом — или его отсутствием.

В этой жизни не осталось ничего, за что стоило бы цепляться: ни глубокого вздоха облегчения, ни яркой улыбки, что могла бы сломать вековые семейные традиции, ни шанса на возрождение, на новую жизнь... Может, в следующей... Если она вообще существует.

Ноги сами подвели меня к краю крыши. Опасно покачиваясь на ветру, я заглянула в бездонные глаза пропасти, а она уставилась в ответ — холодная, равнодушная, манящая. Пятнадцать этажей вниз, до твёрдого асфальта, усыпанного мусором и трещинами, — идеальное завершение для такой, как я, Гонсалес. Лучше и не придумаешь.

Дикая боль раздирала живот, словно внутри бушевал пожар, а ужас окутывал сознание плотным коконом, не давая поверить в эту жуткую реальность, что подкрадывалась медленно, как тень. Я была вся в крови: от подбородка, где она стекала липкими ручейками, до самых пят, пропитывая одежду и оставляя следы на бетоне. Побои никогда не бывали мягкими — в моей семье это было нормой, — но эти... Они перешли все границы, превратив тело в сплошную рану. Боль истязала каждую клеточку, пульсируя в такт сердцу, и мне нужно было от неё избавиться. Скорее... Любым способом.

Голова была абсолютно пуста. Мозг работал на автопилоте, посылая импульсы конечностям, словно машина без души. Вот я занесла ногу над бездной, чувствуя, как ветер толкает в спину. Затем вторая нога сделала толчок — последний, решающий шаг. И я взлетела. Тело погрузилось в невесомость, воздух свистел в ушах, а мир вокруг замедлился. Не было ни мыслей, ни вспышек воспоминаний, ни той кинематографической жизни, что якобы проносится перед глазами в такие моменты. Ничего из голливудских сказок не сбылось в этой жестокой реальности. Только пустота, обхватившая меня своими ледяными руками, как старый друг. Поцелованная тьмой — звучит как слоган для триллера или готического романа.

Кажется, я даже видела что-то подобное.

— Ты обезумевшая дура! — раздался мужской голос, полный паники, и тело резко дёрнулось в сторону, вырывая из падения.

Это заставило меня открыть глаза. Я не падала. И не умерла. Я лежала в в сильных объятиях мужчины, чьи глаза, полные ужаса, впивались в меня. Он скрипел зубами от раздражения, закусывал нижнюю губу, и его руки трясли меня, пытаясь привести в чувство.

— Идиотка! Какого чёрта ты творишь?! — продолжал он, крепко прижимая меня к своей груди, пока одной рукой лихорадочно шарил по карманам в поисках телефона.

Под тонкой тканью его футболки я чувствовала тепло тела, его неглубокое, прерывистое дыхание — частое, как после марафона, и сердце, что колотилось громко, ритмично, передавая все его эмоции через тонкую преграду одежды. Светло-каштановые волосы, слипшиеся от пота, падали на лицо, прикрывая широкий лоб и большие шоколадные глаза, в которых мелькали страх и гнев. Смуглая кожа резко контрастировала с моей бледной, почти прозрачной от потери крови и шока.

— Джей, я нашел Киру. На крыше, — взволнованно выпалил он в трубку, оглядывая меня с головы до ног, — У неё кровь везде, я отвезу её в больницу.

Я тихонько лежала, наблюдая за этим хаотичным развитием событий — моей неудавшейся попытки суицида, которая теперь превращалась в фарс. Сон медленно утягивал меня в свои объятия, предоставляя решение о моей жизни какой-то невидимой Судьбе.

Плевать…

Я уже умерла…

Глава 1. Киера

Пятнадцать лет назад:

Машина остановилась перед зданием в несколько этажей, сложенным из потрёпанного красного кирпича, с узкими окнами, пропускающими лишь скупые лучи солнца, и крошечным внутренним двориком, где трава пробивалась сквозь трещины в асфальте. На фасаде колыхались баннеры с логотипом школы — чёрно-белая панда, символизирующая, наверное, какую-то наивную гармонию.

Повсюду сновали дети в сопровождении родителей: мам в потрёпанных платьях или пап в рабочих рубашках. Одни тихо перешёптывались с родителями, цепляясь за их руки, другие с визгом носились друг за другом, пытаясь дотянуться или ударить. Это выглядело жалко и несуразно — как стая диких щенков, не ведающих о дисциплине.

Подобное озорство они должны были оставить за воротами, если рассчитывали хоть на что-то в будущем. Отец всегда твердил: знания и умение применять их на практике — ключ к власти в этом мире. Пока другие тратят время на игры и беготню, Гонсалес строят империю, кирпич за кирпичом, связь за связью.

Здесь мне предстояло проучиться следующие несколько лет...

Хотя слово «учиться» звучало слишком громко для уровня этого заведения. Я уже освоила всю программу начальной школы благодаря Эмери, моей гувернантке, с её строгим акцентом и бесконечными упражнениями. Однако отец считал, что мне нужно увидеть собственными глазами этот жалкий сброд — тривиальных людишек, которые в будущем будут вкалывать на меня, не поднимая глаз от пола.

Я почти бесшумно закрыла книгу, которую читала во время поездки, не забыв вложить закладку — обычную, однотонную, золотую, как символ простоты в роскоши. Чёрный кожаный рюкзак принял небольшой том, как родного, звонко щёлкнув молнией. Я была готова к небывалым "трудностям": общению с недоразвитыми детьми, чьи умы ещё не тронула искра интеллекта, и сюсюкающими преподавателями, раздающими похвалы за ничтожные усилия.

— Александра, — тяжело пробасил отец, не отрывая взгляда от стопки документов на коленях, где шуршали страницы под его пальцами, — ты помнишь правила.

Это было не вопросом, а утверждением, эхом семейного кодекса.

Правила Гонсалес были как Ветхий Завет — священным сводом, которому никто не смел перечить, даже глава семьи. Нарушение любого пункта влекло наказание, и оно могло быть любым: от жестоких побоев, оставляющих шрамы на теле и душе, до полной изоляции — удаления из социальной жизни. Тебя вычёркивали из семейного реестра, отбирали всё, стирали данные из баз: полиции, больниц, спецслужб. Человека словно никогда и не существовало, а его жизнь превращалась в руины — без связей, без помощи, без будущего.

Это вбивали мне в голову с тех пор, как я произнесла первые слова, и я просто не могла ослушаться чего-то столь заветного и святого. Семья была превыше всего. Везде и всегда.

— Да, отец, — коротко кивнув, я вышла из Mercedes, принимая руку шофёра, чьи перчатки пахли кожей и воском.

Самая "лучшая" начальная школа Хьюстона оказалась не более чем детским писком — хаосом криков и топота. Мои одноклассники были жалкими созданиями, жаждущими только игр и развлечений. Преподаватели едва справлялись, их голоса тонули в шуме. Дети шумели, хохотали, вели себя как глупцы. Образовательная система была кошмаром: на уроке орфографии писали простейшие слова разными цветами карандашей, словно в детском саду. На математике разбирали сложение элементарных чисел — и многие не справлялись даже с "два плюс два". Их лица краснели от усилий, пальцы мяли бумагу.

Я не видела смысла торчать в этом заведении для дегенератов, неспособных сосредоточиться или вести себя тихо. Если глупость перевешивала адекватность, чему здесь можно было научиться? У этих детей не было ни капли амбиций, ни грамма концентрации — только вагон желания беситься, как стая обезьян.

В прочем чего-то подобного я и ожидала…

— Что ты делаешь? — я подняла глаза на девочку с двумя чёрными косичками, что вертелась возле меня, нахально заглядывая в мою книгу.

Она задала самый идиотский вопрос на свете, и я вновь усомнилась в разумности моего пребывания здесь. Не было ни одного адекватного аргумента.

Мой взгляд скользнул по её белой рубашке с логотипом школы, которая выбилась из синей клетчатой юбки, смявшись от её беснований с другими девчонками на площадке во дворике; по белым гольфам на разной высоте, пропитанным пылью; по синим балеткам, на которых виднелись следы чьих-то ног. Обычный заурядный ребёнок, полный желания играть. Знала ли она вообще, что такое книга — не игрушка, а источник силы?

— Читаю, — холодно отозвалась я, возвращая взгляд к страницам, где буквы танцевали в строгом порядке.

На мгновение девчонка затихла, и мне показалось, что она отстала. Но нет — в периферийном зрении мелькнуло движение: брюнетка склонила голову набок, пытаясь прочесть название, и у неё это выходило комично плохо...

— Пра... пра... — бормотала она, сбивая меня с толку своей бестолковостью, — Право... че... чело... человеков... Право человеков? — она резко выпрямилась, уставившись на меня горящими глазами и радостной улыбкой, словно открыла сокровище.

Что её так вдохновило? Её незнание языка? Неспособность сложить слоги в слова? Или пустоголовость, эхом отдающаяся в черепе?

Мне хотелось влепить ей книгой по голове — презрение накрыло волной, горькой и жгучей. Я не понимала, зачем бездарные пытаются учиться, если у них нет шанса на успех. Их судьба ясна: школа, если повезёт — колледж, а дальше — офисная рутина. Кто-то из них придёт в нашу компанию уборщиком, склонив голову.

— Право народов, — раздражённо выпалила я, напугав ребёнка, — Отстань, если не можешь даже название прочитать своей пустой головой.

Я была грубой и раздражительной, потому что «челядь» нужно держать в страхе и жёсткой хватке, чтобы никто не смел подумать о свержении. Я — сила. Я — мощь. Я лучше всех.

Её глаза мгновенно наполнились слезами, губы задрожали, ручки сжались. Она отступила на шаг, потом ещё один, развернулась и понеслась прочь, оставляя послевкусие ничтожества. Из меня вырвался вздох облегчения, пальцы сжали края книги. Обычные дети такие нежные... Интересно, как она выживет в мире, где каждый готов перегрызть глотку? Это даже смешно.

Кто-то крикнул мне в спину, что я злая и никто не хочет дружить, но моего холодного взгляда хватило, чтобы усмирить. Будто мне нужна была дружба — ненадёжная, полная эмоций связь.

Куда лучше партнёры и союзники...

Я была дочерью родителей — в любой ситуации, в каждой сфере. Во мне смешались нарциссизм и эгоизм матери, агрессия и доминантность отца, плюс качества, которые я перенимала со временем. Они были моим ориентиром.

Гонсалес — предел мечтаний для всех, а я — одна из них. Я была мечтой.

Домой мне предстояло ехать одной — родители возвращались не раньше восьми. Ждать их было слишком безнадежно.

У обочины прямо перед самым входом в школу стоял наш черный автомобиль, и Оливер — наш шофёр — встретил меня с небольшим кивком, открывая для меня заднюю дверь. Я быстро преодолела ступени и плавно направилась к водителю, когда раздался мальчишеский крик:

— Нет, брат, не подходи!

Я оглянулась по инерции, скорее рефлекс, чем любопытство. Перед глазами развернулась жалкая картина: мальчишка моего роста, с волосами глубокого чёрного оттенка, светлой кожей, почти фарфоровой, и яркими голубыми глазами носился вокруг группы детей, уворачиваясь от хватки другого. Его "брат" — выше на голову, явно старше на несколько лет, с такими же насыщенными волосами, но глазами чуть светлее, с холодным оттенком, заметным даже с расстояния, как лёд под тонким слоем воды. Он сделал меткий выпад, схватив глупца за ворот рубашки, изгибаясь над толпой с грацией хищника.

"Старший брат" выглядел намного умнее и сообразительнее, чем вся эта детская свора вокруг — естественно, правильно для старшего. Он, наверное, уже в средней школе, где умы начинают обретать форму.

Мои лёгкие сжались в судорожном вздохе, губы сомкнулись плотно, скрывая лёгкий трепет интереса.

Вот с ним и его сверстниками пообщаться мне было бы явно интереснее, чем с моими тупыми одноклассниками.

Я не сразу осознала, что уставилась на их движения, на быструю иностранную речь, льющуюся как поток, пока острые серые глаза — невероятные, глубокие, манящие, как ловушка без выхода, но обжигающе холодные, словно зимний ветер — не поймали мои, и вопрос не слетел с его уст, мягкий, но пронизанный насмешкой:

— Твоя подружка? — уголки губ дрогнули, кивок был почти незаметен.

Младший наконец перестал брыкаться в бессмысленных попытках выбраться из цепкой хватки и издавать громкие звуки, привлекающие внимание окружающих, и проследил за взглядом серо-голубых глаз. Его лицо моментально исказилось в гримасе отвращения, на что я хмыкнула, невольно задрав подбородок.

— Не, это чучело в короне.

Из меня вырвалось громкое фырканье, и я смогла наконец отлипнуть от асфальта, и гордо направилась к машине, открыто игнорируя презренный взгляд тупицы.

Да что такой невежда мог знать? Его слабо работающий мозг не способен осознать смысла слов, что бездумно вылетают из его грязного рта. Таких не то что до образовательных учреждений — до общественных мест допускать нельзя, чтобы не заражали воздух своей глупостью.

— Сопляк, обидел девочку, — прошипел старший за спиной.

— Она не девочка... Ауч... За что?

Я же говорила — необразованный идиот. Отрицать очевидное может только имбецил. Ребёнок без будущего.

Родители допоздна задержались — в компании "GG Group" настали непростые времена, когда переговоры тянулись часами, а сделки висели на волоске. Но, конечно, семилетнему ребёнку ни к чему знать подробности взрослого бизнеса — интриги, потери, победы. Пока что. Обязательные совместные ужины самоликвидировались под влиянием обстоятельств, оставляя эхо пустых стульев за столом. Моя гувернантка занимала всё свободное время своими уроками. Потом я ела в одиночестве, читала перед сном и ложилась спать.

Я не сомневалась: если родителям вдруг понадобиться информация о моей успеваемости или межличностных отношениях, они спокойно узнают все, что их интересует, и вряд ли источником буду я.

На следующий день возле школы — если можно так назвать подобное заведение — на крыльце меня поджидали вчерашние братья. Серые глаза старшего вонзились в меня, стоило мне покинуть автомобиль. Я игнорировала их с холодным упорством — правило номер один: "Нет никого выше Гонсалес", и сейчас я представляла свою семью в этом сброде. Младший же почёсывал ногой землю, поднимая мелкие пылинки, вероятно, представляя себя конём на каком-нибудь вшивом ранчо.

— Постой, — мягкая, большая ладонь удержала моё запястье, когда я попыталась пройти мимо.

Его кожа была горячей по сравнению с моей — как прикосновение к нагретому солнцем камню, — а мозолистые пальцы неприятно царапали нежную кожу, посылая колкие импульсы по всему телу, словно электрические искры по венам. И вдруг странное умиротворение коснулось сердца, теплое и неожиданное, что напугало меня до дрожи в коленях. Не может человеческое тело так реагировать на кого-то.

— Не прикасайся, — холодно отрезала я, сбросив его руку резким движением.

В нос ударил сладкий запах лесного ореха, смешанный с моросящим дождём — редким для нашего сухого климата, где небо чаще жгло, чем плакало. Место соприкосновения медленно начинало пылать, как тлеющий уголёк под кожей, и я невольно оглянулась в поисках родительской машины — её, слава Богу, не было, иначе дома меня ждало бы наказани.

— Прости, — брюнет поднял руки ладонями вверх, явно давая понять, что больше не повторит ошибки, и я немного успокоилась, хотя сердце всё ещё стучало неровно. — Мы с Честером хотели извиниться за вчерашнее, — его ладонь упала на макушку брата, пальцы слегка взъерошили волосы, и он подтолкнул мальчишку вперёд, — Discúlpate con ella (Извинись перед ней).

— Прости, что назвал тебя чучелом, — вымученно выпалил мальчишка, решив, что тактика "чем быстрее сдамся, тем быстрее буду свободен" — отличный вариант в этой нелепой сцене.

Голубые глаза злобно выглядывали на меня исподлобья, полные детской ярости, он буквально проклинал меня взглядом, превознося себя в своём маленьком мире. Его явно заставляли приносить эти "искренние" извинения, что были не более чем колебанием воздуха — пустым, без осознанности, как эхо в пустой комнате. Мой взгляд медленно перетёк на старшего — он выжидающе глядел на меня, глаза чуть сузились, ожидая реакции.

Мои надежды на его острый ум канули в лету, растворившись в разочаровании. Все мысли о его образованности оказались не более чем моими ложными ожиданиями. Чего он ждал от меня подобным представлением? Думал, , что слова жалкого ребёнка, неспособного обдумать последствия, задели меня? Он глубоко ошибался — я Гонсалес. Критика — естественный атрибут власти, как корона на голове монарха.

— Не вижу смысла заставлять бездаря извиняться за, что он не в состоянии осмыслить, — отмахнулась я, — Cujusvis homĭnis est errāre; nullīus, sine insipientis, in irrōre perseverāre (Каждому человеку свойственно ошибаться, но никому, кроме глупца, не свойственно упорствовать в ошибке).

Гордо подняв подбородок, как учила мать — чтобы выглядеть выше даже самых высоких людей, возвышаясь над ними одним взглядом, — я оставила этих двоих позади, на том самом крыльце, где они глупо моргали мне вслед, как совы на солнце. Ведь ни один из них не способен был понять значения сказанного, а оттого и не в состоянии постичь всю свою глупость.

Глава 2. Киера

Четыре года назад:

Стоило моим грубым черным босоножкам переступить порог школьного кафетерия, набитого голодными учениками, как на меня сваливаются глупые крики, завывания и свист со стороны крайнего столика у панорамного окна. Из него открывался прекрасный вид на маленький зеленый внутренний дворик— с аккуратными кустами, усыпанными каплями утренней росы, и тропинками. Мне порой безумно нравилось сидеть за ним в одиночестве, бездумно наблюдая за танцем листьев на ветру и суетой вокруг, чувствуя, как это приносит редкий миг покоя в хаосе дня.

Всеобщее внимание было обеспечено — будто моего внешнего вида для этого не хватило. Взгляды скользили по мне, как лазерные лучи: любопытные, завистливые, насмешливые.

Я плохо переносила жару — терпеть её не могла, она высасывала силы, вызывая обмороки, кружение головы и тошноту, что подкатывала волнами. В дни с наиболее высокой температурой, когда воздух дрожал от зноя, мне ничего не оставалось, кроме как одеваться максимально открыто и таскать с собой литровые бутылки воды со льдом, которые холодили ладонь и оставляли мокрые следы на столе. Как сегодня. Чёрная мини-юбка, едва прикрывающая бёдра, подчёркивала их изгибы, а белая рубашка, усеянная оранжевыми бабочками, завязанная под грудью, открывала чёрное бандо и добавляла ярких красок в мой образ.

Кожа липла от пота, волосы прилипали к шее, но я держалась, чувствуя, как каждый шаг отдаётся лёгкой дрожью в мышцах от утренней тренировки.

Я буквально умирала летом и в начале осени, когда температура взлетала до восьмидесяти шести по Фаренгейту, заставляя обливаться водой в туалете и всегда сидеть под самым потоком кондиционера, где воздух обжигал кожу морозом. Солнце и жара не были моей стихией — они жгли, как огонь, а я тосковала по льду. В такие моменты я была безмерно счастлива постоянным тренировкам на ледовой арене, где температура не поднималась выше сорока, а воздух был свежим, как дыхание зимы, и каждый вдох наполнял лёгкие силой.

— Кто это у нас? — воскликнул весело Честер, вскакивая со своего места и прикладывая ладони ко лбу козырьком, будто теплое освещение как-то могло помешать его обзору.

Мой черный рюкзак свисал с одного плеча, когда я стянула маленькие очки с оранжево-красными стеклышками и усадила на макушку. Мой взгляд надменно пробежался по макушкам учеников, бросающих на меня самые разные взгляды, к черной копне волос.

— Неужели сама звезда льда? — наигранно удивился парень и схватился за сердце, имитируя приступ, его глаза искрились озорством, а губы растянулись в широкой ухмылке.

Он всегда бвл таким шумным...

Это вызвало у меня улыбку — тёплую, искреннюю, разливающуюся по груди, как глоток прохладного напитка в жару, — и под всеобщим вниманием я направилась к его столу, за которым примостилось несколько ребят и девушка. Они уже слабо улыбались, кивая в знак приветствия, их лица освещались мягким светом из окна, создавая атмосферу уютного круга друзей.

— Она самая, — парировала я, присев перед ним в шутливом книксене, мышцы болезненно отозвались лёгкой ноющей болью от утренней тренировки, — Узри же всю мою невообразимую красоту воочию, раб, — моя ладонь приглашающим жестом прошлась по ключицам, спадая вниз по рубашке.

Мы продержались ровно три секунды, заглядывая друг другу в озорные глаза — его голубые, полные лукавства, отражали мою собственную игривость, — прежде чем нас разразил смех, громкий и заразительный, эхом отдающийся в кафетерии. Ребята за столом подхватили нашу "заразу", их плечи тряслись от хохота, пока другие ученики закатывали глаза на наше очередное с Честером шоу — привычное, как ежедневный ритуал, — и возвращались к своим "важным" делам: поеданию жирной, чёртовски калорийной пищи, от которой воздух тяжелел от запаха фритюра.

Честер протянул мне кулак, когда я садилась на свободный стул, пластик скрипнул подо мной, и я лёгонько стукнула своим по его в знак приветствия — твёрдый, братский удар, полный тепла дружбы. С Джеем и Раф мы обошлись обычным взаимным: "Hola" (Привет).

— «Что вы можете сказать о своей победе?», — пискляво процитировал Честер девушку-журналиста, вытянув руку вперёд, якобы сжимая микрофон, его пальцы дрожали от наигранного волнения, а глаза искрились лукавством. — «Это всё благодаря моему "хорошему другу"», — продолжал парень кривляться, слегка изменив интонацию, чтобы пародировать уже меня, его голос стал выше, с преувеличенной драматичностью, вызывая у меня смешок в груди, — «Это он поставил меня на коньки и привил любовь ко льду».

ХарстонХилл цитировал вчерашнее интервью после моей превосходно откатанной программы на очередном шоу, , где я одержала победу. Журналисты поймали меня у самой раздевалки и не собирались отпускать хотя бы без одного ответа. Где была охрана в этот момент? – хороший вопрос. Но я действительно поделилась этим фактом с общественностью.

Именно Гил показал мне, что есть лёд — холодный, манящий, полный свободы, — и подарил те превосходные чувства от катания: ветер в волосах, скорость, что заставляет сердце биться чаще, и ощущение полёта, когда тело и лёд сливаются в одно. На самом деле он завлёк меня хоккеем — сначала затащил на тренировку, где запах пота и резины смешивался с криками игроков, но я не слишком впечатлилась грубостью толчков и ударов. Зато ощущения от матча разительно отличались: та скорость, что несла игроков вперёд как ураган; та манёвренность, позволяющая обходить препятствия с грацией танцора; та сила и жёсткость, что завораживали, заставляя затаить дыхание. От хоккеистов невозможно было отвести глаз — особенно от одного, чьи движения были как поэзия на льду. А потом Гил научил меня кататься на коньках. Медленно, терпеливо, шаг за шагом, под моими психами и угрозами, присущими Гонсалес — вспышками гнева, что вспыхивали, как молнии, но угасали под его спокойным взглядом. Однако мы достигли определённых результатов: первые неуклюжие шаги превратились в уверенные скольжения, и всё это переросло в профессиональное фигурное катание...

Просто потому что хоккеем мне запретили заниматься родители. "Более абсурдной идеи в жизни не слышал — девушка будет заниматься мужским спортом", — возмущённо лепетал отец, просматривая свои документы, его пальцы барабанили по столу в ритме раздражения, а глаза сверкали сталью. Он обожал хоккей — особенно болезненно болел за нашу местную команду, крича у телевизора, когда шайба летела в ворота, — и тот факт, что девушка может влезть в мужское дело, сильно осквернял его принципы жизни, как грязный след на полированном паркете. "Женщина должна быть Богиней, — твердила мать, — красивой, нежной, величественной", — она буквально порхала по комнате, лепеча эту ересь, её шёлковое платье шуршало, как листья на ветру. "Никак не потной, липкой и в мешке", — её лицо пронзило презрение, павшее на меня холодным дождём, заставляя сжаться внутри. Так и решили: если хочу — фигурное катание, элегантное и красивое, где каждый пируэт — как картина, а не грубая борьба. Это все Я и Гил.

— Что это ещё за кавычки? — буркнула я, забрав с подноса Хосслера тарелку с весенним салатом — единственным, что я могла есть в нашем кафетерии, — Спасибо.

Джейден всегда думал обо мне — занимал место на совместных уроках; в кафетерии брал перекусить и попить, зная мои предпочтения лучше, чем я сама; отстаивал моё имя и личность в спорах; порой забирал меня после тренировок, когда я едва стояла на ногах от усталости, мышцы горели огнём, а он молча открывал дверь машины, пропуская вперёд. Хосслер был чёртовски правильным человеком — надёжным, как якорь в шторм, — и порой выступал в нашей компании здравым смыслом, коим ранее был Гил. Эти двое были не разлей вода: всюду вместе, их смех эхом отдавался в коридорах, а дружба казалась нерушимой, как сталь. Казалось, даже Честер так не следует примеру старшего брата, как его друг — с той же преданностью, но без кровной связи, что добавляло их отношениям особой глубины.

А еще Джейден был единственным, с кем мне позволено было общаться в школе из всей моей компании. Потому что он был из богатой семьи — Хосслеры владели столькими же активами, сколь и Гонсалес: нефтяные скважины, недвижимость, акции, что переливались в отчётах как золотые реки. Родители уважали их, обмениваясь рукопожатиями на светских раутах.

До безродной Раф им не было никакого дела — она была для них тенью, не стоящей внимания, девушкой из простых, чьи мечты не подкреплялись капиталом. А до Харстон-Хиллов... эм... я даже не знаю, как сказать... В общем, мои родители были против любого контакта с этими двумя, видя в них угрозу нашему статусу, как плебеев, способных запятнать чистоту крови. Их скромное происхождение, полное борьбы и упорства, вызывало у матери презрительную гримасу, а у отца — холодный расчёт: "Они не нашего круга".

— Потому что все мы знаем, что никакой он тебе не друг, — смело заявил брюнет, стрельнув в меня хищным взглядом, полным лукавства.

Ох, уж этот взгляд — он сводил меня с ума, проникая под кожу, как тёплый дождь в жару. Братья Харстон-Хилл были безумно похожи на мать — те же тёмные волосы, что вились непокорно, те же черты лица, острые и выразительные, — и оттого похожи между собой, как отражения в зеркале. Многие их привычки и мимические действия были буквально идентичны: лёгкий наклон головы в раздумье, усмешка, что начиналась с уголка губ, — словно они возомнили себя близнецами, разделёнными годами, но связанными невидимой нитью. Такие разные внутренне — Честер с его детской импульсивностью, Гил с холодной расчётливостью, — они слишком сильно походили друг на друга, и это сбивало с толку, заставляя воспоминания наложиться слоями.

Порой я просто не могла не видеть на месте Честера его брата — как и сейчас, когда голубые глаза Чеса теряли свою яркость в моём воображении, становясь взрослее, холоднее, манящими, как бездна, в которую хочется нырнуть.

— Что за бред? — выдохнула я, заставив себя отвернуться, чувствуя, как щёки теплеют от смятения, а сердце стучит неровно, эхом отдаваясь в ушах. Я была слаба перед пленительными глазами Гила — они держали в плену, обещая тайны и тепло, которого так не хватало в моей жизни.

Джей молча наблюдал за мной, его взгляд — спокойный, оценивающий, как всегда, — когда в игру вступила девушка.

— Кира, это видно, — Раф устремила на меня свой многозначительный взгляд, полный женской солидарности и лёгкой насмешки, её глаза искрились, как звёзды в ночном небе. — Вы же не видите никого, кроме друг друга, когда встречаетесь.

Я тупо уставилась на подругу, безмолвно — одними только глазами, полными укора, — твердя: "Предательница, куда ты меня закапываешь?".

Между нами с Геллеоном действительно была своеобразная химия, которую никто не мог объяснить. Нас тянуло к друг другу. Чрезмерно сильно. Была ли это любовь – я не могла сказать. Но для такого человека, как я подобное чувство было неизведанно и безмерно желанно. Возможно, причина была в моей семье. Гонсалес по природе своей не могли испытывать нежные чувства, да и вообще никакие. В этом и заключалась их успешность – в бесчувственном эгоизме./

Между нами с Гиллеоном действительно была своеобразная химия — неуловимая, как искра в темноте, которую никто не мог объяснить, даже мы сами. Нас тянуло друг к другу чрезмерно сильно, словно магнитом, невидимой силой, что заставляла сердца биться в унисон, а взгляды задерживаться дольше положенного. Была ли это любовь? Я не могла сказать наверняка — слово казалось слишком хрупким, слишком обыденным для того вихря, что бушевал внутри. Но для такого человека, как я, подобное чувство было неизведанным и безмерно желанным, как глоток свежего воздуха в душной клетке. Возможно, причина крылась в моей семье: Гонсалес по природе своей не могли испытывать нежные чувства, да и вообще никакие — их сердца были заперты в броне расчёта и амбиций. В этом и заключалась их успешность: в бесчувственном эгоизме, где эмоции считались слабостью, а уязвимость — смертным приговором.

Наша встреча с Гиллеоном сделала из меня бомбу замедленного действия — тикающую, с механизмом, что набирал обороты с каждым взглядом, каждым прикосновением, и просто должна была взорваться, задев всех окружающих осколками хаоса в самый непредсказуемый момент. Бесчувственную, высокомерную маленькую куклу — с фарфоровой кожей и холодными глазами, воспитанную на правилах и власти, — этот мальчик завлёк игрой с клюшкой и шайбой. Он увлёк меня за собой в мир чувств — бурный, хаотичный, полный вспышек радости и боли, где каждый вдох был открытием.

Подарил наслаждение — то, что разливалось по венам теплом, когда его рука касалась моей; радость — чистую, как первый снег, в моменты, когда мы скользили по льду вдвоём; и ясность — понимание, что жизнь может быть не только цепью расчётов, но и полётом.

Навсегда обрек на изгнание.

Но эти неземные чувства, что трепещут внутри меня рядом с Гилом — поистине волшебные и непредсказуемые, как вспышка молнии в ясном небе, заставляющие кожу покалывать, а дыхание замирать. Мне бы хотелось назвать их любовью — этим словом, полным обещаний и опасностей, что могло бы стать моим спасением или гибелью.

Наш разговор плавно перетек на совершенно безопасную тему благодаря Джейдену. Ему не нравилось, когда меня вгоняли в неудобное положение, подобно нынешнему. А вслед за этим разговором прошло и время обеда — тарелки опустели, смех утих, а воздух кафетерия тяжёлел от послеобеденной лени; и ещё несколько уроков, где монотонный гул голосов учителей сливался с тиканьем часов, а мои мысли блуждали по лабиринтам воспоминаний; и тренировка...

— Собираемся сегодня на крыше? — невозмутимо отозвался Честер, встречая меня у самого выхода из ледового дворца, где холодный воздух ещё цеплялся за кожу, смешиваясь с запахом пота и резины от коньков.

Какого черта он тут делает?

Слабая улыбка приклеилась к его лицу — лукавая, едва заметная, как намёк на секрет, — а глаза таинственно блестели под тусклым светом уличных фонарей, отражая огни города, что начинали загораться в сумерках. Он явно что-то задумал, и эта загадочность будоражила, вызывая лёгкий трепет любопытства. Мой взгляд невольно скользнул по его широким плечам, обтянутым курткой, всё ещё хранящей тепло от тренировки, по мускулистым рукам, что говорили о часах, проведённых с клюшкой в руках.

Позади стоял Джейден, внимательно всматриваясь в моё лицо в своей привычной манере — анализируя каждую черту, каждую тень усталости под глазами, как будто читал открытую книгу, полную моих секретов и болей. Его взгляд был тёплым, заботливым, но пронизанным той же глубиной, что и у Гила, — смесью защиты и понимания, что заставляла чувствовать себя уязвимой, но в безопасности. Рядом валялись две огромные спортивные сумки, набитые хоккейной формой и снаряжением, и клюшка Харстон-Хилла, небрежно прислонённая к стене, а Хосслер свою держал в руках.

И все вопросы о нахождении Честера здесь отпали сами собой.

Крыша была нашим местом — тем самым укромным уголком на вершине заброшенного здания. Мы собирались там порой почти каждый вечер, а то и ночь напролёт, всей нашей компанией — тесным кругом друзей, где каждый был частью чего-то большего, чем просто подростковая тусовка. Это могли быть самые обычные вечера, когда мы делились сплетнями, перешёптываясь под шуршание фантиков от чипсов, обмениваясь шутками, что вызывали взрывы хохота, эхом отдающегося от кирпичных стен, и просто подкалывали друг друга. Порой мы все вместе садились за домашку, помогая друг другу: я, как всегда, становилась центром, разъясняя алгебру или историю с терпением, которое удивляло даже меня, чувствуя тепло благодарных взглядов и лёгкую гордость от того, что могу быть опорой. Иногда эти моменты были наделены печалью — тихой, гнетущей, как тучи над городом, — и мы все поддерживали и сопереживали друг другу: обнимали, когда слёзы текли по щекам, делились историями, что облегчали ношу, и просто молчали вместе.

Это могли быть совместные ужины с самой что ни на есть разнообразной едой — ароматной, манящей, где каждый приносил что-то своё, превращая крышу в импровизированный пир. Пицца с хрустящей корочкой и тянущимся сыром; роллы, свежие и хрустящие, с нежным рисом и острым васаби; паста, обволакивающая язык кремовым соусом, полная вкусов чеснока и пармезана. А иногда чуррос из корейского магазинчика на другом конце города — сладкие, обсыпанные сахаром и корицей, с хрустом, что разносился в ночной тишине, или обычные злаковые хлопья, столь любимые Честеру, — простые, но уютные, с молоком, что плескалось в пластиковых мисках, напоминая о детстве.

Иногда мы включали старый проектор, его лампа жужжала тихо, проецируя фильмы прямо на потрёпанную кирпичную стену — тени героев плясали в полумраке, а мы жались ближе, чувствуя тепло тел и общее дыхание, погружаясь в истории, что отражали наши собственные. Иногда включали музыку — бас гремел из портативной колонки, ритм пульсировал в венах, — и созывали вечеринку, где тела двигались в хаотичном танце под звёздами, смех сливался с мелодиями, но она всегда быстро заканчивалась из-за настигавших нас копов. Не знаю, мимо ли они проезжали, случайно зацепив шум, или же кто-то давал наводку на слишком громкий гул из заброшенного здания.

Раньше с нами был еще и Геллеон. Несколько лет назад он закончил школу и уехал в университет Остина — почти три часа езды от Хьюстона. Там он играл за "Техас Старз", что базировалась в Сидар-Парке — пригороде Остина. Он преследовал свою мечту — стать самым желанным игроком в НХЛ, — наступая ей на пятки с упорством, что вызывало во мне смесь гордости и тоски: каждый гол, каждая передача приближали его к вершине, но уносили дальше от нас, от той крыши, где его смех всё ещё эхом отдавался в моих воспоминаниях, оставляя пустоту, которую ничто не могло заполнить.

Крыша заброшки у самого выезда из Хьюстона. Многим жителям не нравился вид этого обшарпанного, недостроенного здания, что встречал их и гостей на самом въезде в город — ржавые балки торчали, как кости забытого скелета, а потрескавшийся бетон покрывали граффити, словно шрамы от времени. Якобы портилось первое впечатление: вместо блеска небоскрёбов и ухоженных газонов — эта руина, напоминающая о неудачах и забвении. Кто-то даже собирал подписи, чтобы снести это здание в прошлом году — листовки разлетались по почтовым ящикам, полные гневных слов о "позоре города", — но в мэрии отказали.

Этот незаконченный проект принадлежал покойному Митчеллу Янгу — человеку с добрыми глазами и седыми волосами, что всегда носил потрёпанный жилет с карманами, полными карандашей и набросков. Он хотел воздвигнуть многоэтажную галерею искусств и назвать в честь своей горячо любимой жены, Амбрелы Янг — женщины, чьи руки, покрытые краской, были её жизнью, а холсты — душой.

Она всю жизнь провела в творчестве: с самых юных лет, взявшись за кисть, чувствуя, как краски оживают под пальцами, смешиваясь в вихре цветов и теней, и до сих пор женщина радовала жителей Хьюстона своими восхитительными работами — полотнами, где каждый мазок передавал эмоции, как шепот сердца. Многие выстраивались в очередь в желании получить семейный портрет её исполнения.

У нас тоже был такой — висевший в гостиной, где лица родителей казались живыми, полными тайн, что я разглядывала часами в детстве. Амбрела не просила слишком много денег за свои картины, хотя уже была довольно известна, а её работы — на профессиональном уровне, с глубиной, что заставляла зрителей затаить дыхание. Деньги для неё не были важны, в отличие от эмоций, что ей приносило написание работ: радость в глазах заказчика, слёзы благодарности, когда они видели замечательные линии, цвета на холстах, оживающие, как воспоминания. Это было её топливом — не золото, а искры человеческих душ.

Меня всегда ставило в ступор её подобное отношение к реальности — эта простота, что граничила с наивностью, заставляла меня морщить нос в детстве. В юности я считала её глупой старушкой: как это — не просить денег за свой тяжкий труд, за часы, проведённые в одиночестве у мольберта, когда пальцы болят от кисти, а спина ноет от неподвижности? К тому же, если он такой качественный, способный тронуть сердца. И чем старше я становилась, чем больше связывалась с "запретным" — с чувствами, что пробивались сквозь броню Гонсалес, как ростки через асфальт, — тем больше её начинала понимать. Воспоминания и эмоции — самое драгоценное, что может насыщать нашу жизнь: тепло объятий, горечь потерь, вспышки радости, что остаются в душе, когда всё остальное уходит. И каждый по-разному добивается этого: кто-то через власть и деньги, как моя семья, а кто-то — через краски и холсты, как Амбрела.

Митчелл мечтал подарить своей супруге и всему миру место, где люди могли бы наслаждаться творчеством Амбрелы — насыщаться передаваемыми её кистью чувствами, атмосферой, что витала в воздухе. Он хотел создать дом для тех её работ, что мог лицезреть только он: потаённые полотна, хранившиеся в их семейном подвале, где пыль оседала на рамах, а свет от лампы выхватывал скрытые шедевры — портреты забытых лиц, пейзажи, полные меланхолии. И никто не знал, чем был вызван столь внезапный порыв в таком старческом возрасте: может, предчувствие конца, или вспышка любви, что не угасла за годы.

Позднее, когда стройка остановилась на этапе каркаса из бетонных плит, когда опухоль всё же победила добродушного старика, разъедая тело изнутри, заставляя его сжиматься от боли в больничной койке, когда спустя какое-то время огласили завещание в тихом кабинете адвоката, где воздух был тяжёлым от бумаг и скорби, — всё встало на свои места.

“Позволь вернуться к нашей речи —

Пускай и с опозданием в года.

Но Жизнь, коварная волчица,

Решила: мне пора — и всё.

Я знал — аж прошлым летом,

Когда дыханье замерло в груди.

Но не нашёл я слов…

Страшился твой увидеть взор,

Измятый горем, полный боли.

Проступок мой — не ложь, а трусость.

Я умолчал, встав на колени,

И знал: один твой стон смятенья —

Казнил меня бы во мгновенье.

Прощенья требовать не смею —

Я не достоин даже тени

Твоих ресниц, что в мраке ночи

Рисуют свет на ране сердца.

Но знай: я смерти не боюсь.

Пусть шаг её уж за плечом —

Я прожил всё. Я видел чудо:

Тебя я встрели в этом свете.

И нынче утром, с чашей кофе,

Сквозь дрожь усталых век,

Я созерцаю твой портрет —

Улыбку, что — как первый свет,

Как вера, что не гаснет в бурях.

Ты счастлива… хоть рядом — я.

И в этом счастье — весь мой рай.

А помнишь спор? Ты говорила:

«Безумец! В чём твой смысл? Зачем

Ты тратишь всё — на ветер, в никуда?»

Теперь скажу:

Уж сорок вёсен в ряд

Тону в любви твоей, как в море.

Ты — свет в моих ночах,

Ты — смысл в моей жизни.

И вот — я в безумье отчаянном

Решил: пусть мир увидит то,

Что мне дарила одному ты.

Пусть каждый, кто придёт когда-то,

Услышит правду — без прикрас:

Ты — гений. Ты — божественна.

Ты — то, ради чего стоит

Жить, писать, дрожать, молчать…

Я создан лишь для одного

—Любить тебя. Всегда. Везде.

Не требую любви взамен,

Лишь…

…Помни обо мне.

Прости…”

Это стихотворение — последнее, что оставил после себя Митчелл: слова, написанные дрожащей рукой на пожелтевшей бумаге, пропитанной запахом чернил и больничного антисептика. Адвокат Янгов передал его Амбреле во время оглашения завещания. Старушка всегда любила перечитывать его на досуге ребятишкам, что приходили к ней: её голос, мягкий и дрожащий, как листья на ветру, оживлял строки, а глаза блестели от слёз, полных воспоминаний. И мы не были исключением — сидя у её ног в уютной студии, мы слушали, чувствуя, как слова проникают в душу, оставляя след тепла и грусти.

Здание — намёки на него в завещании — перешли в её распоряжение несколько лет назад, но Янг так и не принялась за возобновление стройки. Не решилась она и продать землю какому-нибудь бизнесмену — тем, кто видел в ней лишь прибыль, а не любовь. И людям оставалось только дожидаться её смерти, чтобы здание стало ничейным, и мэрия смогла бы спокойно перепродать землю — под новый торговый центр или офисы, стерев следы этой истории.

И я даже представить не могу, как ощущает себя человек, потерявший своего самого близкого и единственного родного человека в жизни — ту пустоту, что эхом отдаётся в груди, как в заброшенном зале, — и знающий, что многие жаждут его смерти: их взгляды, полные корысти, их шепот за спиной, как змеиный шип. Мой мозг просто не способен охватить нечто подобное — эту смесь одиночества, боли и тихого вызова, что заставляет держаться, несмотря на всё.

— Серафима уже ждёт нас там, — уведомил Джейден, его голос прозвучал спокойно, но с лёгкой ноткой настойчивости, что эхом отозвалась во мне, как тихий толчок в спину.

Слова, брошенные не просто так — он знал, на какие рычаги давить, чтобы заставить меня делать желаемое, его проницательный взгляд всегда улавливал мои слабости, как охотник — следы добычи. Все же его наблюдения не всегда работали в мою пользу: иногда они разоблачали меня, оставляя обнажённой под холодным светом правды, вызывая лёгкий укол раздражения в груди.

Серафима Винтерфелл — Раф, как я её зову, — наш прекрасный зимний ангел, с чарующим голосом, что лился как мелодия снежной бури, тихой и завораживающей, и пленительным личиком. С ней у нас особенная связь — из-за неё я никогда не могла оставить девушку одну, это было как невидимая нить, тянущая меня назад, полная вины и заботы, что жгла внутри, как непогашенный огонь. Всему виной наше знакомство, два года назад, когда мы только перешли в старшую школу — те первые дни, полные шума новых коридоров, запаха свежих учебников и лёгкого волнения от неизвестности. Мы с Раф вместе посещали английскую литературу и математику: она сидела в углу, сгорбившись над тетрадью, а я — в центре, с высоко поднятой головой, но не могла не заметить её — обычного ребёнка, над которым частенько издевались ученики, их смех разрезал воздух, как ножи, оставляя невидимые раны. Она была кем-то вроде изгоя: каждый считал своим долгом высказаться как-то нелестно о её длинных русых волосах, что она нервно заправляла за ухо; об очках, делавших её взгляд уязвимым; о пухлых губах, что дрожали от обид, — или же сделать что-то унизительное: подножку в коридоре, насмешливую записку, брошенную на парту, вызывающую вспышку слёз, которые она смахивала украдкой.

Благодаря общению с ХарстонХиллами я была таким человеком, что постоянно лез в пекло — искала себе приключений на задницу, подпитывая себя адреналином, что бурлил в венах, как электричество перед грозой, и прочим: драками, спорами, моментами, когда сердце колотилось от риска. А благодаря им же, научилась чувствовать — те первые трещины в броне Гонсалес, где эмоции просачивались, как вода через дамбу, заставляя видеть мир не только в чёрно-белых тонах власти и слабости. И присущее Джейденом мне чувство вины порой поедало меня изнутри при виде несправедливости: оно грызло, как голодный зверь, не давая покоя, пока я не вмешивалась.

"Помоги — если можешь помочь, — всегда говорил мне Хосслер, оправдывая свои бесчисленные добрые поступки, — Никогда сильные не будут задирать слабых”.

Парень буквально пропитывал меня своей добродетелью — тихой, но упорной-— и я уже неосознанно поддавалась его влиянию, чувствуя, как оно меняет меня изнутри, делая мягче, уязвимее.

Стоило нападкам случиться на моих глазах — в классе, где воздух тяжелел от напряжения, а шепотки переходили в открытый смех, — как в морду — я не могу назвать по-другому место этого подобия человека — полетел учебник английской литературы. Толстый такой, в твёрдом переплёте, с запахом старой бумаги и пыли, что разлетелась при ударе. Он был слишком занят поливанием грязью девчонки — его слова сыпались, как яд, заставляя её сжиматься, — чтобы заметить и увернуться от надвигающейся беды. Удар — резкий, оглушительный, эхом отдавшийся в тишине класса. Парень упал на пол, его тело ударилось с глухим стуком, нос покраснел мгновенно, а раскрытые глаза, полные ошеломления, наткнулись на меня — в них мелькнул страх, смешанный с неверием.

Медленно на его лице показалась кровь, тёмная и липкая, стремясь к его раскрытым губам, оставляя солёный привкус, что он, наверное, почувствовал позже. Вероятно, я сломала ему нос — хруст был едва слышен, но удовлетворение от этого промелькнуло во мне, как вспышка. Дрожащая рука поднялась к лицу, прежде чем он взглянул на свои красные пальцы и завизжал — так неприятно и звонко, что уши заболели, а класс замер в шоке. Мальчишка схватился за нос, будто это могло как-то помочь ему, его тело корчилось от боли, а друзья, не веря, оглядели "жертву" и гневно тыкнули в меня пальцами в попытке поставить на место, их лица покраснели от ярости, кулаки сжались.

С семи лет я жила, росла, познавала мир в окружении мальчишек — Гил взял меня в оборот чуть ли не с самой первой нашей встречи, его улыбка тогда была как обещание приключений, а Чес подтянулся позже, с его детской энергией, что заражала всех вокруг. И не важно, что Джейден был из богатой семьи, как и я — с особняками, где эхо шагов отражалось от мраморных полов, — а ХарстонХиллы были сами по себе: одиночками без родителей, детьми, следующими за волей Судьбы, маленькими хулиганами, отчаянно желавшими выжить в мире, где каждый день был борьбой. Я не только научилась нелестной уличной речи, но и самообороне: как увернуться от удара, как нанести свой, чувствуя, как адреналин делает движения точными и быстрыми.

Родители были не в восторге — это ещё мягко сказано: их лица темнели от гнева, голоса становились ледяными, а наказания следовали одно за другим, оставляя следы не только на теле, но и в душе. Им не нравился сам факт моего общения с такими людьми — "низшие", так называл их отец, его губы кривились в презрении, а мать добавляла: "Они запятнают нашу кровь". Против Джейдена они не имели ничего: красивый, высокий, с хорошими амбициями, из знатной семьи — казалось, они даже имели своеобразные планы на меня с ним, их взгляды иногда скрещивались с намёком, что заставляло меня внутренне сжиматься от отвращения.

— Плачешься, как девчонка, — усмехнулась я, наконец покидая дверной проём и входя в кабинет, где воздух был густым от напряжения и запаха мела. Мой высокомерный взгляд Гонсалес — холодный, пронизывающий, как лазер, — был направлен на парней, оценивая их, как добычу. Девушка с глазами, полными слёз, боязно смотрела на меня — в них читался дикий страх, смешанный с осколками надежды, что теплились, как угольки в золе. Она нуждалась в моей помощи, и это чувство — смесь жалости и силы — разливалось во мне, заставляя сердце биться чаще.

— Ты кто вообще? — гневно зыркнул на меня один из парней и сделал шаг ко мне, пытаясь напугать: его плечи напряглись, глаза сузились, но в них мелькнула неуверенность. Вот оно какое нынешнее поколение — запугивают девушек физической силой, полагаясь на мускулы, а не на ум. Из меня вырвался смешок — низкий, полный презрения, эхом отдавшийся в классе. Друга тут же остановил другой мальчишка, быстро и громко зашептав, его голос дрожал от спешки:

— Бро, это же Киера Гонсалес, — тот вздрогнул только от одной моей фамилии и взглянул на меня новым, более осознанным взглядом, полным страха и расчёта. Никто не мог не знать Гонсалес — особенно в городе, которым они буквально правили: их имя эхом отдавалось в новостях, на вывесках компаний, в шепотках о власти и деньгах, — За ней стоят Хосслер и братья ХарстонХилл.

Он был новичком — это всё объясняло: свежий, неопытный, с глазами, полными иллюзий о школе как о джунглях, где он король. Ему сама Судьба преподнесла такую возможность, как лицезреть меня вживую — жаль, что при таких ущербных обстоятельствах, где его эго вот-вот разобьётся.

Само собой разумеющееся, что парни-новички сначала встречают ХарстонХиллов или Хосслера: для этого у них есть достаточно много времени на различных тренировках, курсах — обычно все они выбирают одно и то же.

Мой отец назвал бы это абсурдным — незнатное, не имеющее ничего знаменитого или драгоценного, даже предков, семейство ХарстонХиллов ознаменовало своё существование своими двумя — единственными — членами. Во всём мире только эти двое носили эту фамилию — в этом заслуга их матери, Анны Хилл: обычно детям, родившимся вне брака, дают фамилию матери или же двойную, но эта женщина ушла намного дальше и создала новую, объединив свою с фамилией Зейна Харстона, как акт бунта или любви, что сделала их уникальными, как звёзды на небе.

Безродные и безызвестные, они протоптали себе дорогу к уважению и славе — шаг за шагом, через пот и кровь на льду, их знал не только Хьюстон, весь Техас: от маленьких арен до больших стадионов, где болельщики скандировали их имена. Оба — талантливые хоккеисты с невероятным будущим, что сияло впереди, как золотая шайба в воротах; с внешностью самого бога Аполлона — скульптурные тела, тёмные волосы, глаза, что могли завораживать или пугать; со взрывными характерами, постоянно толкающими на неприятности — драки, авантюры, моменты, когда адреналин делал их неуязвимыми.

И существует ещё целое множество эпитетов, которыми можно было бы описать этих братьев — достаточно зайти в женский туалет, чтобы пополнить свой словарный запас новыми восхищениями этих двоих.

Я недовольно цокнула языком — звук резкий, как выстрел, — и наклонилась за своим учебником, валяющимся у ног задиры, страницы смялись от удара. Парни отступили на шаг, нервно переглядываясь, их лица побледнели, а глаза метались в поисках выхода. Размышляли над возможностью повторного броска.

— Ещё раз увижу рядом с ней, — я взглянула на каждого парня, оценивая их физические способности: дряблые, драться толком не умеют, только пыль в глаза бросают, их мускулы — иллюзия, а не сила, — учебником не ограничусь.

Тогда я защитила её, скорее, из принципа — по привычке, въевшейся в кровь от лет, проведённых с мальчишками, — нежели с каким-то умыслом, просто потому что несправедливость жгла внутри. Но с того самого дня мы стали подругами — незаметно, шаг за шагом, как нить, что сплетается в крепкий узел. Сначала она выловила меня в коридоре: её шаги были тихими, неуверенными, а голос — мямлящим, полным дрожи, когда она поблагодарила, опустив глаза в пол, где линолеум блестел от свежей уборки. Затем угостила обедом — простым сэндвичем, завернутым в фольгу, с запахом свежего хлеба и ветчины, — но я отказалась и пригласила за наш столик, где смех парней эхом отдавался в кафетерии. Потом мы сели вместе на уроке, и так, незаметно, прошло уже несколько лет, а мы стали самыми близкими друг другу людьми.

Некоторые — особо одарённые, с их пустыми глазами и кривыми ухмылками, — пытались даже угрожать Серафиме после того случая, когда поблизости не было никого из нас: они подстерегали её в пустых коридорах, запугивали шепотом, полным яда, и даже поднимали руки на неё — удары, что оставляли синяки на бледной коже, заставляя её сжиматься от боли и страха. Мы с парнями быстро пресекли подобное поведение. Раф не была стукачкой, но ради себя, своего будущего она поделилась с нами. Мы выследили этих негодников и знатно избили. Как будто были какой-то гопотой. Зато они ясно уяснили, с кем они имеют дело.

Геллеон нас всех потом знатно отчитал за безрассудное поведение и заставил несколько часов сидеть на крыше без мобильников и любых других вещей. Просто сидеть и смотреть в стену. Мол “обдумывать свое варварское поведение”.

Серафима с тех пор сильно изменилась — это было как метаморфоза бабочки, где хрупкая гусеница, прятавшаяся в коконе страха, наконец расправила крылья, сияющие уверенностью и красотой. Она сменила очки на линзы — те самые, что раньше скрывали её взгляд за толстыми стёклами, делая его уязвимым и робким, а теперь позволяли миру видеть чистую глубину её глаз, полных тихой силы и искр тепла. Научилась пользоваться косметикой по урокам в "YouTube" — часы, проведённые перед экраном, где кисти танцевали по лицу в ритме музыки, превратили её в художницу собственной внешности: лёгкий мазок туши подчёркивал ресницы, румянец добавлял жизни щекам, а помада на пухлых губах делала улыбку неотразимой. Стилизовала свои повседневные наряды — простые блузки и юбки теперь сочетались с аксессуарами, что добавляли шарма: шарф, повязанный с лёгкой небрежностью, или серьги, ловящие свет, превращая обыденность в элегантность, где каждый шаг отзывался лёгким шелестом ткани и уверенностью в походке. Практически стала другим человеком — той, кто больше не сжимается от чужих взглядов, а встречает их прямо, с высоко поднятой головой, чувствуя, как внутри расцветает сила, что когда-то была лишь искрой. Уверенной и красивой девушкой, способной за себя постоять — теперь, если кто-то осмелится задеть, её голос раздастся твёрдо, как эхо в пустом зале, а взгляд обожжёт, напоминая, что слабость осталась в прошлом, а впереди — только свобода и самоуважение, что она завоевала шаг за шагом, вдох за вдохом.

Тяжёлая железная дверь отворилась со скрипом, и ночной воздух ударил мне в лицо: холодный, влажный, с привкусом соли и далёкого бензина с трассы. Волосы взметнулись назад и небрежно упали на плечи.

И тут же в глаза бросились яркие пятна: розовые ленты, шарики, конфетти, что медленно оседало на бетон. Старый обшарпанный стол, который мы когда-то тащили сюда вчетвером, матерясь и царапая руки, теперь был застелен кричащей розовой скатертью с белыми сердечками. На нём возвышались контейнеры с едой, что ждали исключительно меня.

— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!!! — хором взорвался воздух, и ребята повылазили из своих укрытий.

Людей было столько, что я не сразу смогла разглядеть улыбчивую Раф и... Джошуа рядом с ней. Чистый, в свежей футболке, волосы аккуратно уложены, в руках — телефон, но без намёка на алкоголь в глазах. Я прищурилась, пытаясь понять, трезв он или просто хорошо держится. Рядом ещё несколько знакомых лиц, но память отказывалась подсказывать имена; казалось, я видела их на каких-то вечеринках или в инстаграме Раф, но не более.

На голове у каждого — ярко-розовый колпак с золотой надписью «С днём рождения, котик!». Я картинно закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный мозг. Розовый. Здесь. На этой крыше, где всё всегда было чёрно-белым, бетонным, жёстким. Как будто кто-то взял Барби-дримхаус и вывалил его содержимое прямо на нашу заброшку.

Я знала, что будет нечто подобное. Не могло не быть. Серафима слишком сильно любила праздники, чтобы пропустить мой день рождения. Не зря же Честер и Джейден после тренировки катали меня по ночному Хьюстону почти два часа: круги по центру, мимо неоновых вывесок, через мосты с мигающими огнями, пока я не начала подозревать, что они просто хотят меня усыпить

— Pide un deseo (Загадай желание), — весело промурлыкала Раф, принимая из чужих рук огромный синий торт. Не розовый, слава богу. Тёмно-синий, почти чёрный, с белыми звёздами и свечами в виде цифры «17», которые уже дрожали на ветру.

Я снова закатила глаза. Эта дурацкая традиция загадывать желания на торте казалась мне детским садом. Мне не нравилось просить у вселенной чего-то, будто я не могу взять это сама. Но Честер весело толкнул меня плечом, почти сбив с ног:

— Давай уже, принцесса, мне кусок нужен с кремом побольше.

— Стой, — внезапно всполошилась Раф и завертела головой. — Кто-нибудь завяжите ей глаза!

— Что? Зачем? — я нахмурилась. Обычно глаза завязывают, когда ведут к сюрпризу, а не после того, как уже привели.

Ребята засуетились, будто муравьи, которым наступили на муравейник. Кто-то рылся в рюкзаках, кто-то предлагал шарф. В итоге Джейден молча достал из своей спортивной сумки школьный галстук — тёмно-бордовый, тот самый, который он не надел после тренировки. Подошёл сзади, пахнущий холодом ночи и лёгким ароматом своего одеколона, и аккуратно накрыл мне глаза. Ткань была прохладной, мягкой, узел на затылке — не тугой, но надёжный. Мир погрузился в темноту.

Впереди появилась суета. Рука сама потянулась к повязке под влиянием любопытства, но Чес легко шлёпнул по ладони, призывая отступить от этого плана. Я тяжело вздохнула.

— Ну же, давай! — Раф буквально вибрировала от нетерпения. Её голос звучал чуть дальше, чем должен был, будто она отошла в сторону.

— Qué estúpido (Как глупо), — буркнула я, закрыла глаза под галстуком и, мысленно выругавшись на весь этот цирк, загадала единственное, что пришло в голову.

Хочу увидеть тебя…

Задула свечи одним резким выдохом.

Задула свечи одним резким выдохом.

Толпа взорвалась криками, свистом, хлопками. Кто-то врубил музыку так громко, что бас ударил в грудь. Джейден стянул галстук, Честер толкнул меня вперёд — всё слилось в одно мгновение, и я чуть не влетела лицом в торт, испачкав себя и Раф. Но передо мной была совсем не девушка. Я это сразу даже не заметила, зашипев на друга.

— Осторожно, принцесса, — знакомый до дрожи бархатный голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, обволакивал, как тёплый дождь в июльскую ночь.

Я замерла.

В нос ударил запах лесного ореха и моросящего дождя — тот самый, который я помнила до мелочей, до боли в груди. Тот, который не спутать ни с чем и ни с кем.

— Коллекционируешь ХарстонХиллов?— насмешливо продолжил он, и в этой шутке было столько старого, нашего, что внутри всё перевернулось.

По коже пробежался табун мурашек. Сердце забилось, как умалишенное. А горло сжало невидимой рукой. Парни — предатели — весело переглянулись и растворились в толпе, бросив меня разбираться с этим один на один. Венка на шее неприятно дернулась, и я решилась. Медленно оглянулась. Глубокие, почти что бездонные, серые, сравнимые со сталью, глаза сковали меня. И весь мир растворился. Больше ничего не было, кроме них. Громкая музыка стихла, а людей как ни бывало. Даже торт, что, оказывается, был в руках не у Раф, кто-то забрал.

Остались только я и он…

Глава 3. Киера

Два года назад:

Последний год старшей школы стал самым суматошным и безбашенным за всю мою жизнь. Он стал моим толчком в светлое будущее и одновременно тем ножом, который вошёл прямо между рёбер и провернулся медленно, с наслаждением. Стал нерушимой основой всему дальнейшему, потому что я его не забуду. Ни за что. Никогда. Он уничтожил меня. Красиво расстоптал. Переломал все ноги, что могли привести меня в счастливую жизнь.

И я не смогу простить…

Однако начнем с самого начала.

Лето перед началом последнего учебного года.

Август. Доминиканская Республика.

Санто-Доминиго был привычным местом для нашей компании. Каждые каникулы мы приезжали на Антальские острова, в родной город Хосслеров. Здесь стоял их старый дом — невысокая белая вилла с терракотовой крышей, прямо на берегу Карибского моря. Волны лениво лизали песок в нескольких шагах от террасы, а воздух пах солью, манго и горячим бензином от проезжающих мопедов.

Родители Джейдена давно перебрались в Штаты, но виллу не продали. За ней присматривал дон Рамон — пожилой дворецкий с седыми усами и вечной белой гуаяберой. Он протирал пыль, поливал гибискусы и раз в неделю запускал генератор, чтобы холодильник не сдавался жаре. Это были его единственные обязанности, пока мы не ворвались в его тихую жизнь, как ураган категории пять.

Всё началось со случайности.

Наш самолёт в Рио-де-Жанейро сделал экстренную посадку в Санто-Доминго из-за какой-то технической проблемы. Мы сидели в душном аэропорту Лас-Америкас, потные и злые, когда Кэролин Хосслер — мама Джейдена — внезапно позвонила сыну и небрежно бросила:

«А вы знаете, что у нас здесь вилла стоит пустая? Дон Рамон будет рад вас увидеть».

Планы на Бразилию рухнули за секунду.

Билеты в Рио мы сдали, чемоданы перекинули в арендованный джип, и через час уже мчались по побережью, поднимая облака белой пыли. Море справа сверкало так ярко, что резало глаза. Музыка из колонок орала на всю громкость. Кто-то открыл пиво ещё на светофоре.

Вилла встретила нас распахнутыми ставнями, запахом старого дерева и прохладой кафельного пола. Восемь спален, бассейн с бирюзовой водой, гамаки под пальмами и бесконечная терраса, где каждую ночь мы жгли костёр из выброшенного морем мусора и пили ром прямо из горла.

Дон Рамон сначала смотрел на нас с тихим ужасом, потом смирился и начал готовить санкочо по выходным. Мы называли его «дедушка Рамон», и он только качал головой, пряча улыбку в усах.

Мы остались на всё оставшееся лето и приезжали на каждые каникулы.

Прохладная вода Карибского моря ластилась к моим стопам, дразня ледяными поцелуями, в то время как песок всё ещё хранил дневной жар, нещадно обжигая подошвы, стоило лишь сделать шаг в сторону. Этот контраст бодрил. Свежий морской бриз, казалось, дарил крылья, развевая волосы темным ореолом позади меня. Солнце медленно тонуло в горизонте, разливая по небу густую кровь и расплавленное золото; казалось, весь мир полыхает в унисон с моими щеками. Закат был оглушительным — полным звуков прибоя, скрытой страсти и неизбежного смирения перед наступающей ночью.

Чужая, но такая родная ладонь крепко сжала мою, возвращая в реальность. Я перехватила его взгляд — безумный, влюбленный, приковывающий к месту. Он не смел отвести глаз. Пока мы шли вдоль кромки воды, раскачивая сплетенными пальцами, я болтала и болтала, захлебываясь словами. Говорила обо всем, что приходило в голову, чтобы заглушить гул внутри. А он — внимательно слушал и жадно наблюдал, словно хотел запечатлеть в своей памяти не просто образ, а каждую мою мимолетную эмоцию.

Встретившись с его бездонными глазами, в которых плясала теплая улыбка, я больше не могла отвлекаться. Я тонула. Отчаянно, сладко погружалась в него всё глубже. Теперь я была его, а он - моим...

— Ты такая красивая, — — выдохнул брюнет, бережно заправляя выбившуюся прядь мне за ухо. Его голос стал тише, интимнее: — Жена.

Одно слово. Всего одно гребаное слово заставило меня вспыхнуть и сгореть дотла прямо в его руках. Жар прилил к лицу с такой силой, что я была уверена: в этот момент мое лицо тупо слилось с кровавым закатом позади. Я была влюблена в него. И добровольно, с головой, утопала в этом озере чувств. Настолько, насколько он позволял это мне.

— Это так... непривычно... — промямлила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Это реальность, — усмехнулся Геллеон, наклонился, касаясь моего лба своим, заземляя меня, — Ты мояжена, а я твоймуж. Навеки вечные.

— Навеки вечные, — шепотом повторила я нашу клятву, и этот звук отдался внутри эхом, словно подсознательно я уже страшилась этой вечности, но все еще толком не осознала этого, — Так, это наш медовый месяц? — усмехнулась я, быстро отстранившись, чтобы сбросить напряжение/, - ¿En casa? (Дома?).

Моя рука легко выскользнула из его, словно парень и не держал меня вовсе. Не держал. Я отпорхнула на пару метров и, сделав пируэт, оглянулась. Белое воздушное платье выше колен послушно взвилось, очертив вокруг меня круг. Мне было весело. До безумия смешно, любопытно... и страшно.

Я, Киера Александра Гонсалес, вышла замуж в восемнадцать лет. Втайне от всего мира. У меня не было пышной свадьбы, только роспись, где существовали лишь мы двое. Никто не знал. Ни мои родители, которые бы сошли с ума. Ни брат Гила — Честер. Ни даже наши лучшие друзья — Джейден и Серафима. Всё прошло тихо, почти скупо. А наш «медовый месяц» — это всего лишь короткая поездка в Доминикану, украденные дни перед тем, как реальность снова ударит нас под дых. Вскоре Геллеон вновь уедет в Канаду.

Это не три часа на машине...

— Феникс... — он слегка морщится, подбирая слова, но я тут же перебиваю. Я знаю этот тон.

— Нет, все в порядке, — ложь срывается с губ привычно, хотя я ненавижу эти слова. Я сама не понимаю, довольна ли я, но знаю одно: — Пока ты рядом, я буду...

Мы оба знали правду. Его скоро не будет рядом. И я уж точно не буду в порядке.

Всего два шага, чтобы уничтожить разделяющее нас расстояние. Ему потребовалось всего два шага. Так легко, так стремительно. Вот бы он всегда мог так быстро настигать меня, когда я убегаю.

Сильные руки сомкнулись на моей талии, притягивая вплотную. Наши тела столкнулись, обмениваясь жаром, словно электрическим разрядом. Лицо Гила оказалось безумно близко. Ещё миллиметр — и поцелуй неизбежен. Мы целовались совсем недавно, скрепляя клятвы, но мне до дрожи хотелось ещё. Его нос дразняще потерся о мой, заставляя дыхание сбиться.

— Неважно, что случится потом, — его шепот коснулся не ушей, а самого сердца, — Мы связаны. Связаны прошлым, — его губы невесомо коснулись моего века, — Настоящим, — поцелуй обжег скулу, — Будущим, — губы скользнули по пылающей щеке, — Связаны чувствами, —легкое касание кончика носа, — Связаны узами брака, что не падет никогда.

— … никогда, — эхом отозвалась я.

В ту же секунду Гил растворил меня и остатки моих тревожных мыслей в чертовски страстном поцелуе. Он не просто целовал — он властвовал. Ласкал губы, играл с языком, втягивая и прикусывая нижнюю губу с такой жадностью, словно хотел выпить мое дыхание без остатка, присвоить себе даже воздух, которым я дышу.

Его ладони, горячие и требовательные, блуждали по моему телу, оставляя за собой дорожки из мурашек. Выводили гипнотические круги на пояснице, скользили выше, нежно сжимая шею, напоминая о своей силе. Это был поцелуй, но он ощущался как обещание чего-то большего. Немного страстнее, чем обычно. Горячее, чем я могла себе представить. С бóльшими позволениями и опасными амбициями.

Воздух между нами буквально вибрировал от напряжения. Я почти физически ощущала эти искры и понимала: сил сдерживаться больше нет. Да и желания — тоже. Мои пальцы, повинуясь инстинктам, а не опыту, легко расстегнули пуговицы его белоснежной рубашки — единственной торжественной вещи, что у него была. Ладонь плотно примкнула к горячей плоти, мучительно медленно исследуя рельеф, пока вторая рука зарылась в его темные волосы. Под пальцами перекатывались твердые, напряженные мышцы. Я очерчивала каждый кубик на его прессе, и в ответ слышала рваные стоны, срывающиеся с его губ прямо в мой рот. Я поглощала их, упиваясь своей властью. Это заставило меня ухмыльнуться сквозь поцелуй. Я могла делать с ним все, что угодно. Теперь - да.

Не желая ждать ни секунды, Геллеон сорвал с себя рубашку и ловким движением подхватил меня. Я обвила его торс ногами, цепляясь руками за шею, как за спасательный круг. Большие теплые ладони сомкнулись на моих ягодицах, сжимая их и посылая горячую волну желания прямо в низ живота. Не разрывая поцелуя, Гил аккуратно повалил меня на песок, который все еще хранил тепло солнца.

Его губы терзали мои в ненасытном желании овладеть, подчинить. Мы оба были собственниками, потерявшими границы разумного. Его рука скользнула под подол платья, медленно поднимаясь по оголенному бедру, заставляя меня выгибаться навстречу.

Треск ткани разрезал шум прибоя. Я судорожно выдохнула, когда мое белое платье не выдержало напора наших чувств и разошлось по швам, разорванное его диким желанием. Серые, обычно спокойные глаза сейчас напоминали штормовое ночное небо, полное голода. Я оказалась перед своим хищником в одних трусиках, абсолютно беззащитная, но мое собственное желание было ничуть не меньше. Спустя столько лет молчаливого ожидания мы наконец могли утолить эту жажду.

Он набросился на меня, как изголодавшийся зверь. Осыпал все тело неистовыми поцелуями, медленно и мучительно сладко спускаясь от губ к шее, ключицам, груди. Он кусался, оставляя метки, давая понять болью, что это не сон.

Я сжала его волосы в кулак, и с губ сорвался громкий, несдержанный стон, когда Гил припал к моей груди. Его широкая ладонь накрыла одну грудь, сминая её страстно, на грани боли. Но это была та самая сладкая боль, о которой пишут в книгах. Его пальцы жестко дразнили затвердевший сосок, доводя меня до исступления, пока вторым занялся его рот. Он жадно всасывал кожу, целовал, ласкал языком, посылая острые электрические импульсы по всему телу, вплоть до кончиков пальцев ног. Иногда он поднимал взгляд, наблюдая за моей реакцией, за тем, как я теряю контроль. В животе разливался жидкий огонь, а между ног мучительно ныло от пустоты. Я была на пике эйфории от одних только ласк. Казалось, я балансировала на краю пропасти, и в какой-то момент тело предательски обмякло, накрытое волной преждевременного удовольствия.

Это вызвало у него довольную, хищную улыбку, но он промолчал. Он следил. Продолжал наблюдать за затуманенными глазами, за каждым моим рваным вдохом. Улавливал всё. Каждую мелочь. Гил переключил внимание на другую грудь, а его рука плавно, как змей, скользнула ниже, по плоскому животу. Тепло его ладони коснулось ткани трусиков, и я вздрогнула. Его пальцы мягко надавили на нужную точку и легко выводили круги через ткань, заставляя меня извиватьс ужом на песке.

Ему это нравилось. Нравилось терзать меня и оттягивать финал. Нравилось видеть меня обнаженной, распахнутой перед ним. Нравилась сама мысль, что он — тот единственный.

— Гил, — выдохнула я, умоляя, призывая к действию. Я больше не могла терпеть.

Это был мой первый раз. Он знал это, поэтому старался сдерживать свой напор, чтобы не причинить лишней боли. Мы говорили об этом раньше, и он клялся быть осторожным. Но сейчас мне было плевать на осторожность. Я хотела ощутить его всего. Целиком. Как можно скорее.

Ловкие пальцы сдвинули влажную ткань трусиков в сторону, касаясь моей намокшей плоти. Грубый, требовательный поцелуй обрушился на мои губы, отвлекая, дезориентируя. Это был обманный маневр. В этот же миг он вошел в меня, проглатывая мой сдавленный крик своим ртом.

Было больно. Резкая, ноющая, а после иступленная боль пронзила меня насквозь, заставляя инстинктивно сжаться. Я замерла, судорожно вцепившись в его плечи, пытаясь осознать эту новую реальность.

— Шшш, все хорошо, — прошептал Гил прямо в мои губы, замерев и нависая надо мной, давая привыкнуть, — Эта боль — лишь обещание. Клятва любви, Феникс.

И я верила. Безоговорочно верила каждому его слову, утопая в бархатном голосе, глубоких стальных глазах, в любви. А он во мне…

***

Два месяца спустя спустя:

Заглушив мотор, я ловко перебросила ногу через седло и соскочила на асфальт. Движение вышло отработанным, хищным. Щелчок застежки — и шлем оказался у меня в руках. Тяжелая волна волос рассыпалась по плечам, демонстративно отливая расплавленным золотом на солнце и приковывая взгляды каждого зеваки, кто имел неосторожность засмотреться на мой угольно-черный Suzuki Hayabusa2013 года.

Это был дебют. Впервые я приехала в школу не на своей привычной машине, не на огромном джипе Джейдена и не на пижонском спорткаре Честера. Подо мной рычал зверь, принадлежавший раньше какому-то идиоту, который не умел вовремя заткнуться. Он был слишком самоуверен, пока я не оставила его глотать пыль, забрав ключи от этого красавца в качестве трофея.

Для школьной публики видеть меня верхом на таком монстре было сродни удару током. Шепотки, словно змеи, поползли со всех сторон, но я их игнорировала. Пусть шепчутся. К обеду вся школа будет обсуждать мой байк и мой, без сомнения, горячий вид, но никто из них не узнает правду.

Я не горела желанием раскрывать свою маленькую тайну — ночные гонки касались только меня. И еще Джошуа, но его здесь не было. Сегодня меня настиг банальный форс-мажор, и другого выхода, кроме как натянуть гоночную экипировку и оседлать Hayabusa, просто не осталось.

— ¿No es demasiado espectáculo?(Не слишком ли много шоу?), — раздался насмешливый голос.

Платиновая блондинка с небрежным пучком, пронзенным азиатскими палочками, стояла у входа, скептически заломив идеальную бровь. Серафима (или просто Раф для своих) скользнула взглядом по моим облегающим кожаным брюкам, куртке, и остановилась на лице с игривой ухмылкой. Ее небесно-голубые глаза вспыхнули интересом, а зубы прикусили нижнюю губу, слегка смазывая красную помаду. Я знала этот взгляд: ей до чертиков нравился мой образ, но вслух она бы скорее откусила себе язык, чем признала это. По крайней мере, пока за ее спиной, словно два телохранителя, возвышались парни.

Джейден и Честер застыли в абсолютно одинаковых позах — скрестив мощные руки на груди и хмуро сканируя меня с головы до пят. В их глазах читалось не восхищение, а неодобрение.

Никому из этой троицы не нравилась даже мысль о том, что я могу иметь отношение к нелегальным гонкам. Уверена, подозрения уже пустили корни в их головах, учитывая нашу дружбу с главным организатором этих смертельных «мероприятий» и то, что в прошлом Гил был королем этих трасс. Я буквально слышала, как в их мозгах формируется текст лекции об опасности скорости и моем напрочь отсутствующем инстинкте самосохранения.

— Раф, — мои губы растянулись в озорной, почти дерзкой улыбке. Перехватив шлем поудобнее под мышку, я направилась к ним сквозь коридор из взглядов. — Парни.

Я подмигнула им, пытаясь разрядить обстановку, но они стояли скалами, слишком непреклонные для моего дешевого флирта. Мы молча смотрели друг на друга, ожидая первого хода. Их явно поражал мой вид роковой бунтарки, сошедшей с обложки журнала про плохих девочек, но еще сильнее их бесило осознание правды. Я рискую жизнью. Ради пары секунд кайфа. Этот риск того стоил. В отличие от Джошуа, я не искала забвения в наркотиках или траве. Моим наркотиком стала скорость. Она выжигала мысли, оставляя только чистый горизонт.

Первым сдался Честер:

— Я все расскажу брату, — выплюнул он, угрожающе наставив на меня указательный палец, пока второй рукой судорожно шарил в кармане джинсов в поисках мобильника.

Сердце предательски кольнуло от мысли, что, возможно, эти двое постоянно созваниваются и переписываются, а мне достаются лишь поздние вечера и слишком ранние утра. Всего час-два.

Когда Гил уезжал после нашей тайной росписи и тех безумных двух дней, пропитанных любовью и солью океана, все казалось сказкой. Мы часто созванивались и постоянно были на связи. В шутку отправляли друг другу бумажные письма, романтизируя расстояние. Мессенджеры разрывались от сообщений. Мы дышали друг другом через экраны.

Но сейчас... С каждым днем, с каждой неделей эта связь медленно, но верно истончалась, сходя на болезненное «нет».

Бывает, он наберет меня вечером, голос хриплый, родной. Начнет рассказывать детали своего дня, но буквально через десять минут я слышу, как его дыхание выравнивается. Его просто вырубает. Телефон падает из рук.

Я знала: Гил не просто уставал. Он выматывался до дна. Я понимала это головой. НХЛ — это не школьная лига и не студенческие забавы. Это другой уровень. Другая вселенная. Жестокая мясорубка, требующая полной самоотдачи. Но понимание не спасало от липких, беспокойных мыслей, которые просачивались в череп глубокой ночью и душили меня.

Профессиональный спорт — ревнивый любовник. Он не терпел конкуренции, и уж тем более — отношений на расстоянии.

С недавних пор в моей голове поселился навязчивый, холодный вопрос: а стоило ли? Стоило ли нам начинать эти отношения прямо перед его отъездом? Стоило ли мне так отчаянно хвататься за парня, который исчез из моей жизни быстрее, чем растаял след от его самолета в небе?

— En ese caso, puedes compartir con él también el hecho de que descuidaste a su chica.(В таком случае можешь также поделиться с ним знанием, что не углядел за его девушкой), — я выдержала паузу, давая своей дерзости повиснуть в воздухе, — A ti y a tu amigo se les confió, por cierto.(Которую доверили, между прочим, вам обоим.), — я указала на Честера, а затем на брюнета, который всё ещё стоял молча, не отводя от моего лица своего пристального, изучающего взгляда, — Y en vez de eso, estabas persiguiendo a las animadoras. (А вместо этого бегал за чирлидершами.).

Честер был маленькой, внешней копией Геллеона, но настоящей занозой в заднице со своим паршивым характером. ХарстонХилл-младший упорно, до боли старался выбраться из тени собственного брата, но все его попытки были тщетными. Везде и всегда его неминуемо сравнивали с Гилом: в учёбе, в хоккее, в отношениях. «А вот твой брат...» — эта фраза преследовала его всю жизнь, как проклятие, отчего Честер был до ужаса раздражительным и частенько срывался на окружающих. Он глушил свою душевную боль в алкоголе и мимолетных девушках, превращаясь в полную, отчаянную противоположность Геллеона. При этом он не был глупцом, чтобы не понимать последствий собственного бездействия — сейчас единственным выходом для него было умолчать, потому что моё обвинение попало в цель.

Джейдена я совершенно точно не хотела задевать. Он попал под общую гребенку с этим сопляком по несправедливости. Хосслер был действительно хорошим человеком, но порой слишком правильным и прямолинейным. Мы дружили с ним дольше всех, были лучшими друзьями с самого детства. Он и его семья постоянно помогали мне, и я была безмерно счастлива, что в моей жизни есть такой человек. Но факт оставался фактом: эти двое упустили момент моего падения в адреналиновую яму, и теперь смысла наверстывать упущенное не было.

— Prométeme que no te va a pasar nada, Kira. (Обещай, что с тобой ничего не случится, Кира), — строго начала подруга. Раф явно осознавала, что это не первый и уж точно не последний раз. Она немного тянула слова на испанском, нехотя, словно этот язык терял всю свою лёгкость, сталкиваясь с такой тяжелой темой.

Это было невозможно — я не могла дать такого обещания. Мой мотоцикл каждую среду и пятницу носился на предельных скоростях по заковыристым улочкам Хьюстона. Я просто не могла знать, даже логически, в какой момент наступит конец. Может быть, завтра на меня свалится метеорит? Или я разобьюсь об столб? Всё это было реальностью. Суровой, но моей реальностью.

— «Если однажды скорость убьет меня — не плачьте, потому что я улыбалась», — эта фраза стала последней каплей для хрупкого терпения Честера. Я буквально видела, как что-то твёрдое и важное треснулов его голове, прежде чем он сорвался с места и полетел на меня.

— ¡Ven aquí, maldita sea!(Иди сюда, чёрт возьми!) — шипел он, обходя меня сначала вокруг моего мотоцикла, а затем пускаясь в погоню по всей парковке.

Я успела лишь бросить шлем опешившему Джейдену, прежде чем помчалась со всех ног от разъярённого Чеса.

— Ты «Форсажа» пересмотрела?! Вздумала цитировать покойного Пола Уокера?! Жить надоело?! — его голос гремел, сотрясая тишину школьного двора.

ХарстонХиллы в ярости по истине страшны, и совершенно неважно, кто это — Геллеон или же Честер. Я была первоклассной гонщицей, но никак не бегуньей, и это было огромным преимуществом для хоккеиста, превышающего меня в росте чуть ли не на голову. Куда они только так растут, черт бы их побрал?

В следующее мгновение сильная рука ухватила меня за воротник кожаной куртки и резко дёрнула на себя. Я впечаталась спиной в широкую, напряженную грудь Честера, который поймал меня как раз вовремя. Через доли секунды мимо нас, едва не задев мое бедро, с визгом пронёсся чёрный джип, резко завернув на парковочное место напротив моего мотоцикла. Ветер от его скорости хлестнул по лицу. Смерть только что пролетела мимо меня, но вместо ужаса я почувствовала лишь холодный прилив адреналина.

— Эй! — взревела я, мгновенно переключая ярость на нелепую угрозу.

Из водительской двери вылезла Сидни Локвуд, высокая брюнетка, которая строила из себя королеву, хохоча о чём-то со своими прихвостнями — Линдси и Хартли.

— Если папочка Локвуд купил права, это не значит, что нужно спать за рулем!

Девушки тут же обратили на нас внимание, окинув меня брезгливыми, полными презрения взглядами. Да, это та самая Сидни — маленькая избалованная девочка, которая в первом классе даже название книги моей прочитать не смогла, вечная, нелепая соперница.

Я уже была готова к ним подойти, чтобы продолжить словесную дуэль, как Честер встряхнул меня, словно тряпичную куклу, и заглянул в лицо. Его серые глаза полыхали. Он не просто сердился. Он был по-дьявольски зол, его челюсть свело до белых пятен.

— ¿A dónde diablos crees que vas, eh?(Куда, чёрт возьми, ты собралась, а?), — прошипел он. Его голос был низким и дрожал от сдерживаемой ярости. Он перехватил мое запястье так, что пальцы немели, и усилил хватку. — Ты не отойдешь от меня ни на шаг теперь. Ни на шаг, пока не приедет брат.

И, не дожидаясь ответа, он поволок меня через парковку к нашим друзьям, что стояли в стороне, устало что-то обсуждая и бросая на нас обеспокоенные взгляды.

Люди смотрели, перешептывались, но лишь немногие поняли, что между нами произошло. Ученики нашей школы не жалуют испанский, его знают лишь единицы, и эта лингвистическая граница делала наши разговоры конфиденциальными.

— No es justo...(Это нечестно...), — тянула я, сопротивляясь ему изо всех сил.

Но это было бесполезно — Честер, хоккеист-тяжеловес, был намного сильнее и крупнее меня. Моя кожаная куртка и бунтарский вид внезапно перестали быть защитой. Я была его пленницей.

Весь учебный день они передавали меня из рук в руки, словно эстафетную палочку, в зависимости от расписания. Изо всех сил следили за каждым моим движением.

Всю математику я считала безумно долгие минуты до конца урока. Честер буквально не выпускал мою руку из своей, и его напряжённая хватка не давала ни сосредоточиться на логарифмах, ни расслабиться. Мне казалось, он слегка перегибал палку, но его страх после инцидента с джипом был осязаем.

Свежий вдох я смогла сделать только на английской литературе. Серафима, сидя рядом, не давила. Она не хватала меня за руку, не буравила взглядом, потому что знала: я и так всё ей расскажу. Это был наш негласный договор.

Я снова всю ночь протусила с Джошуа на гонках, помогая ему сорвать целый куш. Он любил утирать нос зазнайкам, используя мое мастерство. Мне были не нужны деньги - я буквально утопала в них. Мне были необходимы лишь скорость и адреналин, что я получала. У нас был идеальный тандем. А после мы завалились к нему на квартиру в Санисайде - самом центре гетто, полного черных гангстеров.

Свою долю выигрыша я всё-таки забрала у Джошуа, и не из жадности. Ему не нужно было пичкать себя лишней дозой. Кто знает, в какой момент он окочурится от чрезмерного количества запрещённых веществ в своём организме? Деньги мне были безразличны, но они были инструментом контроля. Благодаря моим обширным познаниям финансовой грамотности, я открыла счёт в банке на своё новое, законное имя — Киера ХарстонХилл — и скидывала туда небольшие суммы, чтобы не вызывать подозрений. Никто не знал о моей новой личности, кроме Джейдена.

Серафима осторожно накрыла мою ладонь своей и немного сжала. Она знала. Она всё прекрасно понимала без лишних слов.

— ¿Y desde cuándo no duermes en casa?(И давно ты не ночуешь дома?) — тихо спросила она по-испански.

Я старалась избегать времяпровождения в особняке Гонсалес, стараясь меньше встречаться с родителями. Им было плевать, где я, пока их репутация остаётся чистой. Но если бы они увидели меня, узнали, что я вышла замуж за человека, которого они презрительно называли «лужей, а не океаном», что сменила фамилию, я бы «чистой» в их глазах точно не осталась...

— Desde el viernes pasado, (С прошлой пятницы), — ответила я, не глядя на неё, и невольно покрутила обручальное кольцо, которое висело на тонкой золотой цепочке под кожаной курткой.

Её небесно-голубые глаза расширились от осознания. Почти неделю я жила в мини-борделе у Джоша. Это было не самой умной идеей, но когда в этой жизни я делала что-то обдуманное? Он был неплохим парнем, но жутко проблемным.

Проблемы Джошуа Робинсона заключались в чрезмерной падкости. Он был зависим буквально от всего, что можно было найти в этом мире: алкоголь, наркотики, секс и прочее. Геллеон был его якорем в этой реальности, тем, кто не давал ему утонуть в бездне. После его отъезда в Канаду парню просто сорвало крышу.

Джошуа был неадекватен большую часть времени, но при виде меня вся его эйфория улетучивалась. На первое место выходил инстинкт самосохранения. Каждый в Хьюстоне понимал, что разъярённый ХарстонХилл может стать последним, кого ты увидишь в этой жизни. Геллеон был таким. ХарстонХиллы были такими. Они выколотили себе репутацию, с которой никто не хотел связываться. По этой причине Джош в первую очередь обеспечивал мне безопасность, порой даже лишая себя кайфав моменты моего присутствия.

— ¿Quieres que hagamos una pijamada esta noche? (Не хочешь устроить сегодня ночевку?) — голубые глаза Раф блеснули озорством и предвкушением веселья, когда девушка наклонилась ко мне. — Sólo tú y yo. (Только ты и я.)

Обычно слово «ночёвка» в нашем случае означало, что соберётся вся компания: мы с ней, Джейден, Честер и, возможно, Джошуа. Этого мне сейчас хотелось меньше всего — контактировать со злым ХарстонХиллом, тихо осуждающим Хосслером и обкуренным Робинсоном. Её поправка в конце обнадеживала меня, буквально подталкивая в лапы этого коварного ангела.

***

Я закончила последний проход тройного флипа и вдруг почувствовала, как лёд под коньками качнулся. Не сильно, всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы желудок подкатил к горлу.

Я остановилась у бортика, вцепилась в него обеими руками и закрыла глаза. Внутри всё кружилось. Голова стала ватной, а во рту появился металлический привкус.

Я сняла наушники, и тишина арены ударила по ушам.

И тут я увидела его.

Честер сидел на скамейке запасных в своей сине-белой джерси, локти на коленях, клюшка между ног. Серо-голубые глаза смотрели прямо на меня, будто он уже полчаса ждал именно этого момента.

Когда он успел прийти? Их тренировка начиналась только через сорок минут, а он уже прибыл, чтобы пасти меня. У парня реально снесло крышу со всей этой опекой.

Сердце дало болезненный толчок, не от радости, а от внезапного испуга.

Я медленно покатилась к нему, стараясь дышать ровно. Внутри всё ещё плескалось тошнотой.

— Боже, Чес, — выдохнула я, открывая дверцу бортика. — Ты когда успел материализоваться?

Моя тренировка закончилась десять минут назад. Тренер Кэмпбелл уже должна была уехать домой. Я же напросилась остаться немного подольше, чтобы отточить программу для Зимних Олимпийских игр. В феврале мы со сборной Америки должны будем отправиться в Сочи, в Россию, чтобы представить нашу страну и забрать золото. Я просто не могла омрачить своюрепутацию самой элегантной фигуристки провалом. Воодушевление окрыляло меня. Это был знак, что я расту как профессионал.

Он не улыбнулся.

— Давно. Смотрел, как ты чуть не упала на акселе.— Я не падала. Просто… голова закружилась.— В четвёртый раз за неделю, Кир.Я села рядом, стянула перчатки и принялась расшнуровывать коньки, чтобы занять руки хоть чем-то. Пальцы дрожали.

Желудок снова свело, но я проглотила комок и постаралась говорить спокойно.

Он не улыбнулся.

— Давно. Смотрел, как ты чуть не упала на акселе.

— Я не падала. Просто… голова закружилась.— В четвёртый раз за неделю, Кир.

Я села рядом, стянула перчатки и принялась расшнуровывать коньки, чтобы занять руки хоть чем-то. Пальцы дрожали.

Желудок снова свело, но я проглотила комок и постаралась говорить спокойно.

— Ты слишком много на себя берёшь, — буркнула я.

— Кто, если не я, — хмыкнул парень, не сводя с меня глаз, и его тон не оставил сомнений в серьёзности его намерений.

— Тоже верно.

— Кир, — Чес начал мягче, с трудом подбирая слова, — Пойми, я волнуюсь. Джей волнуется. Раф вообще с ума сходит. А Джошуа на тебя плевать, — он резко развернулся ко мне, придвигаясь ближе. — Он настолько неадекватен, что даже не сможет понять, что с тобой что-то случилось.

Его внимательный взгляд забирался под самую кожу. Он заставлял меня выйти из зоны комфорта. А его слова раздражали и злили. Чес судил человека, толком не понимая, о чём говорит. Он не знал. Не мог знать, что Джош настолько боится за свою шкуру и за гнев Гила, что ставит мою безопасность на первое место. И никакая ломка не может заставить его поступиться мной.

— Замолчи, — рыкнула я, скинув коньки на пол. Агрессия нарастала внутри меня, и это пугало, словно ярость Честера передалась мне. — Какого чёрта ты высказываешь это всё мне? Ты не знаешь его, ясно? Не видишь его отношения ко мне. И уж точно не знаешь меня, раз думаешь, я дам себя в обиду.

С чего я так бешено рассердилась из-за обычных слов? Чес никогда не был доволен Джошем и всегда ляпал какие-то замечания в его адрес, но какого чёрта сейчас меня это задевает так сильно?

Парень тоже казался удивленным. Потому что моя злость не была игрой. Мы часто бесились с Чесом, придуривались. Но никогда мы искренне не злились друг на друга.

— Кира? — его тёплая ладонь коснулась моего лба. — Ты вся бледная. У тебя жар...

Договорить я ему не дала. Мир качнулся. Желудок подкатил к горлу так резко, что я зажала рот ладонью и бросилась прочь.

В туалете я провела следующие минут десять, усердно прочищая свой желудок от всей пищи, что успела за сегодня навернуть. В какой-то момент волосы, которые постоянно спадали на лицо, были аккуратно собраны, а по моей спине бегала чужая тёплая ладонь в лёгких, успокаивающих поглаживаниях.

Джей... это был Джейден. Он не стал говорить, просто пришёл.

— Дыши, малышка, — тихо сказал он. — Я здесь.

У меня навернулись слёзы от осознания близости лучшего друга. Я была готова прямо так обнять его ноги и рыдать до потери пульса, выпуская всю накопившуюся усталость и страх.

Когда спазмы утихли, я поднялась на ватных ногах, дошла до раковины и включила холодную воду.

Наши взгляды встретились в зеркале. Его карие глаза внимательно следили за моим фарфоровым лицом. Честер был прав — я была словно мраморная статуя, только что не рухнула. Под глазами залегли тёмные круги, словно я не спала пару ночей (что было недалеко от правды). А яркие зелёные глаза потускнели, потеряв свой золотой блеск.

Что со мной?

Это не первый раз, когда меня тошнило за последний месяц. Что-то явно происходило с моим телом. И мои догадки, возникшие ещё в классе литературы, теперь пугали меня до дрожи.

Джейден смотрел на моё отражение, на измождённое лицо, и, как человек, знающий о нашей тайной свадьбе, о скором отъезде в Сочи и о том, что Гил уехал два месяца назад, он тихо, почти шёпотом, озвучил самую страшную догадку:

— Ты беременна?

Глава 4. Киера

Спустя десять лет:

Один очень близкий мне человек однажды сказал фразу, которая врезалась в память, словно татуировка:

«Не бойся — пора начинать жить. Чувством. Порывом. Молодостью… Ты слишком много думаешь, Кира. И, главное, не о том. Нужно без сожалений и сослагательных наклонений. Если тебя тянет к человеку — значит, он для чего-то тебе нужен. Не нравится работа – ищи другое занятие. Терпеть не можешь холод – переезжай на юг. Всё проще, чем мы привыкли усложнять».

Забавно…

Тогда стоял спокойный зимний вечер. Мы сидели в нелепых рождественских пижамах — хотя до Рождества было еще непростительно далеко — в нашем любимом домике в Доминикане. В стенах, пропитанных сотнями воспоминаний. Нам было плевать на календарь и условности. Мы просто наслаждались моментом, жадно насыщаясь присутствием друг друга перед неизбежным расставанием.

А затем он поделился планами на будущее — собирался уехать из страны после окончания колледжа. Вместе со своей любовью. Он перешел в другой хоккейный клуб и следовал за своей мечтой.

Также, как и он…

Я все еще помнила ту боль — боль предательства и потери, которая, казалось, никогда не заживет окончательно. Эта рана была свежей, даже спустя годы. Она периодически открывалась, кровоточила и бередила душу. Как и мое колено. Ноющая физическая боль напоминала о разрушенной карьере, а душевная — о разрушенном сердце. Мне не забыть...

Но друга я была готова отпустить. Несмотря на собственную пустоту, меня переполняло искреннее счастье за его светлое будущее вместе с любимым человеком. Правда, я до сих пор толком не знала и не понимала, как они сошлись, но его сияющие глаза перекрывали все мои вопросы.

И я всерьез задумалась…

Нет, не о покупке билета на самолет, хотя именно его слова в итоге подтолкнули меня в новый город, в новую жизнь. И нет, не о поиске парня, который согреет мою постель и душу на пару ночей. Я думала о том, что ключевой фразой в его монологе было: «Не бойся».

Мы ежедневно пытаемся распланировать нашу жизнь на десятилетия вперед: школа, престижный университет, карьера, налоги, отпуск по расписанию, выгодное замужество, декрет, роды, пособия… Мы буквально составляем график собственного существования, до дрожи страшась отойти от него хоть на миллиметр. Мы превращаем жизнь в бизнес-план, забывая о мечтах и мгновениях, ради которых стоит дышать.

Когда-то очень давно у меня насильно отобрали «свободу», пытаясь запереть в золотую клетку навсегда. Я должна была стать примерной куклой. Безупречной, молчаливой марионеткой для семейства Гонсалес, удобной разменной монетой. Я отчаялась настолько, что, не будь рядом моих близких, сейчас, вероятно, торчала бы в каком-нибудь мраморном особняке, вздрагивая от каждого шороха и глотая антидепрессанты.

Но я сбежала…

Сбежала вслед за целью – доказать всем, чего я стоюбезгромкой фамилии. И, что важнее, доказать самой себе, что я все еще жива после той боли, через которую мне пришлось пройти.

Я грезила Нью-Йорком. Буквально всю свою сознательную жизнь. Это была моя глупая, наивная детская мечта — светящийся маяк вдали от дома. Дурацкая и, как казалось тогда, совершенно неосуществимая. Семья Гонсалес правила Техасом, словно королевской династией, и покидать свое нефтяное «королевство» им не было никакого резона. А я... я уже давно не входила в их число…

Поступить в Нью-Йоркский университет (NYU) своими силами у меня не получилось. Конечно, золотая кредитка отца могла бы открыть эти двери пинком, но я даже не стала заикаться об этом в их присутствии. Гордость была единственным, что у меня оставалось. Да и объективно — моя подготовка к экзаменам была на нуле.

Вся моя жизнь тогда сжалась до размеров ледовой арены. Тренировки на износ. Потом Олимпиада... Трагедия, перечеркнувшая будущее. Следом — нож в спину, предательство самого близкого. И черная, липкая яма депрессии. В тот момент меня просто не существовало — ни физически, ни морально. Я была призраком в собственном теле.

Оглядываясь назад, я понимаю: если бы не Джейден и Серафима, я бы не выплыла. Я бесконечно благодарна им за то, что они буквально за шкирку втащили меня в Принстон. Они всё сделали за меня: заполнили документы, отправили их и хранили молчание, пока не пришел пухлый конверт с заветным «Поздравляем». Ответ пришел им, а не мне. Они верили в меня тогда, когда я сама поставила на себе крест.

Родителям же было плевать, что со мной происходит и как сильно я сломлена. В их безумно идеальном, отполированном до блеска плане мне была уготована роль послушной дочери в элитной частной Академии Хьюстона. Под строгим надзором. И никакие «мелочи» вроде клинической депрессии, попытки суицида или... беременности... не могли заставить их переписать сценарий. Для них имидж был дороже жизни собственного ребенка.

Поэтому ребята не просто помогли мне переехать. Они тайно выкрали меня из этого ада...

Только после окончания университета, спустя годы восстановления по кусочкам, я наконец оказалась здесь. В городе своей мечты. Одна. Никого не знающая. И, что самое прекрасное, — меня здесь никто не знал. Я была чистым листом среди миллионов других судеб.

В ту ночь я стояла на крыше заброшенного здания на самом выезде из города. На той самой, где когда-то мы были все вместе. Веселые. Жизнерадостные. Безмятежно счастливые.

Прохладный ночной ветер обжигал открытые участки тела. Хлестко бил по мокрым от обильного количество слез щекам. Всё тело безумно ныло от побоев — напоминание о том, как закончился мой бунт против Академии. Но эта боль была не самой страшной. Пугала ноющая, непрекращающаяся боль внизу живота и кровь, что буквально шлейфом следовала за мной уже столько дней.

Потеря. Горький металлический привкус предательства на губах. Одиночество. Бесконечное, ледяное.

Мозг отчаянно искал выход из этой западни. И видел только один.

Всего шаг…

И я сделала его, навсегда распрощавшись с Гонсалес. Этот шаг был громче любого крика, это было моё окончательное «нет».

На самом деле по документам я уже давно не была Гонсалес. Никто об этом не знал. Лишь я, Джейден и наша семья. Оттого никто не мог узнать, где я, и как-то повлиять на меня. Это я про Роджера и Дарсию. Гонсалес. Они искали Киеру Гонсалес, но та девочка умерла на этой крыше.

Нью-Йорк не встретил меня с распростёртыми объятиями. Он вообще никого не ждал. Этот город был гигантским, равнодушным, постоянно движущимся механизмом, и я здесь никому не была нужна. Никто не бежал ко мне с высокооплачиваемыми предложениями о работе, красными дорожками или помощью.

Я приехала сюда не с жирным наследством и не с протекцией. Я приехала с рюкзаком, дипломом Принстона и фамилией, которую никто не знал. Это была свобода, но это была и изоляция.

Свой путь наверх, к власти и положению, я буквально выгрызла себе сама. Я не искала лёгких дорог. Чтобы выжить и закрепиться здесь, нужно было стать жёстче, чем бетонные стены Манхэттена. Я сделала себе имя — такое, которое не кричало о богатстве Техаса, но заставляло прислушиваться.

— «Не бойся… Взлетай?»— солнечный голос моего помощника вывел меня из потока бесконечных мыслей, которые постепенно угасали в моей голове, уступая место рабочему процессу.

Мой всё ещё слегка затуманенный взгляд коснулся парня. Кэмерон стоял всего в метре от меня, бесцеремонно заглядывая в мой блокнот. Далас выглядел, как всегда, сногсшибательно, несмотря на абсурдность своего наряда. Инфантильность занимала главную позицию в его гардеробе, и парень стремился подчеркнуть эту черту, показывая всему миру, кто он есть. Порой это отпугивало людей, но Кэмерон позитивно смотрел на вещи и вообще не видел в этом никакой проблемы.

Я прошлась взглядом по костюму-двойке, сшитому из крошечных квадратиков ткани, различных оттенков розового. Он сидел на парне, словно влитой. Не удивлюсь, если окажется, что Кэмерон сшил его самостоятельно — мой помощник уверенно метил в юные дизайнеры в свои двадцать два года.

Далас всё ещё был студентом художественного колледжа, но уже три года работал под моим крылом. Начало карьеры в Доме моды «KIERA» — это был отличный старт для любого будущего. Прекрасный пункт в портфолио: ежедневно он встречается с весомым количеством людей, которые создают понятие «мода». Это был его шанс получить бесценный опыт и, возможно, найти себе наставника.

Парень всё ещё бегал своими светло-карими глазами по бумаге, на которой я неосознанно что-то рисовала. Среди немыслимых каракуль, напоминающих детские каляки, был совсем сырой эскиз платья и несколько надписей, написанных с разной силой нажима:

«Не бойся»– слова, что когда-то подтолкнули меня наверх со дна. Мой девиз.

«Взлетай»– призыв к действиям, на которые я до сих пор, кажется, не способна.

«Не потеряй своё волшебство»– дань уважения великой женщине, которая не дала мне утонуть в болоте страданий, когда я была на самом дне.

— Это, — слабо протянула я, стараясь наконец вернуться из воспоминаний в реальность, — Концепт для новой коллекции.

Я выдавила из себя неважную улыбку, разглядывая эскиз, над которым следовало бы ещё изрядно поработать. Я никогда не умела рисовать. Творчество было вне моей досягаемости. Мои детские рисунки были ужасными. Я психовала, разрывая каждый из них за собственное несовершенство, и в итоге вообще отказалась от идеи рисования. Кто бы мог подумать, что после всего, что случилось, я поступлю в колледж, а затем создам с нуля свой собственный Дом моды, став первоклассным модельером.

Жизнь — слишком непредсказуемая вещь. Это было единственное, что я поняла за последние десять лет.

— Что-то случилось?

Почему-то мысль о внезапном появлении Кэмерона в моем кабинете зарождается только сейчас. Он бы не потревожил меня без веской на то причины.

Мой взгляд вновь коснулся парня, который, наклонившись над блокнотом, старательно черкал, фиксируя мои идеи. Кэмерон немного растерялся от моего внезапного вопроса. Он был просто душкой. Напоминал мне маленького, напуганного оленёнка, выбежавшего на дорогу.

— Да, — неуверенно промычал блондин, поднимая на меня светло-карие глаза. — Сегодня назначена встреча с... — я подняла руку, дабы остановить его.

Не было нужды лишний раз произносить это имя, тем более наполнять мое рабочее пространство его скверной энергетикой. Я старалась лишний раз не думать об этом человеке, особенно плохо это выходило, когда он связался с моим ассистентом, чтобы назначить встречу. И я никак не могла избавиться от него, зная, какое шоу устроит, если я просто откажу.

— ...и уже обеденное время, вам следует покушать, — тон Кэмерона моментально стал строже, а его плечи выпрямились.

Секунда, и передо мной уже не робкий ассистент, а человек, который точно знает, что сейчас будет война, и готов к ней.

Из меня буквально вырвался разочарованный, громкий вздох, и я упала на свои ладони, лежащие на столе, запустив пальцы в волосы.

Гребаный Джейден со своей гиперопекой не отпускает меня даже в другой стране. Чего этому парню не сидится ровно на своей заднице? Подговорил моего человека, моего ассистента, чтобы тот постоянно следил за моим состоянием и питанием. Так смог же найти кого-то вроде Кэмерона — податливого, ответственного и абсолютно неконфликтного.

Кто, чёрт возьми, здесь босс?

Я медленно подняла голову, словно она весила тонну, и посмотрела на него сквозь растрёпанные пряди волос.

— Скажи мне честно, — прошептала я хрипло, — сколько он тебе платит?

Кэмерон даже не моргнул. Только уголок губ дрогнул — едва заметно, но я уловила.

— Нисколько, — ответил он так же спокойно, как сообщал бы погоду, — Он просто сказал, что если с вами что-то случится, мне придётся иметь дело с ним лично. А я видел его фотографии. Я не самоубийца.

Я невольно фыркнула, и звук вышел каким-то жалким, почти истеричным.

Да уж. Джейден Хосслер в свои двадцать восемь не просто повзрослел — он возмужал до состояния стальной стены. Чего еще ожидать от профессионального хоккеиста? Сейчас он выглядел так, будто может одной левой, без видимого напряжения, свернуть шею любому, кто причинит мне неудобство, и при этом самым вежливым тоном извиниться за причинённые неудобства. Эта ледяная, вежливая угроза — в точности стиль ХарстонХиллов, который Джейден, кажется, усвоил лучше всех.

Я откинулась на спинку кресла, глядя в потолок, и ощутила новый, более глубокий приступ усталости.

— Он тебе ещё что-нибудь передавал? — мой голос был теперь лишён всякой борьбы, смиренный.

Кэмерон чуть наклонил голову, принимая позу вежливого, но непоколебимого вестника.

— Да. Цитата: «Напомни ей, что она не ела с утра, и если она опять выпьет только эспрессо, я заберу у неё кофемашину». Конец цитаты.

Я закатила глаза так сильно, что на миг ощутила головокружение, вызванное, вероятно, нехваткой сахара.

— Господи, он невыносимый, — прошипела я, признавая поражение. Джейден знал, куда бить. Это была не просто угроза, это было глубоко личное знание о моей слабости — о моей зависимости от кофе, который заменял мне завтрак, обед и ужин.

Кэмерон, видя, что битва за еду выиграна, вернулся к формальному тону. Его яркий, розовый костюм вдруг стал выглядеть как униформа очень влиятельного, очень правильного чиновника.

— В приемной также вас ожидает мистер Джексон.

Я тут же подняла голову.

Что? Йен? Здесь?

Вся моя прошлая напряжённость, вся ярость на Джейдена и усталость рухнули, сменившись острым, горячим уколом волнения. Я неловко поднялась из-за стола, в последний момент прихватив телефон — бессмысленный жест, рождённый нервозностью.

Меня немного переполняло предвкушение встречи с этим мужчиной, который недавно появился в моей жизни, нарушив столь долгое, стерильное одиночество. Это было похоже больше на спортивный интерес, нежели на что-то большее.

Честно признаться, я не была влюблена в Йена, и не было абсолютно никаких задатков на бурные, незрелые чувства. Но в этот раз я думала головой. Йен Джексон был молодым, восходящим врачом в Hospital NYC, что находилась совсем недалеко от моего офиса. Умный, симпатичный, безупречно воспитанный. Человек, способный даровать мне стабильность отношений.Этого мне хотелось в будущем: иметь рядом одного человека, спокойную, предсказуемую жизнь...

И я упорно глушила своё сердце с его детскими, незрелыми желаниями. Я знала, куда ведут эти желания.

— Я передам ваш концепт ведущим дизайнерам, не беспокойтесь, Киера, — заверил Кэмерон, пока мы спускались по широкой лестнице на первый этаж, где располагался бутик «KIERA».

Тут же нас встретила лёгкая, но совершенно неуместная суматоха. Эмили — продавец-консультант, обычно образец спокойствия — бегала с огромным количеством платьев туда-сюда, маневрируя между высокими манекенами и стойками с одеждой. Стеклянная ваза с осенними цветами угрожающе шаталась на тонком столике.

Мой идеально налаженный порядок был нарушен. Адреналин от предвкушения встречи с Йеном моментально сменился рабочим гневом.

— Что происходит? — я резко остановилась у подножия лестницы, и голос мой вернул стальные ноты, которые так хорошо знал Кэмерон. Я метнула взгляд на Даласа, который должен был поддерживать порядок в моё отсутствие. — Почему здесь бардак?

Дом моды «KIERA» состоял из трех этажей. Первый этаж — это был большой, просторный, залитый светом зал. В обычное время он заполнялся гондолами с одеждой, манекенами, и на витрине постоянно красовалась последняя коллекция. Однако в дни премьер мы убирали всё это в подсобку, сооружали подиум, вешали огромные шторы и расставляли большое количество кресел для гостей. Второй этаж занимали работники Дома моды: дизайнеры, ассистенты, бухгалтер, швеи, пиар-отдел. Там же находилась комната с различными видами ткани, аксессуаров и прочего, кафетерий и небольшой кабинет с длинным круглым столом для совещаний. Третий этаж — полностью моя территория. Это был мезонин, обрамлённый ажурными перилами, моя личная, священная мастерская, в которой и создавались мои творения.

Мой ассистент знатно занервничал, не понимая, что творится в нашем бутике. А я хмуро следила за нервной А я хмуро следила за нервной Эмили, которая чуть не упала, врезавшись в Йена Джексона. Девушка просто не увидела его из-за огромной стопки одежды, которую несла в руках. Мужчина, проявляя свои инстинкты врача, вовремя успел удержать её за талию, предотвратив падение.

Сцена, которую так любит кинематограф.Та, в которой зарождаются чувства.

По идее, во мне должна была вспыхнуть ревность — я ведь собственница, и Йен был моей осознанной целью. Но ничего не было. Я не была привязана к нему чувствами, чтобы истерично его отстаивать. Мне даже, если честно, было абсолютно всё равно, со мной он или через пять минут уйдёт, покоренный этой неловкой Эмилией. У меня не было доверия к мужчинам, чтобы я безропотно утопала в них каждый раз. Моё сердце было заблокировано.

Девушка смущённо благодарила доктора за своё спасение, её щёки раскраснелись, а Йен неловко потирал затылок, отмахиваясь от «ненужной» благодарности. Оба чувствовали себя неловко, как будто только что столкнулись на пороге романа. Вот что называется влюбиться с первого взгляда.

И я знала об этом, как никто другой.

— Эмили, — ровно окликнула я девушку, подойдя к ней со спины. Работница вздрогнула и спешно оглянулась, поприветствовав меня и мгновенно взяв себя в руки, — Что здесь происходит?

Йен, наконец, оторвался от Эмили, поднял руку и улыбнулся мне своей фирменной, открытой и очень счастливой улыбкой. Я кивнула ему в ответ, но тут же сосредоточилась на Эмили, внимательно выслушивая оправдания этого хаоса.

Оказывается, в бутик заглядывала Джинна Лоунс — актриса и певица с репутацией, которую следовало бы писать на табличке с предупреждением.

— Она перемерила несколько комплектов, — голос Эмили дрожал, — и каждый раз кидала их на пол, после чего, вспылив, сказала, что это всё мусор, облила меня грязью и ушла.

Из-за безмерного количества одежды, что решила примерить знаменитость, девушка сейчас в суматохе приводила все в порядок и возвращала на места.

Джинна Лоунс — вредная и сумасбродная актриса, потерявшая голову от известности. На камеру поп-дива, любимица публики, а за ней — отвратительная стерва. Подобные случаи происходили практически везде, куда она заглядывала. Нам повезло, что знаменитость не испортила ничего из одежды.

Кэмерон, мгновенно переключившись из режима «ассистент» в режим «кризисный менеджер», остался в бутике, чтобы помочь Эмили с расфасовкой одежды. Он быстро выпроводил нас с Йеном на обед, напоследок бросив мне строгий взгляд, который ясно говорил: «Вы не будете пить эспрессо!»

Пока мы шли по коридору к служебному выходу, я не забыла оставить небольшой, но очень ёмкий пост на своей личной страничке в социальной сети. Я печатала быстро, не глядя на экран, словно подписывала приговор.

«Дом Моды “KIERA” закрывает свои двери для Джинны Лоунс по причине отвратительного поведения и отношения к сотрудникам бутика и эксклюзивной одежде. Мы ценим наше творчество и нашу команду выше любой мимолётной славы. Точка».

Йен, который шёл рядом, наблюдал за этим процессом с профессиональным спокойствием, свойственным врачам, привыкшим к чужим кризисам. Он, конечно, не видел текста, но почувствовал энергию, с которой я била пальцами по экрану.

— Решаешь проблемы с клиентами? — спросил он тихо, когда я убрала телефон.

— Решаю проблемы с вирусами, — сухо ответила я, сжимая челюсти.

Чуть позже пиар-отдел сделает подобный пост от лица самого дома мод и будет общаться с прессой по этому поводу. Я знала, что на завтрашних таблоидах развернётся крупный скандал. Джинна Лоунс, лишившись возможности хвастаться одеждой KIERA, безусловно, взбесится и начнёт медиа-войну.

Выбор Йена был идеален: итальянский ресторанчик, уютный, но не слишком пафосный — решение, продиктованное практичностью. Я понимала, что его, как штатного доктора, могли вызвать в любую секунду, и было бы очень неприятно, задержись Йен хоть на чуть-чуть.

— Разве молодые врачи достаточно свободны, чтобы вот так бросать своих пациентов? — я приняла меню от официанта, благодарно кивнув, и пробежалась взглядом по строчкам.

Только теперь я замечаю, как сильно была голодна. Слюнки буквально наворачивались от выбора блюд и десертов, а желудок одобрительно сводило в спазме. Как же всё аппетитно выглядит.

— Нет, но для Вас я могу сделать исключение, — он приятно усмехнулся.

Но меня не удовлетворил его ответ, даже если это была шутка или попытка флирта. Это звучало слишком рискованно.

— Тебя, — поправила я, закрывая меню. — И не стоит жертвовать своей карьерой ради меня. Это не практично.

Не нужно становится мной, человеком, который всё потерял из-за порыва.

— Меня отшили, — усмехнулся мужчина, но без обиды, с лёгким блеском в глазах.

— Не пойми неправильно...

— Ничего. Я прекрасно понял, что Вы имели в виду, Киера... ты.

Жестом руки Йен подозвал официанта, и тот внимательно выслушал мой заказ— я выбрала что-то калорийное и основательное, вопреки своим привычкам. Затем принял заказ моего спутника, попутно записывая всё в свой блокнотик. Попросив подождать некоторое время, официант исчез за двойными дверями кухни.

— А Ваш муж не будет против наших встреч? — блондин кивнул на мою левую руку, на безымянном пальце которой плотно сидело обручальное кольцо.

Прошлое, что никак не отпускало...

Причем в прямом смысле. Уже долгое время я не в состоянии стянуть во своего пальца эти кандалы. Они постоянно напоминали мне о прекрасных юных чувствах, о людях, о предательстве, о невыносимой потере.

Сердце слегка кольнуло от взгляда на белое золото, увенчанное мелкими бриллиантами — ценность, доставшаяся мне по ошибке...

— Но тебя не сильно волновало наличие у меня супруга или детей, когда приглашал встретиться, — усмехнулась я, наблюдая, как мужчина сначала слегка мнется, а после расплывается в робкой, но уверенной улыбке. Я играла, проверяла его границы.

— Вы мне просто сильно нравитесь.

— Хочешь посоперничать? — меня забавляло его поведение и рвение обладать мною. Это было так по-детски, так... неправильно? Мои детские желания, похороненные на той крыше, тянулись именно к такому неправильному.

— Уверен, я выиграю, — усмехнулся Йен, скрещивая руки на груди, — Иначе ты бы не встречалась со мной вообще.

Его уверенность была его главным оружием. Он не знал, кто мой муж и на что способен, но понимал моё желание избежать хаоса. Он видел мою рациональность. Иен, наконец, перевёл тему в совершенно другое, спокойное русло. Диалог наконец потек, как по маслу, без какого-либо напряжения и неловкостей.

Мы вкусно покушали и выпили по чашечке черного чая с десертом, наслаждаясь моментом спокойствия. Диалог, наконец, был лёгким и непринуждённым: мы говорили о его работе в Hospital NYC, о безумии модной индустрии и о том, как трудно выжить в этом городе. Йен проявил себя как внимательный и эрудированный собеседник.

Всё закончилось ровно так, как я и предполагала. Его телефон резко завибрировал на столе. Лицо Йена мгновенно стало серьёзным, он извинился и объяснил, что это неотложный случай, требующий его немедленного присутствия.

— Прости, Киера, — он поднялся, его взгляд был сосредоточен уже не на мне, а на работе. — Это... не терпит отлагательств.

Я прекрасно понимала, что отношения с врачом в Нью-Йорке и будут такими, полными экстренных вызовов и бессонных ночей. Это была часть пакета «Стабильность». Я просто кивнула:

— Иди. Я понимаю.

Мы разошлись на перекрёстке, прямо перед моим офисом. Я стояла на тротуаре и смотрела, как его высокая, спокойная фигура быстро отдалялась, становилась всё меньше, а после и вовсе растворилась в толпе спешащих людей, спеша к своим обязанностям.

«Ваш муж не будет против?»

Эта фраза эхом отозвалась в моей голове, когда я смотрела на белое золото на безымянном пальце.

Мой муж... он совершенно другой человек. Полный озорства, необузданной ревности, яростной романтики и собственничества. Он бы уничтожил всех и вся, узнай, что я встречаюсь с другим мужчиной. Эти двое — Йен и мой муж — они до невозможного разные, как лёд и пламя. У Йена был другой подход, другое отношение, другие приоритеты.

Он был мягкий...

Я коснулась кольца. С Йеном я искала спокойствия, а с ним... с ним я всегда обретала только хаос.

***

11 лет назад:

— Идем, — ласковый, улыбчивый голос касался моих ушей, пока его хозяин активно, даже властно вытягивал меня из моего убежища у Хосслеров.

В последние несколько дней я не покидала их особняка. Да что там, я едва вылазила из постели, чтобы справить нужду. Мне было безумно плохо. Я тонула в липком, чёрном негативе. Единственное, что не давало мне вновь оставить пару-тройку следов на своих запястьях, — это безумная, круглосуточная опека Хосслеров. Джейден приносил еду мне в комнату, к которой я едва притрагивалась, пассивно высказывал недовольство моей депрессии, заставлял меня принимать душ или пенные ванны, чтобы хоть как-то расслабить зажатые нервы. А когда у него были тренировки, этим занималась его мама, Кэролин.

Ошеломленная я едва соображала, что происходит. Гил внезапно ворвался, выдернул меня из постели, а после и из дома, активно утягивая меня куда-то прочь. Мне оставалось лишь непонимающе хлопать глазами, прощаясь с Миссис Хосслер и её сыном, которые стояли, жутко довольные, наблюдая за моим «похищением».

— Куда ты меня тащишь? -— вымолвила я, когда он усадил меня на переднее сиденье своего стального Mitsubishi Lancer Evolution и, перегнувшись через меня, пристегнул ремень безопасности, — Я и сама могла, — буркнула я, ощущая, как его дыхание обжигает мою шею.

Парень одарил меня лёгкой ухмылкой и закрыл дверь, обошёл машину и устроился на водительском сиденье. Ремень безопасности щёлкнул с его стороны. Машина издала прекрасный, дикий, хищный рёв с поворотом ключей. Мы тронулись с места.

— Кэр волновалась, что ты с вечера ничего не ела, — наконец подал свой неистово прекрасный голос Гил, мимолётно стрельнув в меня глазами, — Что-то случилось?

Миссис Хосслер, мне, конечно, очень приятно, что Вы переживаете обо мне, но зачем попросили о подобном его?

Сердце наполнилось приятным, пронзительным теплом от волнения, слышимого в словах родного человека, а по рукам пробежались мурашки от такой близости с парнем, в которого я уже давно влюблена. Мы так давно не виделись, что любые невзгоды застилали чувства. Теперь было плевать на мои проблемы, хотелось лишь раствориться в этом моменте — продолжать слушать его бархатный голос, ловить заинтересованный взгляд, тонуть в нём.

— И ты приехал в Хьюстон, только потому... — я повернула к нему весь корпус, внимательно осматривая его идеальный профиль, который не мог не вызывать восхищения.

Он не мог...

Геллеон — не тот человек, что бросит всё, к чему он так долго стремился, и рванёт по одной лишь просьбе кого-либо в другую страну. Подобный поступок просто не в его стиле.

— Ты самый важный человек в моей жизни, Феникс, — с красным светом светофора тёплая ладонь коснулась моей щеки, слегка поглаживая её, и я растаяла, чуть не замурчав в наслаждении, - Хочу подарить тебе счастье несмотря ни на что, — его голос опустился до шёпота, а глубокие серые глаза коснулись моих.

Сердце в бешенном ритме билось о грудную стенку, в угрозе сломать мои ребра, чтобы наконец обрести свободу. А эти безумно необычные глаза, отчаянно нуждавшиеся во мне...

Или же все-таки я в них...

Тёмный, почти чёрный ободок резко переходил в светло-серую, почти что белую, радужку, которая тонкими жилками тянулась внутрь к зрачку, переходя в более молочный цвет. А в глубине, под всеми паутинками, во всей красе раскрывался чистый, пыльно-серый цвет.

Они всегда тянули меня. Я не могла не чувствовать их магнетизм, способный удерживать мое внимание. Парень умело использовал свои глаза, чтобы влиять на людей. Он очаровывал девушек, привлекал старушек, выбивал себе какие-либо льготы. Вот здесь была как раз уместна фраза "за красивые глаза...".

Гил вновь вернул всё внимание на дорогу, отняв свою руку от меня. Я почти что выдохнула всё разочарование, разом накатившее на меня, но сдержалась.

— Через полчаса я должна быть на ледовой арене, — буркнула я, плюхнувшись спиной на сиденье.

Будто бы я собиралась туда пойти, не вытащи меня он из постели. Сказала просто, чтобы сбить внимание от своих едва покрасневших щек, что горели. Брюнет кивнул, передернув коробку передачи и вжав педаль газа в пол. И конечно же, это было сделано не для того, чтобы мы успели закончить все его планы за эти полчаса и доставить меня к тренеру. Нет, что вы...

— То есть ты знал, что мне нужно сегодня на тренировку и все равно привез меня за город? — я удивлённо хлопнула глазами, уставившись на яркий, необычный фасад ресторана в восточном стиле, — Зачем?

Мы припарковались у заведения, расположенного в двадцати километрах от города.

— Ты хотела попробовать здешнюю корейскую кухню, — невозмутимо оповестил Гил, словно это было вполне обычным делом — приехать из другой страны, чтобы сводить свою девушку в ресторан, который находился в двадцати километрах от города, только потому, что она хотела там поесть. И, обняв за талию, повёл внутрь.

Даже сквозь ткань его худи, которое я стащила год назад, когда мы, собственно, начали встречаться, я ощущала обжигающие прикосновения длинных прохладных пальцев, что отправляли импульсы возбуждения моему мозгу. Он явно уже работал в полсилы, предоставив дальнейшее развитие событий парню.

— Это было год назад, — поражённо выпалила я, продолжая разглядывать нежные цветки сакуры, которыми были украшены стены.

— Счастлива?

Не то слово.

Нас радушно приняли. Хостес с великолепной улыбкой проводила нас к столику, не забыв подмигнуть моему парню.

Мне было плевать. Я ему доверяла. Да и могла ли я усомниться в ком-то вроде Геллеона? Это был самый верный человек, которого я знала, самый достойный. Он преодолел почти две тысячи миль, чтобы накормить меня, о каких сомнениях вообще может идти речь?

Гил отодвинул мне стул, дождался, пока я сяду, и накинул мне на колени свою толстовку, прежде чем придвинуть стул ко столу. Он был помешан на этом. Где бы мы ни были, следил, чтобы мои ноги были прикрыты. Это было его проявление собственничества и заботы, которое я тогда воспринимала как любовь.

— Когда ты успел?

Мы едва успели усесться, как официант уже принес нам множество разных блюд: дымящийся рис, острое кимчи, хрустящую курицу в кисло-сладком соусе, омус, токпокки и пулькоги. Гил со счастливой улыбкой наблюдал за моим удивлением, ласково поглаживая мою ладонь через стол. Его тепло касалось моего тела, заставляя плавиться под его пальцами. Вся моя кожа покрылась мурашками от его прикосновений.

— Феникс, не мучай себя голодом, прошу.

— А иначе? Снова приедешь по первому вызову тети? — усмехаюсь я, вооружившись палочками, — Звучит не так уж и плохо.

***

Я просматривала последние сообщения от Николь в нашем семейном чате — короткие, весёлые отчёты о её дне, напоминание о том, что где-то далеко существует нормальная, здоровая жизнь, не затронутая моим хаосом. В этот момент дверь кофейни «Bleecker & Stone» отворилась, и колокольчик над ней издал звонкий, раздражающий звук.

На пороге появился седовласый, безупречно одетый мужчина. Его взгляд, острый, как стальной конёк, мгновенно нашёл меня, сидящую у панорамного окна. Уже через пару мгновений он сидел за моим столиком, напротив.

— Киера, — в приветствии он произнёс моё имя, и меня почти передёрнуло от его лицемерной, триумфальной ухмылки.

— Что Вас привело в Нью-Йорк, Арно? — Я выдавила из себя дежурную, идеально отработанную улыбку, которую всегда надевала для людей, способных уничтожить меня в мгновение ока.

Держи друга близко, а врага еще ближе...

Сейчас очень мало людей населяли этот список, нежели много лет назад. Теперь я не была пустым звуком, чтобы меня можно было растоптать без последствий. Когда-то Арно Ру возглавлял этот список, торжественно уничтожив меня и всю мою жизнь одним щелчком пальцев. Теперь же он не имел такого влияния для меня, но с ним я должна была оставаться бдительной.

Арно Ру — одно из самых известных имён в кругу фигуристов. Тренер сборной Франции по фигурному катанию, и, конечно же, творец, который искал юные, чистые души для своей Академии в Париже. Он путешествовал по миру, посещал различные ледовые шоу, олимпиады, соревнования — лишь бы найти чистый талант. В Академии фигурного искусства Арно Ру учились лучшие из лучших. Одарённые, как их называла пресса и сам мужчина. Он находил талантливых фигуристов, приглашал во Францию и превращал обычных юных девушек и юношей в прекрасных, сияющих ангелов, которыми все восхищались.

Это было лишь внешне.

Никто не видел, что происходит за кулисами, на тренировках. Ведь, чтобы стать ангелом, недостаточно быть талантливым и элегантным. Чтобы стать ангелом, нужно сломаться, разбиться о лед и воскреснуть, получив великое, но кровавое благословение. Не у всех это выходило — кто-то уходил из Академии из-за тяжёлой ноши, а кто-то уходил из спорта... навсегда...без шанса встать на коньки...

И по итогу никто не имел претензий. Фигурное катание — это прежде всего спорт. А спорт жесток, это не место для неженок, не умеющих бороться за свои “хочу”. Тем более профессиональный. Любое неосторожное приземление, незафиксированные болты на коньках, которые не проверили перед выходом на лёд, — результат печален. Хорошо, если будет просто растяжение, но может же быть и перелом...

Травма — самая ужасная вещь, которая может случиться со спортсменом в его карьере. Это длительная и неопределённая пауза в жизни. Ты не живёшь — ты существуешь, в ожидании конца. Все происходит на автопилоте: трапеза, естественные нужды, посещения врачей. Все мысли лишь об одном: «А смогу ли...».

И никто не знает, каков будет в итоге врачебный вердикт - сможет ли спортсмен восстановиться и вновь начать жить, вновь вернуться на лед — сможет ли спортсмен восстановиться и вновь начать жить, вновь вернуться на лёд — ведь для фигуриста лёд — это всё — или же здесь и сейчас он встретит конец... конец своей карьеры... конец своей личности... конец своей жизни...

— Мне очень жаль, Киера, — доктор печально покачал головой, просматривая рентген-снимки колена. Сейчас оно выглядело не таким уж раздробленным, как два месяца назад. — Никакого фигурного катания.

И для каждого слова доктора имеют разное значение. В моём — потерю себя, свободы, власти над собственной жизнью...

И я искренне ненавижу этого человека за то, что мне пришлось пережить, за то, что я отпустила свое прошлое давным-давно, а он опять привел его вслед за собой в мою жизнь, те жуткие воспоминания....

— Ты, — бесцеремонно усмехнулся старик, проведя по мне своим похабным, оценивающим взглядом, словно я была не женщиной, а просто выставленным на продажу товаром. — Вернись.

Все мое тело замерло. Кажется, на мгновение мои легкие даже отказали принимать кислород. Внешне спокойная и невозмутимая, внутри я утопала в море раздражительности и непонимания.

Что за бред нес этот человек?Куда он призывал меня вернуться подобным приказным тоном? В спорт или же в егожизнь?

Сумасшедший старикан...

— Не понимаю, о чем ты, — грубоватым голосом отозвалась я, отпив пару глотков своего остывшего латте, уткнувшись взглядом в панорамное окно.

Однако кожей я прекрасно ощущала хищный взгляд Арно, которым он исследовал меня. Он был недоволен. Когда-то Ру мог читать меня, предугадывать мои действия, слова, сейчас же... я была для него закрытой книгой.

— Пора вернуться на сцену, — ровно, безапелляционно говорит мужчина.

Да какого черта несет этот старикан? Вернуться на лед? Встать на коньки и вновь кататься перед всеми? Это просто смешно. У него, вероятно, деменция. Иначе никак не объяснить такое тупое предложение.

— Арно, — с нажимом тяну я, обжигая его взглядом, — Ты забыл — я напомню. Десять лет назад я получила травму по очень смехотворным причинам и потеряла ребёнка.

Мои слова, казалось, вообще никак не отозвались в сознании мужчины, но он прекрасно понимал, что я имела в виду — его причастность к краху моей карьеры и всей моей жизни. Однако мужчина не привык сдаваться, раз спустя десять лет он вновь пытается завербовать меня.

— Брось, ты птица высокого полета. Так бросить свою карьеру... — старик печально покачал головой, симулируя сожаление.

— И что ты мне предлагаешь? — раздражённо шиплю я на него, сжимая кулаки под столом, — Опять бросить всё ради начала? Прекрати, — я отмахнулась от него, как от назойливой мухи, — Я хозяйка одного из самых успешных домов мод. Моё время слишком много стоит для подобной чуши.

Наконец, Ру проявил живой интерес. Его глаза сузились.

— Сколько?

***

— Алло! Аллоооо! — доносились из телефона весёлые, нетерпеливые голоса девочек. Я всё же удосужилась перезвонить другу спустя десять пропущенных от него и нескольких сообщений с угрозами в нашем семейном чате.

Я остановилась на тротуаре, вливаясь в шумный поток нью-йоркской улицы, где гудели такси и слышались крики разносчиков кофе. Я была слишком взвинчена встречей с Арно.

— Алло, — ласково ответила я, расплываясь в счастливой улыбке.

Саша и Хейзи радостно заверещали в телефон, ликуя. Послышался какой-то грохот и громкий топот детских ножек, а затем...

— Папа! Папа! Тётя Киера ответила! — радостно пролепетали в унисон девочки

Джейден буркнул им что-то, что я вовсе не смогла разобрать — он был слишком далеко от микрофона. Девочки что-то яростно начали объяснять своему отцу, после чего весело засмеялись. Их смех постепенно отдалялся, словно их выгнали.

Я не могла удержаться, чтобы не представить сцену: они дёрнули его, когда мужчина готовил, и он в шутку погнал их полотенцем от плиты. Это было его время, его территория. Все знали: нельзя трогать Джейдена во время готовки, иначе можно было получить половником по лбу.

На губах всё ещё была эта по-детски глупая, тёплая улыбка, когда я невольно коснулась своего лба справа.

***

Четырнадцать лет назад:

Я преодолела арку, ведущую из гостиной в кухню, и застала просто потрясающую картину. Высокий темноволосый парень стоял ко мне спиной, что-то перемешивая лопаткой в сковороде, вызывая во мне удивление и восхищение одновременно. Это выглядело слишком забавно - высокий широкоплечий хоккеист готовит...

Когда Джейден предложил мне полакомиться пастой, я думала, что он попросит маму приготовить ее или просто разогреет уже приготовленную. Но мы были одни в его доме, и в холодильнике не было никакой готовой пасты. Я даже подумать не могла, что он будет мне готовить...

Я тихо подкралась и выглянула из-под его руки на сковороду. На ней уже теплились наши макарошки, которые он приправлял «всякой ересью», полностью сосредоточенный на своём деле. От плиты исходил манящий, нежный аромат.

— Ты умеешь готовить, — пораженно прошептала я, чем заслужила серьезный взгляд друга.

— Не мешай, пожалуйста, — буркнул парень, отодвигая меня от плиты широким, но бережным плечом.

Но меня было не остановить. Я выглянула из-под другой руки, яростно наблюдая, как ловко он переворачивает еду лопаткой.

Никогда не видела, чтобы хоть кто-то из моих родителей готовил, тем более отец. Этим обычно занимались домработницы. У Хосслеров же все было иначе. Кэролин любила готовить и заразила этим своего сына. Они имели одно социальное положение с нами, не уступали в богатстве, но как же разнились наши семьи... Там, где у меня была стерильная чистота, у них была жизнь и тепло.

— Вау, — поддразнила я, и вновь сердитый взгляд.

Я игралась, выглядывая то с одной стороны, то с другой, искренне поражаясь тому, что четырнадцатилетний парень умеет готовить. Да ещё и готовит для меня. Я дразнила его, наивно полагая, что мне это сойдёт с рук.

Я была не права. Джейден показал мне это, стукнув холодным половником по лбу.

***

Он ударил не слишком сильно, да и больно мне почти не было, хотя, возможно, с пережитком времени детали начали стираться из памяти. Но я на всю жизнь поняла, что в отношения Джея с готовкой лучше не влезать. Границы, установленные половником.

Когда детский смех и вовсе стих, на фоне оставалось легкое потрескивание — он снова что-то жарил. Кажется, запах жареного картофеля передался мне через смартфон, и я была готова чуть ли не стонать от голода.

— Я только что была с Арно, — почти что шёпотом высказалась я, зная, что он услышал.

Джей всегда так делал. Когда не мог дозвониться и был занят готовкой, отдавал телефон девочкам, и они мигом бежали к отцу, получив мой ответ, как сейчас. А потом Джей включал громкую связь, клал телефон рядом и молча, сосредоточившись, продолжал готовить. Это было его изощрённое наказание за игнор с моей стороны.

— Что? — крикнул мужчина. Готовка резко оборвалась.

Хосслер не мог не отреагировать на мои слова. Он, как никто другой, знал, кто такой Арно Ру, что он сделал со мной и какие последствия были потом...

На том конце послышался какой-то шорох, что-то бурно зашипело — Джейден схватил сковороду, — мужчина громко выругался, простонал и схватил телефон, выключив громкую связь. Юным ушам Саши и Хейзи, что могли где-то подслушивать, не было нужды слушать о таких людях, как Арно, и уж тем более знать, что с их тётей приключилась когда-то такая неприятность. В их глазах я была символом свободы и успеха, к которому они тянулись.

Я вкратце рассказала ему обо всём: в чём заключалась суть нашей встречи, о его тупом «предложении», о колких замечаниях и намёках, что постоянно проскальзывали в разговоре, и, конечно же, не упустила его последний вопрос, что поставил точку нашей встречи.

Вновь воспользовавшись случаем, я вывернула руку, демонстративно показала этому старику обручальное кольцо из белого золота, усеянное бриллиантами, и оповестила, что он немного перепутал людей. Мисс Гонсалес давно погибла — сиганула с крыши заброшенного здания, не в силах справиться с ношей, свалившейся на ее плечи. Перед ним стояла Миссис ХарстонХилл.

Наступила долгая пауза, прерываемая лишь моим тяжёлым дыханием и фоновым шумом нью-йоркских улиц.

— И он поверил? — устало выдохнул друг.

Конечно же, поверил. Арно Ру был заядлым извращенцем и педофилом, и, как у любого психа, у него были свои заморочки. Брак для этого человека был нереально святым. Он превозносил институт брака, словно Господа Бога. Чудик.

И, услышав о моем замужестве, Арно просто не мог ничего сделать, кроме как пойти на попятную, и отпустить меня. Слишком принципиальный...

— Вообще-то я действительно замужняя женщина, — возмутилась я в телефон, — Тебе прислать копию нашего свидетельства о браке по факсу?

— Если найдешь его, — усмехнулся мужчина, — Думал, ты его оставила в Хьюстоне.

— Нет, пришлось забрать ради Никки, — отозвалась я с лёгкой досадой.

Я погрузилась в поток людей на улице, направляясь в сторону дома. Что-то Арно слишком надолго задержал меня со своими выводами и убеждениями. Ему просто хотелось держать меня рядом, что в прошлом не вышло. Однако он так просто отпустил меня — в это слишком трудно верится.

Я остановилась в ожидании зеленого света светофора, а разговор каким-то боком зашел на тему сегодняшней встречи с молодым доктором.

“Каким-то”... Я же сама и подкинула эту тему, упомянув его лучшего друга.

— Это было...

— Не так, как с Гилом? — я услышала усмешку в голосе друга.

— Да, — устало выдохнула я, ощущая на языке горечь этой правды, - Совершенно другие ощущения...

Глава 5. Киера

Десять лет назад:

С каждым днем мое состояние становилось все более заметным. Ребенок рос, а вместе с ним и мой живот. Поначалу все думали, что я просто полнею. Тренер корила меня за пристрастия к вредной еде, хотя я питалась исключительно фруктами и овощами, стараясь компенсировать постоянную тошноту. Дарсия воротила нос, презрительно оглядывая мой едва округлившийся животик. Бросала что-то вроде: “Леди нужно быть утонченной. От слова тонко, а не утачивать”. Роджеру было плевать, либо он просто делал вид. Даже если это вредило моей гордости, мне было на руку, когда люди считали меня полной, а не беременной.

Лишь ребята весело относились к этому. Постоянно шутили, дурачились, словно это было самым нормальным, самым естественным событием в мире. Они узнали ещё в тот вечер, когда мы с Джеем поехали в частную клинику, дабы убедиться. Честер поймал нас на выходе из туалета с большими от удивления глазами, но он был слишком лоялен, чтобы немедленно не стать частью нашей тайны. Врач была хорошим другом Хосслеров, поэтому утечки информации произойти не должно было.

Меня в холод бросало каждый раз, когда я представляла заголовки: «Наследница Гонсалес беременна», «Несовершеннолетняя Киера Гонсалес беременна», «От кого ребёнок?». Однако ребята быстро уняли мои терзания, восхищённо поздравляя и радуясь становлению дядями и тётей.

Они даже как-то устроили дебаты, придумывая имена для ребёнка. Мы сидели в гостиной Хосслеров. Зимний ветер знатно резал кожу, хоть мы и жили в Техасе, где никогда не бывает снега.

— Голосую за Эйприл, — с особым энтузиазмом предложил Честер.

Джейден записал имя чёрным маркером на белой доске.

Я была без понятия, откуда парни притащили ее. Они повесили доску за веревочку на гвоздь в стене, а мы расселись полукругом, завернувшись в теплые пледы.

Серафима крепко сжимала мою ладонь с озорством принимая участие во всем этом.

— Называть ребенка месяцем — тупо, — с наигранной брезгливостью вмешалась девушка, Ты бы ещё Сентябрь предложил, — её подбородок резко вздёрнулся.

Она делала это нарочно — зажигала огонь в Честере. У него глаза искрились от её колкостей. Они частенько дразнили друг друга, распаляя неописуемую страсть. Между ними было притяжение такой силы, что оно искрило в воздухе, словно перед грозой. Сами они всё отрицали и клялись, что они самые дружные друзья, которые дружат...

Втайне я болела за них.

— Вообще-то Эйприл — прекрасное женское имя. Утончённое и мерцающее, — защищался ХарстонХилл, — Кира, какое имя тебе нравится?

— Николь звучит мило, — внезапно для самой себя выдала я. Имя пришло откуда-то из детства, из забытых сказок. Джейден тут же записал его на доске большими буквами.

Помимо этого, чёрными чернилами было выведено ещё одно имя — Рене, предложенное Раф. Честер не забыл его прокомментировать, шутливо пристыдив в любви к «Сумеркам». Джейден придерживался нейтралитета. Парень был готов поддержать любой мой выбор.

Геллеон же... Геллеону было все равно. Он был занят своей работой. Сейчас у них шла череда матчей за выход в Плей-офф. Они упорно боролись за кубок Стенли. Я все никак не могла подобрать момент, чтобы ему сказать, что он будет отцом.

Глупо. Я была трусихой. И не могла пересилить себя, когда уставший парень едва волочил языком, чтобы что-то рассказать про себя. Мы всегда говорили про него. Про его матчи. Про еговозможности. Про его будущее, планы, знакомства, удачи и проигрыши. Только о нем.

До переезда в Канаду, до вступления в хоккейный клуб уровня NHL он таким не был. До нашей свадьбы. Гил был любящим и заботливым парнем, старшим братом, другом. Но этот Гил исчез, растворился в холоде профессионального спорта.

С каждым днем я все больше теряла себя, отказывалась от своего будущего во благо будущей семьи, а он все больше отстранялся, все меньше выходил на связь, все меньше уделял внимание мне.

Ни я, ни ребенок ему сейчас не были нужны.УУ него строилась карьера, которая требовала абсолютной, монолитной сосредоточенности. А у меня она рушилась из-за неспособности отказаться от частички Геллеона во мне. Почему-то мне были даже противны мысли об аборте. В будущем, если его не будет рядом, то будет моя дочь. С ней я смогу жить дальше. Она была моим якорем.

Между тем подошло время Зимних Олимпийских игр, и я уехала в Россию вместе с командой и тренером Кэмпбелл.Это было глупо — продолжать бороться за свою карьеру. Но я не могла отказаться. Лёд был частью меня. Без него я ничто…

Врачи твердили, как один, что фигурное катание опасно, даже если для такого профессионала, как я, это всего лишь тренировка. Мне стоило прекратить. И я пообещала себе, что Олимпиада станет последним разом, когда я ступлю на лёд до родов. Последним шансом почувствовать себя не Гонсалеси не беременной девочкой, а просто Киерой — Фениксом, который горит, но не сгорает.

Последним...

Я буквально предсказала свою судьбу... или всё же накаркала? Эта мысль холодной змеёй заползла в мою голову. Я стояла на краю, сознательно делая свой последний шаг на знакомом льду, и моё подсознание, кажется, уже знало, что обратной дороги не будет.

Тренер Кэмпбелл, несмотря на то что в глубине души была уверена в моей победе, не упустила возможности уколоть.

— Твой... лишний весне помеха твоим талантам, — жёсткий, прагматичный голос, — Но мы выберем что-то, что позволит нам не отвлекать судей от техники.

Она выбрала для меня наряд с пышной, многослойной юбкой — бледно-голубое облако, которое должно было скрыть мой маленький животик. Она продолжала поддерживать меня дальше, но это была не личная забота, а инвестиция.

Мой живот действительно был подозрительно маленьким для двадцати двух недель. Я выглядела просто немного поправившейся, а не беременной. Однако мой гинеколог-акушер заверила, что это нормально для девушки моего роста и комплекции.

— Это первая беременность, Киера, и плод крепится к задней стенке матки. Твои мышцы сильны, они держат форму, — она говорила ещё много непонятной для меня медицинской информации, не ясной мне, но подтверждающей главное: это норма, — Успокойся, дорогая. Всё идёт по плану. Ты и твой ребёнок полностью здоровы.

Я цеплялась за эти слова, как за спасательный круг. Они были фактами, а факты не обманывают.

Но внутренний голос, заглушённый шумом тренировок и эхом будущей трагедии, шептал: «Ничего ведь не случится?»

Сочи был прекрасным городом с множеством пальм, яркой зелени и красивых парковых зон. Солнце слепило с неба, отражаясь от стекла арендованного автобуса, который вёз нас по широким улицам к Олимпийскому объекту. Но я не сильно обращала внимание на вид за окном. Я была прикована к экрану телефона, следя за перепиской в нашем групповом чате.

Снежный ангел: Кира, ты как? Как прошел полет?

Орангутанг: Почему ты такая беспокойная? Она напишет, когда сможет.

Снежный ангел: Черт! Мне нужно было поехать с ней.

Орангутанг: Она вынесла мне уже все мозги...

Пай-мальчик:Береги себя, малышка.

На губах сама по себе вылезла мягкая улыбка. Их поддержка и беспокойство были так приятны и ценны для меня, так искренни, что я не сдержала слезу. Она скатилась по щеке, горячая и солёная. Прошло всего пару часов перелёта, а я уже скучала по ним невыносимо. Гормоны давали сбой всё больше и больше, превращая меня в сентиментальный комок нервов.

Мои пальцы заплясали по клавиатуре сами по себе, уведомляя их об этом. Ответы не заставили меня ждать.

Снежный ангел: Малышка, мы тожееее. [Куча смайликов с сердечками и ревущими лицами.]

Орангутанг: Эй, а где боец, где воин? Что-то ты расклеилась...Мы же договорились: никаких слёз, только золото!

Снежный ангел: Если ты не заткнешься, я сама заткну тебя.

Орангутанг: А это уже интересно...

Я прикрыла ладонью рот, чтобы не засмеяться вслух. Они были такими дерзко-романтичными, , такими живыми. Я знала, что Честер и Серафима просто прячут свою взаимную влюблённость за этими постоянными перепалками. За этим хотелось наблюдать. Снова и снова.

Время двигалось к сумеркам. В Хьюстоне сейчас было утро. Примерно девять часов утра. А в Монреале... Десять...

Это была моя давняя, почти ритуальная привычка — высчитывать, сколько времени в Канаде, чтобы примерно понимать, чем занят Геллеон. Обычно мы созванивались или переписывались утром. Примерно в это время. Но я была в самолёте и не могла ни написать, ни позвонить. А он, видимо, не хотел писать первым.

Именно эта мысль, такая маленькая и обыденная, стала детонатором.

Колючая, ледяная боль пронзила моё сердце, пуская свои острые отростки по всему телу. У меня снова начался тремор рук, и кислорода отчаянно не хватало. Грудную клетку будто сжали, как пустую пластиковую бутылку, выдавливая остатки воздуха. Дыхание сбилось. Я сгорбилась, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.

Не знаю, в какой момент ко мне подошла тренер Кэмпбелл— я была погружена в свой ужас. Её рука, сильная и сухая, начала успокаивающе поглаживать меня по спине.

— Дыши, Киера, — скомандовала она низким голосом. — Глубоко. Ты не можешь вот так рухнуть здесь.

Её присутствие, её жёсткий, прагматичный контроль немного мне помог. Паническая атака отступила. Дыхание нормализовалось, хоть и осталось поверхностным. Руки перестали дрожать, но острая боль всё ещё была со мной. От неё невозможно было избавиться настолько легко. Каждый раз, когда мои мысли достигали ступени «Я не нужна Геллеону», меня пробивало. Всю меня насквозь.

Это было похоже на ломку. Я видела нечто подобное у Джошуа, когда тот пытался бросить наркотики. Это пугало до дрожи — я была зависима от ХарстонХилла. Буквально всё моё существование, моя самооценка, держались на нём. Если он переставал существовать в моей жизни, мой мир рушился.

И это было страшно... потому что я знала, что в этой зависимости не было ничего, кроме саморазрушения.

***

— Мне говорили, что Гонсалес прекрасны, но не думал, что в жизни они так красивы.

Мой взгляд встретился с тёмными, пронзительными глазами мужчины, что жадно пожирали меня. Таким взглядом хищники смотрят на своих жертв, подыскивая подходящий момент для прыжка. Он был высок, элегантен и невероятно опасен.

Он говорил по-английски, но из-за французского акцента некоторые слова можно было с трудом разобрать.

— Мистер Ру, — вежливо поприветствовала мужчину тренер Кэмпбелл и любезно, хоть и холодно, пожала ему руку. Он лишь кивнул,— Позвольте представить...

— Нет нужды, — лукавый взгляд пробежался по всему моему телу. Благо, на мне было огромное худи Честера и пуховик, которые, впрочем, не спасали от его бесстыдного сканирования, - Киера Александра Гонсалес. Юное дарование фигурного катания.

Его прищур пугал. Я словно прочитала его извращённые мысли, и меня передёрнуло. Этот мужчина был опасен. От него буквально разило смрадом бед. Видеться с ним мне стоило гораздо меньше, чем дышать. Чувство, что он мог навредить мне и ребёнку, пугало до панического крика.

Инстинкт самосохранения работал у меня на «ура» в любой критической ситуации. Сейчас он буквально кричал. Мои ладони вспотели, а по спине бегал холодок, щекоча нервишки.

— Я бы хотел видеть тебя в своей Академии в Париже, — грязная ухмылка коснулась его уст.

Кэмпбелл успела меня загородить.

— Гонсалес покровительствуют только Техасу, — отрезала она, защищая свой ценный товар.

— Подумай об этом до конца Олимпиады. В мире фигурного катания только я смогу защитить тебя, — он медленно облизнул губы, пристально смотрявменя, словно представлял, как облизывает.

Меня вновь передернуло от столь ужасных мыслей.

Позднее в номере тренер Кэмпбелл скажет мне, чтобы я не связывалась с этим человеком. Во-первых, он был опасным, способным на многое — это я уже поняла. Во-вторых, его философия «становления ангелом» была отвратна и извращена до безумия. В-третьих, я была Гонсалес. А Гонсалес правят в Техасе. Они не покидают своего королевства.

Да, Гонсалес сидят в своём дворце не показывая носа,— горько подумала я, глядя на отражение своего живота. — Только вот я уже давно не была одной из них..

Глава 6.

Несколькими днями позднее:

Сирены скорой помощи ещё очень долго звенели в гробовой тишине, в которую внезапно погрузилась ледовая арена. Зрители, до отказа заполнившие трибуны в предвкушении триумфа, застыли в оцепенении, наблюдая, как бригада скорой помощи погрузила юную, хрупкую девушку, изнеможённую от боли, на носилки. Её увезли в ближайшую больницу.

Никто из тысяч людей не понимал, что именно произошло. Почему юное дарование, «королева льда», которую обожал весь свет, внезапно совершила такую немыслимую, грубую ошибку? Её падение не было похожим на обычный срыв элемента. Это было похоже на обрушение.

Ещё очень долго лёд не могли отчистить от огромной лужи крови, в которой лежала Киера, и от алых капель, преследовавших её по пути к выходу. И это было самым пугающим: откуда вообще могла взяться кровь?

Она ведь упала на колено. Перелом, если он и был, выглядел закрытым. Спортивные врачи предполагали разрыв связок или, в худшем случае, чистый перелом коленного сустава. Но то количество крови, оставленное на льду, говорило о куда более страшной, внутренней катастрофе.

Только в операционной, когда болезненные стоны юной фигуристки утихнут под действием наркоза, и мышцы расслабятся, врачи поймут истинную причину такого катастрофического кровоизлияния.

Раздробленный коленный сустав — сложнейшая, но вполне знакомая спортивным хирургам травма — оказался пустяком, по сравнению с тем, что их ожидало впереди. Вскрытие показало обширную гематому и кровотечение, вызванное отслоением плаценты, спровоцированным резким, убийственным ударом. Удар, который разрушил её колено, разрушил и тонкую, невидимую защиту её будущего ребёнка.

Врачи столкнулись с двойной угрозой: необходимо было срочно стабилизировать раздробленное колено, но в первую очередь, им предстояло бороться не только за ногу, но и за жизнь самой Киеры, которая стремительно теряла кровь, и за крошечную, ещё не родившуюся жизнь, которая уже угасала.

Началась отчаянная гонка со смертью, в которой медицина, увы, уже была обречена на проигрыш по одному из фронтов. Слишком много боли, слишком много потери, слишком поздно.

За дверями операционной, где горела красная лампа, места себе не находила Мария Кэмпбелл, продолжая винить себя. Она всё смотрела на эту лампу, ожидая конца, который мог стать приговором. Женщина корила себя. Она знала. Знала, что слова, сказанные французским тренером, не были пустяком. Это было гнусное, глупое предупреждение. Почему же она раньше не поняла, что Киера в опасности? Такая акула, как Арно Ру, не мог оставить девочку в покое. Конечно же, нет. Это его типичная тактика. Ломать и смотреть. Если Киера вновь встанет на коньки, он от неё не отстанет... Но теперь, после этой травмы, после этой крови, шансы на возвращение таяли, и Мария чувствовала себя ответственной за эту катастрофу.

Позднее к тренеру присоединятся ещё пятеро человек: и драгоценная подруга Киеры — Серафима Винтерфелл; новоиспеченный брат — Честер ХарстонХилл; лучший друг — Джейден Хосслер; малознакомый парень, который увязался вслед за своим приятелем — Леонид Шитов, — и, конечно же, женщина, которая для девушки была словно мать — Кэролин Хосслер.

Именно благодаря ей ребята смогли так быстро и без проблем прилететь сюда. Они использовали частный семейный самолёт для экстренного перелёта, преодолев тысячи миль за считанные часы.

Мария Кэмпбелл уже выплакала все свои слёзы и молча смотрела в стену, её горе было сухим и профессиональным.

Серафима была в чистой, видимой панике. Она прижималась к груди Честера, её сковал ужас, и слёзы лились через край, смачивая его рубашку. Куда себя деть, она не знала. Что же теперь будет с Кирой? А с малышкой в её животике?

Честера сковывал дикий ужас от ожидания. Иногда из его глаз скатывались одинокие, горячие слезинки. Но он держался. Ради себя. Ради Серафимы в его руках. Ради Киеры, которой сейчас приходилось не сладко. У него до сих пор в ушах стоял её дикий, оборвавшийся крик, который не успели перебить рекламой. Он видел лужу крови, что выбежала из неё моментально, пугающе. Внутри всё трепетало. Он не мог её потерять. Только не её.

Джейден смотрел в окно. Его лицо не шелохнулось ни на грамм. Он словно ощущал её боль, пропускал её через себя. Слёзы не катились по его лицу — парень прекрасно умел сдерживать себя, превращая боль в сталь. Рука Леона на его плечах придавала ему силы продолжать бороться с этой внутренней, испепеляющей болью.

Он отвлёкся от пейзажа за окном лишь на секунду, когда пришёл ответ на его сообщение о нужде приехать.

Гил: Не могу. Сегодня матч. Она справится.

Джейден знал, что Киера так ему и не сообщила о своей беременности. И сам он никак ему об этом не сказал. Лишь написал, что она попала в больницу после серьёзного падения. Да и имело ли это смысл, если врачи не смогут спасти девочку?

Сейчас Хосслер задумался: а правильно ли вообще было оставлять этого ребёнка, если его отец настолько халатно относится к своей жене? Киера столько раз была в опасности. Её родители. Джошуа. Гонки. Беременность. Теперь это. Но человек, на которого Джейден ровнялся с самого детства, ХарстонХилл старший, так сильно прогнил в погоне за славой.

Зачем было брать ответственность над девушкой, которую не способен защитить?

Теперь же многие взгляды и установки Хосслера давали сбой. Единственное, что понимал Джей, он не станет таким же, как Геллеон. Не бросит своих.

Одна из заповедей Гонсалес гласила: «Семья превыше всего». Их дружба уже довольно давно перестала быть таковой. Она вышла на новый, более глубокий уровень и переросла в настоящую семью. И она была превыше всего. Не кровь, а узы.В конце концов, они вместе уже двенадцать лет.

Кэролин вернулась понурая. Она разговаривала по телефону с родителями Киеры. Сын сразу понял, что никто не собирается в четыре часа ночи — время в Хьюстоне — ехать в другую страну ради кого-то. Даже ради дочери. В этом были все Гонсалес.

— Мам?

Женщина присела возле своего сына и его друга. Она уже давно поняла, что этот мальчик неравнодушен к её чаду. Одного только его взгляда и поддержки хватало, чтобы Кэролин не переживала за будущее своего сына.

— Не волнуйся, — она легко отмахнулась, но выглядела опустошённой. — Просто Дарсия...

— Это Дарсия, — ровно закончил Джейден.

— Да, — устало выдохнула женщина, откинувшись на стену, — Сказала, что им нет нужды приезжать, раз я уже тут.

***

Киера лежала на койке в светлой, стерильно-белой палате, смотря в пустой, безмолвный потолок, словно что-то видела на нём. Одна её нога была загипсована от самой ступни до бедра. Диагноз: раздробленный коленный сустав. Она не плакала. В ней больше не было слёз. Девушка исчерпала свои запасы на ледовой арене, когда буквально умирала от боли и внутреннего кровотечения.

Очнувшись после двадцатичасовой, сложнейшей операции, она увидела лицо, которое приняла за лицо своей матери. Немного погодя, когда зрение прояснилось, девушка поняла, что была слишком наивна. Чтобы Дарсия прилетела ради неё в больницу в другой стране — это было бы смешно. Перед ней сидела Кэролин Хосслер — безмятежное лицо ее было истерзано бессонницей и горем.

Женщина по-матерински взяла девушку за руку, и тепло опалило её бледную кожу.

— Прости, — шепотом молила женщина, прижимая девичью ладонь к своему лицу.

За что она просила прощения? За то, что не уберегла её от хаоса, от этой слепой любви, от жажды льда? За что себя корила та, кто заменил ей мать? Да и могла ли она что-то вообще изменить?

Пока Кэролин слезливо молила о прощении, Киера ничего не смогла ответить. Её голос потух вместе с собственным криком, который она слышала сквозь своё сознание. Её горло першило, словно в нём настала засуха.

Посетители сменялись друг за другом. Их пускали по одному, только самых близких. Кэролин была в качестве опекуна, а Честер пробрался в роли брата. Подумать только, а ведь они действительно породнились после замужества. Порой парень даже ласково называл девушку сестрёнкой. Ему это нравилось.

И он поверить не мог, что сейчас перед ним была та самая дерзкая девчонка, которая пыталась побороть систему. Она была бледной. Худой. Под большими, когда-то зелёными глазами появились глубокие синяки. А сами очи потеряли свой огонь. Они погасли. В них читалась пустота. Мрак. То, что она ощущала — ничто.

Никто не говорил Киере о ее состоянии, о прошедшей операции, о потерях... Но казалось, она и сама неплохо понимала нынешнее положение дел. Чувствовала всё и ничего одновременно.

— Геллеон... здесь? — Её голос был очень слабым и хриплым, слова едва различимы. Она с трудом поборола себя, чтобы сказать.

Первое, что слетело с её губ, было имя её тупого мужа. Не вопросы о собственном состоянии или о ребёнке. А этот гребаный мудак.

После всего Честер явно был не рад зваться братом Геллеона. Ему было противно, что они были родственниками. Это что должно быть важнее, чтобы не приехать к своей собственной жене? Хотя чему он удивлялся? Побои Гонсалес всегда были ожесточенными, но он никогда не приезжал, ничего не придумал, чтобы спасти ее. ХарстонХилла бесила такая слепая любовь. Даже если девушка и испытывала это к его брату. Он не мог простить подобного поведения со стороны Геллеона. Что угодно, но не это.

Честер замялся. Он прекрасно понимал, что правду нельзя говорить. Не в таком ее состоянии. Не сейчас. Этот факт убьет ее и ту надежду, что должна была быть в ее сердце. Должна...

— Так... и знала... — Она отвернула голову к окну.

На лице девушки не пробежало ни слезинки. У нее вообще не было эмоций. Просто её сердце разбилось на мельчайшие осколки. Оказывается, оно было хрустальным. И теперь острые края калечили ее саму. Она знала, что Геллеон не приедет. Знала, что против хоккея у нее нет шансов. Она все это знала, но до последнего верила, что их любовь сильнее.

— Сестра, — шепотом произнёс парень, ухватившись за её маленькую, ослабевшую руку. — Ты поправишься. Обещаю. Я сделаю всё, чтобы ты снова встала на коньки.

Отчаянные обещания, подкрепленные мужскими слезами, — самое ненадежное в этом мире.

Это было невозможно. ХарстонХилл не обладал достаточным количеством денег и влияния, чтобы помочь. Да и никакие деньги этого мира не помогли бы ей вновь нормализоваться. Реальность была страшна: она потеряла свою любовь и лёд, а вместе с ними и свободу, к которой стремилась.

Хотя уместнее будет сказать, что девушка самолично отказалась от свободы, решившись родить дитя.

Потеряла себя…

Еще какое-то время посетителей пускали в палату, прежде чем медсестра ввела Киера снотворное. Серафима плакала на её груди, моля о прощении, виня себя в халатности. Твердила, что должна была плюнуть на школу и приехать с подругой. Или хотя бы отговорить. Джейден, спокойный как скала, рассказывал какие-то смешные и постыдные моменты, которые пропустила Киера. Обычно она бы посмеялась и отвесила колкость, но сейчас на ее лице не дрогнул ни мускул. Её бездонный взгляд был устремлён в потолок. Она даже не обратила внимание на украдкой подглядывающего Шитова, которого терпеть не могла. Ей было не до него.

Сейчас её мир медленно разрушался. Больше не было за что держаться. Не было смысла. Не было желания...

После укола её практически сразу унесло в царство Морфея. Но она помнила последние слова, услышанные ею — шепотом, прозвучавшим зловеще и чуждо в этой стерильной комнате:

— Воскресни прекрасным ангелом.

Глава 7. Геллеон

Настоящее время:

Нью-Йорк — пожалуй, самый известный город в мире, в котором сосредоточены финансовые учреждения, многочисленные исторические и культурные достопримечательности, музеи, магазины, театры и многое другое. Это шумный и яркий город небоскрёбов и свободы, который многим знаком по обилию кинофильмов и фото. Здесь столько возможностей, сколько можно вообразить. От Таймс-сквер до самого тёмного уголка Бронкса — царство крайностей. От русского анклава в Бруклине на Брайтон-Бич до филиала Южной Америки в Квинсе — сообщества из любой страны мира.

Именно это вам скажет первый же сайт в Google, если будете интересоваться этим городом. ММоё же мнение сильно выбивается из толпы. Попробую пояснить. Вот несколько слов, которыми я могу охарактеризовать этот город:

Шум.

Грязь.

Зловоние.

Крысы.

Пробки.

Гонка за статусом и деньгами.

Вот, что представляет из себя город-мечты многих. “Везде хорошо, где нас нет”, — эта фраза прекрасно вписывается в подобное место. Никогда не можешь быть уверен, что город не окажется хорошо замаскированной листьями паутиной, попав в которую, потеряешь себя навсегда.

Я не питал каких-то сильных чувств к Америке. Родившись и прожив здесь половину своей жизни, я отчаянно хотел сбежать отсюда. Моя мама была американкой. Она всю жизнь прожила в Хьюстоне, утопая в своих чувствах. Сначала она пыталась выбить из себя искру, чтобы взобраться наверх, затем она так отчаянно горела своей мечтой, а после сгорала от невзаимной любви.

Итогом тому служит пепел - единственное, что осталось после...

У меня не было абсолютно никакого желания находиться в месте, где она покончила с собой, беззаботно бросив своих детей и их будущее. В том городе, штате, да и стране, в принципе. Мне претила одна только мысль, что я вновь окажусь здесь, в болоте, из которого отчаянно пытался выбраться.

— Кэп, ты в порядке? — пискнул Мэйсон с другого конца стола, беспокойно глядя на меня.

— Не трогай его, малой, — Грег со звонким стуком опустил свой пустой бокал из-под пива на деревянный стол. — Он не любит подобные заведения. Забей.

Это уж точно. Пабы, полные смрада и грязи, явно не входят в список моих самых любимых мест на планете. В эти места на постоянной основе забиваются какие-то лузеры, не способные ни на что в своей жизни, как карпеть на работе, а после пропивать все деньги в страхе, что «любимая» жена может их потратить. Будто они были лучше, пропивая всё до копейки.

Паб с яркими вывесками, обыденными для яркого суматошного города, был полон завсегдатаев. По большей степени его заселяли мужчины. Совершенно разных размеров и комплекций. Мы были единственными, кого официантки и бармены не знали. Да и никто не знал, кто мы такие. Но порой чужие взгляды сканировали нас из любопытства. Целая орава высоких мускулистых парней — предмет внимания, как-никак.

Тухло...

Мой дух ни за что не появился в этом заведении, если бы не приказ тренера приглядеть за командой. Этот старик боялся, что с ними может что-то случиться — со взрослыми мужиками, — потому лишил меня тихого уединения в собственном номере. Они — моя ответственность на сегодняшний вечер.

Я стучу костяшками по столу перед крупным русоволосым парнем, привлекая озорной взгляд темно-зеленых глаз к себе. Грег лукаво тянет мое имя и даже лезет обниматься, закинув свою мускулистую руку мне на плечо. Мартин был слишком тактильным человеком, и в другой бы ситуации я бы даже не обратил внимания на подобный жест. Однако факт, что я пропахну спиртным, раздражал. Будто этого можно было избежать в этом месте, пропитанном прокисшим пивом и потом.

Грубо стряхнув с себя его руку, я устало уставился на друга.

— Ты, — зыркнул я, припечатав оппонента к стулу. — Сидите все тут, — чуть громче сказал, чтобы остальные услышали меня. — Пойду, покурю.

Мне была нужна тишина, холодный воздух и доза никотина, чтобы отбить этот запах убогой жизни и заглушить фоновый шум Нью-Йорка. Мне нужно было сбежать.

На улице было по-весеннему прохладно, несмотря на поздний час. Приятный ветер касался моего лица, волос, прогоняя запахи перегара и пота, что заполнили помещение. Люди все еще бежали и сливались в толпы, а после превращались в какое-то подобие моря с разным течением. Я наблюдал за этим хаосом с отстранённым презрением.

Я завернул в тёмный, вонючий переулок за пабом и достал пачку сигарет из одного кармана своего тяжёлого шерстяного пальто, из другого — зажигалку. Чуть поодаль, в тени мусорных баков, стояла группка молодых людей, нелестно шутивших о каких-то барышнях, которых они видели недавно. Шпана... Им на вид не больше восемнадцати, но они уже источали ту же самую грязь, что и весь этот город.

Я сделал первую, глубокую затяжку. Дым обволок мои лёгкие изнутри, вызвав острое, дикое спокойствие. Каким образом я мог выжить в подобном месте без табака? Мимо переулка буквально неслись люди в нереальной спешке. Упади кто-нибудь наземь, споткнувшись, его просто затоптали бы. Какой же суетливый, хищный город?

Ещё одна затяжка.

И о подобном ты мечтала, Феникс? Серьёзно? Такая хрень.

— Парень, будет огонек?

Мой взгляд коснулся мужчины с сигаретой, зажатой между пальцев. Он, казалось, вывалился прямиком из того бара: старые, поношенные ботинки; мятые, тёмно-коричневые штаны от костюма, на которых виднелось пятно. Голубая мятая рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц, едва сдерживала его полный живот. Галстук просто висел на его плечах, как ненужный артефакт. Тёмные волосы были взлохмачены, щёки пылали от выпитого алкоголя. Обычный клерк — завсегдатай того паба, где я был. Видел его мельком за барной стойкой. Он всё не прекращал глазеть на нас.

Я молча протянул ему зажигалку, сделав новую тяжку. Тот благодарно ухмыльнулся, поджёг свою сигарету и протянул мою вещь обратно.

Меня чуть не передёрнуло. Я не хотел прикасаться к предмету, который только что побывал в его пьяных руках.

— Оставь себе, — качнул я головой, равнодушно стряхивая пепел.

— Благодарю! — Он прислонился спиной к грязной, исписанной граффити стене. — Видел вас в баре. Вы, парни, спортсмены?

— Хоккеисты, — нехотя ответил я, наблюдая, как шпана выловила из толпы какую-то девчонку, лет десяти, преградив ей путь к освещённой улице.

Мой телефон звонко отозвался на сообщение, и я потянулся за ним, невольно сделав шаг от пьяного клерка, который продолжал немигающе смотреть на меня.

Это был Чес.

Мой братишка, с которым мы не общались уже очень много лет. Девять, если быть точным. С начала две тысячи четырнадцатого года. Между нами возник непростой, неразрешимый конфликт. Каждый должен был выбрать. В итоге мы оказались по разные стороны баррикады. Каждый при своём мнении.

Я был старшим братом и должен был приглядывать за ним, но физически это было невозможно. Я жил и работал в Канаде, пока он тусил в Америке, на своей родине, там, где скончалась мать. Плюс, наш конфликт. Чес просто игнорировал меня, мои сообщения и звонки первое время, а после и вовсе заблокировал, как все...

У меня не было и мысли отворачиваться от брата — это сделал он. Однако я прекрасно понимал, что даже без меня о нём есть кому позаботиться: Джей, Кира, Кэр, Раф. На крайний вариант Джош.

И я очень сильно удивился, увидев его имя в графе отправителя.

Братишка: Слышал Монреаль завтра вечером играют с Нью-Йорком.

Я: Верно.

Братишка: Ты уже прилетел?

Я медленно выпустил кольцо дыма в прохладный воздух. Циничная ухмылка тронула мои губы.

Я: Что, соскучился за старшим братиком, мелкий?

Братишка:Фу, кому ты сдался? Я тебе уже говорил, мы больше не братья.

Я: Так, чего ты тогда хочешь?

Братишка:Предупредить. Не смей встречаться с Кирой, пока ты там.

Моё сердце сделало неприятный рывок, пропустив удар.

Я: И в мыслях не было.

Братишка:Не ври, мудак. Я слишком хорошо тебя знаю. В общем, я тебя предупредил.

Он всё ещё злился на меня. Ненавидел. Я знал, откуда растут ноги этой ненависти: я не приехал тогда в Россию во время Олимпиады к Киере, когда она получила травму.

На носу был плей-офф. Я никак не мог бросить всё и стартануть. Однажды за подобный проступок я уже заплатил двумя своими зарплатами и запретом на выезд из страны. Физически это было самое неблагоприятное время, не говоря уже о контрактах, которые могли разорвать за неявку. Плюс, моя травма.

Блядь, давайте признаемся, я был блядским мудаком.

***

Я так и не смог встретиться с Кирой. Ее нигде не было. Ни в собственном доме — хотя дворецкий и близко не пустил меня внутрь, словно я был заразным. Ни в школе — хотя уже начались летние каникулы. Ни на льду — хотя тренировки проходили согласно расписанию, но тренер Кэмпбелл даже близко не обмолвилась со мной и парой слов, отворачиваясь с той же ледяной неприязнью, что и мой брат. Ни на нашей с братом квартире — она просто была заперта, словно склеп. Она не отвечала на мои звонки и сообщения. Словно под землю провалилась.

Хосслеры были последней станцией, где могла быть девушка. Однако Джейдена не было дома, что напрягало. Куда эта братва делась? Кэр глядела на меня неодобрительно. Казалось, увидев меня на пороге дома, женщина еще сомневалась стоит ли меня приглашать внутрь. От неё буквально сквозило осуждением.

Материнский инстинкт пересилил её, и в следующее мгновение я уже сидел на кухне, а передо мной стояла чашка с чёрным чаем. Она бы не поступила иначе. Кэролин считала нас с Честером своими сыновьями. После смерти моей матери она забрала нас к себе и вырастила.

— Что происходит? — не выдержал я тогда её мучительного взгляда, который буквально кричал о том, какой я подонок. — Почему все играют в «кошки-мышки»? Почему ты так смотришь на меня, словно я убил кого-то? — Она вздрогнула, будто это действительно было так, и это заставило моё тело напрячься. — Где Киера?

Она же не могла...

Шатенка села передо мной за стол и крепко сжала мою руку, заглядывая своими слезливыми глазами в мои. Она дрожала. Я буквально видел, как в её голове крутились шестерёнки, обдумывая, стоит ли мне говорить...

— Дорогой, на Олимпиаде произошел…

— Я знаю, что там случилось, — перебил её спокойно, — Она совершила ошибку и упала, повредив колено. Все СМИ об этом говорят.

И не только. Все, кому не лень, теребят тему: «Киера Гонсалес — королева льда — совершила глупую ошибку и теперь прощается с карьерой». Такое случается, когда начинаешь слишком сильно верить в свои силы. В конце концов, в ней сидели корни Гонсалес, а они по природе своей слишком самолюбивы.

— Нет, — она замотала головой, борясь с потоком слёз, что отчаянно душил её.

— Что «нет»?

— Это была не ошибка, — выдохнула женщина, сжимая мою руку сильнее.

— В смысле? — Я заломил бровь, наблюдая, как Кэр судорожно глотала воздух, пытаясь вдохнуть.

— Её вестибулярный аппарат — он был не приспособлен для катания, — мелкая дрожь пробила её тело, а меня накрывало раздражение. Мне претили эти загадки.

— Кэр, у тебя всё хорошо? Как у фигуристки не приспособлен организм к катанию? Ты слышишь себя?

Между нами с грохотом опустился стакан воды. Несколько капель вылетело на стол. Мужские руки оттолкнули мою и обняли женщину. Питер гневно стрельнул в меня глазами, полными праведного гнева, и подал стакан своей жене. Он нежно поглаживал её по спине, пока она приходила в себя. А у меня в груди что-то кольнуло — я не мог так обращаться с Киерой из-за работы.

— Она была беременна, — отрезал мужчина и смерил меня презрительным, уничтожающим взглядом.

Тишина.

В одно мгновение весь шум Хьюстона, вся суета, все звуки на этой кухне, казалось, исчезли. Я слышал только пульсацию собственной крови в ушах. Мои зрачки расширились, уставившись в одну точку.

— Что!? Как это беременна? Как это была? — мой голос был не более, чем хриплым шёпотом.

Мой мозг отказывался работать и обрабатывать полученную информацию. Киера была беременной? От меня? То есть у нас должен был быть ребенок, и она ничего мне не сказала? Я отец? Отец!?Я ушам не мог поверить - у меня... нас ребенок?

И это слово “была” меня чертовски сильно напрягало. Она же...

— Удар был слишком сильным, — вымолвила Кэр, прижимая к себе руки своего мужа, словно хваталась за спасательный круг, — У неё... случился выкидыш... — Её снова накрыла истерика, словно это происходило с ней, а не с посторонней девушкой, а я осел, не в силах держать свою браваду «взрослого».

Что-то рухнуло внутри меня, глухо, как обвал, и разбилось на миллиарды частиц. Меня бросило в жар, я ощутил тошноту, и холодный, липкий пот выступил на лбу. Я медленно терял всякую связь с реальностью, осознавая происходящее. Всю боль. И был уверен, что моя боль, внезапно накрывшая меня, ничуть не наравне с той, что все это время испытывала Киера.

— Мальчишка, ты не только не смог защитить свою женщину, но и дочь, — грубо отозвался отец Джейдена, его голос звучал как приговор.

Дочь? Так, она и пол ребенка уже знала? То есть срок был уже достаточно большим? Но почему же я не знал про это? Все бы было иначе... Я бы не...

— Если твои мысли таковы: “Если бы я знал, все было бы по-другому...”, то ты полный придурок, — отрезал Питер, подав жене ещё один стакан, его голос был холоден, как лёд на той арен, - Ты бы остался в Канаде. Ты бы не стал другим человеком от знания. Твоя жадность погубила любовь, карьеру девушки, ребенка. Ты погнался за карьерой и решил сделать девушку своей, не задумываясь о последствиях. Как ты мог жениться на ней, когда сам не в состоянии защитить ее?

Это был удар, который заставил меня задохнуться. Мне хотелось кричать, отрицать, но слова Питера были абсолютной, холодной правдой.

Я... должен найти её. Мы должны поговорить. Должны это обсудить. Я... смогу всё исправить. Я извинюсь. Знаю, мои извинения будут, как пластырь на переломе, но мы должны попытаться сохранить то, что у нас есть. Я должен помочь ей унять боль...

— Нет, стой, — Кэр схватилась за мою руку, когда я вскочил, — Не ищи ее.

— Что значит "не ищи"? — вспылил я, но выдёргивать руку не стал. Кэролин было бы больно. А я не хотел причинять боль той, кто вырастил меня и помог, кто буквально дал шанс на нормальную жизнь. К тому же Питер, стоящий за её спиной, в следующую секунду же вышвырнет меня из своего дома, отомстив, — Моя жена должно быть в ужасном состоянии, а я ничего не знал.

Киера была слабой морально. Её легко было поломать простым психологическим давлением. Этим занимались её родители. Несколько лет назад девушка даже впала в глубокую депрессию и сидела целыми днями у Хосслеров, завернувшись в тёплое одеяло. Кэр тогда сильно беспокоилась за неё. Я примчался, как только смог, а после отрабатывал свой «внезапный порыв» — наверстывал пропущенные тренировки, вымаливал прощение у тренера.

— Геллеон, — Питер строго взглянул на меня, словно отец, неодобрительно относившийся к выбору своей дочери.

— Ты был ей нужен четыре месяца назад! — воскликнула женщина, впиваясь своими ногтями в мою плоть, не замечая этого, — После двадцатичасовой операции. Когда она открыла глаза, всё потеряв. Именно тогда. Не сейчас. Переверни хоть весь Техас, ты не найдёшь женщину, утонувшую во мраке бездны от предательства.

***

Почему-то именно в тот момент мои мозги словно встали на место. Словно только с того момента я смог открыть глаза и взглянуть на полноценную картину. Я понял, что потерял. Разговор с Питером ввёл меня в ступор, но дал чертовски значимый шанс стать человеком. Это было первое, настоящее осознание ответственности, которую я так небрежно сбросил с себя ради хоккейного Олимпа.

Я должен был что-то сделать. Хоть что-то, чтобы вернуть её. Но где её искать? И что ей сказать? Что ее карьера, ее дочь и ее вера в нас были пожертвованы на алтарь моей славы?

— Девушка? — хитро ухмыльнулся незнакомец, продолжая наблюдать за мной.

— Брат, — коротко ответил я, стараясь сделать голос максимально равнодушным.

У меня действительно не было и мысли встречаться с девушкой, с которой мы разорвали общение девять лет назад. Это было бы слишком эгоистично с моей стороны. Но я совру, если скажу, что не думал о ней всё это время. Она должна быть уже и позабыть меня успела за такой-то срок.

Я прекрасно знал, кто она и чем занимается. Я знал всё.

После той страшной трагедии, когда на Олимпиаде у неё сломался конёк, и она неудачно упала — сломала колено и, как я узнал позднее, потеряла ребёнка — она с трудом окончила школу. Чудом поступила в колледж в Принстоне на дизайнерское направление, что меня невероятно удивило. Не думал, что после конца профессиональной карьеры фигуристки ей удастся уговорить родителей на что-то, кроме Техаса и строгого домашнего режима. Гонсалес слишком суровы для такого. Но, анализируя её прошлое и нынешнее, смею предположить, что это было сделано против их воли. Она сломала их, как сломалась сама.

А затем, спустя несколько лет, она открыла дом мод в Нью-Йорке и прославила моюфамилию. Разве это не забавно? Пока я был заперт в мире хоккея, она выбралась из бездны и построила собственный замок прямо в сердце города, который я так ненавидел.

Сейчас, всё ещё, они так же дружны, как и в школьные годы. Стоят друг за друга горой. Я в курсе — их дружба за столько лет уже переросла в семейные узы. И пусть живут в разных городах, штатах, странах, они ещё ближе, чем когда-либо. Они уберегли её, а я...

Я так не смог...

Я затушил сигарету о стену и выбросил бычок на землю, направляясь к шпане, что слишком уж резко трясла девчонку в разные стороны. Во мне проснулась та самая, забытая ярость. Ярость, которую я должен был проявить девять лет назад в Сочи.

Я сделал несколько широких, тяжёлых шагов. Земля, казалось, вибрировала под моими ботинками.

— Что это у нас тут такое? — едко ухмыльнулся я, напугав подростков.

Кто-то из них, самый мелкий, нелестно высказался. Кто-то отпрыгнул от меня на приличное расстояние. Еще бы. Я выше этих пацанов на полторы головы так точно, и шире. Моё тело было машиной, выкованной годами тренировок, а их — рыхлой массой, наглой лишь в стае.

— Так высказываться при леди, — пожурил их, делая шаг вперёд. — Кто вообще так относится к девочкам? А, ну...

Мне стоило лишь пригрозить им кулаком, как они, словно крысы, разбежались, проклиная меня.

Носком ботинка я затушил оставшиеся после них бычки, не сводя взволнованного взгляда с девочки. Она так и стояла на своём месте, маленькая и хрупкая, сжимая в крохотных кулачках объёмный лёгкий шарф.

— С тобой всё хорошо? — Я присел перед ней на корточки.

Мои колени протестующе хрустнули. Я, взрослый, мускулистый мужчина в дорогом пальто, сидел на корточках в вонючем нью-йоркском переулке перед десятилетней девочкой.

Я протянул руку и осторожно помог отряхнуть её плечи коричневого пальто. Её длинные чёрные косички и то, как она, съёжившись, прижимала к себе объёмный лёгкий шарф, вызвали острую, внезапную волну жалости, которая была мне совершенно не свойственна.

— Испугалась?

Маленькая голова замоталась в отрицательном ответе.

Врушка.

Я посмотрел ей в глаза. И тут моё сердце пропустило удар. Они были невероятно большими, глубокого зелёного цвета, обрамлёнными густыми тёмными ресницами. Точно такие же, как у... Нет.

Я тряхнул головой, изгоняя навязчивый образ. Геллеон, ты блядский мудак. У тебя паранойя. Все зеленоглазые девочки в Нью-Йорке не могут быть её дочерьми.

— Так ты у нас храбрая принцесса, — я щелкнул её по носу, улыбнувшись.

— Вы прям как мама, — недовольно наморщилась она, и я на мгновение замер, кровь отлила от лица.

Эти повадки были точной копией Киеры. Она всегда морщила свою переносицу, когда была чем-то недовольна, и этот жест был так же редок и уникален, как полярное сияние в Техасе. Меня пронзил ледяной, иррациональный ужас. Нет, нет, Геллеон, тебе мерещится уже полный бред.Но мысль, что это могла быть дочь Киеры, которую она родила позже, от кого-то... другого... эта мысль заставила моё сердце сжаться до размера уголька. Появился знакомый, едкий приступ ревности и собственничества. Я бы с восхищением любил ребёнка Киеры, но от кого-то другого?.. я бы разорвал этого кого-то на части. Я не мог дышать.

— Да, я храбрая, — оживилась девочка, встретившись со мной взглядами, не заметив моего внутреннего обморока и нарастающего тремора, — Прямо как мой папа, — её прямо пробирала гордость.

— Вы красивый, — заявила она, оглядывая моё лицо с детской прямотой.

— Да? — усмехнулся я, чувствуя, как моё лицо наконец-то смягчается, — Что именно тебе нравится?

— Глаза, — весело отозвалась она. — Они у вас такие пронзительные и... добрые.

"Добрый." Этот эпитет. Я, беспринципный, холодный капитан, который бросил свою жену ради матча, — добрый? Это вызвало у меня смешок. Это было самым горьким и честным суждением, которое я слышал за последние десять лет. Так вот, как я выгляжу в глазах детей: не как алчный игрок, а как простой, пронзительно добрый человек.

— Что ты делаешь одна так поздно? Где твои родители?

— Я иду домой, — замялась она, оглядываясь по сторонам. — Я приехала раньше времени, поэтому меня никто не должен заметить, — девочка приложила указательный палец к своим тонким губкам и огляделась по сторонам, как настоящий шпион. — Это на память обо мне.

Лёгкий поцелуй отпечатался на моей щеке, и я уставился вслед ребёнку, спешащему исчезнуть из поля моего внимания. Она обернулась лишь на светофоре, перебежав дорогу, когда загорелся красный, и, отсалютовав мне, затерялась в толпе. Нью-Йорк снова поглотил свою маленькую жительницу.

Я остался стоять в переулке, пропахшем пивом и страхом, держась за щеку, куда упал её поцелуй. Её взгляд, её слова, её таинственное исчезновение — всё это вновь сбило мои внутренние настройки. Мне показалось, что это был не просто ребёнок, а маленький, зеленоглазый ангел, посланный сюда, чтобы отрезвить меня.

— Чёрт. — Я провёл рукой по волосам. Мне срочно нужно было вернуться к Грегу и Мэйсону. Иначе я начну видеть призраков прошлого в каждом переулке этого проклятого города.

Я наконец смог вернуться на некоторое время в бар. Свежий воздух и никотин лишь временно погасили внутренний пожар. Я обнаружил, что «малого», как называли недавно присоединившегося к хоккейному клубу парня, напоили до самых слёз. Мэйсону едва стукнуло девятнадцать. В этом возрасте меня задрафтовали, но я предпочёл сначала отучиться в колледже и получить образование. Он же пошёл по другому пути — с головой нырнул в хоккей. Темноволосый мальчишка рыдал, изливая душу одному из старших, пока Грег в сторонке хохотал над ним.

— Пора заканчивать, — пинаю стул друга, призывая к действиям.

Я пересчитал всех по головам и огляделся по сторонам в поисках одного, пока Грег, с шумом отодвинув стул, поравнялся со мной. Его слегка пошатывало.

Мой взгляд скользнул по завсегдатаям и зацепился за фигуру у барной стойки.

Копна рыжих волос.

Я чуть ли не застонал от внезапного шока, который накрыл меня, как ледяной душ. Мои глаза, всё ещё пронзительные после никотина, жадно пробежались по идеальной фигуре девушки, её длинным прямым волосам, разбросанным на плечах. Она сидела в профиль.

Не может быть. Это не она. Я только что видел чёртово привидение в переулке. Неужели в этом проклятом Нью-Йорке я буду видеть призраков прошлого в каждом углу?

Но профиль, этот тонкий, горделивый изгиб шеи, эта особенная, чуть надменная посадка головы... я просто не мог её не узнать.

— Так, ребятки, подъём... — Я нажал на плечо Грега, опуская его обратно на стул, не смея оторвать глаза от женщины, всё ещё не веря, что это была именно она. — У вас есть ещё время, — буркнул я, полностью игнорируя недоумённое бормотание друга, и направился к своей цели.

В голове всплыли «угрозы» моего маленького братца, но мне было так плевать на них. Меня тянуло туда. Безумно. Словно я был заворожён. Слепо шёл навстречу смерти, навстречу правде, от которой так долго бежал.

Я подошёл достаточно близко, чтобы оценить детали её внешнего вида. Её одежда. Такая чистая и опрятная — явно не ассоциировалась у меня с подобным, прокуренным местом, хотя большинство людей с высоким статусом одевались роскошно здесь. Она же была одета просто, но со вкусом. Бежевая асимметричная кофта открывала одну руку и покрывала другую вплоть до запястья, красиво изгибаясь под ключицами. Она уходила в коричневую кожаную юбку-миди. И конечно же, девушка не могла обойтись без фирменной обуви от Michael Kors — коричневые полусапожки.

Это её вечная и неизмеримая любовь. Доказательство. Это Киера.

Подойдя совсем близко, я вдруг осознал то, что было гораздо страшнее её внезапного появления: она была пьяна. Чертовски сильно. Пришла сюда и напилась за те десять минут, что меня не было. У неё всегда были явные проблемы с переносимостью алкоголя. Белоснежные щёки покрывал яркий, болезненный румянец, прекрасные зелёные глаза едва улавливали чёткость этой реальности, её немного потряхивало.

Чёрт, кто тебя просил пить, Киера?

Бармен поставил перед ней очередной стакан, который она опустошила в мгновение ока, затем вытерла губы тыльной стороной ладони и потребовала повторить.

С таким темпом... сколько она уже выпила?

Мой взгляд нашёл чужую, грязную, толстую руку, внезапно появившуюся у её оголённого через разрез колена. Мерзость. Меня накрыло бешенство — такое острое, что я почувствовал металлический привкус во рту.

Практически бесшумно подкравшись к барной стойке и по пути стянув с себя длинное пальто, я накинул его ей на ноги, прикрывая оголённую кожу.

Она вздрогнула от неожиданности. Я облокотился на стойку, широко расставив локти, и своим телом, как щитом, отгородил девушку от озабоченного толстяка. Он скривился в отвращении, прогулявшись по моему телу взглядом, полным яда и зависти, и наконец, осознав бессмысленность борьбы, отвернулся.

Приятель, тебе здесь нечего искать...

Коснись он её белоснежной кожи — я бы не ручался за свои действия. Он ушёл бы отсюда прочь без своих пальцев. Это было бы минимум, что я успел бы сделать, прежде чем команда оттянула бы меня.

— ¿Y decidiste pasar esta noche en un bar, emborrachándote? (И ты решила провести эту ночь в баре, напиваясь?) — спросил я, перейдя на наш тайный, интимный язык, и поморщился, наблюдая, как её плечи, едва вздрогнув, поникли.

Мою душу разрывало от тоски и желания прикоснуться к ней, отпустить все эти девять лет. Наша встреча стала сюрпризом — подарком судьбы — для нас обоих. Я даже не надеялся, что мне удастся взглянуть на неё на таком близком расстоянии. Спустя столько лет мы встретились в пабе в самых трущобах, полных грязи и зловония.

Я был наготове. Специально загородил ей путь к отступлению своим телом, прекрасно понимая, что она сбежит в любую секунду, услышав мой голос. Она всегда сбегала, когда правда становилась слишком горькой.

Мой нос едва улавливал приятный ягодный аромат, исходивший от девушки, который тщетно стремились перебить выпивка, сигаретный дым и потная, грязная кожа вокруг. Это был прекрасный запах. Такой чистый и светлый для подобного места. Она была маленьким лучиком света во тьме, что окружала меня, единственная чистая душа в городе, погрязшем в удовольствии, даже в таком виде.

Что она делала здесь? И почему напивалась, не зная меры?

Киера медленно повернулась ко мне, оглядывая меня с ног до головы, словно что-то анализируя. Но я видел её пьяный, затуманенный взгляд. В её голове не было ни одной рациональной мысли. Зелёные глаза коснулись моей руки на барной стойке и медленно пошагали вверх к лицу. Её ресницы едва заметно трепетали под действием усиленных алкоголем чувств.

Меня безумно сводил с ума её тоскующий, голодный взгляд, на мгновение прилипший к моим губам. Её рот слегка приоткрылся, влажный и манящий. Это выглядело чертовски горячо и заманчиво, но это было и чертовски опасно.

Она изменилась. Очень сильно. Из юной девушки превратилась в статную, твёрдую женщину. Черты её лица стали четче, взгляд — острее, а всякая невинность, казалось, растворилась под давлением той страшной реальности.

— ¿Tienes una oferta mejor? (У тебя есть предложение получше?) — полушёпотом выдала девушка, заглядывая своими нереально зелёными глазами в моё лицо.

Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой, отбивая тревожный ритм.

Маленький феникс. Со своим естественным цветом волос девушка была похожа на огненную птицу, воскресшую из своего пепла. Птицу, что вновь обрела свободу, а сейчас всего лишь хотела раствориться в моменте, утонуть в забвении, которое давал ей алкоголь.

Я внимательно оглядел её лицо на признак малейшего отказа или сомнения. Их не было. Как странно... Киера бы уже давно смутилась и потупила свой взгляд, нашла бы предлог сбежать, но она так и не дёрнулась. Эта девушка встречала меня лицом к лицу, словно была совершенно другим человеком — бесстрашным, безразличным. И она не могла не узнать меня, моих глаз, моего голоса, моего запаха. Она знала их наизусть. Ничто не могло помочь ей забыть меня.

Усмешка касается моих губ от осознания, что девушка не стоит на месте. Она живёт, растёт, меняется. И это делает её только желаннее.

— ¿Y a ti te gustaría aceptar una oferta mía?(А ты бы хотела получить от меня это предложение?) — Я наклоняюсь к её рту, сокращая дистанцию до опасного минимума, выдыхая прямо на губы, что безумно притягивали к себе.

Это была всего лишь игра, я дразнил её, безмерно скучая по вкусу этих полных губ. Я всё ещё следил за ней, за её реакцией и поведением. Она была пьяна, но не вела себя безрассудно, как было раньше. Мне это нравилось — иллюзия того, что она держит себя в руках. Это была новая, сломанная и вновь собранная, но великолепная Киера.

На какое-то время между нами повисло молчание. Оно не было неловким, скорее приятным, удушающим и уютным. Где-то позади я услышал удивлённый вопль Грега и команды, но мне он не мог помешать наслаждаться этой женщиной. Киера смело разглядывала моё лицо. Уверен, она снова восхищалась моими глазами — они её всегда завораживали, были её единственной слабостью.

Она издала шумный, дрожащий вздох и сжала свои руки в кулаки — старалась вызвать рациональность на помощь, но разум давно покинул её. Мой взгляд медленно коснулся её левой руки. На ней всё ещё было обручальное кольцо. Моё кольцо. Кожа вокруг него правда немного припухла и покраснела, словно она пыталась его снять, но всё ещё оно выглядело на ней волшебно.

Она всё это время носила кольцо, ненавидя меня? Не могла его снять? Сходила бы в больницу, да разрезала. К чему такая деликатность?Эта мысль вызвала болезненный, эгоистичный трепет. Она не смогла порвать с прошлым, как бы ни старалась.

— Mi corazón no aguantará más (Моё сердце больше не выдержит), — едва слышно, словно сдаваясь, выпалила девушка, переходя от слов к действиям, — Te extrañé... (Я скучала...)

Меня на мгновение застопорил резкий выпад Киеры вперёд и её искренность чувств. Её губы накрыли мои в нерешительном, вопрошающем поцелуе, словно она спрашивала у меня разрешения, словно проверяла, позволю ли я ей пересечь эту границу. Её руки легко обвили мою шею, притягивая ближе.

Меня не нужно было просить дважды.

Я прижал к себе девушку за талию с такой силой, что она ахнула, отдаваясь мне. Я забирал инициативу, углубляя поцелуй, касаясь её тёплой, слегка липкой от алкоголя щеки. Наши языки пустились в дикий, жадный пляс, сталкиваясь и переплетаясь. Вкус Киеры — смесь ягодного ликёра, горькой вины и старого, забытого счастья — был наркотиком, по которому я скучал девять лет.

Господи, как же давно я мечтал ощутить этот вкус на своих губах, это податливое, ставшее чуть более зрелым, тело под своими руками.

Она в наслаждении закрыла глаза, утопая во мне. Её ресницы трепетали, а руки крепче сжимали воротник моей рубашки. Где-то на задворках сознания я слышал одобрительный свист своих парней. Кто-то даже умудрялся выкрикивать одобрения в нашу сторону, а после выпить за это, громко чокнувшись.

Плевать...

Поцелуй вышел слишком страстным и чересчур жадным. Мы оба желали насытиться друг другом за прошедшие девять лет, которые были подобны годам голода. Я чувствовал её слабый, но явный тремор в руках. Когда нам потребовался воздух, мы оторвались друг от друга, дыша рвано и тяжело. Её губы покраснели и слегка опухли, дыхание сбилось.

— Estoy segura (Уверена), — в попытках отдышаться, девушка хваталась за мою рубашку, прижимаясь всем телом, словно страшась упасть. — Tienes una oferta que no puedo rechazar... (У тебя есть предложение, от которого я не смогу отказаться...).

Я посмотрел на неё сверху вниз, задаваясь вопросом, посмела бы она произнести это, будь трезвой. Нет, конечно. Трезвая Киера презирала бы меня и сбежала. Пьяная Киера — моя. И это было всё, что имело значение прямо сейчас.

***

— Удивительно, — раздался сзади сонный, чуть хриплый голос, и я, не оборачиваясь, улыбнулся в турку.

Я знал этот тембр. Знал, как он становится ниже после оргазма и выше, когда она злится. Сейчас было и то, и другое.

Я бросил всего один взгляд через плечо на женщину. Она появилась на кухне так тихо, что я не услышал шагов, — грация, которую не потерять. На ней была одна из моих старых чёрных рубашек, которую она, должно быть, забрала у меня ещё в школе. Ткань едва прикрывала треть её бёдер и сходилась лишь в одном месте — на груди, подчёркивая изгибы, которые я помнил.

Такая забавная... Будто я чего-то там не видел.

Её волосы были заплетены в неряшливую косу, которая уже распускалась, и медленно гладила её кончик — нервный жест, который не исчез даже спустя годы.

— Ты готовишь кофе... В моём доме... В Нью-Йорке... Спустя девять лет, — она поражённо лепетала, втихаря разглядывая мою спину. Я буквально ощущал, как её зелёные глаза медленно поедают меня, запоминая каждый изгиб мускулов, покрытых свежими следами прошлой ночи.

Я был её идеалом, и остаюсь им по сей день.

— А ты всё ещё носишь мои рубашки, — ответил спокойно, разливая кофе по двум кружкам. Одна — её любимая, тёмно-синяя, с трещиной на ручке. Я нашёл её в шкафу вчера ночью, когда искал стакан воды после третьего раза.

Она фыркнула, но подошла ближе.

— Ты совсем обнаглел показываться передо мной? — серьёзно заявила она, но в голосе не было ни капли убеждённости.

Я повернулся, прислонился к столешнице и скрестил руки на груди. Она стояла в трёх шагах. Близко. Слишком близко для той, кто девять лет делала вид, что я мёртв для нее.

— А знаешь, что меня удивляет?

Я приобнял её за талию, придвинув наши тела друг к другу. Её это вовсе не смутило. Скорее ввело в замешательство. Казалось, она сама не поняла, как подошла ко мне настолько близко. Нас всё ещё тянуло друг к другу. Её глаза жадно поглощали мой торс, вызывая во мне тёплую радость и чувство триумфа. Она тяжело сглотнула, снова поддавшись своим фантазиям. Мои губы едва коснулись её виска, оставив после себя бурю эмоций внутри неё. Я знал — где-то внутри этой бравады была та малышка, трепещущая от одного только моего взгляда.

— Что же? — с вызовом спросила женщина, сверкнув в меня своим острым взглядом, пытаясь сбросить наваждение.

Кто это такая? И что она сделала с маленькой девочкой, что вела себя робее, чем кто-либо, рядом со мной?

Геллеон, пора бы признать, в твоих руках больше нет маленькой Киеры, что тряслась от любого шороха и сбегала, теперь ты обнимаешь взрослую женщину, добившуюся своей мечты, выжившую. Она совсем другая.

— Ты вернула свой настоящий цвет волос, — мои губы расплылись в тёплой улыбке. Я коснулся короткой прядки у её лица и нежно заправил её за ухо, наслаждаясь шелковистостью локонов.

Её волосы были сравнимы с пламенем огненной птицы. Так я назвал её в детстве — Феникс. Мне безумно нравилось, ей тоже.

— Что это? — она усмехнулась, отступая с лёгкой грацией, что всегда выдавала её — ту, которую лёд отшлифовал до совершенства, делая каждый шаг танцем, — Ты заделался в прекрасные принцы? — едко бросила, вывернувшись из моей хватки, не желая сдаваться так легко, — Такие вещи банальные делаешь.

Я проследил за ней взглядом, не в силах оторваться. Слегка раскачивая бёдрами — не нарочно, но так соблазнительно, что внутри всё напряглось, — Кира направилась к холодильнику, ловко огибая стол. Она всегда была такой: не просто шла, а плыла, показывая былую грацию и элегантность, которую, должно быть, оттачивала на льду часами, днями, годами. Всё же она не была простым человеком — в ней всегда жила эта искра, эта сила, что делала её больше, чем просто девушкой. Она была Фениксом, восстающим из пепла, и сейчас, в этой кухне, я видел, как она снова горит.

— Никогда не был твоим прекрасным принцем, — ехидно ухмыльнулся я, сделал глоток кофе и чуть не обжёгся языком. Вид был… убийственный.

В памяти всё ещё свежи были воспоминания сегодняшней ночи, когда эта женщина, моя женщина, самовольно оседлала меня, умело двигая бёдрами вверх и вниз в ритме, что сводил с ума, страстно посасывая мою кожу и губы, оставляя следы, что горели на теле, как клеймо. На шее ещё долго будут красоваться эти метки её собственничества — красные, пульсирующие, напоминание о том, что она всё ещё моя, даже если отрицает. Я не был джентльменом, что мог бы воздержаться от столь сексуальной женщины — нет, я брал всё, что она давала, и давал в ответ, потому что это было наше: бурное, неукротимое, настоящее.

— Естественно, — отозвалась Феникс, открывая холодильник и усердно исследуя его содержимое, будто это могло скрыть, как она нервничает. Не хочет показать себя слабее передо мной — она даже не осознаёт, как старается, — Ты ведь бросил меня в самый тяжёлый момент жизни, — её плечи безразлично вздернулись, словно эта фраза не стоила и ломаного гроша.

Из-под ворота рубашки выглядывали красные следы от моих укусов — свежие, яркие, как доказательство, что ночь была не сном. Она их ещё не заметила, но как только это произойдёт, включит свой режим сирены — крики, упрёки, возможно, даже слёзы. Следует надеть беруши к тому моменту, иначе оглохну от её ярости.

Я ставлю ее кружку на стол, продолжая наблюдать за женщиной. Она встала на носочки, чтобы достать что-то с верхней полки, и рубашка тем временем предательски поднялась выше, полностью оголив правое бедро. Кожа гладкая, золотистая от загара, с лёгким румянцем от недавних ласк.

Шикарный вид. Великолепное утро.

Внутри вспыхнуло желание — то самое, что никогда не угасало рядом с ней, теплое, жгучее, как кофе в кружке.

— С каких пор ты стала моей копией? — спросил я, отхлебнув кофе и наслаждаясь её замешательством, тем, как она застыла, пытаясь осмыслить.

Женщина замерла с йогуртом в руках, медленно опустилась и какое-то время стояла ко мне спиной, о чём-то размышляя. Её плечи вздрогнули от мыслей — лёгкая дрожь, что выдавала внутреннюю бурю. Она была холодна, расчётлива и горда — я узнавал в ней себя десятилетней давности, того парня, что прятал эмоции за ледяной маской, чтобы не сломаться. Я прекрасно знал эту Киру, потому что она была моей маленькой копией, отточенной страданием, закалённой одиночеством и потерями. А уж себя я знал, как свои пять пальцев — каждую трещину в броне, каждый шрам на душе. Она многое пережила, со многим ей пришлось столкнуться в одиночку за это десятилетие — боль, что я оставил, раны, что не заживали, жизнь, что била её без пощады. В этом была моя вина — глупые решения порой приводят нас к реальности, которой могло бы и не быть, но теперь это было нашим общим грузом, и я не мог просто смотреть со стороны.

— Было настолько тяжело? — спросил я тихо, подойдя ближе и обняв её со спины, прижав к своей груди, позволяя ей почувствовать тепло, что всегда было нашим убежищем.

Это напоминало мне те бессвязные речи ночью, в которых она винила меня за травму, за потерю карьеры, проклинала за своё одиночество, за любовь ко мне, что жгла её изнутри, как огонь, не дающий покоя. И я просто не мог стоять в стороне, пока она боролась с чем-то — теперь нет, не после всего, что я увидел в её глазах вчера, не после того, как она позволила мне прикоснуться снова.

— Ты просто не видел ее, - слезливо тянула женщина, прижимаясь к моей груди, - Она была такой масенькой. Такой беззащитной... С твою ладошку, - нежная рука подняла мою, показывая мне. Она говорила про нашу дочь, которую врачи так и не смогли спасти...

На секунду. Всего на гребаную секунду ее маленькое тело расслабилось под моими сильными руками. Ей было комфортно — я чувствовал, как она чуть осела, как дыхание синхронизировалось с моим, как сердцебиение эхом отдавалось в моей груди. Она чувствовала безопасность в моих объятиях, и я действительно мог дать ей её — теперь мог, после всех этих лет, после всех ошибок, что научили меня быть сильнее, быть тем, кто держит, а не отпускает.

Я знал ее лучше, чем кто-либо. Вряд ли девушка делилась со своими знакомыми прошлым, которое уничтожило ее. Я же был его частью. Она все это время носила мое обручальное кольцо. Она носила мою фамилию. Она была моей. Полностью. Начиная от первого поцелуя, что был робким и полным огня, заканчивая её будущим, которое я теперь намерен переписать.

Это была судьба. Жёсткая, неизбежная, фатальная. Я пришёл за ней. И она никуда не денется — не теперь, когда я увидел, как она всё ещё смотрит на меня, как тянется, несмотря на всю броню.

Секунда иссякла с телефонным звонком. Пиши подробно, красиво, добавляй детали, диалоги. Покажи читателя эту их все еще не ужасную тягу друг к другу, которую она скрывает. Пиши как художественный роман. Объёмно, романтично и драматично

А мне она нравилась любой...

Даже такой — растерянной, злой, пытающейся спрятать, как её тянет назад, ко мне.

Я заглянул через её плечо. На дисплее высветилось имя: Йен Джексон.

— Ешь и уходи. Больше не появляйся передо мной, — шикнула она мне, указав пальцем в сторону холодильника, как будто я был нежеланным гостем, а не мужчиной, который только что заставил её стонать от удовольствия, а после, словно натягивая маску, выдохнула и наконец ответила на звонок, — Алло?

Её голос звучал чересчур жизнерадостно, неестественно громко. Мой желудок свернулся в тугой жгут, посылая тонны раздражения и злости. Сердце немного кольнуло болью горечи, и кажется, я ощутил этот привкус на языке.

— Доброе утро, Йен, — немного пухлые от ночных поцелуев губы растянулись в доброжелательной улыбке, а в глазах появился чужойблеск, — Нет-нет, всё в порядке. Я уже давно встала.

Он ей нравится? Она хочет с ним переспать? Или уже?

Нет, конечно же, нет. Чтобы Киера и переспала с кем-то, да нет же... Ночью она была такой узкой, такой отзывчивой, такой моей, что я чуть не потерял рассудок от одного воспоминания.

Прошло девять лет, Геллеон, очнись. Ты действительно думаешь, что всё это время она наслаждалась одиночеством, упорно дожидаясь твоего приезда? Самому не смешно? Ты её бросил, и какая ей была разница на бумажку, в которой написано, что ты её муж?

Девять лет — это целая жизнь, полная других мужчин, других прикосновений, других имён, что шептали ей на ухо

Кровь кипела в моих венах. Я упрямо смотрел на девушку, что, казалось, всегда была моей, но именно сейчас медленно улетала в руки другому. Или же она исчезла вместе с ребенком? Желание ударить что-то горело во мне неистовым огнем, лишая рассудка. Мне хотелось найти этого “Йена Джексона” и размазать его физиономию по асфальту.

Теперь же я сожалел, что стянул с её пальца своё обручальное кольцо ночью, тем самым освободив от оков брака. Я должен был оставить его там, как клеймо, как напоминание, что она всё ещё моя, несмотря на годы, несмотря на всё.

— Кто это? — грубо, с рыком спросил я, возвысившись над ней, моя тень полностью накрыла её маленькую фигуру.

Её беглый, мимолётный взгляд пробежался по моим мышцам и кубикам пресса — жадный, почти голодный, — прежде чем она сердито зыркнула и прошипела:

— Заткнись.

Какое право она имела общаться с каким-то левым парнем при мне? Совесть просто обязана загрызть ее до смерти после такого.

— Ох, нет, Йен, ничего такого, просто... — всё её тело напряглось от вопроса, на который она искала ответ.

"Оправдывалась” - подходит сюда, как несказанно, лучше. Какой-то лопух заставляет мою жену что-то объяснять - да он смерти желает...

— да он смерти желает...

— Позволь, — буркнул я, выхватывая смартфон из её руки одним резким движением, как хищник, забирающий добычу.

Она попыталась отобрать, но я уже поднёс его к уху, злобно усмехаясь ей в лицо. Её взгляд был свирепым, как у дикой кошки, желающей вцепиться в горло и разорвать, однако в одном она всё ещё оставалась собой — в росте, таком маленьком по сравнению с моим, что делало её ярость почти трогательной.

— Йен, доброе утро, — сказал я в трубку, не отрывая глаз от Киры, наслаждаясь, как её лицо краснеет от злости.

— С кем я разговариваю?— недоумённо пролепетал мужчина на том конце, голос тонкий, как бумага, без той глубины, что есть у меня.

— Так себе у него голос, — прикрыв микрофон ладонью, оповестил я свою жену, ехидно улыбаясь, — У меня лучше.

Она оттолкнула мою руку, когда я хотел щёлкнуть её по носу — как делал это всегда, когда она злилась в юности, чтобы разрядить атмосферу, — но в этот раз движение было резким, полным настоящей ярости.

— Миссис ХарстонХиллв данный момент занята.

Последовали какие-то комментарии и возмущения с той стороны, но я сбросил раньше, чем услышал хоть что-то толковое, и бросил мобильник обратно на кухонный стол, с достоинством встретив испепеляющий взгляд Феникса. Она дышала тяжело, её грудь вздымалась от ярости, но она молчала, кусая губу, чтобы не сорваться. Я победил в первом раунде. И эта победа была слаще самого дорогого вина — терпкая, обжигающая, с послевкусием её злости, что только разжигала меня сильнее.

— Ну, и что это было? — наконец выдавила Кира, кивнув на телефон.

Я стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё, чувствуя, как злость всё ещё кипит внутри, но теперь смешивается с чем-то другим — с той знакомой тягой, что всегда была между нами, как невидимая нить, натянутая до предела, но не рвущаяся.

— О, это моя реплика, — моя усмешка вышла такой же злой, как и я сам, — Завела любовника при живом-то муже?

Она закатила глаза — знакомый жест раздражения, от которого у меня внутри всегда что-то теплее — и прошла мимо меня, чуть задев плечом, и села за стол, пододвинув к себе кофе. Пальцы сжимали кружку так сильно, что костяшки побелели, будто это было единственное, что держало её от взрыва, от того, чтобы не броситься на меня с кулаками или, хуже, с объятиями. Смотрела в кружку, как в бездну. Я видел, как она борется — с собой, со мной, с той тягой, что заставляла её взгляд скользить по моей груди, по рукам, по всему, что было её, но она пыталась сделать чужим.

— Муж, — тихо усмехнулась она, не замечая, как копирует моё прежнее выражение лица — ту самую ироничную гримасу, что я всегда надевал, когда пытался спрятать боль за сарказмом. Наконец, она подняла свой опустошенный взгляд, полный яда и усталости, как будто девять лет выжали из неё все краски, оставив только серый пепел, — Какой ты мне муж, Геллеон? — Её голос ровный, и это сбивало с толку, потому что под этой ровностью кипела буря, которую я чувствовал кожей, как статическое электричество перед грозой, — Допивай и проваливай.

Она называла меня полным именем. Не сокращённым «Гил», не «милым», что когда-то шептала в темноте, обнимая меня после матча или после любви. «Геллеон» из её уст звучало как монолитная китайская стена, которую она выстраивала между нами — высокая, неприступная, но я знал, что за ней прячется та же девочка, что дрожала от моего прикосновения. Признаюсь, услышать своё имя в её исполнении спустя девять лет, даже в таком тоне, чертовски возбуждало.

— Ты всё ещё меня любишь, — я не двигался, прирос к этой чёртовой плитке, с прищуром прожигая в этой женщине дыру, словно мог найти в глубине подтверждение моих слов. Оно было. Я знал. Чувствовал в каждом её взгляде, в каждом вздохе, в том, как она всё ещё реагировала на меня, как тело предавало разум.

— Ты не имеешь права это говорить, — с отвращением выплюнула она, и её глаза вспыхнули, как зелёные молнии в ночном небе, — Это тывыкинул меня из своей жизни, — мне казалось, она сейчас разрыдается, от чего сердце — останки от него — разрывалось на части, — Я не ушла сама. Я не умерла. Ты выбросил меня, как какой-то мусор. Бросил!

Она сделала короткий, судорожный вдох, и жесткий крик перешёл в тихий шепот, разрушительный обвинительный приговор, каждое слово падало, как удар, эхом отдаваясь в моей груди:

— Мы дали друг другу клятву: Навеки вечные. Но где ты был? Где ты был, когда отбитый старик уничтожил мою карьеру, когда я умирала от боли на той проклятой арене? Где ты был, когда я двадцать часов лежала на операционном столе, а врачи резали меня, чтобы спасти ногу и нашу дочь? Где ты был, когда Роджер избил меня до смерти, узнав про мою беременность, когда каждый удар был как нож в сердце? Когда я стояла на краю крыши в шаге от смерти, глядя вниз и думая, что это конец? Где ты был, когда я лишилась всего? — её голос потух на последнем слове, оставив после себя оглушающую тишину, такую тяжёлую, что воздух казался густым, как сироп.

Я не мог поверить собственным ушам. Она хотела покончить с собой... Ей было так больно, что она начала уничтожать себя изнутри, разрываясь на части, пока я... пока я прохлаждался на бесконечных тренировках в погоне за очками, за славой, что на самом деле не должны были иметь никакого смысла для меня, потому что без неё всё это было пустым, как пустая арена после матча. Мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полукружия боли — крошечную цену за то, что я ей причинил.

— Что? — сорвалось у меня, — Ты хотела уйти?

— Господи, — зло выпалила Киера, стрельнув в меня глазами, полными такой ярости и боли, что они жгли, как кислота, — Это все, что ты услышал? Раз так, то проваливай. Я не хочу видеть тебя. Никогда.

Она отвернулась, но я увидел, как слеза скатилась по щеке, блестящая, как бриллиант, и упала в кофе, растворившись в тёмной жидкости.

— Но и ты так и не отправила мне заявление о разводе, — я старался ухватиться хоть за что-то, чтобы не оставлять ее в таком состоянии, чтобы вытащить из нее все.

Хотел забрать ее боль себе...

Нарастающая ярость душила меня — не на неё, нет, на себя, на мир, на всё. Я злился на себя, что был так эгоистичен, выбирая хоккей, что не смог спасти её, быть там, когда она нуждалась во мне больше всего. На того парня, с которым она так нежно общалась по телефону, за то, что он осмеливался даже думать о ней. На её отца, что избил её и довёл до грани, превратив любовь в оружие. На своего тренера, что внёс меня в списки спортивного лагеря и забрал все документы, отрезая от неё. На сборную Канады, на её чёртовы правила, что держали меня в клетке. Но я не собирался выплёскивать все эти уничтожающие чувства сейчас. Только не на нее.

— Я вообще не знала, жив ли ты, — едва слышно выпалила она, поддавшись эмоциям, — Что уж говорить про адрес.

Какая наглая и бесстыдная ложь...

Но в этой лжи была правда — боль, что она прятала, чтобы не показать слабость.

Её губы сжались в тонкую линию — она потеряла контроль, стараясь сдержать слёзы, что уже блестели на ресницах, как роса на лепестках. И я чувствовал себя самым настоящим подонком за то, что заставлял её испытывать эту боль снова, вытаскивать из глубин, где она её заперла. Однако одно я знал точно — я не мог её потерять. Не теперь, когда вновь её увидел, когда узнал о её жизни так много, когда сам на грани жизни, балансируя между прошлым и будущим, что могло быть нашим.

— Не ври, — твёрдо отозвался я, наклоняясь над столом, чтобы поймать её взгляд, — Хотела бы — обратилась бы к Джею. Было бы желание, а ты просто не хотела лишиться той связи, что мы имели... потому что она до сих пор жива.

Она подняла глаза — зелёные, как лес после дождя, полные бури, что вот-вот разразится.

— Уходи..

Глава 8. Киера

Входная дверь хлопнула. Громко и четко. Специально уведомляла об отбытии нежеланного гостя. Он ушел. И моя квартира вновь опустела. Погрузилась в привычное одиночество. На полу больше не валялось чужой одежды. В прихожей не стояла лишняя пара обуви на мужскую ногу. Никакие приборы не работали без моего ведома — плита остывала, турка в раковине ещё парила, но тишина была полной, оглушающей. Но что-то всё же было не так. Квартира была буквально пропитана его энергетикой — той, что оставалась в воздухе, как после бури, свежей и электрической. Всё, чего он касался, теперь несло его след: стол, где стояли кружки, стул, на котором он сидел, даже воздух, что дрожал от его присутствия. И там, где он находился, всё ещё ощущался запах лесных орехов и дождя — теплый, земной, манящий, как воспоминание о лете, что ушло навсегда.

Как внезапно нагрянувшая буря, он ворвался и ушёл, оставив после себя хаос: разбитые эмоции, растрёпанные мысли, тело, что всё ещё помнило его прикосновения, как ожоги.

Моё сердце болезненно сжималось, словно ему что-то мешало — невидимая игла, что я сама воткнула и забыла вытащить. Дышать было тяжело — лёгкие отказывали, каждый вдох давался с усилием. Приятная боль внизу живота — напоминание о ночи, о его руках, губах, теле — приносила лишь жалость. К себе. К той Кире, что позволила ему снова приблизиться, снова прикоснуться, снова разжечь огонь, что она так старательно тушила девять лет. Меня пробила мелкая дрожь — не от холода, от чего-то внутри, от волны эмоций, что накатывала, как прилив.

Я медленно скатилась по стенке, спина скользнула по холодной поверхности, и прижала к груди колени, обхватив их руками, оперевшись спиной о стену. Будто это хоть как-то могло мне помочь — собрать себя в комок, спрятать от мира, от воспоминаний, от этой боли, что разливалась по венам, как яд. А из глаз потекли... слезы...

Первые солёные капли за это десятилетие — горячие, обжигающие, как кислота на коже. В последний раз я плакала, стоя на краю крыши, лишившись всего, что было дорого, лишившись себя.С тех пор прошло целых девять лет. Я не проронила ни слезинки. Как бы ни было сложно — операции, реабилитация, одиночество, что душило ночами, — я держалась. Строила империю, улыбалась камерам, прятала шрамы под дорогой одеждой. А что теперь? Реву? И из-за кого? Из-за придурка, из-за которого я всё потеряла? Это так нелепо, так глупо, так... по-человечески. Слёзы катились по щекам, оставляя мокрые дорожки, и я не пыталась их вытереть — пусть текут, пусть смывают эту ночь, этого мужчину, эту любовь, что всё ещё жгла внутри, как угли под пеплом.

— Я расскажу тебе кое-что о себе, — спокойно начала я, пока Геллеон обувался в прихожей, его движения были медленными, как будто он тянул время, не хотел уходить. Его бездонные, всё ещё прекрасные серые глаза прилипли ко мне, и в них я читала восхищение и гордость — ту, что всегда была в нём, когда он смотрел на меня, как на своё самое ценное, — У прошлой меня было разбито сердце. На миллионы острых осколков, что гнили и уничтожали изнутри. Она ушла и нашла себя, — сделала глубокий вдох, чувствуя, как воздух царапает горло, — И ты не можешь появиться сейчас просто для того, чтобы всё запутать.

Поднявшись на ватных ногах — тело всё ещё помнило его, мышцы ныли от ночных ласк, — я кое-как дошла до кухонного стола и уселась на мягкий стул. Мой телефон всё ещё валялся на нём, экран мигал от пропущенных сообщений. Дрожащей рукой дотянулась до него и принялась за поиски нужного контакта. Благо они все у меня в быстром наборе. Недолгие гудки сводили меня с ума — каждый сигнал был как удар по нервам, как напоминание, что я одна, что помощь всегда на расстоянии звонка, но иногда расстояние кажется бесконечным. Казалось, чем дольше я жду, тем меньше рассудка у меня остается.

Забавно — раньше я сходила с ума от Геллеона, а теперь из-занего.

— Да? — весь мой запал угас, когда я услышала мужской слегка грубоватый голос, с лёгким акцентом, что всегда выдавал его происхождение.

— Аарон, — разочарованно протянула я, и голос всё же дрогнул, подставляя меня.

— Киера, — ровно ответил он, — Серафима сейчас на сцене. Что-нибудь передать?

— Нет, — выдохнула я и сбросила вызов, прекрасно слыша, как хрипнул мой голос, зная, что он расскажет ей. Мужчина обязательно уведомит её о звонке и состоянии моего голоса — тихом, сломанном, полном той боли, что я старалась прятать.

Мы не были с ним близки. Но Аарон знал про нашу долгую и верную дружбу и всегда восхищался ею, как редкостью в мире, где люди приходят и уходят, как сезоны. Он не предаст свою жену из-за того, что мы с ним недостаточно близки — нет, он расскажет, потому что любит Раф, и знает, что она меня любит, как сестру.

Аарон был последним человеком, с кем бы я могла обсудить подобное. Вообще я не была любителем посвящать других в свои дела. Ребята были свидетелями всех тех событий, с ними все было проще. С Раф я делилась всем в первую очередь, но в моменты концертов, когда она на сцене, сияющая под софитами, с голосом, что завораживал тысячи, не смела отвлекать её от карьеры. Никто из них не должен был повторить мою судьбу. Хоккеисты — это хрень. Огромное табу. Они приходят, обещают мир, а потом уходят, оставляя руины.

Хотя Джейден тоже стал профессиональным игроком в хоккейном клубе NHL, но его история любви была намного веселее и идеальнее, чем моя. У них с Леоном все было хорошо — они жили вместе в Оттаве, в доме с видом на озеро, воспитывали двух прекрасных девочек. В их семье царила идиллия — завтраки по утрам, вечера с фильмами, хоккейные матчи, где Леон болел за него с трибун, а девочки махали плакатами с надписью "Папа — лучший!". И никакой хоккей не смел вставать между Хосслером и его близкими — Джей всегда ставил семью на первое место, уходил с тренировок раньше, если нужно, пропускал вечеринки, чтобы быть дома.

Возможно, все дело было в человеке и его отношении...

— Вы знали, — выпалила я, когда общий дозвон подключился, и на связи оказалось двое мужчин, голоса которых эхом отозвались в тишине квартиры, как спасательный круг в океане. — … знали...

Было сложно не услышать надрывные нотки в моем голосе, хрипотцу и... плач... Какое-то время ответа не было. Я представляла лица взрослых мужчин, перекосившихся от боли, что они успели ощутить. Их шокировал мой плач, который они не слышали уже очень давно. Я была сильной для всех. Самой сильной среди нас всех. Я с гордостью преодолевала множество трудностей, но сорвалась, увидев Геллеона. Как такое возможно? Почему один взгляд, один поцелуй, одно прикосновение — и вся моя броня трещит по швам?

— Малышка? — отозвался Джей, его голос был мягким, как всегда, когда он чувствовал мою боль, как будто он обнимал меня через расстояние. — Что случилось?

— Вы же знали, — шмыгнула носом я, чувствуя, как слёзы снова текут, горячие и неконтролируемые, — Почему не сказали мне, что Геллеон приехал в Нью-Йорк?

Почему-то только сейчас в голове появилась мысль, а откуда они могли знать о его передвижениях? И с чего я взяла, что мужчины знали о его прибытии? Потому что я хотела держать всё под контролем? Или как? Я знала, что после той трагедии общение оборвалось. Никто не связывался с Геллеоном и никто не отвечал ему. Абсолютно. Это была наша молчаливая договорённость — отрезать его, как гнилую ветку, чтобы рана зажила. Но она не зажила. Она тлела.

— Он тебе что-то сделал? — гневно взревел Честер, и его голос прогремел, как гром, полный той братской ярости, что всегда защищала меня, как щит. — Если он хоть пальцем...

Он знал! Знал, что его брат приехал. Знал причину приезда, но ничего не сказал мне. Никак не предупредил.

Я в шоке уставилась на стол, где стояла черная кружка, из которой пил Геллеон. Моя голова наполнилась звоном. И сердце продолжало колкой болью уведомлять меня о неком чувстве предательства. Я не хотела его испытывать. Уж точно не к собственному брату...

— Послушай, — начал он ласково, делая глубокий вдох, — Его команда приехала ради матча с "Нью-Йорк Айлендерс”. Я написал ему, чтобы не смел приближаться к тебе... Он сделал тебе что-то? Кира, скажи, и я прилечу первым рейсом и...

Логика в его словах была. Примерно в это время идет плей-офф, поэтому вполне логично, что одна хоккейная команда приехала на матч к другой. Это логично. Честер хотел защитить меня и уберечь от чувств, которые все-таки нахлынули на меня. Это тоже вполне естественно. С этим разобрались.

— Кира? — едва слышимо отозвался Джей.

— Мы переспали, — выдохнула я, и слова вырвались, как воздух из проколотого шарика, оставляя пустоту внутри.

На той стороне — тишина. А потом шквал: ругательства Честера, громкие, как взрыв, полные ярости и беспомощности, слова летели, как пули, "чёртов идиот", "убью его", "как он посмел". Джей молчал, но я слышала его дыхание — тяжелое, как будто он пытался собраться.

Его порыв даже сбил все мои слезы. Я усмехнулась всей глупости ситуации и наконец взяла себя в руки. В груди все еще болезненно пульсировало сердце. Но это было пустяком. Поставив звонок на громкую связь, вытянула пару салфеток из пачки и вытерла мокрые щеки. Стакан прохладной воды медленно привел меня в норму.

— … не придешь, твоя дочь все съест... - послышался мелодичный голос Лекси на заднем плане, и Честер умолк.

Я вылила свежесваренный кофе в раковину — ароматный, крепкий, с той ноткой горечи, что напоминал о нём, — и включила воду, наблюдая, как тёмная жидкость кружится в сливе, унося с собой воспоминания о его руках, варивших этот кофе, о его взгляде, что жёг кожу. Помыла чашки тщательно, слишком тщательно, скребя губкой по керамике, будто могла стереть не только кофейные следы, но и его присутствие, что всё ещё витало в воздухе, тяжёлое, как дым после пожара. Пока ХарстонХилл разговаривал со своей женой, обещая присоединиться к семейному ужину через пять минут, его голос смягчился, стал тёплым, полным той любви, что я видела в нём редко. Он стал семейным человеком. Великолепным мужем и восхитительным отцом. О таком только мечтать можно — просыпаться от детского смеха, засыпать в объятиях жены, жить в ритме, где любовь не разрушает, а строит. Порой я даже задавалась вопросом, может стоило не на Геллеона в детстве слюни пускать, который был далеко, как звезда на небе, холодный и недостижимый, а на его брата, что был всегда рядом, как тень, верный и надёжный?

Подумать только, у всей нашей компашки уже есть пары, и они счастливы — те редкие моменты, когда жизнь дарит сказку вместо драмы. У кого-то даже дети — маленькие копии родителей, полные смеха и надежд. А ведь я первая вышла замуж, первая забеременела, но так и не обрела счастья... Оно ускользнуло, как песок сквозь пальцы, оставив только шрамы и пустоту, что эхом отдаётся в груди каждый раз, когда я вижу чужое счастье.

— Так, — прерывисто оповестил Чес о своём возвращении, его голос звучал взволнованно, с той братской заботой, что всегда грела меня, как тёплое одеяло в холодную ночь, — А теперь объясни, что произошло?

А что, собственно, произошло? Я пришла в бар, чтобы убить те воспитания, что вызвал во мне Роджер, явившись в мой офис, а дальше все пошло-поехало.

***

Вчера:

Я утонула в работе, не осознавая скорость времени. Не поднимая головы, я шила и совершенствовала платье, что начеркала несколько недель назад. Материал скользил под пальцами, гладкий и холодный, как шёлк ночи, но что-то в нём не сходилось: чёрное платье в пол с асимметричным верхом — один рукав, разрез до середины бедра — выглядело слишком просто, слишком обыденно, как эхо прошлой жизни, где всё было серым и безрадостным. Его нужно было как-то разбавить, добавить искры, но что бы я ни придумывала — кружево, что ласкало кожу, как воспоминание о прикосновении, или вышивку, что напоминала шрамы, — было не тем, не тем огоньком, что зажжёт душу.

В таком же ритме я провела собрание, оценила эскизы дизайнеров для будущего показа, поела , не чувствуя вкуса — салат с авокадо и курицей, что Кэмерон принёс, зная мою слабость к здоровой еде, — и разобрала целую кучу документов, что копилась долгое время на моём письменном столе.

— Эм... Киера, — трясущимся голосом пролепетал Кэмерон.

Я резко вскинула голову на его испуганный тон и тут же пожалела об этом — шея щелкнула, пуская по всему телу импульсы боли. Из меня вырвалось изнурённое шипение, ладонь мягко потирала кожу, пока я оглядывала своего испуганного чем-то помощника. Его глаза беспрерывно бегали от меня к двери.

— Что такое, Кэмерон? — взволнованно воскликнула Эмили, её голос эхом отозвался снизу, полный паники, как крик в пустоте. Следом раздался глухой удар — что-то упало на первом этаже, в магазине, металлический лязг, что резанул по нервам, — Вам туда нельзя, — на тон выше пролепетала девушка, пребывая на грани истерики.

Обычно посторонние звуки не доходят до моего "кабинета". Стеклянная стена, отделяющая моё пространство от лестницы и других двух этажей, обладала прекрасной звукоизоляцией — она была моей крепостью, где я пряталась от мира. И если бы Кэмерон не стоял в открытых дверях, я бы ничего этого не услышала, осталась бы в своём коконе из тканей и эскизов.

Я вскочила и направилась к перилам, каблуки стучали по мрамору. Вид с моего этажа падал прямо на торговый зал нашего магазина — я помнила, когда согласовывала план строительства, специально сделала так, чтобы видеть всё: манекены в моих платьях, что стояли как стражи, полки с аксессуарами, что сверкали под софитами, и клиентов, что бродили, как в музее. Порой я любила подсматривать за ними, их повадками и вкусами — некоторые меня вдохновляли, их улыбки при примерке были как искры для моего огня; другие же попадали в чёрный список, их снобизм напоминал мне о прошлом, что я старалась забыть.

— Я имею право видеть свою дочь! — прорычал грубый голос прежде, чем я перегнулась через перила и взглянула на невежу, и сердце ухнуло в пятки, как камень в пропасть.

Ну, конечно же...

Киера, неужели ты думала, что прошлое оставило свои попытки свести тебя с ума? Это было настолько нереально, что просто не поддавалось логике. Два самых неприятных человека за месяц — это рекорд, как будто судьба решила сыграть в злую игру, подкидывая мне карты из прошлого.

Сам Рожер Гонсалес пожаловал в мой дом мод. Какая должно быть честь была мне оказана...

Девять лет назад его "любимая" и единственная дочь спрыгнула с крыши и погибла, подарив жизнь мне — той, что восстала из пепла, как феникс, но с шрамами, что не заживут никогда. Он остался без наследника, без той, кто мог бы продолжить его империю, и это жгло его, как кислота.

Джей и Раф позаботились обо мне после той трагедии. Они втайне от меня подали документы в университет, куда собирались сами же. Естественно, на моё новое имя. Втихаря вывезли меня из штата и привезли в Принстон. Не без помощи Кэролин и Питера — родителей Джейдена, что всегда были для меня второй семьёй. Я была поистине им благодарна — они дали мне шанс на новую жизнь, когда старая лежала в руинах.

В двадцать один год я начала карьеру молодого дизайнера, едва выпустившись. Мои работы заметили еще на предпоследнем году обучения. Какое-то время я работала в местных модных журналах и домах мод, а после выпуска перебралась в Нью-Йорк. И только благодаря своим сбережениям и репутации модельера, которую я наработала, с трудом у меня получилось достичь того, что я имею сейчас. На это ушло по меньшей мере пять лет.

Пока я строила свое царство в Нью-Йорке, Роджер постепенно терял свое в Техасе. Всплыло его отмывание денег, дела с черным рынком, наркотиками и связь с нелегальными организациями. Он был в полной заднице и прекрасно понимал, что с моим нынешним влиянием я могла легко раздавить его, отомстив.

Интересным фактом было ещё то, что дедушка завещал все свои акции GG-group — целых сорок три процента — своей сообразительной внучке, сделав меня главным акционером. В любой момент я могла выгнать этих двоих не только из семьи, но из штата. Роджер знал это — он боялся меня, его глаза всегда выдавали страх, когда он пытался казаться сильным.

Однако мне на эту компанию было глубоко плевать. Я не была бизнес-леди, да и не хотела я править Техасом. Тем более компанией, что прогнила изнутри — коррупция, ложь, кровь на деньгах. Ей оставалось всего ничего, прежде чем она развалится напрочь, как карточный домик под ветром.

Что же сподвигло Роджера на новый визит?

— Что ты здесь устроил? — властно повысила голос я, глядя на мужчину сверху вниз, с высоты своего этажа, где я была королевой, а он — всего лишь тенью прошлого. Он покорно вскинул голову и долго рассматривал меня, словно был не в состоянии разглядеть — глаза прищурились, морщины вокруг углубились.

От былого Роджера Гонсалес, которого видела в последний раз, не осталось ничего. Нет былой статности и величия, гордыни и авторитетности, что когда-то заставляли людей склонять головы. Нет больше богатого высокомерного мужчины, что уничтожал всех на своём пути. От этого человека не осталось ничего, кроме агрессии и ненависти — жалкой, как остатки былой мощи.

Обычный старик, что доживает свое...

— Ах, ты...

— Замолчи, — поморщилась я, перебивая его, — Поднимайся, нечего устраивать шум и мешать моим работникам, — командным голосом приказала ему.

Резко и элегантно развернувшись, вернулась за свой стол в сопровождении звонкого стука каблуков. Я взглядом проследила, как разраженный Роджер вошел в “кабинет”, как Кэмерон бросил на меня встревоженный взгляд, но все же поспешил уйти. Молчала, пока стеклянная дверь за стариком не закрылась, а Кэмерон не спустился с этажа. Только после того, как мы остались одни, удостоила Роджера взгляда. Он опасался - знал, что в моих силах сделать, и что я бы не поступилась ничем, уничтожив его так же, как когда-то он сломал меня.

Его волосы уже начали седеть, на лице появились морщины, свидетельствующие о возрасте мужчины, а под глазами образовались тяжелые мешки, что тянули глаза вниз. А когда-то он прослыл самым красивым мужчиной Хьюстона.

Все меняется.

— Зачем явился? — резко выпалила я, уставившись в эти потускневшие зелёные глаза — единственное, что было общее у нас с ним.

Я до безумия ненавидела это.

На лице Роджера отразилась усмешка, будто он вовсе не боялся меня, но его глаза — они не могли обмануть. В них было опасение. Гонсалес остерегался меня, и не смел действовать, не обдумав. Его прежняя ухмылка, что пугала десятилетнюю меня, сейчас выглядела до жути нелепо.

— Приехал забрать свое, — сказал он, и моя бровь дернулась от его наглости, - Свою до...

— Мы оба знаем, Роджер, твоя дочь погибла девять лет назад, — холодно отрезала я, не давая ему договорить, — В свой день рождения. Так, что же тебе здесь надо? — я расслабленно откинулась на спинку кресла, взглянув в панорамное окно, где Нью-Йорк сиял огнями, как корона на моей голове, подчёркивая мою власть, мою силу.

***

Девять лет назад:

Я совершенно не хотела идти туда. Не хотела ничего знать. Хотела остаться в неведении. Хотела исчезнуть, словно заранее знала вердикт. Я чертовски сильно не хотела терять лед. Все внутри меня умерло несколько месяцев назад на Олимпиаде, но тоненькая ниточка все продолжала держать меня на плаву...

Надежда, что я смогу кататься...

Множество людей входило и выходило через главные ворота больницы. Кто-то обливался слезами счастья, кто-то рыдал навзрыд, одни приходили и через некоторое время уходили, другие приезжали на скорой и больше не выходили.

Я простояла так примерно полчаса. За это время ко мне успело подойти две медсестры и один врач. Они спрашивали о моем самочувствии, и все ли хорошо у меня. Естественно, они знали меня - не могло быть иначе, и подходили только из-за моей фамилии. Уже не моей...

— Киера, - окликнула меня тренер, - Давно ждешь? - она мягко коснулась моего плеча, и я немного поежилась.

— Нет, - хрипло ответила, вновь уставившись на стеклянные двери.

Тренер Кэмпбелл поинтересовалась, будут ли мои родители сегодня со мной, чтобы меня поддержать. Это было так же смешно, как если бы президент США станцевал Румбу на каком-нибудь важном заседании. И также невозможно...

Мы двинулись внутрь. Все мое тело била мелкая дрожь от страха. Сердце неимоверно стучало, я ощущала его даже в ушной раковине. В животе завязался тугой узел, а ноги частично онемели.

Я не хотела идти туда...

Врач принял нас без очереди. Еще бы. Он усадил меня на кушетку. Тренер осталась стоять позади него, держа мою куртку и наблюдая за доктором. Мужчина мягко простукивал и прощупывал мое колено в поисках боли - ее не было. Была только та болезненная пустота в моем животе, где когда-то жил и рос ребеночек. Затем взглянул на свежий рентгеновский снимок и кивнул.

— Мои поздравления, - радостно пролепетал врач, и мое сердце упало в пятки, сбив при этом дыхание напрочь, - твое колено полностью здорово.

Я не знала, что делать. Мои мысли разбегались во все стороны, легкие работали сбивчиво, и к мозгу кислорода, кажется, не поступало. Все мое тело покрылось мурашками, а волнение вознеслось на небеса. Я утопала от кратковременного ложного счастья.

— Доктор, значит ли это, что она сможет...

— Киера, - резко прервал врач, заставив меня вздрогнуть.

Его серьёзный тон пугал. Все мое волнение в мгновение улетучилось, бросив меня в холодную воду. Я заставила себя взглянуть на него.

— Никакого фигурного катания.

Сказать, что я выпала - ничего не сказать. Вот здесь. В этот момент я умерла. Окончательно. Без шанса на возрождение. Задохнулась собственной кровью, выходящей из сердца. В этом моменте погибли мои мечты, стремления, мой шанс на жизнь, которую хочу я. Именно я.

Тренер Кэмпбелл о чем-то спорила с доктором, что-то пыталась ему доказать - мой мозг не воспринимал последующие слова. В итоге она сдалась под давлением истины. Тренер ласково шептала мое имя, поглаживая меня по голове, хотела меня приободрить, внушить веру в себя. Хотела, чтобы я смогла справиться с моим первым проигрышем, чтобы я взяла себя в руки. Но истина была в том, что я все еще была ребенком, который всегда получал все, что хотел...

Одна проблема превратилась в миллион — как снежный ком, что катится с горы, набирая скорость и массу, пока не раздавит всё на пути.

«Гонсалес не проигрывают — они рвут всех на куски, но забирают победу себе...» — таково правило моей семьи, и до того момента я всегда следовала ему. Всегда... Но в тот день стержень треснул, и я почувствовала, как трещины распространяются по всему телу, по душе, по будущему, что казалось таким ярким всего час назад.

— Ах ты, мелкая дрянь, — с порога по моему лицу прилетела тяжёлая рука отца, прежде чем двери за мной захлопнулись с окончательным стуком, отрезая меня от мира снаружи.

Боль взорвалась мгновенно — острая, жгучая, как вспышка молнии в темноте. Щека пульсировала, словно живое сердце, вырванное из груди, а во рту появился металлический привкус крови, солёный и густой, что заставил меня сглотнуть, чтобы не захлебнуться. Слёзы покатились моментально, горячие и неконтролируемые, раздражая пульсирующую щеку ещё сильнее, смешиваясь с кровью на губах. Из-за пелены в глазах отец превратился в силуэт — высокий, грозный, как тень монстра из детских кошмаров, что возвышался надо мной, блокируя свет. Размытая мать спокойно сидела за кухонным столом, продолжая читать свои документы. Сердце неистово кололо и трепетало, переполненное болью, обидой и потерей, а горло сжимало удушье, как невидимая рука, что давит, не даёт вздохнуть.

— Мелкая мерзавка! — удар кожаного ремня прилетел по моим коленям прежде, чем я смогла отреагировать, сбивая меня с ног, как подкошенную.

Ремень хлестнул, как кнут, оставляя огненные полосы на коже, и я рухнула на пол, тело содрогнулось от удара, от боли, что разливалась по ногам, как жидкий огонь. Всё моё тело содрогалось от страха, от боли, от плача — слёзы лились ручьями, смешиваясь с соплями, слюнями, с потом, что выступил от ужаса. Отец никогда не бил меня по ногам. Они были самым ценным для фигуристок — моим оружием, моей свободой, моим будущим, — потому он никогда не трогал их, а теперь... Теперь он бил именно туда, как будто хотел отобрать всё, что делало меня мной.

— Теперь ты никто. Ноги тебе не нужны больше, — прорычал он, пнув носком тапка в спину, удар отдался в рёбрах, как молот по наковальне, а после полосовал ремнем без разбора, каждый хлёсткий удар отзывался эхом в теле, в голове, в душе, — Посмела вынашивать черта в подоле? Посмела водится с этим дерьмом? У него мать никто, а отец шлюха. Что он может дать? Он ничтожество, — твердил он про Геллеона, — Шлюха, — плюнул он, — Небось со всеми уже повеселиться успела, дрянь.

Он знал. Конечно же, он знал. Ему не было нужды лично ходить со мной и узнавать — этот город, да и весь штат были у его ног, как покорная собака. Ему все докладывали. Абсолютно все — шпионы, подхалимы, те, кто боялся его гнева больше, чем своей совести.

Боль пронзала всё моё тело, импульсы расползались от пальцев к локтям, плечам, заставляя вздрагивать каждый раз, как ремень свистел в воздухе. Части тела онемевали и горели под гнетом безжалостных ударов — кожа расцветала красными полосами, что жгли, как раскалённое железо. Я кричала — громко, надрывно, голос срывался на визг, но никто не приходил на помощь. У меня текло всё: слёзы, сопли, слюни. Я не могла перестать изнывать от боли, от унижения, от отчаяния, что захлёстывало, как волна.

Казалось, мне не было так больно во время падения на Олимпиаде — там был адреналин, там была надежда, а здесь... здесь была только безысходность, как в ловушке, из которой нет выхода.

— Какое чудовище, — плюнул отец, бросив ремень в меня, металлическая бляшка прилетела прямо в лоб, над бровью, в глазах потемнело, мир качнулся, как на карусели. — Дар, взгляни на своё чадо. Что ты такое родила? — его шаги отдалились, а пульсирующая боль по всему телу всё нарастала, как прилив, что топит всё на пути.

— Оно такое же моё, как и твоё, Роджер, — беспристрастно отозвалась мать, она даже не повернулась в мою сторону,— Твои сперматозоиды не могли мальчика сделать, что ли? Геморроя было бы меньше...

Я совершенно не помню, как смогла подняться на ноги — они бы уж точно не стали марать свои руки, прикасаясь ко мне, — как выбралась из того рассадника жестокости и насилия, где каждый угол был пропитан страхом, как добралась до заброшенного здания и забралась на его крышу, ступенька за ступенькой, каждый шаг отдавался эхом боли в теле, в душе.

Я открыла глаза и уже стояла на краю, пошатываясь и обливаясь слезами — горячими, солёными, что жгли щёки. Подо мной было пятнадцать этажей и твердый асфальт, что готов принять меня с распростертыми объятиями — холодный, равнодушный, обещающий конец. Всё тело ныло от ударов, ноги подкашивались, но внутри было пусто — только отчаяние, что шептало: шагни, и всё кончится. Я была свободна? Нет, я была в ловушке, и этот край был выходом. Никто больше не будет поливать меня грязью, избивать и насиловать. Я не хочу так жить. Не хочу жить без Гила и дочери... Я не хочу... не могу... хочу умереть, чтобы облегчить страдания. Лучше я буду вечность парить в каком-нибудь лимбо, нежели вернусь туда, в этот ад.

Всего шаг, Киера. Это не больно. Мгновение. И ты свободна. Всего шаг.

Не будет меня - не будет мыслей - не будет порицаний...

Каких-то гребаных полметра...

Я видела, как моя трясущаяся нога потянулась вперёд. Она вступила на самый край так, что часть кроссовка висела в воздухе, ветер толкал в спину, шептал: прыгай, прыгай.

— Я хочу умереть, — прошептала я, задыхаясь в слезах, — Позвольте мне освободиться.

Толчок, и я упала...

***

Солнце медленно приближалось к горизонту, окрашивая небо в красные оттенки. Улицы, вероятно, уже забиты людьми, спешащими домой к своим родным, семьям, к теплу объятий и смеху детей, что ждут за ужином. Машины создали долгие пробки, и на такси было не вариант ехать домой.

забиты людьми, спешащими домой к своим родным, семьям, к теплу объятий и смеху детей, что ждут за ужином

Роджер так сильно избил меня, что это грозил не только моему здоровью...

Он сглотнул — так сильно, что останься за стеклом Кэмерон, он услышал бы этот звук, полный напряжения. Его гордость всё ещё была огромной стеной передо мной — высокой, неприступной, но потрёпанной временем, как старый забор, что вот-вот рухнет. Роджер упал в глазах всех, но всё ещё хотел держаться передо мной, делал вид, что чего-то стоил — спина выпрямлена, подбородок вздёрнут, но глаза выдавали.

Никогда не показывай свой страх перед хищником, иначе он нападёт. Теперь мы поменялись ролями — я была охотницей в своём царстве, а он — добычей, что дрожит в углу.

Я прекрасно знала, что происходило с ним, его компанией и семьёй. Я не хотела, но была осведомлена — новости всплывали в ленте, как трупы в реке, афишируя огромные яркие заголовки о его крахе, о махинациях, о скандалах с наркотиками и чёрным рынком, о том, как империя Гонсалес рушится. Он сам уничтожил себя в погоне за большим — за властью, деньгами, контролем, что пожрали его изнутри, оставив только оболочку.

— Дарсия умирает...

***

— Пьянь, — раздраженно буркнул Леон на заднем фоне у Джейдена, его голос был полон той язвительности, что всегда выводила меня из себя, как наждачка по коже, — Надо же было напиться так сильно, чтобы переспать с мужем, которого «терпеть не можешь», — его высокомерный тон начал выводить меня из себя, — Я думал, ты уже не сможешь меня удивить, соплячка. Ошибся.

— Эй, — крикнула я в телефон, чувствуя, как злость накатывает волной, смешиваясь с болью и слезами, что всё ещё жгли глаза, — Леон, пошёл ты, знаешь куда... Засунь свою язвительность в одно место. Ясно? Не с тобой разговариваю. Отвали. И что это вообще за кавычки? Помереть захотел?

— Кир... — предупреждающе произнёс Джейден, его голос был мягким, успокаивающим, как всегда, когда он пытался погасить пожар между нами, но в нём сквозила усталость, та, что накапливалась от наших вечных стычек.

Я его безумно люблю, он мой самый лучший друг, моя родная душа, и вообще мы друг другу уже давным-давно родные брат и сестра, но его супруг порой доводит меня до безумия. Вот, как это повелось между нами со старшей школы, так это и продолжается до сих пор.

Глава 9. Киера

Десять лет назад:

— Ненавижу старшую школу, — ворчала я, выбираясь из своей машины перед зданием, фасад которого был увешан множеством позорных фотографий с пятничной вечеринки, как новогодняя ёлка — дешёвыми игрушками, что вот-вот разобьются от первого дуновения ветра.

Это было чуть ли не местной традицией — жестокой, подростковой, полной той злобы, что маскируется под "шутку". Каждый считал своим долгом сделать снимок ученика, который облажался — споткнулся, напился, сказал глупость, — и обнародовать. Их печатали и украшали ими шкафчики, туалеты, стены и даже фасад, как трофеи на охоте. Также не забывали залить в социальные сети, чтобы больше людей смогло "насладиться" подобным зрелищем — лайки, комментарии, репосты. У нашей школы даже был аккаунт с упоротыми фотками учеников, где под каждым постом кипели эмоции: смех, злость, стыд.

Такая ограниченность... Низость... Как будто в этом возрасте ничего лучше не придумать, кроме как топтать других, чтобы почувствовать себя выше.

— Сказала девушка, буквально управляющая ей, — прилетела насмешка мне в спину.

Джейден Хосслер — высокий молодой и горячий парень, с той внешностью, что заставляла девчонок краснеть и шептаться, — выбирался с пассажирского сиденья моей машины, как всегда, не забывая комментировать каждый мой шаг, словно он мог умереть от собственного молчания, от тишины, что иногда была нашим лучшим другом.

Вчера он расстался со своим парнем — бурно, с криками и слезами, как всегда в его отношениях, — потому сегодня был ещё более раздражающим, чем обычно, как комар в тихую ночь, что жужжит у уха и не даёт уснуть. И самое удручающее, что ближайшие несколько дней эту мечту всех младшеклассниц — по совместительству моего лучшего друга — буду возить я, так как его машина утонула и сейчас находится в ремонте.

ЭТОТ ПРИДУРОК УТОПИЛ СВОЙ ГРЁБАНЫЙ ВНЕДОРОЖНИК, ПОКА ТРАХАЛ КАКОГО-ТО ЛЕВОГО ПАРНЯ!

Вы только послушайте, УТОПИТЬ ВНЕДОРОЖНИК…Это каким секс-гигантом нужно быть, чтобы машина покатилась… Даже думать об этом не хочу…

Не то, чтобы я его осуждала. Нет. Его личная жизнь и сексуальные предпочтения меня совершенно не касаются, и я не лезу в них. НО можно было бы и на ручник поставить…

Чтобы не тонуть в буквальном смысле.

И Джей знает, что я не в восторге от подобных авантюр, даже не говоря об этом, поэтому он с ухмылкой чеширского кота поддевает меня всякими колкими подробностями его бурной ночи, наблюдая за реакцией — мои закатанные глаза, фырканье, шутливые удары по плечу. Порой он лишался своей рассудительности, становясь ребёнком в теле взрослого парня, и это было частью его шарма.

— Напомни, почему тебя вожу я, а не Чес? — язвительно отозвалась я, захлопнув дверь машины с громким хлопком, и взгляд едва коснулся друга поверх крыши.

Его каштановые волосы блестели под солнечными лучами, кожа казалась светлее, а карие глаза отдавали приятным золотистым оттенком, напоминая заваренный ассам — крепкий, но с той сладостью, что оставляет послевкусие тепла. Его мускулистая рука примостилась на крыше машины, тело вздрогнуло в усмешке, плечи чуть напряглись под тканью рубашки.

— Потому что слишком сильно любишь меня, — его губы искривились в той улыбке, что всегда заставляла меня смягчиться, несмотря на раздражение.

Он слегка покачал головой и оттолкнулся от машины, направившись в корпус, попутно здороваясь со своими приятелями — хлопки по ладоням, крепкие рукопожатия, смех, что эхом отдавался от стен школы, полный той подростковой энергии, что заражала всех вокруг.

— Какой же ты невыносимый, — нагоняю друга прямо перед входом в школу, игнорируя всех его знакомых, что здороваются со мной — кивки, улыбки, но я не в настроении играть в вежливость.

— Подстать тебе, крошка, — его лицо озаряется широкой улыбкой, и парень подмигивает мне, глаз заискрился озорством.

От подобного жеста любая другая девчонка уже давно утекла бы. Младшеклассницы частенько сравнивали Хосслера с Аполлоном — красив, горяч, талантлив и так далее, их шепотки в туалете на перерывах были как фон, полный вздохов и фантазий. Они занимались этим на каждом перерыве, рисуя сердечки на зеркалах и обсуждая его улыбку, как священный артефакт.

Джейден Хосслер был поистине красив и превосходен — главное, ему об этом не говорить, иначе эго раздуется до размеров школы, — но совершенно не таким, как о нём воспевали. Его идеализировали и превозносили до божества, что порой мы вдвоём высмеивали за пиццей по вечерам, давясь от смеха. Он был совершенно не таким — добросердечный, надёжный, заботливый, амбициозный. Джей был превосходным другом, умеющим слушать, когда мир рушится, поддерживать, когда силы на исходе, нравоучать, когда я иду по краю, держать на плаву, когда тону в своих демонах. Он был хорошим человеком, что не бросит нуждающегося без помощи — естественно, речь не о попрошайках, что живут за счёт других, а о тех, кто действительно в беде.

Добрый, чтобы помочь.

Сильный, чтобы защитить.

Искренний, чтобы любить…

— Hola! (Привет!) — радостно пропев, к нам подстраивается Раф, а вместе с ней и Чес. Вероятно, они сегодня приехали вместе.

— Hola (Привет), — с улыбкой отвечаю подруге, пролистывая многочисленные файлы, что недавно скинула мне тренер. Видеоролики моих выступлений, если быть точной. Она хочет, чтобы я просмотрела и проанализировала их, нашла свои ошибки, а после проработала.

В данный момент они были максимально не к месту, учитывая, что мне предстоит посещение урока мистера Бейкера. Он просто зверь — готов уничтожить любого, кто ошибётся хоть на один знак. Он ненавидел учеников, но продолжал преподавать в школе, словно потешал своё эго, сравнивая себя — взрослого сорокалетнего мужика с сединой в висках и вечной гримасой недовольства — с нами, семнадцатилетними детьми, полными мечт и страхов.

— Видели твоё "личное шоу", бро, — ехидно смеялся Честер, подмигивая другу, его глаза искрились озорством, как всегда, когда он находил повод подколоть, — Twitter только об этом и говорит, — брюнет поворачивает к нам экран телефона, на котором играет видео. Как раз на том моменте, когда машина начала так сильно раскачиваться, что медленно скатывалась к воде, кадры тряслись, как в дешёвом триллере, а звуки — смех снимающего и стоны из машины — вызывали мурашки.

Я сморщилась, издав звук отвращения — низкий, горловой, полный той смеси смеха и ужаса, что всегда возникает от чужих глупостей, — и парни рассмеялись с моей реакции, их смех эхом отозвался в коридоре, полный той подростковой свободы, что делает всё смешным, даже абсурд. А после началось очередное шоу — Джей начал довольно громко говорить всякие глупости про то, что я таю рядом с ним, за что получил пару раз по плечу, лёгких, но чувствительных, и включил ещё большего актера, падая на колени прямо посреди коридора, где люди обходили нас, как поток воды обтекает камень.

Хосслер ухватился за мою кисть, моля о пощаде, прощении и незабываемой ночи — театрально, с преувеличенными жестами, глаза блестели от смеха.

Шут…

Люди вокруг начали перешептываться, поглядывая на нас, и в их шёпоте была та школьная драма, что питается слухами, как огонь — сухим деревом. По школе уже давно ползают слухи, что мы в отношениях, и именно поэтому Джей отшивает всех девчонок. Сам Хосслер не опровергает их — ему довольно удобно так жить, в этом коконе из лжи, где никто не лезет в душу. Джейдену не нравились представительницы женского пола, но об этом знали лишь мы и парни, с которыми он встречался.

Нас отвлек женский испуганный визг, исходивший дальше по коридору. Там собралась целая толпа, и за ее гамом не было слышно, кто в центре и что вообще происходит.

Считать, что Джейден пройдет мимо подобного цирка - все равно, что Рождество будет без Санта-Клауса. Он не умел проходить мимо несправедливости, даже если она была чужой.

Друг медленно поднялся, не сводя своих зорких глаз с толпы, Чес просто проследил взглядом за звуком, чуть прищурившись. Уверена, парням с их ростом — шесть футов три дюйма чистой мощи — было лучше видно происходящее в самом центре. Я была на полтора фута ниже и могла лишь хвостом следовать за ними, едва поспевая за их широкими, уверенными шагами. Раф за мной, вцепившись в моё запястье так крепко, что ногти впивались в кожу — привычка, когда она нервничала.

Они пробивались сквозь толпу, расталкивая любопытных зевак плечами, как ледоколы. Мы следом.

Источником неприятностей стала драка. Рэнделл Фелпс — капитан футбольной команды, с лицом, будто высеченным из гранита, и мозгами размером с арахис — дрался с каким-то левым парнем. Дрался — слишком громкое слово. Скорее, получал по лицу, беспомощно размахивая руками, как утопающий.

Ещё один клоун.

— Эй! — рыкнул Хосслер, подбираясь к ним, — Хватит!

Одним рывком, схватившись за ворот чёрной куртки, Джей откинул незнакомца от Фелпса, будто тот весил не больше рюкзака. Рэнделл тут же начал орать всякие ругательства и угрозы о суде, явно не понимая своими максимально отбитыми мозгами, что это могло спровоцировать безумца на ещё несколько тумаков. Чес вытянул руку и больно припечатал её к груди футболиста, заставляя того заткнуться и отшатнуться.

Я шиплю, и парень умолкает.

— Кто ты такой? — я подошла к Джейдену, и мы возвышались над брюнетом, что распластался на кафеле коридора, как поверженный гладиатор.

Странная, ехидная усмешка коснулась его пухлых губ — и она насторожила.Парень ловко поднялся на ноги, будто пружина внутри него никогда не ломалась, и бесстыдно оглядывает меня с ног до головы, медленно, нагло, останавливаясь на моём лице. Я скептично заламываю бровь, а из Джея вырывается рык — животное, глубокое рычание, будто он предупреждал: ещё шаг — и ты труп.

Незнакомец оказался немного ниже Хосслера, но смотрел на него так, словно уже правил всем живым.

— Переспишь со мной? — усмехнулся малец.

Все затаили дыхание от наглости сопляка. Даже я немного опешила — не от дерзости, а от сомнений. К кому он обращается? Вполне логично, если он спрашивал об этом меня или Раф, но тогда почему продолжал водить взглядом по телу Джейдена, словно пожирал его? Только если он тоже…

— Уверен, что справишься, сопляк? — усмехаюсь я, выступая перед другом, грудь вперёд, подбородок выше.

Я бы никоим образом не смогла физически загородить Хосслера перед этим парнем, зато переманить внимание на себя я была в состоянии. Никто сегодня не узнает, что Джейден Хосслер гей. И тем более не пустит об этом слух. Он моя сила, моя опора. Благодаря ему я сейчас здесь стою, дышу, живу — после всех тех ночей, когда он вытаскивал меня из тьмы, когда я была на грани. Он тот светлый лучик в непроглядной тьме, яркий прожектор маяка, что указывает путь и помогает не разбиться о скалы.

Сейчас я должна была показать свою силу перед незнакомцем, что совершенно не знал здешних правил, перед людьми, что боялись меня. Должна была защитить…

Толпа вокруг нас перешёптывалась, кто-то хихикал, кто-то не смел проронить и звука, внимательно прислушиваясь к каждому слову. Позднее по школе пролетит множество слухов, рождённых здесь. Они будут полны лжи и лицемерия — всего, чем полны студенты. А после это сложится в легенду, и всех озарит восхищение.

Незнакомец оскалился, ещё раз оглядел меня оценивающим взглядом — медленно, как будто раздевал.

— Думаю, на один раз тебя хватит.

Внезапно меня одолело чувство неполноценности и неуверенности. Глубоко внутри вновь проросло то семя ничтожества, что было посажено уже довольно давно. Это было глубоко внутри меня, и никак не отразилось на той маске высокомерия, что приклеилась к моему лицу.

Мои чувства не важны - их нет. Важно лишь то, что я показываю. Я должнапоказывать силу и власть, чтобы жить.

— Я задала вопрос, — отрезала я серьёзным, холодным тоном, — И жду на него ответ.

Взгляд, полный насмешки, коснулся сначала меня, а после гневного Джейдена за моей спиной. Я буквально чувствовала ту убийственную энергетику, что исходила от Хосслера — жар, ярость, готовность разорвать. Он ему не нравился, как и мне. От этого человека следовало ждать бед…

Глава 10. Киера

Настоящее время:

— Что? — раздражённо выдохнула я на предупреждение друга, словно бросала ему вызов.

— Нет, Джей, пусть продолжит кричать и обвинять меня, — голос Леона стал громче, переходя в тот знакомый саркастичный рык, который я ненавидела, потому что он всегда был честен до жестокости, — нежели будет решать свои проблемы. Мисс «Я Сделаю Всё Сама» больше ни на что не способна, кроме ора.

— Эй, Мистер «Я Самый Умный», — моментально взорвался Честер, и я буквально услышала, как он вскочил, — если не прекратишь кричать на мою сестру, я не посмотрю, что ты дражайший муж моего брата!

Его вспыльчивый характер всё ещё был при нём — как вулкан, что спит, но готов проснуться от одного дуновения ветра. Семья — главное в его жизни, и он ни за что не даст в обиду своего члена семьи. Я даже представить не могу, как Лекси удалось покорить его сердце, а ему — её. Поначалу они так жёстко агрессировали друг на друга, что легко могли разорвать глотки. От ненависти до любви, да?

— Да лучше бы ты ее не от меня берег, а от собственной тупости.

Его слова ещё висели в воздухе, когда их разорвал дикий крик Саши — высокий, пронзительный, будто кто-то выдирал ей душу. За ней тут же подключилась Хейзи, и два детских голоса слились в один сплошной вой, от которого у меня внутри всё сжалось. Я поёжилась, забыв про нашу перепалку, и прижала телефон к уху так сильно, что пластик врезался в щеку. Джей оповестил, что сходит, посмотрит, что случилось, оставляя нас троих - не самых дружных членов семьи - наедине.

— Все в порядке? — выдохнула я.

— Кошмары, — коротко бросил Леон, будто это было обычным делом, будто два маленьких человека не орали сейчас так, что у меня сердце в пятки ушло. Потом послышались шаги, приглушённый голос Джейдена: «Я сейчас, малышки», дверь хлопнула.

И остались только мы трое на линии — я, Честер и Леон. Не самые дружные члены семьи, если честно.

— Послушай, — начал Леон, и в его голосе сразу появилась та холодная, стальная нотка, которую он включал только когда рядом не было Джея. И пусть мы не ладили так, как было с Джейденом или Честером, Леон никогда не бросал меня - подталкивал и заставлял думать своей головой, приходить к самостоятельным выводам и решениям.

***

Маленькое кафе напротив больницы пахло свежесваренным кофе и горячим хлебом. Солнце било в окна, отражалось в белых тарелках и резало глаза. Я сидела напротив Йена, пальцы нервно крутили тонкую ножку бокала с водой. Он пришёл в тёмно-синем халате под курткой, бейджик всё ещё висел на шее. Он выглядел уставшим, но аккуратным, как всегда. Только улыбки не было. Ни одной за двадцать минут.

Я наколола лист салата вилкой, больше для вида.

— Какой-то ты не веселый сегодня, — отмечаю, накалывая лист салата вилкой, — Случилось что-то на работе?

— Всё прекрасно, — ответил он ровным голосом хирурга, который привык говорить с родственниками мёртвых пациентов. И тут же, не поднимая глаз от тарелки: — Утром ты была с мужчиной. И это был не Кэмерон и даже не кто-то из твоих «братьев».

Вилка замерла в воздухе. Я медленно опустила её.

— Предполагаю, что и ночь тоже, — добавил он, наконец посмотрев на меня. Глаза цвета мокрого асфальта, холодные, профессиональные. — Я прав?

Внутри всё вспыхнуло. Не стыдом — яростью.

Ночью мы действительно занимались любовью — это факт. Это был дикий полный страсти и голода секс, полный боли и обещаний, которые не будут сдержаны. И я была одержима им. Как бы мне ни был противен своим поступком Геллеон, секс с ним был всегда потрясающим, что десять лет назад, что сейчас. Я кончала так, будто умирала и воскресала одновременно. И да, я боялась, что больше никогда не испытаю ничего подобного. Страх был физическим: будто кто-то вырвал из меня орган и сказал: «Теперь живи без этого».

От этой мысли сердце болезненно кольнуло, словно сердце говорило: “Только ли от секса ты одержима?”

— А, да, — я пожала плечами, — это мой муж.

Это слово оставило на моем языке сладкое послевкусие. Как запретный десерт, который я не пробовала девять лет. Это было немного неловко — называть Геллеона так спустя столько лет, но по-другому я бы не смогла объяснить, кем является для меня ХарстонХилл, не углубившись в свое прошлое. Людям не было нужды знать меня настолько хорошо.

Йен поджал губы, задумавшись о чем-то, а у меня в голове всплыли слова Леона:

— Ты можешь сколько угодно играть в свои "кошки-мышки", - холодно отрезал Хосслер, - Но твое сердце уже знает ответ. Сколько бы ты ни бегала, тебе придется сделать выбор: горячий хоккеист, от которого у тебя всегда мурашки по коже шли... или же нежный и надежный доктор, который подарит тебе стабильность и семью.

— Он бывает немного груб и...

— И ты говоришь мне так спокойно об этом? — мужчина коснулся меня разочарованным взглядом, из-за которого мне хотелось влепить ему пощечину.

Как смел он смотреть на меня подобно, не услышав абсолютно ничего? Чего он хотел? Опустить меня? Показать, что его эго задето? Чтобы я молила о прощении?

— А что тебя не устраивает? — мой голос стал ледяным, тем самым, которым я увольняю людей, спрятав все свои чувства за гордостью, — Ты с самого начала знал, что я замужем. К чему эти придирки сейчас?

И я вновь убедилась, что раскрывать свои чувства посторонним людям — это все равно что создать платье полностью из лезвий. Тупо и опасно. И на что я надеялась...

Мужчина смерил меня презренным взглядом, словно я была чем-то сродни дерьму, появившемуся в его чистой ухоженной квартирке.

— Для меня отношения — это серьезная вещь, а ты сидишь, язвительно шутишь и и предлагаешь мне бороться с человеком, с которым всё ещё спишь?

— Нет, это не так...

Дай себе смачную пощечину, Киера, ты только что прогнулась под какого-то сопляка, что был не больше мизинца в твоей жизни.

— Да, это так, ты либо делишь постель только со мной, либо с ним. Варианта, когда мы оба будем лежать в твоей постели, не существует. Не стоит вести себя как шлюха. Если решишься бросить его, позвони, — он буквально выплюнул эти слова мне, словно представлял хоть какую-то ценность.

Я замерла. Шестеренки в моем мозгу до невозможного медленно крутили на повторе его слова о моей “беспечности”.

Йен тем временем встал, вытащил из портмоне две пятидесятидолларовые купюры и бросил их на стол, как бросают кость собаке. Потом посмотрел на меня сверху вниз — презрительно, будто я была грязью на его идеально чистом халате. Люди вокруг шептались и тыкали пальцами в нашу сторону, искренне не понимая, что же происходит, кто-то даже успел достать свой смартфон и включить камеру. Скоро яркие заголовки: “Законодательницу моды бросил ухажер” или “Любовная ссора Богини Моды и ее ноу-нейм бойфренда”.

Да что он...

— Эх, а я считал, что доктора — интеллигентные люди, — раздался спокойный, чуть насмешливый баритон за спиной Йена.

И в следующую секунду на его идеально уложенные волосы хлынул апельсиновый сок — яркий, липкий, стекая по вискам, по воротнику, окрашивая белоснежную рубашку в оранжевые разводы.

— Умойся, — прозвучал звонкий детский голосок.

Я потеряла дар речи.

Николь в своем нежно розовом платье, поверх которого было накито ее коричневое пальто, с плюшевым единорогом в руках держала пустой стакан из-под сока. Она слегка трясла его, чтобы последние капли тоже попали на Йена.

Моя дочь сидела на руках у человека, которого не должно было быть здесь. У Геллеона раскрылась хищная ухмылка, полная превосходства.

Черт, это выглядело очень эпично и гармонично. Эти двое. Но так нереально, что я успела ущипнуть себя под столом.

Откуда они оба здесь вообще взялись? И почему они вместе?

— Эй, — рявкнул Йен, повернувшись к ХарстонХиллу.

Геллеон, опустив Никки на землю, издал животный рык, как предупреждение, возвышаясь над Джексоном. Дочь подбежала ко мне и крепко сцепила наши руки, шепча:

— Todo va a estar bien, mamá. Papá nos protegerá (Всё будет хорошо, мамочка. Папа нас защитит).

В этот момент все в моей жизни рухнуло с громким сильным стуком сердца. Все мои бравады, стены, замки, которыми я отгораживалась от ХарстонХилла. Все было уничтожено, перетерто в пыль. “Папа защитит нас” - я почти рыдала от этой фразы. Закусив до боли нижнюю губу, я качнула головой, соглашаясь с ней, и сжала ее руку в ответ.

Геллеон в любой момент был готов ударить доктора по лицу и не прекратил бы избивать до самого приезда полиции. В юношестве Кэролин до безумия множество раз приходилось вытаскивать нас из полицейских участков, потому что какие-то левые парни не так отзывались обо мне.

Тепло разлилось по всему моему телу, сердце вновь радостно заплясало, посылая толпу мурашек по спине и легкие покалывания вниз живота. Казалось, боль вообще покинула мое тело, исцелившись. Бред. Мне одновременно претило и радовало такая реакция на этого мужчину.

— Стой, — я успела ухватить его сильную руку, прежде чем он нанес удар по лицу молодого врача, — Тебе нельзя драться. Eres un atleta. Es el colapso de tu carrera (Ты же спортсмен. Это крах твоей карьеры).

Один удар. Всего лишь мгновение на глазах у общественности, и его карьера будет окончена. Здесь и сейчас. И как бы сильно отголоски прошлого ни заставляли меня ненавидеть его, я не могла позволить ему или кому-либо еще так просто отказаться от своей мечты.

Мгновение Геллеон изучал мое лицо в поисках жалости и вины — искал повод все же разукрасить лицо этому мужчине, хотя на фоне ХарстонХилла доктор выглядел и не таким уж эффектным. Не таким уж и мужчиной. Геллеон не нашел ничего, лишь желание поскорее покинуть это дешевое место.

— Пошли, — ласково пролепетал ХарстонХилл и, нежно схватившись за мое запястье, потащил меня из кафе.

Это напомнило мне прошлое. Когда он приехал и вытащил меня из дома Хосслеров, только чтобы я поела. И сердце отозвалось на этот отголосок прошлого, учащенно забившись о грудную клетку, возрождая те самые девичьи чувства, что я все время прятала глубоко внутри себя. По коже пробежался холодок, а внизу живота приятно тянуло от ощущения его большой теплой руки на моем запястье.

Это было глупо. Я вновь чувствовала себя восемнадцатилетней девушкой, по уши влюбленной и страстной. Этим чувствам, желанию хотелось отдаться полностью. Окунуться в этот омут страсти и грез, но мне следовало держать свои стены поднятыми. И ни за что не давать им разрушиться под действием Геллеона ХарстонХилла. Но было уже слишком поздно.

Перед самими дверьми я остановилась и слегка потянула мужчину, обернувшись ко все еще пораженному Йену. Он глядел мне вслед и дернулся, встретившись со мной взглядом. Джексон был не более щенка, не знающего, на кого можно лаять, а на кого - нет.

— Малыш, — протянула я сладко, проводя взглядом по его мокрой рубашке, по дрожащим рукам, по красному от унижения лицу, — Ты настолько обычный, что не стоишь и моего мизинца. Снизь планку, мальчик, — я махнула свободной рукой, и наконец позволила Геллеону вывести нас с Николь из кафе.

Я выставила себя такой сукой на глазах у всех, но просто не могла уйти, не ответив ему на оскорбления. Этот сопляк... да как он вообще посмел назвать меня шлюхой? Он никто, возомнивший себя чем-то от встреч со знаменитостью.

"Скандальный дизайнер Киера ХарстонХилл отшила молодого парня ради известного хоккеиста Геллеона ХарстонХилла". Прекрасная новость для интернета. Просто офигенная. Я слышала, как люди ахали, узнавая его. Им не составит труда понять, что мы не просто однофамильцы.

Черт...

Мое внимание переместилось на жар холодных пальцев мужчины, что крепко сжимали мою ладонь. Каждый миллиметр кожи, которого он касался, будто вспыхивал тысячей крошечных искр. Я чувствовала, как мурашки бегут от запястья вверх по предплечью, по шее, за уши, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Он заставлял меня дрожать внутри и желать большего, чем то, что мы имели. То, что было ночью...

Ты одержима... опять...

Геллеон упрямо вел меня прочь,и я наслаждалась детскими, почти забытыми чувствами, которые поднимались во мне. Каждый шаг — это было возвращение. Каждый шаг — это было прощение, которое я себе ещё не позволила дать.

Где-то позади нас всё ещё орал Йен — голос его срывался, становился тоньше, жалобнее, растворялся в шуме города. Но я уже не слышала слов. Я слышала только стук собственного сердца и лёгкий скрип его кроссовок по мокрому асфальту рядом с моими каблуками.

Большая ладонь медленно сползла чуть ниже на мою ладошку, а его пальцы переплелись с моими. Плотно. Уверенно. Так, как он делал это тысячу раз в прошлом.

Я не могла ему сопротивляться. Не сейчас.

Не хочу.

Я позволила прошлому проникнуть в настоящее — только раз. Только сегодня. Только на эту прогулку.

Его шаги сократились, и мужчина подстроился под мой тихий темп. Дыхание сперло. Я все не могла обрести голос. Он застрял где-то между горлом и сердцем.

Было просто изумительно прогуливаться по Нью-Йорку в таком не спешащем никуда темпе, взявшись за руки, словно мы обычная семья, которая вышла за мороженым в воскресенье. Вокруг нас гудел город: сирены, клаксоны, смех, чей-то громкий разговор на испанском, запах горячих претцелей и выхлопов. А мы шли медленно, как в другом измерении. Вырвались из системы Нью-Йорка и не плыли по течению, а нашли своё собственное изобилие. Друг в друге...

Николь бежала впереди на пару шагов, подпрыгивала, чтобы не наступить на трещины в асфальте, её розовое платьице развевалось, кудряшки подпрыгивали, как пружинки. Она то и дело оборачивалась, проверяла, что мы рядом, и улыбалась так широко, что у меня внутри всё переворачивалось.

Мы остановились у тележки с мороженым на углу 79-й и Амстердам. Геллеон отпустил мою руку только на секунду, чтобы достать кошелёк, и я тут же почувствовала пустоту — физическую, будто мне отрезали кислород.

Он заказал Никки двойной шоколад с крошкой, а сам наклонился ко мне, пока продавец накладывал шарики.

— Не будь такой, — тихо сказал он, и в голосе было всё: и насмешка, и нежность, и усталость. — Не бегай за ним.

Я знаю. Мне самой не нравилось подобное поведение в сторону мужчин. Да и не была я такой уж тряпкой с другими, только сейчас, потому что ты был здесь, рядом, потому что ты лишил меня сна в прямом и переносном смыслах, вновь ворвавшись в мою жизнь. И меня разрывает на части от ненависти к тебе за прошлое и от безумной любви, что все эти годы жила в моем сердце. Но вряд ли я вновь смогу доверить свои сердце и душу тебе...

Его пальцы легко щёлкнули меня по лбу — точно так же, как в старшей школе, когда я злилась на весь мир. Я замерла. Воспоминание ударило так сильно, что перехватило дыхание.

— В последний раз, когда ты щелкнул меня по лбу, сказал, что женишься, — возмущенно пролепетала, наблюдая, как пухлые губы мужчины расплываются в той самой чеширской ухмылке, от которой у меня всегда подкашивались колени.

— Разве я этого не сделал? — он склонил голову набок, подмигнул, и внутри меня всё вспыхнуло. Температура тела подскочила градусов на пять. — В этот раз мне пообещать тебе ребёнка?

— Ya lo has hecho (Это ты тоже сделал), — тут же вставила Николь, поднимая вверх большой палец, забирая своё мороженое и благодаря продавца чистым «Gracias!». Шоколад уже капал ей на пальцы.

Геллеон рассмеялся, потрепал её по кудряшкам и снова взял меня за руку. Мы отправились дальше. Никки нарочно держалась в метре впереди, делая вид, что «не мешает взрослым разговаривать», но я-то знала: она просто хотела чаще видеться со своим отцом, а для этого мы должны прийти к единому решению. Николь выросла смышлёной девочкой.

— Я готов к огненному шторму вопросов, — игриво подтолкнул меня Геллеон локтём в бок, и в его голосе было столько знакомой, проклятой беспечности, что я не удержалась. Слова вырвались сами, как будто десять лет молчания наконец прорвало плотину.

— Как вы встретились? Почему вы были вместе? Как ты узнал, что она твоя дочь?

Он остановился. Не резко, а плавно, будто кто-то нажал «паузу» на всей улице.

Солнце било ему в спину, подсвечивая контуры широких плеч, и на миг он казался огромным, почти нереальным. Потом повернулся к Николь, которая всё ещё шла впереди, облизывая мороженое, и его взгляд стал мягким, почти благоговейным.

— Как я мог её не узнать? — бархатный смех вырвался из его груди и прошёлся по мне раскалённой волной. Он не смотрел на меня. Только на неё, — Она же маленькая копия тебя. А ты — маленькая копия меня, — продолжал дурачиться мужчина, — Я встретил её вчера. До того, как вытащил твою пьяную задницу из бара, — он наконец перевёл взгляд на меня, и в серебряных глазах вспыхнул упрёк, — Кстати, об этом. Какого чёрта ты с ребёнком ходишь по барам и пьёшь, не глядя?

Чувство вины и непонимания наполнило меня целиком, и я прищурилась, глядя в маленькую спину, по которой туда-сюда мотылялся длинный черный хвост. Никки почувствовала мой взгляд: плечики её передёрнулись, будто по коже пробежал холодок, хотя на улице было почти тепло.

— Я не знала, что она в городе, — прошептала я, пока осознание медленно накатывало на меня.

— Что!? — Геллеон резко остановился посреди тротуара, и мир вокруг нас будто сжался до трёх человек.

Люди, ворча, обходили нас, не стесняясь заглядывались, кто-то даже удосужился сфотографировать нас. Но было плевать, словно сейчас решалась дальнейшая наша судьба.

— Ella tenía que estar con Leia y los gemelos (Она должна была быть с Леей и близнецами), — тараторила я, медленно осознавая, что все это время моя дочь была неизвестно где, совершенно одна, — Se suponía que volaría en una semana (Она должен был вылететь через неделю), — мои глаза судорожно бегали, — No sabía que había volado a Nueva York, y qué pasaría si algo le pasara... (Я не знала, что она прилетела в Ньй-Йорк, а что если бы с ней что-то случилось, а...), — прошептала я, и мир вокруг поплыл.

Ноги стали ватными. Я начала оседать прямо на тротуар, как подкошенная, но сильные руки Геллеона мгновенно поймали меня за локти — пальцы впились в кожу до боли, но эта боль была единственным, что держало меня в реальности.

— Стоп, — твёрдо, почти жёстко сказал мужчина, сжав мои плечи, заставляя встать прямо, — Взгляни на меня.

Я повиновалась. Подняла глаза и встретилась с серебристым штормом, в котором не было ни насмешки, ни упрёка — только спокойствие, которое он всегда умел включать, когда я тонула.

— Всё хорошо. Она здесь. Рядом. Цела.

Маленькая тёплая ладошка проскользнула в мою свисающую руку и крепко сжала пальцы. Я опустила взгляд. Никки смотрела на меня снизу вверх — огромные серо-зелёные глаза полны слёз, но губы упрямо сжаты, чтобы не разреветься.

— Я встретил ее вчера, она шла домой. А сегодня Никки нашла меня на ледовой арене. Тайком пробралась и после тренировки привела меня в то кафе.

— Мамочка, — голос дрожал, но в нём было столько гордости, — Я нашла его. Я нашла папу. Я умничка, правда? Он больше не потеряется, я буду следить за ним.

Геллеон коротко прыснул — не выдержал, и этот звук был таким живым, таким нашим, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Он прокашлялся, пытаясь сохранить серьёзность, но уголки губ всё равно дёргались.

— Я нашелся, — сказал он, глядя на меня сверху вниз, и в голосе сквозила едва сдерживаемая улыбка.

Я ударила его по плечу — несильно, но ощутимо.

— Дурак.

— Никки, отличная работа, — он подмигнул дочери, и та моментально расцвела, щёки вспыхнули, глаза засияли.

Сразу видно, чья дочь.

Она гордо кивнула, отпустила мою руку и сделала шаг назад.

— Я посижу вон там, — показала пальцем на скамейку метрах в десяти, у фонтанчика, где уже таяло её брошенное мороженое. — Вы поговорите. А я буду охранять вас.

И пошла — важно, с прямой спиной, будто ей не восемь, а все восемнадцать.

Мы с Геллеоном проводили её взглядами, и в этот момент между нами повисла тишина — не тяжёлая, а живая, полная невысказанного.Он снова взял меня за руку — уже не как спасатель, а как мужчина, который просто не хочет отпускать.

— Геллеон, что ты здесь делаешь? Следил за мной? — устало выдохнула я, глядя куда-то в его грудь, потому что в глаза пока не могла.

Порой я не понимала, о чем он вообще думает? Мы не виделись девять лет. Он бросил меня и сбежал, ни словом не обмолвившись. Я так сильно убивалась по нему, постоянно рыдала, потеряла лед, себя, пока он тусил в NHL. А сейчас не испытываю к нему ни капли злости или ненависти, словно все встало на свои места.

Словно мы вновь женатая парочка, утопающая в любви друг к другу...

— Я здесь по работе, — спокойно ответил он, и я почувствовала, как его большой палец медленно гладит мою ладонь. Я кивнула, продолжая подпитывать свое тело близостью с ним, осознавая скорое расставание, — Не думал, что наткнусь на тебя, — пробормотал мужчина, — Но просто не смог пройти мимо самой красивой жены.

— Геллеон, — я устало потерла лоб свободной рукой.

— Кир, — моё сокращённое имя из его уст прозвучало так нежно, так родно, что внутри всё сжалось, — Я не мог не узнать тебя.

ХарстонХилл выловил мою вторую руку, переплёл пальцы.

Теперь мы стояли лицом к лицу, ладонь в ладонь, как в тот день, когда сказали друг другу «да».

— Te quiero (Я люблю тебя), — у меня сперло дыхание, глупое сердце буйно требовало свободы, — Знаю, я был плохим мужем. Я был юн и недостоин тебя. Я бросил тебя разбираться с родителями, травмой и нашим ребенком в одиночку. Я был вдобавок и ужаснейшим отцом. Это сложно, и я не представляю, как ты справилась. Мне жаль. Правда. Я виню себя каждую секунду этих девяти лет.

— Тогда почему не появился передо мной раньше? — спросила я тихо, почти шёпотом.

— Я приехал летом, как зажил мой перелом.

— Какой перелом? — встрепенулась я, нахмурившись.

— Я получил травму, когда ты была на Олимпиаде. Мне сделали неудачную подсечку. Голеностоп был к чертям разломан. Сезон пропустил полностью, — поморщившись от воспоминаний отозвался мужчина, а я сама не заметила, как большими пальцами начала гладить его ладони, да и вообще не поняла, когда мы за руки-то успели взяться, — Я писал Честеру, но, видимо, что-то пошло не так. Искал тебя, звонил, писал. Ты была недоступна. Ребята игнорировали. Кэр не хотела даже на порог пускать. Тогда-то я и узнал от нее и Питера, что тебе пришлось пережить, — тяжелый вздох вырвался из его груди, будто он до сих пор носил этот груз, — Вскочил, хотел найти тебя и поговорить, но Кэр велела оставить тебя. Сказала, что больше я тебе не нужен.

— У меня была депрессия, — почти шепотом оправдывалась я, — Ребята увезли меня в Принстон... и...

— Знаю, — выдохнул мужчина и прижался своим лбом к моему, его жар опалил меня, — У тебя ладони вспотели, — он легко улыбнулся, поглаживая мои руки большими пальцами, — Твоё тело никогда не умело мне врать, и тебе не следует. Я твое лучшее..

Глава 11. Геллеон

— Парни, — яро воскликнул тренер, собрав нас вокруг себя, пока “Айлендерс” взяли перерыв, — Осталось три минуты, — он поставил ногу на скамейку перед собой и наклонился к нам, — Это очень много. Они выдохлись и едва перебирают ногами, — серьезно отзывался тренер, заглядывая каждому в маску, — Ещё чуть-чуть — и они посыплются. Играйте жёстко, но чисто. Без удалений, — он тычет мизинцем и безымянным прямо в меня и Грега, — я серьёзно. Основная задача — держать калитку и Санчеса в безопасности. Поняли? — он зыркнул на защитников - Говарда и Джорджа, — Будет возможность, забивайте. Все ясно?

— Да, тренер! — ревём мы хором, и свисток арбитра уже зовёт обратно на лёд.

“Айлендерс” медленно пятились на свои позиции, усердно восстанавливая свое сбившееся дыхание, получив явный нагоняй от главного тренера. Он буквально прожигал спины своих нападающих. Гипнотизировал, что ли?

— Раскатаем драконов Спарки, — воскликнул Грег рядом со мной, и я поддержал его запал, стукнув своим кулаком по его.

И мы откатали эти три минуты в максимальном темпе, прессуя, обманывая и сбивая с толку. Пару раз кто-то успел врезаться в борт, пока меня опекали двое из Айлендерс. Вот как играют жители Нью-Йорка — отчаянно и бережливо. Не подпускали нас к своим воротам, но усердно пытались пробраться к нашим. Однако они не знали о нашей с Грегом новой связке, которую мы приберегли специально для финала. Она максимально проста, но от того и эффективна. Пока все ищут подвох, мы проходим прямо под носом. Что ж проверим ее в действии.

Я ловлю взгляд Мартина и ловко стучу клюшкой два раза по льду - наш сигнал, чтобы начать. Грегори перехватывает шайбу у нападающих противников и делает самое неразумное, что только можно было - посылает мне шайбу, когда рядом двое противников. Естественно, они теряют контроль надо мной в погоне за снарядом — это же “легкая” добыча. В этом они нам знатно помогли, превысив наши ожидания. Я едва касаюсь плечом одного, толкая клюшкой шайбу между их палками обратно Грегу, и быстро раскатываюсь к воротам. Мартин следом. Мы играем в пас, прежде чем я направляю шайбу в сторону Грега. Он уже был над воротами, но даже не дернулся поймать ее или что-то еще, просто катился. И шайба, ударившись под правильным углом о его конек, залетела в ворота.

Сирена уведомляет нас об окончании матча, и мы радостно сбиваемся в круг, поздравляя друг друга.

Мы разнесли “Нью-Йорк Айлендерс” со счетом четыре-два и вышли в финал. Мы не только выполнили установку тренера, но и забросили еще одну шайбу в последние две секунды матча. Хозяева еще пытались оспорить последнее очко, считая это нарушением правил. Кто-то даже набычился на меня в желании наказать за жульничество. Будто одна шайба их спала бы.

— У тебя теперь будет много времени, — усмехаюсь на жалкие попытки травли, — Пробегись глазами по правилам NHL, раз забрался так высоко.

— А наш Кэп крут! Кэп крут! — весело скандировал Мартин, призывая всю команду к всеобщему ликованию, когда мы ввалились в раздевалку.

Тренер вошел вслед за нами, чтобы поздравить с выходом в финал, радостно улыбаясь победе. Его настроение взбодрило Грега еще сильнее, и он полез даже обниматься к мужчине, слезливо окликая его.

— Финальная серия плей-офф будет с “Оттава Сенаторс”, поэтому сильно не расслабляйтесь. Завтра возвращаемся в Монреаль и продолжаем усиленные тренировки.

Следующие шесть, в лучшем случае, матчей будут против Джейдена Хосслера - моего давнего друга - и его ребят. Легко нам уж точно не будет...

Тренер выскальзывает из раздевалки, отбиваясь от Грега, который всё ещё пытается повиснуть у него на шее с пьяной сентиментальностью.

— Всё, Мартин, отвали! Премию сниму, клянусь!

Дверь хлопает. Грег театрально падает на скамейку рядом со мной, надувает губы, как ребёнок, которому не дали конфету.

— Он меня не любит, — бурчит он, начиная расшнуровывать коньки.

Я смеюсь, стягивая через голову пропитанную потом футболку. В раздевалке стоит густой запах мужского пота, дезодоранта Axe, ментоловой мази и победы. Кто-то уже открыл пиво, хотя тренер убьёт, если увидит.

— Всё нормально добрались вчера? — спрашиваю, кидая полотенце на плечо.

Грег выглядит на удивление свежо. Глаза ясные, лицо не опухшее. Только лёгкая краснота на щеках выдаёт вчерашний вечер. Три бутылки текилы на двоих — и ни следа похмелья. Метаболизм у него, как у акулы.

— Да, тренер не заметил, — буркнул в ответ друг и повернулся ко мне всем корпусом, — Капитан, а что за девушку Вы вчера увели с собой? — лукаво ухмыльнулся мужчина, — Как она? Горяча?

Он подмигивает так театрально, что вся раздевалка начинает ржать.

— Кэп, весь твиттер гудит о твоих рыцарских подвигах и жутко романтическом побеге с богиней моды, — усмехнулся Санчес, поворачивая к нам экран своего смартфона.

Там крупным лпаном горят три фотографии. На первой: я тяну Киру за руку по 79-й улице, Никки бежит рядом, смеётся, волосы развеваются. На другой: крупный план: наши с Кирой переплетённые пальцы. Третье — Николь выливает сок на какого-то бедолагу в белом халате. Подпись:

«Геллеон Харстон-Хилл защищает свою женщину и… дочь?!»

— Что? — воскликнул Грег, закопошившись в своем рюкзаке, — Я со вчерашнего вечера не сидел в Интернете, а ты уже подогреваешь внимание зрителей? — он лукаво коснулся меня локтем, прежде чем зачитать комментарии под очередной фоткой, — “О, мой бог, кто эта девушка? И почему ей так повезло? Сам Геллеон ХарстонХилл держит ее за руку!!!” — последовало отвратительное кривляние Грега, — “Слышала, какой-то придурок нелестно отзывался о девушке, и наш Геллеон защитил ее”, “Вы только взгляните на эту девочку, она же их копия”, — Мартин попытался спародировать женский визг, — Кэп, нереальное сходство. Это твоя внебрачная дочь? — ловко пошутил Грег,— “Этот мужчина такой красивый!!! Он еще не знает, как ему повезло держать за руку Богиню моды - Киеру Харстон...Хилл...” — Грег запнулся, а веселая улыбка слетала с его уст.

Хоккеисты были еще теми сплетниками, не знающими, когда нужно остановиться, и я уж точно не хотел обсуждать с ними Киеру и наши отношения. Вся команда уставилась на меня в изумлении, ожидая пояснений.

— А девочка — Николь ХарстонХилл, — самодовольно отозвался, — Это мои жена и дочь, — гордо выпалил я, смерив команду взглядом.

***

Несколько часов назад:

— Ты перебарщиваешь, — устало пролепетала девушка, наконец вырвав свои руки из моих и отстранившись, — Нам не стоит больше проводить время вместе.

Я почувствовал, как между нами снова растёт пропасть, которую я только что почти перешагнул.

В ее нереально зеленых глазах, которые я помнил даже во сне, застыла боль, словно она перешагивала через себя, отторгая меня. Ее тело и сердце были полностью на моей стороне, но разум не мог довериться после всего. Моя жена сражалась в сложной битве в одиночку.

И я знал, кто проигрывает.

— Ты не можешь отказать мне видеть дочь, — упрямо заявил я, продолжая гипнотизировать ее взгляд, , делая шаг вперёд, чтобы снова оказаться в её пространстве.

Это был всего лишь предлог. Мне нужно за что ухватиться. Хоть за одну ниточку, а там я уже достану ее. Я знаю, что уже залез ей под кожу. Мне осталось лишь заслужить ее доверие.

— Ты можешь видеться с ней, — она кивнула, проглатывая ком.

Господи... Почему ты стала такой недотрогой? Почему ты стала такой закрытой? Где та Киера, что била меня по груди, когда злилась, и целовала потом так, будто завтра не будет?

Я не выдержал, сделал ещё шаг.

— Но я хочу видеть тебя, — моя ладонь легла на ее шею сзади, пальцы запутались в длинных рыжих волосах, и лицо остановилось в дюйме от ее, — Хочу видеть тебя, — я провел большим пальцев по щеке, — Ощущать твой запах везде, даже на себе, — глубоко вздохнул, — Хочу варить тебе этот твой чертов кофе, который ты ненавидишь, но пьешь вместо еды. Хочу, чтобы ты ругалась на меня, когда я оставляю коньки в коридоре. Хочу целовать тебя каждое утро и каждую ночь, — мои губы быстро и легко оставили след на ее устах, — Я не романтик, не герой. Я злой, агрессивный собственник. Ты такая же, и мы оба знаем, что мы нужны друг другу.

— ¡Mamá, di que sí! ¡Por favor! (Мама, скажи "да"! Пожалуйста!), — Никки стояла в пяти метрах, подпрыгивала на месте, сжимая в руках пустой стаканчик от мороженого. Её голос был чистым, как колокольчик, и полным надежды, вызывая во мне новую усмешку, — ¡Papá te quiere mucho! ¡Y yo también! (Папа тебя очень любит! И я тоже!)

Эта маленькая девочка наш личный купидон, не давала матери и шанса на отступление.

Киера закрыла глаза — я догадывался, ей сложно было отказывать ей, посколько она видела в дочери меня, наши общие черты, которые она так усердно пыталась забыть. По её щеке скатилась одна-единственная слеза — прозрачная, как капля росы. Я притянул её ближе, с властной нежностью, так близко, что наши носы почти касались. Я чувствовал её дрожащее дыхание.

— Дай мне шанс, — шепнул я, — Один. Не ради меня. Ради неё. Ради нас.

Она открыла глаза. В них было всё: страх перед повторением прошлого, глубокая, невыносимая любовь, усталость от борьбы и проблеск надежды.

— Поговорим… в моём офисе, — выдохнула она наконец. Это было не согласие, а капитуляция.

Мы отправились в ее офис — если вообще можно использовать это слово относительно целого дома — был поистине необычным. Первый этаж был отведен для магазина ее изделий. Второй — для сотрудников. А ей же достался весь третий этаж с видом на первый. За стеклянной стеной, создающей маленький балкончик в помещении, было уютно. Даже слишком.

Вся левая стена была отведена для наград, грамот и благодарственных писем. Они принадлежали ей и ее дому KIERA. Казалось, по фигурному катанию девушка получила меньше, чем сейчас здесь.

Посреди комнаты, ближе к двери, располагался массивный письменный стол, окружённый кожаными креслами. У панорамного окна расположился огромный рабочий стол с различными вырезками, образцами тканей, швейной машинкой и прочим рабочим беспорядком. Рядом стояло несколько манекенов, одетых в незаконченные, но потрясающие наряды. Это было убежище Киеры, её тронный зал.

Я увлечённо разглядывал женщину перед собой, которая отводила меня к креслу, не замечая абсолютно ничего вокруг, кроме неё. Один раз лишь взглянул на молодого парня в ярко-синем экстравагантном костюме. Они обмолвились парой фраз, прежде чем Киера сообщила ему мой статус — муж, и представила нас друг другу.

— Потянуло на молоденьких? — усмехнулся я, разглядывая множество наград и сертификатов своей супруги, поражаясь ее способностям, — Сначала доктор, теперь помощник. Мне следует знать о еще каких-то соперниках?

Мой насмешливый взгляд пал на женщину, которая тяжело опустилась в своё кожаное кресло. Казалось, оно её медленно поглощало, но она мгновенно собралась, скрестив руки на груди. Феникс тихо следила за мной, наслаждаясь видом моей ревности.

— Он всего лишь здесь работает, — она отмахнулась, как от надоедливой мухи. — Про доктора я больше даже слышать не хочу после сегодняшнего. — Она наморщила лоб, демонстрируя ту самую, знакомую гримасу недовольства. — И это не соревнования, Геллеон.

Я всегда морщил лоб и кривился, когда мне кто-то был неприятен в детстве. Николь тоже неоднократно повторяла эту привычку, вызывая во мне дикое восхищение. Видеть собственные привычки в чьём-то исполнении было забавно. Это заставило меня усмехнуться. Я буквально смотрел в своё отражение — отражение себя, но гораздо более успешного и независимого.

— Не слишком ли мрачное? — мой взгляд упал на одетого в чёрное длинное платье манекена с глубоким разрезом. Платье было изысканным, но слишком сдержанным. — Не твой стиль, — усмешка сама по себе появилась на моём лице, когда в голове возникло представление Киеры в этом наряде.

Оно было слишком простым, слишком аристократичным. Без каких-либо акцентов и цвета. Такой Киера была в семействе Гонсалес — лишённой красок, строго обременённой правилами. Теперь она совершенно другая — сильная, яркая, свободная...

— А что же в моем стиле? — с вызовом прогремел женский голос. Она резко поравнялась со мной, меняя взгляд на своё творение — старалась увидеть то, что видел я. Её близость была пьянящей, несмотря на атмосферу офиса.

— Дерзость.

Та, что есть в ней сейчас. Та, что может дать отпор и постоять за себя. Та, что сейчас активно игнорирует мой пристальный взгляд, победоносно рассматривая свое платье. Я буквально видел, как крутились шестеренки в ее голове, вырисовывая новый дизайн, как горели глаза. Казалось, будто весь мир зарождается в этой голове, а я — единственный, кто может наблюдать этот процесс. Она была гением.

А затем все погасло. Как будто кто-то выключил свет. Изумрудные глаза вновь нашли мои, но больше в них не было той искры. Она вновь была наедине со мной, а не со своим миром творчества. Она стала просто Киерой — уставшей, раненой женщиной.

Небрежно пробежавшись по мне взглядом, девушка взглянула за стеклянные двери, за которыми на первом этаже, словно маленький, черный вихрь, носилась Никки. Этот взгляд был одновременно и упрёком, и немой мольбой.

— Я не хочу, — резко выпалила женщина, пронзая меня взглядом, полным отчаяния. — Не хочу снова проходить через это. Боль, расстояние, потери.

Она стояла, как статуя, в своей собственной крепости.

— Ты и не будешь, — взволнованно отозвался я, собираясь подойти к ней, но она тут же пресекла это, отмахнувшись.

— Нет, я плохо соображаю, когда ты касаешься меня, — эти слова, произнесённые с такой болезненной честностью, тепло отозвались во всех частях моего тела, и по спине пробежались мурашки. — Не хочу, чтобы она познала, каково это иметь отца, которому плевать. — Её голос дрогнул под действием чувств, став тонким, как лёд.

Она бы не простила себе, если бы из Николь получилась вторая Киера, та, что лишилась всего, не имея своего вовсе, что чуть не погибла, что была под прицелом слишком долгое время. И Феникс уж точно не простила бы меня, уничтожь я детские горящие глаза, полные надежды, веры и мечтаний. Глаза, устремлённые на меня.

— Ты не можешь обещать мне ничего, — продолжала женщина, не сводя своих зелёных ведьмовских глаз со стеклянной двери. Её фокус был на дочери, а не на мне.

— Эй, — прошептал я, осторожно обхватив лицо своей жены ладонями, заставляя её посмотреть на меня. Она не оттолкнула, лишь вздрогнула. — Я не хотел влезать в твою жизнь. О Николь я вовсе не знал, — слёзы медленно начинали катиться по её щекам, и это разрывало моё собственное сердце на куски. — Но ей нужен отец. И не кто-то с улицы. Ей нужен я. Тот, кто любит её маму, тот, кто любит и её тоже.

— Ты не мог полюбить её за сутки, — Феникс шмыгнула носом, и я усмехнулся про себя с того, как быстро она тает передо мной, сдаваясь перед напором чистой эмоции.

— Но я люблю тебя. Она часть тебя и меня. А себя я очень сильно люблю, — хвастливо отозвался я, используя нашу старую, эгоистичную игру. Мой расчёт оказался верным: я поймал её изломанный, горьковатый смех.

— Это уж точно.

— Доверься мне в последний раз. Я был глупцом, что гнался за популярностью, когда должен был гнаться за тобой. Я совершил самую страшную ошибку в своей жизни.

— Я не могу лишить тебя мечты, — утирая свои слёзы, продолжала она.

Я наклонился, прижимаясь лбом к её лбу, вдыхая её ягодный аромат и соль слёз.

— Ты моя мечта, а теперь и Николь. Вы самое важное, что есть в моей жизни, и я умру, если снова потеряю тебя с ней. Я просто не в состоянии отпустить тебя, — шёпот сорвался с моих уст, полный отчаяния и абсолютной, неприкрытой потребности.

Мои губы накрыли её в сильном, испытывающем поцелуе. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй клятвы — обещания, что я не уйду, не отпущу и не дам ей снова сломаться. Она ответила, её руки вцепились в мою рубашку, и в этот момент, в этой красивой, но трагичной комнате, мы заключили наш новый, пожизненный союз.

Она не могла отказать мне. Всасывая порой ее нижнюю губу, я притянул ее ближе, придерживая ладонью за шею. Ее руки совсем обмякли под действием моего умелого языка и обвили крепкую шею. От нее исходил такой манящий аромат желания и нерешительности, что если бы не наша дочь, я не смог бы себя сдержать и повалил бы её прямо на этот массивный стол.

Я хотел узнать ее и познакомиться с ней. Она удивительная.

Холодный, густой воздух арены обжёг мои лёгкие, смешавшись с запахом озона и резины. Я снял шлем, отъезжая к бортику, чтобы отдышаться после изнурительной тренировки, и увидел девочку, отчаянно выглядывающую из-за плексигласа.

— Что ты тут делаешь? — спросил я, всё ещё тяжело дыша.

Её большие серо-зелёные глаза уставились на меня, и на секунду на её месте я представил Киеру. В семь лет, когда я впервые привёл её на матч, она смотрела точно так же на меня. Её взор завораживала скорость и адреналин, исходящий от игры. И меня немного пугало, что я видел любимую женщину в ребёнке.

— Ты мой папа, — выпалила девочка, и я чуть не подавился слюной от её уверенной, детской шутки.

— Ты что-то путаешь, — отозвался я, оглядываясь, ища глазами кого-то, кто должен был её сопровождать. Никого.

— У тебя красивые глаза, — начала загибать свои крошечные пальчики девочка, в попытке аргументировать своё заявление, её логика была железной. — Волосы такого же цвета как у меня, у нас одинаковая линия подбородка и улыбка. — Она изогнула губы в качестве доказательства. — Ты похож на моего дядю. А ещё у нас одинаковая фамилия.

Что, блять?

— Приятно познакомиться, Николь ХарстонХилл, — радостно отсалютовала девочка. — Я тебя нашла! Мамочка сказала, что ты потерялся. Это нехорошо...

В моей голове все еще крутились фразы Кэролин и Питера о выкидыше, о потерях Киеры. Они нагло соврали мне о смерти ребенка, чтобы сломать меня, чтобы защитить девушку от моего появления, от боли, которую я мог принести ей вновь. В этом сражении они выбрали сторону сломленной девочки, а не приемного сына, и мне не было обидно. Это было наилучшим вариантом.

Я вернулся к реальности: к поцелую, к её мягким губам, к её телу, которое дрожало в моих руках в красивой, но трагичной комнате.

— Ты... одержим... мною, — её дыхание снова сбилось, она хваталась за мои плечи своими тонкими пальцами, чтобы не упасть, а в зелёных глазах стоял блеск веры и порицаний, но главное — полная сдача.

Я углубил поцелуй, всасывая её нижнюю губу, не давая ей ни секунды на рациональность.

— Как и ты мною... — прошептал я в ответ, и это было признание, клятва и приговор одновременно. Теперь мы были связаны навсегда: ложью, болью и дочерью.

***

— И когда ты собирался нам об этом сказать? — возмутился Грег, прожигая меня взглядом, кричащем о «предательстве» и невероятной секретности.

Влажный, пропитанный потом и хлоркой воздух раздевалки казался плотным. Вокруг меня, на скамейках, сидели остальные парни, напряжённо следя за каждым моим движением. Их взгляды кричали о тысяче вопросов, на которые я не собирался отвечать.

Из моего шкафчика раздалось жужжание телефона. Я дотянулся до него и принял вызов от Джея, пока все продолжали ошарашенно таращиться на меня, дожидаясь ответов. Никто из нынешнего окружения не знал, что я женат, лишь тренер, а про ребёнка даже я недавно узнал.

— Hola(Привет), — Я зажал мобильник между ухом и плечом, скидывая форму в корзину для грязного белья.

— Hola(Привет), — весело отозвался старый друг в своей привычной, жизнерадостной манере. — Красивые две шайбы.

— По-другому не умею, ты же знаешь, — я усмехнулся.

ЭтоЯпривил любовь к хоккею Джею, и я же научил играть. Он был одногодкой Честера и часто зависал с ним. Так мы начали общаться и дружить. Спустя несколько лет стали названными братьями. Нашу дружбу, правда, подвергла сомнениям та Олимпиада, но мы быстро разъяснили это недоразумение. Хосслер всегда безумно восхищался мной и моими техниками, стремясь когда-нибудь достигнуть такой же изящности и легкости. В Техасе меня называли гением хоккея. Юным дарованием, не знающим поражением.

Мы были самыми ужасными противниками — уж слишком хорошо знали друг друга. Бегали на одной позиции. Имели в арсенале одинаковые фишки и приёмчики. Пресса частенько сравнивала нас и называла «братьями-близнецами».

— Верно, только через три дня не беги к Кире плакаться о проигрыше, — он рассмеялся, ударив по чему-то железному на своей стороне.

Естественно, он знал, что происходит между нами. Видел картину полноценно — и с моей позиции, и с Киеры. По-другому и быть не могло. Хосслер, конечно, какое-то время ворчал на меня, что я вторгся в её жизнь без разрешения и тактичности, но она нам была не нужна. Мы слишком сильно изголодались друг по другу, чтобы тратить время на что-то кроме любви и оправданий.

— Ты так уверен в своей победе, — усмехнулся я, оглядев всех присутствующих, что продолжали внимательно следить за мной и прислушиваться ко мне.

Сплетники...

— Конечно, меня поддерживает муж, дочери и лучшая подруга, я просто не могу их подвести, , — горделиво отозвался друг, и у меня ревность подобралась к горлу, острая, как лёд.

Они все это время были рядом с ней. Знали о её чувствах, состоянии. Помогали и поддерживали. Девушка справлялась только благодаря этой семье, которую я, как оказалось, пропустил.

— Сопляк, с чего это моя жена будет болеть за тебя? — я легко усмехнулся, ловя на себе недоумённый, почти трагический взгляд Грега, — Отвянь, — одними губами сказал ему, но это не подействовало ни на него, ни на других.

— С того, что любит меня? Даже если её не будет, у меня всё ещё есть дочери и муж. Ученик должен превзойти своего учителя.

— Сучёныш, мы посмотрим, достаточно ли ты вырос для этого, — я рассмеялся, но в смехе была сталь.

— Когда уезжаете?

— Завтра.

— Заглянешь к Киере? — в его голосе появились волнительные нотки. Он проверял мои намерения.

Естественно, он был в курсе, небось Леон тоже. Эта троица никогда не могла держать секреты друг от друга. Любое решение было оговорено между ними. Ну, правда...

— ¿Y tú no querrías haberme insinuado la existencia de Nicole durante estos nueve años?(А ты не хотел бы мне за эти девять лет хоть раз намекнуть на существование Николь?) — пробарабанил я, встречая на том конце молчание, полное вины и сожаления. Джей понял, что я знаю, — La vi, sí. Y no los dejaré... (Я видел ее, да. И я не оставлю их...).

Глава 12. Киера

Недовольные голубые глаза врезались в меня через экран, тонкие ухоженные брови сходились на переносице, создавая сердитую складку, а пухлые губы, покрытые красной помадой, растягивались в тонкую линию. Ещё какое-то время женщина продолжала гипнотизировать меня своим взглядом, пока я усердно перебирала бумаги на столе, в попытке сосредоточиться.

— И? — моя бровь подпрыгнула, и глаза устремились в мобильник, на недовольное лицо Раф.

Я ощущала себя пойманной на месте преступления, хотя формально ничего не совершила.

— И когда ты собиралась мне сообщить? — негодовала подруга, переходя на высокие частоты. Её голос звенел от возмущения, но в нём слышалась и чистая, нефильтрованная тревога. — Почему я узнаю от Аарона, что тебе плохо, от Честера, что Геллеон приехал в Нью-Йорк, а от Джейдена, что вы снова вместе!? Что вообще происходит, Киера?! Я не выходила на связь всего пару дней из-за тура, а ты уже опять влезла в какую-то шляпу! А Николетта? Они виделись уже?

— Виделись, — кивнула я, наблюдая, как сильное напряжение покидает плечи подруги. Девушка с облегчением глубоко вздыхает, словно сбросила тяжёлый груз.

Что это ещё за реакция такая?

— Слава Богу! Ей нужен отец, — благодатно кивнула Раф, прижимая ладонь к груди. —Настоящий,— с нажимом добавила подруга, и её взгляд стал серьёзным, как никогда.

— Раньше ты его ненавидела за то, что он сделал, — бурчала я, инстинктивно защищаясь и пытаясь понять этот резкий поворот в её мировоззрении. Я серьёзно следила за мимикой на лице девушки, насколько это было возможно через экран смартфона. — А теперь благодаришь Бога, что он сейчас здесь?

Ей потребовалось время, чтобы подобрать нужные слова. Раф откинулась на спинку своего кресла, и свет в её шикарном гостиничном номере создал сияющий ореол вокруг её платиновых волос. Мелодичный, всегда такой звонкий смех Раф наполнился неожиданной, пронзительной грустью.

— Дорогая, жизнь ужасно непредсказуемая штука, — она глубоко вздохнула. Мы обе знали, о чём она думала сейчас, — И некоторые события заставляют нас смотреть на жизнь по-другому. Николь похожа на маленького Геллеона — ты не смеешь это отрицать. Она — его точная, огненная копия. Но она не будет по-настоящему счастлива без него...

Раф недоговорила. Она резко оборвала предложение, стиснув тонкие губы. Но мы обе знали, какая концовка должна была быть: «...как ты, Киера».

Я опустила взгляд на свои руки. Ведь я жила без родительской любви и искала её везде, где только можно было. Гувернантка, слуги, друзья, Кэролин и Питер. Я цеплялась за крохи внимания и привязанности, и эта пожизненная дыра, оставленная родителями, стала моей главной уязвимостью. Я не могла позволить Николь чувствовать себя такой же потерянной.

— Перестань играть в игру, которая никому не нужна... — голос Раф прозвучал мягко, но приказ в нём был не менее сильным, чем её недовольство минуту назад.

— Какую игру? — загорелась я, , чувствуя, как адреналин вновь хлещет в кровь, но тут же потухла от понимающего, всезнающего взгляда голубых глаз. Раф слишком хорошо знала меня, чтобы поверить в мою невинность.

— Притворяться, что у тебя нет чувств.

— Я не играю, — продолжала я упрямиться, сжимая край стола так, что костяшки побелели. — И это не игра.

У меня нет чувств к нему. Нет, конечно же, нет. Откуда?То, что моё сердце полыхает, а щёки краснеют — всего лишь факт внезапной, физической близости и отголоски прошлого. Прошлых чувств.Не нынешних.

Я не в состоянии доверять ему... Я не в состоянии сновасгореть.

— Мы обе знаем, что это ложь, — губы Раф, покрытые красной помадой — её любимой — растянулись в тёплой, почти материнской улыбке, обнажив белые ровные зубы. У углов глаз появились тонкие гусиные лапки, свидетельствующие о годах, проведённых в смехе и бедах. — Потому что когда ты признаешься себе, что всё ещё любишь его, ты уже не сможешь отпустить его.

— Что за бред... — выдохнула я, чувствуя, как этот «бред» обжигает горло.

— Да вы одержимы друг другом, — рассмеялась подруга, и этот смех был чистым, без тени сожаления или осуждения. — Всегда были. Вы спасение и погибель друг друга. И чем дольше ты от этого бежишь, тем сильнее будет следующий взрыв.

***

В десятом часу ночи раздался резкий, настойчивый дверной звонок, оторвав меня от просмотра документов, что оставил мне помощник для рассмотрения и подписания. Недовольная, я поднялась с дивана, отложив бумажки на прозрачный кофейный столик.

Кого там ещё принесло в такой час? Кэмерон опять понял, что что-то забыл и вернулся только сейчас? Что за мальчишка?

Я открываю дверь, предварительно даже не взглянув в дверной глазок — это было моей ошибкой. На пороге возвышался Геллеон, заставляя меня вновь напрячь мою больную шею, чтобы увидеть его лицо целиком. Он был одет в чёрное кашемировое пальто, скрывающее широкие плечи.

— Что тебе нужно... — я осеклась от прищура, которым меня гипнотизировали грозовые глаза.

Мужчина плавно, словно пантера на охоте, вошел в квартиру, ловко закрыв за собой дверь. Это действие отрезало нас от остального мира, создав интимную, опасную капсулу. Серые бездонные глаза приобрели более тёмный оттенок. Они буквально поедали меня целиком, пока он наступал. Так медленно. Меня одновременно пугало и завораживало его поведение. Я отступала, теряясь в догадках, что же его привело сюда. А сама тонула в предвкушении этих губ и сильных рук на своей коже...

Я была одержима... своей погибелью...

— Что ты делаешь? — выдохнула прямо в его грудь, не в силах задрать голову так высоко, когда мужчина прижал меня к стене, — Николь спит.

Я сказала это на тот случай, если он вдруг пришел к ней. Потому что если это не так - а это не так - и я упаду в его грозовое облако с головой, я больше не смогу без него быть.

Я чувствовала между нами то вожделение, что было раньше. Одна только его близость возбуждала меня, как в юности, словно этих девяти лет и не было, словно я все еще любила и принимала его. Внизу живота завязался горячий узел, способный утянуть меня на дно. Его дыхание опаляло мою макушку и висок, пахло холодом улицы и его терпким, знакомым одеколоном. Моё же дыхание напрочь сбилось. Взгляд блуждал по чёрной рубашке, что была едва ему по размеру, туго обтягивая грудь.

— Мы будем тихими. Посмотри на меня, — жаркие губы коснулись моего уха, дразня, посылая волну электричества по телу.

И в этот момент разум, что отчаянно кричал и протестовал против продолжения, отключился, уступив место сердцу и чувствам. Одна ночь не изменит ничего между нами... верно?

— Не могу, — таким же шёпотом отвечаю я, не поднимая головы, пытаясь сохранить хотя бы иллюзию контроля. — Моя шея временно не... Ах!— я вскрикнула от резкого, но невероятно ловкого движения Геллеона.

Он подхватил меня за ягодицы, заставив обхватить себя ногами и руками, и прижал к стене. Теперь мы были в непосредственной близости, лицом к лицу, и наши взгляды встречались на одном уровне. Упираясь спиной в холодную стену, я глядела на мужчину сверху, наслаждаясь чистотой его глаз.

Гил слегка облизал свои губы, и я не смогла отвести от них своего взгляда. Он был моим самым опасным, самым сладким наркотиком. В его глазах отражалось моё собственное невыносимое желание.

Секунда, и я тонула в нём. Без шанса всплыть обратно. Мы слились в жадном, столь желанном поцелуе, оттягивая губы друг друга и слегка прикусывая их. Моя ладонь запуталась в его густых, тёмных волосах, слегка сжимая их. Геллеон сильнее вжал пальцы в мои ягодицы, оставляя лёгкие следы под тканью шортов и поглощая мои невольные стоны своим ртом. Наши языки переплетались, вытанцовывая дикое, обжигающее танго.

Дыхание кончилось, и Геллеон, отстранившись, усыпал миллионами жгучих поцелуев мою шею. Как же этот дьявол хорошо меня знал! Он помнил каждую мою эрогенную точку. Зубы слегка сомкнулись на моей нежной, чувствительной коже, и я издала иступлённый стон. Безупречная, победная улыбка коснулась уст мужчины, и он вновь завладел моими губами, нежно лаская мой язык. В моём животе всё трещало и сжималось от напряжения. Голова опустела окончательно, а сердце сходило с ума от радости и предвкушения. Я буквально умирала от наслаждения.

— Хочу тебя, мой Феникс, — выпалил он мне в губы, его голос был низким, хриплым обещанием. Он наконец оторвал меня от стены, неся, как драгоценную ношу.

ХарстонХилл уложил меня спиной на диван, продолжая терзать мои губы — завтра они опухнут ещё сильнее, чем в прошлый раз. Плевать. Мои соски затвердели в преддверии экстаза, проступая сквозь тонкую ткань. Его большая, тёплая рука коснулась моей щеки и плавно перетекала всё ниже. Спустилась по шее, прошлась по ключице, посылая миллионы импульсов блуждать по моей коже. Он накрыл мою грудь, проглотив мой очередной стон — ему это нравилось. Мужчина владел моими губами, умело зажав мой сосок сквозь ткань меж своими пальцами. Нежно потёр его, медленно наращивая темп. Мои трусики намокли. Таз непроизвольно потёрся о мужскую ногу, прося о большем.

— Твое тело честнее тебя, — усмехнулся мужчина, его голос был триумфальным шёпотом, прежде чем накрыть второй сосок своими губами.

Он целовал его сквозь одежду, водил по нему языком, пока его рука работала с другим. И я уже в открытую стонала, сжав его тёмные волосы. Из меня вылетел самый громкий звук, стоило ему слегка прикусить мой сосок.

— Гил, — изнывая, молила я, вкладывая в это имя всю свою капитуляцию.

Мужчина ловко стянул с меня футболку, отбросив её прочь. Подарил невесомый поцелуй в губы и продолжил оставлять подобные на моей скуле, шее, ключицах, спускаясь всё ниже. Он шумно втянул мой сосок, слегка посасывая его. А внутри меня всё переворачивалось с безумной силой, стягивая все мои органы внизу живота. Мокрая дорожка из поцелуев проследовала на живот.

Он поцеловал резинку моих домашних шорт, прежде чем стянуть их с меня вместе с трусиками. Пару секунд Гил возвышался надо мной, впитывая мой образ в своё сознание, и его тёмные глаза горели чистым, голодным огнём. С моих губ снова сорвалось его имя — «Гил...»И он вновь улыбнулся, словно ждал именно этого — приглашения.

— Я подготовлю тебя, — прошептал он мне в ключицу, и его голос был хриплым обещанием. Не дав мне времени на ответ, он резко, без предупреждения, вставил в меня сразу два пальца, проникая глубоко.

Крик удивления и острого удовольствия сорвался с моих губ слишком громко. ХарстонХиллу пришлось зажать мне рот своей тёплой, тяжёлой ладонью, дабы Никки ничего не услышала. В этот момент я подумала, что следовало мне заранее сказать ему, что у меня квартира с шумоизоляцией. В голове тут же всплыл его недовольный взгляд и вопрос: «А зачем тебе шумоизоляция?». Ревность завалила бы его на лопатки.

Он начал медленно двигаться взад-вперёд внутри, посылая волну удовлетворения — она была слишком маленькой для меня, но ощутимой. Затем, словно услышав мои невысказанные желания, он подключил большой палец, изводя мой клитор своими точными, нежными ласками. Комната наполнилась моими приглушёнными стонами наслаждения, которые я старалась удержать, но не могла. Я прикусила его ладонь в порыве чувств.

Предчувствуя неминуемый конец, он ускорил темп, его пальцы стали двигаться быстро и глубоко. Меня пробила мелкая дрожь, и я кончила на его пальцы, судорожно сжимаясь вокруг них и медленно утопая в волнах эйфории.

Он убрал ладонь от моего рта. Я тяжело дышала.

— Ты сказал... что растянешь... — задыхалась я, пытаясь перевести дыхание.

— Прости, Феникс, — его счастливая улыбка вообще не была полна сожалений. Она сияла самодовольством. Именно этого он и хотел — заставить меня кончить так быстро и так жадно, от одних лишь ласк.

Геллеон раздвинул мои ноги шире, уперев их в подлокотники дивана, и наклонился. Его губы коснулись моего клитора, нежно водя по нему языком. Он слизывал вытекающие из меня соки, этот невыносимо интимный акт, а затем втолкнул свой язык внутрь, даря мне новые, более глубокие импульсы наслаждения. Мужчина буквально всасывал меня изнутри, изводя ещё больше, заставляя моё тело снова готовиться к взрыву.

Я не могла больше терпеть, не могла выдерживать эту сладкую пытку. Мой разум полностью сдался жару, охватившему тело.

— Гил, вставь уже,— разочарованно прошептала я, немного отпихнув его голову от себя, чтобы снова увидеть его глаза. Я потянулась к бляшке его ремня. Она звонко расстегнулась, и я потянула молнию его брюк вниз.

Геллеон, усмехнувшись, быстро избавился от брюк и трусов, демонстрируя мне свой член. Я невольно задалась вопросом, влезет ли он вообще в меня — он казался слишком твёрдым, слишком огромным, — но тут же отбросила страх в сторону. Вчера влез, значит, сегодня тоже.

Несколько раз мужская рука прошлась по стволу его члена, усиливая набухание, после чего он направил головку ко входу во влагалище. Он упёрся. Это было немое, горячее обещание.

— Быстро или медленно? — Его голос был влажным, полным желания. Он усмехнулся, наблюдая за моими красными щеками и слегка опухшими губами.

Я с трудом сглотнула.

— Нежно, — пискнула я, зная, что это мольба, которую он проигнорирует.

Ни о каком «нежно» не было и речи.

Обхватив моё бедро, Гил резко вошёл внутрь меня, прорвавшись сквозь остатки моего напряжения. Я ахнула, ощущая невероятное, заполняющее чувство, которое не испытывала с тех пор, как он ушёл. Он сделал паузу, чтобы насладиться моим полным, влажным приёмом, и наклонился.

— Ты моя, Феникс, — прорычал он в моё ухо, прежде чем начать двигаться.

Он продолжал долбиться в быстром, сбивающем с толку темпе, и диван ритмично скрипел под тяжестью его мощных толчков. Он наслаждался моими громкими, несдержанными стонами и сводил меня окончательно с ума этой первобытной силой. Я обхватила его торс ногами, призывая его к более глубокому, быстрому погружению.

С каждым ударом я ощущала, как вся боль, вся тоска и все девять лет разлуки исчезают, сжигаемые чистым, животным огнём. Я была его. И он был моим. Это была наша погибель и наше спасение.

Глава 13. Геллеон

Тихое жужжание моего смартфона отрывает меня от мира грез.

Я не сразу понимаю, где нахожусь. Ноздри улавливают мягкий, цитрусово-древесный аромат, смешанный с запахом недавней близости. Впервые за долгое время я смог так хорошо выспаться, не прибегая к снотворным. Больше меня не преследовали кошмары. Ни мать с петлёй на шее. Ни Кэр с её осуждающим, холодным взглядом. Ни окровавленная Киера, что каждый раз умирала на моих руках. Здесь было так хорошо, так безопасно и комфортно. Будь моя воля, я не вылезал бы из этой безумно удобной постели, не выпускал бы из объятий чертовски сексуальную женщину. Мою женщину.

Я тянусь к мобильнику, аккуратно приподнимая рыжую голову девушки, покоящуюся на моей груди. Я укладываю её обратно, придерживая ладонью за затылок. Она немного ёрзает на мне, недовольно, но уже через секунду её дыхание выравнивается, а сама она замирает, найдя новый, более удобный угол. Экран показывает начало четвертого утра.

Мои пальцы сами находят путь в её длинные, спутанные рыжие волосы, массируя кожу головы. Она стонет сквозь сон, прижимаясь ко мне ещё сильнее, и я чувствую её мягкое тепло. Я отвечаю на звонок, не отрывая взгляда от её спящего лица.

— Три слова, — коротко и хрипло бросаю я, приняв вызов, не глядя на имя.

— У нас проблемы, — задыхаясь от спешки, выпалил Грег.

Я слышал его неровное, тяжёлое дыхание и топот, словно он куда-то нёсся, сломя голову. В звуках на заднем плане слышался шум ночного клуба или переулка. Тревожные нотки отозвались глубоко во мне, и я напрягся, мгновенно переходя в режим «ХарстонХилл в деле». Грегори был не только частью команды, за которую я отвечал, но и моим другом, которому я не мог не помочь. Тем более в три часа утра.

Максимально аккуратно освобождаюсь из захвата женщины. Её рука, обнимавшая мой торс, вяло скользит вниз, и я выбираюсь из постели, оглядывая оставшийся после меня хаос. Обнажённая Киера утопала в чёрных шёлковых простынях, ни капли не стесняясь своей оголённой груди, что смотрела на меня, приглашая остаться здесь. Её светло-розовые соски сексуально торчали, а вокруг них цвели следы от моих зубов и поцелуев — свежие, яркие свидетельства нашей ночной страсти. Волосы, цвета меди и осени, успели расползтись по подушке вновь, как огненный ореол. Ноги запутались в одеяле, оголив аппетитную попу хозяйки.

На секунду я пожалел, что девять лет назад хоккей забрал у меня эту картину. Эта сцена могла быть моей, вот уже столько времени. Мы могли жить в любви и наслаждении, не страдая друг по другу. Я мог бы стать отличным мужем и великолепным отцом. Николь смогла бы меня научить этому.

— Снова оставляю тебя... — шепчу я, ощущая горький привкус вины, и оставляю невесомый поцелуй на её предплечье, где едва заметными полосочками всё ещё показывались следы прошлого, теребя моё сердце. — Я скоро вернусь...

Квартиру я покинул, как настоящий профессионал. Без единого звука, способного хоть как-то навредить беззаботному сну моей прекрасной жены. Так можно было сказать, если бы на самом пороге меня бы не застал сонный, тонкий девичий голос:

— Ты уходишь? — Никки стояла в своей фиолетовой пижаме в горох, с растрёпанными чёрными волосами, зевая и потирая глаза. — Ещё слишком рано. Я сказала маме, что буду следить, чтобы ты не потерялся.

Ну, конечно же, история про то, что я потерялся. Я присел на корточки, чтобы оказаться на её уровне, и испытал безумную радость от того, что Киера воспитала в дочери такое хорошее, полное восприятие отца, даже если его — меня — не было рядом.

— Я расскажу тебе историю, а ты терпеливо дождёшься моего возвращения в своей кроватке. Договорились? — Она кивнула, сонно хлопая глазами. — Давай присядем.

Взяв детскую ладошку в свою, я уселся на диван и помог дочери сесть рядом. «Дочери...».Ущипните меня.

— Знаешь, как заканчиваются сказки про принцесс?

— Да, — радостно отозвалась Николь. — Их спасают принцы от злого дракона.

Что? — наигранно возмутился я, подавляя смех. — Неееет, всё не так. Какой вздор, — я тепло улыбнулся её непонимающему, нахмуренному лицу. — Все принцессы остаются с Драконами и живут долго и счастливо. Очень долго, разумеется, ты ведь представляешь, сколько может прожить нормальный, здоровый, счастливый Дракон?

— Почему? — пискнула Ник, заглядывая своими большими серо-зелёными глазами в мои в предвкушении.

— Понимаешь, — задумчиво тарабаню по подбородку пальцами, — пока Принцесса ждёт Принца, всё свободное время она проводит с Драконом и влюбляется потихоньку. Сначала вроде бы она просто болтает от скуки, а потом увлекается. Драконы ведь потрясающие собеседники, — с каждым моим словом её глаза горели всё ярче и ярче, и я уж точно не мог разбить сердце собственной дочери, как сделал это с собственной женой. — Начинает дружить. Дружит-дружит, и вдруг не может без своего Дракона жить. Тогда-то и появляется никому уже ненужный Принц.

— А мама тоже принцесса?

— Самая настоящая, — заверяю я, прижимая её к себе. — Она Принцесса-Феникс.

— А как же её Принц?

— А она уже влюбилась в своего Дракона, — ехидно ухмыляюсь я.

— Ты отогнал от неё всех Принцев? — весело захихикала Ник, прижав ладошки ко рту, словно это был какой-то заговор, что-то невероятно важное и секретное.

— Естественно, — гордо заявляю. — Это моя Принцесса. Пусть найдут себе другую, — она уже открыто хохочет.

Я притянул её ближе.

— Знаешь значение слова «Perla»? — Она отрицательно покачала головой, и её волосы щекотно прошлись по моей шее. — Это Жемчужина. Есть легенда, по которой Дракон-Император и Феникс-Императрица своей великой, всепоглощающей любовью породили её. Красивую. Блестящую. Ты — наша Жемчужина, Николь.

Она одарила меня одобрительной, сияющей улыбкой и довольно кивнула.

— Ты точно вернёшься? — Её голос снова стал сонным.

— Обещаю, — я поцеловал её в макушку.

— Мама не сможет без своего Дракона. Будь хорошим мальчиком и возвращайся к её уходу.

Очередной смешок вырвался из меня. Она была слишком забавная и слишком умная, чтобы я смог отстать от неё.

Мы отсалютовали друг другу, словно два генерала, и рассмеялись, а после каждый отправился за свою дверь: она — к своей постели, я — навстречу надвигающейся проблеме.

Грег любезно назвал мне адрес и время, уведомив о какой-то стычке с местными заводилами, но не снабдив меня подробностями. Кто, что и почему.

Это было самое тупое, что можно было придумать — нажить врагов в другом городе, тем более в день отъезда. Шик. Мартин всё такой же кретин, как и десять лет назад. Когда я только пришёл в команду, он уже был головной болью для всех.

Ребят я увидел на подходе к какому-то заброшенному парку на краю города. Каким образом их всех сюда вообще занесло? Вся команда, почти два десятка здоровых, молодых мужчин, была в сборе. Они о чём-то бурно переговаривались, окружив кого-то в центре, когда я подошёл к ним. Холодный, утренний воздух обжигал лёгкие.

— Кэп? — испуганно пролепетал Мэйсон, стоявший в центре круга.

Только сейчас я внимательно взглянул на парнишку, которого немного потряхивало. Его лицо было всё в свежих синяках и ссадинах. Губа разбита. Одежда помята, местами порвана и запачкана грязью. Картина сложилась моментально, вызывая во мне прилив холодного, профессионального гнева.

— Решил в мстителей поиграть? — наигранно серьёзным, почти ледяным тоном обратился я к Грегу, всё ещё не сводя взгляда с «малого».

— Я... — хотел было оправдываться юный хоккеист.

— Бро, «Айлендерс» налетели на него толпой, — яростно оправдывался друг, и я взглянул на его решительность. — Он был один! Его избили, просто потому что мы выиграли. Он вообще на лёд так и не вышел, — упорно заявлял Грег, пока другие парни, сжимая кулаки, поддерживали его. — Это низко и ничтожно. Кто-то должен преподать им урок.

Тяжёлый вздох сам по себе вырвался из меня.

И эти «кто-то» — это мы.

Я мог запретить им сейчас делать это, сославшись на устав и риски, но что будет потом? Они отвернутся от меня и лишатся доверия, потому что я, как капитан, не смог поддержать их и защитить честь команды, защитить своегоигрока. Если это всплывёт, мне придётся взять на себя ответственность за всё, и моя карьера полетит к чертям. Но я прекрасно понимаю их чувства насчёт Мэйсона. Мальчишка, кажется, сам против этой затеи, но никак самостоятельно не в силах возразить.

— А ты что думаешь? Хочешь им отомстить? — Теперь все мужчины уставились на новичка, который разрывался от мыслей, стоя под давлением.

— Я... Они подняли руку на невиновного человека и должны понести наказание за это, — наконец выпалил Мэйсон, и в его глазах появилось что-то твёрдое, не дрожащее. А он не был таким уж слабаком, каким его считал тренер. — К тому же, избив меня, они возомнили, что отняли у нас победу, хотя сами вылетели из финала, — уже более уверенно вещал мальчишка, и его голос окреп.

Это был бунт, концом которого будут мои похороны, но я больше не мог ему сопротивляться. Команда нуждалась в очищении.

— Вы же понимаете риски, если нас кто-то увидит? Камеры? Полиция? Дисквалификация?— серьёзно отозвался я, обводя всех ледяным взглядом.

— Да, капитан, — отозвался Джордж, и за ним вся команда.

Боже...

— Где мы их найдём?

— На заброшенном поле, — Мэйсон кивнул вглубь парка, над которым мы стояли. Вокруг были лишь засохшие деревья и мусорники. — Слышал их разговор, пока... били меня...

И я, не говоря больше ни слова, молча отправился внутрь. Команда двинулась следом, внимательно оглядывая засохшие деревья и кусты, разбитые скамейки и горы мусора. Почему это место ещё никто не выкупил, чтобы облагородить?

— Ох, сейчас мы во второй раз надрём задницу этим Спарки, — задорно потирал кулаки Грег, шествуя слева от меня, и его голос был полон предвкушения.

Я мысленно просчитывал последствия.

Драка неизбежна. Многие уйдут с синяками и ссадинами минимум. Показываться в отеле, где могут поджидать журналисты — слишком глупо. Звонить тренеру, когда мы будем помятые, не имеет смысла. Лучше явиться перед самым отъездом, чтобы не дать ему времени на реакцию и наказание. Мы возвращаемся на автобусе, наши сумки уже в нём. Личные вещи у всех с собой. Нам лишь нужно будет быстро проскользнуть мимо тренера и его бдительного глаза. А до этого нужно где-то перекантоваться, отмыться и замаскировать следы.

Резкий, насмешливый свист привлёк моё внимание к группке парней, что игриво поглядывали на нас, стоя посреди заброшенного футбольного поля. Их было двенадцать — почти полноценный состав «Айлендерс», окруживший своего капитана.

— Сменили лёд на траву? Похвально, — усмехнулся Грегори, резко вдохнув невидимый поток дерзости. — Мозги, похоже, на место встали.

Его желание быть крутым в самые неподходящие моменты порой раздражало меня, поскольку после все последствия ложились на мои плечи. Я почувствовал, как напряжение в моих собственных мышцах увеличивается.

— Что, клоун, толпу привёл, резкий стал? — зло прошипел кто-то, шагнув вперёд.

— А ты без толпы был, да? — ехидно усмехнулся я, оглядывая полноценный состав «Айлендерс». Я сделал шаг вперёд, вынуждая Грега замолчать и встать чуть позади.

Капитан «Айлендерс», рослый, самоуверенный парень, расплылся в самодовольной ухмылке. Он, видимо, узнал меня.

— Геллеон ХарстонХилл, капитан хоккейной команды «Монреаль Канадиенс», и ты тоже тут? — Снисходительный тон их капитана тут же взвинтил моё желание почесать кулак о его самовлюблённое... лицо. — А слухи гласили, что ты тихоня, вечный игрок без скандалов.

— Кто ты такой, чтобы вмешиваться в наши дела? — вякнул кто-то из толпы «Айлендерс», не до конца понимая, насколько серьёзен человек перед ними.

— А он нападающий!— весело ответил Грег, с нескрываемым удовольствием выкрикивая последнее слово, прямо перед тем, как мой кулак, сжатый в каменный снаряд, со свистом поцеловался с челюстью чужого капитана.

Глава 14. Киера

Яркие солнечные лучи бессовестно врываются в мою спальню и вторгаются в мой прекрасный сон, нарушая все спокойствие мироздания. Я жмурюсь и переворачиваюсь на противоположный бок, прячась от них. Как я вообще могла забыть закрыть окна...

— Если ты закроешь шторы, я буду безмерно благодарна, , — бормочу я в подушку, вытянув руку вперёд в поисках знакомого тёплого тела. — Геллеон?

Там была лишь пустота. Холодная, смятая простыня. Что я хотела там нащупать? И с кем могла говорить?

Мои глаза, наконец, раскрываются, и я застаю себя одну в огромной, тихой постели. Оглянувшись по сторонам, я убеждаюсь в своём абсолютном одиночестве в спальне. На тумбе больше не валялся чужой мобильник, который он специально бросил туда, чтобы иметь повод вернуться.

***

— Куда? — сонно выдохнула я, стараясь вложить всё своё возмущение, когда мужчина вылез из-под меня.

Я приподнялась на локтях, следуя взглядом за абсолютно голым Геллеоном. Он добрался до центра комнаты, где валялись его брюки, и порылся в карманах. Все его мышцы на широкой спине напряглись, когда мужчина наклонился. А его задница была такой упругой и привлекательной, что хотелось прямо сейчас сжать её в своих руках и заставить его вернуться.

И почему он такой идеальный? Предел мечтаний.

— Мне нужно быть на связи с командой, — он помахал своим телефоном, который кинул на тумбочку, и вернулся обратно в постель. — Ложись, Феникс,— мужчина кивнул себе на грудь, и я, довольная, плюхнулась в его объятия, игнорируя нарастающее чувство тревоги.

***

Разбросанной одежды тоже не было. Ни чёрного пальто, ни водолазки, ни его носков, ни даже телефона. Только идеальный порядок, как будто его здесь и не было.

— Да вы шутите... Опять? — В мой голос прокралась сухая, горькая усмешка. — Геллеон, а ты не меняешься. Хотя чего я ожидала? Завтрак в постель? Смешно...

Это был его фирменный трюк: забрать всё, включая своё присутствие, пока ты спишь, чтобы минимизировать драму прощания и максимизировать чувство покинутости.

Я сбросила с себя одеяло, соскочив с мягкой постели. Мои ноги, покрытые новыми синяками-засосами, коснулись прохладного пола. Я почувствовала резкую боль разочарования, которую не смогла скрыть даже под слоем цинизма.

Мне нужно было смыть его.

Я направилась в душ. Холодные, резкие струи омывали всё моё тело, смывая следы человека, который, как оказалось, опять оказался никем, кроме призрака. Я стояла под ледяной водой, позволяя ей вымыть остатки желания и тепла, которые он оставил. Я тёрла кожу, пытаясь избавиться от запаха его одеколона, от ощущения его пальцев. Освежающий утренний душ быстро помог мне проснуться и настроиться на кропотливую работу в ближайшие двадцать четыре часа.

Сегодня нужно было многое сделать на работе. В эту пятницу уже состоится показ новой коллекции. Мне необходимо проверить всю документацию, список приглашённых, готовность нарядов и зала. Работа — мой самый надёжный щит.

Я прошлась по гостиной, затем заглянула в кухню, где ещё вчера Геллеон варил кофе. Во всей квартире не было ни единого намёка на присутствие мужчины, словно его и вовсе тут не было. Геллеон великолепно умеет подчищать за собой. Так же он исчез и десять лет назад. Один-в-один.

Я сжала челюсти, горько усмехаясь.

— А как же записку оставить? «Прости, проблемы, пока», — прошептала я в пустоту.

Завтракать тут было отвратно. Аромат, который он оставил, всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с запахом кофе. Всё напоминало мне о двух прошедших ночах и утрах. ХарстонХилла не должно было быть тут. Он испортил мою уютную, стерильную атмосферу своим хаотичным существованием. Сердце немного трепетало от разочарования и глупой, иррациональной надежды. Естественно, оно надеялось на Хэппи-Энд — с ним это невозможно.

Я, наконец, натянула свои лодочки кремового цвета от Michael Kors, что идеально подходили под строгий аквамариновый костюм-тройку с оверсайз пиджаком. Я просто была вне себя от его обуви. Волосы уложила лёгкой, небрежной волной — причёска, не требующая усилий, но излучающая уверенность.

Последняя проверка перед выходом из дома. Свет везде потушила. Электроприборы выключены. В сумочке Hermes, которую я крепко сжимала, лежали кошелёк, ключи от офиса, блокнот, маленькая бутылочка с духами, любимая помада, документы. Всё на месте. Мой бронированный щит был готов.

— Мама? — По лестнице спускалась сонная Николь, полная воодушевления и странной, утренней радости.

— Что тебя так развеселило с утра пораньше, Mi Tesoro (Моё сокровище)? — Я тронула её шелковистые, растрёпанные после сна волосы, когда она подошла ко мне.

— Папа ещё не вернулся? — Её маленькое лицо мгновенно нахмурилось, когда она оглядела пустую прихожую.

В этот момент из меня вырвался весь воздух, а сердце до болезненного сильно ударилось о грудную клетку. Вот, про это я и говорила.

Он разобьёт ей всякую веру в хорошего отца, коим я вырисовала его для неё. Её маленькое сердечко будет уничтожено собственным отцом. Мне было плевать, если это заденет меня — в конце концов, я знала, на что шла, — но только не её.

— Mi Tesoro, — я присела перед ней на корточки, чувствуя, как холод дорогой ткани костюма прижимается к моим коленям. — Папа не придёт, — эти слова даются мне с трудом, я буквально самолично разбивала её детские надежды на любящую, полноценную семью, которую она внезапно обрела. — Так что иди наверх и собирайся в Академию, — сострадательно лепечу я, выпрямляясь и пытаясь взять её за руку.

— Нет! — слезливо кричит ребёнок и агрессивно топает ногой по паркету. Её лицо исказилось от внезапной ярости, которую я узнала слишком хорошо. — Он обещал! Он придёт! Вот увидишь! Он не опаздывающий принц! Он твой Дракон!

Она вырвала свою руку, развернулась и убежала, громко топоча по деревянным ступеням, а моё сердце отдавалось в виски в унисон её шагам. Каждый её шаг был ударом.

— Долбанный характер ХарстонХиллов... арх... — прошипела я сквозь стиснутые зубы, закрывая глаза. Он ушёл, но оставил после себя не только сломанное сердце, но и маленького, пламенного защитника, вооружённого его же мифами.

Я глубоко вдохнула и открыла глаза. Щит был поднят. Времени на слёзы не было.

Коротко улыбнувшись себе в зеркале в прихожей — это получилось слишком вымучено и неестественно, как маска, — я сняла ключи от машины с крючка. Набирая сообщение Кэмерону, я отперла квартиру и вышла, совершенно не глядя вперёд.

— Твою мать! — раздражённо протянула я, когда врезалась во что-то твёрдое и массивное, едва удержав свой мобильник. Мой аквамариновый костюм смялся. — Какого чёрта?! — зло прорычала я на мужчину, которого уже успела проклясть миллион раз за всю свою жизнь.

— И я тебя люблю, дорогая, — Геллеон усмехнулся, и его глаза, блестящие от усталости и адреналина, заставили меня зардеться, но я быстро взяла себя в руки. — Позволь, мы войдём. Не будь плохой хозяйкой.

«Мы»?

Едва я успела отклониться в сторону, как на меня уставилась целая дюжина пар глаз. Я вздрогнула от их количества и их состояния. Прежде чем я успела произнести хоть слово протеста, мужчина подхватил меня на руки и, легко перешагнув через порог, внёс в мою собственную, ещё недавно девственно чистую, квартиру. Незнакомцы последовали следом, заполняя собой мою прихожую и гостиную.

— Геллеон ХарстонХилл, я требую объяснений, — я наставила на него указательный палец, грозно смотря прямо в его бездонные, но сейчас немного затуманенные глаза, и удерживаясь второй рукой за его шею, чтобы не упасть.

Руки, державшие меня на талии и под коленями, издавали нереально манящее тепло, от которого хотелось погрузиться во вчерашнюю ночь. Снова отдаться ему и позабыть обо всём. Его грудь тяжело вздымалась от глубокого дыхания и усталости. Белые ровные зубы с острыми клыками игриво прикусили кончик моего пальца, и я вздрогнула, проследив за движением его языка.

— Что это? — Я большим пальцем провела по разбитой губе, что едва кровоточила. Он сморщился то ли от боли, то ли от нежелания, и слегка отвернул голову, чтобы я не видела.

Почему-то только сейчас замечаю синяки на шее, на нижней челюсти справа, на лбу, где кожа была содрана. Я была так занята своим раздражением и сомнительным чувством радости от его возвращения, что сразу и не обратила внимания. Быстрым взглядом я оглядела его друзей, что разместились в гостиной. Они же все избитые. Мой взгляд остановился на высоком, широкоплечем парне, который держался с показным весельем.

— Госпожа ХарстонХилл, вы единственный человек, что не готов разорвать нас за вчерашнюю победу, — весело отозвался высокий парень, напоминающий Геллеона по комплекции, но с более озорным взглядом.

Эта ухмылка говорила мне о многом. Например, о том, что он заводила, весельчак, не знающий меру, готовый заигрывать и рисковать своей задницей ради острых ощущений. Он был копией Честера в молодости. А уж его-то я слишком хорошо знала.

— Пусти, — буркнула я, несильно стукнув мужчину по плечу, и он послушался, ставя меня на ноги. Мой каблук Michael Kors стукнул по паркету. — Аптечка на кухне в верхнем ящике, — бросила я Геллеону, уже не требуя объяснений, а оценивая масштаб бедствия его товарищей.

— Кир, забей, мы просто перекантуемся у тебя до отправки домой, — отрешённо отозвался ХарстонХилл, пытаясь избежать разговора, но встретив мой непреклонный взгляд, тут же отправился на поиски необходимого сундучка.

Домой.

Это слово болезненно отозвалось внутри меня. Неужели ты действительно думала, Киера, что он останется здесь с тобой? У него уже есть дом, где он живёт более двенадцати лет.

Моя броня была пробита. Я была принцессой, вынужденной лечить своего Дракона и его армию.

Я подтолкнула пуфик на колёсиках к самому молодому из команды, Мэйсону. Он казался помятее всех. Мальчишка слегка зарделся и выпрямился, как струна, под моим внимательным, оценивающим взглядом. Это было слишком забавно. Завладев его подбородком, я оценила масштаб катастрофы: глубокий порез на брови, синяк, начинающий цвести на скуле.

— Будет щипать, — предупредила я его сухим, деловым тоном.

По лестнице вновь забарабанили детские ножки, и радостный, ликующий крик «Папа!» уведомил нас о прибытии Николь ХарстонХилл собственной персоной. Её детское воодушевление убивало меня изнутри: она так сильно успела привязаться к своему... отцу, что я не знала, что будет дальше. Геллеон уедет, а что будет с ней? Николь снова останется без отца.

Девочка в лёгком смятении остановилась, уставившись на толпу избитых, хмурых мужчин, что внимательно оглядывала её с небывалым, почти отцовским интересом. Им так было интересно посмотреть на ребёнка товарища?

— Я тут, — донёсся голос из кухни, и Никки, отбросив сомнения, ловко прошмыгнула туда под несколько добрых, тихих смешков.

Я стянула с себя аквамариновый пиджак, оставшись в атласном белом топе, и бросила его на спинку кресла. Броня долой.

— Госпожа позаботится о нас? — оживился весельчак Грег, подобравшись на месте.

Все смотрели на меня, как на что-то нереальное и удивительное. Подобное внимание было естественным для знаменитого дизайнера, как я, но в этот раз это казалось более абсурдным, что ли?

— Только если отрежет твой длинный язык, Грег, — прогремел Геллеон, выходя из кухни. Он держал в одной руке аптечку, а в другой — нашу дочь. Этот образ был невероятно силён: отец-воин, несущий мирные трофеи. Его друг разразился в снисходительной улыбке и тут же умолк, предоставляя себе шанс выжить.

Мужчина водрузил аптечку на кофейный столик рядом со мной.

Пока я, обрабатывала раны на лице у молодого парня, Геллеон маячил у меня за спиной. Я всем телом ощущала ту нервозность, злость и... Я всем телом, сквозь тонкий атлас топа, ощущала ту нервозность, злость и... собственническую ревность, исходящие от него. Его молчаливое присутствие было тяжелее, чем присутствие всей остальной команды вместе взятой.

Мне пришлось остановиться и отнять руки от ран Мэйсона. Я закрыла глаза, сделала глубокий, медленный вдох и выдохнула, успокаивая себя. Мои пальцы покалывало от желания остудить его пыл.

— Сядь, — рыкнула я, не оглядываясь.

Мэйсон дёрнулся от неожиданности, другие мужчины замолчали, уставившись в нашу сторону, а Геллеон, потемнев от возмущения, наконец, со стуком уселся на диван позади меня. Внезапно Грегори — тот самый хохотушник, друг Геллеона — разразился раскатистым, облегчённым смехом. Следом последовали сдавленные смешки остальных, а затем угрозы со стороны ХарстонХилла.

— Твоя жена — огонь.

— Замолкни, — прошипел Гил.

Я игнорировала их, демонстрируя, что моё внимание сосредоточено исключительно на медицинских нуждах. Я быстро и аккуратно обработала раны каждого: синяки помазала охлаждающей мазью, царапины и содранные раны промыла антисептиком и заклеила пластырями. Двигалась я с той же эффективностью и бесстрастностью, с какой управляла модным Домом.

Изредка я слышала перешёптывания Геллеона с Николь — лишь отрывки. «Ты вернулся...», «Я же обещал, моя Жемчужина...», «... хороший мальчик...». Они сидели на краю дивана, в своём собственном, идеальном мире, отгороженном от синяков и крови. Геллеон развалился на нём и забросил руку на спинку позади Никки. Наклонившись к ней, он шептал что-то, а она хихикала, прикрывая свой рот ладошкой, словно их разговор был величайшим секретом. Порой в их идиллию вторгался тот самый Грег, что-то спрашивая у девочки. Она краснела, робко кивала, а её отец тут же одаривал приятеля гневным, собственническим взглядом.

Я была профессионалом в оказании первой помощи, потому моя аптечка больше походила на аптеку — у меня было всё, а навыки превосходили врачебные. Я работала с хирургической точностью, но моё недовольство не умещалось в тишине.

— Тридцатилетние мужики, — бурчала я нарочито громко, чтобы услышала вся гостиная, — А дерутся, как малолетки. Нет бы решать вопросы по-взрослому, — я сосредоточилась на последней, самой мелкой ране.

Наклеивала последний пластырь к разбитому лбу Геллеона. Он поглощал меня своими бездонными, уставшими глазами, не отводя взгляда. Я ощущала его дыхание, горячее и тяжёлое, и видела, как дёргается его челюсть.

— Хотя какой капитан, такая и команда, — добавила я, нанеся последний, убийственный удар.

Обида и мгновенное, тяжёлое осознание промелькнуло в его глазах. Я легонечко похлопала его по неповреждённой щеке. Этот жест вышел слишком нежным и заботливым, нежели я хотела, и я тут же отдёрнула руку.

— Папа плохой капитан? — грустно отозвалась дочь, которая внимательно следила за всей сценой с края дивана. На её лице отразилась паника.

На это я лишь закатила глаза, резко собирая инструменты. Я удалилась на кухню с аптечкой, чтобы не участвовать в неизбежной драме.

Команда дружно протестовала.

— Что ты, Никки! Твой папа лучший! — воскликнул Грег.

— Да! Он спас меня, когда я чуть ногу не сломал! — кричал другой парень.

Каждый начал рассказывать ей истории, как и при каких обстоятельствах им помог Геллеон: как он заступился за них в драке в баре (вероятно, такой же глупой), как помог выбраться из сложной ситуации на льду, как поддержал, когда им было тяжело. Я была премного благодарна, что истории были доведены до детского возраста, хотя не могла утверждать, что подобной тупости не случалось в реальности.

Вся эта ситуация, шум, смех, избитые мужчины, отчаянно пытающиеся завуалировать свои проблемы, напоминали мне наши посиделки, когда собиралась вся наша семья вместе. Хейзи и Саша постоянно носились по дому и играли с Эйприл в игровой комнате, а Никки всегда была со взрослыми. Она липла к Честеру — он нравился ей больше всех, возможно, она видела в нём отца — и донимала Леона. Порой Серафима занимала её разными девчачьими разговорами, что ей, казалось, не очень были интересными. И все, абсолютно все, пытались завуалировать слова и события, непригодные для детских ушей.

Эта какофония, эта избыточность защиты, эта наглая любовь — вот что такое семья. И, чёрт возьми, Геллеон принёс весь этот безумный, живой хаос прямо в мою стерильную жизнь. И мне это нравилось.

— Госпожа ХарстонХилл, — окликнул меня Грегори на кухне. Его голос звучал мягко, с ноткой почтительного флирта, который был свойственен его натуре.

Я замерла с аптечкой в руках, чувствуя, как это обращение царапает слух, словно игла по виниловой пластинке.

— Киера, — поморщившись, сухо поправила я.

Мой взгляд метнулся к дверному проёму, где, прислонившись плечом к косяку, молча наблюдал за нами Геллеон. Куда же без него? Он был везде: в моих мыслях, в моей постели, а теперь и на моей кухне, заполняя собой всё пространство.

В этот момент я буквально ощутила, как атмосфера в комнате изменилась. Весь воздух внезапно выкачали, оставив лишь вакуум, в котором звенело напряжение. Я всем телом, каждой клеточкой кожи ощущала то глухое раздражение и горькую обиду, что исходили от ХарстонХилла, даже находясь в нескольких метрах от него. Его взгляд потемнел, когда я отвергла его фамилию.

Пусть знает. Пусть чувствует, что мне неприятно носить его имя.Пусть думает, что никакие ночи, полные животной страсти и оглушительных оргазмов, не изменят моей неприязни к нашему прошлому.

Это была ложь.Я просто врала. Врала себе, врала Грегу, врала ему. Я просто хотела причинить ему боль. Хоть какую-то. Уколоть в ответ за все те годы тишины. Потому что если я поверю в «нас», если я позволю себе расслабиться и принять статус его жены... то моё сердце снова будет разбито, и во второй раз я его уже не соберу.

— Киера, — кивнул Грег, принимая правила игры, но не отступая. Он наблюдал за тем, как я ловко скручиваю бинты. — Ты так хорошо обрабатываешь раны. Училась где-то этому? Движения слишком... профессиональные.

— Когда постоянно падаешь на большой скорости и сдираешь кожу об асфальт, хочешь-не хочешь, научишься латать себя, — я усмехаюсь, и эта улыбка выходит хищной, ностальгической.

Воспоминания о моём бурном прошлом на нелегальных мотогонках всё ещё были свежи. Я чувствовала запах жжёной резины и вкус адреналина на языке. Я была так юна, так глупа и так бесстрашна, но мне нужен был тот всплеск адреналина, та глупая нить, связывающая меня с Геллеоном.

Я встала на носочки, потянувшись к верхней полке гарнитура, чтобы поставить сундучок на место. Тонкая ткань моего топа натянулась, оголяя полоску кожи на пояснице.

— Позволь, я помогу, — Грег шагнул ко мне, его рука потянулась, чтобы перехватить тяжёлый ящик.

Это стало спусковым крючком.

Всё произошло за доли секунды. Резкий рывок воздуха. Тень метнулась от двери. Грега грубо, с нечеловеческой силой оттолкнули в сторону. Его тело врезалось в столешницу, а моя рука дрогнула.

Грохот.

Аптечка выскользнула из моих пальцев, ударилась об пол и раскрылась, с оглушительным треском раскинув свои внутренности по всей кухне. Бинты, пузырьки с перекисью, блистеры таблеток разлетелись по идеальной плитке, создавая хаос.

Но никто не смотрел на пол.

Агрессия так и лилась из серебряных глаз Геллеона. Она буквально застилала ему радужку, превращая расплавленное серебро в тёмную сталь. Зрачки расширились, поглощая свет. Сейчас Геллеон был не в состоянии отличить, где друг, а где враг. Он видел только угрозу своему.

— Эй, - ласково пропела я, обходя мужчину и обвивая его лицо ладонями, - Посмотри на меня, - ноль реакции, его убийственный взгляд все еще был прикован к другу, - Грег, уйди, будь добр.

— Но...

— Прошу, - с нажимом, - Присмотри за Николь.

— Если что, кричи.

Ему было страшно самому, небось, многие знали, что с ХарстонХиллом лучше не связываться, но никто не видел его звериной ревности, и все же он предложил мне помощь, как мило.

Я смотрела на его широкую спину, обтянутую чёрной водолазкой, и понимала: я не боялась такого Геллеона. Я уже лицезрела это, я знала этого зверя и знала, что меня его гнев не коснётся никогда. Я была его единственной слабостью и его единственной святыней.

Но Грег... Грег впервые стал свидетелем и провокатором подобного. Он замер, прижимая руку к ушибленному боку, и в его глазах читался неподдельный шок.

ХарстонХилл загородил меня от друга, жёстко откинув руку того, словно защищал меня от чумы. Казалось, дремлющий внутри него зверь сейчас напрыгнет и разорвёт на куски того, кого ещё минуту назад считал товарищем по команде.

В этом был весь Геллеон ХарстонХилл — он был готов причинить боль даже тем, кто ему дорог, лишь бы сохранить то, что считал исключительно своим.

— Эй, — ласково, почти нараспев пропела я, делая осторожный шаг вперёд.

Я обошла застывшую статую из напряжённых мышц и ярости, которой сейчас являлся мой муж, и встала между ним и его другом. Мои ладони легли на его лицо, ощущая жёсткую щетину и жар, исходящий от кожи.

— Посмотри на меня, — потребовала я мягко, но твёрдо.

Ноль реакции. Его убийственный, расфокусированный взгляд всё ещё был прикован к своей жертве. Желваки на скулах ходили ходуном, перемалывая невидимые кости врага.

— Грег, уйди, — бросила я через плечо, не разрывая зрительного контакта с Геллеоном. — Будь добр.

— Но... Киера, он... — голос парня дрожал.

— Прошу, — с нажимом, граничащим с приказом, перебила я. — Присмотри за Николь. Не дай ей сюда зайти.

— Если что... кричи.

Я услышала удаляющиеся шаги. Ему было страшно самому, небось, многие знали, что с ХарстонХиллом лучше не связываться, но никто не видел его звериной ревности в таком масштабе. И всё же он предложил мне помощь. Как мило. И как глупо.

Мы остались одни посреди разгромленной аптечки.

— Геллеон.

Серые глаза, похожие на грозовое небо перед торнадо, всё ещё смотрели сквозь меня. Он был здесь телом, но разумом — где-то на арене, готовый убивать. Что за упрямый мальчишка?

Я резко замахнулась и звонко ударила его по щеке.

Звук пощёчины эхом отскочил от кафельных стен. Голова Геллеона дёрнулась в сторону, и когда он снова посмотрел на меня, в его взгляде, в сопровождении с низким, утробным рычанием, мелькнуло осознание.

— Ты рыкнул на меня? — с наигранным удивлением вытаращилась я, вскидывая брови.

От моего тона, от этой абсурдной обыденности вопроса по его коже пробежала видимая дрожь. Мужчина моргнул раз, другой, и звериная сущность, застилавшая его радужку, начала отступать, загоняемая обратно в клетку.

— Раз так, я...

Мои руки упали с его лица, лишая его опоры. Я начала делать медленные шаги назад, словно отступая от опасного хищника. Моя нога случайно задела пластиковый пузырёк со спиртом. Он покатился по плитке с характерным, раздражающим стуком.

Это была провокация.Чистой воды манипуляция. Я была превосходной актрисой раньше, когда скрывала свои чувства от всего мира. Сейчас мои навыки, возможно, потеряли былой лоск из-за отсутствия практики, но это всё же подействовало безотказно.

В серебряных глазах, очистившихся от ярости, мгновенно отразились дикая боль и сожаление. Он увидел мой страх — пусть и сыгранный — и это сломало его.

— Нет-нет-нет, прости...

Он метнулся ко мне. Ловко и безумно легко, словно боясь разбить хрустальную вазу, он перехватил мои ладони, не давая мне уйти. Геллеон вновь устроил их на своих горящих от стыда скулах, тепло и отчаянно прижимаясь к ним, словно искал в моих прикосновениях покой и отпущение грехов.

— Я... Феникс, ты же знаешь, я никогда не причиню тебе вреда... — его голос сорвался на шёпот.

— В физическом плане, — холодно кивнула я, нанося удар в самое уязвимое место.

Я наблюдала, как мои слова, словно отравленные стрелы, достигают цели. Я видела, как боль, что я причиняла ему, разрастается внутри него, заполняя пустоту в глазах, и... почему-то переходит ко мне, поражая моё собственное сердце рикошетом.

Он потупил свой взор, длинные ресницы отбросили тени на впалые щёки. Его хватка на моих запястьях ослабла, превращаясь из удерживающей в молящую. Меня буквально разрывало на части от осознания: его надежда медленно таяла, превращаясь в пепел, а моя... моя продолжала пылать, подпитываемая его страданиями.

Мне сразу вспомнился вчерашний разговор с Раф, который одновременно убивал меня и возрождал.

«Вы — погибель друг друга».

Я глядела на поникшего Геллеона, на его опущенные плечи, на разбитую губу, и гадала: а могло ли что-то измениться при других обстоятельствах? Могли ли мы остаться вместе, не будь моей беременности вовсе? Или если бы я отказалась от фигурного катания ради нас? Почему-то сейчас мысль, что моё эгоистичное желание попасть на Олимпиаду стало крахом всего хорошего, казалась невыносимой. Мой страх рассказать Геллеону о нашем ребёнке. Мое молчание.

Я была виновата не меньше его в своем горе. Это был мойвыбор — молчать. И мне следовало нести ответственность за свои принятые и непринятые решения, а вместо этого я девять лет гнобила одного ХарстонХилла. Словно он был всемогущим богом, который мог бы вернуть мне лёд и избавить меня от боли и воспоминаний, если бы просто остался...

Мы оба были детьми, внезапно окунувшимися во взрослый, жестокий мир. Он — в профессиональный спорт, мясорубку амбиций. А я — в материнство и потерю. Мы были юны, глупы, но испытывали друг к другу самые искренние, самые разрывающие чувства, которые со временем лишь крепли, закаляясь в горниле разлуки, даже если я это и отрицала.

— Прошу, — едва слышно отозвался мужчина.

Он опустился передо мной на колени, прямо на разбросанные бинты и упаковки, становясь ниже, уязвимее.

— Прекрати говорить такие вещи, — его мягкие тёмные волосы упали на лицо, скрывая глаза. Руки безвольно обмякли и скользнули по моим бёдрам, не смея сжать их. И вовсе он не казался сейчас таким уж высоким и грозным. Он был просто человеком. Сломленным человеком. — Я причинил тебе много боли, принёс столько проблем... я знаю. Я ненавижу себя за это каждый грёбаный день. Но мне тоже больно...

Его шёпот, граничащий с тишиной, дрожащий от сдерживаемых рыданий, убивал меня с каждым новым словом. Я не чувствовала наслаждения от своей мести. Триумф оказался горьким, как полынь. Мои же действия, мои слова уничтожали меня саму.

Думала ли я вообще, что могу так глубоко ранить Геллеона? Я делала это из вредности, из желания защититься, потому что хотела, чтобы он почувствовал хоть долю того ада, через который прошла я.

Однако в реальности причинять боль тому, кого любишь, оказалось куда болезненнее, чем терпеть её самой.

Забавным и одновременно пугающим было то, что только сейчас, когда адреналин схлынул, я заметила свою правую ладонь... без кольца...

Я замерла, глядя на свою руку. Безымянный палец больше не был припухлым, сдавленным металлом. Он вновь обрёл свой естественный оттенок, но на месте, где девять лет сияло белое золото, осталась бледная, незагорелая полоска кожи. След от оков. Я вроде бы была свободна, я должна была испытывать облегчение, ведь я так часто жаловалась на то, что оно жмёт, что оно мне не нужно.

Но вместо радости свободы я почувствовала панику. Рука казалась пугающе лёгкой, словно мне ампутировали фалангу. Я не хотелаэтой свободы.

— Моё кольцо, — слабо прошептала я, отнимая свою руку от лица мужчины. Мои пальцы дрогнули, зависнув в воздухе, словно ища потерянную опору. — Где оно?

Геллеон медленно поднялся с колен. Его движения были плавными, но лишёнными той звериной грации, что была минуту назад. Теперь это была механика робота. Тусклый, свинцовый взгляд коснулся моего лица, и я буквально почувствовала прохладу, исходящую от него. Ни огня, ни страсти, ни желания, ни даже той боли, что объединяла нас секунду назад.

Холод. Ледяной холод, исходящий от стены, которую выстроил между нами Геллеон. Не я. В этот раз — он.

— Я забрал его, — пробурчал мужчина, продолжая наблюдать за мной, но словно сквозь меня.

— Зачем? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Ты была права, — он пожал плечами, отворачиваясь. Геллеон подошёл к кухонному острову, прижался задницей к холодной мраморной столешнице и сложил на груди сильные руки, закрываясь от меня. Барьер. — Я не хочу причинять тебе боль. В физическом плане. Поэтому я забрал кольцо, что было тебе мало и причиняло дискомфорт. Я снял его, пока ты спала. Еще в первую ночь.

Эти слова звучали заботливо, но смысл их был убийственным.

Почему-то в голове, словно навязчивый ритм, забилась мысль: «Он забрал у тебя последнюю частицу себя. Ту единственную вещь, которая связывала вас физически, когда его не было рядом. Он забрал объект твоей ненависти и твоей любви. Больше ни одну вещь, связанную с ним, ты не можешь ненавидеть, потому что ничего не осталось».

Серые глаза устремились вниз, изучая стык дорогой плитки и кухонной тумбы, где валялся забытый бинт. Больше мужчина ни разу не поднял на меня своих вездесущих глаз. Он не хотел видеть мою реакцию. Или ему было всё равно.

Он прощался?

Паника холодной рукой сжала моё горло.

— Гелли... — начала я, делая шаг к нему, желая разбить эту стену, закричать, что мне плевать на размер, что я хочу носить его, хочу чувствовать его тяжесть.

Но пронзительный, визгливый звук разорвал тишину. Мой телефон, лежащий на столешнице рядом с бедром Геллеона, возомнил себя сиреной экстренного вызова.

Я вздрогнула, но не отвела взгляда от мужа.

— Я... — Я хотела сказать: «Я не отвечу».

— Нет, ответь, вдруг что-то важное, — он безразлично повёл плечом, даже не взглянув на экран. Его голос был ровным, лишённым эмоций, мёртвым. — Работа не ждёт.

Я потянулась к телефону дрожащей рукой, чувствуя себя предательницей. Но в тот момент, когда мои пальцы коснулись прохладного корпуса смартфона, мне в спину прилетело тихое, но оглушительное:

— Мы ведь никогда не были важны друг для друга по-настоящему, верно?

Я замерла. Горькая усмешка в его голосе врезалась в меня ножом, разрезая сердце со стороны спины, пробивая лёгкие. Я медленно обернулась, но он уже не смотрел на меня. Он смотрел в окно, на серый Нью-Йорк.

— Ты снова это сделал... — одними губами произнесла я.

Вместо слёз меня настигло удушье. Воздух в кухне закончился. Всё моё тело терзала душераздирающая, фантомная боль, словно из меня вырвали позвоночник. Я хотела закричать, ударить его, заставить забрать слова обратно, но горло перехватило спазмом. На поверхность эта буря так и не проступила. Только лишь одинокая, горячая слеза скатилась по моему подбородку, канув ниц, разбившись о пол так же беззвучно, как и наше «мы».

Это был конец. Конец любой надежде. Мы причиняли друг другу боль целенаправленно, изощрённо, зная самые уязвимые места. Мы были ужасны.

Мы были погибелью друг друга.

И сегодня мы, наконец, уничтожили всё до основания.

Я почувствовала, как моё лицо стягивается. Быстрым, почти незаметным движением я тыльной стороной ладони смахнула единственную, проклятую слезу, прежде чем она успела докатиться до подбородка. Мне нужно было уйти. Сейчас.

Я резко развернулась, оставив Геллеона и его разрушительные слова позади, и направилась к выходу. Мои движения были резкими и механическими, как будто я была марионеткой, управляемой чистой волей.

В прихожую несмело выглянула русая голова Грега. Он был напуган, и его беспокойство было неподдельным.

— Го... Киера? — Он запнулся на имени, которое ему было так трудно произнести, помня мою поправку. — У тебя всё хорошо? Я видел... как ты...

Он не смог закончить фразу. Говорить со мной о чём-то подобном было неловко. К тому же, мы были друг другу никто.

Я остановилась у шкафа. Я вновь натянула кремовые лодочки, которые успела скинуть вместе с пиджаком, чувствуя, как острый каблук возвращает меня в реальность. Затем я резко надела аквамариновый пиджак, застёгивая его на все пуговицы. Броня была восстановлена.

— Да, Грег, — голос мой был ровным, даже слишком бодрым. Я сделала паузу, чтобы выдать ему идеальную, весёлую, но совершенно пустую улыбку-маску.— В этом весь Геллеон. Он просто... драматичен. Не переживай, твой друг в норме. Просто не поднимайте моютему в его присутствии. Он немного... собственник.

Он хотел что-то сказать, возможно, извиниться за своё вмешательство, но я не дала ему шанса. Я повернулась к двери, взяв сумочку, и бросила последнее, смертельное наставление:

— Будете уходить, просто захлопните дверь. Пусть Николь вас проводит.

Я сознательно передавала свою дочь в его руки, показывая, что больше не несу ответственности за него. Я уходила, зная, что оставляю мужчину с его ребёнком и с его командой, но не с собой. Я ушла, не оглянувшись, потому что знала: если я увижу его снова, мои ноги предадут меня, и я вернусь.

Ушла, зная, что это была наша последняя встреча...

Глава 15

Маленькая головка с длинными, всё ещё спутанными чёрными волосами просунулась в кухонный проём. Николь оглядывалась по сторонам, регистрируя последствия бури. Темноволосый мужчина стоял, привалившись к столешнице, и глядел в пол пустым взглядом. Вокруг его ног валялись баночки и упаковки с лекарствами, бинтами, и прочим, а чуть дальше — белый сундучок с лопнувшей крышкой, словно раненая птица. Она вновь огляделась в поисках красивой женщины, но её здесь уже не было. Её сердце билось слишком громко, и ритм отдавался даже в уши, отчего она неприятно морщилась.

— Папа? — Эхо маленького голоса, полного нежности и страха, отозвалось в голове Геллеона, и он вздрогнул, мгновенно оттаяв. Поднял глаза на свою дочь, в которой видел точную копию своей жены, оттого было ещё больнее. — Ты злишься?

Она слышала те ужасные слова, что мужчина бросил в порыве злости, отчаяния и ревности своей жене. Слышала, как он вначале «защитил» её от другого мужчины. В её глазах отец не стал хуже — он просто запутался. Со взрослыми частенько такое бывает — они путаются в мыслях и чувствах и ошибаются, а позднее боятся признаться в собственной ошибке.

— Нет, — он изо всех сил старался не сломаться перед ней, той, кто явно не заслуживала гнева. Геллеон оттолкнулся от столешницы и с трудом, но быстро присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с дочерью.

Девочка смело подошла к отцу, изучая его красивое, но помятое лицо.

— Ты испугалась, Жемчужинка?

— Нет, я смелая, как папа.

— Точно, — усмехнулся мужчина, и эта усмешка вышла горькой.

— Но папа сделал больно маме, — грустно и в то же время поучительно отозвалась Николь. Она нахмурилась, заглядывая в лицо родителя, её дыхание щекотало его ухо.

— Así no se puede hacer(Так нельзя поступать). Ты же Дракон, который защищает, — она перешла на шёпот на испанском, догадываясь о возможных слушателях в гостиной. — Tienes que protegernos, no ofendernos, de lo contrario, ¿de qué sirve? (Ты должен нас защищать, а не ранить, иначе какой в этом толк?).

Её слова, простые и мудрые, как притча, пронзили его насквозь. Геллеон почувствовал, как напряжение, скопившееся в его шее, ослабевает.

— Perdóname, mi amor(Прости меня, любовь моя), — прошептал он, припав к девичьему плечу. Его дыхание было тяжёлым и горячим. — Я не знаю, что на меня нашло.

— Mamá también lastimó a papá (Мама тоже причинила боль папе), — нежно констатировала Николь. Её маленькая ладошка легко водила по его густым, шелковистым волосам, успокаивая. Он хмыкнул ей в плечо, признавая правоту. — El tío Chester siempre dice que si has cometido un error y lo sientes, ten el coraje de admitirlo (Дядя Честер всегда говорит, что, если ты допустил ошибку и тебе жаль, наберись смелости, чтобы признать это).

Дядя Честер...— усмехнулся про себя Геллеон, представляя своего младшего братишку в этой мудрой, взрослой роли. Так сильно он скучал по нему и по всему, что олицетворяла его семья.

— А мой папа самый смелый, самый сильный, — воодушевляла отца маленькая дочурка, её голос звучал как заклинание. — Подними голову, папа.

Маленькие ладошки, пахнущие мылом и детским кремом, обхватили его мужское лицо, заставляя его поднять взгляд. Их глаза вторглись в пространство друг друга.

— Сожми всю силу в своём кулаке и покажи всем, какой ты большой и сильный дракон, — маленький лобик припал к его большому в убедительном действии. Это был их секретный ритуал.

— Ты ж моё сокровище, — Геллеон улыбнулся. Он притянул девочку для крепких, сильных медвежьих объятий, вдыхая её запах и обретая в ней единственное утешение.

Глава 16. Киера

Сегодня вечером пройдёт долгожданный показ новой коллекции. Всё должно пройти по высшему разряду, без единой заминки. Именно поэтому, вчера, наконец явившись на работу после лечения целой оравы хоккеистов, я сразу погрузилась в работу.

Двери магазина были закрыты, но за стеклом витрин творилось лихорадочное движение. Весь персонал стоял на ушах в желании сделать этот вечер совершенным, а я — Капитан этого корабля — должна была убедиться, что каждый винтик на своём месте.

Я скинула с плеч пальто и бросила его помощнику, который тут же подхватил вещь, даже не задавая вопросов.

— Подиум? — мой голос был низким и чётким, он не допускал колебаний.

— Строительство завершено, Киера. Сейчас ставят свет, — ответил Кэмерон, мой исполнительный директор, который тут же нагнал меня.

Внутри Дома Мод пахло новым деревом, лаком для волос и дорогими тканями. Вдоль центрального зала рабочие заканчивали монтаж глянцевого, зеркального подиума, отражающего холодные, синие лучи софитов.

Я прошла прямо в «святая святых» — примерочную зону, где висела вся коллекция. Здесь, под идеальным контролем температуры и влажности, ждали своего выхода платья и костюмы, созданные нашими модельерами. Я медленно прошла вдоль рядов.

Мои действия были сродни ритуалу.

Во-первых, визуальная инспекция: Я не просто смотрела на наряды. Я скользила пальцами по шёлку, чувствуя температуру ткани, проверяла вес. Мой взгляд цеплялся за малейшие дефекты: неровный шов, ослабленная бусина, неправильно драпированный край.

Во-вторых, проверка света: Я велела включить пробный сценический свет. При этом освещении ткани должны играть, а цвета — раскрываться. Я отметила, что атласные голубые платья в коллекции выглядели слишком блёкло.

— Сменить фильтры на третьей линии софитов. Сделать их теплее на два Кельвина, — приказала я, не глядя на светотехника.

В-третьих, контроль посадки: Я остановилась перед манекеном с самым сложным платьем — архитектурным, с острыми углами и асимметрией. Я подозвала одну из моделей, чтобы проверить посадку.

— Иди, — приказала я, и модель, нервно глотнув, прошла несколько шагов. — Слишком сковывает, — констатировала я, мгновенно выявив проблему. — Распустить шов на спине на миллиметр. Свобода движения — наш главный посыл.

Кэмерон следовал за мной, делая пометки в планшете. Моё внимание было настолько приковано к работе, к этим идеальным, контролируемым проблемам, что боль от ухода Геллеона, которую я ощущала всего час назад, заглушилась. Я была в режиме выживания.

— Кэмерон, список приглашённых проверен? Особые гости? — спросила я, поправляя воротник.

— Да, Киера. Всё готово.

— Отлично. Я переоденусь и спущусь к десяти. До этого момента я в офисе. Никаких звонков, только экстренная связь.

До показа оставалось всего пара часов. Модели уже были завернуты в свои наряды и готовились к выходу, окружённые стилистами, визажистами и напряжением. Вход для гостей откроется только через час, но на улице уже разразилась большая очередь желающих. Всё было готово. Мы ждали лишь времени, что тянулось безумно медленно вместе с этими грёбаными болезненными чувствами, которые пропорционально быстро убивали меня.

Я сидела за огромным столом, прячась в стенах своего офиса, утопая в чертежах и последних сметах. Моё сердце было как наковальня — тяжёлое, разбитое, но слишком горячее, чтобы остановиться.

— Киера ХарстонХилл, — мужчина в идеально сидящей белоснежной рубашке и чёрных брюках любезно улыбнулся, появившись в дверях моего кабинета.

Эта фамилия...

Она болью отзывалась в самой глубине моего сердца, как фантомная конечность. Около десяти лет я прожила с ней. Первое время было безумно больно, но спустя год всё утихло, и я свыклась, приняв её как шрам. Но почему-то именно сейчас эта фамилия стала бельмом на глазу. Именно после того, как Геллеон личноубил меня, вонзив кинжал в то самое «разбитое» сердце. В этот раз без посредников, без моих выдумок и переживаний. Так легко он взвёл курок из слов. Так просто выстрелил. Прямо в сердце.

Зачем нужно было оправдываться за девять лет молчания? Зачем нужно было появляться передо мной и вновь пробуждать давно забытые чувства? Для чего? Чтобы в конце так просто убить нашу л...

Я проследила за утончёнными, почти танцевальными движениями Тирана, что плавно подошёл к моему столу и оставил лёгкий, невесомый поцелуй на тыльной стороне моей ладони. Его губы искривились в дружелюбной, слегка надменной улыбке, а в глазах был незабываемый, лихорадочный блеск от любимой работы.

Если бы он это увидел, его бы снова накрыл приступ ярости...

Работы Тирана были превосходны и прекрасно подходили концепту, что передал ему Кэмерон. Я одобряюще кивала, когда модельер показывал мне эскизы, когда пару часов назад смотрела готовые наряды. И искренне не понимала, что он забыл сейчас в моём кабинете. Однако не могла сосредоточиться на этом.

— Киера Александра Гонсалес, с этого момента и до самого конца жизни ты моя ответственность, моя забота, моя вечная любовь.

Лжец...

— Это платье, — Тиран небрежно кивнул на вещь, надетую на манекен, что стоял в дальнем углу и которую я доработала на днях. — Довольно дерзкое. Оно не участвует в показе?

Моё сердце пропустило удар от взгляда на платье. Это было моё личное безумие.

Чёрный рукав, что когда-то покрывал одну руку, был распорот до самого плечевого сустава и напоминал маленькую мантию. Он обволакивал другой рукав из чёрного жоржета с ажурным редким узором. Рукав соединялся с лифом с помощью золотой цепи крупного плетения, которая элегантно лежала на шее, как ошейник или украшение. Красиво огибая декольте, чёрная ткань струилась вниз, к полу, где плотность терялась на фоне прозрачного жоржета, из которого и была сделана юбка. Эффект перехода создавался лишь благодаря грубым чёрным шортам, вытекающим из лифа. А благодаря широкому чёрному поясу из кожи жоржетная юбка превосходно сидела на манекене.

Это было платье и комбинезон одновременно. Элегантно, сексуально, дерзко, на грани боли.

— Не слишком ли мрачное? - я проследила за глубоким задумчивым взглядом серых глаз, - Не твой стиль, - он едко усмехнулся, своим мыслям, но со мной ими не поделился.

— А что же в моем стиле? - с вызовом спросила я, встав рядом с ним.

Я старалась взглянуть на свое платье с точки зрения высокого накаченного хоккеиста, не знающего ничего о моде, но при этом комментирующего что-то. Что он мог такое знать, чего не знала я? Да и мог бы он мне хоть как-то помочь с моей дилеммой?

— Дерзость, - кротко ответил он, а меня бросило в жар.

— Оно не подходит под концепт сегодняшнего шоу, — я устало покачала головой, но модельер, казалось, был совершенно другого мнения.

Это платье никакего не касалось, но в то же время я видела слишком много проявлений его в обычной вещи, созданной мной. Его характер. Его ухмылку. Его боль и желание защиты. Я не желала видеть это платье на показе, но всё равно мой взгляд продолжал возвращаться к предмету искусства. Я не могла избавиться от него так просто...

— Так, зачем ты пожаловал Тиран? — наконец отлепила свой взгляд на мужчину.

— Хочу поменять даму, закрывающую показ, — уверенно заявил модельер, и я поморщилась от подобного заявления.

— Тиран, уже всё решено, — я похлопала по стопке документов, в которых лежали контракты с моделями. — Это слишком много бюрократического геморроя и...

— А если показ закрывать буду я? — весело, звонко пропела девушка.

Я вздрогнула и резко обернулась. В проём моего кабинета, словно ураган, залетела девушка в шикарном платье от Тирана. Я глазам своим поверить не могла, раскрыв их довольно широко. Передо мной стояла высокая девушка с платиновыми, короткими волосами, закрученными в лёгкие, невесомые локоны, которые едва касались её открытых плеч. У неё были безумно голубые глаза, подведённые идеальной чёрной подводкой, и пухлые красные губы. На ней было бархатное, алое платье в пол, идеально подчёркивающее её фигуру.

Это же...

— Госпожа SERAPH любезно согласилась стать звездой сегодняшнего вечера, — с гордостью заявил Тиран, наслаждаясь моим шоком.

— Раф, что ты тут делаешь?! — ошарашенно потерялась я.

— Приехала тебя реанимировать, — яростно усмехнулась девушка, облокотившись на дверной косяк. — Теперь вижу, что не зря.

***

Я стояла за кулисами, в контрольной зоне, защищённой плотной чёрной завесой. Отсюда я могла видеть зал, но оставалась невидимой.

Зал был погружён в пульсирующий, глубокий синий свет. Музыка, сложная смесь классических струнных и современного электронного бита, била по нервам и задавала ритм. Девушки в роскошных нарядах, сияя под сфокусированными софитами, величественно прогуливались по глянцевому, зеркальному подиуму, который множил их отражения и создавал эффект полёта.

Они демонстрировали совершенно разные изделия, вдохновлённые моим концептом: «Не бойся, взлетай, не теряй своё волшебство».

Вот модель в эфирном платье из многослойного шёлка цвета перламутра — воплощение «взлетай», скользящая по подиуму с неземной лёгкостью. Затем — костюм-тройка из плотного чёрного бархата с жёсткими плечами — чистая, непоколебимая сила «не бойся».

В зале царило напряжённое, почти религиозное молчание, прерываемое лишь тихими, уважительными вздохами и стрекотом объективов, похожим на рой мотыльков, летящих на свет. Люди, сидевшие в первом ряду — столпы модной критики, редакторы Vogueи Harper's Bazaar, парочка голливудских звёзд и влиятельных актрис — наклонялись друг к другу.

Их головы были опущены, руки лихорадочно двигались: они записывали на листочки номера платьев, чтобы позднее немедленно заказать их. Каждый жест, каждый наклон головы свидетельствовал о полном поглощении. Все жаждали платье от модного дома KIERA.

Не это ли называть успехом?

Я видела это. Я ощущала этот успех как невидимую, электрическую волну, которая накатывала на меня с подиума. Я добилась всего. Моё имя было синонимом триумфа и безупречности.

Время пролетело безумно быстро. И, когда на сцену должна была выйти в Раф в своем легком бархатном красном платье, что-то пошло не так. Свет внезапно погас, когда она была уже на полпути. Спустя мгновение тишины, когда сердце каждого зрителя пропустило удар, раздался резкий, громкий хлопок, похожий на взрыв.

И свет снова загорелся.

Но вместо Раф по центру подиума, прямо над зеркальной поверхностью, на девушку обрушился поток разноцветных, сияющих конфетти. Они падали густой, непроницаемой лавиной, которая поглотила её полностью. Зал замер в ошеломлённом ожидании. Что это — гениальный ход или катастрофа?

— — Что происходит? — шептала я Тирану, который стоял рядом, его лицо было абсолютно невозмутимым, но глаза внимательно следили за происходящим.

Тревога охватила меня. Я была уже готова сорвать чёрную завесу, выбежать на подиум и вытягивать подругу из всего этого завала, нарушая правила собственного шоу.

Но внезапно из горы мерцающего, пёстрого конфетти вытянулась рука. Маленькая детская ладошка.

И затем, как по волшебству, мощный воздушный поток — должно быть, скрытые вентиляторы в полу — подхватил все конфетти, разметав их по всему залу, словно яркий, торжествующий фейерверк. Они рассеялись, обнажив девочку в совершенно потрясающем наряде.

Николь.

Прямые, жёстко очерченные плечи перетекали в небольшой ореол, напоминающий крылья, только начинающие расправляться, а фатин, лёгкий, как воздух, создавал ощущение невесомости. Линия декольте уходила довольно глубоко, но на детской фигуре это не было броским, скорее элегантным и смелым, и воспринималось как данность. На талии делался огромный акцент, затянутый в корсет под пышным верхом. Ноги буквально обволакивала ткань, растекаясь у самых щиколоток. А цвет ткани безумно напоминал огонь, имея градиентный оттенок глубокого оранжево-желтого, переходящего в рубиново-красный.

В горле застрял ком, и я почувствовала, как к глазам подступили слёзы. Моё сердце умалишённо стучало под такт музыки, под которую моя дочь плавно дефилировала, создавая ощущение лёгкого полёта. Она была воплощением всех моих надежд.

Это же...

— Феникс, — выдохнула Раф, которая, как оказалось, стояла прямо за мной.

Её голос был тихим, торжествующим шёпотом. Она хитро наблюдала за моей реакцией, и её глаза светились удовлетворением.

И откуда она только появилась тут... Она не вышла на подиум. Она устроила это. Всё это было её планом.

Николь закончила своё дефиле. Она не ушла со сцены, как предписывал протокол. Вместо этого, девочка остановилась прямо напротив того места, где за кулисами скрывалась я, и протянула мне вперёд раскрытую ладонь, приглашая подняться. Весь зал — критики, звёзды, редакторы — с замиранием сердца следил за моей удивительной дочерью, за её огненным платьем и её безмолвным, но решительным жестом.

— Нет, я не могу, — шептала я, прижимая дрожащие руки к груди, как будто пытаясь удержать бьющееся, разорванное сердце на месте.

Я была в том самом платье, что прятала в своей мастерской, что пленило Тирана ранее: чёрное, дерзкое, с золотой цепью на шее и острым плечом.

— Ты надела платье, — отметила подруга рядом, её голос был низким и властным. Раф схватила меня за локоть. — Ты готова.

Она взглянула прямо в мои мокрые глаза и добавила с напором, который пронзил мой шок:

— Ты в порядке, как и он. Теперь покажи это.

О какой выдержке вообще шла речь, когда я почти ревела от вида дочери, от символизма её платья, от нахлынувших чувств, от прошлого, что постоянно нагоняло меня?

Раф аккуратно вытерла мои щеки тыльной стороной своей ладони, а затем с широкой, вдохновляющей улыбкой подтолкнула меня вперёд, на свет, заставив шагнуть из тени за кулисами на зеркальный, ослепительный подиум.

Это была безумная идея, полностью нарушающая строгие каноны проведения таких мероприятий. Но это было моё шоу. Мой Дом Мод. И мои правила.

Я сделала первый шаг. Моя рука нашла маленькую, тёплую ладонь Николь.

Зал взорвался аплодисментами. Это был не просто восторг от одежды; это было признание, сопереживание, поздравление.

Дружно сцепившись руками — я, Николь в огне и Раф, которая обошла меня и встала с другой стороны, — мы сделали торжественный круг по подиуму, а после также вместе, втроём, закрыли показ.

Тиран, сияя от гордости, занял центр сцены, беря на себя роль конферансье.

— Хочу познакомить вас кое с кем, — с широкой улыбкой оповестил он. — Всем же понравился этот наряд с Фениксом?

Николь радостно выскочила вперёд и сделала ещё один, импровизированный круг, заслужив восхищённые вздохи.

— Автор этой работы — Кэмерон Далас. Сегодня он дебютирует под моим крылом!

Люди утопили его и поднявшегося к микрофону моего помощника в бурных аплодисментах. Я застыла в удивлении, глядя на юного мужчину в очередном безупречном костюме собственного пошива. Кэмерон, мой тихий, старательный ассистент, оказался автором самого эмоционального платья коллекции.

— Здравствуйте, дорогие Дамы и Господа, меня зовут Кэмерон Далас. Я студент Колумбийского университета и ассистент хозяйки дома мод “KIERA”, — его вновь одарили поддержкой.

Некоторые гости бросили быстрые, оценивающие взгляды на меня. Их улыбки буквально кричали: "Что происходит? Кто позволил юнцу выйти на столь важное событие?"

— Моя первая работа вдохновлена одной из самых сильных женщин мира моды, — Кэмерон указал на меня ладонью, и теперь уже все подарили мне свои удивлённые, но одобрительные взгляды. — Киера ХарстонХилл. Это мой Вам подарок.

Люди аплодировали, поддерживая рвение юного дизайнера.

— Феникс! — Я вздрогнула от громкого, радостного восклицания Тирана, который подошёл к микрофону. Это слово из его уст, не знающего нашей истории, казалось таким неправильным, таким чистым. — «Зажги искру, чтобы воскреснуть!» — довольно улыбнулся мужчина, взглянув на меня, словно читая мой самый тайный лозунг.

Зал залился аплодисментами, восхваляя гениальность дизайнера, а я... Я умирала. Тонула в бездне противоречий.

«Ты же Феникс...»

В голове тут же вспыхнул отрывок памяти, резкий и болезненный, как разряд тока:

Гил схватил меня за подбородок, заставив взглянуть в его серые глаза, полные решимости и дикой любви. «Борись, потому что в тебе есть искра. Тебе просто нужно зажечь от неё пламя и воскреснуть. Покажи всему миру, как ты сияешь».

К черту это все...

— Феникс? — дрожь прошлась по всему моему телу.

Я услышала знакомый, низкий, чуть хриплый голос, словно он был сказан мне прямо в ухо. Медленно, как в тумане, я спускалась с подиума, оглядываясь. Зал был полон модных критиков, знаменитых людей, светских львиц. Мне могло показаться.

Верно, мне показалось...

Но боль в груди была слишком реальной.

***

Показ закончился. Зал взорвался, гости шумели, обсуждая увиденное и гениальный финал с юным дизайнером и ребёнком. В воздухе витал запах успеха, смешанный с ароматами дорогого шампанского и пота. Я, всё ещё в агрессивном чёрном платье с цепью, пробиралась через толпу, чтобы найти виновников моего публичного, но такого нужного эмоционального краха.

Я увидела Кэмерона, который тёрся рядом с Тираном, словно утёнок возле своей мамы. Ассистент явно переживал, его галстук был чуть сбит набок, а на лбу блестели капельки пота. Тиран же, напротив, выглядел невозмутимо, наслаждаясь моментом.

— Кэмерон! — окликнула я его, и мой голос, несмотря на усталость, прозвучал резко.

Парень подпрыгнул на месте и так крепко схватился за рукав Тирана, что, казалось, сейчас оторвёт ткань. Тиран ответил лишь загадочной, самодовольной ухмылкой, предвкушая драму.

— Киера, вам не понравилось? — голос Кэмерона дрожал от волнения.

— А меня ты в известность поставить не хотел? — Мой палец, словно кивок, прилетел прямо в лицо Тирана, любезно наблюдающего за нами. Это было некрасиво, но я была слишком измотана, чтобы следить за этикетом.

Тиран, не сдвинувшись ни на миллиметр, поймал мой палец и легко отвёл его в сторону.

— Вы же мне сами разрешили...

— Когда? — ошарашенно выпалила я. Мой мозг, затуманенный последними двумя днями, отказывался найти этот момент.

— Две недели назад. Когда к вам ещё тот пожилой мужчина приходил.

Меня словно ударили электрическим током. Пожилой мужчина.Роджер Гонсалес.

Всё встало на свои места: визит отца, его требовательные слова, его попытки контроля, которые погрузили меня в такую ярость и отчаяние, что я сбежала в бар, напилась, и столкнулась с Геллеоном... Вся эта цепочка событий, приведшая к моему эмоциональному краху, началась здесь, в этом офисе. Я была настолько ослеплена гневом и болью, что отмахнулась от главного творческого решения.

— Ты... — Я медленно покачала головой, чувствуя, как стыд и удивление горят на щеках. — Ты прав. Я забыла.

Тиран, видя моё смятение, наконец, подал голос, его ухмылка смягчилась до понимающей улыбки.

— Поздравляю, Киера. Ты даже в состоянии аффекта творишь гениальные вещи.

***

Я закрыла дверь офиса, оставив за ней стихающий гул успеха и уходящих рабочих. Внутри меня всё ещё звенело напряжение. Серафима уже успела переодеться из своего алого бархатного платья в обычные прямые брюки и белоснежную шёлковую блузу. Она веселилась, крутясь в моём кожаном кресле.

— А твой помощник не плох, — хохотала она, закидывая ногу на ногу. — Твиттер уже полон фоток с Николь в платье, и никто не говорит о моей невообразимой личности! Затмила всех, маленькая хищница.

Боже... Эта женщина была неиссякаемым источником энергии.

— Когда ты сказала, что мы в порядке, что ты имела в виду? — спросила я, подходя к окну.

Не знаю, зачем я её спрашивала об этом. Что хотела услышать? Что это был окончательный, бесповоротный конец? Или же всё-таки, вопреки логике, начало?

Моё сердце разбилось вчера во второй раз. Склеилось и разбилось на ещё более мелкие, пылающие осколки, которые никто уже не в состоянии собрать. Мы разрушили друг друга слишком сильно, чтобы восстановиться.

— Любящее сердце безгранично, — рассмеялась девушка. Она поднялась из-за стола, её движение было грациозным и плавным. Она медленно направлялась к выходу из моего офиса, и я догадалась — Аарон ждал её внизу, в машине. — Оно способно простить всё в этом мире.

Её рука легко легла на ручку и мягко надавила, отворяя дверь. Она задержалась на пороге.

— Как иронично, Киера, что разбилось не одно, а целых два сердца. Дважды, — её губы искривила загадочная, но невероятно тёплая улыбка. И, не дожидаясь ответа, женщина выпорхнула из моего пространства, оставляя меня в тишине.

Что?Мысли сумбурно кружили в жутком торнадо, раскидывая разные слова по разным закоулкам моего мозга. Два сердца? Дважды?Я терялась в собственном дыхании и не знала, что делать дальше, что она имела в виду, на что намекала. Что Геллеон тоже страдает? Что его слова были защитной реакцией на мою собственную жестокость?

— Раф! — Я выскочила вслед за ней и перевесилась через перила галереи, с которой открывался вид на центральный зал.

Что? Мысли сумбурно кружили в жутком торнадо, раскидывая разные слова по разным закоулкам моего мозга. Два сердца? Дважды?Я терялась в собственном дыхании и не знала, что делать дальше, что она имела в виду, на что намекала. Что Геллеон тоже страдает? Что его слова были защитной реакцией на мою собственную жестокость?

— Раф! — Я выскочила вслед за ней и перевесилась через перила галереи, с которой открывался вид на центральный зал.

Она произнесла фразу, которая объяснила всё: её сумасшедший план, появление Геллеона, платье Феникса и её настойчивость.

— Por mi familia (Ради моей семьи).

Глава 17. Киера

Мне жаль людей, которые гонятся за справедливостью. Они еще слепы и невинны, раз считают, что она существует в человеческом мире. У кого больше власти и денег, тот и прав, даже если совершил поистине тяжкое преступление. К сожалению, таковы реалии этого мира. Люди не способны быть справедливыми, в отличие от кармы. Уж она-то возвращается ко всем бумерангом, настигая даже самых высокомерных.

И только благодаря ей Дарсия Гонсалес проживает последние свои дни, страдая от болей, которые не могут купировать даже самые сильные анальгетики, зато наркотики ей пришлись по вкусу. И ни один самый лучший доктор мира не в состоянии ей помочь. Все имущество описано. Остатки средств потратили на последние дозы метадона, которыми Дарсия питается три раза в день. Королевство развалилось.Роджер остался без всего, кроме своего безумия. Мне даже показалось, что он подворовывал наркотики у своей жены, чтобы хоть как-то заглушить собственную боль и ярость.

Я приехала, чтобы взглянуть в глаза Дарсии в последний раз. Думала, хоть перед смертью смягчится и покается, как каждый ребенок жаждет услышать раскаяние из уст ненавистного родителя.

Нет, вместо этого меня встретила умалишённая, истощённая женщина пятидесяти лет, проклинавшая всех на свете. Она лежала в смятой, тонкой больничной рубашке, тело её было иссушено болезнью и зависимостью. В ней более не было ничего элегантного и красивого. Не было язвительности и того высокого, хищного высокомерия, которое всегда отличало Дарсию Гонсалес.

— Доза... ещё... мне нужно ещё... — всё, что она твердила своим охрипшим, едва слышимым голосом. Её губы были сухими, глаза — мутные и пустые.

Её сознание отключилось от памяти и реальности. Её мозг был полностью вытравлен наркотиками. А периодами она просто заходилась в душераздирающем, нечеловеческом крике, который заставлял меня сжаться и втянуть голову в плечи. Я испугалась, услышав его впервые. Она просто медленно сходила с ума, если уже не сошла.

Я приняла этот факт с холодным равнодушием, но Роджер отказывался с этим мириться. Его передергивало каждый раз, когда он видел её. Он сдерживался передо мной, но я прекрасно видела этот порыв — насилие. Роджер бил её. Он избивал свою жену, что была в шаге от смерти, показывая свой животный, ничтожный характер. Он, очевидно, думал, что она начнёт слезливо молить о пощаде, что он увидит в ней ту, кого он когда-то любил или хотя бы контролировал. Я это знала — видела свежие, синеватые следы на худых, тонких, словно птичьи кости, руках.

Наркотики — страшная вещь. Они лишили её физической боли, осознанности и прочего. Это уже была не Дарсия Гонсалес. Она совсем ничего не ела, кроме них. Врачи говорили, что смерть, возможно, даже наступит не из-за болезни, а от голода, которого женщина вовсе не чувствовала в своей тяге к эйфории.

Удивительная семейка...

Это был их финал. Жестокий, заслуженный и абсолютно бессмысленный.

Роджер даже пытался остановить меня перед уходом, хватаясь за последние соломинки. Он обещал компанию, гору денег, любуюлояльность, страшась одному оставаться с обезумевшей женой. Только вот он сам уже давно потерял рассудок, и его обещания не стоили и ломаного гроша.

Когда я отказалась, его потускневшие зелёные глаза налились кровью. Он резко, болезненно припечатал меня к стене коридора, сжимая плечи пальцами, словно клещами. В этот момент он превратился не просто в обезумевшего родителя, а в жалкого, никчёмного, полного отчаяния старика, которого вот-вот поглотит тьма.

— Отдай... отдай его мне... — безумно шептал Роджер, заглядывая своими потускневшими, мутными глазами в мои чистые. Его дыхание было тяжёлым, пахнущим виски и старостью. — Где ты его держишь? Где? Почему старик вообще отдал всё тебе?

Умалишённый Мистер Гонсалес лишился права управления компанией, поскольку большинство акционеров отказало ему в поддержке. Единственный шанс вернуть былое величие — забрать акции своего отца, моего деда, что он завещал мне. Только вот, я уже давно разделила их между другими акционерами, полностью обрубив любой контакт с Гонсалес. Сегодня должна была перерезаться последняя нить.

Мои губы растянулись в чеширской ухмылке - в маске, за которой скрывалась боль. Никто не хочет видеть обезумевшего родителя.

— Будь ты настоящим отцом, Роджер, то знал, где сейчас находится завещание, — его пальцы болезненно сжали мою кожу, а глаза помутнели от ярости.

Провоцировать его было не самой удачной идеей, но когда я делала что-то разумное? В голове вспыхнули слова Раф. Она не хотела, чтобы я посещала родительский дом, тем более в одиночестве. А я, дура, решила, что Дарсия может измениться. Лишь саму себя загнала в ловушку.

— Оно там, где мои сокровенные мысли, — продолжала я, стараясь говорить спокойно, несмотря на боль в плечах. — Ты ничего не знаешь обо мне.

Мне нечего было бояться, я напоминала себе. Серафима с Аароном сидели в машине у самого особняка и ждали меня. Либо я выйду, либо она войдёт сама по истечении двадцати минут. Старый обезумевший старик не сможет мне ничего сделать. Так я считала...

— Ах, ты мелкая неблагодарная сучка! — Тяжёлый, открытый удар пришёлся на мою правую щеку, и силой толчка повалил меня с ног. В голове тут же зазвенело, во рту появился металлический привкус. — Никто не будет править Гонсалес, кроме меня. Никто! — безумно лепетал мужчина, нависая надо мной. — Тем более кто-то по фамилии ХарстонХилл! — Он сжал мой подбородок и буквально выплюнул ненавистную для него фамилию, словно это была грязь. — Ребёнок, выросший в стекляшке — твой предел! — его оскал выглядел так нелепо и жалко.

Холодные пальцы болезненно сжали мой подбородок. Он крутил моё лицо, осматривая свой отпечаток на моей белоснежной коже. Уверена, он уже проявился: кожа горела и постепенно начинала пылать от удара. И Роджера это явно радовало.

— Да ни в жизнь, — моя нога, неожиданно быстрая и сильная, ударила по его голени достаточно сильно, чтобы старик зашипел от боли и отшатнулся от меня.

Я вскочила на ноги. Голову немного повело от резкого подъёма, и желудок немного побунтовал, но я игнорировала головокружение.

— Я ни за что не подставлю вторую щеку, — огрызнулась я.

— Мразь! — зло прошипел мужчина, врезавшись диким взглядом в меня. — «Кто ударит тебя в правую щеку, то поверни к нему и другую!» — почти что прокричал Роджер, цитируя свою самую любимую, лицемерную строчку из Библии.

— Уж прости, не актуально, я не христианка, — засмеялась я, наблюдая, как его глаза наливаются кровью.

Какой позор для него, должно быть. Жена — умирающая наркоманка. Компанию отняли. Единственная дочь связалась с «червяком», вышла за него замуж, взяла его фамилию, была непорочной, беременной, так ещё и от Бога отказалась. Как же у него котелок там подкипает, наверное.

— Я убью тебя! — безумец, словно выпущенная пружина, полетел на меня на огромной скорости.

Что вообще происходит в этом доме? Все слишком... сумасшедшие?

Я успела отклониться раньше, чем Роджер, неуклюжий и быстрый в своём безумии, улетел к барной стойке. Голова немного закружилась, но моё внимание всё ещё было приковано к мужчине, что перевалился через мебель. В следующую секунду в его руках была разбитая бутылка от вина. Где он вообще успел её взять? Небось выпивал недавно, да разбил же...

— Я убью тебя! — безумец, словно выпущенная пружина, полетел на меня на огромной скорости.

Что вообще происходит в этом доме? Все слишком... сумасшедшие?

Я успела отклониться раньше, чем Роджер, неуклюжий и быстрый в своём безумии, улетел к барной стойке. Голова немного закружилась, но моё внимание всё ещё было приковано к мужчине, что перевалился через мебель. В следующую секунду в его руках была разбитая бутылка от вина. Где он вообще успел её взять? Небось выпивал недавно, да разбил же... Словно в этом доме вообще можно было о чем-то шутить. Всего секунда промедления могла стоить мне жизни или какого-нибудь важного органа. Нет, он прекрасно знает, что мои руки — самое ценное, что осталось у меня. Ими я творю, рисую. Он будет целиться именно в них.

— Я же сказал, Гонсалес всегда держатся вместе, и умирают тоже! — его раздирал дикий, безумный смех, от такого даже мурашки по коже побежали. Сердце стучало от страха. Этот безумец мог сделать всё, что угодно. — Сдохни!

Я была готова отскочить в любую секунду, но нужно было ждать последнего момента, чтобы он не смог сменить траекторию вслед за мной. И когда мне следовало начать перемещение...

Входная дверь отворилась, громко ударившись о стену, и раздался тяжёлый, яростный рык. Рядом со мной возникла «стена». Сильные мужские руки больно стиснули старческие, скрюченные руки Роджера, не давая ему возможности использовать своё «оружие». Он был перехвачен в полёте.

Я замерла, прижатая к стене. Мой взгляд медленно, почти гипнотически, проследил за выступающими венками на предплечьях Спасителя к чёрным подвёрнутым рукавам рубашки, по ним к расстёгнутым пуговицам, сильной, знакомой шее и, наконец, к чертовски знакомому лицу. В груди отозвалось обжигающее тепло, и болезненные удары сердца не хотели утихать при взволнованном взгляде его серебряных глаз, неустанно поглощающих меня. Этот взгляд был таким же напряжённым, таким же концентрированным, как в моих воспоминаниях из бара в ту нашу «первую» ночь, когда он впервые увидел меня.

Он стоял, удерживая Роджера в стальной хватке. Гонсалес, лишённый возможности двигаться, боролся и хрипел, но Геллеон видел только меня.

— Привет, — его сладкие на вкус губы изогнулись в робкой, почти неуверенной улыбке, и это было так неестественно, так не в его стиле, что из меня, несмотря на ситуацию, вырвался смешок, полный нервов и облегчения.

Что ты тут делаешь? Как ты тут оказался? Почему ты здесь? А как же матч? Что теперь будет с твоей карьерой? А те слова, что ты сказал, были ложью? Я надеюсь, что это была злая шутка, потому что ты важен мне. А важна ли я для тебя? И любовь всё ещё царит между нами?

Столько мыслей крутилось в моей голове, столько вопросов, слов, что меня буквально уносило прочь от реальности. Я путалась в чувствах, путалась в реальной ситуации, происходящей здесь и сейчас. Но глядя в эти родные, беспокойные глаза, я ощутила, как в груди, прямо из пепла, прорастает маленькое, упрямое деревце, что подбирает все осколки моего сердца постепенно. Оно больше не будет целым. Да и на сердце не будет походить. Но даже так... оно будет живым.

— Ты вовремя, — шепчу я, не в силах оторваться от его манящих, маскирующих тревогу глаз.

Я так скучала. Прошло едва меньше недели, но я до безумия тосковала по тем беспрерывным ночам и разговорам, что перечеркнули все эти девять лет. Его слова, что разбили меня, сейчас казались глупостью, не имевшей абсолютно никакого значения перед лицом реальной опасности и его присутствия.

— Всегда, Кир, — хмыкнул он, и его губы изогнулись в привычной, уверенной, но на этот раз тёплой ухмылке. Он подмигнул мне, не отрывая взгляда.

Мы оба знали, что это «всегда» не касалось прошлого Геллеона — того испуганного мальца, который бросил меня на пороге взрослой жизни девять лет назад. Это относилось только к мужчине, который стоял сейчас передо мной, который последовал за мной, зная об опасности, которая меня поджидала.

— Ах, ты, тварь! — теперь Роджер шипел на Геллеона, портя весь нашмомент, — Ты ничто, как и твоя мать с отцом. Всего лишь эмбрион в пробирке! Червяк безмозглый. Ты на кого руку вообще поднял?

Слова не значили ничего, но Геллеон отчаянно избегал тем своей матери и особенности рождения его и Честера.

Анна Хилл.Я видела её лишь пару раз в детстве. Симпатичная, высокая женщина с короткими чёрными волосами, как у сыновей, и с голубыми глазами, как у Честера. Она ненавидела Гонсалес и меня невзлюбила с первой же нашей встречи, как только увидела во мне черты Дарсии. Причина для этого была более чем веской: Гонсалес уничтожили её возлюбленного.

Мать ХарстонХиллов никогда не была замужем за их отцом. Зейн Харстон был заядлым холостяком, любящим развлечения. Все знали о его пристрастии к сексу. Он не был кем-то выдающимся — обычный клерк, способный угодить любой женщине Хьюстона. Своеобразный «проститут». Зейн даже брал за свои услуги деньги.

Анна не была кем-то особенным для него. Это была случайная интрижка. Однако она была влюблена в него — в своего коллегу — и слепо верила, что её любовь способна исправить настолько павшего мужчину. Ей было плевать на других дам, что согревали его постель. И как иронично: её наивная вера породила ребёнка. Всего одна ночь, что удачно совпала с её сроком овуляции, произвела на свет ребёнка. Так все считали.

Правда же была куда более изощренней. В ту ночь, завладев презервативом, полным семени, она отправилась в клинику, где ей сделали ЭКО. Незаконно? Да. Так отчаянно женщина хотела владеть хотя бы частичкой своего возлюбленного. Так на свет появился Геллеон, а буквально следом она забеременела Честером точно таким же путем.

Анна желала и одновременно боялась говорить своему любимому, что у него есть сын и будет еще ребенок. До последнего не решалась, а когда всё же это случилось — Зейн исчез Он больше не появлялся на работе, о нём больше никто не сплетничал, никто даже не заикался о ком-то с его именем. Харстон стал призраком времени, поддавшись соблазну.

Очередным его заказчиком была Дарсия Гонсалес. Она же — последним. Гонсалес не имеют любовников, отдавая все свое сексуальное влечение супругу, как бы ужасно это ни было. Зейн даже не доехал до места встречи. Люди Роджера просто избавились от него. Тихо. Чисто.

Дарсия сама рассказала Анне обо всем, хохоча в лицо, когда по воле судьбы увидела Геллеона. Она сразу догадалась, чей это сын — про одержимость Анны Зейном уже начинали ходить легенды. С тех пор его мать ненавидела всех Гонсалес. И спустя несколько лет, не выдержав боли одиночества, повесилась.

Сильные руки Геллеона, что в ночи доставляли мне немыслимое удовольствие своими ласками и прикосновениями, а при свете дня крепко удерживали меня и мою дочь, сейчас напрягались от желания убить человека. Ему нельзя было бить людей, являясь спортсменом, и я видела, как он борется с этим желанием. На его шее проступили набухшие от злости, синие венки.

Подобное высокомерное поведение со стороны Роджера уже знатно поднадоело, и я не выдержала его пустой, ядовитой болтовни.

Моя рука метнулась вперёд. Быстрый, чёткий удар пришёлся прямо в нос Роджеру. Это был удар отчаявшейся, напуганной женщины, но он был достаточно силён, чтобы шокировать всех.

Геллеон, позабыв о своей злости, уставился на меня, широко раскрыв глаза. Роджер ошарашенно смотрел на свой кровоточащий нос, бросив остатки от бутылки на пол. Даже Дарсия закричала из своей спальни, хотя она мало как относилась к этой ситуации.

Моя храбрость бралась из близости Геллеона. Она придавала мне сил. За ним я чувствовала себя, как за каменной стеной, как бы это банально ни звучало. Так было всегда.

Долгое время я наблюдала за Гонсалес, чтобы вовремя успеть нажать на кнопку их уничтожения. Как оказалось, мне не пришлось марать свои руки. Они сами погубили себя жадностью и пороком. Периодами я задавалась вопросом, почему же они не родили нового ребёнка в качестве наследника.

Позднее выяснилось, что после меня Миссис Гонсалес беременела ещё несколько раз, но в нежелании иметь ещё больше детей — а если быть точной, лишаться своей молодости и красоты — делала аборты в тайне от мужа. Это повлекло за собой бесплодие. Поэтому после моего ухода она была уже не в состоянии зачать чадо, способное возглавить семью и защитить её.

Долгое время я наблюдала за Гонсалес, чтобы вовремя успеть нажать на кнопку их уничтожения. Как оказалось, мне не пришлось марать свои руки. Они сами погубили себя жадностью и пороком. Периодами я задавалась вопросом, почему же они не родили нового ребёнка в качестве наследника.

Позднее выяснилось, что после меня Миссис Гонсалес беременела ещё несколько раз, но в нежелании иметь ещё больше детей — а если быть точной, лишаться своей молодости и красоты — делала аборты в тайне от мужа. Это повлекло за собой бесплодие. Поэтому после моего ухода она была уже не в состоянии зачать чадо, способное возглавить семью и защитить её.

Меня передёргивало от ужасного осознания: Роджера ничего не остановило бы перед убийством собственной дочери, не будь здесь Геллеона. Страх лёгкой пеленой окутывал, заставляя дрожать. Но я боялась не смерти. Я боялась, что моя дочь, как и братья ХарстонХилл, останется одна...

Конечно же, этого бы никогда не случилось — у нас есть семья, которая позаботилась бы о ней. Но ХарстонХилл чувствовал это, добровольно впитывая весь негатив в себя, как делал это всегда.

Большая ладонь с небольшими мозолями на кончиках пальцев — следами его упорного труда — легла на мою шею, теряясь в волосах, мягко массируя кожу. Наши взгляды вновь переплелись, горячие и полные обещаний. Казалось, мы вновь вернулись на десять лет назад. Все наши разногласия постепенно находили свои решения, вопросы — ответы, а мы — друг друга.

— Ты не мой принц, помнишь? — смеюсь я, и этот смех, после пережитого ужаса, был чистым, как родниковая вода.

— Конечно, — кивает он, и в его глазах загораются те самые, знакомые, озорные и в то же время хищные огоньки. Он сузил свои прекрасные глаза, как довольный Чеширский кот. — Я большой и злой Дракон, охраняющий принцессу. А в конце сказки она влюбляется в него, и никакой прекрасный принц ей уже и не нужен.

Я звонко смеюсь с его слов, обнимая его крепче. Под громкие, хриплые вопли Роджера, который всё ещё катался по полу в бессильной ярости, мы покидаем дом. Геллеон нежно держит меня. Я останавливаюсь лишь раз, у самого порога, под защитным покровительством его плеча. Я оборачиваюсь и смотрю на Роджера, который, кажется, сейчас задохнётся ненавистью.

— Завещание? — мой голос был холодным, как лёд на арене. — Я уже давно раздала акции. В благотворительных целях, Роджер. Ты остался без всего. Прощай.

Оставив его душить собственную ненависть, мы выходим за пределы особняка. Геллеон придерживает меня, пока мы идём по аллее.

У самых ворот нас поджидала нервозная Раф, которую сжимал в крепких объятиях Джейден. Её платиновые волосы разметались по его пиджаку, и она выглядела напуганной.

Мне вспомнилась недавняя истерика Николь. Она заявляла, что папа явится, что он сдержит обещания. Тогда она назвала его моим Драконом, а я не придала этому никакого значения. Так вот, откуда это...

— Ага, будешь рассказывать это нашим детям, — небрежно бросила я, делая шаг прочь от Геллеона, чтобы побежать к своему лучшему другу, которого уже довольно давно не видела.

Его тёплые, широкие объятия приняли меня, как пушистое одеяло. Стало так тепло, так хорошо. Я была дома. В окружении своих близких и родных. Своей семьи.

Раф накинулась на нас двоих, обхватив Джейдена и меня своими руками. Мы трое сжались в тесном, шумном клубке облегчения.

— Вы! Вы оба! Я вас прикончу! — кричала она, но в её голосе звенели только слёзы, радость и абсолютное, нефильтрованное облегчение.

И мы дружно рассмеялись, пока Джейден, стоящий в центре, только сильнее нас сжимал.

А Геллеон так и продолжал стоять в стороне, всего в паре шагов, и наблюдать за нашей идиллией. Его руки опустились, и он выглядел так, словно не знал, что делать с собой без угрозы или цели. Он был защитником, не частью.

— Эй! — грубо окликнула его Раф, отстранившись от нас, но не выпуская из объятий. Она взглянула на меня, и я одобрительно кивнула на её немой вопрос, давая зелёный свет. — Долго в стороне будешь стоять? Тут семейные объятия вообще-то.

ХарстонХилл растерянно моргнул. Мне даже показалось, что он вовсе не понял, на что именно толкает его подруга: то ли зовёт к нам, то ли гонит вообще прочь. С минуту он молча, своими большими глазами, оглядывал женщину, которая только что позволила себе плакать, а после внимательно изучал моё лицо. Он искал подтверждения. И только после моего мягкого, утверждающего кивка, в его глазах вспыхнул свет.

Геллеон сделал один, решительный шаг. Его большое тело прильнул к нам, обхватив всех нас троих. Это было не просто объятие; это было заземление. Его руки, только что спасшие меня от насилия, теперь сжимали нас, передавая своё тепло и силу. Мы с Раф оказались меж двух мужчин, окружённые двойной стеной защиты.

И это было так правильно. Это было тепло, безопасно, окончательно. Впервые за долгое время я почувствовала себя абсолютно дома.

Глава 18. Геллеон

Днем ранее:

— Выглядишь неважно, — буркнул Джейден, и его голос, низкий и прямой, прорезал шум. Он усаживался напротив меня, отодвигая стул с громким скрипом.

Мой взгляд медленно оторвался от тарелки с каким-то покупным картофельным пюре и коснулся моего друга, после плавно перешел на его супруга, что присаживался слева от меня. Я впервые видел этих двоих утром в кафетерии TD Place Arena. Их дом был относительно рядом, поэтому им было очень даже удобно ходить туда-сюда между тренировками и матчами.

Пару раз я заглядывал к ним, чтобы провести вечер за просмотром старых игр, и встретился с Сашей и Хейзи. Озорные девчонки, которые привнесли в их дом столько хаоса и тепла.

Выглядел я действительно паршиво — с этим не поспоришь. Продолжал изводить себя мыслями о Киере. Наш последний разговор вышел не очень. Мы поссорились из-за ничего. Я обидел ее, а она меня. Мы просто пожирали друг друга. Раньше до всего этого, когда ей было всего семнадцать, а мне едва за двадцать, все было прекрасно. Мы любили друг друга, и наша любовь была чистой, как лёд. Сейчас мы убивали... не только друг друга, но и самих себя.

Моя рассеянность и удручённое состояние уже не раз становились темой для разбора на тренировках. Тренер уже грозился убрать меня из первого звена за такую паршивую работу. Только из-за моего нестабильного эмоционального состояния мы с "Оттавой" идём наравне. За шесть проведённых игр мы выиграли всего три, и это был позор для нашей команды.

— Один другого краше, — буркнул Леон, смерив меня недовольным взглядом.

Он всегда относился ко мне несколько предвзято и грубо, , и я знал почему. Десять лет назад я надрал ему зад за прилюдное оскорбление моей жены. Он до сих пор это помнит. Поэтому я просто проигнорировал его высказывание, переключившись на своего друга.

— Без дочек? — спросил я, пытаясь вернуться к светскому разговору.

Джейден, поджав губы, кивнул, словно хотел мне что-то сказать, но всё ещё не мог подобрать нужных слов. Это было на него чертовски не похоже. Обычно веселый и озорной Хосслер всегда был душой компании и мог поддержать любой разговор, а сейчас... Это несколько напрягало и заставляло огонек волнения вспыхнуть внутри меня.

Что-то с Киерой? Или с Николь?

— Им не нужно смотреть на душевные муки двух идиотов.

Как всегда, категоричен и холоден.

, и я знал почему. Десять лет назад я надрал ему зад за прилюдное оскорбление моей жены. Он до сих пор это помнит. Поэтому я просто проигнорировал его высказывание, переключившись на своего друга.

— Без дочек? — спросил я, пытаясь вернуться к светскому разговору.

Джейден, поджав губы, кивнул, словно хотел мне что-то сказать, но всё ещё не мог подобрать нужных слов.

— О, так у тебя мозги всё-таки работают? — Джей сжал ладонь Леона сильнее, когда брови того взлетели, и он недовольно уставился на меня. — Зачем тогда причиняешь боль соплячке?

Меня накрыло удивление. Мужчина впервые так яростно заступался за мою жену. До этого любой контакт этих двоих заканчивался ссорой или разборками. Нет, они не дрались, конечно же, но на всякий случай их приходилось уводить в разные комнаты.

Боль... Она тоже причиняла мне боль своими словами, своим отторжением... Но я себя не оправдываю. Я был первым, кто нанёс удар.

Они знали... Конечно же, они что-то знали. У них была какая-то важная информация, настолько, что они решили ввести меня в игру. За все девять лет, что я страдал в одиночестве, это было впервые. Хоть Джейден и понял моё положение во время той олимпиады, но советовал оставить девушку в покое. Даже сам следил за моим передвижением. Сейчас что-то изменилось.

— Сейчас Киера на пути в... — Джейдена прервал резкий звонок его телефона.

Я мельком успел увидеть имя и весёлую фотку тройцы-неразлучников — Киеры, Серафимы и самого Джейдена. Он, поджав губы, ответил, собираясь уйти и поговорить без лишних ушей. Но остановился, сказал: «Да», и положил телефон на стол, включив громкую связь.

Мелодичный, но сейчас абсолютно властный голос «Ангела» не заставил себя долго ждать. В трубке звенела стальная, не допускающая возражений нота.

— Значит так, мне чхать, какие у вас там дела, — строго отозвалась женщина. — Вы покупаете сейчас билеты на первый же рейс до Хьюстона, грузите свои огромные задницы и причаливаете сюда. Оба.

Я был одновременно рад и ужасно огорчён слышать Серафиму. Радость от её присутствия боролась с тоской, которую я ощущал, осознавая, что лишил себя шанса на семейные ужины и простое общение.

— Ты не в своём уме? — отозвался я.

— Завали! — огрызнулась Раф. Именно так всегда называла её моя жена. — Я даю тебе шанс исправить все свои ошибки за эти девять лет. Амбрелла Янг скончалась — завтра вечером похороны. Мы с Киерой и Аароном уже здесь. А ещё Дарсия умирает, и Кира собирается в особняк Гонсалес. Будь добр в этот раз поддержать свою супругу.

Мой мозг зафиксировал информацию.

Амбрелла Янг скончалась в возрасте ста лет, прямо в свой день рождения, отправившись вслед за своим любимым супругом. Она была символом любви для многих жителей Хьюстона. В то время как Греки покровительствовали богине любви Афродите, жители Хьюстона почитали Амбреллу Янг. Киера любила её историю.

Дарсия умирает...

Киера отправляется в особняк Гонсалес. В место, в котором жили люди, что сломали её. Она идёт одна в самое логово боли, чтобы завершить то, что должна. И я был уверен, она не выйдет из него целой в этот раз.

Внутренняя паника охватила меня. Это был не один, а сразу три удара, которые могли уничтожить её. Я должен был быть там.

— Если не появишься, я найду тебя и сотру в порошок, — это были последние слова Раф перед тем, как она отключилась.

Она всё такая же инфантильная и громкая. Но её угроза была единственной вещью, которая сейчас имела значение.

— Я присмотрю за детьми, — ласково отозвался Леон, накрыв ладонь супруга своей.

А с ним-то он любезничает. Я усмехнулся про себя, словно я не точно также относился и отношусь к Киере. Пусть нежатся. Это было моё внутреннее, циничное замечание, маскирующее зависть к их спокойному счастью.

Я быстро достал телефон. Мои пальцы, обычно уверенные, дрожали, когда я бронировал два места на ближайший рейс до Хьюстона. Это, конечно, обошлось мне в целое состояние, но Киера была бесценна. Я нажал "Купить".

— Будь осторожен, — сказал Джейден, его голос был тихим, почти предупреждающим шёпотом. Он смотрел на меня с невыразимой жалостью. — Она подписала документы на развод.

Сердце колыхнулось и упало в пятки. Воздух выбило из груди с такой силой, словно меня ударили под дых. Всё моё тело замерло от осознания. Глаза забегали по грязному столу кафетерия, и мысли судорожно генерировали самые нелепые и абсурдные идеи.

Геллеон, спокойно. Где твоя рациональность? Думай. Включи мозг.

— Я просто не подпишу эти документы, — уверенно заявил я, и в тот же миг понял, что несу полнейшую чушь.

— Господи, — Леон скривился, будто смотрел на какой-то грязный и вонючий мусор, от чего меня снова передёрнуло. Гребанный недостаток сна, — Тебе шайбой все мозги отбило? Как давно ты заглядывал в законы США?

Малой, я восемь лет живу уже в Канаде и уже давно получил местное гражданство, так зачем мне нужны законы Америки? В Канаде разводы длятся годы.

Я представил, как сидел в этот момент с победной ухмылкой и взглядом а-ля «взгляни, какой я умный». Геллеон ХарстонХилл, ты полное дерьмо, растерявшее всю свою адекватность. Нет ничего удивительного, раз Киера хочет развестись с тобой. Ты один сущий недостаток.

— Она может отправить эти документы прямо в суд, и вас разведут в одностороннем порядке. В Техасе, если не ошибаюсь, это вопрос недель, — Леон добил меня фактом.

Я резко вскочил. Стул грохнулся позади меня. Что я собирался делать дальше? Без понятия. Ближайший рейс через пару часов, а до этого, куда я денусь? Буду сидеть в аэропорту и изводить себя мыслями о своей никчёмности и тоске по своей жене? Я был просто слепо одержим ею, теряя себя, как и она когда-то.

Я сжал кулаки, ощущая обжигающее, тошнотворное чувство паники, которое разъедало меня изнутри.

Так вот, что ты испытывала тогда... Вот что такое терять себя в одержимости другим человеком.

Одержимость, от которой Киера пыталась бежать. И теперь она бежит от меня. А я должен был догнать её, прежде чем она закончит это навсегда.

— Сиди, — Леон надавил на мое плечо сильной, неожиданно тяжёлой ладонью, усаживая обратно на место.

Я поразился его силе. Или, быть может, это я не в форме? Что вообще со мной происходит? Я был слишком слаб, слишком разбит, чтобы сопротивляться его физическому давлению.

— Она хочет меня бросить, а ты говоришь сидеть?! — прошипел я, яростно зыркнув на мужчину, попутно сбросив его ладонь со своего плеча.

— Так же, как и ты её? — он заломил бровь, пытаясь меня пристыдить. Его голос был ровным, без тени насмешки, что делало его слова ещё более ранящими. — Разве не ты сказал ей прислать документы? Не ты сказал, что вы никогда не были важны друг для друга?

Я отвернулся, не в силах смотреть на него. Я нанёс ей эти раны. И я был слишком глуп, чтобы понять, что последствия будут настолько необратимыми.

Не думал, что это толкнет ее на столь радикальные действия...

Господи, Геллеон, куда делся твой острый ум? Или ты всё ещё не до конца понял, что больше не было той семнадцатилетней Киеры, что была одержима тобой? Ты же сам её уничтожил, лишив надежды на любовь. Теперь она действует, как ты. Быстро, без лишних разговоров, без эмоций. Она приняла мою логику и превзошла её. Вернись в реальность и придумай уже, что делать, пока ты не потерял всё.

— ХарстонХилл, очнись, — Леон наклонился, и я почувствовал его резкий, чистый запах. Он щёлкает пальцами прямо у меня перед лицом. — Взгляни правде в глаза. Десять лет назад вы любили друг друга. А сейчас тобой движет, что? Любовь или это уже одержимость?

Глава 19. Геллеон

После того как мы, наконец, отлипли друг от друга у ворот особняка, я всё ещё чувствовал тепло их объятий и запах Киеры. Мрачный особняк Гонсалес оставался позади, как декорация к кошмару. Мы загрузились в минивэн Серафимы — огромный, роскошный, но абсолютно не соответствующий её стилю автомобиль, который, видимо, принадлежал Аарону, который сидел за рулем.

Дверь сдвинулась и с мягким, шипящим звуком закрылась, отделяя нас от внешнего мира. Наступила относительная тишина, нарушаемая только негромким шумом мотора и дыханием.

Я смотрел на Киеру. Она откинулась на сиденье, тяжело выдохнув, её рыжие волосы разметались по обивке. Красное пятно на щеке, оставленное ударом Роджера, всё ещё пылало, но в глазах больше не было паники. Был покой, смешанный с усталостью.

Я не мог ждать. Вопрос, который мучил меня, вырвался сам собой, тихий и неуверенный, ломая мой привычный тон:

— Значит ли это, что ты простила меня?

Она медленно повернула голову. Наша близость в этом тесном пространстве была ошеломляющей, но она держала дистанцию, словно между нами всё ещё стояла стеклянная стена.

— Нет, — ответила Киера, её голос был низким и твёрдым, без тени истерики или мягкости.

Она нахмурила свои тонкие брови, и её взгляд стал серьёзным, профессиональным — тем самым взглядом, которым она руководила своей компанией.

— Нас ждёт очень долгий и серьёзный разговор, Геллеон. И он не будет лёгким, — добавила она, а затем, словно подводя черту, отвернулась и уставилась в боковое окно, давая понять, что пауза окончена, и начинается работа над отношениями.

После всего произошедшего мы приехали в дом Хосслеров. Особняк Гонсалес остался позади, и вот, я вдыхаю аромат дома — пахнет свежей выпечкой и чем-то неуловимо уютным. Нас встретили Кэролин и Питер. Они тепло улыбались сыну, Ангелу и Фениксу. Даже мужу Винтерфелл. По-родительски обнимали каждого и твердили, как же они скучали. Все они всё это время оставались одной дружной семьей...

Я заходил с опущенным взглядом, не в силах смотреть на них. Отчего-то во мне бушевало чувство вины, сжигая изнутри. Было стыдно смотреть Кэр в глаза после девяти лет молчания, игнора и боли. Я вообще не понимал, примут ли меня в этом доме после стольких лет эгоизма.

— Gatito (Котенок), -— раздался ласковый, мелодичный голос, и женщина мягко коснулась моего подбородка.

Её пальцы были тёплыми. Она приподняла моё лицо так, чтобы я заглянул в её шоколадные, бездонные глаза, и тепло улыбнулась. Это было больше, чем прощение.

— Bienvenido a casa (Добро пожаловать домой).

Испанский. Язык, предназначенный только для семьи...

Её материнские объятия окутали меня, словно мягкое облако. Она легко гладила меня по волосам, как маленького, и похлопывала по спине, чувствуя, что я готов разрыдаться прямо у всех на глазах. И было плевать. Они были семьёй, которая продолжала ждать моего возвращения, не требуя объяснений. Моя рубашка намокла от её слёз (или, возможно, это были мои слёзы), и я сжал её ещё крепче, отдавая столько же любви, сколько и она мне.

С Питером мы просто пожали друг другу руки, но взгляд, что поймал меня, говорил о многом. В нём читалась защита (Киеры и Николь), одобрение (за моё появление), и предупреждение (чтобы я больше никогда не причинял им боль). Но главное — вера. Он верил, что я справлюсь.

Я чувствовал, как куски льда, которыми я обложил своё сердце, таяли. Я, наконец, был там, где должен был быть.

Я только что оторвался от объятий Кэролин, и в этот момент наверху раздался топот маленьких ног.

— Папочка! — с озорным кличем по деревянной лестнице сбежала моя маленькая копия.

Она неслась, не сбавляя скорости, и с силой напрыгнула на меня, стискивая в своих маленьких, но невероятно сильных объятиях. Инстинкт сработал быстрее, чем мысль: я мгновенно поймал её, прижав к груди. Тепло её тела было самым надёжным якорем в мире.

Она немного отстранилась в моих руках, заглядывая своими большими, серо-зелеными глазами прямо в мои. Серьёзное выражение не походило на её обычную жизнерадостность.

— Ты плохой мальчик, — пожурила она меня, и в её голосе звучало всё горе последних дней. — Забыл про свою жемчужинку.

Я почувствовал, как боль от её слов пронзает меня. Она не злилась, она была просто разочарована.

— Никогда, — прошептал я, и это было не просто слово, это была клятва.

Я зарылся лицом в её шелковистые, пахнущие детским шампунем волосы. Я вдохнул этот знакомый, родной аромат. Её маленькие ручки крепко держали меня за шею, и в этот момент я понял, что всё, через что я прошёл, все мои страдания, стоили того, чтобы быть здесь, рядом с ней.

Я сжал её сильнее, словно боялся, что если отпущу, она растворится.

Как настоящая хозяйка, Кэролин сразу же усадила всех за стол. Снова почувствовать себя за большим, тёплым столом, окружённым семьёй, было почти сюрреалистично. Запах свежезаваренного, крепкого чая, который она подала «в знак воссоединения семьи», наполнил кухню.

Я сидел, глядя на пар, поднимающийся от моей кружки. Подумать только, моя слепая жажда славы, хоккея забрала столько важных моментов из моей жизни. Я просто упускалсвою жизнь все эти девять лет. Был помешан на хоккее, на арене, на аплодисментах, когда все они держались за семью, друг за друга, цепляясь за простые человеческие ценности.

— Что? — я оглядел каждого. Все смотрели на меня с лёгкими, беззаботными улыбками.

От этого мне даже стало не по себе. Было странно, что люди, когда-то обиженные на меня, сейчас вели себя так, словно ничего не было. Словно я всё ещё часть этой семьи, этого дома. Их принятие было оглушительнее любого крика.

— Ты насыпал сахар в мою кружку, — весело отозвалась Киера, сидящая рядом со мной.

Я внимательно посмотрел на неё, не понимая, что в этом такого странного.

— Потому что ты не любишь горькое, — непонимающе кивнул я.

Раф с Джеем прыснули, прикрывая лица руками, а Кэр умилилась с этого, сжав руку своего мужа.

— А до этого накрыл колени салфеткой, — продолжала весело отмечать мои маленькие привычки прошлого жена. Она не дразнила, а констатировала факт, — Просто ты ухаживаешь за мной, — тихо, почти интимно, буркнула Киера, отведя взгляд на свою чашку, словно эта фраза была слишком личной для такого круга.

Она подняла взгляд и посмотрела на меня, её глаза смягчились.

— Для них ты был более холодным и чёрствым, — пояснила она, тихонечко размешав сахар в своей кружке. Затем она сделала первый, долгий глоток, наслаждаясь напитком.

Все вернулись к беседе. Кэролин рассказывала о последних событиях в Хьюстоне, о крахе Гонсалес, о смерти Амбреллы, о завершении стройки галереи на конце Хьюстона. Наконец-то её закончили благодаря таинственному инвестору.

Для них ты был более холодным и черствым.

— А для тебя — нет? — прошептал я, легко касаясь её бедра.

Она цепенеет от моего лёгкого, неожиданного движения, но почти сразу же расслабляется. Её ладонь легко ловит мою руку, которая всё ещё лежит на её ноге, и накрывает её сверху. Жар коснулся моих ушей, и я поднял на неё свой взгляд.

Киера внимательно слушала Джейдена, который рассказывал про своих приёмных дочерей — Сашу и Хейзи. Или делала вид, что слушает. Но её пальцы продолжали выводить замысловатые, нежные узоры на тыльной стороне моей ладони, посылая по моему телу слабые, но отчётливые электрические разряды.

— Ты слишком сильно любишь меня, чтобы игнорировать, — так же тихо, интимно прошептала Феникс.

Её пухлые губы искривила усмешка, и я гадал: улыбалась она своим словам, или же её позабавило, как Хейзи нарядилась тыквой на Хэллоуин, а после спряталась в куче с такими же фруктами во дворе. Однако никто ничего не заметил.

внимательно слушала Джейдена, который рассказывал про своих приёмных дочерей — Сашу и Хейзи. Или делала вид, что слушает. Но её пальцы продолжали выводить замысловатые, нежные узоры на тыльной стороне моей ладони, посылая по моему телу слабые, но отчётливые электрические разряды.

— Ты слишком сильно любишь меня, чтобы игнорировать, — так же тихо, интимно прошептала Феникс.

Её пухлые губы искривила усмешка, и я гадал: улыбалась она своим словам, или же её позабавило, как Хейзи нарядилась тыквой на Хэллоуин, а после спряталась в куче с такими же фруктами во дворе. Однако никто ничего не заметил.

— А как поживал ты, Геллеон? - внезапно спросила Кэр, и все уставились на меня. Это было самое ужасное развитие событий, которое можно было только представить. Зато Киера теперь могла открыто смотреть на меня.

Мне потребовались вдох и выдох, чтобы взять себя в руки, а также сжать ладонь своей жены, переплетая пальцы. Она слегка зарделась, когда я бросил на нее взгляд.

— Хоккей отнимал большую часть моей жизни, - поведал я, - Монреаль слишком жесток к своим игрокам.

Мне потребовались долгие, мучительные вдох и выдох, чтобы взять себя в руки. Я не мог говорить, не мог начать. Моя ладонь, лежавшая на её бедре, инстинктивно сжалась и переплелась с пальцами Киеры. Это было моё спасение, мой якорь в реальности.

Она слегка зарделась, когда я бросил на неё быстрый, благодарный взгляд, но не выдернула руку. Наоборот, она сжала мою ладонь в ответ, предлагая молчаливую поддержку. Теперь мы были в этом вместе.

— Хоккей отнимал большую часть моей жизни, — поведал я, стараясь говорить максимально нейтрально, чтобы не выдать всей своей внутренней боли. Я не стал говорить, что я сам позволилхоккею забрать мою жизнь. — Монреаль слишком жесток к своим игрокам. Там нет места для... чего-то ещё.

Я запнулся, глядя на тёплую, живую семью, которая сидела передо мной, и понимая, как много я потерял, гоняясь за мишурой. Моя жизнь была холодной, чёрствой и не давала мне ничего, кроме усталости и боли.

— Точно, — влезла Киера, поддавшись немного вперед, будто что-то вспомнив. — А как вы приехали? У вас же финал.

Её зелёные глаза, полные искреннего недоумения, бегали между мной и Джеем. Она не могла понять, как мы могли тут оказаться в самый важный период сезона.

— Для тебя, — я наклонился и нежно коснулся её щеки, привлекая внимание зелёных глаз к себе. Моё сердце билось тяжело, но уверенно. — Я готов на что угодно. Даже если потеряю место в Монреале...

Киера молча смотрела на меня, выискивая отголоски лжи, но её не было. Это была чистая, неприкрытая правда. Краем глаза я видел, как Питер обнял Кэр, и та привалилась к нему, как Ангел закатила глаза, а Джей усмехнулся в свою кружку и покачал головой. Моя жертва была принята, но не ей.

— Ты дурак?! — Феникс внезапно вскочила, сбросив все мои руки с себя. В её глазах пылала ярость. Она шлёпнула меня по плечу так сильно, что я почувствовал боль. — Жертвуешь своей карьерой ради меня? Совсем разум подрастерял? Где твой IQ в сто сорок балла?!

— Эй, — я поднялся вслед за ней, пытаясь осознать, что происходит. — Тише, чего ты так распереживалась-то? — Мои ладони ухватили её руки, которыми она всё продолжала размахивать.

— Ты дурак?! — Феникс внезапно вскочила, сбросив все мои руки с себя. В её глазах пылала ярость. Она шлёпнула меня по плечу так сильно, что я почувствовал боль. — Жертвуешь своей карьерой ради меня? Совсем разум подрастерял? Где твой IQ в сто сорок балла?!

— Эй, — я поднялся вслед за ней, пытаясь осознать, что происходит. — Тише, чего ты так распереживалась-то? — Мои ладони ухватили её руки, которыми она всё продолжала размахивать.

— Что с ней? — шепотом спросила Кэролин, наклонившись к блондинке, пока я продолжал смотреть на свои ладони, на которых всё ещё ощущалось тепло её рук.

— Мы только что были у Гонсалес. Она пережила удар отца, — отмахнулась Раф, уже вставая из-за стола. Её голос был строг. — Возможно, перенервничала. Долго будешь стоять и смотреть ей вслед? Иди за ней.

Киеру я нашёл в одной из спален. В этой самой комнате она жила, когда сбегала из дома, когда ей было особенно плохо. Из неё я тогда, много лет назад, вытаскивал её из самой глубокой депрессии.

Феникс сидела у подножия кровати, подтянув колени к груди и спрятав свое лицо. Её тело было сгорблено, словно она пыталась уменьшиться, исчезнуть.

Моё сердце сжималось от боли, что буквально исходила от неё густыми волнами. Я тихо добрался до неё и сел рядом, оставив между нами пространство — жест уважения и терпения. Я просто ждал. Ждал, когда она сможет открыться, когда будет готова. Просто сидел рядом и впитывал всю ту боль, которую она проецировала в этот мир. Она плакала бесшумно, и только дрожащее тело и редкие, судорожные вздохи свидетельствовали о слезах.

— Прости, — спустя время пискнула самая прекрасная в мире женщина, подглядывая за мной одним своим глазом, что покраснел и слегка опух. Её взгляд был испуганным и потерянным. — Я... просто...

— Всё хорошо, — прошептал я, и вложил в эти слова всю уверенность, которую мог найти. Я осторожно обвил её маленькое тельце руками и придвинулся ближе.

Киера подалась ко мне, выпрямив свои ноги. Её длинные пальцы вцепились в мою рубашку, ища опоры, пока я мягко перебирал её шелковистые волосы.

— Ты устала. На тебя так много всего навалилось. Это не страшный сон, но я всегда буду рядом, — лёгкий, нежный поцелуй остался на её макушке.

— Стоп, — резко отозвалась она. Её тело напряглось, и она отодвинулась, но руки с моей груди не убрала. В её голосе проскользнула обида. — Откуда ты... Раф. Эта соплячка.

— Не вини её, — мягко, но твёрдо ответил я, снимая вину с Серафимы.

— Как же. Она слила тебе конфиденциальную информацию. Это уголовная ответственность.

Я потянул её за руку, и моя супруга, не сопротивляясь, упала на мою грудь, взирая снизу вверх. Её глаза, заплаканные, но теперь осознанные, были прямо перед моими.

— Тебе достаточно лишь попросить, чтобы я обнял тебя, — мои руки обвились вокруг её тонкой талии, прижимая её к себе. — Чтобы поцеловал, — я наклонился, и лёгкий поцелуй едва остался на наших губах. Его было мало, но я не сделал больше, пока она не попросит. — И дракон обладает огромнейшими богатствами, о которых даже принцу неведомо, так что не волнуйся за меня.

— Я... — наши губы были слишком близко, и её соблазнительный взгляд, направленный исключительно на мои губы, не мог не будоражить. — Просто не хочу, чтобы ты лишился своей мечты, — её горячее, тяжёлое дыхание коснулось моих губ, лишая всякого рассудка. Она, наконец, озвучила свой главный страх.

— Ты моя мечта, — ответил я, и вложил в этот ответ всю правду своего девятилетнего одиночества.

Я не мог ждать ни секунды больше.

Мои губы обрушились на нее, как ураган, от которого не укрыться, а она и не пыталась вовсе. Такой же сильный, равный мне ураган, вошедший со мной в унисон. Моя.Её пальцы мгновенно потерялись в моих волосах, вцепившись в них, язык страстно кружил вокруг моего, а тело с диким, нетерпеливым желанием прижималось ко мне, тёрлось об меня. Это было хуже любой пытки — девять лет ожидания, голода и боли превратились в чистый, взрывной огонь.

Моя ладонь пробралась под её блузу, чувствуя горячую кожу, а другая обхватила упругую задницу, помогая ей взобраться на меня. Мой член уже был готов и неистово просился выбраться из штанов. И она, почувствовав это, якобы небрежно, но совершенно намеренно, задела его бедром. Пухлые сладкие губы искривились в довольной, хищной ухмылке.

— Ты моя погибель, — страстно прошептал я ей прямо в губы, прежде чем одним резким движением стянуть с неё блузку и уложить спиной на мягкий ковёр у подножия кровати, обрушившись на неё с новым потоком поцелуев.

Медленно мои губы спускались по её шее, оставляя за собой мокрую, горячую дорожку. Ключицы я слегка прикусил, вызволив очередной стон наслаждения и желания с уст моей любимой женщины. Её тяжёлое дыхание сбилось, когда Феникс, полная нетерпения, притянула меня за ворот рубашки для очередного глубокого поцелуя.

— Я не буду заниматься с тобой любовью под крышей у Хосслеров, — твёрдо заявила Киера, едва отпрянув от меня, — Тем более, когда здесь наша дочь.

Её зелёные глаза были полны решительности и желания. Руки — крепко сжаты в кулаки на чёрной атласной ткани моей одежды. Её тело изнывало от желания, но здравый смысл и уважение к хозяевам дома, а главное, к дочери, всё же имели рычаги давления на неё.

“...заниматься с тобой любовью” — это прозвучало в моей голове громче грома. Не сексом, не трахаться, а заниматься любовью. Что-то большее, чем просто совокупление, что-то стоящее, чем обычная ночь, что-то значащее... Это была не просто остановка, это было обещание.

Я замер, прислушиваясь к этому слову. Она хотела этого. Она хотела нас.

— Иди сюда, — прохрипел я, притягивая её снова к себе, но уже для нежного поцелуя. — Я могу ждать, Феникс.

Глава 20. Киера

Безумно желанные встречи с прошлым, что всегда следует с тобой в ногу, в светлое будущее, всегда так непредсказуемы. Мой желудок буквально сводило в экстазе. Увидеться с родными спустя столько времени и наконец наладить отношения — что может быть ещё лучше?

Изломанный динамиком женский голос объявил о посадке самолёта из Европы, и моё сердце болезненно сжалось, а потом забилось чаще, как барабан, от волны предвкушения. Я не могла усидеть на месте: ноги сами несли меня вперёд-назад, я кружила вокруг мужа, то сжимая, то разжимая пальцы, заламывая руки в нервном порыве.

— Считаю это плохой идеей, — буркнул Геллеон, возвышаясь надо мной, как неприступная скала, пока мой взгляд лихорадочно метался по толпе прилетающих, выискивая знакомую тёмную макушку среди моря незнакомых лиц.

ХарстонХилл был не то, что недоволен ближайшей встречей с братом, сколько обеспокоен возможной реакцией Честера на него. Геллеон не был частью нашей семьи уже довольно давно. Сначала его принял Джейден, затем Раф, и, наконец, я. И хоть всё началось с нас двоих, закончиться должно было на них — на братьях.

— Всё будет нормально, — отмахнулась от него, притворяясь более уверенной, чем была, — Он твой брат, а не маньяк.

По крайней мере я изо всех сил пыталась поверить в это...

— Ты просто не знаешь, на что способны ХарстонХиллы, утомлённо отозвался он, скрестив свои сильные, мускулистые руки на груди. От этого жеста его чёрная рубашка, идеально облегающая торс, слегка натянулась на мощных плечах, грозя лопнуть по швам, и я невольно задержала дыхание. Мой взгляд скользнул вверх, к его гордому, слегка нахмуренному лицу с упрямой складкой между бровями, и он сдался, смягчая тон. — Ладно, знаешь, но...

Геллеон не успел договорить. В потоке приезжающих я вдруг уловила высокую, выделяющуюся фигуру с характерной чёрной шевелюрой, и сердце подпрыгнуло в груди, а ноги сами рванули вперёд. Я прорезала толпу, расталкивая локтями случайных прохожих, чувствуя, как адреналин разливается по венам, горячей волной. Он слишком сильно выделялся среди остальных: тёмно-синий костюм-тройка от KIERA сидел на нём как влитой, подчёркивая широкие плечи и уверенную осанку. Естественно, ведь я так старалась сделать его идеальным лишь по меркам, что сняла с него Лекси. Когда-то белая кожа сейчас была спрятана под южным загаром, что выдавало его пребывание в Европе.

— Это он! — радостно воскликнула я, пробиваясь навстречу мужчине, — Братишка! — Я подлетела к нему.

Медвежьи объятия мужчины встретили меня с таким теплом и радушием, что всё моё напряжение мгновенно ушло. Руки обвились вокруг моего тела, поднимая меня над полом, а его нос спрятался в моих волосах. Свежий, мускусный одеколон с нотками сандала и цитруса окутал меня плотной пеленой, отгораживая от шума аэропорта и всего мира. ХарстонХилл-младший буквально вжимал меня в себя.

Буквально после нашего выпуска из школы, когда ребята увезли меня в Принстон, Честер уехал учиться за границу. Он выбрал Европу. Хоккей не был для него чем-то важным; в отличие от брата, он не планировал связывать свою жизнь с профессиональным спортом. Его влекла архитектура и история, что требовало полного погружения.

Во время учёбы мы частенько встречались со всеми. Летом, на рождественских каникулах, мы собирались всей нашей сумасшедшей компанией, отмечали вместе праздники и старались не терять связь. Но когда мы достигли определённого возраста, и у каждого появились семьи, заботы, собственные дома и дети, подобные встречи стали редкостью. Жизнь, насыщенная рутиной, разводила нас по разным континентам.

И если мы, живя в Америке, всё ещё могли встретиться друг с другом, Честеру было намного сложнее выехать из другой страны, особенно в условиях пандемии. Границы, карантинные меры и его загруженность в европейской фирме сделали его почти недосягаемым. Последний раз, когда мы виделись, Николь была ещё совсем маленькой.

Эта разлука не ослабила нашу связь, но превратила её в нечто хрупкое и драгоценное. Мы жили памятью о близости, и оттого эта его внезапная, тёплая хватка в аэропорту ощущалась как возврат в самое лучшее время нашей жизни.

— Коллекционируешь ХарстонХиллов? — усмехнулся мой муж, наконец нагнав нас. От этой фразы у меня побежали мурашки, и в память всплыл мой семнадцатый день рождения. Тогда он тоже сказал эту фразу. Он вообще бросал её всякий раз, когда я тепло вела себя с Честером при нём, и это всегда было признаком его ревности.

И я буквально ощутила смену атмосферы. Как из приятной семейной обстановки всё превратилось в какую-то кровавую бойню. Воздух в терминале стал густым и тяжёлым от напряжения.

Честер аккуратно отлепил меня от себя и спрятал за своей спиной, инстинктивно желая защитить. Никто не сказал ему о присутствии Геллеона, да и о том, что мы помирились. Теперь братья стояли лицом к лицу, равные в росте и силе — больше похожие на близнецов или двойников, чем на родственников с разницей в четыре года.

— ¿Te dije que no te acercaras a ella? (Я говорил не подходить к ней?) — зло, быстро выплюнул Честер по-испански, его голос вибрировал от ярости, переходя в низкий рык, — ¿Le dijiste que no se metiera con ella y lo arruinara todo? Entonces, ¿por qué demonios arruinaste su vida otra vez? (Говорил не лезть к ней и не портить всё? Так какого хрена ты вновь разрушил её жизнь?).

Его кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели, а мышцы на шее и плечах напряглись, как струны, готовые лопнуть. Глаза пылали гневом, ноздри раздувались с каждым тяжёлым вдохом, и весь он казался сжатой пружиной, вот-вот готовой к прыжку.

Старший брат, напротив, казался невозмутимым, его поза расслабленной, несмотря на агрессию. Он молча выслушал едкие слова Честера, лишь с лёгкой усмешкой приподнял бровь и перевёл взгляд на меня — этот взгляд, полный иронии, словно спрашивал: «Я сломал твою жизнь?», «Ты несчастна?». Я закатила глаза и покачала головой, умоляя его не реагировать, зная, что позже он обязательно спросит с меня за каждое слово.

— Hermano, ella es mi esposa, así que esto es solo nuestro enfrentamiento... (Братишка, она моя жена, так что это исключительно наши разборки...), — начал Геллеон, делая шаг вперёд.

Кулак Честера прилетел внезапно, прямо в скулу старшего. Геллеон даже не пошатнулся, лишь голова резко отвернулась от удара. На его лицепроступил красный отпечаток, который вскоре набухнет синяком, а из уголка губы потекла тонкая струйка крови. Второй удар обрушился на живот — точный, мощный, заставивший Геллеона согнуться пополам, обхватив торс руками, и выдохнуть воздух с хриплым стоном боли. Его лицо исказилось на миг, мышцы живота сжались, а дыхание стало прерывистым.

— Чес!

— Не надо, Феникс, — усмехнулся мой муж, возвращая взгляд на тяжело дышащего брата и медленно выпрямляясь, несмотря на боль, которая пульсировала в боку. Он вытер кровь с разбитой губы тыльной стороной ладони, его глаза сверкнули вызовом, — Это разборки исключительно между братьями.

— Да какой ты мне брат?! — зло прошипел Чес.

— Как дети малые, — я картинно закатила глаза, показывая свою абсолютную незаинтересованность в мужских драмах.

Я подошла к Геллеону, ловко, почти грациозно стянула с его плеча свою сумочку, пока он приходил в себя после удара. Его тело было напряжено, как тетива лука.

— Cuando vuelvas, te necesito entero (Когда ты вернёшься, ты будешь нужен мне целым), — прошептала я, слегка коснувшись его подбородка, чтобы проверить, насколько пострадала скула. Этот жест был интимным — прощание и обещание.

Я повернулась к обоим. Их взгляды, тёмные и яростные, были прикованы друг к другу. Вокруг нас уже собиралась небольшая толпа, некоторые доставали телефоны, а охранник аэропорта начал нервно смотреть в нашу сторону.

— Как закончите, встретимся у Хосслеров. Кэр хочет обнять своих малышей.

***

Сто семьдесят гектаров зеленого поля, усеянного мраморными плитами. Их ряды были такими идеальными и симметричными, что создавалось впечатление, будто под линейку устанавливали, чтобы подчеркнуть вечную неподвижность и тишину. На похороны прекрасной Амбреллы Янг собрался практически весь город. Соседи, с которыми она частенько обменивалась пирогами. Друзья, что поддерживали её долгое время. Да и просто люди, с которыми старушка хоть раз взаимодействовала.

Мы стояли в первом ряду, как самые приближенные к ней. В свое время наше времяпрепровождение слилось воедино. Она даже в шутку называла нас своими внуками. У Амбреллы не было ни детей, ни тем более внуков. Уж так распорядилась мать-природа, но ее озаряло счастье каждый раз, когда старческие глаза находили наши детские тела на своем газоне.

Перед тем, как закрыли крышку гроба, желающие подходили проститься с покойной богиней любви. До этого они терпеливо ждали, когда мы наберемся смелости, чтобы пойти к ней. Это все казалось таким нереальным, пока не настал наш черед. Теперь реальность била своей кувалдой по выстроенным границам отрицания.

Первым отправился Джейден в своем черном смокинге. Он медленно подошел, заглянул внутрь, оперся о гроб и что-то быстро зашептал. Я видела, как его слегка трясло, и как он прикрыл глаза, не в силах сдержать эмоции.

Меня накрыло новой волной истерики. Слезы с новой силой потекли по щекам, смывая всю мою тушь к чертям, оставляя чёрные влажные дорожки. Ладони сжали чёрные лацканы пиджака Геллеона, а лицо спряталось на его груди. Всё тело содрогалось от мелкой дрожи, пока тёплые, родные руки нерешительно поглаживали меня по волосам. Я чувствовала, что ему самому было больно.

Я видела, как бедная Раф с гримасой ужаса и печали сжималась в объятиях Честера. Ее мужа не было здесь — он был никем для Амбреллы, потому остался в особняке Хосслеров приглядывать за Николь. Мужчины справлялись со своими эмоциями куда лучше нашего. Они стискивали зубы, их глаза были красными и полными душераздирающей тоски, но слёзы сдерживали.

Вслед за Джейденом проститься отправился Честер, передав оцепеневшее тело подруги Хосслеру. Затем Винтерфелл. А когда настала моя очередь...

— Я не могу... - испуганно прошептала я, хватаясь за большие ладони, как за спасательный круг посреди океана.

Меня одолевал страх смерти и безумной реальности происходящего. Насколько же жизнь порой несправедливо забирает людей...

Ласковый, тёплый взгляд коснулся моего заплаканного лица.

— Я рядом, — тепло прошептал мужчина и потянул меня за собой к деревянной коробке, делая первый шаг. — Просто открой ей своё сердце. Скажи ей всё.

Его рука, крепко сжимающая мою, была единственной вещью, которая удерживала меня от падения.

***

Мы вышли из душной машины и встали перед местом, которое я знала с детства. Я во все глаза смотрела на невероятное здание, что заменило собой старую, грязную «заброшку», на крыше которой мы всегда проводили всё свободное время. Ушли облезлые кирпичи, их место занял современный, сверкающий фасад. Стеклянные стены, чистые, вертикальные линии, сквозь которые уже просматривался мягкий свет. Здание скрывало за собой целую галерею искусств, посвящённую светлой памяти Великой художницы Амбрелле Янг и невероятной, легендарной любви Митчела Янга.

Мы подошли к главному входу. Автоматические двери бесшумно разъехались, и навстречу нам выступил охранник в безупречной форме.

— Добро пожаловать, босс, — отозвался он, склонив голову в вежливом, но совершенно официальном приветствии.

Я резко остановилась.

— Что? — удивлённо прошипела я, когда мы вошли внутрь.

Мои руки сжали предплечье мужчины рядом, а глаза выпучились на его статную фигуру. Я искала в нём того безмозглого хоккеиста, которого винила в своих проблемах, но находила только уверенного, мощного человека.

— Так это ты тот «таинственный инвестор»?

Он стоял, совершенно не смущённый ни моим шоком, ни вниманием охранника. Его губы тронула та самая, едва заметная, дразнящая усмешка, которую я любила и ненавидела.

— Я же говорил, у Дракона очень много денег.

Под впечатлением от подобного поступка я ещё очень долго молчала, осмысливая действия ХарстонХилла. Я не просто увидела его богатство, я увидела, куда он его направил: на сохранение памяти о символе любви, который был важен для меня. Его «одержимость» не была разрушительной, она была невероятно созидательной. Я находила новые стороны, с которых можно было взглянуть на всё происходящее, переоценивая каждый его шаг, каждый его поступок за последние девять лет. Его карьера была лишь прикрытием для создания этой империи, которая теперь служила моим идеалам.

Геллеон вел меня по просторным этажам галереи, его рука уверенно лежала на моей талии, направляя сквозь мягкий, направленный свет, который заставлял холсты сиять, словно они дышали изнутри. Мы переходили от одной картины к другой, и каждый шаг эхом отдавался в тишине, подчеркивая интимность момента. Здесь, среди шедевров, даже воздух казался пропитанным историями — запахом старого дерева рам и свежей краски. А когда он показал мне тайные работы Амбреллы Янг, те самые, что она прятала в своем подвале, скрытые от мира, мое сердце замерло. Я видела их впервые, и они были как откровение: яркие, полные жизни, с мазками, что танцевали на холсте.

— Как они вообще попали к тебе? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от пейзажа парка, где детишки беззаботно гоняли мяч по сочной зеленой траве. Картина была исполнена в мягких импрессионистических тонах, краски сливались в размытые, живые мазки, передавая легкость летнего дня, теплый ветерок и почти осязаемый детский смех, висящий в воздухе. Мои пальцы невольно потянулись к холсту, но я остановилась, чувствуя, как по коже пробегает мурашка от близости к такому сокровищу.

— Она оставила их мне в наследство, когда узнала, что я хочу завершить галерею, — усмехнулся Геллеон, его темные глаза искрились лукавством. Он прижал меня ближе, обхватив талию с той привычной нежностью, что всегда заставляла мое тело откликаться — тепло его ладони проникало сквозь тонкую ткань моей блузки, разливалось по коже, успокаивая бьющееся сердце. — Но не все работы. Эту, — он мягко подтолкнул меня к следующей картине, его дыхание коснулось моего уха, — Она оставила тебе.

Мои глаза расширились, и волна эмоций хлестнула по горлу, сжимая его в комок. Слезы навернулись мгновенно, и я вцепилась в руку мужа так сильно, что ногти впились в его кожу, оставляя красные следы, — но он даже не дрогнул, просто стоял рядом, терпеливо впитывая мою боль и восторг, его мышцы под пальцами напряглись, но не отстранились. Я смотрела на картину, и она была как зеркало прошлого: юная девушка с пышными каштановыми волосами сидела на старой деревянной скамейке у замерзшего озера. Она смотрела вверх, на парня выше ростом, одетого в хоккейную форму синего цвета с белыми полосами. Он стоял перед ней на коньках, опираясь на клюшку, его шлем скрывал часть лица, но улыбка была теплой. Вих глазах горел огонь, что растапливал все вокруг. Любовь буквально вырывалась из холста, не скованная рамками, — отблески Вселенной в их зрачках, как звезды в ночном небе.

— Это же... — мой голос дрогнул и оборвался, горло сжалось от нахлынувших воспоминаний.

Мы.

— Да, — тепло отозвался Геллеон, сжимая мою ладонь в ответ, его пальцы переплелись с моими, передавая силу и поддержку. Он наклонился ближе, его щека коснулась моей, — Здесь тебе всего пятнадцать, но ты уже видела во мне весь свой мир. Как и сейчас.

— Ты не весь мой мир, — упрекнула я его сквозь улыбку, чувствуя, как мои слёзы смешиваются с радостью.

Я повернулась к нему, прижимаясь всем телом, и мои руки обвили его торс.

— Верно, ещё есть наша маленькая жемчужина, — весело отозвался он, подмигивая с той дерзкой ухмылкой, что всегда выводила меня из себя. Он прижал меня сильнее, его руки скользнули по моей спине, разминая напряженные мышцы, и я не смогла сдержать финальный поток слез — они хлынули, и я уткнулась лицом в его пиджак.

— Она действительно очень сильная, — шепнула я, мои губы коснулись ткани, а пальцы сжали его рубашку, комкая ее в кулаке, — Она поборола смерть и законы природы, чтобы встретить тебя.

— Нас, — умиротворенно поправил он, и его подбородок опустился на мою макушку, как в детстве, когда он успокаивал меня. Его объятие стало еще теснее, тела слились в одно, и я почувствовала биение его сердца — ровное, сильное, эхом отдающееся в моей груди. В этот миг я прощала ему все: старые раны, недосказанности, — просто растворяясь в его близости, принимая его целиком.

Я стояла так, прижавшись к нему, ощущая тепло его тела, что обволакивало меня, как одеяло, и вдыхая этот успокаивающий запах, который всегда был моим убежищем. Галерея, созданная ради любви, казалась самым надежным местом на земле — наши тени сливались на полу, а сердца бились в унисон.

— Гил, — слабо шепчу я в плечо своему мужу, и он тихо мычит в ответ, подтверждая, что слушает, — У нас будет так же, как у Амбреллы и Митчелла?

Он медленно отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза, его руки все еще держали меня за плечи, пальцы нежно поглаживали кожу. Взгляд был полон спокойствия, уверенности и безграничной нежности, которая могла бы остановить любой ураган — его зрачки расширились, отражая меня целиком.

— Нет, — произнес он с той же спокойной уверенностью, но в голосе скользнула игривая нотка. — У нас не будет копий. У нас будет по-нашему. В тысячу раз лучше, — он соединил наши лбы, и я почувствовала, как его дыхание смешивается с моим. — И я не умру раньше тебя.

— Что? — смеюсь я, и этот смех, наконец, был лёгким и беззаботным.Я толкнула его в плечо шутливо, но пальцы задержались, сжимая ткань. — Я должна умереть первой? Ты что, уже планируешь мое завещание?

— Нет, — довольно мурлыкнул он, его губы слегка коснулись моего лба, а потом скользнули ниже, к щеке, оставляя теплый след. Он притянул меня ближе, его руки обвили талию, и мы покачнулись в тихом танце на месте. — Мы банально умрем вместе. В один день, в одной постели, с глупыми улыбками на лицах. Иначе я тебя не отпущу.

— О, как мило, — съязвила я, дерзко приподнимая бровь и отстраняясь чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в глаза с вызовом. Мои пальцы игриво потянули его за галстук, притягивая обратно. — А если я решу уйти первой? Просто чтобы посмотреть, как ты будешь скулить и бегать за мной по загробному миру?

— Тогда я найду способ тебя вернуть, — парировал он с усмешкой, его губы нашли мои в быстром, но глубоком поцелуе, полном обещаний. — Или сам приду следом. Никаких шансов на побег, Кир. Ты моя — навсегда.

В этот самый момент — самый идеальный и полный любви, когда мы буквально находились вместе, в пространстве, созданном порывом его любви — я поняла: он снова был моим. Целиком. Не просто телом, но и сердцем, и разумом. Я была безумно счастлива. В душе наконец наступила идиллия, которую я искала девять лет. Я выбрала его, несмотря на прошлое, несмотря на ошибки. И пусть весь мир идёт к чёрту. У нас будет своё «долго и счастливо».

Я посмотрела вниз, на бронзовую табличку, закреплённую под картиной, на которой были изображены наши юные лица. Надпись, которую Амбрелла оставила нам в наследство, гласила:

“Мы были рождены уже влюбленными в друг друга”

Глава 21. Киера

Трибуны Тайр-Центра были заполнены до отвала. Люди кричали, сливаясь в единый, оглушительный гул, поддерживая своих любимцев. Они разоделись в цвета своих команд, разделившись на красное и белое моря. Я думала, раз «Канадиенс» играют на чужой площадке, их болельщики будут в меньшинстве. Однако очень много людей разоделись в мерч Монреаля.

Со всех сторон буквально доносились кричалки, признания в любви различным игрокам, особенно Геллеону и Джейдену, и Леон мрачно закатывал глаза на это.

Его немного нервировали девчонки, влюблённые в его мужа до потери адекватности. Он сжимал губы в тонкую линию, и я чувствовала напряжение в его плечах. Уж не знаю, как он себя сдерживал, что не сказал чего-нибудь в ответ этим восторженным фанаткам.

Но самыми ярыми болельщиками наших мужей были три юные дамы перед нами. Они буквально впечатались в толстое стекло, отделявшее трибуны от ледовой площадки, яростно махая и крича своим отцам. Это было поистине умилительно и совершенно сбивало фокус с громкого, агрессивного мира вокруг.

Саша и Хейзи были в одинаковых маленьких красных джерси, соответствующих цветам команды Джейдена, с большими буквами на спине: «Hossler». Николь, как дочь врага, была в белой гостевой джерси. На её спине гордо красовалась наша фамилия: «HurstonHill». Все трое прыгали и визжали, не обращая внимания на грохот и толпу, сосредоточившись только на той небольшой части льда, где катались их герои.

И ни одна из них сегодня не проиграет.

Я улыбнулась, чувствуя, как моё сердце наполняется тихим, спокойным счастьем. Всё было правильно. Мы были семьёй, и нас больше не разделял ни океан, ни лёд, ни даже фанатизм.

— Значит ли ваш приход, принятое решение? — Леон даже не взглянул на меня, наблюдая за мужем, носящимся туда-сюда.

После похорон мы вновь разбрелись каждый своей дорогой. Честер улетел обратно в Афины к Лекси и Эйприл. Серафима и Аарон возобновили гастроли популярной певицы, отправившись покорять Калифорнию. А мы вчетвером - я, Гил, Николь и Джей - отправились в Оттаву. У мужчин все еще оставался финал, на который они с трудом пробились — тренеры наотрез отказывались принимать оплошавших игроков, даже если те были звездами команды. Уж не знаю, как им все-таки удалось попасть в игровой состав, но попотеть пришлось изрядно.

Решение...

Я думала об этом. Думала, пока мы были в галерее, посвященной Амбрелле Янг. Думала, пока летели с пересадками в другую страну, турбулентность трясла самолет, а я сжимала руку Геллеона, чувствуя его пальцы, переплетенные с моими, как якорь. Думала, пока заселялись в отель, его рука скользила по моей спине, он помогал нести сумки, и в этом простом жесте была вся наша близость — теплая, привычная, как дыхание. Думала, пока завтракали нашей восстановившейся семьей, он пришел в наш номер и смех Николь звенел в воздухе. Думала, когда весь завтрак отправился в унитаз. Думала, когда первые признаки стали явными. Думала, когда при подсчете все сошлось к единой дате.

Геллеон не был хорошим человеком, чтобы я могла довериться ему безоговорочно. Не после того, что произошло много лет назад. Он мог предать, вновь забыть и забить на нас. Но правда была такова: я вновь с головой опустилась в этот омут, и он не пугал меня больше. Я хотела быть счастливой — и могла. Рядом с Николь, ее ручками, обнимающими меня по утрам. Рядом с ним — с его улыбкой, что освещала комнату, с его руками, что держали меня ночами. Геллеон буквально спас меня от отца, от его хватки, возможно, даже от самой себя, от той тьмы, что грозила поглотить. И я не могла игнорировать свою одержимость к нему, хоть и считала ее неприемлемой — она пылала во мне, как вечный огонь, и в его тепле я таяла, прощая все старые раны, принимая его таким, какой он есть: неидеальным, но моим.

— Не совсем, — тихо выдохнула я, чувствуя, как моё сердце забилось сильнее при мысли о тайне, которую я ношу.

Леон вновь закатил глаза, словно он уже слышал этот ответ тысячу раз. Он нетерпеливо махнул мне рукой, прося замолчать, чтобы сосредоточиться на суматохе.

Толпа взорвалась ликованием от заброшенной Джейденом шайбы — оглушительный рев, свист и топот ног обрушились на арену, как водопад, заставляя воздух вибрировать. Мои уши закладывало от шума, а сердце колотилось в унисон с этим хаосом, посылая волны адреналина по венам. Леон, не удержавшись, свистнул в знак поддержки — резкий, пронзительный звук вырвался из его губ, словно он мог прорваться сквозь стену криков и достичь Джейдена на льду. Но даже если Хосслер не услышал, он точно знал, где сидит его супруг: Джейден поднял голову, его глаза, блестящие от пота и триумфа, нашли Леона в нашей ложе, и в том взгляде вспыхнуло прекрасное, открытое чувство — любовь, чистая и неукротимая, как его бросок.

Их дочери, Саша и Хейзи, залились визгом. Они то и дело оборачивались к Леону, их личики раскраснелись от восторга, и кричали хором: «Папочка, ты видел? Наш папа так крут!», а он тепло улыбнулся им.

Джей покатился «домой», но затормозил всего на секунду рядом с номером девяносто пять. Они перебросились парой слов, их головы сблизились в быстром, доверительном жесте, и Джейден, нежно похлопав друга по плечу, указал в нашу сторону, прежде чем рвануть дальше. Это был тихий, но несомненный приказ.

Я была не в силах оторваться от мужчины, что медленно поднял голову. Его шлем отбрасывал тень на лицо, но я видела, как его глаза ищут в толпе.

Он взглянул на меня. Мое сердце вырвалось из груди, стуча в ребра, дыхание перехватило, ладони вспотели, и я сжала подлокотник кресла так, что пальцы побелели.

В голове мельком пронёсся мой первый хоккейный матч, тогда Геллеон оглянулся на меня и спросилс лукавой улыбкой: «Ну, как? Понравилось?», а у меня не было сил от восхищения и адреналина, что я впитала в себя, — я только кивнула, чувствуя, как его взгляд обволакивает меня теплом, обещая вечность.

— Папа! — взволнованно заверещала Николь передо мной, скача на месте и размахивая своими маленьким ручками в белой джерси, ее хвостики подпрыгивали в такт. Она чувствовала, что он смотрит, но не была уверена, что он видит её.

— Махни ему хоть, а то шайба в шлем прилетит, — пробурчал Леон, который, несмотря на всю свою драму, всегда оставался реалистом. Он толкнул меня локтем, его бровь приподнялась в насмешливой дуге.

Он знал, как важно Геллеону увидеть наш ответ.

Я глубоко вдохнула и, наконец, сделала то, что должна была. Я подняла руку и, преодолевая волну смущения, махнула ему, широко улыбаясь.

Он толкнул меня локтем, его бровь приподнялась в насмешливой дуге.

«Канадиенс» забрасывают шайбу, и арена оживает — толпа взрывается. Геллеона словно водой облили — он носился по льду так резво и сокрушающе. Я едва успевала следить за ним глазами, поражаясь динамике игры. Одно мое внимание могло так оживить мужчину, способного достичь всего.

Первый тайм заканчивается ничьей — один-один. Хоккеисты заезжают обратно за борта, чтобы позже собраться в раздевалке. Некоторые болельщики покидают свои места, чтобы сходить в туалет или купить чего-нибудь в буфете.

— У тебя есть пятнадцать минут, — внезапно говорит Леон, разминая шею.

— Что?

— Соплячка, давай, не тупи, — раздражённо прошипел мужчина, снова принимая роль диспетчера. — Джей хочет видеть вас троиху нас сегодня на ужине. Будь любезна сообщить это своему мужу.

Леон потянул меня за руку, поднимая на ноги, и за плечи подтолкнул в сторону выхода, сказав, что-то ободряющее на конец, вроде «Всё будет хорошо, просто не дави на него». Николь о чём-то бурно беседовала с Хейзи и Сашей. Ей было весело: щеки раскраснелись, глаза блестели, и она влюбилась в хоккей с первого взгляда — эта игра, полная скорости и силы, отражала что-то в ее маленькой душе, и я улыбнулась, глядя на нее — мою маленькую копию.

Я слилась с толпой, вытекающей в коридор, судорожно соображая, в какой стороне раздевалка команды гостей, пытаясь в своей голове представить план здания. Кое-как выбравшись в пустой технический коридор из толпы зевак, смотрю на двери. Ни на одной из них не было таблички.

Чёрт.

— Меня ищешь? — лукаво усмехнулся ХарстонХилл. Он возник словно из воздуха и, схватив меня за локоть, утянул за поворот, скрывая нас от посторонних глаз и редких охранников.

Мужчина прижал меня к себе, топя в своих крепких объятиях. Он не лез целовать и не лапал меня, как делал обычно. Его руки просто держали, крепко, но осторожно, словно сейчас он боялся сделать один неверный шаг, который мог бы меня спугнуть.

И я не смогла сдержаться. Я обняла его в ответ, смяв его мокрую от пота белую джерси на спине, и всхлипнула, чувствуя, как волна эмоций возвращает меня на десять лет назад, к тому времени, когда его объятия были моим единственным прибежищем.

Он резко отстранился, обхватив своими большими ладонями моё лицо. Завидев слёзы, он тут же принялся извиняться и объясняться, его глаза расширились от паники, зрачки потемнели, а голос сорвался на хриплый шепот.

— Прости, прости, я не хотел! Я не думал, что этот жест... Это из-за игры? Я знаю, что не должен был так исчезать... Я... Ты в моем джерси... я не мог...

Из его уст слетало безумное количество сбивчивых слов, что толком уже и не имели смысла. Он думал, что снова причинил мне боль.

И я уже не могла выносить всей абсурдности ситуации, рассмеявшись сквозь слезы — это был смех облегчения, смех возвращения, вырвавшийся из груди пузырьками, разливающимися по телу легкостью. Я сжала его запястья, мои пальцы переплелись с его.

— Тише, идиот, — сказала я, все еще посмеиваясь, но в голосе скользнула нежность, и я толкнула его шутливо в грудь, не отпуская рук.

Уж таким Геллеона ХарстонХилла я точно никогда не видела. Сейчас он казался таким податливым и покорным, его обычная ярость и гордыня были смыты потом и паникой. С каждым днём, с каждой нашей встречей он раскрывался с новой стороны, неизвестной мне. Всё же между нами пробежали девять лет одиночества...

Говорят, что от любви до ненависти один шаг. Считаю, это в корне не верным выражением. Один шаг от очарования до разочарования, а от любви до ненависти — миллион попыток всё изменить. Было бы только желание, верно?

И у нас оно было — жгучее, неугасающее, толкающее нас друг к другу сквозь годы.

— Мы попробуем еще раз, — нежно шепнула я, коснувшись его щеки ладонью, чувствуя щетину под пальцами, когда он наконец умолк, — В этот раз сделаем всё правильно, Геллеон.

— Мне безумно нравится, как звучит мое имя, слетающее с твоих прекрасных губ, — мужчина слегка приблизился ко мне, намекая на поцелуй, его глаза потемнели от желания, а губы изогнулись в той знакомой лукавой улыбке, что всегда выводила меня из себя.

— О, правда? — парировала я дерзко, приподнимая бровь и отстраняясь на миг, чтобы посмотреть ему в глаза с вызовом, мои пальцы игриво потянули его за край джерси. — А мне нравится, когда ты не болтаешь лишнего и просто целуешь. Или ты ждешь приглашения в письменной форме?

Он рассмеялся — низкий, вибрирующий звук, что отозвался в моей груди, — и наклонился ближе. Я чмокнула его в губы сначала легко, наслаждаясь легким разочарованием, которое отразилось на его лице — брови сдвинулись, а глаза сузились в притворной обиде.

— Да, я заслужил это, — оправдывался он, признавая, что его нетерпение было наказано, но его руки все равно обвили мою талию, притягивая ближе, пальцы нежно погладили спину.

На коньках он был ещё выше, и мне пришлось потянуть его джерси ещё сильнее, чтобы я смогла немного углубить поцелуй— мои губы прижались крепче, язык скользнул, пробуя вкус соли и победы. Он не забирал инициативу, наслаждаясь моей доминантностью. Однако его шаловливые ручки все же пробрались под мою джерси— холодные, слегка онемевшие от льда пальцы коснулись моего живота, и я почти облегчённо выдохнула прямо ему в губы, чувствуя, как его прикосновение посылает мурашки по коже, разжигая огонь внутри.

Уверена, после такого не только мои глаза будут красными. Мы отстранились по его инициативе — он откинулся назад, его руки все еще держали меня за талию, но теперь осторожно, контролируя себя. Он старался держать нас в руках, чтобы в этот раз сделать всё правильно, чтобы не сорваться на страсть, ради которой мы разрушили себя когда-то.

Я с диким любопытством наблюдала за тем, как Геллеон с блеском в глазах оглядывал меня. Ему безумно сильно нравилось видеть на мне свою джерси с его фамилией. С нашей фамилией.

— Я выиграю ради тебя и Николь.

— Ради нас... троих... — поправила я, слегка приподняв бровь, и позволила этой единственной, новой цифре осесть между нами, — Теперь мы семья...

Глава 22. Геллеон

Во втором периоде мы забрасываем две шайбы, «Сенаторс» только одну. Во мне буквально проснулись новые силы, а за спиной выросли крылья. Я чувствовал, как энергия, которую дала мне только что Киера, течёт по венам, делая мои коньки легче, а клюшку — точнее. Я носился по льду, не чувствуя усталости, и каждое моё движение было продиктовано не только тактикой, но и чувством абсолютного счастья.

Здесь была моя семья.

Моя офигенная жена, что постепенно начинает открываться мне вновь, что также постепенно пускает меня в круг доверия. Её слёзы и смех в коридоре, её обещание «попробовать ещё раз» — это было моим топливом. Мы движемся медленно, но меня это не пугает. Мы ждали девять лет, чтобы наконец быть вместе.

Моя умопомрачительная дочь — она прекрасна — болеет за меня громче всех, восхищаясь и гордясь своим отцом. Каждый раз, когда я смотрю в их сторону, я вижу эту маленькую белую джерси, и это напоминает мне, ради кого я здесь, ради кого я не сломался.

Мои друзья тоже были здесь. И даже если один из самых близких был моим противником — Джейден, который сейчас стоял на противоположной стороне, тяжело дыша, — я знал, что он на моей стороне. Всегда. Везде. Неважно, выиграю я или он, мы поддержим друг друга.

Последний период был максимально жёстким и непредсказуемым. Усталость, накопившаяся за весь сезон, исчезла, сменившись чистым, животным адреналином. Множество финтов, подсечек, штрафов. Каждый желал забить на одну шайбу больше, чем соперник. Мы с Грегом даже использовали нашу старую, рискованную технику, «Двойной Дракон», чтобы забить последнюю, решающую шайбу. Мы метались, сражались, дышали льдом и потом.

На табло горело 5:5. Время таяло.

Джейден успевает забросить шайбу за секунду до сирены, чем окончательно отбирает Кубок Стэнли из наших рук. Это был идеальный, чистый бросок, не оставляющий шансов.

Матч заканчивается со счётом пять-шесть в пользу «Сенаторс».

Зал взрывается криком ликования — тысячи голосов сливаются в одну оглушительную волну чистого триумфа, заглушая сирену, заглушая боль в ноющих мышцах. Моя клюшка выпадает из ослабевших рук. Я стою посреди льда, тяжело дыша, и вижу, как Джейдена заваливают на лёд его товарищи.

И мне ни капли не обидно за это.

Я медленно подъезжаю к трибуне, где сидят Леон и Киера с нашими детьми. Мужчина коротко, по-братски кивает мне и аккуратно берёт мою жену под локоть, выводя к проходу, а после и к краю льда. Хихикая, Николь тянется следом, её глаза горят от азарта.

— Что происходит? — нервозно спрашивает женщина, оглядывая полные трибуны, удивлённых зрителей, хоккеистов, тренеров. Она не понимает, почему находится в центре внимания проигравшей команды.

Хрупкая маленькая ручка моей дочери касается ладони матери, привлекая её внимание. Николь легко сжимает её и тепло улыбается Киере.

— Иди к нему, — весело отозвалась Николь и подтолкнула женщину на лёд, ко мне. Её голос, несмотря на шум, прозвучал очень уверенно. — Он того стоит, — продолжала смеяться брюнетка с двумя косичками в моей мини-джерси.

Трибуны зашубуршали перешёптываниями. Всем было интересно узнать, что происходит и что же будет дальше, кто эта женщина, и почему именно сейчас, после проигрыша Кубка.

Моя жена сделала шаг. Всего один неуверенный шаг навстречу мне. Для всех могло показаться, что она просто не в состоянии идти по льду в своих красных босоножках от Michael Kors — я вновь усмехнулся её верной любви к этому бренду обуви, — но я лучше всех знал: она всё ещё боится довериться на все сто. Не страшно. Я здесь, чтобы разделить этот страх. Всё это время она одна боролась за нашу любовь, теперь это буду делать я. Мы вместе.

Я подъехал прямо к ней, остановившись всего в шаге от своей заветной мечты.

— Привет, — тепло отозвался я, найдя её безумно прекрасные зелёные глаза. Моя спокойная реакция на весь этот хаос развеселила её.

— Hola (Привет), — с улыбкой отозвалась она, и от этого слова у меня внутри все перевернулось.

Испанский... Язык исключительно для семьи, для нас двоих. Это было её первое «да».

— Ты просто восхитительна, — я улыбнулся, наблюдая за тем, как тонет моя любимая женщина в моих же глазах, и как в её глазах отражается свет прожекторов,

— А ты снова удивляешь меня, — всё ещё веселилась она. — Что мы тут делаем? Ты заставишь меня танцевать на льду в этих туфлях? Потому что я этого не сделаю.

Изумление искрилось в её глазах. Она жадно оглядывала моё лицо, по которому стекал пот. Мою форму. Перчатки, что я снимал в эту секунду, оголяя свои руки. Я был ее идеалом. Тем самым - одним-единственным. Навеки вечные.

Я покачал головой, наслаждаясь её юмором. Это ее второе "да".

— Я обещал, — невозмутимо пожал я плечами, и мы оба устремили взгляд на девчушку, что стояла в метре от нас, тихо наблюдая за исполнением собственного плана.

— Да, я уже поняла, что её обещания ты держишь, — мы вновь столкнулись взглядами.

— Твои тоже...

— Nuestro matrimonio se vino abajo porque rompiste tu promesa (Наш брак развалился из-за того, что ты нарушил своё обещание), — она буквально прикусила язык. Эти слова причиняли ей боль, и я ощутил её на себе, как второй удар Честера. Она должна была это сказать.

— Я знаю, — тихо, но твёрдо сказал я. — И я готов провести остаток жизни, доказывая, что это была ошибка. Я готов отвечать за каждый день нашего расставания. Если ты мне позволишь.

— Ты в хоккейной форме, посреди проигранного финала, — вздохнула Киера, оглядываясь, — И ты думаешь, что это хорошеевремя для драмы?

— Это самое идеальное время, — я неловко улыбнулся и махнул Леону.

Он не выходил на лёд, но держал в руках реквизит. Мужчина ловко перебросил мне маленькую красную, бархатную коробочку, которую я поймал одной рукой.

— Киера Александра ХарстонХилл, — я опустился на одно колено, балансируя на острых лезвиях коньков и открыл бархатную коробочку.

Внутри лежало кольцо из белого золота с брилиантами и гравировкой внутри "Fénix y Dragón — para siempre". Это совершенно не то кольцо, что я забрал у нее, которым мы обменялись десять лет назад. Я решил, что они символ нашего расставания, а теперь у нас начиналась новая жизнь.

Люди вокруг снимали нас на видео, кто-то даже умудрился фоткать нас со вспышкой и поддерживать бурными выкриками — это были Джейден и Грег.

— Готова ли ты дать мне официально второй шанс и стать моей женой снова? В этот раз настоящей?

Все буквально замерли. Казалось, никто не дышал. Воцарилась гробовая тишина, и только звук моего бешено колотящегося сердца заглушал моё дыхание. Нежные щёки Киеры покрылись румянцем, а нос покраснел от холода. В её голове крутилось столько противоречивых мыслей, что мешали ей легко ответить на такой вопрос.

— Скажи: «Да!», — выкрикнула Николь, не выдержав паузы. — Да-да-да-да, — повторяла она, подбежав к нам. — Он того стоит, — вновь повторила девчонка. — Он пообещал, что Дракон и Феникс навсегда останутся рядом, чтобы защитить жемчужину своей любовью! — радостно лепетал ребёнок.

Киера на это закатила глаза и стрельнула в меня взглядом, а~ля “Серьезно? Опять твои легенды?”.

Феникс посмотрела на меня сверху вниз — я на колене, она в каблуках, почти одного роста — и вдруг улыбнулась. Улыбнулась так, как улыбалась только мне. Когда-то давно. И сейчас снова.

— И если я скажу «нет», ты будешь стоять здесь до конца ночи? — прошептала она.

— До конца сезона, — пообещал я, не моргая.

Она сделала шаг. Ещё один. Каблуки опасно скользнули, я мгновенно подхватил её за талию, притянул к себе. Её ладони легли мне на плечи, пальцы впились в мокрую джерси.

— Si (Да), — выдохнула она мне в губы.

Третье...

Я вскочил, подхватил её на руки и, немного разогнавшись, закружил над льдом. Лезвия коньков свистели, вырезая спирали. Она взвизгнула, вцепилась в меня мёртвой хваткой. Её ноги болтались в воздухе, а я крутил её, крутил, пока мир не превратился в размытый вихрь огней и криков.

Трибуны взорвались. Это был не просто шум, это была ликующая волна, захлестнувшая лёд. Аплодисменты, свист, крики «Целуй!», телефоны, вспышки — арена превратилась в одну гигантскую, радостную фотостудию. Внезапно сверху, с верхнего яруса, посыпалось золотистое конфетти.

Я остановился, тяжело дыша. Лёгкие горели от напряжения, но я не чувствовал боли. Киеру на лёд не отпустил, продолжая крепко держать в руках. Её глаза следили за моим выражением лица, а робкая, удивлённая улыбка вновь возвращала нас на десять лет назад, к нашим первым секретным встречам.

Я наклонился и поцеловал её — глубоко, долго, жадно. Это был поцелуй, в котором смешались девять лет разлуки, боль проигрыша и радость победы. Как будто это был наш первый раз и последний одновременно.

— Трое, — прошептал я ей в губы, когда оторвался на секунду.

Она замерла. Её зелёные глаза на мгновение стали абсолютно серьёзными, потом улыбнулась так широко, что у меня внутри всё расплавилось.

— Не считая тебя, дурак, — шепнула в ответ и поцеловала меня снова, притягивая к себе за мокрый воротник джерси.

Я поставил её на лёд, но руки не убрал — ладони легли на её талию. Мозг, привыкший мгновенно просчитывать траектории шайбы, углы отскока и вероятности, вдруг включился на полную мощность, но уже не для игры.

Четверо...

Она сказала «трое», исключая меня из счёта. Я, Киера, Николь... В раздевалке она говорила «ради нас троих», и я автоматически отнёс себя к этим «нам».

Но сейчас она чётко отделила меня: «не считая тебя». Значит, к уже существующим трём она прибавляет ещё одного.

1 + 1 + 1 + 1 = 4.

Логика сработала быстрее эмоций. Фрагменты, которые я раньше списывал на усталость после перелётов, сложились в идеальную картинку:

её бледность в Оттаве; как она утром резко отворачивалась от запаха кофе; как в гостиничном номере она сидела на краю кровати, прижимая ладонь к животу, будто успокаивала кого-то внутри; как ее тошнило от завтраков.

Я всё это видел. Просто не позволял себе складывать пазл до конца. Сейчас пазл собрался сам — чётко, без единого зазора.

Я медленно опустил взгляд. Под моей широкой джерси, которую она надела специально, чтобы скрыть ещё почти незаметный изгиб, теплилась новая жизнь. Наш второй ребёнок.

Грудь сдавило так, что воздуха не хватило. Не от поражения в финале. От осознания, что она не просто вернулась ко мне. Она принесла мне целую вселенную.

— Estás embarazada (Ты беременна), — сказал я тихо, почти без вопросительной интонации. Это был не вопрос. Это был факт, который я только что доказал сам себе с точностью математической теоремы.

Николь, услышав новость вскрикнула, а Джейден поперхнулся и закашлялся.

Киера подняла на меня глаза — зелёные, чуть влажные, с той самой мягкой, почти беззащитной улыбкой, которую я видел только дважды в жизни: когда я сюрпризом приехал на ее семнадцатилетие и когда она сказала «да» в первый раз.

— Sí (Да), — выдохнула она. — Ты, как всегда, последний, кто считает.

Я не нашёл слов.

Мой аналитический мозг, способный за секунду просчитать сто вариантов развития атаки, просто выключился. Осталось только одно: чувство абсолютной, оглушительной победы.

Я обхватил её лицо ладонями — осторожно, будто она теперь из хрусталя — и поцеловал. Не как победитель, не как проигравший, не как капитан команды. А как мужчина, которому только что вернули всё, о чём он мечтал девять лет, и добавили ещё одну жизнь сверху.

— Я люблю тебя, — прошептал я ей в губы, чувствуя, как горят глаза. — Люблю вас всех.

***

Я медленно подкатываюсь к центру льда, где «Сенаторс» всё ещё празднуют. Кто-то обливается водой из бутылок, кто-то орёт в телефон, кто-то просто лежит на спине, глядя в потолок арены, будто не верит, что всё закончилось.

Некоторые смутно смотрят на меня, кто-то тихо смеется, явно думая, что я устроил этот цирк, чтобы смягчить их триумф. Пусть думают. Мне всё равно.

Мой друг выскальзывает из толпы, шикая на своих товарищей. Он весь в поту, волосы прилипли ко лбу, на щеке свежая царапина, но улыбка — шире не бывает. Джей подкатывает ко мне, протягивает руку. Ладонь в ладонь — крепко, по-мужски, как мы делаем после каждой игры с шестнадцати лет.

Я хватаю его за предплечье и тяну к себе, хлопаю по спине так, что он выдыхает с хрипом.

— Ученик превзошёл учителя, — выдавливаю я, и голос всё ещё дрожит от адреналина и от того, что только что произошло.

Джей качает головой, не переставая улыбаться.

— Ты сегодня выиграл намного больше, чем какой-то кусок железа, брат, — говорит он тихо, чтобы слышали только мы. — Посмотри туда.

Мы оба поворачиваемся.

На краю льда Николь прыгает вокруг Киеры, размахивая руками, что-то громко рассказывая. Киера смеётся, прикрывая рот ладонью, а рядом стоит Леон с фирменной своей ухмылкой «я всё знал заранее» и подначивает их обеих.

— …и потом он три раза падал на колени перед зеркалом! — доносится звонкий голос Николь. — И ещё плакал! Я видела!

Леон ржёт в голос, а Киера бросает на меня удивленный взгляд, полный мелких смешинок. Ох, этой дамочке и достанется ночью за эту насмешку.

— Видишь? — Джейден толкает меня плечом. — Это и есть Кубок. Настоящий. Который не отдадут через год другой команде.

Я киваю, не отрывая взгляда от них троих.

Нет, уже четверых.

— Ты был прав, — говорю я ему. — Всё это время ты был прав.

— Конечно, был, — он хлопает меня по шлему. — Я же Хосслер. Мы всегда правы, просто ты слишком долго упрямился.

— Ну, я же ХарстонХилл, — смеюсь я, раскинув руки, — Мы такие: сначала всё ломаем, потом собираем заново, но уже по-своему. И в итоге получается лучше, чем было.

Джейден фыркает, качает головой.

— Да уж, «по-своему» у тебя всегда выходит эпично. Пол-арены в слезах, вторая половина снимает на телефон, а ты стоишь на одном колене в мокрой форме и выглядишь так, будто это нормально.

— Нормально, — пожимаю плечами. — Когда ставишь на кон всё, другого выхода нет.

Он смотрит на меня секунду серьёзно, потом кивает.

— Ты молодец, Гил. Правда. Я горжусь тобой, брат.

Я хлопаю его по плечу, на этот раз уже мягче.

— Спасибо, что не дал мне остаться идиотом до конца.

— Это было бы слишком просто, — ухмыляется он. — И скучно.

Сзади уже слышится топот коньков: к нам катит Грег с бутылкой шампанского в руке и кричит:

— Эй, жених! У нас традиция: проигравший платит за всё! Так что готовь карточку, сегодня мы разорим тебя по полной!

Я показываю ему средний палец, не отрывая взгляда от Киеры. Она стоит у бортика, скрестив руки, и смотрит на меня с той самой полуулыбкой-полуугрозой, которую я обожаю.

Одними только губами она шепчет: "¿Vamos a casa? (Пошли домой?)".

Домой...

Глава 23. Киера

Дверь из тёмно-красного дерева распахнулась с лёгким скрипом, и в холл ворвался звонкий детский смех ещё до того, как я успела увидеть их лица.

Саша и Хейзи.

Моих любимых маленьких ураганов я не видела с прошлого Рождества, когда мы все втиснулись в гостиную Хосслеров: гора подарков до потолка, запах хвои, имбирного печенья и Леон, который снова пытался поджечь ёлку бенгальскими огнями. Не знаю, зачем...

Мы всегда собирались нашей семьей на праздники. Либо я приезжала к Хосслерам, либо же они ко мне, что было редко. Учитывая, что их четверо, а нас двое, легче всего было мне приезжать к ним.

Полтора года я была максимально загружена, чтобы хоть на секунду вырваться из Нью-Йорка и отдохнуть в кругу семьи, чего не скажешь о Николь. Она путешествовала со своими дядями и тетями, как маленькая дипломатка, и каждый раз возвращалась с новыми словами, акцентами и привычками.

И вот они стоят передо мной, две маленькие королевы в пластиковых коронах.

У Саши — фиолетовая, у Хейзи — ядовито-розовая. По такому же принципу на них были футболки с каллиграфичной надписью “kultkid”. Леон заказал специально для них в каком-то лондонском бренде. На старшей - Саше - красовалась бежевая, на младшей - пудрово-розовая.

А вот низ был совершенно разным. Единственное, что было схожим - нелюбовь девочек к юбкам. Из-под футболки выглядывали черные короткие лосины у Саши, а у Хейзи футболка скрывалась в джинсовом комбинезоне.

— ПРИШЛИ! — весело воскликнули девочки, уведомляя своих отцов о нашем прибытии, — Они пришли!

С озорными кличем девочки ринулись к нам. Геллеон едва успел поставить пакеты с подарками на старинную консоль у стены, как две ракеты врезались ему в ноги. Он пошатнулся, притворно охнул, и тут же обе девочки повисли на нём, обхватив его бёдра руками.

— Дядя Гил! Дядя Гил! Ты привёз нам принцесс? — Хейзи тянула его за рукав рубашки.

— Привёз, — серьёзно кивнул он, — самую главную.

Я скрестила руки на груди и приподняла бровь.

— И что это такое? — в шутку возмутилась я, разглядывая то одно детское лицо, то другое, переводя взгляд с одного восторженного личика на другое. — Почему все сразу к нему, а я как будто мебель?

Геллеон повернулся ко мне с самой наглой улыбкой на свете.

— Просто твой муж сражает женские сердца с пелёнок, — сказал он и подмигнул так, что я едва сдержала смех.

Я коснулась его прекрасного лица укоризненным взглядом. Он тут же наклонился и щёлкнул меня по носу кончиками пальцев, будто я одна из этих маленьких бандиток, прежде чем подхватить Хейзи на руки и усадить себе на плечи. Коридор наполнился ее счастливым смехом.

— Папа сказал, у тебя здесь малыш, — Саша подошла ко мне вплотную и очень осторожно, будто я стеклянная, положила ладошку мне на живот. — Мы не хотели его ранить, поэтому обнимали только дядю Гила.

От этой детской серьёзности у меня внутри всё сжалось.

— Малышка, — я улыбнулась и присела на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне, — Это очень благородно с вашей стороны, но он еще совсем маленький, — я соединила указательный и большой пальцы, показывая размер кофейного зернышка, — Так что можешь обнимать меня сколько угодно, он только обрадуется.

Саша просияла и тут же бросилась мне на шею. Её ручки были тёплыми, пахли клубничным шампунем и чем-то сладким — наверное, конфетами, которые Леон прячет в верхнем ящике.

В этот момент Геллеон присел рядом со мной на одно колено, всё ещё держа Хейзи на плечах. Девочка вытянулась, как кошечка, и с торжественным видом водрузила мне на голову точно такую же пластиковую корону, только светло-жёлтую, почти золотую.

— Сегодня я назначаю всех девочек принцессами, — громко объявила она, вцепившись в волосы Геллеона, как в поводья. — Вперед, мой верный конь! Нас ждёт великий торт и драконовы сокровища!

ХарстонХилл последовал приказу ее Высочества Хейзи, позволяя ребенку насладиться собственным днем рождения. Он послушно заржал (да, именно заржал, громко и с чувством), заставив меня прыснуть смехом. Он пошёл вперёд широкими шагами, чуть пригибаясь, чтобы «принцесса» не задела головой дверной косяк. Хейзи визжала от восторга, колотила пятками ему по груди и командовала: «Быстрее, конь! Быстрее!».

Взявшись за руки, мы с Сашей направились следом за ними.

Кухня уже превратилась в маленькое королевство.

Джейден в своём любимом чёрном фартуке с надписью «Kiss the cook or die» расставлял последние блюда: гору мини-бургеров, сырные палочки, фруктовые шпажки в виде мечей и, конечно, главный экспонат — трёхъярусный торт в виде замка с сахарными драконами по башенкам.

Леон и Николь, что убежала от нас, как только открылась дверь, носились вокруг стола, расставляя тарелки и чашки с изображениями единорогов и драконов.

— Папаааа! — закричала Хейзи, вытягивая руки к Джейдену. — Это мой верный конь!

Джейден обернулся, вытер руки о фартук и расплылся в самой мягкой улыбке на свете.

— Вижу, дочь моя уже объездила лучшего жеребца лиги, — сказал он и подхватил Хейзи с плеч Геллеона. — Спасибо за доставку, ХарстонХилл. Оплата — кусок торта и вечная благодарность.

Геллеон выпрямился, потёр затылок и картинно выдохнул:

— Тяжёлая смена. Платите двойную порцию.

Саша тут же забралась на свой стул, Николь уже сидела в голубой короне (видимо, Леон успел выдать и ей титул), и три маленькие принцессы тут же зашептались, хихикая и тыкая пальцами в торт.

Леон, не отрываясь от сервировки, бросил через плечо:

— ХарстонХилл, переквалифицировался из принца в кони. Скоро начнёшь хвостом махать и сеном питаться.

Я закатила глаза на его шутку.

Вот, знаете, время идет, , всё меняется: города, контракты, даже мы сами. Все приходит к новизне, поддавшись опыту и течению времени. Но что-то так и остается неизменным, вечным - трогательным. Как например, язвительность этого сопляка.

Геллеон подошёл ко мне сзади, обнял за талию и тихо, чтобы слышала только я, ответил:

— Никогда не был прекрасным принцем, — и бросил на меня тот самый взгляд: тёплый, чуть наглый, от которого у меня до сих пор подкашиваются ноги.

Геллеон улыбнулся, отодвинув для меня стул.

— Это уж точно, — усмехнулась я, вернув ему взгляд, и села.

Мои ноги тут же были накрыты мужским пиджаком, тёплый, пахнущий его одеколоном и лёгким ароматом льда, который всё ещё держался на нём после утренней тренировки. Он аккуратно придвинул стул ближе к столу, а потом, наклонившись к моему уху, почти неслышно добавил:

— Y esta reina nunca más se sentará sin mi chaqueta. Nunca más estará sola (И эта королева больше никогда не будет сидеть без моего пиджака. Никогда больше не будет одна).

Я повернула голову, наши губы оказались в миллиметре друг от друга.

— Обещай, — шепнула я.

— Обещаю, — ответил он и, не обращая внимания на то, что за столом уже шесть пар глаз следят за нами, быстро поцеловал меня в висок.

— Эй, влюблённые! — крикнул Леон, ставя на стол огромный поднос с пиццей. — Торт тает, дети голодные, а вы тут целуетесь, как в мексиканском сериале!

— Завидуй молча, — бросил Геллеон, не отрываясь от меня.

Эпилог. Киера

Спустя год:

Монреаль, Bell Centre.

Кубок Стэнли стоит прямо на столе пресс-конференции, холодный, тяжёлый, весь в отпечатках пальцев и следах шампанского.

Фотовспышки бьют по глазам так, что кажется, будто я снова на льду под прожекторами.

Геллеон сидит в центре, в новом темно-синем костюме, который я ему сшила несколько недель назад. Волосы ещё влажные после душа, на щеке свежий шрам от вчерашнего силового приёма в овертайме. Он выглядит уставшим, счастливым и немного растерянным, будто до сих пор не верит, что это всё по-настоящему.

— Капитан ХарстонХилл! Можете ли вы что-нибудь сказать в честь победы? —

выкрикнул из толпы журналист, и я невольно оглянулась на молодого парня.

Теплые чувства накрыли с головой от тех времен, когда я бегала по всем модным мероприятиям со своим напарником Кори и задавала множество лишних и ненужных вопросов, только учась быть дизайнером.

Геллеон берёт микрофон, который ему передаёт наш вратарь, и на секунду замолкает.

Я стою в сторонке, у стены, в простом чёрном платье и кедах, потому что каблуки после восьми часов на трибунах уже не выдержала. Вилард спит у меня в слинге, прижатый к груди, тёплый и тяжёлый, как маленькая грелка. Николь рядом, держит меня за руку и подпрыгивает на носках, чтобы видеть папу поверх голов.

Он начинает говорить, сначала спокойно, по протоколу: благодарит тренеров, команду, город, болельщиков.

А потом его голос меняется, становится ниже, теплее, почти интимным.

— … сейчас я говорю от лица всей команды, и мы посвящаем эту победу матерям, жёнам, любимым, детям, друзьям, родине…

Он поднимает свои безумно глубокие глаза и находит меня через всю комнату.

Сотни камер тут же поворачиваются в мою сторону.

— Лично я год назад пообещал одной женщине вырвать этот кубок любой ценой, — неловкий шепоток прошелся среди репортеров, кто-то даже успел снять меня на камеру, — Моя горячо любимая жена, великолепная дочь и наш новый член семьи, Вилард… — Он улыбается так, как улыбается только мне, когда мы одни. — Я сделал это. Для вас.

Пресс-конференция взорвала просмотры ТВ. Все говорили об этом еще многие месяцы. Куда бы я ни пошла, кто-то мимолетом да сплетничал о Геллеоне и его семье. Мальчишка, зачатый случайной связью, лишившийся матери и росший без отца, достиг таких высот, обзавелся прекрасной талантливой женой и прелестными дочерью и сыном. Даже мое прошлое не убежало от общественности. И совсем скоро все говорили про мою несостоявшуюся карьеру фигуристки. Мы стали “связанными льдом”. Только вот нас связал совсем не он.

***

Лёд под ногами был идеально гладкий, только что залитый, и от этого становилось ещё страшнее. Это была идеальная, холодная ловушка. Холод пробирался сквозь тонкие лезвия коньков, прямо в кости, будто напоминал: «Ты здесь уже однажды сломалась, и это стоило тебе всего». Воздух вокруг был влажным и свежим, пахнущим льдом и озоном, но я ощущала только удушающее чувство паники.

— Держи меня за руки, — спокойно скомандовал Гил, как будто мы просто гуляем по парку, и я крепко ухватилась за родные ладони, — Отталкивайся ногами.

Геллеон стоял напротив, чуть наклонившись ко мне. Его тело было массивным, загораживающим собой остальной пустой каток. Его ладони были тёплые, шершавые от мозолей, и я вцепилась в них так, будто это была последняя верёвка над пропастью.

— Не могу, — выдохнула я, и голос предательски дрогнул, выдавая физическую степень моего страха. В лёгких не хватало воздуха.

Ноги не слушались, они словно приросли к ледяной поверхности. Я чувствовала, как мелкая дрожь пробегает по икрам и бёдрам.

В голове крутилось одно и то же, мерный, ужасный ритм: падение, удар коленом, кровь на льду, крик врачей, страх, что Никки больше никогда не будет.

Он не стал спорить. Он просто ждал. Я видела, как напряглись его плечи, как сжались губы от нетерпения, но он дал мне время.

Я смотрела вниз: наши коньки почти касались друг друга. Его — чёрные, профессиональные, покрытые царапинами, отражающими сотни боев. Мои — новые, белые, безумно похожие на те, в которых я выступала. Между нами — сантиметр льда и девять лет боли.

Я физически чувствовала, как мышцы каменеют, как колени подгибаются внутрь, как всё тело кричит: «Не смей отрываться от льда!» Моя хватка стала железной, ногти впились ему в кожу.

Геллеон поморщился, но тут же усмехнулся, используя своё фирменное оружие — пошловатую откровенность:

— С такой же страстью ты хватаешься за мою спину, испытывая оргазм, оставляя своё творчество. Расслабься, Кир. Я держу.

Я фыркнула, всё ещё дрожа, но уже не так сильно. Кровь прилила к щекам, отвлекая от ужаса.

— Посмотри на меня, — тихо попросил он, заглядывая в мои глаза.

Я оторвала взгляд от наших коньков. Он смотрел прямо, спокойно, без тени жалости — только с той твёрдой, нерушимой уверенностью, которая всегда меня бесила и спасала одновременно.

— Твои умения — это не какой-то особый талант, — продолжил он, не отрываясь. — Это ежедневные упорные тренировки. Всегда были такими. Ты же…

— Феникс, да-да, помню, слышала уже миллион раз, — перебила я, закатывая глаза. Но внутри что-то отпустило. Пальцы разжались чуть-чуть. Он улыбнулся уголком рта.

— Вот и отлично. Значит, ты знаешь, что Феникс не просто падает в пепел. Он встаёт. Каждый. Чёртов. Раз.

Я сглотнула. Горло пересохло.

— Я не умею вставать на льду, Гил. Я умею только падать.

— Тогда сегодня я тебя научу вставать, — сказал он и сделал крошечный шаг назад, потянув меня за собой, вынуждая двигаться. — Одна нога. Маленький шаг. Со мной.

Я зажмурилась.

— Если упаду, убью тебя. И мне не помешают ни коньки, ни наши дети.

— Договорились. Только сначала попробуй не убить мне руки, — он наклонился ближе, голос понизил до шёпота. Его горячее дыхание коснулось моего уха. — Иначе чем мне ласкать тебя ночью, а?

Мои щеки зарделись, и я раскрыла глаза, уставившись на своего довольного, наглого мужа. Этот мужчина слишком хорошо знал, на какие кнопки нажимать, чтобы заглушить страх чистой, животной эмоцией.

— Ты невыносимый, — прошипела я.

— А ты всё равно меня любишь, — парировал он, не моргнув.

Я сделал глубокий вдох, а затем шаг. Лезвие скрипнуло, нога поехала вперёд, но он держал. Крепко. Как всегда.

— Ещё, — тихо сказал он. — Ты же не боишься. Ты просто помнишь боль. А я не дам тебе снова упасть. Обещаю.

И в этот момент я поверила.

Не льду.

Ему.

***

Я сделала второй, чуть более уверенный шаг, полностью доверив своё тело силе, исходящей из его рук.

Николь подлетела ко мне на полной скорости, затормозила брызгами снежной пыли, которые облаком осели на моих волосах, и уставилась сверху вниз, уперев руки в бока. Она была воплощением грации на льду.

— Почему ты смеешься? — недоумевала Николь. Уж у нее это выходило в тысячу раз лучше, чем у меня, — Ты же упала, — она озадаченно склонила голову.

Геллеон помог мне подняться, его руки были опорой, а я заливалась смехом, чувствуя, как адреналин и облегчение смешиваются в горле. Он аккуратно отряхнул мои колени от крошки льда.

— Это весело, — отозвалась я, утирая слёзы радости, которые текли от смеха, а не от боли.

— Весело падать? — Гил слегка придерживал меня за локти, его взгляд был мягким и одобряющим.

— Нет, чувство, что я парю. Чтобы ощутить полёт, нужно сперва разрешить себе падение, — объяснила я, но поняла, что это слишком сложно для десятилетнего ребёнка.

Мы провели ещё полтора часа на этом замерзшем пруду, кружась за руки. Геллеон не выпускал меня ни на шаг, боясь, что я могу пораниться, ловил, когда я всё-таки умудрялась терять равновесие. Пару раз он даже щёлкнул меня по лбу, шипя замечания о том, что нужно держать спину ровнее. Наша дочь всё продолжала весело кружиться по льду, совершая идеальные восьмёрки, словно была создана именно для этого.

Рожденная в полете надо льдом...

Геллеон медленно подтянул меня к центру пруда, подальше от бортов, где было более тихо.

— Закрой глаза, вдохни и попробуй парить, — его голос был тихим, почти медитативным.

Я прикрыла глаза, глубоко вдохнула. Холодный воздух больно обжигал ноздри, но я чувствовала, как успокаивается моё бушующее сердце. Мне нужно было насладиться катанием, как в детстве. Отдать всю себя.

— А теперь, — тяжесть под ладонями, которая была моим единственным якорем, начала пропадать, и я испугалась.

— Нет, Геллеон!

Мои глаза распахнулись. Мужчина отъехал немного дальше — всего на два метра, но мой страх увеличил расстояние в десять раз. Воздух сперло, и я немного задыхалась от собственной беспомощности. Мышцы снова напряглись, готовые к падению.

— Феникс, ты стоишь, теперь толкайся, — ласковый взгляд коснулся моего лица; это было самым лучшим успокоительным в мире. Его руки раскрылись в приглашении, и я очень хотела ощутить его тепло рядом с собой, — Иди ко мне.

Он не даст упасть. Он обещал.

Всего два толчка.

Дрожащей ногой отталкиваюсь ото льда, лезвие скрипит, и тут же повторяю другой. Я была близко к нему, но Геллеон отъехал ещё дальше, подзывая и поддерживая. Сердце умалишённо боялось, перекрывая кислород всем органам. А ноги, словно помня все эти движения, продолжали отталкиваться. Чувство свободы вновь наполнило мои лёгкие, прогоняя тревогу. Я вновь смогла летать. Сердце трепетало от восторга.

Меня одолел приступ смеха, когда я, споткнувшись о собственную же неуклюжесть, упала на колени и ещё немного проехалась на них, скользя по чистому льду. Я остановилась в метре от его коньков. Геллеон подъехал ко мне довольно быстро, пав рядом со мной.

— Весело? — улыбчиво спрашивал мужчина, когда я звёздочкой развалилась на льду, наслаждаясь приятной прохладой, впитывающейся в мою одежду.

Я закрыла глаза, вдыхая запах льда и Геллеона, и рассмеялась:

— Кажется, я прошла через всё это, чтобы вновь ощутить волшебство льда. Это стоило каждого падения.