Наказанье божье

Пролог

— Гошка, быстрее давай, че ты тащишься! — Славка, парубок лет пятнадцати, одетый в линялые, некогда черные, а ныне неопределенного цвета штаны и синюю рубаху с обережной вышивкой, в которой кое-где мелькала серебряная нить, недовольно обернулся к товарищу. — Не ровен час, проснется наставник, обоим влетит!

— Помог бы лучше, — обиженно буркнул второй подросток, тащивший на плече даже по виду тяжелый мешок.

Этот, второй, хоть и был ниже и худее Славки, но выглядел солидным, почти взрослым из-за кучерявившихся на щеках и под носом тонких пока, больше похожих на пух черных волосков. С одинаковым успехом ему можно было дать и пятнадцать лет, и восемнадцать, хотя на самом деле не так давно исполнилось четырнадцать. Одет парнишка был почти так же, как его товарищ, но в куда менее добротные вещи.

— Твоя затея, сам и тащи, — насмешливо отозвался первый из подростков.

— Вот увидишь, Перун снизойдет к нам! Не может не снизойти! — отдышливо отозвался Гошка.

— Вот и посмотрим, — хихикнул Славка. — И наречет он тебя Георгием Громовержцем, — после чего и вовсе захохотал.

Звонкий юношеский смех разнесся над высоким холмом в излучине Дуньки, внезапный шквал подхватил его, рассыпал дробью по опоясывающему капище частоколу.

— Тише ты! — буркнул Гошка, догоняя наконец товарища. — Будешь орать — и впрямь наставник проснется, — он огляделся, даже принюхался. — Подходящая погодка. Гроза точно будет.

— Молния и без твоего шаманства может в идола шарахнуть. Высоко здесь.

— Может, — Гошка не стал спорить. — Только разве такое бывало хоть когда? Да и нам-то зачем капище разорять? Ты прикинь, что начнется, если вдруг и впрямь… Нет, Славка, мы копье Перуново рядом поймаем. Придет он его поднять, а тут мы. Вот увидишь, — повторил снова.

Шаманство свое ладить он принялся и впрямь не в священном круге. Все одно, холм высокий, не важно, где ловушку строжить. Гошка это точно знал, в журнале вычитал — аглитанском.

Знал он язык, с детства знал. Да он на аглитанском раньше бельского говорить начал! И читать тоже. В три года. Гувернантка у него была оттуда, из Аглитании этой. Была. Пока родители живы были. Великие путешественники и первооткрыватели — так он думал лет до десяти. До самой их смерти. А потом оказалось, что жизнь они прожигали по тем берегам дальним. И до дыр прожгли. В семейном бюджете. Ни гроша, кроме долгов, Гошке не осталось. Разве что мозги еще и любопытство неистребимое. За то волхв Лучезар и забрал мальчишку в скит на обучение. Все лучше, чем в приют.

Только вот хмуриться стал в последнее время. Магия в Гошке рано гулять начала, да чем-то она Лучезару по нутру не пришлась. Вроде как не от Перуна такое вовсе. И как разглядел? Сам мальчишка понятия не имел, что там у него за магия, точнее, склонность к чему. Ему всегда естественные науки интересны были. А магия — уж как приложится. Только и уходить в другой скит не хотелось. Кто знает, что за люди там окажутся. Славки вот точно не будет.

Потому и лезли в голову Гошке всякие идеи дурацкие, как вот эта: молнию к капищу призвать да с самим Перуном познакомиться. Глядишь, не откажет в милости великий бог, лично на службу себе возьмет. Тогда уж точно уходить не придется.

Громоотвод отрок сладил на диво быстро. Медные трубки, специально кузнецом так подогнанные, чтобы одна в другую садились да в длиннющий шест складывались, будто сами в руки из мешка прыгали. Первую Гошка в землю так глубоко вбил, что и на вершок не торчала, и теперь тонкая мачта покачивалась под порывами ветра, гнулась даже, но падать не собиралась.

Грозы ждать пришлось еще около получаса. Когда упали первые крупные, как виноградины, капли дождя, нервы у Гошки не выдержали. Вылетел он из круга капища, где они со Славкой решили отсидеться — все же под защитой бога не так страшно — замахал руками, призывая Перуна. Славка тоже поддался безумию: выскочил, почти к самому молниеотводу подбежал, заплясал на месте, что-то невнятное выкрикивая.

И тут полыхнуло. Молния была огромной, на полнеба, ветвистой, била в медный штырь, да не попадала в него всеми своими лапами паучьими. Что произошло дальше, Гошка не понял толком. Только увидел, как в яркой вспышке этой падает уже вымокший под дождем Славка и сияющая плеть лупцует его по спине, сжигая рубаху, оставляя зазубренные следы на коже. Друг закричал страшно и затих сразу. Или это громовый раскат перекрыл его стон?

Гошка подбежал к товарищу, лежащему ничком, приложил пальцы к шее. Пульса не было. Мощный порыв ветра швырнул в грудь не меньше ведра воды. Подростка откинуло назад. Он попытался встать, но ноги скользили по мгновенно размокшей земле. А новый шквал погнал еще дальше от друга. Славка…

Даже мысленно Гошка не мог произнести страшную правду. Друга больше не было. Не было Славки. По его вине! По его прихоти глупой! С неба стеной лилась вода, не смывая ужаса и нестерпимой боли раскаянья. Высь снова озарилось ослепительной вспышкой, и показалось, сам Перун гневно смотрит с небес на посягнувшего на его внимание пацана.

Гошка закричал от ужаса, оскользнулся снова, заваливаясь навзничь, в уже несущийся с холма поток смешанной с землей воды. Его крутануло и потащило все ниже и ниже, пока не скинуло с невысокого обрыва прямо в бурные воды Дуньки. Плавать он почти не умел, так только, на спокойной воде удержаться. Но где сейчас было то спокойствие?

И все же Гошка отчаянно молотил руками, стараясь вырваться из пучины. Но когда из-за поворота бурлящей реки стремительно вылетел на простор ревущий монстр с единственным сияющим едва ли не ярче молнии глазом, парень потерял сознание за миг до того, как получил удар в грудь.

Глава 1

«Я взрослая, я взрослая, — твердила себе Марина. — Я умею принимать решения. Я имею на это право. И что бы он ни думал, я поступила так, как хотела поступить. Я имею на это право... Ой, Господи, что он мне скажет?!»

Эти и другие путанные мысли крутились в голове безостановочно. Клюевой было страшно, трепетно, радостно, даже немного стыдно. Они не виделись с Андреем почти полгода и теперь наконец должны были встретиться. Он, правда, об этом еще не знал. Ну не знал же? Она только вчера, перед самым отъездом, отправила телеграмму родным.

Так уж вышло, что дома она оказалась поздно. Или рано? Если судить по сданной досрочно сессии, получается именно так. Вот только планы съездить в Ухарск на зимние праздники остались лишь планами – родители вместе с братом сами устроили себе каникулы и заявились во Властинец. Нет, Марина, конечно же, рада была их видеть, и нельзя сказать, что они все вместе плохо провели время. Еще бы матушка не пыталась постоянно найти ей жениха поприличнее, совсем хорошо было бы.

Отчего-то вбила Ангелина Всеславна себе в голову, что, раз полгода с помолвки минуло, а Звягинцев о свадьбе и не заикается – стало быть, и жениться не хочет, а дочку за нос водит. И никакие доводы, что сначала доучиться надо, а потом уже о семье думать, на нее не действовали. Нет, Марина и без того знала, что помолвка фиктивная, но окрепла надежда за последнее время. Уж такие письма от него приходили! Теплые, нежные – петь и летать после каждого хотелось.

И как назло, прознав откуда-то, что родители во Властинце, подаловал в гостиный дом однокурсник ее, Фаддей Девятин. Марина толком и знакома с ним не была, а тут явился с цветами руки ее просить! Хорошо, батюшки с Ванькой на тот момент не было – могли и с лестницы спустить. Девятин – фамилия в губернии известная, дворян состоятельных, службой своей Белозерью прославленных. Матушка и поплыла от восторга.

А Марину зло взяло: этот Фаддей и десятком слов с ней за три месяца не перемолвился. Схватила она тогда его за руку, в глаза посмотрела и спрашивает:

— Значит, любите меня, Фаддей Евсеевич?

— Больше жизни! – патетично воскликнул тот.

Тут-то колечко Андрея и полыхнуло.

— Врете! – засмеялась Марина. – Артефакт, что жених мой мне подарил, на раз ложь определяет.

— Жених? – растерялся парень.

— Не выйдет из вас юриста, Фаддей Евсеевич. В нашей профессии все факты по десять раз проверять надо, а вы даже о статусе моем узнать поленились, хотя всего и надо было запрос в Ухарскую городскую управу отправить. Зря вы через меня к Соколовскому подольститься решили.

Ох и бежал он!

Да только маменька после такой скандал устроила… Поругались они знатно. Марина прямо ей сказала, что никому в свою жизнь лезть не позволит, по своему уму всегда поступать станет. Сама все решать будет: как одеться, как умыться, как в университете учиться и за кого замуж пойти. Как уж там взаимные упреки и обвинения перекатились на ее роскошную косу, она и не помнила, но в сердцах заявила, что вот пойдет и отрежет — потому что мешает и заниматься, и тренироваться.

Ну и отрезала. В тот же день. Визгу было!.. Папенька, и тот похмурился, но он-то потом рукой махнул, лишь посмеивался, мол, волосы не голова, отрастут.

Даже Капитолина, увидев подругу с новой прической, была в шоке:

— Твой сыщик тебя сожрет! — первое, что сказала она при встрече.

— Ну, может, и не сожрет, — со вздохом ответила Марина, которая к тому моменту сама уже жалела о сделанном.

И в то же время ей новая прическа нравилась. Очень! Особенно локон, закручивавшийся на скулу кокетливым колечком. Стрижку, кстати, позднее одобрили и мастер Сянь, и Ремизов. А вот Соколовский повздыхал осуждающе.

К сожалению, за месяц волосы успели отрасти, и кокетливый локон тот на щеке лежать уже отказывался, вился спиральной прядью до подбородка. Хотела, было, Марина подправить прическу перед отъездом, а потом решила, что не станет. Да и не успевала уже. Как сдала последний экзамен, так и побежала на вокзал – билет брать на ближайший поезд. И оказался тот поезд ночным, так что в Ухарск она приехала аж к одиннадцати дня. Зато двенадцатого января, а не на неделю позже. Это однокурсникам еще сдавать экзамены по конституционному праву и по истории у Соколовского. А она – свободна!

Встречал ее Ванька, что было весьма странно: братец должен был быть в школе. Но, как оказалось, матушка решила не прогуливать работу по случаю приезда дочери — у нее было заседание книжного клуба, которое она никак не могла пропустить. Отца, как всегда, не было в городе: он где-то носился с новым заказом. Ну а Ваньке только дай повод от занятий отвертеться!

По дороге домой братец затараторил ее до такой степени, что Марина уже не понимала, что происходит. Кучу новостей о делах Андрея он тоже на нее вывалил – Ваня, как и многие другие мальчишки, нередко помогал сыщику. Хоть это было Клюевой интересно. В письмах ведь обо всем не напишешь, а во Властинец Звягинцев больше так и не приехал. Пару раз собирался вырваться на выходные, но не вышло. Частный сыщик оказался слишком востребованной персоной в маленьком городке, у него постоянно было много дел.

Марина с ужасом думала, как ее теперь встретит Андрей. Она рвалась к нему, она скучала, она хотела его видеть как можно скорее, но подозревала, что ей сильно нагорит – и за прическу, и за кучу еще всякого, о чем непременно проговорится. Например, о том, что стрелять так и не научилась.

И все же, прежде чем бежать на Каменистую, в контору сыщика, она зашла поздороваться с любимой своей учительницей Елизаветой Львовной Ланской. Благо, жила та в доме напротив – только двор перейти. Но, то ли к огорчению, то ли к радости девушки, дома Елизаветы Львовны не оказалось. Встретил Клюеву бойкий старичок, Аркадий Илларионович Доничев – помощник руководителя Ухарского Исторического общества, в коем Марина состояла, еще когда в гимназии училась. Он с юности был влюблен в Елизавету Львовну и вот теперь, кажется, все у них сладилось.

Отметив про себя, что чувствует Доничев себя у Ланской как дома и тихо тому порадовавшись, Клюева от чая отказалась и обещала забежать позже. Аркадий Илларионович лишь по-доброму посмеивался, отлично понимая, куда она так спешит. Еще и посетовал, что нет дома Герострата, чтобы ее проводить, но, скорее всего, кота Марина как раз на Каменистой и найдет. С тем и отпустил.

Вот только стоило бы Клюевой поспешать помедленнее, потому что поскользнулась она на ступеньке и была поймана соседкой уже с третьего этажа, Анастасией Петровной. И конечно же эта добрая женщина немедленно захотела узнать все о студенческой жизни во Властинце, а заодно сообщить Марине все новости двора, накопившиеся за полгода.

— Ох, ты бы знала, девонька, что тут у нас по осени творилось! Как начали трамвайную линию прокладывать, так перекопали все – грязищи было! Ты по улицам-то осторожно ходи. А то снежок где прикрыл, где спрятал, а дыры в земле небось не все заделали ироды. Убиться же можно! – тараторила она, не давая и слова Марине вставить. – Снохи моей своячница раньше в центр только с псом своим и выходила – он такие ямы за версту чуял. Да только украли кобеля, в декабре еще, представляешь! Уж такой умный да сильный был. Видать, кому-то приглянулся. А еще...

Не будь на улице морозца, сплетничала бы до самой ночи. А так – замерзла. От чая в гостях Клюева снова оказалась.

Вывернула на Хлебную, еще дважды здороваясь по пути с соседями, а на углу поймал ее у своей скобяной лавки дед Пантелеймон.

— Нияк це Марина, дочко Виктора! – закричал он, увидев Клюеву из окна.

— Здравствуйте, дедушка, — улыбнулась девушка. Пантелеймона на улице все уважали. Справный был дед, мастер на все руки, правда, старенький совсем, ноги его подводить стали. – Как вы? Как здоровье ваше?

— Та мени що буде? – отмахнулся старик. — Скриплять еще старые кости. Ты де, дывчинка, пропадала стольки часу? Давно я не бачив тебе.

— Так во Властинце, дедушка, учусь я там, в университете. На каникулы вот приехала.

— А якщо на каникулы, що ж ти знову в контору поспешаешь, як на работу? – прищурился дед.

— Так поприветствовать Андрея Ильича, — не стала скрывать Клюева. – Давно мы с ним не виделись.

— А що ж без гостинцев? Андрийко твои пироги дуже уважае, — и посмотрел так, с намеком, мол, и я бы не отказался.

— Не успела я пока пирогов испечь, — развела Марина руками. – Только сегодня приехала. Так что в следующий раз.

— Ты с наступным разом поспешай. Зовсим обмощував хлопец, забегався у справах своих сыщицких, — погрозил дед пальцем. — Хто ж его потешит, якщо не наречена невеста?

— Обязательно потешу, дедушка, — засмеялась Клюева.

— Ну, бежи, дывчинка, неча со старым лясы точить, коли тебе молодой красень зачекався, — отметил ее обережным знаком Пантелеймон, повернулся и пошаркал по снегу в свою лавочку.

Чем ближе подходила Марина к дому Звягинцева, тем страшнее становилось. Сердце колотилось в горле. Как встретит? Узнает ли? Ох и достанется ей за отрезанные волосы! И тут же одергивала себя: «Вот еще! Он ей не жених. Мало ли что там в бумагах записано. Предложения он не делал. Захотела постричься — и постриглась!» Нравилась ей ее прическа. Кто угодно может спорить, а сама она была уверена, ей подходит. И шляпка, такая же белая, как шубка, идеально с этой прической сочеталась. И заячьих ушек на ней не было.

Когда Вера Семеновна Кузовлева, соседка Звягинцева из особняка напротив, увидев Клюеву, из-за забора высунулась и окликнула ее, Марина даже выдохнула с облегчением. Лишние пять минут, чтобы поболтать и оттянуть момент встречи. И ведь хотела, хотела поскорее Андрея увидеть…

За расспросами об учебе да о Властенецких новостях пожаловалась ей Вера Семеновна, что стали у них дрова пропадать. Вот вроде и не по многу, так, на одну растопку, но каждый день, точнее, в ночи уже, как стемнеет. Савва Валерьевич уж и караулить пытался воришку, да только куда ему с его радикулитом в темноте татя выслеживать.

— А что Андрей? – удивилась Марина.

— Да ну! — отмахнулась пожилая женщина. – Еще его по таким пустякам беспокоить. И так носится, днями дома не бывает, ему только о наших дровах думать. Да и знаю я его, денег же не возьмет, а лишнюю обузу на себя взвалит.

— Так что ж плохого в том, чтобы помочь по-соседски? – не поняла Клюева. – Вот уж не поверю, что Андрей Ильич подобное за одолжение посчитает. Хотите, я сама ему скажу?

— Ой, нет, доченька, не нужно! Я, пожалуй, с Саввой Валерьевичем об этом поговорю. Может, и впрямь Андрюшу побеспокоить придется. Да ты иди, иди, детка. Небось соскучилась. А то в дом не заходишь, замерзла тут совсем.

Уже и оттягивать дальше было нельзя. Не соглашаться же на еще одно приглашение к чаю! Потом зайдет к старикам как-нибудь. Марина пересекла улицу, толкнула калитку, пошла через двор. Увидит в окно, не увидит? Выйдет навстречу или нет?

Навстречу никто не вышел. Ну не смотрел, наверное, Андрей в окно — бывает. Может, он как раз сейчас с клиентом беседует. А тут – она. Подождать, что ли? Но Клюева тут же на себя разозлилась: хватит трусить!

Тихо звякнул колокольчик. Дверь в контору была открыта. Марина скинула в прихожей валенки, осталась в сапожках, шагнула внутрь. Как здесь все изменилось! На ее… уже не на ее, конечно… столе стояла роскошная пишущая машинка, инкрустированная перламутром и малахитом. Диван из-под окна переместился на место рабочего стола Звягинцева, а его место занял изящный столик и два кресла. За столиком с чашкой чая сидела Любава Котлубицкая и методично уничтожала небольшие пирожные, красиво разложенные на этажерке из выходного сервиза.

А где сам Андрей?!

— Вы к господину сыщику? – вскинулась новая секретарша Звягинцева. – Как о вас доложить?

Не узнала?! Господи, она действительно не узнала Марину! Неужели полгода могли так ее изменить?! Тут только Клюева заметила дверь в соседнее помещение на том месте, где прежде стоял шкаф с документами и артефактами. А ведь раньше ее не было... Андрей расширял свое дело. Это было и радостно, и трепетно, и немножко обидно, что все происходит без нее.

— Не стоит обо мне докладывать, — сказала тихо, боясь, что дрожащий голос выдаст волнение. – Думаю, господин сыщик будет рад меня видеть.

— Но как же…

Больше не обращая внимания на Котлубицкую, Марина решительно прошагала к следующей двери, открыла, вошла в кабинет.

Андрей поднял голову от бумаг, которые просматривал, сидя за столом. Стол, по крайней мере, был прежний – широкий, большой, покрытый зеленым сукном.

— Добрый де… — начал он и застыл.

— Здравствуйте, Андрей Ильич, — сказала Марина.

А он вставал... вставал медленно, не отрывая от нее взгляда.

— Марина... Марина, — произнес хрипло.

Она толкнула дверь за спиной, закрывая ее. Нечего Любаве за ними подглядывать — вон какая морда любопытная, так сюда и пялится!

И тут Звягинцев сделал то, чего Клюева никак от него не ожидала, зато сразу вспомнила, как Капитолина крестила его чокнутым сыщиком. Андрей не вышел из-за стола. Опершись на столешницу одной рукой, он через него перепрыгнул!

И сразу оказался почти вплотную к ней.

И смотрел. Просто смотрел. Марина в глазах его видела и восторг от встречи, и радость, и боль, оттого что нет больше ее косы, и снова радость, что она сама – есть.

А она тоже смотрела. И замечала и усталость, залегшую в тенях под глазами, и то, как похудел Звягинцев. «Вот куда Котлубицкая смотрит, спрашивается? Никак сама все съедает, что на кухне найдет, а Андрей по делам набегается, приходит домой и голодным спать ложится. И ведь не поправишь ничего: окопалась в конторе подушка лыковая. Тетку Агафью что ли попросить, чтобы присмотрела?» — мелькнула раздраженная мысль и пропала. На ее место отчего-то пришла другая: что глаза его с такого расстояния кажутся не светло-зелеными вовсе, а серыми, грозовыми. Всех сейчас гроза эта смести могла. Кроме нее.

— Андрей Ильич… — выдохнула, не зная, что сказать.

А он встряхнулся, как пес мокрый, и пропала магия. Зато за руку взял, переплетя свои пальцы с ее. Как в Дребезиново прошлым летом. Шагнул к двери, распахивая, и ничего не оставалось Марине, как следом пойти.

— Любава Пантелеевна, — произнес Звягинцев самым занудным и строгим своим голосом, — на сегодня ваш рабочий день окончен. Идите домой.

— Да почему… — начала было Котлубицкая, но Андрей, нехотя Клюеву отпустив, подхватил секретаршу под локоток и повлек в прихожую.

Еще и до ворот проводил, видимо, чтобы убедиться, что ушла. И без пальто! «Простудится же!», — подумала Марина, но сыщик уже бежал обратно. Именно бежал, временами оскальзываясь на дорожке. К ней. И так тепло на душе стало…

— Идемте, — снова схватил он ее за руку, едва вернувшись. – Никакой работы сегодня. Да и нет ее. И не хочу. Идемте!

И в гостиную повел.

Здесь тоже многое изменилось. Стала эта некогда мрачная и не слишком уютная комната светлее, мебель в ней как-то иначе стояла… Или другая? А еще рояль появился. Большой, концертный. Откуда бы? Но более всего привлек внимание Марины камин. Если и был он здесь прежде, не замечала. Наверное, стоял такой же запыленный и ненужный, как все остальное.

В кресло перед камином Андрей ее и усадил, а сам сразу принялся огонь разжигать, опустившись на одно колено. И так споро у него получалась! Заплясали по березовым и сосновым поленьям язычки пламени, поплыл по комнате легкий аромат хвои и леса – весны. И на душе вдруг тоже весна воцарилась. Просто видеть его, знать, что рядом… Так мало нужно для счастья!

— Я.. я чайник поставлю, — сказал поднявшись.

Растерянный такой. Словно не знал, как раздвоиться – и с ней остаться, и гостеприимство проявить.

— Вам помочь? – спросила Марина больше для того, чтобы не отпускать.

— Нет-нет! Я справлюсь! – и улыбка в глазах заплясала. – Агафья, конечно, уже ушла, но уж чай-то для вас я сделать способен. Сидите. Отдыхайте.

Ему бы самому отдохнуть. И поесть нормально. И выспаться. Но Клюева не стала спорить. Пусть. Она остро чувствовала, что ему это надо. Что? Может, минута передышки, чтобы осмыслить, что она вернулась, она здесь, пусть и ненадолго. Может, чтобы не показать себя беспомощным. А может, ему просто поухаживать за ней хочется? Марина прижмурилась от этой сладкой мысли.

А когда открыла глаза, увидела напротив белую полупрозрачную кошку. Она пару раз лизнула пушистую грудку, покосилась на гостью и вдруг подмигнула голубым глазом. А после потянулась, выгибая спину верблюжьим горбом, прыгнула в камин и исчезла. Горящий камин. Неужели?!

Нет, не скажет она об этом Андрею. Как-то оно… словно навязывается, значимость свою демонстрирует. Вот Котлубицкая не постеснялась бы… Но, спасибо тебе, Королевишна.

В кресле было уютно и тепло, Андрей все не шел, Марина даже подумала, что так она после бессонной ночи в поезде и заснуть может. И тут брякнул колокольчик. Как она его услышала? Наверное, раздражением. Никого, кроме любимого начальника, видеть сейчас не хотелось, и Клюева заранее была сердита на того, кто пришел.

В прихожей раздались мужские голоса. Один – точно Андрея. Второй тоже почему-то показался смутно знакомым. Хорошо хоть не клиент… Мужчины еще попререкались о чем-то – слов было не разобрать.

А потом в гостиную вошел сияющий доктор Григгер.