Напрасные слёзы

Глава 1 «Носовые ручьи»

Мягкий и свежий ветерок позднего осеннего утра, проникающий из открытого окна комнаты, нежно гладил кудрявые волосы худощавого длиннолицего двадцатидвухлетнего Берди. Он лежал на диване и смотрел в потолок, размышляя о чем-то: может, о вчерашней игре, а может быть, о долге, который он занял накануне и проиграл. Но только не о Сурае.Вдруг раздался звонок телефона, стоявшего на столе рядом с окном. После трёх или четырёх звонков Берди лениво и не спеша поднял трубку.— Алло-о...— Алло, привет, это Марал, — произнёс с какой-то спешкой приятный женский голос.— Кто? Марал?..— Да-а, Марал! Подруга Сурай, придурок, — ответила немного нервно Марал.— А-а-а, Марал... Как ты? — почесывая голову, спросил Берди.— У меня-то нормально, но Сурай плачет весь день, — резко ответила Марал.— Что-о? Почему?— Её отец узнал о ваших отношениях.— Ну и что? Рано или поздно должен был узнать, — сказал с неприятной ухмылкой Берди.— Я не знаю, разберитесь сами, — сказала Марал и бросила трубку.Берди поставил трубку и начал искать свои штаны. Надев их и накинув сверху свою любимую разноцветную рубашку, он вышел из комнаты и зашёл на кухню, где его мать Бибиш готовила обед.— Ну что, щенок гиены, проснулся наконец? — сказала Бибиш в каком-то озлобленном темпе.— Чё, мам, без настроения? Гиена, что ли, укусила? Или давай так: какая гиена тебя укусила? — захохотал Берди, глядя на мать.— Ну и бестолочь, — сказала Бибиш и бросила грязную тряпку прямо в лицо Берди.Почему именно «щенок гиены», спросите вы? Отец Берди, Ашир по прозвищу Гиена — мошенник, воровал скот, извращенец, короче — кусок говна. Да и внешне Ашир напоминал гиену: он был смуглый, не жирный, но с весом и немного горбатый. Наверное, вы уже догадываетесь, почему отец Сурай, Аман, против их отношений. К тому же Ашир в 80-х годах, когда работал завмагом посёлка, подставил Амана, который в те времена работал райпомом того же посёлка, и вместо Ашира-Гиены посадили Амана. А Аман был честный человек. Берди не знал об этом.Берди что-то пробормотал, вышел из кухни в свою комнату и стал глазами шарить по помещению, чтобы найти свой мобильный телефон. Мобильник лежал на полу рядом с диваном. Он достал его и начал набирать Сурай. После нескольких гудков трубку поднял хриплый мужской голос.— Алло.Это был Аман-ага, отец Сурай. Берди немного вспотел и хотел бросить трубку, но всё-таки решил говорить.— Саламалейкум, ага, — сказал он дрожащим голосом.— Кто это? Сын Гиены, что ли?— Д... да, то есть сын Ашира. А Гиена — это его кличка, что ли, ага...— Послушай сюда, ублюдок. Забудь дорогу к моей дочери. Если вдруг я увижу тебя вокруг моего дома или рядом с ней, я тебя пристрелю из моего дробовика или зарежу, я тебе это обещаю, — сказал Аман очень зловещим тоном.— Но вам нас не разлучить... — начал было Берди, но на той стороне прозвучали короткие гудки.После этого разговора Берди посмотрел на свою мобилу, потом в потолок и пробормотал: «Ну, посмотрим, что будет». Пошёл в ближайший магазин, купил бутылку водки и, не выходя из своей комнаты с диваном, выпивал и громко слушал музыку.На следующий день, когда он проснулся, как всегда, в полдвенадцатого, на кухне спорили Ашир и Бибиш.— Заткнись! Заткнись, змея ты жирная! — орал на весь дом Ашир-Гиена.— А ты про твоего щенка слышал? Он хочет жениться на дочери Амана! Помнишь его? Аман-райпом... Он просил меня просить у Амана руки дочери! — сказала Бибиш почти крича. После этого они немного притихли.— Бл...дь, другие девчонки померли, что ли? — сказал Ашир в недоумении.— Вот у него и спроси, — как только сказала Бибиш, в дверь кухни зашёл Берди.— Вот и Ромео припёрся, — сказал Ашир и хотел швырнуть бокал, стоявший на столе рядом с ним, но не стал, так как бокал был красивый и из хрусталя, наверное, дорогой.— Вы все — «söýginiň duşmanlary»! — прикрикнул Берди, и когда он кричал, из его носа вышла сопля, изобразив шарик.— А ты другую тёлку не мог найти? Сопля ты с шаром, — сказал Ашир сердито, но уже с некоторой насмешкой.Ашир и Бибиш тридцать секунд смотрели друг на друга с каким-то удивлением и вдруг взорвались громким хохотом. Берди, хлопнув дверью, вышел из кухни. Он зашёл в свою комнату и начал звонить с домашнего телефона Сурай, надеясь на чудо, что трубку возьмет именно она. Наконец чудо случилось — трубку подняла Сурай. Так быстро, что Берди не пришлось мучиться, слушая длинные гудки и боясь, что опять возьмет Аман-ага.— Алло-ой, — сказала Сурай своим нежным и тонким голосом.— Алло, привет, моя принцесса, — сказал Берди.— Ха! Король моего сердца! Это ты? — сказала Сурай, и из её носа выползла сопля, пусть и незаметно, а глаза заблестели от слёз.— Да. Как ты, моё сокровище?.. «Söýginiň duşmanlary» хотят нас разлучить, — сказал Берди, и у него тоже начал подтаивать источник носового ручья.— О-о, мой «корабль любви», что нам делать? Моё сердце бьётся... — она не могла найти подходящих слов и, наконец, нашла: — Как вулкан! — сказала Сурай и начала гладить свою пышную грудь.Сурай была, конечно, красавицей: белокожая, с красивыми черными глазами и черными длинными волосами. Ей было девятнадцать лет тогда. Но она была, скажем так, чтобы не обидеть — «наивная» (если назвать вещи своими именами, то тупая), но добрая. И Марал, её подруга, знала, что Берди не достоин её. Она хотела объяснить это Сурай, но вы знаете их — Марал приходилось отмалчиваться. Вот почему она ненавидела Берди.— Да, дорогая, моё сердце тоже как барабан, — ответил Берди.Короче, они около получаса в такой «романтической», как им казалось, а в реальности — тупой и сопливой манере разговаривали, пока, наконец, приход домой Амана-ага не прервал это... скажем так... Я тоже не могу найти подходящее название этому. (: Сурай сразу бросила трубку. Аман-ага заподозрил, что Сурай говорила по домашнему телефону, и позвал её...— Сурай, иди сюда! — сказал Аман, войдя в свою комнату.Сурай набрала воды из кухни в пластмассовый стакан и пришла.— Дочка! Ты же мой единственный ребенок... Ты же мой подарок от Аллаха и твоей покойной матери. (Мать Сурай умерла при родах). Я же всячески пытаюсь, чтобы ты была счастлива и обеспечена, я был тебе и вместо отца, и матери. Зачем ты так со мной? — сказал Аман-ага с наполнившимися слезами глазами.— Вы нас не разлучите, вы — «söýginiň duşmanlary», мы любим друг друга! — сказала Сурай с неприятным взглядом.— Но я не могу отдать тебя на растерзание этим гиенам! — хотел продолжить Аман, но Сурай начала плакать. Аман смотрел на неё с жалостью и сказал: — Ну ты и дурочка. Я-то рано или поздно умру, но жизнь — твоя, — сказал и вышел из комнаты.

Глава 2 Бар «Сушняк»

На следующий день Берди проснулся чуть раньше обычного, около одиннадцати часов, и пошёл в ближайший бар под названием «Сушняк». Баром владел Сазак-ага — внешне плотный, смуглый и узкоглазый человек с проникающим и неприятным взглядом. Берди позвонил со своего мобильника другу Тойлы.

Тойлы: он на год старше Берди. Тойлы женился недавно — украл свою жену, Гулью или Гулрух, из города. Жил не бедно: отец умер давно, мать — директор какого-то бюджетного учреждения. У него есть машина, точнее — БМВ 1990 года, которую в народе называют «пятёрка». С кричащим красным цветом. Когда девушки или пацаны видели эту пятёрку, они говорили: «Вон едет "Я здесь Тойлы"». Его машину прозвали «Я здесь». Таких машин в посёлке было две: одна у сына хякима, а другая у Тойлы. Несмотря на кричащий цвет машины, он умудрялся на ней красть девушек для так называемых «джигитов» — конечно, не бесплатно.

— Алло-о-о-у... — ответил Тойлы явно нездоровым голосом.

— Алло, Толик! Чё как, бро? — сказал Берди с ухмылкой.

— Ничё, бро. Голова трещит, а карманы пусты, — ответил Тойлы.

— Давай дуй сюда в «Сушняк», вылечим. Я уже заказал всё.

— Ого, брат, лечу... Только не пожирай всё! — сказал Тойлы и бросил трубку.

Через десять минут приехал Тойлы, и они начали то ли завтракать, то ли обедать... Наверное, обедать будет правильнее. Они заказали курицу гриль и зелёный салат. Тойлы ещё взял себе мерджимек. Из напитков, конечно, водка, пиво, сок яблочный.

— Слушай, Толик! Мне нужна твоя машина, — сказал Берди после второго или третьего стакана водки.

— А чё, может, тебе ещё Гулью в придачу? — сказал Тойлы немного сердито, но улыбаясь.

— Ха-ха-ха, оставь Гульку в покое... Мне нужна твоя машина вместе с тобой, бро, — сказал Берди.

— А чё вдруг? — спросил Тойлы с набитым ртом.

— Сурайку хочу украсть, — сказал Берди.

— Это очень рискованное дело, Бердиш, — сказал Тойлы, наливая водку.

— Я заплачу. Триста долларов пойдет? — спросил Берди.

Тойлы выпил стакан и начал прикашливать. Берди дождался, пока он закончит кашлять, потом закусит, и снова спросил:

— Ну чё? Сможешь выручить? Ты же помогаешь пацанам.

Тойлы прикурил сигарету, глубоко затянулся и снова повторил:

— Это очень рискованное дело, бро. Её отец — он типа сидел, и он любитель охоты... — Тойлы сказал это, намекая на саму суть того, что это не только опасно, но и неправильно.

— Чё? Не будешь, что ли?

— Ну, как тебе сказать... Без пятисот баксов машина не поедет физически — колёса надо менять, типа, — придумывал на ходу Тойлы.

— Ладно, я достану деньги, а ты готовь свой «Я здесь»! — сказал Берди и допил пиво в своём бокале.

Тогда к ним подошёл Сазак-ага.

— Саламалейкум, Сазак-ага! — поздоровался Тойлы.

— Ва-алейкум, Тойлишка! Как ты? Как мамка? — спросил Сазак.

— Всё хорошо, агам. Как сын? — спросил Тойлы.

— Да у него всё хорошо, деньги посылает, — сын Сазака работает в городе, недавно закончил институт и стал инженером. — А вы чё без дела ходите? Занялись бы чем-то... А ты как, Берди?

— Норм, ага, норм, — быстро ответил Берди, демонстрируя, что старик им мешает и это «не его собачье дело».

— Ну, норм так норм. Эх, молодежь... Это что-то новенькое — «норм», — улыбаясь, покинул их Сазак.

— Когда он смеётся, у него глаза вообще пропадают, — сказал

Берди, и они начали смеяться.

Глава 3 Здания с джинами или мокрые штаны

Октябрь 2000 года выдался холодным, но Берди было жарко. На нём была надета его гордость — кожаная куртка, писк моды того времени. Под ней виднелась любимая разноцветная рубашка, а в кармане, прижатая к самому телу, жгла кожу пачка из восьмидесяти двух стодолларовых купюр.

820 долларов! Для Берди это были не просто деньги, это был билет в высшую лигу. Он только что вышел из подвала в соседнем селе, где всю ночь «раздевал» байских сынков — заезжих мажоров из города, которые думали, что обчистят местного «лоха». Но Берди в ту ночь шел фаворитом. Около 02:30 ночи, окрыленный победой и весом кожанки на плечах, он направился в сторону дома своего брата Анна, у которого планировал заночевать.

Путь пролегал мимо того самого здания. В поселке про него старались даже не вспоминать, а днем обходили за сотню метров. Поговаривали, что там живет полтергейст и бродят тени тех, кому нет имени. Но Берди, чувствуя себя королем мира, на мгновение забыл про осторожность.

Когда он увидел в черном проеме прозрачный силуэт, мир вокруг него замер. Силуэт не просто стоял — он медленно, плавно и пугающе уверенно начал двигаться прямо на него. Берди побледнел так, что стал белее этого привидения. Секундная тишина взорвалась его отчаянным криком:

— А-а-а! Мама! Что это?!

Он рванул с места так, будто в него выстрелили из пушки. Дорога к дому брата, которая обычно занимала добрый час неспешной ходьбы, под действием дикого адреналина была преодолена за двадцать пять минут. Берди летел, кожанка тяжело хлопала по бокам, он не разбирал дороги, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, а по ногам стекает предательское, позорное тепло.

Он ворвался во двор Анна и начал неистово барабанить в дверь, сотрясая весь дом.

— Анна! Анна, открой! Невестка Махым-гелдже, откройте, пожалуйста! — орал он на всю улицу.

Дверь со скрипом открылась. На пороге стояли заспанные и совершенно ошарашенные Анна и его жена Махым.

— Что с тобой? Ты чё орешь на весь поселок? — спросил Анна, щурясь от света лампочки.

— Там... там... привидение! Там оно! — задыхаясь и захлебываясь словами, лепетал Берди.

Он стоял в своей модной кожанке, а под ней — серые джинсы, на которых в свете дверной лампы отчетливо и беспощадно темнела влага. Махым, несмотря на глубокую ночь, не смогла сдержать улыбки. Её красивое лицо озарилось смехом, который она тщетно пыталась скрыть кулаком.

— Что с тобой, Бердишка? Что произошло? Неужели мимо того здания с джинами проходил? — спросила она, прыснув со смеху.

Берди хотел было начать оправдываться, но Анна, оценив масштаб «катастрофы» на серых штанах «крутого» брата, грубо перебил его:

— Зайди в дом, придурок. Живо! И надень мои брюки, на кровати лежат.

Берди спал как убитый. Он бы, наверное, проспал и до вечера, если бы не один наглый воробей. Птица устроилась на подоконнике и чирикала без перерыва, словно издеваясь над спящим Ромео.

Воздух в комнате, где спал Берди, можно было резать ножом — за ночь он плотно заполнился углекислым газом собственного производства (проще говоря, Берди знатно напердел). Проснувшись в 10:30, он первым делом смачно выругался на воробья, почесался и побрел на кухню, где Махым уже вовсю мыла посуду.

— Гелдже! — сонно протянул Берди, протирая глаза. — Разве у вас сейчас не завтракают?

Махым обернулась, окинула его коротким взглядом и хмыкнула:

— В такое время у нас делами занимаются, Бердишка, а не спят и пердят.

Она достала из шкафа сковородку, разбила туда два яйца и за пару минут приготовила ему завтрак. Берди молча жевал яичницу, стараясь не смотреть невестке в глаза. Вчерашний «король ночи» в чужих брюках выглядел жалко, но 820 долларов в кармане куртки всё еще придавали ему сил.

Закончив завтрак, он поблагодарил Махым и отправился домой. На этот раз он не стал испытывать судьбу: то проклятое здание с джинами Берди обошел по такой дуге, что крюк составил добрый километр. Деньги деньгами, а вторых серых джинсов у него не было.

Глава 4 Реальность против любви

После того инцидента с джинами Берди словно замуровали. Три дня он не показывался на улице. Сидел в четырех стенах, глушил пойло, что-то жевал на автомате и до дыр гонял кассету «Доктора Албана». Помнишь те песни? «Айс-вайс, волитайс»... Английского Берди не знал, поэтому для него это звучало именно так — какой-то непонятный шум, под который было удобно жалеть себя и смотреть в потолок, затянутый сигаретным дымом.

На четвертый день тишина стала невыносимой. Нужно было услышать голос Сурай. Дрожащими пальцами он набрал её домашний, но трубку снял Аман-ага. Этот тяжелый, властный бас Берди узнал бы из тысячи. Он тут же швырнул трубку на рычаг, словно она обожгла ему руки.

Берди метался по комнате, не находя себе места. Наконец, вызвонил Тойлы. Тот прилетел быстро, затормозил у дома со своим вечным: «Я здесь!».

— Чё как, бро? Готовишься к великому шухеру? — спросил Тойлы с кривой ухмылкой, не заглушая мотор.

— Да вроде готов. И «держать» (вес в кармане) тоже достал, — ответил Берди, стараясь выглядеть уверенно.

— Да уж, наслышан я о той игре, — кивнул Тойлы. — Говорят, ты вышел с хорошей капустой.

— Да, сделал я этих «maňkalylary» (сопляков), — огрызнулся Берди, вспоминая азарт.

— Сказали, тебе особенно в финале попёрло... На сваре их порвал, ТТ вытащил? Два туза — это одиннадцать очков, бро. Одиннадцать очков на сваре — это как смертный приговор.

Берди кивнул, но на душе было паршиво. Деньги есть, фарт есть, а к Сурай не пробиться.

— Слушай, бро, мне надо как-то ей весточку подать.

— Чё, Аман-ага кислород перекрыл? — Тойлы сплюнул в окно.

— Да, мобила у неё отключена, а на домашнем старик караулит. Может, Гулью попросить?

Тойлы зашёлся в хриплом кашле, который перешёл в хохот:

— Ха-ха-ха! Ну ты даёшь, Берди. Да она тебя мигом сдаст с потрохами, глазом не моргнёт.

— А чё делать тогда? Через подружек попробовать?

— Я бы Марал попросил, — вздохнул Берди. — Она девка смышленая. Но я номера её не знаю.

— Марал? Это какая? Толстая или смуглая? — прищурился Тойлы.

— Дочь коммерсанта.

— А-а-а, Марала! Так она мне по материнской линии дальней родственницей приходится, — оживился Тойлы. — Земля-то круглая.

— Поможешь?

— Ладно, поспрашиваю у своих. Если найду номер — скину эсэмэской.

— «Жду твоего сигнала, бро!» — процитировал Берди старый фильм про Али-бабу.

Они ещё минут тридцать обсуждали детали той игры, смакуя каждый ход, и разошлись. Вечером на телефон Берди пришло короткое сообщение — домашний номер Марал.

Пять минут Берди сидел, уставившись в экран, прокручивая в голове сценарии. Наконец, решился.

— Алло, — раздался в трубке нежный, но очень сдержанный голос.

— Привет, Марал. Как ты? — голос Берди предательски дрогнул.

— Привет. Кто это?

— Это Берди.

— Чего тебе? Зачем звонишь? — тон Марал сразу стал холодным, как лед.

— Я хотел обсудить... В общем, ты не могла бы устроить нам встречу с Сурай?

Марал молчала. Берди слышал её дыхание и уже думал, что она бросит трубку, но она решила договорить:

— Слушай, Берди, не играй с огнем. Оставь её в покое. Она тебе не пара, признай это наконец. Ты ей жизнь сломаешь.

Внутри Берди всё вспыхнуло. Весь накопленный за эти дни стресс, страх и злость вырвались наружу.

— Ах, и ты туда же?! Сука! — проорал он в трубку.

Ответ Марал ударил наотмашь, хлестко и безжалостно:

— Мама твоя сука. А отец твой — гиена. Чмо ты избалованное, Берди.

Короткие гудки в трубке прозвучали как выстрелы. Реальность только что отвесила ему такую оплеуху, от которой не отмоешься.

После жесткой ссоры с Марал, которая окончательно заблокировала все подступы к Сурай, Берди пришлось действовать вслепую. Но ноябрь поджимал, пятьсот долларов уже грели карман Тойлы, а красная «пятёрка» БМВ «Я здесь» ждала своего часа.

После долгих и безуспешных попыток связаться с любимой, Берди нашел выход через одного соседского мальчишку. Это был Мердан — племянник Тойлы. Мелкий, лет десяти, но шустрый как ящерица, с хитрыми глазами и вечно грязными коленями. Берди покрутил перед его носом хрустящей десятидолларовой купюрой. В октябре 2000 года для пацана в поселке это были космические деньги — можно было накупить гору жвачек «Турбо» и три месяца чувствовать себя королем. Задачу мальцу поставили четкую.

— Слушай сюда, боец, — напутствовал его Берди. — Зайдешь во двор к Аману-ага. Если выйдет сам старик, попросишь сахара — скажи, мол, у мамы гости, чай заварить нечем. Но твоя главная цель — Сурай. Ей ты должен незаметно ткнуть в руку вот эту записку.

На клочке тетрадного листа в клетку корявым почерком Берди было выведено: «noýabr aýyň 11-ne sagat gije ikiden soň duşuşmaly» (11-го ноября, ночью, после двух часов встречаемся).

План был на грани фола, но малец оказался сообразительным. Пацан взял пиалу и растворился в темноте. Минут через пятнадцать он пулей влетел на заднее сиденье БМВ, где Берди с Тойлы сидели на изменах. Пиала была пуста, а Мердан сиял как начищенный самовар:

— Всё на мази! Дверь открыл сам Аман-ага — злой, а сзади на стене дробовик висит. Я про сахар наплел, он ушел на кухню, а Сурай в коридор выглянула. Я ей прямо в карман халата бумажку сунул и подмигнул! Аман-ага вынес сахар, я сказал «саг болуň» и припустил сюда!

Берди облегченно выдохнул, отдал пацану заслуженную десятку, и тот растаял в ночи, чувствуя себя агентом 007. Записку передали седьмого ноября. До часа «Х» оставалось четыре дня.

Но пацаны не учли одного — характер самой Сурай. Она, конечно, прочитала корявые строки, поплакала от избытка чувств, спрятала листок под подушку... и благополучно про него забыла! В её голове дата одиннадцатого ноября существовала как какой-то абстрактный далекий праздник, а не как реальный приказ к действию.

И вот наступила та самая ночь. Часы показывали два часа после полуночи. На улице стоял собачий холод, пронизывающий ноябрьский ветер завывал между домами. Красная «пятёрка» «Я здесь» тихо, накатом, подошла к перекрестку за сто метров до дома Амана-ага. Чтобы не будить поселок и не нарваться на дробовик охотника, Тойлы заглушил мотор. Вылезя из салона, они с Берди уперлись руками в багажник и вручную, матерясь сквозь зубы, дотолкали тяжелую немецкую машину до самого забора.

Тойлы остался на шухере, а Берди встал под окном. Темнота — хоть глаз выколи, и полная тишина. Сурай не выходила. Берди начал паниковать. Каждая минута промедления могла закончиться зарядом дроби в задницу. Он присел, нащупал на холодной земле мелкие камушки и катушки грязи и начал бросать их в стекло. Цок! Цок! Это было чертовски рискованно, он рисковал разбить окно к чертям, но нужно было что-то предпринимать.

Наконец, после долгих и отчаянных попыток, штора дрогнула. Окно со скрипом приоткрылось, и в проеме показалось заспанное лицо Сурай. Она удивленно моргала, вообще не понимая, почему под её окном глубокой ночью кто-то стоит. Берди активно, как ветряная мельница, замахал руками, подзывая её к себе. Сурай откровенно тормозила, соображая минуты три, но в конце концов до нее дошло. Кое-как накинув халат, она тихо выскользнула через дверь во двор.

Берди схватил её за руку и потащил к машине. Тут в Сурай проснулась «принцесса»: она начала символично сопротивляться, слабо вырываться и шептать: «Ой, Берди, мне страшно, я не могу...». Но Берди, не обращая внимания на этот спектакль, уверенно открыл заднюю дверь и усадил её в салон. Особых трудностей она ему не доставила — для приличия поломалась и хватит. Дверь захлопнулась.

Самым верным решением в этот момент было бы поехать в дом Анна, старшего брата Берди. Но парни понимали: взбешенный Аман-ага первым делом перевернет вверх дном дома всех родственников. Нужна была глухая конспирация. Благо, Тойлы подсуетился — за долю от выигранных баксов арендовал им однокомнатную квартиру в городе.

Тойлы нажал на газ, мотор взревел своим кричащим выхлопом, и «Я здесь» с пробуксовкой сорвалась с места, унося их в городскую тьму. Так и началась их совместная «романтичная», «полная любви» жизнь, которой суждено было превратиться в жесткое выживание всего через несколько коротких лет...Прошел примерно год после того, как Сурай и Берди сбежали в город. Первые месяцы их «новой жизни» еще как-то держались на остатках романтики, дешёвых поцелуях, лапше быстрого приготовления и разговорах о «будущем». Но будущее почему-то не торопилось приходить.

Город встретил их не как влюбленных героев, а как очередных провинциалов без денег и нормальной профессии.

Берди сначала держался бодро. Играл в карты, крутился возле баров, знакомился с мутными людьми, иногда приносил домой деньги. Иногда даже много. Тогда он приходил довольный, покупал шашлык, дешёвое вино и начинал строить планы: — Вот увидишь, Сурайка, скоро поднимемся. Куплю тачку лучше, чем у Тойлы. Потом квартиру.

Сурай слушала и улыбалась. Она всё ещё верила ему. Верила почти как ребёнок.

Но хорошие дни случались всё реже.

Берди начал приходить домой поздно. От него пахло водкой, сигаретами и какими-то чужими подвалами. Иногда он был весёлый и болтливый, иногда — злой и молчаливый.

Потом появились новые друзья.

Худые типы с бегающими глазами, которые говорили слишком быстро и смеялись без причины. Они могли сидеть на кухне до утра, курить, пить чай литрами и обсуждать какую-то чушь так, будто решают судьбу мира.

Сурай их боялась.

Особенно одного — по кличке Шакал. У него были жёлтые зубы и странная привычка чесать шею, когда он смеялся.

— Не нравится мне этот человек, — тихо сказала однажды Сурай.

— Да ты вообще ни хрена не понимаешь в людях, — раздражённо ответил Берди.

После этого он впервые толкнул её плечом.

Не сильно.

Но Сурай потом полночи плакала в ванной.

Сначала Берди просто пил.

Потом начал курить какую-то дрянь.

Потом появились таблетки.

Потом порошок.

Он сам не заметил, как всё это стало для него важнее сна, еды и даже самой Сурай.

Иногда он сидел ночью на полу возле дивана, чесал руки и смотрел в одну точку.

— Берди… что с тобой?.. — испуганно спрашивала Сурай.

— Отстань… просто голова болит…

Но это была уже не просто «голова».

Деньги исчезали быстро.

Сурай сначала продала свои серёжки.

Потом золотое кольцо матери.

Потом цепочку.

Берди каждый раз обещал: — Последний раз, клянусь.

Но «последний раз» почему-то никогда не заканчивался.

Квартира становилась всё грязнее.

В холодильнике всё чаще стояла только вода, майонез и засохший хлеб.

Однажды ночью Берди пришёл особенно странный. Глаза стеклянные, руки дрожат, губы белые.

Он начал судорожно рыться по шкафам.

— Где деньги?!

— Какие деньги?.. — испугалась Сурай.

— Не тупи! Деньги где?!

Он переворачивал вещи, швырял одежду на пол, открывал ящики так, будто искал бомбу.

Сурай впервые увидела в нём не любимого человека.

А какого-то чужого, больного человека.

— У меня ничего нет… — дрожащим голосом сказала она.

Берди подошёл вплотную.

— Тогда достань.

— Как?..

— Мне плевать как! У Марал попроси! У соседей! Укради! Мне нужны деньги!

Сурай смотрела на него и не узнавала.

Тот самый «король её сердца» сейчас стоял перед ней с дрожащими руками и глазами загнанного зверя.

— Берди… ты пугаешь меня…

— Деньги!!! — заорал он так, что Сурай вздрогнула.

Потом он вдруг сел на пол и схватился за голову.

Его начало трясти.

Сурай медленно отошла назад.

Накинула куртку.

Тихо открыла дверь квартиры.

И вышла.

На улицу.

В холодную ночную темноту.

Вышла на чужую городскую улицу. В холодную ночную темноту. Подальше от этого ада.

Идти посреди ночи девятнадцатилетней девчонке в чужом городе было абсолютно некуда. Кое-как, кутаясь в куртку от пронизывающего ноябрьского ветра, Сурай добрела до автостанции. Окна здания были темными, но боковая дверь оказалась открыта. Внутри пахло остывшим чаем, дешевым табаком и хлоркой. Из живых душ здесь был только старик-охранник в помятой форме, который сидел под тусклой лампой у обогревателя.

Он не стал выгонять заплаканную, замерзшую девчонку. Наоборот, молча пододвинул ей стакан горячего чая в алюминиевом подстаканнике. Сурай грела пальцы о стекло, и её прорвало. Всю ночь, размазывая слезы по лицу, она выплескивала чужому человеку свою историю — про «корабль любви», побег из дома под окнами, проданное кольцо матери и безумные зрачки Берди.

Старик слушал молча, тяжело вздыхая и шевеля седыми усами. Когда Сурай замолчала, он посмотрел на нее долгим, полным жалости взглядом, достал из кармана насвай и тихо сказал:

— Эх, дочка, дочка... Ты думаешь, ты одна в этот капкан попала? У меня дома точно такой же «король» сидит. Мой собственный сын. Тоже начинал с какой-то травы, потом на иглу сел. Вынес из дома всё, до последней ложки.

Старик поправил старую куртку на плечах и горько усмехнулся:

— Теперь я в свои под семьдесят лет охраняю эту коробку по ночам, чтобы прокормить его детей и его жену — мою невестку и внуков. Сын — живой труп, от него только тень осталась. И тебя, глупая, ждало бы то же самое. Рожала бы детей в этой грязной однушке, пока он твою жизнь на порошок меняет.

Сурай сидела, уставившись в пол, и каждое слово старика било её прямо в сердце. В её наивной, туповатой голове будто тумблер щелкнул. Перед глазами встал Аман-ага. Его наполненные слезами глаза, его дробовик на стене и слова: «Я не могу отдать тебя на растерзание этим гиенам... Жизнь — твоя».

Только сейчас, сидя на грязном вокзале и слушая чужого несчастного отца, Сурай впервые в жизни поняла настоящую цену своего собственного отца. Поняла, как сильно он её любил и от какого страшного ада пытался уберечь.

Когда за окнами автостанции начал брезжить серый утренний рассвет, Сурай встала, поблагодарила старика и пошла к первой утренней маршрутке.

Домой. К отцу.

Когда Сурая добралась до дома, уже светало.

Она долго стояла у калитки, не решаясь постучать. Руки дрожали от холода, глаза опухли от слёз, а нос окончательно перестал слушаться свою хозяйку.

Наконец она тихо постучала.

Через несколько секунд дверь открыл Аман-ага.

Он был в старом свитере, сонный, с тяжелым взглядом человека, которого жизнь давно разучила удивляться. Но когда он увидел дочь, его лицо будто застыло.

Сурая стояла перед ним растрепанная, заплаканная, с красным носом и мокрым рукавом куртки, которым она безуспешно пыталась вытирать то слёзы, то бесконечные сопли. Но чем больше она вытирала, тем хуже всё становилось — лицо уже блестело от слёз, холода и этой липкой смеси стыда и истерики.

— Па... папа... — захлебываясь, выдавила она. — Прости меня... папа...

Она попыталась вдохнуть, но вместо этого громко всхлипнула, закашлялась и чуть не подавилась собственными соплями.

Аман-ага несколько секунд смотрел на неё.

В его глазах одновременно стояли:

злость,

жалость,

обида

и усталость.

Потом он тяжело вздохнул и буркнул:

— Ну заходи уже... пока совсем не утонула в своих соплях.

Сурая вдруг расплакалась ещё сильнее.

Глава 5 «Горький смех»

Как говорится в эпосе «Гёроглы»:

«Теперь спрашивайте вести у того, кто остался среди развалин».

Похоже, теперь эти слова были про Берди.

А развалины у него были конкретные.

Когда-то он строил из себя героя какой-то дешёвой драмы, ходил с высоко поднятым подбородком и ухмылкой человека, которому море по колено. Но прошло всего несколько месяцев, и даже уличные бродяги начали смотреть на него с жалостью.

Его любимая разноцветная рубашка превратилась в половую тряпку. Кожаную куртку он давно продал. Потом ушёл мобильник. Потом всё остальное, что можно было продать хотя бы за копейки.

Однажды к нему заехал Тойлы — просто поздороваться.

Но Берди не успел даже нормально ответить на салам, как сразу начал просить денег в долг.

Тойлы тогда молча посмотрел на него и вдруг почувствовал не раздражение, а жалость.

Он всё-таки дал ему немного денег.

Да и сам Тойлы уже был не тот.

После аварии и рождения дочери он сильно изменился. От его красной «пятёрки» «Я здесь» почти ничего не осталось. Машину смяло так, будто по ней танком проехались. К счастью, в салоне, кроме самого Тойлы, никого не было.

Две недели он пролежал в больнице.

А когда вышел — начал читать намаз.

Наверное, в тот день он впервые по-настоящему испугался смерти.

Берди в конце концов осознал что так жить нельзя и решил вернуться домой.

Он пришел домой и стучал в дверь. Дверь открыл Ашир гиена.

- Привет пап! Я пришел домой -

- Хмм пришёл значит? -

- Ну да, а где мама? - сказал Берди и хотел сунуть голову в дом и в друг ему в глаз прилетел кулак гиены. Берди отбросила где-то в метр.

- Иди на хрень отсюда нарик грёбаный - сказал гиена и закрыл дверь

Берди лежал возле калитки, держась за глаз. В голове шумело. Во рту чувствовался вкус крови и дешёвой водки.

Во дворе снова стало тихо.

Только где-то вдалеке лаяли собаки.

Он медленно сел на холодную землю и вдруг усмехнулся.

— Вот тебе и дом… — пробормотал Берди, сплёвывая кровь.

Сколько он так просидел — он и сам не понял.

Потом возле дома остановилась старая машина.

Из неё вышел Анна.

Он сразу заметил Берди, сидящего возле ворот, помятого, грязного и с опухшим глазом.

Несколько секунд Анна молча смотрел на младшего брата.

— Гиена? — коротко спросил он.

Берди криво усмехнулся:

— Ага… папка соскучился.

Анна тяжело вздохнул.

— Вставай давай.

— Да нормально я… — пробормотал Берди.

— Я сказал — вставай, пока ты тут совсем не сдох.

Анна поднял его за плечо.

Берди еле держался на ногах.

От него пахло перегаром, улицей и какой-то безнадёжностью.

Анна молча открыл дверь машины.

— Поехали ко мне.

— А Гиена?..

— Да пошёл он.

Берди сел в машину и впервые за долгое время почувствовал не страх и не ломку.

А какое-то странное спокойствие.

Будто жизнь ещё не совсем закончилась.

Сурай же тогда как ушла из этого города домой поступила иначе. Она по совету отца выступала в университет. Прошли годы пять или семь. Сурай стала управляющая в одной из авторитетных компании.

Берди жил у Анна.

Работал где придётся: таскал трубы, чинил старые краны, помогал на стройках. Наркоту он действительно бросил. Карты тоже остались в прошлом.

Но алкоголь никуда не делся.

По вечерам от него всё равно пахло дешёвой водкой и какой-то тихой усталостью.

Анна видел это.

Но молчал.

Потому что понимал: некоторые люди бросают наркотики не потому, что стали сильными. А потому что жизнь уже окончательно их избила.

Однажды вечером Анна вернулся домой позже обычного. Снял куртку, помыл руки и бросил на стол газету.

— Завтра в город поедешь.

Берди лениво поднял глаза:

— Зачем?

— Работа есть.

— Какая ещё работа?

— В одну фирму слесарь нужен.

Берди усмехнулся:

— Да кому я нужен…

Анна спокойно закурил.

— Мне тоже когда-то казалось, что ты уже никому не нужен.

Берди ничего не ответил.

Анна сделал затяжку и продолжил:

— Зарплата нормальная. Если опять не забухаешь — удержишься.

— А фирма чья?

Анна пожал плечами, будто между делом:

— Какая разница.

Но на самом деле разница была.

Анна уже слышал фамилию директора.

И почти сразу понял, кто это.

Сурай.

Он не знал, специально ли Аллах снова сталкивает этих двоих лбами или это просто очередная насмешка жизни.

Но Анна хотел увидеть одну вещь:

изменился ли Берди хоть немного.

Или внутри него всё тот же сопливый идиот с «кораблём любви» вместо мозгов.

На следующее утро Берди надел свой единственный более-менее чистый пиджак, побрызгался дешёвым одеколоном и поехал в город.

Сам не зная, куда именно его отправил брат.

Дверь кабинета тихо открылась.

— Заходите, — устало сказала Сурай, не поднимая глаз от бумаг.

В кабинет медленно вошёл мужчина лет тридцати. Дешёвый серый пиджак сидел на нём криво, ботинки были пыльные, а лицо — помятое жизнью и алкоголем. От него слегка тянуло перегаром, который не могли скрыть ни жвачка, ни дешёвый одеколон.

— Здрасьте… Мне сказали, вам слесарь нужен…

Сурай машинально подняла глаза.

И замерла.

Берди тоже застыл.

Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга.

Когда-то он называл её «принцессой».

Когда-то она называла его «королём своего сердца».

Теперь перед ней стоял уставший мужик с больными глазами и дрожащими руками.

А перед ним — элегантная женщина в дорогом тёмном костюме, с аккуратной причёской и холодным, взрослым взглядом.

Жизнь будто специально поставила их друг напротив друга, чтобы посмеяться.

Сурай медленно откинулась на спинку кресла.

Посмотрела на него ещё раз — с головы до ног.

И вдруг тихо сказала:

— Ну и работник…

Берди криво усмехнулся, опустил глаза на свой мятый пиджак и ответил:

— Ну и башлык…

Наступила секунда тишины.

А потом они одновременно начали смеяться.

Громко.

Почти истерически.

Так смеются люди, которые слишком много потеряли.

Сурай смеялась, закрывая лицо рукой, и впервые за много лет у неё потекли слёзы — уже не от любви, не от страха, а от какого-то горького абсурда жизни.

Берди согнулся пополам и хрипло ржал, кашляя от сигарет и дешёвого алкоголя.

Они смеялись долго.

Наверное, почти минуту.

Будто вся их молодость, все «корабли любви», «короли сердца», побеги под окнами, сопли, слёзы, наркотики, надежды и разрушенные жизни вдруг превратились в старый глупый анекдот.

Потом смех резко оборвался.

В кабинете стало тихо.

Сурай вытерла уголки глаз и уже спокойно спросила:

— Пьёшь?

Берди пожал плечами.

— Бывает.

— Наркоту бросил?

— Давно.

Она молча кивнула.

Потом открыла папку с документами.

— Ладно… слесарь нам действительно нужен.

Берди поднял глаза.

— Берёшь?

Сурай посмотрела на него долгим, странным взглядом.

Не как женщина, которая всё ещё любит.

И не как женщина, которая ненавидит.

Скорее как человек, который слишком хорошо понял одну простую вещь:

жизнь никого не жалеет.

— С понедельника выходи, — тихо сказала она.

Берди молча кивнул.

Развернулся и пошёл к двери.

Уже взявшись за ручку, он вдруг остановился.

— Сурай…

— Что?

— А ты… счастлива?

Она не ответила сразу.

Посмотрела в окно на вечерний город.

И спокойно сказала:

— Я просто живу, Берди.

Он криво усмехнулся.

— Ну… это уже неплохо.

И вышел.

А Сурай ещё долго сидела в тишине, глядя на закрытую дверь.

Потому что иногда любовь не заканчивается ненавистью.

Иногда она заканчивается горьким смехом.

Эпилог

Настоящий отец Анны умер ещё в конце восьмидесятых.

Тихо.

Без длинных прощаний и без особых разговоров.

Он работал водителем, часто болел и однажды просто не проснулся ранним утром. В поселке тогда коротко сказали:

— Сердце.

После его смерти Бибиш осталась одна.

С маленьким Анной на руках, без нормальных денег и без особой надежды на помощь.

А жизнь в поселке никогда не любила одиноких женщин.

Особенно бедных.

Примерно через год возле их дома всё чаще начал появляться Ашир по прозвищу Гиена.

Тогда он ещё не выглядел окончательно пропащим человеком. Работал завмагом, носил выглаженные рубашки, шутил, крутился среди людей и умел казаться «хозяйственным мужиком».

Хотя внутри уже был тем самым Аширом Гиеной.

Люди, конечно, судачили.

Одни говорили:

— Бибиш продалась.

Другие махали рукой:

— Да куда ей было деваться…

Но правда была намного проще и намного печальнее.

Она просто боялась будущего.

Ашир умел выживать.

Умел доставать деньги. Умел договариваться. Умел пролезать там, где другие ломались.

Для женщины с ребёнком этого иногда достаточно.

Потом родился Берди.

И как ни странно, Гиена действительно любил его.

По-своему.

Как умел.

В день рождения сына он напился от радости и ходил по улице почти до утра, повторяя:

— У меня сын родился!

Анна тогда уже был достаточно взрослым, чтобы многое понимать.

Он видел, как мать постепенно устает от жизни. Видел, каким человеком становится Гиена. Видел, как растёт Берди — шумный, глуповатый, вечно попадающий в какие-то истории.

И всё равно любил его.

Хотя Берди даже не был ему братом по отцу.

Но, наверное, настоящая семья определяется не кровью.

А тем, кто поднимает тебя с земли, когда остальные проходят мимо.

Анна никогда не говорил Берди красивых слов. Не читал морали. Не пытался выглядеть мудрецом.

Он просто раз за разом вытаскивал его обратно из грязи.

Сначала из детских драк. Потом из долгов. Потом из наркотиков. Потом — из него самого.

И иногда этого достаточно, чтобы быть братом.

Жизнь потом раскидала их всех по разным дорогам.

Тойлы рано постарел и всё чаще молчал. После аварии он так и остался человеком, который при разговоре иногда машинально трогал грудь, будто до сих пор проверял — жив ли.

Сазак ага окончательно поседел, но всё так же стоял за стойкой своего «Сушняка» и ворчал на молодёжь.

Марал вышла замуж за какого-то спокойного человека из города и, наверное, единственная из всех научилась жить без лишней драмы.

Сурай больше так и не вышла замуж.

Не потому что не могла.

Просто после всего пережитого она перестала верить в красивые слова про вечную любовь.

А Берди…

Берди жил.

Иногда работал. Иногда пил. Иногда смеялся.

Но уже без прежнего шума и глупого геройства.

Только редкими вечерами, сидя во дворе у Анны с дешёвой сигаретой в руке, он вдруг вспоминал молодость.

И тогда начинал тихо смеяться.

Тем самым горьким смехом человека, который слишком поздно понял цену напрасных слёз.

Конец.