Обложка Наречённая водой

Наречённая водой

Яркая Дэйзи

0% прочитано
Стандартный
Яркая Дэйзи

Наречённая водой

Часть 22 «Дурная весть»

Алёна резко распахнула глаза, услышав громкий хлопок о стекло. Взглянув на окно, она готова была поклясться, что всего мгновение назад о него ударилась птица. Тяжело моргнув и проведя ладонью по блестящему лицу, Воскресенская вяло покрутила головой, постепенно усаживаясь на кровати. Её взгляд бездумно остановился на уличной одежде, в которой она заснула накануне.

Вернувшись от Егоровны, Алёнка была настолько раздосадована и вымотана, что, едва добравшись до кровати, рухнула на неё. Так, похоже, и проспала до самого утра.

Воскресенская с трудом сглотнула, рвано втягивая носом воздух, улавливая странный, до одури сладко-тошнотворный запах. Виски пару раз кольнуло, и городская глухо зашипела, запустив пальцы в волосы, массируя кожу головы, — однако боль только усиливалась, как и запах, стоявший в носу, начиная ощущаться гадким привкусом во рту.

Городская несколько раз сглотнула скопившуюся во рту слюну и прижала ладонь к груди, сдавленной необъяснимой тревогой. В горле вдруг запершило, и она закашлялась. На лбу и шее выступил холодный пот. Только тогда Воскресенская поняла, что стоявший в носу запах напоминал зловоние гниющей плоти.

Раздался новый хлопок о стекло, и Алёна, вздрогнув, вновь повернулась к окну. Прижавшись к нему, билась птица, уставившись на Воскресенскую остекленевшими глазами. Одно её крыло едва заметно подрагивало, другое было неестественно вывернуто, шея скручена набок, а туловище раздуто. В нескольких местах перья были вырваны, а те, что ещё оставались, кое-где потемнели и слиплись.

Воскресенская широко раскрыла рот, но тут же зажала его ладонью и, пошатываясь, бросилась прочь из комнаты. Выбежав на улицу, она рухнула на колени и очистила желудок в ближайшие кусты.

Следом за ней из дома выбежала удивлённая Нюра, непонимающе хлопая глазами и размахивая руками. Однако то, что она принялась говорить, Алёна слушать не стала. Сплюнув густую слюну, Городская резко поднялась на ноги и, неожиданно даже для самой себя, босиком бросилась к калитке. Выскочив за неё, она помчалась по дороге прямиком к дому Таньки.

Воскресенская с трудом проглотила подступившую к горлу горечь, пытаясь сосредоточиться на дороге. Зачем она так спешила, городская не знала, но дурное предчувствие, заставившее её сорваться с места, настойчиво подгоняло вперёд, не позволяя медлить ни секунды.

Однако вместе с тем Алёнку не отпускало и другое, удушающее чувство, твердящее, что как бы Воскресенская ни спешила, она уже опоздала. Но в чём?

Когда перед глазами замаячил нужный дом, Алёна замедлила шаг, настороженно разглядывая собравшуюся у двора Завистьевых толпу. А вместе с людьми пришёл и шум, сквозь который пробивался громкий, срывающийся на отчаянный визг плач Людмилы Егоровны.

В висках Воскресенской участился пульс. Дрожащими руками она принялась расталкивать охавших девок и старух, пробираясь к центру толпы. Вскоре перед ней предстала Людмила Егоровна, стоявшая на коленях и склонившаяся к земле. Она плакала навзрыд, судорожно вцепившись мозолистыми руками в землю.

Все вокруг стояли, перешёптываясь, понурив головы. Только несколько баб, подобравшись к Людмиле, присели с той рядышком на земле, не прерывая плача старухи. Ладони Алёны взмокли и похолодели, когда она, быстро оглядев присутствующих, не нашла Таньку.

Кто-то позади грубо дёрнул Алёну за локоть, вынуждая отступить, и, осыпая бранью, оттеснил её назад. Не успела ошеломлённая Воскресенская опомниться, как оказалась в самом конце толпы, застыв с немигающим взглядом, устремлённым в затылки стоявших впереди деревенских, которые вполголоса обсуждали такую раннюю, несчастную и несправедливую смерть…

…молодой и жизнерадостной Тани Завистьевой.

Алёнка судорожно хватала ртом воздух, чувствуя, как к горлу вновь подкатывала тошнота. Прижав ладони к ушам и не в силах сдержать хлынувшие слёзы, она крепко зажмурилась.

«Это неправда. Это неправда. Это неправда», — отчаянно повторяла она про себя. Как Завистьева могла умереть? Ведь Алёнка совсем недавно видела её живой!

Вскоре толпа начала редеть, и городская, часто моргая, заставила себя вновь оглядеться.

Среди расходившихся людей она заметила двух девок, которых уже встречала прежде: обе побледнели и пустым взором смотрели куда-то в сторону. Рядом с ними стояла и третья — ссутулившаяся, измождённая, прятавшая волосы под большим невзрачным платком. Воскресенская узнала и других знакомых ребят, которые, как и она сама, всё ещё не могли поверить в происходящее. На лицах всех читались растерянность, жалость, горе и даже испуг. Всех, кроме одного человека. В толпе Алёна выцепила взглядом пару серых глаз, принадлежавших Яру, в которых, к её величайшему ужасу, отражалась неподдельная радость.

А вместе с радостью на его лице появилась довольная улыбка, которую Яр даже не попытался скрыть. Заметив на себе взгляд Алёны, он оживился и, продолжая лучезарно улыбаться, весело махнул Воскресенской ладонью.

Глаза городской расширились, зрачки застыли на одной точке. Яр снова махнул ей рукой, решив, видимо, что она его не заметила. Алёнка, отмерев, мотнула головой и быстро облизнула пересохшие губы. Картинка перед ней снова смазалась. Криво ухмыльнувшись, Воскресенская издала на вдохе едва слышный истеричный смешок. Дрожащей ладонью она зажала рот, а затем, едва держась на ногах, развернулась и бросилась к дому, почти не разбирая дороги. К счастью, никто не пошёл за ней следом.

У самого дома её снова скрутило. Алёна попыталась протошниться, но желудок был пуст — изо рта вытекла лишь тягучая слюна. После этого Алёна, чувствуя слабость во всём теле, вяло отмахнулась от Нюры и, не проронив ни слова, заперлась у себя на несколько часов.

Съёжившись в углу и обхватив себя руками за плечи, она уткнулась лицом в колени, игнорируя голос хозяйки, доносившийся из-за двери. Хотелось убедить себя, что это был очередной приступ лунатизма, что ей просто почудилось, что она ослышалась или неверно истолковала увиденное.

Однако, к её несчастью, уже в обед хозяйка подтвердила страшное: Тани больше нет. На рассвете в реке нашли её тело, а произошедшее официально признали несчастным случаем.

⋇⋆✦⋆⋇

Несколько часов спустя Алёна всё же выбралась из своей берлоги, решив привести себя в порядок. Открыв дверь, она тут же наступила на что-то ногой. Опустив взгляд, Воскресенская обнаружила пару конфет и хлебную корочку. Нагнувшись, чтобы поднять их, она вдруг замерла, заметив боковым зрением какое-то движение и мелькнувший тёмный силуэт. Но, быстро повернув голову, ничего не увидела.

Пожав плечами, городская равнодушно направилась на кухню, положила найденное на стол и подошла к окну, откуда принялась наблюдать за Нюрой, хлопотавшей на грядках.

Скрестив руки на груди, городская невольно вернулась к мыслям, не дававшим ей покоя всё это время: что, если бы она тогда осталась в доме Завистьевых? Смогла бы предотвратить трагедию? Баба Нюра сказала, что Танька напилась, ушла купаться в реку и утонула, но верить в это не хотелось: Таня не казалась столь безрассудной. Или ей настолько помутил разум выпитый хмель?

Алёна припомнила улыбающееся лицо Тани и поджала губы. Сердце стискивало то же чувство, что и после известия о смерти матери, — отрицание. Не верилось, что человек, которого она совсем недавно видела живым, теперь мёртв. Казалось, всё это — затянувшийся сон, от которого она вот-вот проснётся и всё станет как прежде. Но как бы ни хотелось отрицать случившееся, правда оставалась правдой, и рано или поздно с ней придётся смириться.

Алёнка настойчиво потёрла кулаком покрасневшие, заблестевшие от слёз глаза. Трудно было даже представить, что сейчас испытывала Людмила: кроме Тани, у неё никого не осталось.

Баба Нюра сказала, что похороны состоятся завтра, и Воскресенская, честно говоря, понятия не имела, как заставит себя проститься с Таней, как выдержит вид её мёртвого лица. И уж тем более не знала, как посмотрит в глаза Яру, который вновь умудрился напугать её до чёртиков.

Почему он, о Мара, улыбался? Как бы то ни было, их ожидал серьёзный разговор. Но прежде следовало хотя бы немного прийти в себя после обрушившихся потрясений.

Помедлив, Алёна села за стол, взяла одну из конфет, сняла обёртку и закинула в рот, с трудом пережёвывая. Конфета была невероятно вкусной, но сладость к настроению не прибавляла. Воскресенская шмыгнула носом и опустила голову на стол, слабо подрагивая.

Вскоре она вернулась в свою комнату и до самого вечера терзалась переживаниями, лёжа на кровати и прижимая к груди романы, когда-то взятые у Таньки. Наверное, будь Таня сейчас жива, они бы сидели в доме Завистьевых и беззаботно болтали о всякой всячине..

Нескончаемые мысли оборвал короткий стук в дверь и приглушённый голос Нюры, сообщивший, что городскую ждут у выхода. Быстро поднявшись, Алёнка засуетилась, пытаясь пригладить взъерошенные волосы пальцами. Она мельком взглянула на своё отражение в зеркале, от которого её в последнее время пробирал неприятный холодок: ей частенько казалось, что однажды, заглянув туда, она увидит нечто жуткое. Нет, конечно, нечто страшное она сейчас и увидела — своё опухшее от долгих рыданий лицо, — но чуйка, если это вообще можно было так назвать, подсказывала совсем другое. О Мара, уже всяким чуйкам начала доверять — совсем как своя в этом Заводье!

Ладно, неважно. Прижав к груди руку с колечком, Алёнка грустно улыбнулась: надо бы на днях заняться поисками маминого кольца, а то оно куда-то запропастилось. С этими мыслями Городская поспешила к выходу. Кто же к ней пришёл? Неужели Яр?

Нюра тем временем возилась на кухне, почти весь день не тревожа внучку, за что Алёнка была ей благодарна. Быстро накинув на плечи олимпийку и надев шлёпки, Воскресенская выскочила на улицу, принявшись искать взглядом гостя. Когда её взор остановился на смоляных волосах Мити, улыбка, невольно появившаяся на губах Алёны, потускнела.

— Я, если что, на чужую территорию без приглашения не проникал — твоя бабушка сама меня впустила! — поспешил серьёзно уточнить он, выставив вперёд ладонь.

Алёна на мгновение задумалась, а затем, сообразив, о чём он, тихо прыснула в кулак.

— Поверю на слово, — хмыкнула она, но почти сразу помрачнела. — Ты ведь слышал, что произошло? Кажется, сегодня утром я тебя не видела…

— Слышал, — тихо отозвался Митя, отведя взгляд в сторону.

Алёна чуть махнула рукой в сторону лавочки, приглашая гостя присесть, чем Митя и воспользовался. Сбросив шлёпки, городская забралась на неё с ногами, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Митя же вытянул ноги и откинулся на спинку, запрокинув голову к небу. С минуту они молчали, не решаясь нарушить повисшую тишину: ведь стоило тишине прерваться, как пришлось бы заговорить о неприятном.

Небо тем временем окрасилось в сахарные оттенки, прорезанные золотыми нитями света. Солнечный диск лениво перекатывался к горизонту. Стояла приятная прохлада — в самый раз, чтобы сидеть, потягивать горячий чай из дедовской кружки да закидывать в рот шоколадное печенье. Вокруг кружили стрекозы, заливались пением птицы — настоящая благодать. Как жаль, что Таня больше никогда не увидит всей этой красоты.

— Как жаль, — начал уголёк неизбежно неприятный разговор. — Она была неплохой, просто с судьбой ей не повезло.

При слове «судьба» Воскресенская сморщила нос, но никак не прокомментировала сказанное.

— Знаешь, а ведь я могла всё предотвратить. Накануне я хотела задержаться у Людмилы Егоровны, дождаться Таньки. Если бы только я осталась там, если бы не послушалась и не ушла к себе, всё могло бы сложиться иначе… — неожиданно решилась Алёна рассказать о том, что мучило её весь день.

— Не могло, — отрезал Митя. — Есть вещи, на которые мы не в силах повлиять. И это как раз тот случай. Просто поверь мне, Алёна.

Он зыркнул на говорящую и слегка подался к ней, словно собираясь что-то сделать, но тут же отвернул голову в сторону реки. Кашлянув, Митя чуть отодвинулся от Воскресенской.

— Жаль, что я не успела узнать её получше. Мы ведь только начали сближаться… — прошептала Алёна, прикрыв глаза.

Митя вновь перевёл взгляд на городскую, принявшись разглядывать её с головы до пят.

— Может, оно и к лучшему? — буднично спросил он.

Воскресенская резко распахнула глаза и с недоумением покосилась на собеседника. Тот, прочистив горло, поспешил пояснить:

— Если бы вы стали… близкими подругами, тебе было бы ещё больнее.

Алёна вскинула бровь, нервно дёрнув щекой.

— Больше не говори мне такого, — процедила она. — Ты ведь пойдёшь с ней проститься?

— Наверное… — задумчиво отозвался Митя.

Воскресенская опустила ноги на землю, выпрямилась и повернулась к угольку вполоборота.

— Ты должен пойти, Митя. Ты ей нравился. Она была бы рада, если бы ты пришёл с ней попрощаться.

Весь этот разговор постепенно начинал её утомлять. У Алёны и без того не оставалось моральных сил на новые переживания, а уголёк всё больше действовал ей на нервы. Не выдержав, городская вытянула руки и встряхнула его за плечи — боже правый, он что, опять купался прямо в одежде? — вынуждая посмотреть ей в глаза.

— Митя, — строго, с предупреждающими нотками в голосе, позвала Алёна.

— Прости, не люблю такое. Я тебя понял, — наконец сдался он. — Просто для меня она как будто и не ушла вовсе.

Алёна покачала головой, отняла руки и слегка отвернулась от Мити. Желудок, пустовавший весь день, напомнил о себе урчанием, и городская неловко поёрзала. Тело казалось ватным, а глаза постепенно слипались от усталости; хотелось поскорее добраться до кровати и лечь спать, чтобы завтра встретить день со свежей головой и проводить Таню в последний путь.

Воскресенская слегка запрокинула голову, надеясь сдержать подступившие к глазам слёзы.

– …я, вообще-то, о другом хотел поговорить, — привлёк её внимание вновь заговоривший уголёк.

Алёна устало посмотрела на него, ожидая продолжения. Митя тем временем почесал затылок, недолго обдумывая свои слова, а затем на одном дыхании выпалил:

— Помнишь, ты сказала, что я на тебя запал? Так вот, я тут думал об этом…

На долю секунды Алёна забыла, как дышать, не веря собственным ушам.

— Ты в своём уме? — резко перебила его Воскресенская.

— Что?

— Я спрашиваю, ты в своём уме?

Митя озадаченно затих, а Воскресенская сжала губы в тонкую линию, до побелевших костяшек стиснув кулаки. Где-то на задворках сознания эхом отозвался слабый голос материнского железа, твердивший, что злиться и грубить сейчас неправильно, что хорошие девочки так себя не ведут. Но ярость, взбурлившая внутри, подобно реке в половодье, отправила все эти праведные наставления в одно известное место.

— Как ты можешь сейчас говорить о таких вещах? Тебе вообще всё равно, что ли? — сквозь зубы бросила Воскресенская.

Она, конечно, заметила, что Митя держался на удивление равнодушно, словно ничего страшного не произошло. Но неужели ему настолько безразлична чужая смерть, что он способен спокойно затевать подобные вещи? Алёна никак не могла этого понять. Она ведь сказала, что он нравился Тане!

Митя же молчал, неотрывно глядя на неё, и это злило Воскресенскую ещё сильнее.

— Пошёл вон, — опустив голову, выдавила она.

Не дождавшись от уголька никакой реакции, Алёна с силой толкнула его в плечи. Митя тут же вскочил с лавочки, озираясь.

— Пошёл вон, я сказала! — выкрикнула Воскресенская и набросилась на него, если это вообще можно было так назвать — принялась пинать его и царапать ногтями.

Митя, по-прежнему храня молчание, начал медленно отступать, прикрывая лицо руками, а затем пулей выскочил за калитку и скрылся из виду. Алёна не стала его догонять, лишь напоследок отвесила ему вслед пару ласковых, до боли впиваясь ногтями в ладони и кусая от обиды губы.

Вернувшись в комнату, городская снова расплакалась и в приступе истерики начала хаотично сбрасывать вещи на пол — книги, одежду, всё подряд. Она остановилась, только когда рука наткнулась на маску, подаренную Яром. Клокотавшая внутри желчь немного улеглась, и Воскресенская, отчаянно вскрикнув, рухнула на кровать, пытаясь забыться в глубоком, тяжёлом сне. Удивительно, но уснуть удалось довольно быстро.

Во сне ей явилась Таня.

Она стояла напротив Алёны, словно живая: улыбалась, смеялась, увлечённо о чём-то рассказывала, а затем повела городскую за собой по цветочному полю, залитому ярким солнечным светом, крепко сжимая её руку своей ледяной ладонью. Воскресенская во сне тоже улыбалась и смеялась, хотя на самом деле ей хотелось разрыдаться в голос, изо всех сил обнять Завистьеву и попросить прощения за всё, чем она когда-либо могла её обидеть.

Шли они долго-долго, и поле всё не кончалось и не кончалось, пока впереди не выросла стена тумана. Тут Завистьева вдруг умолкла и притормозила. Стена была высокой, непроглядной и поглощала всё на своём пути: за ней не разглядеть было ни уходящего вдаль поля, ни крон деревьев по обе стороны, ни неба — ничего.

Тогда Таня разжала ладонь, отпуская Алёну, и, не оборачиваясь, шагнула вперёд. Воскресенская же осталась стоять на месте, наблюдая, как Танькины волосы постепенно теряли привычную яркость, становясь тусклыми, как бледнела кожа, а тело всё больше худело, превращаясь в подобие обтянутого кожей скелета.

Алёне нестерпимо хотелось вытянуть руку, коснуться руки Завистьевой, остановить её, но во сне она не была властна над своим телом, и то оставалось неподвижным. Таня сделала ещё пару шагов, пока не остановилась вплотную перед стеной тумана.

— Больше настоящую меня ты не увидишь. Прощай, Алёна. И берегись, — раздался её сиплый, приглушённый голос. — Ты в большой опасности.

С этими словами Таня шагнула вперёд, скрываясь в необъятной пелене.

Сон оборвался так же внезапно, как и начался.

Резко проснувшись, Алёна едва не подскочила и заметалась в постели. Приподнявшись, она потянулась за телефоном и, вглядевшись в экран, убедилась, что на дворе ещё ночь. Осветив комнату дисплеем, Воскресенская беззвучно выругалась, окидывая взглядом царивший вокруг разгром.

Грудь слегка кольнуло стыдом — и как теперь смотреть в глаза бабе Нюре? Наверняка за день Алёна успела изрядно перепугать старушку. Прикусив щёку изнутри, Воскресенская поднялась с кровати и подошла к выключателю. Однако вместо того, чтобы загореться, лампа отозвалась тихим щелчком. Повторив попытку ещё пару раз, Алёна закатила глаза и откинула волосы назад. Мара подери этот проклятый свет!

Бурча себе под нос, Воскресенская осторожно вышла из комнаты и направилась на кухню. В нос сразу ударил запах полыни: трава лежала рассыпанной на подоконнике. Усмехнувшись, Алёнка, уже привыкшая к темноте, потянулась к ковшику и налила в кружку холодной водицы. Вглядываясь в чёрную гладь, она с горечью вспомнила слова бабы Нюры, сказанные ещё по приезде: дескать, местная водица лечит и душу, и тело. Но сможет ли она на этот раз исцелить душевные раны Алёны?

Воскресенская залпом осушила одну кружку, а следом и вторую, всё это время мысленно возвращаясь к недавним событиям. Но в какой-то момент, решив, что больше не может изводиться этим гадством, она постаралась взять себя в руки.

Слух городской между тем уловил слабое поскрипывание.

Удивлённо повернув голову, городская шагнула к другому выключателю, но и тот не сработал. Звук повторился, и на этот раз Воскресенская заметно занервничала. Она беспокойно осмотрелась, уже готовая броситься в комнату за телефоном, но, обернувшись, тотчас обомлела, не сводя глаз с бледной костлявой ладони, прижавшейся к стеклу с внешней стороны окна.

Алёна тяжело сглотнула и отступила на несколько шагов, упёршись лопатками в бревенчатую стену, продолжая следить за рукой, которая несколько раз постучала пальцем по стеклу.

В голове шевельнулись рваные обрывки воспоминаний о похожих событиях, вызвав новый приступ тошноты, подступившей к горлу, — её Воскресенская, поморщившись, с трудом сглотнула. Ладонь перестала стучать и замерла, плотно прижавшись к стеклу. Алёна тоже застыла на мгновение, занеся ногу для шага. Она собиралась осторожно двинуться к коридору, но стоило ей сделать первый шаг, как ладонь с силой ударила по окну и тут же исчезла в темноте.

Алёна пискнула, часто и прерывисто дыша. Ещё несколько мгновений она всматривалась в окно, после чего на ватных ногах бросилась к входной двери. Липкий, леденящий страх постепенно сменялся закипающим гневом: у кого вообще хватило совести издеваться над ней в такое горькое время?! Сейчас она устроит этому паршивому шутнику сладкую жизнь!

Подскочив к тяжёлой входной двери, Алёнка зашипела, наступив на очередную рассыпанную полынь, отперла замок и с силой толкнула створку, но та не поддалась. Тогда Воскресенская навалилась на неё плечом, чувствуя, что с другой стороны кто-то упорно удерживает дверь, и сдавленно замычала от напряжения. После нескольких попыток створка наконец распахнулась, и городская тут же выскочила наружу, лихорадочно озираясь в поисках чужого силуэта.

В ночной тишине раздался женский хохот, и городская принялась вглядываться в темноту, пока не заметила распахнутую настежь калитку. Рядом с ней стояла едва различимая женская фигура. Разглядеть лицо незнакомки не удалось — она находилась слишком далеко. Зато в темноте проступали её белоснежные руки и ноги, светлая сорочка и блеклая копна рыжих волос, спадавших на плечи.

Ледяной порыв ветра скользнул по затылку, заставив городскую поёжиться. Силуэт оставался неподвижным, но Алёнка каждой клеточкой ощущала на себе пристальный взгляд незваной гостьи, затаившейся во тьме. Воскресенская медленно вдохнула и выдохнула, чувствуя, как вместе с домашним теплом из неё уходила внезапно вспыхнувшая злоба, уступая место иным чувствам.

По коже Воскресенской побежали колючие мурашки. Она невольно подалась вперёд, собираясь шагнуть навстречу, но тут же отступила, не сводя глаз с силуэта, который вдруг слабо шевельнулся. Отступать Алёнка не хотела, но тело, сотрясавшееся мелкой дрожью, снова подалось назад. Пульс гулко бил в висках, дыхание сбилось, ладони судорожно сжались в кулаки, а желудок скрутило от страха. И вскоре этот дикий, неописуемый страх разнёсся по венам, мучительно, настойчиво моля Алёну вернуться в дом. Сейчас же. Если она останется здесь, случится что-то ужасное — об этом кричало всё её существо: кости, кровь, плоть, — вторя бешеному биению сердца.

Умом городская понимала, что ничего страшного здесь нет, но противостоять чему-то мрачному, таившемуся глубоко внутри и требовавшему бежать прочь, у неё не хватило сил.

Она сделала ещё один осторожный шаг назад, стараясь не моргать и с каждой секундой всё сильнее ощущая угрозу, исходившую от незнакомки. Едва не запнувшись на ровном месте, городская вцепилась в перила и замерла у ступенек, ведущих к открытой двери. Ей до безумия хотелось моргнуть, но почему-то казалось: стоит сделать это хоть раз — и незнакомка мгновенно окажется рядом. И хоть силуэт по-прежнему держался на расстоянии, спокойнее от этого не становилось.

С трудом удерживая глаза открытыми, Воскресенская начала медленно подниматься по ступенькам спиной вперёд. Одна из них шумно скрипнула, и Алёнка до боли закусила нижнюю губу, но не остановилась. Добравшись до порога, она вцепилась в дверную ручку дрожащими пальцами, напряжённо буравя незнакомку взглядом.

Собравшись с духом, Воскресенская рывком захлопнула входную дверь и заперла её на замок.

Едва Алёна закрыла дверь, и в голове успела мелькнуть слабая мысль, что она занимается какими-то глупостями, как с той стороны раздался оглушительный удар, словно кто-то изо всех сил врезал по ней кулаком.

Алёнка зажала рот ладонью, подавив вскрик, и едва не осела на колени. На трясущихся ногах она прокралась к себе, испуганно оглядываясь. Оказавшись в комнате, городская плотно задёрнула шторы, села на кровать и укуталась в одеяло, не решаясь ни позвать Нюру, ни даже сдвинуться с места. Долго вглядываясь в темноту, Алёнка то и дело переводила взгляд на дверь комнаты и окно и вслушивалась в каждый звук, прижимая к груди заветное колечко, подаренное Яром.

Однако новых звуков так и не последовало, и веки Алёны невольно сомкнулись от усталости.

«Мне страшно. Я хочу уехать отсюда…» — подумала она напоследок, так и уснув сидя на кровати, положив голову на поджатые к груди колени.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге