Народный юрист II

Глава 1

«Какого хрена я не выключил звук на телефоне?» — просыпаться с этой мыслью приходилось довольно часто, но сегодня было особенно обидно. Аппарат звонил где-то совсем рядом, кажется, на полу, и звонил так настойчиво, что спать дальше было просто невозможно, хотя очень хотелось. Я нашарил его, не открывая глаз, но потом всё-таки разлепил один и глянул на экран. Девять ноль пять, «Шеф». Ну кто бы сомневался.

— Да, — сказал я, приняв звонок.

— Таранов, ты где?! — рявкнул Маньков из динамика.

— Борисыч, я потом объясню.

— Потом?! — растерянно переспросил Маньков, не ожидавший от меня такой наглости, и дальше его понесло: — Ты что о себе возомнил, партнёр хренов?! Ты вчера куда пропал? Я тебя ждал, а ты так и не объявился! Даже не позвонил! Я тебе вчера что сказал? Что с утра всё обсудим по бабке! У нас сегодня замер, к нему готовиться надо, дел куча, а тебя нет! Я с девяти на работе! С девяти, Таранов!

С девяти прошло всего пять минут, но орал шеф так, словно ждал меня уже пять часов. Видимо, чувствовал, что в офис я сегодня идти не собираюсь.

— Борисыч, давай сразу у нашей пианистки встретимся, — предложил я.

В трубке стало тихо. Секунды на три, не больше, но для разъярённого шефа и это было много.

— Таранов! — заорал он, придя в себя. — Да ты совсем… да ты…да я…

Маньков до такой степени был возмущён, что не мог подобрать слов. Видимо, недалеко была новая секретарша, и материться шеф постеснялся, а приличные слова в этот момент ему категорически не подходили.

— Борисыч, ну вот просто давай так, — сказал я, воспользовавшись паузой. — Всё, пока.

Я нажал отбой, вырубил звук, бросил телефон обратно на пол и только после этого открыл оба глаза. Рядом со мной, на животе, обняв подушку обеими руками, лежала Кира. Звонок её, конечно, разбудил, только просыпалась она медленно и нехотя, так и не открывая глаз.

Рыжие волосы закрывали ей пол-лица и почти всю подушку. Одеяло за ночь сползло ей до поясницы, и утреннее солнце из окна лежало у неё на спине: на загорелых плечах, на лопатках, на тонкой ложбинке вдоль позвоночника. Там, где загар заканчивался, кожа была заметно светлее, и на эту светлую полоску я засмотрелся всерьёз.

Простыня под нами сбилась в складки, а на полу у кровати вперемешку лежала наша одежда. Мой галстук висел на спинке кресла. Закинул его туда, разумеется, не я.

Торопить Киру было жалко. Хотелось лежать вот так и смотреть на неё, пока не надоест, а надоесть мне это, судя по всему, могло очень нескоро. Впрочем, торопить не пришлось: Кира вздохнула, повернула ко мне голову и наконец открыла глаза — сонные, ещё ничего не понимающие, и пару секунд просто смотрела на меня. Потом окончательно проснулась, вспомнила, что здесь вообще произошло и происходило до самого утра, и улыбнулась. Я наклонился и поцеловал её, легко, в губы, она почему-то зажмурилась.

— Маньков, — сказал я.

— Не зря я его всегда не любила, — сонно пробурчала Кира. — Чувствовала, что однажды он мне испортит хорошее утро.

Спорить тут было не с чем. Вообще в десятом часу я бы и сам проснулся в обычный день. Только вчерашний день и сегодняшний дни обычными не были, ночь тем более, и уснули мы, когда за окном уже светало. Так что пару часов мы бы ещё проспали с чистой совестью. Если бы не Борисыч.

— Считай, он тебе сегодня отомстил за эту нелюбовь, — сказал я. — Ну и мне заодно. За что-то.

— Наверное, за то, что ты на работу вовремя не пришёл, представляю, как он там сейчас бесится, — ответила Кира и рассмеялась.

Смеялась она в подушку, тихо, и солнечные лучики вздрагивали у неё на плечах вместе со смехом. Я притянул её к себе. Кира подалась навстречу сразу, вся, тёплая со сна, и уткнулась лицом мне в шею, так что смех её я теперь чувствовал кожей. Я обнял её и медленно провёл ладонью по горячей от солнца спине от плеч до поясницы, до самого одеяла, и Кира притихла. Потом подняла голову, повернулась и поцеловала меня.

— Ты мне вчера кофе сварила, — сказал я. — А я его так и не попробовал.

— Он до сих пор там и стоит, где я его сварила, можешь попробовать.

— Заманчиво, конечно, но, может, как-нибудь договоримся, и новый сваришь?

— Посмотрим на твоё поведение, Таранов, — засмеялась Кира и приподнялась на локте, подперев голову рукой. — Новый кофе ещё заслужить надо.

Смотрела она при этом так, что вставать мне расхотелось окончательно. Я поймал её за руку, рывком притянул обратно и, не дав опомниться, сгрёб в охапку и прижал к себе так крепко, что Кира только ахнула. Золотые пряди закрыли мне лицо, но мне было не до них: я целовал её шею, под самым ухом, потом ниже, у ключицы, потом снова выше и добрался наконец до губ.

— Я смотрю, ты собрался на неделю вперёд кофе заслуживать, — сказала Кира, когда наконец смогла перевести дух.

— На месяц как минимум, — ответил я и прижал её к себе ещё сильнее.

*****

Без двадцати пяти четыре Кира припарковала пикап напротив подъезда Галины Петровны. С Маньковым мы договаривались на без пятнадцати, так что приехали даже с запасом, хотя по дороге ещё успели заскочить ко мне домой. Ехать на замер, да и вообще проводить весь день во вчерашней рубашке мне не хотелось.

Шеф был уже здесь — чуть дальше у бордюра сверкала хромом «Чайка». Я представил с каким нетерпением он ждёт меня, чтобы продолжить утренний разговор, который я так невежливо оборвал.

Мы с Кирой поднялись на этаж. Я нажал кнопку звонка, и дверь распахнулась раньше, чем я успел убрать палец. На пороге стоял Маньков: видимо, всё это время караулил меня в прихожей.

— Таранов, ты вообще оборзел? — зашипел он вполголоса и покосился назад, в сторону гостиной. — Трубку он мне бросает! Если ты сейчас не назовёшь уважительную причину…

Договорить шеф не успел. Кира шагнула из-за моей спины, и Борисыч так и застыл на пороге с открытым ртом. Последнее, что он слышал от меня про Киру, было короткое «послала», и хохотал он тогда до слёз. А тут вот такой поворот.

— О! Кирочка! — Маньков сменил тон так быстро, что я даже позавидовал его уникальному навыку мгновенно переобуваться в воздухе. — Здравствуйте! Какими судьбами?

— Здравствуйте, Олег Борисович, — ответила Кира.

Больше она ничего не добавила, но какими судьбами, Борисыч сообразил и сам. На меня он больше не шипел и про брошенную трубку не вспоминал, а молча посторонился и пропустил нас в прихожую. Причину опоздания он принял и посчитал её уважительной. В этом плане Маньков был понимающий, что есть, того не отнять. Он мог выносить целый день мозг из-за пятиминутного опоздания, но для свидания с девушкой мог дать отгул.

Мы начали разуваться, а из гостиной навстречу нам уже спешила Галина Петровна. Очки на цепочке подпрыгивали у неё на груди, а пальцы она то сцепляла в замок, то расцепляла.

— Илюша, пришли! — обрадовалась она и тут только заметила Киру. — Ой… А это кто с вами? Ваша девушка?

Мне очень хотелось сказать «да» и посмотреть на реакцию Манькова, но это был бы перебор. После такого долго пришлось бы объяснять Галине Петровне, что Кира ещё и эксперт. Поэтому я сразу начал с главного.

— Это Кира, — сказал я. — Независимый эксперт. Пришла посмотреть, чтобы судебный всё сделал по правилам.

— Ещё и свой эксперт! — Галина Петровна всплеснула руками. — Ну, Илюша, теперь мне совсем не страшно. Проходите, Кира, проходите. Может, чаю, пока ждём?

От чая отказались все. Галина Петровна усадила Манькова в кресло, меня на диван, а сама присесть так и не смогла: ходила от окна к фортепиано и обратно и то и дело поглядывала на часы. Кира садиться тоже не стала и неторопливо обошла комнату, разглядывая профессиональным взглядом окно, потолок и инструмент.

Ровно в четыре в дверь позвонили. Галина Петровна охнула, поправила очки и пошла открывать, а через минуту вернулась в гостиную с двумя мужчинами. Старшему было лет пятьдесят пять — плюс-минус ровесник шефа. Сухощавый, седой, в очках, с потёртым чёрным кейсом в руке. Второй годился ему в сыновья, был высокий и худой и нёс сразу два больших кейса.

— Лосев, судебный эксперт, — представился старший, решив, что одной фамилии с нас хватит. — А это Артём, мой коллега. Тоже эксперт.

— Здравствуйте, — сказал Артём.

— Адвокат Маньков, Олег Борисович, представитель ответчика, — Борисыч поднялся из кресла и протянул экспертам по очереди руку. — А это Илья Таранов, мой коллега, тоже представитель.

Киру шеф представлять не стал, видимо, не понимал. В каком она здесь присутствует статусе. Лосев и Артём пожали нам руки, после чего старший повернулся к хозяйке и сразу перешёл к делу.

— Галина Петровна, давайте я вам сразу объясню, как всё будет проходить, — сказал он. — Мерить будем одновременно в двух местах. Я со своим прибором пойду к вашему соседу и посмотрю, сколько децибелов до него доходит через стену. А Артём со вторым прибором останется здесь, у инструмента.

— А здесь-то зачем? — удивилась Галина Петровна. — Здесь и так всё слышно.

— Затем, чтобы осталась запись, как вы играли, — ответил Лосев. — А то потом одна сторона скажет, что вы еле касались клавиш, а другая, что колотили изо всех сил. А так всё будет на приборах: сколько было у инструмента и сколько дошло до соседа. И спорить станет не о чем.

Клиентка после этих слов посмотрела на Киру, та утвердительно кивнула, мол, всё правильно, так и должно быть. Галина Петровка успокоилась, но всё же не смолчала и заявила:

— Я никогда не колочу!

— Замечательно! — ответил её Лосев. — Вот и сегодня играйте, как обычно. Начинаете по моему звонку и заканчиваете тоже по звонку. Я позвоню Артёму, он вам даст отмашку.

Лосев подхватил свой кейс и направился к выходу. Маньков пошёл за ним, а я за Маньковым: посмотреть, что шеф собирается делать. Так-то нашей задачей было просто сидеть и смотреть, чтобы не было грубых нарушений, но Борисыч пошёл туда явно не просто так. Как минимум покрасоваться перед клиенткой и показать, что всё контролирует.

На площадке Лосев позвонил в соседнюю дверь. Кравцов открыл почти сразу. На нём снова была светлая рубашка, застёгнутая на все пуговицы до самого горла — та же, что и в суде. Возможно, это вообще была его единственная рубашка.

— Проходите, — сказал он Лосеву и тут же заметил нас и добавил: — А вам сюда нельзя!

— Я знаю, что нам нельзя, — ответил Маньков. — Я и не прошусь. Я подожду. Хочу потом посмотреть эксперту в глаза.

— Смотрите на здоровье, — спокойно сказал Лосев и шагнул через порог.

Кравцов захлопнул дверь, и замок за ней щёлкнул два раза. Маньков постоял перед ней ещё немного, послушал тишину и стоять ему резко надоело.

— Пошли, Таранов, — сказал он, повернувшись ко мне. — Отсюда всё равно ничего не видно. А там хоть прибор.

В гостиной Артём уже успел поставить штатив с прибором посреди комнаты, неподалёку от фортепиано. Рядом стояла Кира с маленькой лазерной рулеткой в руке и наводила красную точку то на одну стену, то на другую. Где она эту рулетку взяла, я не понял: скорее всего, прихватила из пикапа.

— Пять и две на четыре и шесть, — объявила Кира, опустив рулетку. — Двадцать три квадрата. Раз комната больше двадцати метров, прибор должен стоять не ближе метра от стен. А у вас до стены восемьдесят шесть сантиметров. Отодвиньте ещё сантиметров на пятнадцать, это нарушение.

Артём достал из кармана обычную рулетку и молча промерил расстояние от штатива до стены. Потом промерил ещё раз.

— Да, — согласился он. — Восемьдесят шесть.

Он передвинул штатив и снова проверил расстояние. Убедился, что всё нормально, после чего повернулся к Кире и спросил:

— А вы, простите, кто?

— Независимый эксперт, — ответила Кира.

— Вот это я понимаю, специалист, — шепнул мне Маньков. — Отличный специалист. И девушка красивая. А что у вас было?

— Борисыч… прошипел я. — Угомонись.

— Ну было же, да? — не унимался любопытный шеф.

— Борисыч…

— Ладно, потом расскажешь.

Я не понял, с чего он решил, что я буду ему что-то рассказывать, но прямо сейчас обламывать его не стал. К тому же в прихожей скрипнула входная дверь, которую мы с Маньковым забыли закрыть на замок, и в гостиную заглянул грузный мужчина лет шестидесяти, в клетчатой рубашке и домашних тапках.

— Петровна, ну что тут у вас? — громко спросил он прямо с порога. — Началось уже?

— Боря! — обрадовалась Галина Петровна. — Ещё нет, но вот-вот начнём.

Так вот он какой, Боря — сосед, отец той самой Верочки с большой фотографии и, по словам Галины Петровны, милейший человек. Борис прошёл в комнату, обнял Галину Петровну за плечи и заговорил так, что его, должно быть, слышали и на площадке. Тихо разговаривать он, похоже, не умел вовсе.

— Вы, главное, не переживайте, ладно? — сказал он. — Всё будет хорошо. Вон к вам сколько народу пришло, целая делегация! — Он повернулся к нам с Маньковым. — Вы юристы, да?

— Да, — ответил я.

— Вы уж Петровну в обиду не давайте.

— Не дадим, — пообещал Маньков.

— Это ж надо было додуматься: довести человека до суда из-за пианино! Вот же гад! Вот же сволочь!

Последние фразы были сказаны особенно громко, возможно, в надежде, что их услышит Кравцов.

— Прошу прощения, — вмешался в наш разговор Артём. — Я расставил технику. Можем начинать. Сразу предупреждаю, что во время замера в комнате, кроме хозяйки, могут находиться не больше трёх человек, и все обязаны молчать. Остальных прошу выйти.

Сказав это, он посмотрел на Бориса. Тот тут же оскорбился и заявил:

— Да какой же я остальной? Я тут, вообще-то, свой.

— Боря, иди, — мягко сказала Галина Петровна. — Я тебе потом всё расскажу.

Борис вздохнул, ещё раз приобнял её и пошёл к выходу. В дверях гостиной он обернулся и сказал на прощание:

— Держитесь, Петровна! Ничего у этого гада не выйдет! Наши дети на этом фортепиано играли, и внуки будут играть! А этот говнюк через полгода съедет!

— Спасибо, Боря, — негромко произнесла Галина Петровна.

Борис ушёл в коридор, и почти сразу же за ним захлопнулась входная дверь. Странный мужик, излишне эмоциональный, но его понять можно — учителю, что из твоей дочери сделала известного музыканта, как-то отморозок хочет запретить играть. Ясное дело, переживает. Хоть с одним соседом Галине Петровне повезло.

Артём тем временем дошёл до двери в гостиную и закрыл её. Потом плотно закрыл окно, и в комнате сразу стало душно. Мы с Маньковым как по команде одновременно расслабили галстуки и сняли пиджаки.

Галина Петровна села за фортепиано, подкрутила под себя круглый стул и подняла крышку над клавишами. А потом повернулась ко мне и, как и в прошлый раз, спросила:

— Илюша, а что сыграть?

— Что-нибудь не очень громкое, — ответил я. — Но и не тихое. Чтобы в пределах средней громкости было.

— Тогда Чайковского, — подумав, сказала Галина Петровна. — «Времена года». «Июнь», баркарола.

— Да-да, — ответил я снова с самым серьёзным видом. — Самое то.

О баркароле я имел такое же представление, как в прошлый раз о до-диез миноре. Чайковского я, конечно, знал и помнил, что он написал «Времена года», и даже мог узнать на слух две его самые известные мелодии: одну из «Лебединого озера», вторую из «Щелкунчика», но дальше этого мои познания не шли. Надо бы в филармонию сходить, а то прямо стыдно.

Пока я размышлял о своём культурном развитии, у Артёма зазвонил телефон. Он принял звонок, выслушал, коротко ответил «готовы», повернулся к нашей клиентке и сказал:

— Начинайте.

Галина Петровна опустила руки на клавиши, и по гостиной поплыла неторопливая, плавная мелодия, немного грустная. На прошлого Рахманинова, от которого звенели чашки в серванте, она была совсем непохожа. Под такую, наверное, хорошо качаться где-нибудь в лодке.

Смотреть на экран прибора мне было незачем: за ним следил Маньков, а следить за шефом было куда интереснее. Борисыч сидел в кресле, подавшись вперёд, и глаз не сводил с экрана. Губы у него шевелились, и он то ли считал про себя, то ли ругался.

Пару раз шеф даже начинал приподниматься, чтобы разглядеть цифры получше, и тут же опускался обратно под тяжёлым взглядом Артёма. Молчание давалось Борисычу заметно тяжелее, чем Галине Петровне музыка.

Кира устроилась во втором кресле. Из всех нас музыку здесь, кажется, слушала только она.

Баркарола кончилась, и Галина Петровна, не получив отмашки останавливаться, начала её сначала. На середине второго исполнения у Артёма снова зазвонил телефон.

— Стоп, — сказал эксперт. — Теперь фон. Та же точка, только в тишине. Никто не двигается.

Галина Петровна убрала руки с клавиш и замерла на своём стуле. Тишина наступила такая, что я слышал, как сопит Маньков. За стеной тоже не раздавалось ни звука.

Через несколько минут телефон у Артёма зазвонил в третий раз. Он выслушал коллегу и произнёс:

— Всё. Закончили. Можно говорить.

— Кира, — Маньков обратился к ней раньше, чем Артём убрал телефон в карман. — А вот восемьдесят два — это как?

— Нормально, — ответила Кира. — Для фортепиано, если мерить рядом, обычная громкость. Оно и до ста выдать может.

Артём на это ничего не сказал. Он не имел права озвучивать цифры замера, но не обязан был следить за тем, чтобы это не делали мы. Эксперт молча снимал прибор со штатива и в нашу сторону даже не смотрел.

— Вот и я так думаю, — сказал Маньков и поднялся из кресла. — Пошли, Таранов. Хочу посмотреть эксперту в глаза.

Мы вышли на площадку. Кира с Галиной Петровной остались в дверях квартиры, а Борисыч встал прямо напротив соседской двери и сложил руки на груди. Ждать ему пришлось недолго. Щёлкнул замок, и на площадку вышел Лосев с прибором в руке. А следом из-за его спины выскочил Кравцов.

— Шестьдесят четыре! — радостно заорал он на всю площадку. — Шестьдесят четыре! Вы больше не будете играть! Вы больше не будете мешать мне нормально жить!

Глава 2

— Я же вам говорил! — Кравцов развернулся к дверям Галины Петровны и разве что не приплясывал. — Я вас предупреждал! Осталось вам меня мучить до следующего заседания! А потом всё! Хватит! Закроют вашу шарманку!

Галина Петровна охнула и вцепилась в дверной косяк. Секунду она ещё держалась, а потом губы у неё задрожали, и она тихо расплакалась, прижав к лицу ладонь.

— Что ж теперь получается? — проговорила она сквозь слёзы. — Я не смогу играть? Илюша, как же так? Мы же думали…

— Подождите, Галина Петровна, — сказал я. — Подождите. Не может такого быть.

— Не может, — подтвердила Кира и обняла клиентку за плечи. — Не плачьте раньше времени.

Маньков на Кравцова даже не посмотрел. Он смотрел прямо в глаза Лосеву, как и обещал ранее, и не моргал.

— Погодите, — произнёс Маньков. — Какие ещё шестьдесят четыре? У нас возле инструмента было восемьдесят два, я сам видел. Это что же получается, капитальная стена съела каких-то восемнадцать децибел? Да у меня в машине дверь лучше звук держит! У вас явно прибор барахлит!

— С прибором однозначно что-то не так, — твёрдо сказала Кира, не выпуская Галину Петровну. — Таких цифр быть не может. Я вам точно говорю: у вас аппарат не работает.

Лосев не ответил ни ей, ни Манькову. Он нахмурился и посмотрел на экран своего прибора. Цифра на экране от этого не изменилась.

— Надо перемерить! — уверенно заявила Кира. — Другим прибором!

Перемерять Лосеву явно не хотелось. Рабочий день у эксперта наверняка был расписан до вечера, а тут сиди по второму кругу в той же духоте, с тем же Кравцовым над душой. Но видимо, подписываться под цифрой, в которую он сам не верил, ему хотелось ещё меньше.

— Артём, — позвал он напарника. — Надо перемерить. Через такую стену — это много. Это очень много.

Кравцов тут же напрягся. Секунду назад он сиял, а теперь вся радость слетела с него разом.

— Зачем перемерять?! — завопил он, и голос у него сорвался на тот самый визг, который я уже слышал на этой площадке во время моего первого визита к клиентке. — Вы же померили! Вы всё померили, я сам видел! Я вообще спешу, я тороплюсь, у меня работа! Вы сделали замер, всё, экспертиза закончилась!

— Молодой человек, — спокойно ответил Лосев, — экспертиза закончится, когда я решу, что она закончилась. Отойдите, пожалуйста, и не мешайте мне работать.

Кравцов открыл рот и тут же его закрыл. Такого поворота в его сценарии на сегодня не было, как не было в нём в прошлый раз и федеральной программы юридической помощи пенсионерам.

— Давай поменяемся приборами, — сказал Лосев Артёму. — Быстрее перемерить, чем спорить.

Артём принёс из гостиной свой прибор и отдал Лосеву, а взамен забрал его. Лосев снова скрылся у Кравцова, и тот, бурча что-то себе под нос, поплёлся следом. Дверь за ними захлопнулась.

А мы вернулись в гостиную клиентки. Артём снова запер дверь в комнату, плотно прикрыл окно и занялся штативом. Прибор Лосева он поставил в ту же точку, что выверила Кира. Пока он это всё делал, Галина Петровна сидела на своём круглом стуле у фортепиано и беззвучно плакала. Промокший платок она то комкала в руке, то заталкивала в рукав кофты и тут же доставала снова. Кира молча подала ей бумажную салфетку и осталась стоять рядом, положив руку ей на плечо.

Разговаривать при Артёме никто не решался, и объяснялись мы жестами. Маньков потёр друг о друга большой и указательный пальцы и показал подбородком на стену: купленный, мол, эксперт? Я пожал плечами. Кира покачала головой и постучала пальцем по своим спортивным часам: подождём.

Мысль про купленного эксперта приходила и мне. Только если Лосев куплен, зачем ему перемерять? Цифра у него уже есть, и как раз такая, какая нужна Кравцову. Не сходилось.

Тишина в гостиной стояла такая, что я слышал, как сопит в своём кресле Маньков. И тут вдруг до меня донёсся голос Лосева:

— Молодой человек, не мешайте мне работать. Отойдите.

Голос шал из-за стены, был раздражённый и такой отчётливый, что я разобрал каждое слово.

— Вы слышали? — шёпотом спросил я.

— Слышал, — так же шёпотом ответил Маньков.

Артёму полагалось бы на нас шикнуть, но он этого не сделал. Он замер над штативом с проводом в руке и смотрел на стену: голос коллеги он услышал не хуже нашего и сам обалдел, что через капитальную стену его так слышно.

Обалдели вообще все. Через капитальную стену не должно быть так слышно, хоть ухо к ней прикладывай. А тут каждое слово, будто стена у них дырявая. В прошлый раз, когда Галина Петровна играла мне Рахманинова, я сидел вон в том кресле, где сейчас сопел Маньков, и рассуждал, что через бетон никакие шестьдесят три децибела не пройдут. Стены здесь, думал я тогда, всё-таки не картонные. Выходит, поторопился с выводами.

Я осмотрел стену, за которой жил Кравцов, ища в ней дыру, потому что другого объяснения произошедшему я не находил. Разумеется, никакой дыры я не увидел. На стену были поклеены простенькие, давно выцветшие обои, а прямо по центру возле неё стоял старый массивный комод. И суда по всему, стоял он там уже лет сорок, как и все вещи на своих местах в этой комнате.

Двигать мебель в квартире клиентки без её спроса, посреди судебной экспертизы, да ещё на глазах у эксперта, было, мягко говоря, неправильно. Но если была в этой стене дыра, то искать её стоило там, где её не видно. А не видно здесь было только за комодом.

Я поднялся с дивана, никому ничего не объясняя, упёрся плечом в боковину комода и начал его толкать. Комод оказался тяжеленным, со скрипучими ящиками, набитыми, похоже, всей жизнью Галины Петровны, и первые сантиметры дались с трудом. Потом он нехотя поддался и со скрежетом пополз по паркету. Когда я сдвинул его на метр, Галина Петровна за моей спиной ахнула.

— Ахре… — начал Маньков и осёкся, видимо, вспомнив про возраст клиентки.

Эмоции их были понятны: на полу за комодом, у самого плинтуса, лежала вывалившаяся розетка. А над ней в стене чернела дыра, в которую свободно прошёл бы кулак. Из дыры торчали два провода. И что-то мне подсказывало, что с другой стороны стены тоже нет никакой розетки и дыра сквозная, просто от глаз Лосева её что-то закрывает.

Вот тебе и капитальная стена. Получалось, что шестьдесят три децибела у «АкустикПро» и сегодняшние шестьдесят четыре были корректными цифрами. Всё было честно, всё по приборам: только мерили эти приборы уровень шума не через стену, а через дырку в стене.

Полтора месяца этот вежливый зануда ходил к Галине Петровне под дверь, довёл её до трёх скорых, подал на неё в суд, а сам явно знал об этой дыре. Не мог не знать. Злость во мне поднялась такая, что невольно сжались кулаки.

— Галина Петровна, — сказал я, не отводя взгляда от дыры. — Несите швабру.

Клиентка ни о чём спрашивать не стала, ушла на балкон и вернулась со шваброй. Слёзы у неё к этому времени высохли сами собой: на дыру в собственной стене она смотрела с таким изумлением, что плакать стало некогда.

Я перехватил швабру поудобнее и просунул ручку в дыру. Сантиметров через двадцать она во что-то упёрлась, и я осторожно постучал: тук, тук, тук. Звук вышел глухой, деревянный. Что бы там ни стояло, стояло оно не намертво. Со своей стороны Кравцов дыру явно затыкал в то время, когда не проводились экспертизы. Иначе Галина Петровна слышала бы всё, что он делает, и давно бы заподозрила неладное.

Я взялся за ручку швабры покрепче и толкнул изо всех сил. С той стороны что-то покатилось и загремело, и ручка ушла в стену чуть ли не наполовину. В дыру хлынул свет, и сквозь неё мне стал виден кусок чужой комнаты. Край светлого ковролина, откатившаяся в сторону тумбочка на колёсиках и чьи-то ноги в шлёпанцах на босу ногу, которые со всех ног неслись к стене.

— Что вы делаете?! — заорал за стеной Кравцов. — Что вы делаете?!

Ручку тут же дёрнули. Кравцов вцепился в неё со своей стороны и потянул к себе, а я, понятное дело, к себе. Швабра заходила в дыре туда-сюда, Кравцов за стеной пыхтел, топал и что-то шипел сквозь зубы.

Маньков вскочил с кресла, да так и застыл с открытым ртом. Артём забыл про свой штатив, Галина Петровна прижала ладони к щекам, а Кира еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Чего только в моей практике не бывало, но перетягивать швабру с истцом через стену мне ещё не доводилось. И уступать я не думал: во-первых, швабра была клиентская, а во-вторых, я не мог ударить в грязь лицом и проиграть состязание на глазах у своей новой девушки. Я упёрся ногой в стену и рванул швабру на себя со всей силы. Тут же раздался глухой удар — похоже, Кравцов, не удержавшись, полетел вслед за шваброй и с размаху приложился о собственную стену. Его короткий матерок был тому подтверждением.

Я вытащил швабру из дыры и отдал её Галине Петровне. Затем наклонился к дыре и крикнул в неё:

— Как слышно?! Приём!

С той стороны не ответили.

— Это что же получается? — воскликнул Маньков, тыча пальцем в дыру. — Полтора месяца этот гад сидит у себя за стенкой с дыркой, слушает пианино через эту дыру, ходит к соседке нудить, что ему мешают работать, заказывает экспертизу, подаёт в суд на пенсионерку… А мы тут, понимаешь, сантиметры рулеткой меряем! Это же такой махровый, отборный, первосортный пи…

На последнем слоге Борисыч вспомнил, что рядом стоит пожилая учительница музыки, осёкся и закашлялся. Кашлял он долго и старательно, а Галина Петровна сделала вид, что ничего не расслышала.

Кира тем временем присела на корточки возле дыры и ковырнула ногтем её край. Штукатурка посыпалась на пол мелкой крошкой.

— В старых панельных домах проводка идёт прямо внутри панели, — сказала Кира. — А розетки на общей стене часто ставили спина к спине, сразу на две квартиры. Сверлили одно сквозное отверстие, заводили провод и сажали по розетке с каждой стороны. Вынь их, и вот вам окошко к соседям.

— А комод это безобразие прикрывал, — произнёс Маньков.

— Именно, — подтвердила Кира. — Вы на него посмотрите. Ножки у него сзади упираются в плинтус, а сам корпус стоит сантиметрах в пятнадцати от стены. Дыру он толком и не закрывал, но загораживал. И звуку совершенно не мешал.

Не успела Кира договорить, как в дверь позвонили. Она вскочила и побежала открывать, и через минуту в гостиную вошёл Лосев. Он молча подошёл к отодвинутому комоду и присел на корточки. Долго разглядывал дыру, розетку на полу, провода и светлые прямоугольники на паркете там, где годами стояли ножки комода. Несколько раз это всё сфотографировал на телефон, потом поднялся и заявил:

— Сквозной дефект стены. Замер в таких условиях недействителен: данные не отражают нормальных условий. Пока стену не заделают, мерить здесь нечего. Я сообщу об этом суду.

Галина Петровна так и стояла посреди гостиной со шваброй наперевес. Что здесь сейчас произошло, она до конца так и не поняла и не двигалась с места.

— Это что же получается? — растерянно проговорила она. — Замер, выходит, был неправильный? Я что… я смогу играть?

— Сможете, — сказал я.

— А что теперь с судом?

— Суд мы точно выиграем. Теперь это только вопрос времени.

— Только одним судом дело не ограничится, — добавил Маньков. — Мы этого вашего упырёнка по миру пустим. Исками разорим. Он ещё сто раз пожалеет, что с вами связался.

Эксперты тем временем собирали приборы. Артём сложил штатив и смотал провода, а Лосев защёлкнул кейс и, судя по тому, как он вздохнул, сильно расстраивался из-за потерянного времени.

— Пойдёмте, — сказал Маньков и с удовольствием потёр руки. — Поговорим с нашим несчастным парнишкой. С бедной жертвой громкой музыки.

На площадку мы вышли всей компанией. Эксперты попрощались и пошли вниз по лестнице, а Маньков подошёл к двери Кравцова и постучал. Сначала вежливо, потом настойчивее, потом кулаком, и под конец уже совсем невежливо. Однако за дверью стояла тишина: ни шагов, ни голоса.

— Затаился, гадёныш, — пробурчал со злостью Маньков.

— Бесполезно, Борисыч, — сказал я. — Не откроет он. Тут полицию надо вызывать. Он через суд хотел вытрясти из пенсионерки сто пятьдесят тысяч на липовом замере. Это фальсификация доказательств, статья триста третья. Пишем заявление, и пусть с ним полиция разбирается. Пусть он следователю объясняет, откуда у него в стене дыра.

Снизу послышались тяжёлые шаги и шуршание пакетов. По лестнице, отдуваясь, поднимался Борис с двумя туго набитыми пакетами из «Пятёрочки». Увидев нас у двери Кравцова, он спросил:

— А вы что с Олегом-то сделали?

— Вы о чём? — уточнил я.

— Да он из подъезда выскочил, чуть меня с ног не сбил. И пулей куда-то умчался, только пятки сверкали.

Вот, значит, как. Пока мы разглядывали дыру и слушали лекцию Киры про панельное строительство, истец тихонько выскользнул из квартиры и дал дёру.

— Боренька, ты представляешь! — Галина Петровна шагнула навстречу соседу. — Он в стенке дырку сделал! А мы его обман раскусили!

— Ну вот, Петровна! — Борис поставил пакеты на пол и всплеснул руками. — Я же говорил, что там что-то нечисто! Я же говорил, что всё хорошо будет! — Он повернулся к нам с Маньковым и спросил: — Значит, сможет Петровна играть?

Радовался Борис громко и от всей души, и, глядя на него, заулыбался и я. Хорошо всё-таки, когда за стенкой у человека живёт не только Кравцов.

— И не просто сможет, — ответил Маньков. — Играть она теперь будет без вариантов. Но мы это так не оставим. Мы этого Кравцова по судам затаскаем, — шеф загнул первый палец. — Компенсация морального вреда: за полтора месяца нервов, за каждый его визит под её дверь с этим его «я всё фиксирую». Вред здоровью: три скорые, кардиограмма, ночь в больнице. Сорванные уроки: двое учеников ушли, это прямой убыток, посчитаем до копейки!

Пальцы на одной руке у Борисыча кончились, и он без всякой паузы перешёл на вторую. Остановить его сейчас не смог бы и судебный пристав.

— Расходы на представителей, то есть на нас с Тарановым, — продолжал он. — Экспертиза, которую оплатила наша фирма. А ещё мы с Ильёй отдельно с него спросим за всё время, которое на него угробили! Я каждую минуту посчитаю! Он у меня до пенсии работать будет и половину зарплаты нести Галине Петровне, а вторую нам!

Хвост Борисыч распушил такой, что на месте Кравцова я бы уже начинал сушить сухари. Под конец он, по-моему, даже сам поверил, что отсудит у Кравцова эту квартиру, хотя квартира была съёмная.

— А Петровна потянет эти ваши суды? — с сомнением спросил Борис. — Там же кучу нервов придётся тратить и времени. Может, проще так с него ущерб выбить? Без судов?

— Вряд ли у него найдётся столько денег, сколько мы ему насчитаем, — сказал я. — Но попробовать можно.

И чем дольше я об этом думал, тем больше мне эта мысль нравилась. Таскать Галину Петровну по судам, конечно, можно, только я помнил, как она дрожала в коридоре у Пахомовой и держала меня за руку ледяными пальцами. Сердечница, три скорые за месяц. И какая ей разница, кто она в процессе, истец или ответчик: нервы тратятся почти одинаково.

— Однозначно, — согласился Маньков, успевший немного остыть. — Сначала попробуем по-хорошему.

— Я только одного не понимаю, — сказал я. — Зачем он всё это затеял? Неужели не понимал, что рано или поздно всё вскроется? Я бы ещё понял, если бы дыра там была сама по себе, а он про неё не знал. Но он-то знал. Тумбочку к дыре он не просто так придвинул.

— Мне кажется, он не очень умный, — заметил Борис.

— Глупый он, — сказала Кира. — Таких дураков ещё поискать надо. Не заори он сегодня на всю площадку и не озвучь результат замера, мы бы до самого суда ничего не узнали. Эксперт цифры называть не имеет права, он их только в заключение пишет. И пока судья это заключение не прочитала бы, никто из нас и понятия бы не имел, что там намерили.

— Это точно, — сказал Маньков. — Узнали бы мы про эти шестьдесят четыре децибела только на втором заседании, и отбиваться было бы куда тяжелее.

Тут я с шефом был полностью согласен. Спорить в зале суда с заключением судебного эксперта, с подписью и печатью, совсем не то же самое, что оттолкнуть шваброй тумбочку от дыры в стене.

Борис ещё раз всех поздравил, приобнял Галину Петровну, подхватил пакеты и пошёл к себе. Когда за ним закрылась дверь, мы ещё немного постояли на площадке с Галиной Петровной. Она уже немного успокоилась и слушала нас без слёз.

— Давайте так, Галина Петровна, — сказал я. — Сначала попробуем обойтись без суда. Пусть этот ваш Олег заплатит вам нормальную компенсацию, оплатит наш гонорар и стоимость экспертизы. Заплатит — разойдёмся. Суды — это нервы и время, а вам ни то ни другое тратить не нужно.

— А не заплатит, — тут же вставил Маньков, — по миру пустим!

Юридический азарт у Борисыча опять разгорелся не на шутку.

— Только если по-хорошему не договоримся, вам придётся писать на него заявление, — сказал я клиентке. — Вы готовы?

— Да, — ответила Галина Петровна. — Готова. Всё напишу. Если, конечно, вы мне подскажете, как это делается.

— Подскажем, — пообещал Маньков.

На том и порешили. Клиентка ещё раз нас всех поблагодарила и взялась за ручку двери.

— Галина Петровна, — окликнул её Маньков. — Сыграйте что-нибудь погромче, когда этот гад вернётся.

Галина Петровна рассмеялась, впервые за весь день, и зашла в квартиру.

А мы с Маньковым и Кирой спустились по лестнице и вышли из подъезда. На улице всё так же жарило солнце, «Чайка» сверкала хромом у бордюра, а чуть поодаль стоял белый пикап Киры. Мы подошли к машинам и остановились, повисла неловкая пауза. Шеф посмотрел на меня, потом на Киру и усмехнулся.

— Борисыч… — начал я.

— Да ладно, ладно, — перебил меня Маньков. — Понимаю. Но завтра в девять как штык чтобы был на работе!

Глава 3

Без пяти девять я поднимался в лифте в наш пентхауз, а из головы у меня не шёл вопрос, который я вчера задал себе на площадке, да так и оставил без ответа: зачем Кравцов всё это затеял? Он квартирант, живёт за стенкой у Галины Петровны всего полтора месяца и через год, а то и раньше, вполне может съехать. Мешает ему пианино, так проще найти другую квартиру, чем ходить к соседке под дверь по три раза в неделю и тащить её в суд.

Деньги? Ради ста пятидесяти тысяч, которые ему ещё неизвестно, присудили бы или нет, он подставился под статью о фальсификации доказательств? Это вообще несусветная глупость. Музыку терпеть не может? Тогда зачем ему дыра в стене, через которую эту музыку слышно только лучше? Ни одна версия не клеилась.

Так ни до чего и не додумавшись, я вошёл в офис. Наталья стояла у окна и поливала цветы. Стояли они теперь на самом свету, и листья у них немного ожили. Забавно, я всю неделю ходил мимо этих горшков и в упор их не видел. Борисыч, подозреваю, тоже. А Наталья подвинула их на видное место, и приёмная стала намного уютнее. Ну а довершала картину вазочка с живыми цветами, которую секретарь поставила на столик возле кресел для посетителей.

— Доброе утро, Илья Сергеевич, — сказала Наталья, обернувшись на мои шаги. — Не хотите кофе?

— Доброе, — ответил я. — Кофе хочу, но «Сергеевич» — это перебор. Давай, Наташа, без отчества.

— Хорошо, — улыбнулась она. — Тогда какой вам сделать? Молоко теперь есть, так что выбор теперь большой.

— Давай на твоё усмотрение.

— Флэт уайт хотите? — предложила Наталья.

— Давай флэт уайт, — согласился я. — И сразу к Борисычу в кабинет неси.

— Сейчас будет, — пообещала секретарь и пошла к кофемашине.

Я прошёл по коридору к кабинету шефа, постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Маньков сидел в своём кресле с кружкой в руке, и вид у него был самый благодушный: секретарша и кофе с утра были для него показателем, что контора наконец начинала походить на серьёзную фирму.

— Без трёх минут девять, Борисыч! — объявил я с порога. — Как штык.

— Можешь ведь, когда захочешь! — Маньков демонстративно посмотрел на часы. — Жаль только, что для этого на тебя сначала наорать надо. Ну, рассказывай.

— Что рассказывать? — уточнил я.

— Ты мне дурака-то не включай! — возмутился шеф. — Про Киру рассказывай! Я вчера у бабки терпел, на улице терпел, всю ночь терпел. Всё, Таранов, хватит, выкладывай!

— Доктора говорят, что терпеть вредно, — попытался я отшутиться.

Но ожидаемо ничего не получилось. Маньков разве что руки не потирал в предвкушении моего рассказа.

— Давай, давай, Таранов выкладывай. Было?

— Борисыч, угомонись, — сказал я. — Тебе за полтинник уже, а ведёшь себя как школьник.

— Ага! — обрадовался Маньков. — Вчера «угомонись», сегодня «угомонись»! Значит, было! Ну наконец-то, Таранов, наконец-то! А то я уж думал, что ты безнадёжен.

Переубеждать его я не стал. Во-первых, бесполезно, а во-вторых, какой смысл переубеждать, если было? В конце концов, нам с Кирой не по пятнадцать лет, чтобы смущаться и отрицать такие вещи.

— Борисыч, давай по существу, — сказал я, пытаясь сменить тему разговора. — С Кравцовым надо что-то решать. Добивать его надо.

— Ты такой умный, Таранов, да? — тут же завёлся Маньков, и это значило, что тему сменил я удачно. — Думаешь, я тут сижу и тупо кофе пью и ни о чём не думаю? Садись, будем обсуждать.

Я устроился на своём обычном месте сбоку от стола, хотел было уже поделиться с Маньковым своими мыслями о вчерашнем, но пришла Наталья с моим кофе. Быстро поставили кружку передо мной, улыбнулась и молча ушла. Я взял кружку, хотел сделать сразу же глоток, но вместо этого уставился на пенку. Это было круто: бывшая бариста нарисовала на пенке весы Фемиды: аккуратные, с коромыслом и двумя чашами.

— Чего ты на кофе уставился? Что там у тебя? — Маньков привстал, заглянул ко мне в кружку и аж присвистнул. — Ты глянь, а! Весы! Мне, значит, листик, а тебе весы.

— Ты лучше скажи, Борисыч, ты ей хоть какую-нибудь работу дал, кроме кофе? — спросил я. — А то пока получается, мы секретаря наняли, чтобы она нам кофе варила.

— Ты чем-то недоволен? — возмутился Маньков. — Не нравится кофе, пей ромашковый чай. А мне хороший кофе работать помогает! И вообще, она не только кофе варит. Она звонки принимает, дверь открывает, цветы вон полила. Это уже хорошо для начала. А дальше разберёмся.

Спорить с этим было трудно, да и не хотелось, особенно с такой красотой в руках. Я ещё раз взглянул на рисунок и таки сделал первый глоток. Весы было жалко, но кофе остывал.

— Ладно, давай про Кравцова, — сказал Маньков. — Что думаешь? Долго мы его ловить будем?

— Думаю, что ловить мы его вообще не будем, — ответил я. — Не наша это работа. Вчерашнее его бегство понять, в принципе, можно: мы нашли его дыру, а самого чуть шваброй через стену не достали. Он перепугался и сбежал. Стресс. Обычное дело. Но за ночь стресс отпускает?

— А если нет?

— Если нет, то нет. У нас всего два варианта: либо он уже пришёл в себя, и с ним можно нормально разговаривать, либо так и будет от нас бегать. А у нас нет времени на беготню: клиентка у нас сердечница, а его иск никуда не делся. Да и в целом, не хочу я за ним бегать.

— И что ты предлагаешь?

— Ехать к нему прямо сейчас. И выяснить раз и навсегда, вменяемый он или нет.

— А если его дома нет? — засомневался Маньков. — Вдруг с утра уже куда-нибудь свалил.

— Он программист, Борисыч, сам в суде говорил: работает удалённо. То есть, дома. А программисты обычно по ночам сидят и утром отсыпаются. Так что в девять утра ему, кроме как дома, быть негде: либо спит, либо только глаза продрал. Мы ему вчера шанс дали: с заявлением подождали, решили сначала по-хорошему. Теперь всё в его руках. Хотя, конечно, дико жалко на него рабочее время тратить. Проще было бы заявление написать, и пусть бы полиция его искала.

— Ничего, ничего, — засмеялся Маньков и с удовольствием потёр руки. — За каждую нашу поездку он у меня отдельно заплатит. А если дома его не окажется, сразу напишем заявление. — Допивай, и поедем.

Я сделал ещё пару глотков кофе, а шеф выкарабкался из своего кресла, взял со стола ключи от машины, повертел их в руке и спросил:

— А с фондом у нас что?

— С фондом проблема, — признался я.

— Как проблема? — удивился Маньков. — Ты же какого-то там человечка нашёл! Я тебя к нему сам возил! Или ты не к человечку, а к Кире ездил в рабочее время?

— К человечку, — ответил я. — Только толку от него ноль. Он, похоже, и сам в этой истории замазан по уши, вот и говорить ни в какую не хочет. А Полякова, кстати, отчёт обещанный так и не прислала, хотя вчера крайний срок был.

— И не пришлёт, — сказал Маньков, усмехнувшись. — Или ты всерьёз рассчитывал, что она сама себя сдаст с потрохами?

— Да ни на что я не рассчитывал. Просто отметил, что неделя прошла, — ответил я, вставая из-за стола, и. — Я сегодня с собой презентационный альбом фонда захватил, покажу Кире, может, среди упоминаемых там ветклиник, попадутся те, где у неё есть знакомые.

Уже стоя я допил флэт уайт вместе с остатками символа правосудия, и мы с шефом покинули кабинет.

*****

Маньков припарковал «Чайку» напротив подъезда клиентки, и мы поднялись на знакомый этаж. На площадке было тихо. Шеф подошёл к двери Кравцова и позвонил — один раз, вежливо.

Признаться, я сомневался, что нам откроют. Я сам говорил Борисычу, что адекватный человек за ночь от стресса оправится, только вот адекватным я соседа Галины Петровны не считал. Однако через несколько секунд замок щёлкнул, и Кравцов вышел к нам на площадку, прикрыв за собой дверь. И как ни в чём не бывало посмотрел на нас с Маньковым.

— Ну, здравствуй, беглец, — сказал шеф. — Вчера ты дал дёру и пропустил самое интересное. Но ничего, я тебе сейчас всё расскажу, — Борисыч принялся театрально загибать пальцы прям перед носом Олега. — Замер признан недействительным, а про дыру у тебя в стене судебный эксперт сообщит суду. Это раз! Называется твоё деяние, дорогой мой, фальсификация доказательств, статья триста третья. Галина Петровна готова написать на тебя заявление, а уж мы поможем ей не ошибиться в формулировках. И дальше про свою дыру в стене ты будешь рассказывать следователю, под протокол. Это два! А параллельно мы тебя исками разорим и по миру пустим. Я это Галине Петровне вчера пообещал, а я своё слово держу. Это три! Вопросы есть?

— Вопросов нет, — на удивление спокойно сказал Кравцов. — Согласен. Я был не прав. Перед Галиной Петровной я извинюсь. Накатило на меня, вы уж простите.

Мы с Маньковым переглянулись: к такой покладистости ни один из нас готов не был. А Кравцов всё тем же тоном добавил:

— Но про дырку я не знал. Если бы знал, не стал в суд подавать — просто заделал бы.

На этом «не знал» он, похоже, и собирался выехать. Дыра есть, замер липовый, скандал был, но сам он ни при чём. Тумбочка перед дырой стояла, конечно, не случайно, только поди докажи: стояла и стояла, мало ли где у человека тумбочки стоят. Хорошее оправдание, судья может и поверить, потому как доказать обратное просто невозможно.

Только вот очень уж меня смущало его спокойствие. Человек, который удирал из подъезда, едва не сбив с ног соседа, сегодня стоял перед двумя юристами и держался вполне себе неплохо. За ночь, конечно, можно отойти от испуга, но не до такой же степени.

— Я согласен, что ужасно неудобно получилось, — продолжил Кравцов. — И даже некрасиво. Признаю. Поэтому я готов выплатить Галине Петровне компенсацию.

— И сколько же ты готов дать? — оживился Маньков. — Аж прям интересно.

Мне тоже было интересно. Скорее всего, парень рассчитывал отделаться тысячами десятью: сунет нам их, извинится перед бабушкой, и все разойдутся довольные.

— Сто тысяч, — сказал Кравцов.

— Сто тысяч Галине Петровне? — уточнил шеф.

— Да.

— Ну, допустим, она тебя пожалеет и согласится на эту сумму. А наши услуги кто оплачивать будет?

— Всего сто тысяч, — пояснил Кравцов. — У меня есть сто тысяч, я вам их отдам, а вы делите между собой как хотите.

— Ты что, совсем страх потерял? — возмутился Маньков. — «Делите как хотите»! У нас, между прочим, расписана каждая копейка, которую я собираюсь с тебя содрать! И там далеко не сто тысяч!

Пока шеф возмущался, я прикидывал, откуда у этого парня такие деньги. Он снимает квартиру, одевается как бомж и через суд пытался вытрясти сто пятьдесят тысяч из пенсионерки. А тут с ходу, первой же цифрой, выкладывает сто тысяч и даже не торгуется. Не сходилось.

Нет у него таких денег и быть не могло. Но он нам их предлагал. И явно не блефовал — у него действительно было сто тысяч. Но откуда? Ответ на этот вопрос напрашивался только один: это не его деньги, ему их кто-то дал. И скорее всего, дал тот же человек, по чьему заданию он полтора месяца изводил Галину Петровну.

Ну не верил я, что у самого Кравцова был в этом интерес. С самого начала не верил, подозревал, что есть в этом деле третья сторона, а теперь я был в этом просто уверен. За Кравцовым кто-то стоял — на пустом месте эта истеричка не превратилась бы в само воплощение спокойствия.

— Нет, — сказал я, решив пробить эту стену невозмутимости. — Сто тысяч можешь даже не предлагать.

— Ну а сколько вы хотите? — спросил Кравцов.

— Считай, — Маньков расправил плечи и снова принялся загибать пальцы. — Моральный вред Галине Петровне. Полтора месяца нервов, твои визиты под дверь, твоё «я всё фиксирую», три скорые, ночь в больнице, нервотрёпка в суде. Это минимум триста тысяч.

— Сколько?! — ахнул Кравцов.

— Триста. Вдвое больше, чем ты пытался вытрясти с нашей клиентки, — с удовольствием пояснил шеф. — Ты сколько в иске просил? Сто пятьдесят? Вот мы твою цифру и удвоили. Твою, заметь. Нам чужого не надо.

— Вы что, в блек-джек тут играете? — возмутился Кравцов. — Удвоили они!

— Это только компенсация морального ущерба. И не перебивай, а то собьюсь! — сказал Маньков и загнул второй палец. — Двое учеников из-за тебя ушли, это прямой убыток. Тридцать две тысячи. Дальше наша работа: консультация, выезд к клиентке, разговор с тобой, возражения на твой иск, ходатайство и заседание. Вчерашний выезд на экспертизу и сама экспертиза, которую оплатила наша фирма. Полный расклад по суммам я тебе предоставлю, пока назову «итого» — четыреста двадцать одна тысяча семьсот рублей.

— Ско… сколько?! — воскликнул Кравцов, заикаясь, и даже отступил на шаг.

— Сто… столько, — передразнил его шеф.

— Но почему так много?! — продолжил возмущаться Кравцов. — Откуда столько? Какие на фиг триста тысяч?! Это вымогательство!

— Вымогательство — это то, что ты делал, когда на пустом месте старую женщину доводил. А у нас есть вполне реальный повод требовать с тебя денег — ущерб здоровью. Три скорые, ночь в больнице, пожилой человек, сердечница!

— Но не триста тысяч же!

— Да мы в суде хоть миллион заявить можем, а суд уже решит, сколько тебе платить.

— А себе вы, небось, по тройному тарифу посчитали! — воскликнул Кравцов, начиная заметно нервничать.

— Нет, дорогой мой, — почти ласково возразил Маньков. — То, что ты заплатишь нам, а ты обязательно заплатишь, — это реальные цифры из прайс-листа нашей компании. Просто услуги у нас недешёвые.

— А с клиенткой у нас заключён договор, где прописаны и условия, и стоимость услуг, — добавил я. — Всё по бумагам, всё зафиксировано. Как ты любишь.

— Кстати! — спохватился шеф. — Мы же сегодняшний выезд не посчитали. А это ещё десять тысяч. Но так уж и быть, если ты сейчас не будешь кочевряжиться и оплатишь всё сразу, считай, что этот выезд мы тебе простили. Скидка будет на стоимость этого выезда. А если начнёшь тянуть, можешь смело добавлять по десять тысяч за каждый наш приезд. Нам ездить нетрудно, машина у нас с кондиционером.

Кравцов замолчал, поняв, что спорить с нами бесполезно. К моему удивлению, его истерика заглохла на корню, и он снова успокоился.

— Ладно, — сказал он. — Хорошо. Я вас услышал. Дайте мне подумать до завтра.

— Услышал он нас! — возмутился Маньков. — Чего ты там думать собрался?

— Мне надо посмотреть, потяну ли я такую сумму, подумать, у кого её можно одолжить.

Тут все мои сомнения развеялись окончательно: Кравцов на кого-то работал, кто-то его нанял, чтобы он доводил несчастную бабку. И этому кому-то Кравцов собирался передать наши требования. И отпускать его, давать ему время было никак нельзя. Если человек, который оплатил всю эту затею с дырой и судом и спокойно выделил сто тысяч, не идиот, он найдёт и полмиллиона, лишь бы всё затихло.

Мы получим деньги легко и без проблем, но заказчика уже не найдём никогда. И над Галиной Петровной так и будет висеть кто-то, кому она чем-то мешает. Сегодня дыра в стене, а что будет завтра, проверять на бабушке мне совсем не хотелось.

— Нет, — уверенно сказал я. — Никаких «до завтра». Или ты платишь всю сумму, которую назвал Олег Борисович, прямо сейчас, или мы вызываем полицию. Даю минуту.

— Таранов, ну ладно, ты это… — начал было Маньков, но посмотрел на меня и замолчал на полуслове.

Борисыч либо сообразил, к чему я веду, либо просто понял, что я так поступаю с какой-то целью. А вот Кравцов занервничал, впервые за всё утро по-настоящему.

— Как прямо сейчас? — возмутился он. — У меня нет сейчас таких денег! Мне время нужно, чтобы их собрать. Мне позвонить надо… Занять у кого-нибудь…

— Никаких «позвонить», — отрезал я. — Нет денег, тогда неси бумагу и пиши расписку, что обязуешься выплатить всю сумму. Прямо здесь и прямо сейчас. Минута идёт.

Я понимал, что такой расписке грош цена, но Кравцов-то этого не знал и занервничал ещё сильнее. Ему очень хотелось решить проблему, но вешать на себя такую сумму он боялся. И это логично — таких денег у него, возможно, никогда и не было.

— Мне нужно время! — заявил он снова, заводясь всё сильнее. — Так дела не делаются!

— Дела по-всякому делаются, — заметил Маньков. — Или ты про дело, которое на тебя заведут?

— Или деньги, или расписка! — подкинул я ещё немного.

— Да что вы себе позволяете?! — голос у Кравцова сорвался на тот самый визг, который я уже дважды слышал на этой площадке. — Никакую расписку я писать не буду! Вы не имеете права! Это давление! Я всё фиксирую! Слышите? Я всё фиксирую!

— Фиксируй, — сказал я. — Следователю пригодится. Ты, похоже, до сих пор не понял, во что ввязался. Это давно уже не соседский спор из-за пианино. Это группа лиц по предварительному сговору. Это вред здоровью: пожилого человека довели до скорой, до больницы. Совсем другие разговоры и совсем другие последствия. И отвечать за всё будешь ты: подпись на иске твоя, и дыра в твоей стене.

Половина этих слов сюда толком не ложилась, и я это прекрасно понимал. Но в прошлый раз на этой же площадке я грузил его статьёй, которая была вообще не отсюда, представившись к тому же представителем несуществующей федеральной программы, и сработало отлично. Главное было — надавить.

— А можешь отделаться малой кровью, — сказал я уже спокойнее. — Сдашь того, кто тебя нанял, и будет тебе скидка. За чистосердечное признание и сотрудничество со следствием есть шанс условное получить. Или вообще штраф. А если постараться, то ты ведь и сам можешь оказаться пострадавшим: скажешь, что тебя обманули или заставили. А?

Пока Кравцов это всё переваривал, я нанёс решающий удар и спросил прямо в лоб:

— Кто тебя нанял? Отвечай! Ещё есть шанс спрыгнуть! Говори кто!

— И мне тогда ничего не будет? — тихо спросил Кравцов.

— То есть ты уже не отрицаешь? — заметил Маньков. — Признаёшь, что тебя наняли?

Кравцов открыл рот и тут же закрыл. Отпираться было поздно: «мне ничего не будет» спрашивают только те, кому есть за что отвечать. Будь он поумнее, может быть, и выкрутился бы, но он был не очень умный и очень напуганный.

— Кто тебя нанял? — спросил я, шагнув к нему совсем близко и взглянув в глаза.

Кравцов попятился, упёрся спиной в косяк, но пока ещё молчал.

— Кто? — Маньков подступил к нему с другой стороны. — Кто тебя нанял?!

— Просто назови имя! — сказал я.

— Борис, — с невероятным усилием выдавил из себя Кравцов.

Глава 4

— Какой ещё Борис? — переспросил Маньков, не догадавшись, о ком идёт речь.

— Сосед, — ответил Кравцов. — Вон его дверь, напротив.

На несколько секунд на площадке стало тихо. Я подозревал кого угодно, но только не его. Позитивный добряк, дочери которого наша клиентка помогла прийти к славе — как на него можно было подумать? Признаться, я вообще никого не мог подозревать, так как не был знаком ни с кем из круга общения клиентки. Разве что гипотетических родственников, про которых говорил шеф.

— Ты что, совсем обнаглел? — первым опомнился Маньков. — На Бориса валить вздумал?

— Ты понимаешь, что это серьёзное обвинение? — добавил я.

А сам тем временем вспоминал вчерашний день. А ведь Борис-то этот был какой-то скользкий. И радовался как-то чрезмерно, словно напоказ, когда мы сообщили ему про дырку в стене, и потом, когда Маньков расписывал, по каким судам мы будем таскать Кравцова, Борис спросил, потянет ли Галина Петровна эти суды и не проще ли выбить ущерб без них. И я согласился, что лучше так выбить, хотя какое «таскаться по судам»? По ним бы один Маньков с доверенностью таскался. Понятно, что это всё нервы, и лучше без судов решить, поэтому я с Борисом и согласился. Но идею-то подкинул он.

Я вчера записал это в соседскую заботу. И гада он ругал громче всех, и радовался потом громче всех. Я сразу отметил, что он странный мужик и излишне эмоциональный, да ещё и порадовался, что хоть с одним соседом Галине Петровне повезло. И никаких подозрений не возникло. Впрочем, это логично: по отдельности всё это были мелочи, и лишь вместе они складывались в картинку, которая заставляла задуматься.

Но мало ли что там складывалось. Доказательств у нас не было никаких, а обвинение звучало серьёзное.

— Ты хорошо подумай, — сказал я Кравцову. — Если ты сейчас оговариваешь человека, чтобы самому соскочить, ты понимаешь, что тебе за это будет? Ложные показания. Клевета. Поклёп. Тут тебе уже никакая скидка не поможет.

— Да нет же! Нет! — замахал руками Кравцов. — Я не вру!

— Зачем ему это? — спросил я. — Они с Галиной Петровной сто лет соседи. Он вчера за неё тут горой стоял. Она его дочку с трёх лет музыке учила.

— Он квартиру её купить хочет! — выпалил Кравцов. — Давно хочет, расшириться ему надо. А она не продаёт. Вот он и решил: запретят ей играть, ученики уйдут, жить ей станет не на что, и она сама съедет туда, где можно будет играть. Он мне сам это говорил!

— Доказательства есть? — поинтересовался Маньков.

— Есть.

— Ну-ка показывай.

Кравцов достал из кармана телефон, открыл мессенджер и развернул экран к нам. Переписка с контактом «Борис» тянулась на несколько недель. Ничего особенного там не было: общие фразы типа «сегодня заходил» или «суд в понедельник», но этого хватало, чтобы понять: Кравцов не врёт. С чего бы ему вдруг просто так сообщать соседу, когда у него суд?

Вот я и получил ответ на вопрос, мучивший меня со вчерашнего дня: Кравцову за всё это просто платили. Как говорится, ничего личного — просто бизнес. Некрасивый, мерзкий, но вполне себе объяснимый.

— И сколько он тебе заплатил? — спросил Маньков.

— Пятьдесят тысяч, — ответил Кравцов.

Я думал, что на сегодня уже исчерпал весь запас удивления. Оказалось, нет. Пятьдесят тысяч за полтора месяца травли, за иск в суд и за три скорые у пожилой женщины. Галину Петровну изводили по цене подержанного ноутбука.

— Тебе вообще не стыдно? — спросил Маньков. — За пятьдесят тысяч ты несчастную бабку чуть до инфаркта не довёл! Тебе эти деньги как брать-то было? Руки не жгли?

— Мне очень деньги нужны были, — заныл Кравцов. — Работы нет, заказы копеечные, за квартиру платить надо… И он ещё пятьдесят обещал, когда она ему квартиру продаст.

— Ещё пятьдесят? Ну тогда ладно, — с издёвкой произнёс Маньков. — Ещё пятьдесят — это меняет дело. За сто уже можно бабку убивать.

— Я же не думал, что так получится…

— Не думал он, — со злостью повторил шеф. — Так. Быстро скидывай мне скриншоты. Всю переписку, с самого первого сообщения.

Кравцов замялся и прижал телефон к себе. Скидывать нам переписку, которая топила его самого не хуже Бориса, ему явно не хотелось.

— Дай сюда, — сказал Маньков и забрал у него телефон.

Шеф достал свой телефон и принялся переснимать переписку с экрана, кадр за кадром, листая её с самого начала. Делал он это с прилежанием, какого я не видел у него даже в суде.

— Деньги он тебе переводил? — спросил Маньков, закончив с перепиской. — Или наликом отдал?

— Переводил, — ответил Кравцов.

— Показывай.

Кравцов, уже не споря, открыл банковское приложение, и Маньков переснял переводы от Бориса. Сгодятся эти снимки в суде или нет, сейчас было неважно. Пока телефон у нас в руках, снимать надо было всё: второй раз нам его никто не даст.

— А что теперь будет? — спросил поникшим голосом Кравцов, когда Маньков вернул ему телефон.

— С тобой будем разговаривать отдельно, — ответил шеф. — А сейчас нам надо поговорить с твоим нанимателем.

Кравцов кивнул, попятился и быстро скрылся в квартире, захлопнув дверь. Тут же два раза щёлкнул замок. А мы с Маньковым остались на площадке.

— Да уж. Ситуация, — только и мог я сказать.

— Ещё какая, — согласился шеф, после чего покосился на дверь Галины Петровны и спросил вполголоса: — И что теперь делать будем? Надо как-то это всё бабке рассказывать. Не можем же мы этого Бориса грузить, не предупредив её.

— Надо рассказать, — согласился я. — Но страшно. Как бы она не того самого от такой новости.

— Да я сам боюсь, — признался Маньков. — С её-то сердцем и узнать, что гнидой оказался отец её любимой ученицы. Тут здорового человека может удар хватить от такой информации. А у нашей бабушки-сердечницы шансы отбросить коньки совсем большие.

— Но и не сказать мы не можем. Надо же как-то это всё до конца доводить. Можно, конечно, взять у Кравцова сто тысяч или даже больше, если он Бориса ещё раскрутит, вычесть за наши услуги по минималке, а остальное отдать ей. Думаю, её вообще любая сумма устроит. Но где гарантия, что этот «хороший человек, папа Верочки, любимой ученицы» успокоится? Она живёт с этим моральным уродом на одной площадке и считает его другом. А что этот «друг» завтра отмочит, никто не знает.

— Таких друзей за… хобот да в музей, — со злостью произнёс Борисыч. — И я с тобой согласен: не прижмём гада сейчас хорошенько, он ещё что-нибудь придумает. Железно придумает.

— Во-первых, придумает. А во-вторых, обидно, если такую мразь мы не накажем по полной программе. Несправедливо будет.

— Именно! — согласился Маньков. — Несправедливо!

— Тогда говорим, — определился я.

— Говорим, — поддержал моё решение шеф.

Я подошёл к двери клиентки и позвонил. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок, и Галина Петровна открыла нам с кухонным полотенцем в руках. Выглядела она совершенно счастливой. Настолько счастливой, что мне тут же расхотелось сообщать ей новость про Бориса.

— Мальчики! — воскликнула она. — Ну что? Как? Поговорили с Олегом?

Она стояла на пороге и ждала от нас хороших новостей. Хорошие у нас, в общем-то, тоже были. Но с довеском.

— Галина Петровна, давайте пройдём в гостиную или на кухню, — сказал я. — Поговорим.

— А что такое? — сразу испугалась она. — Что-то случилось?

— Да нет, всё нормально, — ответил я. — Давайте просто присядем, что в дверях-то стоять.

— В ногах правды нет, Галина Петровна, — поддержал Маньков и улыбнулся своей фирменной улыбкой. — Давайте присядем где-нибудь, не спеша, пообщаемся.

— Давайте тогда на кухню, — предложила клиентка. — Я вас хоть чаем угощу.

Мы прошли на кухню. Галина Петровна первым делом взялась за чайник, налила в него воды и включила, чтобы закипал. Затем села на стул и вопросительно посмотрела сначала на Манькова, затем на меня.

— Начну с хорошего, — сказал я. — Суда против вас точно больше не будет. Кравцов вам больше никаких претензий не предъявит. Он признал, что доказательства фальсифицировал. Так что играть вы можете хоть с утра до вечера, и под дверь к вам никто больше не придёт.

Галина Петровна ахнула и прижала к груди кухонное полотенце, которое так и не выпустила из рук с самого порога.

— Господи, Илюша… — выдохнула она. — Правда? Совсем не будет суда? А я ведь всю ночь глаз не сомкнула. Лежу и думаю: а если он опять что-нибудь придумает?

— Не придумает, — заверил её Маньков. — Отпридумывался.

— А зачем же он так? — растерянно спросила Галина Петровна. — Что я ему сделала-то?

— В том-то и дело, что ничего, — ответил я. — Он это всё не сам затеял. Его наняли.

— Наняли? — растерялась клиентка. — Кто ж его нанял? Кому я могла помешать? Я ж за всю жизнь никому…

Всю дорогу от двери Кравцова до этой кухни я подбирал слова. Можно было зайти издалека, поговорить о соседях вообще, о том, что люди бывают разные, и подвести её к главному потихоньку. Только чем дольше ходишь кругами вокруг плохой новости, тем страшнее она становится для того, кто её ждёт. А взвинченная женщина уже ждала.

— Галина Петровна, вы только не волнуйтесь! — неожиданно вставил Маньков.

Хуже фразы перед плохой новостью придумать невозможно. После неё начинает волноваться даже тот, кто волноваться до этого и не думал.

— А я и не волнуюсь, — проговорила Галина Петровна и принялась теребить полотенце.

— Его нанял Борис, — сказал я. — Ваш сосед.

На кухне стало тихо, только чайник шумел, набирая силу. Галина Петровна посмотрела на меня, затем на Манькова и улыбнулась. Видимо, решила, что я так неудачно пошутил. Потом по нашим лицам поняла, что это не шутка.

— Боря? — переспросила она. — Да что вы, мальчики. Боря мне как родной. Он мне и кран чинил, и полки вешал, и мебель двигал, когда нужно было. Чуть что у меня сломается, я сразу Боре звоню. Он мне Верочку привёл, когда она ещё от горшка два вершка была. Мы с ним сто лет на одной площадке, и ни разу ни одного худого слова… Это Олег вам наговорил, а вы и поверили.

Говорила она уверенно и даже немного обиженно. Причём обижалась она не за себя, а за Борю: как же так, хорошего человека оговорили.

— Мы бы и сами рады не поверить, Галина Петровна, — вздохнул Маньков. — Только Олег нам не только на словах рассказывал. Он нам доказательства привёл.

Шеф достал телефон, нашёл снимки, которые наделал на площадке, и положил аппарат перед клиенткой на стол.

Галина Петровна надела очки, висевшие у неё на цепочке, и склонилась над экраном. Читала она медленно, водя пальцем по строчкам, и время от времени листала дальше. Ничего страшного там не было: «сегодня опять заходил», «понял», «суд в понедельник», «молодец». Всё главное эти двое, похоже, обсуждали при встрече: жили-то они дверь в дверь. Но с каждым снимком палец Галины Петровны двигался всё медленнее.

— Мало ли на свете Борисов, — сказала она наконец, но уже совсем не так уверенно.

Маньков молча перелистнул на самый первый снимок, где над перепиской был виден номер телефона. Галина Петровна посмотрела на него и сняла очки.

— Это Борин номер, — тихо сказала она. — Я его наизусть помню.

— А вот переводы, — объявил Маньков и перелистнул дальше. — Пятьдесят тысяч. И ещё пятьдесят Борис пообещал Олегу премией. Когда вы ему эту квартиру продадите.

— Продам? — растерянно переспросила Галина Петровна. — Я?

Она замолчала и уставилась куда-то мимо экрана, в стену. Похоже, складывала одно с другим, и складывалось у неё то же самое, что и у нас.

— Он ведь мне предлагал, — сказала она наконец. — Сколько раз предлагал. Зайдёт, бывало, сядет вот тут, где вы сидите, и говорит: продайте, Петровна, мне квартиру, зачем вам одной столько метров, я вам хорошую цену дам, купите себе однушку поближе к центру, ещё и на жизнь останется. А я ему отвечаю: Боря, ну куда я поеду? Я здесь с мужем жила. Ко мне ученики сюда ходят, привыкли. Инструмент сюда на руках заносили… Он не обижался. Посмеётся и говорит: ну, как знаете.

Галина Петровна снова надела очки, посмотрела на экран и решительно покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Нет, мальчики, тут что-то не так. Откуда Боре знать про эту дырку?

Вопрос был толковый, и ответа на него у меня не было. Про дыру мы Кравцова расспрашивать не стали: нам и Бориса хватило с лихвой.

— Её же никто не видел, — продолжила клиентка. — Я сама её только вчера увидела, а я в этой квартире всю жизнь живу. Не может он про неё знать. Не мо…

Галина Петровна замолчала на полуслове и медленно сняла очки. Немного помолчала и произнесла:

— Боря же мне комод двигал.

— Когда? — поинтересовался Маньков.

— Давно, — ответила клиентка. — Года два-три назад. У меня ноты за комод завалились, а он тяжёлый, мне одной его с места не сдвинуть. Я Борю и позвала. Он отодвинул, ноты мне достал, а потом говорит: Петровна, у вас тут розетка вывалилась, я её на место вставил. Я ему ещё спасибо сказала. Да и забыла сразу про эту розетку.

— А перед тем, как это всё с Кравцовым началось, Борис к вам не заходил? — спросил Маньков. — Не оставался один в комнате? Ему ведь нужно было розетку вытащить.

— Заходил, — ответила Галина Петровна. — Он часто заходит. Но один не оставался.

— Ему не надо было вытаскивать розетку с этой стороны, — сказал я. — Он её, скорее всего, в своё время не установил, а просто назад воткнул. Её спокойно можно было из соседней квартиры той же шваброй вытолкнуть из дыры. Главное — чтобы Галины Петровны в этот момент дома не было, чтобы она шум не услышала.

— Логично, — согласился со мной шеф.

Вскипел чайник и щёлкнул выключателем. Но про чай уже никто не думал. Клиентка не могла принять то, что услышала, а мы не хотели её торопить. Так и просидели молча минут пять. Но в итоге Маньков сказал:

— Галина Петровна, надо что-то решать. По уму надо бы на этого Бориса писать заявление. Но учитывая обстоятельства, решать тут только вам, и мы даже совет толком дать не можем. Компенсацию он уже готов выплатить и даже дал сто тысяч Кравцову, чтобы тот всё замял. Можно взять эти деньги, можно выбить ещё. Можно попытаться довести дело до уголовного суда. Решать вам. Как скажете, так и сделаем.

Галина Петровна отпустила очки на цепочку, поднялась со стула и сказала не шефу, а куда-то в пустоту:

— Мне не нужны его деньги.

— Нужны, — возразил я. — Вам после всего пережитого надо здоровье поправить.

— Мне не нужны его деньги, — повторила клиентка и быстрым шагом направилась в прихожую. — Я хочу, чтобы он сам мне всё рассказал!

— Галина Петровна, подождите! — я вскочил и побежал следом. — Давайте сначала…

Но меня никто не слушал, а клиентка уже открывала дверь. Я догнал её и взял за локоть, но она выдернула руку с такой силой, что я удивился. Хотя чему тут удивляться: я своими глазами видел, как эти руки обрушивали на клавиши Рахманинова так, что в серванте звенели чашки.

— Таранов, держи её! — крикнул у меня за спиной Маньков.

Легко сказать: держи. Галина Петровна распахнула дверь, быстро пересекла площадку и заколотила кулаком в дверь соседа.

— Боря! — закричала она. — Боря, открой! Как ты мог?! Открывай, я знаю, что ты дома!

Она колотила в дверь и одновременно давила на звонок, и за дверью без остановки заливалась трель. Голос у неё сорвался на крик, какого я от тихой учительницы музыки никак не ожидал. Такой я Галину Петровну ещё не видел. В суде у Пахомовой она от волнения не смогла договорить ни одной фразы, а тут кричала на весь подъезд и, похоже, сама себя не слышала.

Дверь распахнулась. На пороге стояла невысокая полная женщина лет шестидесяти в домашнем платье в мелкий цветочек. Руки у неё были мокрые: её, похоже, оторвали от посуды, и вытереть их она не успела.

— Галина Петровна? — испуганно спросила женщина. — Господи, что случилось? На вас лица нет! Заходите, заходите скорее, я вам воды…

Она потянулась к соседке, но Галина Петровна её даже не заметила. Смотрела она мимо, вглубь прихожей, где, шаркая тапками, показался Борис. В той же клетчатой рубашке, что и вчера. Наверняка он всё утро сидел у телефона и ждал, когда Кравцов отчитается, взяли мы его сто тысяч или нет.

Я смотрел на его тапки, на клетчатую рубашку, на добродушную физиономию, которой ещё вчера так охотно поверил, и злость во мне поднималась такая, какой не было даже во время замера возле дыры в стене. Кравцов хоть и был подонком, но он был чужой: въехал на полгода, нагадил за деньги, и поминай как звали. А этот сто лет жил с Галиной Петровной дверь в дверь, ходил к ней в гости, водил дочь на уроки.

— Петровна, вы чего шумите? — как всегда громко спросил Борис, старательно делая вид, будто ничего особенного не происходит. — Что стряслось-то?

Но тут он увидел за спиной у клиентки нас с Маньковым, и вся его громкость разом кончилась. Звонка от Кравцова он ждал, а вот увидеть нас вместо звонка никак не рассчитывал.

— Это правда, Боря? — спросила Галина Петровна. — Ты Олегу платил, чтобы он ко мне ходил?

— Какому Олегу? — включил дурачка Борис. — Петровна, вы о чём вообще?

— О Кравцове, — ответил я. — Он нам всё рассказал.

— Да он вам наплёл с три короба, а вы и слушать рады! — Борис мигом вернул себе привычную громкость. — Вы что, этому проходимцу верите? Он же вам вчера тут дыру в стене… Он же на Петровну в суд подал! Да он что угодно скажет, лишь бы самому выкрутиться!

Маньков шагнул вперёд и сунул ему под нос телефон.

— Номер твой? — спросил шеф. — Сообщения твои? Переводы твои? Или это Олег сам себе с твоего номера деньги слал?

Борис уставился на экран и замолчал. А вот его жена молчать не стала. Она протянула мокрую руку и забрала телефон у Манькова раньше, чем тот успел его убрать.

— Дайте-ка, — сказала она. — Что это?

Пролистала она всего несколько снимков, но ей, похоже, хватило. Телефон в мокрой руке у неё задрожал, и она перехватила его второй рукой, чтобы не уронить.

— «Суд в понедельник», «надо её дожимать», — прочитала она вслух и подняла глаза на мужа. — Боря… Это ты ему писал?

Борис молчал.

— Боря, я тебя спрашиваю! — повысила голос жена. — Это ты писал?!

— Люда, погоди, — забормотал Борис. — Ты не так поняла… Тут всё не так, как они рассказывают… Давай я тебе потом всё объясню…

«Потом объясню» — это худшее, что может сказать муж жене, которая стоит перед ним с доказательствами в руках. Жена смотрела на Бориса и, похоже, не узнавала. Столько лет прожить с человеком и за одну минуту выяснить, что знаешь его не очень хорошо.

— Потом?! — закричала жена. — Как ты мог?! Как ты мог, Боря?!

Борис развёл руками и повернулся к Галине Петровне, видимо, решив, что с ней договориться будет проще.

— Петровна, ну что вы, в самом деле, — заговорил он. — Ну что такого-то случилось? Ну походил парень, поговорил… Никто же не пострадал!

Оправдание было крайне нелепое, но, похоже, Борис вообще не понимал, что говорит. Ему надо было сказать хоть что-то, лишь бы не дать нам говорить дальше.

— Никто не пострадал?! Да ты на неё посмотри! — взвился Маньков, показывая на Галину Петровну. — Человек полтора месяца спать не может, учеников растеряла, в суд её таскали, а он тут заявляет, что «никто не пострадал»! Ты на неё посмотри, говорю!

Посмотреть Борис так и не посмотрел. А я вот взглянул. Галина Петровна стояла, вцепившись рукой в дверной косяк, и лицо у неё посерело.

— Я ж по-хорошему сначала хотел! — не унимался Борис. — Сколько раз предлагал купить! Хорошие деньги давал, Петровна, вы ж сами помните! А вы всё нет да нет! Вот и пришлось немного схитрить.

— Немного схитрить?! — возмутился Маньков. — Кравцов нам твой план выложил: запретят ей играть, ученики уйдут, жить станет не на что, и она съедет, продав квартиру. Это ты называешь немного схитрить?

Борис на Манькова даже не взглянул. Он развернулся к жене и принялся оправдываться перед ней, захлёбываясь словами:

— Люда, ну я ж не для себя! Я ж для нас всех! Ты ж сама говорила: вот бы квартиру Петровны купить, внуки бы приезжали, всем места хватало бы! Ты ж из этого дома никуда не хочешь уезжать, а большую квартиру хочешь. Я ж для тебя старался!

Это было уже совсем мерзко. Пять минут назад он отпирался, потом уверял, что никто не пострадал, а теперь, когда отпираться стало некуда, спрятался за жену. Руки у меня сами собой сжались в кулаки, и после того, что случилось у колясочной с Егором и в «Потеряшке», это меня даже испугало. Я сунул их в карманы и так и держал.

— Не смей! — крикнула Люда так, что Борис отшатнулся. — Не смей меня в это впутывать! Я говорила «купить»! Купить, Боря! А не… не вот это всё!

Борис ничего не ответил. И мы с шефом молчали.

— Я ж Верочку твою бесплатно учила, Боря, — негромко произнесла в тишине Галина Петровна. — Помнишь? Когда у вас с деньгами совсем плохо было. Вы же мне как родные все. Как же так, Боря?

Борис молчал. Зато снова не выдержал Маньков.

— Эта женщина сделала из твоей дочери музыканта мирового уровня! — взревел он на всю квартиру. — У неё твоя Вера на самой большой фотографии в доме висит! И вот так ты её отблагодарил?! Да ты просто эталонный му…

Шеф осёкся, покосился на Галину Петровну и с видимым усилием закончил:

— Не мужик ты.

Пока шеф выговаривал Борису, я смотрел на Галину Петровну, и мне всё меньше нравилось то, что я видел. Она держалась за косяк уже обеими руками и дышала часто, ртом, а лицо у неё стало совсем серым.

— Борисыч, хватит, — сказал я. — Ты посмотри на неё.

Маньков уже открыл было рот для нового захода, но смолчал и посмотрел на Галину Петровну. И сразу притих: вспомнил про больное сердце клиентки.

— Галина Петровна, пойдёмте домой, — сказал я и осторожно взял её под руку. — Вам прилечь надо. А с Борисом мы потом договорим.

— Нет, — ответила она, не сводя глаз с соседа. — Пусть он скажет. Пусть он мне в глаза скажет!

Что она хотела услышать, я не понял — Борис и так уже во всём признался. Возможно, ждала извинений. Или каких-то дополнительных объяснений этого дикого поступка. Борис повернулся к ней и заговорил совсем жалобным голосом:

— Петровна… Простите. Помутнение какое-то нашло. Я ж не хотел, чтоб вот так…

— Помутнение — это когда человек один раз сорвался и наговорил лишнего или сделал что-то сгоряча, не отдавая себе отчёта, — сказал я. — А когда он полтора месяца платит другому, чтобы тот ходил к пожилой женщине под дверь, и получает от него отчёты: «сегодня заходил», «суд в понедельник»… Это уже не помутнение. Это целенаправленная травля.

Борис сник. Плечи у него опустились, ноги подогнулись, и он осел прямо на паркет, почти встав перед Галиной Петровной на колени.

— Я всё заплачу, — забормотал он снизу. — Всё, Петровна, всё до копейки. Стену вам заделаю. Ремонт сделаю, какой скажете. Сколько скажете, столько и заплачу… Только Верочке не говорите. Слышите? Верочке только не рассказывайте. Она ж не переживёт…

Впервые за эти два дня я слышал, чтобы Борис говорил тихо. Только Галина Петровна его уже не слушала, ей становилось всё хуже. Но Борис на это совершенно не обращал внимания, он думал только о том, как бы Вера не узнала, какой у неё отец.

Это надо было прекращать. Я подхватил клиентку под локоть и попытался развернуть её к выходу. Но она сопротивлялась, вырвала руку и посмотрела на Бориса сверху вниз. А потом сказала совсем тихо, почти шёпотом:

— Как ты мог, Боря…

А затем она подняла руку, прижала ладонь к левой стороне груди, и вторая её рука соскользнула с косяка.

Я успел её подхватить. Весила она всего ничего. Я опустил Галину Петровну на пол, придерживая голову, и заорал:

— Скорую! Борисыч! Звони быстро!

Глава 5

Маньков принялся истерично шарить по карманам, потом сообразил, где его телефон, и выдернул его из руки Людмилы. Та этого даже не заметила: стояла, раскрыв от ужаса рот, и смотрела на Галину Петровну.

— Нам нужна скорая! — закричал Маньков в трубку, дозвонившись до экстренной службы. — Женщине плохо! С сердцем! Без сознания!

А я тем временем думал, что делать с Галиной Петровной. Первую помощь я в жизни никому не оказывал, и в голове у меня было пусто. В памяти всплыл только плакат из школьного кабинета ОБЖ: сначала проверить, дышит ли человек, потом пульс. Я наклонился к самому лицу Галины Петровны и уставился ей на грудь. Секунда, другая… Грудь не шевелилась.

Тогда я схватил запястье клиентки и стал искать пульс. Пульса не было. Я сдвинул пальцы, потом ещё раз, прижал сильнее, и снова ничего. Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Я переложил пальцы ей на шею, под челюсть, туда, где в кино всегда проверяют пульс, и наконец почувствовал его. Слабый, неровный, но он был. Никогда бы не подумал, что можно так обрадоваться слабому стуку под пальцами.

Жена Бориса опустилась на колени с другой стороны и принялась расстёгивать на Галине Петровне кофту. Застёгнута та была, как всегда, до самого горла, несмотря на август.

— Окно! — не оборачиваясь, крикнула Людмила мужу. — Боря, окно открой! Живо!

Борис сбегал к окну, открыл его, а потом стал рядом с нами и принялся причитать:

— Я ж не хотел… Петровна… я ж не хотел…

А Маньков тем временем воевал с диспетчером.

— Около семидесяти! — кричал он в трубку. — Какая разница, сколько точно, вы машину отправляйте! Да, без сознания! Адрес записывайте!

Шеф продиктовал диспетчеру адрес и код домофона, после чего обратился ко мне:

— Дышит? Таранов, там спрашивают, дышит она?

— Дышит! — ответил я. — Пульс есть, слабый!

Маньков повторил это в трубку, выслушал ответ и передал мне:

— Говорят, на спину её, ноги повыше. И ничего в рот не давать.

Жена Бориса сбегала в спальню и вернулась с подушкой. Я подсунул её Галине Петровне под ноги.

Борис тем временем прекратил громко причитать и отошёл в сторонку. Присел на банкетку, принялся раскачиваться взад-вперёд и тихонько поскуливать.

Сколько так прошло времени, я не понял — казалось, что целая вечность, хотя явно немного, раз скорая не приехала. Я проверял пульс у Галины Петровны каждые десять секунд, боясь каждый раз его не почувствовать. А после очередной проверки она вдруг пошевелилась, глубоко вздохнула и открыла глаза.

— Илюша? — еле слышно спросила она. — А что… Я упала, что ли?

— Упали, Галина Петровна, — ответил я. — Лежите, не вставайте. Скорая уже едет.

Борис услышал её голос, подскочил к нам, бухнулся на колени рядом со мной и снова запричитал:

— Петровна! Родная! Как вы? Как вы себя чувствуете? Петровна, вы меня слышите?

— Уйди отсюда! — закричала на него жена так, что он отшатнулся. — Уйди с глаз наших, подлец! Ты что наделал?! Ты посмотри, что ты наделал! Пошёл вон отсюда!

Борис тяжело поднялся, попятился и скрылся в гостиной.

— Давай её домой отведём, потихонечку, — сказал я шефу. — Там её хоть никто нервировать не будет.

Маньков сунул телефон в карман, и вдвоём мы подняли Галину Петровну под руки. На ногах она держалась еле-еле, но шла сама, мелкими шажками, и всё порывалась что-то сказать, а я каждый раз её останавливал. Жена Бориса шла впереди, открывала и придерживала двери. Мы уложили Галину Петровну на диван в её гостиной, и только тогда я наконец выдохнул.

Жена Бориса присела на край дивана и взяла нашу клиентку за руку.

— Людочка… — Галина Петровна повернула к ней голову. — А ты-то знала?

— Не знала, Галина Петровна, — ответила та, и голос у неё сорвался. — Клянусь вам, ничего не знала… Да если бы я знала, я бы ему… Я б его… Да я бы никогда…

— Я так и думала, — тихо сказала Галина Петровна и закрыла глаза.

— Пойду встречу скорую, — сказал Маньков вполголоса. — А то ещё в соседний подъезд ломиться начнут или с домофоном не справятся.

Вернулся он минут через десять. С ним пришли немолодая строгая женщина-врач с оранжевым чемоданчиком и долговязый парень с аппаратом на ремне через плечо — то ли фельдшер, то ли студент-практикант.

Врач первым делом отогнала всех от дивана и измерила давление, а парень прилепил Галине Петровне на грудь и на запястья датчики и снял кардиограмму прямо на диване.

— Что принимаете? — спросила врач.

— Корвалол, — слабым голосом ответила Галина Петровна. — Когда давит.

— Давит часто? — уточнила врач.

— Последнее время часто, — призналась Галина Петровна.

— Документы ваши где? — спросила врач. — Паспорт, полис?

— Илюша, — Галина Петровна поискала меня глазами. — Сумочка моя в прихожей висит, на вешалке. Принеси, пожалуйста.

Я сходил за сумочкой и протянул ей, но удержать её Галина Петровна не смогла: руки её не слушались.

— Достань сам, — попросила она. — Паспорт там, в кармашке на молнии.

Я расстегнул сумочку прямо у неё на глазах, нашёл кармашек и достал паспорт. Его я отдал парню, а сумочку застегнул и поставил на злополучный комод. Врач тем временем разглядывала ленту кардиограммы. Разглядывала долго, и с каждой секундой мне становилось всё неуютнее. Через минуту она убрала ленту в карман халата и сказала:

— Забираем.

— А что там на кардиограмме? — не выдержал я.

Вопрос остался без ответа. А Галина Петровна неожиданно запротестовала:

— Может, не надо в больницу? Мне уже лучше. Намного лучше.

— Вот в больнице и посмотрим, насколько вам лучше, — отрезала врач, повернулась к нам с Маньковым и спросила: — Мужчины, донести поможете?

— Да! — ответили мы одновременно.

Парень сбегал вниз за носилками. Мы переложили на них Галину Петровну и потихоньку понесли в подъезд. Людмила покинула квартиру последней. Перед выходом она сняла с крючка в прихожей ключи, закрыла дверь и передала связку мне.

После чего она пошла к себе, открыла дверь и с ходу заорала на мужа:

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, идиот?! Ты понимаешь?!

Мы уже спускались по лестнице, когда до нас донёсся голос Бориса, к которому вернулась его громкость в полном объёме:

— Люда, только Верочке не говори! Слышишь? Только Верочке не говори! Люда!

Про Галину Петровну и про её самочувствие Борис даже не спросил. Его волновало лишь одно — чтобы дочь не узнала, какой он подонок. Что ответила ему жена, я не расслышал: наверху хлопнула дверь.

Скорая стояла у подъезда с распахнутыми задними дверями, напротив сверкающей на солнце «Чайки». Мы закатили носилки в салон, врач забралась следом, обернулась к нам и спросила:

— Кто-нибудь с ней поедет?

— Мы следом, на машине, — ответил Маньков.

— Тогда не отставайте, — сказала врач. — Куда повезём, диспетчер по дороге скажет.

— Не отстанем, — пообещал шеф.

Двери скорой захлопнулись. Мы бросились к «Чайке» и запрыгнули в салон. Маньков быстро завёл мотор, и в ту же секунду скорая перед нами врубила мигалку, взвыла сиреной и поехала. Шеф рванул следом.

Маньков пристроился скорой в хвост так плотно, что я мог разглядеть каждую царапину на её задних дверях. На первом же перекрёстке горел красный. Скорая прошла его не тормозя, машины перед ней раздались в стороны, и Маньков проскочил следом, пока они не сомкнулись обратно.

— Борисыч, там красный был! — заметил я.

— Знаю, — ответил шеф, не отрывая глаз от скорой. — Врач сказала не отставать.

Ехали мы минут десять. За это время Маньков проскочил за скорой ещё два красных и больше не сказал ни слова. Я тоже молчал. Держался за ручку над дверью, смотрел на задние двери скорой и на каждом повороте чувствовал, как впиваются в ногу ключи Галины Петровны у меня в кармане.

У больницы скорая нырнула под шлагбаум, и тот сразу опустился у нас перед капотом: дальше пускали только своих. Маньков бросил «Чайку» прямо там, где она встала, наискосок, одним колесом на бордюре, и выскочил из машины, даже не оглянувшись на неё. Ещё в понедельник я бы не поверил, что он способен так обойтись со своей Ласточкой.

К пандусу с табличкой «Приёмное отделение» мы подбежали, когда Галину Петровну уже выкатили из машины. Парень, помогавший нашему врачу, вместе с санитаркой из приёмного переложил её на больничную каталку, а молоденькая медсестра наклонилась к ней и спросила фамилию, имя, отчество и дату рождения. Галина Петровна ответила без единой запинки. Раз помнит дату рождения, значит, голова в порядке, решил я, и мне стало немного спокойнее.

Врач отдала медсестре какие-то бумаги вместе с паспортом, и каталку покатили к дверям. Галина Петровна повернула голову и нашла меня глазами.

— Илюша, — позвала она. — Ключи от квартиры у кого?

— У меня, Галина Петровна, — ответил я. — Всё закрыли, не волнуйтесь.

Каталка скрылась за дверями, а медсестра обернулась к нам и сказала:

— Вы с ней? Ждите здесь, врач к вам выйдет.

«Здесь» оказалось коридором приёмного отделения с рядом сцепленных между собой пластиковых кресел вдоль стены. Мы с шефом присели на два свободных. Напротив нас сидел мужик с замотанной бинтом рукой и смотрел в телефон, через два кресла от него дремала бабушка с пакетом на коленях.

Какое-то время мы с Маньковым сидели молча. Потом шеф вздохнул и глубокомысленно произнёс:

— Да уж.

Ещё минут через пять он поднялся, сходил к кофейному автомату в конце коридора и вернулся с двумя пластиковыми стаканчиками. Один протянул мне. Я взял кофе, сделал глоток и поморщился. Утром у меня в кружке были весы на пенке, а сейчас в стаканчике плескалось что-то бурое, и на правосудие оно даже не намекало. Впрочем, за правосудием мы сегодня уже сходили. Хватило с лихвой.

— Ну вот, Таранов, — сказал Маньков, глядя в свой стаканчик. — Чего боялись, то и получили. Стало нашей бабке с сердцем плохо. Хорошо хоть не скопытилась у нас на руках.

— Получили, — согласился я.

— А всё ты: «говорим», «говорим»… — проворчал шеф. — Надо было сначала с этим козлом пообщаться, заставить его прийти с повинной, упасть на колени, расплакаться, глядишь, она бы не так живо отреагировала.

— Вообще-то, ты тоже хотел сначала с ней поговорить, — напомнил я.

— Я за тобой повторял! — возмутился Маньков, по своей привычке желая во что бы то ни стало переложить ответственность за провал на другого, но тут же махнул рукой и добавил: — Ладно. Чего уж теперь. Так или иначе, она бы узнала, что её любимый Боренька — гнида коварная. Утаить это, просто взяв для неё деньги через Кравцова или напрямую с Бориса, мы не имели права.

— Не имели, — согласился я. — Просто надо было как-то аккуратнее это всё делать, корректнее.

— Не грызи себя. Толку от этого никакого.

— Да я не грызу. Просто обидно, что бабка наша в обморок грохнулась, а эта сволочь даже не раскаялась. Ни на грамм.

— Ну это ты загнул, — возразил Маньков. — Он же перед ней на колени встал. Всё оплатить обещал: стену, ремонт, денег дать обещал, сколько скажет. Я своих подзащитных такому раскаянию по полдня учу, чтоб и слеза в нужном месте, и голос дрожал. А этот сам, без всякой репетиции.

— А ты слышал, что он жене кричал, когда мы бабку по лестнице несли?

— Слышал, — нехотя признал Маньков. — «Только Верочке не говори».

— Во-о-от! — сказал я. — Человека, которого он доканал, на носилках несут, а он даже не спросил, что там да как, он только про Верочку свою кричал.

— Ну, дочь всё-таки. Переживает за неё, боится, что она расстроится.

— Не этого он боится, Борисыч. Он боится, что дочь узнает, что папа — мудак. Причём отменный.

— Моральный урод, — согласился Маньков.

— А ведь с виду и не скажешь. Такое приятное впечатление поначалу произвёл.

— Знаешь, Таранов. Настоящих злодеев я за всю свою практику видел штуки три, не больше. А вот таких, как этот Боря, обычных, в тапочках, с внуками и рассадой на балконе, вагон и маленькая тележка. Таких, которые ради лишних метров соседку со свету сживут, а потом придут к ней же пироги есть и в глаза смотреть. И самое противное, что у каждого из них в голове всё складно. Не для себя ж старался, для семьи. И вычислить таких заранее просто невозможно.

— Ну да, — согласился я, горько усмехнувшись. — Злодея хоть видно. Будь у Бори рожа злодея, мы бы сразу на него подумали.

— Вот-вот, — согласился Маньков. — А жену его видал?

— Видал.

— Нормальная баба. И, судя по её реакции, она действительно была не в курсе того, что муж творил. И сожалела она о его поступке намного сильнее, чем он сам. И теперь до конца жизни она будет жить с этим. И не уйдёт от него, разводиться не побежит. Столько лет вместе прожили, дети, внуки, квартира… Будут жить дальше. Она с пониманием, что муж у неё — конченая мразь, а он с пониманием того, что жена знает, что он мразь.

— Думаю, ей будет труднее, — сказал я. — Жалко её.

— Жалко, — согласился шеф. — Всех жалко.

— Ну не всех, — возразил я. — Бориса с Кравцовым мне нисколько не жалко.

— Будет жалко, когда они по полной за всё получат, — сказал Маньков. — А они получат, это я тебе обещаю.

— Не будет мне их жалко. Мне Галину Петровну жалко в первую очередь. Вот кому теперь действительно будет плохо, так это ей. У неё из-за этой мрази, может, вообще вера в людей теперь пропадёт.

— Не пропадёт, — сказал Маньков, помолчал немного и добавил: — Хорошая она. А хорошим людям всегда больнее всех достаётся. Плохие что? Плохие посидят на банкеточке, поскулят, пожалеют себя и дальше живут. А хорошие всё через сердце пропускают.

Спорить с этим я не стал. Я сунул руку в карман, нащупал ключи Галины Петровны и так и сидел, перебирая их пальцами. Мужик напротив давно ушёл, бабушка с пакетом тоже, а на их место сели другие. Я глянул на телефон: в коридоре мы просидели уже больше полутора часов.

Наконец дверь, за которой скрылась каталка, открылась, и в коридор вышел врач — мужчина лет пятидесяти, в синем медицинском костюме, с листком в руке. Он оглядел коридор и спросил:

— Кто со Свиридовой?

— Мы, — ответил я, и мы с Маньковым поднялись. — Что с ней?

— Да ничего страшного, — сказал врач. — Ничего такого, что должно вас сильно напугать. Инфаркта нет. Кардиограмму мы сняли, первые анализы хорошие. Давление у неё на нервах подскочило, и на этом фоне сердце сбилось с ритма. Приступ мерцательной аритмии. Отсюда и обморок. Ритм мы ей восстановили, сейчас прокапаем, будет спать.

— А долго ей у вас лежать? — поинтересовался я.

— Была бы помоложе, я бы её завтра отпустил, — ответил врач. — Но перед выходными рисковать не хочу. Тем более её к нам уже привозили, я в карточке видел. Пусть до понедельника под наблюдением полежит. А в понедельник с утра лично посмотрю и выпишу.

— А к ней можно? — спросил Маньков.

— Сегодня не надо, пусть отдыхает, — ответил врач. — Завтра приходите, в часы посещения.

Врач попрощался и ушёл обратно за двери, а мы с Маньковым так и остались стоять посреди коридора. И только тут я почувствовал, как у меня затекла спина: все эти полтора часа я, оказывается, просидел на пластиковом кресле в одной позе. Я потянулся и расправил плечи, Маньков кивком указал на дверь, и мы молча отправились на выход.

На улице всё так же жарило солнце. «Чайка» стояла у шлагбаума там же, где Маньков её бросил, одним колесом на бордюре, и охранник из будки смотрел на неё с явным неодобрением.

— Ну что, Таранов? — спросил шеф, отпирая машину. — Сразу на работу поедем или перекусим где-нибудь? Время-то обеденное.

Я глянул на часы в телефоне: без десяти два. Самый разгар рабочего дня и самое что ни на есть обеденное время. Стресс меня отпустил, и голод уже вполне ощущался.

— Перекусить было бы неплохо, — согласился я. — Но дай я сначала Кире позвоню. Я же тебе говорил, что хочу с ней встретиться и альбом фонда показать. Если она занята, то давай перекусим, да на работу. А если свободна, я лучше к ней рвану. Фонд никто не отменял.

— Никто, — сказал Маньков. — Звони давай. Только пошустрее, жрать хочется.

Глава 6

Кира взяла трубку после пятого гудка.

— Говори быстро, Таранов, я на объекте, — сказала она без всяких приветствий.

— Хотел тебе альбом фонда показать, — так же быстро ответил я. — Сегодня.

— Приезжай ко мне после шести. Домой.

И отключилась. Я убрал телефон и поймал себя на том, что улыбаюсь. Десять дней назад на «хочу тебе кое-что показать» Кира бросила бы трубку, шесть дней назад она назначила мне встречу в кофейне, а сегодня мне сказали «после шести» и «домой». Причём тем же будничным тоном, каким она говорит своё «перезвоню». Выходит, за полторы недели я продвинулся дальше, чем за всё забытое лето. Хотя кто его знает: может, и летом я не просто так лез к ней среди ночи через забор. И возможно, не стоит так уж верить этому «между нами ничего не было».

— Ну что? — спросил Маньков, прерывая мои раздумья.

Спрашивал он исключительно для приличия. Всё это время шеф стоял в полуметре от меня, слушал наш разговор из громкого динамика моего телефона и даже не пытался сделать вид, что не слушает.

— Вечером к ней поеду, альбом повезу, — ответил я. — Ты же всё прекрасно слышал. Так что давай, как и договаривались: перекусим, да на работу.

— Вот это правильно, — одобрил Маньков и полез в «Чайку». — А то я уж думал, мне одному сегодня работать придётся.

— А поездка по делам фонда — это уже не работа, да? — с возмущением спросил я, садясь в машину.

— Поездка по делам фонда к Кире! — поправил меня Маньков и ухмыльнулся.

После этого он завёл двигатель, отъехал от пропускного пункта и неторопливо покатил по улице, поглядывая по сторонам в поисках места, где можно нормально поесть. На первом же светофоре у шефа зазвонил телефон. Маньков, не отрываясь от дороги, ткнул пальцем в свою громадную сенсорную панель, и голос Натальи раздался из всех динамиков «Чайки» разом.

— Олег Борисович, к нам тут клиент пришёл, — сказала секретарша и тут же поправилась: — Клиентка. Вас спрашивает.

Маньков на секунду онемел, а потом вцепился в руль так, что Ласточка вильнула и из соседнего ряда нам длинно просигналили. Шеф этого даже не услышал.

— Наташа! — закричал он на весь салон. — Дай ей кофе! Всё, что угодно, дай! Пирожных купи, сходи! Только чтобы дождалась! Через двадцать минут приедем! Держи её, развлекай анекдотами, рассказами! Держи до нашего приезда!

— Да вы не волнуйтесь, Олег Борисович, — невозмутимо ответила Наталья. — Она к вам по рекомендации, поэтому явно дождётся.

Связь отключилась, а шеф ещё секунду сидел молча, вцепившись в руль. Я почти видел, как у него в голове идёт перестройка: только что человек выбирал между шашлычной и пельменной, а теперь у него в конторе сидела клиентка, и до этой клиентки нужно было как можно скорее добраться. Пока она не передумала и не ушла.

— Слыхал, Таранов? — Маньков перестроился в левый ряд и дал по газам. — По рекомендации! Нас рекомендует уже не только Герман!

— А с чего ты решил, что в этот раз не Герман? — поинтересовался я.

— Потому что он бы сначала мне позвонил, как в прошлый раз.

Ласточка второй раз за день неслась по городу так, что на неё оглядывались: утром мы гнали за скорой, теперь неслись к клиенту, и ещё вопрос, когда Маньков торопился сильнее: утром или сейчас. Про обед больше никто не вспоминал, и мой желудок, в котором с утра побывали только приготовленная Светой яичница, кофе с весами на пенке да стаканчик бурой больничной жижи, слабым урчанием возражал против такой замены обеда, но его мнением в этой машине никто не интересовался. Голодный Маньков и Маньков, почуявший клиента, — это два разных человека, и второй первого побеждает всегда, причём без борьбы.

От парковки до лифта шеф почти бежал, а в лифте занялся собой: одёрнул пиджак, поправил манжеты, подтянул узел галстука и пригладил ладонью волосы. Перед собеседованиями с секретаршами Борисыч готовил себя к такому выходу целое утро, а теперь весь этот парад пришлось уместить в один лифтовый пролёт.

В офис Маньков влетел как на крыльях, я за ним еле поспел. В приёмной было тихо. Наталья сидела за стойкой и занималась своими делами. Клиентка ждала в кожаном кресле для посетителей, рядом на столике стояла полная чашка кофе, давно остывшая. Ни пирожных, ни анекдотов. Из всей развлекательной программы, которую шеф прокричал по громкой связи, Наталья выполнила первый пункт и на этом остановилась, и, глянув на гостью, я понял почему. Травить анекдоты при этой женщине не рискнул бы даже Маньков.

Деловая женщина лет сорока, ухоженная, одета дорого и со вкусом: светлый костюм, хорошие часы, укладка волосок к волоску, сумка в тон, дорогие туфли. Таких клиенток обычно сопровождают собственные юристы, помощники и водители, а эта пришла одна, сама. Значит, дело у неё было личное, не из тех, что можно поручить помощникам или корпоративным юристам. И, судя по кофе, к которому она даже не притронулась, личное и невесёлое. У её ног стоял бумажный пакет.

Нас гостья увидела сразу и поднялась, не дожидаясь, пока подойдём.

— Агния Голованова, — представилась она и крепко, по-деловому пожала руку сначала Манькову, потом мне.

— Маньков, Олег Борисович, — ответил шеф. — А это Илья Таранов, мой партнёр.

Ого, партнёр. Вчера на замере, при экспертах, я у него ходил в «коллегах», а сегодня дорос до партнёра. Либо на шефа так действовали часы клиентки, либо я за сутки наконец-то поднялся в его глазах до своего фактического статуса.

— Я к вам по рекомендации, — сказала Голованова.

— Приятно, когда тебя рекомендуют, — улыбнувшись, произнёс Маньков. — А кто, если не секрет, порекомендовал?

— Подруга. Ирина.

— Ирина? — переспросил шеф, явно не понимая, о ком идёт речь.

— Она сказала, вы ей мужа помогли вернуть.

— Ах, Ирина! — просиял шеф. — Как же, как же! Муж Андрей и сын Клим! Как они поживают?

— У них всё хорошо, — ответила Голованова.

Про Ирину, Андрея и Клима я слышал впервые в жизни, что, впрочем, давно уже ничего не значило. Выходит, наша контора ещё и мужей возвращает. Широкого профиля у нас заведение. Случилось это, судя по всему, в том же провале между двадцать девятым мая и одиннадцатым августа, где уже лежали СИЗО, пентхаус и переселённый дом. Возвращённый муж на таком фоне смотрелся даже скромно. Знать бы только, как мы их возвращаем: уговорами или через суд? Спрашивать при клиентке я, понятное дело, не стал: стоял и улыбался с видом человека, который прекрасно помнит и Ирину, и Андрея, и Клима, и даже то, что Клим ест на завтрак.

— Ну а вас что к нам привело? — спросил Маньков и не удержался: — Надеюсь, вам не мужа возвращать надо, а что-нибудь более юридическое?

— Мне, к сожалению, мужа уже не вернуть, — сказала Голованова. — Он погиб.

В приёмной стало очень тихо. Даже Наталья перестала печатать. Маньков так и остался стоять с заготовленной улыбкой на лице, и деть ему её теперь было некуда.

— Простите, — выговорил он наконец. — Простите ради бога. Я же не знал. Примите наши искренние соболезнования. Ужасно получилось, простите.

— Соболезную, — сказал я.

А ведь та же самая шутка вертелась и у меня на языке. Только я, в отличие от шефа, не стремился блеснуть остроумием при каждом удобном случае.

— Ничего страшного. Вы и не могли знать, — спокойно ответила Голованова. — Уже пять с лишним месяцев прошло. С этим, собственно, и связан мой визит.

— Тогда давайте пройдём ко мне в кабинет, — заторопился шеф. — Там всё спокойно обсудим.

Голованова подняла с пола свой пакет и пошла за ним по коридору. Кофе остался на столике нетронутым. Наталья посмотрела на чашку, но предлагать сварить новый не стала.

В кабинете Голованова села на кожаный диван у стены, Маньков устроился в своём исполинском кресле, а я, как обычно, сбоку от стола. Начала клиентка сама, без предисловий.

— У меня кондитерская фабрика, — произнесла она. — Точнее, у нас с дочерью. Муж её построил с нуля и развил до крупного предприятия. «Фабрика Голованова», может, вам попадались наши пряники.

Она достала из пакета две коробки, положила их на стол перед Маньковым и сказала:

— Это наша массовая марка, «Пряня», а это «Головановъ» — премиальная.

«Пряня» была весёлая, в завитушках и мультяшных буквах. Вторая коробка — тёмная, строгая, с золотым тиснением и твёрдым знаком на конце названия.

— И что же случилось с вашей фабрикой, Агния? — спросил Маньков, выкручивая своё парадное радушие на все сто. — Рассказывайте, мы вас очень внимательно слушаем.

— С фабрикой ничего не случилось, — ответила Голованова.

— Что же тогда вас к нам привело?

— Я хочу оспорить завещание мужа.

Вот тебе и пряники. Таких дел на моей недолгой практике ещё не было.

— А что с ним не так? — оживился Маньков.

— С ним всё не так, — ответила Голованова. — Понимаете, у мужа, кроме нас с дочерью, никого не было. Ни братьев, ни сестёр, родители давно умерли. Наследовать, кроме нас двоих, просто некому, и я была уверена, что никакого завещания нет и быть не может. А оно, оказывается, было. Я узнала о нём у нотариуса, когда пришла оформлять наследство, и, честно сказать, не поверила своим ушам. От мужа я такого никак не ожидала.

— А что в этом завещании? — поинтересовался Маньков. — Что вас так возмущает? Ваш муж оставил что-то постороннему человеку?

— Нет, никаких посторонних там нет. Но он всю свою долю фабрики завещал дочери. Целиком.

— И вы хотите… — осторожно начал шеф.

— Я хочу это завещание отменить, — сказала Голованова. — Чтобы доля мужа не отошла дочери целиком, а разделилась между нами так, как делилась бы без завещания, по закону. Половина ей, половина мне.

По закону так бы и вышло, тут она не ошибалась: наследники первой очереди — дети, супруг и родители. Но родителей нет, остаются жена и дочь, и доля мужа разошлась бы между ними поровну. И Голованов знал это не хуже меня, раз его такой расклад не устраивал. А он его явно не устраивал, если он написал завещание, отменяющее разделение долей по закону.

Последняя воля человека, который уже ничего не поправит и ничего не объяснит, была выражена предельно ясно: вся его половина фабрики — дочери. А вдова пришла эту волю отменять. Браться за такое мне не хотелось совершенно. Но выставлять клиента за дверь, не разобравшись в деле, юристу нельзя: сначала разберись, потом отказывайся. Для начала стоило выяснить, зачем ей всё это. Почему она решила забрать долю у родной дочери.

— Позвольте узнать, а зачем вы хотите его отменить? — спросил я. — Это же последняя воля вашего мужа. Наверное, он так хотел.

— Можем мы узнать причину? — вежливо добавил Маньков.

— Причина простая: мы тонем, — сказала Голованова. — Кредиты, долги, производство на грани остановки. Я в эти дела никогда не лезла, фабрикой занимался муж. Но сейчас пришлось заняться мне, и всё очень плохо.

— Но при чём тут завещание? — не понял Маньков.

— А при том, что фабрику надо продавать. Продавать пока не поздно, пока её не забрали за долги. А дочь против. Если бы не завещание, долю мужа поделили бы между нами, и у меня было бы большинство. И я продала бы фабрику без согласия Арины. Но после вступления в наследство у неё будет половина, и я ничего не смогу сделать.

Арифметика у неё была простая и железная. Фабрика семейная, всё пополам: половина её, половина мужа. Его половину завещание целиком отдало дочери, и теперь у матери с дочерью выходило поровну, а при таком раскладе любой серьёзный вопрос упирается в дочкино «нет». Рухнет завещание — отцовская доля поделится по закону, у матери станет три четверти, у дочери четверть, и решать всё будет одна мать: хоть продажу, хоть что угодно ещё. Девочка из совладелицы превращается в зрительницу.

— А почему дочь против? — спросил Маньков.

— Если бы я знала, — Голованова вздохнула и развела руками. — Арина после смерти отца закрылась наглухо. Молчит, на любой вопрос отвечает «нет», объяснять ничего не хочет. Я даже психолога нанимала — без толку.

— А сами с ней говорили? — не отставал шеф.

— Говорила, и не раз. Ей пятнадцать, она не ребёнок уже по большому счёту, она всё прекрасно понимает. Но слушать не желает.

— И вы решили пойти в суд против неё, — сказал я.

— У меня нет другого выхода. Не продадим — разоримся, и очень быстро. Что там с кредитами в точности, я не вникала, но платить нам нечем. Дочь вырастет и поймёт. Когда-нибудь обязательно поймёт. Фабрику уже не спасти, а нас от бедности ещё можно. Но у меня на всё про всё всего три недели. Если я не успею оспорить и отменить завещание, Арина вступит в права наследования, и всё станет намного сложнее. Да и ситуация с каждой неделей ухудшается.

— А почему ваш муж вообще так завещал? — поинтересовался я.

— Понятия не имею, — ответила Голованова. — Говорю же: я об этом завещании узнала только у нотариуса. И это обиднее всего, что скрыл. Я бы против ничего не сказала: родная дочь, пусть владеет. Что нам делить? Да я и сейчас не против была бы, если б не проблемы с фабрикой. Мы пять месяцев спокойно жили, я и не дёргалась. Но когда стало понятно, что по-другому не выплыть, пришлось принимать решение о продаже. А Арина заартачилась. И теперь у меня просто нет другого выхода.

— А кроме фабрики в завещании ещё что-нибудь есть? — уточнил Маньков. — Квартира, счета, машина?

— Ничего. Одна фабрика, и вся его доля — Арине. Вот это мне и не даёт покоя: почему так?

Тот же вопрос крутился и у меня. Когда человек приводит дела в порядок и спокойно пишет завещание, он расписывает всё подряд: бизнес, жильё, деньги, машину, дачу. Голованов же составил завещание ради одной-единственной вещи и спрятал от жены сам факт. Любовью к порядку такое не объяснишь — так делают, когда боятся чего-то конкретного. Оставалось выяснить, чего боялся Голованов. Может, как раз таки этой планируемой продажи фабрики?

— Простите за вопрос, — осторожно сказал Маньков. — Как погиб ваш муж?

Голованова выпрямилась и отчиталась короткими фразами, как по написанному:

— Он альпинист. С юности ходил в горы, лет до тридцати. Потом фабрика разрослась, стало не до гор: десять с лишним лет ни одного выезда. Проблемы на производстве начались ещё при нём, я не вникала, он работу домой не носил. Но последний год его ломало по-настоящему. Дикий стресс, страх, что не вытянет. Ходил к психологу, сидел на антидепрессантах — не помогало. В начале марта сказал: всё, мне надо перезагрузиться. Собрался и ушёл в горы, с группой.

Тут она впервые запнулась, выдержала довольно долгую паузу, но потом довела свой доклад до конца:

— Десять лет перерыва. Он себя переоценил. Из того похода Рома не вернулся.

Маньков, против обыкновения, не нашёлся, что сказать.

— А почему вы пришли именно сейчас? — спросил я. — А не пять месяцев назад?

— Я же уже сказала: мне было неприятно, что муж написал завещание, но в целом я ничего не имела против того, чтобы Арине отошла вся его доля, — ответила Агния. — А потом я начала вникать в дела фабрики. А там всё очень плохо. Да ещё и банк держит нас за горло, там такие платежи по кредитам, что страшно смотреть. Но появился покупатель на фабрику. Сделка порядка полутора миллиардов. Это выход, понимаете? Мы закроем все кредиты, и у нас ещё много останется. Это наилучший выход из сложившейся ситуации. А дочь говорит «нет». Время уходит, проценты растут, покупатель может передумать, а она говорит «нет»!

Я покосился на шефа. Лицо Маньков держал скорбно-сочувственное, и только кресло под ним коротко скрипнуло, когда прозвучала цифра.

— Не продадим — потеряем всё, — продолжала Голованова, заводясь. — Нам ещё повезло, что кто-то готов купить по-человечески. Не продадим сейчас, она через год-два уйдёт с молотка. Я пытаюсь объяснить это дочери, но она и слушать не хочет!

И тут Агния сорвалась.

— Да ей же самой жрать нечего будет! — крикнула она так, что я вздрогнул. — Мы по миру пойдём!

А потом она закрыла лицо ладонями и зарыдала в голос, по-настоящему, захлёбываясь всхлипами. И это было неожиданно. Пять минут назад я мысленно записывал её в злобные суки: мамаша явилась отжимать у дочери отцовское наследство. Теперь на диване сидела вымотанная, загнанная в угол женщина, у которой за полгода обвалилось всё, что было: муж, производство, отношения с дочерью. А теперь слетела ещё и маска сильной, уверенной в себе женщины.

Маньков заёрзал в кресле. Чего только в его богатой практике, наверное, не случалось, но на такой случай заготовленной фразы у шефа не нашлось. Я молча взял с края его стола коробку салфеток и подал Головановой. Та вытерла слёзы, выдохнула и за какую-то минуту снова стала той женщиной, которая жала нам руки в приёмной. Разве что красные глаза предательски блестели.

— Извините. Сорвалась, — негромко произнесла она. — Забудьте.

— Не стоит извиняться, — сказал шеф. — Мы понимаем, какие эмоции вас переполняют.

— Я на этой неделе была в двух юридических фирмах, — продолжила Голованова. — Обе сказали: шансов почти никаких. Обе отказались. Но Ирина говорит, что вы умеете творить чудеса. Должна же быть хоть какая-то зацепочка. Вы моя последняя надежда.

— Приятно, что нас так оценивают, — не без гордости произнёс Маньков. — Но ситуация действительно непростая.

Зацепочка между тем была, и искать её долго не пришлось: Голованова сама выложила её минут десять назад, между горами и банком, и даже не заметила, что выложила. Не заметил, похоже, и Маньков. А у меня слова «психолог» и «антидепрессанты» с той самой минуты лежали в голове на отдельной полке.

— Вы сказали, муж принимал антидепрессанты, — сказал я. — А можно здесь подробнее? Что принимал, с какого времени, кто назначил?

Шеф взглянул на меня с пониманием: похоже, догадался, к чему я клоню.

— Принимал последний год, — ответила Агния. — Что именно, не скажу: к врачу он ходил сам, со мной это не обсуждал. Видела коробочки. Но дома наверняка сохранились и медицинские заключения, и недопитые лекарства. Я могу поискать, если нужно.

— А когда было составлено завещание? — поинтересовался я.

— В середине января. За два месяца до того, как… — конец фразы она не договорила.

Вот зацепочка и обросла датой. Год стресса и таблеток, страх всё потерять, и в разгар этого человек тайно пишет странное завещание. Статья выскочила в голове сама, как они теперь выскакивали всегда: с номером, пунктом и готовой формулировкой, хоть сейчас в иск вставляй.

— Основание для спора есть, — сказал я. — Статья сто семьдесят седьмая Гражданского кодекса, пункт первый. Сделка, совершённая гражданином, хотя и дееспособным, но находившимся в момент её совершения в таком состоянии, когда он не был способен понимать значение своих действий или руководить ими, может быть признана судом недействительной.

— Значит, шанс есть? — осторожно спросила Агния.

— Шанс есть, — ответил я. — Но сразу скажу, что небольшой. И без документов он ничего не стоит. Нужны медицинские бумаги: у каких врачей ваш муж наблюдался, какие диагнозы, какие назначения. Принимал ли он препараты в январе, в момент подписания. И само завещание с точной датой.

Тут бы мне и остановиться. Но я не остановился.

— Только взвесьте одну вещь, — сказал я. — Это процесс против собственной дочери. Для неё он будет выглядеть просто: мать отняла то, что оставил папа. В пятнадцать лет такие вещи понимают уже по-взрослому, а прощают хуже, чем взрослые. Она может не простить вовсе. Вы этот риск посчитали? Оно того стоит?

Маньков выразительно кашлянул. Намёк я понял и задал уже другой вопрос:

— А других способов спасти фабрику точно нет?

— Нет, — ответила Голованова. — Я же сказала: банк нас за горло держит.

— А конкретнее? — спросил я. — Сумма долга, графики, сроки?

— Точно не отвечу. Много. Этими бумагами всегда занимался муж, я в них не разбираюсь.

Интересное выходило кино: сумму, ради которой она продаёт дело всей жизни мужа, эта женщина не знала даже приблизительно. Задавать следующий вопрос при ней я не стал, отложил до разговора с шефом.

— Я понимаю, что дело муторное, — сказала Голованова. — Но я хорошо заплачу.

— Мы не хапуги, — произнёс Маньков с достоинством. — Возьмём столько, сколько положено. Не больше.

Я про себя усмехнулся: такса «сколько положено» вычислялась у шефа на глаз, по часам и сумочке посетителя, и ошибался этот глаз редко.

— Тогда я добавлю к гонорару бонус, — сказала Агния. — Если вы мне поможете оспорить завещание, то юридическое сопровождение продажи фабрики тоже ваше.

Маньков тут же выпрямился в кресле. Считать шеф умел быстро, особенно когда было что считать. А тут было что.

— Вы берётесь? — спросила Голованова. — Мне нужен ответ.

Мы с шефом переглянулись, и он тут же объявил:

— Берёмся!

А мне не хотелось. Совсем не хотелось. Где-то в этом городе сидела в своей комнате пятнадцатилетняя Арина, которая после гибели отца разговаривает с миром односложным «нет», и против неё мы только что согласились работать. Точнее, согласился Борисыч, но сути это не меняло.

— Нам нужно подумать, — сказал я.

— О чём вы будете думать? — встревоженно спросила Агния, видимо, прочитав по моему лицу, что я не горю желанием заниматься её делом.

— Нам нужно оценить документы и перспективу, — ответил я, не желая пускаться в долгие объяснения.

— Но мы уже взялись за дело! — поспешил успокоить клиентку Маньков. — Нам нужно подумать, как и с чего начать. Хотя я уже сейчас могу сказать с чего: с изучения всех документов! Когда вы сможете нам их предоставить?

— Завтра с утра всё привезу, — ответила Голованова, затем прикинула что-то в уме и добавила: — Нет, с утра не успею, в больницу же ещё надо заехать за заключением. К обеду привезу.

Агния встала, крепко пожала нам руки, как при знакомстве, — видимо, закрепила договорённость, попрощалась и покинула кабинет. А на столе у Манькова остались лежать две коробки с пряниками.

Глава 7

Маньков приготовился к тому, что я начну предъявлять ему претензии за то, что он поспешно взялся за дело, но я решил его удивить.

— Борисыч, а что она там сказала? — спросил я. — Мы какой-то Ирине мужа вернули? Мы что, ещё и потерянных мужей возвращаем?

— Таранов, это было сложное дело, муж там вернулся по ходу, суть вообще в другом была, — отмахнулся Маньков. — И там в основном я всё сделал, так что ты даже не парься.

Кто бы сомневался. Любое удачно закрытое дело из забытых мной месяцев шеф задним числом делал в основном сам, а проверить это мне было нечем: тот период помнил кто угодно, кроме меня. Борисыч этим и пользовался, без малейших угрызений совести.

— А мужик-то был далеко не дурак, — произнёс шеф, вертя в руках тёмную коробку. — Поднять такой бизнес — это не точку с шаурмой поставить.

— И этот не дурак втихую написал такое завещание, — заметил я. — Это неспроста.

— Ты на что намекаешь?

— На то, что мужик допускал, что его жёнушка дочку ободрать захочет. Подстраховался как мог. Борисыч, ты хоть понимаешь, во что ты нас втянул? Я помогать грабить девочку не хочу.

— О как. Грабить! Это мать её, вообще-то! — театрально воскликнул Маньков. — И девчонке в любом случае остаётся половина!

— Четверть, — поправил я его.

— Половина доли отца! — стоял на своём шеф.

— А отец хотел, чтобы она получила всю его долю, — напомнил я.

— Но ты же слышал, что у них творится: не продадут — потеряют всё до копейки!

— Борисыч, не делай вид, что ты поверил в эту постановку. Видно же, что тётку плющит, её бесит, что муж всё отдал дочке. А мы с тобой знаем только то, что она сама рассказала. Может, никакой продажи и не будет. Может, долги не такие страшные. Может, она просто хочет прибрать долю, пока есть такая возможность. Мы ничего не проверили, а ты уже взялся.

И тут шефа прорвало.

— Таранов, ты меня достал! — заорал он. — На что мы жить будем?! Офис нам подарили, а содержать его мы на что будем? За свет чем платить? За уборку, охрану? А секретарша? Ей зарплата нужна. А сам ты что жрать собираешься? Заказов нет! Два дела и две пенсионерки! Одна миллионерша, с которой нормально денег не снимешь, потому что её Герман прислал! Вторая нищая! А тут сделка светит! Сопровождение продажи предприятия! Тебе сказать, какие там деньги могут быть, или сам догадываешься?

Маньков выдохнул, выдержал паузу и спросил:

— Что мы будем жрать, если у нас не будет заказов?

— Ты пряники в руках держишь, — сказал я.

Шутку Маньков не оценил. Он ударил коробкой по столу и снова заорал:

— Таранов, мне не смешно!

— Не истери, Борисыч, — спокойно сказал я. — Во-первых, сделку тебе пока только пообещали, это ещё не факт, что ты её получишь. А во-вторых, я и без тебя всё понимаю: заказы нужны, денег нет. Но это неправильно — помогать мамаше забирать у дочки то, что той оставил отец.

— Мы юристы, Таранов, — отрезал Маньков. — Нас волнует не правильно или неправильно, а по закону или нет. Может она по закону оспорить, значит, мы должны помочь, она нас нанимает. По-твоему выходит, адвокат должен отказываться защищать преступников. Но каждый имеет право на защиту и на то, чтобы его делом занялись как следует.

— Давай без пафоса. Я не адвокат и никому ничего не обязан. Если эта Агния хочет обобрать свою дочь, я ей помогать не хочу и не буду.

Маньков шумно выдохнул, откинулся в кресле и заговорил уже без крика.

— Откажемся — пострадает опять же девочка, — сказал он. — Фабрику заберут за долги, ей не достанется ничего. А так у неё хотя бы деньги будут. И тебя вообще не должно волновать, как мать с дочерью потом будут жить. У тебя детей нет, ты не понимаешь. Поверь мне: поругаться и помириться намного лучше, чем просрать фабрику и потом вдвоём сидеть без денег.

— А если фабрике ничего не грозит, и она просто хочет забрать у девчонки половину?

— Хорошо, давай посчитаем, раз уж ты так сильно за незнакомую девочку переживаешь, — предложил Маньков. — Вариантов два. Если мамаша права, а мы откажемся, обе останутся ни с чем, у девочки не будет вообще ничего. Если мамаша тварь и змеюка, у девочки всё равно останется половина. А теперь скажи мне: у тебя есть навыки и знания, чтобы прямо сейчас определить, врёт она или нет? Тебя кто-то пустит на этот завод всё выяснить? А времени у них мало. На каком основании ты сейчас решаешь? На эмоциях? Ты уверен, что если мы откажемся, всё окажется ложью и у девчонки останется её половина? А если нет?

Крыть было нечем. Как ни крути, считал шеф правильно, и это бесило больше всего. Я помолчал, перебрал всё заново и зацепился за то, что отложил в голове ещё при клиентке.

— Знаешь, Борисыч, меня одно смущает, — признался я. — Почему она ждала пять с лишним месяцев? Почему не начала это всё сразу? Почему сейчас?

— Да потому что прижало, — ответил Маньков.

— Либо кто-то подсказал, что завещание можно оспорить.

— Это бред, — отрезал Маньков.

— Согласен, версия, что прижало, логичнее, — сказал я. — Но ведь зачем-то Голованов написал завещание. Значит, жене в чём-то не доверял.

— Мы не знаем и никогда не узнаем, зачем он его написал, — ответил Маньков. — Может, и правда на таблетках был и тупанул. Никто не знает. Но ты же сам видишь: жену его это пять с лишним месяцев вообще не напрягало.

— Вижу, Борисыч, вижу, — согласился я. — Но ты же понимаешь, шесть месяцев не последняя красная черта. Спорить можно и после выдачи свидетельств, просто намного сложнее. Но это в любом случае не отменяет того, что, будь она против с самого начала, давно бы всё начала. А начала она только сейчас.

— Мы никогда не узнаем, почему он написал завещание, — повторил Маньков. — И почему она первые пять месяцев не напрягалась.

— Второе-то как раз узнать можно. Если угрозы действительно не было, а потом она появилась, этому должны быть подтверждения. Не разобравшись во всём, вот прям как-то стрёмно за дело браться.

Шеф на это ничего не ответил, и в кабинете повисла тишина.

Я мучительно соображал: как поступить в этой ситуации? Помочь матери и лишить девчонку половины отцовской доли? Или по-рыцарски отказаться, а через полгода узнать, что фабрику забрали за долги и девочка лишилась уже всего? И мать заодно. Красивого решения тут не было вовсе.

Ситуация до боли напоминала дело с фондом. Там я продолжал копать под Полякову, постоянно думая, что после того, как я её прижму, приюты останутся даже без тех крох, что им от неё перепадали. И вот за что нам такие дела?

Молчали мы долго. Я за это время даже успел пожалеть, что не стал военным, как мечтал отец, или учителем, как хотела мама. Но потом шеф всё-таки не выдержал.

— А ты, Таранов, думал, что всё всегда должно быть замечательно и просто? — спросил он. — Что всегда есть железно правый и железно виноватый и всё понятно и легко? Что все дела должны быть очевидными и приносить их к нам должны добрые люди со светлыми лицами? И желательно, чтобы приезжали они к нам на розовых единорогах. Нет, Таранов. Жизнь — штука сложная и часто заставляет принимать непростые решения.

— Я смотрю, Борисыч, тебя это не сильно напрягает: принимать непростые решения, — заметил я. — Ты сходу взялся.

— Поживёшь с моё — поймёшь. Чистых дел почти не бывает. В основном приходится выбирать наименьшее зло. Вот поможем мы ей оспорить завещание. И думай теперь, что мы сделаем: заберём у девочки четверть фабрики или спасём ей четверть фабрики? Мать врёт — заберём. Мать говорит правду, и фабрику могут потерять, — сохраним девочке четверть. Выбирай, Таранов. Выбор невелик: одно из двух.

Мудрости в словах шефа хватало, спорить с ней было трудно. Только под этой мудростью очень удобно лежали обещанные нам деньги за сопровождение сделки по продаже фабрики, и Маньков о них, похоже, ни на секунду не забывал.

— А почему одно из двух? — спросил я.

— А где ты видишь третье? — парировал шеф.

— Ты же видел: на вопрос, что у неё с банком, она толком не ответила.

— Не хотела говорить.

— А если не может объяснить? Она сама сказала, что не разбирается. Банк держит её за горло, а как именно держит, она не знает. Может, там всё не так плохо.

— Нас наняли отменить завещание, — напомнил шеф.

— Это не значит, что мы не можем посмотреть шире, — ответил я. — Может, выход вообще не в суде. И ещё, Борисыч. Даже если мать права, дочь не простит ей этого суда. Отец подарил, мать отобрала. Дело даже не в имуществе, а в самом факте.

Маньков молчал, и я продолжил:

— Давай проверим всё, что у неё есть: банковские документы, поручительства. Посмотрим, насколько всё плохо. Может, с банком можно договориться. Может, фабрику можно продать гораздо дороже. Может, продавать вообще не надо.

— Тебя об этом не просили, — отрезал шеф.

— Она и не могла попросить. Если она не змеюка коварная, а действительно напуганная женщина, ей это просто в голову не пришло, никто не подсказал. Она напугана: мужа потеряла, с дочерью война, всё навалилось разом.

— Мы юристы, мы можем оспорить завещание и сопроводить сделку, — шеф загнул два пальца. — Всё. Остальное не наша работа. Мы делаем то, что нас просят, и то, что мы можем делать по закону.

— Закон — это хорошо, — сказал я. — Но хотелось бы ещё и по справедливости.

— Таранов, ты же юрист! — всплеснул руками Маньков. — Какая справедливость? Забудь про неё.

— Нет, Борисыч, так не пойдёт. Надо разобраться.

— Ладно, — Маньков махнул рукой. — Привезёт она завтра документы, разговаривай с ней о чём хочешь: про банк, про завод, про что угодно. Только не забывай: она нанимает нас не для того, чтобы ты разбирался с её фабрикой, а чтобы мы отменили завещание.

— Борисыч, я тебя понял, — ответил я. — Как ты выражаешься, услышал. Давай я завтра просто с ней поговорю.

— Ладно, ладно, поговоришь… Говоритель. Разбиратель крутых дел. С фондом вон уже разобрался. Я по бизнес-центру хожу и боюсь Германа встретить, в глаза ему посмотреть!

— Борисыч, я работаю, — сказал я. — Хватит истерить. Сегодня же еду к Кире, будем двигать. Ты же знаешь, при тебе же договорился. И вообще, неделя всего прошла, не перегибай.

Возразить шефу было нечего, он посопел, поправил галстук и грустно произнёс:

— Просто надо что-то делать.

— Надо, — согласился я. — Давай вот пряники съедим. Хорошее дело. Мы же так и не пообедали. И не знаю, как у тебя, а у меня от нашего спора голод разгорелся.

Маньков посмотрел на коробки, потом на меня, и голод победил солидность.

— Ну давай съедим, — согласился он и нажал кнопку селектора. — Наташ, принеси нам кофе.

Пока кофе был в пути, я придвинул к себе обе коробки. Заодно и проверим, что за пряники пекут у этих Головановых. В каждой коробке лежало по нескольку штук, так что делить один на двоих не пришлось. Я открыл «Головановъ», взял пряник и откусил. И жизнь сразу наладилась. Пряник был мягкий, плотный, медовый, с пряностями, всё как положено. Второй кусок я откусил раньше, чем дожевал первый.

— Слушай, а пряник вообще огонь, — сказал я с набитым ртом. — Очень вкусный.

Маньков тем временем вскрыл «Пряню», откусил, пожевал и скривился.

— Да ерунда полная, — заявил он. — Сухарь сладкий.

— Давай поменяемся, — предложил я.

Мы поменялись. Я откусил от «Пряни». Пряник как пряник: суховатый, приторный, с толстой сахарной глазурью, таких полно в любом магазине, часто на развес. А Маньков тем временем жевал «Головановъ», и лицо у него постепенно добрело.

— Ну да, — сказал он. — Чётко видно. Вот этот прям премиальный. А этот реально фигня.

— Небо и земля, — согласился я.

В дверь постучали, и вошла секретарша с двумя кружками. На пенке у Манькова опять был листик, у меня опять весы.

— Наташ, бери пряники, угощайся, — сказал Маньков. — Из обеих коробок бери.

Наталья взяла по прянику из каждой коробки, поблагодарила и вышла. Мы ещё немного посидели, поболтали под кофе о разном, после чего я поднялся и сказал:

— Ладно, Борисыч, пойду я работать.

Прихватив кружку, я пошёл к себе. В приёмной остановился возле секретарши, которая доедала второй пряник, и спросил:

— Ну как тебе?

— Вот этот вкуснее, — ответила она и показала на премиальный.

— Потому что… — начал я объяснять, но не успел: в кабинете у шефа грохнуло отодвинутое кресло, хлопнула дверь, и он вылетел в приёмную.

— Наташа! Нам интернет отключили! У меня ноутбук не подключается! — объявил он таким трагическим голосом, словно нам отключили свет минимум на полгода.

— Не отключили, — спокойно ответила Наталья. — Я пароль на вайфай поставила. Вы же сами просили. Извините, что забыла об этом сказать.

Пароль шёл третьим пунктом в самом первом списке её поручений, даже странно, что она только сегодня про него вспомнила. Секретарша вручила мне и шефу бумажки с паролем, и мы разошлись по кабинетам.

*****

К Кире я приехал к половине седьмого. Она встретила меня у ворот и сразу же спросила:

— Как там дела у Галины Петровны? Поймали вы её ушлого соседа? Поговорили с ним?

— Поймали.

Я рассказал всё по порядку: от разговора с Кравцовым до приезда в больницу. Кира слушала не перебивая, лишь охала время от времени.

— Врач сказал, инфаркта нет, — закончил я. — Аритмия на нервах, давление. До понедельника подержат и выпишут.

— Вот же гад, — тихо сказала Кира. — Вот как земля таких носит?

— Земля, к сожалению, ещё и не таких носит, — ответил я и хотел было перейти к разговору о фонде, но не успел.

— Есть хочешь? — спросила Кира. — Я рагу из индейки с овощами сделала. Вот только закончила.

Учитывая, что альбом бы никуда не убежал, а вот рагу из индейки с овощами могло остыть, выбор сделать было несложно.

Когда мы покончили с рагу, а заодно и с вишнёвым пирогом, Кира сказала:

— Что ты там собирался мне показать?

— Презентационный альбом «Тёплого дома», — ответил я, достал из портфеля альбом и протянул его Кире.

Та взяла альбом, открыла его, пролистала и спросила:

— А что я должна тут увидеть?

— Клиники, — пояснил я. — Фонд их поминает чуть ли не на каждой странице. Посмотри, вдруг найдёшь знакомые названия, кого-то, с кем можно поговорить.

Кира начала рассматривать альбом внимательнее. Перевернула страницу, другую, а на третьей застыла. Потом медленно развернула альбом ко мне и растерянно произнесла:

— Это Муся.

— И что? — спросил я.

— Таранов, это Муся! — воскликнула Кира и ткнула пальцем в фотографию кошки. — Её нашли ребята из «Потеряшки»! Перебитая лапа, ушной клещ, глисты, блохи, обезвоживание — думали, не выживет. Она у меня на передержке жила! Лапу по кускам собирали, штифт ставили, потом вынимали. Прививки, стерилизация — всё за мой счёт, до копейки! Мы её в семью пристроили, она сейчас у людей живёт, на диване спит! А здесь, — Кира пробежала глазами подпись, — здесь написано, что её спас фонд! Что они оплатили лечение. Да их рядом не стояло!

Она схватила телефон, отлистала галерею далеко назад и сунула экран мне. Та же кошка, задняя лапа в лангете, и лежит она на траве возле вольера Конго.

«Вот эта кошечка, Муся, ей лапку лечили» — слова Виолетты Марковны тут же всплыли в памяти. Она у нас в переговорной листала этот альбом, тыкала в страницы точно так же, как Кира, охала и ахала. И сказала следом: «Из-за вот этих историй я и стала переводить деньги». И перевела двенадцать миллионов за три года. За истории.

— Охренеть! — только и мог я сказать.

— Не то слово! — согласилась со мной Кира. — Это просто свинство!

— Это не только свинство. Это ещё и мошенничество. В чистом виде.

— Почему мошенничество? — удивилась Кира.

— Потому что они украли твою Мусю.

— Но они её не крали. Муся дома.

— Кошка им и не нужна, — объяснил я. — Они украли историю её спасения. Фонд взял чужое вылеченное животное, напечатал его фотографию и приписал спасение себе. Человек читает, верит и переводит деньги. Виолетта Марковна прямо мне сказала: платить она начала из-за этих историй. А деньги, добытые обманом, — это и есть мошенничество, самое обыкновенное.

Кира положила телефон на стол рядом с альбомом и ничего не ответила. Призадумалась.

— Но одной Муси мало, — продолжил я. — С одной фотографией они отговорятся: снимки перепутали, волонтёр ошибся, с кем не бывает. А вот если в альбоме найдётся вторая такая история, третья — это уже не ошибка. Это система. Надо теперь тщательно проверить остальных животных. Не верю я, что Полякова одной Мусей ограничилась.

— Давай завтра с утра поедем в «Потеряшку», — предложила Кира. — Покажем альбом нашим, поднимем записи. Если фонд кого-то ещё из их животных себе приписали, мы это найдём.

— Поехали, — согласился я.

Кира ещё раз посмотрела на фотографию Муси, затем закрыла альбом и спросила:

— А что ей будет за это? Поляковой.

— Статья сто пятьдесят девятая, часть четвёртая, — ответил я. — Мошенничество в особо крупном размере. До десяти лет.

*****

Дорогие читатели!

Со следующей главы открывается подписка. Я надеюсь, второй том вам нравится не меньше первого и вы продолжите читать книгу здесь — на портале Автор Тудей, так как только ваши подписки и покупки позволяют авторам продолжать писать книги.

Заранее всем спасибо за поддержку!

PS

По уже сложившейся традиции в благодарность за награды вам в гостевую сказать спасибо придёт вот такой вот замечательный чибик, очень похожий на героя книги. Но не сразу, а в течение 2-3 дней. )