Наполняя тьмой

Глава 1

Воздух в разломе был густым и сладковато-приторным, словно смесью болотных испарений с горелой пылью.

Я мысленно пролистывал свой составленный по итогам походов список — каталог самых отвратительных существ из Разломов. Склизкие, вонючие, ядовитые... Но все они меркли перед теми, кто владел магией. А венцом творения были те, кто делал это сообща. Вот как эти твари — проворные ленивцы, прозванные в каталоге «лысыми енотами».

Название было обманчивым. Они не были лысыми — их шкура была покрыта бледно-оранжевой, переливающейся в мутно-белый цвет шерстью, которая на расстоянии создавала жутковатую иллюзию голой, мурашковой кожи. И что было всего обиднее — их рост. В полный рост — по пояс взрослому мужчине, а мне, значит, чуть ниже плеча. Но какие же они были гады ловкие! И как слаженно работали!

Да и весь этот разлом был одним сплошным нагромождением неприятностей. Первые часы зачистки прошли почти легко. Я снова увлекся, изощряясь в плетениях для Печати Пентакля. Перебрав десятки комбинаций, я с удивлением обнаружил, что самое безобидное слово «Зерно» рождало смертоносную комбинацию: самонаводящиеся сгустки сконцентрированной тьмы, выкашивающие дюжину целей за раз. Печать лишь тускнела, не гасла, и стоило напитать ее силой — она снова была готова к бою. Не будь скоро намеченного урока с Суртулом, я бы так и остался верен этому «Зерну», позабыв про другие эксперименты.

— Господин! — пронзительный крик Сильги вонзился в слух, резче любого клинка.

Я инстинктивно присел, сделав перекат в сторону, и взглядом отыскал своего мечника. Сердце сжалось. «Ну, вот и отслужил, добрый нож», — мысленно попрощался я с подарком Святика. Тот самый траншейный нож, прошедший со мной битву с первым бесом... Теперь в руке Сильги торчала одна лишь рукоять, обугленная и дымящаяся.

Сначала он отбивался от магических атак длинным мечом — меч рассыпался в искры под градом магических выбросов. Затем топором — и топор постигла та же участь. Так, один за другим, он потратил всё свое вооружение. Минуту назад я в отчаянии швырнул ему свой нож — и вот теперь сгорел и он. В руках у Сильги оставался лишь скрученный в тугой жгут его собственный кольчужный рукав — жалкий щит против магии.

— Уходи за холм, к ребятам! — резко скомандовал я, отползая за валун. — Хватит геройствовать! Я справлюсь, не переживай!

Я попытался звучать уверенно, но внутри эта уверенность таяла с каждой секундой. Сколько я уже перестреливался с этими «енотами»? А они всё держались. Вся проблема была в их магической защите. Мои отработанные печати, включая любимое «Зерно», скользили по ним, как горох о стену. Нужно было что-то новое, и прямо сейчас. Давить силой не выходило — их было слишком много. Требовалось пробить защиту и выкосить всю стаю разом. Положение было аховым: на земле лежали всего три-четыре тушки, а из-за деревьев и камней ещё с десяток продолжал свои магические обстрелы.

Пришлось экспериментировать на ходу, под свист враждебных заклинаний.

Первая новая печать провалилась. Вторая оказалась бесполезной, зато руна «Вонючка» сработала в печати с чудовищной силой. Воздух стал густым и невыносимым.

— Фу-у-у... Господин, да это хуже трупного яда! — донёсся с холма возмущённый голос Ораты.

Я, сдерживая рвоту, собрал волю в кулак и попробовал новую связку — «Туман Хаоса», «Дрожь» и, наконец, «Призыв». Кого призывать, кроме них самих? Но иначе не выманить этих прячущихся гадов.

И — о, чудо! — печать сработала. Твари, бились в конвульсиях, срываясь с задних лап, поползли по земле, повинуясь неведомой силе. Их хищные, умные глазки помутнели от ужаса.

— Ничего себе... Смотри-ка, ползут, как пьяные тараканы! — громко прошептал кто-то из моих парней.

Я не знал, сколько продлится эффект. Медлить было нельзя. Проверенная печать «Серп». В воздухе вспыхнули серпы чистой тьмы. Один, второй, десятый... Каждый прочертил в воздухе багровую линию, разрезая дрожащие тела. Монстры медленно, почти церемонно, распадались на две половинки.

Тишина. Я откинулся на спину, чувствуя, как из меня уходят последние силы.

— Всё... Идите... — еле выдохнул я, и через мгновение мои ребята уже были рядом.

— Что, Турчай, посеял свою знаменитую шляпу? — выдохнул я, глядя на атамана, чья бритованная голова блестела в тусклом свете разлома.

Турчай хмыкнул, вытирая пот со лба: — А куда деваться, господин? Не прятаться же, пока вы один воюете. Это Велеша надоумил.

Велеша, молодой русоволосый боец, оживился: — Да я предложил на палки шляпы надеть да махать ими из-за холма! Отвлекающая тактика! Сработало?

— Сработало, — усмехнулся я. — Только шляпы, я смотрю, все свои пожертвовали.

— Не только свои, — мрачно пошутил Ората, поправляя ремень. — Мою заодно приспособили. Теперь я как шут без колпака.

— Молодцы, парни, — я с трудом поднялся на ноги. — Спасибо. Без вашего «театра марионеток» у меня бы не хватило времени на новую печать.

— Зато каждый новый разлом проходим всё легче и легче! — с непоколебимым оптимизмом заявил Велеша.

Турчай тут же щёлкнул его по затылку: — Сплюнь, дурак, сглазишь! Иной одноуровневый страшнее двухуровневого бывает.

— Ну а чего? — не унимался Велеша. — Мы же не лезем, куда не следует!

— А помнишь в прошлом «простом» разломе? — вступил в разговор мудрый Ората, набивая трубку. — Ярослава та кувшинка чуть не сожрала. Вернулся потом в одном ремне да в юбке, связанной из наших же рубах. Не зарекайся.

Ребята засмеялись. Напряжение немного спало.

— Ладно, хватит болтать, — прервал я привал. — Сильга, камни из средоточий собрал?

Мечник, сидя на корточках, шилом, отобранным у мёртвого енота, ловко выковыривал из средоточий мелкие, тускло поблескивающие камешки.

— Собираю, господин. Будет с тысячу каждая, не больше. — Навскидку оценил мечник. — Сила у них сырая, неотёсанная.

После такой битвы нас должен был ждать «князь разлома», как метко придумал название самой последней в Разломе твари Турчай. Так уж заведено: если после основной свалки портал не закрывался, где-то поблизости дожидался своего часа особый, сильный монстр.

Рощица, служившая енотам пристанищем, осталась позади. Мы сделали несколько шагов вперёд, и я, по привычке, швырнул в пустоту руну молнии. Энергия вспыхнула и растаяла. Мы стояли на самом краю, но разлом не схлопывался, и никакой «князь» не появлялся.

Внезапно сзади, возле холма, грянули выстрелы. Ледяная дурная мысль пронзила меня. Хитрость разлома раскрылась: его князь пробудился прямо за спиной у моей команды.

Я рванул на звук. Существо, похожее на косорукого батьку усопших енотов с горящими глазницами, неспешно двигалось к холму. Его перекаченная правая лапа завершалась адамантовыми когтями, которые скрипя по камням, высекали искры. Выстрелы моих ребят не причиняли ему вреда, растворяясь в сантиметрах от тела в бледно-оранжевых всполохах.

Тварь готовилась к броску, выискивая глазами самую лакомую цель.

Я не стал долго ждать. Внутри всё закипело от ярости и страха за своих. Две печати — что принесли победу над енотами — слились воедино и ударили по существу. Его просто разорвало изнутри, превратив в дождь из крови и снежинок из оранжевой шерсти. Подряд три серпа оказались перебором.

Камешек из разорванного средоточия «бати» лысых енотов мерцал полезными переливами тысяч на пять, вхудшем случае на три, восхищённо оценил добычу Сильга. Дальше — привычная уже схема: молния, искры, хрустальное рождение кристаллов, быстрый сбор и бегство к выходу.

Это был последний разлом в месяце. Завтра отсыпаться, а потом — встреча с Суртулом. Называть эту рогатую тварь учителем всё ещё было странно, но в сознании он прочно занимал эту роль. И это беспокойное чувство в груди подсказывало — ничего хорошего это не сулит.

До встречи с ним нужно было ещё заказать оружие для Сильги, да такое, чтобы оно не разрушалось от сырой магии врагов.

— Сильга, завтра с утра ровно в восемь ты будешь ждать меня у моего дома, — напомнил я, пресекая все возражения на корню.

— Может, я обычное оружие куплю? Вы же не представляете, сколько стоят рунические сплавы... — Сильга в очередной раз попытался уклониться от моей затеи, его честное, мужественное лицо скривилось в гримасе, будто он съел лимон.

— Вот завтра пойдём и представим, — я оставался непреклонен. — В этот раз нам повезло, и мы столкнулись со слабенькими магическими тварями. Но я читал, что в Разломах попадаются и весьма опасные особи. Чаще, конечно, магические звери — одиночки, но есть такие, что запросто одолели бы целую дюжину этих енотов. Поэтому для единственного таланного мечника в нашей атаке оружие должно быть соответствующее — которое не рассыпается в пыль от первого же магического выброса.

Я уже давно собирался сходить к тому самому кузнецу, чтобы уточнить насчёт стоимости, но всё никак не мог собраться. Это был единственный мастер в Самаре, который умел работать с демонским песком из так называемых «оранжевых отражений» — а по сути, с песком из Нижнего мира. Мечи, топоры и прочие режуще-колющие предметы, выходящие из его рук, были способны противостоять магическим атакам. Именно он, нехотя, цедя слова между глотками кофе, которым я его угощал, когда-то и рассказал мне об этом.

Утром мой палец щёлкнул по кумполу игрушечной пожарной машины, заменявшей мне будильник. Она замигала красным, ещё раз пискнула и затихла. Подобные мелочи, о которых я бы никогда не подумал, мама успела накупить за последнюю неделю. Было в этом что-то тёплое и уютное — знать, что кто-то позаботился о твоём комфорте в таких, казалось бы, незначительных мелочах.

Взять тот же держатель для туалетной бумаги. Предыдущий хозяин, видимо, обладал извращённым чувством юмора, привинтив его к двери. Получался дьявольский механизм: стоило захлопнуть за собой дверь, как пластиковый коготь с рулоном больно шёл в атаку, заставляя меня в полусогнутом положении опираться на унитаз. А в моменты уединённых размышлений на фарфоровом троне эта вращающаяся штуковина мерно раскачивалась у самого носа, не позволяя даже склонить голову. Архитектор, проектировавший эту квартиру, явно ненавидел человечество, создав санузел настолько крошечным, что даже мне, подростку, было в нём тесно. Жуть, что будет, когда я вырасту.

И вот мама — не знаю, подметила ли она сама или я в сердцах проронил — этот дьявольский механизм был демонтирован. Новый держатель красовался на стене, сбоку. Теперь бумага отматывалась с лёгким шелестом, а не шла в боекомплекте против моей поясницы. Пока я вспоминал эту маленькую победу над бытовым абсурдом, моё тело совершило утренний ритуал и направилось к раковине. Мама уже ждала на кухне, и воздух был густ от запаха свежего кофе и подрумяненного хлеба.

— Ярик, уже половина восьмого. Скоро придёт твой товарищ, о котором ты вчера говорил, — объявила она, давая понять, что я провисел в транзите между кроватью, туалетом и ванной целых десять минут.

— Мам, ну куда столько? — удивился я, глядя на огромную порцию ветчины с овощами, щедро присыпанную тёртым сыром. — Я же только в мастерскую и обратно, обедать буду дома. Мы сегодня в пустошь не собираемся.

— Завтрак съешь сам, обедом поделись с другом, ужин отдай врагу, — выпалила мама свою любимую пословицу, которую взяла на вооружение, начав худеть после шести.

— Начитаются люди в книжках глупостей и потом всем рассказывают, — шутливо усмехнулся я, с наслаждением вонзая вилку в запаянную яичным раствором ветчину.

— Бывает, что в книжках и правильные вещи пишут. Книжка книжке рознь, — парировала мама, отхлёбывая чай и с умилением наблюдая, как я уплетаю ветчину с овощами.

— А у меня как-то с книжками не сложилось. У нас как книжку не напишут, так потом из-за её содержания миллионы людей друг друга режут, — почему-то вспомнились мне отголоски прошлых жизней.

— Глупости. Никто никого резать из-за книжки не станет, а тем более миллионами. Ты мне лучше скажи, какую тебе тёплую пижаму купить — с машинками или, может, с абстрактным рисунком? — Мама, как обычно, переключилась на хозяйственные дела, не желая углубляться в философию.

— Да зачем мне пижама-то? — Как же? Начинаются холодные деньки. Зима близко. А когда ещё включат отопление? — Мам, ну это же Римский район. Спроси у Светланы, как подать заявку, — если захочешь, они могут включить отопление и раньше.

За чашкой кофе мы ещё немного обсудили хозяйственные дела, которые меня не особо интересовали, но я всё же поддерживал разговор, чтобы не оставлять маму одну с грузом ответственности за наш быт. Наконец руна «слуха», оставленная мной у входа, донесла, что к дому подошёл кто-то и остановился. Поскольку ждать кроме Сильги было некого, а пришёл он на десять минут раньше. Не стал заставлять его томиться и, попрощавшись с мамой до обеда, вышел.

Увидев Сильгу, я едва сдержал смех. Мой суровый мечник преобразился до неузнаваемости. На нём была широкополая шляпа, та самая, «поморская», что была в диковинку в наших краях. Её носили где-то у Грифичей, на побережье Варяжского моря, и вид её сразу вызывал ассоциации с ветром, солью и дальними плаваниями.

А у нас, в глубине континента, «поморами» звали всех подряд, кто хоть раз видел большую воду, даже если это было озеро. В дополнение к шляпе Сильга облачился в длинное узкое пальто, почти полностью скрывавшее сапоги и чуть ли не волочившееся по земле.

Весь его вид кричал: «Сегодня выходной, и я не собираюсь никого рубить!»

— Я, в общем, вот... — брякнул он, увидев меня.

— Вот это да! А я думал, к нам бухгалтер из княжеской управы пожаловал, да ещё в такой экзотической шляпе, — я дружески хлопнул его по плечу, сбивая невидимую пыль.

— Так я раньше охранником на баржах ходил. А у нас капитан из поморов был... Вот... — пожал плечами Сильга, словно оправдываясь.

— Да я шучу. Образ отличный. Ну что, погнали на трамвае? — Так я ж не знаю, куда идти. — Я в том смысле, что можно на трамвае, можно на автобусе. До трамвая идти подальше, зато он останавливается прямо напротив оружейки. — Молодой господин, мне всё равно. Как скажете, так и пойдём.

Минут двадцать мы качались в салоне старого, дребезжащего трамвая, который периодически пыхал угольным дымом прямиком в салон через открытые окна, несмотря на утреннюю зябкость. Видимо, люди у нас в Самаре с запоздалым зажиганием: отопление в трамваях включат ближе к весне, окна закроют к лету, а когда станет невыносимо жарко, они, наконец, вспомнят, что их можно открыть…. Но сделают это уже осенью.

Район, куда мы направлялись, не сулил ничего хорошего. Дома здесь были покрепче бараков Рабочего посёлка, но доминировали над ними мрачные, почерневшие корпуса заброшенных заводов. Всё вокруг дышало запустением и ржавчиной. Многие производства зачахли, когда Пустошь перекрыла речные пути на Астрахань, оставив после себя лишь эти безмолвные каменные гробы. Мы вышли на пустынной остановке напротив здания, которое когда-то было стеклянным павильоном, а теперь представляло собой груду битого стекла и перекрученного алюминия. За ним угадывался тот самый кузнечный цех.

— Что-то не похоже, что тут торгуют элитным оружием, — скептически огляделся Сильга.

— А разве я говорил что-то про магазин? Это кузня. Мы будем ковать оружие сами — именно то, что нам нужно, а не то, что лежит на прилавках. — Молодой господин, да вы... ну... Это же очень дорого — личное оружие. — Тебе ли не знать, что личное оружие всегда лучше того, что годится для всех? — Ну, так нам же надо зарабатывать на ваше баронство, Ярослав. — Вот именно! Чтобы зарабатывать больше и надёжнее, нужно хорошее оружие.

Обойдя груду битого стекла, мы увидели коренастого, с лицом и руками, покрытыми вековой копотью, мужчину. Он вкатывал в распахнутые ворота цеха тележку с какими-то стальными болванками. Из чрева здания, откуда пахло раскалённым металлом и углём, вырвался резкий, хриплый окрик, прозвучавший как выстрел:

— Долго вас ждать! Я тут уже околел!

Глава 2

Осознавая прожитые тысячелетия и вместе с тем полную потерю памяти о навыках и умениях, которые были наработаны, сидеть как примерный школяр и учить азы всех наук выглядело занятием весьма утомительным. Душно, словно в тесной кладовке, где невозможно расправить свои крылья.

Другое дело — когда переходишь к научной работе или практике. Еще в прошлом месяце, изучая руны по отдельности, я применял их к самым разным вещам: и к железкам, и к деревяшкам, и даже к ноге... мирефуды. И когда в этой научной работе у тебя что-то получается, ты испытываешь наслаждение от созидания — как награду за труды, потраченные на изучение предмета. Тогда ты чувствуешь, что крылья уже несут тебя в полёт.

А буквально на прошлой неделе ко мне пришло очередное видение из прошлых жизней — удивительное, невозможное, невероятное и чудовищное в своей красоте. Высоко в горах в окружении снежных шапок соседних скал на просторном уступе бурлил лавой закопченный горн.

Козлоногие подмастерья били по наковальне огромными молотами так, что молнии от ударов разлетались по всем небесам. Другие подмастерья ворочали в кипящей лаве тяжёлые бруски железа, готового стать небесной сталью. И всем этим шумом грохотом и пеклом руководил загорелый бородач. Пот, стекающий с его мускулистого тела, вначале превращался в прозрачные ручейки в горных ущельях, мягко оплетая скалы и камни. Спускаясь в долину, эти ручьи сливались и превращались в мощную реку, несущую свои воды через просторные равнины и живописные луга.

Я не смог выдержать этой рабочей идиллии и превратил клещи, которыми в горне ворочали брусок железы в гибкие лозы. Брусок сразу подхватила лава, пытаясь утащить его в глубины своего ада. И козлоногому подмастерью пришлось голой рукой спасать уплывающую заготовку. Слёзы боли брызнули из глаз подмастерья, и он сунул обожженную руку в ледяной снег.

— Брат, умоляю тебя, если хочешь наблюдать — наблюдай, но без своих шуточек, — могучий кузнец смотрел прямо мне в глаза, а его борода, переплетенная кожаным ремешочком, трепетала от негодования.

— А как же мне не шутить, брат, если я прошу рассказать мне тайны твоего ремесла, а ты только сопишь в ответ, как и твои кривоногие подмастерья? — я пнул под больную ногу одного из них, отчего тот вновь промахнулся молотом по месту, куда указал кузнец.

— Довольно! — уже с жесткостью в голосе обратился ко мне кузнец. — Тебе ни к чему знать секреты моей профессии. Твоё оружие не связано с металлом. Ты убиваешь всех одними своими шуточками.

— А если я хочу? — я пустил ветер в горн, и тот вспыхнул фонтаном пламени, упираясь в небесный свод. Искры покрыли весь небосклон до горизонта, словно новые звезды.

— Пообещай, что не будешь мне мешать, и тогда я расскажу тебе все тайны моего ремесла, — тяжело вздохнул кузнец и, вытерев руки о кожаный фартук, подвел меня к лотку с бурой.

— Подмастерья не в счёт? Мне очень сложно сдержать себя, чтобы не подставить им подножку или не дать подзатыльник, — я скромно потупил глазки, сделав вид обделённого лакомством ребенка.

— Нет, подмастерьев тоже нельзя трогать, — упер руки в боки кузнец, грозно глядя на меня сверху вниз.

— Хорошо, но только если ты будешь рассказывать интересно. И только сегодня, пока наш брат не отвезет солнце на закат.

— Тогда слушай внимательно. Это бура. Она нужна всего лишь для того, чтобы металл выводить ровным, — он набросил немного белой пудры на заготовку и бросил на неё руну Дрожи.

— А почему ты заклинаешь всего лишь добавку, а не сам металл?!

— Всё нужно заклинать. Но во флюс мы добавляем только руну Дрожи. Знаешь, как воздействует меч, топор или булава, когда бьет по врагу?

— Откуда мне знать? — легкомысленно ответил я. — Я могу уничтожить любого врага без ваших глупых железяк.

— Меч разрубает плоть и металл при помощи двух сил: сила удара и сила дрожи. Когда дрожит лезвие, оно словно быстрая пила, распиливает любое препятствие, даже то, что крепче стали. Но добавлять её в сам металл нельзя, потому что каждому металлу мы даём свой дух, а это может помешать. Поэтому лишь отзвук дрожи мы оставляем для меча.

— Интересно. Давай дальше, куй железо, пока горячо! — я смахнул рукой капли пота, набегавшие мне на глаза, и они обрушили на долину ливень.

Под мощными ударами кривоногих копытных подмастерьев моего брата из простой прямоугольной заготовки на глазах выходило лезвие великого меча. Воздух в кузнице загустел до сладости, сопровождая каждый удар молота своим жарким любопытством. И в тот момент, когда клинок был практически готов, брат бросил свастику с рунами по всем четырём углам.

Четыре символа вспыхнули в воздухе, не огнём, а сгустками чистой силы: Буря завыла между наковальней и молотом, Крепость осела нерушимым грузом, Упругость прогибала сам свет, а Сила… она просто была, как мощь самого мира.

— Вот этот момент, — голос брата прервал гул стихий, — когда руны войдут в действие. Все они вместе сделают этот меч достойным моих братьев-богов.

— А если твой меч попадёт в руки простых смертных? — я задумал очередную хитрость, правда, какую — наблюдая за этой картиной, так и не вспомнил.

— Такое уже было. Потом смертные назвали того человека Сотрясателем Вселенной. Смешные, жалкие людишки.

В тот раз видение таяло постепенно. Я видел себя, как в образе брата кузнеца спускался с величественной горы. Камни крошились под моими стопами, размером с человеческий дом, а ветер гудел в ушах, как шум целого города. Внизу бушевала зелёная долина, покрытая густой растительностью. Там, где поселились смертные люди, бегали тигры, слоны, а в густой листве деревьев прятались обезьяны.

И когда я уже дошел до края долины, мои размеры уменьшились до размеров обычного смертного, и видение закончилось.

После этого я совершал кузнечные экзерсисы с самыми разными предметами.

К сожалению, воспроизвести свастику у меня почему-то не получалось. Я не мог вспомнить, как выглядели те руны, и по памяти пытался воссоздать нечто похожее по смыслу.

Когда у меня получилось с пентаклем — просто в качестве эксперимента над ножами, которые разогревал и закаливал в обычном ведре с маслом, а потом испытывал на прочность обычными ветками, собранными во дворе, — я захотел повторить этот опыт на том оружии, которое мы должны были сделать с кузнецом. И пару дней назад я посчитал себя готовым к работе над настоящим оружием.

— Долго вас ждать! Я тут уже околел! — Хриплый голос из глубины помещения дошёл и до нас с Сильгой.

Заходивший перед нами мужичок с тележкой вместо того, чтобы ускорить свой вялый шаг, оглянулся на нас и, поведя плечом, предложил зайти вперёд него. Судя по всему, уже успел с утра получить нагоняй, а теперь решил прикрыться гостями.

— Уважаемый Игорь Мезиславович, доброе утро, — мой голос отвлёк обладателя хрипоты от разгона подопечных.

Кузнец обернулся, отставив в сторону тяжелый молот. Рядом со мной наш мечник лишь молча кивнул в знак приветствия.

— Ярослав? — Игорь Мезиславович подслеповато щурился, его глаза слезились от едкого дыма, что всё ещё клубился у неразогнанного до конца горна. Он всматривался в меня с нескрываемым удивлением.

— Я звонил вчера вашему руководству. Разве они не передали, что я приду? — ответил я кузнецу своим удивлением.

— Передали, почему же нет. Просто ты сильно изменился за последние... сколько мы не виделись? Месяц-полтора? От силы два.

— Особенности подросткового возраста, — пожал я плечами. — В это время растут очень быстро.

Я и правда стал замечать в последнее время необычайно бурный рост, особенно мускулатуры, что для подростка было делом нехарактерным.

— Должен, кстати, тебе сказать спасибо за тот песок, — кузнец вытер ладонь о фартук и протянул мне руку для крепкого рукопожатия. — Ты даже не представляешь, мне выплатили половину его стоимости. Так что мою летнюю работу, можно сказать, оплатили вдвойне.

— Вашим работодателям нужно отдать должное: из этих денег они выписали и мне небольшую премию. Так что выходит, песок им достался по обычной рыночной цене.

— И да, по твоей просьбе... Необычной, надо сказать. Ты хочешь участвовать в изготовлении мечей и траншейного ножа? А зачем тебе траншейный нож? Может, сделаем нормальный комплект для мечника и специальный набор для Пустоши?

— Мы сделаем всё, — я широко улыбнулся его угрюмому виду. — Задумок у меня много. А траншейный нож — это мой долг.

Было заметно, как меняется настроение кузнеца, едва он оказывается не в роли снабженца, а здесь, в кузне. Здесь он словно дышал полной грудью этим родным, кисловатым воздухом, наполненным дымом и жаром от горна. Здесь он был счастлив. Это был его мир.

Затем началась работа. Поначалу мы, что называется, притирались друг к другу, но вскоре всё пошло без лишних слов. Игорь руководил ударами своих подмастерьев, а здоровенные парни лупили молотами чётко, не ошибаясь ни на миллиметр. Так мы потихоньку сделали одну заготовку, вторую, третью. После этого перешли к вытяжке, и на всех трёх этапах я добавлял руну Дрожи во все флюсы — сначала они посыпали заготовки известью, потом бурой, и в оба состава я вплетал невидимую вибрацию.

И вот, когда мы вытянули полностью лезвие для траншейного ножа — нашего первого почти готового изделия, — я наложил на него пентакль с теми самыми рунами. Единственное, что меня смущало, — мои руны имели несколько иной вид и отличались от божественных. Ведь мои были всё-таки руны демонические. Я с нетерпением ждал, когда же мы проверим эффективность траншейного ножа.

Пока мы работали, я не путался под ногами, а внимательно изучал каждое движение. Я следил, как Игорь разогревает металл до определенного цвета, как ловко подставляет его под удары молотов, пытался сверить свои видения с его методами: угол удара, его сила, точность, то, как тянется полотно и до какого цвета его доводят. Мне понравилась и его команда — слаженная и ловкая. Даже было непонятно, в чём они умудрились провиниться с утра, когда он на них рявкнул, — или же это было его обыденным, привычным обращением с подмастерьями.

Когда мы делали промежуточную обвалку заготовки в песке из «оранжевого отражения» — так они называли песок из Нижнего мира, — я счел нужным добавить свою лепту. Поскольку руны, отменяющей магию, не существовало, а этот песок, вплавляясь в сталь, должен был давать ей способность гасить чары и выдерживать магический натиск (и чтобы оружие не рассыпалось в прах, как когда-то у Сильги в схватке с лысыми енотами), я набросил на раскаленный металл и песок руну Эха. Пусть она усилит и закрепит это свойство, сделает его отзвуком самой прочности.

Для кукри, второго нашего эксперимента, я задумал нечто иное. На песок для этой заготовки легла другая метка — руна Нейтрализации, или, как я ее мысленно называл, Антихаос. Демонические руны редко бывают прямого действия; они не ограждают от стихийной мощи, но могут усмирить магический беспорядок, подавить чужеродную энергию, что порою опаснее любого клинка.

Мне думалось, что в условиях Разломов и Пустоши руна Антихаос должна сработать, как надо.

И, как положено было в видении, не забывал обрабатывать «Дрожью» буру, которой присыпали заготовки.

Так, в грохоте молотов и багровом отсвете горна, истек наш день. Когда жар окончательно спал, перед нами лежали четыре заготовки — два меча и два клинка, траншейный нож и изогнутое, как коготь, кукри. Они дожидались последнего штриха: костяных накладок на рукояти. Сталь, уже закаленная и пронизанная рунной силой, была готова. Она молчала, но в ее форме угадывалась не просто функция, а обещание — обещание острой стали и сокрушительной магии, которым предстояло воплотиться в деле.

Следующим утром мы застали Игоря Мезиславовича в состоянии, напоминающем разгоряченного медведя. Он энергично вышагивал взад-вперед по кузнице, то и дело бросая взгляды на дверь, в которую мы с Сильгой вошли.

— Ярослав! Это невероятно! — Кузнец, завидя меня, стремительно набросился, схватил за плечи и потащил к наковальне. Его пальцы, твердые как стальные тиски, впились в меня.

— Игорь Мезиславович, вы так меня тащите, что ребра переломаете, — я попытался высвободиться, не применяя силу, — а нам ещё целый день работать.

— Ерунда! Вот, смотри! — Он не слушал, его глаза горели. Взяв уже отполированный траншейный нож, он принялся точить им толстый прут арматуры, словно это был простой деревянный карандаш. Сталь поддавалась с противным скрежетом, оставляя на полу блестящую стружку.

— Значит, у нас всё получилось? — я улыбнулся, всё ещё не понимая источника его лихорадочного возбуждения.

— Ты не понимаешь! — Он с силой ткнул арматуриной в наковальню. — Это ведь зачарованная сталь! Обычная сталь так не может!

— Тем лучше. — Видимо, божественная подсказка с руной Дрожи дала результат, подумал я про себя.

— Признаюсь честно, — кузнец понизил голос, переводя дух, — вчера, когда ты сказал, что будем ковать из простой стали, но технология и оплата будет как за зачарованную... я внутренне посмеялся. Думал, мальчишка деньги на ветер пускает. Но сегодня... — он снова задохнулся от нахлынувших эмоций и принялся барабанить арматурой по наковальне, пытаясь найти слова. — Сегодня я понимаю!

— Я тоже понимаю, я всё понимаю, — попытался я успокоить его ровным, спокойным тоном. Мне не терпелось продолжить работу, ведь я планировал сегодня зачаровать ещё четыре-пять клинков. Несмотря на то, что мечник у нас был всего один, остальные бойцы тоже использовали холодное оружие как последний рубеж обороны.

— Ничего ты не понимаешь! — фыркнул он и, отбросив арматуру, сунул мне под нос траншейный нож. — Вот, смотри! — Он провел подушечкой пальца по лезвию, только что снимавшему сталь. — Ни малейшей зазубрины! Оно даже не затупилось!

— Игорь Мезиславович, предлагаю всё-таки начать работу над следующими мечами. Не вижу ничего страшного в том, что у нашей маленькой ватаги, чья профессиональная деятельность мало кого волнует, кроме мытников на Южной заставе, появится хоть какое-то преимущество. Вряд ли это изменит расклады сил в противостоянии кланов.

— Ярослав, ты не понимаешь! Твои мечи — это нечто невероятное! Их нужно испытать — против тварей Пустоши, против индийских булатов или персидской стали! Говорят, у них отличные сплавы!

— Вы же понимаете, что я не открою секрет этих рун, — мягко, но твердо парировал я. — Даже если раскрою формулу, важен эффект моего аспекта. Без него это просто рисунки.

Последующие десять минут ушли на то, чтобы утихомирить распаленного кузнеца. Весь день прошел в своеобразном сумбуре. Игорь то и дело пытался уловить взглядом незримые руны, которые я накладывал на новые заготовки, словно надеясь разгадать их тайну. Несмотря на это, нам удалось завершить всё, что я планировал.

В итоге Игорь меня всё-таки сломал, выпросив себе одну из заготовок в обмен на то, что стоимость всех работ за эти два дня он уступал мне безвозмездно. И хотя я понимал, что в современном мире, где правят бал огнестрел и магия, холодное оружие уже не решает исходов битв, осознание возможностей этой стали заставляло задуматься. Если клинок не разруинится и не сломается, сохраняя способность резать зачарованную сталь, как дерево... Это была очень серьёзная заявка. Особенно с учетом страсти столичных бретёров к дуэлям. Владелец такого меча в поединке оказался бы непобедим, кроша противника вместе с его оружием и доспехами.

Но это были чужие войны. Наша же работа — моя как зачаровальщика и Сильги как эксперта, подбиравшего рукояти по руке, — была закончена. К завтрашнему утру должны быть готовы все мечи полностью, как и ножны.

Для этого я перешёл в соседнюю мастерскую, где народ делал рукояти, ножны и разные подарочные коробки для оружия. Потыкав пальцем сохнущие ножны, я поинтересовался у мастеров: будут ли изделия готовы к завтрашнему утру и пошёл прощаться с Игорем.

Взяв единственное полностью готовое изделие — тот самый траншейный нож, — я покинул шумную кузницу и направился в гости к Святику.

Глава 3

Когда я добрался до рабочего посёлка, Лёгкая кавалерия Сумерек уже атаковала мой бывший район. И, несмотря на то, что время было ещё детское, осень давала о себе знать — Тяжёлая пехота Тёмной Ночи уже выстраивалась на окраине города.

Как же быстро человек привыкает к хорошему? Вот и я, не успев как следует пожить в Римском районе, уже привык к выложенным плиткой тротуарам и фонарям, что загорались едва лишь наступали сумерки. В нашем же рабочем посёлке никто и не думал включать фонари, пока тьма окончательно не поглотит улицы. Да и то включали их на таком расстоянии друг от друга, что большую часть пути приходилось идти на ощупь, от огонька до огонька, словно мотыльки.

К вечеру погода испортилась, принялся моросить холодный дождь. Но ни поднятый воротник, ни надвинутая на глаза шляпа уже не помогали — мне просто хотелось поскорее добраться до Святика. У судьбы, однако, свои расклады. Выбирая из нескольких улиц, я инстинктивно свернул именно на ту, где что-то должно было случиться.

— Туши эту падаль, Фунтик! — кто-то шепеляво заорал, и слова его сопровождались яростным выплеском слюны.

—Ты ещё что-то хрипишь, сучка? — Судя по хриплым всхлипам, этот Фунтик вбивал каблуком в горло несчастному, лежавшему в луже.

Конфликт между четвёркой бандитов и их двумя жертвами разворачился в узком проулочке между угольным складом и закрытой бакалейной. Я скользнул взглядом по знакомым щербатым стенам склада и вспомнил своё первое появление в этом мире: тогда Святик прислонил меня именно здесь, а сам побежал к дядьке Свенельду за кружкой воды.

Разборки между людьми бывают разные. Порой даже численный перевес — на стороне благородных. Но этих четверых с головой выдавало обращение друг к другу по кличкам — удел маргиналов, вроде местных бандитов.

Другой причиной вмешаться стал внезапно проснувшийся местечковый патриотизм. Я не осознавал, откуда он взялся, но этих четверых я не знал в лицо. А вот всех местных хулиганов, тунеядцев и прочих «жучков», что тусовались у «Балкона», — знал. Выходило, придётся спасать своих от чужаков.

Оставалось выяснить, как их обезвредить. Желательно — с сохранением и жизни и целостности тушки. Пока я не оценил их проступок как достойный смерти, убивать казалось чрезмерным.

Иного выхода не нашлось — я применил недавно испытанную на лысых енотах связку рун: Зуда, Призыва и Клея. Оказалось, еноты куда крепче бандитов, промышляющих по тёмным окраинам Самары. Один из нападавших вырубился сразу, двое других затряслись в пляске Святого Вирта, обильно пуская слюни.

Пока они корчились, я взглянул на жертв. Тот, кого душили, уже не двигался — его глаза остекленели, а лицо было залито кровью. Но даже сквозь эту маску я узнал знакомые черты — Тощий. Надо полагать, второй был...

— Ярик... Ярослав, спасибо тебе, — прохрипел Баклан, вытирая окровавленное лицо рукавом.

— За что это они вас? — спросил я скорее из вежливости, не ожидая ответа.

— Да вот посылку несли. Крест велел, — Баклан аккуратно вытащил из рук мёртвого Тощего пакет, который тот прижимал к груди, и хлюпнул сломанным носом. — Прости, брат...

— Понятно, — безразлично пожал я плечами. — Я не буду их добивать, так что тебе лучше убежать. Пока есть возможность.

Уговаривать старого знакомого не пришлось. Сначала прихрамывая, потом всё ускоряясь, Баклан ускакал по лужам в сторону старого порта.

В этот момент от конвульсий очнулся первый бандит. Стоя на четвереньках, он судорожно ловил ртом воздух и обильно блевал.

— Простите, господин, мы не знали, что вы здесь... — начал он, пытаясь оправдаться.

— Видимо, такая у вас судьба.

— А вы... нас отпустите? — спросил он дрожащим голосом, всё ещё не веря, что останется в живых.

— Я обманул того человека. Сам ещё не решил, стоит вас добивать или нет.

— Мы исчезнем, господин! Вот... — Он трясущимися руками достал помятый бумажник.

— Ты серьёзно? — я даже удивился. Какое-то наивное отчаяние было в этой попытке откупиться. Бандиты-то понимали: мир магов и мир простых людей разделяет пропасть. Его тридцать рублей, торчащие из потёртого бумажника даже для самого нищего мага — ничто. Но он цеплялся за этот жалкий шанс.

Постепенно печать Призыва отпускала и остальных. Двое уже сидели, постанывая, а четвёртый всё ещё лежал без сознания, лишь изредка дёргая ногой.

Изучая демонские руны и сравнивая их с обычными, человеческими, я смог расшифровать несколько символов. Суть их я вроде бы понимал, но применить никак не мог — не хватало знаний, почерпнутых в библиотеке. Вся хитрость была в непонятном механизме их действия.

Одна из таких рун называлась «След». Я даже дал ей своё название — «След Демона». Сама по себе она ничего не делала, но встроенная в печать, запоминала цель для безошибочной атаки. До этого я догадался, экспериментируя: вставил руну в центр пентакля, бьющего лучами тьмы. Руны тьмы были во всех пяти концах звезды. Открытие оказалось настолько интересным, что я решил попробовать зачаровать траншейный нож, который нёс в подарок Святику, взамен утраченного.

Суть была в чём: когда я атаковал одного кролика, печать уже сама находила второго и наносила удар. Получалось, она чувствовала «след» жертвы, и если ты убивал кроликов, она выискивала других и атаковала самостоятельно. И мне вдруг захотелось «омыть» в человеческой крови траншейный нож, чтобы в руках беззащитного Святика он мог уверенно атаковать подобных бандитов. Должен был получиться этакий нож-кладенец.

Возвращаясь к бандитам, я окинул взглядом это гиблое место. Воздух был густым и горчащим на вкус — виной тому угольная пыль с соседнего склада, оседающая на губах и въедающаяся в одежду. Рядом зияла зарешеченная витрина закрытой бакалейки, за мутным стеклом которой угадывались полупустые полки, а под ногами хрустел мелкий щебень, перемешанный с чёрной, как сажа, грязью.

— Надеюсь, вы осознаёте, что виновны в том, что отвлекли меня от дел? — спросил я, и мой голос глухо отразился от глухой кирпичной стены.

— Да, господин, — быстро закивал тот самый первый очухавшийся.

В это время Фунтик, тот самый, что забил Тощего, показал глазами на труп. Я весело улыбнулся. Бледное лицо Тощего, залитое кровью, лежало в луже, и чёрная угольная вода медленно окрашивалась в ржавый цвет.

— Нет, эти вопросы вы будете решать с полицией. Меня интересует лишь время, которое вы у меня коварно отняли.

— А как мы можем с вами рассчитаться, господин? — прочистил горло шепелявый, видимо, их атаман. Его слова поймало эхо узкого проулка и разнесло между мрачных стен.

— Возможно, я оставлю жизнь вам всем четверым, — сделал вид, что задумался, хотя на самом деле обдумывал, как наложу печать на нож.

— Мы исчезнем, господин, никогда не встанем на вашем пути! Или можем что-то для вас сделать — только скажите, что, — атаман пытался говорить уверенно, но дрожь в голосе выдавала страх.

— Я заберу у каждого из вас большой палец на правой руке. Но не у всех, один из вас сохранит палец. Счастливчика определит жребий.

Подойдя к Тощему, я вспомнил, что он вечно курил, и спички всегда были у него в кармане. Мне повезло — коробок оказался цел, лишь помятый от ударов. Спичечный коробок был влажным на ощупь, пропитанным сыростью этого места.

Бандиты заёрзали. Тот самый Фунтик судорожно сжал свой большой палец, и по его лицу, испачканному угольной пылью, медленно поползли белые борозды слёз. Слабенький оказался бандит — убивать готов, а вот ответить даже пальцем не способен.

— Итак, пните своего дружка, я вижу, он уже очнулся, — я подготовил четыре спички, одна — с обломанной головкой. Бледный свет одного-единственного уцелевшего фонаря на другом конце улицы выхватывал из темноты наши фигуры, отбрасывая длинные, искажённые тени.

— Вставай, Кот. Чтобы стать счастливчиком, нужно вытянуть короткую, а не отлёживаться, — выполнил мой приказ шепелявый, пнув товарища.

Атаман смело вытащил первую спичку — не повезло. Вторую потянул тот, что предлагал бумажник, — и вот ему повезло. Он счастливо прижал обломанную спичку к груди.

— Отлично, счастливчик определён. Теперь быстренько подходите по одному, получайте своё наказание — и будете свободны. А с трупом пусть разбирается полиция.

Атаман и здесь не стал тянуть кота за хвост, первым протянул руку.

— Я готов, господин.

Я аккуратно провёл лезвием вдоль его вытянутого указательного пальца, даже ничуть не дрогнувшего и резко отсек большой палец. Тупой хруст кости смешался с его сдавленным стоном. Атаман, закусив губу, перехватил руку и, откатившись в сторону, принялся перематывать её тряпкой.

Следующим счастливчик пнул заплаканного бандита. Тот трясся так, что мне пришлось придержать его кисть, чтобы не отхватить лишнего.

— А-а-а-а-а, больно! — заверещал он на всю округу.

— Ну, этому-то тоже было больно, — я кивнул на Тощего. — Зато ты живой. В отличие от него.

— Не ори, кретин! — проскрипел сквозь зубы атаман.

В этот момент несознательный Кот вдруг рванул с места.

— Стой, дурак! — крикнул ему атаман.

Естественно, он был прав. Бежать было глупо, особенно учитывая, что у меня не было под рукой печати для безболезненной остановки. Поэтому я применил Руну Прорыва — ту самую, что искривляет пространство. Кот, споткнувшись о невидимую преграду, упал с ужасным хрустом. Было понятно: нога сломана. Атаман пнул счастливчика и велел ему притащить Кота.

Приятно работать, когда тебя понимают. Хотя бы один. А тут понятливых было двое.

Кот плакал и трясся ещё сильнее, но это уже не имело значения. Счастливчик крепко держал его, подставив правую руку под мой нож.

Закончив, я вытер клинок о куртку Кота и, не прощаясь, пошёл дальше к Святику. Моросящий дождик превратил угольную пыль под ногами в липкую, чёрную жижу. Вся эта история задержала минут на двадцать. Солнце уже село, и тьма, густая и угольная, окончательно поглотила город.

— Непруха, — услышал я на прощание резюме счастливчика, обозревавшего своих беспалых товарищей. Его голос утонул в нарастающем шуме дождя, замывающего следы случившегося.

Рефлексию о случившемся я отложил на потом, словно перепачканный блокнот, в дальний карман памяти. Впереди, как маяк в осенней тьме, светился подъезд Святика.

Главное — я заложил в их преступную шайку ядро раскола. Рано или поздно оно приведёт к тому, что они либо перебьют друг друга в очередной разборке, либо окажутся на каторге, потому что кто-то из них непременно сдаст всю банду.

Возле дома Святика было, как всегда, шикарно и светло. Фонари горели у каждого подъезда, а в окнах уже зажгли свет, так что я не боялся вляпаться в очередную лужу. Три отдельных дома, таких же с виду трёхэтажных, как и наш старый барак, отличались особыми кирпичами, из которых были выложены карнизы на каждом этаже. Отопление здесь включали на пару дней раньше, и фонари на всех трёх домах горели исправно у каждого подъезда.

Несмотря на всё это, мы со Святиком обычно собирались либо у него в погребе, либо у меня дома. Причина была проста: помимо него в хорошей трёхкомнатной квартире жили ещё его братья и сестра. Чёрт, опять забыл! Я аж замер на месте, уже перед самым подъездом. Покопавшись в карманах, я достал гостинцы, с которыми шёл к нему. В пакете лежали две машинки с леденцами и такая же по размеру куколка в красной шапочке, за спиной у которой был короб, набитый конфетами. Увидев их в прошлый раз, я сразу подумал — вот идеальный подарок, когда идёшь в гости к Святику. Благо, теперь деньги у меня были, и я мог порадовать его братьев и сестру.

«Как же мне запомнить, что у него одна сестра и два брата? — ломал я голову, разглядывая подарки. — Не то опять расстрою лучшего друга». Я ещё раз мысленно перепроверил: сестре — одну куклу, братьям — две машинки.

— Добрый вечер, тётя Веля, — привычно поздоровался я, проскальзывая в гостиную без приглашения.

— Ой, добрый вечер, Яр... Ярослав, — тётя Веля почему-то растерялась при виде меня и судорожно махнула рукой в сторону кухни. — Проходите на кухню, а я сейчас позову Святика, он играет с ребятами в комнате.

— Тётя Веля, да что вы? Это же я, Ярик! — я искренне растерялся от такого официального приёма, снимая шляпу и распахивая для убедительности куртку. — У вас что, зрение подводит?

— Да как же… Вы же теперь серьёзный маг, Ярослав. Ну, как мы можем просто так... Мы же люди простые, а вы всё-таки маг. — Она потупила взгляд, глядя на мои забрызганные ботинки, словно извиняясь за дождливую погоду.

Я смотрел на мать своего лучшего друга, которая была для меня второй матерью в этом мире, и не знал, как реагировать — то ли плакать, то ли смеяться. В памяти Ярика эта женщина всегда оставалась облаком любви, тепла и ароматом хрустящей корочки хлеба.

— Тётя Веля, что вы! Я для вас всегда останусь Яриком, лучшим другом Святика. Вот его же не смущает, что я стал каким-то... одарённым!

— Ярослав, я даже не знаю... Вы же помните новое уложение, которое император в прошлом году издал. А вдруг кто пожалуется на оскорбительное отношение к магу? — Веледа пододвинула стул, приглашая меня сесть за просторный кухонный стол, и робко спросила: — Может, вам чаю налить? У нас, правда, ничего к чаю нет, только печенье.

— Тётя Веля, о чём вы? Если вы встретите меня в городе, просто позовите по имени. Конечно, если будете кричать «Эй, ты, вихрастый оборванец!», тогда, возможно, кто-нибудь из вредности пожалуется. Но без моей подписи и без моего согласия никто вас не оштрафует. А уж дома-то давайте будем людьми, как всегда. Я не изменился ничуть. — Перед тем как сесть, я вытащил машинки и Красную Шапочку, расставив их на столе. — Это для Святика, братьев... и одной сестры.

— Ой, ну что вы... то есть что ты, Ярослав, не нужно было! Мы и так всегда рады тебя видеть.

Тётя Веля не успела сходить за Святиком, как на кухню вкатился очередной колобок — на этот раз женского пола. Вылитый мини-Святик. Не то чтобы она была толстой, но чем-то напоминала доброго и мягкого колобка.

— Ого, Ярик, привет! — заорала она на всю квартиру, втыкаясь с размаху мне в живот.

— Привет, малышка. Это тебе, — я протянул ей со стола куклу с коробом конфет. И, повернувшись к тёте Веле, добавил: — Вот. Для неё ничего не изменилось.

Следом на кухню грохочущим эхом ворвался Святик, смахивая со лба непослушную чёлку.

— Опа, Ярик! А ты что, не сказал, что придёшь сегодня? — Он подскочил ко мне, хлопнул по ладони в нашем приветствии и тут же схватил машинки. — О, прикольно! Сразу видно — богатенький маг с такими гостинцами пожаловал.

— Святослав, нельзя же так вульгарно! Как ты себя ведёшь? — попыталась одёрнуть сына тётя Веля.

Святик обернулся на меня и, скорчив гримасу непонимания, развёл руками, кивая в сторону матери. Я также молча пожал плечами, показав глазами на машинки.

— Мам, отнеси пацанам, — Святик всучил матери обе машинки. — Давай мы тут с Яриком сами посидим чуть-чуть, а то уже поздно, ему скоро домой идти.

В опустившейся тишине только настенные ходики размеренно продолжали тикать, покачивая маятником.

Дождавшись, пока мама уйдёт с кухни, я рассказал ему историю о том, как мы ходили в Разлом, и как лысые еноты уничтожили всё холодное оружие нашего мечника, включая тот самый траншейный нож, что он мне давал.

— Вроде и жалко немножко, — махнул рукой Святик. — Но это же инструмент. А инструмент должен выполнять своё предназначение. Он тебя тогда спас — и спасибо ему. Значит, своё предназначение выполнил.

— И ты даже жалеть не будешь? — пристально вглядываясь в глаза друга, я пытался разглядеть, говорит ли он правду.

— В смысле «жалеть»? Конечно, буду жалеть, что у тебя теперь нет нормального ножа, а мне тебе дать нечего. С другой стороны, я же знаю — ты себе новый купишь.

— Ладно, не буду растягивать интригу на полночи. — Я полез за пазуху, где была спрятана фанерная коробка с траншейным ножом. — Вот.

— Ух ты! Даже я, не разбирающийся в оружии, вижу, что это явно круче. — Святик достал нож из коробки, пахнущей ещё свежим лаком и, повертел им в воздухе. — Слышишь, как воздух гудит?

— Хочу чуть-чуть похвастаться, не могу удержаться. Короче, этот нож я ковал вместе с кузнецами и зарядил своими заклинаниями. Вещь получилась отличная — рубит любую сталь.

— Эх, жаль, в гимназию с ним не походишь. Ну, как обычно, спрячу в погребе?

— А зачем в погребе? Оставь дома, мало ли пригодится.

— Нет, в погребе надёжнее. А то тут эти... — он кивнул в сторону комнаты, где веселились его братья. — Обязательно что-нибудь случится: или порежутся, или потащат на улицу хвастаться. А там, сам знаешь, мигом отберут — и попробуй потом найди.

Мы ещё немного посидели со Святиком, договорились, что он будет по выходным ко мне заглядывать. В крайнем случае, можно позвонить мне из гимназии — своего телефона у Святика не было, но в гимназии иногда разрешали.

Чай с печеньем я есть не стал, потому что знал — дома меня ждёт мама с шикарным ужином.

Глава 4

Необъяснимое воодушевление обуяло меня в последние дни. А всё потому, что печати стали получаться не просто уверенно и чётко — во мне проснулось какое-то смутное внутреннее знание. Словно эта техника знакома мне до боли, словно я владел ею когда-то. И это при том, что в моих воспоминаниях я ни разу не сплетал ни одного плетения, ни рунического, ни печатей. Даже в том жутком видении, где гигантские боги с козлоногими подмастерьями ковали божественные клинки, руны применял не я, а посторонний персонаж.

И вот вчера меня впервые по-настоящему торкнуло.

Я сделал, казалось бы, обычную печать с базовой основой Тьмы, усиленную Руной Бури. До этого я не решался её применять: однажды подобная печать едва не сыграла со мной злую шутку, разбросав атакующие плетения куда попало. Но, увидев, как ту же Руну Бури использовал бог-кузнец, я возобновил испытания. И у меня получилось — я поместил Руну Бури в центр, окружив её рунами Тьмы.

На пробу я опробовал печать на первой же надзее, попавшейся в пустоши. Сперва ничего не предвещало беды. Удар оставил от бедной твари — не поймёшь, курица это была или кенгуру — одни лапы. Но когда я нарвался на небольшую стаю котов, меня прорвало. Оказалось, печать не нужно множить, как я делал раньше. Достаточно мысленно очертить цели — и всплески Тьмы сами разлетелись по всем котам, уничтожив их за долю секунды. Я даже пожалел, что стая оказалась такой маленькой. Побродив ещё полдня, я так и не нашёл достаточно крупной добычи.

Тогда я решил применить ту самую печать с Руной Призыва, что выманила из укрытий лысых енотов в злополучном разломе. Печать сработала, но, в отличие от слаженной стаи, твари пустоши подползали ко мне поодиночке. Призыв растянулся почти до самого вечера. В итоге я не испытал должного кайфа от массовой атаки, зато умудрился растратить энергию почти до дна. Впервые я почувствовал, как источник внутри меня опустошился. Это было жутковатое ощущение. Пришлось завязать на самом интересном месте.

На руны Силы у меня ещё хватило капли энергии — я ускорился и рысью пустился назад к мытнице.

— Хор, как дежурство? — отдышавшись после стремительного бега, бросил я стражнику.

— Всё тихо, господин, — Хор постучал карандашом по краю журнала. — А вам есть что для меня?

— Обязательно, дружище. Я же не зря по пустошам шляюсь.

Я подошёл к карте, развёрнутой рядом с журналом, взял у него карандаш и ткнул в точку близ деревни.

— Вот здесь. Сегодня.

Так я понемногу обживался на мытнице. Особенно после того, как Зимша порекомендовал дежурным с периметра договариваться со мной о сборе ингредиентов, которые я накашивал во время своих тренировок.

Моя ватага ходила со мной всего четыре раза в месяц, и каждый такой поход мы тратили на прохождение разломов. Пока, конечно, небольших. Но всё впереди. А печати мне нужно было оттачивать постоянно, да и опасные эксперименты проводить негде, кроме как в пустоши.

И тут всё сошлось удачно. Оказалось, не все маги таскают с собой и сдают всю добычу. Обычно мёртвых тварюк бросают на месте, а если стая крупная или попадаются ценные ингредиенты, то по правилам, у периметра всегда дежурит пара ватаг, готовых выдвинуться на сбор. У одной из них, у ватаги Кречета, была даже самобеглая платформа.

Поскольку обычные двигатели здесь не работали, народ приспособил мускульные приводы — платформы, которые пара человек могла легко везти, гружёную под завязку. Назывались они «самобеглыми» потому, что в месте водителя стояли артефакты, усиливающие силу ног даже у самого заурядного бездаря.

В последнее время подработать удавалось чаще всего как раз с ватагой Кречета и покойного Свистуна. А мне тоже неплохо — пятую часть со стоимости сданных ингредиентов они оставляли мне.

Меня не отпускало стойкое, навязчивое ощущение, что все мои тренировки — неправильные. Им не хватало главного — лезвия настоящего риска. Та вчерашняя микрозасада, когда я тщетно пытался вызвать тварей на себя, лишь подтвердила это: всё вышло медленно, вяло и до жути предсказуемо. Пустошь зевала скучной пастью.

Другое дело — разломы. Вот где мир сходит с ума, и воздух трещит от сжатой мощи. Даже в самом хилом разломе кровь стучит в висках иначе. И парадокс: с Сильгой, с мальцами, с ватагой — я шел, не задумываясь. А вот идти одному.… Боялся. И это при том, что все победы во всех разломах держались только на мне.

Необъяснимый, животный страх, холодный ком в низу живота. Причина ускользала, как тень, но я решил: завтра с утра я этот ком разорву. Хоть в самый короткий разломчик, но пройду в одиночку.

Дома мама сразу почувствовала моё состояние. Воздух на кухне был густым от молчания.

— Случилось что? — тихо спросила она, поставив передо мной дымящуюся тарелку борща. Алый цвет свёклы казался неестественно ярким под тусклой лампой.

— Да нет, всё нормально, — буркнул я, уставившись в тарелку, будто в ней плавали ответы.

— Значит, задумал что-то опасное, — её голос был тёплым и твёрдым, как камень из печки. — Выкладывай. Немедленно.

Не укрыться от проницательности сердца мамы. Она читала меня, как открытую книгу, по одному лишь скованному вздоху.

— Да чего тут задумывать, мам. В разломах одному бывает скучновато, вот думаю — не взять ли с собой Святика? — я попытался втянуть её в свою игру, но улыбка вышла кривой.

Она не ответила, лишь смотрела на меня, и в её глазах я читал ту самую усталую мудрость, что годами копилась в цехах комбината.

— Шутишь? У тебя же ватага есть. А тот мечник ваш, Сильга… Мужчина надёжный, с первого взгляда видно.

— Это понятно. Но они же простые люди, мам. Их нельзя так часто в Хаос таскать. Изменения, вызванные хаосом для простого человека фатальны.

— Ладно тебе, — она взмахнула рукой, будто отгоняя мои доводы. — Сколько вы с одного разлома получаете… Мне даже страшно такую цифру произнести. Зачем тебе ходить больше четырёх раз?

— Для тебя, мам, это много, — я отложил ложку. — Ты привыкла на химкомбинате за пятьдесят рублей в месяц от звонка до звонка. А у магов и дворян — другие ценности, другие уровни бытия. Мне полмиллиона нужны только на взнос, а ещё землю покупать…

— Так может, не стоит за этим баронством гнаться? — её голос смягчился, стал почти шёпотом. — Глядишь, как Пустошь зачистишь — князь сам тебе титул даст. Безо всяких взносов.

— И потом всю жизнь под князем ходить? — я фыркнул. — Куда пошлёт, туда и идти, аки послушный пёс…

— А что? Наш князь только с Пустошью и воюет, в чужие распри не лезет. Спокойно живётся под ним всем баронам.

— А я — птица вольная, — выдохнул я, глядя в запотевшее окно, за которым копилась ночь. — Хочу лететь, куда хочу.

— Это не по заветам, Ярослав. Дворяне должны долг свой перед народом с честью нести. Такова уж ноша.

— Я не против нести долг, — мои пальцы сжались в кулак под столом. — Но как его отдавать — хочу выбирать сам.

— Не знаю, Ярик… — Мама опустила глаза, её пальцы принялись водить по краю стола, стирая невидимую пылинку. — Слишком долго я среди простого народа. Забыла я, каков он, дворянский долг.

В её голосе послышалась такая бездонная усталость, что у меня защемило сердце.

— Про отца вспоминаешь?

—И о нём тоже, — она кивнула, не поднимая взгляда. — Но больше о тебе. О твоём будущем.

— А расскажешь мне про отца?

— В другой раз, Ярик, — она медленно поднялась, погладила меня по волосам, и её ладонь была тёплой и шершавой. Потом задумчиво облокотилась на стол, подперев подбородок, и уставилась в ту же ночь за окном, будто пытаясь разглядеть в ней чьё-то лицо.

Позавтракал я что надо, плотно, с чувством предстоящего дела. А причиной тому стал вчерашний буклет, с печатью от чьей-то кружки, который я прихватил с надеждой на удачу. И вот он подарил мне жемчужину. Приглянулся мне один из разломов. По донесениям разведчиков – уровень низкий, таймер в пределах часа, что обычно намекает на сборище слабаков. Но это еще не всё веселье.

По их прикидкам – а у ребят были свои хитрые системы оценки, даже не заходя внутрь, – все твари в том разломе были размером с руку. Можно было бы подумать: раз мелкие, значит, юркие и назойливые, как летние мухи. Ан нет. В их оценке водилась хитрая штука – динамическая скорость. По ней определяли повадку самого шустрого обитателя. И выходило, что существа – меланхоличные, словно сонные улитки.

Вот в такой разлом я и решил рискнуть сходить в одиночку. Лучшего выбора, простого и понятного, я в свежих вариантах не нашёл. Ловушка крылась лишь в одном: находился он на самых задворках Пустоши, на самом южном пределе. Быстрым шагом, да с печатью усиления и скорости – час в одну сторону. Как ни крути. Так что, как бы плотно я ни завтракал, растрясти весь этот калорийный запас за такое расстояние – проще простого. Пришлось выйти из дома бодрым, разогретым и уже изрядно подведённым.

До южной мытницы добрался с шиком – на извозчике за цельный рубль, пролетев мимо пыльного автобуса за восемь копеек. Возле мытницы кивнул знакомым парням из других ватаг, которые, как стервятники, караулили у входа в надежде поживиться чужой добычей. Махнул рукой стражнику, лицо которого уже обветрило усталостью, и, выйдя на просторы пустоши, накинул на себя привычные руны скорости и силы. И понесся. Лёгкой трусцой, что с такой поддержкой отдавала в ногах приятной дрожью.

Завидев покосившийся указатель нужной мне деревни, сбросил скорость. Деревня служила ориентиром для разлома. Я принялся высматривать его вход.

Шумно выдохнув через левое плечо, сбрасывая сдуру накопленное напряжение, я шагнул в мерцающий, будто мираж, проем.

Разлом внутри встретил меня унылой, серой картинкой. Воздух был спёртым и пах влажной землёй, словно в погребе. Всюду – холмы, неприятные, пупырчатые, как старая сыпь на теле великана. Поверхность покрывал короткий, подстриженный ёжик травы неестественного болотного оттенка, будто её годы подряд объедали до корней. Таймер и правда был скромным – 50 минут, отсечки висели в воздухе прозрачным маревом.

Отработанной печатью на основе руны «эхо» я послал невидимую волну, прощупывая окрестности на шевеление.

Медленно, пока ещё с опаской, все-таки было во мне какое-то неприятное чувство. В одиночку идти в разломе немного страшно, как минимум в первый раз.

Понадобилось минут пять, чтобы из многочисленных чёрных нор в склоне первого же холма выползли местные обитатели. Да, с руку. Выглядели... как опарыши-переростки, жирные и бледные. Кольцевидные, белесые, почти полупрозрачные туши без глаз, с единственной пастью. Не зубы, а какие-то шевелящиеся, липкие на вид усики, уходящие вглубь глотки. Жуть, от которой по коже бегут мурашки. И лучше не представлять, как они жрут добычу.

Моё верное «Зерно» против этой червивой шайки сработало на ура. Стоило десятку этих червей попасть в прицел – и они тут же с хлюпающим звуком обращались в такие же бледные, мутные лужицы, воняющие окисленной медью. Случай редкий – тварей нет ни в одном каталоге монстров Пустоши. Бесполезные, видимо. Да и слабоваты, чтобы их хоть как-то отмечать. Простая биомасса.

Ползали они бодро, с противным шуршащим звуком, но до моей скорости всё равно недотягивали. Уничтожал пачками, едва замечая. Периодически пускал молнию вдаль – ослепительно-белый зигзаг, прорезающий серый сумрак, чтобы прикинуть, сколько ещё до конца. С каждым следующим холмом зачистка ускорялась, нарабатывая во мне ловкость прицеливания.

В какой-то момент показалось странное: невзирая на скромный таймер в 50 минут, я за полтора часа так и не увидел края. Глубина разлома оказалась чудовищной, он обманывал, растягивался. Пройти его за отведенное время можно, только если нестись сломя голову, не отвлекаясь на тварей. Но ведь их нужно уничтожить всех, чтобы пробудить Князя разлома... Хотя, может, обойдётся? Не хотелось бы видеть матку, производящую на свет таких опарышей. Желудок у меня крепкий, но лишний раз наблюдать рождение подобной мерзости не хотелось.

И вот, когда мне до смерти надоел этот серый, унылый пейзаж, и глаза сами искали хоть какую-то точку опоры, я заметил необычный холм. Покрыт травой почти по колено, сочной и зелёной, будто её здесь не касалась всеобщая порча. Что меня насторожило? Да то, что его не обгрызли местные червяки. Ведь траву-то здесь объедали вовсе не овцы.

Взяв наизготовку кукри, холодная рукоять которого привычно легла в ладонь, я принялся прощупывать землю вокруг холма. Лезвие с лёгким шелестением входило в мягкую, неестественно тёплую почву. Сделал пару кругов, затем, тыкая клинком перед собой, будто по топкому болоту, полез на вершину. Ни одного червя. Тишина стояла звенящая, неестественная. Решил в очередной раз пустить молнию – и не зря. Она брякнула с сухим треском буквально в сотне метров, озарив на миг конец этого мытарства. Я уже мысленно выдохнул с облегчением, как... холм подо мной вдруг ожил, дрогнул и раскрылся, словно гнилой цветок, обнажив сырую, розоватую плоть внутри. И я провалился. Внутрь. В полную, непроглядную тьму.

* * *

— Поставить на ком-то крест — это ведь означает «закончить дело», так? — прозвучал звонкий, обманчиво молодой голос. Его владелец, мужчина с холёными руками и сединой на висках, вальяжно развалился в кресле. Сколь чуждо и нелепо выглядевшее в обшарпанном помещении полутёмного склада. — Верно?

— Так точно, Ваше сиятельство, — пробурчал бандит по кличке Крест, не решаясь поднять глаз на стройного хозяина, развалившегося в кресле. Худоба графа была обманчива — от него веяло сдерживаемой мощью, будто от затаившегося хищника.

— Поставив перед тобой задачу, я был уверен, что ты с нею быстро справишься. Что на ней поставят крест.

— Ваше сиятельство, мы и так три свободные ватаги, что по разломам шлялись, к чёртовой матери отправили.

— Меня не интересует, кого вы там «отправили»! — голос графа оставался спокойным, но в воздухе запахло грозой. — Где подмели, а где нагадили — твои проблемы. Мне важен лишь результат!

— Да что я могу сделать? Мои ребята не тянут против серьёзных магов! А эта новая ватага, Турчая... Раньше они в разломы не совались, а теперь взяли да закрыли штук шесть разломов подряд! Из-за них дыры в Пустоши стали таять на глазах.

— И что ты должен был сделать? — Голос графа, прежде звонкий, внезапно осел в низкий, опасный хрип. Он медленно, как пантера, подался вперёд.

Крест инстинктивно отпрянул, охваченный животным страхом. Разгневать покровителя значило подписать себе смертный приговор. Граф мог размазать его по грязным стенам этого заброшенного склада, и никто даже не стал бы оттирать бурые пятна — своё дело сделали бы плесень и крысы. Ледяной сквозняк, гулявший меж закромов, встряхнул бандита, заставив соображать: проще искать выход, чем оправдываться.

— Ваше сиятельство, поймите... В той ватаге молодой маг, но сила в нём — чёртова прорва! Я с ним сталкивался. Мои головорезы против него — что пыль на ветру, даже из засады! А остальные разломы зачищают бароны князя, до них мне и вовсе не дотянуться.

— Они едва-едва поддерживали баланс! — граф отчеканил каждое слово. — Твоя задача была его нарушить. Сделать так, чтобы новых разломов открывалось больше, чем закрывалось старых. Как? Должен был думать ты! Возьмись за тех баронов, что послабее! Устрани их!

— Ваше сиятельство... У нас для этого магической силы не хватит, — совсем уж потерянно пробормотал Крест, окончательно понимая, что помощи ему не дождаться.

— Сколько у того щенка камней?

— Способности открылись недавно... В храм, говорят, так и не явился. Но до этого бывал, и наши люди слышали — ему поставили предварительный камень и определили мастерство... каллиграфии.

Наступила тишина, ставшая вдруг оглушительной. Затем граф тихо, почти ласково спросил:

—Ты... издеваешься надо мной, Крест? Твои волки не справились с каллиграфом?

— Храм ошибся, Ваше сиятельство! — Крест вспотел ещё сильнее. — Он боевой маг, я чувствовал! В тот день он мог запросто прикончить всех нас!

— Его аспект?

— Я не маг, не разглядел... Но он наши пистолеты в лом превратил! Один так вообще в руках у стрелка рванул, тому кисть на куски...

— Проблемы твоего отребья — твои проблемы, — граф с лёгкой брезгливостью откинулся в кресле и сделал неторопливый жест рукой, вызывая кого-то из кромешной тьмы, копившейся в углах склада. — Знакомься.

Крест с опаской вгляделся во мрак. Из тени, бесшумно, словно призрак, материализовалась высокая фигура, с головой закутанная в плащ. Видны были лишь два крохотных отблеска в прорези для глаз.

— Здравствуйте, я... Крест, — заикаясь, выдавил бандит.

— О, светлые боги... «Знакомься» — это было риторическое обращение, дурак, оно не требует ответа, — устало вздохнул граф. — Теперь ты будешь докладывать ему. Они помогут в том, где ты безнадёжно пробуксовываешь. Последний шанс, Крест. Запомни раз и навсегда: закрытых разломов должно быть меньше, чем вновь открытых.

— Так точно, Ваше сиятельство.

— И начни с этого юного дарования. Возможно, он и силён, но против верной тактики и его опыта не хватит.

Граф поднялся и, не оглядываясь, направился к выходу широким, уверенным шагом. Его уход был острее любого крика. Крест остался стоять в гнетущей тишине, один, под холодным ливнем собственного страха. Таинственный незнакомец из тьмы растворился так же бесшумно, как и появился. Прежде чем бандит успел хоть о чём-то подумать, на склад вошли четверо слуг графа. Молча, деловито отпихнув его плечом в сторону, они подхватили тяжёлое кресло и скрылись за дверью, оставив Креста в полном одиночестве.