Нахимовец. Том 3

Глава 1

— К нам идут! — вполголоса сказал Никита.

— Гениально, Холмс... — покачал я головой. — И как ты догадался?

— Кажись, сейчас добараются... — мрачно буркнул Углов и еще раз обеспокоенно глянул на две фигуры, направляющиеся в нашу сторону.

— Снова ты, Никитос, попал в точку, — вздохнул я.

И на всякий случай добавил:

— Ты, кстати, можешь идти, если хочешь. Я сам тут разберусь.

Второкурсник вскинул удивленные глаза.

А потом решительно придвинулся ко мне. Встал рядом. Плечом к плечу.

Хм! Интересные метаморфозы случаются в последнее время с нахимовцем Угловым...

Компания, на которую указал мой сегодняшний напарник по тасканию ящиков, вразвалочку подошла к нам.

Все те же на манеже.

Генка "Козырь". А рядом с ним — его приспешник по кличке "Рыба". Именно он был первым, кого "Козырь" к себе приблизил. Длинный, выше нашего "Мачты", с выпученными "шарами". Очень похожий на какую-нибудь мрачную рыбу.

Летом гопники восседали, как правило, во дворах, оседлав чью-нибудь лавочку и гоняя оттуда пенсионерок. А в холодное время года Генка со своими дружками забуривался куда-нибудь, где потеплее. Выходили они, как правило, только на гоп-стоп или "стрелку".

На сегодняшней "стрелке" их было всего двое. "Коня" — прыщавого кента, чья фигура и впрямь очень напоминала шахматного коня, с ними сегодня не было. Делся куда-то и "Дятел" — носатый парень Витька, который раньше жил в моем дворе.

Банда "Козыря" в укороченном составе оказалась тут не просто так. "Козырь" с "Рыбой" ждали Петьку "Картавого". Правда, я думал, что они чуток позже подойдут, и мы таки с ними разминемся. Ан нет. Не разминулись.

"Рыба" — самый преданный из всех Генкиных прихлебателей. Готов на все и вся ради своего дражайшего лидера. Его вполне хватит, чтобы прижать малого к стенке. А сам "Козырь" ручки марать, конечно же, не будет. Постоит в сторонке и спокойно покурит, пока "Рыба" разбирается с пионером...

— А он не придет! — вдруг весело сказал я вместо приветствия. — Зря вахту несете, пацаны!

"Козырь" и "Рыба" удивленно переглянулись.

Генка даже в лице переменился. Но уже через секунду снова натянул на морду прежнее нахальное выражение.

— Кто не придет? — по привычке плюнув себе под ноги, спросил Генка.

Ясно. Дурачка включил. Шлангом прикинулся.

— Тот, кого вы ждете! — улыбаясь во все тридцать два, пояснил я.

— Слышь, "Адмирал"... — начал "Рыба", предварительно взглянув на главаря — разрешит ли он вставить словечко? — Мы тебе что, суслики какие-нибудь? Ты че загадками-то базаришь?

— Можно и без загадок, — лениво пояснил я, достав на всякий случай руки из карманов. — Не придет пионер. Шуруйте по домам, пацаны.

— Че это не придет? — Генка наконец прекратил делать вид, что не понимает, что происходит. — А где он шляется?

— Да куча дел у него. — спокойно ответил я. — По квартирам ходит. Макулатуру собирает. Потом пойдет бабушкам тимуровскую помощь оказывать. А потом у него хор и кружок авиамоделизма. И уроки сделать надо к понедельнику. Занятой парень, в общем. Сказал, не придет больше. Так что, пацаны, пишите письма мелким почерком. Финита ля комедиа.

— Ясно... — процедил сквозь зубы "Козырь", злобно мазнув по мне взглядом. И, переглянувшись с "Рыбой", мрачно добавил: — Жаловаться к тебе прибежал. Гнида.

— Почему это гнида? — удивился я. — И почему сразу "жаловаться"? Не жаловаться, а попросить дружеской поддержки у старшего товарища. Не вижу в этом ничего зазорного.

— А этот стукачок не сказал тебе часом, зачем мы его тут ждем? — снова вклинился в беседу "Рыба".

— А как же! — я продолжал демонстрировать спокойствие и беспечность. — Сказал, конечно. Все, как на духу, поведал Петька. И как Вы его обули, подсадив на игру в крапленые карты... И как почти ползарплаты обычного, рядового советского труженика потом стрясти пытались...

— Значит, это ты "Картавого" подбил к нам не ходить! — Генка "Козырь" растянул губы в гадливой усмешке. — А я почему-то так и думал, что без тебя тут не обошлось. То-то мы тут уже час торчим. А этого субчика все нет...

— Я ж сказал: зря торчите! — с нажимом повторил я. — Не придет Петруха.

Однако гопники все не унимались.

— Слушай, "Адмирал"! — нахмурившись, снова подал голос "Рыба". — Ты ж вроде офицером стать собираешься? Стало быть, знать должен, что карточный долг — дело чести.

— А ты, "Рыба", тоже кое-что знать должен! — быстро рубанул я в ответ. — Статью 210 Уголовного Кодекса СССР, например. Как тебе такое?

— Ч-чего? — заикаясь, переспросил приспешник Генки "Козыря". Даже растерял на секунду весь свой гонор. — Какую такую статью?

— Того! — припечатал его я. — Статью за вовлечение несовершеннолетнего в преступную деятельность: в воровство, пьянство, азартные игры... Не веришь мне: спроси своего "Козыря". Он тебе расскажет!

— Короче! — Генка шагнул ко мне. — Скажи этому попугаю: мы его предупредили!

М-да... Вечер перестает быть томным.

— Шагайте, отсюда предупредители! — спокойно сказал я, вставая в боевую стойку.

Никита тоже не мешкал. Живо сдернул с пояса ремень и быстро-быстро намотал его на руку.

— Слышь, "Козырь"! Ну его! Пошли отсюда! — вдруг нервно воскликнул "Рыба".

До него уже дошло, что силы не равны. Будь со мной тихий, тщедушный Сашка Зяблик — пожалуй, у "Козыря" с "Рыбой" еще были бы хоть какие-то шансы. Но огрести сразу от двух "шкафов" "Рыбе" явно не хотелось.

Впрочем, я уже понял, что драться нам сегодня не придется.

— Отзынь! — отмахнулся Козырь.

— Че сразу "отзынь"? "Рыба" дело говорит! — очень спокойно и почти ласково сказал я Генке. — Ты обернись. Видишь во-он там патруль!

И обернулся к нахимовцу Углову.

— Пойдем, Никитос!

— А я поначалу думал, что ты сольешься! — признался я. — А ты молодчага!

— Чего? Я? Сольюсь? Я че, на шакала похож? — проглотив кусок горячего теста, обиженно ответил нахимовец Углов.

Мы с Никитой уже целых полчаса болтали, стоя в пирожковой за круглым столиком.

Ненавязчивый советский сервис. Пирожок с ливером. Пирожок с повидлом. Граненый стакан с соком. Салфетки, нарезанные треугольничками. А за стойкой — хмурая продавщица.

Просто. Дешево. Но вкусно!

— Да не... — отпивая обжигающий чай, поспешил я успокоить напарника. Размешал в стакане сахар и добродушно продолжил: — Не похож. Спасибо, что впрягся. А ремень-то как ты быстро на руку намотал! Опыт чувствуется...

— А то! — хмыкнул Никита. — Я ж в Купчино живу. На улице Гашека. У нас там такие баталии порой разыгрывались!

— Двор на двор, что ль? — удивился я. — Ни фига себе у вас там замесы! Не, у нас на "Ваське" тоже, конечно, такое было. Но чтоб ремнями...

Я, выросший в самой обычной семье и учившийся в самой обычной школе, и впрямь к своим шестнадцати годам уже имел кое-какой опыт уличных драк. Правда, наши походы в соседний двор для того, чтобы выяснить, кто по-настоящему не прав, больше носили характер ребячества. В основном эти "драки" заканчивались просто ором: "Вы — бараны! — нет! Вы — козлы!". А потом те, кто считал, что одержал победу, с улюлюканьем и свистом возвращались в свой двор.

И дальше жизнь текла своим чередом. Причем те, кто накануне выяснял отношения, могли уже на следующий день вполне мирно общаться в школе.

А у купчинских все, видать, намного серьезнее!

— Нет, — пояснил Никита, дожевав свой пирожок с ливером. — Не двор на двор. Просто у нас там шобла одна была.

— Какая еще шобла? — живо спросил я.

— Ну вроде вот этой, с которой мы встретились, — пояснил Углов. — Любили собраться и к малым поприставать. Закурить, копейки, семечки... ну сам знаешь. Так вот мы с пацанами их метелили будь здоров! И ремнями, и палками. Они потом вообще куда-то самоликвидировались. И больше у нас на районе не появлялись.

— Сурово, но справедливо! — одобрительно хмыкнул я, беря уже третий по счету пирожок с ливером. Благо финансы, заработанные сегодня на таскании ящиков, позволяли наесться от пуза. — Только, боюсь, в случае с "козыревской" шоблой отметелить ремнем не поможет... Поздно их уже ремнем драть. Здоровые...

— Да! — воскликнул Никита. — Как раз хотел спросить тебя, "Молот"! А что это за субчики-то были? Особенно тот, который с глазами, как у "Рыбы". Колоритный персонаж...

— Да никакой он не колоритный персонаж! — поспешил заметить я. — Так, мелкая сошка. Главный у них — тот, второй... Генка "Козырь".

— Ясно! — кивнул нахимовец. — Стало быть, эти двое тоже копейки-семечки у прохожих стреляют...

— Да нет, Никитос! — покачал я головой. — Тут, пожалуй, дело посерьезнее будет, чем закурить и копейки с семечками. Они давно уже на крупную "рыбу" перешли. Сумки, кошельки тырят. Сережки могут запросто у девчонок из ушей выдернуть. И вовсе их там не двое.

— А сколько? — нахмурился Никита.

— Пятеро было! — пояснил я.

— Почему "было"?

— Потому что сегодня — минус один! — коротко ответил я, решив не вдаваться в подробности. Все равно Никита мало что понял из моей сегодняшней перепалки с гопниками. — Осталось четверо. "Козырь", "Рыба", "Дятел" и "Конь".

— Вот хохма-то! — загоготал во всю глотку нахимовец. — "Козырь", "Рыба", "Дятел" и "Конь". Можно басню сочинять!

— Слушай, Никитос! — подумав, сказал я. — Я вообще-то давно хотел у тебя кое-что выяснить. Давай так: если хочешь, можешь прямо сейчас мне все вывалить.

— Про что? — насторожился новоиспеченный приятель.

Думаю, после сегодняшней истории с гопниками я имел полное право считать его таковым.

— Про тебя и про Вику! — прямо сказал я, решив больше не ходить вокруг да около. — И я на тебя не давлю. Хочешь — валяй, рассказывай. Хочешь — можем дальше потрещать про "Козыря" или про что-нибудь другое. Гарантирую: дальше здешней пирожковой наш разговор не уйдет! Ну?

Никита потупился. Несколько секунд он молчал, разглядывая чаинки на дне своего стакана. А потом, откашлявшись, будто нехотя начал:

— Короче... В общем, там уже все давно тянется...

— Ясно! — кивнул я, когда нахимовец Углов закончил свой рассказ. — Значит, ты с этой красавицей познакомился, когда она еще с Темой Угольским гуляла...

— Вроде того... — не стал отнекиваться парень. — В "Петровиче" мы с ней встретились, в очереди... Я тогда, помню, за коржиками стоял..

— И ты у нее телефончик стрельнул?

— Получается, так! — признался Никита.

— А тебя, Никитос, ничего тогда не смутило? — напрямик спросил я. — Никакая мысль в голову не пришла?

— А что меня должно было смутить? — удивился нахимовец Углов.

— Даже не знаю... Хотя бы то, что девчонка, будучи в отношениях, телефон свой раздает направо и налево. По-моему, это уже звоночек, что и в отношениях с тобой она будет поступать так же.

— Да я как-то не подумал тогда об этом, — растерянно пробормотал Никита. — Я вообще тогда ни о чем не думал. Понравилась девочка — взял телефон. Думал, удачу за хвост поймал...

И неожиданно признался:

— А оно вон как вышло! Раньше-то за мной бегали. А теперь и мне побегать пришлось.

— Ясен пень! — усмехнулся я.

— Да ничего там такого не было! — точно школяр перед учителем, начал оправдываться Углов. — Так, созвонились пару раз. Она и на бал-то со мной пошла только после того, как я ее раз десять пригласил! И потом, они с Темой к тому моменту уже разбежались!

— Да что ты оправдываешься-то? — я, вытерев губы салфеткой, невозмутимо пожал плечами. — Я тебе не мама и не завуч. Только я ж вижу все.

— Что именно? — не понял приятель.

— А то, что не любовь это никакая вовсе. А просто зависимость. Подсадила она тебя на себя. В игру играет.

— Какую еще игру? — отчаянно тупил Никита.

А в целом его реакция мне была очень даже понятна.

Кто из нас не тупил в семнадцать-то лет? Когда каждая новая любовь — навсегда...

— Обычную! — пояснил я. — "Ближе — дальше" называется. Манипулирует она тобой, Никитос, проще говоря. То приблизит, то оттолкнет. То на КПП тебя ждет, то трубки бросает. Да ведь? Так и есть?

— Ну... — Никита мямлил, будто собираясь с духом. — В целом, да.

— Ну вот! — подытожил я. — И сегодня ты ей на подарок сегодня деньжат заработать хотел? Да?

— Угу! — не стал отпираться Углов.

— Разуй глаза, Никитос! — по-простецки посоветовал я парню. — Сказал тогда и скажу сейчас: коли не хочешь быть еще одним вальтом в ее большой колоде, разрывай этот узел! И как можно скорее! Ладно... Пойдем, что ль?

На улице было зябко. Я даже пожалел, что покинул уютную, теплую пирожковую. Но делать нечего — надо топать домой. Мама уже, скорее всего, вернулась с работы и ждет меня к ужину.

— Пойду я! — поежившись, сказал я нахимовцу Углову. — Пока.

— Бывай! — тепло улыбнулся Никита.

А потом мы, не сговариваясь, крепко пожали друг другу руки.

Давний конфликт двух нахимовцев нежданно-негаданно разрешился.

И я был очень этому рад!

— Ахутин! — громко крикнул я из умывальника. — Ахутин! Сюда иди! Живо!

Раздался громкий топот ног. И через несколько секунд передо мной нарисовался нахимовец Тимка Ахутин с ведром и шваброй в руках.

— Это что? — спросил я, ткнув пальцем в лужу на полу.

— Ой! — воскликнул Тимка. — Да елки-палки! Вроде ж недавно мыли!

— Вот тебе и "ой!" — попенял я дневальному. — Убери! Вы там с Борисовым чем в роте занимаетесь? Опять, что ль, в картишки перебрасываетесь?

— Да какие картишки? — буркнул Ахутин. — Отобрал у нас картишки "Батя". Еще до отпуска. И по наряду каждому влепил.

— А если грязь в гальюне увидит, по два влепит! — напомнил я Тимке. — За ним не заржавеет! Помнишь, как он Шарова за грязные зеркала без "увала" оставил?

— Помню, помню. Чем ругаться, "Молот", взял бы лучше да помог! — пробурчал нахимовец.

— А с каких это пор дежурный по роте полы моет? — резонно возразил я. — ОВУ учить надо!

— Чего надо?

— Общевойсковой устав, говорю! Сегодня ты, Тим, дневальный. Ты и отвечаешь за чистоту в расположении. Дневальные подчиняются дежурному по роте и обязаны беспрекословно выполнять все его приказы.

— Ладно, ладно... — примирительно отозвался нахимовец Ахутин.

И вдруг, отставив швабру, воскликнул:

— Кстати, "Молот", ты тут за Клячкиным ничего не заметил?

— А зачем мне что-то за ним замечать? — удивился я. — Мне он вообще-то барабану. Думаю, и я ему тоже. И у нас это взаимно.

— Походу, он того!

— Чего "того"? Тим, ты яснее говорить можешь? Мне твои загадки уже поперек горла стоят!

— Короче! Проштрафился жестко наш Клячкин! — выпучив глаза, заговорщическим тоном сообщил мне Тимка.

— С чего ты взял?

Может, Тимке привиделось? С этого болтуна станется.

— Ну... — Ахутин на всякий случай бросил взгляд на дверь умывальника, приблизился ко мне вплотную и быстро-быстро зашептал: — Помнишь, я на КПП дежурил? Ну, когда к тебе еще герла такая симпотная приходила? Не Лиза!

— Так! — я предупреждающе поднял руку. — Я ж тебе, Ахутин, сказал, чтоб ты об этом забыл!

— Да я не о том! — Тимку так и распирало от желания поделиться со мной новостями. — В общем, к нему тогда на КПП мадам такая приходила. Дорого одетая... Мама вроде.

— И что?

— И то! Они там о чем-то долго трещали. И вроде как она сказала, что "папа этого никогда не простит". Походу, дома он где-то накосячил. И за это его машины с водителем лишили. Топает теперь в "увал" ножками наш Клячкин, как простой рабочий класс.

— Да брось! — отмахнулся я. — Враки все это, Тим. Что-то тебе показалось. Не может быть такого. Скорее всего, поломалась машинка, вот, пока чинят, и ходит он пешком. Таким "корзиночкам" все прощают. Женька у нас залюблен по самое "не хочу". Ты ж видел, сколько у него деньжищ при себе всегда? Весь чипок скупить можно!

— Вот! "Молот", о том и речь! В том-то и дело, что деньжищ у него никаких уже нет! — выпалил Тимка, чрезвычайно довольный тем, что в кои-то веки он знает больше, чем Мишка "Радио", и первым может сообщить интересную новость.

— Как это нет? — не понял я.

— Дежурный по роте, на выход! — раздался звонкий голос Матвея Борисова.

— Короче! — оборвал я Тимку. — Позже расскажешь! И убери тут все! Живо!

Загадка за загадкой...

Что же происходит?

Глава 2

— Товарищ капитан третьего ранга! — вытянувшись в струнку, начал я привычный доклад.

— Отставить! — кивнул офицер-воспитатель. Сразу, не сбавляя шага, направился в кубрик и по пути скомандовал: — Тумбочки к осмотру!

Что-то хмурый он сегодня какой-то... Сразу видно: день у "Бати" не задался.

Интересно, что случилось? Может, ротный сегодня нашему капитану Пименову мозги прокомпостировал? Или "Батя" просто с женой своей за завтраком поругался?

Пока не ясно. Зато сразу стало понятно другое: сейчас всем нам достанется на орехи!

Первым под раздачу попал дневальный Тимка Ахутин. Офицер-воспитатель тяжело прошагал к его тумбочке, придирчиво осмотрел содержимое и вдруг резко спросил, указывая на верхнюю полку:

— Это что?

— Бритва... — растерянно ответил Тимка.

— Что она рядом с тетрадками делает? — сурово тыкал пальцем в вопиющий беспорядок капитан. — Бритва относится к средствам личной гигиены. К письменным принадлежностям она никакого отношения не имеет. Или ты, Ахутин, ей двойки свои подчищаешь? Поэтому рядышком и положил?

— Виноват, товарищ капитан третьего ранга! — пропищал нахимовец Ахутин. — Уберу!

— Виноват — не то слово! — продолжил сварливо распекать дневального "Батя". И тут же нахмурился: — А это что? Давай сюда! Живо!

Нахимовец, наклонившись, покорно вытащил на свет помятый бумажный кулек.

— Пряники, что ль? — поковырявшись внутри, спросил офицер-воспитатель.

— Так точно! — повесил голову парень.

— Как с голодного острова... — сурово глянув на сладкоежку, попенял ему "Батя". — Будто в столовой не кормят... Изымается! Посмотрим, что у тебя еще там припасено...

Протопал прямо к тумбочке, сунул туда свой нос и, выпрямившись, бросил:

— Ты б еще очистки картофельные с камбуза себе в тумбочку вывалил, Ахутин! Не тумбочка, а помойное ведро! Всюду крошки!

Тимка, лишившийся драгоценного запаса быстрых углеводов, покраснел. Но спорить, само собой, не стал.

После капитанского "шмона" в роте существенно "похудели" и тумбочки братьев Черепановых. У Мишки по кличке "Радио" была конфискована початая пачка печенья, у его брата Ромки — кулек с яблоками.

Не удалось уйти от расправы и приятелю Игорька Савина Сене Гришину — у него из тумбочки изъяли целую шоколадку.

Вице-старшине Ахметову, как всегда, повезло. Никаких нареканий. Тетрадки — аккуратной стопочкой. Учебники — тоже. Ручки, карандаши — на своем месте, в пенале. Щетка, зубной порошок, бритва у примерного нахимовца лежали аккуратно в отдельном ящичке. И, само собой, в тумбочке Марата не нашлось ни единой крошечки.

Мимо моей раскрытой тумбочки офицер-воспитатель тоже прошел без единого слова. У "знайки" Влада Соколова в тумбочке тоже ничего запрещенного не нашлось. Учебники, тетрадки, ручки-карандаши, мыльно-рыльное...

Однако и отличника нашего задело по касательной — настолько капитан Пименов сегодня был не в духе.

— Книжек то сколько! — констатировал "Батя", глядя на забитую до отказа тумбочку Соколова. — Прямо филиал библиотеки училища! Даже дверца плохо закрывается! Зачем ему столько?

— Он к олимпиаде готовится! — осмелился было открыть рот дневальный Ахутин.

— Да хоть к всесоюзному съезду! — рявкнул вставший не с той ноги офицер-воспитатель. И повернулся ко мне: — Дежурный! Скажи Соколову: пусть по полочкам разложит свои талмуды, а не кучей сваливает! Иначе вместо олимпиады Соколов отправится в наряд по камбузу!

— Есть! — бодро отчеканил я.

Капитан Пименов, крякнув, продолжил обход.

— Все! Приплыли! — едва слышно шепнул мне Тимка, который стоял рядом.

— С чего это вдруг? — тоже тихо, почти не разжимая губ и не поворачивая головы, ответил я.

— Не видишь, что ли? — вовсю нервничал Ахутин. — Клячкин — следующий на очереди.

— Не дергайся раньше времени! — спокойно посоветовал я приятелю. — Стой спокойно!

Я для проформы, конечно, постарался успокоить дневального. Но на самом деле прекрасно понимал: переживает Тимка не на пустом месте. Если уж Ахутину, у которого нашли кулек с пряниками, прилетело от разгневанного офицера-воспитателя, то сейчас наверняка начнется ор выше гор!

Клячкин-то у нас — любитель сладкого! А посему в его тумбочке еды всегда было едва ли не больше, чем в нашем чипке: дефицитные конфеты, печенье, вафли... Даже жвачки иностранные попадались! Настоящее продовольственное изобилие!

У других ребят запасы разлетались моментально. И к моменту проверки в тумбочках едва-едва находились остатки былой роскоши. Потому что парни, получив "подгон" из дома, тут же делились с остальными.

А вот за Женькой такой щедрости отнюдь не водилось. Все, что ему передавала из дома заботливая мама, съедалось в одно клячкинское лицо. Я даже как-то ночью, случайно проснувшись, увидел, как Клячкин втихаря посасывает сгущенку из банки.

И сегодня, наверное, в тумбочке нахимовца Клячкина ассортимент, как в Елисеевском магазине...

Ну все! Огребет пацан сегодня на вечерней поверке по первое число!

Ого! Вот это поворот!

Я, не двинувшись с места, вытянул шею, чтобы рассмотреть получше Женькину тумбочку.

Ха! Почти пусто... В смысле — ничего, что можно было бы слопать ночью под одеялом.

Тетрадки, учебники, линейки, ручки, мыльно-рыльные... Только и всего!

Неужто наш сладкоежка внезапно решил сесть на диету?

— Полы в умывальнике вымыли? — оторвавшись от тумбочки Клячкина, спросил вдруг офицер-воспитатель.

— Так точно! — отрапортовал Тимка, удивленно переглянувшись со мной. — Вымыли. Все чисто!

— Показывайте! — все так же сурово велел "Батя". — Посмотрю, как у вас там "чисто"...

И, тяжело ступая, вышел из кубрика.

— Пацаны! — сидя на следующий день за столиком в чипке, воскликнул Ленька Шаров. — А никто часом не в курсе, по какому поводу у нас вчера в роте шмон был?

— Конечно, в курсе, "Шара"! — тут же отозвался болтливый и всезнающий Мишка "Радио".

— Я не "Шара"! — не преминул заметить нахимовец Шаров. — Я теперь "Секстант"!

— Погоди-ка, Шаров! — перебил я Леньку. — Какая разница — "Секстант" или "Шара"? "Радио", лучше ты нам скажи: какая такая корабельная муха нашего "Батю" укусила, что он вчера половине класса на поверке пистоны раздал?

— И правда! — поправив очки, серьезно заметил отличник Влад Соколов. — Впервые в жизни вижу, чтоб "Батя" на ровном месте взбучку устроил.

— И вовсе даже не на ровном! — вмешался серьезный и рассудительный вице-старшина Ахметов. — Сами виноваты! Устроили в тумбочках у себя продовольственный склад! Хотите, чтоб тараканы в училище набежали?

— Чего-о? — завелся обиженный Влад. — Какой такой продовольственный склад? У меня там вообще-то ни одной крошечки не было!

И впрямь что-то странное. Нет, конечно, хранить в тумбочках запасы продовольствия нам запрещалось. Но обычно начальство не сильно лютовало, если находило в тумбочке какую-нибудь шоколадку или завалявшийся пряник. Иногда "Батя", если был в хорошем настроении, просто предлагал "уничтожить все на месте". Но сегодня просто взял, сгреб весь хавчик разом и унес к себе.

— Погоди, "Сокол"! — попросил я Влада. И повернулся к Мишке Черепанову: — Так ты знаешь, что там случилось-то? С чего вдруг нас всех потрясти решили?

— А то! — выпятив грудь, с очень важным видом заявил "Радио". — Конечно, знаю! Лозовский из двадцать третьего класса чем-то отравился! Вот и шмонали всех кого ни попадя. Перепугалось начальство!

— Лозовский? — присвистнул Матвей Борисов. — Оба-на! Стало быть, в санчасти лежит Вовка?

— Как бы не так! — мрачно отозвался Мишка. — В больничку Вовку увезли!

— Фьють! — присвистнул кто-то из пацанов... — М-да... Не подфартило пацану.

— Мама его на КПП приходила! — добавил вдруг тихий Сашка Зяблик. — Поговаривают, рвала и метала. К самому начальнику училища в кабинет рвалась. Она у него в санэпидемстанции работает.

— Ах вон оно что! — протянул "Мачта". — Ну, теперь ясно. А я и думаю: чего это "Батя" вчера тоже рвал и метал? Наверное, от мамы Лозовского заразился.

— Точно! — воскликнул Ромка Черепанов. — Зуб даю: начальство испугалось, что она проверку какую на училище натравит. Вот и обтрясли нас, как яблоньки...

И вдруг простонал:

— Кстати, мужики! У меня и яблоки конфисковали... И че я теперь грызть буду? Стопудово "Батя" сейчас сидит у себя в кабинете, хрумкает...

— С дуба, что ль, рухнул? — сурово сдвинув брови, тут же осадил Черепанова Марат Ахметов. — Наш офицер-воспитатель — не крыса! Никто твои яблоки не хрумкает. И чтоб я такого впредь никогда не слышал!

— Ладно, ладно! — примирительно пробурчал близнец. — Уж и пошутить нельзя.

— За таки шутки, Черепанов... — назидательно проговорил вице-старшина. — Ну, дальше ты сам знаешь...

Пока Ромка расстраивался из-за отобранных офицером-воспитателем яблок, я кое-что заметил.

Одного завсегдатая чипка сегодня почему-то не было.

Несмотря на регулярные оптовые поставки продовольствия из дома , Женька Клячкин, тем не менее, никогда не упускал возможности заглянуть в чипок. Так, заморить червячка. То бишь схомячить три или четыре пирожка и запить все это дело сладким-пресладким чаем. Располагался он, правда, не с нами за столом, а чуть подальше. После всех выходок Клячкина пацаны, само собой, его не жаловали.

В моем мозгу моментально всплыли недавние события.

Клячкин, поежившись, выходит в субботу на порог училища, озирается по сторонам и, не найдя привычного "членовоза", недовольно топает к метро "Горьковская"...

"Снежная королева" по имени Вика отчитывает его за то, что он, зараза такая, посмел явиться на свидание без цветов.

Женькина тумбочка, в которой не осталось и следа былой продовольственной роскоши...

И сегодняшний пропуск посещения чипка.

А может, не так уж и неправ был Тимка Ахутин, который предположил, что в жизни нахимовца-мажора произошли крутые и очень неприятные перемены?

Что ж! Будем посмотреть! А пока — учиться, учиться и еще раз учиться!

И завтра у нас первым — урок литературы!

— Первые мысли о том, чтобы написать роман "Отцы и дети", возникли у Ивана Сергеевича Тургенева еще в августе 1860 года, — глубоким, приятным, хорошо поставленным голосом вещала преподавательница русского языка и литературы Елена Александровна Осинская. — В то время писатель находился на острове Уайт. Об этом можно узнать из письма графине Ламберт, в котором писатель сообщает о своей задумке написать новую большую повесть...

— "Сокол"! — тихонько шепнул я своему новому соседу по парте.

— Чего? — широко зевнул Влад Соколов. Вид у него был такой, будто он неделю не спал.

— Ты б хотя бы рот рукой прикрывал! — посоветовал я ему. — А то Осинская уже на тебя поглядывает!

— Ладно, ладно, — пробурчал отличник и едва успел сдержать очередной огромный зевок.

— Жаль, я спички из "увала" не взял... — посетовал я.

— Зачем тебе спички? — удивленно заморгал нахимовец Соколов. — Ты ж не куришь!

Елена Александровна и впрямь уже начала поглядывать на нас с Владом. Я мигом приложил палец к губам, велев "Соколу" замолчать, и решил попробовать другой способ коммуникации, проверенный не одним поколением школьников — обычные бумажные записки.

А что? Мобильных-то еще не придумали. Стало быть, и SMS-ками пуляться с соседом по парте не получится. А значит, только писать...

"Ты спал вообще сегодня, Сокол? — накарябал я на листке, вырванном из блокнота, и пододвинул товарищу. — Два раза с тобой в умывальнике встретились".

"Так себе", — коротко черканул в ответ Соколов. Двинул было ко мне листок, но потом задержал на минутку и дописал: "Сна ни в одном глазу. Уже не знаю, что делать".

"Выдохни", — коротко посоветовал я.

"В смысле?" — тут же настрочил приятель.

"Выдохни, говорю, — снова черканул ему я. — Дай себе покой. Не накручивай. Выиграешь ты эту дурацкую олимпиаду. Как пить дать выиграешь. А вот если спать не будешь — стопудово запорешь..."

Не успел я пододвинуть исписанный листок Соколову, как сидящий позади меня Сеня Гришин тихонько ткнул меня в спину. И тут же прямо у нашей парты раздался властный голос:

— Что происходит?

— Товарищ преподаватель! — мигом вскочив на ноги, начал я...

— Я не Вам, нахимовец Молотов! — подняла руку Осинская. Я и не заметил, как она подошла. — Соколов! Нахимовец Соколов!

Я повернул голову направо и чуть не онемел от изумления.

"Сокол", который, видимо, и впрямь не спал несколько ночей от нервов, сейчас попросту вырубился. Натурально. Даже посапывать начал. И причмокивает во сне.

Ну, сейчас влетит нашему отличнику по первое число! Вот этот "Сокол" отчебучил...

— Товарищ преподаватель! — быстро начал я, пока Осинская, уже открывшая рот, не разразилась гневной тирадой, и не полетели клочки по закоулочкам. — Понимаете, в чем дело... Соколов очень усердно готовится к олимпиаде. Мечтает победить. Вот, так сказать, перенервничал и... Уж не серчайте.

Елена Александровна кинула на меня недоверчивый взгляд. Потом посмотрела на безмятежно сопящего "Сокола". А потом....

— Работа над романом "Отцы и дети", — как ни в чем не бывало, продолжила она, возвращаясь на учительское место, — началась осенью 1860 года в Париже. Зимой 1861 года были написаны первые главы, однако полностью автор закончил свой роман летом уже в России...

— Пацаны! — вдруг неожиданно воскликнул перед отбоем Ромка Черепанов. — А как насчет того, чтобы кое-куда наведаться?

— Куда наведаться-то, "Череп"? — широко зевнув, спросил Ленька Шаров. — Ночь-полночь скоро. Опять, что ль, в "Петрович" за пряниками метнуться хочешь? Хотя бы до завтра подожди! И, кстати, ты бы поосторожнее был! И так в прошлый раз тебя старшина Сергеев чуть за жабры не взял!

— Вот именно! — подал голос вице-старшина Ахметов. — Сколько раз я тебе говорил, "Череп": ну не умеешь ты в "самокат" бегать, так сиди в училище!

— Ага! А еще, Ром, — вклинился в беседу Ромкин брат Мишка, расстилавший свою койку, — не забывай: предки нам с тобой на двоих тугрики на всю четверть разом дали! Так что до самого Нового Года переводов не будет! А ты, походу, все сразу спустить решил!

— Вот разорались-то! — обиженно воскликнул Ромка. — Навалились втроем на одного! А я, между прочим, сейчас вообще-то вовсе не про "Петрович" говорил. А про то, чтобы в МК наведаться. В малый кубрик, то бишь...

А... Теперь понятно, на какую бучу подбивает нахимовцев близнец Черепанов!

Не далее как два дня назад к нам в умывальник БК (большого кубрика) наведались парни из МК (малого кубрика), с целью устроить традиционный шуточный бой на полотенцах. Так мы, нахимовцы, нередко развлекались перед отбоем.

Мне эти бои даже нравились: можно вволю поорать, выплеснуть пар, побороться, и совершенно без всяких последствий в виде разбитых носов и губ и последующих нарядов и лишений увольнений. К тому же наш кубрик практически всегда всухую выигрывал этот бой у соседей.

Но в тот раз все пошло не так гладко. Наши, как ни старались, все-таки не смогли дать достойного отпора. А все потому, что маловато нас оказалось. Часть народа припахали в наряды. Кого в порядке очереди, кого — за залеты. Еще три человека: Димка Полозов, Лешка Евстигнеев и Саня Гордеев, живущие в нашем кубрике, благополучно "отдыхали" в санчасти — они поочередно, друг за другом, в самом начале четверти умудрились словить грипп. Помощи от них, соответственно, ожидать не приходилось.

В общем, отхлестали пацанов из БК — будь здоров! Я своим тоже помочь не смог — заступил дежурным по роте.

Все мальчишки, как водится, забыли о бое на полотенцах уже через полчаса. Поорали, поржали, да и разбрелись по койкам. Но только не Ромка. Близнец Черепанов, совершенно не терпящий никаких поражений в боях, даже если это морской бой в тетрадке, просто спать не мог, зная, что не взял реванш.

Пацаны переглянулись, словно раздумывая, стоит идти или нет.

— А вот это я "за"! — воодушевленно воскликнул мигом сменивший гнев на милость Ленька. — А вот это я завсегда пожалуйста. Самое время им навалять! За вчерашнее-то!

— Поди наваляй! — подал голос осторожный Сашка "Зяблик". — Там одни здоровенные!

— Ха! И что? — повел широченными плечами Колян Трофимов, — в нашем кубрике тоже не задохлики.

И решительно поднялся:

— Пошли, пацаны!

— Ладно! — неожиданно не стал препятствовать парням вице-старшина Ахметов. — Фиг с вами! Пойдем! Только уговор: три минуты — и всем по койкам! Э, Соколов, а ты куда?

— Как куда? — снимая и откладывая в сторону, очки, расправил худенькие плечи отличник Влад Соколов. — Туда же, куда и вы...

— Кстати, "Сокол"! — вспомнил вдруг Игорек Савин. — А чего тебя Осинская после лит-ры то дернула? Небось взбучку устроила, да? За то, что на уроке храпа дал...

— А... — смущенно улыбнулся Влад. — Не... Ну я, само собой, извинился, конечно. Но она даже не ругалась! Просто сборник дала какой-то, для подготовки. Говорит, хороший. И еще... это... сказала, чтобы я ночью спал...

— Молодца! — воскликнул Мишка Черепанов. — Я всегда говорил: Осинская — мировая тетка!

— "Сокол"... — с тревогой глядя на Влада, спросил вдруг Сашка Зяблик. — А ты... это... без очков-то справишься?

— Слушай, Зяблик! — Соколов уже начал раздражаться. — Что ты надо мной, как мама, трясешься? Сто раз тебе говорил: у меня незначительные отклонения по зрению. Понял? Не-зна-чи-тель-ны-е. Иначе бы меня в училище не взяли. И потом: надоело мне за учебниками киснуть. Тоже развеяться хочу! Имею право!

— Вот именно! — пробасил здоровяк Колян Трофимов. — Все слышали? Отклонения незначительные! И потом: мы ж не всерьез махаться идем. Так, ради хохмы.

И радушно хлопнул "Сокола" по плечу своей здоровенной ручищей:

— Пойдем, мужики! Все пойдемте! Только тс-с-с!

Мы мигом умолкли и, стараясь двигаться по стеночке, аккуратно двинулись к умывальнику.

— Зуб даю, уже ждут нас... — азартно прошептал Ромка Черепанов.

— А хоть бы и так! — невозмутимо отозвался наш предводитель Ленька "Шара", он же — "Секстант". И прислушался. — Вроде тихо.

— Да нет там никого, пацаны! — сказал вдруг нетерпеливо и громко Влад Соколов. — Ну что вы, как маленькие? Все, я пошел!

— Куда ты пошел, дурень? — "Шара" попытался было осадить новичка в боях. — Стой!

Но жаждущий приключений "Сокол" уже скрылся за дверью умывальника.

И буквально через секунду оттуда раздался грохот. А за ним последовал душераздирающий вопль:

— А-а-а!

Ничего себе! Что это?