Наложница капитана магистрата. 1 том.

Пролог

Пролог.

Он увидел ее впервые, когда ей было лет двенадцать, не больше. Ее отец тогда второй раз посетил Чосон[1] с торговым судном. Там-то, среди черноволосой челяди, возившейся на борту, и была она – худощавая девочка, одетая по-мужски. Может из-за того, что она была одета не как все чосонские девочки, может из-за глаз, таких живых, задорных, с любопытством рассматривающих всё, что происходило вокруг, но только сердце мальчика забилось быстрее. Ему вдруг что есть силы захотелось, чтоб она посмотрела на него, хоть на миг встретиться с ее ясным взглядом… И она, словно услышав, глянула на него. Сердце сжалось и ухнуло горячим комом в желудок. Но уже через мгновение девочка отвела глаза, а он смущенно отвернулся…

— О, прибыл купец из Мин[2]! Ну, значит, завтра можно будет сходить и посмотреть на его товары, — проговорил, улыбнувшись, отец, — пойдешь со мной, сын?

Соджуну только и оставалось кивнуть в ответ.

На следующий день они действительно посетили купеческую гильдию, и девочка, ради которой Соджун туда пошел, тоже была там. Она весело щебетала на своем языке с отцом, и совсем неуклюже говорила на чосонском. Девятилетнего мальчишку это нисколько не смущало, хотя он – ясное дело – и рта не открыл. Девчонка смотрела на него и улыбалась открыто, а потом, перед уходом, подарила брошь из змеевика к его ханбоку[3]… А змеевик в той броши – всё равно, что глаза ее удивительные: темно-зеленые, с черными искрящимися лучиками, разбегающимися от зрачка…

Спустя два года корабль купца попал в шторм по пути в Чосон. Девчонку, едва живую, привезли в дом друга ее отца, советника короля по торговым делам, Пак Шиу. Тот оставил девочку у себя и чудом выходил.

Впервые из дома она вышла только к зиме. Соджун именно в тот день оказался во дворе советника – отец приходил с визитом к Пак Шиу – тогда-то и увидел чужестранку. В белой шапочке-аяме из кроличьего меха она сидела на стульчике, закутавшись в шубку, и присматривала за маленькими сыновьями советника. Соджун знал: мать мальчиков умерла сразу после рождения близнецов. Только смотрел он не на то, как четырехлетние мальчишки валяют друг друга в снегу, а на бледное, исхудавшее лицо девочки. В ней не было уж той жизни, кою он видел на борту лодки или в лавке ее отца. Осталась лишь половина. На мгновенье в глазах вспыхивали прежние искорки, но сразу же гасли.

Тут снежок, предназначенный одному из братьев, угодил в Соджуна. Мальчики, поняв свою оплошность, струхнули, но за чужестранку прятаться не стали, а нестройно извинились перед сыном вельможи. Соджун, выросший без материнской ласки, лишь улыбнулся мальчишкам и скатал снежок. Чужестранка смотрела на него внимательно, но молчала…

«Не узнаёт», — мелькнуло у паренька в голове…

На тот момент это ему польстило.

«Значит, я, и правда, вырос и возмужал, теперь я мужчина», — думал подросток.

Два года назад он поступил в ученики к одному из величайших меченосцев Чосона. И сейчас ему очень хотелось продемонстрировать свои достижения, которыми так гордился его отец, но как назло, под рукой не было ничего, кроме снега.

Она так ничего и не сказала за весь день. Он играл с сыновьями советника, а она просто сидела на своем стульчике и смотрела на них, слегка улыбаясь. И ему казалось, что она прекрасней всех! Даже прекрасней умершей матери, которую он никогда не видел, но твердо знал, что красивей ее не было во всем Чосоне.

А еще через два года, как гром среди ясного неба, грянула новость: советник короля, вдовец Пак Шиу, вновь женится! И его избранницей стала дочь купца из Мин. Многие осудили советника за это – он даже лишился своей должности – но решения своего не изменил. Соджун, с досады кусая губы, смотрел из-за спин немногочисленных гостей – что уж греха таить, немногие решились прийти на торжество – как молодую невесту в свадебном наряде вели к жениху. Сам не замечая того, считал поклоны новобрачных, и душа рвалась вон из тела. Так больно до этого момента ему еще никогда не было…

Навсегда потеряв любовь, он с головой ушел в обучение воинскому искусству. Скоро он превзошел своего учителя, разя отточенным клинком так молниеносно, что мог разрубить шмеля в полете.

Через пять лет его самого женили…

Невесту ему нашел отец, как и дело, коим Соджун должен был заниматься. Отец мечтал видеть сына чиновником. Соджун сдал государственный экзамен, однако тогда впервые поступил так, как подсказывало сердце. Экзамен он сдавал не на чиновника, а на военного. Его результат оказался третьим среди лучших. Отец, узнав о таком своеволии сына, нахмурил брови, но промолчал. Лишь посетовал, дескать, коль сдавал экзамен наперекор отцу, мог бы стать лучшим. Соджун выслушал всё, не поднимая глаз: спорить с отцом у него привычки не было. Он думал о своих боевых навыках, которые помогут ему в несении воинской службы. Стал бы он чиновником, и что? Сидеть в палатах, плести интриги, следить за всеми исподтишка – всё это ему не по нраву. Уж лучше в магистрате служить. Там от него больше пользы будет.

Конечно, они пересекались. Чужестранка так и не подарила своему мужу детей – а всё потому, что, как утверждали злые языки, её не приняли духи предков рода мужа. Она, прожив здесь столько лет, осталась в глазах многих чужой, хотя даже говорила так, будто всю жизнь провела в Чосоне, но всё же… Только сердце Соджуна всякий раз при встрече с ней замирало в груди. Даже на собственной свадьбе он лишь мельком глянул на свою супругу, ведь там, в стороне, в тени навеса стояла она. То, как она опирается на сильную руку бывшего советника, новобрачный старался не замечать.

Жизнь шла своим чередом. Живя в родительском доме, невозможно нарушать устои семьи, идти против воли отца. Тем более, когда тот перешел в Министерство Финансов, заняв при дворе должность советника по торговым делам с иностранными подданными. Глядя на молодую супругу сына, отец хмурил брови, а через какое-то время призвал отпрыска к ответу.

— Красивую ли жену я выбрал для тебя, сын? — за вечерним чаепитием спросил советник.

— Красивую, — ответил Соджун, наливая отцу чай.

— Молода ли она?

— Да, отец.

И тогда, протягивая сыну чашку с чаем, отец спросил:

— Желанна ли она?

Чашка дрогнула в руке молодого мужчины. Благородный напиток багровыми ручейками разбежался по отполированным доскам пола. Соджун чувствовал тяжелый взгляд отца, но лукавить не стал.

— Нет, отец, не желанна.

Советник поставил свою чашку на столик.

— Знаю, — вдруг сказал он, вздохнув, и сын вскинул на него глаза. — Знаю! — повторил отец уже жестко. — Знаю, но более никто знать не должен… как и о той, кто в сердце твоем живет.

Кровь ударила в голову. У Соджуна даже на миг потемнело в глазах. Он задышал часто и опустил взгляд. Потом, когда его смятение чуть поутихло, он опустился на колени и поклонился отцу.

— Простите меня, отец, — кое-как проговорил он.

— Ступай, сын! Ступай и исполни свой сыновний долг перед семьей. Семье нужен продолжатель рода. Не допускай распространения ненужных слухов.

Соджун долго стоял перед покоями жены… Там, за тонкой дверью, ждала его и только его, девочка, звавшаяся его супругой. Ждала и смущалась в своем ожидании, вздыхала украдкой с замирающим сердцем. Ей уже сказали, что муж навестит ее этой ночью. Как же долго ей пришлось этого ждать! Даже здесь, перед покоями, пахло благовониями и маслами. Соджун всё медлил, слова отца тяжелыми свинцовыми каплями падали на кровоточащее сердце, и с этим сердцем он ничего поделать не мог. Поэтому, сжав зубы, толкнул дверь в сторону и твердым шагом вошел в комнату супруги. Она тут же зарделась, вскочила на ноги, словно взведенная пружина самострела, и склонилась перед Соджуном.

— Муж мой, — сорвалось с девичьих уст…

Ему удалось отдать долг семье с первого раза. Молодая супруга понесла. Она ходила по дому, тихо улыбаясь, поглаживая округлившийся живот. Все с радостью выполняли любой ее каприз, только Соджун почти не смотрел на жену. Он знал, что ее это огорчает, но поделать с собой ничего не мог. Рад был сбежать на службу, теперь у него были обязанности и долг перед государем и страной. Служить им было легче, чем улыбаться жене.

Однажды он услышал разговор супруги с отцом.

— Я провинилась перед благородным супругом моим, простите меня, батюшка, — тихо говорила девочка-жена.

— Потерпи совсем немного, невестка, — улыбался в ответ отец, — когда ты родишь наследника, мой сын будет носить тебя на руках.

Тогда Соджуну стало так горько, так больно, что он впервые в своей жизни напился до беспамятства. Он забылся, и в этом дурманном сне ему приснилась она. Эта красавица-чужестранка… Ее шелковистые, цвета спелого каштана волосы щекотали грудь, глаза горели от страсти, а сладкие уста обжигали губы. И сам он тоже словно горел! Пожар изнутри выжигал душу до серебристого пепла! Сердце ухало в груди, как молот о наковальню. И ему было мало! Мало этих сладких губ! Мало этих изгибов тонкого тела! Мало ласки горячих рук! Мало! Мало!!!

Он проснулся в холодном поту на полу своей комнаты. Луна желтым оком бесцеремонно пялилась в его окно, словно знала, какой сон он видел. С досады отшвырнул от себя подушку и сел, скрипнув зубами от мучительной головной боли. Тело и мысли понемногу остывали.

«Сон, это всего лишь сон, — подумал Соджун с горечью, — сон и ничего более».

Но стоило ему закрыть глаза, как сладкий дурман вновь окутывал его… Как же сладок он был!

Перед рождением первенца в гости к молодой супруге пожаловали жены чиновников. Чужестранку привел сам бывший советник. Она мягко ступала сапожками по припорошенным снегом тропинкам, опираясь на руку мужа, и улыбалась ему. Соджун встретил бывшего советника во дворе. Он не видел ни его, ни ее уже полгода, и сердце застонало при виде этой пары – одной рукой она опиралась на руку мужа, а второй поддерживала выпирающий живот. Пак Шиу что-то ласково говорил ей, а она тихо отвечала, но слов было не разобрать, да и не хотелось в них вникать. Чужая радость хлынула отравой и омыла сердце Соджуна… Хотелось развернуться и уйти, но ноги сами понесли его навстречу прибывшим супругам. Тело само согнулось в поклоне, а губы произнесли приличествующие этому моменту слова, даже что-то про их еще не рождённого ребенка, но мысли и сердце были далеко-далеко!

А с приходом весны девочка-жена родила ему сына. Он стоял под дверью, за которой так трудно дышала она, слышал голоса повитух и думал о том, что нужно усилить отряд для розыска и поимки шайки воришек, промышлявших на рынке.

«Нужно поставить ловушки и заманить их в западню, — думал он, — а еще…»

Но тут истошный вопль жены, а за ним кряхтение и первый крик новорожденного ребенка вернули его в реальность. Спустя мгновение дверь отошла в сторону, на Соджуна пахну́ло кровью. Веревки, ведущие к поперечной балке и помогавшие роженице, еще тяжело колыхались. В проеме появилась взмокшая повитуха и тут же закрыла дверь за собой.

— Сын! Господин, у вас сын родился! — со слезами радости проговорила она.

Соджун улыбнулся – ведь он должен был улыбнуться этой новости – и ничего не сказал, только кивнул. Повитуха стояла и словно ждала чего-то.

— Как госпожа? — кое-как разлепил губы новоиспеченный отец.

Повитуха замялась, отведя глаза в сторону.

— Госпожа молодая и здоровая, но всё же пошлите за доктором, уж очень много крови она потеряла, — тихо произнесла она и скрылась за дверью.

Доктор не смог спасти девочку-жену…

Спустя два дня она умерла от кровопотери на руках Соджуна, который всё это время был с ней. Это было самое малое, что он мог для неё сделать. Она, лежа на его руках, еле слышно шептала побелевшими губами:

— Простите меня, мой господин…

— За что вы просите прощения? — так же тихо спрашивал он. Впервые он смог рассмотреть лицо своей жены, увидеть, как глубоки и прекрасны её глаза.

— Я не смогла помочь вам забыть… ее.

Соджун смутился.

— О… о ком ты говоришь?

— О ней, вы знаете, о ком, — улыбнувшись, произнесла умирающая, — у нее трудное имя… я так и не научилась его выговаривать…

Муж не нашел, что ответить.

— Могу ли я попросить вас… о чем-то?

Соджун лишь кивнул: говорить сил не было.

— Пусть вы не любили меня… но любите… нашего сына…

Из уголков глаз скатились две горячие слезинки. Ее невесомая рука едва касалась его щеки.

«Какая холодная», — подумал супруг, накрывая тонкие пальцы своей ладонью.

А рука выскользнула из его пальцев и упала на бездыханную грудь молодой женщины. И вот тогда Соджун понял, кого он потерял! Потерял из-за придуманной любви! Ведь если подумать трезво, сколько слов за всё время – за эти бессмысленно прожитые годы – он сказал чужестранке? Два? Пять? Больше? Меньше? А ведь рядом был человек, который каждый день ждал его дома. Она всегда стояла во дворе рядом с его отцом и ждала. Ждала его улыбки. Радовалась его успеху и новому переводу. Как тень подле тела была… а теперь нет ее...

После похорон он попросил перевод в глубинку, подальше от столицы и, забрав сына, несмотря на протесты отца, уехал, вычеркнув, как ему казалось, из своего сердца первую любовь — чужестранку с диковинным именем Елень…

[1] Чосон — корейское государство, существовавшее с 1392 до 1897 года. В этот период страной правила династия Ли.

[2] Империя Мин — государство под властью Мин, правившей в Китае после отделения Китая от монгольской империи Юань с 1368 года по 1644 год.

[3] Ханбок; в Северной Корее называется тёсонот, — национальный традиционный костюм жителей Кореи.

Глава 1

Глава 1.

Прошло четырнадцать лет. За это время в стране произошли грандиозные изменения. Король Седжон[1], мудрый правитель, которого еще при жизни называли Великим, скончался. На трон взошел его старший сын Мунджон[2], но его правление было недолгим. Спустя два года, терзаемый долгой болезнью, он умер. Престол занял его несовершеннолетний сын Танджон[3]. Регентом при юном короле стал дядя, второй сын Великого короля Седжона, властолюбивый принц Суян[4]. Страна, казалось, замерла в ожидании…

Соджун так больше и не женился. Один поднимал и, как умел, воспитывал подрастающего сына, Чжонку. Жил далеко от столицы и был отчасти рад этому, потому как провинции не особо коснулись перетасовки в верхах власти. Но тут из Ханяна пришли вести: отец серьезно заболел и призывает единственного сына к себе. Соджуну ничего не оставалось, как вернуться в родительский дом, и они с сыном начали сборы.

Чжонку впервые предстояла поездка в столицу. Несмотря на высокую должность отца в магистрате местного уезда, и, как следствие, весьма безбедную жизнь, подростку не сиделось на месте, и, будь его воля, он бы уже давно покинул это захолустье! Несколько раз он заводил несмелые разговоры на эту тему с отцом, но тот словно становился глух и нем. А если отпрыск уж сильно надоедал, отец отвешивал затрещину. От первой долго звенело в ушах, и мальчишка целых два года, памятуя о ней, не заводил подобных бесед. Сейчас же его сердце пело и ликовало!

Последний раз он видел деда два года назад, когда тот приезжал сюда, к ним. Приехал с богатыми подарками для единственного внука и заявил, что забирает Чжонку с собой… Что уж греха таить, Чжонку обрадовался, заране в красках представляя свою жизнь в столице. Дед весь день проговорил с внуком, и ребенку, прожившему всю свою жизнь с крайне молчаливым отцом, это казалось откровением небес. Так вот как может быть! Дед, видя блеск в глазах ребенка, не скупился на рассказы. Он расписывал красоту и роскошь дворца, рассказывал о великодушии короля, правда, не упоминал, какого именно. Прекрасные сады, утопающие в пышном цвету вишен и слив, так и вставали перед глазами Чжонку. Молчание отца настораживало, но мальчик отбросил все неугодные мечте мысли и продолжил лелеять надежду.

О чем говорили старшие ночью, он так никогда и не узнал, только дед уехал, едва солнце встало. Уехал, даже не попрощавшись с внуком. Ребенок сквозь сон услышал скрип телег, выезжавших со двора, и выбежал из комнаты. Дождь стоял стеной, делая мир однотонным. Слуги суетились во дворе и почему-то напоминали Чжонку мокрых крыс, таких же серых и словно облезлых. Он всматривался в постепенно светлеющие сумерки зарождающегося дня и тут увидел светлый паланкин, направляющийся к воротам. Отчаянье охватило ребенка, и он бросился вслед за ним. Сильная рука схватила его за шиворот и дернула назад. Мальчонка вскинул заплаканное лицо и встретился с холодными глазами отца. Ребенок уже хотел что-то сказать, давясь горькими слезами, но взгляд отца был похлеще той первой затрещины. Соджун разжал железные пальцы, выпуская затрещавшую по швам рубаху сына.

— Потом спасибо скажешь, — жестко заявил он и ушел в свои покои.

Чжонку только и оставалось, что смотреть вслед удаляющемуся паланкину и глотать горячие слезы…

Сейчас все эти детские воспоминания казались подростку немного жалкими. Ну, еще бы! Ведь он так вырос, возмужал. Вот дед-то обрадуется!

Настроение у Соджуна было не радужное. Ему совсем не хотелось ехать. Он прекрасно знал своего отца и понимал: тот неспроста призывает к себе сына в это неспокойное время. Причина у старого интригана была, и дай Бог, чтоб эта причина не оказалась той, о которой в последнее время постоянно думал капитан магистрата.

Через неделю Соджун с сыном прибыли в столицу. Опасения капитана подтвердились. По виду старик не то, что не был при смерти, но даже больным не выглядел. Его цветущий вид насторожил Соджуна, но отец тут же рассказал о чуде, случившимся с ним. Дескать, лежал он на смертном одре, уж и не чая дождаться приезда сына, но тут явился ему дух старшего сына, брата Соджуна, утонувшего в семнадцатилетнем возрасте, и сказал, что умирать отцу ещё рано и ждут его великие дела, которые оставят след в истории не только рода, но и всего Чосона!

Первым желанием Соджуна было развернуть процессию и вернуться домой, в горы. Но его поджидал еще один сюрприз — едва он переступил порог отчего дома, как его вызвали в Палату Наказаний. Ослушаться приказа он не посмел и, отдохнув с дороги, на следующий день отправился туда. Отец с сыном увязались с ним. Молодой мужчина спорить с ними не стал.

«Пусть Чжонку посмотрит столицу, неизвестно, когда еще нам доведется сюда приехать», — решил он для себя.

Всё оказалось еще хуже, чем мог себе представить капитан. В связи с обстановкой в стране его вновь переводят в Ханян, где он займет должность капитана королевской стражи. И он должен осознавать ту огромную ответственность, что теперь ложилась на его плечи. Ведь жизнь самого государя и всей королевской семьи будет в его руках!

Соджун стоял перед своим начальником, сжимая свиток назначения в руках, и понимал: без отца здесь явно не обошлось. Только он мог поспособствовать этому назначению. Спорить с начальством в его привычки никогда не входило, вот и сейчас он, с почтением приняв новую должность, поклонился в знак благодарности и покинул магистрат.

Он вышел на широкое крыльцо и вздохнул.

Солнце ласково согревало землю, и до сильной жары было еще далеко. Легко и неслышно сбежал вниз по ступенькам, и уже направился к ожидающим в тени отцу и сыну, как его окликнули. Он оглянулся и замер. К нему неспеша подходил чиновник Пак Шиу, а рядом с ним шла она. Сердце сжалось в груди, и Соджун заморгал, дабы немного прийти в себя, затем вновь посмотрел на знакомых, и только тогда приметил: рядом с мужчиной шла девочка. Похожая на мать, только глаза отливали охрой, а не змеевиком. Она склонила перед ним свою изящную головку, и наваждение отпустило капитана королевской стражи. Бывший советник представил свою дочь Сонъи, рассказал о маленьком сыне Хванге. Капитан улыбался и слушал, поглядывая на девочку.

— О, как вырос ваш сын! Вы с ним на одно лицо! — вдруг сказал Пак Шиу, и Соджун оглянулся. Видимо, любопытный подросток не смог и дальше стоять в стороне, а может, из-за девочки подошел.

Чжонку поклонился вельможе и девочке. Та поклонилась в ответ, не поднимая глаз.

— Сонъи, Чжонку старше тебя на три месяца, — сказал, улыбаясь, бывший чиновник, — надеюсь, вы подружитесь, ведь он такой же благородный и достойный молодой человек, как и его отец.

И тогда Сонъи посмотрела на Чжонку. Парень даже рот приоткрыл от восхищения, но девочка уже вновь опустила голову.

— Она такая красивая, — выдохнул пораженный Чжонку, и тут же низко склонился перед отцом Сонъи, — простите меня великодушно! Я никоим образом не хотел оскорбить ни вас, ни вашу прекрасную дочь! Простите меня, пожалуйста!

Но бывший советник не думал ругаться, засмеялся, похлопав по плечу подростка.

— Не извиняйся, Чжонку. Ты же не виноват в том, что она красива, — сказал чиновник, — красотой и умом она пошла в мать. Приходите к нам сегодня вечером, господин капитан. Мы рады будем видеть вас в нашем доме.

Соджун смутился, еще раз посмотрел на зардевшиеся щеки Сонъи и пообещал прийти с визитом. Чжонку еще раз низко поклонился Пак Шиу и его дочери, и те, улыбаясь и кланяясь в ответ, ушли. Отец с сыном провожали их глазами, когда за их спиной раздалось недовольное кряхтение.

— Отец, простите меня, — тут же извинился Соджун, — я тут….

— Не общайся и не встречайся больше с этим человеком, — оборвал его оправдания министр Финансов.

— Отец…

— Дедушка!

— Пойдемте домой, жарко! — сказал, как отрезал, старик и пошел вперед, заложив руки за спину.

Дома Соджун попросил отца объяснить, почему с бывшим советником не стоит «водить дружбу». Старик долго отнекивался и отмалчивался, даже не глядя на сына, недовольно поджав губы. Соджун, устав разговаривать со стеной, а именно на это натыкались все его вопросы, решил оставить отца одного. Он уже развернулся, чтоб уйти, как отец бросил ему в спину:

— Не смей ходить к ним на ужин! И не таскай с собой Чжонку!

Соджун разозлился.

— Отец! Вы не объясняете причин вашего поведения и не говорите ничего вразумительного! Я ваш сын и всегда беспрекословно вам подчинялся. Вы сами когда-то с почтением относились к чиновнику Пак Шиу, не раз посещали его дом с визитом. Теперь же вы запрещаете нам с Чжонку отдать дань почтения…

— Ты что, совсем не понимаешь, о чем речь? — перебил отец, ударив ладонью по столу так, что лежавшие на нём книги посыпались на пол. — Он бывший советник короля Сечжона! Верный ему человек! А сейчас на троне кто?

— Отец, не думаете же вы, что он может что-то замышлять против внука своего короля? — снисходительно произнес сын.

— Глупец! — процедил отец сокрушенно и махнул рукой. — Ступай! Как бы тебе потом не пожалеть об этом.

Соджун сдержал данное обещание и вместе с Чжонку явился на ужин к бывшему советнику. Их ждал радушный прием всего большого семейства. Оба старших сына бывшего советника жили здесь же. Несмотря на то, что им было уже по двадцать шесть лет, ни один из них еще не был женат. Именно сейчас Пак Шиу вел переговоры с двумя семьями с целью заключить браки. Близнецы смущенно улыбались, хотя, как выяснилось, оба были хорошо осведомлены о прекрасных боевых навыках Соджуна и долго восхваляли его. Тот, сдержанно улыбаясь, кивал и отвечал, что слухи врут, правда, тут же добавлял, что лишь вполовину. Младшему сыну советника было всего восемь лет, его быстро сморил сон, и слуга отнес мальчика в комнату. Сонъи практически не поднимала глаз.

«Не в мать, — подумал Соджун, — та, наоборот, никогда не опускала глаза. Смотрела на мир живо, боясь что-то пропустить, а не украдкой, из-под опущенных ресниц».

Елень и сейчас смотрела открыто, не отводя взгляда. Улыбалась, глядя на своих домочадцев. Она действительно обрадовалась, увидев Соджуна с сыном. Отметила сходство сына с отцом, спрашивала, о чем обычно спрашивают в таких случаях: о службе, о доме, о здоровье отца. А когда, после ужина, слуги накрыли стол в чайном домике, он впервые услышал песни на диковинном, но таком понятном языке. Советник улыбался и кивал головой. Мать с дочерью пели на два голоса. И такая зачарованная красота была в этой песне, что у Соджуна невыносимо сладко стонало сердце! Он даже прикрыл глаза, чтоб полнее насладиться этими чистыми голосами…

Потом Сонъи попросила дозволения показать Чжонку своего любимого жеребца, и они убежали на конюшню.

— Она так же красива, как и её мать в юном возрасте, — проговорил, глядя вслед детям, Соджун.

Пак Шиу переглянулся с женой.

— Но откуда вы, капитан, знаете, как выглядела Елень в этом возрасте? — спросил он, усмехнувшись.

Соджун понял, что придется рассказать о встрече в лавке покойного купца, и он рассказал. И тут его постигло горькое разочарование. Все те драгоценные моменты, что он так холил и лелеял в своей памяти, которые так грели ему душу, для нее были просто прошедшими днями. Обычными, ничем не примечательными. Он промолчал только об одном – о броши, что подарила ему дочь купца. Елень поклонилась и извинилась, что не может его вспомнить.

«Вот так, глядя на одну и ту же картину, разные люди видят в ней разное. Кто-то, глядя на ночной пруд, увидит лишь темноту вод, а другой восхитится луной, отражающейся в нем. Так и здесь», — горестно вздыхал Соджун, опираясь на плечо сына, ибо вино, выпитое в хлебосольном доме советника, не позволяло идти самому.

Чжонку что-то ворчал себе под нос, что-то про паланкин, который советник любезно предлагал капитану, а тот отказался. Лучшему фехтовальщику Чосона стало смешно, и он потрепал сына по волосам, сбив с его головы поккон[5]. Тот возмутился, но больше про себя, побоявшись что-либо сказать вслух, прислонил отца к забору, а сам зашарил руками по земле в поисках упавшего головного убора. Отец посмеивался над сыном и даже пытался руководить поиском, намекая, что кому, как не ему, капитану магистрата, искать и карать! Сын тут же парировал, что не преступников же ищут. Отец заверил, что всех найдет и накажет – а как без этого? Палата Наказаний – это не чайный домик! Сын уверял, что понял всё, пока отряхивал найденный поккон. Ему тоже очень понравилась семья чиновника, особенно Сонъи. Если отец так дружен с советником, то, может, замолвит слово, чтоб Сонъи не отдавали рано замуж. Чжонку сам попросит ее руки. Не сейчас, конечно, а потом, лет через пять… нет, года через три.

И никто – ни семья Пак Шиу, ни сам Соджун, ни, тем паче, Чжонку – не могли знать, что им приготовила злодейка-судьба…

Соджун теперь служил при дворе. У него были новые обязанности, новые подчиненные. Он быстро обрастал знакомыми, даже водил капитанов других отделений и своего начальника Син Мёна, сына министра Палаты Церемониала, в квартал красных фонарей, где в обществе кисэн[6] за знакомство и вступление в новую должность было выпито море рисового вина. Его любили и уважали за честность, прямолинейность, немногословность и твердость духа. Все эти качества он проявил в первый же день, когда проводил тренировку стражников, не жалея собственных знаний, делясь своими опытом и умением.

Через несколько дней Син Мён пригласил его на тренировку. Спустя несколько минут после начала боя начальник разозлился и сказал, чтоб Соджун перестал поддаваться и бился в полную силу.

Приятно наблюдать за учебным боем. В нем есть своя красота, гармония, музыка. Как красиво взмывают вверх клинки, ловя блики солнца своими остриями! Как один из них, словно танцуя, уворачивается от другого. А уж если сходятся, то звук чистый, хлёсткий. Движения тела – сильные, чарующие, магические…

Син Мён долго старался наступать, так как подчиненный не желал нападать. Но после своей просьбы ему пришлось крепче сжать рукоять, ибо меч, такой верный в любой схватке, норовил вылететь из рук. За боем наблюдали несколько десятков любопытных глаз. В конце концов, начальник решил обмануть своего капитана. Зашел так, что солнце оказалось за спиной, поймал солнечный блик на лезвие меча и, послав его Соджуну, рубанул сверху вниз по диагонали. Но клинок со свистом рассёк только воздух. Справа мелькнула отточенная сталь – не увернуться – и остановилась в нескольких сантиметрах от живота начальника стражи. Тот успел лишь шагнуть назад – для прыжка не хватило манёвренности. Лезвие тут же убралось в ножны, и Син Мён восхищенно посмотрел на подчиненного.

— У вас превосходные навыки, капитан, — похвалил он.

Соджун учтиво поклонился и промолчал.

Начальник рассмеялся.

— Я только сейчас понял, почему вы настаивали на тренировочных мечах! — воскликнул он. — Ведь с таким мастерством вы могли бы во мне отверстий всяких наделать, природой не задуманных, не так ли?

Подчиненный вновь склонился перед ним и еще раз извинился. Больше его никто ни ради шутки, ни ради хвастовства на бой не вызывал.

Время шло. Вот уже месяц минул, как Соджун прибыл в Ханян. Он, несмотря на запрет отца, так же был вхож в дом чиновника Пак, который к тому времени находился явно не в выигрышной позиции при дворе. Но о политике они при встрече не говорили. Чжонку иной раз тоже приходил вместе с отцом в хлебосольный дом, но тот-то понимал мотивы сына и посмеивался про себя.

С чиновником Пак Шиу было приятно беседовать. Он был начитан, часто путешествовал в молодости, имел в запасе много диковинных историй. Свободно говорил на японском, китайском и даже на монгольском языках. Елень встречала Соджуна с улыбкой. Тому даже стало казаться, что он смирился и готов идти дальше, и жить дальше.

Однажды, провожая его, чиновник Пак Шиу вдруг поинтересовался, что думает об их встречах отец Соджуна. Капитан не сказал правды, ответил весьма уклончиво, дескать, у отца свои друзья, а у него – свои. Бывший советник вздохнул тяжело и тихо сказал:

— Власть обладает самой страшной силой на свете. Ей нипочем ни дружба, ни любовь, ни привязанность. Вы видите мое положение при дворе, не хочу сгущать краски и тем более, как-то обидеть вас, но, если дружба со мной станет вам в тягость или же камнем, тянущим вниз, не общайтесь с моей семьей.

Молодой мужчина посмотрел на Пак Шиу. Тот, и правда, в последнее время был весьма задумчив. И причин своей задумчивости не объяснял. Соджуну было приятно общество бывшего советника. И если в первый день он пришел из любопытства – какой же стала госпожа Елень, – то теперь он посещал дом советника, чтобы хорошо провести время. Поэтому он заверил, что дружба со столь замечательной семьей ему льстит. Пак Шиу улыбнулся в ответ. На том они и попрощались.

Это была их последняя встреча.

[1] Седжон Великий (1397–1450, правление 1418–1450), благодаря которому страна вошла в «золотой век». При Седжоне была расширена территория, проведены реформы в области сельского хозяйства; создана корейская письменность и сделаны многочисленные научные открытия.

[2] Мунджон (1414–1452, правление 1450–1452).

[3] Юный король, известный по посмертному имени Танджон (1441–1457, правление 1452–1455).

[4] Принц Суян, вошедший в историю по своему посмертному имени Седжо (1417–1468, правление 1455–1468).

[5] Головной убор мальчика.

[6] Куртизанки

Глава 2

Глава 2.

Когда Соджун проснулся, отца уже не было дома.

«Куда это его в такую рань понесло, — думал он, одеваясь в новую форму, — еще даже не рассвело».

От слуг он узнал, что министр финансов уже давно покинул дом.

Капитану Королевской стражи некогда было размышлять о причинах поступков своего родителя. Он наскоро позавтракал и отправился к месту службы. Сегодня ему предстояло сопровождать молодого короля в поместье его сестры, принцессы Гёнхе, которая после замужества жила вне дворца. Опаздывать было непозволительно.

Сопровождать короля – какая высокая честь! Какая ответственность! Соджун знал и умел выполнять свою работу: до этого ему не раз приходилось сопровождать губернатора. Еще задолго до выезда торжественной процессии капитан по приказу начальника проехал по улицам, где должен был пройти кортеж короля. Он не вспоминал о вчерашнем ужине и встрече с чиновником Пак Шиу, он не думал о планах отца. Сейчас его голова была занята одним – безопасностью Его Величества короля Танджона.

Потом, шествуя рядом с паланкином короля и глядя по сторонам, он оглянулся на царственную особу и подумал, что король очень молод, немногим старше его Чжонку. Наверняка, груз, лежащий на этих, по сути, детских плечах, был тяжким. Да и после смерти отца и замужества сестры ему, скорее всего, одиноко… Капитан думал так лишь мгновение, и тут же одернул себя. Король не просто человек. О нем нельзя думать как о простом человеке. Он – избранник Небес! А значит, ему все по силам!

Принцесса Гёнхе с радостью и слезами на глазах встретила своего венценосного брата, и тогда юный король вновь показался Соджуну обычным ребенком, тоскующим по сестре. Капитан, досадуя на себя за такие мысли, даже поправил ножны.

К удивлению, Син Мён отослал его к отцу, сославшись на особо важное поручение, которое нельзя доверить кому-либо со стороны. В дальнейшем капитан Королевской стражи должен был выполнять приказы своего отца, министра финансов.

— Дело государственной важности, — проговорил глава Королевской стражи, — полагаюсь на вас, капитан Ким.

Соджун сам не знал, что содержал в себе свиток, но приказ есть приказ. Пришпорив коня, он в считанные минуты домчал до дома.

Министр финансов был не один. Он сидел в окружении чиновников ниже его рангом и о чем-то оживленно с ними беседовал. Когда в комнату вошел сын, старик тут же замолчал. Соджун поприветствовал всех поклоном и передал донесение отцу. Тот сразу сорвал печать и стал жадно вчитываться. Его лицо порозовело, на губах заиграла улыбка, а глаза радостно заблестели.

— Все идет по плану, — сказал он своим гостям, и те облегченно загомонили, и только сейчас Соджун понял, насколько напряженной до этого была обстановка.

«Что-то случилось, что-то произошло», — подумал капитан и посмотрел на отца.

— Ты останешься здесь. Вечером нам предстоит одно дело, — ласково улыбаясь, проговорил отец.

— Его величество…, — начал Соджун.

— Его Величеству мы и должны послужить, и ты останешься здесь как раз из-за этой службы, — твердо заявил отец, и сын с поклоном вышел из комнаты.

Когда солнце село и на Ханян опустилась ночь, отец вновь призвал сына.

— Против Его Величества зреет заговор, и ты, сын, должен будешь сослужить службу нашему королю! — заявил старик.

Соджун опешил и, по привычке, сжал рукоять меча.

— Заговор? Против Его Величества? Какой заговор? — едва смог выговорить мужчина. — И вы молчали? Его нужно спасти!

Он вскочил на ноги, чтоб бежать на выручку монарху, но отец его остановил.

— Его величество охраняет Син Мён, и с ним вся королевская стража, — заявил министр финансов твердо. — Твоя задача, как капитана Палаты Наказаний, покарать изменников страны! Пока они спят в своих норах, нужно наказать их всех!

Соджун никогда не видел своего отца в таком возбуждении. Глаза старика горели. Всем своим видом он демонстрировал веру в собственную правоту, любовь к родине и твердую решимость защитить эту родину от любой опасности. И Соджун уверовал в эту правоту! Отец всегда был на стороне короля Сечжона. И сейчас он поддерживает малолетнего внука великого правителя.

— Тебе, сын, предстоит доказать свою преданность его величеству, и отстоять звание лучшего мечника Чосона, — напутствовал отец, — не забывай, чей ты сын!

Услышав эти слова, Соджун поклонился и вышел. Во дворе его уже ждали вооруженные люди. Капитан вскочил в седло, его примеру последовали остальные, и небольшой отряд покинул двор министра финансов.

У него был свиток, в котором значились имена изменников. В окружении стражников он вламывался в чужие дома, где мирно спали люди, и вытаскивал предателей из теплых постелей. Большинство тут же хватались за мечи, и тогда Соджун, свято верящий в свое правое дело, выдергивал верный клинок из ножен и разил им врагов…

Ему не было равных. Никто не смог противостоять – отцы семейств падали как подкошенные под ударами его меча. Брызги крови орошали светлые одежды домочадцев, и как же их белизна тогда слепила глаза! Соджун никогда не думал, что цвет может быть настолько ярким. Таким его делала кровь – алая на ослепительно-белом. Слуги, вооружившись кто чем, пытались оказывать сопротивление. Мотыги и вилы против луков со стрелами и закаленной стали клинков – безумцы!

Нигде не обошлось без крови. Крики женщин и стоны умирающих резали слух. Сам Соджун весь – с головы до пят – был забрызган чужой кровью. Он напутствовал своих людей, что изменников нужно брать живыми, дабы те предстали перед королем и всем Чосоном, но кровь лилась рекой. На защиту мужей и детей вставали женщины. В одном из домов Соджун перехватил своей сталью клинок солдата, занесенный над оглушенной ударом матерью семейства.

— Не убивать! — гаркнул командир. — Связать и бросить в хлев вместе с детьми.

— Эта жена изменника мне шпильку в бок воткнула! — скрипнул с досады зубами подчиненный и вновь занес меч.

Соджун рукоятью клинка отбросил назад разъяренного солдата.

— С этой секунды она – раба государя! Если ты готов заплатить деньги за ее голову, то можешь вновь поднять свой меч! — зашипел на него капитан. — Вот только, боюсь, у тебя денег на нее не хватит.

Это был уже третий дом, где кружила кровавая карусель. Соджун стоял во дворе и пытался рукавом стереть кровь с лица. Боли он не чувствовал, значит, кровь была чужая. Здесь дело было закончено. Отец семейства, оглушенный и связанный, лежал перед крыльцом собственного дома. В нескольких метрах от него, распластавшись, лежало окровавленное тело юноши. Когда солдат захотел забрать его меч, мертвые пальцы так и не разжались, не желая отдавать оружие врагу. Пришлось разгибать по пальцу, чтоб высвободить из цепкого плена драгоценную рукоять. Пока подчиненный Соджуна выдирал меч из мертвой ладони, мать юноши, связанная по рукам и ногам, рыдая, билась головой о жесткое бедро стражника, в бессилии пытаясь защитить своего ребенка. Солдат отпихивал ее коленом и снова принимался за дело, а мать выла, уткнувшись головой в окровавленный живот сына.

Соджун еще раз посмотрел на тело мальчика. Ощерившись, тот вылетел из-за угла дома с отцовским мечом над головой, от гнева и ярости не видя ничего вокруг. Капитан не успел перехватить мальчишку. Один из его людей поднырнул под меч подростка. Паренек даже не успел ничего понять, а окровавленная сталь в руках умелого воина наискосок прошлась по его груди, разрезая кожу, разрубая мышцы, сухожилия и кости. От боли, объявшей все его существо, он ослеп и оглох, падая на колени под отчаянный крик матери. Второй удар, проткнувший его со спины, он, скорее всего, уже не почувствовал.

«Ровесник Чжонку, — почему-то подумал с горечью капитан. — Мальчишка совсем».

Он подошел к телу, отпихнул возившегося около него солдата, закрыл детские глаза, которые смотрели невидящим взглядом в ночное небо.

И тут относительное затишье разорвал отчаянный крик. Одновременно с ним неподалеку ввысь взметнулось яркое пламя. Соджун вскинул глаза. Он прикидывал, где же вспыхнул пожар, как тот самый солдат, убивший мальчика, хмыкнул:

— Добрались и до него. Так ему и надо.

У Соджуна почему-то защемило сердце.

— А где это? — спросил он, не отводя взгляда от столба густого черного дыма.

— Так у бывшего советника, у Пак Шиу. Жена у него ве…, — но тут горло говорившего сжала железная рука командира, а разъяренные глаза загнали все слова обратно в глотку.

— А ну, повтори, что ты сказал? — зашипел, теряя рассудок, Соджун.

— Пак Шиу…. Жена у него… из Мин…, — кое-как просипел солдат.

Соджун, не дослушав до конца, разжал пальцы, а ноги сами понесли вон со двора. Его окликнули, но он не оглянулся. Вскочил на своего жеребца и хлестнул его плетью, чего не делал отродясь. Сердце колотилось в горле, голова горела, и руки, сжимая поводья, охаживали верного коня по бокам плетью. Скакун и так летел, не чуя под собой ног, а Соджун боялся одного – не успеть. Какая-то кучка людей попалась ему по пути, но они брызнули в стороны, уворачиваясь от копыт лошади.

Чем ближе был дом бывшего советника, тем сильнее пахло гарью. Соджун, едва не зацепившись макушкой шляпы-чжонрипа[1] за поперечную балку, влетел в раскрытые ворота поместья и соскочил на землю, выхватывая клинок из ножен. Во дворе почти никого не было. Лишь несколько неприбранных тел на земле. Около одного из них сидел мальчик лет восьми и плакал, зовя мать. Соджун в два прыжка подлетел к ним. Женщина в белом лежала ничком, только по спине черной лентой змеилась коса. У капитана стражи на миг замерло сердце. Он наклонился и осторожно перевернул тело. Черные мертвые глаза его даже немного напугали. Рабыня была молода, и, скорее всего, попала под горячую руку, когда вместе с малолетним сыном пыталась спастись от стражников. Ни капли крови на светлой одежде, лишь в волосах кровь блестела, точно смола.

Соджун выпустил холодное плечо и еще раз окинул двор взглядом. Потом, схватив мальчишку за плечи и как следует встряхнув, спросил:

— Где все? Где госпожа?

Мальчик мычал, давясь слезами.

— Говори! — заорал капитан.

Мальчонка так и не смог вымолвить ни слова, лишь указал куда-то рукой.

Соджун бросился бежать. У бывшего советника было огромное поместье. Этот участок его деду за особые заслуги перед Отечеством подарил еще Ли Сон Ге[2], основатель династии Чосон, король Тхэджо. Король ценил верность и преданность, и на подарки и наделы не скупился. У Пак Шиу даже свой пруд был. Сейчас, обегая все это богатство, Соджун готов был проклясть и деда Пак Шиу, и даже короля Тхэджо. И тут ему наперерез из других ворот выскочили вооруженные луками и самострелами стражники.

«Точно, здесь же двое ворот», — вспомнил Соджун и прибавил шаг.

Видимо, он влетел в задние ворота, те, что были ближе к той улице, по которой прискакал капитан. Там были, в основном, домики для рабов, хлев, конюшня и прочие хозяйственные постройки. А господский дом располагался перед парадными воротами, от которых сейчас бежали солдаты и уже закладывали стрелы в налучи. И вот тут-то Соджун услышал и крики, и плач. И тел вокруг было больше.

— Не подойти к ней, где лучники? — орали в помещении.

Соджун еще не видел всей картины, но уже знал одно – она жива. Поэтому, понимая, что не успевает, опережая всего на волосок стражников, он выбросил верный клинок вперед и ударил по первому самострелу снизу-вверх. Стрела, сорвавшись с затвора, с визгом влетела в потолочные стропила… как раз над головой Елень.

Тогда Соджун ее и увидел.

Растрепанная, словно ей пытались оторвать голову, она стояла в оборванном нижнем ханбоке. Чья-то грубая безжалостная рука оставила на оголенном белоснежном плече свой черный отпечаток. Правый рукав был пропитан кровью, но то, как она твердо сжимала в пальцах рукоять меча, наводило на мысль, что кровь на рукаве, как и на белой юбке-чиме, принадлежала кому-то другому. В левой руке она сжимала серп. И клинок, и серп – в крови. Соджун опустил на секунду глаза и тут же понял, почему она не смогла уйти.

В разгромленной комнате супругов, пропитанной запахом крови и вывороченных потрохов, находилось все семейство.

Один из близнецов скалился, пытаясь вытащить торчащее из груди копье, держась обеими руками за скользкое окровавленное древко. Копье было боевым, не рассчитанным на беззащитного человека. Его наконечник вонзился в тяжелый огромный сундук, да так там и застрял. Руки парня застыли, вцепившись в почерневшее от крови древко копья в последнем, предсмертном усилии. С другой стороны, в двух метрах от брата, слева от матери, в луже крови лежал второй старший сын бывшего советника. Его пальцы судорожно сжимали рукоять меча, но сил подняться не было. Прямо за спиной Елень стояла напуганная Сонъи, а малыш Хванге обозленно смотрел на стражников единственным не подбитым глазом. В маленькой ладони он сжимал самый обычный нож.

Соджун еще раз обвел взглядом остатки этой прекрасной семьи, задержал взор на старшем сыне советника, которому никак не удавалось подняться.

«Не жилец», — подумал он и вздохнул.

Он не успел ни шагнуть ей навстречу, ни даже просто шевельнуться. Он просто вздохнул, и в ту же секунду отточенная сталь клинка со свистом рассекла воздух, остановившись в считанных сантиметрах от его лица – тяжелые деревянные бусины гыткыма[3] его чжонрипа со стуком поскакали по полу. Капли холодной чужой крови с острия упали на лицо Соджуна. Сбоку в то же мгновение скрипнула тетива взведенного лука.

— Не стрелять! — заорал капитан стражи. Он опять ударил клинком по луку, и стрела ушла вбок, прошив насквозь бумажную перегородку между комнатами.

— Я сказал, не стрелять! — твердо повторил он.

— Капитан, нам не взять ее живой! Она одна здесь всех положила! — закричал какой-то солдат, чье имя Соджун не знал.

— Она моего брата убила! Тварь такая! — заорал солдат справа и бросился было на женщину.

— Я сказал, не стрелять! — глухо повторил Соджун.

Тут к нему подошел капитан Сон, командующий отрядом этих солдат. У него была перевязана рука, которая, судя по перекошенной роже капитана, изрядно болела.

— Капитан Ким, что вы здесь делаете? — спросил он.

— То же, что и вы, капитан.

— Насколько мне известно, вы в данный момент должны быть в поместье другого предателя, — прошипел он прямо в ухо нежданному визитеру.

— А вы, я вижу, тут решили порубить всю семью. Не щадя никого? — в тон ему прошептал тот.

— Так и ступайте себе!

— Я не дам вам убить беззащитную женщину с детьми, — сказал, как отрезал Соджун.

— Беззащитную? Беззащитную?! Да ты, верно, умом тронулся, капитан Ким! — загоготал капитан Сон, обводя рукой вокруг. — Ее предателя-мужа мы убили сразу, а здесь… Вот здесь! ЗДЕСЬ! На этом самом месте всех положила она! Она ведьма! Женщина не может так биться на мечах. Три человека не смогли её сдержать! Она вырвалась, отобрала у одного из солдат меч, серп этот… откуда-то взяла и все! Никто подойти не может! Ты видишь, сколько здесь трупов, а, капитан? Сколько? Пять, шесть, семь и там восьмой! И все от ее руки пали.

Соджун оглянулся на Елень. Она молчала, будто воды в рот набрала, лишь темно-зеленые глаза казались почти черными и зло блестели исподлобья. Молчали и дети.

— Как бы там ни было, я все равно не дам тебе ее убить, — между тем проговорил Соджун, и, подобравшись чуть ближе к капитану, шепнул. — Сколько времени твой отец занимает должность при дворе? А долго ли он просидит на этом месте, если ты сейчас не отступишь? Я ведь единственный сын семьи, неужто отец откажет мне в маленькой просьбе?

Капитан Сон отшатнулся от Соджуна, буравя его тяжелым взглядом.

Соджун, уже зная, что одержал победу, обернулся к Елень.

— Госпожа…, — начал было он.

— Ты! — тяжелый клинок вновь взмыл вверх и, загудев, остановился прямо перед лицом Соджуна. — Ты! Собака! Мой супруг так уважал тебя! В этом доме тебя встречали как самого дорогого гостя, и вот она – твоя плата! Ты сгоришь в аду! Проклинаю тебя!

[1] Шляпа стражника. В отличие от обычных имеет непрозрачные твердые поля.

[2] Тхэджо (27 октября 1335 — 18 июня 1408) — основатель и 1-й ван (король) корейской династии Чосон, правивший в 1392—1398 годах. Фамилия и имя при рождении — Ли Сонге, изменённое имя — Ли Дан. Монгольское имя — Агибатор. Происходил из провинциальных дворян, был главной фигурой в свержении династии Корё. Отрёкся от престола в 1398 году во время раздора между сыновьями и умер в 1408 году.

[3] Нить крупных бусин. Гыткым крепился лишь к шляпам в форме кат и чжонрипу (шляпа служащего магистрата). По форме и ценности гыткыма можно было узнать достаток дворянина.

Глава 3

Глава 3

Такой он ее никогда не видел. От ее слов, словно отхлеставших его по щекам, ему было и горько, и больно. Он опустил глаза. Смотреть на ее разъяренное лицо, по которому градом текли слезы – по его вине пролитые!!! – сил не было.

— Таких, как она не приручить! — подытожил капитан Сон. — Таких убивают на месте!

— Я сам разберусь с этим, — тихо сказал Соджун в ответ и вновь посмотрел на нее.

Елень движениями локтей заводила детей себе за спину.

— Госпожа, — начал было Соджун.

— Она рабыня! — закричал капитан Сон, взвыв от боли. — Отгосподствовала!

— Госпожа, — в третий раз начал Соджун, — сейчас самое главное – спасти жизнь вам и вашим детям. Бросьте оружие и сдайтесь. Я клянусь, вам сохранят жизнь. Если же вы будете стоять на своем, то вы все погибните. Ваши старшие сыновья уже мертвы. Оба.

Елень бросила взгляд назад, где в луже крови лежал один из близнецов. Пальцы больше не сжимали рукоять меча.

— Хвансу, — кое-как проговорила она.

Сонъи заплакала, уткнувшись ей в плечо.

— Я прошу вас, — сказал Соджун, делая шаг ей навстречу. Он чувствовал, как за его спиной напряглись руки солдат, сжимая оружие. — Я клянусь вам, ваши дети будут жить!

— Какова цена словам предателя? — глухо произнесла Елень.

Соджуну пришлось проглотить и этот упрек.

— Я клянусь вам, я сделаю все, чтоб вы попали в мой дом, под мою защиту.

— Защиту? — усмехнулась Елень. — О какой защите вы говорите, капитан Палаты Наказаний?

— Вашу дочь не продадут в дом кисэн, а сына не сгноят на черной работе, — твердо заявил Соджун, — клянусь именем моего единственного сына.

В этот миг что-то дрогнуло в темно-зеленых глазах, и напряженные плечи опустились, как и луки, и самострелы за спиной Соджуна.

— А если… вы не сможете… сдержать данное слово? — тихо спросила женщина.

— Моя жизнь в ваших руках, — так же тихо ответил Соджун, а потом усмехнулся: — Смерть мы всегда найти успеем.

Она обвела тяжелым взглядом стоящих вокруг нее солдат, посмотрела на две макушки самых дорогих для нее людей и, разжав сведенные пальцы, выпустила серп. Тот с глухим стуком упал к ее ногам. А потом стала отвязывать рукоять меча от правой руки. Соджун о таком только слышал. Слышал о воинах, которые привязывают к ладони рукоять клинка, чтоб она не выскользнула из влажных пальцев. Женщин-воительниц он никогда не видел. Когда меч так же упал на пол, солдаты перед ней расступились, и она, прижав две детские головки к своим плечам, покинула дом.

Но как только они вышли на улицу, Соджун увидел тело бывшего советника.

— Мой господин! — закричала Елень.

— Отец! — хором заголосили дети, и все трое бросились к телу.

Соджуну пришлось вновь вытащить клинок и вновь остановить солдат.

— Дайте им проститься, — тихо сказал он.

Елень гладила любимое лицо, обливая его горячими слезами, и не было в мире человека несчастней ее. Соджун смотрел на нее, и ему самому было горько и больно, а позади нее, в разрушенном саду горел чайный домик, где совсем недавно так ласково принимали капитана Палаты Наказаний Ким Соджуна…

Соджуну надлежало вернуться в поместье, которое он так поспешно покинул, но он не спешил. Всех уцелевших домочадцев и челядь сгоняли гуртом в центр двора. Елень с детьми оставили в стороне. Женщина больше не плакала. Она смотрела, как на телегу погрузили тело убитого мужа, а сверху на него, как бросают мешки с рисом, закинули тела сыновей. Их должны были отвезти на площадь. Завтра тела убитых предателей выставят на всеобщее обозрение. В скором времени состоится казнь, где казнят тех, кого сегодня минула чаша смерти.

Простившись с мужем, Елень замкнулась. Она больше не кричала проклятья вслед убийцам мужа и детей. Она была так не похожа на чосонских женщин, что Соджуну становилось жутко. Необыкновенная женщина. Тут ее случайно задели, она круто развернулась, так и не выпустив детей, и бросила свирепый взгляд на солдата. Тот, лишь мельком взглянув на нее, прошмыгнул мимо.

«Кошка, дикая кошка, вот кого она мне напоминает», — решил про себя Соджун.

Отправить ее в тюрьму, как делал это со всеми другими женами изменников, он не мог. Боялся. Боялся того, что ее могут убить солдаты, за тот погром, что она тут устроила. И даже если доставят в целости до тюрьмы, то обезумевшие жены предателей еще решат, что это все по ее вине, так как Елень – чужая. Им даже другой причины не нужно. За меньшее чужих убивали. Да, она может постоять за себя, но у нее двое детей, которым тоже нужна защита. Как же быть?

Он еще раз оглянулся назад. Бывшая хозяйка этого дома смотрела вслед телеге, которая увозила тела ее мужа и старших сыновей.

«Нельзя ее отпускать. Как ее потом вытащить оттуда?» — думал Соджун, и тут к нему подошел капитан Сон, баюкающий раненую руку.

— Что вы, капитан Ким, намерены с ней делать? — спросил он.

Соджун посмотрел на него. Тяжело, наверно, бедолаге, вон как кривится.

— Вам к лекарю нужно, — сказал он в ответ. — Капитан Сон, а не найдутся ли у вас два верных человека?

— Она же ведьма! На кой она тебе сдалась, капитан Ким? — сощурив глаза, вдруг поинтересовался господин Сон, вновь переходя на неформальное обращение.

Соджун скривился, но промолчал. Как ни крути, а без помощи этого человека ему не обойтись.

— Боюсь, что первую ночь в тюрьме она не переживет, — честно признался он.

Капитан Сон усмехнулся и закивал.

— Я больше скажу: она даже до тюрьмы не доберется после всего того, что здесь натворила, — сказав это, он пошел к своим солдатам.

— Капитан Сон, — позвал Соджун, тот обернулся. Сын министра финансов подошел к нему вплотную, — я заплачу. Не думаю, что в такой суматохе кто-то кинется пересчитывать головы рабынь. Мне нужен день… может, два.

— Для чего?

— Чтобы получить на нее права, на нее и детей.

Капитан Сон размышлял, а Соджун выудил кошель и незаметно вложил связку монет в ладонь мужчины. Тот подбросил деньги, хмыкнул.

— Это задаток, и только лично вам, — тут же заявил Соджун. — Когда я ее заберу, вы получите вдвое больше.

— Втрое, — как ни в чем ни бывало озвучил свою цену капитан стражи, — я ведь тоже свою голову подставляю, капитан Ким.

Соджун скрипнул зубами с досады, но торговаться было не с руки, а потому он кивнул и шепнул:

— Только чтоб это были надежные люди.

— Само собой, кому попало я такое не доверю, не сомневайтесь. Ступайте, а то как бы вас не потеряли, я, конечно, прикрою, скажу, что вы спешили к нам на помощь, что, по сути, правда, но все же…

— Благодарю вас, капитан Сон, — сказал Соджун.

Он пересек двор и подошел к Елень.

Та стояла в тени роскошной сливы: ствол широкий в обхвате, ветви упругие, тянущиеся к солнцу. Сейчас, правда, листьев уже почти не осталось, отчего дерево казалось раздетым… не голым, а раздетым, общипанным. Даже жалким. Чего нельзя было сказать о самой хозяйке этого опустевшего двора. Соджун посмотрел на женщину, и ему стало неловко. Растрепанная, босая, в порванных блузе и юбке, залитых кровью, но сколько гордости, непокорности, величия даже сейчас было в этой необыкновенной женщине! О таких говорят: «Сколько бы ветер не ярился – гора не склонится перед ним!» Дом бывшего советника был четвертым за сегодняшнюю ночь, куда нагрянул, неся свое правосудие, капитан магистрата господин Ким, и ни одна из женщин, этих благородных дам, не сумела сохранить самообладания. Они теряли головы от страха за собственную жизнь, за жизнь своих детей. Эта же…

— Госпожа, — проговорил он, подойдя к ней. Она тут же притянула ближе к себе детей. На нее он не смотрел, — мне необходимо уехать. Вы останетесь здесь.

— Мои дети?

— Вместе с детьми вы переждете день или два, мне необходимо заполучить…, — тут капитан запнулся.

— Права на нас? — усмехнулась она.

И тогда он поднял глаза. В этот предрассветный час, когда небо едва начинало светлеть, в ее глазах, казавшихся совсем черными, не было благодарности. Не было страха. Не было чего-то, за что Соджун мог бы зацепиться. Весь ее вид словно говорил: да, ты нас спас, но все это произошло из-за тебя, собака, будь ты проклят!

Соджун вновь отвел глаза, как же тяжко было на душе!

— Да, мне нужны бирки на вас и детей, тогда я смогу вас забрать в свой дом, как… — но тут он опять запнулся.

— Рабов, — бросила она, как камень.

И тут у Соджуна лопнуло терпение. Он поднял на нее холодный взгляд.

— Да, как рабов. Вы меня хотите обвинить еще и в этом? Я лишь выполнял свой долг перед Его Величеством! Обязательства, обстоятельства и причины меня не волнуют. Я … я рад, что мне удалось спасти ваши жизни, но я также знаю, что это пока! Как там получится дальше, я – известно лишь Небесам.

— Ждете от меня благодарности? — процедила сквозь зубы она.

Соджун посмотрел на нее в упор и, ничего не ответив, ушел. Она не видела, как он, что-то сказав капитану Сон, вскочил в седло и умчался с разгромленного подворья бывшего советника Пак Шиу.

Елень с детьми отвели в конюшню. Лошадей здесь уже не было. Всех увели. Дом и прилегающие к нему постройки разграбили, выметя все подчистую: все, что можно унести — унесли или увезли. Остались просто сами строения.

Елень завели в последнее стойло, кинули в угол соломы, какие-то тряпки (на дворе стоял конец октября) и бросили ведро для нужды. Женщина ничего не сказала. Даже слова не проронила, глядя на все эти скудные приготовления. Хуже, чем есть, уже не будет. Дети живы – это главное! Участь рабыни ее не пугала. Думать о ней сейчас было бессмысленно. Заступиться за нее некому. Был заступник… любимый, самый надежный человек в мире. Она даже оплакать его сейчас не могла. И потом не сможет… как и похоронить достойно. Не первый день жила в Чосоне, знает, что будет с телами мальчиков и мужа. Сейчас слабость – роскошь, которую она не могла себе позволить: снизу вверх на нее внимательно смотрели две пары напуганных глаз. Не время стенать. Может, это и хорошо, что капитан Ким помог ей. Умереть она всегда успеет, спасти бы детей. Положа руку на сердце, она признавала, что от самого Соджуна никогда зла не видела. Возможно, он спасет от позорной участи и Сонъи с Хванге. Большего ей не надо. И черт с ним, что за это она до конца своей жизни будет мыть горшки на кухне врага.

Она прижала к себе две темноволосые головки.

— Мы живы, пока это главное, остальное не важно, — проговорила она.

— Ну, смотря как на это поглядеть, — раздалось у женщины за спиной.

Елень развернулась, заводя детей себе за спину. Перед ней с факелом в руке стоял, ухмыляясь, капитан Сон, тот самый человек, который вторгся в ее дом, а рядом с ним два солдата, и хоть лиц их было не разглядеть, посматривали они недобро. Она не увидела это – почувствовала. Забившись в угол, она не сводила со своих палачей глаз. И она понимала, что они, эти трое, пришли поглумиться.

— Ох, смотрите, как глядит! Того гляди — цапнет! — усмехнулся капитан Сон. — Что ж не спрашиваешь, зачем мы пришли, что нам нужно.

— А она знает, господин капитан, знает, что мы развлечься пришли, — хмыкнул один из солдат, красномордый.

— Ну-ну, вы тут не очень… Товарный вид не испортите, — приказал начальник. — За ее охрану вам деньги уплачены.

— Да эта стерва моего брата серпом! — взвизгнул второй, щуплый солдат, потрясая факелом перед Елень.

— Тише ты, а то спалишь все! — прикрикнул капитан. — В общем, оставляю ее вам.

Сказав это, он пошел к двери. И тут же щуплый ударил Елень по лицу. На звук оплеухи капитан повернул обратно. Он сгреб солдата и тряхнул. Даже руки своей больной не пожалел.

— Что хотите, то и делайте, только чтоб следов не было. По лицу не бить, глаза не жечь. Чтоб потом она смогла отсюда уйти. Сама, на своих двоих, ясно вам? — зашипел он, разозлившись. — Детей не трогать! Если девку все же решат продать в дом кисэн, с вас шкуру спустят, если порченная будет!

Он выпустил своего подчиненного, даже поправил на нем одежду. Усмехнулся, глаза блеснули огоньком азарта.

— А если бить хотите, то бейте так, — и, развернувшись, он что есть силы ударил женщину кулаком под дых.

Елень знала, что они не будут говорить вечно, да и не говорить они сюда пришли. Поиздеваться. Упиться своей победой над женщиной.

«Лишь бы детей не тронули, — мелькнуло у нее в голове, — а я сильная».

От первой оплеухи зазвенело в ушах, но она знала, что это только начало. Сонъи за ее спиной вскрикнула, и Хванге вцепился в юбку обеими ручонками. Она же затолкала их подальше в угол, закрывая собой, отдышалась и приготовилась к новому удару. Боль от удара под дых пронзила все тело. Из легких будто вышибло воздух, и она, скрючившись, хватала его раскрытым ртом, но он словно не мог найти дороги. Слезы навернулись на глаза. Чувствуя, что ноги ее не держат, она попыталась дотянуться до стены рукой, но мучители, с наслаждением наблюдая за ней, ударили по руке, и женщина упала на колени.

Хванге крикнул и кинулся, сжав кулачки, на выручку матери. Мальчишку перехватили, даже не дав ударить, и оттолкнули к стене. Елень закричала, но подхватить сына не успела. Мальчонка приложился затылком о доски, упал на пол, да так и остался лежать. Мать, наступая на юбку, бросилась к сыну. Сонъи ринулась с кулаками на мучителей, но ее отшвырнули назад.

Когда до Хванге уже можно было дотянуться рукой, чья-то жесткая пятерня вцепилась в волосы, и рычащую, вырывающуюся несчастную мать оттащили от сына. Она, не в силах дотянуться до своих палачей, вцепилась в пальцы, держащие ее за волосы, вонзив в них ногти. И тут она нашарила взглядом вколоченный в столб нож для чистки копыт. В конце концов, с криком ее выпустили. Она взвилась на ноги, как взведенная пружина, подпрыгнула и все ж таки сумела вырвать ржавый нож. Пусть и старый, зато всяких дырок, несовместимых с жизнью, в теле наделать сможет. Еще не успел утихнуть крик боли одного из мучителей, а она, ощерившись, с ножом в руке, закрывала собой своих детей.

— Сонъи, глянь брата, — прохрипела Елень, не сводя глаз с солдат.

Те ошарашено смотрели на нее, видимо, не зная, что делать дальше.

Елень слышала, как позади нее Сонъи зовет брата.

— Он жив, матушка, он жив! — радостно закричала дочь. Мать выдохнула с облегчением, но глаз с палачей не сводила.

Один из них, плюнув на пол, ушел. Елень лишь мельком глянула ему в спину. Второй, красномордый, что остался, волновал ее больше.

— Тебе ж все равно не уйти, — проговорил тот, поглаживая кровоточащие пальцы.

«Значит, он за волосы оттащил», — мелькнуло в голове женщины.

И тут у нее над головой, смахнув прядь волос, пролетел болт. Наконечник, с разгона влетев в стену, расщепил доску, войдя в нее по древко. И Елень замерла. Страх холодной влажной змеей заползал в желудок, сворачиваясь там тяжелыми твердыми кольцами-спиралями. Второй раз за эту ночь в голове мелькнула мысль о смерти. Видимо, ее лицо выражало именно те эмоции, на которые так рассчитывал щуплый солдат.

— Ага, соображаешь, тварь, — усмехнулся он, заряжая второй болт.

С тихим шипением леса на затворе заводилась за пяточку болта. И это был самый страшный и громкий звук за сегодня. Мужчина еще раз усмехнулся и нацелился на … детей. Елень в ту же секунду бросила свое оружие им под ноги. Казалось, те только этого и ждали. Красномордый бросился к ней, пнув ногой в живот. Женщину отшвырнуло к стене, она пыталась отползти подальше от детей, забившихся в угол, напротив которых стоял с взведенным самострелом солдат. Он стоял там, а смотрел на нее. На ее мучения. И ему они нравились. Красномордый схватил ее за косу и потащил в свободное стойло. Щуплый проследил за ним.

— Что там капитан Сон сказал? Девку не будем трогать, нам и матери хватит! Все хотел заглянуть ей под юбку, так ли там, как у наших баб! — пробурчал он, швырнув пленницу на кучу соломы...

Глава 4.

Глава 4.1

Напарник захихикал, поглядывая на него, но все так же не отходя от детей. Женщина, едва почувствовав мерзкие чужие руки под юбкой, вдруг перестала вырываться и просто смотрела на то, как солдат развязывает гашник.

Красномордый даже хмыкнул:

— Правильно понимаешь. Чего вырываться? Глядишь, и тебе понравится.

— Если не хочешь стать евнухом, затяни веревку потуже. Сопротивляться я не стану, но больше тебе с женщиной не быть. И мое проклятие тебе не снять! — тихо и вкрадчиво сказала она, а потом почти шепотом что-то добавила на неведомом языке. Слов не разобрать, но ожгли они не хуже плети.

Желание тут же пропало, будто и не бывало. Словно водой ледяной окатили. Красномордый глянул на вмиг утративший твердость орган и затянул гашник. Щуплый, не слыша и не видя ничего толком, так и не понял, почему напарник выглядит таким растерянным. А тот вдруг выпрямился над женщиной, лежащей на соломе, и пнул ее в живот. Он пинал, а она, закусив губы, змеей извивалась на грязном дощатом полу.

Елень уже давно не пыталась встать. Боль красным маревом застилала глаза и просвета, казалось, не было. А потом вдруг боль куда-то исчезла, раз — и нет! Точно Елень провалилась в какую-то черную жижу.

Ведро холодной воды вернуло ее в действительность. Она закашляла, переворачиваясь на живот, вода попала в нос, глаза щипала и драла горло.

— Слышь, ты это… давай не усердствовать, — проговорил щуплый, нависая над ней. — Капитан сказал, что сын министра за ней не раньше, чем через два дня придет, так что время у нас еще есть.

Красномордый, стоящий с ведром, из которого капала вода, лишь хмыкнул в ответ. Поставил ведро и вышел. Щуплый пошел за ним, унося самострел. Как только они скрылись Сонъи и Хванге бросились к матери. Они помогли ей подняться и дойти до угла с соломой.

— Хванге, как ты, сынок? Где болит? — спрашивала Елень, ощупывая детей. — Сонъи, тебя не били?

— Нет, матушка, у меня ничего не болит, — проговорила дрожащим голосом девочка, устраивая мать.

— Я не сильно ударился, у меня даже шишки нет, мама, — ответил задорно Хванге, — отец всегда говорит, что у меня голова из камня.

Елень улыбнулась, прижав к себе детей. Хванге, сказав об отце, тут же часто и шумно задышал.

— Матушка, а у вас где болит? — спросила Сонъи, чтоб только не спрашивать об отце и о том, как же теперь жить дальше.

— Нигде, у меня нигде не болит, — спокойно ответила Елень, целуя макушки детей.

— Это хорошо, что нигде не болит, — воскликнул вдруг веселый голос. Пленники так и подпрыгнули.

Солдаты принесли веревку. Женщина, судорожно сглотнув, медленно поднялась на ноги. А красномордый тем временем перекидывал веревку через поперечную балку прямо посреди конюшни.

— Искали, что помягче, но не нашли, — балагурил щуплый, — ну, тебе пора привыкать к бечёвкам, рабыня.

«Неужто повесить решили», — мелькнула заполошная мысль. Глаза мгновенно зашарили по полу в поисках ножа.

— Это чтоб ты не сбежала, — прояснил ситуацию солдат, — и чтоб детей за кем-нибудь не отправила. Слышите, дети? Если вы сбежите, ваша мать умрет. Я сам застрелю ее, а капитану Киму скажу, что она сбежать пыталась.

Красномордый знал свое дело, он сделал две петли на концах веревки и просунул в них тонкие запястья Елень. Затянул повыше, чтоб ноги женщины едва касались пола. Она и слова не сказала. Дышать было больно, но внутренности не отбили, да и ребра были целы. Когда она девочкой попала в шторм на корабле своего отца, то сломала четыре ребра. Вот тогда было не вздохнуть. А сейчас-то…

Солдаты, справившись со своей задачей, поплелись из конюшни, еще раз погрозив кулаком детям. Те проводили их ненавидящими взглядами.

Елень же, убедившись, что мучители ушли, приказала детям зарыться в солому и поспать. Сын с дочерью, никогда прежде не возражавшие, прижались к матери, висящей посреди конюшни в оборванном мокром ханбоке, от которого в стылом воздухе шел пар. Сонъи с Хванге намотали на мать те тряпки, что принесли солдаты, а потом, поддавшись на уговоры, сами зарылись в солому и прижались, как бездомные котята, друг к другу.

Сумасшедшая ночь почти окончилась. Дети, не сомкнувшие за все время глаз, вскоре забылись тяжким сном. Несчастная мать посмотрела на сына и дочь, чьи головки темнели в золотистых стеблях и вздохнула. Хванге с годами обещал стать копией отца. Она закрыла глаза, и слезы из-под опущенных ресниц побежали по щекам. Уходя от боли, она вспомнила любимого, вспомнила своего Шиу. Вспомнила их первую встречу, с которой минуло уж больше двадцати лет.

Ей тогда было лет двенадцать. Они с отцом пришли к советнику по делу – требовалось оформить какие-то бумаги, и Елень увидела его. Высокий, красивый, такой обаятельный, что его забавный наряд и прозрачная шляпа ее не насмешили. Она даже не заметила, какого цвета был его ханбок. Ей было двенадцать, а она смотрела на молодого мужчину, который был старше ее на пятнадцать лет, и видела в нем именно мужчину. Не чиновника, не друга отца, а мужчину. А какая улыбка у него была!

Когда корабль разнесло в щепы, и ее едва дышащей привезли в Ханян, он уже ждал ее на причале. Сам поднял на руки и сам отнес в паланкин. Приходил каждый день, рассказывал какие-то истории. Елень, умирая от удушающего кашля, обещавшего свести ее в могилу, лишь слушала и слабо улыбалась – хоть перед смертью смогла согреться теплом любимого человека. А потом приехал какой-то косматый старик, заросший шерстью до глаз. Он долго ходил вокруг, что-то мычал, ударяя в бубен. А после вдруг наклонился к ней, и она обомлела – на морщинистом почерневшем от загара лице сияли синие глаза. Заглянула в них и будто канула под снежный наст на реке, провалившись в беспамятство.

А когда пришла в себя, то поняла, что болезнь отступила. Дышалось легче, и тело утратило ту страшную тяжесть, из-за которой Елень даже руки поднять не могла. Пак Шиу обрадовался. Он поспешил к ней и долго держал за руку. В тот день четырнадцатилетняя девочка решила, что если останется в живых, то она хотела бы всю жизнь держать эту руку, держать до самой смерти.

Возвращаться ей было некуда. И если в первое лето, после выздоровления, она не могла уехать потому, что Пак Шиу боялся отпускать её такой слабой, то спустя год чиновник с неохотой, но все же заговорил об отъезде. Елень загрустила.

Куда бы она вернулась? Кто ее там ждет? Матери давно уж нет на этом свете, отца поглотила пучина. Родня? Обе её тетки живут очень далеко от родного города. В самом Пекине живут. Конечно, они возьмут ее, вот только самой девочке совсем не хотелось к теткам. Пройдет еще год-два, и выдадут ее замуж, не спросив, а люб ли ей будущий муж. А как выйти за кого-то, когда сердце уже отдано? Поэтому при двух живых тетках она считала себя сиротой. Пак Шиу тоже давно осиротел, а потом и овдовел. Только двое сынишек – отрада души.

Елень считала дни до прибытия корабля и пела грустные песни мальчикам, росшим без матери. Однажды Шиу вернулся очень поздно и увидел ее в комнате сыновей. Она сидела на полу, а мальчики спали, положив черноволосые головки ей на колени, один – с одной стороны, другой – с другой. Девушка не заметила возвращения Шиу, она пела и смотрела на мальчишек. За два минувших года Елень привязалась к ним. Разлука с ними казалась ей невыносимой. Через два дня придет корабль и увезет ее отсюда навсегда! Горячие слезы скользнули по щекам и упали на детские личики. Елень тут же смахнула слезы с лица. У Шиу сжалось сердце – он впервые видел, как девушка плачет. Она ни разу за все это время не плакала. Даже на похоронной церемонии, что устроил он для ее отца.

— Не хочу уезжать, — тихо проговорила девушка по-мински, но мужчина, стоящий в тени, услышал. Услышал и понял.

В сердце оборвалась какая-то струнка, и он вышел из тени. Она вскинула на него заплаканное лицо, обомлев. А он подошел неслышно, как кот, и опустился рядом с ней, встав на колени. Впервые провел рукой по девичьему лицу, вытирая слезы. Она, затаив дыхание, следила за ним.

— Если не хочешь… уезжать…, — вдруг тихо проговорил он, и от его низкого голоса у Елень побежали мурашки по коже, — оставайся! Оставайся здесь… со мной.

Через два дня корабль отплыл без нее. Она осталась со своим любимым Шиу. А спустя несколько месяцев они поженились.

Никто больше не вытрет ее слез.

Никто никогда не утешит.

Нет больше тех любящих глаз, того сильного бесстрашного сердца…

Минувшей ночью все произошло очень быстро.

Шиу едва успел выхватить меч, как их дом заполонили чужаки. Благо, все комнаты находились недалеко друг от друга. Это она так настояла. Простенки можно легко вспороть простым ножом, что Елень и сделала, прорываясь к детям. Схватив Сонъи и Хванге, под защитой Хвансу и Хванрё они смогли вернуться в гостиную. Там был лаз… но они не успели. Пока, ломая ногти, Елень отдирала циновку от пола, сыновья отбивались от нападавших. А тех всё не убывало. Закричала Сонъи, которую за косу потащили из комнаты. Хванрё бросился на выручку сестре. Елень тоже схватили и выволокли во двор. В комнате остались лишь старшие сыновья и много-много чужаков. Хванге рвался из рук, но какой-то солдат ударил ребенка так, что тот отлетел пушинкой. Мать попыталась вырваться, да куда там! Столько рук вцепилось – не сосчитать. И тут пронзительно закричала Сонъи:

— Хванрё-орабони[13]!!!

Мать вскинула глаза и обмерла. Ее старший мальчик сидел у сундука, держась обеими руками за древко копья, торчащее из груди.

Сердце гулко стукнуло еще раз.

И всё.

У нее не было ничего: ни меча, ни серпа, она даже не осознавала, что и как делает. Ее поглотила одна-единственная мысль – спасти детей и прорваться к Хвансу, которого зажали в комнате. Как, каким образом она это сделала, она не могла вспомнить. Кровавая пелена застилала глаза. Пришла в себя, лишь споткнувшись о ноги Хванрё. А вокруг всё в крови, и трупы врагов тут и там…

Потом пришел он.

Не пришел.

Влетел в комнату, словно спешил на выручку и боялся опоздать.

Она даже не сразу его узнала – весь, с головы до пят, в крови. А клинок, что он держал в руке, блестел начищенной сталью. Такая сталь даже чистая пахнет смертью… А потом она увидела его глаза. Капитан Палаты Наказаний не отступился бы. Он пришел, чтобы спасти ее…

Елень не понимала, зачем Соджун ее спас. Дважды от стрелы, и позже не дал солдатам увести в тюрьму. Да еще и выкупить обещался. Всего несколько дней назад он приходил к ним в гости. Почему не предупредил? Не знал? Не мог пойти против отца? Специально не стал говорить, а в их дом не пошел, чтоб потом под видом благодетеля спасти остатки семьи?

Мысли туманили разум. Онемевшие руки уже не болели. Усталость сморила Елень, и она забылась тяжелым сном.

Проснулась она мгновенно – в конюшню кто-то вошел. Походка была нетвердой, и это настораживало. Елень переступила ногами, чтоб повернуться к выходу.

Тени за то время, что она спала, заметно сместились, значит, проспала она часа три. Щуплый солдат стоял перед ней, пошатываясь. От него сильно разило спиртным. В руке он сжимал кувшин с рисовой водкой. Видать, нашли где-то захоронку. Головной убор съехал набок, повязка под ним опустилась на глаза. И мужчина ухмыльнулся, встретившись с ней глазами. Видеть ее мучения ему было в радость. Да только для нее это не ново. Он подошел к пленнице. Потряс перед глазами бутылью, а потом стал жадно глотать спиртное. Елень видела, как двигается его кадык, как бежит по подбородку водка и ей все сильнее хотелось пить.

— Принесите воды детям, — наконец, осмелившись, произнесла она.

Щуплый подошел к ней.

— А нам за это денег никто не отсыплет, — сказал он, — может, ты? Что смотришь? Нет денег? Нет денег – нет воды!

Елень смотрела на него, не мигая. А тот, пошатываясь, крутился около нее и что-то бормотал.

— Здесь нет детей! Здесь выродки предателей. А им ни есть, ни пить не полагается! — подытожил щуплый.

Женщина посмотрела на проснувшихся детей. У Хванге совсем закрылся левый глаз, у Сонъи разорвана блузка и все руки в ссадинах. В чем их вина? За что им все это?

— У меня нет денег, — тихо проговорила мать, — чего вы хотите?

Щуплый хмыкнул и ушел из конюшни. Вернулся спустя какое-то время с напарником, чья физиономия стала еще шире и еще краснее. Цена, которую они озвучили, повергла Елень в шок. Она ожидала чего-то в этом духе, но даже ей вдруг стало не по себе. Торговаться с палачами она не стала.

— Только чтоб мои дети этого не видели, — прозвучало её единственное условие.

Мужчины переглянулись и ушли. Их не было довольно долго. Сонъи, проснувшись, слышала, что они о чем-то шептались с матерью. Она видела, какое у мамы при этом было выражение лица, и понимала – бесполезно расспрашивать. Девочка только все смотрела по сторонам. Найти бы пару дощечек, подложить под мамины ноги, чтоб та на полную ступню могла встать, а то стоит на носочках: ног, наверное, уже не чувствует.

Спустя немного времени солдаты вернулись. Один нес горшок с водой, а второй только железный прут.

— Пейте, — бросил красномордый, толкнув горшок детям.

Те, как по команде, посмотрели на мать.

— Пейте, пейте, — закивала головой Елень.

Хванге переглянулся с сестрой и потянулся к горшку.

— Хванге, только маме нужно оставить, — проговорила Сонъи.

Елень осталась висеть посреди конюшни, в проходе между стойлами. Красномордый и щуплый подозрительно крутились вокруг нее. Сонъи тянула шею посмотреть, что же там происходит, но понять не могла. Как вдруг увидела, что мама, застонав, запрокинула голову назад, до крови закусив губы, раздалось какое-то шипение, и в конюшне отчетливо запахло паленым мясом. Горшок вывалился из детских рук. Хванге, так ничего и не поняв, заругался на сестру, едва успев подхватить емкость с водой.

Сонъи выскочила из своего уголка и кинулась к матери. Та видела, как дочка бежит к ней, как она кидается на солдат, что-то кричит им, но Елень видит только, как Сонъи открывает рот, а слов не слышно. Девочка в исступлении бьет стражников кулаками, а те лишь смеются над ее жалкими усилиями, отталкивая от себя. Мать кричит, чтоб Сонъи прекратила и вернулась к стоящему в сторонке брату, но звука нет. Есть только боль. Кожа на щиколотках от прикосновения раскаленного железа до сих пор шипит и сворачивается, как края осенних листьев. Сначала плавится, а потом сворачивается…

Сквозь глухоту, словно к ушам с обеих сторон прижали мягкие подушки, наконец, начал просачиваться звук, и первое, что услышала Елень, было какое-то звериное рычание, и она не сразу поняла, что рычит она сама. На нее посмотрел красномордый, подошел. Женщина инстинктивно дернулась от него, а тот ослабил веревку, и Елень смогла нормально встать на обе ноги. Сонъи бросилась к ней.

— Мама… Матушка! — плакала девочка, обняв мать.

— Не плачь, слышишь! Не плачь, — хрипела та в ответ, и голос был твердый, как шлифовальный камень, и словно не ее.

Красномордый подхватил щуплого, который от выпитого вина едва держался на ногах, и направился к распахнутой двери. Палачи, наконец-то, ушли.

Надолго ли?

— Что новый день нам уготовил? — прошептала Елень и спрятала лицо в волосах дочери.

Сонъи, плача, напоила мать. Хванге вскоре сморил сон. Сонъи, по настоянию матери, прижалась к брату, так как в конюшне было довольно холодно. Холод минувшей ночи они не особо заметили, некогда было, но если капитан Ким не поторопится…

Лодыжки горели, но Елень не думала о них: поболят и перестанут, жизнь бы сохранить.

Тени медленно ползли по конюшне. Солнце едва грело, но под его лучами было все равно теплее. Спустя какое-то время Елень будто провалилась в забытье.

[13] Орабони – старший брат (современное обращение девушки к старшему брату — оппа).

Глава 5.

Проснулась по-звериному быстро, почувствовав чье-то присутствие. Она еще не видела человека, вошедшего в конюшню, но по нетвердой походке, по дыханию поняла, что вернулся щуплый. Тот подошел к ней и встал напротив, бурав мутными глазами. Он что-то мямлил, дыша в лицо перегаром, слов она разобрать не могла. Да и не желала. Ему нужно было выговориться. Что ж, она выслушает. А он говорил о своем покойном брате, которого убила Елень.

— Проси прощения у меня, дрянь, — заявил вдруг он.

Женщина поняла — мучитель нашел новую причину, чтобы поизмываться над ней. Ему не нужны извинения. Он жаждет крови. И хорошо бы, чтобы он удовлетворился только ее кровью.

Она послушно стала просить прощенья, чувствуя на себе взгляды детей. Солдат не слышал в словах женщины искренности, и она извинялась еще и еще. Чтобы «добавить искренности словам», он ударил Елень так, как учил капитан Сон. Чтоб не видно было. Не полезет же капитан Ким ей под юбку-чиму сразу, а болтать она не станет. Не той масти, чтоб жаловаться врагу. А в сыне министра она видела врага, уже это-то солдат сразу заметил! Чай, не дурак!

Елень, не в силах отбиться или защититься, просто принимала удары. Боль разрывала тело на части, не убежать, не спастись от нее. Мучители давали ей отдышаться в промежутках между ударами. Ее слезы были бальзамом на их раны.

— Как-то тихо, не думаешь? — вдруг сказал красномордый. Елень, утопая в омуте боли, даже не заметила, как он пришел.

— И я так думаю, — промямлил щуплый. — О, а я вот что слышал. Эта жена предателя поет.

— Поет?

— Да, и говорят, хорошо поет, — ухмыльнулся щуплый, и его крысиная мордочка ощерилась. — Спой-ка нам.

Елень уже хотела было сказать им что-нибудь резкое, как вдруг Сонъи выскочила из своего уголка, и, поклонившись низко убийцам отца, запинаясь, проговорила:

— Господа… если вы позволите, я… вам спою, я тоже… хорошо пою.

Мужчины переглянулись.

— Сонъи, — позвала мать, но дочь не оглянулась. — Сонъи!

— Эй, ты там! — заорал щуплый. — Помолчи, не порти удовольствие! Ну, давай.

Сонъи, проглотив слезы, сжала кулачки и, закрыв глаза, только собралась петь, как наступившую тишину нарушил чистый глубокий голос, певший на неведомом языке. Сонъи, опешив, оглянулась на мать. Та, пела, не поднимая головы, едва держась на ногах. Если бы не веревки – упала бы. Солдаты замерли, оторопев. А песня лилась и лилась, расползаясь по конюшне, заполняя пустоту. Казалось, звуки замирают на мгновение, а потом растворяются в воздухе. Тронь рукой – и он зазвенит. Елень даже не смотрела на своих мучителей, на плачущую дочь, на замершего в углу Хванге. Она пела и хотела, чтоб душа любимого мужа услышала эту песню. Она пела только ему! Ему одному! Единственному!

Когда песня кончилась, солдаты еще долго стояли. Пораженные, они не смели пошевелиться. Но потом щуплый засмеялся. Он хохотал и хохотал, толкая в бок ничего не понимающего товарища. Не найдя у него поддержки, он, наконец, остановился и перевел дух.

— А ведь мы теперь с музыкой! — воскликнул он, шагнув к Елень, по пути толкнув Сонъи обратно к брату. — Теперь ты будешь петь! И они, — он кивнул в сторону детей, — живы, пока ты поешь!

— Да ну, ты как скажешь, — усмехнулся красномордый, — кто ж выдержит столько петь?

— Готов побиться об заклад! — с азартом воскликнул его товарищ.

— Хмм… Даже не знаю, — протянул красномордый.

— Но, чтоб она не охрипла заранее, пусть отдыхает – каждые четверть нового часа.

— Согласен, — поддержал второй.

— А уж на что она это время потратит – на сон или на еду – не наша печаль, — подытожил щуплый, а потом поднял голову Елень за подбородок и милостиво добавил: — А не устраивает, так пусть дочь тебя заменит.

Елень больше всего на свете хотела плюнуть в морды душегубам, но она знала: с них станется, привяжут ее несчастную девочку вот так же. И потому, закрыв глаза, она пела и пела. Пела, чтоб успокоить детей. Чтоб успокоить собственную истерзанную душу. Хотя в том, чтоб успокоить эту самую душу, ей больше помог бы меч. Уж тогда бы она посмотрела, кто кого!

Потом солдатам захотелось танцевать, и они потребовали что-нибудь веселенькое. Они топали ногами, а на их пьяные пляски из своего убежища смотрели дети. Хванге часто дышал, едва смиряя гнев. Ему было всего восемь лет, и он не был таким сильным, как папа. Хотя папа тоже не смог спасти маму. Но ничего, Хванге вырастет и отомстит этим двоим. Еще как отомстит! Они у него тогда и попрыгают, и попляшут! Сонъи плакала и не знала, почему мама не дает ей петь. Ей ведь совсем нетрудно. Почему она все сама делает?

К вечеру пьяных мучителей наконец сморил сон, и Елень замолчала. Язык был, как наждак. Сонъи, тихонько обойдя спящих солдат, напоила мать. Та жадно глотала живительную влагу.

— Матушка, давайте я буду петь, мне не трудно, — проговорила Сонъи.

Мать отрицательно покачала головой.

— Ни за что! — прохрипела она жестко. — Лучше еще раз пусть прижгут, чем ты им, скотам таким, петь станешь.

— Матушка, — взмолилась Сонъи, обливаясь слезами.

— Не спорь, у меня нет сил на споры, — тихо, но твердо сказала Елень.

Тут Хванге, поглядывая на спящих солдат, подполз к матери и подсунул ей под ноги невысокий брусок. Елень послушно встала на него, спросила, не видно ли его из-под чимы. В конюшне с заходом солнца заметно похолодало. Дети прижались друг к другу и по настоянию матери зарылись в солому, чтоб согреться. Елень согреться не могла. Скоро холод обволок ее. Изо рта вырывалось легкое облачко пара. Шелковое белье сейчас играло против нее, холодя кожу. Чуть погодя застучали зубы. Только солдатам всё было нипочем. Выпитый алкоголь согревал их изнутри. Женщина задышала ровней и глубже, чтоб унять внутреннюю дрожь, и, в конце концов, ей удалось ее побороть. Зубы перестали стучать. Очень болели ребра, но, во всяком случае, они хотя бы целы… пока. Хуже всего приходилось рукам и ногам, но о них Елень старалась не думать. Теперь она могла шевелить кистями, а не просто висеть всем телом на тонких запястьях. За весь день ее детям принесли лишь миску риса, мать доела остатки. А какие вкусные яства она готовила прежде! Как много веселья и тепла жило в этом доме!

Она даже не заметила, как уснула. И вдруг ледяная вода ожгла все тело. Елень, вздрогнув, вскинула мокрую голову, задышав ртом. Мучители ухмылялись, глядя на нее. В решётчатое окно смотрела бледная луна. На дворе стояла глубокая ночь.

— А кто тебе спать разрешал, а? — взвизгнул один, отшвырнув ведро. — Тебя следует наказать, ну-ка, принеси еще воды.

Красномордый хмыкнул и, пошатываясь, поплелся с ведром на улицу.

Елень затряслась от холода. Если поначалу вода, казалось, согрела ее, то теперь мокрая одежда обжигала тело, даже шевелиться было страшно. Зубы стучали, и в груди, от сдавленного дыхания, болело все сильней. Но она не сводила глаз с солдата. В голове было пусто. Что новенького он ей приготовил, ее не волновало.

«Не убьет же», — мелькнуло отрешенно в голове.

— А ты смотри добрей! Ведь другой бы уже прирезал тебя и твоих выродков, а я такой добрый, ты же, зараза, убила моего брата! — проговорил мужчина, усаживаясь на чурку. — Вот кабы у тебя деньги были, то все было бы по-другому.

Елень усмехнулась уголком рта:

— Так ты бы продал своего брата?

Щуплый оторопел, подлетел к ней и ударил в лицо, женщину мотнуло на веревках, но бруска из-под ног она не показала, подцепив его голыми пальцами. Из разбитой губы засочилась кровь, женщина ее облизала. Тут зашел красномордый с ведром воды. Щуплый перехватил емкость и опрокинул содержимое на голову несчастной матери. От ледяной воды сжалось сердце, и по всему телу прошла дрожь, она едва сдержала крик. Но вместо нее прокричала Сонъи. Она стояла с перепуганными глазами и плакала, зажимая рот обеими руками.

Глава 5.2

— А ну, молчать! — заорал щуплый, и отвесил Сонъи звонкую оплеуху. Та от удара села обратно, закрыв лицо руками.

Елень дернулась к дочери, заскрипев зубами от злости. Ей было не разглядеть, что происходит в стойле, и она зарычала от бессилия:

— Уйди от моего ребенка, грязная тварь!

Но красномордый рядом не зевал. В ту же секунду он ударил ее под ноги, и брусок выкатился из-под чимы. В запястья тут же впились веревки. Елень взвыла от боли.

— Ах ты, зараза! — взвизгнул щуплый, заметив брусок, и снова ударил женщину. Та, потеряв опору, даже не могла теперь уворачиваться от ударов. Ее мотало от одного к другому. Где-то за их спинами кричали дети. А потом вдруг палачей стало больше. И как они только вместились здесь все? Сколько же их? Пятеро? Дюжина? У некоторых даже палки в руках. Перед глазами плавал какой-то туман, а потом она вдруг перестала что-либо ощущать. Только карусель продолжала крутиться. И конца и края ей не было…

Очередная порция ледяной воды привела ее в чувство. Кое-как, превозмогая боль, она разлепила ресницы и посмотрела на озадаченные морды своих мучителей. Их опять было двое, а куда остальные подевались?

— Мама! Мама!!! — прорвался сквозь звон в ушах крик Сонъи.

Елень посмотрела на нее, хотела что-то сказать, но не смогла. Челюсти свело – не разжать. А голова была тяжелая-претяжелая – не поднять.

— Мама! — отчаянный крик маленького Хванге.

— Да жива ваша мать, — пробормотал щуплый, запустил пальцы в ее волосы и оттянул назад, стараясь заглянуть в глаза своей жертве, — живучая, тварь.

— Слышь, не померла бы, — промямлил рядом красномордый, — а то того и гляди, как бы самим башки не лишиться из-за какой-то бабы.

— Трусишь? — хмыкнул пренебрежительно его товарищ.

— А ты сможешь тягаться с сыном министра финансов? — парировал тот.

— Да что с ней сделается-то?

Щуплый оглядел свою жертву, которая сама не могла даже стоять на ногах, перевел взгляд на перепуганных детей и сплюнул на пол.

— Ладно, на сегодня все, — согласился он, — завтра будем вновь песни слушать. Отдыхай пока.

С этими словами он похлопал Елень по щеке и поплелся из конюшни. За ним ушел и красномордый, прихватив факел.

Сонъи бросилась к матери. Та повисла на веревках, ноги не больше не могли держать тяжести тела. Она и не знала, что оно такое тяжелое. Когда Шиу брал ее на руки, всегда говорил, что она легче пуха.

«Врал безбожно», — лениво скользнуло в голове.

Дочь подлезла, попыталась обнять, но Елень лишь застонала.

Хванге рыскал впотьмах в поисках ножа. Нашел, обрадовался. Как обезьянка забрался наверх, прошлепал босыми ногами по балке, на которой висела мать, и принялся кромсать веревки. Нож был старый и покрытый густой ржой, но если постараться, то перерезать веревку удастся.

— Хванге! — зашипела сестра. — Хванге, не смей!

Но мальчик словно не слышал. Он кромсал ржавым лезвием толстую бечёвку, сжав зубы от напряжения.

— Хванге, перестань! — чуть громче приказала Сонъи.

— Она не выдержит еще день так! — зашипел на непонятливую сестрицу мальчишка, не выпуская нож.

— Они накажут ее! Они накажут ее за это! Перестань! Они ведь убью ее! — закричала сестра, заплакав навзрыд.

Мальчонка замер. Сбежать они не смогут, мама даже на ногах не стоит. Если эти шакалы найдут ее завтра без пут… а если, и правда, убьют?

Он нехотя спрыгнул с балки к сестре. Мама кое-как подняла голову, посмотрела на них и улыбнулась одними глазами.

— Ложитесь… в солому… холодно, — проговорила она, стуча зубами. И тогда Сонъи подошла и обняла мать с одной стороны, а Хванге прижался с другой.

— Мама, так вам теплее будет, — прошептала девочка.

— И… ид-ди-т-те, — повторила Елень.

— Поспите, хоть немного поспите, — проговорила, закрыв глаза, дочь.

— Я покараулю, мама, — тихо сказал Хванге, — мы успеем уйти, когда они придут.

Она чувствовала тепло своих детей, понимала их тревогу за себя, но… ничего не могла сделать. Абсолютно. То есть, совсем ничего. Капитан Ким так и не вернулся. А если… А если он вообще не вернется? Как поступят с ее детьми? Что ждет их? От этих горьких мыслей на глаза навернулись предательские слезы.

«Толку-то плакать?» — устало подумала Елень и опустила тяжелые веки.

Видимо, для тиранов минувшая ночь тоже не прошла даром. Когда они вновь появились в конюшне, то оба едва стояли на ногах. Елень все так же висела посреди конюшни, едва касаясь ногами пола, дети смотрели зверьками на солдат из своего угла. Щуплый, распространяя вонь перегара, прошелся по конюшне, зачем-то заглянул в пустые стойла. А потом, так ничего и не найдя, швырнул миску с водой детям, а сам вышел.

Пленники едва успели перевести дух, как тот вернулся уже с миской риса. Он остановился перед Елень и стал есть из нее прямо у нее на глазах. Хванге судорожно сглотнул. Сонъи отвернулась. Мать молчала.

— Не хочешь накормить деток своих, а то того и гляди, помрут с голодухи? — усмехнулся он.

— Мы не хотим есть! — хором заявили дети.

Елень, приподняв голову, просверлила его взглядом.

— Принеси им риса, — сказала она.

— А где же «пожалуйста»? — усмехнулся тот.

Елень с досады скрипнула зубами, но покорилась:

— Господин солдат, принесите, пожалуйста, чашку риса моим детям. Очень вас об этом прошу.

Тот расхохотался, плюясь рисом, и, обернувшись к детям, кивнул на их мать.

— Умеет, оказывается, просить, — ухмыльнулся он, — но ты ж знаешь, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Пой! Весели мое сердце, и я буду милостив.

Сонъи подскочила на ноги, хотела что-то сказать, но мать повела на нее тяжелым взглядом, и та осеклась, опустившись на солому рядом с братом.

Елень покорно пела все утро. За это ее детей накормили. Те, правда, решили проявить гордость и отказаться от еды, но мать заявила, что для борьбы нужны силы, а откуда им взяться, если дети не станут есть. Брат с сестрой ели, запивая рис собственными слезами. А Елень пела, и ей начало казаться, что сегодняшний день пройдет более спокойно. Палачи вчера хорошо отвели на ней душу.

Горло заболело спустя несколько часов. Елень замолчала было, но в дверях спустя мгновенье замаячил щуплый.

— А ну, пой! — рявкнул он, вскинув вверх самострел.

Женщина просверлила его взглядом и вновь запела.

«Пес с ним, все лучше, чем опять бить бы стали», — подумала она.

Она перехватила глоток воды и продолжила петь.

Палачи скоро вернулись. Им было скучно. Было скучно просто сидеть и охранять. Зачем? Ведь есть прекрасная возможность провести время интересно, с наслаждением, да еще и отомстить за невинно убиенного родственничка. Такая сладость видеть страдания этой чужой бабы, которая ради своих детей любому глотку перегрызет, в прямом смысле этого слова! Вон народу сколько положила! Да и здесь, доведись, убила бы и не задумалась! Вон как смотрит, просто дыры сверлит своими ведьмовскими глазами!

Сколько часов она поет без остановки? Казалось, что несколько дней. Голос был уже чуть слышен. Язык едва ворочался во рту, куда словно насыпали песка, и неприятно царапал нёбо.

— Эй, ты спать надумала? — тычок чем-то острым привел ее в чувство.

Елень подняла тяжелую голову – палачи ухмылялись, тыча в нее древком копья.

— Воды, — кое-как проговорила она.

— Что? — взвизгнул щуплый, подставляя ухо. На нее пахнуло давно немытым телом и перегаром. Усилием воли она подавила тошноту и вновь сказала:

— Воды. У меня… пересохло горло…

Щуплый переглянулся с товарищем.

— Ну, принеси ей воды, что звери мы, что ли? — проговорил он вдруг миролюбиво.

Красномордый хмыкнул и ушел.

— Благодарю, — проговорила женщина, опустив голову.

Ведро ледяной воды отбросило ее назад – с такой силой выплеснули его содержимое. Кто-то рядом кричал, а Елень все никак не могла отдышаться.

Глава 6

Глава 6.1

Глава 6

Вода стекала по ее порванной одежде, а ей вдруг почудилось, что вместе с ней слазит кожа: так сильно обожгло тело холодом. Жесткие пальцы опять больно вцепились в волосы, запрокидывая голову назад. Елень даже закричать не смогла: голос осип. Лишь застонала сквозь зубы.

— Ну, что испила водицы? — прошипел щуплый ей в лицо. — Пой давай!

Он оттолкнул ее от себя, и женщину мотнуло на веревках. Ноги отказывались служить, не выдерживая вес тела. Кровь бежала по рукам от запястий, уже не впитываясь в благородный шелк. И в помещение кто-то кричал! Очень громко. Так громко, что звенело в ушах, но перед глазами все плыло, не разобрать.

— Мерзкая дрянь! — процедил сквозь зубы щуплый, глядя на женщину. — А ну, заткнись! — и он со всего маха ударил Сонъи по лицу, потому как именно она кричала, не в силах ничем помочь матери. Хванге, бросившийся на выручку сестре, тут же отлетел в угол, откуда смотрел на палачей злыми светлыми глазенками.

— Сейчас мы ей прочистим горло, — буркнул щуплый и вышел из конюшни.

Красномордый проводил его глазами и рыкнул на детей, пригрозив пристрелить мать, если они не замолчат.

Мучитель вернулся нескоро. У него была довольная рожа, а в руках, обмотав тряпкой конец, он держал накаленный металлический прут. Сонъи и Хванге взвились на ноги и смотрели сквозь слезы, как этот страшный человек, ухмыляясь, приближается к их маме. Сонъи кинулась на него, но и ее, и брата перехватил красномордый и легко отшвырнул назад.

— Мама! Мама! Мама!!!! Очнитесь! — закричала девочка что есть силы.

Елень кое-как приподняла голову и увидела щуплого, крадущегося к ней. Взгляд все никак не мог проясниться.

— Сейчас запоешь, громко запоешь! На весь Чосон будет слышно! — шипел он, улыбаясь.

Женщина тряхнула головой, чтоб немного прийти в себя. В голове тоненько запели молоточки, отчего окружающие звуки потонули в бездне, но взгляд прояснился, и она увидела прут. Ноги, видимо, вспомнив последнюю пытку, вдруг обрели твердость, во всяком случае, не подгибались, а даже сделали шаг, чтоб быть дальше от ужасного орудия пытки. Елень не спускала глаз с ухмылки солдата, понимая, что убежать ей не удастся. Может, хоть ударить его получится.

Мучителю надоело ходить кругами. Он кинулся на нее, и тут кое-что произошло. Солдат не дотянулся до нее совсем немного, его вдруг отдернуло назад с такой силой, что ноги беспомощно взмахнули в воздухе. Он кубарем полетел в противоположную сторону. Шипение клинка, вырвавшегося из ножен, раздалось совсем рядом. Что-то темное и большое стремительно пронеслось мимо нее. Чей-то визг, смачный шлепок, как если бы что-то тяжелое приложили со всего маха о доски.

Самым краешком гаснущего сознания она переживала за детей, но отяжелевшие веки не давали ничего рассмотреть. Что-то темное металось туда-обратно по конюшне. Раздавались шлепки, какое-то рычание, бормотание.

«Собака, — лениво подумала она, — огромная собака».

Ладонь, горячая, шершавая от мозолей, оставленных рукоятью меча, прикоснувшись к ее лицу, отрезвила лучше, чем ведро воды. Елень дернулась из-под нее, замычав от бессилия.

— Госпожа! Госпожа! — знакомый голос выдернул из поглощающего ее забытья. — Сейчас, сейчас!

Вновь шипение стали, короткий взмах, и руки тяжелыми бревнами упали вниз, и сама она полетела вниз. Все ниже и ниже, и почему-то ей совсем не было страшно. Сейчас из этой кромешной темноты выйдет Шиу и подхватит ее. Он не даст упасть своей любимой…

— Госпожа! Госпожа! Госпожа Елень!!! — кричал кто-то, кто еще не знал, что она уже улетела.

— Мама! — голос Хванге хлестнул сознание. — Матушка!!!

Елень разлепила глаза. Она уже не висела. Она лежала на руках капитана Ким.

Это его ладонь обожгла ей лицо. Эта ладонь и сейчас там лежит. Какая горячая! Почему капитан так смотрит на нее? Словно испугался. Такие же лица у детей.

— Госпожа, слышите меня? Я… простите, что так долго, — кое-как выдавил из себя мужчина.

— Вы… пришли…, — одними губами промолвила женщина, а он, чтобы расслышать, наклонился над ней так низко, что бусины гыткыма коснулись ее лица.

— Да, сейчас, сейчас, — зачастил он, распутывая запястья.

— Дети… мои дети…

— Мы здесь, матушка, мы здесь, — вразнобой ответили родные голоса.

Елень не чувствовала запястий, не чувствовала прикосновений к ним жесткой мужской руки.

«Он пришел, он пришел, чтобы спасти нас», — лениво скользнуло в сознании. Женщина улыбнулась, вздохнула с облегчением и, закрыв усталые глаза, полетела навстречу любимому Шиу. Он уже шел к ней и улыбался…

Соджун спешил. Спешил сделать все так быстро, насколько это было возможно. Но всю прошлую ночь ему вместе с остальными капитанами и начальником Син Мёном пришлось провести в Бёнгване, одном из самых дорогостоящих домов кисэн Ханяна, где праздновалась победа над предателями и изменниками.

Соджуну кусок в горло не лез, но вина пригубить пришлось. Ему во что бы то ни стало нужно было увидеться с отцом. Но отец сейчас весь в делах и заботах, причем сугубо государственных. Когда был выпит не один кувшин вина, воины заговорили о наградах, которые хотели бы получить из рук спасенного ими короля. Толкнули в бок мрачного Соджуна, но тот промолчал, лишь сделал еще глоток. Кисэн, сидящая рядом с ним по левую руку, наигранно улыбалась, и вся эта встреча, это напускное веселье, казались ему пиром во время мора. Да, не в его правилах задавать вопросы и сомневаться в правоте принятых государем решений, но в то, что Пак Шиу — предатель и изменник, он не верил. И потому самый лакомый кусок застревал в горле, и потому вино казалось отравой.

На рассвете он ждал старика возле его покоев, и едва лишь политик открыл глаза, сын напросился на разговор.

Надевая ханбок государственного служащего, отец едва глянул на Соджуна. Вид у него был весьма недовольный.

— Уделите мне, пожалуйста, время. Я не займу вас надолго, — проговорил тот, поклонившись.

— Так много дел мне нужно уладить, или ты забыл об этом? — проворчал старик.

— Нет, но мне необходимо… кое-что сделать, — признался тот, — боюсь, без вашей помощи это займет куда больше времени.

Политик, польщенный словами отпрыска, улыбнулся и сел, пригласив Соджуна присесть.

— Ну, о чем речь?

Перед встречей капитан долго и тщательно обдумывал каждое слово, что скажет отцу. Ошибка могла обернуться непоправимой катастрофой. Ведь он знал, что старик мог попрекнуть его непослушанием и еще Бог знает чем. Поэтому изложил свою просьбу лаконично. Отец ухмыльнулся, и по его лицу Соджун понял – ничего не выйдет.

— То есть, ты хочешь получить бирки на Елень и ее детей? Что ж, я не могу тебе в этом помочь, сын, мне жаль, — сказал старик и поднялся.

У Соджуна оборвалось сердце. Он поднялся следом, все еще не веря услышанному.

— Отец…

— Даже не начинай! — оборвал его старик. — Я тебе говорил, я тебя предупреждал, чтоб ты не заводил дружбы с этим человеком! Я ведь предупреждал, что этим ты сделаешь только хуже! Ты не стал меня слушать. Что ж, я и пальцем ради этого дела не пошевелю!

Это был приговор. Соджун хорошо знал своего отца, и если уж тот упирался, то решения своего не менял. Оставалось искать иные варианты, а их, как назло, не было.

Старику надлежало быть сегодня во дворце, сын ехал рядом с носилками отца и думал. Он больше не заикнулся о своей просьбе.

Перед воротами дворца они повстречали принца Суяна. Тот был счастлив и не скрывал этого. Капитан не раз слышал об этом человеке, но вживую видел впервые. Принц подождал, когда отец Соджуна спустится со своих носилок и поклонится ему. Отец тут же представил его.

Второй сын Великого короля Сечжона улыбнулся Соджуну:

— Так это и есть ваш драгоценный наследник, министр Ким?

— Да, Ваше Высочество, — ответил с поклоном старик.

— Я наслышан о нем. Рад, что в таком непростом деле, как поимка предателей, ваш сын сыграл не последнюю роль. Он достоин высокой награды.

Соджун склонил голову.

— Мне не нужна награда, Ваше Высочество, — произнес он. — Я рад послужить Отечеству и Его Величеству.

— Скромность украшает мужчину, но за оказанную вами услугу положена награда, — произнес принц Суян и уже собрался было уходить, как капитан его остановил.

— Могу ли я тогда попросить об одном? — проговорил он, чувствуя, как отчаянно бьется сердце. Ладони мгновенно взмокли, но в этот миг Соджун понимал – другого шанса не будет.

6.2

Принц Суян остановился на ступеньках и посмотрел на него. Министр финансов хотел было что-то сказать, но дядя короля, подняв руку, его остановил.

— Только что отказывался от награды, а теперь уже просишь? — усмехнулся он.

Соджун, склонившись, протянул на вытянутых руках свой меч в ножнах принцу Суяну.

— Простите мне мою наглость. Вот моя голова и меч, казните меня, Ваше Высочество, — твердо заявил он.

Принц Суян засмеялся. Этот храбрый капитан пришелся ему по душе.

— Ну, что там у тебя? — спросил он.

— Мне не нужна награда Вашей милости, но я хотел бы получить нескольких… рабов, — признался мужчина, едва выговорив последнее слово.

— Всего-то?

— Да, — сказал Соджун и опять поклонился.

— Скольких рабов ты хочешь получить?

— Четверых.

— И только-то? Этот вопрос ты мог бы решить с отцом.

Старик тут же помрачнел и отвел глаза.

— Министр финансов – мой отец, Ваше Высочество. Просить его – это все равно, что залезть в карман Его Величества. Не хочу, чтоб он пользовался своим служебным положением ради исполнения моего желания, — вступился Соджун.

Принц Суян хмыкнул.

— И то верно, — сказал он, — вы правильно воспитали своего сына, министр Ким.

Старик на это поклонился в знак благодарности.

— Подождите, капитан, вам принесут разрешение на получение четверых рабов, — милостиво махнул рукой принц Суян.

Соджун горячо поблагодарил принца и ушел в помещение стражников. А день был длинным-предлинным, и порой казалось, что ему не будет конца, он тянулся и тянулся, как тонкая нить из шелкопряда. Был момент, когда капитан решил, что принц Суян про него забыл. Но вечером в стражницу, наконец, явился один из молодых евнухов и вручил свиток, подтверждающий права владения рабами. Оставалось вписать имена и получить бирки, что Соджун тут же и сделал. В Палате Населения попросили подождать до завтра, но капитан настоял. Получив четыре бирки, он тут же забрал из тюрьмы Гаыль, личную служанку Елень, - ей ведь потребуется служанка – затем поехал домой. Как в последнюю их встречу выглядела чужестранка, он помнил хорошо. Нужна была одежда, не везти же их потом через весь город только в нижних окровавленных сорочках.

Прихватив сына и несколько плащей, он оставил Гаыль и поехал за своей любимой.

Ворота усадьбы были сорваны с петель. Той злополучной ночью Соджун этого не заметил. Днем он видел капитана Сон, на попечение которого оставил госпожу Елень и детей, и тот сказал, что ее держат в конюшне. Именно туда сейчас и направилась повозка. Верный слуга Анпё, подаренный Соджуну еще в детстве, вел в поводу лошадь.

— Отец, — прошептал Чжонку, как только они въехали на разоренный двор.

— Молчи, — отрезал Соджун, и юноша, вздохнув, замолчал.

Обойдя хозяйский дом, они услышали детские крики, отчаянно зовущие мать.

— Госпожа, — прошептал Соджун и бросился бежать. Чжонку за ним.

Картина, открывшаяся им в конюшне, ужаснула. Елень, подвешенная за запястья, едва стоящая на ногах, пыталась увернуться от раскаленного прута, а неподалеку от нее, глядя на все это, отчаянно кричали дети.

Капитан еще не до конца отметил все краски на представленном холсте, а рука уже сама схватила солдата за шиворот да с такой силой отшвырнула от несчастной женщины, что тот, пролетев метров пять, напоследок сокрушил собой перегородку между стойлами. Но Соджун не смотрел ему вслед – в прыжке настиг второго и с разгона ударом ноги отбросил назад. Тот неудачно приложился всем телом о доски, послышался хруст костей. Красномордый завопил от захлестнувшей боли, но в то же мгновение смолк: капитан ребром ладони ударил его по шее.

На Елень было страшно смотреть. Растрепанная, босая, в оборванной мокрой одежде женщина висела посреди конюшни, не поднимая головы.

«Обливали», — подумал он с горечью и прикоснулся к ее щеке.

Она вздрогнула, замычав, и попыталась отстраниться. Бечёвка, крепко держащая ее, противно скрипнула над головой капитана. Один взмах меча – и женщина рухнула тяжелым кулем ему на руки. Дети кричали рядом, у Чжонку было вытянутое совершенно белое лицо, а Соджун не видел ничего вокруг. Злость заполнила все его существо. Ничего не осталось. Лишь где-то там, на кромке сознания, еще жил страх за жизнь единственной женщины в его судьбе.

Он почувствовал это кожей: она не дышала. Ее уже не было здесь. Всем своим существом он вдруг понял, что она уходит.

— А ну, молчать! — рявкнул капитан.

Крики в конюшне в ту же секунду стихли и повисла тишина. А он, сорвав с головы чжонрип, припал ухом к груди Елень.

«Сердце не бьется», — молнией обожгло сознание.

— Госпожа! Госпожа Елень!!! — позвал он, тряхнув женщину. Голова её беспомощно запрокинулась назад.

И в этот момент, в этот самый страшный миг, он почувствовал течение времени. Соджун словно видел его ускользающими песчинками в колбе часов. Раз, два, три – и с каждой секундой Елень уходила все дальше и дальше. Разум опытного солдата сработал быстрее, чем любящее сердце мужчины осознало весь ужас происходящего. Соджун опустил Елень на пол и несколько раз надавил на ее грудь сложенными одна на другую ладонями, а потом, коснувшись искусанных губ губами, вдохнул в нее воздух. Лет пять назад он видел, как один монах спас таким образом человека.

«Ну же, ну же, — твердил он про себя, нажимая на грудь. Рядом, затаив дыхание, стояли дети. А он их не видел, не видел ничего и никого, кроме нее, — ну же, ну же…»

Анпё тронул его за плечо.

— Господин Соджун, давайте я помогу, — сказал он нерешительно.

— Я сам! — рыкнул хозяин, склоняясь над ней.

«Ненавидь меня. Проклинай меня. Презирай, если хочешь. Если тебе от этого будет легче. Если так тебе будет проще. Не смотри на меня. Не говори со мной. Но… живи. Живи. Дыши. Просто живи!!!» — думал он с отчаяньем.

— Господин, — тихо позвал Анпё.

— Отстань!

— Господин, она…

Но договорить он не успел. Елень, выгнувшись дугой, тяжело вобрала в себя воздух, сжав пальцы в кулаки, и Соджун в изнеможении уселся на пол. А ведь всего на мгновенье он уж было подумал…

Он слушал, как тяжело, с каким-то свистом и хрипом, она дышит, и эти звуки делали его счастливым. Настолько счастлив он не был даже тогда, когда услышал первый крик своего новорожденного сына.

Елень приоткрыла глаза.

— Матушка, — кое-как проговорила Сонъи, обнимая ее. Хванге всхлипывал рядом.

Соджун смотрел на них и понимал, что больше никогда и ничего не будет в их отношениях, как раньше. Для этой семьи отныне и впредь время разделилось на «до» и «после». И он отчасти виновен в этом.

Закутав женщину в плащ, Соджун уложил ее в повозку, усадил рядом детей и поспешил домой.

— Чжонку, быстрее привези к нам доктора Хвана, — наказал он сыну; тот, кивнув, хлестнул лошадь и ускакал.

Сам Соджун уселся в седло и поехал рядом с повозкой. Он больше смотрел на нее, чем по сторонам. Ехал шагом и вглядывался в осунувшееся лицо любимой женщины. В наступающих сумерках она казалась еще бледней, чем была на самом деле. В уголке рта запеклась кровь. Он эту кровь почувствовал, когда касался её губ. Рука сама сжалась в кулак.

«Убью их», — решил Соджун, и эта мысль его успокоила.

Глава 7

Глава 7.1

Гаыль зарыдала в голос, увидев, в каком состоянии ее госпожа. Доктор Хван уже ждал их. Слуги даже успели поставить на огонь воду. Сам доктор, в своем рабочем фартуке, раскладывал инструменты. Комната наполнилась ароматами душистых трав.

Соджун сам лично занес Елень в бывшие покои своей супруги. Сам уложил на одеяло и вышел. Когда он вернулся, доктор, закрыв глаза, слушал пульс женщины. Соджун кашлянул у двери. Врач оглянулся. Гаыль поднялась и склонилась перед ним. Соджун кивнул ей на дверь, и девушка беспрекословно вышла.

Капитан подошел к доктору, поклонился в пол и положил перед ним золотую черепаху. Врач от удивления приподнял бровь.

— Доктор Хван, спасите ее! Умоляю! — попросил Соджун, опять поклонившись. — Если вы спасёте ее, я вам дам еще одну такую же.

Врач отодвинул от себя дар и укоризненно покачал головой.

— Ах, капитан Ким, зачем же вы так обижаете меня, старика? — проговорил он.

Соджун смотрел, не понимая.

— Я от всего сердца…, — начал было он.

— И я от всего, — усмехнулся доктор, отвернувшись к своим травам и засучив рукава, — неужто не помните? А я вот помню. Помню, как вы, будучи совсем юным, прыгнули в воду за моим сыном, которого волной смыло за борт во время шторма. Вы тогда спасли самого драгоценного для меня человека.

Доктор опустил скрученную тряпицу в отвар и вновь оглянулся на мужчину.

— Глядя на вас, рискну предположить, что эта женщина для вас значит… не меньше, — продолжал господин Хван.

Соджун почувствовал, как краснеет. Ему не оставалось ничего другого, как просто поклониться в знак признательности.

— Ступайте, капитан, мне нужно работать, — сказал врач, склоняясь над Елень.

И Соджун вышел. Гаыль тенью скользнула мимо него обратно в комнату, где лежала без сознания ее госпожа. Он же отдал распоряжения слугам по поводу детей. Тех выкупали, накормили и устроили в соседней с матерью комнате.

Сам же Соджун не находил себе места. Давно стемнело, а отца все не было…

Капитан знал все наперед. Отцу явно не понравится, что сын поселил Елень в покоях своей умершей жены. Больше того, это не понравится тестю, тот, как и прежде, приходит к ним. Но поселить ее в доме для рабов, пусть даже в отдельной комнате, он не мог. Женская половина в доме давно простаивает пустой. Отец так и не женился после смерти матери Соджуна, его сын спустя годы поступил так же.

Соджун, как ни старался, а не мог представить Елень рабыней. Знал, что не сможет ответить отцу на вопрос, в качестве кого отныне будет жить в их доме эта женщина.

«Самое главное, что она и дети живы, остальное приложится», — думал он, меряя шагами двор.

Он был так погружен в свои мысли, что не заметил, как к нему подошел Чжонку.

Мальчишка, потрясенный увиденным сегодня, хотел и, в то же время, боялся поговорить с отцом. Тут Соджун заметил сына и нахмурился. Объяснять сложившуюся ситуацию ему не хотелось. Чжонку, заметив внимание отца, сделал шаг навстречу. Потом еще один, но тот, словно не видя этого, отвернулся, и мальчик остановился, не решаясь подойти. В душе Чжонку обзывал себя трусом. Но сегодня он впервые увидел своего отца таким… живым.

Конечно, он жил в этой стране, знал, какая слава ходит о капитане магистрата Ким Соджуне. Знал, что отец входит в десятку лучших мечей Чосона. Знал, но не верил, не чувствовал этого. Это все равно, что знать, да, хурма вкусная, но при этом так никогда ее и не попробовать. Сегодня он, затаив дыхание, смотрел на своего отца с восхищением и гордостью, захлестнувшими сердце. Там, в этой пропитанной страданиями конюшне, юноша, наконец, увидел его.

Конечно, отец брал его в магистрат, где служил и где сам Чжонку не раз наблюдал за учебным боем. Но все это было таким… ненастоящим. Искусственным, бесцветным. Именно поэтому Чжонку так относился к воинскому делу. Он не видел в нем главного – души. Искренне считал, что махать мечом может каждый дурак. Лишать людей жизни – сомнительное удовольствие!

Сегодня же он понял: мужчина должен владеть мечом, чтоб в нужный момент защитить свою женщину. Движения отца, словно прыжки тигра, преследующего добычу, вызвали в душе юноши восторг и… зависть. Да, отец никого не зарубил, он даже не убил этих солдат, которые довели госпожу Елень до такого состояния. Но, взглянув на своего родителя, мальчик понимал, что тому было просто некогда. Счёт шел на мгновения. Стоило ли их тратить на наматывание кишок на меч? Куда эти солдаты денутся-то? Чжонку готов был отдать голову на отсечение, что отец точно не забыл лиц этих воинов, обязательно найдет их и покарает. Он их убьет. Совсем. До смерти.

А еще сегодня мальчик испытал страх. Не тот придуманный страх, дескать, что сделают старшие, если поймают его во хмелю, или пожалуется учитель, которому Чжонку поджег подушку? Эти страхи сейчас казались детскими и… надуманными. Сегодня Чжонку впервые столкнулся со смертью. Мать Сонъи была жива, когда они с отцом влетели в конюшню, но потом она умерла. Она не дышала.

Воспоминания об этом вогнали мальчишку в краску. Он никогда не видел женщину в нижнем белье. В их доме полно женщин, и все они – рабыни, но даже они всегда выходили из дома одетыми. Однажды он с друзьями прокрался в Бёнгван, подсматривал за молоденькими кисэн. Увидеть, правда, так ничего и не увидел. Благо, хоть юноши вовремя спаслись бегством, их не успели заметить, а то вот был бы стыд!

Увидев госпожу Елень, Чжонку растерялся. Она вся была в крови, и юноша решил, что та сильно изранена. Когда же отец разрубил веревки, и женщина упала, Чжонку стыдливо отвел глаза.

«Так нельзя… нельзя вот так обращаться с женщиной», — решил он в ту же секунду для себя и тут увидел красавицу Сонъи…

Юное тоненькое тело то там, то здесь просвечивало сквозь прорехи в одежде. И, заметив это, Чжонку впервые в своей жизни испытал жгучую ненависть. Такую острую, что дышать вдруг стало больно. И пока отец пытался вдохнуть в госпожу жизнь, Чжонку набросил на голые плечи девочки один из плащей, что они захватили из дома. Она глянула на него снизу вверх заплаканными глазами и, кутаясь в плащ, опустила стыдливо взгляд.

А потом госпожа вновь начала дышать, и Чжонку увидел лицо отца. Страх медленно отпускал его, и мальчик готов был поклясться: в данный момент тот благодарит Небеса…

— Зайди в дом, — сказал отец.

Чжонку поднял на него глаза. Оказывается, тот подошел и уже довольно долго смотрит на своего задумавшегося ребенка.

— Отец…

— Чжонку, я не хочу об этом говорить, — вдруг перебил отец, — во всяком случае, сейчас.

Юноша неожиданно для самого Соджуна закивал головой, соглашаясь.

— Я просто хотел сказать, вернее, попросить, — проговорил мальчик, сделав еще несколько шагов навстречу.

— О чем?

Сын поднял на него блестящие глаза.

— Научите меня биться, как вы! — решительно заявил он.

Соджун усмехнулся, но усмешка вышла горькая и кривая.

— Зачем? Не ты ли говорил, что владеть мечом бесполезное занятие, и что главное оружие мужчины – ум?

Чжонку покраснел и виновато поклонился.

— Извините меня, отец, за столь незрелые речи, — сказал он учтиво, — я по глупости то сказал.

Соджун вздохнул.

— Уже поздно, и я устал. Иди спать, завтра договорим, — произнес он.

Чжонку поклонился на прощание и ушел.

«Однако, какой послушный сегодня», — мелькнуло в голове. Но тут из комнаты госпожи Елень вышел доктор Хван. Соджун поспешил ему навстречу.

У врача было озадаченное и хмурое лицо. По нему скользили какие-то тени, которые капитан разгадать не мог.

— Говорите все без утайки, — прошептал Соджун, а горло перехватило.

Доктор глянул на него, вздохнул.

— Ее били, долго били. У нее все тело в синяках. Просто живого места нет. А еще пытали…

— Пытали? — выдохнул Соджун, чувствуя, как слабеют колени.

— Да, щиколотки прижгли, ходить она еще долго не сможет. Как и говорить, — вздохнул доктор.

— Говорить?

— Я уже спросил у ее дочери… эти… солдаты ее петь заставили.

— Петь? — ужаснулся капитан, а рука сама зашарила в поисках меча.

Доктор закивал.

— Я все понимаю, измена, предатели, но она женщина! Ей просто хотелось спасти детей, как и любой другой матери, — проговорил господин Хван, сокрушенно качая головой.

— Вы … многого не знаете.

Доктор вскинул на него удивленные глаза.

— И это стоило таких мучений? Она даже ложку удержать не может! И еще долго не сможет! — зашипел он разъяренно и стал обуваться, а молодой господин придержал его за рукав.

— Не поймите неправильно, я не одобряю действия солдат, ни в коей мере, — заговорил он твердо, — после всего того, что они сотворили… после того, что с ней сделали, им нельзя жить! Они этого не достойны. Как и легкой смерти…

Доктор Хван посмотрел на перекошенное от гнева лицо мужчины и тихо сказал:

— Я вас не слышал, господин капитан. Вы ничего не говорили, а я ничего не слышал. Совсем ничего. Я приду завтра. Рабыня посмотрит сегодня ночью за ней. Пусть спит. Я дал ей опия. Он облегчит боль. О, ваш отец прибыл. Прощайте, капитан Ким.

Они раскланялись, и старик забрался на носилки.

— Почему у нас был господин Хван? Кто-то заболел? Чжонку? — спросил министр финансов.

— Нет, отец. Я… я забрал госпожу Елень с детьми, — ответил Соджун.

Отец смерил его недовольным взглядом, потом оглядел двор и сказал:

— Пойдем внутрь.

Сын шел за ним и понимал, что ничего хорошего не услышит.

Глава 7.2

Старый политик расположился за своим столиком и посмотрел на сидящего напротив него Соджуна.

— Так зачем к нам приходил доктор Хван? — начал свой допрос отец.

— Из-за госпожи Елень.

— Что с ней не так?

— Ее … ее пытали.

— Ну, она жена предателя, — флегматично пожал плечами политик.

— Даже если так…, — сдерживая гнев, процедил сквозь зубы Соджун, — даже если так, она не заслужила этого.

— Как ты можешь судить: заслужила — не заслужила? Ты забыл, кто ты есть? Чужие полномочия уже на себя примеряешь?

Сын молчал, глядя в глаза отцу.

— Сам подумай, ты пригласил семейного врача к простой рабыне!

— Она не рабыня! — тихо, но твердо сказал капитан.

— Что?

— Она не рабыня! И ее дети тоже!

— Сопляк, ты как говоришь с отцом? — брызжа слюной, взвизгнул старик.

— Отец, я всегда вас уважал, но в этот раз по-вашему не будет! — сказал, поднявшись, Соджун.

— Что-о???

— Она не рабыня и никогда ею не станет, — проговорил взрослый сын, и отец оторопел. А ведь и правда, этот мальчишка верит в то, что говорит. Вон глаза какие!

— Во всяком случае, пока я жив, — закончил тот и, поклонившись, вышел. Старик от злости ударил несколько раз по резному столику кулаком.

«Волю почувствовал?! Пора подрезать крылышки! А то, того и гляди, самого из дома выставят! Это ж срам какой!!! — ярился про себя старик. Он хорошо знал своего сына. Знал, что тот давно сохнет по жене предателя Пак Шиу. — Ведьма! Как есть, ведьма! Околдовала мальчишку!»

Старый интриган постучал пальцами по резной столешнице, глянул на пламя свечи. Огонек извивался от дыхания министра, подчиняясь движению воздуха. И старик усмехнулся.

— Уж я найду, как показать, кто в доме хозяин, — проговорил он. — Не пытайтесь научить рыбу плавать.

У него всегда был припрятан козырь. Нужно было только дождаться момента. А ждать он всегда умел…

Соджун долго ходил под окнами, где спала Елень. Там горел светец, Гаыль сидела, склонив голову над госпожой. Закрывая глаза, он вновь видел ее висящей на веревках. Кулаки сжимались сами собой. И все же он решился.

Неслышно ступая, он подошел и открыл дверь в комнату. Тут отчетливо пахло лекарствами и какими-то благовониями. Рабыня спала, прислонившись к столику, а Елень лежала, укрытая одеялом до плеч. Гаыль ее вымыла и причесала. Тяжелая темная коса змеей свернулась рядом с головой госпожи.

Соджун опустился на одно колено и поправил на любимой одеяло. Взгляд скользнул по дорогому осунувшемуся лицу. Темные круги лежали под глазами, один синяк был на скуле, второй – на подбородке. И нижняя губа припухла. Еще днем он касался этих губ губами…

Это воспоминание было совсем некстати. Желание горячей волной начало подниматься в нем. Во рту тут же пересохло.

«Вот ведь», — подумал он, разозлившись.

Он поправил одеяло, повернул светец, придвинув к нему чашку с водой, и вышел, оглянувшись еще раз на пороге. Грудь Елень под одеялом еле заметно приподнималась, но любовь всей его жизни была жива. Для него это было самым важным на данный момент. С остальным он справится. Он в это верил.

Дети Елень пообвыклись в доме, шмыгали мышками по двору: не видно, не слышно их. Чжонку несколько раз сталкивался с Сонъи. Та замирала на месте, низко кланялась и убегала, не поднимая глаз. Ей было неловко, ему тоже. Хванге смотрел на всех затравленно. Слуги их не трогали. Старый политик хранил молчание, и Соджуна это настораживало.

Госпожа очнулась через два дня. Тело казалось тяжелым и не слушалось. Взгляд скользнул по светлому потолку, по незнакомым стенам. В комнате пахло травами. За окном кто-то напевал. Было слышно, как тихо постукивает пест по дну горшка.

«Растирают что-то», — лениво подумала Елень и попыталась сесть. Тело, не желая повиноваться, заныло, казалось, всеми косточками. Руки и вовсе были чужими, не обопрешься. Женщина кое-как, сжав зубы, приподнялась и едва не упала назад, но чья-то сильная горячая ладонь, легшая между лопаток, поддержала. Она – эта ладонь – принадлежала мужчине. Елень чувствовала его рядом: ее правое плечо упиралось в широкую грудь, гыткым из лиловых и белых бусин аметиста коснулся щеки; она видела колено и вторую руку, такую загорелую, лежащую поверх него…

«На ней мозоли от меча… старые мозоли, которые уже никогда не сойдут», — подумала женщина.

— Вам … нельзя вставать, — глубокий голос нарушил молчание. Соджун, видимо, понял, что от нее он так ничего и не услышит. Она даже головы не подняла. Даже одним глазком не взглянула. Замерла, словно кролик перед тигром. Видно только, как дрожат ресницы.

— Я… я устала лежать, — едва слышно произнесла она.

— Все равно сидеть вы сейчас не сможете.

— Отпустите… меня… пожалуйста, — прозвучало глухо.

Соджун смотрел на её макушку, а женщина опять попыталась освободиться из его рук, поведя плечом.

Мужчина вздохнул, но ладонь со спины послушно убрал. Елень сидела молча, головы все так же не поднимала. Он сидел так близко. Рукава его ханбока касались ее рук. Гыткым все так же маячил перед глазами, а она не знала, как прогнать из комнаты хозяина дома.

— Сонъи! Долго еще толочь? — вдруг раздался голос Хванге за окном.

Елень вздрогнула, резко обернулась к окну, и прежде, чем поняла это, стала заваливаться на бок. Прямо на Соджуна. Тот ее подхватил. Она, выставив вперед забинтованные по пальцы руки, пыталась оттолкнуть его от себя.

— Мама! — крикнула за спиной Соджуна Сонъи. — Вы очнулись?!

Мужчина уложил Елень обратно на одеяло и отошел. Дочь подскочила к матери, склонилась над ней, та поцеловала ее несколько раз, обняв. На крики сестры в комнату заглянул Хванге.

— Мама! — крикнул радостно мальчуган и бросился к ней. В этот момент, обнимая своих – живых! – детей, женщина чувствовала себя абсолютно счастливой. Кошмар, что случился с ними в конюшне, был позади.

— Сонъи, — позвал тихо Соджун, девочка тотчас оторвалась от матери, встала, вытерла слезы и поклонилась ему.

— Да, господин.

— Сонъи, не давай маме вставать, — проговорил он, выходя из комнаты, — доктор Хван сказал, что она должна лежать.

— Да, господин, я поняла, — проговорила та, кланяясь, — благодарю вас, господин Ким.

Соджун, не глядя на Елень, вышел. Сонъи тут же бросилась к матери. Та гладила по тугой косе дочь, заглядывала в ясные глаза Хванге и нарадоваться не могла.

— Живы, птенчики мои, — шептала она. И руки, обнимавшие детей, уже не казались такими тяжелыми и непослушными.

Присутствие Гаыль удивило Елень. Сонъи с Хванге напару, перебивая друг друга, рассказали об их спасении. Рассказали даже, как господин капитан вернул маму с того света.

Елень молчала. Она плохо помнила это. Последнее яркое воспоминание о конюшне – зверские глаза солдата и раскаленный прут. Все остальное как в тумане или дурном сне… Он все-таки вытащил ее и детей из черного рабства. Даже Гаыль забрал. Значит… сдержал данное слово.

«Это ничего не меняет, совсем ничего», — подвела итог Елень для себя.

Глава 8.

Глава 8.

А еще через пару дней Елень смогла встать. Правда, ноги не держали тяжелого тела, да и ходить им совсем не хотелось. Но Елень заставила себя пройтись по комнате. Потом еще и еще. Она упрямо ходила от окна до стены, от входной двери к столику на резных ножках. Капитан Ким заглядывал в комнату, где сидела бывшая госпожа, встречался с ней глазами и уходил. Порога комнаты он не переступал и совсем ничего не говорил. Что было нужно, передавал через Хванге, Сонъи или Гаыль.

Старого министра она ни разу за это время не увидела. Лишь раз, мельком, проходя по двору, он скользнул взглядом по окнам ее комнаты – Елень бросило в жар! Его она боялась. Боялась как чего-то неизбежного. В его холодных глазах она читала ненависть к себе, к своим детям. Этот человек ненавидел ее так сильно, что хотел убить.

Елень знала, что комната, в которой она жила, ранее принадлежала покойной матери Чжонку и что после ее кончины никто никогда не жил здесь. Женская половина дома пустовала на протяжении многих лет. Она также знала, что ее присутствие в доме внесло разлад между отцом и сыном.

Елень не отпускала мысль о том, что же случилось с телами ее мужа и старших сыновей. Но у кого она могла спросить об этом?

— Гаыль, ты же можешь выйти за ворота, узнай, что случилось с телами казненных, — попросила она свою служанку. Та потупила взор и вздохнула.

— Я уже узнавала, госпожа.

У Елень замерло сердце.

— Не томи! — приказала она.

— Им… им… им отрубили головы и… выставили на всеобщее обозрение. А тела…, — но тут Гаыль закусила губу и замолчала.

— Ну, — замирающим голосом настаивала госпожа.

— А тела бросили за городом, говорят, что их уже давно съели звери…

Елень отвернулась и прикрыла от бессилия глаза. Память тут же нарисовала такие одинаковые и в то же время такие разные лица сыновей. Улыбка Шиу, словно луч солнца, скользнула перед взором.

Как же это? Как же так все могло измениться? За что так жестоко наказали мужа и мальчиков? Даже после смерти нет им успокоения…

А через три дня она смогла дойти до ворот. Вот только покинуть усадьбу ни ей, ни детям не позволили. Слуги преградили дорогу, и она молча повернула обратно. Душа терзалась.

— Госпожа, как же вы их искать собираетесь? — говорила Гаыль. — Столько времени прошло…

Елень все понимала. Все знала. Но сердце было не на месте. Детям она и полусловом не обмолвилась, но думала о невинно убитых беспрестанно.

Приближалась середина ноября. На улице изрядно похолодало, хотя до больших морозов было еще далеко. Наконец, с рук Елень сняли повязки. Она сама держала ложку и уже могла передвигаться по своей комнате.

Соджун молча наблюдал за ней – за ним так же молча наблюдал отец. Старый политик больше не заикался о рабыне, живущей в покоях госпожи. Она будто перестала для него существовать. Ходил мимо ее окон и делал вид, что все, как и прежде. Соджун же слишком хорошо знал отца. Знал, что тот с годами стал еще упрямее, терпеливее и точно ничего не забыл.

Соджун все так же выполнял свои обязанности, каждое утро уезжая верхом в магистрат. Однажды на рассвете его призвал отец. Капитан убрал ногу из стремени и прошел в покои. Старый политик тоже собирался на службу: служанка помогала ему с облачением. Сын терпеливо ждал, пока тот оденется и сядет за свой столик, сам же остался стоять. Старик окинул его взглядом и вздохнул, указав на подушку.

— Я решил тебя женить, — заявил он, едва Соджун сел.

Тот, опешив, вскинул на него глаза.

— Не благодари, — продолжал старый интриган, — она из хорошей семьи. Ее отец чиновник пятого ранга. Девушка недурна собой. Кроме того, за нее дают хорошее приданое. Ваша свадьба будет через месяц.

Соджун едва усмирил свое возмущение. Он повел на отца усталым взглядом.

— Отец, я не желаю жениться…, — начал он, но тот перебил его, ударив ладонью по столу.

Взрослый сын поднял взор на перекошенное от гнева лицо.

— Знаю я, чего ты хочешь! — процедил сквозь зубы старик. — Этому не бывать! Рабыня! Жена изменника! Глаза б мои не видели ни ее, ни ее выкормышей! Наложницей решил ее оставить? Да она глотку перережет и тебе, и мне!

— Отец!

— Молчи! Это мой дом! И пока я жив, здесь будет так, как я сказал! Завтра вечером мы идем с визитом в дом чиновника Хон. Ступай теперь! — рявкнул он напоследок и махнул рукой на дверь, давая понять, что разговор окончен.

Соджун, едва сдерживая гнев, тяжело поднялся и вышел из комнаты, забыв напоследок поклониться. Сбежав с крыльца, он столкнулся с Елень. Она отвела глаза. Поклонилась. Соджун бросил взгляд на окно комнаты отца, потом на женщину, которая так и не поднимала взор.

«Слышала, она все слышала», — мелькнуло в голове.

Капитан вздохнул и стремительно прошел мимо Елень к лошади, которую под уздцы держал Анпё. Его плечо едва коснулось ее плеча, а крупные бусины гыткыма скользнули по щеке, но она не обернулась. Лишь слышала, как он легко взлетел в седло и хлестнул коня. Жеребец, всхрапнув под ним, галопом вылетел за ворота. Соджун едва успел наклониться к крупу, проносясь под верхней балкой ворот.

Рабыня не смотрела вслед своему господину. Как только пришла в себя, она решила: ее ничто не волнует, ей безразлично, как живут хозяева в этом доме. Пока дело не касается ее самой и детей, она будет смиренно принимать все то, что приготовила судьба. Женитьба молодого господина едва ли коснется ее. В разговоре отца и сына была куда более интересная фраза: политик решил женить сына из-за нее! А еще… еще он думает, что она станет наложницей капитана. Да она откусит себе язык прежде, чем разделит ложе с человеком, погубившим ее семью.

Кипя от негодования и злясь на отца, Соджун устроил своим подчиненным адскую тренировку. С него в сорок ручьев катился пот, а он без устали поднимал и опускал то копье, то клинок, то, вертясь волчком в центре, рубился сразу с десятью противниками. Стражники, стискивая от досады зубы и сжимая мечи в ладонях, молча отражали удары начальника. Кто-то смелый предположил, что у капитана что-то случилось, Соджун огрызнулся и рубанул учебным мечом так, что дерево, не выдержав, треснуло. Син Мён остановился на крыльце и, внимательно глядя на своего помощника, орудовавшего двумя клинками сразу, что-то шепнул одному из стражников, стоящему в карауле. Тот кивнул в ответ.

В полдень Соджун предстал перед начальником магистрата. Син Мёна он уважал, но особой дружбы ни с кем из магистрата Ханяна не водил.

— Капитан, в скором времени вам предстоит сопровождать меня, — сказал глава магистрата и посмотрел на подчиненного. Тот стоял, будто воды в рот набрав. — В провинции вспыхнуло восстание. Нам нужно его подавить.

— Магистрату Ханяна подавить восстание? — переспросил Соджун.

— Это особое поручение Его Величества, — кивнул Син Мён.

«Его Величества!? Считай, принца Суяна», — мелькнуло в голове капитана.

— Выезжаем через три дня. Уладьте все свои дела, — продолжал Син Мён, — я очень надеюсь на вас, капитан Ким.

Тот поклонился и вышел.

Соджун не мог не поехать. У него на это не было веских причин. Вообще никаких. Вернее, была одна. Но он не мог ее озвучить. Он не мог сказать, что боится оставлять госпожу Елень со своим отцом. Для того она, как мозоль, как бельмо, как заноза. Старик, наверняка, уже придумал, как избавиться от жены изменника. Что-нибудь изощренное, и это было пострашней пока еще призрачной свадьбы. Соджун не думал ни о предстоящем торжестве, ни о невесте, с которой ему предстоит познакомиться. Нужно было как-то обезопасить любимую женщину. Он закрывал глаза и снова видел ее висящей посреди конюшни.

«Нужно что-то придумать», — решил капитан и поспешил вновь к подчиненным.

— Ты сегодня позже обычного, — проворчал старый политик, встречая сына во дворе усадьбы.

Соджун поклонился. Он устал. Устал так, что едва стоял на ногах. Но это физическое утомление не шло ни в какое сравнение с муками души. Вот уедет он, и отец… Соджун посмотрел на него и вздохнул. Когда-то отец был силен и статен. Годы согнули его, ноги утратили силу и скорость. Рука, держащая ложку, порой дрожала. Одно осталось неизменным и не утратило, а даже прибавило в силе – ум: изощренный, коварный, расчетливый. Отец уже все продумал. Он уже решил судьбу сына. Женитьба на дочери сановника принесет ему такую выгоду, о которой капитан даже не подозревает. Впрочем, как и невеста. Они оба были лишь разменной монетой в руках жадных родителей. Ей-то какая радость связывать свою жизнь с вдовцом вдвое старше себя? Да и дети ее никогда не станут наследниками рода, пусть их хоть дюжина будет. Все перейдет Чжонку, потому что тот первенец. Интересно, как на женитьбу отреагирует тесть? Или два старика это сообща придумали?

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Соджун.

Политик улыбнулся и пошел в свою комнату, сын – следом.

Когда рабы, принеся столы с едой, ушли, оставив отца с сыном наедине, Соджун встал перед отцом на колени и поклонился в пол.

Он не видел, но знал – понимал, чувствовал – сейчас его отец ликует. Он рад такому поведению отпрыска. Он наслаждается унижением собственного сына, желавшего одного – защитить любимую. Сейчас старик был даже рад, что у него есть такая отличная ниточка, за которую он, дабы добиться желаемого, так умело дергал. Все, что он не попросит сейчас у лучшего мечника Чосона, тот исполнит, лишь бы…

Старик посмотрел на макушку сына, улыбнулся уголком рта и тут же принял серьезной вид.

— Не смей так кланяться другим! — проворчал он, но Соджун услышал в этом не заботу, а лишь удовольствие старого интригана. Соджун, сжав кулаки, скрипнул с досады зубами.

Он выпрямился, посмотрел родителю в глаза и сказал:

— Я согласен жениться на той девушке.

Старик выждал немного, но продолжения так и не последовало.

— Видимо, ты чего-то хочешь взамен, — пробормотал он, разливая вино по чашкам.

Соджун вновь поклонился.

«Какой послушный», — хмыкнул довольно про себя политик.

— Через три дня я уеду вместе с начальником магистрата Син Мёном на подавление восстания в провинции Чолла, когда вернусь, не знаю, — начал Соджун, взвешивая каждое слово, — поэтому свадьбу придется отложить.

Старик отпил глоток из своей чашки и кивнул.

— Но я договорился о встрече на завтра, — напомнил он.

— Я познакомлюсь с невестой по возвращении. Если я не вернусь, то для нее будет лучше, что брачный договор не состоится. Так она сможет принять предложение о браке от другой семьи.

— В твоих словах есть смысл, — хмыкнул отец.

Соджун выдохнул про себя и даже расслабил плечи.

— Я женюсь, как только условимся о свадьбе, но…, — капитан запнулся и не сводил глаз с родителя. Тот молчал и никак не помогал ему. — Но я прошу вас принять Елень и детей.

Старик поставил чашку и выпрямился.

— В качестве кого? Твоей наложницей она не…

— В качестве рабов. Не продавайте их, не ссылайте. Они могут работать, но только чтоб…

— Слишком много условий! — перебил старик. — Они моя собственность!

— Они моя собственность! — припечатал Соджун, удивляясь и… пугаясь собственной наглости.

Отец вытаращил на него глаза, уже открыл было рот, чтоб прикрикнуть, но сын не позволил.

— Вы забыли? Это моя награда от Его Высочества принца Суяна. Награда за ту ночь. Или вы хотите ее оспорить?

Старик захлопнул рот и отвернулся. Сказать что-то в противовес он не мог. Принц Суян при нем подарил этих четверых Соджуну. Претендовать на подарок от особы королевской крови было бесчестно. Тем более, когда это – награда твоего сына.

— Отец, — позвал Соджун.

Тот перевел взгляд на него. Соджун пытался прочесть мысли старика, бороздившие морщинистое чело, но он никогда не мог понять своего отца. Старик с досады покачивался над столиком. Капитан молчал, сгорая от нетерпения.

— Кто я, чтобы спорить с Его Светлостью принцем Суяном? — наконец проговорил политик. А потом он так посмотрел на своего сына, что у того мир качнулся перед глазами. — Я даю тебе слово: эти четверо не покинут нашего дома, но ты поклянешься мне, что она никогда не будет твоей наложницей. Если ты нарушишь данное слово, клянусь Небом, эта ведьма умрет. И поверь мне, в тот миг она сама будет звать смерть. Уж я постараюсь.

Соджун, пораженный в самое сердце, оглушенный собственный страхом, сжал кулаки, чувствуя, как ногти вонзаются в ладони. У него от напряжения взмокла спина. Он едва мог разобрать слова отца. Они вливались в ухо, отравляя сознание, убивая душу. Было трудно дышать, еще тяжелее – осознать черствость родителя, наслаждавшегося твоею слабостью, упивавшегося ею. Соджун, загнанный в угол, готов был согласиться и на большее. Те условия, что выдвигал отец, его не пугали. Его страшила та уверенность, что источал политик, когда говорил о смерти Елень. Капитан знал: рука отца не дрогнет, поднимаясь на эту женщину. И то, что Соджуну чужестранка была так дорога, сейчас было на руку старому интригану. Своенравный сын превращался в послушную и бездушную марионетку.

Соджун склонился перед отцом, тем самым принимая правила игры. Потом поднялся и покинул покои родителя.

Оказавшись во дворе, он задышал открытым ртом, вдыхая стылый воздух и усмиряя собственное ярившееся сердце. Обвел взглядом родной двор, который превращался в тюрьму для него и его возлюбленной.

Столько лет он прожил здесь, но никогда не был счастлив. Его старший брат Хёнчжун утонул в семнадцать лет. Соджуну тогда едва минуло семь. Брат был отрадой и единственной семьей для ребенка, выросшего без матери. Отец любил жену, наверно, поэтому не простил сына, укравшего его любовь. Он впервые увидел Соджуна, когда призвал его к себе после смерти первенца. Семилетний мальчик глядел исподлобья на родителя и боялся его до дрожи в коленях. А тот смотрел на него тяжелым взглядом из-под сведенных на переносице бровей и молчал. Молчание было настоящей пыткой. Как разговаривать с отцом, ребенок не знал. Через несколько лет отец отдал его в ученики лучшему меченосцу Чосона, и мальчик увидел и узнал другой мир, другую жизнь. А потом в его душу вошла любовь. Не просто любовь – отрада всей жизни.

Соджун был так погружен в свои мысли, что не заметил сына, подошедшего к нему. Чжонку долго смотрел на отца, а потом кашлянул, привлекая к себе внимание. Соджун оглянулся.

«Я ничем не отличаюсь от старика. Я так же воспитал своего сына. Сколько раз я говорил с ним? Сколько раз я играл с ним в бадук или шахматы? Рад был бросить ребенка на Анпё и сбежать на службу. На службе проще», — вдруг осознал с тоской в сердце он.

— Почему ты еще не спишь? — спросил.

Чжонку неуклюже улыбнулся, потом вдруг посерьезнел, стрельнул на отца снизу вверх глазами и вновь попытался улыбнуться.

«Он не знает, как себя со мной вести. Плохой отец из тебя получился, Ким Соджун», — с горечью подумал капитан магистрата.

Он подошел к сыну. Тот сразу поклонился.

— Пойдем, поговорить нужно, — сказал отец и направился в свои покои.

Он разоблачался, а руки едва шевелились. Ноги, переступив порог комнаты, вдруг отяжелели. Чжонку сразу заметил это. Он подошел и помог отцу снять облачение. Соджун смотрел на сына и молчал.

— Может, вам купель приготовить? — спросил подросток.

Тот отрицательно мотнул головой.

— Я уеду через три дня, когда вернусь, не знаю, — начал Соджун.

— Вы боитесь за госпожу? — тихо спросил Чжонку.

Отец на это лишь глубоко вздохнул:

— Твой дед обещал ее не трогать, но…

— Я заступлюсь! Не бойтесь! — так же шепотом, но с жаром произнес мальчик.

Соджун улыбнулся одними губами.

«Чем я был занят, что не уделял ему должного времени? Мы даже не охотились вместе ни разу», — удрученно подумал капитан.

— Думаю, у тебя скоро появится мать, — сказал он вслух.

— Госпожа Елень?

Соджун даже вздрогнул. Он сжал плечо сына, и тот вскинул удивленные глаза.

— Твой дед хочет меня женить, — ответил Соджун, вздохнув.

— А вы … вы не хотите?

— Кто ж меня спрашивает…

Чжонку посмотрел в глаза отцу, и тот вдруг понял, сейчас его сын очень сильно походил на свою умершую мать: та тоже смотрела с благоговением и обожанием.

— Отец, а вы? Вы тоже не спросите меня, когда придет мое время? — тихо проговорил юноша.

На это Соджун лишь еще раз вздохнул.

— Ты не сможешь меня известить, если что. Я сам не знаю, где мы будем. Будь осторожен: твой дед – страшный человек. Ты дорог ему, но он любит делать больно именно дорогим ему людям. Он считает, что так делает их лучше. Ступай. Поздно.

Чжонку что-то хотел сказать, но передумал в последний момент и, поклонившись, вышел. Капитан магистрата вздохнул и лег спать. Завтра предстояло еще одно дело. Может, хоть так удастся обезопасить госпожу от жестокосердного отца?