Наладчик: возвращение в 98-й

Двадцатка и огурцы

Главный энергетик молокозавода стоял перед раскрытым шкафом управления и в третий раз объяснял мне, что предохранители у него горят из-за плохого качества самих предохранителей.

— Ставили нормальный, сгорел. Ставили китайский, сгорел. Тогда Михалыч воткнул проволоку, и три недели всё работало.

— Три недели, — сказал я. — А потом?

— Потом Михалыч уволился.

Я посмотрел на кусок медного провода, торчавший из держателя на месте предохранителя. С одного конца он почернел и оплыл каплей. Таких рационализаторов я встречал за двадцать лет столько, что мог бы издавать сборник с указанием авторов.

Звали меня Андрей Савельев, мне было сорок пять, и работал я сервисным инженером в фирме, которая налаживала промышленное оборудование по всему Черноземью. В тот четверг в моём списке значился молокозавод под Ефремовом. У них падала производительность компрессора холодильной камеры, а частотный преобразователь, который этим компрессором управлял, каждые полчаса вставал с ошибкой перегрева. К шестому часу я знал про этот преобразователь больше, чем про собственную печень. Печень, впрочем, тоже уже намекала.

Причина нашлась без чудес. Вентилятор шкафа забило молочной взвесью пополам с пылью, фильтр не меняли с позапрошлой зимы, и платы работали при шестидесяти пяти градусах. Оставалось разобрать, продуть, поставить нормальный предохранитель и объяснить Виктору Семёновичу, что проволока в шкафу не считается рационализаторским предложением.

Виктор Семёнович был мужик неплохой и шкаф свой защищал от любой критики.

— Шкаф обесточили полностью? — спросил я. — Оба ввода вниз, бирки на рукоятки.

— Основной опустили ещё утром, — сказал он.

Про резервный ввод он не сказал ничего, а я к шестому часу работы устал и не переспросил. Зря. Но тогда я просто достал мультиметр, приложил щупы к шинам и стал смотреть на дисплей. Ноль. Переставил щупы на другую фазу. Тоже ноль. Эту привычку я получил от своего первого начальника Петровича: после нуля проверяй ещё раз в другом месте, потому что нулём очень часто называют то, что просто пока не успело проявиться.

Петрович давно лежал на кладбище, а привычка осталась. Щупы я оставил на шинах, мультиметр положил на полку шкафа и потянулся к держателю, чтобы вынуть проволоку.

В коридоре хлопнула дверь.

— Семёныч! — крикнули оттуда. — Запускаем генератор, камеры без холода встанут!

Про генератор на заводе говорили с самого утра. Внешнее питание отключили ещё до нашего приезда из-за работ на подстанции, и рано или поздно кто-то должен был запустить дизель. Резервный ввод в моём шкафу стоял в положении «включено». Дисплей мультиметра, щупы которого сидели на шинах, мигнул и показал четыреста. Я успел подумать, что для нуля это многовато.

Потом всё стало белым. Прозвучало это так, будто рядом порвали большой кусок плотной ткани, а после стало тихо.

Боли не было. Умирать оказалось необидно, если не считать пары мелочей. Квартира, в которой я двенадцать лет собирался поменять проводку. Кот соседки с пятого этажа, которого я обещал забрать в выходные. Звонить в тот вечер было некому, и стало отчётливо ясно, что в выходные кота тоже никто не заберёт.

Темнота была ровная, без дна и стен. В ней зажглось окно с рамкой, простое и серое, как в старой бухгалтерской программе:

ИЗДЕЛИЕ: САВЕЛЬЕВ А. В., 45 лет. СОСТОЯНИЕ: износ 97%. Гарантия истекла. Оформить возврат по гарантии? [ДА] [НЕТ]

Ниже мелким шрифтом шли условия, подчёркнутые, как ссылка на пользовательское соглашение. Читать их мне было уже нечем.

За двадцать лет ни один заказчик не читал мои акты приёмки, так что жаловаться на чужой мелкий шрифт мне не пристало. Я захотел «да» так сильно, как вообще умел хотеть, и не понял, нажал ли что-нибудь.

* * *

Проснулся я от сирены. Открыл глаза, убедился, что это швейная машинка стрекочет за стеной на одной ноте, и не сразу вспомнил слово «швейная».

Потолок над головой был белёный, с жёлтым разводом в форме Африки. Такой развод я видел в детстве на этом самом месте. Обои в мелкий цветок, шкаф с зеркальной дверцей, плакат Шумахера в красном комбинезоне и на тумбочке будильник «Слава» с потёртым циферблатом. На спинке стула висела клетчатая рубашка. Я лежал на диване под пледом, и мне было девятнадцать.

Вывод я сделал не по календарю. Колени не хрустнули, когда я сел. Поясница не отозвалась. Руки были тонкие, с целыми ногтями и без мозолей от отвёртки. Голос, которым я сказал в пустую комнату «ну надо же», вышел высокий и слегка ломкий.

Минут пять я просто сидел и слушал, как за стеной стрекочет машинка.

Из кухни пахло жареным луком. Радио на холодильнике бубнило голосом диктора «Маяка»: обсуждали, утвердит ли сегодня Дума Примакова. Я замер с ногой, наполовину спущенной с дивана. Примакова утвердили в пятницу, одиннадцатого сентября девяносто восьмого. Дефолт был четыре недели назад, и в тот год мы с матерью считали деньги до копейки.

Я оделся в то, что висело на стуле, и пошёл на кухню. Мимо вешалки с куртками, которые оказались нашими, мимо двери в комнату сестры, из-под которой торчал угол постера. В дверях остановился.

У плиты стояла мать.

Галина Петровна, сорок четыре года, халат в мелкую клетку, волосы заколоты китайской заколкой. В две тысячи одиннадцатом эта заколка лежала в пакете с её вещами, когда я стоял в коридоре больницы, а врач говорил что-то вежливое и бесполезное. Сейчас мать помешивала лук деревянной лопаткой, а свободной рукой придерживала воротник халата у горла, как всегда, когда на кухне было прохладно.

Слов у меня не нашлось. Я смотрел на её спину, на седую прядь у виска, которая тогда ещё не бросалась в глаза, на руки в мыльной воде, и горло сжало, как при ангине.

— Что встал? — сказала мать, не оборачиваясь. — Садись, картошка стынет. Ленка, убери учебник со стола.

Сестра сидела за столом. Четырнадцать лет, тугие косички, карандаш в зубах и алгебра перед носом. Она посмотрела на меня поверх страницы и прищурилась.

— У него лицо такое, будто он привидение видел, — сообщила она.

— Спал плохо, — сказал я. Голос вышел ровный, почти без хрипа. — Мам, тебе не холодно? Может, батарею…

— Какую батарею, в сентябре? — Она обернулась, посмотрела на меня и приложила ладонь ко лбу. Ладонь пахла луком и хозяйственным мылом. — Не горячий. Ешь.

Картошку ели молча, пока не заговорила сестра.

— Мам, Смирновой сказали, что учебники по литературе теперь платные. У них в классе уже собирали.

— Значит, сдадим, — сказала мать.

На слове «сдадим» у неё чуть дрогнул голос, как у человека, который прикидывает сумму в уме и не хочет, чтобы её слышали. Про учебники больше не говорили. Мать спросила, не остыла ли картошка, Лена ответила, что остыла, но есть можно. Про меня обе не спросили ни слова: третий курс политеха, взрослый мальчик, величина постоянная, о ней не думают.

Ложку я держал осторожно, потому что руки пока плохо слушались.

За стеной снова стрекотнуло. Я оглянулся на звук: в углу кухни на тумбе стоял «Подольск», старая мамина машинка, чёрная, с золотой надписью. На ней лежала недошитая штора. И тут перед глазами вспыхнуло окно.

Оно оказалось проще первого: без рамки и кнопок, только прозрачные строчки поверх обычной картинки, как размерные линии на чертеже.

ИЗДЕЛИЕ: Машина швейная «Подольск-142». ИЗНОС: 71%. ДЕФЕКТ: растянут приводной ремень, забит челнок, игольная пластина с задирами. Срок службы без обслуживания: 5–6 недель.

Я моргнул, и надпись осталась, как остаётся пятно от вспышки. Потом сместилась вместе с моим взглядом. Я посмотрел на радио, и рядом с ним всплыло: «Радиоприёмник «Маяк-202», износ 44%, конденсатор С12 высох». Посмотрел на сестру, и никакой строчки на ней не появилось. Значит, работало не на всё подряд.

Потом я посмотрел на мать.

ИЗДЕЛИЕ: САВЕЛЬЕВА Г. П., 44 года. ИЗНОС: 38%. УЗЛЫ, ТРЕБУЮЩИЕ ВНИМАНИЯ: сердечно-сосудистая система, износ 52%. Рекомендуется: осмотр специалиста в течение 6 месяцев.

Ложка звякнула о тарелку.

— Ты чего? — спросила сестра.

— Ложка скользкая.

— Мам, у него точно лицо странное.

— Оставь брата, — сказала мать и сама посмотрела на меня дольше, чем нужно. — Ты правда бледный. Голова не болит? На улице жарища, может, вчера перегрелся.

— Нормально всё.

Доел картошку, не разобрав вкуса. От этого стола до больничного коридора оставалось тринадцать лет, а осмотр надпись советовала сделать в течение полугода.

* * *

Посуду мыла мать, я вытирал. Наверное, делал так и раньше, потому что она не удивилась и подала тарелку, не оборачиваясь.

— Стипендию дали? — спросил я наугад.

— Ты же знаешь, когда её дают.

— Знаю. Просто спросил.

— Ну и я не знаю. — Она сполоснула чашку и поставила её не на ту полку, заметила, вернула на место. — Валентина обещала котлетами за кофту рассчитаться. Котлеты у неё хорошие. Только на котлеты свет не оплатишь.

За стеной кто-то включил телевизор погромче и тут же сделал тише.

— У неё, кстати, сломался, — сказала мать. — Третий день сидит как в воду опущенная, сериал пропускает. Мастер сорок рублей просит и говорит «через неделю». А у Вали пенсия, и та не вовремя.

— А что с ним?

— Полоса какая-то посередине. Картинку в щёлку сжали. — Она вытерла руки и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, о котором раньше не думали в этом ключе. — Ты же у нас руками владеешь. Отец бы глянул…

Она замолчала. Отец умер, когда мне было пятнадцать, и с тех пор его имя в разговорах стояло как запертая комната.

— Я гляну, — сказал я. — Паяльник цел?

— В отцовском чемоданчике, в кладовке. Только чужого не поломай.

Чемоданчик оказался фибровый, с металлическими уголками и облупленной краской на замке. Внутри в тканевом рулоне лежали отвёртки, рядом пробник и несколько кусачек, а под ними паяльник ЭПСН-25 с пожелтевшим шнуром, катушка припоя ПОС-61 и коробочка с канифолью, прикрытая сухой кисточкой. Ещё была картонная коробка из-под обуви, набитая деталями: сопротивления в бумажных пакетиках, конденсаторы, пара транзисторов в целлофане. Я провёл пальцем по жалу паяльника. Жало было залужено. Отец не убирал инструмент грязным.

Руки сами потянулись к нужному отделению и вытащили конденсатор на пятьсот микрофарад.

Валентина Андреевна жила этажом выше, в такой же двушке, только с ковром на стене и с геранью на всех подоконниках. Дверь она открыла в очках, сдвинутых на лоб. Телевизор «Горизонт» стоял в углу на тумбочке под кружевной салфеткой. Когда салфетку сняли, на экране вместо картинки светилась одна яркая горизонтальная полоса ровно посередине.

— Вот, — сказала Валентина Андреевна. — Вчера в шесть вечера так сделался. Я его и по боку хлопала, и выключала. Я в этом ничего не понимаю, а вечера без него тянутся.

— Это кадровая развёртка, теть Валь, — сказал я и удивился, как легко слово вышло изо рта. — Дело житейское. Вы отойдите, я вилку из розетки выну.

Заднюю крышку держали восемь шурупов, и один пришлось выцарапывать ножом: кто-то когда-то вкрутил его отвёрткой на два размера больше. Под крышкой лежала пыль в палец толщиной, и в ней, как в снегу, отпечатались следы: по плате ходила мышь и, похоже, отдыхала на радиаторе. Пахло канифолью и тёплой пылью.

Прежде чем что-то трогать, я достал из чемоданчика отвёртку с изолированной ручкой, обмотал жало проводом, второй конец прижал к шасси и подвёл жало под присоску на кинескопе. Сухо щёлкнуло. Без этого на аноде остаются тысяч двадцать вольт, и на моей памяти они отправили в больницу не одного ученика, который схватился за кинескоп голой рукой в полной уверенности, что телевизор выключен.

Дальше окно вспыхнуло само, как только я наклонился над платой:

ИЗДЕЛИЕ: Телевизор цветной «Горизонт». ИЗНОС: 63%. ДЕФЕКТ 1: микросхема кадровой развёртки, трещины пайки на выводах 4, 5, 9. ДЕФЕКТ 2: конденсатор фильтра питания кадровой развёртки, вздутие, потеря ёмкости около 60%. Вероятность устранения на месте: 94%.

Строчки лежали на плате поверх выводов, а на нужных ножках микросхемы мерцали маленькие красные точки. Я взял отцовскую лупу, протёр её рукавом и присмотрелся: в тех местах на пайке белели волосяные трещины, каких без лупы не разглядишь.

Спрашивать, кто мне это подсказывает, было некогда: руки уже тянулись за паяльником. Сначала ремонт, потом вопросы.

Паяльник грелся долго, как все советские, и от нечего делать плевался канифолью. Первая же капля припоя упала мне на палец. Я выругался шёпотом, чтобы не услышала Валентина Андреевна, подул на ожог и перепаял три вывода микросхемы, а остальные прогрел. Со вздувшимся конденсатором пришлось повозиться: он сидел на плате как приклеенный, и выпаивать его надо было не спеша, чтобы не сорвать дорожку. Новый, из отцовской коробки, встал на место с первого раза. Полярность я проверил дважды: минус на шасси, плюс к плате. Собрал всё обратно, вставил вилку и отошёл на шаг.

Экран моргнул, дрогнул, и полоса медленно развернулась в картинку. На экране диктор новостей говорил про Примакова.

— Господи, — сказала Валентина Андреевна и села на диван. — Работает.

— Пусть постоит включённый, — сказал я. — Если через час нагреется и полоса не вернётся, значит, всё в порядке. Я загляну и закрою крышку.

Она смотрела то на экран, то на меня.

— Ты же на кого учишься? — спросила она.

— На инженера, теть Валь. Третий курс.

— Так ты и вправду умеешь. Мастер этот в мастерской мне говорил, что тут ремонт на неделю и тридцать рублей за одни детали. — Она сходила в комнату и вернулась с двадцатирублёвой бумажкой, сложенной вчетверо, и банкой огурцов. — Больше нет, Андрюша. Не обижайся. Пенсию задержали. Огурцы свои, с дачи.

— Хватит, — сказал я и взял огурцы. Деньги хотел вернуть, но потом посмотрел на лицо Валентины Андреевны и понял, что для неё отказ будет обидой. Взял двадцатку.

Перед глазами, пока она провожала меня до двери, вспыхнуло:

ГАРАНТИЙНЫЙ РЕМОНТ ПРИНЯТ. Изделие: Телевизор «Горизонт». Дефекты устранены. Результат подтверждён заказчиком. Рекламаций нет. +1 ГАРАНТИЙНЫЙ БАЛЛ. Норматив «Пайка I» открыт. Прогресс 1/10.

Валентина Андреевна ещё что-то говорила про сериал и про то, что заходить надо в любое время. Я кивал.

* * *

Вечером мать с двадцаткой в руке долго не могла сообразить, что ей сказать. Она то клала деньги на стол, то брала обратно. Потом достала из шкафа кастрюлю, налила воды и поставила на плиту, хотя ужин был уже съеден.

— Валентина же не обманывает? — спросила она наконец. — Сама принесла?

— Сама, мам. Она ещё сказала, что заказчиц приведёт.

— Заказчиц, — повторила мать. — Тебе учиться надо, Андрей.

— Я и учусь. Одно другому не мешает.

Сестра высунулась из своей комнаты.

— Ты раньше даже утюг не мог включить без предупреждения, — сказала она. — Что с тобой случилось?

— Инженером становлюсь, — ответил я.

Она посмотрела на меня ещё внимательнее, чем утром, поправила карандаш за ухом и закрыла дверь.

Ночью я лежал на диване и не спал. За стеной мать что-то шептала, наверное, считала деньги. С улицы доносился редкий шум машин, где-то далеко звенела гитара и кто-то пел «Наутилус».

Я поднёс руку к лицу. В темноте светились прозрачные строчки, и на этот раз в них шла речь обо мне самом. В верхнем углу поля зрения висела аккуратная рамка:

СЕРВИСНАЯ КНИЖКА. Владелец: САВЕЛЬЕВ А. В. Гарантийный срок изделия: 364 дня 8 часов 14 минут. По истечении срока изделие подлежит повторному осмотру.

Я подождал минуту. Цифры дрогнули и сменились: 364 дня 8 часов 13 минут.

Гарантия шла.

Не мой год

Крышку на телевизоре Валентины Андреевны я закрыл ещё вчера, ровно через час, как обещал. Полоса не вернулась. Экран показывал передачу про надои, а хозяйка сидела перед ним с лицом человека, которого выписали из больницы раньше срока.

Утром она пришла ко мне сама. Шаги на лестнице я услышал до звонка: в пятиэтажке с тонкими стенами каждый знает, кто и куда идёт, по одному звуку тапочек. Мать уже ушла на рынок за нитками, я едва успел натянуть штаны и открыть дверь, а на коврике уже стояли двое: Валентина Андреевна и Зинаида Ивановна с четвёртого этажа. У Зинаиды Ивановны в руках лежал утюг, завёрнутый в полотенце, как младенец.

— Андрюша, — торжественно сказала Валентина Андреевна. — Я всем рассказала.

— Она сказала, что ты паяешь, — подтвердила Зинаида Ивановна. — А мой второй месяц дымит и не греет. Я Кольке говорила, а Колька только плечами пожимает.

— Колька это муж, — пояснила Валентина Андреевна.

— Муж, — согласилась Зинаида Ивановна с выражением, из которого следовало, что понятие это относительное.

Утюг был советский, с ребристой подошвой и шнуром в тканевой оплётке, старше меня в этом теле лет на десять. Я поставил его на кухонный стол, размотал полотенце, и перед глазами встала надпись. Читал я её теперь без напряжения, как ценник в магазине.

ИЗДЕЛИЕ: Утюг электрический. ИЗНОС: 78%. ДЕФЕКТ 1: обрыв жилы шнура в 4 см от вилки (внутри оплётки, снаружи не виден). ДЕФЕКТ 2: окисление контактов терморегулятора. Цена работы по нормативу: 8–12 рублей.

Про цену я не спрашивал. Надпись выдала строку сама, как продавец, который называет сумму, пока покупатель ещё не полез в карман.

— Провод оборвался внутри оплётки, — сказал я. — Снаружи не видно, поэтому и дымит: искрит там, где никто не смотрит. Плюс контакты в терморегуляторе почернели. Полчаса, если найду вилку. А вы пока чаю попейте.

— У меня свой есть, — начала Зинаида Ивановна.

— Это шутка, теть Зин.

— А, — сказала она. — Шутка.

Вилка в отцовском чемоданчике нашлась. Испорченный участок шнура я отрезал, зачистил жилы, скрутил на клеммах и проверил лампой: горит, не мигает. Контакты терморегулятора отчистил мелкой шкуркой до розового блеска. Утюг собрал и поставил на лист бумаги. Через две минуты бумага запахла горелым, а подошва стала горячей, как ей и положено.

— Работает, — сообщила Зинаида Ивановна бумаге. — Смотри-ка, Валя. Работает.

Мне стало неловко от чужого счастья, которое обошлось мне в полчаса работы и метр провода.

— Сколько с меня? — спросила Зинаида Ивановна и полезла в карман халата.

Я открыл рот, чтобы сказать «да что вы», и закрыл. Двадцать лет работы научили меня простому: бесплатно работают святые и дураки, а дураки обходятся заказчику дороже всех, потому что потом ему приходится доплачивать за услугу, которую никто не ценит. Вчера я взял двадцатку и банку огурцов. Двадцать рублей в этом сентябре означали пять булок хлеба, и я не знал, много это или мало за такую работу. Строчка про цену висела на прежнем месте: восемь–двенадцать.

— Десять рублей, — сказал я.

Зинаида Ивановна вынула из кармана бумажку, потом ещё одну, порылась, добавила мелочи и отсчитала ровно десять. На лице у неё было облегчение человека, которому назвали посильную сумму.

Перед глазами вспыхнуло:

Результат подтверждён заказчиком. Цена в пределах норматива. +1 ГАРАНТИЙНЫЙ БАЛЛ. Всего баллов: 2.

Отчёт был короткий и скучный, как в ведомости на зарплату. Тайного смысла я в нём не искал и решил считать эту штуку правилами игры, в которую меня посадили без предупреждения. Правила, говорил мой бывший начальник, не обязаны нравиться. Их обязаны знать.

Пока Зинаида Ивановна убирала деньги, Валентина Андреевна успела рассказать ей, что «Андрюша у нас теперь мастер, у него всё на руках золотое, а мать-то у него какая труженица». Зинаида Ивановна сообщила, что у соседки Нинки с четвёртого этажа второй месяц молчит радио. К концу разговора в моём списке значились три заказа: радио, чайник и «одна штучка, которую внук подарил, а она перестала показывать». Что такое «штучка», я предпочёл выяснить на месте.

Когда они ушли, я закрыл дверь и задал дару первый настоящий вопрос. Вслух, вполголоса, как задают вопрос незнакомому в очереди:

— Какой завтра будет курс доллара?

Надпись не появилась. Я подождал, попробовал снова, добавил «пожалуйста»: с чем угодно лучше говорить вежливо. Пусто. Я взял со стола «Аргументы и факты» недельной давности, которыми подпирали сковородку, и посмотрел на газету в упор. Газета осталась газетой: ни износа, ни дефекта. Дар работал только по вещам, у которых есть узлы и срок службы, и по людям, если считать людей такими же вещами.

Будущего он не показывал. Значит, что будет через месяц, мне придётся вспоминать самому. В голове у меня лежали события двадцати шести следующих лет, но лежали кучей. Часть я помнил хорошо, часть плохо, а часть не помнил вовсе, потому что жил обыкновенной жизнью и на вопрос «что было в октябре девяносто восьмого» мог ответить только «холодно и денег нет». Сведения для миллиардера, как ни крути.

* * *

На рынок я пошёл ближе к полудню, с двумя десятками рублей и списком на обороте тетрадного листа: припой, канифоль, конденсаторы, изолента, шкурка мелкая и крупная, два метра провода, вилка. Мысленно я приписал ещё один пункт: понять, что вообще происходит в этой стране.

Шум на рынке стоял прежний, мужики у входа так же зазывали «джинсы, джинсы, самые дешёвые в городе», но рядом с шумом присутствовала тишина, знакомая по больничным коридорам. Люди ходили вдоль рядов и не покупали. Читали ценники, шевелили губами, считали в уме и шли дальше.

У пункта обмена на чёрной доске мелом были выведены цифры: «покупка 21,10, продажа 21,90». Месяц назад, по маминым словам, доллар стоил шесть с копейками. Хлеб стоил три рубля пятьдесят, молоко пять. Импортная техника стояла за стеклом: «Сони», «Панасоник», «Самсунг». Цены на неё были написаны такими цифрами, что казались номерами телефонов.

Вдоль ряда с бытовой техникой тянулась очередь. В конце ряда, за стеклом киоска размером со шкаф, сидел худой старик в очках с двумя парами линз, одна поверх другой, и что-то паял. Над окошком висело объявление на полосе обоев: «Приём в ремонт: ТВ, ВМ, РТ. Срок 3 недели. Гарантия 1 мес. Без предоплаты не берём».

В очереди стояли семь человек с телевизорами в сумках, чемоданчиками и авоськами. Женщина в шапке, несмотря на сентябрь, держала на коленях видеомагнитофон, как кота.

— Долго? — спросил я мужика передо мной.

— Второй час, — вздохнул он. — Он один. Раньше их тут было четверо, разбежались кто куда: кому ларёк, кому в Москву. А телевизоры ломаются. Новый кто теперь купит, — он показал подбородком на ценники. — У меня дедов ещё, кинескоп живой, а внутри что-то тикает.

— Три недели, — сказал я скорее себе.

— Если повезёт. Он ещё и запчасти берёт вперёд деньгами.

Про паяльную станцию в киоске надпись сообщила, что износ у неё шестьдесят один процент. Про старика не сказала ничего: он сидел слишком далеко. Зато арифметика у меня сложилась сама. Телевизор, который я вчера починил за сорок минут, здесь уходил в ремонт на три недели. Очередь из семи человек означала недели простоя, а недели простоя означали деньги. Не мои. Пока ничьи.

Всё по списку я купил у крайнего ряда. Радиодетали продавал высокий парень с русой бородой по имени Николай. Ценники он писал карандашом на картонках: электролит на пятьсот микрофарад три рубля, катушка припоя восемь, канифоль два.

— Студент? — спросил он, пересчитывая мою мелочь. — Паяльник имеешь?

— Имею.

— Правильно. Тут на детали спрос такой, что я живу как на вокзале. Раньше ко мне за платой приходили раз в неделю, а теперь каждый второй: «Дай что-нибудь на замену». Пятьдесят человек в день. А мастеров нет. Ты чинишь сам или по учебнику?

— Сам.

— Ну-ну, — сказал он и покосился на мою клетчатую рубашку. — Хочешь выйти на нормальные деньги, смотри объявления. Вон там, на столбе.

Листков на столбе было три. Первый: «Куплю неисправные видеомагнитофоны любых марок, дорого. Тел.», внизу оборванные полоски с номером. Второй: «Ремонт стиральных машин, выезд». Третий: «Куплю паяльник и комплектующие. Обращаться после шести».

Слово «дорого» в первом объявлении было написано крупнее остального. Значит, кто-то умел зарабатывать на этих неисправных больше, чем платил продавцам, и знал что-то, чего не знали продавцы. Такое же знание лежало у меня в кармане вместе с отцовским паяльником и двумя десятками рублей.

Домой я шёл через двор, мимо гаражей. У подъезда двое пацанов гоняли мяч об стену, из открытого окна орало радио, и ни в одной руке за весь день я не увидел телефона. Глаза до сих пор искали, кто там в кого уткнулся. Пришлось напомнить им, что в девяносто восьмом уткнуться можно только в газету.

* * *

Сестра поймала меня в прихожей, едва я вошёл.

— Ты паяешь, — сказала она, не здороваясь. — Мама сказала.

— Иногда.

— Тогда вот.

Лена держала в вытянутой руке кассетный плеер, серый, с потёртым корпусом и наушником, заклеенным изолентой. Кнопки залипали, окошко кассеты помутнело.

— Крутит, — сказала она. — Но как-то не так. У него как будто голос простудился.

Она стояла в дверях своей комнаты, худая, в мешковатой кофте, в носках разного цвета, и старалась не показать, как ей важно. Я узнал этот вид. Так держатся дети, которые давно научились ничего не просить.

— Давай сюда, — сказал я.

Мы сели на мой диван. Я вывернул четыре шурупа. Внутри всё было тесно и аккуратно, как у хозяина, который бережёт вещь. Надпись возникла над платой:

ИЗДЕЛИЕ: Плеер кассетный. ИЗНОС: 88%. ДЕФЕКТ: приводной пассик растянут, скорость пониженная.

Подходящий пассик в отцовской коробке искался долго. Лена сидела рядом и молчала. Отец тоже молчал за работой и считал это уважением к делу.

— Слушай, — сказала она наконец. — Мне не надо, чтобы ты бросал всё ради плеера. Я просто хочу сказать. Мама по ночам считает. Вслух, тихо. А утром улыбается.

Я поднял голову. Лена смотрела на стену над диваном, где висел постер с Шумахером.

— Что считает?

— Всё. За свет, за квартиру, нам на учебники. Она думает, что я сплю. — Лена дёрнула носком. — В школе всем сдали деньги за литературу, а я сказала, что забыла.

— Сколько?

— Двенадцать рублей.

Двенадцать рублей стоили одной починки утюга. Я достал из кармана десятку и две бумажки по рублю, оставшиеся от рынка, и положил на диван между нами.

— Возьми. Завтра сдай.

— Откуда?

— Заработал. Утюгом.

— Утюгом, — повторила Лена и повернула голову. — Слушай, ты вчера смотрел на маму так, будто прощаешься.

Отвёртка в моей руке остановилась. Правду сказать было нельзя: ей четырнадцать, она испугалась бы, не разобравшись. Врать в лицо не хотелось.

— Мне приснилось, что вас нет, — сказал я наконец. — Проснулся, а вы на кухне. Странно было.

— А, — сказала Лена. За стеной шумел соседский телевизор. — Ты теперь всегда будешь такой?

— Какой?

— Как дед. Тебе девятнадцать, а ты сидишь и вздыхаешь, как будто тебе полсотни.

Я замер. Про «полсотни» она сказала наугад, как говорят подростки про любого уставшего взрослого, и я разжал пальцы.

— Возможно. Подержи.

Она подержала, пока я насаживал резиновое колечко на шкивы и защёлкивал крышку. Включили. Из наушника вместо тягучего болезненного звука полился чистый бодрый голос певицы, вокруг которого не было ни шороха. Лена ахнула, вжала в уши второй наушник, закрыла глаза, послушала секунд десять и открыла.

— Спасибо, — сказала она тоненько и хрипло.

Двенадцать рублей она так и не взяла. Спорить не стала: молча сгребла всё в кулак и ушла к себе вместе с плеером. Дверь закрыла тихо. Так закрывают дверь, когда очень хочется хлопнуть и приходится сдерживаться.

Перед глазами всплыло:

Результат подтверждён заказчиком. Оплата не получена. Баллы не начисляются. Примечание: помощь близким засчитывается в «Обязательства».

Я тихо выругался. Выходило, что за помощь своим не платят ни деньгами, ни баллами. Логично, но обидно.

* * *

Вечером мать вернулась с рынка с нитками, катушкой тесьмы и пачкой сахара. Съела тарелку супа, посмотрела на Лену, которая сидела в наушниках и болтала ногой, потом на меня и ничего не спросила. Она умела не задавать вопросов, когда ответы могли стоить дороже вопросов. Потом села за «Подольск», нажала на педаль, и по квартире побежал знакомый стрёкот.

Перед сном я проверил её взглядом ещё раз. Строчка про сердце висела на прежнем месте: «износ 52%, рекомендуется осмотр в течение 6 месяцев». У машинки износ поднялся с семидесяти одного до семидесяти двух. Смотреть на растущие цифры не хотелось, отвернуться тоже не выходило.

Когда свет погас, я лёг и мысленно открыл то, что про себя называл «книжкой». Она появилась сразу: лист с рамкой, серая бумага, ровные строки.

СЕРВИСНАЯ КНИЖКА. Владелец: САВЕЛЬЕВ А. В., 19 лет. Гарантийный срок: 363 дня 8 часов 30 минут. Гарантийные баллы: 2. Нормативы: Пайка I (2/10). Диагностика I (0/5).

Ниже, где вчера была пустота, теперь стоял новый раздел, которого я утром не заметил:

ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ВЛАДЕЛЬЦА. 1. Организовать осмотр специалиста для изделия «САВЕЛЬЕВА Г. П.» в срок до 11.03.1999 (осталось 180 дней). Невыполнение: досрочное прекращение гарантии.

Последнюю строку я прочитал трижды. «Досрочное прекращение гарантии» могло значить что угодно. Что мне дадут дожить до конца срока и заберут вторую жизнь. Или что вернут туда, откуда взяли, только раньше. Оставалось признать, что первый пункт уже записан, а срок у него примерно вдвое короче самой гарантии.

За стеной тихо стрекотала машинка. Я слушал её, пока стрёкот не перестал успокаивать. Каждый шов отсчитывал секунду, которую мать не тратила на себя.

Цифры в верхнем углу дрогнули: 363 дня 8 часов 29 минут.

Сто восемьдесят дней, чтобы уговорить сходить к врачу упрямую женщину, у которой нет ни времени, ни денег, ни очередей покороче.

Гарантийные условия

В воскресенье мать встала в шесть, как в будни. Когда я вышел на кухню, она уже сидела за «Подольском» в халате, с булавками во рту, и строчила штору для соседки с пятого этажа. Рядом на подоконнике стояла чашка остывшего чая. Под машинкой, на уголке столика, лежал блистер с надписью «Валидол».

Я заметил его сразу, потому что искал. Вчера дар назвал одну цифру: пятьдесят два процента износа. Про валидол он молчал, у лекарств износа нет. Но что значит такой блистер на углу швейного столика, я знал и без надписей.

— Мам, — сказал я. — Давай ты сходишь к врачу.

Она вынула булавки изо рта, воткнула их в подушечку на запястье и продолжила строчить.

— Зачем?

— Просто так. Проверить сердце.

— Сердце у меня в порядке. — Машинка заглушила последнее слово. — Мне сорок четыре года, Андрей. Что с ним может быть?

— Ты по ночам не спишь.

— Так это заказы, а не сердце.

Не знаю, чего я ждал. Что она послушает и согласится? Тринадцать лет спустя, в больничном коридоре, я слушал похожие фразы от людей в белых халатах. «Все пожилые женщины отказываются идти к врачу до последнего». Тогда это казалось мне неизбежным, как погода. Сегодня я стоял на собственной кухне, с молодым сердцем и с чужими цифрами перед глазами, и ничего неизбежного в этом уже не видел.

— Давай сходим вдвоём, — сказал я. — Я подожду в очереди, ты просто посидишь на приёме.

— Очередь с шести утра, — сообщила мать и оторвала нитку зубами. — Потом справка. Потом мазь. Потом лекарства, на которые у нас денег нет. Ешь. Сегодня Зинаида платье забирает, мне надо успеть до обеда.

— Мам.

— Андрей. — Она подняла голову, и на секунду я увидел на её лице то самое выражение, с каким отец когда-то ставил точку в споре: усталую убеждённость без капли злости. — Ты хороший мальчик. Займись своими утюгами. Про сердце не выдумывай.

Она хотела вернуться к шитью, но задержала руку на педали. Пальцы правой прижались к груди под халатом, на две секунды, не больше. Потом опустились.

Я промолчал. Спорить с человеком, который держит руку на груди и говорит, что всё в порядке, бесполезно, если у тебя нет ничего, кроме голоса. Надо было найти ещё что-нибудь.

— Хотя бы давление измерь, — сказал я, чтобы остаться в разговоре. — Ты давно не мерила.

— У Нины Петровны тонометр, — неохотно сказала мать. — Она фельдшером на «скорой» двадцать лет отработала. Зайду как-нибудь.

— Я зайду сегодня, у неё радио стоит. Заодно спрошу.

— Спроси, — сказала мать таким голосом, будто разрешала мне выбросить пару старых ботинок.

* * *

Нина Петровна жила на четвёртом этаже, в такой же двушке с ковром на стене. Открыла она сразу, едва я коснулся звонка: невысокая, крепкая женщина лет шестидесяти пяти, с короткой седой стрижкой и голосом, приученным перекрикивать сирену. В руках у неё была огромная кружка.

— Ты Андрей? Заходи. Валентина сказала, что ты с утюгами управляешься. У меня радио «Океан», третий месяц молчит, внука все просили послушать, он у меня на музыке помешан.

В прихожей висела коричневая куртка, пахло валерьянкой и жареной рыбой. На стене над телефоном красовался календарь с портретом Брюса Уиллиса и пометками красным карандашом. Я снял ботинки, прошёл на кухню и увидел на подоконнике «Океан» — большой, тяжёлый, с шкалой в стёклышке и чёрной ручкой настройки, старше моей матери.

Надпись встала над приёмником, как только я остановился.

ИЗДЕЛИЕ: Радиоприёмник «Океан». ИЗНОС: 66%. ДЕФЕКТ: обрыв в цепи сетевого шнура, выгорела лампа подсветки шкалы. Цена работы по нормативу: 8–12 рублей.

— Шнур, — сказал я. — И лампочка. Полчаса. Только у меня лампочки такой нет, я вам завтра занесу.

— Ох, какой ты деловой, — одобрила Нина Петровна. — А я думала, там сложное что-то. Сорок с лишним лет ему, а всё работал. Вот и внук наш с ним вырос.

Шнур я заменил на месте: моток провода и вилка лежали у меня в кармане с рынка. Разобрал заднюю стенку, вспомнил, что в таких приёмниках работают с осторожностью, потому что на шасси сидит сетевое напряжение без развязки. Включал, держа одну руку за спиной: старая привычка электрика, чтобы ток не прошёл через сердце, если что-то пойдёт не так. Приёмник затрещал, и из динамика полилась музыка, а потом голос диктора, чей-то далёкий, торжественный.

— Работает! — Нина Петровна всплеснула руками. — Ой, слава богу. Я и не надеялась.

— Лампу завтра, — напомнил я. — Десять рублей.

Она достала из ящика стола кошелёк с зажимом и отсчитала десять рублей. Перед глазами спокойно прошла строчка «Результат подтверждён. Цена в пределах норматива. +1 балл. Всего: 3».

Я уже собирался попрощаться, когда Нина Петровна сказала:

— А это ещё посмотри. Внук подарил бабушке на день рождения, представляешь. Я говорю: что это, Ванечка? А он мне: это, ба, живёт. — Она вынесла из комнаты что-то маленькое, в кулаке. — Не показывает больше. Вчера показывало, а сегодня чёрное.

Она разжала ладонь. Там лежало яйцо размером с грецкий орех, пластиковое, с тремя кнопками под экраном и брелоком для ключей. Экран был пустой.

Я разглядывал яйцо секунду, потом узнал и еле сдержал смех. Электронный питомец, «тамагочи», китайская копия. Игрушка, которая в девяносто седьмом сводила с ума школьников всего мира, а в девяносто восьмом добралась и до наших дворов.

— Оно живое? — спросила Нина Петровна серьёзно. — Ванечка говорит, если не кормить, умрёт. Я боюсь, вдруг уже умерло.

— Не умерло, — сказал я. — Скорее всего, батарейка. Давайте посмотрим.

Надпись встала над яйцом, маленькая и деловая:

ИЗДЕЛИЕ: Игрушка электронная («тамагочи», копия). ИЗНОС: 40%. ДЕФЕКТ: окисление контакта батарейного отсека. Цена работы по нормативу: 3–5 рублей.

Я вскрыл корпус ножом. Контакты покрылись зелёным налётом, батарейка держалась на честном слове. Я почистил их зубочисткой с каплей одеколона из пузырька на подоконнике, вставил батарейку обратно, нажал среднюю кнопку. Экран мигнул, выскочил маленький кругляш с глазами, посмотрел на нас и пискнул.

— Ой, — сказала Нина Петровна. — Живой. Господи. Ванечка мне не простит, если оно умрёт, он же плакать станет.

Она смотрела на кругляш так, будто вернули ей самого внука. И вот тут я ошибся.

Не сразу. Секунду или две я держал в голове цену: «три–пять». Потом посмотрел на её лицо и решил, что для неё это свидание с внуком, а вовсе не игрушка. Что если бы такую штуку нужно было купить, стоила бы она рублей шестьдесят, а с рук у меня бы никто её не починил. Что ремонт заслуживает большего. И произнёс вслух ровно то, что подумал:

— Десять рублей.

— Ой, конечно, конечно, — заторопилась Нина Петровна и снова полезла в кошелёк.

Перед глазами вспыхнуло, и вспыхнуло не так, как обычно. Прежние отчёты были серые и ровные. На этот раз строки шли красным.

РЕКЛАМАЦИЯ №1. Причина: цена работы превышает норматив более чем на 100%. Штраф: −1 гарантийный балл. Всего баллов: 2. Условие снятия: возврат заказчику разницы.

Красные буквы держались на воздухе ещё секунду и потухли. Нина Петровна протягивала мне бумажку с гордым видом человека, довольного сделкой.

Нина Петровна улыбалась и протягивала мне десятку. Стало жарко, как бывает, когда тебя поймали на мелком вранье, которого никто, кроме тебя, не заметил.

— Нина Петровна, — сказал я. — Погодите. Это стоит пять.

— Что?

— Пять рублей. Я ошибся, это проще радио. — Я взял десятку, достал из кармана мелочь и отсчитал ей сдачу: пять рублей, по одному, с усилием разжимая пальцы.

Она посмотрела на деньги, потом на меня.

— Ты честный, — сказала она со странным удивлением. — Сейчас такие редко встречаются. Валентина не соврала.

Перед глазами прошла строчка: «Рекламация №1 устранена. Баллы восстановлены. Всего баллов: 3».

Я перевёл дыхание. Правила не запрещали брать деньги. Они запрещали брать лишнее, и разница, как выяснилось, помещалась в пять рублей.

* * *

Платье Зинаида Ивановна забирала в три часа дня, и забирала так, как получают в кассе зарплату: торжественно и с оглядкой. Мать отпарила его через мокрую марлю и повесила на плечики. Оно повисло у неё на руке тёмно-синее, с белым воротничком, хорошее платье, какое не стыдно надеть на юбилей.

— Ой, Галочка, — вздохнула Зинаида Ивановна, прижимая обновку к груди. — Золотые руки. Только ты уж прости, деньги у меня до получки.

— До какой получки? — спросил я, потому что не удержался.

— До какой будет, — твёрдо ответила Зинаида Ивановна и вышла.

Мать закрыла за ней дверь и ничего не сказала. Потом достала из ящика швейной тумбочки тетрадку в клеточку с надписью «Долги» на обложке и записала карандашом: «Зинаида Ив. — платье, 60 руб.». Страница была исписана почти до конца. Я стоял рядом и делал вид, что разглядываю ножницы, а сам считал столбик. Четыреста двадцать рублей. Я пересчитал, надеясь на ошибку. Ошибки не было.

— Она отдаст, — сказала мать, не оборачиваясь. — Все отдают, только позже. Ты не думай. Люди хорошие, им самим тяжело.

Я подумал про частную консультацию кардиолога, которая, если верить объявлению на остановке, стоила сто пятьдесят рублей. И про тетрадь, где лежали четыреста двадцать чужих. И про то, что мать, не видя ничего дурного в этих цифрах, вычеркнула врача из своей жизни ещё до того, как ей выдали бы номерок.

* * *

Вечером, пока мать дошивала штору и Лена делала уроки с плеером в кармане, я сел на диван в своей комнате и открыл книжку. Раньше я разглядывал только верхнюю часть: срок, баллы, нормативы. Теперь пролистал вниз, туда, где мелким шрифтом были напечатаны «Условия гарантии».

Условий оказалось шесть.

1. Гарантия действует один год с момента возврата. 2. Гарантийные баллы начисляются за результат, подтверждённый заказчиком, по цене в пределах норматива. 3. Рекламации снижают баллы. Рекламация снимается возвратом разницы или исправлением дефекта. 4. Нормативы открываются по мере накопления баллов и дают доступ к новым видам работ. 5. Обязательства владельца выполняются в срок. Невыполнение влечёт досрочное прекращение гарантии. 6. Подробные условия (мелкий шрифт) доступны после открытия норматива «Юридическая грамотность I».

Последний пункт я перечитал трижды. Потом рассмеялся вслух, тихо, чтобы не разбудить Лену за стеной. В прошлой жизни я не читал мелкий шрифт двадцать лет, потому что мне никогда его не показывали. Теперь мелкий шрифт открывался за баллы. Это было честно и очень смешно.

Чтобы получить «Юридическую грамотность I», требовалось десять баллов. У меня было три.

Я закрыл книжку и принялся считать. По баллу в день выходило десять дней, если каждый день находится хотя бы один честный заказ. При тех очередях, что я видел вчера у киоска с ремонтом, это выглядело осуществимым. Труднее было со вторым пунктом: на мать и её сердце отводилось сто семьдесят девять дней, и ни один из них нельзя было заработать паяльником.

В дверь постучали. Я вздрогнул, потом увидел на пороге мать. Она держала в руках чашку чая и смотрела на меня с настороженной нежностью.

— Тебе Нина Петровна сказала про зятя?

— Про какого зятя?

— Про своего. — Мать поставила чашку на мою тумбочку и села на край дивана. — Я у неё была днём, давление меряла. Хочешь, покажу?

Она показала запястье, на котором остался красный след от манжеты. Потом, как будто про себя, добавила:

— Сто пятьдесят на девяносто. Нина сказала, много. Сказала, надо кардиолога. У неё зять в городской кардиологии работает, Игорь Сергеевич. Только он в отпуске до октября.

Я сидел не двигаясь. Дар молчал. Красных букв не было, серых тоже: ни один пункт «Обязательств» не изменился. Только цифры в углу, как всегда, ползли вниз с ровным, спокойным упорством.

— Ты пойдёшь? — спросил я.

— Ну, — сказала мать. — Раз Нина говорит.

Голос у неё был усталый и почти виноватый. Я не стал ничего добавлять, потому что любое лишнее слово могло всё разрушить. Только взял её руку с красным следом на запястье и на секунду прижал к щеке. Она рассмеялась.

— Ну что ты как маленький.

Потом она ушла, оставив чашку. Я сидел и смотрел в темноту, где висела строчка про сто семьдесят девять дней.

Сто семьдесят девять. Игорь Сергеевич возвращался из отпуска в октябре. До октября оставалось три недели, и за это время нужно было придумать, как довести упрямую женщину до его кабинета.

Мамин пульс

Понедельник начался в без четверти шесть, на сорок минут раньше будильника. Я лежал в темноте и слушал, как за стеной мать одевается тихо, стараясь не разбудить Лену: шорох платья, стук каблука о паркет, звон чашки, которую она всё-таки не удержала и тут же поймала. Собиралась она так, как собираются на работу, которой боятся опоздать, хотя опаздывать было некуда — очередь всё равно начиналась только у самой поликлиники.

Я встал, включил свет и первым делом посмотрел в угол зрения, туда, где висела книжка. Строка не подвела:

ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ВЛАДЕЛЬЦА. 1. Организовать осмотр специалиста для изделия «САВЕЛЬЕВА Г. П.» в срок до 11.03.1999 (осталось 178 дней).

Сто семьдесят восемь. Вчера было сто семьдесят девять. Счётчик не спрашивал, готов ли я, он просто вычитал по единице в сутки, аккуратно, как амортизация в бухгалтерской ведомости.

— Ты идёшь? — крикнула мать из коридора. — Или мне одной?

— Иду.

Поликлиника №5 стояла в пятнадцати минутах ходьбы, серое двухэтажное здание с обвалившейся штукатуркой у входа и табличкой «Часы работы регистратуры: 7.00–19.00», которую кто-то заботливо подправил внизу шариковой ручкой: «Талоны на приём — с 7.00, количество ограничено». Когда мы подошли без четверти семь, у крыльца уже стояло человек тридцать. Из разговоров выходило, что первые пришли к шести.

— Мы поздно, — сказала мать, и на её лице на секунду показался страх, а не усталость; она тут же спрятала его за деловитым тоном. — Пошли, вставай позади вот этой женщины в платке.

Очередь двигалась медленно и делилась на два рукава ещё до самой регистратуры: один — к окошку, где выдавали талоны к терапевту, второй — туда же, но с придыханием, потому что где-то за этим окошком скрывался список узких специалистов, в котором кардиолог занимал едва ли не первую строчку по спросу и последнюю по наличию.

— К кардиологу сегодня без толку, — сказала женщина в платке, не оборачиваясь: ей, похоже, было всё равно, столб перед ней или люди. — Она по вторникам и четвергам. Раньше все дни вела, а с августа сократили на полставки, зарплату три месяца не платили, вот и вела приём где придётся.

— А сегодня что, вообще никого? — спросил я.

— Терапевт есть. Она и давление посмотрит, и на кардиограмму направит, если надо. А к кардиологу — это уже отдельный талон, отдельная запись, их всего четыре на вторник дают, и разбирают их к семи пятнадцати.

Мать промолчала — так молчат, услышав плохую новость и решив пока её не замечать. Я быстро прикинул: понедельник, значит, до вторника ещё сутки, а вторничные талоны разбирают за минуты. Приходить снова нужно было часам к пяти утра, а не в семь, и даже это не давало гарантии.

Окошко открылось ровно в семь. За стеклом сидела женщина лет пятидесяти в белом халате поверх кофты, с усталым отработанным взглядом человека, повторяющего одни и те же пять фраз по двести раз в день. На бейджике значилось «Л. В. Сорокина».

Когда очередь дошла до нас, я успел заметить, как двое передо мной, мужчина в кожаной куртке и полная женщина с сумкой, каждый по-своему пытались что-то сунуть в окошко вместе с паспортом — мужчина трёшку, женщина пятёрку, сложенную вчетверо. Сорокина брала деньги привычным движением, не глядя, и возвращала обратно так же быстро, не меняясь в лице.

— Не надо, — говорила она одинаковым тоном что мужчине, что женщине. — У меня талонов физически четыре бумажки, я вам пятую не нарисую. Хоть десятку суйте.

Мужчина в куртке отошёл, бормоча что-то про то, что раньше это помогало. Сорокина, не поднимая головы, добавила ему вслед:

— Раньше и врачей было трое. Идите к терапевту, она направление даст.

Когда очередь дошла до нас, я тоже полез в карман. Верить в такую удачу было наивно, но не попробовать я не мог. Десять рублей, сложенные так же, как у той женщины, легли на прилавок рядом с паспортом матери.

— Нам бы к кардиологу вне очереди, — сказал я. — Мать плохо себя чувствует.

Сорокина подняла глаза, и в них не было ни возмущения, ни особого интереса — только ровная, отработанная усталость.

— Молодой человек, я вам не мешок с талонами. Их четыре, они кончились без пяти минут восемь в прошлый вторник. Хотите — приходите завтра к пяти утра, там уже человек десять стоять будет, и все с такими же десятками. Заберите деньги, у меня их и так за смену насовали столько, что я на них ничего не куплю, кроме головной боли, если кто-нибудь потом спросит, откуда.

Она подвинула десятку обратно через прилавок. Я забрал её и почувствовал, что краснею — от того, что попытка оказалась настолько предсказуемо бесполезной, а вовсе не от стыда. Дар молчал. Никакой рекламации, никакого штрафа: предложить взятку чужому человеку, видимо, не то же самое, что обмануть заказчика. Просто глупость, а платят за неё временем в очереди и унижением, не баллами.

— К терапевту, — сказала Сорокина и протянула талон. — Кабинет двенадцать. Кардиограмму делают там же, аппарат один, но работает.

* * *

Терапевт, Марина Олеговна, оказалась женщиной лет сорока с прямой спиной и голосом человека, который за день произносит слово «раздевайтесь» больше раз, чем собственное имя. Кабинет был маленький, с кушеткой под клеёнкой и календарём на стене за прошлый год — сменить, видимо, забыли, а может, не на что было купить новый.

Она выслушала мать через фонендоскоп, спросила про одышку, про то, просыпается ли ночью, про отёки на ногах. Мать отвечала коротко и сухо, как отчитывается о проделанной работе, а на вопрос «как давно это у вас» сказала «недавно», хотя по тому, что я слышал сам дома по ночам, недавно означало по меньшей мере полгода.

— Экстрасистолия, — сказала Марина Олеговна, глядя на ленту кардиограммы, которую снимала тут же, за ширмой, на аппарате советского вида с бумажной лентой и запахом нагретой изоляции. — Перебои в ритме. Возможно, ничего страшного, у половины моих пациенток такое от усталости и недосыпа. А возможно, начало чего-то, что нужно смотреть у кардиолога и на аппарате получше моего.

— Так что делать? — спросил я.

— Направление в кардиодиспансер я выпишу сегодня. — Она уже писала, не поднимая головы. — Запись у них отдельная, талоны у меня, но очередь у них минимум на три недели. Если бы было что-то острое — тахикардия с потерей сознания, боли — тогда экстренно, через приёмный покой. У вас пока не то.

— Пока, — повторил я.

— Пока, — согласилась она и посмотрела на меня прямо — так смотрят на человека, который задаёт правильные вопросы, а не на очередного посетителя. — Я таких, как ваша мама, за смену вижу десять штук. Все говорят «ничего страшного», все держатся до последнего, потому что боятся результата больше, чем самой болезни. Три недели — не катастрофа. Только не затягивайте дольше.

Она протянула направление, посмотрела на часы над дверью и произнесла «следующий» тем же ровным голосом, каким полчаса назад говорила «раздевайтесь».

Мать сложила бумажку вчетверо и убрала в сумку так, как убирают квитанцию, которую собираются потерять.

— Ну вот, — сказала она на улице. — Ничего страшного. Три недели переживём.

— Мам.

— Что «мам». Врач же сказала.

Я промолчал. Дар молчал тоже: цифра «52%» на строке про сердце не сдвинулась ни на процент. Экстрасистолия, о которой только что узнала терапевт, для него, похоже, давно была известным фактом — он просто не умел объяснить его словами. Оставалось признать простую вещь: моя надпись умела измерить износ, но не умела поставить диагноз. Для диагноза нужен был человек с фонендоскопом и трёхлетней ординатурой, а такого человека у нас не было ещё три недели.

* * *

Нина Петровна встретила эту новость иначе, чем я ожидал. Я зашёл к ней вечером — отнести обещанную лампочку для «Океана» — и, застав её на кухне с чайником, рассказал про очередь, про Сорокину и десятку, про три недели.

— Три недели, — фыркнула она, снимая чайник с плиты. — Да за три недели она у себя дома усидит, а не в очередь пойдёт, я вашу маму знаю. Сиди тут.

Она вышла в коридор, я услышал, как она снимает трубку и крутит диск телефона — длинно, десять цифр, значит, межгород или, по крайней мере, другой район.

— Игорёк? Это тёща. Да, знаю, что отпуск, не для того звоню. Тут соседка у меня, Галина, с сердцем непорядок, а участковая — ты сам знаешь этих участковых. Посмотришь? Не в больнице, у меня дома, по-соседски. Ну и хорошо. Завтра к семи — она с работы никак, а ты как раз с дачи.

Она вернулась на кухню с видом человека, только что решившего вопрос государственной важности.

— Завтра к семи Игорь придёт. Он хоть и в отпуске, а от своего дела никогда не отказывается, не тот человек. Веди маму сюда, ко мне, а то она к незнакомому врачу домой стесняться будет, а тут вроде как в гости зашла.

Я хотел сказать «спасибо», но слово показалось слишком маленьким для того, что она только что сделала одним телефонным звонком после того, как десять рублей и государственное учреждение не смогли сделать ничего. Не система решила вопрос. Решила соседка, которая двадцать лет откручивала жгуты на «скорой» и до сих пор помнила, кому и чем обязана.

* * *

Игорь Сергеевич оказался высоким мужчиной лет тридцати пяти, в клетчатой рубашке и с обгоревшим на даче носом. Стетоскоп он достал из спортивной сумки, вместе с полотенцем и, кажется, чьей-то рассадой в пакете. Слушал он мать долго, дольше, чем терапевт в поликлинике, попросил лечь, потом встать, потом снова лечь, сосчитал пульс по секундомеру на руке, глядя в потолок.

— Ленту с собой принесли? — спросил он у меня, не у матери.

Я протянул бумажную полосу с сегодняшней кардиограммы, которую мать хотела выбросить, а я забрал и держал в кармане куртки. Он развернул её у настольной лампы, водил пальцем по зубцам, хмыкал.

— Экстрасистолы — не главное, — сказал он наконец, обращаясь уже к обеим сразу. — Главное — вот здесь, видите, интервал плывёт. Разово это ничего не значит, но у вас, Галина Петровна, тахикардия в покое и вот этот участок мне не нравится. Я бы хотел посмотреть суточный мониторинг — аппарат вешают на сутки, он пишет ритм всё время, пока вы живёте обычной жизнью, а не пять минут лёжа на кушетке. И эхокардиографию, посмотреть, как сердце работает изнутри, не только по проводам.

— И где это делают? — спросил я.

— В областной. У нас в городе один такой аппарат, в диспансере, и на него очередь на полтора месяца вперёд, если по обычному направлению. — Он свернул ленту и вернул мне. — Либо платно, в области, через знакомых. Это не то, чем нужно рисковать три недели, Галина Петровна. Я понимаю, что вам сейчас не до этого, но я не стал бы ждать талона.

— Сколько платно? — спросила мать тихо, тем голосом, каким спрашивают цену на вещь, которую всё равно придётся купить.

— Мониторинг рублей семьдесят, эхо — сто пятьдесят, где-то так. Я узнаю точнее, у меня там однокурсник.

Мать кивнула так, как кивают на цифру, которую не с чем сравнивать, кроме тетрадки в клеточку с надписью «Долги». Я стоял рядом и молчал, потому что сто пятьдесят рублей были ровно той суммой, которая полгода назад висела на остановке в объявлении про частную консультацию и с тех пор жила у меня в голове отдельной строчкой.

— Спасибо, Игорь Сергеевич, — сказал я. — Мы найдём.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно для вежливого прощания, — прикидывал, кто перед ним: обычный сын или кто-то, кто уже понял больше, чем должен был в девятнадцать лет. Я выдержал взгляд, и он отвёл глаза первым.

— Найдите, — сказал он просто. — И не через три недели.

* * *

О заказе на видеомагнитофон я узнал на следующий день от Николая, того самого бородатого продавца радиодеталей с рынка.

— Слушай, — сказал он, отсчитывая мне электролиты, — тут человек один, Виктор, у него прокатный пункт видео за рядами, полтора десятка кассет и аппарат японский. Аппарат встал намертво, три дня без работы, он весь на нервах, клиенты кассеты сдать не могут. Спрашивал, кто чинит быстро и по-честному. Я тебя назвал. Не обижайся, что без спроса.

— Не обижаюсь, — сказал я и уже шёл в указанную сторону.

Точка Виктора оказалась дощатым ларьком с надписью «Видео. Прокат. 3 руб/сутки» и очередью из двух разочарованных подростков: по обрывкам разговора выходило, что им обещали «завтра» уже три дня подряд. Сам Виктор, мужчина лет тридцати с намечающимся животом и золотой цепочкой на груди, встретил меня без особой надежды.

— Панасоник, — сказал он, кивая на аппарат, укрытый газетой на прилавке. — Три дня стоит. Мастер в мастерской на неделю очередь, а у меня клиенты разбегаются.

Аппарат оказался тяжёлым, добротным, с механизмом заправки ленты, который заедал на середине хода. Надпись встала над корпусом сразу же, как я снял крышку:

ИЗДЕЛИЕ: Видеомагнитофон Panasonic. ИЗНОС: 34%. ДЕФЕКТ: обрыв пассика механизма загрузки, засорена головка. Цена работы по нормативу: 100–150 рублей.

Я присвистнул про себя. Такой ценник не снился ни утюгам, ни радиоприёмникам: аппарат был импортный, механизм — тонкий, и любой мастер с рынка вроде того старика в очках содрал бы за такую работу не меньше и держал бы аппарат неделю, пока искал пассик нужного размера. У меня в кармане пассика такого размера не было тоже — Нинин пассик от «Кассетника» не подходил и близко.

— Дня три надо, — сказал я, соврав себе, что уже знаю, где искать деталь. — Головку почищу сегодня же, а пассик нужен нестандартный, поищу.

— Сто пятьдесят за всё, если сегодня-завтра, — сказал Виктор, не торгуясь, что само по себе было хорошим знаком: значит, три дня простоя стоили ему больше.

Головку я вычистил спиртом за двадцать минут, аккуратно, ватной палочкой, следя, чтобы не поцарапать барабан. С пассиком было хуже: у Николая на прилавке лежали только круглые резинки под советские кассетники, а японский механизм требовал плоского пассика особого сечения, которого я в этой жизни попросту не встречал.

— К Пал Палычу сходи, — сказал Николай, когда я вернулся к нему с вопросом. — Он на рынке, во втором ряду, в киоске сидит, ты его видел, наверное, там ещё очередь всегда. У него этого добра из старых аппаратов — коробки. Он тридцать лет чинит, у него, может, и от японцев что завалялось, он всё подбирает.

Я вспомнил очередь из семи человек и старика с двумя парами очков, которого видел неделю назад в этом же ряду. Тогда я смотрел на него как на конкурента, обременённого длинной очередью. Теперь он выглядел единственным человеком в городе, у которого могла найтись деталь, которую я не мог купить ни за какие деньги.

* * *

Вечером я отдал матери десять рублей — аванс, который Виктор сунул мне, не дожидаясь просьбы, «чтоб настроение было работать быстрее» — и объяснил, что оставшиеся сто сорок получу, когда найду деталь и закончу. Мать смотрела на бумажку дольше, чем смотрят на деньги: для неё это было подтверждением того, во что она боялась поверить.

— Сто пятьдесят рублей, — сказала она. — За одну штуку?

— За одну штуку.

— Ты… — Она не договорила, покачала головой и убрала десятку в кошелёк отдельно от прочих денег, как редкую вещь, сделанную из другого материала.

Перед сном я развернул книжку. Строчки легли привычно, только цифры сдвинулись:

СЕРВИСНАЯ КНИЖКА. Владелец: САВЕЛЬЕВ А. В., 19 лет. Гарантийный срок: 361 день 8 часов 6 минут. Гарантийные баллы: 4. Нормативы: Пайка I (4/10). Диагностика I (1/5).

ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ВЛАДЕЛЬЦА. 1. Организовать осмотр специалиста для изделия «САВЕЛЬЕВА Г. П.» в срок до 11.03.1999 (осталось 178 дней).

Балл за видеомагнитофон дар пока не начислил: работа была ещё не закончена. Похоже, он платил только за готовый результат, подтверждённый заказчиком, не за старания. Это тоже было по-своему честно. Оставалось найти пассик, забрать сто сорок рублей и понять, где в этом городе учат чинить вещи, которых я никогда прежде не видел изнутри, — учат руками, а не по книге. У человека, который делал это тридцать лет и, если верить очереди у его киоска, знал что-то такое, чего не знал даже я со своими двадцатью шестью годами вперёд.

За стеной, как обычно, стрекотала машинка. Я слушал стрёкот, пока не уснул, и перед сном думал уже не про мать и не про деньги. Про старика в двух парах очков, который завтра должен был стать моим единственным шансом закончить работу в срок.

Старый мастер

Обязательства сдвинулись ещё на единицу — сто семьдесят семь дней, — и я решил не проверять книжку лишний раз до вечера: цифра всё равно не менялась от того, сколько раз на неё смотреть. Вместо этого я собрал недочиненный «Панасоник» в сумку, взял из чемоданчика отвёртку с изолированной ручкой и пошёл на рынок, к киоску, который две недели видел только со стороны очереди.

Ряд с бытовой техникой встретил меня тем же гулом, что и в прошлый раз: продавцы зазывали, покупатели считали в уме, а в конце ряда стоял тот самый киоск размером со шкаф, с объявлением на полосе обоев: «Приём в ремонт: ТВ, ВМ, РТ. Срок 3 недели. Гарантия 1 мес. Без предоплаты не берём». Очередь была короче, чем в прошлый раз, — человек пять, — но всё равно означала час, а то и два ожидания.

За стеклом сидел худой старик в очках с двумя парами линз, одна поверх другой, и паял что-то мелкое, зажатое в третьей руке штатива. Руки у него двигались медленно и точно, без единого лишнего движения, — так паяют люди, которые давно перестали думать о том, что делают, и думают только о том, что паяют.

Я встал в конец очереди. Впереди меня переминалась женщина с феном, мужчина с приёмником «ВЭФ» и парень чуть старше меня с целой авоськой каких-то плат. Минут через сорок дошла и моя очередь.

— Ну, — сказал старик, не поднимая головы от паяльника. — Что там у тебя.

— Мне не в ремонт, — сказал я. — Мне деталь нужна. Пассик, плоский, под лентопротяжку японского видеомагнитофона. У меня в кармане размер записан.

Он поднял голову. Взгляд у него оказался неожиданно быстрым для человека такого возраста — цепким, оценивающим, из тех взглядов, что за секунду успевают пересчитать содержимое твоих карманов и вынести приговор твоей биографии.

— Пассиков у меня в столе три коробки, — сказал он. — Только я их не продаю первому встречному со двора. Ты откуда про них узнал?

— Николай с рядов направил. Радиодетали продаёт.

— Колька, — старик хмыкнул: для него в одном этом имени умещалась исчерпывающая характеристика. — Он тебя за какого мастера выдал?

— Ни за какого. Сказал, что у вас, может, найдётся.

— Найдётся, — согласился старик. — А ты кто такой, чтобы я тебе из своих коробок отсыпал? У меня в очереди человек стоит с приёмником третий день, а я ему говорю «нет деталей». А тебе, значит, за красивые глаза?

Разговор шёл к тому, что мне вежливо укажут на дверь киоска, которой у киоска, впрочем, не было — только откидное стекло витрины. Я решил не спорить и не упрашивать.

— Тогда покажите мне что-нибудь из очереди, — сказал я. — Если сделаю, деталь дадите. Если нет — извините за беспокойство.

Он посмотрел на меня ещё раз, дольше, и что-то в его лице изменилось — не то чтобы смягчилось, скорее стало внимательнее, как у человека, увидевшего в толпе знакомый жест.

— Ишь ты, — сказал он. — Договорной работник. Ладно. Гриша!

Из-за занавески в глубине киоска высунулся парень лет двадцати пяти в промасленной футболке — тот самый, с авоськой плат. Клиентом он, судя по всему, не был: помощником.

— Тащи «Рубин», который вчера с Кировской привезли, — сказал старик. — И схему не давай.

* * *

«Рубин Ц-202» поставили передо мной на раскладной стол в глубине киоска — тесном, метра два на три, зато устроенном с такой плотностью, что в нём находилось место всему: полкам с подписанными коробками, инструменту, разложенному по контуру силуэтов на фанере, чтобы сразу было видно, чего не хватает, и стопке потрёпанных тетрадей с датами на корешках.

Телевизор молчал и не подавал признаков жизни, даже индикатор не загорался. Схемы мне, как и обещано, не дали. Старик уселся на табурет напротив, скрестил руки и приготовился смотреть.

Дар, конечно, сработал сразу же, стоило мне снять заднюю крышку.

ИЗДЕЛИЕ: Телевизор «Рубин Ц-202». ИЗНОС: 58%. ДЕФЕКТ 1: пробит диод в цепи выпрямителя блока питания. ДЕФЕКТ 2: обрыв резистора R14 на плате строчной развёртки. Вероятность устранения на месте: 81%.

Назвать это вслух означало бы сказать «я вижу насквозь», а такое объяснение не проходило ни при ком, кроме родных. Пришлось изображать процесс, который старик бы принял за настоящий: я взял мультиметр, прозвонил предохранитель — цел, — проверил напряжение на входе блока питания — есть, — и полез щупами дальше, туда, где, как я уже знал, сидел пробитый диод.

— Диод короткий, — сказал я через пять минут, стараясь, чтобы это прозвучало как результат прозвонки, а не как готовый ответ. — Вот этот, в мосте.

Старик хмыкнул и промолчал, не выдавая, прав я или нет. Я выпаял диод, заменил на такой же из своей коробки с рынка, включил телевизор через разделительный трансформатор, который нашёлся тут же на полке, — привычка, за которую я мысленно поставил старику лишний балл ещё до того, как он поставил мне свой. Питание появилось. Экран засветился ровным серым полем, без изображения.

— Блок питания живой, — сказал старик. — А картинки нет. Всё?

Резистор R14 надпись держала перед глазами так же уверенно, как и диод, но найти его вслепую, не тыкая пальцем в готовое место, требовало игры получше. Я взял отвёртку-индикатор, потрогал ею несколько контрольных точек на плате строчной развёртки, наморщил лоб для убедительности и остановился ровно там, где нужно.

— Тут, — сказал я. — Обрыв. Резистор сгорел, судя по цвету — перегрузка была.

Я перевернул плату, поднёс лупу — свою настоящую лупу я оставил дома, взял со стола старика — и в этот раз действительно рассмотрел потемневшее колечко на теле резистора, которое дар видел заранее, а глаза только что подтвердили. Замена нашлась в моей же коробке. Через минуту телевизор показал изображение — хмурую даму из программы «Время», говорившую что-то про инфляцию.

В киоске стало тихо. Гриша за занавеской присвистнул. Старик снял верхнюю пару очков, протёр её о рукав, надел обратно и посмотрел на меня так, как смотрят на вещь, которую собирались отдать за бесценок, а потом передумали.

— Без схемы, — сказал он не то мне, не то себе. — Сорок минут. Диод угадал сразу, резистор — за полторы минуты тыканья. Я в твои годы после техникума на такое час убивал, и то не всегда угадывал с первого раза. Кто учил?

— Двадцать лет в поле, — сказал я и тут же понял, как глупо это прозвучало для тела, которому девятнадцать. — В смысле… отец учил. И сам, по книжкам.

Он не поверил ни одному слову, это читалось по лицу так же ясно, как я читал износ его паяльной станции. Но не стал допытываться — видно, решил, что чужая история его не касается, пока работа сделана честно.

— Как звать? — спросил он.

— Андрей. Савельев.

— Павел Павлович, — сказал он. — Пал Палыч, если по-простому, меня тут все так зовут, кроме налоговой. Пассик получишь. Но не за один «Рубин».

* * *

Условия он изложил без предисловий, тем же ровным голосом, каким называл диагноз клиентам.

— У меня очередь на три недели, потому что я один. Раньше нас четверо было в этом ряду, все разбежались, кто в ларёк с сигаретами, кто вообще из города. Гриша — руки золотые, а голова непутёвая, второй год на побегушках, схемы за него читать надо. Мне нужен человек, который видит нутро аппарата, а не только то, что нарисовано в книжке. Такое либо есть, либо нет, и у тебя, кажется, есть.

— Что предлагаете?

— Три дня в неделю ко мне, с утра до вечера. Работаешь с моими заказами, из моей очереди, никого себе не тащишь. Половина цены за каждый ремонт твоя, половина моя — за место, инструмент и за то, что я тебе тридцать лет опыта одолжу бесплатно. Деталями из моих запасов пользуешься, но списываешь честно, в тетрадь, — он кивнул на стопку с корешками. — Соврёшь в тетради хоть раз — выгоню в тот же день, и мне будет всё равно, что ты гений. У меня к вранью счёт особый.

Я чуть не рассмеялся вслух. Смешного в предложении не было ничего — просто в нём я узнал собственные правила, только пересказанные чужим голосом. Баллы за обман против цифр в тетради — разница была лишь в форме.

— Согласен, — сказал я. — Только у меня своя очередь дома копится, соседи заказывают.

— Своих клиентов держи, я не жадный. Три дня мои, остальное — твоё. И вот ещё что. — Он достал из-под прилавка потрёпанную коробку из-под чая со сложенными в ней резинками, пассиками и пружинками, порылся, нашёл нужный размер и протянул мне на ладони. — Держи. Это подарок, не в счёт уговора. За «Рубин» без схемы.

Я взял пассик и не удержался от вопроса, который вертелся в голове с той минуты, как увидел его лицо вблизи.

— А очки зачем двое? Так удобнее?

— Удобнее, — согласился он и снял обе пары, протёр глаза кулаком, как ребёнок. — Тридцать два года за паяльником, зрение село на оба глаза по-разному и в разное время. Оптику под такое не всякую подберёшь, вот и ношу вторую пару поверх первой, для мелких дорожек. Гриша смеётся, говорит, похож на инопланетянина из журнала. А я говорю: инопланетянин бы платы читал быстрее.

Гриша за занавеской фыркнул, не показываясь. Пал Палыч надел очки обратно, аккуратно, одну на другую, и уже без всякой улыбки добавил:

— Завтра к девяти приходи. Первый твой клиент — телевизор, который я сам два дня трогать боюсь, немец, «Грюндиг», внутри всё по-другому устроено. Посмотрим, что твоё поле зрения на нём покажет.

Он сказал это как проверку, а не как приглашение — стало ясно, что вчерашний экзамен на самом деле только начался.

* * *

* * *

Панасоник я собрал в тот же вечер, дома, при свете настольной лампы. Пассик подошёл идеально, с точностью, какая редко встречается у товара с рынка: похоже, его отобрали из коробки именно под этот механизм, а не наугад. Я протёр головку ещё раз спиртом, проверил лентопротяжку на холостом ходу — заправка шла плавно, без заеданий, — и в последнюю очередь включил аппарат под напряжение.

ГАРАНТИЙНЫЙ РЕМОНТ ПРИНЯТ. Изделие: Видеомагнитофон Panasonic. Дефекты устранены. Результат подтверждён заказчиком. +1 ГАРАНТИЙНЫЙ БАЛЛ. Всего баллов: 5. Норматив «Пайка I» (5/10). Норматив «Диагностика I» (2/5).

Строчка «результат подтверждён заказчиком» появилась ещё до того, как я донёс аппарат до Виктора, — видимо, дар засчитывал слово, данное вперёд, если оно потом сдерживалось. Я отнёс «Панасоник» на точку проката тем же вечером. Виктор включил кассету, послушал секунд десять ровный звук без дребезга, посмотрел на картинку без полос и, не торгуясь, отсчитал мне сто сорок рублей — всё, что оставалось от уговора.

Дома я выложил деньги на стол перед матерью: сто пятьдесят рублей одной суммой, немыслимой для конца сентября девяносто восьмого. Она долго молчала, потом сложила бумажки, не считая, и сунула их под обложку тетради с долгами, отдельным слоем от всех записей — для денег особого сорта.

— Это на что? — спросила она наконец.

— На тебя, — сказал я. — Игорь Сергеевич сказал: мониторинг рублей семьдесят, эхо — сто пятьдесят. Вот и сто пятьдесят, считай, наполовину есть.

Она не стала спорить и не стала благодарить — просто кивнула так, как кивают на цифру, к которой наконец появился реальный, а не воображаемый путь.

Лена высунулась из своей комнаты на звук голосов, увидела деньги на столе и присвистнула совсем не по-девчачьи.

— Ты теперь кто, — спросила она, — цеховик?

— Ученик, — сказал я. — У старого мастера на рынке. Три дня в неделю.

— А платят как ученику или как мастеру?

— Половина цены с каждого заказа.

Лена посчитала что-то в уме, зашевелив губами, и уважительно кивнула — так, как кивают старшему, а не брату, с которым спорят из-за плеера.

— Ладно, — сказала она. — Может, нам ещё и учебники по литературе купить, а не сдавать деньги за них.

— Может, и купить, — согласился я.

Мать за столом промолчала, но по её лицу за все эти дни прошло, пожалуй, первое настоящее облегчение — она не успела спрятать его за деловитым тоном.

Вечером, открывая книжку перед сном, я увидел под привычными строчками кое-что новое — раздел, которого не было ни вчера, ни позавчера.

СЕРВИСНАЯ КНИЖКА. Владелец: САВЕЛЬЕВ А. В., 19 лет. Гарантийный срок: 359 дней 7 часов 40 минут. Гарантийные баллы: 5. Нормативы: Пайка I (5/10). Диагностика I (2/5).

НАСТАВНИК ОПРЕДЕЛЁН: Пал Палыч (мастерская, рынок). Обучение у наставника ускоряет прогресс по нормативам на 20%.

Строку про наставника я перечитал дважды, чтобы убедиться, что не придумал её сам от усталости. Раньше книжка выдавала только цифры и условия, а тут вдруг признала постороннего старика частью моей гарантии — так же спокойно, как признавала мать или соседский утюг. Значит, дар считал нужным не только чинить вещи, но и учиться у тех, кто умел это раньше и лучше.

Я лежал в темноте, слушал, как за стеной мать в третий раз пересчитывает деньги, которых теперь стало на полтораста рублей больше, и думал о простой вещи, а не о таинственных силах за спиной книжки: за три недели в этом городе у меня наконец появился взрослый, с которым можно было говорить не только о её сердце и не только о собственном.

Диагноз с порога

Сто семьдесят шесть дней. Я стоял у киоска без пяти девять, в руке — отцовский чемоданчик, купленный вчера у Николая запас конденсаторов и лёгкое, почти забытое чувство, с которым в прошлой жизни выходил на новую работу: смесь любопытства и желания не облажаться в первый день.

Пал Палыч открывал витрину сам, неторопливо и одинаково каждое утро, как повторяют давно заученный ритуал: снял замок, откинул стекло, разложил на прилавке три отвёртки и мультиметр строго по контуру на фанере.

— Пришёл, — констатировал он, не оборачиваясь. — Хорошо. Гриша сегодня на подхвате у Зинки за коврами, там заказали три телевизора сразу, я его отправил. Значит, немец твой.

«Грюндиг» стоял там же, где я видел его вчера: тёмный, тяжёлый, с деревянными боковинами и передней панелью, исписанной немецкими словами, из которых я понимал через одно. Хозяин телевизора уже сидел на табурете у входа — мужчина лет сорока, в кожаной куртке не по погоде, с ключами от машины на пальце: он крутил их без остановки, как крутят счётчик, отмеряющий потерянные минуты.

— Второй день жду, — сказал он вместо приветствия. — Мне сказали, вы мастера. Или мастер?

— Мастер, — подтвердил Пал Палыч и кивнул на меня. — Вот этот. А я на подхвате.

Мужчина смерил меня взглядом, не особенно доверчивым, но спорить не стал — видимо, третий день ожидания стоил дороже недоверия.

* * *

Внутри «Грюндиг» оказался устроен иначе, чем всё, что я разбирал за последние две недели: платы стояли вертикально, в специальных пазах, блок разверток был вынесен отдельным модулем, а маркировка деталей шла по системе, которую я помнил смутно, скорее по остаточным знаниям из прошлой жизни, чем по учебникам этой.

ИЗДЕЛИЕ: Телевизор Grundig. ИЗНОС: 41%. ДЕФЕКТ: неисправность строчного трансформатора, пробой изоляции обмотки. Вероятность устранения на месте: 62%.

Шестьдесят два процента — цифра, которую я видел впервые, и она мне не понравилась. До этого дар всегда выдавал восемьдесят и выше. Строчный трансформатор — деталь капризная и почти всегда импортная, а импортных деталей в киоске Пал Палыча, судя по всему, не водилось.

— Строчник пробило, — сказал я, вынимая модуль. — Изоляция обмотки. Такое я в наших магазинах не видел.

Пал Палыч подошёл, взял модуль в руки, повертел, понюхал — да, именно понюхал, там, где я бы посмотрел глазами.

— Горелым пахнет с нутра, — сказал он. — Немецкий трансформатор голыми руками не намотаешь, у них там ленточная изоляция особая. Но у меня есть один такой, с разбитого «Грюндига», лежит третий год, ждал своего часа. — Он полез в дальний угол киоска, туда, где на полке стояли коробки без подписей, и через минуту вернулся с деталью, обмотанной в промасленную бумагу. — На, сверь маркировку.

Маркировка совпала. Прежде чем дать мне паяльник, Пал Палыч отобрал у меня модуль обратно и минуту вертел его в руках, показывая, где на немецкой плате крепление держится на лаке, а не на клею, как у наших: лак от перегрева плавится и отпускает деталь без предупреждения.

— Тут спешка выходит боком, — сказал он. — Наш мастер паяет и дует на шов, чтоб остыл быстрее. С немцем так нельзя: лак под феном потечёт, и деталь у тебя в руках развалится вместе с креплением. Грей ровно столько, сколько нужно для шва, и жди, не дуй.

Я послушал, и восемь выводов, которые я мог бы перепаять за пятнадцать минут по старой привычке, заняли все сорок — с паузами на остывание, без единого лишнего движения. Пал Палыч наблюдал, не вмешиваясь, и один раз, когда я по привычке потянулся дунуть на свежий шов, молча перехватил мою руку за запястье. Больше повторять не пришлось.

Когда я собрал корпус и включил телевизор, экран засветился ровно, без искажений, а звук пошёл чистый, без немецкого акцента четырёх динамиков, забитых пылью.

— Работает, — сказал я хозяину.

Тот не сразу поверил, помолчал, глядя на экран, где как раз началась программа с прогнозом погоды, потом полез в карман за деньгами.

— Сколько?

Строчка с ценой висела у меня перед глазами: сорок–пятьдесят рублей, немыслимая сумма для обычного заказа, но обоснованная сложностью и дефицитом детали. Я хотел назвать её, но остановился и посмотрел на Пал Палыча — цена всё-таки была его.

— Сорок пять, — сказал старик, не отрываясь от своего паяльника. — Тебе, Валера, скидка за нервы: трое суток человека мурыжили.

Валера отсчитал деньги без звука. Строчка над моей головой ожила первой: «Результат подтверждён заказчиком. +1 ГАРАНТИЙНЫЙ БАЛЛ. Всего баллов: 6», а вслед за ней встала вторая, та, что появлялась не всегда и без которой я уже почти отвык.

ИЗДЕЛИЕ: ВАЛЕРИЙ, 43 года. ИЗНОС: 61%. УЗЛЫ, ТРЕБУЮЩИЕ ВНИМАНИЯ: сердечно-сосудистая система, износ 74%; печень, износ 58%. Рекомендуется: осмотр специалиста в течение 1 месяца.

Я замер на секунду дольше, чем требовалось для передачи сдачи. Семьдесят четыре процента — это была далеко не строчка про усталость и недосып. Точно такая же строчка горела у матери красным, только на отметке пятьдесят два.

* * *

Валера убрал телевизор под мышку и уже собрался уходить, когда я всё-таки решился.

— Извините, — сказал я. — Вы себя как чувствуете, вообще?

Он остановился, посмотрел на меня с недоумением, к которому уже начала примешиваться настороженность.

— Нормально. А что?

— Просто вид у вас усталый. — Врать так, чтобы это звучало естественно, оказалось труднее, чем чинить строчные трансформаторы. — Отдышка есть? По утрам голова не кружится?

Он засмеялся, коротко и невесело.

— Слушай, мастер, ты мне ещё гороскоп составь. Работа у меня такая, что усталый вид — это ещё повезло с лицом. Кручу баранку по двенадцать часов, а по вечерам ещё разговоры разговариваю, от которых голова кругом идёт не от давления.

— Просто у меня мать так же говорила, — сказал я, и это, по крайней мере, было правдой. — А потом кардиограмма показала перебои. Сходили бы к врачу, для профилактики.

Валера прищурился, разглядывая меня уже иначе — так смотрят на человека, сказавшего лишнее для мастера, а не на самого мастера.

— А ты не только паять умеешь, — сказал он не то с усмешкой, не то с подозрением. — Ладно. Может, и схожу. Брат вон тоже пилит, что я себя гроблю.

— Брат — врач? — спросил я, потому что вопрос вырвался прежде, чем я успел прикинуть, нужен ли он.

— Брат у меня по другой части, — сказал Валера и в первый раз за весь разговор чуть улыбнулся — вопрос, похоже, показался ему забавным сам по себе. — Ты его, наверное, ещё узнаешь, если тут задержишься. Он по этим рядам как хозяин ходит.

Он забрал телевизор, кивнул Пал Палычу на прощание и вышел, унося с собой сорок пять рублей меньше. Вопрос, который я так и не сумел сформулировать вслух до конца, остался при мне.

* * *

— Ты чего с ним про здоровье завёл? — спросил Пал Палыч, когда дверь киоска захлопнулась. Спросил без осуждения, скорее с любопытством, каким смотрят на непонятный узел в схеме.

— Показалось, что человек не в форме, — сказал я осторожно. — У меня глаз намётанный, я же говорил.

— Намётанный глаз — это хорошо, — согласился старик, не сводя с меня взгляда чуть дольше обычного. — Только глаз для железа, Андрей. На людей его переводить — дело такое, скользкое. Скажешь незнакомому мужику, что у него сердце шалит, а он возьмёт и решит, что ты либо шарлатан, либо знаешь что-то, чего знать не должен.

— А если правда шалит?

— Тогда одно из двух. Либо он сам почувствует и пойдёт к врачу без твоих подсказок, либо не пойдёт, что бы ты ему ни говорил. — Пал Палыч вернулся к своему паяльнику, аккуратно прогревая контакт. — Я на этом рынке тридцать лет, повидал всякого. Кто хочет жить долго, тот слушает собственное тело, а не мастеров с рынка. А мастеру верить положено в одном деле — в том, за которое он деньги берёт.

Слова прозвучали как выговор, мягкий, без злости, но с той твёрдостью, с какой Пал Палыч, видимо, отчитывал Гришу за испорченную деталь. Я промолчал, потому что спорить было не с чем: он был прав насчёт риска и неправ насчёт того единственного, что не мог знать, — что мой намётанный глаз не ошибался никогда.

* * *

— Кто у него брат? — спросил я через час, когда очередь схлынула и Пал Палыч сел обедать бутербродом с луком, завёрнутым в газету.

— А ты не узнал? — Старик прожевал не спеша, взвешивая, стоит ли говорить. — Игорь. По кличке Бык. У него весь этот ряд, считай, на договоре: кто платит, тот торгует спокойно, кто не платит, у того то товар пропадёт, то стекло выбьют. Валера — младший, работает у него на подхвате, возит, куда скажут.

— И вы платите?

— Плачу, — сказал Пал Палыч без стыда и без обиды, как говорят про налог, который просто закладывают в цену, не обсуждая. — Двадцать рублей в неделю с точки. Копейки по нынешним временам, а спокойствие того стоит: витрину мне за три года никто пальцем не тронул.

Я вспомнил объявление про пропавшие описи, скупщиков видеомагнитофонов «дорого» и человека сети «Электрон-центр», о котором Николай упоминал вскользь, и подумал, что рынок, на котором я оказался учеником, живёт по своим законам гораздо плотнее, чем показывали ряды с ценниками и очередями.

— А если я его встречу? — спросил я.

— Встретишь, — уверенно сказал Пал Палыч. — Он весь ряд обходит по четвергам, к вечеру. Ты просто не лезь первым, вежливо кивни и работай. Он таких, как ты, уважает, если не выпендриваешься и деньги вовремя платишь. А выпендрёжников не любит.

Четверг был завтра. Я мысленно поставил себе заметку, чтобы к тому времени не забыть — не лезть первым, не выпендриваться, — и вернулся к следующему заказу, дожидавшемуся на прилавке: утюг, знакомый, как родной, после «Грюндига» и всего, что за ним стояло.

* * *

Вечером, дома, я отдал матери двадцать пять рублей из заработанных — остаток после расчёта с Пал Палычем — и рассказал за ужином, коротко и без подробностей, про немецкий телевизор и про то, что взял первый настоящий заказ у мастера. Про Валеру и его брата не сказал ни слова: рассказывать про чужой износ в присутствии Лены казалось делом ещё более скользким, чем говорить о нём вслух самому Валере.

— Двадцать пять рублей за один вечер, — сказала мать, разглядывая деньги дольше, чем того требовал простой пересчёт. — Тебя правда старик каждый день так учит?

— Три раза в неделю. Остальное время своё.

— А платит по-честному?

— По-честному, — сказал я. — Даже слишком, если по нашим временам судить.

Лена, слушавшая с набитым ртом, вдруг спросила:

— А тебя там не обманут? Ты же не местный, ты как чужой на этом рынке.

Вопрос был детским по форме и совсем не детским по существу — Валера сегодня уже смотрел на меня похожим взглядом, оценивающим, сколько во мне настоящего, а сколько показного. Я подумал про Быка, про двадцать рублей дани с точки Пал Палыча и про четверг, который приближался быстрее, чем хотелось.

— Постараюсь не обмануться, — сказал я и потянулся за добавкой супа, чтобы не продолжать разговор.

Перед сном я развернул книжку.

СЕРВИСНАЯ КНИЖКА. Владелец: САВЕЛЬЕВ А. В., 19 лет. Гарантийный срок: 358 дней 7 часов 55 минут. Гарантийные баллы: 6. Нормативы: Пайка I (6/10). Диагностика I (3/5).

ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ВЛАДЕЛЬЦА. 1. Организовать осмотр специалиста для изделия «САВЕЛЬЕВА Г. П.» в срок до 11.03.1999 (осталось 176 дней).

Строчки не менялись формой уже неделю, но менялись по существу: сначала я чинил утюги и радиоприёмники, теперь — импортную технику по рекомендации мастера тридцатилетнего стажа, а рынок, оказывается, платил дань человеку по кличке Бык так же исправно, как мать платила долги соседкам. Оставалось понять, в какую графу тетради Пал Палыча вписывать встречи, за которые баллов не начисляют и денег не берут, а платить всё равно приходится — вежливостью, молчанием или чем-то ещё, чего я пока не разглядел даже собственным даром.

Тот самый Бык

Сто семьдесят пять дней — я прочитал цифру утром, ещё до завтрака, и в кои-то веки порадовался, что она хотя бы не выросла за ночь. Четверг начинался как обычный рабочий день: очередь у киоска, утюги и приёмники вперемешку с чем-то более сложным, Гриша, вернувшийся от Зинки в приподнятом настроении из-за премии за три телевизора сразу. О разговоре про Быка я почти забыл — до трёх часов дня, когда по ряду прошёл шум, какой бывает, когда по коридору идёт начальник.

— Идёт, — коротко сказал Пал Палыч, не поднимая головы от паяльника. — Не лезь первым, я говорил.

Шум приближался волнами: продавцы кто выпрямлялся, кто, наоборот, склонялся ниже над товаром — на всякий случай, для незаметности. Через минуту в проходе между рядами показался мужчина — невысокий, но плотный, в спортивном костюме, слишком новом для рынка, и с двумя спутниками позади, державшимися чуть поодаль, как охрана, которой не нужно демонстрировать силу лишний раз.

Игорь Бык оказался младше, чем я представлял по рассказам, — лет тридцати пяти, с коротким ёжиком и тяжёлым взглядом, который скользил по прилавкам привычно, как взгляд ревизора по ведомости. Дойдя до нашего киоска, он остановился, кивнул Пал Палычу без особой теплоты, но и без враждебности — как кивают человеку, с которым давно и без проблем решён вопрос.

— Палыч, — сказал он. — Всё по счёту?

— Всё, — Пал Палыч не глядя протянул конверт, который, судя по всему, держал наготове с самого утра.

Бык взял конверт, не пересчитывая — жест, говорящий больше, чем любые слова, — и тут взгляд его упал на меня.

— А это кто? Новенький?

— Ученик, — сказал Пал Палыч. — Андрей. Толковый, руки золотые.

— Валера про тебя говорил, — сказал Бык, разглядывая меня с тем же ревизорским прищуром, каким только что смотрел на прилавок. — Мастер, который советы даёт бесплатно. Кардиолога ему сватал.

Я замер на секунду, вспомнив разговор про здоровье, который считал случайным и приватным. Оказалось, ничего приватного на этом рынке не существовало.

— Просто вид у него был усталый, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я спрашивал, не советовал.

— Спросил, — повторил Бык с непонятной интонацией. Помолчал секунду, разглядывая меня ещё внимательнее, потом, видимо, решил, что тема не стоит продолжения. — Ладно. У меня к тебе, кстати, дело есть, раз ты тут такой глазастый. Пойдём, покажу.

Это не было приглашением в смысле, допускающем отказ.

* * *

Видеосалон Быка располагался в двухстах метрах от рынка, в перестроенном полуподвале жилого дома: вывеска «Видеосалон», обклеенная афишами боевиков, дверь с обшарпанной ручкой, внутри — тесное помещение рядов на пятнадцать откидных стульев перед большим по местным меркам телевизором и стойкой видеомагнитофонов, соединённых для тиражирования кассет.

— Свет моргает третью неделю, — сказал Бык, входя первым и щёлкая выключателем. Лампы под потолком мигнули и разгорелись через паузу, нехотя, с заметной задержкой. — Электрик один приходил, сказал «проводка старая», взял полтинник и пропал. Второй посмотрел и цену такую назвал, что я его послал. Ты, говорят, всё видишь с одного взгляда. Вот, смотри.

Дар сработал ещё до того, как я приблизился к щитку в углу. Он не спрашивал разрешения и не считался с тем, что я предпочёл бы для начала осмотреть проводку глазами, как положено обычному мастеру.

ИЗДЕЛИЕ: Электропроводка (помещение, полуподвал). ИЗНОС: 81%. ДЕФЕКТ 1: перегрузка линии — на одну группу проводов посажены телевизор, два видеомагнитофона, тиражирующая стойка и обогреватель. ДЕФЕКТ 2: оплавление изоляции в распределительной коробке за щитком, следы нагрева на клеммах. Риск возгорания: высокий.

Восемьдесят один процент. Такой цифры я ещё не видел ни на одном приборе. Слово «возгорание» на месте привычного «дефекта» отозвалось холодом в животе, конкретным, а не абстрактным: помещение без окон, пятнадцать стульев, узкая дверь и толпа подростков по вечерам, смотрящих боевики.

Я подошёл к щитку, снял крышку — деревянную, треснувшую, покрашенную поверх трещин, — и увидел то, что дар уже показал: почерневшую изоляцию в распределительной коробке, оплавленные клеммы, скрутки без изоленты, замотанные синей изолентой такой ветхой, что она крошилась под пальцами.

— Тут не проводка старая, — сказал я, стараясь говорить ровно, без нагнетания. — Тут пожар готовится. Смотрите: у вас всё на одну линию посажено — телевизор, два видика, стойка для перезаписи, обогреватель зимой ещё, наверное, добавляете. Провод на такую нагрузку не рассчитан, греется, изоляция плавится. Вот тут, — я показал пальцем, не касаясь, — уже была искра. След от нагара.

— Искра, — повторил Бык. Голос у него не изменился, но в глазах что-то сдвинулось: похоже, он впервые с начала разговора отнёсся к моим словам не как к очередному разводу электрика.

— Если сегодня вечером сюда набьётся полный зал и кто-то ещё обогреватель подключит, я не знаю, сколько до пожара останется. Может, неделя. Может, вечер.

Один из его спутников, стоявший у входа, присвистнул. Бык на него даже не взглянул — смотрел на меня.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно, — сказал я. — Могу переделать линию: развести нагрузку по двум группам, поставить нормальные автоматы вместо этих пробок, зачистить и заново обжать все клеммы в коробке. День работы, может, полтора. Материалы рублей на тридцать, работа — сколько скажете, я не набиваю цену.

* * *

Он молчал долго — секунд десять, которые на рынке, где обычно всё решается за два слова, ощущались как минута. Потом кивнул своим спутникам, и те, не говоря ни слова, вышли на улицу, оставив нас вдвоём.

— Электрик до тебя, — сказал Бык, — тоже что-то говорил про нагрузку. Только я подумал, разводит на бабки, как все. Ты, значит, не разводишь.

— Мне ваша касса не нужна, — сказал я. — Мне нужно, чтобы тут не сгорело. У меня самого сестра в таких залах пропадает иногда.

Это было неправдой — Лена в четырнадцать лет по видеосалонам не шаталась, — но фраза сработала лучше правды: Бык хмыкнул и в первый раз за весь разговор чуть расслабил плечи.

— Ладно, — сказал он. — Делай. Пал Палыч за тебя поручился, а его слову я верю больше, чем своему электрику. Сколько за работу?

— Полтинник за работу, — сказал я, вспомнив ставку Пал Палыча по немецкому телевизору и накинув чуть меньше, чем взял бы за такой риск в прошлой жизни. — Материалы отдельно, рублей на тридцать, я уже говорил. Деталями разживусь у Пал Палыча, лишнего не куплю.

— По рукам, — он протянул руку, и рукопожатие оказалось таким же тяжёлым, как весь его облик — сухим, коротким, без лишнего нажима. Так пожимают руку человеку, который только что перестал быть чужим, — не другу ещё, но уже и не врагу.

— Когда начнёшь? — спросил он, уже убирая руку.

— Завтра с утра, если материал соберу сегодня. Автоматы у Пал Палыча вряд ли найдутся, придётся смотреть по рынку или у знакомых.

— Найди сегодня. — Он достал из кармана ещё один конверт, отдельный от того, что собирал с точек, потоньше, и протянул мне. — Тут на автоматы и провод, с запасом. Если что останется — твоё, за расторопность. Чем быстрее сделаешь, тем быстрее я спать спокойно буду, а то от соседей уже участковый заходил спрашивать, чего у меня там искрит по вечерам.

Я взял конверт, не пересчитывая, как минуту назад это сделал он с деньгами Пал Палыча, и почувствовал в этом жесте что-то вроде рифмы, которую вряд ли заметил кто-то, кроме меня.

* * *

Пока мы говорили, я невольно поймал ещё одну строчку — она встала перед глазами сама, без спроса, стоило Быку подойти ближе к свету у входа.

ИЗДЕЛИЕ: ИГОРЬ («БЫК»), 35 лет. ИЗНОС: 44%. УЗЛЫ, ТРЕБУЮЩИЕ ВНИМАНИЯ: печень, износ 63%. Рекомендуется: снижение нагрузки, осмотр специалиста.

Я не сказал ни слова. Урок с Валерой я усвоил — с людьми дар работает иначе, чем с проводкой, и лезть со вторым непрошеным диагнозом за один день означало бы напрашиваться на подозрения, которых мне хватало и без того. Но цифра осела где-то на дне памяти рядом с материнскими пятьюдесятью двумя процентами — ещё одна отметка на карте города, которую я против воли составлял в голове, чужого здоровья, о котором меня никто не спрашивал.

* * *

К вечеру Бык ушёл дальше по рядам, а я вернулся в киоск, где Пал Палыч встретил меня одним вопросом:

— Ну как?

— Заказ взял. Проводку у него в салоне переделаю, пока не полыхнуло. — Я сел на табурет, чувствуя, как отпускает напряжение, которое держал последний час. — А вы знали, что там такая проводка?

— Догадывался, — сказал старик, не отрываясь от работы. — Такие залы обычно на скорую руку лепят, лишь бы кассу крутить. Хозяева редко думают дальше выручки за вечер.

— А что если бы я не сказал?

— Тогда, может, горело бы, а может, и нет. — Пал Палыч пожал плечами с той спокойной обречённостью, с какой в этом городе, видимо, относились к вещам, до которых руки не доходят. — Ты сказал. Теперь не горит. Это и есть работа, Андрей, вся целиком, не только та половина, за которую платят деньгами.

За весь день он в первый раз посмотрел на меня прямо, без обычной насмешливой прищуренности.

— Бык теперь будет тебя иначе видеть, — добавил он. — Как человека, который его салон от пожара уберёг, а не как мальчишку с рынка. Это дороже полтинника, который ты с него взял. Только не обольщайся: такие, как он, долг помнят ровно до тех пор, пока новый не появится. Уважение с дружбой они не путают никогда.

* * *

Автоматы я нашёл в тот же вечер на складе у знакомого Николая, куда тот привёл меня после закрытия рядов: советское силовое оборудование, снятое, видимо, с какого-то закрывшегося цеха. Четыре штуки, чуть подержанные, но исправные, обошлись в двадцать два рубля из конверта Быка; на провод и клеммы ушло ещё восемь.

В пятницу с утра, отпросившись у Пал Палыча на полдня — тот отпустил без единого слова упрёка, только заметил, что «работа на заказчика важнее работы на прилавок», — я переделал линию в видеосалоне заново. Развёл нагрузку по двум группам, как и обещал: одну на телевизор и стойку перезаписи, вторую на видеомагнитофоны и освещение, обогреватель вывел отдельным кабелем с собственным автоматом. Распределительную коробку зачистил до блеска, обжал заново каждую клемму, проверил моментом затяжки на пальцах — привычка родом из прошлой жизни, из трёх случаев короткого замыкания на объектах, где я когда-то работал.

Один из спутников Быка, тот, что помоложе, весь день простоял у входа, то ли охраняя, то ли просто наблюдая, и к обеду не выдержал:

— Ты правда видишь, где горит, а где нет? Или на глаз прикидываешь?

— Вижу, — сказал я, не вдаваясь в подробности того, как именно. — Опыт.

Он посмотрел на меня с сомнением, но переспрашивать не стал. К вечеру я включил рубильник, лампы под потолком загорелись ровно, без задержки и мигания, и дар выдал последнюю за этот заказ строчку:

ГАРАНТИЙНЫЙ РЕМОНТ ПРИНЯТ. Изделие: Электропроводка (видеосалон). Дефекты устранены. Результат подтверждён заказчиком. +1 ГАРАНТИЙНЫЙ БАЛЛ. Всего баллов: 7. Норматив «Электрооборудование I» (1/8).

Бык, заглянувший к вечеру проверить работу, обошёл зал, пощёлкал выключателем несколько раз подряд, будто проверял меня на прочность, потом кивнул и отсчитал полтинник без единого слова о скидке.

Дома вечером я не рассказывал ни про Быка, ни про видеосалон, ни про восемьдесят один процент износа — только про новый заказ, солидный, электрика, хватит на неделю вперёд по расходам. Мать выслушала, покивала, спросила, не опасно ли работать с проводкой такого возраста, и я честно сказал, что опасно, если не знать, что делаешь, а я знаю.

Перед сном я развернул книжку.

СЕРВИСНАЯ КНИЖКА. Владелец: САВЕЛЬЕВ А. В., 19 лет. Гарантийный срок: 356 дней 7 часов 5 минут. Гарантийные баллы: 7. Нормативы: Пайка I (6/10). Диагностика I (3/5). Электрооборудование I (1/8).

ОБЯЗАТЕЛЬСТВА ВЛАДЕЛЬЦА. 1. Организовать осмотр специалиста для изделия «САВЕЛЬЕВА Г. П.» в срок до 11.03.1999 (осталось 174 дня).

Норматив по электрике появился только вчера, а уже сдвинулся на первое деление — не так быстро, как «Пайка», но и подвалов с проводкой на грани пожара в этом городе, надеялся я, найдётся немного. Я закрыл глаза, и последней перед сном была мысль не о матери и не о деньгах — о человеке по кличке Бык, чья печень изнашивалась быстрее, чем он сам готов был это заметить, — и о том, что рынок, на который я устроился учеником электрика и паяльщика, оказался куда плотнее устроен, чем город моего будущего, до которого отсюда было ещё двадцать шесть лет.