Народный юрист

Глава 1

— Дядя Илья, как же вы нас напугали!

Девчонка прижалась ко мне крепко, обхватив руками за шею, и сказала это настолько искренне, что я на секунду опешил. Не от объятий, а от непонимания. Кто эта девушка? Почему она называет меня дядей? И откуда эти объятия, откуда это «нас напугали», откуда вообще всё это?

Аккуратно, но твёрдо я убрал её руки и отстранился. Она отступила на шаг, глядя на меня снизу вверх большими влажными глазами. А я ещё раз осмотрел всех троих: незнакомая девчонка-подросток, незнакомая стройная брюнетка лет двадцати пяти и соседка Марина. Удивительная компания. Такое ощущение, что я ещё не до конца проснулся и всё это мне снится.

Так как из них троих, я знал только Марину, то вполне логично было за объяснениями обратиться именно к ней.

— Марина, объясни мне, пожалуйста, что здесь вообще происходит? — спросил я.

Соседка посмотрела на меня с плохо скрываемым беспокойством и ответила:

— Ты потерял сознание. Света сразу же мне позвонила.

Потом она бросила короткий взгляд на брюнетку и добавила:

— И ей зачем-то.

Брюнетка промолчала. Только посмотрела на Марину, и в этом взгляде было столько всего, что даже мне, человеку, который вообще не понимал, что происходит, стало ясно: отношения между этими двумя женщинами далеки от дружеских. Марина ответила таким же взглядом. Похоже, они друг друга терпеть не могут, причём обе этого даже не скрывают.

И такое поведение Марины меня очень удивило. Она не просто беспокоилась за меня, она ревновала меня к брюнетке. Это было настолько очевидно, что я даже слегка опешил. С чего бы ей ревновать? У нас с Мариной всегда были отношения на уровне «привет-пока». Да, росли в одном доме, знали друг друга с детства, здоровались на лестнице, но не более того. А тут она смотрит на эту брюнетку с таким лицом, что всё становится понятно без слов. Странно. Очень странно. Хотя и брюнетка держалась так, будто между ней и мной что-то есть. Ещё более странно.

Девчонка тем временем заговорила, и голос у неё слегка подрагивал:

— Я всем звонила. И Олегу Борисовичу ещё, и вашей маме. Но до них не дозвонилась.

Мне от этих объяснений легче не стало. Наоборот, возникли новые вопросы: откуда эта девчонка знает номера телефонов Манькова и моей матери?

— Что значит, не дозвонилась до Борисыча? — спросил я. — Он в соседнем кабинете, вообще-то, сидел, когда мне поплохело.

Марина покачала головой и сказала:

— Ты потерял сознание дома.

Дома. Я вспомнил, что и медсестра говорила то же самое — привезли из дома. Но я был на работе. Точно помню: кабинет, стол, бабка в берете, разговор про соседского кота. Как я мог оказаться дома? Я тяжело вздохнул и признался:

— Я ничего не помню.

— Совсем ничего? — уточнила Марина.

— Не помню, что я дома делал, — ответил я. — Помню кабинет, помню работу, а дальше провал.

Тут подала голос девчонка:

— Вы на работу собирались. Ушли в свою комнату, а потом я услышала грохот. Прибежала, а дверь изнутри закрыта. Я сразу начала всем звонить.

— Нам пришлось Семёновича звать, чтобы он замок вскрыл, — пояснила Марина. — Зашли к тебе в комнату, а ты без сознания. Сразу же вызвали скорую, она тебя сюда и привезла. Мы со Светой с тобой поехали. Ну и вот.

— А потом и Кира приехала, — добавила девчонка.

Стало быть, Кира. Имя узнал, а понятнее не стало. Кто она такая? Откуда взялась? Почему примчалась в больницу? И главное, почему я был дома, если последнее, что помню, это работа?

Брюнетка по-прежнему молчала. Марина снова посмотрела на неё без тени дружелюбия, а я снова вздохнул и сказал:

— Ни хрена не помню.

Мне пришла в голову мысль, что всё это похоже на какой-то дурацкий розыгрыш. Но кому и зачем нужно меня так разыгрывать? Да и плохо мне на работе стало по-настоящему, это я ощущал всем телом. Нет, не розыгрыш. Но как тогда объяснить вот это всё? Впрочем, объясняй не объясняй, надо как-то отсюда выбираться. И справку не забыть взять на работу, а то Маньков с меня голову снимет.

— Надо не забыть справку взять, что меня сюда привозили, — сказал я. — А то Маньков уволит меня на фиг. Я и так за последний месяц несколько раз закосячил и опаздывал часто.

— Олег Борисович не может вас уволить, вы же теперь партнёры, — сказала девчонка.

Я рассмеялся. Или правильнее будет сказать: я заржал. От души. Это всем розыгрышам розыгрыш, всем шуткам шутка. Маньков сделал меня партнёром!

— Да Борисыч удавится, но никого партнёром не сделает, — сказал я, просмеявшись. — И уж тем более меня. Он же жлоб. Он жену свою на море вывезти уже какой год не может, она ему всю плешь проела.

И тут впервые за всё время заговорила брюнетка Кира. Голос у неё был спокойный, негромкий:

— Он возил её отдыхать месяц назад.

— Да? — я искренне удивился. — А мне не говорил.

— Ты, вообще-то, один в конторе работал, пока Маньков в отпуске был.

— Он тебя дезинформировал. Никуда он не ездил. Да и на какие шиши? Контора еле выживает.

— Ты разрулил удачное дело, вы много заработали, и Маньков поехал с женой в отпуск, — пояснила брюнетка.

Я снова рассмеялся, но уже без прежнего веселья. После чего сказал:

— Да вы гоните все! Уже реально не смешно. Что здесь происходит?

Мне никто не ответил. Все молча смотрели на меня: девчонка растерянно, Марина с тревогой, Кира изучающе, чуть прищурившись. И все они делали вид, будто не понимают, почему я так реагирую. Меня это начало раздражать. Особенно раздражала брюнетка с её саркастичным прищуром.

— А ты вообще кто? — спросил я у неё.

Видимо, прозвучало грубо. Намного грубее, чем я хотел. Лицо у Киры изменилось моментально: сначала вспыхнул румянец, потом так же быстро сошёл, скулы заострились, губы сжались в тонкую линию. Секунда, и от прежнего выражения не осталось ничего — лицо стало закрытым, холодным.

— Никто, — ответила она сухо. — Коллега.

Ни фига себе. Коллега? Я что, на другую работу устроился? Или Борисыч штат расширил и обзавёлся симпатичной помощницей? На него это совсем не похоже, он за каждую копейку трясётся. Разве что на испытательный срок за треть зарплаты взял.

— Ты не обижайся, — обратился я к брюнетке примирительным тоном, — но я вообще ничего не помню. Ты, наверное, недавно у нас работаешь?

— Я у вас не работаю, я сотрудничаю с вашей конторой, — ответила Кира.

Она хотела ещё что-то сказать, но её перебила Марина.

— Что значит, ничего не помнишь? — воскликнула соседка, и в голосе у неё прозвучала нешуточная тревога.

— То и значит, — ответил я. — Помню, как сидел в кабинете и разговаривал с бабкой, которая жаловалась на соседского кота. И всё. Больше ничего не помню. Ни как домой добрался, ни как сюда попал. Поэтому все эти ваши шутки про партнёрство с Борисычем, они сейчас немного не в тему. Меня конкретно этот провал в памяти напрягает.

— Но это не шутка. Про партнёрство. Олег Борисович действительно сделал вас партнёром в фирме, — девчонка проговорила это тихо, но очень уверенно.

— И с чего бы вдруг?

— Потому что вы лучший юрист на свете!

Я посмотрел на неё. Она это сказала без тени иронии, без подначки, без ехидства. Абсолютно искренне, с горящими глазами, так, как говорят только подростки, когда верят во что-то целиком и без остатка. Либо она была феноменальной актрисой, либо реально так считала. Но считать так она не могла — не было основания, так что получалось, что девчонка гениально играет.

— А ты кто такая? — спросил я её, стараясь, чтобы это прозвучало максимально корректно.

Но видимо, я опять не учёл тонкости женской психики — девчонка от этого вопроса растерялась. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Посмотрела на Марину, потом на Киру, потом опять на меня. Глаза её заблестели, подбородок мелко задрожал. Она отчаянно пыталась держаться, но подбородок у неё дрожал всё сильнее. В итоге девчонка лишь выдавила из себя:

— Я Света.

— И откуда у тебя, Света, информация о том, что у меня на работе происходит? — поинтересовался я.

— Вы же сами мне рассказывали.

Вот это меня уже окончательно разозлило. Однозначно розыгрыш. И розыгрыш идиотский. Хотя стоило признать, девчонка играет так, что хоть «Оскар» давай. Но именно этим и бесила.

— А с чего вдруг я тебе что-то рассказывал? — спросил я. — И когда? Я тебя вижу первый раз.

Вот тут девчонку пробило по-настоящему: лицо у неё сморщилось, губы задрожали, глаза в одну секунду наполнились слезами, и она разрыдалась. Не заплакала, а именно разрыдалась: по-детски, навзрыд, захлёбываясь слезами. И рыдание это было до того отчаянное, до того настоящее, что я на секунду завис. Но через некоторое время пришёл в себя и сказал:

— Да не реви ты! Вот только слёз твоих мне сейчас ещё не хватало!

— Илья, ты вообще понимаешь, что делаешь? — вскинулась Марина. — Это не смешно!

— А вы понимаете, что я ни хрена не помню?! — ответил я. — И если кому здесь не до смеха, так это мне!

Затем я снова обратился к девчонке:

— Да не реви ты!

Но та заревела ещё громче и сквозь слёзы, задыхаясь и всхлипывая, выговорила:

— Вы теперь меня выгоните!

— Откуда? — спросил я, окончательно растерявшись.

— Из дома!

— Из какого?

— Из нашего. То есть, вашего.

И девчонка зарыдала с удвоенной силой. А я уже окончательно запутался. Какой дом? Мой дом? Она живёт у меня дома? Но с какого перепугу? А Марина тем временем приобняла её за плечи, пытаясь успокоить, и объяснила мне с плохо скрываемым раздражением:

— Света у тебя живёт. Она твоя племянница и готовится к поступлению в университет!

— И давно она у меня живёт? — осторожно поинтересовался я.

— Уже третий месяц.

— Да вы гоните! — воскликнул я. — Какой ещё третий месяц?!

Тут Кира, молча наблюдавшая за всем этим, спросила:

— По-твоему, какое сегодня число?

— На момент, когда я беседовал с бабкой, было двадцать девятое мая, — ответил я не задумываясь.

— На тот момент, возможно, и было, — согласилась со мной брюнетка. — Но сегодня четырнадцатое августа.

Меня как током ударило. Четырнадцатое августа. Почти три месяца. Я потерял почти три месяца. Не может такого быть. Это точно какой-то идиотский, запредельно тупой розыгрыш. Не могли два с лишним месяца вот так выпасть из памяти. Человек не теряет кусок жизни размером в целое лето на пустом месте.

Пока я переваривал эту информацию, Света потихоньку успокаивалась, но всё ещё плакала. Марина обнимала её за плечи и смотрела на меня со злостью. Кира наблюдала с холодным интересом. Я же отметил, что для розыгрыша девчонка рыдает слишком уж натурально. Так не играют. Так ревут, когда действительно больно. Неужели реально такой провал?

— А кто-нибудь может подтвердить, что ты моя племянница? — осторожно спросил я у девчонки. — Я, если честно, не припомню, чтобы у меня…

Договорить не получилось. Света снова зарыдала навзрыд, и я понял, что каждое моё слово бьёт её наотмашь. Я поднял руки в примирительном жесте и заговорил как можно спокойнее:

— Мелкая, ты пойми правильно. Я действительно ничего не помню. Вот вообще ничего. Если ты реально моя племянница и я разрешил по какой-то причине тебе у меня жить, то не вопрос, живи дальше. Но мне бы хоть что-нибудь понять, хоть как-то во всём этом разобраться.

После слов «живи дальше» рыдания резко пошли на убыль. Света ещё всхлипывала, ещё шмыгала носом, но уже не захлёбывалась.

— Твои родители могут подтвердить, — сказала Марина. — И что Света твоя племянница, и что она уже третий месяц у тебя живёт.

Родители — это хорошо. Батя — бывший военный, мужик серьёзный и основательный, ни в каких розыгрышах участвовать не станет ни при каком раскладе. Для него такие шутки на уровне предательства. Если он подтвердит, значит, всё правда. Но если правда, то дело совсем паршивое: провал в памяти на два с половиной месяца это не ерунда, это серьёзная проблема, с которой шутки плохи. Уж лучше бы розыгрыш.

Пока я обо всём этом думал, дверь палаты открылась, и вошёл врач — высокий, худощавый мужчина лет пятидесяти. За ним вошла медсестра, та самая, что снимала с меня ранее электроды.

— Как вы себя чувствуете? — спросил врач, бегло оглядев палату и остановив взгляд на мне. — Я Андрей Павлович, дежурный терапевт. Вас привезли с потерей сознания, и, признаюсь, я удивлён видеть вас в таком бодром состоянии менее чем через час после прибытия.

— Физически нормально чувствую, — ответил я. — Ничего не болит, голова ясная. Но у меня проблема посерьёзнее. Как сейчас выяснилось, я не помню последние два с половиной месяца. Последнее, что помню, это двадцать девятое мая. А мне тут говорят, что сегодня четырнадцатое августа.

Врач поднял брови, но не удивился так, как я ожидал. Видимо, за годы практики насмотрелся всякого. Он подошёл ближе, достал фонарик из кармана, посветил мне в глаза, сначала в один, потом в другой и сказал:

— Зрачки реагируют нормально. Голова не болит? Тошноты нет? Головокружения?

— Нет, ничего не болит, — ответил я.

— Какой сейчас год? — спросил врач.

— Две тысячи двадцать шестой.

— Как вас зовут полностью?

— Таранов Илья Сергеевич.

— Дату рождения помните?

Я назвал, врач удовлетворённо кивнул и сказал:

— Значит, общая память в порядке, личность сохранна. Вы помните свою биографию, своё имя, текущий год. А вот конкретный период выпал. Это называется ретроградная амнезия ограниченного сегмента. Бывает после обмороков, черепно-мозговых травм, сильного стресса. Мозг иногда просто блокирует определённый промежуток.

— И что с этим делать? — спросил я.

— Сегодня действительно четырнадцатое августа, — врач подтвердил дату, бросив взгляд на электронные настенные часы с календарём над дверью. — Провал, если вы не лукавите, примерно два с половиной месяца. Это немало, но и не критично. В большинстве случаев память возвращается сама. Постепенно, фрагментами.

— Он не лукавит! — вставила Марина. — Он даже племянницу свою не узнал! Обидел девочку!

Врач покосился на Марину, и в его взгляде мелькнуло лёгкое раздражение.

— Я разговариваю с пациентом, — сказал он Марине, после чего опять обратился ко мне: — Продолжим. Какие-нибудь хронические заболевания у вас есть? Травмы головы в прошлом?

— Нет. Ничего такого, — ответил я.

— Что произошло непосредственно перед потерей сознания? Вы сказали, последнее воспоминание от двадцать девятого мая. Что именно вы помните?

— Сидел на работе, разговаривал с клиенткой. Потом стало плохо. Давление в груди, вспышка белого света перед глазами, какие-то картинки рваные в голове, и отключился. Дальше ничего. Открыл глаза уже здесь. Но это было в мае. А как сегодня сознание потерял, не помню.

Врач нахмурился, почесал затылок, некоторое время помолчал, а затем произнёс:

— Вот что я думаю. Потеря сознания у вас сегодня была кратковременной, физически вы в порядке, витальные показатели у вас в норме. Амнезия, скорее всего, диссоциативного характера: мозг вырубил период повышенной нагрузки. Стрессы за эти месяцы были?

— Да у него каждый день стресс! — снова встряла Марина. — Он за последнее время столько всего пережил!

Врач медленно повернулся к ней и с нескрываемым раздражением проговорил:

— Я понимаю ваше беспокойство, но мне нужно, чтобы пациент отвечал сам.

Марина опустила глаза, поджав губы.

— Про стрессы не знаю, — признался я. — Раз не помню этот период, то и сказать не могу. Но вообще жизнь у меня не самая спокойная.

— Понятно, — сказал врач. — Рекомендации у меня для вас будут такие. Постарайтесь не форсировать воспоминания, не пытайтесь специально ничего вспомнить. Если память начнёт возвращаться, она вернётся сама: вспышками, обрывками, иногда во сне. Избегайте перенапряжения, высыпайтесь, алкоголь на ближайшие пару недель исключите. Если начнутся головные боли, головокружения, повторные обмороки, немедленно вызывайте скорую. И запишитесь к неврологу на приём, лучше на этой неделе. Пусть назначит МРТ головного мозга, чтобы исключить органику. Выздоравливайте!

Затем доктор покинул палату, медсестра, последовала за ним.

— Теперь убедился, что мы тебя не разыгрываем? — тут же сказала Марина.

Насчёт провала в памяти, пожалуй, убедился. Сегодняшнюю дату подтвердил врач. Всё-таки это не розыгрыш, и два с половиной месяца выпали из жизни. Но вот с Маньковым и «партнёрством» я по-прежнему не верил ни единому слову. Борисыч, который постоянно грозился меня уволить за плохую, по его мнению, работу, вдруг сделал меня партнёром? Ага, аж два раза.

Вернулась медсестра. Она принесла пакет с моей одеждой, поставила его на кушетку и сказала:

— Вот ваши вещи. Справку о госпитализации заберёте в регистратуре на первом этаже. Поправляйтесь.

И тут же покинула палату, тихо прикрыв за собой дверь.

— Я отвезу вас, — сказала Кира, тоже направляясь к двери. — Переодевайся и выходите на парковку.

Она вышла из палаты. Марина и Света последовали её примеру. Я достал из пакета спортивные штаны, серую футболку, тапочки, носки и трусы — домашнюю одежду, в которой, видимо, ходил по квартире, пока не грохнулся в обморок. Я стянул с себя больничную пижаму, надел своё и обулся. Аккуратно сложил пижаму на кушетке и вышел в коридор.

У двери ждали Света и Марина. Киры не было.

— Может, лучше такси вызовем? — предложила Марина.

Света возразила:

— Кира обидится. Она же помочь хочет.

— Переживёт, — бросила Марина с раздражением.

— Зачем тратить деньги на такси, если можно доехать бесплатно? — сказал я.

Марина демонстративно скривилась, и я снова отметил: ревность. Чистая, незамутнённая ревность. Но к чему? Неужели я за эти два с лишним месяца умудрился что-то замутить с Мариной? Не похоже. Она не ведёт себя как моя женщина, она ведёт себя как женщина, которая хочет ей быть, но ещё не стала. Просто ревнует, и всё. А может, у меня с Кирой что-то было? Кира, если разобраться, очень даже ничего.

Впрочем, и Марина тоже огонь. Раньше я как-то не рассматривал её в таком свете: соседка и соседка, знакомая с детства, красивая, но я никогда не задумывался об этом. А сейчас вдруг обратил внимание: отличная фигура, лицом хороша — очень даже неплохой вариант. И ко мне явно неравнодушна, раз ревнует. Характер, похоже, не подарок, но сейчас меня это всё должно волновать меньше всего. Меня вообще сейчас женщины волновать не должны. Мне бы вспомнить хоть что-нибудь.

Мы забрали в регистратуре справку о госпитализации, после чего втроём вышли на улицу. День был жаркий — однозначно августовский, солнце стояло высоко, и после прохлады больничного здания воздух снаружи навалился стеной. Я огляделся по сторонам и спросил:

— А где здесь место для курения? Перекурить бы.

— Ты же бросил, — сказала Марина.

— Да? — удивился я. — И давно?

— Ну вот примерно как раз в конце мая.

— Да ладно?!

Я остановился и прислушался к себе. И правда. Не хочется курить. На автомате начал искать место для курения, а ведь реально не тянет. И это при том, что я сейчас на стрессе. Обычно в такие моменты полпачки за час улетало, а сейчас ничего, полный штиль. Удивительно. Но раз бросил, то и начинать не стоит. Давно собирался, да всё никак не получалось. А тут вот так. Хоть что-то хорошее в этой истории.

Мы отправились к парковке, на которой стояло довольно много машин. Света шла уверенно, явно зная, куда идти, и вывела нас к большому белому пикапу, припаркованному в третьем ряду. Машина серьёзная, не городской паркетник, а полноценный рабочий внедорожник с высоким клиренсом и кенгурятником. На двери красовался логотип какой-то фирмы. Кира уже сидела за рулём с опущенным стеклом и ждала.

Я сел на переднее пассажирское сиденье, Света и Марина устроились сзади. Кира тронулась с места раньше, чем я успел пристегнуться. Вела уверенно, не суетилась, не смотрела в навигатор. Знала, куда ехать, поэтому я не стал называть адрес.

Но через несколько минут, глядя за окно, я понял, что едем мы не в ту сторону.

— А куда мы едем? — поинтересовался я.

— Домой я тебя везу, — ответила Кира, не отрывая взгляда от дороги.

— Так мой дом в другой стороне.

— Дядя Илья, раз вы не помните, что было в последние месяцы, то вы и про переезд не помните, — подала голос Света с заднего сиденья.

Мне конкретно резануло слух это «дядя», но гораздо больше напрягло слово «переезд».

— Какой ещё переезд? — спросил я.

— В новый дом, — ответила девчонка.

— В какой ещё новый дом? Вы издеваетесь? Что я ещё успел за эти три месяца? Докторскую по математике защитил? Нобелевку по химии получил?

— В СИЗО десять дней отсидел, — невозмутимо сообщила Кира.

— В СИЗО? — переспросил я. — За что?!

— За зверское избиение пяти человек.

— Это глупая шутка, — заметил я.

— Это не шутка, — отрезала Кира.

— Не шутка, — подтвердила Света.

Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Замечательно. За два с половиной месяца, которые я не помню, я, оказывается, стал партнёром Манькова, переехал в новый дом и отсидел в СИЗО за избиение пятерых. Да, ещё бросил курить и обзавёлся племянницей. Красота. Ничего не пропустил? Может, я ещё миллиард в лотерею выиграл или в космос слетал?

— Имейте совесть, — сказал я, не открывая глаз. — Я ничего не помню, а вы издеваетесь. Поехали уже домой.

— Уже приехали, — сказала Кира, паркуя машину.

Я открыл глаза. Пикап стоял у обочины, а за тонированным стеклом пассажирского окна возвышался жилой комплекс, от вида которого у меня непроизвольно отвисла челюсть. Новый, из тёмного кирпича и стекла, этажей двадцать, с остеклёнными балконами и декоративной подсветкой фасада. Ухоженная территория, кованая ограда, шлагбаум на въезде, подземный паркинг, камеры видеонаблюдения на каждом столбе.

За оградой виднелись подстриженные кусты, дорожки из серой тротуарной плитки, детская площадка с яркими горками и фонтан, выбрасывающий тонкие струи воды на добрые три метра вверх. На фасаде крупными буквами блестело название: «Триумф». Однозначно розыгрыш. И пора бы его прекращать.

Однако Марина молча открыла дверь и вышла. Света поблагодарила Киру и тоже выбралась из машины. Я тоже поблагодарил Киру, не придумав, что ещё сказать, и вышел следом.

Кира тут же дала по газам, белый пикап рванул с места и через несколько секунд исчез за поворотом, а Марина и Света уверенно двинулись к проходной. Я пошёл за ними. А что мне ещё оставалось делать?

Глава 2

Вход в жилой комплекс представлял собой небольшой застеклённый холл с кондиционером и мраморным полом. За стойкой сидел охранник в тёмно-синей форме — коротко стриженный мужик лет тридцати пяти, с рацией на плече. Марина приложила к считывателю магнитный ключ, стеклянная дверь бесшумно разъехалась, и мы вошли внутрь.

Охранник равнодушно проводил взглядом Марину и Свету, но на мне его взгляд задержался. Он чуть подался вперёд и спросил с сочувствием:

— Как вы? Всё нормально?

Видимо, видел, как меня утром увозила скорая. Если, конечно, она меня отсюда увозила.

— Всё хорошо, спасибо, — ответил я.

Мы прошли через холл и вышли во двор. Вблизи всё выглядело ещё внушительнее, чем снаружи. Ухоженные газоны, обрамлённые аккуратно подстриженными кустами. На площадке раскачивались на качелях малыши, а на лавочках рядом сидели молодые мамаши с телефонами в руках. Дорожки из плитки разбегались в разные стороны, между корпусами виднелась зелёная зона со скамейками и фонарями.

Я рассматривал всё это и не мог уложить в голове. Это не мой дом. Не может быть это моим домом. Квартира в этом жилом комплексе стоит столько, сколько я не заработаю за всю жизнь. Здесь живут люди совсем другого уровня. У меня хрущёвка с потрескавшимся потолком и текущим краном на кухне. А не вот это вот.

Я не выдержал и сказал:

— Марина, если это всё окажется розыгрышем, я тебе этого никогда не прощу. Это слишком жестоко.

— Это не розыгрыш, — спокойно ответила Марина. — Это наш дом. Нас сюда переселили.

— Переселили? — переспросил я. — Насильно, что ли? И кого «нас»?

— Весь наш дом, — пояснила соседка. — Всех жильцов. За минусом двоих говнюков.

— Что за бред?! — воскликнул я. — Кто будет переселять жильцов из хрущобы в такой дом?

— Застройщик сопротивлялся, не хотел, но ты его заставил.

— Что?!

Я махнул рукой. Уровень сюрреализма давно зашкалил, а Марина несла откровенную чушь, в которую не поверил бы ни один здравомыслящий человек. Я заставил застройщика переселить целый дом в элитный комплекс? Может, я ещё и главу города сместил, но пока не помню об этом? И президенту позвонил, попросил дорогу до родительской дачи нормально заасфальтировать? Бред. Лютый, дикий бред!

Но мы куда-то шли. Марина и Света шагали уверенно, явно по знакомому маршруту. А я молча плёлся следом, потому что деваться мне было некуда.

Мы подошли к подъезду. Марина приложила магнитный ключ к считывателю, дверь тяжело и плавно открылась, и мы вошли в холл. И вот тут я окончательно завис. Светлые стены, мраморный пол, декоративные светильники на стенах. Слева за невысокой стойкой из тёмного дерева сидел консьерж, пожилой, подтянутый мужчина в белой рубашке с бейджиком. На стойке стоял монитор с изображениями камер видеонаблюдения. Справа от входа, у стены, расположился кожаный диван и стеклянный столик с несколькими журналами. Дальше поблёскивали хромированные двери лифтов.

Консьерж поднял голову, увидел меня и тоже поинтересовался:

— Как ваше здоровье?

Видимо, утренняя эвакуация на скорой и для него не прошла незамеченной. Либо весь этот дом участвовал в розыгрыше, тянувшем по своим масштабам на голливудский блокбастер.

— Спасибо, всё нормально, — ответил я на автомате.

Мы прошли через холл к лифтам. Дичь какая-то. Полная, абсолютная дичь — другого слова подобрать я не мог. Консьерж, мраморный пол, кожаный диван. Всё это вообще не из моей жизни. Логически это объяснить было невозможно, даже если принять факт, что я не помню почти три месяца. Потому что за три месяца нельзя перевернуть всё с ног на голову. Нельзя из юриста с зарплатой, которой хватает на продукты и сигареты, превратиться в человека, живущего в таком месте.

Но я был здесь, консьерж и охранник знали меня и спросил про здоровье, а Света и Марина вели себя совершенно спокойно, для них тут всё было привычно. И объяснений этому я видел только два: либо я сошёл с ума, либо это самый длинный, самый убедительный и самый дорогой розыгрыш в истории если не человечества, то как минимум города Тулы.

От размышлений меня отвлёк звонкий женский голос на верхних нотах и тяжёлый мужской баритон, давящий его как каток.

— Я вам русским языком говорю: уберите её отсюда! — возмущался крупный мужчина лет пятидесяти в льняной рубашке и мокасинах без носков, загорелый, ухоженный, с часами, которые стоили намного больше, чем я зарабатывал в год. — Это не парковка для детского транспорта, это холл жилого комплекса бизнес-класса!

— А куда мне её девать?! — отвечала ему молодая женщина с ребёнком на руках.

Она стояла рядом с синей коляской, прижатой к стене у лифта. Я её знал. Не лично, но по старому дому помнил — она мелькала во дворе с коляской. Марина подтвердила мою догадку, схватив меня за локоть и прошептав:

— Это Настя, со второго подъезда. Помнишь? У неё муж вечно в командировках, она одна с ребёнком почти всё время. Илья, помоги ей!

Я слегка опешил. Не столько от просьбы, сколько от тона — Марина произнесла это так, будто отдавала распоряжение. Не просила, не предлагала, а именно распоряжалась, словно помогать соседкам входило в мои обязанности. Мы с Мариной, конечно, знакомы с детства, но я что-то не припоминал за ней такой командности. Впрочем, за последние два с половиной месяца я много чего не припоминал. Возможно, и Марина изменилась.

— Колясочная забита! — возмущалась тем временем Настя. — Я туда даже дверь не могу открыть!

— Это ваши проблемы, — ответил мужчина в мокасинах и достал телефон. — Я звоню в управляющую компанию. Пусть разбираются и наводят порядок в холле!

Рядом с ним стояла женщина его возраста в дорогом спортивном костюме. Стояла молча, презрительно глядя на Настю, скрестив руки на груди и поджав губы.

— Илья! — Марина ткнула меня в бок. — Ты чего стоишь?

— Иду, — сказал я на автомате и сам не понял, куда именно я иду и зачем.

Но раз уж сказал, пришлось идти. Я приблизился к недовольному мужчине, тот с любопытством оглядел меня с головы до ног. Старые спортивные штаны, мятая футболка, домашние тапочки — мне и самому было понятно, что впечатление я произвожу примерно такое же, как бездомный, забредший в пятизвёздочный отель.

— Добрый день! — произнёс я.

— Вы кто? — ответил мужчина, не соизволив даже поздороваться со мной.

— Я ваш сосед, Илья Таранов, — сказал я.

— С пятнадцатого этажа, — добавила Марина.

— А… из новых… — протянул мужик, смерил меня ещё раз с ног до головы и представился. — Я Маркелов, Игорь Дмитриевич.

— А чего вы так раскричались, Игорь Дмитриевич? — поинтересовался я.

— Если бы я раскричался, у вас бы уши заложило! — заявил Маркелов. — Я хочу, чтобы в нашем холле был порядок! И не потерплю вот этого всего! Холл должен быть расчищен!

Он указал пальцем на коляску и бросил на неё недовольный взгляд. Я тоже посмотрел на коляску, потом на её владелицу и сказал:

— Игорь Дмитриевич прав.

Света за спиной ахнула. Марина дёрнула меня за рукав и тихо прошипела:

— Ты это серьёзно?

— Пункт 27(б) Правил противопожарного режима запрещает размещать предметы на путях эвакуации, если это сужает проход, — ответил я Марине и заодно всем присутствующим и показал на узкий простенок между стеной и лифтом, где стояла коляска. — Вот тут, впритык к лифту — формально нарушение!

А потом я замолчал. Мне нужно было время, чтобы понять, что здесь сейчас произошло. Пункт 27(б). Правила противопожарного режима — я произнёс это так, будто всю жизнь только и делал, что читал пожарные нормативы перед сном и заучивал их.

Откуда я это взял? Два с половиной месяца назад я занимался бабушками, жалующимися на соседских котов и спорами за наследство. Никаких пунктов 27(б) в моей голове не было. А теперь они там стояли, уверенно, с подпунктами, расставленные по полочкам.

Маркелов тем временем расцвёл. Он посмотрел на меня с одобрением и произнёс:

— Вот! Видно, что человек в теме!

— Я не закончил, — сказал я, стараясь не думать о том, откуда у меня в голове пожарная нормативная база. — Настя, вы говорите, колясочная забита?

— Забита полностью, — ответила соседка. — Там ни сантиметра свободного.

Я повернулся к Маркелову и предложил:

— Давайте посмотрим вместе, так ли это?

Маркелов пожал плечами и ответил:

— Давайте. Только не понимаю, какое отношение это имеет к нашему вопросу.

— Вообще-то, самое прямое, — сказал я и обратился к Насте: — Проводите нас к колясочной, пожалуйста!

Настя кивнула, и мы всей толпой направились через холл. Пока шли, я пытался понять, откуда во мне взялась такая инициативность. Не понял.

Колясочная находилась возле входа. Дверь у неё была стеклянная — матовая снизу, прозрачная сверху. Я заглянул через прозрачную часть и рассмотрел, что находится внутри. Увиденное впечатлило: пять больших велосипедов и три детских; два комплекта автомобильных шин, сложенных столбиками; надувная лодка в чехле, прислонённая к дальней стене; металлический стеллаж, набитый пластиковыми контейнерами с чем-то неопределённым; сноуборд; две пары лыж; складной гриль; свёрнутый в рулон ковёр, стоящий торчком в углу, и несколько картонных коробок из-под бытовой техники, составленных друг на друга.

И между всем этим стояли три коляски. Две довольно новые, явно в ходу — кто-то из жильцов всё-таки протиснул. Третья — старая, пыльная. Ребёнок вырос, коляска осталась — обычное дело.

— Вот, — Настя показала свободной рукой на этот бардак. — Куда мне здесь коляску ставить?

Действительно, куда? Свободного пространства не было. Помещение было немаленькое, метров двадцать, если не больше. Обычная коляска занимает примерно метр в длину и шестьдесят сантиметров в ширину. По проекту, если бы сюда ставили только коляски и велосипеды, вдоль стен с нормальным проходом посередине поместилось бы штук пятнадцать. Восемь из этих мест съедали велики, но по закону они имели на это полное право. Оставалось мест семь-восемь. Только эти места жрали лодка, шины и остальной хлам, а не коляски, для которых они на самом деле предназначались. Чтобы протиснуть туда хоть одну, нужно было убрать как минимум лодку или один комплект шин.

Мы все посмотрели на Маркелова, а тот развёл руками и сказал:

— Тут давно всё расставлено. Люди живут здесь не первый год. Все договорились, всех всё устраивает.

— Договорились? — переспросил я. — Как именно? Через общее собрание?

— Зачем ради такой мелочи собрание собирать? — ответил Маркелов. — У нас что, времени свободного куча? Между собой договорились. По-соседски.

Я усмехнулся, показал на стопку шин и спросил:

— А вы не в курсе, чья это резина?

— Кого-то из жильцов, — сказал Игорь Дмитриевич.

— А лодка?

— Понятия не имею, — ответил Маркелов и заметно напрягся, что было очень странно для человека, который понятия не имеет.

— Шины — резина, лодка — ПВХ, — сказал я громко, чтобы расслышали все. — Оба материала горят так, что мало не покажется. Но дело сейчас не в пожарном инспекторе, а в том, что колясочная — не ваш персональный склад.

Маркелов нахмурился и сказал:

— Послушайте, это наше внутреннее дело...

— Нет! — перебил я его. — Помещение — общее имущество всех собственников, статья 36 Жилищного кодекса. Порядок пользования — по соглашению всех собственников, статья 247 Гражданского кодекса. Не тех, кто «между собой договорился», а всех. И ещё! Свод правил 54.13330 прямо говорит, что здесь можно хранить: детские коляски, кресла-коляски для маломобильных групп, велосипеды, самокаты. Лодки, ковры и шины в этот список не входят!

Номера статей вылетали из меня сами, каждая следующая норма всплывала из ниоткуда, точная и подробная, и я не мог остановиться. Да и не хотел, если честно.

Маркелов на «36 Жилищного» ещё держался. На «247 Гражданского» он начал моргать. На «своде правил 54.13330» у него вытянулось лицо. Я и сам знатно охреневал, но делал вид, что сыпать вот так статьями — для меня нормально. А вот кто вообще не удивился, так это Света с Мариной. Похоже, они уже видели такое не раз.

Маркелов несколько секунд молча смотрел на меня, потом спросил:

— Вы юрист, что ли?

— Да, — ответил я.

Юристом-то я был. Вопрос в другом: когда я успел стать юристом, который знает пожарные нормативы и своды правил наизусть? До двадцать девятого мая я точно таким не был.

Я повернулся к Насте и сказал:

— Вам нужно написать в управляющую компанию официальную жалобу. С требованием освободить колясочную от предметов, которые не являются детскими или инвалидными колясками и велосипедами. Со ссылками на свод правил. Пусть разбираются, это их прямая обязанность.

— Я... — Настя растерянно переглянулась с Мариной. — Я не знаю, как это правильно оформить. Я вообще никогда жалоб не писала.

— Илья поможет, — заявила Марина таким тоном, что это прозвучало не как просьба и даже не как предложение, а как не подлежащий обсуждению факт.

Я посмотрел на неё. С чего вдруг я должен помогать? И с чего вдруг Марина распоряжается мной так, будто я давал какую-то клятву помогать всем, кому плохо? Хотя, если разобраться, задача несложная: жалоба на полстраницы — десять минут работы.

— Правда, поможете? — тихо спросила Настя, и в голосе у неё прозвучала такая надежда, что отказать было бы уже по-свински.

— Помогу, — пообещал я.

Сказал и сам удивился. Не тому, что согласился, а тому, как легко это получилось. Слово вылетело раньше, чем я успел подумать, нужно ли мне это. Нужно ли мне, человеку, который час назад выписался из больницы и не помнит два с половиной месяца собственной жизни, заниматься чужой проблемой? Очевидно, нет.

Но я согласился, и внутри шевельнулось что-то непривычное. Не жалость, не сочувствие, не желание понравиться Марине. Что-то другое. Захотелось, чтобы всё было по закону. По справедливости. Чтобы колясочная использовалась для колясок, а не для лодок и шин. Чтобы молодая мать с ребёнком не таскала коляску на четвёртый этаж, потому что какой-то мужик в мокасинах решил, что правила существуют только тогда, когда хочется ему.

Странное желание. Раньше со мной такого не случалось. Может, я сильно головой ударился, когда упал?

Но от удара головой люди забывают вещи, а не начинают помнить. Я же сыпал номерами статей и пунктов так, словно знал их все наизусть. И, похоже, что знал. Но откуда? Неужели выучил за два с половиной месяца? Да быть такого не может. За всю юридическую карьеру я запомнил наизусть от силы десяток статей, и то самых ходовых. А тут целые своды правил, пожарные нормативы, которыми я в жизни не занимался. Это удивляло и пугало сильнее, чем потеря памяти. Сильнее, чем проживание в элитном жилом комплексе. Сильнее, чем всё остальное, вместе взятое.

Пока я стоял и переваривал произошедшее со мной, все смотрели на меня с нескрываемым интересом: Марина, Света, Настя с ребёнком на руках и Маркелов с женой. Видимо, я завис надолго. Я встряхнулся и снова обратился к Насте:

— Сегодня поднимите коляску в квартиру. Оставлять в холле действительно нельзя, пункт 27(б) я вам не придумал. Но и вот так, — я показал на стеклянную дверь колясочной, — так больше не будет. Закон на вашей стороне, и мы этим воспользуемся.

— Это мы ещё посмотрим, как оно будет, — процедил Маркелов и, взяв жену под локоть, подошёл к лифту и нажал кнопку вызова.

Жена его на ходу обернулась и одарила нас взглядом, полным праведного негодования. Ей, видимо, было обидно, что шоу закончилось не в их пользу. Заходя в лифт, она презрительно бросила:

— Понаехали маргиналы!

— Спасибо вам, — сказала мне Настя, когда лифт унёс возмущённых старожилов «Триумфа». — Огромное спасибо!

— Я пока ничего не сделал, — ответил я. — Не благодарите раньше времени.

Настя прижала ребёнка покрепче, зацепила коляску и покатила её к грузовому лифту. А я обернулся к Марине и поймал её взгляд. Она смотрела так, будто я только что совершил что-то невероятное, хотя я всего-то процитировал несколько номеров статей и пообещал написать жалобу. Света рядом с ней улыбалась. Впервые за сегодня, по-моему.

И мне стало от этого странно. Не хорошо, не плохо, не приятно, не дискомфортно, а именно странно. Потому что внутри у меня шевельнулось что-то новое, незнакомое. Что-то вроде азарта. Мне хотелось разобраться с этой колясочной. Хотелось написать эту жалобу, грамотную, со ссылками и основаниями, и добиться, чтобы всё стало правильно. Хотелось навести порядок. Непривычное чувство — приятное и пугающее одновременно.

Впрочем, куда больше меня пугало другое: откуда я знаю все эти законы наизусть?

Глава 3

Марина вызвала лифт, и мы стояли втроём перед хромированными дверями, ожидая, пока кабина спустится. Я рассматривал своё отражение в полированном металле и пытался совместить уставшего мужика в тапочках и мятой футболке с человеком, который якобы живёт в элитном жилом комплексе и является партнёром юридической фирмы. Совмещалось плохо.

Лифт опустился, двери разъехались, и мы вошли. Марина нажала одиннадцатый этаж, Света — пятнадцатый.

— А у вас есть что покушать? — спросила Марина, когда лифт плавно тронулся.

— У нас макароны есть, — неуверенно ответила Света и, помолчав, добавила: — И сосиски.

Марина выслушала этот продовольственный отчёт, покачала головой и повернулась ко мне:

— Илья, тебе сейчас надо хорошо питаться! Может, ко мне зайдём? У меня плов есть. Вчера сделала.

Желудок при слове «плов» заныл вполне конкретно и требовательно. Организм проголодался и был не против домашнего плова. Но любопытство перевешивало. Мне хотелось увидеть квартиру, в которой я, судя по всему, теперь жил. Если уж весь этот бред про переселение оказался правдой, то хотелось поскорее посмотреть, куда я переехал.

— Марина, спасибо, но давай не сейчас, — сказал я. — Мне бы домой добраться. И немного отдохнуть. Не до гостей сейчас.

Марина задумалась на секунду, и тут же перестроилась:

— А я вам принесу!

— Было бы здорово! — обрадовалась Света, опередив меня.

Вопрос оказался решён без моего участия. Лифт остановился на одиннадцатом этаже, Марина вышла, пообещав подняться через десять минут, и двери закрылись. Мы со Светой поехали дальше.

На пятнадцатом вышли. Света уверенно подошла к одной из дверей, достала из кармана ключ, отперла замок и толкнула дверь.

Я шагнул через порог и замер. Просторная прихожая метров шесть, со встроенным шкафом-купе и зеркалом в полный рост. За ней уходил коридор в глубину квартиры. На полу лежала крупноформатная плитка, светлая, под мрамор. Стены были оштукатурены и покрашены в спокойный тёплый тон. На потолке, высоком, не меньше трёх метров, висели аккуратные светильники. Чистовая отделка от застройщика, и не дешёвая.

Разувшись, я прошёл дальше. За прихожей плитка сменилась светлой паркетной доской. Коридор вывел меня в просторную кухню-гостиную с большим панорамным окном. Рядом с окном, чуть левее, располагалась стеклянная балконная дверь — выход на лоджию.

Справа была кухонная зона справа: современный гарнитур, каменная столешница, варочная панель, вытяжка, встроенная техника. Слева, в гостиной части, у стены стоял мой диван. Тот самый, привычный, на котором я провёл сотни вечеров перед телевизором. Обивка потёрта на подлокотниках, сиденье чуть просело с левого края. Здесь, в этой светлой дорогой комнате, он смотрелся примерно так же уместно, как я сам в своих тапочках смотрелся в холле «Триумфа». Напротив дивана стоял мой телевизор на невысокой тумбочке.

В кухонной зоне я обнаружил свою посуду в навесном шкафчике, тарелки, которые я покупал ещё лет семь назад. Рядом стояли Светины чашки, новые, яркие, явно купленные уже после переезда. На столешнице, у стены, притаилась моя кофеварка — старая добрая рабочая лошадка, без которой ни одно утро в моей жизни не начиналось.

Я прошёл по коридору дальше. Заглянул в первую комнату. Небольшая, аккуратно прибранная: на столе стопка учебников по физике и математике, тетради, раскрытый справочник, воткнутая между страницами ручка. На стене постер с какой-то певицей. Закрытый ноутбук на краю стола. Комната Светы, без вариантов.

Открыл следующую дверь. Это уже была моя спальня: моя кровать, мой платяной шкаф. На моей тумбочке рядом с кроватью лежал мой телефон. У окна стоял мой компьютерный стол с характерной царапиной на столешнице и стопкой папок, которые я тоже узнал, хотя не помнил, что в них. На спинке стула висела моя старая куртка, на полу у шкафа стоял портфель, потёртый, набитый бумагами.

Мои вещи. В чужой квартире. Ощущение было странным до одури, потому что глаза цеплялись за привычное, знакомое, родное, но всё остальное вокруг: стены, потолок, окна, пол — было чужим, незнакомым и дорогим. Чужой дом, в который кто-то перетащил мои вещи и с ними мою жизнь.

Я вернулся в гостиную и вышел на балкон. Он оказался широким, открытым, с металлическим ограждением по пояс. Ветер ударил в лицо — тёплый, августовский. Я подошёл к перилам, обхватил их руками и посмотрел вниз.

Пятнадцатый этаж — красота! Внизу раскинулся двор жилого комплекса: зелёные газоны, детская площадка, дорожки, скамейки. Дальше, за оградой комплекса, лежала панорама города: крыши, улицы, купола церквей, дымка на горизонте. Ветер трепал волосы, и я стоял так, вцепившись в перила, и молча смотрел на всё это сверху.

Потом обернулся и посмотрел через стекло балконной двери обратно в квартиру на мой диван у стены и телевизор. Снова перевёл взгляд на двор. Похоже, таки не розыгрыш. Мы реально всем домом сюда переехали — вся старая хрущёвка, все жильцы, в новый элитный комплекс.

Но как? Неужели я это действительно сделал? Я, Илья Таранов, обычный юрист из захудалой конторы? Невероятно. И до скрежета зубовного обидно, что я ни хрена не помню. Два с половиной месяца, в которые, судя по всему, произошло больше, чем за все предыдущие годы моей жизни, просто выпали из головы. Очень обидно.

Я вернулся в квартиру, закрыл за собой балконную дверь, и тут из спальни донёсся звонок телефона. Я пошёл в комнату и взял аппарат. На экране высветилось «Шеф». Я провёл пальцем по экрану, принимая вызов.

— Ты где, Таранов? — вместо приветствия раздался знакомый резкий голос.

— Дома, — ответил я.

— А сколько сейчас времени, ты видел? — в голосе Манькова звенело привычное недовольство, какое я слышал каждый раз, когда опаздывал на работу хотя бы на пять минут.

— Видел, — ответил я.

— И почему ты тогда не на работе? Не рано ли ты забурел, партнёр? — Маньков произнёс последнее слово с нажимом, и у меня ёкнуло внутри.

Партнёр. Он сказал «партнёр». Получается, та брюнетка в больнице не пошутила? Шеф реально сделал меня партнёром? Вот переезд в такую квартиру ещё можно было с натяжкой принять, но чтобы Маньков сделал меня партнёром — это уже из области фантастики. Олег Борисович делился полномочиями примерно с таким же энтузиазмом, с каким голодный бульдог делится костью.

— Ты чего молчишь? — повысил голос Маньков. — Почему не на работе?

— У меня уважительная причина, — ответил я, садясь на кровать. — Я был в больнице.

— А чего это ты туда попёрся? И почему меня не предупредил заранее?

— Я не попёрся, меня скорая увезла. Сам я вообще ходить не мог, так как сознание потерял.

— А сейчас ты в сознании? — спросил Маньков деловым тоном, будто уточнял статус по рабочему вопросу.

— Ну как бы да, — ответил я. — Разговариваю же.

— И ходить можешь?

— Могу.

— Ну так иди на работу, Таранов! И поскорее! — шеф перешёл в свой обычный режим командования. — У нас тут новый крупный клиент намечается. Герман отправил к нам его с большой проблемой.

Знать бы ещё, кто такой Герман. А Маньков, конечно был в своём амплуа: он только что узнал, что меня без сознания увезла скорая и в ответ предложил идти на работу.

— Борисыч, я тут чуть ласты не склеил! — возмутился я. — У меня даже справка об этом есть! Может, я всё-таки один день отлежусь?!

— Таранов, я тебя не узнаю! — рявкнул Маньков. — Какой отлежусь? У нас клиент! Жирный!

— А у меня справка! Так что сегодня без меня, — отрезал я.

На том конце повисла пауза. Маньков шумно выдохнул в трубку, помолчал секунды три и сказал уже другим голосом — полным разочарования:

— Ладно, хрен с тобой, перенесу встречу на завтра, на утро. Набирайся сил и, чтобы в девять был как штык на работе!

— А зачем переносить? — спросил я.

— Не хочу без тебя с ним разговаривать, — отрубил Маньков. — Всё, давай, до завтра! И чтобы без сюрпризов! Ты мне на этой встрече нужен! Если не придёшь, никакая справка тебе не поможет!

Он сбросил звонок, а я положил телефон на кровать и посидел так, переваривая услышанное.

Маньков не хочет без меня разговаривать с серьёзным клиентом. Маньков, который раньше не подпускал меня к крупным делам на пушечный выстрел. Максимум, на что я мог рассчитывать — это подготовить черновик документа, который Борисыч потом полностью переписывал и подавал под своим именем. А теперь вон как: без меня встречу провести не может. Ещё и партнёром назвал. Неужели всё-таки... Да нет, бред какой-то.

Хотя если я действительно партнёр, то, может, и стоило на работу поехать. Чувствовал-то я себя нормально. А с другой стороны, хрен — у меня справка есть! И голова кругом идёт. Мне отдохнуть надо.

От мыслей о работе меня оторвал звонок в дверь.

— Я открою! — крикнула Света из коридора и побежала открывать.

Я поднялся с кровати, вышел из спальни и тоже направился в прихожую.

На пороге стояла Марина. В руках она держала казан — здоровенный, чугунный, литров на восемь, с закопчённым дном и тяжёлой крышкой. Держала двумя руками, упирая в живот.

Я прикинул порции. Плова в этом казане было человек на десять, если не больше. Зачем она столько наготовила? Для кого? И зачем принесла сюда всё? Марина, будто услышав мои мысли, заговорила прямо с порога, проходя мимо меня в квартиру:

— Решила сделать по старому проверенному рецепту, с бараниной, а среднего казана у меня нет. С маленьким возиться было неохота, решила сразу в большом. Как чувствовала, что у вас еду нет. Сейчас вам половину отсыплю, чтобы было что есть.

Она поставила казан на обеденный стол, сняла крышку, и по квартире поплыл запах, от которого желудок капитулировал безоговорочно.

— У нас есть что поесть, между прочим, — обиженно заявила Света, скрестив руки на груди. — Сосиски есть. И пельмени! И кетчуп!

— Сосиски и магазинные пельмени — это не еда, — отмахнулась Марина, даже не обернувшись.

Света открыла рот, чтобы возразить, но заглянула в казан и промолчала.

— Посуду лучше доставай! — скомандовала Марина тоном, не допускающим обсуждений.

Света послушно полезла в шкафчик. Достала тарелки, вилки, ложки, поставила чайник. Марина тем временем щедро накладывала плов, управлялась она на чужой кухне так, будто прожила здесь не меньше года.

— Идите руки мыть! — распорядилась соседка, не оборачиваясь от стола.

Я пошёл в ванную и пока намыливал руки, задумался. Марина довольно лихо командовала. Ещё в холле она распоряжалась мной, будто это было в порядке вещей. Сейчас хозяйничала на моей кухне. Может, между нами всё же что-то было? Или есть? Хорошо бы как-то узнать. Может, у мелкой спросить аккуратно, между делом?

Вытер руки, вернулся. Света и Марина уже сидели за столом, перед каждой стояла тарелка с горкой разогретого плова.

— А почему я один руки мыл? — поинтересовался я, усаживаясь на своё место.

— А у нас чистые, — невозмутимо ответила Света и взялась за вилку.

Я не стал спорить. Зачерпнул плов, отправил в рот. И понял, что такого вкусного плова я не ел давно: рис был рассыпчатый, каждое зёрнышко отдельно; мясо мягкое, с жирком, таяло на языке; морковь сладковатая, крупно нарезанная, не разваренная; а зира и барбарис давали тот самый вкус, который отличает настоящий плов от рисовой каши с мясом. Я вспомнил, что год или два назад Марина по какому-то поводу угощала меня пирожками. Ещё тогда я отметил, что готовит она хорошо. Но этот плов был на совершенно другом уровне.

— Марина, это просто огонь, — сказал я, отправляя в рот вторую ложку. — Серьёзно. Спасибо, что решила с нами поделиться такой вкуснятиной.

Марина расцвела: она выпрямилась на стуле, подняла подбородок, на губах у неё заиграла довольная улыбка.

Света прожевала, подумала и честно признала:

— Да, это круче, чем всё, что у нас есть.

— Ничего! — рассмеялась Марина, махнув рукой. — Вот сдашь своё вступительное испытание в универ, немного освободишься, и я тебя научу нескольким нормальным блюдам.

— Я не против, — оживилась Света. — Надо бы хоть что-то научиться готовить.

Эти слова меня насторожили. Я отложил вилку и осторожно спросил:

— А ты что, не умеешь готовить?

Девчонка вздохнула и развела руками. Марина рассмеялась. Света покраснела и уткнулась в тарелку. Вот это облом. Я-то думал, девчонка в доме, значит, хоть с едой будет нормально. Наивный.

— Я стараюсь, — пробормотала Света, не поднимая головы. — Сейчас я готовлю намного лучше, чем пару месяцев назад. Тётя Марина научила меня борщ готовить. А когда только приехала, совсем плохо было.

— Ну, — сказал я, снова берясь за вилку, — должна же быть хоть какая-то польза от моей амнезии. Твою ужасную готовку я не помню.

Света с Мариной рассмеялись.

— Я буду стараться! — заявила девчонка. — Обязательно научусь, вот увидите!

— А на период твоего обучения, может, Марина над нами шефство возьмёт? — предложил я и подцепил вилкой крупный кусок баранины. — Плов — просто бомба!

Марина от этих слов вообще растаяла и ответила:

— Возьму! С удовольствием! Завтра я котлеты собираюсь жарить.

— Котлеты? — я посмотрел на Марину с нескрываемой надеждой. — А на нас тоже пожаришь? Я в долгу не останусь. Отработаю юридическими услугами.

Марина отмахнулась и сказала:

— Ты уже отработал. Ты такую услугу мне и остальным жильцам оказал, что мы тебя всю жизнь должны кормить. Как вспомню, в какой кошмар нас хотели переселить, аж вздрагиваю!

— Потом как-нибудь расскажете, если сам не вспомню, — ответил я. — И можете даже немного приукрасить, я не расстроюсь.

Все рассмеялись. А потом Марина вдруг перестала смеяться, посмотрела на меня серьёзно и сказала:

— А ты опять изменился.

— В смысле «опять»? — уточнил я.

— Ты эти месяцы был словно сам не свой. Будто и не ты это был вовсе. А теперь хоть тебе память и отшибло, но ты стал немного... — она запнулась, подбирая слова. — Почти как раньше стал. Будто назад что-то откатило.

Марина хотела сказать что-то ещё, но тут раздался звонок в дверь. Мы переглянулись. Вроде никого не ждали.

Света вскочила из-за стола и побежала открывать. Щёлкнул замок, и из коридора сразу донёсся встревоженный голос мамы:

— Света, что с Ильёй?!

— Всё нормально уже, Наталья Владимировна! — ответила Света.

— Где он?

— На кухне. Мы обедаем. Проходите!

Послышались шаги, шуршание пакетов, сдавленная ругань отца, который, судя по звуку, задел чем-то тяжёлым о дверной косяк. Потом на кухню вошла мама, за ней отец. Оба нагруженные.

Мать тащила два больших пакета, набитых так, что ручки врезались ей в пальцы. Из одного торчали пучки укропа и петрушки, виднелись бока огромных красных помидоров. Во втором угадывались огурцы, кабачок размером с бейсбольную биту и сверху лежала свёкла с ботвой. Отец нёс картонную коробку, в которой перекатывались яблоки, и поверх коробки балансировала трёхлитровая банка солёных огурцов.

— Илюша! — мама, не выпуская пакетов из рук, обвела кухню взглядом, увидела Марину, поздоровалась с ней кивком и тут же переключилась на меня. — Что случилось? Мне Зинаида звонила, говорит, тебя в скорую грузили! Что с тобой?!

Она поставила пакеты на пол и тут же принялась доставать их содержимое, расставляя по столу и подоконнику помидоры, огурцы и кабачок.

— Всё нормально, мама, — сказал я. — Стало плохо, увезли в больницу, но потом сразу отпустили. Я уже в порядке. Могли бы и позвонить просто, зачем поехали?

— Я тебе звонила, не дозвонилась! — мать извлекла из пакета пучок петрушки и принялась раскладывать свёклу на подоконнике. — Несколько раз набирала, и всё без ответа!

— Телефон дома оставил, — пояснил я.

— Наталья Владимировна, я тоже вам звонила, — подала голос Света. — Тоже не дозвонилась.

Мать обернулась к ней и всплеснула руками:

— А я не взяла незнакомый номер, Светочка! Думала, мошенники. Теперь запишу, что это ты. А то звонят и звонят, то банк какой-то, то выигрыш... Мне уже три раза за последний месяц квартиру в Москве обещали. Вот мы и решили: раз не дозвониться, значит, надо ехать!

Отец тем временем поставил коробку с яблоками на пол в углу кухни, водрузил банку с огурцами на стол и только после этого подошёл ко мне. Крепко пожал руку, посмотрел внимательно, убедился, что я живой, и спросил:

— Как самочувствие?

— Нормально, — ответил я. — Голова ясная, ноги ходят. Живой.

— И то хорошо, — отец коротко похлопал меня по плечу, и на этом его проверка моего состояния здоровья была закончена.

Мама ещё какое-то время охала, трогала мне лоб, спрашивала, не болит ли голова, не тошнит ли, не кружится ли. Я трижды ответил «нет» на все три вопроса, и она немного успокоилась. После этого Света пригласила родителей за стол, а Марина тут же предложила плов.

— Ой, не надо, мы не голодные... — начала мама, усаживаясь при этом за стол.

— Надо! — отрезал отец, который уже учуял запах из казана. — Садись, мать. Нас кормить будут. И явно вкусно.

Марина наложила им по полной тарелке, разогрела в микроволновке и поставила перед ними. Отец молча взял ложку, зачерпнул, прожевал. Зачерпнул ещё раз. Помолчал. Потом посмотрел на Марину и сказал:

— Очень вкусно! Вот это я понимаю — нормальная еда. А то меня в прошлый раз в этом доме мислями кормили.

— Ты говорил, что было вкусно! — возмутилась мать, отложив ложку. — И не мислями, а мюслями!

— Говорил, — согласился отец, не отрываясь от тарелки. — Не хотел обидеть.

— А сейчас, стало быть, захотел? — спросила мать и посмотрела на него с укоризной.

— И сейчас я никого обижать не хотел, — сказал отец примирительным тоном. — Просто плов действительно очень вкусный.

— Может, вам добавки подложить? — тут же предложила Марина.

— Не откажусь, — сказал отец.

Батя навернул две полные тарелки, откинулся на стуле и объявил:

— Ну а теперь надо покурить!

— Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — Провожу на балкон.

Мы вышли. Отец достал пачку, закурил и затянулся. Постоял, выпуская дым, и посмотрел по сторонам: на двор внизу, на крыши города вдалеке, на аккуратно подстриженные газоны пятнадцатью этажами ниже.

— Красота! — сказал он и стряхнул пепел за перила.

Я проследил взглядом, как серый комочек полетел вниз, подхваченный ветром, и слегка прихренел. Внизу двор, газоны, детская площадка. Я оглянулся по сторонам, увидел на полу в углу несколько пустых банок. Взял одну поллитровку, подал её отцу и сказал:

— Бать, тут тебе не дача.

Отец посмотрел на банку, потом на меня, потом вниз, на двор, пожал плечами и спросил:

— А что такого-то?

— Внизу люди ходят, — ответил я. — Дети играют.

— Так, пятнадцатый этаж же, до детей не долетит, развеется, — уверенно заявил отец.

— Развеется, — согласился я. — Соседям на балкон.

Отец крякнул, но банку принял и следующую порцию пепла стряхнул уже в неё. Какое-то время он молчал, а потом вдруг сказал:

— Молодец, Илюха. Я, если честно, горжусь тобой. Вот это ты провернул, так провернул.

Я попытался вспомнить, когда отец в последний раз говорил, что гордится мной. Не вспомнил. Братом Игорем, старшим, который уехал в Москву, построил бизнес и присылал родителям деньги, батя гордился постоянно и при каждом удобном случае об этом напоминал. А мной — нет. Ни разу, если не считать пятёрки в начальной школе. Я был тем самым младшим, который «ещё найдёт себя», «ещё раскроется», «ещё покажет». И вот, надо же. Показал, судя по всему. Правда, не помнил при этом, что именно показал и как.

Отец затянулся ещё раз и перешёл к другой теме:

— А Маринка-то, а? — он ткнул сигаретой в сторону кухни. — Огонь — девка! Хорошо, что ты с ней наконец-то закрутил. Одобряю. И красивая, и фигуристая, и пожрать вкусно готовит. На такой и жениться можно.

— Я с ней пока не закрутил, — осторожно поправил я.

— А чего она тогда тебя так вкусно кормит?

— В качестве благодарности за юридические услуги, — отшутился я.

— Тогда ты дурак, — констатировал отец, выпустил дым и дал лаконичный совет: — Не тяни!

Я призадумался. Марина и правда хороша. Напориста, конечно, и командовать любит, но мной особо не покомандуешь. Поэтому можно и закрутить, как батя выражается. Но и о Кире не стоило забывать. Брюнеточка тоже была вполне ничего. Надо бы всё-таки пробить, что между нами: коллеги или что-то большее. Нехорошо получится, если я с Мариной замучу, а потом выяснится, что с Кирой у нас были отношения.

— А у вас как дела на даче? — спросил я, переводя разговор на другую тему.

— Так-то нормально, — батя стряхнул пепел в банку и затянулся. — Помидоры пошли уже совсем огромные, сладкие. Яблок в этом году море, ветки гнутся. И в целом всё отлично. На рыбалку теперь, благодаря тебе, бесплатно хожу.

Про рыбалку было непонятно — видимо, тоже произошло в последние два с половиной месяца. Но уточнять я не стал. Пока что получалось не рассказывать родителям про амнезию, и я очень хотел, чтобы они и дальше про неё не знали — только причитаний матери на эту тему мне ещё не хватало. А там, глядишь, до следующей нашей встречи память вернётся.

— Одна только беда, — тяжело вздохнув, добавил отец. — Стёпа забухал.

— Как забухал? — удивился я.

— По-чёрному.

— А с чего вдруг? Ему же нельзя пить.

— Из-за теплиц, — батя снова вздохнул и постучал сигаретой о край банки. — Это ж его гордость. Но ветер же недавно был.

— И?

— И нет больше у Стёпы теплиц.

Соседа Стёпу я помнил хорошо: мелкий, сухонький мужичок, помешанный на своём огороде. Теплицы были его главной гордостью. Он мог полчаса рассказывать про свои элитные сорта помидоров и супертыквы, которые должны вырасти размером с карету. И, похоже, ветер всё это снёс. Понятно, что запил. Хотя ему было нельзя.

Отец тем временем затянулся последний раз и привычным движением занёс руку с окурком за перила. Я перехватил его запястье в последний момент и сказал:

— Бать! Ну ты чего?

Отец посмотрел на свою руку, потом на меня, потом на окурок. Потом вниз.

— А, ну да, — сказал он и бросил окурок в банку.

Мы вернулись с балкона к столу. Там уже вовсю пили чай. Мама расспрашивала Свету о подготовке к вступительному испытанию.

— И как ты, готова? — поинтересовался отец, усаживаясь и включаясь в разговор.

— Готовлюсь, — призналась Света. — Занимаюсь каждый день. Думаю, справлюсь.

— А когда это твоё ДВИ будет? — спросила мать.

— Через два дня, — ответила Света.

Ей тут же все пожелали удачи: и мама, и батя, и Марина, и я.

— Спасибо! — Света улыбнулась. — Постараюсь не подвести.

Я смотрел на это всё и в очередной убеждался в том, что родители воспринимают Свету рядом со мной совершенно спокойно, принимают её присутствие как данность. Получается, реально племянница. Но откуда она взялась? Надо будет потом расспросить её аккуратно, когда останемся вдвоём.

После чая родители засобирались.

— Нам ещё в садовый магазин надо, — объявила мать, поднимаясь. — Удобрение купить и укрывной материал. А на выходных приезжайте все к нам на шашлыки! — она повернулась к Марине: — Марина, мы тебя тоже приглашаем! Обязательно приезжай!

— С удовольствием приеду! — тут же отозвалась Марина.

— И я! — подхватила Света.

У меня вариантов не осталось, поэтому я даже не стал озвучивать очевидный факт, что я тоже приеду.

Мать на пороге ещё немного поохала и попричитала, что мне надо больше отдыхать, нельзя перенапрягаться, и следует есть витамины, которые они привезли. Отец молча пожал мне руку и сказал коротко:

— Давай, сынок. Не болей!

На том и распрощались. Света пошла проводить родителей вниз, потому как мать вспомнила, что забыла в машине банку с вишнёвым вареньем. Марина неожиданно тоже засобиралась и ушла вместе с ними, пообещав зайти завтра вечером, узнать, как я себя чувствую. Казан с остатками плова так и остался стоять на столе. Марина собиралась отсыпать нам половину, но в суете с родителями забыла и оставила всё.

Я остался в квартире один. Прошёлся по кухне-гостиной, остановился у окна, обернулся. На столе стояли грязные тарелки, казан, чашки из-под чая. По всей кухонной зоне были расставлены родительские дары: помидоры, огурцы, кабачок, пучки укропа и петрушки, банка с солёными огурцами. На подоконнике лежала свёкла с ботвой. Коробка с яблоками стояла на полу в углу. Всё это делало квартиру немного привычнее и уютнее.

Всё-таки это не сон и не розыгрыш. Батя, офицер в отставке Сергей Васильевич Таранов ни в каких розыгрышах не участвовал бы принципиально. Значит, всё реально. Квартира, переезд, партнёрство с Маньковым — всё правда. Но как-то слишком много событий за один день для человека, который не помнит два с половиной месяца собственной жизни.

Пока я стоял и перебирал в голове всё, что на меня свалилось за сегодня, вернулась Света. В руках она несла трёхлитровую банку вишнёвого варенья, к которой была привязана бумажка с маминым почерком «Вишня 2026».

Я подождал, пока она поставит банку на стол, и сказал:

— Мелкая, надо нам с тобой серьёзно поговорить.

Света сразу напряглась и спросила тихо:

— О том, что я у вас живу?

— Да живи ты спокойно, никто тебя не гонит, разобрались же уже с этим, — сказал я и сел за стол. — Меня сейчас намного больше другие вопросы заботят. Ты знаешь, как так получилось, что все сюда переехали? Я реально к этому какое-то отношение имею?

Света села напротив и восторженно выпалила:

— Так, вы всё и организовали! Вас убить хотели, в тюрьму посадили, но вы не испугались, выстояли и добились справедливости!

Интересно девки пляшут. У меня что, страх и чувство самосохранения отшибло на те два с половиной месяца? Вроде сейчас есть. Даже в избытке.

— Ты вообще можешь мне рассказать, что со мной было эти месяцы? — спросил я. — Если ты со мной жила, ну в смысле, проживала, то должна же ты что-то знать.

— Я много чего знаю, — ответила Света.

— Тогда давай ты мне сейчас подробно обо всём этом расскажешь, а? Ты же понимаешь, как мне хреново, ничего не помнить?

— Понимаю, — девчонка посмотрела на меня с сочувствием и добавила: — Всё, что знаю, расскажу.

Глава 4

Света рассказывала до самой ночи. Подробно, старательно, с отступлениями и возвратами, вспоминая то, что видела сама, и пересказывая то, что ей рассказывал я. Тот я, которого я нынешний не помнил.

Я слушал, не перебивая, и постепенно охреневал. Не от деталей, не от масштаба, а от простого и абсолютно непримиримого противоречия: девчонка не врала, я это чувствовал, но мой мозг категорически отказывался принимать, что всё это сделал я — Таранов Илья, простой юрист из мелкой конторы.

История с застройщиком была вообще за гранью. Продавить переселение целого дома из старой хрущёвки в элитный жилой комплекс? Это же не исковое заявление написать и не претензию направить, тут нужно было выстроить такую конструкцию, что даже представить сложно. И всё остальное, что она рассказала, было не лучше: дело с ветклиникой, дело с салоном красоты, какая-то секта, рейдерская атака на бизнесмена. И особенно меня впечатлило то, что меня почти десять дней продержали в СИЗО. Меня! В СИЗО! Да я раньше даже штраф за переход дороги не получал!

Понятно, что белых пятен после Светиного рассказа осталось ещё достаточно. Она ведь знала далеко не всё — только то, что видела сама и что я ей когда-то рассказывал. Но всё равно стало легче. Хотя бы общая картина теперь была перед глазами. Теперь я хотя бы понимал, что и от кого ожидать.

Правда, оставалось неясным, что у меня с Мариной и Кирой. Спрашивать у Светы про такое я постеснялся. А вот у Манькова можно будет спросить про Киру. Она, как оказалась, плотно с нами сотрудничает, а уж от шефа ничего не утаишь. Этот всё замечает, всё запоминает и при случае обязательно выложит, даже если не просили. А уж если попросить, то ещё и от себя чего-нибудь добавит.

Ну и, конечно, радовало, что у меня теперь есть такая квартира и что на работе произошли колоссальные перемены. Понимания, как я этого добился, разумеется, не было, но хотя бы пришло осознание, что вот так оно теперь есть, и надо из этого исходить. А не сидеть и горевать, что память отшибло.

А вот что по-настоящему огорчило, так это то, что за всё время Светиных рассказов у меня вообще ничего не шевельнулось в памяти. Ни одной вспышки, ни одного обрывка, ни малейшего ощущения узнавания. Она описывала события, называла имена, места, детали, а у меня в голове было пусто. Полная тишина. Но я успокаивал себя тем, что это всё-таки первый день. Доктор сказал, что для восстановления памяти нужно время. Отчаиваться было рано.

Разговаривать мы закончили за полночь. А потом я отправился спать и лежал в темноте и не мог уснуть почти до рассвета. Переваривал полученную информацию, прокручивал, пытался уложить в голове то, что узнал, и прикидывал, как с этим жить.

Одно я понял точно: партнёром по фирме я стал не просто так. Судя по Светиным рассказам, я за неполных три месяца разрулил столько серьёзных дел, что Маньков, видимо, решил: проще дать такому сотруднику партнёрство, чем потерять его. Это придавало уверенности перед завтрашней встречей с шефом.

Но вот только понимания, как я всё это провернул, не было. И это пугало. Пугало до жути. Словно это не я всё сделал, а кто-то другой, кто вселился в моё тело и жил моей жизнью всё это время. Дикая версия, но самое ужасное, что она казалась мне сейчас самой реальной. Я готов был поверить в любую дичь, лишь бы не в то, что я сам способен на такое.

И ещё была одна загадка, которая не давала покоя: почему я знаю наизусть вообще все законы? Стоило мне мысленно задать вопрос по любой статье, любому кодексу, и ответ всплывал моментально, точно, с номером и формулировкой. Раньше я все статьи путал и постоянно лазил в справочники. А теперь они сидели в голове намертво. Кто их туда запихнул? Когда? Как?

Просыпаться было тяжело. Я в итоге поспал часа два, не больше. Глаза разлепил с трудом, тело было ватным, а голова гудела. Но опоздать на работу было никак нельзя.

Я вышел из спальни, прошлёпал босиком по паркету до ванной, умылся и отправился на кухню. Там уже вовсю хозяйничала Света. Стол был накрыт: две тарелки, вилки, салфетки, и посередине сковорода с жареными сосисками. А рядом с ней — глубокая тарелка с салатом.

— Доброе утро! — Света улыбнулась, увидев мою помятую физиономию, и сочувственно добавила: — Плохо спали?

— Нормально, — соврал я, усаживаясь за стол. — Что у нас тут на завтрак?

— Сосиски и салат из помидоров, которые ваши родители привезли. Со сметаной, луком и укропом.

Я наколол на вилку кусок помидора и отправил в рот. Сладкие, сочные, с грядки, с настоящим помидорным вкусом. Со сметаной, свежим укропом и тонко нарезанным луком получилось неожиданно хорошо. И даже картонные сосиски рядом с таким салатом стали казаться вполне съедобными.

— Слушай, а салат-то отличный, — сказал я, накладывая его в тарелку. — Серьёзно. Вкусно получилось. И чего ты вчера говорила, что готовить не умеешь?

Света просияла и тут же попыталась скрыть радость, уткнувшись в свою тарелку. Но уши у неё порозовели, и было ясно, что похвала попала в цель.

Завтракали мы молча. В конце я отодвинул пустую тарелку, допил кофе, встал и сказал:

— Спасибо за завтрак! Я поехал на работу.

— Хорошо, — ответила Света и начала собрать посуду со стола. — А я буду весь день заниматься. Мне послезавтра ДВИ сдавать.

В платяном шкафу в спальне я обнаружил костюм, которого я прежде не видел: тёмно-синий, хорошо сшитый, из плотной качественной ткани. Снял с вешалки, осмотрел, проверил лейбл — дорогой. Прикупил, стало быть, за последние месяцы. Оно и понятно: партнёр юридической фирмы в засаленном пиджаке — не очень-то солидно. Старый мой костюм для такой роли точно не годился.

Я оделся, поправил галстук, затянул ремень и посмотрел на себя в зеркало. Выглядел прилично. Даже непривычно прилично для себя. Быстро закинул ноутбук в портфель, проверил телефон, ключи, и вышел из квартиры.

В лифте, пока кабина ползла с пятнадцатого этажа вниз, я вдруг задумался о вещи, о которой почему-то не подумал ни вчера вечером, ни сегодня утром: а как, собственно, ехать в офис? На каком автобусе? Где здесь вообще остановка? И есть ли она возле такого жилого комплекса? Я попытался вспомнить, видел ли вчера автобусную остановку поблизости, когда подъезжали к дому. Не видел. Или не обратил внимания.

И тут же пришла вторая мысль: в таком костюме по жаре трястись в автобусе — так себе идея. Приехать на встречу с серьёзным клиентом помятым и потным — просто блеск!

Ехать надо было на такси. Раз уж все вокруг говорят, что я теперь стал невероятно крутым, то и деньги у меня по логике должны быть. На что-то же купил этот костюм. Да и телефон у меня был новый и недешёвый. Наверное, заработал денег. На поездку на такси точно должно было остаться после таких покупок. Странно, что не додумался ещё вчера проверить, что у меня на счету.

Лифт остановился на первом этаже, двери разъехались. Я вышел в холл, достал телефон, открыл банковское приложение и ткнул в баланс. На экране высветилась цифра: 974 367. Я не поверил своим глазам. Девятьсот семьдесят четыре тысячи триста шестьдесят семь рублей. Почти миллион. Понятно, что с партнёрства какие-то деньги капали, и гонорары за дела — тоже. Но всё равно: видеть такую сумму на своём счёте для меня было дико непривычно.

Я вызвал такси через приложение. Машина подъехала через четыре минуты, я сел на заднее сиденье, откинулся и стал смотреть в окно.

Ехали мы минут пятнадцать, затем такси остановилось у входа в бизнес-центр. Я вышел, вошёл внутрь здания, прошёл мимо стойки охраны и направился к лифтам. Ноги сами понесли меня по привычному маршруту, мозг работал на автопилоте. Вошёл в лифт, нажал третий этаж, поднялся, вышел, прошёл по коридору и толкнул знакомую дверь.

А вот за дверью всё было уже незнакомым. Я подзавис на пару секунд, но тут из двери моего кабинета, точнее, моего бывшего кабинета выглянула незнакомая женщина средних лет с телефоном у уха. Она прикрыла трубку ладонью и спросила:

— Вы к кому?

— Извините, я ошибся, — сказал я и вышел, прикрыв за собой дверь.

И только теперь обратил внимание, что на двери висела табличка: «Альфа-Консалтинг. Бухгалтерские услуги». Я постоял в коридоре, переваривая увиденное, а потом вспомнил: Света же говорила, что контора переехала в другой офис в этом же здании. Говорила без подробностей, просто упомянула. А я, идиот, на автомате припёрся на старый этаж.

Я достал телефон, нашёл в контактах «Шеф» и нажал вызов. Маньков снял трубку после первого же гудка.

— Доброе утро! — сказал я.

Вместо приветствия раздался вопль:

— Таранов! Какое на хрен доброе?! Уже девять часов! Ты где?!

— Да здесь я, — ответил я. — На третьем этаже.

— И что ты там делаешь? — в голосе Манькова звенело искреннее недоумение.

— К старому офису на автомате пришёл. Я не помню, где новый.

— Таранов, ты набухался, что ли?! — воскликнул шеф. — С утра?

— Нет, — ответил я. — Просто забыл, где новый офис.

— Как можно такое забыть?!

— Потом объясню. Куда идти-то?

— В пентхаус! — рявкнул Маньков.

— Я же серьёзно спрашиваю, — сказал я.

— А я серьёзно отвечаю! Бегом в пентхаус!

Шеф сбросил звонок, и я остался стоять с телефоном в руке. Пентхаус, значит. Если Маньков не пошутил, а он явно не пошутил — голос у него был к шуткам не располагающий, мы сидим в пентхаусе. Забавно. Хотя после вчерашнего дня, когда я узнал про элитную квартиру и партнёрство, можно было уже ничему не удивляться.

Я вспомнил, что на верхние этажи вёл отдельный лифт с первого. Спустился, нашёл его в дальнем конце холла и поднялся на нём в пентхауз. Вышел из лифта и сразу увидел на двери слева табличку: «РеалLex». Наша вывеска. В пентхаусе бизнес-центра. Ну ладно, продолжаем ничему не удивляться.

Однако не удивляться не получалось: я открыл дверь, вошёл и замер на пороге. Новый офис впечатлял: просторная приёмная с потолками метра четыре, не меньше; огромные окна в пол, за которыми раскинулся город; мебель из тёмного дерева, массивная, солидная; тяжёлые кожаные кресла для посетителей. И стойка секретаря у стены. Пустая.

За приёмной уходил коридор в глубину помещения, и всё это великолепие было абсолютно безлюдным. Тишина, только гудел кондиционер где-то под потолком. Контора «РеалLex» состояла из двух юристов и сидела в пентхаусе, рассчитанном, судя по площади, человек на десять — двенадцать. Забавно.

Из дальнего кабинета в конце коридора вышел Маньков. Он увидел меня, стоящего столбом посреди приёмной, и подошёл ближе.

— Что с тобой? — поинтересовался шеф.

— Это точно наш офис? — спросил я в ответ, обводя рукой пространство вокруг.

— Точно, — подтвердил Маньков.

— И сколько же мы за него платим? И главное — откуда у нас такие деньги?

Шеф прищурился, посмотрел на меня внимательно и уточнил:

— Таранов, ты точно не бухал?

— Нет, — отрезал я.

— Только не говори, что ты на вещества перешёл! — Маньков ткнул в меня пальцем. — Точно! А я ещё и думал, что ты такой странный стал и умственная деятельность активизировалась. А теперь всё, да? Откат начался?

— Какой ещё откат? Борисыч, ты о чём?

— О том, что ты тупишь нещадно, Таранов! — Маньков повысил голос. — Что с тобой?!

Я понял, что отшучиваться бессмысленно, и рассказал вкратце всю правду: про больницу, про амнезию, про то, что не помню ничего с конца мая. Маньков выслушал, не перебивая, и некоторое время стоял молча, переваривая услышанное. Потом сказал:

— Ты меня три месяца Борисычем не называл.

— А как называл? — поинтересовался я.

— По имени-отчеству и на вы, — ответил Маньков и, помолчав, добавил: — И между прочим, это было правильно! Я всё-таки твой начальник. И старше тебя!

Я развёл руками и произнёс:

— Ну, извини. Этого я не помню. Я ни хрена не помню.

— Вот прям вообще? — переспросил Маньков, хитро прищурившись.

— Но то, что мы теперь партнёры, мне уже рассказали, — сказал я.

Маньков с наигранной досадой вздохнул и стукнул одним кулаком о другой. Потом заявил:

— Над тобой пошутили. С чего бы вдруг я тебя партнёром делал?

— Я же учредительные документы могу посмотреть, — заметил я.

— Эх… — шеф вздохнул максимально театрально, развёл руками и некоторое время молча разглядывал меня, потом спросил:

— Вот вообще-вообще ничего не помнишь?

— Вообще.

— И как сто тысяч у меня занимал, не помнишь?

— Борисыч, мне сейчас не до шуток, — сказал я.

— А с чего ты решил, что я шучу? Может, это правда. И что я теперь должен распрощаться с этими деньгами?

— Я тебя хорошо знаю, ты бы такую сумму без расписки никому не одолжил, — ответил я. — И вообще, моя амнезия не повод для шуток. Мне капец как хреново.

— Ладно, ладно, — Маньков сменил тон. — Но ты же хоть что-то помнишь? Меня же ты вот помнишь.

— Я не помню ничего, что произошло с двадцать девятого мая и до вчерашнего утра, — пояснил я. — Всё, что до этого было, и после — помню полностью. А в середине провал. Сидел, разговаривал с сумасшедшей бабкой в берете, а потом раз… и очнулся в больничке.

Маньков вскинул палец вверх и произнёс:

— Вот! После того разговора с бабкой ты и изменился, Таранов! Что-то она с тобой сделала. Сглазила, не иначе!

— Сильно изменился? — спросил я.

— Полностью! — Маньков рубанул рукой воздух. — Ты сам не свой был. Но работал хорошо. Как бы я не пожалел, что ты стал таким, как раньше. На хрена мне ленивый тупой партнёр?

— Борисыч, ну ты уж не перегибай. Я буду стараться.

— А ещё ты врать отказывался, — добавил Маньков.

— Ну врать, вообще-то, нехорошо, — заметил я. — Странно, что ты этого не знал.

— А если для дела?

— Ну для дела можно, — согласился я. — Если иначе никак.

— Вот! — Маньков наставил палец уже на меня. — А раньше ты и для дела отказывался! Но, честно скажу, плюсов было больше. Главное — ты резко поумнел. Обидно будет, если ты обратно тупым стал, после того, как я тебя партнёром сделал.

— А вот щас уже совсем обидно было, — сказал я.

— А мне не обидно было, Таранов, когда ты меня обманул, сказав на собеседовании, что у тебя большой опыт работы юристом?

— Борисыч, ты мне за это раз в неделю предъявляешь! — возмутился я. — Сколько можно?

— Да потому что мне больно и обидно до сих пор! — Маньков прижал руку к груди. — Я мог взять на работу профессионала, а взял тебя, Таранов!

— Да по-любому никто, кроме меня, на ту зарплату, что ты мне поставил, не согласился бы, — возразил я.

— Хорошую зарплату надо заслужить! — отрезал Маньков.

И тут в приёмной раздался звонок в дверь. Маньков посмотрел в сторону коридора, потом на меня и сказал:

— Вот сейчас мы, Таранов, и проверим, сохранил ли ты свой ум и навыки!

Он ухмыльнулся, а я отправился открывать входную дверь — партнёрство партнёрством, а дверь открывает младший по должности.

Я открыл дверь. На пороге стояли двое: седоволосый мужчина лет пятидесяти в дорогом тёмном костюме и женщина постарше, лет шестидесяти пяти, невысокая, полноватая, в элегантном светлом жакете с золотой брошкой на лацкане. В руках женщина держала объёмную кожаную сумку. Никого из них я не знал.

— Здравствуйте, — сказал я, изобразив на лице дежурную улыбку.

— Доброе утро, Илья! — приветливо ответил мужчина и пожал мне руку. — Рад видеть!

Он назвал меня по имени, значит, мы были знакомы. Точнее, были знакомы тот я, которого я не помнил, и этот мужик. Женщина улыбнулась и тоже поздоровалась. Похоже, это те самые клиенты, о которых вчера по телефону предупреждал Маньков.

— Проходите, пожалуйста, — сказал я и отступил в сторону, пропуская гостей в приёмную.

Мужчина вошёл первым, огляделся по сторонам и спросил:

— Ну как вы тут? Полностью уже освоились на новом месте?

Он знал, что контора переехала, и интересовался, обжились ли мы. Кто он такой, откуда знает про переезд и почему ему это важно, я понятия не имел, но показывать растерянность перед клиентом было нельзя.

— Да, спасибо, всё отлично, — ответил я. — Освоились.

И тут к нам подошёл Маньков с самой радушной из своих улыбок.

— Здравствуйте! Герман Романович, рад видеть! — шеф протянул руку мужчине и улыбнулся его спутнице. — Давайте пройдём в переговорную!

Герман Романович — это имя я уже слышал. Его вчера упоминала Света. Владелец бизнес-центра, которого мы с Маньковым вытащили из-под рейдерской атаки бывшего компаньона, пытавшегося отжать у него весь бизнес. Он же в благодарность подарил нам этот офис в пентхаусе. Теперь понятно, почему он интересовался, освоились ли мы. А я, его спаситель, не узнал его и минуту назад готов был спросить «а вы, собственно, кто?». Да уж, неловко бы вышло.

Мы прошли в переговорную, расселись: Герман и его спутница по одну сторону стола, мы с шефом по другую. Женщина аккуратно поставила свою объёмную сумку на пол у ног.

— Очень хотелось бы предложить вам чай или кофе, но… — Маньков виновато развёл руками, — не могу. Секретарь уволилась, а нового пока не нашли. Так что прошу нас простить!

— Не переживайте, — отмахнулась женщина. — Герочка меня уже чаем напоил.

«Герочка» в адрес хозяина бизнес-центра прозвучало тепло и по-свойски. Похоже, знакомство у них было давнее и близкое.

— Ну что ж, — сказал Маньков, — тогда мы вас внимательно слушаем.

— Олег Борисович, Илья, позвольте представить, — обстоятельно начал Герман, — Виолетта Марковна, вдова Льва Аркадьевича, моего бывшего партнёра по бизнесу и наставника. Лев Аркадьевич в своё время очень многому меня научил, фактически помог встать на ноги, когда я только начинал. Без него я бы не состоялся.

Виолетта Марковна слушала и мягко улыбалась, особенно когда Герман заговорил о её покойном муже.

— Виолетта Марковна очень любит животных, — продолжил Герман. — У неё дома две кошки и собака. И уже несколько лет она много жертвует в благотворительный фонд «Тёплый дом» — фонд помощи бездомным животным.

Пока Герман рассказывал, я наблюдал за Виолеттой Марковной. Про животных, про кошек и собаку она слушала с тёплой, совершенно искренней улыбкой, но стоило Герману произнести название фонда, как лицо у неё исказилось. Улыбка мгновенно пропала, лицо стало злым.

— За три года Виолетта Марковна перевела этому фонду двенадцать миллионов рублей, — добавил Герман.

— Двенадцать миллионов?! — переспросил шеф и уважительно покачал головой. — Это очень… немало.

Виолетта Марковна посмотрела на Манькова и заговорила сама:

— Я человек обеспеченный. Лёвушка оставил мне достаточно. Дети тоже при деле, при деньгах, слава богу, сами о себе позаботится могут. А обездоленные животные позаботиться о себе не могут. Вот я и помогаю в меру возможностей.

Она замолчала. Выдержала паузу в несколько секунд, глядя перед собой, потом подняла глаза и добавила, поникшим голосом:

— Думала, что помогаю.

*****

Дорогие читатели!

Если книга вам понравилась, не забудьте жамкнуть на сердечно на странице книги — поставить ей лайк. Автору и его музе будет очень приятно.

И не забудьте закинуть книгу в библиотеку — тогда вы не пропустите выходы новых глав.

Ну а если ещё и комментарий напишете — это будет вообще круто! Комментарии, особенно на первых главах, помогают автору понять, что в книге интересно читателям, а что — не очень.

Следующая прода завтра в 00.15

Приятного чтения!

Глава 5

Мы с Маньковым переглянулись. Странная фраза. Двенадцать миллионов за три года в фонд помощи животным, и «думала, что помогаю»? Что это значит? Деньги не дошли? Фонд оказался мошеннический? Я не понимал, к чему она ведёт.

— Виолетта Марковна, что вы имеете в виду? — спросил я. — Расскажите, пожалуйста, подробнее.

Любительница животных выпрямилась на стуле и начала рассказывать:

— Позавчера я была на мероприятии фонда. «Тёплый дом» каждое лето проводит банкет для спонсоров. Они презентуют свою деятельность, представляют годовой отчёт, привлекают новых жертвователей. Приглашали и меня каждый год, но раньше как-то не доводилось попасть: то одно, то другое. А тут, наконец, собралась и пошла.

Она помолчала секунду, собираясь с мыслями, и вдруг спросила:

— Ресторан «Панорама», знаете такой?

— Не были, но слышали, — ответил Маньков. — Недешёвое место.

— Очень недешёвое, — подтвердила Виолетта Марковна. — Банкетный зал на восьмом этаже. Я вошла и обомлела: гостей навскидку было сотни три. На столах канапе с лососем, тарталетки с красной икрой, мясные и сырные нарезки, и всё это из дорогих сортов, шампанское французское, по две тысячи за бутылку, живые цветочные композиции. А вёл мероприятие сам Антон Савельев, и работал он, сами понимаете, не за спасибо. Живой струнный квартет играл весь вечер. А платье на директоре фонда Поляковой было тысяч за двести.

— Китайцы сейчас неплохо шьют под известные бренды, — заметил Маньков. — Не отличишь.

— Я в дорогих вещах разбираюсь! — отрезала Виолетта Марковна. — Платье было дорогое. Туфли и клатч — тоже. И вот я сидела и считала, я люблю считать, молодые люди. Зал, квартет, ведущий, еда и выпивка на три сотни гостей, декор, фотограф, видеосъёмка. По моим прикидкам набежало не меньше миллиона.

— Но ведь мероприятие-то благотворительное, — сказал я. — Не свадьба. Ресторан мог предоставить зал бесплатно, ради рекламы. И ведущие на таких вечерах нередко работают за пиар, а не за гонорар. Тут не стоит по максимуму считать.

— Допускаю, — ответила Виолетта Марковна. — Ресторан мог дать зал бесплатно. Савельев мог прийти по доброте душевной или по дружбе. Но кормить и поить три сотни человек, нанимать квартет, заказывать цветы и полиграфию, оплачивать съёмку всё равно надо. Даже по самым скромнейшим прикидкам полмиллиона набегает. Минимум. Я переводила им по два миллиона каждые полгода. Двенадцать миллионов за три года. И всё это время была уверена, что мои деньги идут на корм, на лечение, на содержание приютов для бездомных животных. А теперь я в этом сильно сомневаюсь.

— И теперь вы жалеете, что переводили им деньги? — спросил Маньков.

— Денег не жалею, — ответила Виолетта Марковна. — Жалею, что они, похоже, пошли не на помощь животным. Я хотела кормить и лечить бездомных собак и кошек. А не оплачивать банкеты с шампанским и наряды директора фонда.

— Олег Борисович, Илья, — снова вступил в разговор Герман, — нужно разобраться, на что реально ушли двенадцать миллионов Виолетты Марковны. Она хочет это знать. И я считаю, что она имеет на это полное право. Нужно разобраться, чем этот фонд вообще занимается, сколько денег тратят на животных, а сколько на банкеты.

— Кое-что можно проверить прямо сейчас, — сказал я. — Все благотворительные фонды обязаны размещать финансовую отчётность в открытом доступе. Годовые доходы, расходы, зарплаты — всё публикуется на портале Минюста.

Сказал и снова, мягко говоря, прихренел. Откуда я знаю про требования к публичной отчётности благотворительных организаций? Я выдал это без запинки и был абсолютно уверен, что не ошибся. Откуда? Как? Ответа на эти вопросы у меня не было. Но и времени разбираться с собственной головой не было тоже — клиенты сидели напротив и ждали.

— Ноутбук у меня в кабинете, — произнёс я, вставая из-за стола. — Минуту!

Я быстро дошёл до своего кабинета, схватил ноутбук со стола и вернулся в переговорную. Открыл крышку, дождался загрузки, зашёл на сайт Минюста, вбил в поисковую строку «Тёплый дом благотворительный фонд Тула», нашёл нужную страницу и через пару минут уже смотрел на публичную финансовую отчётность фонда.

— Значит так. Годовой оборот фонда без малого четырнадцать с половиной миллионов рублей, — поделился я информацией и развернул экран к остальным.

— Получается, Виолетта Марковна перечисляет им больше четверти их годового бюджета, — быстро посчитал Герман.

— Получается, что так, — согласился я. — А теперь давайте посмотрим, что у них с расходами.

Я снова повернулся к экрану, открыл раздел с расходами, начал его читать и тут же комментировать вслух:

— Заработная плата. За год фонд потратил на зарплату всего персонала один миллион четыреста тысяч рублей. Это примерно сто семнадцать тысяч в месяц. На всех. Из них зарплата директора — триста шестьдесят тысяч в год. Тридцать тысяч в месяц. Чуть выше минимальной оплаты труда.

— Так не бывает, — тут же отреагировал Маньков. — Директор фонда с оборотом четырнадцать миллионов сидит на тридцатке? Ерунда. Минималку ставят, чтобы налоги не платить, а деньги вытаскивают по-другому. Наличкой, через подотчёт, через фиктивные расходы, через кого-нибудь из «своих».

— Полякова всем говорит, что она обеспеченная женщина, — вставила Виолетта Марковна. — Что фонд для неё не бизнес, а «дело души». Что она на нём не зарабатывает, а помогает.

— Может, так оно и есть, — сказал я. — Может, фонд для неё действительно не заработок, а что-то вроде игрушки. Возможность показать себя, почувствовать себя значимой, доброй, нужной. Благотворительность ради статуса, а не ради дела.

— Не бывает у деловых людей игрушек, Таранов, — возразил Маньков. — Деловой человек на всём делает деньги. Если она крутит фондом с четырнадцатью миллионами оборота, значит, что-то с этого имеет. Иначе зачем ей всё это?

— А может, и игрушка, — неожиданно не согласился с шефом Герман. — Я таких людей знаю, Олег Борисович. Деньги есть, скучно, хочется, чтобы тебя уважали. Вот и эта Полякова: завела фонд, проводит банкеты, фотографируется с бездомными щенками, чувствует себя благодетелем. И это, кстати, объясняет, почему деньги на мероприятия уходят, а не на животных. Банкеты таким людям интереснее, чем приюты.

Виолетта Марковна таких рассуждений не выдержала.

— Животные важнее банкетов! — она неожиданно повысила голос и даже хлопнула ладонью по столу. — На них надо деньги тратить, а не на показуху!

— Давайте дальше посмотрим, — сказал я, возвращая разговор к отчётности. — Итак, общие расходы на зарплату — полтора миллиона в год. При годовом обороте четырнадцать с половиной миллионов это чуть больше десяти процентов.

Я сделал небольшую паузу, давая всем возможность осознать цифры, а потом меня снова понесло.

— По Федеральному закону «О благотворительной деятельности», статья 16, пункт 3, благотворительная организация не вправе расходовать на оплату труда административно-управленческого персонала более двадцати процентов от общих годовых расходов, — уверенно выпалил я. — У «Тёплого дома» десять с небольшим. Укладываются с двойным запасом. А раз так, то всё остальное по закону и по логике должно идти на уставные цели. То есть на помощь животным. Если, конечно, в уставе не прописано что-то ещё.

Я сам себя не узнавал. Номера статей, формулировки, проценты, нормы — вылетали из меня уверенно и без запинки. Не юрист мелкой конторы, а ходячий справочник. Куда делся Таранов, который раньше полчаса копался в «Консультанте», чтобы найти нужную статью? Это было забавно. И немного страшно.

— Кстати, устав тоже можно проверить, — добавил я, отбрасывая мысли о своих странных способностях. — С двадцать пятого года все НКО обязаны размещать учредительные документы, включая устав, на портале Минюста в открытом доступе. Сейчас гляну.

Откуда я знал про эти поправки двадцать пятого года, я, опять же, не понимал, но потихоньку уже начал привыкать к тому, что являюсь ходячим справочником. И по тому, что Маньков и Герман реагировали на мои суперпознания совершенно спокойно, я понял, что отжигаю я так давно.

Открыв устав «Тёплого дома», я быстро пробежался по нему глазами. Документ был составлен грамотно. Цели фонда сформулированы узко и чётко: помощь бездомным животным, содержание приютов, оказание ветеринарной помощи. Никаких расплывчатых формулировок, никаких «содействие развитию» или «повышение общественной осведомлённости», под которые можно списать что угодно и в том числе роскошные и дорогие мероприятия.

— В уставе всё жёстко, — сказал я, повернув экран к Виолетте Марковне и Герману. — Цели фонда: помощь бездомным животным, содержание приютов, ветеринарная помощь. И больше ничего. Если из четырнадцати с половиной миллионов годового бюджета вычесть полтора на зарплату и, допустим, ещё миллион — полтора на аренду помещений, коммуналку, оргтехнику и прочую хозяйственную мелочь, то оставаться должно одиннадцать с половиной — двенадцать миллионов в год. На уставные цели.

— На такие деньги можно всех бездомных собак и кошек в Туле прокормить с запасом, — заявил Маньков.

— С другой стороны, — заметил я, — при таком годовом бюджете и небольшой в процентном соотношении зарплате формально денег хватает, чтобы раз в год провести мероприятие даже такого уровня, как банкет на полмиллиона. При обороте в четырнадцать с половиной — это три с небольшим процента. Формально не криминал.

Виолетта Марковна вспыхнула:

— Какая разница, сколько процентов?! Вы же видите сами их устав! Там нет никаких банкетов! Это нецелевое использование!

— Виолетта Марковна, — ответил я, — доказать нецелевое использование будет очень сложно. Один банкет в год, каким бы шикарным он ни был, при таком бюджете можно квалифицировать и как представительские расходы, и как расходы на привлечение новых жертвователей. За это не предъявишь. Другое дело — если подобные мероприятия проводятся регулярно или деньги уходят ещё куда-то мимо уставных целей. Это надо копать.

— Шансов что-то раскопать — немного, — заявил Маньков. — Тут все вокруг почти открыто воруют, и то иной раз доказать невозможно, а уж за банкет с лососем… не, за это точно не притянуть.

Виолетта Марковна расстроилась. Она полезла в свою объёмную сумку и достала толстый глянцевый альбом. Раскрыла его прямо на столе и ткнула пальцем в первую страницу. Со страницы смотрел рыжий пёс с перебинтованной лапой, снятый крупным планом.

— Вы посмотрите им в глаза! — сказала Виолетта Марковна. — Вот ему! Или ей! — она перевернула страницу и ткнула пальцем в фотографию серой кошки с огромными зелёными глазами и порванным ухом. — Когда я первый раз увидела эти фотографии, поняла, что не смогу остаться в стороне.

— Что это за альбом? — поинтересовался я.

— Мне его в фонде дали, при знакомстве, — ответила Виолетта Марковна и протянула альбом мне. — Там фотографии спасённых животных, их истории. Посмотрите сами.

Я взял и полистал. Сделано было профессионально: качественная печать на плотной глянцевой бумаге, продуманная вёрстка, каждый разворот — одно животное. Крупная фотография, от которой не получалось отвернуться, история спасения в три-четыре абзаца, цифры лечения. Фотографии «до» и «после»: истощённые, грязные, с ранами и рядом они же — откормленные и здоровые, в чистых вольерах.

Работали над альбомом явно не студенты на коленке, а серьёзные специалисты. И за душу это брало. Даже меня, человека, который к животным всегда относился относительно ровно, тронула морда трёхлапого кота по кличке Маркиз. Он смотрел с фотографии так, что хотелось немедленно достать телефон и перевести денег. Собственно, ровно для этого альбом и был создан. Инструмент для выкачивания пожертвований, причём сделанный мастерски.

Виолетта Марковна забрала у меня альбом и снова принялась его листать, тыча пальцем в страницы и бормоча:

— Вот эта кошечка, Муся, ей лапку лечили. Вот этот пёс, Дружок, его с мороза подобрали, уши отморожены были. Из-за вот этих историй я и стала переводить деньги. Думала, что они животным идут, а они…

— Погодите! — я перебил любительницу животных, потому что мне в голову пришла неожиданная и очень светлая мысль. — А что вы писали в переводах? Какое назначение?

— Пожертвование на помощь бездомным животным.

— Тогда это были целевые пожертвования! — воскликнул я, не справившись с эмоциями. — А значит, по статье 582 Гражданского кодекса, пункт 3, фонд обязан вести обособленный учёт по вашим переводам — отдельно от общей кассы. Они не имеют права смешать их со всеми остальными деньгами. Отчёт по вашим деньгам просто обязан существовать!

— Мне кажется, спонсор такого уровня в любом случае имеет право знать, куда уходят его деньги, — произнёс Герман.

— Увы, закон не делит спонсоров на уровни, — заметил я. — Но раз назначение платежа конкретное, эти бумаги у фонда действительно должны быть отдельно от всего остального. Правда, закон не обязывает фонд нам этот отчёт показывать, но главное — он должен быть! Сначала попробуем попросить его по-человечески. А если откажут, пожалуемся в Минюст. По статье 32 закона о некоммерческих организациях обращение о том, что деятельность фонда не соответствует уставным целям — законное основание для внеплановой проверки.

— А почему не сразу в суд? — спросил Герман. — Быстрее ведь, наверное, будет?

— Как раз наоборот, — ответил я. — В суде всё бремя доказывания на нас. Чтобы подать иск, нужны уже готовые доказательства нарушения, а у нас их пока нет. Есть только повод для подозрений. Без доказательств суд просто откажет, он сам ничего не расследует, это не его работа. А Минюст — надзорный орган, ему для проверки не нужны готовые доказательства, достаточно сообщить факты, которые дают основание подозревать нарушение. А такой факт у нас уже есть — этот самый банкет, который совершенно не укладывается в узкий устав фонда. Для суда одного банкета мало, а для того, чтобы Минюст начал проверку — вполне достаточно.

Я произносил это всё уверенно, на одном дыхании, с номерами статей и точными формулировками. Но откуда я знал, например, номер статьи Гражданского кодекса про целевые пожертвования?! Это было дичайше странно. Номера и формулировки сидели в голове намертво, выскакивали сами, и ощущение было жуткое — в эти моменты будто и не я говорил вовсе. Говорил кто-то другой, кто знает законы наизусть, а я только слушал.

А ещё меня бесило то, что я никак не мог с этим смириться, и каждый раз меня это удивляло и пугало. Вот ведь вроде уже, казалось, успокоился, но нет — как только очередную экзотическую статью или норматив озвучу, так опять накрывает.

— Вы меня обнадёжили, Илья, — Виолетта Марковна отвлекла меня от размышлений. — Когда вы сможете это сделать?

— Чтобы это сделать, нам нужно убедиться, что назначение платежа было именно такое, — ответил я. — Можете сейчас это проверить? Вы через банковское приложение деньги отправляли?

— Сложно это всё для меня, приложения всякие. — отмахнулась Виолетта Марковна. — Я в банк ходила — он у меня прям возле дома. Из банка и переводила. Но у меня все чеки остались, я их с собой принесла.

Она снова полезла в сумку и вытащила оттуда прозрачный файл, набитый бумагами.

— Вот квитанции и чеки, я всё храню, — Виолетта Марковна положила файл на стол передо мной и добавила, взявшись рукой за сердце: — Мне аж плохо становится, когда я думаю, что мои деньги могли пойти не на помощь бедным животным, а на банкеты и на платье директора фонда.

Я потянул к себе файл, вытащил первую квитанцию и пробежался глазами по строчкам. Дата, сумма, реквизиты получателя. Всё стандартно. Добрался до графы «Назначение платежа» и прочитал: «Добровольное пожертвование на осуществление уставной деятельности БФ «Тёплый дом». Перечитал ещё раз. Медленно, осознавая степень облома.

— Что-то не так? — спросила Виолетта Марковна, считав мои эмоции по лицу.

— Сейчас, — ответил я. — Дайте все проверю.

Вытащил вторую квитанцию, третью, четвёртую, пятую, шестую. Шесть переводов за три года. Во всех шести назначение платежа было одинаковым.

— Виолетта Марковна, — сказал я, откладывая последнюю квитанцию, — назначение платежа во всех ваших переводах: «Добровольное пожертвование на осуществление уставной деятельности». Не на помощь животным, не на содержание приютов, а на уставную деятельность фонда.

— И что теперь? — растерянно спросила любительница животных.

— Теперь мы не можем рассчитывать на обособленный учёта по вашим переводам, — ответил я. — По той же статье 582, пункт 3, обособленный учёт положен только тогда, когда назначение конкретное. «На лечение бездомных животных», «на содержание приюта» — это конкретная цель. А «на уставную деятельность» — это, по сути, отдайте деньги и не спрашивайте, куда мы их потратим. Потому что уставная деятельность — понятие широкое. Туда входит всё, что прописано в уставе. Формально фонд имеет право потратить эти деньги на что угодно в рамках устава, и вести отдельный учёт конкретно по ним не обязан. Они просто ушли в общий котёл вместе со всем остальным.

— Но вы же сами сказали, что в Уставе у них прописана только помощь животным, — напомнил Герман.

— Сказал, — согласился я. — Но расходы на деятельность фонда даже при таком уставе, — это ещё и зарплаты, и аренда, и разные мелкие расходы. Но главное даже не это. При таком пожертвовании фонд не обязан отслеживать, на что конкретно пошли деньги Виолетты Марковны, не должен вести по ним отдельной отчётности. Они просто упали в общий котёл, и всё.

— А как тратится этот общий котёл, мы узнать не можем, — закончил мою мысль Маньков. — Потому что для этого надо требовать полный финансовый отчёт, а его мы требовать не имеем права.

— Но я же не на уставную деятельность переводила! — в отчаянии воскликнула Виолетта Марковна. — Я на помощь животным переводила! Каждый раз так и говорила!

— Вы именно так и говорили в банке? — уточнил я. — Что переводите деньги на помощь бездомным животным?

— Конечно! Каждый раз! Приходила и говорила: хочу перевести пожертвование на помощь бездомным животным!

— Тогда непонятно, почему в квитанциях другое назначение. Откуда вы брали реквизиты для перевода?

— Мне в фонде памятку дали. На первой встрече. Там всё написано: куда переводить, какие реквизиты указывать. Я каждый раз её с собой брала, сотруднику показывала. Где-то она здесь…

Виолетта Марковна полезла в файл и вытащила сложенный вдвое листок. Протянула мне. Я взял, развернул. Обычная памятка: логотип фонда «Тёплый дом», контактные данные, банковские реквизиты. И в самом низу, жирным шрифтом написано: «Назначение платежа — Добровольное пожертвование на осуществление уставной деятельности БФ Тёплый дом».

Я даже говорить ничего не стал, просто показал памятку остальным, ткнув пальцем в нижнюю строчку.

— Как такое могло случиться? — спросил Герман, вглядываясь в листок. — Выходит, банк виноват?

— Банк ни в чём не виноват, — ответил я. — Виолетта Марковна приходила в отделение, говорила сотруднику, что хочет перевести деньги на помощь животным, и давала ему эту памятку с реквизитами. А в памятке напечатано назначение: «на уставную деятельность». Сотрудник вбивал то, что написано в документе. И это не противоречит тому, что говорила Виолетта Марковна на словах. Помощь животным — часть уставной деятельности, одно другого не исключает. Сотруднику не за что предъявлять. Он всё сделал правильно.

— Значит, я сама всё испортила, — тихо произнесла Виолетта Марковна, поникшим голосом. — Могли заставить их всё отдельно учитывать, узнала бы правду, а теперь… Я сама всё отдала. Без условий.

— Виолетта Марковна, не надо себя винить, — сказал Маньков. — Правду мы в любом случае узнаем. Стало немного сложнее, но мы разберёмся. Не переживайте.

— Давайте не будем заранее расстраиваться, — подключился Герман. — Может, там всё в порядке, в этом «Тёплом доме» и большая часть денег реально доходит до дела. Провели мероприятие — ну бывает. Не факт, что весь бюджет уходит на подобное.

— Не факт, — поддержал его шеф, но по лицу Манькова было видно, что не очень-то он верит в такой расклад.

— Олег Борисович, Илья, — продолжил Герман, — прошу вас разобраться и выяснить, куда уходят средства фонда. И в первую очередь, на что потрачены деньги Виолетты Марковны.

— Разберёмся, — уверенно произнёс Маньков. — Дадим полный расклад, куда ушёл каждый рубль.

Я промолчал, но подумал, что обещание вышло слишком сильным. Раскопать внутреннюю кухню благотворительного фонда, проследить движение конкретных денег через все их счета и договоры — задача не из лёгких. Да и мы, в конце концов, не частные детективы, а юридическая контора. Не наше это дело — расследования проводить. Но Маньков уже пообещал, и назад дороги не было.

— Оставьте нам все документы и альбом, — сказал я. — И ещё нам понадобится доверенность от Виолетты Марковны на право представлять её интересы и запрашивать информацию у фонда от её имени.

— Нотариус есть поблизости? — спросила любительница животных.

— На втором этаже, — ответил Маньков.

— Мы сейчас сразу к нему и… — начала Виолетта Марковна, но Герман её мягко перебил.

— Нет, — сказал он. — Мы сейчас пойдём ко мне, а нотариус сам к нам поднимется.

На этом встреча закончилась. Гости поднялись и отправились к выходу. У двери переговорной Виолетта Марковна обернулась к нам и произнесла:

— Мне очень важно, чтобы каждая копейка дошла до животных. Вы понимаете? Каждая копейка.

— А мне важно, чтобы Виолетта Марковна не волновалась, — сказал Герман.

— А нам важно, чтобы наши клиенты были довольны! — заявил Маньков, подводя итог всему разговору, и расплылся в широченной улыбке.

Мы с шефом проводили гостей до входной двери. Герман на прощание пожал нам руки и сказал:

— Мой секретарь скоро занесёт доверенность.

Когда захлопнулась дверь, мы с Маньковым какое-то время молчали, глядя друг на друга — переваривали полученную информацию и пытались осознать, на что подписались. А потом шеф вдруг заявил:

— Надо нового секретаря искать. Срочно! Позорище: клиенты пришли, а кофе подать некому.

— Нового? — переспросил я. — У нас что, был секретарь?

Маньков махнул рукой и ответил:

— Забей.

— Нет, погоди. У нас был секретарь? И куда он делся?

— В декрет ушла. Из-за тебя, между прочим.

Я завис на секунду. В декрет? Из-за меня? Мысли поскакали в очень нехорошем направлении. Потом дошло.

— Борисыч, некрасиво шутить над человеком, у которого отшибло память, — сказал я. — Я же чуть не поверил.

Маньков расхохотался и сказал:

— Чувство юмора нельзя терять ни при каких обстоятельствах, Таранов! Запомни это! Даже при амнезии!

— Нельзя, — согласился я. — Но просто шутка дурацкая.

— Не обижайся, — Маньков засмеялся ещё громче и хлопнул меня по плечу. — Лучше думай, как нам этот фонд на чистую воду вывести.

— Да никак! — ответил я в сердцах. — Ты же понимаешь, что за банкет им не предъявить? Да, бабке обидно, но там хрен подкопаешься. Зачем ты вообще взялся за это дело?

— А ты хочешь отказать человеку, который подарил нам этот офис? — спокойно спросил Маньков.

На это мне возразить было нечего. Отказать Герману мы не могли — тут шеф был прав.

— Так что думай, Таранов, с чего начать и с какой стороны к этому фонду заходить, — сказал Маньков.

— Да чего тут думать? С парадного входа заходить.

— В смысле?

— Надо туда ехать и разговаривать, — ответил я. — Сейчас доверенность дождусь и поеду.

— Без подготовки? — удивился шеф. — Так тебе никто ничего не расскажет.

— Мне по-любому никто ничего не расскажет. Поэтому поеду и посмотрю, что там за директорша такая. Закину удочку, пробью её, что за человек. Начинать же с чего-то надо. Зацепок ведь нет никаких, кроме моральной травмы нашей клиентки от увиденных ею канапе с лососем.

— Разведка боем? Ну, поезжай. Почему бы и нет? В принципе мне неважно, как ты разберёшься с этим делом. Главное — чтобы разобрался!

Мне понравилось это «ты разберёшься», но сказать на этот счёт я ничего не успел — шеф развернулся и пошёл к себе в кабинет. А я остался стоять посреди приёмной.

Постоял, подумал и пришёл к выводу, что отсутствие секретаря — ещё не повод отказывать себе в кофе. Где-то в этом огромном пустом офисе наверняка стояла кофемашина. Оставалось только её найти.

Глава 6

Кофемашину я нашёл за стойкой секретаря, в нише у стены. Серебристая, профессиональная, с сенсорным экраном и хромированным рожком. Я обрадовался ей так, что даже погладил по корпусу. Радость, впрочем, прожила ровно до того момента, когда я открыл верхний отсек. Зёрен не было. Совсем. Отсек был пуст, чист, и только одно одинокое зёрнышко застряло в щели на дне. Кофе закончился, а купить новый было некому.

Я обшарил полки за стойкой в поисках хоть какой-нибудь кофейной заначки. Кофе не нашёл, зато обнаружил электрический чайник, пару керамических кружек с логотипом какой-то страховой компании и две упаковки чая. В первой оказался ромашковый. «Для спокойствия и гармонии» гласила надпись на коробочке. Я повертел её в руках. Ромашковый чай. В нашей конторе. Интересно, откуда он здесь? Может, бывшая секретарша этим увлекалась? А может, и не только увлекалась, а ещё и нас с Маньковым пыталась этим поить? Если пыталась, то неудивительно, что уволили.

Вторая упаковка оказалась поинтереснее — зелёный чай, молочный улун. Химоза, судя по запаху и бренду. Я вообще не любитель зелёного, но он, в отличие от ромашкового, хотя бы чай. Я набрал воды из диспенсера в чайник, включил его, дождался кипятка, бросил пакетик в кружку страховой компании, залил водой и пошёл к себе в кабинет.

Сел за стол, поставил кружку рядом с ноутбуком и задумался. Сидеть и ждать, пялясь в окно, пока принесут доверенность от Виолетты Марковны, было глупо. Время терять не хотелось, а дел хватало и помимо фонда. Как минимум сегодня надо зайти в управляющую компанию нашего «Триумфа» и отдать претензию по колясочной. Я открыл ноутбук, запустил текстовый редактор и уставился на чистую страницу.

Претензию надо составить грамотно, чтобы не отмахнулись, со ссылками на все нормативные акты. Первая мысль была полезть в интернет, найти какой-нибудь юридический сайт с шаблоном, скачать, подставить свои данные, но сделать это я не успел — текст возник в голове сам. Целиком. Готовыми абзацами, с номерами нормативных актов и точными формулировками.

Мне не пришлось ничего искать, ничего вспоминать и подбирать. Слова были просто там, внутри моей головы, выстроенные в правильном порядке, и ждали, когда я начну печатать. Пальцы легли на клавиатуру и понеслось.

«Директору ООО УК «Триумф»... от Тарановой Натальи Владимировны, в лице представителя по доверенности Таранова Ильи Сергеевича... ПРЕТЕНЗИЯ... В помещении колясочной на первом этаже дома размещены предметы, не входящие в закрытый перечень, установленный пунктом 5.14 свода правил СП 54.13330. Согласно техническому паспорту дома, помещение имеет целевое назначение «колясочная»...»

Дальше пошли требования: провести осмотр, составить акт, установить владельцев, уведомить, дать срок на вывоз. Три рабочих дня на письменный ответ с планом и датами. В случае непринятия мер — жалоба в Государственную жилищную инспекцию с приложением фотоматериалов и копии претензии. Я печатал, не останавливаясь, минут семь-восемь. Индексы нормативных актов, процедура осмотра, порядок уведомления, сроки и последствия — всё вылетало из меня уверенно и без единой запинки, и я набирал текст быстрее, чем успевал осознавать, что именно пишу.

Когда допечатал, перечитал с начала — грамотно, юридически чисто. Конкретные требования, конкретные сроки, конкретные последствия. Не придерёшься. Я отправил документ на печать, дождался, пока принтер выплюнет два экземпляра, сложил оба листа в прозрачный файл и убрал в портфель.

Потом взял кружку с чаем, откинулся в кресле и призадумался. Полчаса назад в переговорной я на одном дыхании выдавал статьи Гражданского кодекса, Федеральный закон о благотворительной деятельности с номерами пунктов, закон о некоммерческих организациях с формулировками про внеплановые проверки. Номера статей, проценты, нормы вылетали из меня уверенно и без запинки, словно я не юрист мелкой конторы, а ходячий справочник.

Теперь вот за несколько минут составил претензию со ссылками на своды правил и индексами нормативных актов, не открывая ни одного справочника, ни одного сайта. Нормальный юрист полдня бы в «Консультанте» копался, проверяя актуальность каждой ссылки, а я даже не открывал браузер.

Откуда это всё бралось, я по-прежнему не понимал. Но было, надо признать, удобно. Очень удобно — не надо ничего искать, не надо ничего проверять, всё уже в голове, готовое, актуальное, с номерами. Я, по сути, превратился в живой юридический справочник с функцией автоматического составления документов. Жутковато, но при этом невероятно эффективно. И если так подумать, то с такими способностями довольно стыдно быть рядовым юрисконсультом.

Впрочем, если верить тому, что мне рассказала Света, я давно уже и не рядовой. За те два с половиной месяца, которые начисто выпали из памяти, я умудрился вытащить кучу серьёзных дел, стать партнёром конторы с долей в пятьдесят процентов, получить в подарок офис в пентхаусе и заработать репутацию, которой позавидовал бы иной адвокат с двадцатилетним стажем.

И всё это за два с половиной месяца, ни дня из которых я не помнил. Ни одного выигранного дела, ни одного разговора с клиентом. Всё это случилось с кем-то другим. Формально со мной, но на деле — с человеком, которого я не знал и не понимал. Это было дичайше обидно.

Я допил чай и достал из кармана телефон — новый, дорогой, в тонком матовом чехле. Света рассказала, что предыдущий разбили, когда на меня напали возле автосервиса. Там вообще было странное и мутное дело, надо будет у Манькова выспросить все подробности. Он, по словам Светы, вытащил меня из СИЗО — явно должен знать, что к чему.

Данные из облака я тогда восстановил сразу, так что контакты, фотографии и всё остальное не пропали. Я открыл записную книжку и начал листать. Большая часть контактов была знакома: мама, папа, Игорь, Лёха, Влад, Алёна… Почему я до сих пор её не удалил? Шеф, бывшие однокурсники, разные шапочные знакомые, соседи. А часть не говорила мне ровным счётом ничего: Герман Р. — это, видимо, тот самый Герман Романович, который подарил нам офис и сегодня привёл Виолетту Марковну; Огнев А. — понятия не имею, кто это; Кира — её я видел в больнице. И таких контактов было десятка два.

Но больше всего меня заинтересовал контакт «Жена Императора». Я перечитал название и невольно усмехнулся. Кто бы это мог быть? Жена чья-то, это понятно. Но при чём тут император? Может, у кого-то из клиентов мужа так за глаза зовут, а я для удобства записал? В юридической практике каких только прозвищ не бывает. А может, это вообще кодовое имя, чтобы посторонний не понял, кто звонит. Интересно, конечно. Я даже хотел набрать номер, очень уж разобрало любопытство, но удержался. О чём говорить, если не помню, кто это? Спрашивать «вы кто» и объяснять про амнезию — неохота. Как-нибудь потом выясню. Может, Маньков знает. Или Света.

В коридоре раздался звонок. Я убрал телефон в карман, встал и пошёл открывать, по дороге подумав, что секретаря надо нанимать как можно скорее. Завтра же дать объявление.

Я открыл дверь. На пороге стояла молодая женщина в строгом тёмном платье, с пластиковым файлом в руках.

— Доброе утро, — сказала она. — Я от Германа Романовича. Принесла доверенность.

— Здравствуйте! Спасибо, — ответил я и взял файл.

Вытащил документ, пробежался глазами. Нотариальная доверенность от Виолетты Марковны Гуревич на право представлять её интересы в благотворительном фонде «Тёплый дом», запрашивать информацию о движении пожертвований, получать копии документов, подавать заявления и жалобы в государственные органы. Дата, подпись, печать нотариуса. Всё на месте.

— Передайте Герману Романовичу, что сегодня же начну работать, — сказал я.

Секретарь попрощалась и ушла. Я закрыл дверь, вернулся к себе, положил доверенность в портфель к претензии и отправился к Манькову.

Шеф сидел за столом, откинувшись в своём гигантском кожаном кресле, и читал что-то в телефоне.

— Доверенность принесли, — сказал я. — Поеду в фонд. Прямо сейчас.

— Правильно, чего тянуть, — одобрил Маньков, убирая телефон. — Придумал уже, как будешь действовать?

— Придумаю что-нибудь на месте, — ответил я. — Может, прямо попрошу, а может, постанову какую-нибудь залеплю. Будет понятно, когда пойму, что за человек эта Полякова.

— Для постановы врать придётся, — заметил шеф, откинувшись в кресле. — Точно сможешь?

— Проверить хочешь? У тебя спина белая.

Маньков скривился, покачал головой и сказал:

— Таранов, юмор не твоё!

— Но ты же не верил, — ответил я. — Или тебе более серьёзная проверка нужна?

Я достал телефон, нашёл контакт Светы, нажал вызов и включил громкую связь. Маньков посмотрел на телефон, потом на меня, но промолчал. Света ответила после третьего гудка:

— Алло?

— Это я, — сказал я в аппарат. — Звоню предупредить, что сегодня поздно буду.

— А что случилось? — обеспокоенно спросила Света.

— Олегу Борисовичу машину разбили в хлам. Буду составлять для него претензию.

— Да что ты несёшь, придурок! — Маньков подскочил в кресле так, что оно проехало на полметра назад.

Прикрыв микрофон ладонью, я быстро сказал Свете:

— В общем, ужинай без меня.

Я сбросил вызов. Маньков стоял уже на ногах, красный, с вытаращенными глазами, и тыкал в мою сторону пальцем.

— Таранов, ты идиот? Ты совсем сильно башкой ударился, когда падал? — голос у шефа аж сел от возмущения.

— Борисыч, это же шутка, — ответил я, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное лицо. — Ты же сам про чувство юмора говорил, что оно всегда должно быть.

— Это тупая шутка! Это не смешно!

— Кому как. По мне, так смешно, — пожал я плечами.

— Нет! — рявкнул шеф.

— Ты что, боишься, что Вселенная не допустит, чтобы я соврал, и превратит мои слова в реальность? — поинтересовался я.

— Ты уже соврал! Мне не разбили машину!

— Пока не разбили, — поправил я, сделав упор на слово «пока». — Ещё только утро.

— Хватит каркать! Дебил! — шеф побагровел так, что я всерьёз забеспокоился о его давлении.

Лицо Манькова пошло пятнами, а правый глаз задёргался. Я понял, что перебрал, но шеф в ярости выглядел настолько комично, что мне стоило серьёзных усилий не заржать ему в лицо.

— Кстати, Света мне рассказала, что ты свой ретромобиль довёл-таки до ума, — сказал я, решив, что тему пора менять, пока шеф не лопнул.

— Ретромобили еле ездят, а моя Ласточка летает! — раздражённо выпалил Маньков, всё ещё багровый.

— Ну как-нибудь покажешь. Можно даже сегодня. Как насчёт долететь на ней до фонда? — предложил я.

— На такси долетишь! — отрезал шеф.

— Только не говори, что после моей шутки, ты на ней сегодня…

— Таранов, заткнись! Иди работай! — Маньков рухнул обратно в кресло и уставился в монитор ноутбука, давая понять, что аудиенция окончена.

Я примирительно поднял руки, развернулся и пошёл к выходу. Уже у двери обернулся и сказал:

— А секретаршу надо нанять. Чтобы двери открывала и кофе купила.

*****

Офис благотворительного фонда «Тёплый дом» располагался на третьем этаже приличного бизнес-центра в самом центре. Я толкнул дверь и оказался в просторной комнате, больше похожей на общий кабинет, чем на приёмную. Здесь всё было свалено вместе: несколько письменных столов с компьютерами, стеллажи с коробками, диван у стены. У ближнего стола девушка в футболке с логотипом «Тёплого дома» разбирала стопку картонных коробок с кормом, вытаскивая пачки и сверяя их с каким-то списком. На диване сидели двое с папками документов — видимо, волонтёры, они о чём-то тихо переговаривались и даже не обратили на меня внимания. На стенах висели увеличенные фотографии из того самого альбома, благодарственные письма, грамоты. В глубине комнаты была дверь с табличкой «Директор фонда».

— Здравствуйте, — сказал я девушке с коробками. — Я Илья Таранов, юрист, представляю интересы Виолетты Марковны Гуревич. Мне бы с Алиной Игоревной поговорить.

Девушка кивнула, отложила коробку и пошла к двери с табличкой, сообщить директору о госте. И тут же вернулась в сопровождении женщины в дорогом костюме.

— Здравствуйте! — широко улыбнувшись, произнесла женщина, и тут же её лицо изменилось, стало встревоженным. — Вы от Виолетты Марковны? А почему она сама не приехала? С ней всё хорошо?

— Добрый день, Алина Игоревна! С ней всё замечательно, — ответил я.

— Ой, зовите меня просто Алина, к чему такие церемонии! — директор фонда отмахнулась и тут же опять расплылась в улыбке. — Это хорошо, что с Виолеттой Марковной всё замечательно! Как я её люблю, вы бы знали! А как там Тоша? Не хромает больше?

— Тоша?

— Спаниель её! Рыженький, с ушами до пола! Она же его всюду с собой таскает, даже сюда пару раз приводила. Такой лапочка, весь фонд его гладил.

Разговор про спаниеля растянулся на добрых пять минут: какой он ласковый, как любит печенье, как один раз описался от радости прямо на ковёр. Я поддакивал, стараясь говорить так, будто и сам прекрасно знаю этого пса.

— Пойдёмте, Илья, я вас чаем угощу, — сказала Полякова и повела меня в кабинет.

Кабинет оказался небольшим, но со вкусом обставленным: дорогая мебель из светлого дерева, живые цветы на подоконнике. Директор фонда сама включила чайник и, заметив мой взгляд, вздохнула и пояснила:

— Секретаря у нас нет. Каждую копейку экономим.

— У нас в конторе то же самое, — сказал я. — Тоже сейчас без секретаря сидим.

Полякова рассмеялась и принялась насыпать чай в небольшой заварочный чайник.

— Виолетта Марковна очень переживает, — сказал я, воспользовавшись паузой. — На днях она была у вас на банкете в «Панораме». Три сотни гостей, французское шампанское, живой квартет, ведущий — известный на весь город человек. Она прикинула, во сколько это обошлось, и цифра у неё вышла немаленькая. С тех Виолетту Марковну мучает мысль, что деньги, которые она переводит вашему фонду, уходят не на лечение животных, а вот на такие вечера.

— Что вы, банкет оплачивался отдельно! — Полякова всплеснула руками. — Это же средства спонсоров самого мероприятия, не общие пожертвования! Ни рубля из того, что переводит Виолетта Марковна, туда не попало!

— Хотелось бы верить, — сказал я. — Более того, я вам верю. А вот Виолетта Марковна — нет.

Полякова замолчала на секунду, и улыбка сползла с её лица.

— Она мне не верит? — переспросила директор фонда, и в голосе появилась обида. — Она же мне как родная стала за эти годы. А теперь думает, что я её обманываю?

— Она напугана, а не настроена против вас лично, — пояснил я. — Но напугана серьёзно.

— И что дальше? — спросила Полякова уже с откровенным вызовом.

— Что дальше? — переспросил я. — А дальше нам с вами надо как-то разобраться с этой непростой ситуацией. Если честно, Виолетта Марковна обещала мне хороший гонорар, если я разберусь во всём и успокою её. И мне бы очень хотелось не тянуть с этим делом и закрыть вопрос. Показать ей, что всё в порядке, чтобы она успокоилась. Поэтому давайте вместе подумаем, что ей показать.

Врать мне не особо хотелось, приятнее было бы поговорить с директором фонда по-человечески, без всей этой игры. Но уже с первых же секунд общения с Поляковой стало понятно: с ней так не получится, она просто захлопнется намертво и ничего мне не скажет. И то и вовсе сразу же выгонит. А вот перед ленивым юристом, который просто хочет закрыть дело, могла и расслабиться.

— А с чего это вдруг я должна вам помогать? — спросила Полякова.

— Не должны, — ответил я. — Но Виолетта Марковна переводит вам по два миллиона каждые полгода. Такими спонсорами обычно не разбрасываются. Если я не смогу её успокоить, она перестанет переводить вам деньги.

— Вы мне угрожаете?

— Не угрожаю, а объясняю ситуацию. Бабушке за шестьдесят, она увидела шампанское по две тысячи за бутылку и теперь боится, что деньги уходят не на животных. Мне, честно говоря, разбираться в деталях не хочется, мне бы дело побыстрее закрыть. Помогите мне, и я отчитаюсь ей, что всё в порядке.

Полякова посмотрела на меня внимательно и призадумалась.

— Хорошо, — произнесла она, немного смягчившись. — Что вам конкретно нужно?

— По отчётности, размещённой в открытом доступе, за год у вас прошло четырнадцать с половиной миллионов, — сказал я. — Покажите, куда они реально ушли. Какому приюту сколько, какой ветклинике сколько, за что платили. Тогда Виолетта Марковна увидит, что деньги действительно идут на животных, и успокоится.

Полякова ещё ненадолго призадумалась, а потом начала рассказывать. Говорила она много, но не по существу, а обо всём сразу. Сказала, что фонд сотрудничает с тремя приютами, с полутора десятками волонтёрских передержек и примерно с десятком ветклиник по городу и всей области; рассказала про закупки корма оптом, про то, что зимой расходы больше, летом меньше. Информации было много, конкретики — ни одной цифры.

Пока директор фонда говорила, я заметил на стене за её спиной большое, красочное благодарственное письмо с крупным текстом от приюта «Верный друг».

— Хорошо, — сказал я, когда она наконец остановилась. — Но можно хоть немного конкретных цифр? Вот, например, приют «Верный друг». Сколько вы им платите в месяц?

— Это я, к сожалению, не могу назвать, — ответила Полякова.

— Почему?

— Мы никогда не раскрываем суммы по конкретным получателям. Кому-то даём больше, кому-то меньше, зависит от нужды, от сезона. Если это станет известно, начнутся обиды между приютами, кто-то решит, что ему недодали. Мы принципиально не раскрываем такие цифры даже спонсорам.

— И даже мне? — спросил я. — Вы ведь понимаете, что от меня эта информация вашим получателям точно не уйдёт.

— Даже вам, — отрезала Полякова.

Отвечала она гладко, без единой запинки, и именно поэтому не убедила меня ни на грамм. Человек, которому нечего скрывать, обычно называет хотя бы одну цифру, хотя бы для того, чтобы просто отвязаться. Эта не назвала ни одной.

— Но что мне тогда делать? — задал я вполне логичный вопрос. — Что мне говорить Виолетте Марковне?

— Дайте мне неделю, — ответила Полякова. — Подготовлю сводный отчёт по категориям расходов. Без конкретных сумм по каждому получателю, но общую картину покажу.

— Договорились, — сказал я, поднимаясь. — Спасибо за понимание. Если Виолетта Марковна успокоится, для фонда это точно к лучшему.

Полякова проводила меня до дверей, и мы попрощались.

Я вышел из бизнес-центра на улицу и попытался подвести итоги встречи. Ясное дело, ждать неделю, а потом верить бумажке, которую директор центра для меня составит, было бы крайне глупо. Нужно проверить, что происходит на самом деле — например, доехать до приюта «Верный друг», раз уж от него у фонда благодарность на стене висит, и просто спросить напрямую: сколько денег они реально получают от «Тёплого дома». Не факт, конечно, что скажут, но начать стоило с этого.

Но в приют можно съездить и завтра — никуда он не денется. А сегодня хотелось бы закрыть вопрос с претензией к управляющей компании. И директора её стоило ловить, пока рабочий день не закончился. Решив, что визита в фонд для моего в некотором роде первого рабочего дня достаточно, я достал телефон и позвонил Манькову.

— Ну как, разговорил Полякову? — спросил шеф вместо приветствия.

— Типа того, — ответил я. — Как и ожидал, по существу она мне ничего не сказала, но я теперь хотя бы понимаю, с кем мы имеем дело. Дальше у меня по плану — объехать пару приютов, поговорить с ними напрямую о той помощи, которую они получают от «Тёплого дома». Если, конечно, получают.

— Действуй, — сказал Маньков. — Только не забывай, что клиент у нас не резиновый по терпению. Не затягивай.

— Постараюсь всё сделать быстро, — пообещал я. — Сегодня тогда уже в офис не вернусь, буду мотаться по этому делу.

— Давай, — ответил Маньков и сбросил звонок.

А я вызвал такси через приложение и поехал домой. Настроение было хорошим: с фондом теперь было понятно, с какой стороны заходить, а в портфеле лежала претензия по колясочной. План на остаток дня оставался простым: добраться до дома, зайти в управляющую компанию, найти директора, вручить бумагу и по возможности отвести директора к колясочной, чтобы тот увидел весь бардак своими глазами, если вдруг по какой-то причине, он это раньше не видел.

Однако всё, как это часто бывает, пошло не по плану. Шагая к своему подъезду, я ещё издалека заметил, что за стеклянными дверями творится что-то ненормальное. Подойдя ближе, рассмотрел получше: человек пятнадцать, а то и двадцать, толпились у лифтов, отчаянно размахивали руками и кричали друг на друга.

Глава 7

Толпа в холле была разношёрстной: старые жильцы, в том числе и Маркелов с женой; новые, включая Марину и Семёновича; охранники; консьерж. В центре всего этого стояла женщина лет тридцати пяти в деловом костюме с папкой в руках и уставшим голосом пыталась успокоить народ. Получалось у неё плохо — атмосфера была накалена до предела.

Марина и Семёнович, увидев меня, пошли мне навстречу.

— Что случилось? — спросил я, когда они приблизились.

— Кто-то нагадил в грузовом лифте, — ответила Марина.

Я ждал продолжения, но его не последовало. Тогда я уточнил:

— В смысле «нагадил»?

— Насрал, — пояснил по-простому Семёнович. — По самому центру. Конкретно так. От души.

— И давно? — поинтересовался я.

— Где-то час назад, — ответила Марина.

— И вы тут целый час стоите и ругаетесь?

— Мы не просто стоим, мы полицию вызывали. Участковый уже приезжал.

— И что он вам сказал? — спросил я.

— Да ничего! — возмущённо ответила Марина. — Походил, посмотрел, опросил пару человек, у себя в блокноте что-то отметил и уехал. Злой уехал.

— Правильно уехал, — сказал я. — Раз нарушителя не установили, ему здесь больше делать нечего.

— Как это нечего? — возмутился уже Семёнович. — Это же хулиганство! Чистое хулиганство. Должны разбираться.

— Он свою часть уже сделал, — пояснил я. — Опросил тех, кто вызывал, зафиксировал вызов, потом отчитается перед начальством рапортом. А дальше всё упирается в личность. Нагадить в лифте — мелкое хулиганство, Статья 20.1 КоАП. Но чтобы составить протокол по правонарушению, нужно указать в нём нарушителя, статья 28.2 КоАП. Личности нет — протокол составлять не на кого. Установят личность, к примеру, по камерам, тогда оформят протокол. И соответственно привлекут. А пока вот так.

— Нет тела — нет дела, — пробурчал Семёнович.

— Типа того, — подтвердил я. — А камеры вообще смотрели?

— Камеру в лифте жвачкой залепили, — ответил Семёнович. — Всё продумал гадёныш. Зашёл, залепил объектив и после этого нагадил.

Расчётливо, конечно. Для человека, который собрался гадить в лифте, это был продуманный подход — залепить камеру, сделать дело и уйти. Почти идеальное преступление, если бы не один нюанс: наружные камеры никто не залеплял.

— А кто эта женщина? — поинтересовался я, показав на ту, что стояла в центре.

— Директор нашей управляйки, — ответила Марина. — Её сразу же вызвали.

Забавно получилось: я думал, где мне найти директора управляющей компании, а оказалось, что искать не нужно. Вот она, возле лифтов стоит.

— А чего все орут-то? — спросил я.

— Уборщицу ждут, — ответил Семёнович.

Связи между воплями и ожиданием уборщицы я не уловил, но уточнять не стал. К тому же как раз и уборщица подошла — женщина лет пятидесяти в синем фартуке, с ведром и шваброй. Она посмотрела на толпу, посмотрела на лифт, вздохнула и пошла работать. Толпа расступилась, пропуская её, и снова сомкнулась. Никто не расходился. Все ждали продолжения.

Продолжение началось сразу, как только уборщица закончила. Старые жильцы набросились на новых, новые на старых, обвиняя друг друга в причастности к произошедшему.

— Это кто-то из ваших приятелей! — неожиданно заявила мне прямо в лицо жена Маркелова. — Или подружек!

— Моих? — немного растерявшись, уточнил я.

Объяснить возмущённой дамочке, что мои друзья и уж тем более подружки в лифтах не гадят, я не успел. Вместо меня Маркеловой ответил невысокий мужчина в очках. Если я не обознался, то это был сосед по старому дому, из первого подъезда.

— Да ты сама могла это сделать! — уверенно заявил он.

— Я?! — Маркелову аж затрясло. — Да что вы себе позволяете?!

— Попрошу следить за выражениями и не оскорблять мою жену! — вступился за супругу Маркелов.

— А чего твоя жена нас оскорбляет? С чего она решила, что это кто-то из нас?

— А кто ещё?! — взвизгнула Маркелова. — До вас ничего подобного не было!

— А может, это кому-то из ваших курьер суши привёз, а ему чаевые зажали? — вступила в перепалку Марина. — Вот он обиделся и оставил отзыв!

— При чём здесь курьер?! — возмутился Маркелов.

— При том, что каждые десять минут в подъезд какой-нибудь курьер с доставкой входит! — ответила Марина. — Вы вообще знаете, что это за люди?

— Вы несёте чушь! — накинулся на Марину один из старых жильцов.

— Ты за базаром-то следи! — раздалось из стана новых.

А дальше понеслось-полетело со всех сторон:

— Переселили люмпенов на нашу голову!

— Сами вы люмпены!

— Скоро лампочки начнут выкручивать!

— Смотри не лопни от важности!

— До вас тут приличный дом был!

— А мы, между прочим, не просились!

— Вот и катитесь обратно!

— Хватит! — неожиданно рявкнула директор управляющей компании, да так громко, что я аж вздрогнул. — Все успокоились!

Успокоились все не сразу, но потихоньку голоса стихли. Женщина окинула жильцов недовольным взглядом и добавила:

— Говорите по существу!

— По существу! — тут же произнёс пожилой мужчина в клетчатой рубашке. — А давайте жвачку с камеры сдадим на экспертизу? На ДНК. Определим, чья, и найдём виновного.

Идея нашла поддержку, народ воодушевился, но мне пришлось их расстроить.

— Не получится с экспертизой, — сказал я.

Все тут же повернулись ко мне, а мужчина в клетчатой рубашке спросил:

— Почему?

— Потому что сравнивать не с чем, — ответил я. — Единой базы ДНК граждан не существует. В федеральной базе находятся данные осуждённых, неопознанных тел и биоследов с нераскрытых преступлений. Чтобы понять, чья жвачка, нужен образец для сравнения — то есть уже готовый подозреваемый. А подозреваемого у нас нет.

Ну и не забывайте, что такая экспертиза стоит от пятнадцати до тридцати тысяч. Никто этим заниматься не будет, ради дела, где максимум — пятнадцать суток ареста или штраф в тысячу рублей.

— И что тогда делать? — спросил кто-то из толпы.

— Камеры смотреть, — ответил я. — Наружные. Камеру в лифте залепили, но человек шёл через холл, по территории. А это всё под наблюдением.

Народ одобрительно закивал, соглашаясь, а потом все уставились на директора управляющей компании.

— Поднимайте записи, — сказала та, повернувшись к охранникам. — Будем смотреть.

Охранники направились в свою комнатку, жильцы — толпой за ними, но директор быстро обломала их пыл и добавила:

— Не все идут! От жильцов — только три активиста, комната у охраны не резиновая.

— Почему только три? — возмутилась жена Маркелова. — Мы все хотим посмотреть!

— Что вы там собрались смотреть? — задала резонный вопрос директор УК.

— Самое интересное не посмотришь, камера в лифте залеплена, — выкрикнул кто-то из толпы, и тут же раздались смешки.

— Посмотреть, чтобы вы не выгораживали новеньких! — заявил Маркелов. — Это точно кто-то из них!

— Зачем мне кого-то выгораживать? — с раздражением спросила директор, покачала головой и добавила: — Хорошо. По три представителя от старых и новых жильцов.

Маркелов тут же побежал за охранниками; за ним отправились ещё двое из старых. Как-то у них это всё само собой произошло. А новые жильцы все разом посмотрели на меня. Очень красноречиво посмотрели — так, что вариантов не осталось. Марина и Семёнович увязались за мной. Никто не возразил.

Охранная комната находилась за стойкой консьержа. В ней на стене висело два больших монитора, разделённых на сетку из шестнадцати ячеек: входы, лифтовые холлы, лестничные клетки, двор, парковка, детская площадка, подземный паркинг. В жилом комплексе бизнес-класса камер было столько, что при желании можно было проследить путь любого жильца от ворот до квартиры.

Охранник сразу же вывел отдельно на монитор запись из грузового лифта. Лифтовая камера показала немного: мужчина зашёл в кабину, на секунду мелькнул козырёк кепки с выцветшим, но различимым логотипом Олимпиады-80, рука потянулась вверх, и изображение погасло. Жвачка легла на объектив быстро и точно, весь процесс занял секунды три.

— Перемотайте на камеру входа в холл, — сказала директор. — То же время.

Охранник переключился на входную камеру. Та показала, что в тринадцать пятьдесят две через дверь подъезда прошёл мужчина. Среднего роста, средней комплекции, в старом тёмном спортивном костюме, очках и кепке, надвинутой по самые брови. Он вошёл сразу за курьером с зелёной термосумкой: курьеру открыли по домофону, дверь разблокировалась, и мужчина в кепке проскользнул следом, пока створка не закрылась.

Марина тут же ткнула пальцем в экран и воскликнула:

— А я что говорила?! К вам курьер приехал! Кому-то из ваших еду привёз, а этот скотинёныш за ним зашёл!

— Ваши тоже заказывают! — огрызнулся Маркелов. — Это мог быть курьер к кому угодно!

— Хватит, — оборвала начинающуюся перепалку директор. — Смотрим дальше.

Далее запись показала, как мужчина прошёл через холл мимо стойки консьержа, не повернув головы, и свернул к грузовому лифту.

— Это однозначно ваш! — не удержавшись, заявил Маркелов.

— Чего это вдруг? — взвилась Марина.

— Наши такое не носят!

— Переоделся специально! Железно ваш!

— А зачем нашим гадить в собственном лифте? — возмутился Маркелов.

— А нашим зачем? — влез в спор Семёнович.

— Потому что до вас такого не было! — отрезал Маркелов.

— Тихо! — со злостью сказала директор. — Смотрим запись!

Охранник перемотал вперёд. В пятнадцать ноль три тот же тип в натянутой на глаза кепке вышел из лифта, покинул холл, а затем и территорию комплекса через калитку со стороны парковки. Чуть более десяти минут от входа до выхода. И лица, к сожалению, на записи разглядеть было невозможно.

— А как он вообще в дом прошёл? — спросил Маркелов. — У нас же пропускная система!

Охранник перемотал запись, показал момент входа: на территорию ЖК хулиган вошёл за тем же курьером, что и в подъезд.

— Вот, — вздохнув, произнёс охранник. — Дверь не успела закрыться.

— То есть ваша система работает так, что любой может зайти за жильцом или курьером? — спросил Маркелов.

— Дверь закрывается с задержкой, — ответил охранник. — Если кто-то заходит следом, мы обычно спрашиваем, кто и к кому. Но в тот момент...

Он не договорил, но всем стало понятно: в тот момент никто не спросил.

— И зачем вы тогда здесь сидите? — спросил Маркелов.

— Мы на месте были, — виновато ответил охранник. — Видимо, кто-то отвлёк.

— На месте?! За что мы вам платим? Человек прошёл мимо вас, нагадил в лифте и спокойно ушёл. И вы «на месте»?

— У нас шестнадцать камер, четыре входа, два паркинга, — попытался объяснить охранник. — Физически невозможно за каждым...

— Это ваша работа! — перебил Маркелов. — Пропускная система, контроль доступа, видеонаблюдение. Всё это ваша прямая обязанность!

Охранник лишь пожал плечами, возразить ему было нечего.

— Запись я заберу и сохраню, — подвела итог директор управляющей компании. — Если у кого-нибудь появится информация по существу, обращайтесь ко мне лично.

Все, кроме охраны, покинули комнату и разошлись кто куда. Директор направилась к выходу на улицу, но я догнал её и сказал:

— Подождите, пожалуйста! У меня к вам отдельный вопрос. Он не связан с лифтом.

— А с чем он связан? — спросила она, не замедляя шага.

— С колясочной. Давайте пройдём к ней!

Она остановилась, посмотрела на часы и сказала:

— Только быстро, я и так здесь уже кучу времени потеряла.

Мы прошли к колясочной. Она была в том же состоянии, что и вчера: пять велосипедов, два комплекта автомобильных шин, надувная лодка, ковёр, куча разного барахла на стеллажах и в коробках и три коляски, утрамбованные между всем этим добром.

— На двери написано «колясочная», — сказал я, указав на табличку. — Наверняка есть техпаспорт дома, где это прописано. Ведь есть?

— Ну есть, — сухо ответила директор. — И что дальше?

— Дальше свод правил 54.13330, пункт 5.14. Закрытый перечень того, что здесь может храниться: детские коляски, кресла-коляски для маломобильных групп, велосипеды и самокаты. А здесь чего только нет. Помещение используется не по назначению. Прошу провести осмотр, составить акт, установить владельцев этих вещей и принять меры к освобождению помещения.

— Это вещи жильцов, — сказала директор. — Мы чужое имущество трогать не имеем права.

— Не имеете, — согласился я. — Только я и не прошу вас этого делать. Осмотреть и зафиксировать актом — не значит тронуть. Меры к освобождению начинаются с уведомления владельцев, а не с того, что вы сами что-то выносите. Вот претензия, письменно, два экземпляра.

Я протянул ей два листа. Она взяла их, пробежала глазами по верхнему и спросила:

— Вы юрист?

— Да, — ответил я, достал из портфеля визитку и протянул ей.

Она взяла визитку, посмотрела на неё, потом на меня и сказала:

— Вы и есть тот самый Таранов?

— Таранов точно, — ответил я. — А вот насчёт тот ли самый, сказать трудно, не зная, что вы имеете в виду.

— Тот самый, что целый дом сюда переселил? — уточнила директор.

— Да.

Видимо, директор управляющей компании была обо мне наслышана, как о хорошем и настырном юристе, потому что она вздохнула и произнесла:

— Хорошо. Но установить владельцев, уведомить, дать срок на вывоз — это не три дня.

— Три дня — на письменный ответ с планом и датами, — пояснил я. — Не на результат. Если проигнорируете, отправлю жалобу в жилищную инспекцию и приложу фотографии и копию этой претензии.

— Но зачем вам письменный ответ, если вы и так всё расписали?

— Затем, что устно вы мне сейчас можете пообещать что угодно, а письменный ответ с датами — это документ. Если через месяц ничего не изменится, я приложу его к жалобе как доказательство, что вы знали и обещали, но не сделали.

— Понятно, — сказала директор. — Что-то ещё?

— Да, ещё один момент, — ответил я. — Как подавший претензию, я хочу присутствовать при осмотре. Сообщите мне, пожалуйста, заранее дату.

— Хорошо. Позвоню, как определимся с датой, — пообещала директор УК, достала из папки ручку, подписала второй экземпляр претензии и отдала его мне. — И будет вас ответ за три дня.

После этого она, не попрощавшись, развернулась и пошла к выходу. А я убрал свой экземпляр в портфель и направился к лифтам. Тем, как оказалось, меня ждали Семёнович и Марина.

— Ну что? — спросила Марина. — По колясочной говорили? Что сказала? Когда освободят?

— Дело небыстрое, — ответил я. — Но процесс пошёл: претензию приняла, расписалась, а там посмотрим и будем действовать по ситуации.

— Супер! — радостно воскликнула Марина. — Ты молодец!

Семёнович тем временем посмотрел на дверь, за которой скрылась директор, огляделся, убедился, что в холле никого постороннего нет, и сказал:

— Это Лёнчик.

— Что Лёнчик? — я не сразу понял, о чём он.

— В лифте нагадил Лёнчик, — пояснил Семёнович. — Из нашего старого дома.

— С чего ты это решил?

— По записи понял.

— Но там же не видно лица!

— Зато кепку видно. Дед Лёнчика в этой «Олимпиаде-восемьдесят» двадцать лет ходил. Помер, а кепка у Ленчика осталась. Тот в ней в гараже возится. Я эту кепку ни с чем не спутаю. И в олимпийке этой же машину ковыряет. Одну олимпийку, может, я и не признал бы. Но кепка — точно его.

— Ты уверен? — уточнил я. — Это серьёзное обвинение.

— На сто процентов! — ответил Семёнович.

Я помнил Лёнчика и знал его. Не близко, но знал. Мужик лет тридцати пяти из второго подъезда. Жил один, работал на каком-то заводе, вечно возился с убитым древним жигулёнком, доставшимся ему от отца, а тому от его отца. Тихий, не злой с виду.

— Но зачем? — искренне удивился я. — Зачем ему это?

— А я знаю? — Семёнович пожал плечами. — Может, с кем-то поцапался. Может, обидели. Может, просто дурак.

— А может, всё до кучи, — предположила Марина и добавила: — Но сдавать его этим нельзя!

Она с таким презрением произнесла слово «этим», что аж невольно скривилась.

— Нельзя, — согласился я. — Мы своих не сдаём. Но дело даже не в том, что Лёнчику после этого нормального житья в этом доме не будет, а ещё и в том, что это ляжет на всех нас. Маркелов и его жена раздуют скандал до небес. Будут орать на каждом углу: «Забрали сброд из хрущобы, поселили в приличный дом, а они в лифтах гадят». И после этого что бы здесь ни случилось, будут обвинять нас. Сдавать точно нельзя. Но и спускать такое нельзя. С ним надо серьёзно поговорить.

— Ну ты же поговоришь? — спросила Марина, таким тоном, будто это входило в мои прямые обязанности.

Получалось, что даже вопроса не стояло, кто должен разговаривать с Ленчиком. Как-то само собой подразумевалось, что это должен быть я.

— А почему я? — задал я напрашивающийся вопрос.

— Ну а кто ещё? — искренне удивилась соседка. — Тебя он послушает.

Семёнович уверенно кивнул, подтверждая её слова. Они оба почему-то были уверены, что Лёнчик меня послушает. Когда я успел стать человеком, которого слушаются соседи? И не просто соседи, а неадекваты, гадящие в лифтах? Впрочем, когда — я знал. В период с двадцать девятого мая по четырнадцатое августа. Но вот как? На этот вопрос ответа не было.

— Поговорю, — пообещал я, поняв, что вариантов спрыгнуть с этого разговора у меня нет. — Только мне нужен его адрес.

— Я узнаю, — сказала Марина. — К завтрашнему дню будет.

После этого Семёнович вызвал пассажирский лифт, мы дождались кабинку, вошли внутрь и нажали каждый свой этаж. Лифт тронулся, и пока он полз наверх, я думал про Лёнчика.

За тридцать мужику, не подросток, не алкаш — взрослый, спокойный человек. Что должно было произойти в его жизни, чтобы он надел дедову кепку, залепил камеру жвачкой и наложил кучу посреди грузового лифта? Обида? На кого? На соседей? На управляющую компанию? На весь «Триумф» с его мраморными полами и консьержем? Или просто кукуха поехала от тихой жизни?

Ответа у меня не было. Но разговор предстоял интересный.

Глава 8

Я снял туфли в прихожей, повесил пиджак на вешалку и прошёл вглубь квартиры. Дверь в Светину комнату была приоткрыта: девчонка сидела за столом над раскрытым учебником.

— Привет! — сказал я, заглянув в дверной проём. — Как подготовка идёт?

Света подняла голову, обернулась и ответила:

— Нормально вроде. Физику вчера всю прорешала. Сегодня математикой занимаюсь.

— Ты сегодня вечером не упарывайся совсем уж. Голова должна быть завтра свежая. И отдохнувшая! Лучше ляг пораньше и выспись, чем ещё два часа на зубрёжку тратить.

— Ну да, — согласилась Света. — Лучше так. Но я даже не представляю, как сегодня усну. Я так переживаю, завтра же всё решится.

— Решится положительно, — сказал я. — Не парься. Ты же хорошо готовилась? Хорошо. Значит, готова на все сто.

Света улыбнулась и снова уткнулась в учебник, а я отправился к себе в комнату, чтобы переодеться. Однако мои планы нарушил звонок в дверь.

— Я открою, занимайся! — крикнул я Свете и пошёл к двери.

Открыл. На пороге стояла Марина.

— Я нашла адрес Лёнчика! — с ходу сообщила она. — У Тани спросила, она дружит и плотно общается с его сестрой. Та три года назад замуж вышла и в Питер уехала. Помнишь её?

Невероятно активная женщина с поистине неисчерпаемым запасом энергии.

— Помнишь? — переспросила Марина.

— Помню, — соврал я, так как ложь избавляла меня от необходимости выслушивать пояснения, кто такая сестра Лёнчика и почему я должен её помнить.

— Квартира сто сорок два, двенадцатый этаж, — продолжила Марина. — Я к нему уже даже зашла, позвонила в дверь, но никто не открыл. Нет его дома.

— Ну если это он в лифте кучу наложил, то вполне логично, что его нет дома, — сказал я. — По камерам хорошо было видно, что человек в кепке и олимпийке покинул жилой комплекс. Только зачем ты к нему сама пошла?

— Проверить.

— Больше не ходи. А то ещё спугнёшь.

— А почему я должна его спугнуть? — удивилась соседка.

— Потому что после любого, даже самого маленького преступления, преступник ожидает, что к нему явятся и накажут, нарушитель всегда подозрителен, потому что понимает, что заслуживает наказания, и подспудно ожидает его, — пояснил я. — Так устроен человек. Вот открыл бы Лёнчик дверь, что бы ты ему сказала?

— Что собираю контакты жильцов для домового чата, — не моргнув, ответила Марина. — Нормальная причина. Не подкопаешься.

— Но у нас же был чат в старом доме, — напомнил я. — Контакты можно оттуда взять.

— А можно и домой зайти, — сказала Марина, и я понял, что против такой логики я бессилен.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо, что нашла.

— А ты когда к нему сходишь?

— Постараюсь завтра вечером, после работы.

Марина удовлетворённо кивнула, а потом резко всплеснула руками и воскликнула:

— Совсем забыла с этим скандалом спросить! Ты как себя чувствуешь?

— Отлично чувствую, — ответил я. — Спасибо, что спросила.

— Лучше не стало?

— Если ты про провал в памяти, то нет, всё, как прежде.

— Тебе надо много спать и хорошо питаться! — уверенно заявила Марина. — У вас вообще есть что покушать?

— У нас ещё ваш плов остался, вчерашний, — ответила Света, которая, как оказалось, уже давно стояла позади меня и слушала наш разговор. — Казан я помыла. Заберёте?

— Да, заберу.

Света тут же притащила казан и его вручила Марине.

— Ну всё, я побежала, — объявила соседка. — Завтра вечером загляну, узнать, как с Лёнчиком прошло.

— Я могу позвонить, как только поймаю его и переговорю, — сказал я.

— Да мне нетрудно зайти, — отмахнулась Марина, подхватила казан поудобнее и ушла.

А Света посмотрела на меня и спросила:

— Вы есть сильно хотите?

— Да не очень, — ответил я.

Есть я действительно особо не хотел — после фонда заскочил в закусочную неподалёку от бизнес-центра и перехватил там шаурму.

— Давайте я закончу заниматься и накрою на стол, — предложила Света. — Где-то через часик нормально будет?

— Нормально, — ответил я. — Занимайся спокойно, не торопись.

На том и договорились. Света вернулась к себе в комнату, а я направился к себе. Переоделся, сел за стол и достал из портфеля альбом Виолетты Марковны. Не то чтобы меня мучила совесть за то, что я обманул Манькова и поехал в середине рабочего дня домой, а не в приют, но всё-таки было немного неудобно. Поэтому я решил провести часик перед ужином с пользой и поработать.

Положив альбом на стол, я принялся его листать, ещё раз отметив, насколько профессионально всё сделано. Среди историй спасённых животных то и дело мелькало уже знакомое мне название: приют «Верный друг». Вот рыжий пёс с перебинтованной лапой подобран волонтёрами «Верного друга», а вот серая кошка с порванным ухом выхаживалась именно там. Этот приют фигурировал чуть ли не в каждой третьей истории, рассказанной в альбоме. И благодарственное письмо от него я видел в кабинете Поляковой на стене. По логике, если фонд с ним так плотно работает, то и денег должен давать ему много. Объезжать приюты однозначно стоило начинать с «Верного друга».

Я открыл ноутбук, набрал в поисковике «приют Верный друг Тула» и взглянул на выдачу. Собственного сайта у приюта не оказалось — только странички в социальных сетях. Но мне и этого было достаточно. Я в первую очередь рассмотрел фотографии, на них «Верный друг» выглядел не очень презентабельно: металлические вольеры, деревянные будки, мрачный забор, выцветшая вывеска у ворот. По сути, обычный приют, ничего особенного.

Впрочем, а чего особенного может быть в кормёжке, лечении и выхаживании животных? Это не презентации с шампанским проводить, это тяжёлая и временами опасная работа. И судя по количеству собак и кошек на фотографиях, работы этой у «Верного друга» было много. Я нашёл в описании группы адрес и записал его себе в телефон. Потом я принялся изучать статистику по приютам для животных в Туле и в целом по стране, потом статистику по самим бездомным животным и в итоге не заметил, как пролетел час.

— Дядя Илья! Всё готово, идёмте ужинать! — голос Светы оторвал меня от работы.

Я закрыл ноутбук, убрал альбом обратно в портфель и пошёл на кухню. А там на столе уже стояли тарелки с разогретым пловом и большая миска с салатом. Я сразу принялся за плов и не удержался от замечания:

— У Марины, наверное, узбеки в роду были.

Света фыркнула и чуть не подавилась от смеха.

— Не, ну а чё? — сказал я. — Плов у неё реально обалденный, а другого объяснения, почему он у неё таким получился, у меня нет.

— У тёти Марины и борщ обалденный, — заметила Света. — Она просто умеет хорошо готовить, и узбеки здесь ни при чём.

Я зачерпнул ещё плова и снова подумал о Марине. Всё-таки было у нас с ней что-то или нет? Этот вопрос не давал мне покоя с самого первого дня, с больницы. Какие у нас с ней отношения? Не может же она на пустом месте так себя вести: приходит без приглашения, кормит, заботится, командует мной, да так, что я даже возразить не успеваю. Спрашивает, как я себя чувствую, причём не для галочки, а с настоящим беспокойством в голосе. Не может же всё это быть просто соседской вежливостью. Соседи так не делают, даже самые отзывчивые.

И тут же, с Марины, мысли перескочили на Киру. С той вообще ситуация была странная. В больнице она держалась отстранённо, говорила мало, а когда я ляпнул «а ты вообще кто?», ответила «никто, коллега». Но просто коллега не примчалась бы в больницу. Соседка могла, учитывая, что Света к ней обратилась за помощью, когда я сознание потерял. Но Кира-то чего приехала? Значит, не никто, и не просто коллега.

Вообще, забавно, получилось: я думал, что после разрыва с Алёной мне какое-то время вообще не до женщин будет, но, судя по всему, новый роман я завёл меньше чем через месяц. Знать бы ещё с кем? С Мариной? С Кирой?

Так-то они обе классные, чего уж душой кривить. Марина красивая, фигуристая, пышногрудая, а ещё и готовит так, что можно забыть про все рестораны в городе. Правда, очень уж активная, просто гиперактивная. Её энергии хватило бы на троих. Но это не обязательно минус, если уметь правильно направить эту энергию.

Однако Кира ей ничуть не уступала — миленькая, стройная, спортивная. Судя по всему, с характером. В общем, и та и другая — мечта любого нормального мужика, и меня бы устроил роман что с Кирой, что с Мариной, как бы дико это ни звучало.

Но передо мной не стоял выбор. Передо мной стояла задача — вспомнить, какие у меня с этими женщинами были отношения в течение того периода, что выпал из памяти. И уже исходя из этого, стоило строить планы. Да и дело даже не в планах — от этого зависело, как себя вести дальше. Очень уж не хотелось по незнанию сотворить какую-нибудь глупость или, что ещё хуже, обидеть Марину или Киру.

Я отложил вилку, посмотрел на Свету и решил, что ждать восстановления памяти можно долго, а узнать хоть что-то хотелось сейчас.

— Мелкая, — обратился я к Свете. — Ты же по факту не такая уж и мелкая, раз в универ поступаешь.

Света подняла голову от тарелки, посмотрела на меня с любопытством и ответила:

— Мне шестнадцать лет, вообще-то.

— Тогда у нас с тобой сейчас будет взрослый разговор.

Племянница положила вилку, на лице у неё появилось настороженное выражение.

— Короче, долго подводить не буду, — сказал я. — Скажи, ты, случайно, не в курсе, что у меня с Мариной?

— В каком смысле, что у вас с Мариной? — переспросила Света.

— Ну, в том самом — во взрослом, — намекнул я.

— Не знаю, какие вещи вы мне не рассказывали.

— Ясное дело, не рассказывал. Но ты же должна была заметить какие-нибудь мелочи: поцелуйчики там, обнимашки, особые знаки внимания.

Света призадумалась на какое-то время, а потом покачала головой и ответила:

— Нет, ничего такого я не видела. Мне кажется, тётя Марина была бы не против поцелуйчиков, но вы только о работе думали последние два с половиной месяца. А что у вас было раньше, я не знаю, я же в деревне жила.

Раньше я и сам всё помнил. Раньше между мной и Мариной ничего не было. Приветствия на лестнице, несколько слов, если пересечёмся во дворе — чистая, ничем не отягощённая соседская дистанция. Ну и воспоминания из детства, проведённого в этом же дворе. Опять же без какой-либо особой дружбы или вражды. Просто соседи, и всё.

Но судя по поведению Марины, за эти два с половиной месяца ситуация кардинально изменилась. Тут к бабке не ходи. Вопрос лишь — в какую сторону: дружбы или романтики? Скорее всего, первое. Марина приходит к нам почти как домой, но ведёт себя при этом как хорошая подруга, а не как моя женщина — дистанцию соблюдает, несмотря ни на что. Не лезет обниматься, не говорит лишнего.

Однозначно ничего интимного между нами за эти два с половиной месяца не случилось. С такими активными и хваткими женщинами нельзя оставаться друзьями после того, как что-то между вами произошло. После этого ты или их мужчина со всеми вытекающими, или ты им враг. Я не подходил ни под одну из этих категория. Значит, просто друзья.

С чего вдруг мы так сильно задружились, было непонятно. Как и непонятно было, почему у нас не было близости. Я и без Светы видел, что Марина была бы не против. И уж тем более, не против был бы я, мне Марина всегда нравилась. Но не было, и это факт. И может, как раз таки потому, что у меня было что-то с Кирой.

С «просто коллегой» вполне могло быть. Приехала же она зачем-то в больницу. И вела себя там очень странно: держалась так, будто между ней и мной что-то есть, но при этом дистанцировалась. Или как будто что-то было и что-то серьёзное, но буквально на днях мы сильно поругались. До такой степени, что ей приходилось держать дистанцию.

— А с Кирой что у меня было? — спросил я у Светы.

— Вы с ней работали, — ответила племянница.

— Это я уже понял. А помимо этого?

— Не знаю, я видела только рабочие моменты. Но и ту нашу поездку.

— Какую поездку? — уточнил я.

— Мы ездили в Кондуки! — ответила Света и резко оживилась, глаза у неё аж загорелись. — На Романцевские горы! Вы, я и Кира. На выходных. Там карьеры, озёра, красотища! И Кира на параплане вас катала! Она занимается парапланеризмом. Вы с ней летали в тандеме, вместе!

Я замер, пытаясь переварить услышанное. Однако переварить не смог и уточнил:

— Летали? В тандеме?

— Ага! — Света аж подпрыгнула на стуле от переполнявших её эмоций.

— Ты же сейчас пошутила?

— Нет!

— Но я не мог летать на параплане.

— Ну вы же не сами полетели, а с Кирой в паре.

— Да какая разница?! — воскликнул я. — Я высоты боюсь просто капец как! Я даже у нас на балконе к перилам близко не подхожу!

— Тогда вы тоже сначала боялись, — сказала Света. — А потом, после полёта, сказали, что это лучшее, что с вами случилось на этой планете. Мы тогда ещё с Кирой смеялись, потому что это прозвучало так, будто вы с другой планеты.

Я снова попытался это всё переварить. Вроде девчонка не врала, но я не мог полететь на параплане. Я довольно быстро принял то, что за одно лето перетащил всех своих соседей в элитный ЖК и что стал партнёром Манькова по бизнесу, но полёт на параплане… Нет. Точно нет. Я не мог этого сделать. Ну разве что под дулом автомата.

— Ты меня разыгрываешь? — спросил я, понимая уже, что это не розыгрыш.

— Да нет же! — ответила Света и добавила: — Да я вам сейчас покажу! Я же видео записала на телефон, как вы с горы стартуете! Сейчас найду!

Она вытащила из кармана телефон и принялась искать в нём нужную запись. Через полминуты протянула мне аппарат и сказала:

— Вот!

Я взял телефон и посмотрел на экран. На записи в кадре были я и Кира, в шлемах и перчатках. Мы стояли перед обрывом, а над нами раскинулся купол параплана, яркий, бело-оранжевый, раздувшийся на ветру. Камера немного тряслась — Света снимала нас, обходя полукругом. Затем Кира что-то крикнула, но её слова потонули в свисте ветра, забивавшем микрофон. А потом мы оба побежали вперёд, к обрыву. Несколько шагов по траве, и купол рванул нас вверх, оторвав от земли.

Раздался восторженный возглас Светы за кадром. Параплан набрал высоту, ушёл от склона, и камера проводила его, уменьшающегося, скользящего над бирюзовой водой карьера, над рыжими песчаными обрывами. Купол заложил плавный вираж, и два крошечных силуэта под ним поплыли вдоль озера, пока не превратились в точку.

Я отмотал назад и посмотрел ещё раз. Потом ещё. В итоге отсмотрел три раза, пытаясь понять, как это вообще произошло. Понять не получалось. На видео был я. Без сомнений это был я — Илья Таранов, который колесо обозрения в парке всегда считал не развлечением, а орудием пытки. Но на этом видео я полетел с горы в пропасть на конструкции, не внушающей мне никакого доверия.

— Света, — произнёс я, не отрывая взгляда от экрана. — Это видео слепила нейросеть. Я не мог на такое согласиться.

— Могли! — возразила племянница. — Я тоже сначала боялась. А потом полетела. Это было невероятно! Знаете, когда земля уходит из-под ног, а потом ты вверху и видишь всё сразу: озёра, карьеры, лес на горизонте…

— Охренеть, — только и смог я произнести.

Добавить к сказанному мне было нечего, я вернул Свете телефон и уставился на остывающий плов, пытаясь уложить в голове то, что сейчас увидел. Получалось плохо. Очень плохо получалось. Единственное объяснение увиденному, которое я мог придумать, звучало так: я влюбился. Настолько, что ради этой женщины полетел на параплане. Потому что других причин, по которым человек с моей фобией высоты мог бы такое сотворить, я не видел.

Ещё можно было с натяжкой допустить вариант, что я был пьян, но вряд ли Кира допустила бы пьяного до полёта. Проспорить тоже не мог — не стал бы я на такое спорить ни за что. Правда, оставался ещё вариант, что поспорил я по пьяни, а выполнял условие спора уже трезвым, но это уже совсем было что-то маловероятное.

Так или иначе, факт оставался фактом: я летал. Над карьерами Романцевских гор с женщиной, которую сейчас не помнил и которая в больнице назвалась «никто».

Заканчивали есть мы молча. Затем Света принялась складывать посуду в посудомойку, а я поблагодарил её за ужин и пошёл к себе. В комнате завалился на кровать и уставился в потолок. Кира из головы не выходила.

После отсмотренного видео, несмотря на весь его ужас, всё стало значительно яснее. Однозначно между мной и Кирой что-то было. Не мог я просто так на параплане полететь. На такое я мог пойти только ради любимой женщины. Из этого выходил вполне логичный вывод: я был по уши влюблён в Киру.

И как же обидно, что я ничего не помнил. Ни одного разговора, ни одного вечера, ни того, как мы познакомились, ни того, как работали вместе, ни того, как были близки. Два с половиной месяца, в которые, похоже, я впервые за долгое время по-настоящему влюбился, просто не существовали для меня. Дичайше обидно.

Я понял, что должен ей позвонить. Достал телефон, нашёл в контактах «Кира». Почти нажал, но палец завис над иконкой вызова. Несколько секунд я думал, что ей скажу, ведь я даже не знал, на какой ноте мы расстались. Судя по её поведению в больнице, однозначно не на пике страсти.

Пялясь на телефон, я не мог подобрать нужных слов. Привет, я ничего не помню, но, кажется, я в тебя влюблён — своеобразное начало для разговора. Привет, давай встретимся, и ты мне расскажешь, что у нас было — тоже так себе вариант.

Но не позвонить было нельзя. Это видео сделало невозможным просто сидеть и ждать, пока память сама вернётся. Она ведь могла и не вернуться, а отношения, если они у нас с Кирой были, надо было восстанавливать поскорее. Некрасиво делать вид, что я её не знаю. Даже несмотря на то, что технически я её теперь действительно не знал.

Я нажал на вызов. Кира приняла звонок после четвёртого гудка.

— Привет, — сказал я.

— Здравствуй, Илья, — донеслось в ответ из динамика.

— Мы можем с тобой встретиться?

— Зачем?

— Я хочу поговорить.

— Так, для того и изобрели телефон, — ответила Кира ровным, безэмоциональным голосом. — Вот ты позвонил. Давай поговорим.

— Хотелось бы с глазу на глаз, — пояснил я.

— Зачем?

— Я не буду сейчас что-то городить и придумывать, — ответил я. — Скажу как есть и надеюсь, ты отнесёшься к этому с пониманием. Я вообще ничего не помню. Вот вообще! Не помню тебя, не помню, как мы познакомились, не помню, что у нас с тобой было. Но я чувствую, что что-то было. Помоги мне вспомнить. Пожалуйста!

На том конце повисла пауза. Секунда, вторая. Потом Кира ответила:

— Мы сотрудничали. Я эксперт.

— Я знаю, что мы сотрудничали, мне Света рассказала. И рассказала, как мы на параплане летали, но я чувствую, что этим у нас с тобой дело не ограничилось, — ответил я. — Ведь было же что-то ещё? Я чувствую это. Помоги мне вспомнить, что между нами было. Или просто расскажи, если вспомнить у меня не получится.

И снова повисла пауза. В этот раз она затянулась так долго, что я подумал, не прервалась ли связь. Но потом Кира спросила:

— Ты не помнишь вообще ничего?

— Вообще, — ответил я. — Между двадцать девятым мая и четырнадцатым августа просто дыра в памяти.

— Я думаю, что так даже лучше, — сказала Кира и… сбросила звонок.

Некоторое время я просто сидел с телефоном в руке и смотрел на экран, на надпись «Вызов завершён». И потихоньку охреневал — это слово подходило к моим ощущениям лучше всего.

— Вот и поговорили, — произнёс я в пустоту комнаты, положил телефон на тумбочку, откинулся на подушку и снова уставился в потолок.

Между нами определённо что-то было. И Кире было на это не наплевать. Человек, которому всё равно, ответил бы «ничего не было, ты ошибаешься» и спокойно завершил разговор. Но Кира не сказала «ничего не было», она сказала «так даже лучше». Лучше, что я не помню, лучше, что всё стёрлось. А это значит, было чему стираться. И судя по её голосу, по той горечи, с которой она произнесла эти слова, Кира и сама бы это «что-то» с радостью забыла.

Но что? Что я такого вытворил, что эта женщина не хочет со мной разговаривать? Обманул? Предал? Изменил? Или всего лишь не оправдал возложенных ожиданий? Ответа не было. Точнее, он был, но где-то там — в периоде с двадцать девятого мая по четырнадцатое августа. Где-то в этих выпавших месяцах остался полёт над карьерами, остались разговоры, встречи, совместно проведённые вечера, осталось всё то, что делает людей близкими.

А в наличии имелись лишь видеозапись полёта, ощущение потери и жгучее желание разобраться в ситуации и восстановить отношения. Хотя кто его знает, почему они дошли до состояния «так даже лучше». Может, и не стоит восстанавливать.

Но разбираться однозначно надо.

Глава 9

Такси остановилось у длинного забора из зелёного профлиста. За забором лаяли собаки — целый хор, разноголосый и громкий. На воротах висел белый щит с нарисованной собачьей мордой и надписью «Приют для животных «Верный друг». Краска местами облупилась, но буквы читались.

— Спасибо, — сказал я водителю и покинул салон.

Калитка рядом с воротами была приоткрыта. Я толкнул её и вошёл.

Первое, что бросилось в глаза, — чистота. Было не стерильно, не вылизано, но по-рабочему чисто: бетонные дорожки подметены, нигде не валяется мусор, не стоят лужи. Территория оказалась большой — гораздо больше, чем можно было ожидать по фотографиям из интернета. От калитки расходились дорожки из потрескавшихся бетонных плит.

Направо тянулись в два ряда вольеры для собак — металлические каркасы с сеткой-рабицей, в каждом стояла деревянная будка и миска из нержавейки. Вольеры были просторные, собакам хватало места и чтобы лечь, и чтобы побегать. Одни лаяли и прыгали у сетки, другие лежали в будках, высунув морды, третьи стояли молча и разглядывали меня.

Слева располагалось длинное одноэтажное здание из серого кирпича с закрытой дверью, а за ним ещё одно поменьше. В глубине виднелся хозяйственный навес: штабели мешков с кормом, поддоны, ящики. Рядом стояла старая грузовая «Газель» с открытым бортом, в кузове валялись доски.

Из-под навеса вышел парень лет двадцати в резиновых сапогах и футболке, с двумя пластиковыми вёдрами в руках. Увидел меня и остановился.

— Здравствуйте, — сказал я. — Мне бы с директором приюта поговорить.

Парень поставил вёдра на землю, вытер руку о штанину, показал на кирпичный домик в глубине территории, за рядом вольеров и ответил:

— Здрасьте. Тамара Николаевна у себя. Вон там, за собаками.

— Спасибо, — поблагодарил я его и пошёл по дорожке вдоль вольеров.

Рыжая дворняга средних размеров подскочила к сетке и залилась лаем, крутя хвостом; крупный чёрный кобель с рваным ухом молча проводил меня взглядом; две худые собаки непонятной породы даже не подняли голов. Вольеров было много, и почти в каждом кто-то находился: где один пёс, где двое, а в одном широком загоне, отгороженном от остальных, возились четыре щенка.

Я подошёл к кирпичному домику. Бросил взгляд на фанерную табличку «Администрация», висевшую на двери, поднялся по ступенькам на крыльцо и постучал.

— Открыто! — донёсся изнутри женский голос. — Входите!

Я вошёл и осмотрелся: маленький коридор с вешалкой, на которой висели рабочие комбинезоны и пара дождевиков, две двери. Одна был открыта. Туда я и заглянул.

За столом, заваленным бумагами, сидела женщина лет пятидесяти с загорелым лицом и коротко стриженными русыми волосами с проседью. Ногти на руках коротко обрезаны, сами руки в царапинах от кошачьих когтей — хозяйка кабинета явно работала не только с бумагами, но и с животными.

Одета женщина была в рабочую серую футболку с закатанными рукавами, на которой белели прилипшие шерстинки. Стену за её спиной украшала большая фотография в рамке: группа людей с собаками на фоне вольеров.

— Здравствуйте, — сказал я. — Тамара Николаевна?

— Она самая, — ответила хозяйка кабинета, отодвинув бумаги, и посмотрела на меня. — А вы кто будете?

— Илья Таранов, юрист. Представляю интересы одного из крупных спонсоров благотворительного фонда «Тёплый дом». Приехал посмотреть, как фонд помогает вашему приюту, поговорить.

Тамара Николаевна после моих слов привстала из-за стола.

— От спонсора? К нам? Сюда? — она не скрывала удивления. — Ой, да садитесь, пожалуйста, вот на этот стул! Вам чай или кофе? У меня как раз только что чайник закипел!

— Чай, если можно, — ответил я.

Директор приюта встала, подошла к тумбочке, на которой стоял электрический чайник, и полезла в ящик за кружками.

— Вы первый человек от спонсоров, который к нам приехал, — сказала она, наливая в кружку кипяток и забрасывая в него пакетик с заваркой. — Обычно всё через фонд идёт, а сюда никто не заглядывает. Я даже не знала, что спонсоры вообще интересуются, как тут у нас что устроено.

— Интересуются, — ответил я, принимая кружку.

— Хотите приют посмотреть? — спросила Тамара Николаевна, не дожидаясь, пока я сделаю хотя бы глоток. — Я вам всё покажу! Всё расскажу! Давайте, допивайте и пойдём!

Энтузиазм был настолько искренний, что отказаться я бы не смог, даже если бы захотел. Я сделал пару глотков, поставил кружку на стол, поднялся и сказал:

— Пойдёмте.

Тамара Николаевна повела меня по территории, и уже через пять минут стало понятно, что эта женщина знает каждую собаку по имени, по характеру и по истории. Не по табличкам на вольерах, а по памяти. И не просто знает — по дороге она вытащила из кармана брюк горсть сухариков и на ходу совала их в ячейки сетки то одному, то другому псу, приговаривая: «На, Рыжик, на, хороший, только не жадничай».

— Вот это Граф, — сказала она, остановившись у одного из вольеров. Крупный тёмно-серый пёс неопределённой породы поднялся с подстилки и неторопливо подошёл к сетке, ткнувшись носом в ячейку. — Его нашли на промзоне, в заброшенном цеху. Худющий был, просто жуть, кожа да кости. Ошейник на нём кожаный был, тесный, на молодого ещё надели, наверное. Так, он врос в шею. Когда Графа сюда привезли, мы ему ошейник вырезали, три недели бедный пёс потом на антибиотиках лежал.

Она просунула пальцы через сетку и потрепала Графа по морде. Пёс закрыл глаза и замер.

— Уже полтора года у нас. Никто не забирает, — вздохнув, произнесла Тамара Николаевна. — Большой, тёмный, люди таких боятся. А он добрейшей души, как щенок. К любому подойдёт, любому руку оближет. Вообще никогда ни на кого не лает.

Я протянул руку и почесал Графа за ухом через ячейку сетки. Пёс повернул голову, лизнул мне пальцы горячим шершавым языком и снова замер, прижав ухо к моей ладони. И правда, ласковый. Огромный, с рваным ухом и шрамом на шее, а ведёт себя действительно, как щенок, которого погладили в первый раз за неделю.

Мы отправились дальше. Тамара Николаевна рассказывала про каждого обитателя, мимо которого мы проходили, не обо всех подробно, но у каждого вольера хоть пару слов да говорила.

— Это Белка. Подобрали возле гаражей, лежала под лавкой с четырьмя новорождёнными щенками. Щенков выходили, трёх уже пристроили, а Белка и четвёртый пока здесь. А это Чарли — бывший домашний, хозяева переехали и выбросили на улицу. А вон там у нас Зефир, — директор приюта указала рукой на маленький белый комок. — Приблудился сам, пришёл к воротам приюта и сел, будто знал, куда идти.

Я слушал и молча кивал, сказать мне было нечего. И в очередной раз отмечал, что сил в этот приют было вложено немало. И денег тоже. Все вольеры располагались под навесами из профнастила, все были ухоженные: бетонные полы вымыты, будки добротные, в каждой подстилка, все миски с водой наполнены.

Разумеется, до идеала было далеко: кое-где сетку подлатали проволокой, кое-где подпёрли бруском, на одном из вольеров рабицу заменили листом фанеры, видимо, пёс рвал, но это всё — мелочи, не влияющие на жизнь собак. Но хорошо показывающие, что денег здесь не хватало.

— Сколько у вас сейчас собак? — поинтересовался я.

— Пятьдесят три. Ещё четыре на передержке у волонтёров. И кошек двадцать шесть, — ответила Тамара Николаевна и, улыбнувшись, добавила: — Пойдёмте, покажу вам кошачьи апартаменты.

Кошки жили в длинном кирпичном здании. Внутри было заметно прохладнее, чем на улице, — толстые кирпичные стены не пускали августовскую жару, и собачий лай здесь слышался приглушённо, как через подушку. Две комнаты, в каждой располагались самодельные стеллажи с мягкими подстилками, лежанки из старых корзин, застеленных полотенцами, картонные коробки с вырезанными входами. На стенах висели полки, по которым кошки перемещались, не спускаясь на пол. Одни спали, свернувшись в клубок, другие наблюдали за мной с полок, а рыжая полосатая кошка немедленно спрыгнула на пол, подбежала и потёрлась о мою ногу, задрав хвост.

— Это Маруся, — рассмеялась Тамара Николаевна. — Она ко всем лезет, самая общительная у нас. Любого гостя встречает, как родного.

Маруся тут же попробовала запрыгнуть мне на руки. Я перехватил её, подержал секунду, она замурчала и вцепилась когтями в рукав пиджака. Посадил её на полку, она спрыгнула обратно на пол.

— Зимой тяжелее всего, — сказала директор приюта. — Котёл у нас старый, работает на полную, и каждую зиму что-нибудь да случается: то трубу прорвёт, то сам котёл встанет. Новый бы купить, но каждая копейка на счету. Вот и латаем каждый год. А пока чиним, неделю-две на обогревателях сидим. Волонтёры свои из дома тащат, кто что может. Счёт за электричество потом приходит — за голову хватаешься.

Она называла суммы за газ, за корм, за ветеринара — по памяти, без запинки, а в конце добавила:

— Это ещё хорошо, что мы помещения не арендуем.

Мы вышли из кошачьего отделения и прошли по дорожке мимо хозяйственного навеса к отдельно стоящему зданию поменьше.

— А здесь у нас ветблок, — сказала Тамара Николаевна, открывая дверь. — Заходите.

Внутри по центру стоял металлический стол с бортиками, над ним — лампа, у стены — шкаф со стеклянными дверцами, за которыми выстроились флаконы с препаратами, перевязочный материал, шприцы. Всё было разложено по полкам аккуратно, чистота идеальная. На стене висел лист ватмана с расписанием приёмов и пометками от руки разными почерками.

— Полноценной клиники у нас нет, — пояснила директор приюта. — Сложные случаи возим в ветклинику. Здесь только осмотры, перевязки, уколы. Ветврач приезжает три раза в неделю, остальное время сами справляемся. Я кое-что и сама умею — за двенадцать лет поневоле научишься.

— А с чего всё начиналось? — поинтересовался я.

— С времянки и двадцати собак, — ответила Тамара Николаевна и улыбнулась. — Мы с мужем, царствие ему небесное, когда выкупили этот участок, тут только времянка стояла да бурьян по пояс рос. Поставили первые десять вольеров, потом потихоньку начали расширяться. Сейчас их вон, три с лишним десятка, и кошачье отделение, и ветблок. Всё своими руками, по кирпичику.

Затем мы отправились к карантинной зоне. Она состояла из четырёх отдельных вольеров, стоящих в стороне от остальных. В одном лежала худая собака с забинтованной задней лапой.

— Вчера привезли, — сказала Тамара Николаевна. — На обочине нашли, сбила машина. Лапа сломана, обезвоживание сильное. Ветеринар сегодня приедет, посмотрит, может, вытянем.

Директор приюта присела у вольера и просунула руку через сетку, погладила собаку по голове. Та слабо вильнула хвостом и снова уронила морду на лапы.

Мы сделали полный круг по территории и вернулись к административному домику. Тамара Николаевна предложила ещё чаю, но я отказался — и так кучу времени у неё отнял. Мы сели в кабинете, и я решил, что пора переходить к тому, ради чего приехал.

По ходу экскурсии Тамара Николаевна поминала фонд «Тёплый дом» добрым словом раз пять или шесть, и по её рассказам выходило, что помощь от него поступает серьёзная. Вот только глаза видели другое: сетку, латанную проволокой, подпёртые бруском вольеры, ветврача три раза в неделю вместо постоянного и старый котёл, который чинят каждую зиму, потому что на новый нет денег. Эта бедность никак не вязалась с четырнадцатью с половиной миллионами годового бюджета фонда. Даже если вычесть все административные расходы и поделить остаток на три приюта, полтора десятка передержек и десяток ветклиник, жить «Верный друг» должен был заметно лучше.

И ещё я не мог не отметить одну занятную деталь: Полякова в своём кабинете не назвала мне ни одной цифры, а Тамара Николаевна, судя по тому, как она сыпала суммами за газ, корм и ветеринара, всю свою бухгалтерию держала в голове. И это лишний раз доказывало: в приюте считают каждую копейку. Конкретика, которую я хотел получить, была здесь — оставалось лишь её достать. Только действовать надо осторожно, не в лоб, иначе спугну и ничего не узнаю. Заходить следовало мягко, между делом, как любопытный гость, а не как ревизор с блокнотом.

— Тамара Николаевна, а сильно вам фонд «Тёплый дом» помогает? — спросил я как можно непринуждённее.

— Сильно, — ответила она. — Без них вообще бы не вытянули. Корм привозят раз в месяц, иногда чаще. Стерилизацию оплачивают, это дорого, мы бы сами не потянули. За операции платят, когда направляем в клинику. В прошлом году навес поставили, в позапрошлом забор отремонтировали, одну секцию полностью заменили, старая прогнила. Очень помогают, очень.

— Ну а сколько это в деньгах выходит? Ну хотя бы примерно, за последний год?

Тамара Николаевна резко перестала улыбаться. Её лицо напряглось, взгляд стал жёстким.

— А зачем вам это? — спросила она.

Я задумался. Как лучше ответить? Можно уйти в сторону, сослаться на отчётность, на формальную необходимость. Но Тамара Николаевна только что час водила меня по территории, показывала каждый вольер, рассказывала про каждую собаку, перед этим поила чаем. Эта женщина двенадцать лет содержит приют, знает каждого пса по кличке, суёт им сухарики через сетку и понижает голос рядом с больными животными. Врать такому человеку было бы очень неприятно. И я решил рискнуть.

— Тамара Николаевна, у спонсора, который переводит фонду крупные суммы, появились сомнения, — сказал я. — Серьёзные сомнения. Человек подозревает, что не все деньги доходят до конечных получателей. До вас, до других приютов, до ветклиник.

— Всё доходит, — мгновенно ответила директор приюта. — У нас всё хорошо.

Я не назвал ни суммы, ни фамилии, ни подробностей, а она уже ответила. Не спросила, сколько спонсор переводит фонду, не поинтересовалась, о каких деньгах речь — просто захлопнулась.

— Вы ведь даже не знаете, сколько этот спонсор платит фонду, — заметил я.

— Я знаю, что у нас всё хорошо, — повторила Тамара Николаевна, её голос стал сухим и раздражённым. — Если у вас больше нет вопросов, мне нужно работать. Собаки сами себя не накормят.

Она поднялась из-за стола, давая понять, что разговор окончен. А я сидел и пытался понять, что произошло. Женщина, которая только что с горящими глазами рассказывала про каждого пса и каждую кошку, которая двенадцать лет своей жизни вложила в этот приют, закрылась наглухо при первом же вопросе о деньгах.

Первая мысль: она и Полякова в доле, пилят деньги на двоих. Но нет, не вязалось. Полякова — в дорогом костюме, в крутом бизнес-центре, а Тамара Николаевна — в затёртой футболке с кошачьей шерстью, с латаной сеткой на вольерах. Если тут есть схема, то Тамара Николаевна в ней точно не выгодоприобретатель. Она не играла. По тому, как она гладила Графа через сетку, как понизила голос возле карантинного вольера, как перечисляла клички по памяти, было понятно, что всё по-настоящему.

Но тогда почему она закрылась?

— Тамара Николаевна, — сказал я, — можно начистоту?

Ответа я не получил и продолжил:

— Я более чем уверен, что фонд присваивает значительную часть денег. А вам недодаёт. И я не верю, что вы в доле. Вы не похожи на человека, который станет воровать деньги у бездомных животных. Но зачем вы покрываете «Тёплый дом»?

Директор приюта посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Она вздохнула, и по этому вздоху стало ясно, что я не открыл ей ничего нового, сообщив о разворовывании фондом спонсорских денег.

— Я не буду вам ничего рассказывать, — произнесла она тихо. — Пожалуйста, уходите.

— Но послушайте, — я не отступал, — если мы выведем фонд на чистую воду, вам будет доставаться больше. Намного больше. Возможно, спонсор захочет направить деньги напрямую вам, без посредников.

— А если нет? — ответила Тамара Николаевна, и голос у неё стал раздражённым. — Вы все такие умные, приезжаете, рассуждаете, как оно должно быть. А попробуйте вот это всё содержать. Лекарств не хватает, корма не хватает. Волонтёры собирают кто что может, но этого мало. Выведете вы этот фонд на чистую воду, и что дальше? Закроют его. Или сам закроется, когда воровать станет нечего. И мы даже эти крохи перестанем получать. А у меня пятьдесят три собаки и двадцать шесть кошек. Их кормить надо каждый день! Каждый день, понимаете? Не раз в неделю, не по праздникам. Каждый день! А ещё лечить!

Она замолчала, тяжело выдохнула и добавила:

— Вы говорите, спонсор захочет помогать напрямую. Вы мне это гарантируете? А если не захочет? На что я тогда куплю корм? Кто мне его купит? Вы?

Я промолчал. Гарантировать я ничего не мог. Виолетту Марковну на такое дело ещё нужно было уговорить, и далеко не факт, что пожилая женщина, разобиженная из-за шампанского на банкете, захочет разбираться в нюансах и переводить деньги мимо фонда прямо в приют. Она могла просто перестать жертвовать, посчитав свою миссию проваленной. А директор приюта останется с пятьюдесятью тремя собаками и без корма.

Лучше жуликоватый фонд в руках, чем щедрый спонсор в небе — Тамара Николаевна это понимала лучше меня. Она знала или как минимум подозревала, что фонд ворует. Может быть, даже знала сколько. Но молчала. Потому что ей нужно было кормить собак и кошек, а обещания юриста в миски животным не положишь.

— Извините за беспокойство, Тамара Николаевна, — сказал я, поднимаясь. — Я вас понял. Всего доброго!

Она ничего не ответила. И даже не попрощалась. Отвернулась к окну и смотрела в него, пока я выходил из кабинета.

Я шёл по территории приюта обратно к калитке. Белка подскочила к сетке и завиляла хвостом, щенки в широком загоне кувыркались друг через друга, не обращая на меня внимания, а Граф стоял у сетки и молча смотрел на меня. И его грустные глаза словно говорили: «Ничего-то ты, юрист, не понимаешь».

Все эти собаки жили здесь, потому что одна женщина двенадцать лет назад решила, что не может пройти мимо брошенных животных. И теперь эта же женщина вынуждена молчать о воровстве, потому что боится потерять те крохи, которые ей перепадают.

Выйдя за калитку, я достал телефон и вызвал такси. Пока ждал, стоял и смотрел на забор, на облупившуюся вывеску с собачьей мордой, на пыльную грунтовку. За забором продолжали лаять собаки.

Я приехал сюда с простым и, казалось, логичным планом: поговорить с людьми, которые получают деньги от фонда, выяснить, сколько реально перепадает, сопоставить с отчётностью и сделать большой шаг к выполнению дела. Но всё опять пошло не по плану. Провал. Фиаско.

Такси приехало минут через десять. Я сел на заднее сиденье, и мы тронулись.

По дороге я пытался прикинуть, с какой же теперь стороны подобраться к Поляковой, а из головы не выходили Граф, лизнувший мне пальцы через сетку, пушистый комочек Зефир, сбитая машиной собака в карантинном вольере и Маруся, готовая запрыгнуть на руки любому, кто зайдёт в кошачье отделение.

Я приехал в приют «Верный друг» по обычному рабочему делу: собрать информацию, чтобы выяснить, куда уходят деньги фонда, отчитаться Герману и успокоить его подопечную с золотой брошкой. Теперь же, после полутора часов за забором из профлиста, дело перестало быть обычным. Раскручивать этот фонд нужно было уже не ради гонорара и не ради спокойствия Виолетты Марковны, а ради тех, кто сидит в вольерах и ждёт свою миску корма. Ради них стоило найти, куда уходят деньги, прижать Полякову и сделать так, чтобы пожертвования доходили до животных, а не до банкетов с шампанским.

Но тут в полный рост вставал вопрос, который бросила мне на прощание Тамара Николаевна: а если фонд закроется, и никто вообще не будет помогать, кто тогда купит корм её собакам?

Что, если она права? Что, если я раскопаю всю схему, вытащу её наружу, и «Тёплый дом» действительно закроется? Не по решению суда, а сам, тихо и буднично, потому что без возможности воровать он Поляковой не нужен. И тогда вместе с воровством закончится и помощь — та самая, урезанная, жалкая, но реальная, на которой сейчас держатся и «Верный друг», и остальные приюты, передержки и ветклиники. Получалось, что, прекращая воровство, я своими же руками прекращаю и помощь.

Такси ехало по городу, за окном мелькали дома, деревья и люди, гуляющие с собаками на поводках. А я смотрел на них и крутил в голове эту вилку и так и эдак. Казалось, что правильного исхода в этом деле просто не было. Доведу его до конца, докопаюсь до правды и выведу фонд на чистую воду — исполню долг перед клиентом, но, возможно, оставлю Графа и всех его соседей по приюту голодными. Не доведу — у животных останется корм, но Полякова продолжит воровать у тех, кто не может пожаловаться, а я подведу людей, которые мне поверили.

Оба варианта мне не нравились. Куда ни поверни — выходило плохо. Такого в моей практике ещё не было.

Глава 10

В офис я вошёл в начале первого. В приёмной было тихо и пусто: телефоны молчали, посетители в очереди не томились, и встречать меня было некому. Секретарская стойка, как всегда, пустовала. Я посмотрел на неё и с сожалением подумал, что напрячь на кофе некого, а возиться самому лень. Впрочем, возиться было всё равно не с чем: кофе в офис так никто и не купил. Из горячих напитков в конторе по-прежнему водился только чай в пакетиках: молочный улун да ромашка «для спокойствия и гармонии», а чаёвничать не хотелось совершенно.

Я прошёл по коридору к кабинету шефа, стукнул пару раз костяшками в дверь и, не дожидаясь ответа, вошёл. Маньков сидел на рабочем месте, но занят был отнюдь не работой. Шеф полулежал в своём исполинском кожаном кресле, съехав почти в горизонталь, и сосредоточенно тыкал в кнопки на пульте, вделанном в подлокотник. Рядом на столе была развёрнута инструкция. Очередное нажатие попало куда надо: кресло взвыло, дёрнулось и рывком вернуло спинку вместе с Маньковым в вертикальное положение.

— Как же я задолбался! — сообщил шеф, увидев меня. — Третий день пытаюсь под себя поясничный упор настроить. Семнадцать регулировок, Таранов. Семнадцать! Это китайцы специально сделали, чтобы русский человек мучился, вместо того, чтобы работать. А ты чего так поздно?

— Так, я с утра в приют заезжал, — ответил я, усаживаясь на диван. — В «Верный друг».

— Ну и чем порадуешь? — спросил Маньков, развернувшись ко мне вместе с креслом.

— Пока радовать нечем, — ответил я. — Приют отличный, директор за животных горой, всё показала, всё рассказала. Но как только я спросил про деньги фонда, разговор закончился. Отказалась говорить на эту тему.

— Значит, в деле.

— Хуже.

— Что может быть хуже в данной ситуации? — удивился Маньков.

— Директор приюта, судя по всему, догадывается, что Полякова ворует совершенно беспредельно, но покрывает её. Боится, что если фонд прижмут, приюту не достанется даже тех крох, что они получают сейчас. А животных надо кормить.

— Хреново, — подытожил шеф.

— Не то слово.

— И что теперь делать будем?

— В любом случае надо информацию добывать и выяснять масштабы воровства, — ответил я. — Дело-то никуда не делось. У меня ещё два приюта осталось плюс клиники, только вот так, нахрапом, туда лезть уже нельзя. Я уверен, что там будет примерно то же самое. Так что буду думать. Дай мне денёк, поразмыслю.

— Думай, Таранов, думай, — милостиво разрешил Маньков. — Только не забывай: сроки у нас не резиновые.

Возражать тут было нечего, сроки хоть и не поджимали, но растягивать это дело не стоило. Разговор наш таким образом себя исчерпал, и я уже собрался было подниматься и идти к себе, но был ещё один вопрос, который я хотел обсудить с шефом — тот самый, который со вчерашнего вечера, с того дурацкого звонка, так и не давал мне покоя.

Кира. Кто она мне, что у нас с ней было и почему вчера она послала меня, даже толком недослушав? Признаться, этот вопрос волновал меня ничуть не меньше, чем всё дело Виолетты Марковны вместе с фондом и приютами. Пожалуй, даже больше. А главный специалист по моему забытому куску жизни сидел сейчас прямо передо мной и уже снова листал инструкцию от кресла. Грех было не спросить. Если мы с Кирой активно сотрудничали, то Маньков точно должен что-то знать. Он ушлый — от него ничего не утаишь.

— Слушай, Борисыч, — сказал я. — А кто такая Кира?

Маньков оторвался от инструкции и уставился на меня.

— Я когда в больнице очнулся, она рядом сидела, — пояснил я. — Сказала, что коллега.

— Ты что, и её не помнишь? — удивился шеф.

— Ну я же тебе уже сто раз сказал: я вообще ни хрена не помню.

— Хорошо, — Маньков отложил инструкцию. — И что конкретно ты хочешь вспомнить?

— Выяснить хочу, что у нас с ней было. Не просто же так она в больнице оказалась, когда я туда попал.

— Да ничего у вас не было, — с усмешкой заявил Маньков.

— Это почему ты так решил?

— Потому что ты дурак.

— Борисыч, — я даже обиделся, — а ты можешь как-то нормально объяснить? Без оскорблений.

— Могу, — согласился шеф. — Ты на неё как на женщину вообще внимания не обращал. Такая девчонка — просто суперская. Постоянно рядом. Вы с ней столько дел вместе сделали. А ты только о работе и думал.

— То есть, ты недоволен, что я думал о работе, — уточнил я. — Интересно выходит.

— Нет, я доволен, что ты думал о работе, — возразил Маньков. — Ещё как доволен. Но ты всё равно дурак. Хотя, похоже, начал исправляться, раз такие вопросы задаёшь: «Кто такая Кира».

— Я ей вчера вечером позвонил, — сказал я.

— И? — заинтересовался шеф.

— Послала.

Маньков захохотал. Смеялся он долго, с удовольствием, откинувшись на спинку кресла и утирая выступившие от смеха слёзы.

— Ну, вспоминай, Таранов, — выдавил он наконец, — где прокосячился.

— Борисыч, ты издеваешься? — я начал закипать. — Как я вспомню, где я перед ней прокосячился, если я её саму ни хрена не помню?

Маньков в ответ только развёл руками, а я понял, что толку от шефа в этом вопросе не будет никакого. Но неожиданно в связке с Кирой я вспомнил ещё об одном деле, которое меня интересовало.

— Кстати, о Кире. Она сказала, что я в СИЗО сидел. Это правда, что ли? — спросил я.

— Вообще-то, на тебя уголовное дело завели, — ответил Маньков уже без всякого веселья. — Большое. Серьёзное.

— А ты детали знаешь?

— В смысле, знаю? — возмутился шеф. — Я тебя защищал. И если ты вдруг забыл, именно я тебя из всей этой задницы вытащил!

— Ты не поверишь, но забыл, — со злостью произнёс я. — И если защищал, то расскажи, что там было.

— Там долго рассказывать, — ответил шеф. — У меня копии всех материалов дела остались. Возьми и почитай.

— Давай — почитаю. Просто Кира сказала, что я пятерых избил, и мне как-то в это не верится.

— А зря не верится, Таранов. Избил. Пятерых.

— И что это были за доходяги, если я с пятерыми справился?

— Доходяги? — Маньков усмехнулся. — Это были бандиты, Таранов. Пять здоровых кабанов.

— И я их избил?

— В мясо. Дело почитаешь, там все экспертизы есть. И сразу говорю: они настоящие, я проверял, с экспертами встречался. Там и фотографии имеются, если что.

Я пытался как-то уложить услышанное в голове. Это я-то избил пятерых бандитов? В мясо? Да это просто бред какой-то. Нет, ростом и силой меня природа не обидела, это правда. Но одно дело — габариты, и совсем другое — драка. Я же за всю жизнь никого пальцем не тронул. Ну почти никого. Я ссор не выношу, не то что мордобоя. Конечно, не исключалась версия, что на меня могли напасть, и у меня не было другого выхода, но избить пятерых, да ещё и бандитов — это надо было сильно постараться.

Хотелось спросить Борисыча, не шутит ли он, но Маньков не шутил. Свои розыгрыши он подавал совсем иначе: с театральными вздохами и заламыванием рук, это я давно усвоил, и вряд ли за три месяца он в этом плане поменялся. Так что задавать вопросы было бессмысленно — лучше почитать дело.

— Давай дело, — сказал я.

— Сейчас, — ответил Маньков, выбрался из кресла и подошёл к шкафу со стеклянными дверцами.

Он открыл нижнее отделение и вытащил оттуда пухлую картонную папку с завязками. Потом вторую. Подбросил обе на ладонях, оценивая вес, и с видимым удовольствием вручил мне.

— Держи, Таранов! — заявил шеф. — Здесь копии всех материалов. Читай на здоровье. Только не залей ничем, мне они дороги как память.

Папки оказались увесистыми, килограмма на два каждая. Насчёт «долго рассказывать» шеф не преувеличил. Я взял их и пошёл на выход. Распахнул дверь кабинета, и мне снова бросилась в глаза пустующая секретарская стойка.

— А секретаря всё-таки нанять надо, — сказал я, обернувшись к шефу.

— Согласен, надо, — легко отозвался Маньков. — Вот ты и займись!

Инициатива наказуема — классика жанра. Я вздохнул и отправился к себе.

В кабинете я устроился за столом, положил папки перед собой, развязал тесёмки верхней и открыл. Первым листом шло постановление. Я начал читать: «ПОСТАНОВЛЕНИЕ о возбуждении уголовного дела и принятии его к производству». Я прочитал заголовок, добрался до слова «рассмотрев» и закрыл папку.

Нет. Сначала секретарь. Маньков дал понять предельно ясно: заниматься этим он не будет, а значит, если не сделаю я, стойка так и останется пустой. Вопрос надо было закрывать, пока не забылся. Я придвинул к себе ноутбук и полез в интернет.

Кадровых агентств в сети нашлось много, но я не поленился и выбрал контору посолиднее: строгий сайт, головной филиал в Москве, а в списке клиентов — пара банков и известная торговая сеть. То, что надо. Форма заявки заняла минут пятнадцать: секретарь в юридическую компанию, приём посетителей, телефонные звонки, документооборот, грамотный русский обязателен, опыт обязателен, профильное образование приветствуется. В графе «дополнительно» я, подумав, приписал: «умение варить кофе будет весомым преимуществом».

Над графой с зарплатой я завис. Хотелось вписать цифру посолиднее, статус вроде как обязывает, но я вовремя одумался: напиши сразу много — набегут все подряд, ради денег, а не ради работы, отсеивай их потом. Так что указал среднюю по городу. Достойному человеку накинуть сверху никогда не поздно, а вот случайных охотников за окладом средняя цифра отсечёт сама.

Отправив заявку, я мысленно поставил галочку напротив секретарского вопроса, снова открыл папку и принялся читать: «ПОСТАНОВЛЕНИЕ о возбуждении уголовного дела и принятии его к производству. Рассмотрев…» Дочитать после «рассмотрев» мне не дали: на столе зазвонил телефон. Я глянул на экран — звонила Света. Это было странно, у неё в это время должно было проходить ДВИ. Ей сейчас должно быть не до звонков. Неужели что-то случилось? Я отложил дело и ответил.

— Дядя Илья! — девчонка завопила так радостно и громко, что я невольно отодвинул телефон от уха. — Я написала! ДВИ написала! И вроде даже всё правильно!

— Вот прям уверена, что правильно? — уточнил я.

— Мне кажется, что да!

— Тогда заказывай на вечер торт, — сказал я. — И пиццу заодно. А лучше вообще давай закажем полноценный праздничный ужин.

— На полноценный ужин у меня денег не хватит, — ответила племянница.

— Так, я тебе сейчас перекину.

— Дядя Илья, — Света замялась, — а не рано отмечать? Я же всё-таки ещё не поступила.

— Нет, не рано, — отрезал я. — Заказывай всё часов на семь. А лучше на полвосьмого.

— А вы уверены? — на всякий случай переспросила Света.

— А чего нет? Можем себе позволить.

— Хорошо! Всё сделаю! — пообещала Света и отключилась.

Я убрал телефон, откинулся в кресле и мысленно зацепился за собственные последние слова. Можем себе позволить. Да, пока можем. Пока на счету деньги есть. А вот надолго ли их хватит — вопрос открытый. Деньги имеют свойство быстро заканчиваться, это я на собственном опыте выучил давно и накрепко, и никаких оснований считать, что теперь вдруг будет иначе, у меня не имелось.

Пытаясь влиться в работу после всего, что со мной произошло, я обнаружил удивительную и не очень приятную вещь: в конторе нет вообще никаких дел. Ни одного. Кроме дела Виолетты Марковны, которое ещё непонятно как решать. И это было странно. Чем-то же мы занимались три месяца? Все в один голос говорят: круто работали, кучу дел раскрутили. Но где всё это? Почему все дела разом закончились? Где клиенты, где звонки, где очередь в приёмной? Огромный офис, два человека и одно дело. Какой-то сюрреализм, честное слово. Если мы такие крутые, почему всё у нас так тухленько?

Надо что-то делать, и одним секретарём тут не обойтись. Надо расширяться по-настоящему: брать сотрудников, чтобы искали клиентов и тянули мелкие дела, которые нам с Маньковым разгребать несолидно.

Но пока не было ни мелких дел, ни крупных, и я вернулся делу, которое лежало на столе в двух пухлых папках — к моему собственному делу. Я придвинул к себе верхнюю папку и открыл её в третий раз. «ПОСТАНОВЛЕНИЕ о возбуждении уголовного дела и принятии его к производству. Рассмотрев…» И в дверь офиса позвонили — ровно на том самом месте, где я прервался первые два раза.

Я поднял голову и прислушался: звонок повторился. А вдруг клиент? Только что жаловался, что дел нет, — и вот, пожалуйста. Маньков открывать точно не пойдёт: скорее его кресло само научится дверь открывать, чем шеф соизволит пройти до двери. Он мне ещё в первый день после больницы сказал: «Ходит тот, кто моложе, и у кого должность ниже». Учитывая, что я собрал здесь комбо, спорить было бесполезно. Я закрыл папку, поднялся и пошёл в приёмную.

Открыл. За порогом стояла женщина лет семидесяти, интеллигентного вида: седые волосы собраны в пучок, на груди очки на цепочке, на плечах тонкая вязаная кофта, застёгнутая до горла, хотя за окном стоял август и на солнце было под тридцать.

— Здравствуйте, — сказала она. — Это юридическая консультация «РеалLex»?

— Она самая, — ответил я. — Добрый день, проходите.

Женщина не прошла. Она заглянула мне через плечо в приёмную, рассмотрела её, отступила на полшага и тихо спросила:

— Простите, а сколько стоят ваши услуги?

— Смотря какое дело, — сказал я. — Но если оно окажется в вашу пользу, то расходы на юристов по закону взыскивают с проигравшей стороны. То есть платить будете не вы. Проходите, расскажете, что случилось, и я скажу, что тут можно сделать.

— А первый разговор? — уточнила она, оставшись стоять, где стояла. — Он дорого стоит?

По прейскуранту первая консультация стоила у нас девятьсот восемьдесят рублей. Но брать почти тысячу с пожилой женщины, которая стоит на пороге в старой кофте не по погоде и далеко не новых туфлях и не может решиться войти из-за солидности нашего офиса, было как-то… не по-людски. Один раз можно и бесплатно провести консультацию, не обеднеем мы с Маньковым.

— Первая консультация бесплатная, — соврал я.

Женщина выдохнула и заговорила уже спокойнее, без той натянутости, с которой спрашивала про стоимость консультации.

— Мне вас Зинаида Марковна порекомендовала, соседка. Она говорила, у вас контора маленькая, на третьем этаже. Я туда пришла, а мне говорят: переехали, наверх. Поднялась, а тут так всё роскошно. У меня пенсия маленькая, я и испугалась, что не потяну ваши услуги.

Зинаиду Марковну, сухонькую старушка в малиновом берете, я вспомнил сразу — это было последнее, что я помнил перед тем, как очнулся в больнице. Чем закончился её визит и чем я ей помог, если помог вообще, я понятия не имел. А она, выходит, нас рекомендует. Видимо, помог.

— Это та, что с котом воюет? — уточнил я.

— Та самая! — ответила клиентка и засмеялась. — С Филимоном. Но он, признаться, весь подъезд уже замучил. А хозяевам и дела нет: выставят за дверь, а этот поганец лазит по балконам да в открытые окна.

— Но вы ведь не с этой проблемой пришли?

— Не с этой.

— Тогда идёмте в переговорную, там удобнее разговаривать.

Я проводил посетительницу в переговорную, она села к столу, на самый край стула и произнесла:

— Меня зовут Галина Петровна. Я преподаю фортепиано. Частные уроки, на дому. Тридцать лет уже.

— Илья, — представился я. — Слушаю вас, Галина Петровна. Что вас к нам привело?

— На меня подали в суд.

Она помолчала и добавила совсем тихо:

— За то, что я играю.

Я не успел на это ничего сказать, так как в переговорную заглянул шеф.

— Маньков, Олег Борисович. Адвокат и директор этой фирмы, — гордо сообщил он. — Не помешаю?

— Почтём за честь, — ответил я с издёвкой, так как всё ещё злился на шефа за то, как он отвечал мне на вопросы про Киру.

Борисыч бросил на меня недовольный взгляд, но тут же натянул на физиономию дежурную лучезарную улыбку и сел за стол. Галина Петровна тем временем открыла сумочку, достала из неё конверт, положила на стол передо мной и сказала:

— Вот. Это я вчера на почте получила.

Конверт был из суда. Я взял его и ознакомился с содержимым. Внутри лежала повестка и определение о принятии дела к производству. Районный суд, судья Пахомова. Истец — Кравцов Олег Витальевич. Ответчик — Свиридова Галина Петровна. Я просмотрел требования. Запретить ответчику «извлечение громких звуков из музыкального инструмента» — эту формулировку я перечитал дважды и взыскать сто пятьдесят тысяч рублей компенсации морального вреда за «систематическое нарушение акустического комфорта жилого помещения». Составлял либо юрист, либо человек, который умеет гуглить. Я посмотрел на дату заседания и передал определение Манькову.

— Четыре дня до заседания? — удивлённо произнёс шеф, ознакомившись с бумагами. — Галина Петровна, а почему вы только сейчас пришли?

— Так, я вчера только этот конверт получила, — ответила клиентка и виновато развела руками. — В ящик извещение бросили, а я в ящик не каждый день заглядываю, там одна реклама и мусор обычно. Обнаружила позавчера извещение, вчера сходила на почту. Открыла прямо там и обмерла. Бумага с печатью. Суд.

— Кравцов — это кто? — спросил я.

— Сосед, — ответила Галина Петровна.

— А он вас до этого как-то предупреждал? Что подаст на вас в суд? По закону должен был известить.

— Предупреждал. И письмо присылал, недели три назад, заказное. Я его получила, полистала и убрала в сервант. Думала, пугает. Ну какой суд, за что? Всю жизнь играю, никто слова не сказал.

Она достала из сумочки второй конверт, протянула его мне и добавила:

— Вот оно. Я его даже толком не читала.

Во втором конверте была копия того же искового заявления и копия заключения какого-то ООО «АкустикПро» о замере уровня шума в жилом помещении. Я внимательно прочитал это заключение: цифры выше нормы по СанПиН, печать, подпись специалиста — некоего Гусева А. Н. Маньков протянул руку, и я передал заключение ему.

— Расскажите про соседа, — попросил я. — Что за человек, давно живёт рядом с вами, были у вас с ним раньше какие-то конфликты?

— Никаких конфликтов не было, — ответила Галина Петровна. — Он и живёт-то у нас месяца полтора всего. У нас на площадке три квартиры. В одной я, в другой Боря с женой, милейшие соседи, мы сто лет знакомы и ни разу не ссорились. А третья сдаётся. Там до этого Серёжа с Ниной жили, лет пять, тихие люди, ни разу слова плохого от них не слышала. Съехали два месяца назад, и через неделю въехал этот. Олег. Молодой, лет двадцать пять. Говорит, что программист.

— И что, он сразу начал конфликтовать? — поинтересовался Маньков.

— Нет, первую неделю всё было хорошо, — ответила Галина Петровна. — Я обрадовалась, думала, нормальный мальчик. А потом он приходит и говорит: вы слишком громко играете. Мне за тридцать лет ни один человек такого не сказал. Я понимаю, что инструмент соседям слышно, но я занимаюсь и играю только днём, когда разрешено. Спрашиваю его: в какие часы вам мешает, давайте договоримся, если вы в это время отдыхаете, я перенесу занятия. А он отвечает: мешает вообще. В любое время.

— Если вы рано утром или поздно вечером не играете, то это очень странная претензия, — заметил я.

— Я играю только днём, с десяти до шести, и, конечно же, не постоянно. Часа два-три в день. Ну иногда могу чуть больше, но такое очень редко случается. Я попыталась соседу объяснить, что у меня ученики, что это моя работа, единственная, а пенсия маленькая, что без занятий мне просто не выжить. Он послушал, ничего не сказал и ушёл. А дальше началось.

— Скандалить стал?

— Да лучше бы скандалил, — Галина Петровна вздохнула. — Он приходит вечером, часов в десять, когда я уже ко сну готовлюсь, звонит в дверь и начинает: Галина Петровна, я вас предупреждал, Галина Петровна, вы сегодня опять с двух до пяти играли, Галина Петровна, я всё фиксирую, я на вас в суд подам. Три-четыре раза в неделю приходит. Стоит на пороге, говорит тихо, спокойно, без скандалов, но я после него до утра уснуть не могу — переживаю. А хуже всего, что он во время уроков стал приходить. Срывает занятия. Только ребёнок сядет, только начнёт, а он уже звонит. И при ребёнке, при родителях то же самое: я вас предупреждал, я всё фиксирую. Дети пугаются, родители раздражаются. Двое уже ко мне ходить перестали, перешли к другой учительнице.

Она замолчала, и несколько секунд в переговорной было слышно только, как Маньков перелистывает заключение эксперта.

— Вы поймите, это же не просто музыка, — продолжила Галина Петровна. — Это вся моя жизнь. Я по-другому не умею. Муж умер, дети далеко, а ученики ко мне ходят, я им нужна. И пока я им нужна, я чувствую себя в этой жизни не лишней. Да и живу я с этих уроков, а не с пенсии. Двое ушли, и я уже считаю, где ужаться. Ещё двое уйдут, и мне за квартиру платить нечем будет. Об этом тоже постоянно думаю. Страшно остаться без подработки. После каждого его прихода мне плохо: давление скачет, руки трясутся, сердце давит. Несколько раз даже скорую приходилось вызывать.

— Сколько раз? — уточнил я.

— Три, — ответила Галина Петровна. — Два раза ночью. Мне давление мерили, уколы делали и оставили дома. А третий раз он пришёл на урок, при матери девочки устроил свой этот разговор. Они ушли, а я села в прихожей на стул и встать не могу. Еле до телефона дошла. Скорая приехала, кардиограмму сняли, что-то им там не понравилось, и увезли меня в больницу. До следующего утра там продержали.

Клиентка замолчала, а мы с шефом переглянулись.

— Времени в обрез, — сказал Маньков. — Таранов, поезжай на место, поговори с этим Кравцовым, присмотрись к этому нежному созданию. Может, он психически нездоров. Надо понимать, с кем дело имеем.

— Поговорить надо, — согласился я. — Только если я к нему приду сам, представлюсь юристом и попрошу пять минут на разговор, он меня с порога пошлёт и будет в своём праве. Толку от этого будет ноль. Мне нужно, чтобы он пришёл сам, — я повернулся к Галине Петровне и спросил: — Он всегда приходит, когда вы играете?

— Последнее время всегда, — ответила клиентка. — Мне кажется, он специально во время моих занятий дома сидит, чтобы сразу прибежать.

— Надо пробить, не состоит ли этот Кравцов на учёте в психушке, — покачал головой Маньков. — Не может здоровый человек такими вещами заниматься.

— Даже если и состоит, экспертизу не он проводил, — заметил я. — А заключение у этой экспертизы, на мой взгляд, более чем странное. Шестьдесят три децибела! Через капитальную стену!

— Это много, — согласился Маньков. — Это как если в соседней комнате при открытой двери два человека на повышенных разговаривают или пылесос работает.

— В том-то и дело. Очень странная экспертиза, — сказал я и обратился к клиентке: — Вы сказали, что сосед специально подгадывает, чтобы во время ваших занятий быть дома. А когда у вас следующий урок?

— Завтра в четыре должна была прийти Дашенька, — ответила Галина Петровна. — Но она с родителями уехала отдыхать, и занятие отменили.

— Но сосед-то не знает, что отменили, — сказал я. — Поэтому занятие у нас завтра будет. Только вместо Дашеньки приду я. Вы будете играть, как обычно, сосед прибежит, и я с ним поговорю. Вот такой у нас будет план. И разговор состоится, и занятию не помешаем.

— План — капкан! — усмехнулся Маньков.

Клиентка кивнула, соглашаясь, а потом тихо спросила:

— Скажите честно. У меня есть шансы?

— Шансы есть всегда, — ответил я. — Отчаиваться не стоит.

— Я вам больше скажу, Галина Петровна, — добавил Маньков. — Если окажется, что он не прав, что экспертиза дутая, а требования взяты с потолка, мы подаём встречный иск. Моральный вред, вред здоровью, три скорых — всё туда. Мы его без штанов оставим!

Галина Петровна улыбнулась, поднялась, взяла сумочку и сказала:

— Спасибо. Зинаида Марковна сказала, к вам с любой бедой можно. Не обманула.

Я проводил клиентку до двери, а когда вернулся в переговорку, Маньков туже же меня спросил:

— Таранов. Она за консультацию заплатила?

— Нет. Я решил…

— Таранов! — перебил меня шеф. — Контора тебе не собес! Девятьсот восемьдесят рублей заплатишь из своего кармана!

— Вычти из моих годовых дивидендов, — ответил я, прекрасно понимая, что Маньков это всё говорит для красного словца и вряд ли сам бы стал брать деньги с пожилой женщины за первую консультацию.

— Вычту, — пообещал шеф. — Или нет, если будешь хорошо работать. Что вообще думаешь по этому делу?

— Думаю, что на соседскую склоку это не похоже, — ответил я. — Склока — это когда орут, стучат по батарее, вызывают участкового. А тут всё наоборот: тихо, вежливо, ни одного лишнего слова, чтобы ей в ответ предъявить было нечего. Приходит и капает. Ругаются не так. Так человека выживают из дома.

— Похоже на то, — согласился Маньков.

— Только зачем? Он квартирант. Живёт там всего полтора месяца, может, через год съедет. Зачем ему её выживать?

— Может, он увидел беззащитную бабку и решил, что с неё можно стрясти сто пятьдесят тысяч за моральный ущерб, — предположил Маньков.

— Но зачем тогда каждый вечер ходить? Иск подан, сиди и жди.

— А если его бабкина родня наняла? Дети или внуки. Она сердечница, три скорых за месяц. Наняли соседа, чтобы дожал. Бабка скопытится — квартира им.

— В теории это сто пятая, Борисыч. Часть вторая. Убийство из корыстных побуждений, по заказу, с косвенным умыслом. Доказать такое, конечно, невозможно: единственный способ — чтобы кто-то из родни сам пошёл с повинной, а это идиотами надо быть, они же сядут вместе с ним. Но даже при том, что доказать невозможно, надо быть ещё большим идиотом, чтобы на такое подписаться. Шанс, что вскроется, всегда остаётся. А там от восьми до двадцати, а то и пожизненное. За чужую квартиру, которая тебе не достанется. Нет, не думаю, что его задача — бабку доконать. Задача какая-то другая.

— Ну это я так, версии прорабатываю, — сказал Маньков. — Ты завтра на этого Кравцова посмотришь, а я по своим каналам пробью судью — узнаю, что за человек, вредная ли, имеет ли смысл давить на жалость к бабушке. И этот «АкустикПро» пробью — что за контора, давно ли работает, принимают ли суды их заключения, и не ловили ли их на подгонке цифр под заказчика.

На том мы и договорились. Я собрал бумаги и пошёл к себе. Странное дело, очень странное. Сосед явно доканывал бабку, но вот зачем? Ни одного внятного объяснения, зачем молодому программисту сживать со свету пожилую учительницу музыки, я не видел.

А до заседания осталось всего четыре дня. Мало, катастрофически мало времени. И вообще пока неясно, с чего начинать. Свою независимую экспертизу не проведёшь — мерить надо у Кравцова, а постороннего специалиста он к себе не пустит, и закон тут на его стороне. Мерить у Галины Петровны бессмысленно: мы узнаем, как громко пианино звучит в комнате, где оно стоит, а суду интересно, сколько долетает за стену.

Получалось, что до заседания его бумагу опровергнуть не получится. Значит, задачу надо ставить другую: не дать суду решить дело в первый же день. Для этого Маньков, как адвокат Галины Петровны, должен заявить возражения и ходатайство о судебной акустической экспертизе. То, что принесла клиентка, экспертизой в процессуальном смысле вообще не является. Это заключение специалиста, которого истец сам нашёл и сам оплатил — обычное письменное доказательство среди прочих, и верить ему на слово суд не обязан. А на время судебной экспертизы дело, скорее всего, приостановят, и четыре дня превратятся при хорошем раскладе в несколько недель.

Довод для ходатайства был в цифрах имеющейся экспертизы. Шестьдесят три децибела — это не просто громко, это нереально громко через капитальную стену. Санитарная норма для жилой комнаты днём сорок, а короткий пик допускается до пятидесяти пяти. У Кравцова вышло больше. А децибелы складываются не как рубли: каждые лишние десять на слух воспринимаются как вдвое громче, так что по его бумаге у него в комнате в несколько раз громче, чем разрешено. И всё это от пианино, которое стоит за стеной, в чужой квартире. Либо стена у них картонная, либо с замером что-то не так.

Выиграть за четыре дня мы не успевали никак, а вот не проиграть в первый же день было вполне по силам. Надо было готовиться к этому делу очень серьёзно.

Но сначала прочитать-таки своё. Я снова открыл папку и начал читать: «ПОСТАНОВЛЕНИЕ о возбуждении уголовного дела и принятии его к производству…»

Глава 11

Дело я читал взахлёб. Листал, возвращался, перечитывал по второму разу и не верил ни единому слову. При этом прекрасно понимал, что не верить оснований нет: вот заявления, вот протоколы, вот печати и подписи на каждой странице. Кира сказала, что я избил пятерых и что это факт. Борисыч подтвердил: в мясо, экспертизы настоящие. Двое взрослых вменяемых людей, и оба твердят одно и то же. Выходит, я действительно всё это сделал, как бы дико это ни звучало. Но в голове не укладывалось, хоть убей. Фамилия в деле моя, дата рождения моя, адрес мой, но ощущение, что читаешь про кого-то другого.

Если верить бумагам, пятеро потерпевших дружно утверждали, что я напал на них и умышленно причинил тяжкий вред их здоровью. К заявлениям прилагались медицинские справки, а дальше в папке шли экспертизы с фотографиями. И вот на экспертизах я завис по-настоящему.

Мужики на фотографиях были здоровенные, Борисыч не соврал: реальные кабаны, других слов не подберёшь. Ну, разве что один парнишка на общем фоне выглядел не особо крупным, зато остальные четверо были как на подбор. И по каждому из этих кабанов шёл перечень повреждений на полстраницы убористым текстом. Переломы, ушибы, сотрясения, и дальше по списку, у кого что. Я перечитывал эти перечни и пытался представить, кто вообще способен разом сотворить такое с пятью мужиками. Представлялся отряд спецназа или целая команда бойцов без правил. Но никак не скромный юрист Таранов, который за всю жизнь никого пальцем не тронул. Ну почти никого.

И ни одна бумага не объясняла мне главного: как я умудрился уложить пятерых, за счёт чего вообще. Следствие этим вопросом, похоже, даже не задавалось, у следствия были свои заботы. А мне этот вопрос теперь покоя не давал. Получается, я в те «потерянные» три месяца ещё и обладал недюжинной силой?

Затянуло меня это чтение так, что я напрочь забыл про всё на свете и в том числе про фонд с его приютами и про Галину Петровну с её соседом. А ведь я собирался быстро взглянуть на дело, а потом заняться работой. Куда там — я сидел, разбирал листы, раскладывал по столу, возвращался к началу, сверял даты. Задержание, допрос, суд, СИЗО… Оно впечатлило меня больше всего: я смотрел на постановление суда со своей фамилией, и мне вообще не верилось, что всё это было со мной.

Опомнился я, только когда от машинописных строчек зарябило в глазах. Глянул на часы и присвистнул: почти начало седьмого. Рабочий день закончился, а я и не заметил.

Света заказала ужин на полвосьмого, и опаздывать было никак нельзя: девчонка наверняка выбрала что-нибудь вкусное, и есть это разогретым не хотелось совершенно. И к Лёнчику надо было ещё зайти, раз уж подписался поговорить с ним. И сделать это нужно было до ужина.

Я взглянул на документы. За эти часы я просмотрел обе папки, а вот разобраться до конца не успел. Да что там разобраться — я ещё не до конца смирился с тем, что это вообще моё дело. Первой мыслью было забрать папки с собой и дочитать дома. Но потом я передумал. Дома ждал вкусный ужин, дома вообще положено отдыхать, а это чтиво — тот ещё напряг: читаешь и охреневаешь. Нет уж, пусть лежит в конторе, дочитаю завтра. А порцию вечернего негатива ограничим разговором с Лёнчиком.

Сложив листы в папки, я завязал тесёмки и убрал дело в ящик стола. Вызвал со смартфона такси, прошёлся напоследок по кабинетам, погасил везде свет и запер контору.

Такси довезло меня до дома быстро: несмотря на час пик, пробок почти не было. Всю дорогу я возвращался мыслями к своему делу и, в частности, к экспертизам. Вопросов после сегодняшнего чтения прибавилось ещё, а ответов на них всё так же не было.

Войдя в лифт, вместо своего пятнадцатого этажа, я нажал кнопку двенадцатого. Поднялся, нашёл квартиру сто сорок два и позвонил. За дверью послышались шаги и тут же стихли.

Лёнчик изучал меня в глазок. Изучал долго, секунд десять, я даже успел подумать, что открывать он не станет и придётся звонить второй раз. Но замок всё-таки щёлкнул, дверь приоткрылась, и в проёме появился хозяин квартиры — босой, в спортивных штанах и застиранной серой футболке. Он смотрел на меня настороженно, пытаясь сообразить, зачем я пришёл. И, судя по его физиономии, ни один из вариантов ему не нравился.

— Это самое… — наконец выдавил он. — Илья… ты?

На этом запас слов у хозяина квартиры закончился. Он постоял, подумал и, видимо, пришёл к выводу, что выпроводить меня с порога всё равно не получится, а значит, надо изображать гостеприимство. Лёнчик расплылся в широченной улыбке, распахнул дверь настежь и произнёс:

— Заходи! Чего на пороге-то стоишь?! Заходи, пожалуйста!

Радушие вышло натужное, но пригласил войти — уже хорошо.

— Привет, Лёнь, — сказал я и переступил порог.

— Проходи, проходи! — Лёнчик захлопнул за мной дверь и повёл по коридору, суетясь и забегая то сбоку, то вперёд. — Сюда давай, на кухню!

Пока мы шли, я осматривался. Планировка была знакомая: примерно, как у меня. Квартира Лёнчику при переселении досталась просторная, хорошая, с таким же, как у меня, дорогим ремонтом от застройщика. Только вот обстановка с квартирой не сочеталась никак: в просторной прихожей у стены стояла металлическая вешалка-стойка с курткой и ветровкой. Возле неё — обувная полка с потёртой, старой, но с аккуратно составленной обувью. На стене висело небольшое зеркало.

Вещи эти были явно из прежней квартиры, и там, в хрущёвке, они наверняка занимали половину прихожей и выглядели если не солидно, то хотя бы органично. Здесь же они терялись у стены, а вокруг оставалось ещё куча пустого места.

Кухня-гостиная дополнила картину. Помещение было примерно как у меня, метров тридцать. Кухню застройщик поставил хорошую: варочная панель, массивная вытяжка, аккуратные красивые фасады. В такое пространство просился дорогой кухонный гарнитур, диван, большой телевизор на стену. Ну хоть что-нибудь соответствующее.

Вместо всего этого в кухонной зоне, впритык к новенькому гарнитуру, гудел старый, невысокий холодильник с морозилкой за общей дверцей, тоже приехавший сюда из хрущёвки вместе с хозяином. Рядом с фасадами от застройщика он выглядел предметом из прошлого века.

Посреди жилой зоны стоял стол — обычный, деревянный, без изысков, вокруг него четыре добротные табуретки. На стулья у хозяина, похоже, в своё время не хватило денег даже в хрущёвке. У дальней стены стояла тумбочка, на тумбочке — маленький китайский телевизор, дюймов двадцать. Напротив телевизора располагалось небольшое, мягкое кресло с потёртыми подлокотниками.

И всё. Стол, четыре табуретки, кресло, тумбочка с телевизором, старый холодильник. Вся обстановка Лёнчика занимала от силы четверть комнаты. Обживать новые метры хозяин не стал: въехал, расставил что было по углам и остановился.

— Садись, Илья! — Лёнчик подскочил к столу и выдвинул мне табуретку. — Чай будешь? У меня, это самое, чай хороший!

— Спасибо, попозже, — ответил я и сел, чем именно хорош его чай, уточнять не стал.

Лёнчик плюхнулся напротив, сложил руки на столе и уставился на меня. Улыбку он держал старательно, с видимым усилием. Я решил не форсировать события — стало интересно, как долго сосед продержится в этом образе. Выяснилось, что недолго.

— Ну… — Лёнчик начал было разговор, запнулся, однако нашёл в себе силы продолжить: — Ты как? Обжился? Я смотрю… это самое, все наши тут теперь, весь дом… Ты как вообще?

— Вообще нормально, — ответил я.

— Нормально — это хорошо. Хорошо, когда нормально.

Лёнчик старался, но разговор у него не клеился. И я его понимал. Мы ведь с ним, по большому счёту, никогда толком и не разговаривали. Жили в одном доме, здоровались во дворе, вот и весь наш общий багаж. О чём говорить с соседом, который вдруг припёрся к тебе вечером домой, Лёнчик не представлял. Зато прекрасно представлял, о чём этот сосед может спросить, и от этого суетился ещё сильнее.

Я тем временем прикидывал, с какой стороны подступиться. Можно было издалека: про дом, про жизнь, про то-сё, потихоньку подвести к теме. Можно помягче: как тебе здесь живётся, привыкаешь? Но к чему эти танцы? Мужик и так на нервах, тянуть — только продлевать мучения. И его, и мои. К тому же вот-вот уже должны были привезти заказанный Светой ужин.

— Лёня, скажи, пожалуйста, зачем ты насрал в лифте? — спросил я прямо.

Лёнчик моргнул. Пару секунд он переваривал услышанное, потом до него дошло, и он побледнел.

— Это не я! — выпалил он.

Голос у соседа при этом сел, и смотреть мне в глаза он перестал — уставился почему-то на холодильник. И побледнел он качественно, до серого оттенка, почти в цвет собственной футболки. Можно было устроить полноценный разбор с уликами: дедова кепка с Олимпиадой-80, наружные камеры. Только зачем? Мужик уже спёкся, добивать доказательствами было излишне.

— Лёнь, — спокойно сказал я. — Мы все знаем, что это ты.

Я думал, бледнее ему уже некуда. Оказалось, запас ещё оставался.

— Как все? — просипел сосед. — Кто ещё знает?

— Ну, то есть, ты уже не отрицаешь? — уточнил я.

Лёнчик промолчал. Он сидел на табуретке и смотрел на холодильник, прекрасно понимая, что отпираться бесполезно: вопросом «кто ещё знает» он сдал себя с потрохами. Я дал ему несколько секунд собраться и спросил:

— Просто скажи мне, зачем ты это сделал?

И тут Лёнчик выдал фразу, к которой я готов не был.

— А что мне ещё оставалось делать? — сказал он и поднял на меня глаза.

Я ожидал услышать что угодно: «Бес попутал»; «Пьяный был»; «С соседями поцапался»; «Дурак я, сам не знаю». Но никак не «А что мне ещё оставалось делать»? Получалось, в его жизненной философии насрать в лифте было не выходкой, а вынужденной мерой. Ответом на обстоятельства. Интересно, и на какие же?

— В смысле «что оставалось»? — уточнил я.

— Достали, — ответил Лёнчик.

— А можно конкретнее?

И тут его прорвало:

— Да всё достало, Илюха, всё! Дом этот достал! Я сюда переезжать не хотел, меня кто-нибудь спросил?! Я в этот холл первый раз зашёл, там кафель блестит, как в операционной, и я стою и думаю: мне по нему в ботинках можно идти или разуваться надо? В подъезде! В своём подъезде! Лифт этот зеркальный: я в него захожу, а там я со всех сторон, куда ни повернись, везде я! На кой мне столько меня, Илюха?! Консьерж этот сидит за стойкой, стойка мраморная, как в банке! Я мимо банка-то спокойно пройти не могу, у меня кредит не закрытый! А тут мне мимо банка домой ходить! Калитка с электрозамком: стою, жму кнопку и жду, пока меня в собственный двор пустят! Понимаешь?! Меня! В мой двор! Пускают! Всё чужое! Квартира чужая, дом чужой, двор чужой! Это не моя жизнь! Я назад хочу!

Лёнчик выдохся и замолчал. Резко, на полуслове. Голос у него под конец дрожал, и руки дрожали. Злости в этом не было, обиды на кого-то конкретного тоже. Это была истерика человека, который держал всё в себе, а теперь крышку сорвало, и накопленное хлынуло на первого, кто растормошил.

Я тоже молчал. Начинать после такого крика души воспитательную беседу о том, что гадить в лифтах нехорошо, было бесполезно. Отдышавшись, Лёнчик заговорил тихо, совсем другим тоном:

— Илья, ты только на свой счёт не принимай. Я тебя ни в чём не виню. Ты меня, это самое, сюда перетащил, и тебе за это огромное спасибо. Я всё понимаю. Наш дом всё равно снесли бы. Переселили бы нас в ту жопу на окраине, я это понимаю, Илюха. Поэтому тебе огромное спасибо за то, что ты всё это сделал, разрулил. Ты даже не представляешь, как я тебе благодарен. Пожалуйста, на свой счёт не принимай.

Он перевёл дыхание и добавил:

— Но как же мне здесь плохо, ты не представляешь. Я хочу к себе. Хочу жить в обычной хрущёвке. Понимаешь? Мне в хрущёвке нравится. Мне хорошо в моём старом вонючем подъезде, где на стенах написано, что Светка — проститутка, а «Спартак», это самое, где всякая фигня накарябана и ещё куча всего. Мне там было хорошо. А сюда ко мне даже кореша не приходят. Мои кореша, с которыми я двадцать лет, это самое, знаком, сюда в гости не идут. Говорят, что я другим стал. А я не стал другим! Они просто не хотят сюда идти. Я тут сам как в гостях живу, Илюха. Каждый день как в гостях, только хозяев нет.

И он снова уставился в холодильник. Я выдержал паузу и спросил:

— А от того, что ты в лифте нагадил, тебе легче стало?

— Нет, — ответил Лёнчик и тяжело вздохнул.

— Ну вот. Теперь ты знаешь, что это не выход. Может, стоит попробовать как-то смириться, привыкнуть?

— Нет, — Лёнчик покачал головой. — Не могу, Илюха. Знаешь, охрана на меня здесь смотрит так, будто я не к себе домой пришёл. Будто я курьер. Смотрит, как будто я пришёл кому-то стиральную машину ремонтировать. Как будто я здесь чужой. Каждый раз, когда я мимо них прохожу, они на меня так смотрят. И мне от этого паршиво. И ладно бы бесплатно на меня так смотрели. Я же им ещё за это плачу! Понимаешь? Плачу охранникам, которые меня встречают как чужого. Плачу за то, чтобы полы в холле до блеска намывали, за то, чтобы во дворе цветочки цвели, а мне эти цветочки и полы даром не всрались! А в лифт зайду и в пол смотрю. Лишь бы себя в зеркалах не видеть.

— Лёнь, я отчасти тебя понимаю, — сказал я. — Мне тоже эти зеркала в лифте до одного места, что есть они, что нет, как и цветочки, если уж по чесноку. Но как может нравиться вонючий подъезд?

— Мне не нравится, что он вонючий, но мне там спокойно, — пояснил сосед. — Никто на меня там не смотрит, никто не провожает взглядом. Я прихожу домой, и мне нормально. Я чувствую, что я дома. А здесь я всё время чувствую, что я лишний. Мне от этого плохо. Я хочу, чтобы в подъезде воняло, чтобы грязь была, чтобы соседи во дворе за парковку ругались, чтобы на детской площадке собаки срали!

— Это же ужасно. Неужели ты этого не понимаешь?

— Ужасно, не спорю, — согласился Лёнчик. — Но я так вырос. Когда всё вокруг такое, мне легче. Понимаешь? Я тогда не кажусь сам себе каким-то… каким-то… недостаточно подходящим для этого всего.

Эта фраза накрыла меня сильнее его первой истерики: «Не кажусь сам себе недостаточно подходящим». Мужик живёт в шикарной квартире и каждый день чувствует, что он для неё недостаточно хорош. Не квартира ему не подходит, а он сам, по собственному внутреннему приговору, не подходит для этой квартиры. И он не привыкает к ней, а сидит в этих метрах и тоскует по дому с вонючим подъездом, где никому не нужно было доказывать своё право здесь находиться.

Получалось, что нагадил он в лифте не от злости и не от дури. Он нагадил от тоски. Оправданием это, конечно, не работало ни на грамм, но хотя бы объясняло его поступок. Тут надо было не пугать штрафами или общественным осуждением, а прочищать мозги. Пока я обо всём этом рассуждал, Лёнчик снова вздохнул и пробурчал:

— А как представлю, сколько теперь за квартиру платить придётся, так вообще удавиться хочется.

— Удавиться за разницу в две-три тысячи? — переспросил я. — Ты серьёзно?

— Да какие три тысячи?! — Лёнчик чуть не подпрыгнул от возмущения. — Там раза в три больше!

— С чего ты взял? Покажи квитанцию.

— Пока не принесли.

— То есть, ты неделю назад сюда переехал, ни разу не видел квитанции, но уверен, что квартплата вырастет в три раза? — спросил я. — До такой степени уверен, что готов удавиться?

— А ты думаешь, за охрану, за уборку, за это самое, цветочки-хреночки мы не будем платить?

— Будем. Но с чего ты решил, что квартплата вырастет в три раза?

— Я чувствую! — уверенно заявил Лёнчик.

Чувствует он. Финансовый аналитик с гаражей. Квитанции в глаза не видел, но в три раза, и хоть ты тресни.

— Не накручивай, — сказал я. — В квитанции много позиций. Есть содержание дома: охрана, консьерж, уборка, садовник. Вот это да, дороже раза в два-три, чем в хрущёвке, будет, тут ты прав.

— Во-о-от! — оживился Лёнчик. — Я же говорю! Мы ещё…

— Дослушай! — перебил я его. — Но это только часть квитанции, и не главная. Основные деньги в квартплате — это коммуналка: вода, электричество, отопление. А коммуналка вся по счётчикам, и тарифы что здесь, что в хрущёвке одинаковые. Вода из одной трубы течёт, Лёнь. Так что содержание дома вырастет раза в три, а общая сумма — процентов на двадцать-тридцать, не больше.

— Точно? — недоверчиво спросил сосед.

— Точно. А зимой, может, и дешевле выйдет, чем в хрущёвке. У нас в старом доме отопление шло без всякого счётчика: батареи жарили на полную, форточки нараспашку, и платили все по полной, независимо от того, нужна тебе была такая жара или нет. А здесь на отопление свой счётчик. Сколько накрутил, за столько и заплатил. И вообще, какого хрена ты гадаешь? Пойди к кому-нибудь из старых жильцов и попроси квитанцию показать.

Лёнчик выслушал, помолчал, но сдаваться не пожелал.

— Всё равно, — упрямо заявил он. — Хоть на двадцать процентов, хоть на тридцать. Мне здесь не нравится. Не в деньгах дело.

— Лёнь, — сказал я. — Давай мы забудем пока про квартплату, тем более ты сам сказал, что дело не в деньгах. Давай поговорим по существу. Ты же понимаешь, что если ты и дальше будешь гадить в лифтах и ещё что-нибудь учудишь, легче тебе от этого по-любому не станет?

— Понимаю, — ответил сосед.

— А раз понимаешь, скажи мне вот что. Чего ты вообще держишься за эту квартиру? Продай её на фиг! Купишь себе жильё, которое тебе по душе, ещё и приличные деньги останутся.

Такого поворота Лёнчик не ожидал. Судя по вытянувшейся физиономии соседа, слово «продать» в привязке к его квартире он услышал первый раз в жизни.

— Продать? — переспросил он и замотал головой. — Не, не, не.

— Почему не, не, не? — спросил я.

— Боюсь.

— Чего?

— Обманут.

— С чем именно тебя обманут при продаже квартиры? — уточнил я.

— Да с деньгами же! Продам квартиру, а мне вместо денег фантики какие-нибудь всучат. Или вообще без денег оставят!

— Лёнь, ты продаёшь, а не покупаешь, — напомнил я. — Это разные риски. У продавца забота только одна: как гарантированно получить свои деньги. И этот вопрос давно решён. Деньги покупатель кладёт на депозит через аккредитив, в банк. Пока сделку не зарегистрируют в Росреестре, эти деньги лежат в банке, и никто, ни ты, ни покупатель, тронуть их не может. Как только переход права оформили, банк сам переводит всю сумму тебе. Никакой налички из рук в руки, никаких фантиков. Обмануть тебя в этой схеме физически невозможно.

— Всё равно боюсь, — угрюмо сказал Лёнчик.

— Но чего?!

— А того! Ладно, продам я эту квартиру, получу не фантики. А покупать-то новую всё равно придётся! А там я уже не продавец, там я покупатель! А покупателей как раз и обманывают! То квартира с историей, то родственник какой-нибудь через десять лет вылезет и в суд подаст, то бабка невменяемая, мошенниками типа обманутая!

Здесь мне крыть было нечем. Риски покупателя — это совсем другой разговор, и депозитом они не закрываются. Скрытые наследники, недееспособные бывшие собственники, двойные продажи. Такое действительно может аукнуться через годы, и юристу об этом известно лучше, чем кому бы то ни было.

— Хорошо, — сказал я. — Не хочешь продавать, не продавай. Есть вариант проще. Почему бы тебе просто эту квартиру не сдать? Снимешь себе однушку в хрущёвке, будешь жить там и кайфовать. У тебя ещё столько с аренды оставаться будет, что работать сможешь через день.

Лёнчик застыл. И не просто застыл, а завис, как зависает старый компьютер, которому подкинули задачу не по мощности. Он сидел напротив и таращился на меня с таким лицом, что у меня в голове сам собой всплыл известный мем «А что, так можно было?». Лёнчик в этот момент был идеальным олицетворением этого мема.

— Сдать? — переспросил он наконец.

Мысль сдать квартиру, судя по всему, не приходила ему в голову ни разу. Мужик просто сидел в ненавистных стенах и страдал, даже не пытаясь прикинуть, как из этих стен можно выбраться.

— Сдать, — подтвердил я. — У тебя огромная трёшка в шикарном ЖК. За такую будут платить приличные деньги. А ты снимешь себе однушку в хрущёвке за копейки. С вонючим подъездом, с надписями на стенах и с корешами по соседству. Всё как ты любишь.

— А если меня, это самое, обманут? — спросил Лёнчик. — Я же не знаю, как такую квартиру сдавать. Её же меблировать надо. Это же дорого всё.

— Не обязательно меблировать. Попробуй сдать подешевле, без мебели, на долгий срок. Найдутся люди, которым нужна просто хорошая квартира, а мебель у них своя. Сам ты этим, понятно, заниматься не будешь, обратишься в агентство.

— Обманут, — убеждённо сказал Лёнчик. — Эти железно обманут. Кинут, и квартиры лишусь.

— С чего бы им тебя обманывать? — воскликнул я, заводясь. — Про «квартиры лишусь» я вообще молчу! Что за бред ты несёшь?

— Обманут. Я знаю.

Спорить с этим было бесполезно. Я уже понял, что у Лёнчика на любое предложение первая реакция «обманут», вторая «заберут», третья «лучше удавиться». И не потому, что его когда-то в жизни серьёзно кидали. Просто мужик так собран, и другой прошивки в него не загрузили.

— Лёнь, квартиру у тебя никто не заберёт, — сказал я. — Она твоя, ты собственник. Сдача в аренду — это договор. Всё прописывается на бумаге.

— Илюха, — Лёнчик подался вперёд и посмотрел на меня, как кот из «Шрека». — Ты же, это самое, умный. Ты же юрист. Помоги мне, а? Помоги сдать. Хочешь, я тебе треть отдавать буду?

— Лёнь…

— Хорошо, четверть! Пожалуйста, это самое, помоги! Меня же кинут! У меня вообще всё заберут потом!

— Четверть меньше чем треть, — заметил я. — Но это я тебе чисто для общего развития говорю, а не в рамках торга. Никто тебя не кинет, если ты в нормальную контору обратишься.

— Хорошо, треть!

— Лёнь, не борзей.

— Да, да, извини, — Лёнчик тут же сдал назад и резко поник. — Извини. Я просто… Мне правда нужна помощь. Не потяну я сам.

Я вздохнул. Брать на себя дополнительный геморрой на пустом месте категорически не хотелось — хватит с меня колясочной. Мне даже подумалось, что не так уж и страшно, если Лёнчик ещё раз в лифте кучу наложит или ещё что-нибудь вытворит. Но с другой стороны, несчастный мужик сидел напротив и просил помочь ему вернуться в прежнюю жизнь. Отказать в такой просьбе может только совсем уж чёрствый человек.

— Хорошо, — сказал я. — Давай сделаем так: я выберу тебе нормальное агентство и дам адрес. Ты сфотографируешь квартиру, потом поедешь к ним, объяснишь ситуацию, скажешь, что хочешь сдать без мебели, на долгий срок, по нормальному договору. Скажешь им, что договор будет проверять юрист. Они составят проект, отправят тебе, ты перешлёшь его мне, я проверю. Если всё будет нормально, подпишешь. Вот моя визитка с номером телефона и почтой.

Я достал из портфеля визитку и положил перед ним на стол. Лёнчик схватил её обеими руками, поднёс к глазам, прочитал, перевернул, прочитал оборотную сторону, после чего аккуратно, как ценный документ, положил перед собой и спросил:

— А может, ты, это самое, со мной съездишь?

— Лёня, ты не борзей, — повторил я.

— Да, да, извини, — отступил он снова. — Спасибо тебе! Спасибо огромное! Завтра же поеду. Прямо завтра. Как только скажешь, куда ехать, сразу побегу.

— Скину адрес смской, — пообещал я. — Но ты же, надеюсь, понимаешь, что больше никаких фокусов?

Лёнчик скривился и опустил глаза.

— Мне стыдно уже, — сказал он. — Пипец, как стыдно. Ты пойми, Илюха, накатило. Просто, это самое, накатило так, что невмоготу стало. Мне стыдно, правда. Прости!

— Да я-то что, не я же убирал.

Тут Лёнчик скривился совсем уже сильно — видимо, совсем стыдно стало.

— А кто ещё знает? — осторожно спросил он. — Ты сказал «все». Кто все?

— Знаем я, Семёнович и Марина, — ответил я. — Будешь вести себя нормально, больше никто не узнает.

При слове «Марина» у Лёнчика задёргался глаз.

— Марина знает?! — он аж привстал с табуретки. — Всё, конец! Если Марина знает, значит, все знают. Это жопа!

— Успокойся, — сказал я. — Марина первая предложила тебя никому не сдавать, а сначала поговорить. Так что ты насчёт неё сильно не прав.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Но если ты ещё что-нибудь учудишь, разговор будет другой, — пообещал я.

— Да понял я, понял. Тише воды буду. И съехать постараюсь, это самое, побыстрее, — Лёнчик виновато улыбнулся и добавил: — А ты же мне потом ещё и арендный договор посмотришь? Ну, когда я себе жильё снимать буду?

Нормальный такой расклад получался: пришёл поговорить с мужиком о его поведении, а ухожу, подписавшись на проверку двух договоров. Причём как-то незаметно подписавшись, между делом. Но сопротивляться уже не хотелось. Хотелось, чтобы этот разговор наконец закончился.

— Посмотрю, — сказал я, вставая с табуретки. — Всё посмотрю.

Я направился в коридор, Лёнчик побежал следом и спросил с нескрываемым расстройством:

— А чаю со мной не попьёшь? У меня, это самое, хороший чай. На работе на Новый год подарили. Целый килограмм.

— Лёнь, ты не обижайся, — ответил я, чуть было не добавив «это самое», удивительно заразная штука оказалась. — Но мне идти надо. Это не потому, что я с тобой не хочу чай пить, мне реально нужно спешить.

— Понял, понял, — засуетился Лёнчик, провожая меня к двери. — Спасибо тебе, Илюха. Это самое… правда, спасибо огромное. Я всё сделаю. Ты только адресок дай.

— Завтра скину, — пообещал я, выходя в подъезд.

Дверь за мной закрылась, и я выдохнул. Стоя перед лифтом, прокрутил разговор в голове. В целом получилось неплохо. Мужик, конечно, со своими тараканами: живёт в пустой квартире, тоскует по хрущёвке и гадит в лифтах от тоски по прежней жизни.

Но при всём при этом не буйный, не злой и не придурок. Просто человека выдернули из привычной среды и поместили туда, где ему не по себе. Такое нередко случается. И вполне возможно, что случилось это не с ним одним из нашего дома. Возможно, другие просто держат это в себе.

Следующая мысль была прозаичнее: я подписался проверять два договора. Впрочем, с теми знаниями, что внезапно обнаружились у меня в голове, прочитать и оценить стандартный договор аренды — дело пяти минут.

Я вызвал лифт, дождался кабину, шагнул внутрь, нажал на кнопку своего этажа и подумал: «Надеюсь, ужин уже, это самое, привезли».

Глава 12

Я отпер дверь и вошёл в прихожую. Пока разувался и пристраивал портфель у вешалки, с кухни доносилось звяканье посуды: Света вовсю накрывала на стол. Потом всё стихло, она вылетела ко мне с полотенцем в руках и с ходу выпалила:

— Я до сих пор не верю, что написала! Все пять, представляете? Думала, четвёртая меня завалит, там такая задача попалась, я минут двадцать над ней сидела, вообще не понимала, с чего начинать. Руки тряслись, серьёзно, я ручку еле держала. А потом вспомнила, как мы на подготовительных такой же тип задач разбирали, и пошло. Пятую перепроверила дважды, всё сошлось.

Она говорила быстро, перескакивая с одного на другое: по телефону успела выдать только сам результат, а про задачи, терпела до вечера и теперь выкладывала всё разом, не сходя с места.

— Отлично! — сказал я. — Значит, точно поступишь.

Сказал и поймал себя на том, что переживаю за неё. Ещё позавчера я смотрел на эту девчонку как на совершенно чужого человека, а теперь чувствовал облегчение оттого, что у неё получилось с ДВИ. Забавно. Может, родственные чувства? Хотя какие родственные: четвероюродная племянница, седьмая вода на киселе, я даже толком не разобрался, кем она мне приходится. Двоюродная внучка троюродной тётки? Что-то в этом духе. Но родители, когда приезжали, общались с ней как с родной, безо всяких вопросов. А раз отец с матерью держат её за родню, значит, родня она и есть.

Уйти из коридора к себе в комнату я не успел: в дверь позвонили.

— Курьер! — радостно воскликнула Света, пока я открывал дверь, и тут же осеклась: — Ой… Здрасьте, тётя Марина.

— Нет, сегодня я вам ничего поесть не принесла, — усмехнувшись, сказала Марина, вошла в квартиру и тут же обратилась ко мне: — Ну? Был у него?

— Был, — ответил я.

— И как поговорили?

— Душевно.

— И как думаешь, такое больше не повторится?

— Нет. Вопрос закрыт полностью. Он отсюда съедет.

— Мо… — начала Марина и осеклась.

Судя по разгону, там должен был быть «молодец». Но «молодец» не доехал.

— В каком смысле съедет? — растерялась соседка. — Как?

— В прямом, — ответил я. — Соберёт вещи и съедет.

— Куда?

— В хрущёвку.

— В хрущёвку? — переспросила Марина. — В какую ещё хрущёвку?

— В самую обычную, — сказал я со вкусом. — С вонючим подъездом и надписями на стенах. Всё, как он любит.

Признаться, я в эту минуту был доволен собой: весь дом из-за загаженного лифта стоял на ушах, а я разрулил всё за один вечер. Однако Марина молчала. Я решил, что она переваривает хорошие новости.

— А когда? — спросила наконец соседка, и голос у неё почему-то стал напряжённым.

— Надеюсь, скоро. Но мне сначала надо подобрать ему агентство.

— Агентство, — растерянно повторила за мной Марина, и у меня возникло ощущение, что мыслями она где-то далеко отсюда.

— Ну да. Сам он себе ничего приличного не подберёт.

— Илья, — негромко и как-то осторожно произнесла Марина, — а может, не надо ему никуда съезжать? Пусть живёт?

— Как это не надо? — удивился я. — Он здесь чужой, ему будет лучше в хрущёвке.

— Чего это он вдруг чужой? Он такой же жилец, как мы все!

— Получилось, что не совсем такой, как все. Так бывает, это не катастрофа. Съедет отсюда, и всё будет у него нормально.

— Илья… Ну, может, поговорить с ним ещё раз? По-человечески. Помочь как-то…

— Так, я и помогаю.

— Помогаешь, — повторила Марина. — Мы же договорились, своих не сдавать.

— А кто его сдаёт? — удивился я. — Тихо съедет, и ни одна душа не узнает, что это он устроил перформанс в лифте.

— Но он же с нами всю жизнь прожил. Он же наш. Он мне зимой замок менял и денег не взял. Он тёте Любе с пятого этажа всю мебель собрал, просто так, за спасибо.

— Золотой мужик, — согласился я.

— И в хрущёвку? Это неправильно!

— Но ему так лучше будет.

— Ну пожалуйста, — голос у Марины сорвался. — Ну не выгоняй его!

— Что значит, не выгоняй? — не понял я. — Кто его выгоняет?

— Так ты же! Ты же его и выгоняешь!

И тут до меня дошло. Да так, что я не удержался и рассмеялся.

Марина отшатнулась и возмущённо воскликнула:

— Чего ты ржёшь? Что здесь смешного? Тебе что, вообще его не жалко?!

— Марин… — я поднял руку, пытаясь её остановить, и кое-как перестал смеяться. — Никто его не выгоняет. Он сам уехать отсюда хочет. Ему в этом доме плохо, его раздражает зеркальный лифт и консьерж со стойкой. Он в хрущёвку хочет, к своему вонючему подъезду и корешам. Я ему и предложил: эту квартиру сдать, а снять однушку в хрущёвке. Он обеими руками за эту идею ухватился. И «чужой» — это его выражение, не моё. Это он сам себя здесь так ощущает.

— Точно? — спросила Марина.— Вот он прям сам хочет отсюда уехать?

— Конечно, сам, — ответил я. — Оно мне надо — выгонять его? Мне от его переезда только геморрой лишний — агентство ему подбирать. И надо хорошее выбрать. А то ещё обманут, и он удавится.

Марина нахмурилась.

— Это тоже его слова! — поспешил я объяснить.

Марина постояла молча, потом закрыла лицо ладонями и засмеялась — тоже дошло. Прекратила смеяться она так же быстро, как начала, вытерла глаза и спросила:

— А ты сегодня в чат наш заглядывал?

— В какой чат? — уточнил я.

— В домовой.

— Я только в старом, — сказал я. — В здешнем меня нет.

— Как это нет? — возмутилась Марина. — Непорядок. Сегодня же добавлю.

— А что там, в чате? — поинтересовался я.

— Управляйка объявление скинула. Завтра в двенадцать осмотр колясочной, будут акт составлять, как ты потребовал. И всех, кто там своё барахло держит, просят к этому времени подойти и забрать. Ты молодец!

— Странно, — сказал я. — В чат выложили, а мне ни слова. Директор обещала позвонить, как определятся с датой.

— Ой! — воскликнула Света. — Дядя Илья, простите, я совсем забегалась! Вам же документы принесли!

Она сбегала в комнату и вернулась с двумя листами.

— Уборщица днём приходила, просила передать. Там на вашу маму написано, на Наталью Владимировну.

Я забрал листы и принялся их читать. Первым оказался ответ управляющей компании на претензию и план действий: осмотр колясочной, составление акта, установление владельцев, уведомление, срок на вывоз. Всё, что я требовал, пунктами и с датами. Вторым шло уведомление: осмотр помещения колясочной с составлением акта состоится четырнадцатого августа в двенадцать часов, заявителя или его представителя просят присутствовать. Ответ обещали за три дня, а уложились в один. Директор, выходит, решила, что со мной лучше не связываться.

— Ну вот, — удовлетворённо сказала Марина. — Всё по-твоему. — И тут же повернулась к Свете: — Слушай, а ДВИ-то как? Написала?

— Написала! — ответила Света. — Все пять задач!

— Умница! — Марина обняла её вместе с полотенцем. — Поздравляю!

После этого Марина посмотрела на меня и сказала:

— Ладно, пора мне. Завтра увидимся в двенадцать.

Марина ушла, закрыв за собой дверь, но не успел я и шагу сделать в сторону своей комнаты, как снова раздался звонок.

— Что-то забыла сказать, — предположила Света.

Я гадать не стал, а молча открыл дверь. На пороге стоял курьер в фирменной футболке, с двумя тяжёлыми пакетами в руках.

— Здравствуйте, ваш заказ, — сказал он, протягивая мне пакеты.

Но Света меня опередила — она выхватила пакеты, поблагодарила курьера и убежала на кухню.

— Вы переодевайтесь, мойте руки быстрее! А я как раз всё расставлю! — Донеслось до меня из коридора. — Надо есть, пока горячее!

Я закрыл за курьером дверь и отправился в свою комнату. Пока переодевался, а потом мыл руки, Света закончила с сервировкой, и, войдя на кухню, я невольно застыл в дверях. Два прибора, тарелки, сложенные салфетки. Посреди стола — два больших свёртка фольги, от которых на всю квартиру пахло жареным мясом. Рядом два каких-то салата, жареные креветки, мясное ассорти и во главе стола торт.

— Ну ты даёшь, мелкая, — сказал я, усаживаясь. — Это ж на четверых хватит.

Света развернула фольгу, под которой оказались стейки, и ответила:

— Вы же сказали, что мы можем себе позволить.

Спорить я не стал и притянул к себе тарелку со стейком. Разрезал и порадовался — прожарка как специально под меня — без «крови», но с розовой серединкой, как я люблю. Первые минуты я вообще не разговаривал — только нарезал и ел. Подумал, что вина бы хорошего к этому стейку, но пить с племянницей, путь даже и по поводу и всего лишь вино — не самая лучшая затея.

Света ела медленнее и аккуратнее, зато говорила за двоих. За едой она вернулась к ДВИ и пошла по второму кругу, теперь уже не про задачи, а про всё остальное. Рассказала, что в аудиторию набилось человек сорок, что духота стояла невозможная, сидели локоть к локтю, и одна только рассадка по местам растянулась у неё на такой рассказ, что я успел доесть стейк и приняться за салат. Потом дело дошло до преподавателя, потом до других абитуриентов, и к окончанию ужина у меня возникло ощущение, что ДВИ проходил я.

— А у вас как день прошёл? — спросила Света наконец.

— Нормально, — ответил я. — В приют для животных ездил.

— Ух ты! — радостно воскликнула племянница. — Вот это сюрприз! У нас будет жить котик? Или щенка заведём?

— Максимум кого мы заведём — это робота-пылесоса, — расстроил я Свету. — Я по работе ездил. Там такая история: люди переводят благотворительному фонду деньги на приюты, а фонд большую часть прикарманивает. До собак с кошками доходят копейки. Вот теперь надо как-то в этом всём разобраться.

— Но вы же разберётесь?

— Надеюсь. Но идёт тяжело. Директор сегодняшнего приюта на контакт не пошла. Есть ещё два, но боюсь, что там человека со стороны тоже сразу пошлют лесом. Буду теперь искать выходы. Если не на приюты, то хотя бы на ветклиники или волонтёрские организации. Нужен кто-то свой, кого там знают и перед кем не станут делать вид, что всё хорошо.

— У вас всё получится, — уверенно заявила племянница и добавила: — Может, я могу вам хоть чем-нибудь помочь?

— Если у тебя нет знакомых волонтёров, которые с животными возятся и имеют выходы на приюты, то, боюсь, что ничем.

— Насчёт выхода на приют не знаю, но знакомый волонтёр у меня есть, — ответила Света. — И у вас есть.

— Я что, за те три месяца, что выпали из памяти, ещё и какому-то волонтёру помогал? — спросил я. — Ладно, давай контакт и имя.

— Кира.

— Что?

У меня чуть вилка не выпала из рук. Опять Кира!

— Она рассказывала, что волонтёрит в приютах, когда время свободное выпадает, — пояснила племянница. — Она вообще очень любит животных. И Конго у неё суперский!

— Что ещё за Конго? — спросил я.

— Сервал. Вы его спасли, когда его ветеринары объявили погибшим и перепродали! Звоните Кире, она вам точно поможет, она многих знает в этом деле.

Звоните. Легко сказать. Но как ей звонить после вчерашнего? Но и не позвонить нельзя. Что бы там у нас с этой Кирой ни было, дело надо разруливать. Маньков прав — сроки не резиновые. А я даже не представлял, с какой стороны мне подступиться к приютам. Если Кира в теме, при хорошем раскладе я получу нужный мне выход, а при плохом — меня просто ещё раз вежливо пошлют. Ответ на вопрос «Звонить или не звонить» был очевиден.

Мы доели торт. Света принялась убирать со стола, а я налил себе кофе и ушёл в свою комнату. Там сел на кровать, пристроил бокал на тумбочке, нашёл в контактах номер Киры и… несколько минут не решался нажать вызов — после вчерашнего разговора осадок всё-таки остался.

В итоге я всё же нажал на иконку вызова, деваться было некуда. Кира взяла после третьего гудка.

— Привет! Я не просто так, я по работе, — сразу объявил я, не дав ей даже поздороваться.

Кира помолчала немного, потом холодно ответила:

— Я сейчас не работаю. Поищи другого эксперта.

И сбросила звонок.

Экран погас. Я уставился на него и разозлился. Даже если что-то там у нас и было, даже если некрасиво расстались, ну видишь же, что я не помню ничего, скажи нормально, не строй из себя самую загадочную. Эта Кира меня уже начала конкретно раздражать. Но выбора у меня не было, и я снова нажал на вызов.

— Не сбрасывай! — сказал я, когда она приняла звонок после пятого гудка. — Мне не эксперт нужен, а совет.

— А Маньков не может дать? — ответила Кира. — Он, насколько я помню, мастер по советам.

— Мы взялись за одно дело: там обворовывают приют для животных, — сказал я, проигнорировав выпад в адрес шефа. — Я ни хрена в этом не шарю, Маньков тоже. Света сказала, что ты в теме.

Кира молчала. Но трубку не бросала.

— Что значит «обворовывают»? — спросила она через некоторое время уже другим голосом, настороженно и без прежнего холода.

— Есть благотворительный фонд. Спонсоры переводят ему миллионы на животных, а он большую часть присваивает, — сказал я. — Я сегодня был в приюте, которому этот фонд якобы помогает: у них там на корм еле хватает, каждую зиму котёл латают. А деньги, выделяемые на всё это, оседают в кармане директора фонда.

— И что ты хочешь от меня?

— Выходы на приюты и ветклиники. Только неофициальные.

— А официальные чем не угодили?

— Через парадный вход не получается, я уже попробовал, — ответил я. — Фонд ворует, а приюты держатся за него, какой бы он ни был: другого у них нет. Чужим ничего не рассказывают, а мне нужно, чтобы со мной поговорили без оглядки на фонд.

— Допустим, есть у меня такие выходы, — сказала Кира после очередной паузы. — Только учти: если я тебя с кем-то сведу, а этим людям потом от фонда прилетит, отвечать перед ними буду я.

— Не прилетит. Сначала мне нужно просто понять, сколько денег реально доходит до приютов, а дальше каждый сам решит, готов ли он говорить открыто. Без согласия человека ни одно имя никуда не уйдёт. Но лучше это всё обсуждать не по телефону.

Намёк Кира поняла и, немного подумав, ответила:

— Завтра с утра я занята. Часов до трёх. Давай в четыре встретимся в кофейне «Бриошь» на Первомайской. Помнишь её?

Я быстро прикинул: в двенадцать колясочная, к двум к Галине Петровне, пока её сосед прибежит на звуки пианино да пока я с ним поговорю, пройдёт от силы час. Встреча в четыре устраивала меня лучше некуда.

— Не помню, но найду, — ответил я. — В четыре буду.

— До завтра, — сказала Кира и сбросила звонок.

Я убрал телефон и взял с тумбочки кофе. Сделал глоток, призадумался. Кофейня «Бриошь». Кира не спросила «Знаешь?», она спросила «Помнишь?» Видимо, в этой кофейне мы с ней бывали. Если так, то это хороший знак — она назначила встречу в месте, которое что-то для нас значило.

Вполне возможно, разговор у нас завтра пойдёт не только о собаках и кошках. Но это и к лучшему. Я хотел разобраться, и мне представился шанс. И если смотреть с этой стороны, то стоило признать: очень удачно подвернулось дело с приютами. Рабочий повод для встречи, от которой Кира не смогла отказаться: за собак и кошек она, похоже, готова отодвинуть в сторону обиды на меня, если такие имеются.

Другого такого повода для встречи и разговора с глазу на глаз у меня могло и не быть. И возможно, больше не будет. Значит, завтра надо определиться: или между нами что-то есть, или нет. Что между нами было — меня уже не интересует. Я этого всё равно не помню.

Я допил кофе и полез в телефон смотреть, где именно на Первомайской прячется эта «Бриошь».

Глава 13

Без пяти одиннадцать я подошёл к колясочной. Народ уже собрался.

Из новых жильцов пришли только Марина и Настя. Марина стояла у стеклянной двери, скрестив руки на груди, и выглядела по-боевому. Настя жалась к ней и дело косилась на старожилов. Скорее всего, это Марина её сюда и притащила для массовки. Сказала, мол, твой вопрос решается, приходи. Настя и пришла, а теперь стояла, втянув голову в плечи, и, похоже, уже жалела, что согласилась.

Старожилов пришло тоже не так уж и много — всего пятеро. Стояли они чуть в стороне, и, конечно же, в их числе был Маркелов. Рядом с ним стоял мужик лет сорока, здоровенный, под два метра ростом, коротко стриженный, с угрюмым лицом. Не браток вроде бы: в приличной светлой рубашке, отглаженных брюках, дорогих туфлях, но повадки под стать физиономии — бычьи. Он стоял, широко расставив ноги и сунув руки в карманы, и поглядывал на всех исподлобья, по-хозяйски.

Чуть дальше стояли мужчина и женщина примерно лет тридцати пяти, похоже, семейная пара, а в стороне от всех держался парень — примерно мой ровесник и смотрел в телефон. Маркелов о чём-то вполголоса переговаривался со здоровяком, пара шепталась о своём.

Я подошёл к Марине с Настей и поздоровался. А ровно в одиннадцать, минута в минуту, со стороны лифтов показалась директор управляющей компании, в деловом костюме и с неизменной папкой в руках. За ней шёл мужчина лет пятидесяти в синей жилетке с логотипом «УК Триумф» на груди и с планшетом под мышкой. Техник, скорее всего. Значит, комиссия в сборе.

Директор подошла к нам, но даже рта раскрыть не успела, как Маркелов шагнул ей навстречу и выпалил:

— Вероника Эдуардовна! Это что за цирк вообще? Что за ерунда?

— Добрый день, Игорь Дмитриевич, — ответила директор УК, даже не сбавив шага, и остановилась только у самой двери колясочной. — К нам поступила претензия от жильца вашего дома, — она кивнула в мою сторону. — Можете ознакомиться.

Кивнула она нарочно, так, чтобы видели все: мол, я здесь человек подневольный, а все вопросы вон к тому недовольному. Сдала меня соседям в первую же минуту, спокойно и без малейшего стеснения. Затем она достала из папки копию претензии и протянула Маркелову. Тот выхватил лист у неё из рук и уткнулся в него.

— В рамках этой претензии мы обязаны провести осмотр помещения, — продолжила директор. — Сейчас мы спокойно зафиксируем всё, что здесь находится, и составим акт. Если здесь есть вещи присутствующих, не соответствующие назначению колясочной, можете их сразу забрать. Потому что они попадут в акт, и, думаю, забирать их отсюда в любом случае придётся.

Маркелов пробежал глазами по листу и сунул его здоровяку. Тот скривился и, даже не взглянув на бумагу, отпихнул её обратно.

— У нас же всё было договорено, — пробасил он, обращаясь к директору УК. — Вы чего вообще творите?

— У меня на руках претензия, — ответила директор и снова посмотрела на меня.

— Да, это вот он всё устроил, Егор, — сказал Маркелов здоровяку и кивнул в мою сторону.

Егор повернулся ко мне и неторопливо оглядел с головы до ног. Был он выше меня от силы сантиметров на пять, да и шире ненамного, но смотрел как на вошь, на которую можно плюнуть и растереть.

— Тебе что, делать нечего? — спросил он, закончив меня разглядывать. — Чего ты до нашей колясочной докопался?

— Дел у меня хватает, — ответил я. — Но эта колясочная не ваша, она общая, всех собственников дома, статья 36 Жилищного кодекса. И пользоваться ею можно так, как договорились все собственники, а не вы с Игорем Дмитриевичем между собой, статья 247 Гражданского. По техпаспорту это колясочная. А свод правил 54.13330, пункт 5.14, отводит такое помещение под детские коляски, кресла-коляски для маломобильных граждан, велосипеды и самокаты. Резины, лодки и ковров в этом списке нет. Но они здесь находятся. А молодым мамам приходится из-за этого коляски на этажи таскать.

Статьи и пункты снова посыпались из меня сами, без малейшего усилия. Привыкнуть к этому до конца я так и не смог, но хотя бы перестал каждый раз пугаться.

— Так тебе коляску некуда ставить? — здоровяк шагнул ко мне ближе. — Или просто больше всех надо?

— Дело тут вообще не во мне, — ответил я. — Дело в порядке. У людей коляски дома в прихожей стоят, потому что здесь для них нет места. Это неправильно. Всё должно быть по закону и по справедливости: в колясочной должны находиться коляски, а не всякое барахло, которое кому-то лень увезти в гараж.

— Господа! — вмешалась Вероника Эдуардовна, не дав Егору ответить на мои слова. — Давайте без споров. Напоминаю: если кто-то хочет забрать свои вещи, забирайте прямо сейчас, до начала осмотра. Тогда и описывать их не придётся.

Семейная пара переглянулась, и мужчина сказал:

— Мы своё заберём.

Техник открыл дверь колясочной, и они протиснулись внутрь, мимо лодки и шин, к металлическому стеллажу у стены. Сняли с полок несколько пластиковых контейнеров и вынесли их по одному в холл, а потом вдвоём выволокли следом здоровенную картонную коробку из-под стиральной машины и поставили рядом. Там, где стояла коробка, у самой двери открылся кусок пустого пола. Коляска туда могла встать, и даже с запасом.

— Ну вот, Настя, — сказал я. — Место под коляску у тебя уже есть.

Настя смутилась, но заглянула в открытую дверь, словно хотела убедиться в моих словах. А я посмотрел на стеллаж. Интересно, кто его сюда поставил? Кто-то ведь купил его на свои деньги и прикрутил к стене, явно не управляющая компания.

— Один комплект резины мой, я его заберу, — прервал мои мысли парень с телефоном. —Только мне его сейчас деть некуда. Недельку дадите, место подыскать?

— Конечно, — ответила директор. — Хорошо, что сами пришли и сказали. Мы тогда ваши шины опишем, но вы не переживайте, ничего страшного в этом нет, мы сейчас обязаны внести в акт всё подряд. А через неделю просто заберёте их, и вопрос будет закрыт.

Больше у парня вопросов не было, он развернулся и ушёл к выходу, даже не дождавшись начала осмотра. Пара к этому времени уже почти перетащила все свои вещи к грузовому лифту. Директор повернулась к Маркелову и Егору и обратилась к ним:

— А вы ничего забирать не будете?

— И не подумаю, — ответил Егор, даже не взглянув на неё.

Маркелов выразительно промолчал.

— Хорошо, — сказала Вероника Эдуардовна. — Как скажете. Давайте тогда начинать.

Техник пристроил на планшет с зажимом чистый бланк, расправил его ладонью и щёлкнул ручкой. Директор открыла свою папку.

— Акт осмотра помещения колясочной, — начала она диктовать. — Четырнадцатое августа, одиннадцать часов десять минут. Осмотр проводит управляющая организация, комиссия в составе: директор и техник. Основание: претензия собственника квартиры. Кто хочет, чтобы его внесли в акт как участника осмотра, называйте, пожалуйста, фамилию и номер квартиры.

— Таранов Илья Сергеевич, квартира сто семьдесят шесть, представитель заявителя по доверенности, — сказал я и на всякий случай добавил: — Юрист.

Затем я достал из портфеля доверенность и показал её директору. Она показала технику глазами на бланк, и тот записал. Следом назвалась Марина, потом, тихо и запинаясь, Настя.

— Игорь Дмитриевич? — спросила директор.

— Меня никуда не вписывайте, — отрезал Маркелов. — Я здесь просто так стою.

— Как скажете, — ответила она и повернулась к здоровяку. — А вы, Егор Геннадьевич? Я вас записываю?

— В этом цирке я участвовать не собираюсь, — огрызнулся Егор. — Не надо меня никуда вписывать.

— Как хотите, — сказала Вероника Эдуардовна.

Дальше пошло медленно и по порядку. Техник встал в дверях колясочной и сделал на телефон несколько общих снимков: от входа, от левой стены, от правой. Потом убрал телефон в карман, взялся за планшет, и директор начала диктовать:

— Велосипеды взрослые, пять штук. Велосипеды детские, три штуки. Коляски детские, три штуки: две используются, а третья вся в пыли.

— Велосипеды и коляски отметьте отдельной строкой, — сказал я. — Как соответствующие назначению помещения. Они по перечню стоят здесь законно.

— Отметим, — сказала Вероника Эдуардовна и продолжила описывать помещение: — Дальше у нас шины автомобильные, два комплекта, сложены столбиками.

Техник тем временем зашёл внутрь, чтобы разглядеть, что стоит у дальней стены. Столбики шин загораживали ему дорогу, и он, не задумываясь, взялся за верхнюю покрышку, чтобы сдвинуть её в сторону.

— Не трожь мою резину! — рявкнул Егор на весь холл. — Руки оторву!

Техник отдёрнул руку и отступил от шин. Спорить он даже не попытался и обошёл шины по самой стенке, стараясь их не задеть.

— Ну вот и установили хозяина шин, — громко сказала Марина.

Егор зыркнул на неё, но промолчал.

— Игорь Дмитриевич, — повернулась директор к Маркелову, — а ваши здесь какие вещи?

— А я вам не скажу, — с вызовом ответил Маркелов.

— Да лодка его! — заявила Марина. — Он в прошлый раз конкретно напрягся, когда про неё спросили. Сто процентов его лодка.

— Ты вообще кто такая, чтобы тут версии выдвигать? — вскинулся Маркелов. — Живёшь здесь без году неделя!

— Я кто? — возмущённо переспросила Марина.

— Женщина, успокойтесь! — громко произнесла директор УК. — И вы, Игорь Дмитриевич, тоже. Давайте без конфликтов.

Затем Вероника Эдуардовна быстро продиктовала технику список остальных вещей, выдохнула и сказала:

— Ну, вроде всё. Можно подписывать.

— Не всё, — сказал я. — Впишите ещё, пожалуйста, что владелец одного комплекта шин присутствовал при осмотре, собственность заявил, а забирать отказался.

Техник занёс ручку над бланком и посмотрел сначала на меня, потом на директора. Решать, вписывать это или нет, он явно не хотел.

— Я настаиваю, — сказал я. — Имя и отчество владельца вы знаете. Останется только уточнить фамилию, а это, думаю, не проблема.

Директор не успела ничего ответить: Егор в два шага оказался передо мной.

— Ты вообще охренел? — выдохнул он мне в лицо. — Совсем берега попутал, юристишка?

— Я ничего не попутал, — спокойно ответил я. — Я имею право требовать соблюдения процедуры, и запретить мне это вы не можете.

— Я всё могу! — заорал Егор. — Я могу тебе сейчас морду набить, юрист хренов! Прямо здесь сейчас рожу начищу! Откуда ты вообще взялся на нашу голову?

Его несло. Лицо пошло красными пятнами, он орал и, похоже, уже сам себя не слышал. Все вокруг замолчали, техник так и застыл с занесённой над бланком ручкой.

— Статья 6.1.1 Кодекса об административных правонарушениях, — спокойно ответил я. — Побои. Штраф от пяти до тридцати тысяч, арест до пятнадцати суток или обязательные работы. Это если мне будет просто больно. А если после вашей руки экспертиза насчитает мне лёгкий вред здоровью, это уже сто пятнадцатая Уголовного кодекса. И всё это при свидетелях.

— Да мне насрать! — заорал Егор.

— Нет, не насрать, — ответил я. — Пятнадцать суток ареста — это целых пятнадцать суток без работы, которая, судя по вашим туфлям, у вас неплохая. Плюс протокол, плюс суд. И всё из-за шин, которые вам всё равно отсюда выносить. Посчитайте сами, стоит ли оно…

Договорить я не успел. Егор схватил меня обеими руками за лацканы пиджака и рванул на себя. Ткань затрещала по швам, но выдержала, а здоровяк поволок меня прочь от колясочной.

— Вызовите полицию! — истошно закричала Марина.

Где-то сбоку заорал в рацию охранник: «У нас драка! Драка в холле!» Только подбежать ближе он так и не решился. Никто не решился. Все остались стоять там, где стояли. Кто-то испугался, а кто-то просто опешил.

Метра через три Егор остановился. Держал он меня всё так же, двумя руками за лацканы, и смотрел в упор совершенно безумными глазами. Дышал он тяжело и шумно, пальцы сжимали ткань всё сильнее. Где-то внутри он ещё держался: может, помнил про пятнадцать суток, может, просто не хотел проблем. Но я видел, что соображает он уже плохо — ярость застилала его разум.

И в итоге он не выдержал. Освободил правую руку, сжал кулак и замахнулся со всей силы, от плеча. Целился явно мне в лицо.

Тут мне бы попытаться увернуться или просто зажмуриться от страха, но вместо этого моя левая рука сама взлетела навстречу удару и сбила его в сторону, а правая в ту же секунду сомкнулась у Егора на горле. Пальцы легли точно на кадык, жёстко и выверенно, с такой сноровкой, какой у меня отродясь не было. И сжали. Совсем чуть-чуть, но Егору этого хватило.

Здоровяк замер. Обе его руки тут же вцепились мне в запястье, но тянуть он даже не пытался: боялся шевельнуться. Я держал его за горло и смотрел ему в глаза. Ещё секунду назад в них была животная ярость. Теперь там стоял настоящий животный страх.

И тут я понял, что хочу сжать сильнее. И не просто хочу, а знаю, как это сделать, как рвануть, чтобы вырвать этот кадык на хрен. Мне стало по-настоящему страшно. Не Егора я испугался, а собственных рук.

Я разжал пальцы.

Егор отшатнулся, закашлялся, схватился за горло и попятился на несколько шагов, не сводя с меня испуганных глаз. Только отойдя на безопасное расстояние, он снова налился злостью и ткнул в меня пальцем.

— Ты ещё пожалеешь! — прохрипел он, закашлялся и сипло повторил: — Ты об этом сильно пожалеешь!

Он развернулся и пошёл к выходу, зло размахивая руками. У самых дверей обернулся вполоборота и крикнул на весь холл:

— Вы все ещё об этом пожалеете!

Затем он со злостью толкнул дверь и ушёл на улицу.

В холле стало тихо. Все смотрели то на дверь, то на меня. Марина застыла с открытым ртом, Настя прижимала ладони к лицу, Маркелов побледнел и молчал, а техник всё так же держал над бланком ручку. Охранник стоял в паре метров от меня с рацией в руке.

— Так, — первой опомнилась директор. — Всё нормально! Всякое случается. Иди работай!

Последняя фраза была адресована охраннику. Тот кивнул и побежал на своё место. А Вероника Эдуардовна уже обращалась к нам:

— А мы давайте будем закругляться. Всё осмотрели, всё обсудили, давайте подписывать и расходиться.

— Не забудьте вписать то, что Илья сказал! — напомнила Марина.

Директор УК бросила на неё недовольный взгляд, но возражать не стала и велела технику:

— Впиши про шины, как Илья Сергеевич просил.

Техник вписал. Потом Вероника Эдуардовна продиктовала заключение: помещение колясочной используется не по назначению, выявлены предметы, не относящиеся к перечню предметов, допустимых к хранению в колясочной.

Затем начали подписывать. Директор расписалась первой, за ней — техник, потом планшет дошёл до меня. Я прочитал акт целиком, от шапки до заключения, проверил строчку про велосипеды с колясками и строчку про шины и только тогда расписался. Затем подписи поставили Марина и Настя. Пока мы всё это делали, Маркелов бросил недовольный взгляд на меня и Марину, посмотрел на лодку за стеклом и молча ушёл к лифтам.

— Копию акта заявителю выдадите? — спросил я Веронику Эдуардовну.

— Принесём, — ответила та.

— А какой у нас следующий шаг?

— Следующий шаг: по этому акту устанавливаем владельцев. Кого установим, тем вручим уведомления под расписку, срок на вывоз десять дней. На всё, что останется без хозяина, повесим объявление на дверь колясочной и в чат дома, срок тот же. Через десять дней повторный осмотр. Там и посмотрим.

— Спасибо, — сказал я. — Буду ждать.

Директор УК попрощалась со всеми сразу и вместе с техником ушла к лифтам. Мы остались втроём: я, Настя и Марина.

— Спасибо вам, Илья, — сказала Настя. — Спасибо огромное!

— Да пока не за что, — ответил я. — Через десять дней поблагодаришь. А коляску ставь прямо сегодня, пока место свободно.

Настя улыбнулась и ушла к лифтам. Марина осталась стоять рядом, но молчала. Переваривала, похоже, и лезть ко мне с расспросами под горячую руку не решалась.

А я первым делом осмотрел пиджак. Я хорошо помнил, как трещали швы, когда Егор рванул меня на себя, и ждал увидеть оторванный лацкан или разошедшийся рукав. Но нет, всё было цело, ни одной распоротой нитки. Хорошая ткань, хороший костюм. Интересно, я сам его себе выбирал или кто помог?

Впрочем, сейчас было не до костюма. Сдвинуть дело с места мы сдвинули, только до того дня, когда в этой колясочной будут стоять одни коляски, было ещё ох как далеко. Отступать я не собирался изначально, а после сегодняшнего инцидента довести всё до финала было уже дело принципа.

Угрозы быковатого психа я всерьёз не воспринял, скорее всего, слова так и останутся словами, но выяснить, кто он вообще такой, стоило: пересекаться нам с ним, похоже, придётся ещё не раз.

В общем, весёленькое вышло утро, ничего не скажешь. Следующим пунктом в списке дел значилась Галина Петровна со своим пианино. И соседом. Я очень надеялся, что там всё обойдётся без скандала. По крайней мере, бабка говорила, что сосед тихий. Что ж, посмотрим.

Глава 14

Всю дорогу до Галины Петровны я думал о стычке с Егором. Точнее, не о самой стычке: о ней-то чего думать? Егор привык решать вопросы глоткой, а где глоткой не выходит, там кулаками, и сегодня нарвался. Орал, грозился, полез драться при свидетелях, обломался, отступил. Да и хрен с ним. Угрозы его я всерьёз не воспринимал, а колясочную всё равно доведу до конца, хочет он того или нет. Плевать мне было и на Егора, и на его крики.

Не давало мне покоя другое: мои собственные руки. Я ведь ничего не успел решить, когда Егор замахнулся. Всё произошло само: левая рука сбила удар в сторону, правая взяла бугая за горло. Быстро, точно, без единого лишнего движения. Драться мне в жизни, конечно, доводилось, всякое бывало: и мне по физиономии прилетало, и я в долгу не оставался. Но то были обычные драки, кто кого перемашет. А тут руки сработали как у профессионала, на одних рефлексах. Голова в этом вообще не участвовала, она только смотрела со стороны. И знатно охреневала.

Где я вообще этого нахватался? Неужели за эти три месяца, которых я не помню, я ещё и драться научился? Да ну, бред. За три месяца можно записаться в секцию или на индивидуальные занятия, походить на тренировки, набить пару шишек в спарринге. Можно даже чему-то научиться. Но не такому. Чтобы тело само реагировало и руки сбивали чужой кулак и шли прямо к кадыку, за три месяца не научишься. Это нереально.

Со статьями у меня было то же самое: номера и пункты выскакивали из меня сами собой, тоже на автомате. И к этому я уже худо-бедно притерпелся — ну знаю и знаю, юристу это только на пользу. И статьи, если разобраться, можно было вызубрить: взять какую-нибудь хитрую методику запоминания и сидеть над кодексами по восемь часов в день. Маловероятно, конечно, но в теории можно. А вот так натренировать тело за три месяца точно нереально.

Но самое паршивое было даже не это. Самое паршивое, что я ведь хотел сжать сильнее. И знал как. Ещё одно движение, и Егор лёг бы прямо там, посреди холла, на глазах у Марины, Насти, директора управляющей компании и охранника с рацией. И уже не встал бы.

А что потом? Ответ пришёл сам, раньше, чем я успел испугаться. Сто восьмая, часть первая: убийство, совершённое при превышении пределов необходимой обороны. До двух лет лишения свободы. И это ещё если повезёт и суд вообще поверит, что я оборонялся, а не душил Егора, когда тот уже стоял передо мной столбом и боялся шевельнуться. Два года, а то и больше, за колясочную и чужие шины. От одной этой мысли меня передёрнуло.

Но зато теперь я получил ответ на вопрос: как я избил пятерых? Когда Кира об этом рассказала, я не поверил. Потом прочитал дело: заявления, протоколы, экспертизы с фотографиями. Спорить с бумагами было бессмысленно, и умом я всё признал. Но про себя всё равно думал, что это какая-то ошибка. Ну не мог я. Не я это.

А сегодня поверил, только уже не бумагам, а собственным рукам. Раз они так уверенно взяли Егора за горло, то и пятерых уложить вполне могли. Теперь я это знал.

Только спокойнее мне от этого не стало, скорее наоборот. Раньше я не понимал, как такое вообще могло случиться — избил в мясо пятерых. Теперь верил, что случилось, и не понимал другого: откуда во мне всё это? Откуда такая сила? Откуда навыки? Откуда рефлексы, каких у меня отродясь не было? Ответа не было ни на один вопрос, и от этого становилось по-настоящему страшно.

Я гонял эти мысли в голове по кругу, раз за разом, и даже не заметил, как такси остановилось. Очнулся, только когда машина уже стояла. Огляделся: ну да, приехали.

Вылез из такси и глянул на часы в телефоне: десять минут первого. Всё-таки опоздал. Не то чтобы критично: вряд ли сосед за десять минут куда-то убежал, но всё равно неловко. Галина Петровна там наверняка вся извелась, а я опаздываю.

Нужный дом я нашёл быстро, забежал в подъезд, поднялся на этаж клиентки и позвонил в квартиру. Дверь открылась почти сразу: хозяйка, наверное, так и простояла все десять минут у порога.

— А я уж думала, вы не придёте, — сказала Галина Петровна.

— Ну как вы могли так подумать? — ответил я. — Мы же договорились. Вы уж простите, что опоздал: внезапно свалилось другое дело, срочное, никак не получалось вырваться раньше. Но теперь я весь ваш, не переживайте. Всё будет хорошо!

Она посторонилась, пропустила меня в квартиру и повела за собой в гостиную.

Квартира у Галины Петровны была скромной, пенсионерской. Обои здесь клеили явно не в этом веке, а старый паркет у порога вытерли ногами до светлых пятен. На диване лежал клетчатый плед, по бокам от него стояли два кресла с деревянными подлокотниками, в углу торшер с абажуром, а у стены старый массивный комод. Зато чисто, ни пылинки. Каждая вещь стояла на своём месте лет сорок, не меньше, и переставлять её никто не собирался.

Вдоль одной стены до самого потолка тянулись книжные полки. Внизу теснились собрания сочинений в одинаковых тёмных переплётах, выше толстые тома про музыку и композиторов, альбомы и папки, а на самом верху лежали целые стопки нот. Корешки у книг были потёртые, зачитанные, а ноты наверху пожелтели от времени. Интеллигенция старой закалки, самая настоящая. У другой стены стоял сервант с хрусталём и парадными чашками за стеклом.

В самом центре гостиной располагалось фортепиано. Тёмное, лакированное, с кружевной салфеткой на крышке и метрономом поверх салфетки. Диван, кресла и торшер были расставлены так, чтобы инструмент был виден из любого угла. Похоже, здесь не фортепиано поставили в гостиную, а гостиную обставили вокруг фортепиано.

А ещё здесь повсюду были фотографии. Они висели на стенах в рамках и без рамок, стояли на полках перед книгами, теснились на серванте. С них смотрели дети самых разных возрастов, от совсем малышей до уже взрослых мужчин и женщин. Мальчик в бабочке за фортепиано едва доставал ногами до педалей. Две девочки в белых блузках, с одинаковыми бантами, держали в руках грамоты. Долговязый парень во фраке сидел у рояля на большой сцене.

Много снимков было сделано на концертах, среди цветов, и на многих была сама Галина Петровна, где-то ещё темноволосая, где-то уже седая. Скорее всего, всё это были её ученики. За тридцать лет частных уроков их у неё набрался, наверное, не один десяток.

Но одна фотография привлекала к себе внимание больше остальных: она была размером с хороший плакат, в широкой раме. Снимали, судя по всему, не так уж давно: Галина Петровна на ней была почти такой же, как сейчас, разве что чуть моложе. Лет пять назад, не больше. Концертный зал, край сцены, за спиной тяжёлый бархатный занавес. Рядом с Галиной Петровной молодая женщина в длинном концертном платье. Они стояли в обнимку, и обе улыбались широко и по-настоящему, совсем не для фотографа. Остальные снимки я пробежал глазами на ходу, а у этого невольно задержался.

— Это Верочка, — сказала Галина Петровна, заметив, куда я смотрю. — Моя гордость. Я её с трёх лет учила.

— С трёх лет? — удивился я. — Разве в таком возрасте уже учат?

— Кого-то и в пять рано, а Верочку было в самый раз, — ответила она. — Её ко мне Боря привёл, сосед мой, это его дочка. Сама от горшка два вершка, а от инструмента не оттащить.

Про Борю я уже слышал. Ещё у нас в конторе Галина Петровна рассказывала, что на площадке у неё три квартиры: в одной живёт она сама, во второй вредный квартирант, а в третьей — Боря с женой. Люди они, по её словам, милейшие, знакомы с Галиной Петровной сто лет и ни разу за всё это время не поссорились.

— А где это снимали? — спросил я.

— В Москве, на концерте, — ответила Галина Петровна. — Я слушала её из зала и всё не могла поверить, что это моя Верочка. Которой я вот за этим самым инструментом первые ноты показывала.

Галина Петровна ещё немного постояла у фотографии, а потом повернулась ко мне.

— Да вы присаживайтесь, — сказала она и показала на кресло.

Я сел. Хозяйка не стала садиться напротив, а осталась стоять у фортепиано, положив ладонь на крышку, и спросила:

— Ну что, Илюша? Что вам сыграть?

Она назвала меня Илюшей тепло, по-домашнему, словно обращалась к близкому человеку, а не к юристу, которого видела второй раз в жизни. Вчера у нас в переговорной она сидела на самом краешке стула, а сегодня, у себя дома, держалась спокойно и уверенно. Здесь я был уже не юристом, к которому она пришла за помощью, а гостем, который явился к ней на урок. Вот и разговаривала она со мной так же, как со своими учениками.

— Давайте что-нибудь такое, чтобы наверняка, — сказал я. — Ваш сосед сейчас, я уверен, сидит за стенкой, слушает и ждёт. Раз уж мы хотим его взбодрить, сыграйте ему что-то посильнее, от чего он уж точно взбодрится.

Галина Петровна посмотрела на ту стену, что была общей с соседской квартирой, немного подумала и сказала:

— Тогда давайте Рахманинова. Прелюдию до-диез минор, сочинение три, номер два. Её-то он точно услышит.

Знать бы ещё, что это такое. Нет, кто такой Рахманинов, я, конечно, знал: русский композитор, классика. На этом мои познания и заканчивались. Что у него за прелюдии, чем до-диез отличается от просто до и зачем прелюдии номер, я понятия не имел. Но признаваться было стыдно. Галина Петровна назвала эту прелюдию как нечто само собой разумеющееся, и переспросить я не решился.

— Да-да, — ответил я с самым серьёзным видом. — Вот она прям отлично подойдёт. Самое то. И погромче, пожалуйста.

Галина Петровна улыбнулась и ответила:

— Погромче можно. Это произведение не только можно, но и нужно играть погромче!

Она подняла крышку над клавиатурой и села на круглый вертящийся стул. Подкрутила его под себя, поставила ноги к педалям, положила руки на колени и секунду просто сидела. А потом подняла руки и опустила их на клавиши.

Первые три ноты грохнули так, что я вздрогнул. Низко, тяжело и очень медленно: бам, бам, бам. Эту музыку я, оказывается, прекрасно знал. Слышал, и не раз. В каком-то фильме или в передаче, может, даже у кого-то на телефоне вместо звонка. Только кто бы мог подумать, что это Рахманинов. Прелюдия до-диез минор, сочинение три, номер два. Ну, теперь хоть буду знать, как оно называется.

Галина Петровна играла, а я слушал и понимал: никаких замеров тут не нужно, соседи это слышат. Все соседи, с этажа выше и с этажа ниже в том числе. С другой стороны, время-то дневное. А через капитальную стену это явно не дотягивает до тех шестидесяти трёх децибел, что насчитали в заключении «АкустикПро». Стены здесь всё-таки не картонные.

Но слышно было хорошо. Ещё как слышно. Такую соседку я бы себе, конечно, не хотел. Соберёшься в субботу отоспаться, а ровно в десять утра из-за стены тебе Рахманинов на полную громкость. Но хотел не хотел, а бабка права по всем законам: играет днём, у себя дома, на своём инструменте. Так что будем защищать.

А потом я перестал думать про децибелы и просто смотрел на Галину Петровну. За инструментом она стала другой. Спина выпрямилась, плечи расправились, и вся она подалась к клавишам. Когда пошла быстрая середина произведения, руки у неё забегали так, что я перестал успевать за ними глазами. Она раскачивалась вместе с музыкой, наклонялась к самым клавишам, откидывалась назад и снова подавалась вперёд, и старый круглый стул под ней поскрипывал в такт. Глаза она то закрывала, то открывала, и тогда смотрела куда-то поверх пюпитра, на стену, но вряд ли её видела. Уже как будто не старушка.

Пожилая учительница музыки куда-то подевалась, а за фортепиано сидела совсем другая Галина Петровна. Играла она жёстко, в полную силу, без малейшей жалости к инструменту. В том, что играть она умеет, я, конечно, не сомневался: всё-таки тридцать лет человек учит детей музыке. Но такого напора от этой тихой пенсионерки я никак не ожидал.

Когда вернулась первая тема, Галина Петровна обрушила её на клавиши так, что в серванте тоненько звякнули чашки, а я почувствовал, как дрогнул пол. Если сосед до этого ещё сомневался, идти или не идти, то теперь сомнений у него уж точно не должно было остаться.

И действительно, когда громкая часть отзвучала и Галина Петровна уже играла тихие аккорды, в прихожей раздался звонок — длинный, настойчивый, в наступившем затишье особенно резкий. Галина Петровна посмотрела на меня. Я поднял ладонь, показывая, что надо остановиться. Она убрала пальцы с клавиш, и последний аккорд так и остался недоигранным.

— Идите открывайте, — сказал я шёпотом. — И ведите себя как ни в чём не бывало. А я пока посижу здесь, чтобы он меня не видел, и послушаю со стороны, как он себя ведёт.

Галина Петровна поднялась из-за инструмента и пошла открывать. Я остался в кресле и стал слушать. Через несколько секунд щёлкнул замок, и сразу же началось.

— Галина Петровна, я же вас предупреждал, — сосед говорил спокойно и монотонно, без единой запинки, в точности как клиентка и рассказывала. — Вы опять играете. Я из-за вас работать не могу. Ну сколько можно?

— Олег, так ведь день же, — растерянно ответила Галина Петровна. — Дневное же время.

— Я ведь вам уже говорил, что это не имеет значения, — продолжил он тем же ровным тоном. — Видимо, по-нормальному вопросы решать вы не хотите. Вы всё-таки хотите, чтобы мы с вами до самого суда дотянули.

— Ты же в суд-то и так уже подал. В понедельник заседание. Мне уведомление пришло.

— Да, в понедельник, — подтвердил сосед. — И я надеюсь, что это заседание расставит все точки, и после него вы наконец прекратите эти ваши жуткие громкие выступления. И будет тишина. Я вас предупреждал, Галина Петровна. Я вам говорил. Я всё фиксирую…

И пошло-поехало. Он не кричал и не ругался. Он нудил. Ровно и вежливо жевал одно и то же по кругу, без единого слова, к которому можно было бы придраться. Слушать это было тяжелее, чем любой скандал. Теперь я понимал, почему после таких визитов у Галины Петровны скачет давление. Я поднялся из кресла, вышел из гостиной в коридор и сказал:

— Добрый день!

В дверях, точнее, уже не в дверях, а на коврике в прихожей, стоял парень лет двадцати — двадцати трёх, худой, в домашней футболке, спортивных штанах и шлёпанцах на босу ногу, самый обыкновенный с виду. Встретишь такого в лифте и через минуту забудешь. Меня он увидеть никак не ожидал: явно думал, что бабка дома одна.

— Здрасте, — растерялся он. — А… а вы кто?

— Таранов Илья Сергеевич, юрист, — ответил я. — Федеральная программа юридической помощи пенсионерам.

Выпалил я это залпом, на одном дыхании. Программу выдумал прямо здесь, на пороге. А почему бы и нет? Посмотрим, какая будет реакция. И заодно проверим, сам ли он такой юридически подкованный, сам ли писал все жалобы и заявления в суд, или ему кто-то помогал. Разбирающийся человек сразу догадается, что нет такой программы.

Реакция была что надо: сосед открыл рот и так и остался стоять. Похоже, в его сценарии на сегодня федеральной программы и юристов не было. Галина Петровна, стоявшая у вешалки, тоже взглянула на меня, но промолчала. Сообразила, что я блефую.

— А вы, собственно, кто? — спросил я в свою очередь.

— Я… я сосед, — ответил парень.

— А почему вы, сосед, незаконно находитесь в квартире Галины Петровны?

— Как… как это незаконно?

— А вот так, — сказал я. — Вас никто не приглашал. Я здесь нахожусь, я всё фиксирую. Галина Петровна открыла вам дверь, но войти вас не приглашала. Вы вошли в квартиру без приглашения. Это нарушение неприкосновенности жилища. Статья двадцать пятая Конституции: жилище неприкосновенно, никто не вправе проникать в жилище против воли проживающих в нём лиц. И статья сто тридцать девятая Уголовного кодекса: незаконное проникновение в жилище, совершённое против воли проживающего в нём лица.

Номера всплыли сами, я их даже не вспоминал. А «я всё фиксирую» было его же любимой фразой, пусть теперь послушает, как она звучит с другой стороны. Натянуто всё это было до скрипа: полшага на коврик в прихожей, и никакой воли против Галина Петровна не выражала. Но он-то этого не знал.

Сосед чуть ли не прыжком выскочил обратно на лестничную площадку. Встал там, за порогом, уставился на меня и молчал: подходящих слов у него так и не нашлось. Я вышел следом и встал в дверях.

— Так что вы, собственно, хотели? — спросил я.

— Я… меня… — Кравцов запнулся. — Меня вот эта музыка раздражает.

— Постановление Главного государственного санитарного врача от двадцать восьмого января двадцать первого года, номер два, — тут же отозвался я. — СанПиН 1.2.3685-21, таблица 5.35. В жилых комнатах квартир с семи до двадцати трёх часов допустимый эквивалентный уровень шума сорок децибел, максимальный — пятьдесят пять. Плюс Закон Тульской области об административных правонарушениях, статья 6.1.1: шуметь, в том числе играть на музыкальных инструментах, нельзя с двадцати двух до семи и с тринадцати до пятнадцати. — Я демонстративно глянул на часы в телефоне. — Двенадцать тридцать пять. До тихого часа ещё почти полчаса. Так что по закону никаких претензий к Галине Петровне у вас нет и быть не может.

Судя по физиономии, про таблицу 5.35 Кравцов слышал впервые. Ну что ж, не одному мне сегодня узнавать новое. Но растерянность с него уже понемногу сходила, и на её место лезла злость.

— А у меня, между прочим, замеры есть! — заявил он.

— Вот в понедельник в суде все ваши замеры и проверим, — ответил я. — И вас проверим, и тех, кто эти замеры делал. Там всё и решим. А я теперь буду защищать Галину Петровну и помогать ей, пока вся эта история не закончится. Так что привыкайте.

— А что тут защищать? — сосед уже начал борзеть. — В понедельник я выиграю суд. И ничего вы не сделаете. Потому что нарушение есть!

Говорил он громко и уверенно, но нервничал: частил, сбивался и то и дело оглядывался на свою дверь.

— Нет, — сказал я. — Суд вы проиграете. Я уверен, что у вас всё сфальсифицировано.

Ни в чём таком я уверен не был. Но давить надо было сейчас, пока он не собрался.

— Что сфальсифицировано? — Кравцов даже подался вперёд. — Вы что несёте? Там эксперт! Там печать!

— Вот и посмотрим, что там за эксперт и что за печать, — ответил я. — И более того, проигрышем суда дело не закончится. Галина Петровна подаст на вас в суд. Мы это организуем, и я лично буду сопровождать процесс. Из-за ваших визитов у неё три вызова скорой помощи. Это умышленное причинение лёгкого вреда здоровью, вызвавшего кратковременное расстройство здоровья. Статья сто пятнадцатая Уголовного кодекса.

Статья была вообще не отсюда: там про драки и разбитые носы, да и умысел ещё поди докажи. Но вряд ли он сейчас это всё запомнит. Главное — надавить.

— Вы мне угрожаете? — голос у Кравцова пополз вверх. — Вы мне сейчас угрожаете?

— Я вас информирую, — спокойно ответил я.

— Да вы что себе позволяете?! — Кравцов уже почти кричал. — Какие ещё скорые? Я её пальцем не тронул! Я прихожу и вежливо говорю! Я имею право говорить!

— Говорить имеете, — согласился я. — А Галина Петровна имеет право на возмещение. Так что дело будет закончено только тогда, когда мы отсудим у вас компенсацию морального вреда, компенсацию вреда здоровью и всё остальное, что только можно будет отсудить. Пенсионеров у нас пока ещё защищают. И если вы решили навариться на бедной несчастной женщине, вы тысячу раз об этом пожалеете.

Вот тут его и прорвало.

— Да ты кто такой вообще?! — заорал Кравцов, и голос у него сорвался на визг. — Юрист он! Клоун ты, а не юрист! Цирк какой-то! Она тут днями долбит по своему пианино, а я ещё и виноват?! Я работаю! Я дома работаю! Мне тишина нужна! А ты… ты… Да пошли вы оба! И ты, и бабка твоя — чокнутая! Два сапога пара!

Галина Петровна за моей спиной ахнула.

— Встретимся в суде! — взвизгнул сосед, после чего развернулся, в три шага пересёк площадку и скрылся у себя. Дверь его квартиры грохнула так, что эхо прокатилось по всему подъезду.

Я вернулся в квартиру и закрыл за собой дверь. Галина Петровна стояла у вешалки растерянная и никак не могла прийти в себя.

— Встретимся в суде, — повторил я, повернувшись к Галине Петровне. — Вот тут он прав. Встретимся в суде и раскатаем его. Не переживайте, всё будет хорошо.

— Удивительно, — сказала Галина Петровна, всё ещё глядя на закрытую дверь. — Он ведь всегда был такой спокойный. Никогда голос не повышал. А тут прямо раскричался.

— Раскричался, потому что понял: всё будет не так просто, как он думал, — ответил я. — Я не знаю, что он от вас хочет и зачем он это делает. Тут всякое может быть. Может, у него вообще детская психологическая травма. Может, его в детстве музыкой заниматься заставляли. Мы же не знаем.

Галина Петровна тихонько засмеялась.

— А может, решил, что сейчас с пенсионерки денег срубит, — продолжил я. — Вы испугаетесь и сами ему заплатите, лишь бы до суда не дошло. Может, он до последнего блефовал и в суд идти вообще не собирался. Мы этого не знаем. Поэтому мы просто придём в суд и будем вас защищать: я и Олег Борисович, мой шеф. Он будет вашим адвокатом на процессе. Но чтобы всё прошло гладко, вам нужно сделать три вещи.

— Какие? — спросила Галина Петровна.

— Первое: оформить у нотариуса доверенность на Олега Борисовича, чтобы он представлял вас в суде. Второе: написать заявление, что вы просите суд допустить и меня как вашего второго представителя. Это заявление подадим в понедельник прямо в суде. И третье, самое главное: морально подготовиться и не переживать.

Я открыл портфель, достал два листа и протянул их клиентке.

— Здесь данные Олега Борисовича для нотариуса и образец доверенности на него, — сказал я. — И мои данные, и образец заявления. Напишете по нему, подпишете, и всё. Нотариусов, которые работают по выходным, у нас в городе достаточно, но лучше не откладывайте на завтра и идите прямо сейчас.

— Да, я прямо сейчас и пойду! — Галина Петровна взяла листы и прижала их к груди. — Всё сделаю. И доверенность сделаю, и заявление напишу.

— Вот и отлично. Тогда встречаемся… Давайте за полчаса до начала. Хотя нет, лучше за часик. Встречаемся возле суда за час до начала заседания. А учитывая, что заседание у нас в понедельник, впереди у вас двое выходных. Отдохните как следует и ни о чём не переживайте: мы со всем справимся.

— Спасибо тебе… вам… — Галина Петровна сбилась и махнула рукой. — Тебе, Илюша. Спасибо тебе большое. Спасибо огромное. Для меня так важно продолжать играть.

— Я всё понимаю, — ответил я. — Всё будет хорошо.

Я попрощался и вышел на площадку. Глянул на дверь Кравцова и усмехнулся, вспомнив, как он смешно выпрыгивал за порог. Потом спустился по лестнице и вышел из подъезда, на ходу прокручивая наш разговор в голове.

Однозначно дело было мутным. У пацана либо что-то не так с замерами, либо что-то не так с башкой. Либо комбо. Очень уж странно он себя повёл. Хотя, если подумать, ничего странного в его поведении не было. Как раз всё логично: шёл к бабке, как обычно, давить, прессовать, может, даже на деньги раскрутить. А тут федеральная программа защиты пенсионеров. Или как я её там назвал? Программа юридической помощи. И юрист, сыплющий статьями. Тут хочешь не хочешь занервничаешь.

Я достал телефон, активировал экран и посмотрел на часы. Они показывали двенадцать пятьдесят. До встречи с Кирой оставалось ещё больше часа. А не прогуляться ли пешочком? Погода хорошая, времени полно, почему бы не проветрить голову после двух неприятных разговоров? Я открыл приложение с навигатором. Ну что ж, кофейня «Бриошь» на Первомайской, где ж ты тут и сколько до тебя идти?

*****

Кофейню я заметил ещё издалека, она занимала первый этаж старого двухэтажного дома. Над дверью висела вывеска в форме золотистой булки с надписью «Бриошь», у входа под полосатым тентом стояла пара столиков с плетёными креслами, а рядом на чёрной деревянной доске было аккуратно выписано меню. Ни кричащих баннеров, ни неоновой подсветки. Скромно, но красиво, и меня это только порадовало. Кофе я любил, в кофейнях разбирался и по опыту знал: где хозяева обходятся без показухи, там обычно и варят как следует, и выпечку пекут сами.

Я толкнул дверь, и над головой звякнул колокольчик. Внутри стоял густой запах свежесваренного кофе и сдобы, только что вынутой из печи. Под стеклом длинной витрины теснились бриоши, круассаны, эклеры, пирожные. Столиков было немного, штук шесть, и половина уже была занята. Зато свободным оставался столик на двоих у большого окна, с мягкими креслами. Этим везением я, конечно, воспользовался, тем более что оттуда хорошо просматривались и улица, и вход.

Только я устроился за столиком, подошла официантка, я заказал американо, и через пару минут она поставила передо мной чашку. Кофе оказался отличным, крепким, и после первого же глотка я с удовольствием откинулся на спинку кресла.

Расслабиться с чашкой кофе было приятно. Денёк сегодня выдался нервный. С утра быковатый сосед устроил скандал и пытался набить мне морду. Потом сосед Галины Петровны закатил истерику. Два скандала за один день. А день, между прочим, ещё в самом разгаре. Как же не хотелось, чтобы вдобавок ко всему и с Кирой возникли какие-то напряги.

По приюту, понятно, напрягов быть не может. Тут у нас интерес общий: ей жалко собак и кошек, а мне нужны её люди. Но ведь разговор явно коснётся и прошлого, он просто обязан его коснуться.

Хотя Киру, может, очень устроило бы обойтись без этого. Поговорили о деле, разошлись, и всё. Она ведь уже сказала мне по телефону: «Я думаю, что так даже лучше». Лучше, что я ничего не помню. Вот только меня такой вариант не устраивал категорически. Помимо дела, я сегодня собирался выяснить главное: было у нас с Кирой что-то или нет. И для меня по-настоящему важно. Просто так, ради приятной коллеги, я бы с горы в пропасть на параплане не сиганул. С моей-то боязнью высоты.

Я потягивал кофе и ждал. Без пяти два к кофейне подкатил белый пикап тот самый, на котором Кира везла меня из больницы домой. Он остановился у бордюра прямо напротив моего окна. Затем хлопнула водительская дверь, и из-за капота показалась Кира. На ходу щёлкнула брелоком сигнализации и направилась к входу.

Недопитый американо был забыт, едва Кира ступила на тротуар. Одета она была просто: короткая джинсовая юбка, белая футболка, белые кеды. Тёмные волосы распущены по плечам, никаких украшений, только спортивные часы на запястье. Футболка обтягивала тонкую талию и соблазнительную грудь, юбка открывала ноги — стройные, красивые, с ровным загаром. И загар этот она явно заработала не в солярии, а где-то в горах, под парапланом.

Я проводил её глазами до входа, а когда над дверью звякнул колокольчик, Кира уже стояла на пороге и оглядывала зал. Меня она заметила сразу и направилась прямиком к моему столику. Лицо у неё было холодное и строгое: ни улыбки, ни «привет» издалека. Похоже, пришла она сюда только по делу и ни о чём другом говорить не собиралась.

Впрочем, строгой она нравилась мне ничуть не меньше. Красивая девчонка. Лет двадцать пять ей, наверное. Вроде бы уже и не девчонка, а другого слова для неё у меня почему-то не находилось.

Кира подошла совсем близко и остановилась у самого столика. Интересно всё-таки, что же у нас было? Или всё-таки ничего не было? А с другой стороны, какая разница, что было? Главное — что будет.

Я резко поднялся, шагнул ей навстречу и сгрёб в охапку. Крепко прижал к себе, наклонился и поцеловал её в губы.

*****

Дорогие читатели!

Со следующей главы открывается подписка. Я надеюсь, вы к этому моменту не разочаровались ни в истории, ни в герое и планируете дальше следить за приключениями Таранова.

И надеюсь, что вы продолжите читать книгу здесь — на портале Автор Тудей, так как только ваши подписки и покупки позволяют авторам продолжать писать книги.

Заранее всем спасибо за поддержку!

PS

По уже сложившейся традиции в благодарность за награды вам в гостевую сказать спасибо придёт вот такой вот замечательный чибик, очень похожий на героя книги. Но не сразу, а в течение 2-3 дней. )