Нахимовец

Глава 1

— Ну что, Антоха? Какие планы? Чем на заслуженном отдыхе заниматься-то будешь? — весело спросил подполковник Киркин и плеснул себе в рюмку еще коньяка.

Мы с мужиками собрались в кабинете райотдела. Точнее, уже в кабинете УМВД. На дворе все-таки 2012-й. Давно уж как нет никаких РУВД. И милицию в полицию благополучно переименовали. Но мы, опера, по привычке продолжали называть родные пенаты райотделом. Никак не хотели привыкать к новому наименованию. "Райотдел" — и точка.

Стол в райотделе я накрыл весьма приличный, хоть до ресторана "Палкинъ" он и не дотягивал. У меня все ж таки зарплата майора, а не генерала.

Коньячок, водочка. Балычок, нарезка. Без тортиков, конфеток и прочей бабской мишуры. Нормальная такая мужицкая "поляна" для суровых оперов. Повод весьма достойный — мой юбилей. Ровно полвека. И одновременно — проводы на пенсию.

Карьера майора полиции Молотова подошла к своему концу. Так и не упали мне на погоны звездочки подполковника.

И все из-за одного субчика, здесь присутствующего. Я совсем не хотел его звать на юбилей. Но так уж было положено.

Я окинул взглядом уже бывших коллег. Те беспечно выпивали, закусывали, травили анекдоты и обсуждали самые разные темы: последние новости, автомобили, футбол... И будет ли когда-нибудь доллар по сорок рублей?

Ребятам в понедельник снова на службу.

А мне... А мне уже не нужно. Я теперь вольный человек. Пенсионер. Табельное оружие сдал. Служебное удостоверение и жетон — тоже. С обходным листом, как положено, побегал. В приказе об увольнении расписался. Дела передал. Расчет получил. Все чин чинарем.

Все, точка. Дальше — совсем другая история.

— Планов громадье, мужики! — бодро сказал я. — Дачей займусь. Баньку закончить надо. Крышу подлатать. Газон опять же сам себя не покосит... А там и стройка нового дома не за горами. Как говорится, только жить начинаю!

Я, конечно, хорохорился и не подавал вида. Но на душе кошки скребли. Понимал, что по первости скучать буду по службе.

— И далась тебе, Молотов, эта дача! — раздался недовольный, тянущийся баритон. — Что в ней хорошего? Зимой — снегу по колено. Сколько ни чисти, все равно насыплет. А летом — комарье размером с овода. В сортир через весь огород бежать... Нет, я уж лучше дома! Телек, кондиционер... Красота!

Это полковник Клячкин голос подал. Мой давний оппонент.

Тот, благодаря кому майор Молотов навсегда останется майором.

"Тебе-то понятно..." — хмуро подумал я, нарезая на пару с Киркиным колбасу тоненькими ломтями. — "Столько взяток набрал за время службы, стольким из начальства подлизал, что на миллиард кондиционеров и телеков хватит... У тебя-то точно не сортир в конце огорода, а золотой унитаз в доме на пятьсот квадратов, в элитном коттеджном поселке!".

Годы и сытая служба в кабинетах сделали свое дело. От подтянутого, крепкого капитана Клячкина, бывшего нахимовца, не осталось и следа. Теперь вместо него был грузный, оплывший дядька с тройным подбородком. А толстой шее явно было тесно в воротнике форменной рубашки, точно в удавке.

Приказали долго жить и соломенные волосы, раньше торчавшие аккуратным ежиком. Теперь идеально лысая голова полковника Клячкина напоминала бильярдный шар.

— Признайся, Молотов! — полковник, подойдя ближе, панибратски хлопнул меня по плечу толстой пятерней, которой только что брал с тарелки жирный кусок колбасы. — Гложет червячок-то, гложет?

— С чего это вдруг, товарищ полковник? — ровным тоном спросил я, будто бы невзначай поводя плечом, чтобы скинуть с себя полковничьи пальцы-сосиски. — Какой такой червячок?

— Ну как же? — давний оппонент осклабил в улыбке кривые желтые зубы. — Все твои кореша — уже подполковники! И Киркин, и Птичкин — все новенькие звезды обмыли. А ты все в майорах кукуешь!

Тут он гордо выпятил грудь.

— И что с того? — беспечно отозвался я. — Хорошо кукую, товарищ полковник! Даже кое-какие грамоты имеются!

— Да не включай ты дурня, Молотов! — уже изрядно подвыпивший Клячкин снова вцепился в мое плечо. — Все равно завидно, да?

— Не-а, — плюнув на субординацию, по-простецки ответил я и уже без всяких церемоний сбросил с себя жирную пятерню. — Не завидно. Просто рад за сослуживцев.

— Молотов! — продолжал поучать меня полковник. — А я ведь тебе говорил! А я ведь тебя предупреждал! Посговорчивее надо было быть... К начальству лояльнее. "С людьми помягше, на вопросы смотреть ширше"... А ты, Молотов, наверное, "Место встречи изменить нельзя" слишком часто смотрел. Корчишь из себя Шарапова. Этакий рыцарь без страха и упрека...

— О! Отличный фильм, кстати! — воскликнул мой приятель — подполковник Вася Киркин. — Всегда пересматриваю...

Но подвыпивший "полкан" быстро осадил его, подняв руку.

— Цыц, Киркин! Не фони! Дай договорю!

Киркин покорно заткнулся.

— Слушай, Молотов! — не унимался Клячкин.

— Слушаю, товарищ полковник! — сухо и безэмоционально отозвался я.

— Плохо слушаешь, Молотов! Был бы посговорчивее, давно бы твое звание подполковника обмывали...

Снова здорово. Опять двадцать пять. "Полкан", знающий меня больше трех десятков лет, снова завел разговор на излюбленную тему. Слишком, мол, я честен и все такое. Поэтому и сижу в майорах столько времени.

Тут в кармане запиликал старенький смартфон.

"Бывшая".

Хм... Никогда б не подумал, что буду рад ее слышать! Но сейчас звонок Ольги — весомый повод соскочить с неприятного разговора!

— Срочный звонок! — коротко пояснил я и пулей выскочил в коридор.

Не успел я нажать на зеленую кнопку, как из динамика понесся визгливый голос:

— Антон! Ты когда с ребенком поговоришь?

— О чем? — коротко спросил я.

— Как о чем? — оскорбилась трубка. — Об учебе, конечно!

— Что на этот раз?

— Он не хочет учить алгебру! — взвизгнула бывшая с такой силой, что в коридоре, кажется, штукатурка посыпалась.

— И что? — пожал я плечами. — Не хочет — пусть не учит. Четверка в аттестате у него и так будет. Этого более чем достаточно!

— Нет! Недостаточно! Как это "пусть не учит"? — заходилась трубка. — А если он через год в институт не поступит?

— И что? — снова резонно возразил я. — Поступит позже.

Я прошагал к окну в коридоре, распахнул его и достал из кармана зажигалку и пачку сигарет.

— А если его в армию заберут? — бывшая жена уже была на грани истерики. — Тебе все равно? А еще отец называется!

— И что? — чиркнув зажигалкой, невозмутимо переспросил я. — Сходит, отслужит и вернется. Не он первый, не он последний.

Закурил и посоветовал бывшей супруге:

— А вообще отцепись от парня, Оль! Ему нафиг не нужна твоя экономика. Не хочет он быть никаким менеджером. Витек в медицинский собирается. Ему врачебное дело нравится. Он сейчас биологию и химию вовсю зубрит.

— Совсем, что ли? — развопилась бывшая. — Какое к едрени фени врачебное дело? Витя должен...

— Витя ничего никому не должен, — коротко ответил я. — Оль! Выключай режим курицы-наседки. Пусть пацан живет свою жизнь и набивает шишки. И на этом он научится лучше, чем на твоих нотациях. Все, пока!

— Жена звонила, — пояснил я, докурив сигарету и возвращаясь к застолью в кабинете.

Мужики понимающе кивнули. Они были в курсе моей семейной ситуации. С расспросами не лезли и уж тем более не подкалывали. Мне вообще с сослуживцами повезло.

Со всеми, кроме одного.

— Ольга, что ль, твоя? — без тени смущения гаркнул на весь кабинет полковник Клячкин. Он, судя по всему, за время моего отсутствия, успел выдуть еще полпузыря "беленькой". — Это которая бывшая? На весь коридор было слышно, как она на тебя орала! Даже без громкой связи! Все еще цапаетесь?

Снова подошел ко мне и, заговорщически подмигнув, проговорил заплетающимся языком:

— Не тушуйся, Молотов! Ты у нас мужик видный! Новую телку себе найдешь! У нас, кстати, в отделе бабец нарисовался... Новая сотрудница. Следачка. Девяносто-шестьдесят-девяносто... — Клячкин махнул руками в воздухе, обрисовывая контуры женского тела, и по-хамски добавил: — Так может, ты ее и....

И сделал недвусмысленный жест.

Мужики переглянулись.

Примерный семьянин Сеня Птичкин закатил глаза. Да и Вася Киркин, отвернувшись, незаметно постучал пальцем по виску. А молоденький "старлей" Леша Петров так и вовсе смутился и покраснел. Он явно не привык слышать такие речи.

Так. Надо с этим заканчивать.

— Товарищ полковник! — коротко и емко ответил я, глядя "полкану" прямо в глаза. — Я бы предпочел не обсуждать ни с кем ни свою бывшую супругу, ни своих сослуживцев!

Сказал, как отрезал.

Но Клячкина было уже не остановить.

— Зря, Молотов! — полковник повел у меня перед носом жирным пальцем. — Очень зря...

Мое терпение кончилось.

Я молча взял Клячкина за палец-сосиску, крутанул и отпихнул его грузное тело в сторону.

— Э! — завопил "полкан", больше не от боли, а от обиды. — Ты чего, майор? Совсем страх потерял! Да я тебя!

— Я майор на пенсии, товарищ полковник! — не оборачиваясь, бросил я. — Больше Вам не подчиняюсь. Всего хорошего!

Взял сумку, куртку и зашагал к выходу. А остальным сказал:

— Мужики, мне пора! Празднуйте дальше без меня! У кого есть желание, в выходные жду на дачу!

Я не стал нырять в метро. Решил немного прогуляться пешком. Пар, так сказать, выпустить. Накинул куртку и широко зашагал по направлению к набережной реки Фонтанки. Не хочу сейчас никого ни видеть, ни слышать. Не так, совсем не так я представлял себе окончание празднования моего юбилея.

Вырулил на набережную. Неспешно прошелся по знакомым с детства местам, вдыхая теплый августовский воздух. Пересек Неву по Троицкому мосту. Прошел мимо домика Петра Первого... И наконец остановился у крейсера "Аврора" и с легкой ноткой ностальгии окинул взглядом хорошо знакомое здание.

Это оно.

Нахимовское Военно-Морское училище. Ярко-голубое здание на Петроградской стороне. На корабль очень походит. Шпиль с башенкой, круглые, похожие на иллюминаторы, окна последнего этажа... Место, где я должен был провести целых два года своей юности. Но не провел...

А ведь как все хорошо начиналось!

О том, чтобы учиться в Нахимовском, я грезил лет с десяти. Посмотрел когда-то в кинотеатре фильм "Счастливого плавания" про улыбчивого и храброго Сергея Столицына, прочел книжку "Мальчишки в бескозырках" и с тех пор заболел морем.

Не одну пачку батареек в фонарике я извел, залпом глотая ночью под одеялом книги писателей-маринистов... Даже завел себе словарик в тетрадке на девяносто шесть листов, куда, высунув язык от усердия, выписывал морские термины.

"Бакштов", "Бизань", "Шпрингтов"...

Я всем сердцем мечтал о том, что когда-нибудь стану капитаном дальнего плавания.

И удача мне улыбнулась! В августе 1978 года, тридцать четыре года назад, шестнадцатилетний Антон Молотов наконец увидел свою фамилию в списках поступивших!

А вот потом...

— Внимание! — вернул меня к реальности зычный голос.

Я встрепенулся.

Около "Авроры", как обычно, толпились группы разношерстных туристов.

— Всех прошу слушать внимательно! — хорошо поставленным голосом заученно вещала женщина-гид в большой шляпе, очках и с крупной табличкой в руках. — Перед вами — знаменитый крейсер первого ранга "Аврора". Назван в честь парусного фрегата "Аврора", который прославился при обороне Петропавловска-Камчатского в годы Крымской войны...

— Ма-а-м! Ма-а-м! — пискнула какая-то маленькая девчушка, уцепившаяся за руку миловидной женщины лет тридцати. — Ма-ам, можно я сяду во-от сюда? Можно?

Милое создание. Лет пяти, не больше. Белые бантики, смешное платьице в горошек. И синие глаза размером с блюдца. Очень хочет посидеть на парапете.

— Ладно! — женщина покорно вздохнула. — Что с тобой поделать, Настя? Только смотри мне! Аккуратно!

— Я буду акулатно! Очень акулатно! — послушно затрясла бантиками девчушка. — Ну ма-ам!

Женщина кивнула и, подняв невесомое тельце, усадила дочку на ограждение.

— Никуда не двигайся! — предупредила она. — Я сейчас! Эх, Настя, где ж ты так мороженым измазалась? Сейчас я тебя вытру! Куда ж я салфетки-то запихала?

Выпустила из рук крохотную ладошку и стала сосредоточенно рыться в сумке.

Все случилось за несколько секунд.

Нет, даже меньше.

— А смотри, Наташка, как я могу! — вдруг раздался возглас.

Какой-то слегка поддатый парень, на вид — вчерашний школьник, шедший мимо с девушкой, вдруг выпустил руку своей пассии и бодро вскочил на парапет. Пошатнулся и чуть не упал.

— Хоп!

— Макс! — испугавшись, крикнула Наташка. — Не дури! Слезай! Макс!

— Не боись, Натусь! — пацан, бравируя перед девушкой, вдруг ловко перепрыгнул с ног на руки. — Хоп! И еще...

Но что еще хотел показать доморощенный акробат, никто так и не успел услышать.

Потерявший равновесие парень вдруг неуклюже дернулся и, стараясь удержать равновесие, ненароком пихнул крохотную девчушку с измазанным мороженым лицом.

Вот идиот! Сам-то спрыгнул благополучно! А девчушка...

А ее было уже не видать!

Белое платьице в синий горошек скрылось в темной невской воде.

Даже ойкнуть не успела.

— Помогите! — заголосил кто-то. — Помогите!

— Спасите! — зарыдала мама девочки. — Настенька! Настенька!

Я долго не думал. Некогда было. Живо сбросил куртку, перепрыгнул через парапет и ухнул в холодную толщу.

Секунда — и я уже греб изо всех сил.

Где же она? Течение-то сильное! Тут и взрослому-то парню выплыть едва под силу!

А! Вот оно! Белое пятнышко!

Я подплыл к ребенку, подхватил под мышки, как учили, повернул спиной к себе и что было сил погреб к гранитным ступеням спуска.

Малая не проронила ни слова. Только вцепилась в меня что есть сил.

— Настенька! Настенька!

Это перепуганная родительница подлетела. Вовремя, конечно...

— Держите дочку! — только и успел я вымолвить почему-то ставшими непослушными губами.

Жива... Напугана только сильно.

Я передал ребенка на руки матери и попытался вылезти сам. Но в груди вдруг предательски закололо. Стало не хватать воздуха.

Я сделал еще один рывок... И тут же грудную клетку будто сжало раскаленными тисками.

Воздух резко закончился... А потом в глазах потемнело. Руки соскользнули с гранита, и я снова погрузился в темную, холодную глубину.

"Ну вот и накрылся сабантуй на даче..." — успел подумать я.

***

— Молотов! Эй, Молотов! Ты что, стоя спишь?! Наряд вне очереди захотел?

Я резко разлепил глаза.

Никакой боли в груди. Никаких криков.

Плац. Ровные шеренги мальчишек в новенькой, с иголочки форме. Точно такая же форма — на мне.

А справа, в трех шагах от меня — кажись, та самая знакомая морда...

— А? — я встрепенулся.

— Наряд, говорю, захотел? — едва разжимая губы, повторил стоящий слева от меня незнакомый серьезный парень. — Не выспался, что ли? Надо было тебе спички с собой на построение взять! В глаза бы себе вставил...

Я попытался было что-то ответить. Но пацан, заметив суровый взгляд какого-то офицера, едва заметно ткнул меня в бок, прошептав: "Молчи!".

Я замер, вытянувшись в струнку и попутно пытаясь сообразить, что происходит.

Ну точно же помню! Петроградская набережная. Крейсер "Аврора". Заученное бухтение гида. Дурашливый пацан, решивший не к месту впечатлить свою девчонку своими навыками акробатики. И крохотное тельце маленькой Настеньки, скрывшееся в темной невской воде. Я, моментально кинувшийся следом.

Последнее, что я успел увидеть — это как спасенного мной ребенка, сумасшедше причитая, тянет к себе мать. А потом в груди резко закололо, и надо мной сомкнулась толща воды.

Сплю, что ли?

Я, все так же стоя в шеренге мальчишек и стараясь не вертеть сильно головой, огляделся.

Никакой воды не было и в помине. Набережная была, но там, за забором... А тут — только плац, вылизанный до блеска. И идеально ровная шеренга ребят, одетых в новенькую, с иголочки, нахимовскую форму. Такую же, как у меня.

Когда-то я их всех уже видел. Да подзабыл. Из всех здесь присутствующих я хорошо помнил только одного. Парня, которому в том, другом мире уже полгода как стукнул полтинник.

Нахимовец Клячкин. Будущий полковник.

Впервые мы увиделись с ним еще на вступительных экзаменах в училище. И именно благодаря этому субчику тридцать пять лет назад рухнули все мои планы.

Нас, поступивших и оттого счастливых по уши ребят, обрили наголо и вместе с вещмешками повезли в лагерь на Карельском перешейке — проходить курс юного моряка. Клячкин решил времени даром не терять и сразу стал проявлять свою подлую натуру. Мигом "забил" себе койко-место получше. Мастерски научился "косить" от работы. А в столовой повадился первым хватать половник и накладывать себе мяса в суп больше всех.

Терпеть это я, разумеется, не собирался.

— Слышь! — осадил я Клячкина, когда будущий "полкан", совершенно не стесняясь, навалил себе в тарелку целую гору тушенки.

— Че?

— Топор через плечо! — рубанул я. — Ты не дома у мамки ешь! Обед на всех приготовлен. Остальные тоже мяса хотят, а не только бульон с капустой!

— Хотят — перехотят! — беспечно шмыгнул носом наглец. — В большой семье клювом не щелкают! Кто первым встал, того и тапки.

И, едва дождавшись разрешения приступить к приему пищи, с наслаждением начал наворачивать порцию, которой с лихвой хватило бы на троих.

— А-а-а! А-а-а!

Уже через секунду "голодающий" вопил от боли, стряхивая с лица ошметки горячей тушенки. Я, сидящий рядом, попросту окунул Женьку лицом в его же тарелку под одобрительные взгляды других ребят.

— Ешь, Клячкин, ешь! — посоветовал я под истеричные вопли пострадавшего, держащегося за лицо обеими руками. — Ты же такой голодный!

Торжествовать мне пришлось недолго. Вечером того же дня я распаковывал вещи дома, в коммунальной квартире на Васильевском острове под мамины причитания: "Ну как же так, Антон?"

Нахимовец Женя Клячкин оказался не простым нахимовцем. А золотым. Проще говоря, нахимовцем с подвязками. Племяшом кого-то из начальства, из о-очень большого начальства. А посему "наверху" разбираться долго не стали и живенько меня выперли.

Первого сентября того же года я вернулся в свою старую школу. Занял привычную третью парту у окна, испещренную надписями: "Сидоров — козел!", "Русичка — дура!". Поздоровался с пацанами. Восхитился тем, как выросли за лето и оформились девчонки. Получил самые обычные учебники и стал ходить на самые обычные уроки.

Вместо тельняшки, клешей и фланки с гюйсом я снова носил обычную синюю школьную форму, как и миллионы других ребят. А по вечерам, лежа под кроватью с фонариком, перечитывал "Одиссею капитана Блада" и очень тосковал по своей мечте, которая когда-то почти сбылась...

Ну а чтоб хоть как-то закрыть гештальт, записался в бассейн и вовсю занялся плаванием. И даже со временем стал кандидатом в мастера спорта. Вот и пригодились мне недавно навыки пловца!

Стоп. А почему я снова здесь?

Клячкину снова шестнадцать. Больше не дашь. Точно такая же наглая морда с парой прыщей на подбородке была у него, когда я увидел его впервые.

А мне... А мне, стало быть тоже?

Получается, так. Иначе как бы на мне оказалась форма нахимовца? И потом, такие худые, тонкие запястья у меня были только в юности. Да и пузико, которое неизбежно стало расти у меня лет с тридцати пяти, куда-то делось!

Я еще пару секунд соображал. А потом... А потом в голове моментально щелкнуло. И меня озарила безумная, но единственная логичная догадка.

Да ну! Не может быть!

Может — не может, а похоже на то. Уж не знаю, кто так распорядился. Но майор полиции на пенсии Молотов, только что спасший маленькую девочку, остался там, в августе 2012-го. А я, нахимовец Молотов, снова попал в 1978-й и нежданно-негаданно получил второй шанс!

Сейчас — торжественное построение. Начало нового учебного года. Стало быть, в этой реальности никакого отчисления не случилось. Курс юного моряка в лагере на Карельском перешейке мною успешно пройден!

Когда-то из-за стычки с наглым нахимовцем Клячкиным быстро и бесславно закончилась моя карьера "морского волка".

А может, теперь она только начинается?

— Разойдись! — гаркнул наконец кто-то.

Глава 2

— Ну вот, — разминая затекшие от долгого стояния ноги, довольно выдохнул серьезный парень, тот, который одернул меня поначалу. Он был почти на целую голову выше меня. — Зыко! Сейчас чуток отдохнем — и на экскурсию по училищу! К тебе пришел кто-нибудь?

— А? — снова встрепенулся я.

И совершенно честно ответил:

— Не знаю!

Я на всякий случай тщательно вгляделся в толпу. Кого там только не было! Мамы, папы, тетушки, бабушки... Нахимовцы, торопливо пробирающиеся сквозь суету и гвалт к своим девушкам.

А вдруг и ко мне кто-нибудь пришел?

Но как я ни вытягивал шею, никого из "своих" так и не увидел.

— Ну тогда жди экскурсию! — пожал плечами нахимовец.

И живо куда-то исчез.

А я вспомнил его. Кажется, это... "Мачта"!

Ну да, "Мачта"! Мы с пацанами его так сразу прозвали из-за высокого роста. А вот как звали этого "дылду", я совсем запамятовал. Ну ничего. Все разузнаю! Дайте срок.

Ребята, уставшие от стояния в строю и официальных речей, были только рады отдыху. Даже те, к кому никто не приехал. Быстренько разбрелись кто куда.

Стоящий со мной рядом в шеренге черноволосый паренек, пониже "Мачты" ростом, хмурый и носатый, махнул рукой какой-то девчушке в голубом платьице, с шикарными каштановыми локонами. Быстро зашагал к ней, улыбнулся и, подойдя, чмокнул в щеку.

Девица зарделась.

— Маша! — тепло улыбнувшись, пробасил нахимовец. Его хмурое лицо прямо преобразилось. — Привет! А я все думал, придешь или нет...

— Привет, Костик! Пришла, как видишь! — улыбнулась девушка, держа парня за руку. — Слушай! Только я совсем ненадолго! Не обижайся! Я к тебе со всех ног прибежала! У меня только что уроки закончились. А в три — уже дополнительные занятия по английскому! Буквально на минутку вырвалась...

Какой-то рослый нахимовец, идущий мимо, вдруг широко улыбнулся Маше и, ничуть не смущаясь, помахал ей рукой. Девчонка смутилась и тут же отвернулась. Носатый парень, заметивший это, снова нахмурился.

— Ты его знаешь?

— Нет... — удивленно ответила девушка. — В первый раз вижу.

Нахимовец схватил свою пассию в охапку и живо оттащил ее в сторону, подальше от ребят. А по дороге еще пару раз кинул на незнакомца взгляд, полный ярости.

А этот Костик, кажется, тот еще ревнивец! Подумаешь, улыбнулся его девушке кто-то. А он уже на дуэль готов вызвать.

К другому нахимовцу, румяному, круглолицему, мигом кинулась полная женщина лет шестидесяти.

— Сашенька! — схватила она в охапку пухленького "морского волка". — Сашенька! Ну наконец-то! Еле дождалась! Так! Давай фотографироваться! Фотографироваться, говорю!

Я его тоже вспомнил, хоть и почти тридцать пять лет прошло.

Да, да! Точно! Был у нас такой Сашенька. Мамина "корзиночка". На поступлении все время с мамой был. Пацаны над ним угорали. Сашенька стыдился и краснел. А мама все пыталась его за ручку взять и кудахтала над уже шестнадцатилетним сыночком, точно наседка. Дай волю — она бы за Сашеньку и экзамены пошла сдавать. Благо не разрешили.

А теперь еще и бабушка нарисовалась.

— Ба! — запротестовал было внук.

Но женщину было не унять.

— Мальчик... Эй, мальчик! — кликнула она, глядя прямо на меня.

Я обернулся.

— Вы ко мне обращаетесь?

— К тебе, конечно, к кому же еще? — роясь в объемистой сумке, озабоченно молвила пожилая дама.

Да уж... Признаться, давно пятидесятилетний майор Молотов "мальчиком" не был.

— Вот тебе фотоаппарат! Держи! Да смотри не урони! — скомандовала бабушка, суя мне в руки агрегат в коричневом кожаном чехле. И вдруг растерянно добавила: — Ой... А куда жать-то, чтоб сфотографировать? Я и не знаю. У соседа одолжила...

— Разберемся! — улыбнулся я, беря в руки аппарат и ловя очередной приступ ностальгии. — Не волнуйтесь! Все будет сделано в лучшем виде.

Морские узлы я вязать пока не научился. На веслах не греб. И под парусом ходить тоже не умею. Но с фотоаппаратом точно справлюсь!

Старый добрый "ФЭД-3"... Точно такой же когда-то был у меня. Эх, сколько ж пленок я отснял на нем!

Это сейчас такой фотик — старье старушечье. Ценность представляет только для любителей ретро. А в семьдесят восьмом это был очень даже приличный девайс!

— Сашенька! — гаркнула бабуля. Она, по всей видимости, была глуховата. — Так! Вставай сюда! Скажи: "Сы-ыр!"

Хорошо хоть "Вылетит птичка!" не добавила.

Парни-нахимовцы, стоящие поодаль и слышавшие все это, хихикнули.

"Сашенька" густо покраснел и покорно растянул губы в сырной улыбке. А я тем временем щелкнул кнопкой.

Надеюсь, бабушка койку себе в кубрике еще не забила. Чтоб, так сказать, поближе к внуку быть...

Нахимовец Клячкин тоже не остался в одиночестве. Никакой девушки возле него не наблюдалось. И бабушки тоже. Зато сразу же, как прозвучала команда: "Разойдись!", к Женьке подбежала дама лет сорока с таким же, как у него, волосами соломенного цвета.

Дама была одета так, будто не на построение к сыну в училище пришла, а куда-нибудь на вечерний прием. Многочисленные кольца, серьги, платье с вырезом, пышная укладка... И одуряющий аромат духов "Красная Москва".

— Женечка! — кинулась она к сынульке с объятиями. — Ну какой красавец! Ну красавец же!

— Мам... — нехотя разрешая себя обнять, недовольно буркнул Клячкин. — Ну не надо... Пацаны же смотрят!

— Ну и пусть смотрят! Пусть! — закудахтала матушка, в десятый раз чмокая сыночку. Вытерла с его скуластой щеки следы от помады и добавила: — Мне все равно! Что, родной матери теперь сына обнять нельзя?

Следом за ней, тяжело вышагивая, подгреб какой-то солидный дядька в костюме, с такими же, как у Жени Клячкина, узенькими презрительными глазками. Отец, наверное. Хлопнул довольно приосанившегося нахимовца Женьку по плечу и что-то начал ему втолковывать.

А чуть позже, горделиво ступая, к семейству Клячкиных подошел и сам начальник училища — контр-адмирал Шакиров. Суровый, серьезный, подтянутый.

— Уф-ф! — вытирая лоб белоснежным платком, посетовало начальство. — Жарища какая! Взмок я знатно! Лена, Виталий, пойдемте! Времени у меня в обрез, но минут пять поговорить найдется! Женя, и ты не отставай!

По-отечески улыбнулся Женьке и, степенно ступая, направился к бело-синему зданию. Клячкин, совершенно не боящийся контр-адмирала, вместе с родителями потопал следом за ним.

Ах вот, оказывается, чей племяш наш Клячкин! Самого начальника училища! Да, нехилые у Женечки связи...

— Время вышло! — окрикнул ребят высоченный "Мачта". — Пора на экскурсию!

Все было наяву.

Как я ни щипал себя, пытаясь понять, сон это или нет, ничего не поменялось. Разве что на юной загорелой коже появились красные отметины.

Майора Молотова больше не существовало. Был шестнадцатилетний нахимовец Молотов, воспитанник двадцать третьего класса второй роты Ленинградского Нахимовского Военно-Морского училища. Девятого класса то бишь. Это если по-простому, по-граждански. А так — двадцать третьего. Вторая рота — значит, младшая, первый год обучения. А всего их в училище два. И только что закончилось торжественное построение по случаю начала нового учебного года.

Строгого парня, сделавшего мне внушение, звали Марат. Марат Ахметов по прозвищу "Мачта". И он у нас числился старшиной класса, вице-старшиной второй статьи. То бишь начальством, хоть и нахимовцем. А офицером-воспитателем у нас был Пименов Владислав Андреевич. Капитан третьего ранга.

Я, бывалый опер, сразу сообразил, что надо делать. Поменьше говорить, побольше слушать. И, само собой, смотреть. И я слушал и смотрел одновременно. Тщательно впитывал даже малейшие крохи информации. И вскоре собрал все самое нужное.

Пацанов в нашем классе набралась целая мозаика со всех уголков Советского Союза. И все — совершенно разные.

Марат Ахметов. Потомственный военный. Сын офицера. Деловитый, серьезный. Самый спокойный из всех нас, уже перешагнувший период подросткового хулиганья и максимализма. Недаром его повысили сразу после возвращения с курса юного моряка. Парень сразу себе наметил четкую цель — окончить с отличием Нахимовское и поступить в Военно-Морское училище имени Фрунзе. И упорно к ней шел.

Детдомовец Димка Полозов. Наш, ленинградский. Тщедушный, маленький, угловатый и вечно настороженный. Парень, который с рождения понял: стоять за себя нужно самому. Я сразу проникся симпатией к этому честному, слегка ершистому, но классному мальчишке.

Сашка со смешной фамилией "Зяблик". Тоже земляк, ленинградец. Круглолицый и слегка пухлый, с большими испуганными глазенками. Это его я вместе с бабушкой снимал на советский фотоаппарат "ФЭД-3". Постоянно нервно озирается и поправляет форму. Наверное, все поверить не может, что в стенах училища бабуля физически не имеет возможности кинуться к нему и начать тереть платочком носик.

Колян Трофимов из Омска. Простой, как три копейки, коренастый сибиряк с басовитым голосом и крепкими кулаками.

Вадик Соколов. Москвич в третьем поколении. Его типаж я, опытный опер, сразу определил. "Знайка-интеллигент". Уже на экскурсии пацан отличился: ничуть не стесняясь, поправил даму-экскурсовода, которая всего на день ошиблась, называя дату какого-то морского сражения.

Костик Зубарев. Тоже ленинградец, как и Зяблик с Полозовым. Хмурый и немногословный. А еще бука и ревнивец. Это к нему на построение приходила девушка.

Близнецы Рома и Миша Черепановы. Шебутные, абсолютно одинаковые, рыжие, усыпанные веснушками братья-саратовчане. Разобрать, кто из них кто, было решительно невозможно.

Леня Шаров. Приземистый, плотный богатырь. Приехал в училище из какой-то деревеньки под Вологдой и очень стесняется своего "окающего" говора.

Женя Клячкин. Ну, тут без комментариев.

И много-много других. И все со своей историей.

Каждый из вновь поступивших старался вести себя как ни в чем не бывало. Но я-то знал: в душе у любого пацана, надевшего новенькую форму, сейчас бушует девятый вал. Даже у меня. И каждый из нас думает: а как-то оно дальше будет?

Разве что Клячкину все нипочем. Он с рождения уверен: все схвачено, всем заплачено.

Ничего. Придет время, и этот субчик узнает, где собака порылась.

Сразу же после экскурсии нас повели на обед.

— Рота, сесть! Можно есть! — прозвучала давно забытая команда.

И тут чуть было не повторилась история тридцатипятилетней давности.

— Э! Ты че? — подал голос детдомовец Димка.

Адмиральский племяш Клячкин по своей привычке первым протянул руку к половнику и ловким, отточенным движением зачерпнул чуть ли не половину всего мяса, плавающего в большом котелке. Димке это очень не понравилось. Впрочем, как и всем остальным.

— Суп харчо! — невозмутимо отозвался наглец.

— А ничего, что другим тоже надо? — возмутился честный детдомовец.

— Очень надо — пусть в гальюн идут! — снова нахамил Клячкин. — А ты чего боишься, сиротка? Что тебе не достанется? Не боись, солдат ребенка не обидит.

Димка покраснел. А потом его руки резко сжались в кулаки со сбитыми костяшками. Остальные ребята хмуро переглянулись. Они еще в лагере поняли, кто есть кто этот Клячкин. Но многие уже знали, чьих он кровей, и предпочитали не трогать. А вот простому, бесхитростному детдомовцу было все нипочем. Он терпеть не мог любую несправедливость.

— Хорош! — я подпрыгнул, точно пружина, и мигом перехватил полный половник, пока Клячкин не опустил его себе в тарелку. И скомандовал: — Сядь!

Клячкин не двигался.

— Сядь, говорю! — прошипел я, почти не разжимая губ. — И половник выпусти. А не то пацаны тебе ночью весь пух из подушки скормят! Тогда точно не оголодаешь! Калорий на неделю хватит!

Адмиральский племяш пару секунд молчал. А потом, скривившись, отпустил ручку половника и неохотно сел на место.

— И ты сядь! — тихонько велел я красному от гнева Димке. Подленький Клячкин специально задел детдомовца за самое больное. — Сядь, говорю! И не маши зря руками. Если, конечно, не хочешь вылететь из училища, как... ну, в общем, как пробка.

Хотел было поначалу добавить: "Как я когда-то". Но вовремя смолчал.

Конфликт погас, не успев разгореться. Всего через пять минут никто, казалось, уже и не помнил об инциденте. Оголодавшие нахимовцы вовсю работали ложками.

Да и я к вечеру уже почти забыл об этом маленьком происшествии — настолько голова шла кругом от всего случившегося.

Сразу после обеда началась алгебра. Целых два урока подряд!

Вел их пожилой Нестор Гаврилович Синичкин, маленький, сухонький дядька. Несмотря на то, что росточком он был, кажется, ниже любого нахимовца, препод отличался неимоверной строгостью. Сразу стало ясно: у "Синички" не забалуешь. И легенда: "А этот параграф нам не задавали!" точно не прокатит.

А посему мне пришлось смириться с тем, что придется основательно поскрипеть мозгами и освежить в голове всякие там логарифмы и производные...

На смену граниту науки сразу пришли асфальт плаца и почти два часа строевой подготовки. Вот так вот, с места в карьер и началась моя жизнь попаданца в семидесятые.

А перед отбоем у старенького телефона-автомата в училище собралась целая очередь.

Я волновался.

И вовсе не потому, что тысячу лет я уж не пользовался таким телефоном. Хотя и это тоже. А потому, что вот-вот услышу в трубке родной и знакомый голос. Обычный дисковый телефон — теперь моя единственная связь с внешним миром. Ну, и еще обычные, бумажные письма.

Мог ли я, пятидесятилетний майор полиции на пенсии Антон Молотов, еще несколько часов назад о таком подумать?

Мне прямо не терпелось позвонить. Но я спокойно ждал своей очереди.

— Алло! Алло, мам! Это я, Саша! — пискляво верещал в трубку нахимовец Зяблик. — У меня все хорошо! Наедаюсь я! Наедаюсь! Ну как я мог оголодать? Я ж тут на полном обеспечении!

— Ха! — усмехнулся стоящий впереди меня нахимовец Клячкин, опершись на стену. — "Наедаюсь!" Зырьте! Он бы еще о том, что штаны у него сухие, своей мамке отчитался.

Несколько пацанов, стоящих в очереди, услышали колкое замечание и хихикнули.

Паренек все услышал. Мигом покраснел, как рак, зажал рот ладонью и что-то быстро-быстро забормотал.

— Раз звонит, значит, надо! — пришел я на подмогу Зяблику. — Родня волнуется. Дело понятное. И ты б волновался, если б твой сын в шестнадцать лет из дома в казарму уехал.

И с деланным испугом добавил:

— А вообще ты бы, Клячкин, стены не особо подпирал. Их только сегодня покрасили.

Будущий полковник мигом купился на дешевый развод. Побледнел, живо отскочил от стены и, крутясь, как волчок, принялся рассматривать сзади свою фланку и брюки. Выглядел он в этот момент очень комично. Кое-кто из старшекурсников хмыкнул и довольно показал мне большой палец.

— Сказал бы: "С первым апреля, Клячкин!", да не судьба! Так что с первым сентября! — прокомментировал я и быстро шагнул к освободившемуся автомату.

"Наедающийся" Зяблик, повесив трубку, поспешил ретироваться. Ему было стыдно перед пацанами.

— Э! — обиженно запротестовал оппонент. — Куда?

— Бляхой чистить провода! — бросил я, набирая номер. И вернул наглецу им же когда-то сказанную фразу: — В большой семье, Клячкин, клювом не щелкают!

Длинный гудок... Потом еще один... И еще...

— У аппарата! — гаркнула наконец трубка.

И сразу губы мои тронула улыбка.

Это бабуля! Она у меня вахтером на заводе много лет работала. Вот и привыкла так говорить. Даже когда на пенсию вышла, старая привычка никуда не делась. "У аппарата" бабушка говорила даже тогда, когда я ей мобильник купил.

Как же я скучал по этому "у аппарата"! Только сейчас понял...

— Это я, бабушка! — вымолвил я давно забытую фразу.

С две тысячи третьего года я ее не говорил. Некому уже было.

— Антошка! — обрадовалась бабуля. — Как ты там, морской "волк"? Как жив-здоров? Наедаешься?

Да что ж у них, у бабушек, одно и то же? "Наедаешься ли ты, внучек?" Ясен пень, наедаюсь, даже несмотря на то, что нахимовец Клячкин у нас то и дело торопится наесться раньше всех!

— Ага! — ответил я, так, чтобы пацаны в очереди не поняли, о чем речь. — Все пучком! А вы чего не пришли-то? Ни ты, ни мама...

— Дык на работу меня дернули, етить-колотить! — не стесняясь в выражениях, ругнулась бабуля. — Петрович, ешкин кот, развязал! Вот и не получилось!

Петрович, мужик, лет шестидесяти, был бабулиным сменщиком и по совместительству нашим соседом по подъезду. И как у настоящего сменщика, у него все происходило посменно, в том числе и запои.

— Он же вроде зарок давал! — вспомнил я.

— Ха! Зарок! Зарекалась ворона гудрона клевать! — гаркнула в трубку прямолинейная бабуля. — Его зароку цена три копейки в базарный день! А то ты Петровича нашего не знаешь! Зинка, жена его, по всему Ленинграду рыскала! С ног сбилась. А он, зараза такая, в вытрезвителе прохлаждается... Вот меня и вызвали!

И заверила меня:

— А так бы я, Антошка, ни за что не пропустила! Ты ж меня знаешь!

Конечно, знаю! Бабуля у меня — мировая.

За спиной раздалось негромкое покашливание.

Это ребята торопятся своим позвонить. Рассусоливать некогда. Придется уступить.

— Ладно, бабуль! — с явным сожалением свернул я разговор. — В субботу, если увольнение дадут, домой нагряну! Пока!

— А там и мама как раз из санатория вернется! — бодро воскликнула бабуля. — Пока, Антошка! Приходи! А я твою любимую шарлотку испеку!

Ах вон оно что! Ну теперь понятно, почему мы сегодня на пару с детдомовцем Димкой были без провожатых.

А я за давностью лет и забыл совсем, что в августе семьдесят восьмого мама укатила в пансионат Воровского под Лугой... К субботе она вернется. А значит, мне кровь из носу надо в этот день попасть в увольнение!

А вон, кстати, и сам Димка Полозов! Несется ко мне со всех ног.

Интересно, что ему надо?

— Я его ищу, ищу, а он будто каску надел! — попенял мне детдомовец, подбегая ближе. — Ни фига не слышит! К забору чеши! Тебя там ищут!

— Вахтер, сапер и нищий? — на всякий случай поинтересовался я. — Так?

Тут лучше быть бдительным и все проверять. А то был у нас такой прикол в школе. А школьные приколы, само собой, имеют свойство кочевать в другие учебные заведения.

— Какой такой сапер? — уставился на меня бесхитростный парень. — К забору беги! Ждут тебя!

Меня? Ждут?

Бабуля — дома. Мама — в санатории.

Интересно, кто бы это мог быть?

Глава 3

— Здоров, "Молот"!

— Ну ничего себе ты вымахал! Четко!

— А важный-то какой! Прям адмирал, ни дать ни взять!

Вон, значит, кто меня ждет! Не соврал Полозов!

Я улыбался во все тридцать два. Как же здоровски было снова увидеть "своих" школьных друзей!

Вон они, стоят за забором, скалятся. Пришли навестить меня в первый учебный день. Прямо с "Васьки" на Петроградку прикатили, как только в школе уроки закончились. Все мы жили в одном дворе и, как водится, учились в одной школе.

Рыжий, коренастый Лешка Баринов по прозвищу "Барин". Рубаха-парень, весельчак и балагур. И по совместительству мой одноклассник. Анекдотов у "Барина" на сто лет вперед припасено. Как ни встретимся, так он начнет: "В общем, слушай, "Молот"! Приказал как-то царь русскому, поляку и немцу..."

Сема Костеренко, он же "Костыль", он же "Каланча". Белобрысый, долговязый и молчаливый. Отличник и ходячая энциклопедия. Тоже мой бывший одноклассник.

А вот и Гришка Маслаков. "Мосол" — так мы его еще с садика звали. Черноволосый и смуглый. Он, в отличие от Семы и Лешки, моих одноклассников, учился на класс старше. А посему уж год как ушел со школьного двора под звуки нестареющего вальса и поступил в радиотехнический техникум.

Гришка у нас — технарь до мозга костей. Еще в четвертом классе парень сам собрал приемник на зависть всем пацанам в округе и получил почетную грамоту в радиокружке. А уж сколько канифоли "Мосол" переплавил и сколько деревянных столов дома пережег — сказать трудно!

— Ребзя! — искренне воскликнул я. — Как же я рад вас видеть!

Это была чистая правда. Ведь это в их мире мы в последний раз пересекались в мае, пока ребята по своим "Орленкам" да "Артекам" не разъехались. А в той, прошлой моей жизни я уж и не помню, когда виделся со старыми друзьями. Разбрелась наша старая компания с "Васьки". Развела нас жизнь, как шлюпки в море...

Гришку я видел, дай памяти, году этак в восьмом. Случайно с ним в метро пересеклись, на "Техноложке". Я тогда даже не сразу признал в полысевшем и пополневшем мужике в очках старого приятеля. Поболтали мы с "Мослом" пару минут, обменялись телефонами, договорились встретиться, да так и не встретились.

С "Костылем" мы тоже всего пару раз пересекались. Да и "Барина" я тысячу лет уже не видел. Развелся Лешка и укатил в столицу на ПМЖ. Так, списывались с ним изредка в соцсетях, поздравляли друг дружку с праздниками. Вот, собственно, и все. Канула в лету подростковая дружба.

А тут — вон он, Леха! Молодой, веселый и не унывающий. И с запасом анекдотов размером с цистерну. И двое других моих друзей рядом. Все в сборе!

— Ну ни фига себе тебя обрили! — воскликнул "Барин", сдвигая мне на лоб бескозырку. — Лысый, как картошка. Ну? Давай, "Молот", рассказывай! Мы все внимание!

— Что рассказывать-то, "Барин"? — поинтересовался я, возвращая головной убор на место. — Пока нечего. Я ж без году неделя в училище. Живем тут, на Пеньковой. А учимся в здании, которое у "Авроры". Ты, Леха, через месяцок меня спроси. Вот тогда точно будет что рассказать!

— Ой, да харэ муму пороть! Давай валяй, как вас тут на цепи водят! — усмехнулся приятель. — Слушай, у вас тут реально прям, как на зоне! Вы там, наверное, даже в гальюн строем ходите!

— С дуба рухнул, что ль, "Барин"? — поспешил я защитить уже успевшее стать родным училище. — Аль не проспался? Никто нас тут на цепи не водит. И в гальюн мы строем не ходим. Хорош заливать! Гоняют жестко, это да. Ну так я сам хотел, никто силком не тянул.

— И что, правда так просто в город выйти нельзя? — поправив очки, деловито поинтересовался Сема "Костыль".

— Правда нельзя! — подтвердил я. — Только в увольнении.

— А на каникулах?

— У нас нет каникул, Сема. Каникулы у вас, гражданских. У нас отпуск!

— А сколько тебе учиться? — допытывался приятель.

— Два года, "Костыль"! Как и суворовцам...

— Капец! — искренне недоумевая, воскликнул "Барин". — Антоха, и нафига тебе это все? Два года плац полировать! Ты б лучше уж тогда восемнадцати лет дождался и в армию пошел!

— Раз пошел, значит, надо! — веско сказал я. — Отзынь! Ты ж сам знаешь, я не вчера решил!

— А тебе, "Молот", форма идет! — заметил третий приятель — Гришка. — Ты прямо будто повзрослел года на три. Цивильный, кстати, прикид! Рубашка такая... И воротник здоровский, с тремя полосками. Девки небось уже табунами за тобой ходят?

— Все в свое время, "Мосол"! — аккуратно съехал я с темы.

Личное — личным. Не привык я даже с лучшими друзьями девчонок обсуждать.

И поспешил поправить старого друга:

— Не рубашка только, "Мосол", а фланка. Не прикид, а форма. Не воротник, а гюйс. И полоски на нем не просто так. Вот ты, например, знаешь, в честь чего они?

— Откуда я знаю? — пожал плечами Гришка. — Это вон "Костыль" у нас — ходячая энциклопедия. Хоть прямо сейчас на "Что? Где? Когда?" отправляй. А я — парень простой, в "техане" учусь. Ну для красоты, наверное, придумали.

— И вовсе не для красоты, "Мосол"! — я важно поднял палец. — А очень даже символично. Три полоски на гюйсе сделаны в память о трех сражениях!

— Ни фига се... — протянул Гришка и потел кудрявый затылок перебинтованной ладонью. Опять, наверное, обжегся, когда детальки свои паял. — Ну ладно. Буду знать. Хотя так и не всосал, зачем это мне.

— Никита... — раздался откуда-то девичий голос. — А ты по мне скучал?

Я, краем уха продолжая слушать треп школьных друзей, повернулся.

Метрах в пяти от нас стояла парочка. Тот самый рослый нахимовец, который своими подмигиваниями девушке разозлил Костю Зубарева, и незнакомая девчушка лет шестнадцати. Маленькая, курносенькая, с рыжими косичками. Простая, но довольно симпатичная.

— Конечно, скучал! — беспечно ответил парень, жуя сорванную где-то травинку.

Соврал. Как пить дать, соврал. Уж я-то, опер, сразу это понял. Не скучал он ни секунды. Свистит, как дышит.

Девчонка смотрела на парня, как на принца. Уж она-то точно скучала. К бабке не ходи. За версту видно: влюбилась по уши. Вон стоит, за рукавчик его робко трогает. Надеется, что парень ее за руку возьмет. Но я сразу определил: Никите она — до фени.

Рослый, плечистый, подкачанный нахимовец явно привык к вниманию женщин. Смотрел на девушку, как на забавную вещицу, которая стоит дома на полочке, пылится, а по большому счету и нафиг не нужна.

— Тебе очень форма идет, Никита! — восхитилась рыженькая, нежно поглаживая парня по рукаву синей фланки.

Может, этот увалень все-таки раздуплится и возьмет наконец девчонку за руку?

Как бы не так.

— Она всем идет, — вальяжно ответил Никита, не вынимая рук из штанов.

— А почему ты мне не звонил? — спросила девчушка, глядя на нахимовца с нескрываемым восхищением.

— Я ж и так знал, что ты придешь, — равнодушно повел мощными плечами пацан. — Чего звонить?

Придурок, да и только! К нему девчонка фиг знает откуда на ночь глядя приперлась, чтоб только на любимого поглазеть. А он стоит, руки в брюки, ремень в руки... Обнял бы хоть!

И почему только девочки на таких западают? На тех, у кого гранитный камушек в груди.

— Никита, — девчонка наконец набралась смелости и сама взяла Никиту за запястье. — А ты в выходные в увольнение пойдешь?

— Наверное, — хмыкнул абсолютно равнодушный к ней парень. Но не отстранился. Просто молча смотрел, как девушка нежно держит его руку.

— А может, мы тогда в кино сходим? — обрадовалась малая.

— Не знаю, — дожевав травинку, наконец соизволил ответить "Казанова". Высвободил руку и, пригладив и без того прилизанные волосы, добавил: — Может, и не отпустят еще...

— Ладно, — девчушка расстроилась, но вида не подавала. — Ты позвони мне, если отпустят! Я, наверное, пойду... Мама ждет!

— Я тоже пойду! — все так же равнодушно ответил Никита. — У меня вечерняя поверка скоро. Давай, пока!

Девчушка привстала на цыпочки и потянулась губами к его щеке. Привыкший к женскому вниманию нахимовец нехотя наклонился. Барышня нежно чмокнула возлюбленного. И, уходя, еще разок обернулась и с теплотой поглядела на его рослую фигуру.

А парень, совершенно не раздосадованный ее уходом, насвистывая, двинулся прочь.

Я снова повернулся к пацанам.

— Кстати... — будто невзначай спросил я. — А как там наши?

Я так и не привык, что учусь не в девятом классе, а двадцать третьем. По привычке называл старых одноклассников "нашими".

— Наши? — беспечно поковырял в ухе Гришка. — А че им сделается? Живут, не булькают. "Грин", то бишь Сенька Гришаев, волейболист наш, бриться начал. Пришел на линейку, а у самого вся морда в пластыре. У него ж руки не для бритвы, а для мяча предназначены. Вот и получил "люлей" от завуча. Тема Белькович, тихоня, тоже отличился. На алгебре на спор съел сразу три шоколадки. Весь сыпью покрылся, в медпункт топать пришлось. Жизнь кипит, короче.

— А девчонки?

— Ха! — бодро вклинился Лешка "Барин". — Девчонки! Бери выше, "Молот"! Это уж не девчонки! Это прямо дылды! Ленку Морозову помнишь? Из "Б" класса?

— Ну?

— Так вот! Была замухрышка замухрышкой, со скрипкой все семенила. А сегодня ее увидел, и чуть челюсть подбирать не пришлось! Ноги от ушей, фигурка, все дела... Подойти хотел, поздороваться, позвать ситро попить... Да куда там? К ней сразу толпа десятиклассников выстроилась. Не пробьешься! А с уроков ее так и вовсе какой-то парень на мотоцикле забрал. Так-то!

Я улыбнулся. Знакомая ситуация. Сам, признаться, не узнал девчонок, когда пришел в школу в сентябре семьдесят восьмого... Словно нежданно-негаданно на конкурс красоты СССР попал. Не зря говорят, что советские девушки — самые красивые в мире!

— А Светка! Светка Борисова! — вмешался Гришка. — Клоп клопом была!

— А теперь?

— А теперь она меня на полголовы выше!

— А... — я очень хотел спросить еще об одной.

Но не успел.

— Нахимовец! — раздался недовольный окрик офицера-воспитателя Пименова. — Нахимовец! Я к кому обращаюсь?

— Я! — вытянулся я по струнке.

— Хватит трепаться! Вечерняя поверка! Бегом!

— Да, пацаны! — простонал, растянувшись на койке после отбоя, нахимовец Сашка Зяблик. — Я, кажись, все... Завтра не встану. Пусть меня в училище на БТР везут.

— С чего бы это? — удивился старшина Марат Ахметов. — Не встанешь — поднимут. За это, Зяблик, можешь не волноваться. Знаешь, как Нахимов говорил? "У моряка нет трудного или легкого пути, есть один — славный"! А вообще, чего это ты так рано сдулся? Вроде бы только учебный год начался. Да и лагерь позади. Должен уже привыкнуть!

У кого позади, а у кого и нет. Как-то там само собой сложилось, что и в той, и в этой жизни мне не довелось пройти курс юного моряка для нахимовцев в летнем лагере на Карельском перешейке. В прошлый раз меня выгнали на третий день пребывания, сразу после того, как я макнул наглого Женю Клячкина лицом в тарелку с горячей тушенкой. А в этот раз я попал в свое шестнадцатилетнее тело перед самым началом учебного года.

Другие-то ребята — уже почти настоящие "морские волки". Многому обучены. Хоть и ноют иногда, а уже знают и как койку застилать, и как строем ходить, пусть и с мозолями, и как бляху и "гады" — то бишь жутко неудобные форменные ботинки — начищать. А пятидесятилетний майор полиции Молотов только несколько часов назад узнал, что он, оказывается, теперь — снова нахимовец.

Что ж... Придется мне, так сказать, в одно лицо освоить курс юного моряка. По отдельной программе и в кратчайшие сроки.

— Не знаю, не знаю... — садясь на кровать и потирая сбитые в кровь ноги, скривился Сашка. — Нахимову, конечно, виднее. Но если нас и завтра так гонять будут, то, кажется, мой путь — в санчасть... Я в последний раз так ноги сбивал, когда электрички отменили, и мы с бабулей пятнадцать километров до дачи пешком топали. Даже в лагере, кажется, не так гоняли.

— В лагере мы, Зяблик, считай, цветочки собирали, — будто неразумному первокласснику, жалующемуся на строгую училку, втолковывал однокурснику Марат. — А сейчас — все! Начнутся реальные трудности. Что поделать, если Пименов кровь из носу решил сделать наш класс лучшим по строевой подготовке! Не отстанет от нас, пока своего не добьется!

— Я вообще-то думал, пацаны, что по-другому все будет... — расстроенно протянул Сашка, рассматривая бурые кровоподтеки на костяшках ступней.

— Что ты, капитан Кук, нас сразу в морской поход поведешь? — поддел наивного парня один из братьев-близнецов, то ли Рома, то ли Миша.

Пока ни один из нас не научился различать братьев Черепановых. Да что там мы? Даже офицеры понятия не имели, кто из них кто.

— Ну не то что бы... — промямлил бабушкин внук.

— Да харэ уже ныть! — вмешался Вадик Соколов, поднимая голову с подушки. — Будь мужиком, Зяблик! Вон, смотри! Полозов тоже ноги стер, а не ноет! Ты не дома. Тут все равны. Поблажек никому не будет.

Конечно, не ноет. Полозов у нас — кремень. Жаловаться с рождения не привык. Молча разделся, аккуратно сложил форму на тумбочке у кровати и нырнул в койку. Этому на первый взгляд тщедушному и простоватому пареньку, кажись, проще всего будет адаптироваться к жизни в казарме. Шестнадцать лет, проведенных в детдоме, его здорово закалили.

— И то верно, Вадик! — поддержал я Соколова.

Протянул руку к своей тумбочке и нашарил там пачку пластыря. Кинул Зяблику и посоветовал:

— На вот, Саня, заклей! А то завтра придется тебе сюда скорую помощь вызывать! И вот еще — перекись! Обработай, чтоб не загноилось ничего!

— Спасибо, Антоха... — обреченно вздохнув, кивнул Зяблик.

Поймал лейкопластырь, разодрал упаковку и, морщась от боли, начал обрабатывать лопнувшие мозоли.

— А че вы так на Зяблика накинулись, пацаны? — вступил вдруг в беседу немногословный и вечно окающий вологжанин Леня Шаров. — В "гадах" наших и впрямь все ноги в кровь стереть можно! Я поэтому сразу их как следует копытным маслом смазал. "Старшаки" подсказали. Работает метод!

— Кстати, парни! — вдруг воскликнул один из близнецов. — А вы в курсе, что у нашего командира Пименова тетрадка есть особая? "Кондуит" называется.

— Какой такой кондуит? — заинтересованно переспросил я.

— Такой! — братец Черепанов важно поднял палец. — Блокнот особой важности. "Кондуит". Ну, помните, как у Кассиля? "Кондуит и Швамбрания"? Не читали разве? Тетрадка, куда он все наши косяки записывает! Кто в наряде спит, кто больше всех двоек получает, у кого "гады" не вычищены...

— Да ну! — не поверил я. — "Кондуит и Швамбранию" я, конечно, читал. Только враки это все, про Пименова! Нафига это ему? Будто у офицера-воспитателя других забот мало!

— Вот тебе и "да ну"! — обиделся близнец. — Я правду говорю, Антоха! Пацаны из первой роты сказали!

— А ведь и правда! — подал голос второй близнец. — Я как-то не обратил внимания поначалу, а сейчас, как Ромка сказал, вспомнил! Пименов еще в лагере с каким-то пухлым блокнотом ходил... Он в училище сколько лет служит уже? Лет десять? Вот, наверное, с того дня и ведет!

— Не верю! — упрямо возразил я. — Просто старшим "питонам" охота нас, "карасей", разводить. Традиция такая. Дембеля завсегда "духов" разводят. Что в армии, что в нахимовском, что в суворовском... Вот и придумали байку про блокнот. А ты, Черепанов, как желторотик, на удочку попался.

— Ш-ш! — шикнул на нас Марат. Он, как старшина класса, обязан был следить за дисциплиной. — Верю — не верю, а давайте тише трещать, мужики! Отбой все-таки. Не ровен час, дежурный офицер зайдет и всем пистонов выдаст! И мне в первую очередь. А я вообще-то в субботу в "увал" попасть хочу.

— А мне пацаны из другого класса сказали, — хихикнул близнец, — что у них нахимовец есть один. Тоже все об "увалах" мечтает. Еще с первого курса только о них и говорит. У него даже кличка такая — "Увалень"!

— Парни! — вдруг громко шепнул сибиряк Колян Трофимов, лежащий на койке у окна. — У меня идейка есть!

— Какая? — зевнув, спросил я. — Не спать до утра? Знаешь, Трофим, так себе идея.

— Да не! — отмахнулся Колян. — Я не об этом. Короче! Ставлю кулек конфет "Кара-кум" тому, кто расскажет самую интересную историю! Только чур не про наш лагерь! А то он у меня уже поперек горла стоит!

— А про обычный можно? — воодушевленно приподнялся на кровати Леня Шаров. — Про пионерский?

— Можно! — великодушно разрешил владелец приза. — Про что угодно! Даже не про лагерь!

— Валяй, Шаров! — милостиво разрешил старшина Марат Ахметов. И скомандовал: — Ты первый! А потом по очереди. По ходу расположения коек. Только чур не выдумывать! Правду говори!

— Обещаю говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! — подняв правую руку и "окая", театральным шепотом начал Шаров. — В общем, так, пацаны! У нас под Вологдой лагерь был. Простой, без выкрутасов, но дисциплина — ух! Если на тихом часу не спишь или там ночью пастой кого намажешь, наказывали жестко. У вожатых это называлось "метод ботинка".

— Какого такого ботинка? — громко зевнул, спросил один из близнецов Черепановых.

— А вот такого! Самого обычного! Берется ботинок и кладется прямо посреди палаты. Разок отжался, встаешь, обходишь круг. Потом снова отжимаешься, только уже два раза, обходишь два круга. Потом три раза, и так далее.

— Ни фига себе! — громко воскликнул интеллигентный москвич Вадик Соколов. — Это же... Это же прямо какое-то самоуправство! Я бы точно родителям написал. И пусть меня тряпкой считают! Плевать!

— Кому ты писать будешь, "Сокол"? — хмыкнул Ленька. — Этот лагерь в такой глуши! Три дня лесом, два дня полем! Мы пока туда ехали, автобус три раза заглох. А последние два километра так вообще пешком с чемоданами шли. Сломался наглухо. Ближайшая почта — километрах в двадцати. А пока письмецо до дома дойдет — уже смена закончится! И все твои жалобы-пописульки — коту под хвост!

— И что? — взволнованно спросил один из близнецов. — Тебя так наказывали?

— А то! — поежившись от ночной прохлады, признался Ленька. — И не только меня. Попались мы разок с корешем, когда на тихом часу на подоконнике в карты резались. А вожатый как раз мимо проходил. Палата-то у нас на первом этаже была! Вот и спалил нас в окно! В общем, по тридцать подходов нам выдали.

— И сделали?

— А куда мы денемся? Правда, кореш мой, Васька, уже после восьмого сдулся, а я только на пятнадцатом... Чес-слово, пацаны, ноги потом будто чугунные были. Я даже в нахимовском лагере так не уставал!

— Жесть жестянская, в общем... — резюмировал Марат. — Ладно, примем за истину, хоть и кажется мне, что ты, Шаров, малость преувеличиваешь. Или даже не малость. Теперь Черепанов, Миша! Чеши! Мы все внимание!

— Я Рома, — поправил Марата близнец.

— Ну Рома...

— Да нет, на самом деле я Миша... — осклабился Черепанов. — Я пошутил.

— Давай уже, Рома-Миша! — теряя терпение, рявкнул Ахметов. — А то очередь к следующему перейдет!

— Ладно, ладно... — улыбнулся весельчак. — Слушайте, короче, пацаны! Это в июне было, еще перед поступлением. Нас с Ромкой тоже в лагерь родоки отправили. А там вожатая одна была. Ну... — близнец быстрыми взмахами рук нарисовал в воздухе женскую фигуру. — Такая... ну, в общем, на эту, из "Кавказской пленницы" похожа. Наталью Варлей. Смугленькая, стройная... Загляденье!

— И че?

— В общем, все пацаны в нее в первый же день повлюблялись. Письма с признаниями писали, под дверь подсовывали. А один, которому семнадцать было, храбрости набрался и на последнем костре даже предложение сделал! Вот! Только все без толку. А вот кое-кому — тут Миша Черепанов важно выпятил грудь, — очень даже свезло!

— Фьють! — присвистнул Марат. — Да ладно! Брешешь небось?

— А вот и нет! — обиженно протянул Черепанов. — По правде все! Честное пионер... ой, честное комсомольское! Мы с ней перед самым отъездом целовались!

— Да ну? — громко удивился кто-то из пацанов.

Но бдительный старшина Ахметов тут же поднял руку.

— Цыц, кому сказано! — и снова повернулся к близнецу. — Ну и как ее звали?

— Ее? — запнулся вдруг тот. — Ну... Ирина... Михайловна...

— Точно брешешь! — почесывая ногу, констатировал проницательный Марат. — Раз не сразу вспомнил. Я так и думал. Что вожатая была — верю. А остальное — враки.

— Конечно, враки! — хихикнул из-под одеяла второй близнец, Ромка. — Ее вообще-то Ирина Петровна звали, а не Ирина Михайловна. Мишка ей стихи писал и цветочки под дверь складывал... Даже фотку у нее свистнул и каждый вечер перед сном зацеловывал. А она даже имени его не запомнила.

— Заткнись! — Мишка Черепанов покраснел как рак, и пихнул брата кулаком в тощее плечо.

— Хорош! — осадил обоих братьев старшина. — Значит, так: Мишке незачет за то, что насвистел. Попытка упущена. Следующий — Зяблик!

— Ну давай, Зяблик! — подначил робкого Сашку один из близнецов. — Валяй! Неужто тебя бабушка в пионерский лагерь отпустила?

— Не-а! — честно и бесхитростно признался Зяблик. — Не пустила. Я вообще в пионерском лагере ни разу не был. Я и в училище-то практически тайком от бабули поступил. А просто историю из жизни можно?

— Давай! — разрешили ребята.

— Короче, — завел свой рассказ нахимовец. — Решил я как-то, пацаны, зимой недельку от школы отдохнуть. Третья четверть, все дела... Достало все. В общем, я кусок грифеля съел, чтоб температура поднялась. Даже градусник чуть-чуть на батарее нагрел. И подмышки перцем натер. Все, как положено. Набил кое-как до тридцати восьми.

— Фига себе ты бунтарь! — присвистнул один из близнецов. — Зыко! Так стало быть, с тобой дружить можно? А я-то, Зяблик, думал поначалу, что ты совсем пропащий...

— В общем, — не обращая внимания на говорливого близнеца, продолжал Сашка, — мамка мне поверила. Говорит: "Ладно, Саша, сиди дома, только марш под одеяло! И ноги попарь!". Я, само собой, дождался, пока она уйдет, повалялся чуток, а потом оделся — и на улицу. По двору пошлялся, на коньках покатался... А потом скучно стало. Мои-то друзья все в школе чалятся! В первой половине дня во дворе одна мелюзга гуляет. Ни в снежки, ни в хоккей не поиграешь! В общем, решил я домой вернуться — и понимаю: дверь захлопнул, а ключи забыл!

— И че? — не понял прикола вице-старшина Ахметов. — Вся история заключается в том, как ты мамку под дверью ждал?

— Да ты слушай! — воскликнул Зяблик. — Мы на первом этаже живем! И пару раз уже было такое, что кто-то из взрослых ключи забывал. Через окно потом лезли. Вот и я решил: почему бы и нет? Подтянулся — и вперед! Лезу, лезу, и вдруг чую: входная дверь хлопнула! Ну, я от испуга сорвался — и мордой в пол! С двух метров!

— Ни фига себе! — прошептал Ромка. — А кто пришел-то? Воры?

— Да какие воры, Черепанов! — вздохнул Зяблик. — Мамка с работы пораньше отпросилась. Ей соседка на работу позвонила, сказала, что в продуктовом у дома апельсины "выкинули". Вот она и побежала скорее очередь занимать. Одно радует: в школку я еще пару недель не ходил. И никаких выкрутасов ради этого устраивать не нужно было. Морда разбита, подозрение на сотрясение... Валялся в кровати, книжки читал и телек смотрел. Тот день до сих пор помню. И теперь жутко высоты боюсь!

"Выкинули апельсины", "занять очередь"... Как же это все знакомо!

Я был уверен: Зяблик правду говорит, в отличие от "свистуна" Мишки. Досталось ему и впрямь знатно. А посему есть все шансы на победу!

— М-да, ну и истории у вас! — констатировал я, закладывая руки за голову. — Кто отжимался, кто морду расквасил... Пацаны, да вам после таких нагрузок училище просто курортом показаться должно!

— А ты-то че молчишь, Молотов? — подал голос Трофимов. — Твоя очередь! Рассказывай давай, а то конфеты кому другому достанутся!

Тэк-с... Приплыли.

А что рассказывать-то?

Не про развод же. И не про то, как бывшая жена меня кошмарила жалобами на сына-подростка. Не про вечные придирки полковника Клячкина, который сейчас, к слову, сопит под одеялом тут, в кубрике. И вовсе даже еще не полковник.

Делать нечего. Уже не отвертишься.

И вдруг пришла мне в голову одна идейка!

Прокатит или нет?

— Ладно! — начал я. — Ребзя, слушайте!

Глава 4

— В общем, пацаны, я однажды предложение девчонке делал! — пошел я с козырей.

Предложение — это круто. Это — по-мужски. Это не какие-то там тайные поцелуи с пионервожатой. Точнее, с ее фотографией.

— Свистишь! — воскликнул Шаров.

— Свистит судья на футболе! — авторитетно заявил я. — А я правду говорю!

Пацаны, кажись, поверили.

— И че? — сглотнув, громким шепотом выпалил Ромка Черепанов. — Прямо с родителями знакомился?

— Само собой! — на голубом глазу подтвердил я. — Мы даже в гости друг к дружке ходили. Много раз.

— И прям целовались? — вовсю допытывался любопытный близнец.

— Конечно! — подтвердил я, усаживаясь поудобнее и натягивая повыше колючее одеяло. — Причем по-настоящему, а не как Мишка...

— И она согласилась?

— А то!

Я не врал ни секунды. Все так и было — и предложение, и согласие... И даже поцелуи в губы. Настоящие. Я и впрямь произнес заветные слова: "Прошу руки и сердца Вашей дочери!". В гостиной, перед родителями "невесты". И жениться всерьез собирался. Просто был там один важный нюанс, и пацаны его пока не знали.

— Вот это да! — ошалело пробормотал Марат. — Ни фига себе... Не рано ли? Тебе ж всего шестнадцать!

— А что такое, Ахметов? — невозмутимо спросил я. — Любви все возрасты покорны!

— И что? — приподнялся на локте Трофимов. — Прямо свадьба будет? Года через два?

— Не... — зевнул я. — До свадьбы дело не дошло.

— Да ну? — пацаны громко загудели. — Как это так?

— А она в другой садик перешла, — пояснил я без тени улыбки. — Ну вот и все. Прошла любовь, завяли помидоры...

Повисло молчание. А потом в кубрике разразился громкий хохот.

— Отставить! — всполошился старшина Ахметов. — Отставить!

Нахимовцы кое-как угомонились.

— Теперь Рома!

— Значит, так! — садясь на кровати, зашептал второй из близнецов. — У нас тогда в лагере День Нептуна должен был быть...

— Тс-с! — вдруг оборвал его Марат. — Стоп!

В коридоре послышались тяжелые шаги.

— Атас! Офицер-воспитатель! По койкам! — скомандовал Марат. — И чтоб ни звука мне! Сопеть в две дырочки! А победителя завтра определим!

— Ну что, Колян? — придирчиво оглядывая себя в зеркало, напомнил следующим утром после зарядки старшина Ахметов. — Я предлагаю твой кулек "Кара-кума" отдать Зяблику. Считаю, заслужил он подкрепиться сладким. Хотя хохма Молотова мне тоже очень понравилась. Есть желающие возразить?

Желающих возразить не было. Другие нахимовцы вчера ночью так сильно впечатлились рассказом Зяблика о падении с двух метров мордой вниз, что готовы были ему без разговоров отдать приз.

— Значит, единогласно! — довольно подытожил старшина Ахметов. И, одернув на себе идеально сидящую форму, скомандовал: — Давай приз, "Трофим"! Кстати, надеюсь, ты, Санек, поделишься...

— Само собой! — отозвался Сашка.

Скромный и вечно зажатый бабушкин внук был доволен не столько призом, сколько самим фактом неожиданной победы.

Колян послушно кивнул и деловито полез в свою тумбочку. А потом замер.

— Ты чего там застрял? — нахмурился кто-то из Черепановых.

— Парни... — Колян вынырнул назад с растерянной физиономией. — Нету. Пусто. Я же точно помню, клал в тумбочку целый кулек! На верхнюю полку. Мамка мне в сумку сунула!

Повисло тяжелое, гнетущее молчание. А потом кое-кто из пацанов недовольно присвистнул.

— Да-а... Развели нас, пацаны... Как пиво на вокзале.

— Вот придурок!

— Баклан! — в один голос выпалили близнецы Черепановы.

А один из них, кажется, Ромка, добавил:

— Вот ты трепло, "Трофим"! Сказочник омский! А я тебе поверил!

— Да были ж конфеты, честное слово! — под гнетом ругательств оправдывался красный как рак Колян. — Были! Я не вру, пацаны! Ну зачем мне вас обманывать?

Но мальчишки не удостоили его ответом. Хмыкнули, пожали плечами и молча разошлись. А Леня Шаров на выходе и вовсе пихнул "Трофима" плечом и процедил: "Придурок!".

— А я, признаться, был о тебе лучшего мнения, Трофимов, — процедил старшина, с неприязнью глядя на омича. — Это ж надо — подбить пацанов на конкурс историй, а потом какой-то вшивый кулек конфет зажать! Ладно. Фиг с тобой!

И сухо бросил оставшимся:

— Пошли в училище! Сегодня у нас первым лит-ра!

— Класс, смирно! — раздалась зычная команда.

Все "питоны", то есть воспитанники, и я в том числе, мгновенно подскочили, громыхая стульями.

В дверном проеме появилась высоченная, худая дама в длинном платье. Ее профиль сразу же мне напомнил Ахматову. Тот же нос с горбинкой. Такая же горделивая стать, тонкие руки... Это называется "порода". Такие люди всегда и всюду держатся с достоинством. Что бы ни случилось.

— Товарищ преподаватель! — бодро отчеканил Марат. — Двадцать третий класс на урок литературы собран. Старшина класса, вице-старшина второй статьи Ахметов.

— Отсутствующие есть? — строго спросила дама, кладя на стол журнал.

— Отсутствуют нахимовцы Шаров и Черепанов! — отрапортовал Ахметов.

— Причина? — все так же строго уточнила учительница.

— Они в наряде по камбузу!

— Садитесь! — милостиво кивнула "Ахматова". И важно представилась: — Меня зовут Елена Александровна. Фамилия моя Осинская. Я буду преподавать у вас русскую литературу...

— Слышь, Молотов, — вдруг пихнул меня сзади один из близнецов, вроде Мишка.

— Слышу, пока не жалуюсь! — едва слышно ответил я.

Я сразу определил: на уроках у "Ахматовой" лучше языком не трепать. Она по строгости едва ли уступит нашему преподавателю алгебры Нестору Гавриловичу по прозвищу "Синичка".

— Как насчет сегодня ночью этому жадине "темную" устроить? — шепотом предложил Черепанов.

— Какому жадине?

— Да этому, — Мишка дернул острым подбородком в сторону Трофимова.

Дела...

Разбитной, веселый, бойкий парень, душа компании, в одночасье был подвергнут остракизму. Даже сидящий рядом с ним миролюбивый Вадик Соколов будто бы невзначай отодвинулся подальше, всем своим видом показывая: "Не, не, мужики! Я не с ним!".

— Тормозни! — шепнул я, не поворачиваясь.

— Ч-чего? — не ожидавший такого ответа близнец даже заикаться начал.

— Того! — все так же, не поворачиваясь, бросил я. И добавил: — Охолонись! Колян сказал, что конфеты были. Стало быть, кто-то их спер. И пока не доказано обратное, Колян не виновен. Точка. А хочешь кулаки почесать — запишись в секцию бокса.

Мишка открыл было рот, желая поспорить, но тут раздался резкий окрик:

— Нахимовец! Нахимовец за третьей партой!

Близнец поднялся:

— Я!

— Представьтесь, разговорчивый нахимовец! — велела Осинская.

— Нахимовец Черепанов! — одернув фланку, бодро отрапортовал Мишка.

— Вы же в наряде! — недоуменно подняв изящную тонкую бровь, удивилась учительница.

— В наряде мой брат Роман! — пояснил близнец.

— Хорошо... А скажите-ка, нахимовец Черепанов, — вдруг спросила Осинская, — какие качества мужчины вы считаете лучшими?

Мишка, застигнутый вопросом врасплох, потупился. А потом, кинув на Трофимова взгляд, полный неприязни, вдруг выпалил:

— Честность!

— А еще?

— Еще... верность дружбе!

— Отлично, нахимовец, отлично... — внезапно ласково и тепло улыбнулась строгая Елена Александровна. — А скажите-ка классу, нахимовец Черепанов, какой герой из русской литературы, на Ваш взгляд, хорошо демонстрирует эти качества?

— Ну-у... — замялся парень. Он явно не рассчитывал, что ему устроят опрос, да еще перед всем классом. — Наверное... Наверное, Петр Гринев в "Капитанской дочке"! Настоящий мужчина!

— И какие же качества демонстрирует нам этот настоящий мужчина? — тонкие губы Осинской снова тронула улыбка.

— Хранит верность присяге, не идет на службу к Пугачеву... Не боится дуэли... — бодро отчеканил Мишка. — А еще, — тут близнец снова метнул взглядом молнии в Трофимова, — он не жадный! Взял и отдал свой тулуп бродяге!

Колян покраснел, хоть и был невиновен. Он явно уловил тонкий намек однокурсника. Уши его сравнялись по цвету со знаменем, висящим в классе.

— Интересный ход мысли, — улыбнулась Елена Александровна.

И, пристально посмотрев на Мишку, сразу задала следующий вопрос:

— А кто из героев, по-Вашему, является антиподом настоящего мужчины? Можно из любого произведения. Как Вам угодно.

Мишка снова замялся. Думал почти полминуты, нервно теребя ремень. А потом вдруг выдал:

— "Ромашка"!

— Какая еще ромашка?

— Ромашов... Из книги "Два капитана"!

— А! "Ромашка"... Миша Ромашов. Ваш тезка. Интересный пример... — согласилась Осинская. — А что именно Вам не нравится в Ромашове?

— Ну как же? — сбивчиво начал Мишка. — Он же просто козел!

— Нахимовец! — одернула его строгая учительница. — Выбирайте выражения!

— То есть, — мигом поправился Черепанов, — я хотел сказать, что он просто отвратительный, мерзкий человек. И как друг он вообще никакой!

— Например?

— Да масса примеров! — горячился близнец, поначалу запинавшийся. — Девушку, Катю Татаринову, отбить пытался у Сани Григорьева. Доносы на него клепал! А еще... А еще этот подлец галстук под залог давал поносить! Ну не мразь ли?

— Нахимовец! — сурово покачав головой, снова осадила близнеца Елена Александровна.

— Прошу прощения! — поправился Мишка. И, все так же с ненавистью глядя на Коляна, сказал, почти не скрывая намека: — В общем, я считаю, что человек, который себя так ведет, недостоин дружбы. И мужчина из него никакой!

— Садитесь, нахимовец! — выслушав пламенную речь, улыбнулась Осинская. — Хоть я и не приемлю подобные выражения, однако в целом с Вами абсолютно согласна. Вам пять! За честность и смелость мышления!

Поставила отметку в журнале и, взмахнув полой юбки, подошла к доске.

— Тема нашего сегодняшнего урока: "Мужество защитников отечества в русской литературе"...

Довольный Мишка плюхнулся на место и вытянул ноги под партой.

А вот Коляну не свезло.

На других уроках в училище ему сегодня тоже было не сладко. На алгебре Костик Зубарев, из которого обычно слова было не выдавить, кинул ему что-то очень хлесткое и колкое. А на уроке английского "Трофима" кто-то послал по-заморски. Даже я, почти не владеющий английским, понял, о чем речь. Благо из-за внезапно хлопнувшей от сквозняка рамы учительница Клавдия Андреевна не слышала отборного ругательства.

А на физподготовке бедный парень так и вовсе чуть не подрался с Мишкой Черепановым. Тот почему-то во что бы то ни стало вознамерился "уничтожить" Трофимова.

Я знал, кто ночью слямзил у "Трофима" кулек конфет. Точно знал. Потому что еще утром в умывальнике тайком увидел, как из кармана у воришки вывалились фантики и бумажный обрывок кулька с фамилией Коляна. Мама, видать, подписала перед тем, как сунуть сыну в сумку.

Воровато оглядываясь, пацан быстро запихал все обратно. Но было поздно.

Я не спешил сразу выкладывать все карты. Решил все-таки дать воришке шанс.

— Лучше признайся! — посоветовал я ему, когда мы в умывальнике остались одни. — А то хуже будет. Срок тебе до вечера.

Тот лишь недоверчиво хмыкнул. "Не боюсь, мол, тебя".

Зря.

Я твердо решил: ни за что не допущу, чтобы честный, добрый рубаха-парень Трофимов стал в классе изгоем.

— Голимый какой-то сегодня плов! — скривился за ужином нахимовец Клячкин.

— Плов как плов! — пожал плечами Вадик Соколов. — Мне даже очень нравится.

— Раз тебе нравится, значит, ты, Соколов, есть нормально не привык, хоть и в Москве живешь, — хмыкнул Клячкин. — Может, хоть с солью нормально зайдет. — И привычным барским тоном бросил: — Эй, кто там поближе? Молотов! Передай-ка соль!

— Соль? — почти ласково переспросил я. — А пожалуйста!

Быстро сунул руку в карман штанов сидящего рядом Клячкина и... плюхнул ему прямо в тарелку три фантика из-под "Кара-Кума" и обрывок кулька с фамилией "Трофимов".

Пацаны за столом замерли.

Они поняли все.

— Ешь, Клячкин! — невозмутимо пробасил я. Совсем как тогда, в лагере на Карельском перешейке. — Ешь! Наедайся!

Пацаны за столом замерли с открытыми ртами. Ложки с пловом зависли в воздухе. Будто кто-то на секунду остановил кадр фильма.

Пойманный с поличным Клячкин осекся. С его морды мигом сползла привычная барская спесь.

— Ах ты ж крыса... — сквозь зубы процедил старшина Ахметов, глядя на фантики и бумажку с фамилией.

Интеллигент Вадик Соколов лишь поправил очки и покачал головой. Костя Зубарев кинул виноватый взгляд на Трофимова и чуток пихнул его плечом. "Не сердись, мол, косяк вышел..."

"Трофим" в ответ лишь злобно дернулся.

— Слышь, Колян... — виновато шепнул Зубарев. — Ну! Не злись! Ошибочка вышла. Хочешь мой компот?

Парень, чья гордость была дичайшим образом задета, промолчал. А я, кажется, понял, куда он мысленно посоветовал Костику засунуть свой компот.

Молчал и Мишка Черепанов, понявший, что о-очень сильно облажался. Даже глаз на невиновного поднять не посмел. Только, пытаясь загладить вину, стыдливо пододвинул к Трофимову свою тарелку плова, к которой так и не успел притронуться.

— Да пошел ты! — прошипел Колян. Принимать угощение он не собирался.

И поделом. А я ведь предупреждал Мишку.

— Значит, так! — чуть слышно скомандовал Марат. — Как начнется личное время, всем участникам конфликта собраться в умывальнике. Черепанов, Трофимов, Зубарев — быть обязательно! Я тоже буду. И ты, Клячкин! Попробуй только не приди! Остальные — по желанию.

Пойманный с поличным виновник уже справился со смущением. Отодвинул от себя тарелку плова, усыпанную фантиками, и потянулся к компоту.

Да... Таким, как Клячкин, походу, все нипочем. Будто с гуся вода.

— Работаем ложками! — скомандовал старшина Ахметов, заметив, что дежурный офицер-воспитатель уже недовольно посматривает на наш стол. Того и гляди — словим замечание. А то и в "Кондуит" запишут.

В установленное время в умывальнике собрались все, кого назвали.

Пришли все. Все, кроме Клячкина, что, в общем-то, было ожидаемо.

Позже всех заявился Колян. Молча оперся об умывальник и скрестил руки на груди.

— Ну? — обиженно буркнул он. — Чего звали? Что еще на меня хотите повесить? Кражу котлет из столовой? Али часы у кого-то увели? Говорю сразу: я тут ни причем.

— Начнем! — велел Ахметов, не обращая внимание на его обиженное бухтение. — Черепанов! Миша! Ты больше всех выступал, тебе и первому слово! Не прячься там, выходи!

Мишка пугливо дернулся. Сделав над собой усилие, вышел из-за спин товарищей, набрался смелости и, откашлявшись, промямлил:

— Колян! Я был неправ. Погорячился и наговорил лишнего. Я баран.

И протянул руку:

— Ну? Дай краба!

"Трофимов" молчал, делая вид, что не замечает протянутой руки.

— Ну хочешь, вмажь мне! — близнец, поняв, что обычное "дай краба" не сработало, предпринял еще одну, отчаянную попытку. — По-вашему, по-сибирски! Хочешь? Чес-слово, даже защищаться не буду!

— Свистишь, — все так же скрестив руки на груди, наконец разжал губы сибиряк. — Как бы не так. Вы двое всегда гуртом держитесь. Как Шерочка с Машерочкой. Я тебя сейчас отоварю, а ночью, когда усну, вы с Ромкой от меня мокрого места не оставите.

— Ни фига! — подорвался близнец. — Сам виноват, сам и отвечать буду. Слово даю! Ну! Давай! Бей! Вот, видишь, даже не защищаюсь!

Здоровяк Колян хмыкнул. А потом неожиданно занес над головой близнеца крепкий кулачище.

Пацаны присвистнули.

Мишка зажмурился. Но защищаться не стал. Так и стоял, опустив руки.

Детдомовец Димка Полозов, стоявший рядом со мной, дернулся. Видимо, с чего-то решил, что может перешибить своей тонкой ручонкой кулак Трофимова размером с дыню.

— Стой! — тормознул я его, схватив за руку. — Не лезь! Сами разберутся.

— Хоп! — воскликнул вдруг Колян, совсем легонько смазав Черепанова по затылку. — Получи гранату! Ну? Доволен?

Парни рассмеялись. Удовлетворенный "местью" Трофимов и Мишка Черепанов пожали друг другу руки.

Народ одобрительно загудел.

— Ну вот и все! Было бы из-за чего ругаться!

— Стоп! — поднял руку Ахметов. — Не все еще! Теперь ты, Зубарев! Ждем!

Хмурый, черноволосый, похожий на ворона Костик отлепился от умывальника и нехотя подошел к Коляну.

— Был неправ, — коротко ответил он. — Признаю.

На этот раз несправедливо подверженный остракизму Трофимов артачиться не стал. Сразу сменил гнев на милость. Пацаны помирились.

— Ну? — бодро потер руки Мишка. — Все, предлагаю конфликт считать исчерпанным! Раз мы все замяли, и доброе имя нашего омича восстановлено, айда во двор, мяч покидаем! Я у пацанов из первой роты одолжил. Ну? Кто со мной?

— Не замяли! — вдруг подал голос Димка Полозов. — Погоди ты с мячом! Успеем еще покидать. Клячкин где?

— Его к начальнику училища вызвали! — пояснил Марат.

— "К начальнику вызвали", — недовольно пробормотал Димка. — Зуб даю, сам к дяде напросился, чай попить да про маму с папой поболтать... Ловко наш Клячкин слился. И причину придумал — не подкопаешься! У нас бы детдоме за такие пенки с конфетами гланды вырвали! И без наркоза!

— Не нуди, Полозов! — по-простецки попросил детдомовца Ахметов. — У самого кошки на душе скребут. И да, Колян! — он повернулся к Трофимову. — Я больше всех виноват! Как старшина, должен был сначала разобраться, что к чему.

Колян кивнул и первым протянул старшине руку.

— Проехали, — миролюбиво ответил он. И, нахмурившись, добавил: — А вот с этим субчиком что-то надо делать... Чем дольше я его знаю, тем больше мне кажется, что "темная" — не такая уж и плохая идея.

— Забудь! — я сразу пресек эту идею. — И вы все забудьте.

— Почему это? — вскинулся простодушный сибиряк. У него теперь к Клячкину были личные счеты.

— Потому это, — коротко ответил я. — Знаешь, к чему это приведет?

— Ну и к чему же?

— В лучшем случае — всех, кто в "темной" участвовал, просто вытурят. Клячкин мигом к дядьке-адмиралу с жалобами метнется. Можете не сомневаться. В худшем — мамочка его обежит всех знакомых врачей и постарается нарисовать сыночку какой-нибудь вред здоровью. Средней тяжести, например. И вот тогда у вас, ребятки, будут реальные неприятности. В колонию для несовершеннолетних, надеюсь, ехать никто не хочет?

— А "Молот" прав, — вынужден был признать Марат. — Я как-то сразу не допер, что мы уже не в школе. Пацаны, прошу всех не забывать: детство кончилось. Про махач портфелями на переменке можно забыть. Раз у нас теперь взрослые проблемы, то и решать их надо по-взрослому.

— И как же? — не унимался Колян, жаждущий справедливости. — Как будем решать взрослую проблему с Клячкиным?

— Жить дальше, — цыкнув, вздохнул старшина. — Учиться. Притираться друг ко другу. Становиться единым коллективом. Там видно будет, что с Клячкиным делать. А сейчас у нас, пацаны, есть одна задача: попасть в увольнение в ближайшую субботу. Все, баста! Скоро вечерняя поверка!

Задачу попасть в увольнение выполнили почти все. Из "наших" заветные увольнительные не получили только четверо. Двое — по уважительной причине. Леню Шарова поставили в наряд по камбузу. Вадик Соколов заступил дневальным.

А вот братцы Черепановы остались куковать в училище по своей вине. Один схлопотал аж два "лебедя" — по алгебре и физике, а другой получил наряд вне очереди за разговорчики в строю.

Нахимовцы преобразились до неузнаваемости. Хоть сейчас на парад на день Военно-морского флота! Фланки и гюйсы наглажены до хруста, брюки — тоже. Вычищенные бляхи блестят на солнце, как новенькие рубли... Ненавистные "гады" оставлены в училище. А вместо них надеты другие ботинки — "хромачи". И натерты так, что в них отражается ленинградское небо.

— Ну что, Саня? — уже на улице хлопнул я по плечу Сашку Зяблика. — Пойдем со мной в "увал"? А то что-то ты сегодня совсем одинокий морской бродяга. Айда в гости! Чаем тебя напою. Бабуля, небось, уже шарлотку испекла! А потом в кино двинем!

— Пойдем! — тут же охотно согласился Зяблик.

Но вдруг, кинув куда-то взгляд, помрачнел.

— Только...

Я повернул голову и сразу понял: кранты Сашкиному увольнению!

Глава 5

— Сашенька! — раздался окрик.

Зябликова бабуля собственной персоной. Тут как тут. Всего минутки Сашке не хватило, чтобы с ней разминуться.

— Сашенька! — с ходу затараторила пожилая дама, чмокнув внука в обе щеки и поправляя ему свежевыглаженный гюйс. — Значит, так! Сегодня у дяди Пети и тети Вали годовщина — сорок лет со дня свадьбы. Нам с тобой обязательно надо пойти! Давай быстрее!

Приплыли...

— Ба! — попытался было вяло возразить Зяблик, вытирая помаду со щек. — Ба! А ты чего пришла-то? Какая еще годовщина? Мы ж не договаривались! Идите с мамой!

— Мама сегодня занята! Ее на работу вызвали! — стряхивая с формы внука несуществующие пылинки, пояснила бабушка. — Владлена, сменщица ее, заболела. Мы с тобой вдвоем пойдем! А ты чего такой бука-то? "Чего пришла, чего пришла?". Бабушка родная пришла, а он не радуется! Поехали скорее!

— Да я этого дядю Петю вообще не помню! Кто это такой?

— Как не помнишь? — на голубом глазу воскликнула бабушка. — Мы десять лет назад к ним на тридцать лет свадьбы ходили!

— Ба! — вежливый и слабохарактерный Зяблик продолжал отчаянное сопротивление. — Да не помню я их вовсе! Десять лет назад я маленький был! И потом, я уже с товарищем договорился!

— Товарищ подождет! — строго возразила бабушка, мимоходом глянув на меня, как на насекомое. — И потом, сорок лет со дня свадьбы бывает раз в жизни!

Сашка кинул на меня понурый взгляд. Стало ясно: его корабль пошел ко дну. Бабушка выиграла сражение у Нахимовского училища.

Я, улыбнувшись, махнул рукой: "Иди, мол! Все, приплыли. Суши весла!".

Бабуля прихватила покорного внука под руку и поволокла на остановку, попутно о чем-то рассказывая.

Зяблику можно было только посочувствовать. Так долго пацан ждал свой первый увал, даже дни отмечал в карманном календарике — и все псу под хвост! Одетого с иголочки нахимовца ведут в гости, как слона по деревне, чтоб прихвастнуть перед родственниками: "Посмотрите, какой у нас Сашенька вырос!".

Вместо нормального отдыха в кино или каком-нибудь тире Санек будет грустно чалиться на семейном застолье. Зажмут пацана в толпе дальних родственников, которых он едва помнит, и заставят по сотому кругу рассказывать, как ему живется в училище.

А потом, само собой, потянутся бесконечные воспоминания про то, как оно было при Хрущеве и как стало при Брежневе... Какой-нибудь дед, тяжело крякнув, поднимется и обязательно выступит с докладом на тему: "Не та нынче пошла молодежь".

А под конец пойдут топорные тосты про Кремль, деньги и что-нибудь еще. А на десерт нашего Шурика наверняка заставят резаться с дедами в домино.

В общем, так себе времяпровождение для шестнадцатилетнего пацана.

Придется, пожалуй, как-то помочь бедняге вырваться из-под гипер-опеки не в меру заботливых родственников. А то такими темпами он, кажись, в кино без бабули сходит только в двадцать лет. А поцелуется в первый раз и вовсе только лет в тридцать.

Ладно. Чем смогу, помогу. Но позже.

А пока я повернулся к нахимовцу Зубареву, который стоял чуть поодаль, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, Костик? — предложил я радушно. — Пойдем тогда с тобой к метро? Ты же тоже вроде на "Ваське" живешь? По пути потрещим. Или ты тоже бабушку ждешь?

— Не, — коротко отозвался немногословный Костик. — Не бабушку.

Тут же стало понятно, кого ждал наш бука.

Легкой, воздушной походкой к училищу подошла девушка. Та самая, которая приходила к Костику на торжественное построение. Только платьице на Маше на этот раз было другое — салатовое, легкое, воздушное. А каштановые волосы уложены короной на голове.

Красотка, да и только!

Угрюмый Зубарев мгновенно преобразился. Выпрямился, расправил обычно сутулые плечи и широко улыбнулся. Поправил бескозырку и пошел к своей любимой так горделиво, будто только что в одиночку потопил вражеский крейсер. Обнял, чмокнул, взял за руку, и парочка неторопливо двинулась по Петроградской набережной.

Ревнивец Костик, видать, специально назначил даме сердца встречу чуть поодаль от училища. А то еще, чего доброго, ловелас Никита снова прицепится к его принцессе со своими подмигиваниями!

Ладно. Зяблик с бабушкой, Костик со своей Машей. А я, стало быть, потопаю один, по своей программе.

Погодка — шикарная! И не холодно, и не жарко. Солнце светит, но не шпарит так, как в июле. Самое настоящее начало осени! Все, как я люблю!

Навстречу мне шагали две девчонки-близняшки лет шестнадцати. Одинаковые, как под копирку. Будто наши братья Черепановы. Только в женском обличье.

— Бравым нахимовцам привет! — вдруг звонким голоском выпалила одна из них.

Улыбнулась, помахала мне рукой и звонко хихикнула.

— И барышням прекрасным хорошего дня! — охотно отозвался я, с наслаждением оглядывая красивых сестренок.

Как же хороши они были!

А потом я быстренько сориентировался:

— А приходите, барышни, к нам в училище на танцы!

— А не боитесь? Мы ведь придем! — снова хохотнула девчушка, та, которая побойчее.

Тогда так и знакомились: на танцах, в кино, на катке... А женились на однокласснице или на девчонке со двора...

Все просто, легко и понятно.

Вторая, более серьезная, тут же одернула смелую сестрицу:

— Не кокетничай, Вера! Это неприлично!

— Что же тут неприличного, Кать? А когда еще кокетничать, как не сейчас? В семьдесят, что ль? — хмыкнула девчушка. — Тогда уж поздно будет!

И снова помахала мне, крикнув:

— Обязательно придем к вам на танцы, товарищ нахимовец!

— Приходите! И подружек приводите! — крикнул я.

Еще раз улыбнулся красоткам на прощание. Добрался до станции метро, спустился по эскалатору и вскоре уже шагал по Васильевскому острову, вдыхая свежий, слегка пахнущий тиной воздух. И поймал вдруг себя на мысли, что совершенно не скучаю ни по своему старенькому смартфону, ни по Интернету, ни по прочим благам третьего тысячелетия... То, что сейчас — намного, намного лучше!

А вот и мой дом на Пятой линии! Бывший доходный дом купца Соловьева. Старый, четырехэтажный.

— Здравствуйте! — вежливо кивнул я бабулькам, обсуждающим на лавочке политику партии, рассаду и соседей.

И, не останавливаясь, прошел к подъезду.

— Глянь... Антошка пошел! Галки нашей! — воскликнула одна из них мне вслед.

И пихнула в бок товарку:

— Надо ж, бравый какой! Не узнать парня! И ладненький какой! А ты все: "Оболтус, оболтус!".

Ха! Бабушки-старушки в своем репертуаре. Не зря боится их порой даже участковый...

Я толкнул дверь подъезда и сразу вдохнул доносящийся откуда-то запах пекущегося пирога с капустой.

Все было как тогда... Деревянные почтовые ящики на стенах. Перила, на которых я вовсю катался, будучи мелким. Консервные банки-пепельницы на подоконниках. Надписи на стенах: "Коля + Света = любовь", "Кравцов из двадцать третьей квартиры - баран!"...

Вот они, "социальные сети" семидесятых. Сразу все про всех знаешь.

Я поднялся по лестнице на самый верх и, поковырявшись ключами в замке, отпер дверь.

Летом 2012-го мы с бывшей женой разъехались, оставив попытки склеить давно разбившуюся о быт любовную лодку. Ольга с семнадцатилетним сыном Витькой осталась в нашей двушке на "Гражданке". Бывшая не особо горевала. Напротив, радовалась, что избавилась наконец от "вечно пропадающего на работе" мужа.

Витек отнесся с пониманием. Ему вообще было не до родительских ссор. Парень готовился через год штурмовать двери мединститута. Ну а я, устав от бесконечных ссор, скандалов и выяснений, что я и кому был должен, и чью молодость сгубил, вернулся в родительский дом и начал обустраивать свой нехитрый холостяцкий быт.

Комната мне в наследство досталась самая что ни на есть расписная — целых двадцать семь квадратов. Побольше, чем некоторые квартиры-студии в Мурино. Высоченные потолки, огромные деревянные рамы, лепнина — правда, кое-где облупившаяся — и даже камин в углу. Только нерабочий.

Руки у меня растут откуда надо. И физической работы я никогда не чурался. А посему я довольно быстро из жилья, которое квартиранты-студенты маленько изгваздали за несколько лет, соорудил вполне приличную комнатку. Там подмазал, тут подкрасил в свободное от службы время. Даже прихожую подлатал.

А еще собственноручно собрал книжные шкафы в комнате, где расставил любимые с детства книги писателей-маринистов: и "Одиссею капитана Блада" Саббатини, и "Водителей фрегатов" Чуковского, и "Жизнь адмирала Нахимова" — старенькую, потертую синюю книжку Зонина, изданную еще в пятидесятых. Ее я прочитал одной из первых. А еще — "Мальчишки в бескозырках" Иванова.

И много-много других.

А теперь даже не верилось, что в последний раз я был тут всего несколько дней назад.

2012-й год остался далеко, далеко... впереди. Вместе с майором Молотовым. А я, Антоха, нахимовец в увольнении, стоял в прихожей большой советской коммуналки на восемь семей.

Все было, как тогда, в 1978-м, когда я, отчисленный, вместе с вещмешком понуро приплелся домой с вокзала.

Длинный, как туннель, коридор. На стенах — тазы, авоськи, сумки... Вдоль стен в рядок выстроились старые велосипеды. Этот, трехколесный, совсем маленький, принадлежит моему мелкому соседу Степке, живущему в комнате у самой кухни. Второй, побольше, "Школьник" — пятикласснику Вовке.

А вот и старая детская коляска. Притулилась в уголке, чтоб никому не мешать. Я уж и запамятовал, чья она сейчас. За этим девайсом у нас вообще очередь стояла. Сначала крохотную Маринку из второго подъезда на ней катали, потом она к Вовке перешла, а потом уж и к маленькому Степке...

Степке уж, дай памяти, года четыре стукнуло. В сад пошел. Стало быть, сейчас у коляски новый "хозяин", помельче. Обычное советское дело — многочисленный переход вещей из рук в руки.

В прихожей стояла обувная полочка, на которой были свалены десятка два чьих-то тапочек. А еще — обшарпанная тумбочка с тяжелым черным дисковым телефоном. Рядом — пухлая записная книжка. А на стене — приколотый булавкой пожелтевший листок с номерами аварийки, домоуправления и прочих нужных служб.

— Антошка! — окликнули вдруг меня, пока я, скинув свои начищенные "хромачи", аккуратно ставил их рядом с заполненной доверху обувной полкой.

Я обернулся.

В прихожую выплыла сухонькая, сморщенная старушка.

— Ты ли это, Антошка? — сурово поправив на переносице большие очки в роговой оправе, вопросила пожилая дама.

Голос у нее был поставлен отлично, будто у диктора на телевидении. А в этих очках она походила на большую суровую стрекозу.

— Я, Клавдия Матвеевна... — тепло улыбнувшись, ответил я. — Я, кто же еще?

Соседка моя. Бывшая школьная учительница. "Названная бабушка". Так я ее величал за глаза, когда вырос. Совсем маленьким я "Матвеевну" побаивался из-за ее строгости. Даже как-то дохлого мыша под дверь подкинул. А как подрос, полюбил.

Как же давно я не видел ее! Да и всех остальных тоже!

Всю свою жизнь Клавдия Матвеевна прожила в квартире на пятой линии. Кажется, еще в тридцатых сюда заехала. Строгая, но справедливая дама со временем стала у нас кем-то вроде старшей по квартире.

Должность, конечно, вымышленная. А вот власть у тети Клавы была вполне реальной. А все потому что она жила тут дольше всех. И теперешних тридцати — и сорокалетних дядь и теть она еще в ванной голышом купала. А то и по пятой точке могла надавать за непослушание. Разумеется, с согласия родителей, вечно пропадающих на работе.

Мне всегда казалось, что на этой худенькой, сморщенной женщине держится весь порядок в квартире. Именно благодаря ей вовремя подавались показания счетчиков, а сантехники из службы быта приходили трезвыми, всегда здоровались и делали свою работу идеально. Никто из квартирной малышни никогда не выбегал на улицу без шапки...

Так оно, в общем-то, и было.

— Неужто на побывку тебя отпустили? — все так же сурово вопросила "старшая по квартире". И пошутила: — Ну, раз в форме, значит, не вытурили!

— Так точно, Клавдия Матвеевна! — бодро отрапортовал я, вытянувшись в струнку. — Отпустили в увольнение!

Конечно, не вытурили. Уж теперь-то у меня мозгов побольше! И прежних ошибок я не допущу.

— Хорошо, что отпустили! — благосклонно кивнула дама. — Значит, заслужил!

И сдержанно добавила:

— Я там чайный гриб вам отщипнула. На столе стоит. И банки ваши там же, из-под варенья. Матери с бабушкой напомни, пусть показания счетчиков снимут. Мне до двадцать пятого числа подать надо.

— Хорошо, спасибо! — кивнул я и едва сдержал улыбку, не в силах справиться с очередным приступом ностальгии.

Вот она — еще одна советская коммунальная привычка. Испек пирожки — поделись с соседями. Вырос чайный гриб — не жмотись, раздербань на всех. Делаешь в большой тяжелой форме орешки со сгущенкой — само собой, пройдись по комнатам, отсыпь соседям от щедрот... А уж коли повезло отведать соседского варенья — банку обязательно помой и верни.

— Показания я, Клавдия Матвеевна, сам сниму, не переживайте! — добавил я, оглядывая себя в зеркало и одергивая форму. — Там к счетчикам лезть высоко! Маме с бабушкой неудобно, они роста маленького. А мне даже на лестницу залезать не надо! Не волнуйтесь. Все запишу, как надо!

— Хорошо! — снова сдержанно кивнула соседка и, горделиво держа осанку, удалилась в комнату. — Только не забудь!

Тут во входной двери заворочался ключ. А через секунду в проем просунулась вихрастая головенка.

— О! Здорово, Тоха! — воскликнул ее обладатель. — Какой ты стал! Военный, здоровенный! Я тебя и не узнал поначалу!

— И тебе не хворать! — улыбнулся я, узнав соседа, двенадцатилетнего Вовку. — Не узнал — значит, богатым буду. Это хорошо. Как жизнь молодая, Вован?

— Бьет ключом! — бодро ответил парень, вваливаясь в хату и потирая на лбу свеженькую шишку.

— Неужто по лбу?

— А? Да не! — рассмеялся юный сосед, поняв, на что я намекаю. Потер шишку, поморщился и пояснил: — Это я с велика навернулся! Кстати, Тоха, ты не знаешь случаем, как можно "дэшник" на велик придербанить?

— Чего придербанить?

— Ну... — замялся пионер, — моторчик, "дэшник". "Д-6" то бишь.

А! Понял, о чем мне втолковывает это юное вихрастое создание!

Как раз в это время, где-то в конце семидесятых, наш район, уж не знаю почему, охватила эпидемия строительства велосипедов с моторчиком. Система была, прям скажем, не очень надежная. Постоянно что-нибудь отваливалось, что-то приходилось настраивать. Помню, как сейчас: "звездочка" там едва ли не проволокой крепилась к спицам заднего колеса велосипеда. А может, проволокой и крепилась...

Стало быть, и мой сосед Вовка, у которого с рождения была склонность к экспериментам, решил попробовать модернизировать свой "Школьник". С Вовки станется: он еще, будучи детсадовцем, решил "полетать" с гаражей, приделав к спине самодельные крылья. Хорошо хоть обошлось — только руку вывихнул да пару пальцев на ноге сломал.

Опасно доверять идею с моторчиком таким, как Вован. С него, пожалуй, станется ломануться потом с горки на этом велике. Надо б его тормознуть чуток. А то, чего доброго, пропашет землю носом. И зубы там же оставит. А они уже, чай, у него не молочные. Новые не вырастут.

Так что пусть лучше юный Кулибин под чьим-нибудь присмотром экспериментирует.

— Ты, Вован, обожди с моторчиком! — посоветовал ему я. — В одиночку такое дело обтяпать трудно. Ты лучше знаешь что? — я вырвал из лежащей на тумбочке записной книжки чистый листок и, взяв карандаш, накарябал несколько цифр, — корешу моему набери, Гришке. Он в этом деле сечет. Технарь по призванию. Не зря в радиотехникуме учится. Скажи, что от меня, и он поможет. А без него не вздумай к велику с мотором лезть. Понял?

— Ладно, — улыбнулся пионер.

И, дернув дверь, скрылся у себя в комнате.

А я, довольный тем, что пристроил юного экспериментатора в хорошие руки, потопал в нашу с мамой и бабушкой большую комнату — туда, откуда уже давно доносился изумительный запах свежей шарлотки.

— Вот он!

— Явился, не запылился!

Меня приветствовали сразу несколько голосов.

— Привет, мам! — сглотнув, хрипло сказал я. — Привет, бабуль!

Вот они. Мои любимые женщины. Живые и здоровые. Те, кого я не видел... да, почитай, уже лет десять.

Мама в своем любимом праздничном синем платье с блестками. Волосы на бигуди накрутила. И бабуля, совсем еще даже не старая и без палочки, приоделась ради внука, впервые пришедшего в увольнение. Вон даже бирку с новой кофты снять забыла.

— Ну садись, адмирал! — гаркнула глуховатая бабуля. И не удержалась, чтоб не попенять: — А с гостями-то поздороваться забыл!

Да не забыл я. Просто очень уж рад был видеть своих родных. Вот и оторваться не мог.

Крепко обнял обеих женщин и только потом обратил внимание на других присутствующих.

— Привет, Антон! — смущенно улыбнулась Зойка, накручивая золотистый локон.

Соседка моя. Только не по квартире, а по подъезду. Живет двумя этажами ниже. Звонкая, веселая, говорливая. Младше меня на полгода. Этакая "пацанка", но в хорошем смысле. Настоящий друг.

С Зойкой Лаптевой мы с рождения знакомы. И куличики вместе лепили в песочнице, и в "казаки-разбойники" играли, и даже воробья хоронили. А еще она, как верный товарищ, стояла на стреме, когда я в первый раз в жизни попробовал курить за гаражами.

Тогда советские граждане редко меняли место жительства. Только если с кем-то менялись, получали новую работу в другом городе или же наконец дожидались долгожданного расселения коммунальных квартир. А так — где родился, там и пригодился. Некоторые и вовсе, как наша Клавдия Матвеевна, по восемьдесят лет в одной квартире жили.

Вот и были соседи друг другу кем-то вроде родственников. Без них праздник — не праздник. Даже если это первое увольнение сына/внука.

— Привет-привет! — по-свойски улыбнулся я ей, как старой знакомой. — Как дела, Зойка? Замуж еще не вышла?

— Да вот думаю, кто возьмет... — звонко расхохоталась красавица. И повернулась к сидящей рядом даме: — Да, мам?

— И Вам здравствуйте, — вежливо кивнул я Зойкиной маме, тете Рите. И вопросительно поглядел на маму с бабулей: — Ну что, приступим? Али еще кого ждем?

Глава 6

— Зачем кого-то ждать? — хором воскликнули бабуля с мамой.

И, точно гостя, принялись меня обхаживать:

— Ты садись, садись, Антоша...

С чего-то баня вдруг упала? У меня родичи, конечно, люди воспитанные, но цацкаться у нас в семье вроде ни с кем не принято. А сегодня — прямо царский прием!

Помимо шарлотки, на столе была целая куча разных вкусностей. Курица с картошкой. Три вида салатов. И даже дефицитная колбаса, привезенная мамой из московской командировки. И варенье из алычи открыто, которое мы на Новый Год берегли.

Ничего себе! Даже на мое шестнадцатилетие мама с бабулей стол скромнее накрывали...

Неужто первый увал круче днюхи?

— Ну что? — с ходу завела светскую беседу мама. — Как Вы там, Рита? Уже обосновались на новом месте?

— Почти, Галочка! — поудобнее устраиваясь за столом, ответила соседка. — Уже почти все распаковали. Книги, посуду...

— Вы куда-то переехали, тетя Рита? — удивился я. — А че мне не сказали? Я бы вещи помог перевезти!

Помощь соседям в СССР — дело добровольно-обязательное. Отлынивать не смел никто. Тем более что Лаптевы нам и впрямь были почти как родственники.

— А ты что ж, Антошка, не слышал? — вытаращилась бабуля. И вместо Зойкиной мамы ответила: — Почитай, две недели как... Ох ты ж, ешки-матрешки! Вот я голова два уха! Ты же все в училище своем пропадаешь!

В училище я теперь долго пропадать буду. Целых два года. И сделаю все, чтобы подлец Клячкин в этот раз не вставил мне палки в колеса.

Женьке, кстати, сегодня тоже подфартило — досталась заветная увольнительная. Только никаких бабушек возле спального корпуса на Пеньковой улице не наблюдалось. И девушкой он, судя по всему, пока не обзавелся. Аккурат в назначенное время Женьку ждала представительская "Волга". За рулем сидел хмурый усатый водитель. А рядом ним разместилась расфуфыренная дама — Женькина матушка.

Клячкин, бросив презрительный взгляд на топающих к остановке нахимовцев, деловито уселся назад. Машина мягко тронулась и вскоре исчезла из виду.

— Нам на Черной речке квартиру дали! — сияя, точно медный таз, горделиво пояснила тетя Рита. Будто школьница, которая окончила учебный год на одни пятерки. — Почитай, больше десяти лет в очереди стояли!

Десять лет? Да это по советским меркам практически вообще ничего! Мы вот с бабулей и мамой, как ни стояли, а так стоячими и остались. И после своего развода майор полиции Молотов торжественно вернулся в эту самую комнату.

— Ой, Галочка! Зинаида Трофимовна! — продолжала гостья. — Я ж вам совсем забыла сказать, мои дорогие: мы цветной телевизор купили наконец! "Рубин"!

Цветной телевизор. Еще один атрибут советской роскоши. Наряду с румынским гарнитуром и шестью сотками. А ежели у семейства Лаптевых и еще и новенький холодильник теперь имеется, то все — это семейство официально можно считать зажиточным. Не Клячкины, конечно, но где-то рядом.

— Ну, тогда ждите в ответные гости! — добродушно пробасила бабушка. — За это точно надо выпить!

А мама, обеспокоенная тем, что мне, по ее мнению, досталось мало внимания, ревниво добавила:

— И за Антошкино увольнение! Да, сынок? Пойду-ка я за шампанским! Уже, наверное, остыло...

Шампанское! Дак это вообще праздник!

— Я сам, мам! — мягко остановил я родительницу. — Чай, не барин.

Встал аккуратно, чтобы ненароком не задеть хорошенькие ножки сидящей рядом Зойки. Открыл старенький дребезжащий холодильник "Бирюса", вынул бутылку "Советского" шампанского, аккуратно открутил мюзле и едва слышно ухнул пробкой.

Уф-ф! Получилось!

А то в прошлый раз, когда мы на хате у Гришки "Мосла" праздновали его шестнадцать, пробка в люстру улетела!

В прошлый раз... Три с лишним десятилетия назад...

— А чего по-гусарски то не открыл, Антошка? — хихикнула Зойка. — Или вас там не учат?

— Кортик еще не выдали! — в тон ей ответил я. — Как дадут — сразу зови, Зойка! Специально для тебя устрою представление!

— Антошка! — заговорщически подмигнула мне бабуля, пододвигая пустой бокал. — А себе? Ну глоток-то можно! Чисто символически! За встречу!

— Нет, ба! — категорически отказался я. — Не обсуждается. Нам нельзя. У нас в училище железная дисциплина.

Правильно! Не хватало еще на вторую неделю пребывания в Нахимовском проблему на ровном месте схлопотать.

— Ну ты чего, мама?! — укоризненно посмотрела на бабулю родительница. — С толку ребенка сбиваешь!

— Я не ребенок! — поспешил я уточнить. — Я нахимовец!

— Вот-вот! — горячилась мама. — Он нахимовец! Нельзя, значит, нельзя. Хочешь, чтоб его отчислили?

— Ой! — отмахнулась по-простецки бабуля. — "Отчислили". Не говори ерунды. Ладно, проехали. — И повернулась к Зойкиной маме. — Так ты говоришь, Рита, квартира у вас угловая?

— Угловая, — довольно выпятив грудь, пояснила тетя Рита. — И комнаты смежные. Но, конечно, после двадцати лет жизни в коммунальной квартире это — просто дворец! Кстати, Зинаида Трофимовна! Помните, Вы в мае рассадой делились? Так вот, докладываю: помидоры в этом году вышли — просто загляденье! Я уже двадцать три банки закатала! Вы, кстати, приходите, я Вас угощу!

Ну все, началось.

Сейчас потекут разговоры на извечные советские темы: теснота, квадратные метры, ковры под цвет обоев, рассада... Я, слушая разговоры родственников и старшей соседки, даже почуял какое-то единение с Сашкой Зябликом. Тот сейчас тоже, наверное, сидит где-нибудь за столом, зажатый со всех сторон соседями, и слушает беседы о политике партии и ста способах сделать закатки из помидоров.

Родных-то я, конечно, очень рад был видеть. Да и к Зойке с ее мамой испытывал дружескую симпатию.

Но вот от душных светских бесед меня всегда клонило в сон. Что поделать? Такой уж я уродился.

— Скучно, да? — тихонько шепнула мне на ухо Зойка.

Она всегда меня понимала.

— А сама как думаешь? — тоже шепотом ответил я. — Я сейчас усну!

— У тебя бабуля Зинаида Трофимовна хоть юморная, — заметила давняя знакомая, слушая, как бабушка вовсю рассказывает какой-то бородатый анекдот про Хрущева и кукурузу. — А с моими родичами от скуки можно кони двинуть! А еще, как нам квартиру дали, так от постояльцев отбоя нет. То тетя из Краснодара в гости намыливалась — еле отвадили. То теперь дядька из Мурманска вписался. Уже неделю у нас тусуется. Вздумал меня жизни учить: "Нехорошо, Зоечка, — говорит, — джинсы носить! Тлетворное влияние Запада".

— Ха! — вспомнил я вдруг эпизод, который за давностью лет, казалось, совершенно стерся из памяти. — И у меня давно... Ну, то есть недавно... на экзаменах одна хохма вышла. Прикинь, Зойка, офицер какой-то докопался: "Вы, — говорит, — молодой человек, зачем на экзамены в училище в джинсах пришли? Нехорошо это". И тоже какую-то политику партии задвинул про влияние Запада и все такое. Я уж думал, меня зарубят. Ан нет — взяли...

Мама, бабуля и тетя Рита тем временем закончили обсуждать рассаду и переезд и сосредоточились на теме очередей и дефицита. Мы с моей подружкой Зойкой почти смирились с тем, что первый увал у меня пройдет в стиле бедолаги Зяблика.

Как вдруг...

— Ой! — переполошилась вдруг тетя Рита. — Вот я тетеря!

— Ты чего, мам? — удивилась Зойка. — Опять, что ль, вспомнила, что утюг забыла выключить? Не волнуйся! Я перед тем, как уйти, три раза все проверила. Утюг выключен, плита тоже, окна закрыты. Кошка никуда не выскочит. Не волнуйся. Ешь шарлотку!

Я вспомнил: Зойкина мама, в отличие от веселой, бесшабашной дочки, была знатной паникершей. Вот и сейчас на ровном месте она чего-то подорвалась.

— Да я не о том! — отмахнулась старшая гостья.

И схватив стоящую рядом на диванчике объемистую сумку, начала в ней рыться.

— Вот! Держи, Зоечка!

— Это что? — не поняла Зойка, держа в руках две бумажки.

— Да билеты ж! — пояснила тетя Рита.

— Зачем? — недоумевала подружка.

Ее мама закатила глаза.

— "Зачем", "зачем"! За тестом... Тетя Клава, соседка наша из тридцать четвертой квартиры, должна была сегодня с мужем в кино пойти.

— И че?

— Суп харчо! — отрезала родительница. — Не знаю я! Планы у них изменились. То ли раскодировался он, то ли снова закодировался. В общем, мне билеты достались. Сходи! "По семейным обстоятельствам". Отличный, говорят, фильм.

— Сходи, Зойка, сходи! — вмешалась вдруг бабушка. И неожиданно добавила: — И гренадера нашего с собой возьми... Ребят! Погода-то хорошая! Ну чего дома-то сидеть?

— Я не гренадер! — снова поспешил я уточнить. — Я нахимовец!

Посмотрел на билеты. Время... место...

Последний ряд.

Ну, теперь ясно, к чему весь этот сыр-бор...

— Ладно! — я, дожевав еще один умопомрачительно вкусный кусок шарлотки, встал. — Зойка, пойдем! До сеанса полтора часа. Только погодите минутку: я показания счетчиков обещал снять.

— Ты тоже все понял? — хохотнула Зойка, когда мы с ней уже подходили к кинотеатру "Колизей".

— Нет! — я изо всех сил старался держать серьезную мину. — Уверен, это просто совпадение! Просто ни с того ни с сего вы с мамой решили зайти к нам в гости именно тогда, когда мне выпало увольнение. И совершенно случайно у тети Риты в сумке завалялись лишних два билетика в кино. На последний ряд...

— Да хорош уже! — по-свойски пихнула меня в бок своей нежной ручкой подруга.

— Э! — деланно запротестовал я. — Не бей меня! А то придется еще в санчасть училища ложиться с тяжкими телесными! А мне еще на уроки и в наряды ходить!

— У вас там и санчасть есть? — поинтересовалась Зойка.

— У нас там все есть! — горделиво сказал я. — Все по высшему разряду!

— Тогда не переживай, Антошка! — звонко рассмеялась давняя знакомая. — Шрамы украшают мужчин! Слушай, Антошка! Как-то неловко все вышло! Я ж не знала, что моя мама с твоими мамой и бабулей решат нам свиданку устроить... Еще и стол такой забабахали!

Да уж... Пришел домой на побывку, а попал будто на советский аналог передачи "Давай поженимся!"

А в общем-то, все прекрасно!

У меня в кармане — два билета в кино. Впереди — больше половины увала! Погода — просто сказка! Рядом — веселая, красивая подруга детства, которую я тысячу лет уже не видел. Не та понурая Зоя Ивановна Лаптева, которую я видел в нулевых. А бойкая, жизнерадостная Зойка!

— Что ж, — подытожил я. — Будем считать, что сегодня наши родственники нам с тобой организовали классный вечер. И даже избавили от необходимости обсуждать рассаду и важность правильной расстановки посуды в серванте... Кстати, Зойка! Поздравляю тебя с переездом! Искренне рад за тебя и тетю Риту!

— Спасибо! — отозвалась подружка. — Отдельная квартира — это, конечно, круто! Только у меня этот переезд уже поперек горла стоит!

— А чего так?

— Да мама с бабушкой кучу всякого хлама с собой на Черную Речку перетащили! — вздохнула Зойка, цокая каблучками рядышком со мной. — Подшивки журналов. Миллион банок для варенья. Штук пятнадцать кипятильников. Стопок десять тюли, которую мы никогда не вешали. И сервиз на одиннадцать персон, из которого мы так ни разу чаю и не попили...

— Почему на одиннадцать? — изумился я. — Вроде ж на двенадцать полагается?

— Одну чашку с блюдцем таки грохнули при переезде, — без всякого сожаления отозвалась давняя знакомая.

— Сестра живет на Киевской, а фочка — на Киевской.

— Значит, на одной улице живут?

— Как аз на азных! Она — на Киевской, а она — на Киевской.

В кино шел фильм "По семейным обстоятельствам". Народ, сидящий в зале, сдержанно хихикал. Мы с Зойкой, согласно билетам, разместились на своих местах в последнем ряду. Местах для поцелуев.

Только вот никаких поцелуев мы с ней вовсе не планировали. Я для Зойки был просто пацаном со двора. Своим, верным, надежным. Тем, кто всегда придет на помощь, даст списать домашку и защитит от нападок хулиганов. Да и она, веселая, громкая, шебутная, прочно заняла в моем сознании место подруги детства.

Но я ничуть не обижался на маму с бабушкой за неудачную попытку сватовства. Ведь все было просто прекрасно!

Советский кинотеатр семидесятых.

Никакой тебе гогочущей публики с пачками чипсов и огромными ведрами попкорна. Никакой рекламы на полчаса. Люди пришли в кино просто смотреть кино. Сидят и наслаждаются старым советским фильмом.

Хотя какой же он сейчас старый? Только-только в прокат вышел.

— Постой... Погоди... — раздался вдруг шепот неподалеку. — Я так не могу!

— Да ладно! Никто не смотрит! Ну чего ты ломаешься?

— Да не могу я...

Шепот становился все громче. Кое-кто даже потихоньку начал оборачиваться.

— Никита... Не надо!

Никита?

Я, оторвавшись от прехорошенького личика Марины Дюжевой на экране, посмотрел в правый угол.

На том же ряду, только в уголочке, примостилась парочка.

Ба! Да это ж Никита! Тот самый смазливый нахимовец, которого у спального корпуса на Пеньковой улице чмокала в щечку девушка.

Я наклонившись вперед, посмотрел внимательнее. В темноте, конечно, плохо разберешь, кто есть кто, но, кажись, и впрямь сегодняшняя спутница нахимовца Никиты не имела совершенно ничего общего с той, на чьем колене он сейчас примостил свою наглую и уверенную лапищу. Та — невысокая, кругленькая, курносая... Одним словом — простушка. А тут — прямо супермодель!

Но этой супермодели, кажется, была совсем не по нраву настойчивость ловеласа в бескозырке.

— Никита... Не надо! — девушка уже в третий раз убрала настойчивую руку нахимовца.

Тьфу ты! Да какой же это нахимовец? Так, название одно! Только форму позорит.

Испуганный шепот барышни становился все громче, равно как и грубоватые намеки ловеласа, соскучившегося в казарме по женской ласке. Кое-кто даже потихоньку начал оборачиваться.

— Да хватит уже! — наконец во весь голос вскрикнула девушка.

Никита негромко ругнулся. Народ начал оборачиваться.

— Слышь, пацан! — придвинувшись ближе, негромко, но веско сказал я. — Руки убрал от девчонки!

— А то че? — не убирая рук, отозвался "Казанова".

И снова повернулся к девчонке.

— А то я тебе их вырву и в одно место вставлю! — неожиданно поддержал меня другой голос.

Это еще какой-то мужик вмешался. Массивный и грузный. Сидел, зажав между ног огромный портфель, и устало обмахивался "Вечеркой".

Еще какой-то парень, длинноволосый и плечистый, сидящий на два ряда впереди, тоже сурово глянул на Никиту.

Наглец, который уже было вскинулся, замолк. Покорно убрал от девчонки свои клешни. Даже чуток отодвинулся. А после сеанса, зыркнув на меня, точно волк, быстро куда-то ретировался вместе с ней.

— Фу какой мерзкий тип! — не сдержалась Зойка, глядя на удаляющуюся холеную фигуру в нахимовской форме. И спохватилась: — Ой! Это из ваших, что ли? Я сразу как-то не сообразила.

— К сожалению, — хмуро ответил я.

— И чего она его сразу не пошлет? — недоумевала честная и бесхитростная подруга детства.

— Фиг его знает, зачем вы, девочки, красивых любите, — пожал я плечами. — Да хрен с ним! Больно нужно на этого субчика время тратить! Пойдем-ка лучше пройдемся! А то я вспотел уже тут сидеть.

— Слушай, Антошка! — предложила Зойка. — А может, по ситро? За встречу! Ну раз уж шампанское тебе нельзя!

— Заметано! — согласился я. — По ситро. Я "Тархун" буду. Пошли! И потом по мороженому! Только чур, плачу я!

Эх, где же он... мой первый увал...

Как не бывал...

Снова двор Нахимовского училища. Десять свободных минут. Учебник английского и голова, которая, кажись, вот-вот лопнет от перенапряжения. Пятидесятилетний мозг нахимовца Молотова категорически отказывался воспринимать в душных коридорах ненавистный "Present Perfect". Надо срочно пролезть сквозь дебри этих "past" и "present". Потому что без должного знания "инглиша" меня сто пудов из училища выпрут, на радость Клячкину.

Вот я и вышел чуток прогуляться.

Может, хоть на улице хорошая мысля придет в голову?

— I have already finished my work... — бормотал я себе под нос, шатаясь туда-сюда вдоль забора. — Или I finished? Где Present Perfect? И в чем разница? И тут, и тут работа закончена...

— I have already finished, — раздался рядышком чей-то звонкий голос. — Если действие завершено, и виден результат — это Present Perfect. Например, ты в наряде помыл пол, и он чистый.

Я вздрогнул.

— Добрый день! — улыбнулась подошедшая к забору девчушка.

— Добрый! — я одернул форму, выпрямился и тоже подошел поближе.

Маша. Девушка моего однокурсника Костика.

— Зубарева Константина можно позвать? — вежливо попросила пришедшая.

— А чего нет? Можно, конечно! Шаров! — окликнул я Леньку, который терся поблизости. — Эй, Шаров!

— Чего? — добродушно отозвался парень.

— Зубарева свистни, будь другом! — попросил я. — Ты ж с ним постоянно ходишь! Знать должен, где он!

— Сей момент! — покладисто кивнул приятель и сосед по парте Костика.

И быстро зашагал по двору.

— А ты английский учишь? — спросила вдруг Маша.

И тут же потупила глазки и зарделась. Будто стеснялась своего вопроса.

— Йес! — вздохнул я. — Не немецкий точно. Хотя жаль. Так бы я хоть "Хенде хох!" и "Гитлер капут!" смог на уроке сказать.

— Во временах разобраться не можешь? — понимающе улыбнулась девушка.

— В них, родимых... — подтвердил я. — Я просто английский... ну, скажем так, давно учил.

Не признаваться же ей в самом деле, что с тех пор, как я в последний раз произносил фразу: "Who is on duty today?" прошло несколько десятилетий?

— Ой! — воскликнула вдруг Маша. — Сейчас, погоди! Помогу тебе.

Порылась немножко в своем портфельчике и протянула мне какой-то листочек, с обеих сторон исписанный мелким почерком.

— Вот! "Шпора" с временами! Тут все прямо подробно расписано. И настоящее, и прошедшее, и будущее... Когда что употребляется... Держи! Это я себе еще года три назад сделала. Сама пользовалась. Теперь уже не надо... Владей!

Вот это мне подфартило! Знатный подгон!

— Ого! — воскликнул я, беря неожиданный и оттого очень приятный презент. — Мерси тебе боку! То есть thank you very much, добрая фея!

И спохватился:

— Ладно, я пойду! Вон твой Ромео уже нарисовался! Пока!

— Ну что, пацаны? — громко воскликнул Ромка Черепанов, бодро плескаясь вечером в умывальнике. — Мы сегодня как? Сразу в люльку или еще потрещим чуток?

— Тебе точно лучше в люльку! — посоветовал ему "Мачта" — Марат Ахметов. — У тебя, Черепанов, глотка такая, что хоть боцманом на судно иди! Мигом офицер-воспитатель припрется. Когда ты орешь, аж на улице слышно.

— Да это я командный голос вырабатываю! — пошутил Ромка.

— А может, страшилки потравим? — предложил Леня Шаров. — Ну, самую чуточку. Каждый по одной!

— Пацаны! — зевнув, сказал Ахметов. — Вам не надоело?

— А че такого? — изумился Ленька.

— А то! — попенял пацанам серьезный старшина. — Я с вами каждый день, как в пионерском лагере. То на днях Ромка Мишку пастой хотел по приколу измазать, то теперь вот страшилки... "Гробик на колесиках", "Рука в стене"... Все еще детство в одном месте играет? Лично я сразу лягу спать! И Вам советую!

Я был согласен со старшиной. Спать хотелось отчаянно. Хоть спички в глаза вставляй!

Но сначала надо привести себя в порядок.

— Костик! — попросил я стоящего рядом Зубарева. — Мыло передай, будь другом!

Но тут случилось что-то странное.

Обычно вежливый, хоть и хмурый Костик, в этот раз проигнорировал мою просьбу. Злобно зыркнул на меня и, повесив на шею полотенце, потопал в кубрик.

Что это с ним?

Глава 7

— Вот что, Молотов...

Душный кабинет. Жарко, будто в сауне.

Под потолком лениво фланирует муха. За окном, судя по квадратику, заботливо передвинутому на настенном календаре — жаркий июнь 2008-го.

Толстые, жирные пальцы полковника Клячкина задумчиво барабанят по зеленому сукну стола. Грузное полковничье тело уютно расположилось в новеньком кожаном кресле. Это мы всем отделом новоиспеченному полковнику на подарок скинулись.

Тесновато там, конечно, его объемистому заду. Не рассчитано это кресло на сто тридцать килограмм веса. Но Клячкин счастлив. Ведь всего неделя прошла, как он обмыл погоны полковника. Получил наконец желаемое.

А я, недавний капитан Молотов, еле-еле до майора дослужился...

И ведь не скажешь, что когда этот грузный и абсолютно полысевший увалень был нахимовцем!

Сесть мне, разумеется, никто не предложил. Ничего, не сахарный, не растаю.

— Тут вот какое дело, Молотов... — нехотя выдавил полковник.

— Какое именно, товарищ полковник? — вытянувшись в струнку, невозмутимо спросил я.

Как-то даже непривычно, что на моих плечах — теперь погоны майора. А я уж было смирился с тем, что до пенсии прохожу капитаном.

Полковник собирался с мыслями. Видно было, что разговор этот ему неприятен.

— Этот Виталик... — скривившись, будто проглотил что-то горькое, дернул шеей полковник. — Точнее, Виталий Углов... Помнишь этот случай?

Тот случай я хорошо помнил. Произошел он всего пару месяцев назад.

Виталий Углов. Московский мажор. 1990-го года рождения. Салабон совсем. Только-только стал совершеннолетним. И сейчас под подпиской о невыезде. Сидеть бы ему в СИЗО, да повезло — попросили за него "сверху".

Хорошо отпраздновал Виталик свои восемнадцать. Сначала потусил с корешами в клубе, где они, само собой, закинулся горячительным и чуть не подрались с охраной. А потом ему и другим папенькиным сынкам стало скучно. Вот и решили пацаны пойти "погулять".

Прогулка была недолгой — отойдя всего метров триста от клуба, компания мажоров встретила какого-то улыбчивого паренька с ирокезом. Шел себе парень спокойно, никого не трогал, слушал музыку в наушниках и подпевал тихонько. Так нет же, обязательно надо было пристать! "Куда идешь, че такой дерзкий? Широкий, что ли, обойти не можешь?".

Пацан с ирокезом был не то что бы хлюпиком. Здоровый парень. Просто никак не ожидал нападения. Драться, видимо, не привык и не любил. Да и куда ему переть против троих лощеных и поддатых парней? Он же не Рэмбо.

Когда эти отморозки поняли, что малость попутали берега, было уже поздно. Неформал, истекая кровью, уже валялся в отключке с дырой в башке. И сейчас потерпевший 1989-го года рождения куковал на больничной койке. Ирокеза на нем больше нет — сбрили перед операцией. А есть тяжелая черепно-мозговая травма и множественные переломы. Даже кушает наш потерпевший через трубочку.

А всей гоп-компании, само собой, светит зона за нанесение тяжких телесных.

— Тут вот какое дело, Молотов... — нехотя пробормотал полковник. Видно было, что разговор этот ему неприятен. — Этот шкет... В общем, он куму моему родичем доводится.

Ах, вон оно что!

Теперь понятно, зачем меня к начальству на ковер дернули. Надавили на полковника сверху. А он, в свою очередь, на меня решил давануть.

Клячкин опять за свое. Все надеется, что я подтасую факты в деле одного столичного мажора.

Я молчал.

— Оглох, что ль, Молотов? — крякнув, повысил голос Клячкин.

— Никак нет, товарищ полковник! — холодно отозвался я, не глядя на начальство.

— Я говорю, куму моему...

Я упорно делал вид, что не понимаю, о чем речь.

— Хорошо, товарищ полковник. А от меня-то что требуется?

Клячкин плюхнулся обратно в новенькое кресло. Оно жалобно заскрипело под полковничьим весом.

— В общем, так... — пальцы-сосиски снова забарабанили по столу. — Там не все так однозначно...

— Все однозначно, товарищ полковник! — отчеканил я. — Там 111-я статья полным ходом светит...

Уже расслабившийся было "полкан" рассвирепел. С неожиданной для его комплекции ловкостью подскочил и, нависнув над столом, уперся в меня маленькими глазками.

— Ты мне, Молотов, Ваньку не валяй! — под оплывшими толстыми щеками полковника заходили желваки. — Али я тебе не говорил?! Ты со своей жаждой справедливости у меня уже поперек глотки сидишь! Достал хуже горькой редьки!

Я не говорил ни слова. Просто ждал, пока закончится истерика.

Да уж... Со стрессоустойчивостью у Клячкина явно были нелады. Подкидывается по любому поводу. Если б не связи, хрен бы этот самодур и скандалист дослужился до полковника.

Первичный приступ вроде прошел. Клячкин, тяжело дыша, снова плюхнулся в кресло, вытер платком испарину, выступившую на лбу, и, дернув красноватой шеей, расстегнул воротник форменной рубашки.

— Этот Виталик, — уже более спокойно продолжило начальство, — пацан совсем.

— Ему восемнадцать, — резонно заметил я. — Детство давно кончилось. И потом, товарищ полковник, он не "бомбочку" из тетрадного листа с балкона бросил. И не стекло из рогатки выбил. Он со своими дружками человека инвалидом сделал.

— Да хорош тебе, Молотов! — зыркнул на меня исподлобья полковник. — Че ты мне тут лепишь? Каким инвалидом? Заживет на этом чудике все, как на собаке. Башку ему прооперировали. Переломы срастутся. А пацан уже получил свое. Папаша лещей дома выписал. Я его батю хорошо знаю. Рука у него горячая.

Поздновато выписал. Надо было выписывать гораздо раньше. Когда в дурной голове малолетнего ублюдка только-только начали появляться идиотские мысли. Тогда "лекарство" подействовало бы гораздо эффективнее. А сейчас поздно давать поджопники и мороженого лишать. Этот Виталик — давно не детсадовец. Пусть отвечает по всей строгости.

— Он же вроде первым в "Скорую" позвонил... — продолжал полковник.

— В "Скорую" позвонил свидетель! — поспешил уточнить я. — А подследственный, который куму Вашему родичем доводится, со своими приятелями, то есть подельниками, решил смыться, как только понял, что дело швах. Хорошо хоть неравнодушные граждане вмешались и задержали всю компанию.

— А может быть, и сам позвонил, — явно на что-то намекая, протянул Клячкин. — Сразу осознал и раскаялся. Ведь возможен такой исход событий. Да, Молотов? Позвонил в "Скорую"... Оказал первую помощь пострадавшему...

Ах вон оно что...

— Нет, товарищ полковник! — отчеканил я. — Не может.

Клячкин снова рассвирепел. Даже с места вскочил и подбежал ко мне.

— Сдай назад, Молотов! — прошипел он, брызжа слюной. — Хорош корчить из себя рыцаря без страха и упрека! А не то...

И попытался схватить меня за грудки.

Я не дал. Вовремя перехватил пухлые запястья и с силой оттолкнул от себя грузное тело полковника.

А потом вдруг все пропало. И я провалился в тяжелую, липкую, давящую темноту.

***

Что-то скрипнуло.

Я дернулся и открыл глаза.

Никакого душного кабинета нет и в помине. Надо мной — свежевыбеленный потолок казармы Нахимовского училища.

Делся куда-то и полковник Клячкин, крайне обеспокоенный тем, что юный родственничек его кума вот-вот отправится мотать заслуженный срок.

Ан нет. Никуда не делся мой давний оппонент. Тут он, родимый. Никуда не пропал. Только весит он сейчас килограмм на пятьдесят меньше. И до полковничьих погон ему еще, как до Китая пешком. Никакой он не полковник, а очень даже "рыбан", "рыба"... Новичок то бишь. Настоящим "питоном" он позже станет.

Змея тут ни причем. Просто нахимовцы так издавна сами себя называли. Еще с сороковых годов, когда в училище постигал азы морского дела отец нашего "Мачты" — нахимовец Карим Ахметов, один из первых "питонов". Все они — воспитанники. Для простоты — "воспитоны". А еще короче — "питоны". А училище — "Питония". Так и повелось.

Я зевнул, потянулся и повернулся на бок.

И с чего мне вдруг приснился 2008-й?

Дело этого придурка я хорошо помнил. Клячкин, поняв, что я не пойду ни какую попятную и не стану подтасовывать факты, подключил тяжелую артиллерию в виде знакомых "наверху".

Ух и попили из меня тогда моей майорской кровушки! Прессовали "сверху" знатно. Были и звонки, и вызовы на ковер, и повторные настойчивые просьбы "быть лояльнее"...

Но я не сдал назад ни на миллиметр. И мажор, и его подельники получили свое. А вот меня потом о-очень долго лишали премии... И майором я стал гораздо позже своих сослуживцев. Да так им и остался.

— Э! — я вдруг встрепенулся. — Алло! Ты тут чего забыл? Я к тебе обращаюсь!

Пойманный с поличным ночной гость вздохнул и неохотно повернулся.

Костик Зубарев собственной персоной.

А он-то что у забыл у моей тумбочки?

— Зубарев! — зевая и садясь на кровати, протянул я. — Чего ты приперся? Насколько я помню, живешь ты через три койки! Что, спросонья тумбочки перепутал?

Костик молча. Стоял, спрятав руки за спину.

— Повторяю вопрос! — вздохнул я. — Пока без физического контакта. Нахимовец Зубарев! Что ты забыл в моей тумбочке?

Опять игра в молчанку.

— Значит, так, Зубарев! — веско произнес я. — Или ты молча даешь мне то, что у тебя в руках, или я завтра после подъема всем говорю, что ты крыса! И вот тогда не обессудь. Считаю до трех, два пропускаю! Раз...

Ночной визитер нехотя вытянул руку вперед.

Через секунду в моей ладони оказался листочек, исписанный мелким бисерным почерком.

Я развернул его.

Да это ж та самая шпаргалка!

Листочек, который мне так вовремя подогнала девушка Костика Маша. Полезная и нужная вещица. Девушка Зубарева меня не обманула — там и впрямь английские времена были разжеваны "от" и "до". Даже такому тугодуму, как я, который язык Шекспира в последний раз практиковал больше тридцати лет назад, многое стало понятно.

А Костику-то она зачем? Он у нас вообще любитель истории. А инглиш ему — как собаке пятая. Парень зубрит, конечно, всякие там "be — was/were — been", но без особого удовольствия. Просто потому что надо. Без английского в училище никуда.

— Зубарев! — стараясь никого не разбудить, недоуменно прошептал я. — Ты с дуба рухнул? Нафига тебе инглиш на ночь глядя? Я уж было подумал, что ты в себе лошадь решил убить, и сигареты у меня в тумбочке ищешь...

Костик потупился. А потом взглянул на меня с нескрываемой враждебностью и зло прошипел:

— Что у тебя с ней?

— С кем?

— Ты знаешь, с кем? — Зубарев дернул тощими плечами, еще больше нахмурился и сжал кулаки. — С Машей. Откуда ты ее знаешь? И с чего вдруг вы с ней языками зацепились? Почему она тебе какие-то записки передает?

А! Дошло наконец! Ну, теперь понятно, с чего вдруг у Костика посередь ночи проснулась такая тяга к знаниям. Наш ревнивец в своем репертуаре.

— Стоп, стоп! — я предостерегающе поднял руку. — Хорош!

— Маша — она моя! — снова прошипел Зубарев, метая взглядом молнии из-под кустистых бровей. — Мы с ней уже год вместе!

— Все верно! — миролюбиво согласился я. — Маша — женский род. "Она моя". Молодец! Совет вам да любовь! Будет сын — назовите Антоном в мою честь. А теперь ложись-ка спать! Хорош лунатить! И "шпору" мою, — я, подавшись вперед, ловко выдернул из рук Зубарева листочек, — верни на базу. А еще раз увижу, что ты по моей тумбочке шаришь — я тебя вокруг нее узлом завяжу. Understand?

— Э, пацаны! — приподнялся на подушке проснувшийся старшина Ахметов. — Вы чего?

— Ничего, Марат! Все в порядке, — ответил я, снова укладываясь. Костик тем временем понуро протопал к себе в койку. — Просто тут некоторым на ночь глядя захотелось английский повторить... Спи!

— Слышь, Молотов! — одернул меня на следующее утро Марат.

Мы уже дружным строем притопали в учебный корпус.

— Слышу, пока не жалуюсь! — беззаботно отозвался я. — Иначе бы медкомиссию не прошел и в училище не поступил.

— Я серьезно! — нахмурился старшина Ахметов.

— Хорошо! — покладисто отозвался я. — Тогда я нахмурю брови! Ну? Так годится?

— Антон! — наседал старшина. — Что у вас с Зубаревым? Вы чего с ним цапаетесь? Я еще на завтраке заметил. Он на тебя зыркает, как ОБХСС на спекулянта.

— Цапаются кошки в цирке у Куклачева, — снова отшутился я. — А что с Зубаревым, я понятия не имею. Ты у него, Ахметов, сам спроси. Может, не с той ноги встал. Может, "гады" натерли. Или бляха на ремне жмет. Откуда я знаю?

Я прикалывался. На самом-то деле я, конечно, хорошо понимал, почему Костик, с которым у меня никогда не было никаких конфликтов, вдруг воспылал ко мне неприязнью.

Зубарев был самым настоящим, патологическим ревнивцем. Он ревновал свою Машу буквально ко всем: к соседу по парте, к прохожему, посмевшему ей улыбнуться, и, кажется, даже к фонарному столбу.

А уж ловеласа Никиту, воспитанника второго курса, он и вовсе готов был со свету сжить. Зуб даю: если б они с Угловым жили в одном кубрике, Костик бы точно ночью попытался придушить его подушкой. Только вот негоже "рыбану" на "старшаков" наезжать.

Вот и теперь у нашего Зубарева от ревности совсем крыша поехала. Бедная его Маша! Даже не представляю, каково гулять с таким Отелло. А ведь мы с ней всего-то парой слов перемолвились. Да вот шпаргалку она мне передала... Что ж теперь, в изменницы записывать бедную девчонку?

— Ладно, — отстал от меня старшина, поняв, что ровным счетом ничего не добьется. — Не хочешь рассказывать — не надо. Но мне проблемы в классе не нужны.

— Можно подумать, мне они нужны... — хмыкнул я.

И так забот полон рот. В пятьдесят лет вспоминать инглиш, тангенсы-котангесы и прочие премудрости — та еще задачка. А еще — строевая, наряды и куча всего прочего.

Но тут Ахметов резко подскочил, а следом за ним — и все остальные.

— Товарищ преподаватель! — хорошо поставленным командирским голосом отчеканил Марат. — Двадцать третий класс на урок истории собран...

— Хорошо, хорошо! — нетерпеливо отмахнулся вошедший — тяжелый, грузный историк Александр Матвеевич Подольский. — Сегодня без доклада. И так опоздал. Начнем!

Подольский плюхнул на стол объемистый кожаный портфель, уселся на стул и, обмахиваясь платком, начал:

— Начнем с опроса! Вам было задано подготовить к сегодняшнему уроку по одному интересному факту из истории русского флота, связанному с морской формой. Ну, что? Есть желающие кинуться грудью на амбразуру?

Не успел он договорить, как вверх взметнулась рука в синей фланке.

— Зубарев! — улыбнулся Подольский. — Ну, чем Вы нас порадуете?

Костик вскочил.

— У меня, — пригладив волосы, начал парень, — исторический факт, связанный с гюйсом.

— Так, так... — роясь в портфеле, отозвался препод. — Я весь внимание!

— Три полоски на гюйсе, — уверенно начал Зубарев, — знаменуют собой три великих морских сражения.

— Точно так! — улыбнувшись, подтвердил Подольский. — И какие же это сражения?

— Чесменское, — загибая пальцы, начал перечислять Костик, — оно было в 1770 году. Тогда наш флот разгромил турков... Гангутское, 1714 года... Мы тогда шведам задали жару! И... и Цусимское!

— К-какое? — переспросил историк. Довольная улыбка мигом сползла с его полного лица. — Какое сражение, нахимовец?

— Цусимское! — с гордостью отчеканил Зубарев, чрезвычайно собой довольный. — Тогда...

— Нахимовец Зубарев! — нахмурившись, перебил его Подольский. — Вы ничего не путаете?

— Никак нет! — гнул свою линию любитель ночных шастаний по чужим тумбочкам.

— А мне кажется, Вы не выспались! — рявкнул препод громко стукнув пятерней по столу. — С ума сошли? В Цусимском сражении 1905 года, нахимовец Зубарев, наша эскадра была полностью разгромлена!

— Вот это дал наш "Геродот"! — громко прошептал Мишка Черепанов. — Со всего размаху в лужу сел! А я-то думал, он сечет в истории!

Костик покраснел как рак.

— Стыдно не знать, нахимовец! — укоризненно покачал головой Александр Матвеевич. — Попали пальцем в небо! А еще вызвались первым отвечать! Ладно. С вашего позволения, я оставлю это выступление без оценки. Подготовитесь получше и ответите в следующий раз. Есть желающие поправить ответ Зубарева?

Я поднял руку.

— Молотов? — поднимая голову, уточнил преподаватель.

— Так точно! — вскочил я. — Нахимовец Молотов!

— Слушаю!

— Третья полоска на гюйсе, — отчеканил я, — нанесена в честь Синопского сражения 1853 года. Тогда российская эскадра под руководством вице-адмирала Нахимова полностью разгромила турецкую эскадру Османа-паши в Синопской бухте. Турки тогда потеряли почти весь флот из пятнадцати кораблей. А человеческие потери составили более трех тысяч человек.

— Верно! — довольно гаркнул слегка глуховатый Подольский. К нему снова вернулось хорошее настроение. — А у героического русского флота не затонул ни один корабль! Ни один! Это ли не повод, чтобы гордиться?

Тут он, помрачнев, снова кинул взгляд на желающего провалиться сквозь землю Зубарева:

— Стыдно не знать подвигов адмирала Нахимова. Вы ведь нахимовец, Зубарев! Стыдно...

— Да знал я! — выкрикнул оскорбленный и красный как рак Костик. — Знал! Я просто...

Тут он неожиданно вскочил, громко выругался и выбежал вон из класса.

Воцарилась гробовая тишина.

А потом...

А потом урок продолжился, как ни в чем не бывало. Подольский и бровью не повел. Продолжил опрос, как ни в чем не бывало. Александр Матвеевич был не лыком шит. Преподавал в училище уже более тридцати лет и финтов вроде сегодняшнего повидал вагон и маленькую тележку. А посему на истерики нахимовцев вроде сегодняшней не реагировал совершенно.

— И какой же исторический факт о форме нахимовца Вы нам подготовили? — обратился он ко мне.

— Я хочу рассказать о фланке! — поправив ремень, уверенно начал я. — История фланки — давняя. Восходит еще к эпохе парусного флота. Дело в том, что изначально морской формы как таковой не было.

— Как это не было? — подал голос не в меру болтливый близнец Черепанов. — Че за фигня?

Дурачок Мишка. Он, как и Зубарев, видимо, все еще не понял, что не в школе. И просто так выкрикивать с места не получится.

— Черепанов, встать! — скомандовал Подольский. — За высказывания с места будете стоять до конца урока. А Вы, нахимовец Молотов, продолжайте...

— Изначально формы не было, — продолжал я. Мишка тем временем уныло торчал у парты. — И голландские, и английские моряки носили просто свободные рубахи, фланелевые или вязаные. В них было очень хорошо: широкие, свободные, движений не сковывают. Очень удобно при работе с парусами и снастями.

— Верно! — благодушно кивнул историк. — Ну а потом эта рубаха перекочевала и к нам. И стала называться просто — "фланка". Знайте историю своей формы, ребята! А Вам, нахимовец, пять!

— Молодец, Антоха! — похвалил меня вице-старшина второй статьи Ахметов. — По истории — пять. По физподготовке — пять. Ты такими темпами нашего знайку Соколова обгонишь...Я заступил в наряд дежурным по КПП.

Я заступил в наряд дежурным по КПП.

— Жалко, за наряды пятерки не ставят, — отшутился я.

— Зато девочки иногда приходят, — подмигнул мне весельчак Трофимов. — Да не зевай ты! Не так долго дежурить осталось! А потом тебя Шаров сменит!

— Валяйте уже... — посоветовал я ребятам. — Я в наряде все-таки. Некогда трещать.

— И то верно! — кивнул Колян.

И позвал вице-старшину:

— Пошли, Марат! Тем более у тебя, Молотов, тут более интересная компания вырисовывается...

Трофимов, хохотнув, побежал вверх по лестнице. Солидный Ахметов, важно откинув голову, степенно двинулся за ним следом. Не пристало вице-старшине бегать, как дворовому постреленку.

А я повернулся к гостье.

Неужто опять кое-кому подфартило?

Глава 8

— Добрый день! — охотно откликнулся я на приветствие. И сразу бдительно спросил: — Кого позвать?

— Нахимовца Углова, — поправив локон, улыбнулась девушка.

Углов... Углов... Не помню такого. Может, Тема со второго курса, широкий такой, с басом, как у Шаляпина? А, нет, тот, кажись, не Углов, а Угольский.

— Звать как его? — уточнил я, беря трубку служебного телефона.

— Кого?

— Ну не меня же, — вздохнул я. — Углова твоего. Того, к кому ты пришла. У нас училище большое. Угловых может быть несколько. Три или четыре. Или вовсе даже десять. Кто он? Женя, Петя, Дима?

— Никита, — уточнила гостья. И поспешила добавить: — Углов Никита Дмитриевич. Второй курс.

Красотка явно нервничала. Переминалась с ноги на ногу и то и дело теребила свой ридикюль. Я заметил, что девчушка была при полном параде: платьице, каблучки, маникюр, прическа, все дела...

Ярко. Модно. Молодежно. По-советски.

Сережки девица-студентка наверняка у подружки стрельнула. А если приглядеться, не сережки это даже, а клипсы из "Галантереи". У моей мамы такие же дома валяются. И туфли, наверное, тоже на вечер у однокурсницы одолжила. Обычное в СССР дело. Как могли, так и выкручивались. Я и сам, признаться, женился в туфлях, которые у однокурсника одолжил. Ничего зазорного.

И зачем же наша красавица так намарафетилась на ночь глядя? Вроде танцы в училище у нас не сегодня... Так на "поболтать пять минут" не собираются. Сто пудов у нее сегодня какой-то особенный день. Важная встреча.

Я еще раз пригляделся.

А! Вспомнил!

Это ж та самая девчушка, которая не так давно ворковала у забора с ловеласом-второкурсником!

Ну точно она! Совпадений быть не может. Такая же курносенькая. И фигуристая. Только платьице другое. И теперь вместо рыжих косичек на голове — высоченное облако волос, залитых лаком. Небось полфлакона "Прелести" на себя вылила ради визита к плечистому второкурснику. А еще накрасилась так, что родная мама не узнает. Реснички, стрелки, губки... Я и сам ее по первости не сразу узнал. Только потом давнее оперское чутье подсказало.

А этот Никита Углов молодец! Даром времени не теряет. Сразу идет на абордаж. Этот точно по полгода девиц по кафе "Мороженое" водить не будет. Сразу к делу перейдет.

Сначала эта курносенькая. Потом та красотка модельной внешности из кино. Теперь снова первая. А может, она у него и не первая вовсе? Сто пудов еще в загашнике у Никитоса какая-нибудь Даша или Катя имеется. Или даже вовсе с пяток Марин и Вер.

Сколько их в Ленинграде — наивных, простодушных, доверчивых, верящих в искреннюю и чистую любовь! И сколько таких вот Никит...

Я медлил.

Гостья вскинула накрашенные глазки на часы, висящие в холле, и вопросительно глянула на меня.

— А... я еще успею? А то у них скоро построение или поверка...

— Вечерняя поверка, — поправил я ее, кладя трубку. — Только вот что...

Мимо прошагала толпа второкурсников. Я подождал, пока они скроются из виду, и уверенно продолжил:

— Не надо тебе, красавица, к нему ходить.

— Это еще почему? — девчушка вытаращила на меня круглые глазищи с огромными стрелками.

— По определению, — коротко ответил я, одергивая на себе форму. — Тебя как зовут?

— Меня? — растерялась красотка. — Ирина...

— В общем, так, Ирина, — прямо сказал я: — Никита твой, который Дмитриевич — ловелас драный. Я таких видал, через забор кидал. Он из породы кроликов. Сегодня с одной, завтра — с другой. Не удивлюсь, если он даже список ведет.

— Какой такой список? — гостья, казалось, вообще не понимала, что происходит.

— Такой список. Тетрадку с перечнем своих любовных побед, — не считая нужным ходить вокруг да около, рубанул я. — И возможно, там уже девяносто шестой лист заканчивается.

— Вы... т-ты откуда знаешь? — переспросила гостья, ошарашенная моей прямотой.

— Оттуда, — не вдаваясь в подробности, коротко молвил я. — Не первый день на свете живу!

— Ой! — девица вдруг пошла в атаку. Поставила свой ридикюль на покоцанную деревянную скамеечку, уперла руки в боки и начала: — Посмотрите-ка на него! Не первый день на свете живет! Да ты максимум на год старше меня!

Только на вид. А по факту — опыта у меня ого-го! Но моей новой знакомой Ирочке, само собой, знать об этом совершенно необязательно.

Я не реагировал на женскую истерику. Ждал, пока гостья успокоится.

В чем-то я ее даже понимал. Наивная, простодушная, влюбленная девчушка искренне верила в то, что ей с этим смазливым Угловым точно что-то светит. Вот и хваталась Ирочка, точно утопающий за соломинку, за мысль о том, что ее нахимовец — особенный. А я — все вру.

Ну-ну...

Углов... Углов...

Где-то я уже эту фамилию слышал.

И тут в голове щелкнуло: профессиональная память оперативника подбросила кое-какое воспоминание.

Это было недавно. Это было давно.

***

2008-й год...

Душный кабинет дежурки. Тусклая лампа на столе. Мебель с инвентарными номерами.

— Да не били мы его... — в десятый раз пыталось убедить меня прыщавое недоразумение. — Он так... Сам ударился. О поребрик. Случайно шаг назад сделал и ударился...

Я, сидя за столом, глядел на задержанного мальца со смесью отвращения и жалости. Всего полчаса назад мы его доставили в дежурку.

Сидит, вальяжно развалившись и разглядывая свои дорогущие кроссовки. Даже не понимает, что наворотил. На вид — салабон салабоном. Подбородок в прыщах. Щетина толком не растет. Даже голосок еще почти детский, хоть и сломался уже. А спеси — точно у полноценного рецидивиста.

И откуда же в этом пацане столько дряни? Вроде только жить начал. Даже школу закончить не успел. Пара месяцев всего до выпуска оставалась. А он взял и одним махом перечеркнул себе будущее.

Я это хорошо понимал. А вот задержанный мажор, кажись, не понимал вовсе.

На холеном личике не было ни грамма испуга. Ни капли раскаяния. Только холеная наглость и абсолютная уверенность в собственной безнаказанности.

— Потерпевший сделал шаг назад и ударился лицом о поребрик, — уточнил я. — Так?

— Да! — затряс головой задержанный.

Врет, как дышит.

— Допустим. А у него что, лицо было на затылке? Иначе как он тогда получил дырку во лбу?

— Мы просто защищались, — продолжал заливать малолетний суслик. — Этот чудик с ирокезом сам на нас напал. У него не все дома! Да вы сами его допросите, и все выяснится.

— Я бы с радостью, — спокойно ответил я. — Да вот только в данный момент это не представляется возможным.

— Почему это? — процедил мажор.

— Потому это, — холодно рубанул я. — Попов Григорий Викторович, 1989 года рождения, сейчас лежит в реанимации Института скорой помощи имени Джанелидзе. В крайне тяжелом состоянии. И я совсем не уверен, что он вообще в состоянии будет когда-либо давать показания. А вот ты расскажешь. Все расскажешь, я тебе обещаю. Особенно когда я тебя в камеру к уркам посажу, и они там твою смазливую харю в парашу макнут. За ними не заржавеет.

Подействовало.

С зажравшейся физиономии мажора потихоньку начало сползать спесивое выражение.

— Ну что, Углов Виталий Никитич, 1990 года рождения, — все так же невозмутимо сказал я, отхлебывая из чашки растворимый кофе, — говорить будем или как?

Мажор поерзал.

А потом весь как-то съежился. Мигом превратился из сытого баловня судьбы в самого обычного нашкодившего подростка. До парня, похоже, наконец-то стало доходить: папины связи, конечно, работают. Но не везде...

И начал давать показания.

***

1978-й год...

Нахимовское училище.

Я только сейчас понял, почему холеное лицо ловеласа Никиты показалось мне таким знакомым. Я об этом подумал еще тогда, сразу после торжественного построения, когда он ни с того ни с сего решил подмигнуть Костиковой девушке Маше.

Одно лицо! Что сынок во время допроса в нулевых, что его папаша сейчас, в семидесятых — будто промокашка! Будто невесть каким образом к нам в училище попал тот же мажор, которого я прессовал тридцать лет спустя.

Те же крупные черты лица, та же легкая, с поволокой, заносчивость в глазах. Та же фирменная ухмылочка. Смазливый. На Алена Делона похож. Недаром девчонки за ним бегают! Вон и Ирочка, которая сейчас так упорно к нему прорывается, кучу усилий приложила, чтобы выглядеть на все сто!

Разница была лишь во времени. Папаня в 1978-м кружил головы наивным ленинградским девчонкам нахимовской формой. Потом, видать, барыгой заделался и поднялся нехило. Ну а сынку его "подниматься" не надо было. Виталий Никитич родился с золотой ложкой во рту и был уверен, что папиным баблом можно задавить всех и вся.

Тогда, в 2008-м, у Углова-младшего это не прокатило.

И сейчас у его папаши не выйдет заморочить голову чистой, наивной девчонке.

— Знаешь что? — по-простецки сказал я девчонке. — Иди-ка ты домой.

— Ч-что? — не поняла визитерша.

— Домой, говорю, иди! — посоветовал я гостье.

И, чтоб совсем уж разбить розовые очки, пусть и стеклами вниз, добавил:

— Я с подружкой в субботу в кино ходил, в "Колизей". На фильм "По семейным обстоятельствам". И видел там твоего Никиту с девушкой. И он там с ней явно не в ладушки играть собирался.

— В субботу? — недоверчиво вскинула глазки Ирочка. — В какую такую субботу? Никиту тогда не отпустили в увольнение! У вас тут какой-то военно-спортивный праздник был... А сегодня у него день рождения. Вот он и попросил прийти...

Вот доверчивая! Пришла! И подарок еще какой-то принесла...

— Не было у нас никакого праздника, — без всякого сожаления огрел я девушку суровой правдой. — Он эту бодягу специально выдумал. Чтоб ты его у КПП в субботу караулить не пришла. И про сегодняшний день рождения он тебе, скорее всего, насвистел. Так, просто повод придумал. Сама подумай: ты к нему сюда на пятиминутки таскаешься. А он в увалы с другой ходит. Или даже с другими.

Девчонка открыла было рот, чтобы возразить. А потом передумала. Поморгала чуток. А потом отвернулась.

— Держи, красавица! — мягко сказал я, протягивая ей чистый носовой платок. — Возьми! И не реви! Такие, как этот Никита, слезинки твоей не стоит. Ты где живешь-то?

— В Купчино... — пробормотала девушка. Положила на скамейку ридикюль и какой-то сверток. Взяла платочек, промокнула глазки и уточнила: — На улице Олеко Дундича. В общежитии техникума... А я ему шанежки в подарок испекла. Думала, он будет рад...

— Ни фига себе! — присвистнул я. — Так этот субчик тебя на ночь глядя из Купчино на Пеньковую дернул? Вот урод! Стало быть, как ты возвращаться по темноте будешь, ему фиолетово. Нет, красавица. Не заслужил он такого царского подгона!

— Да он не дергал меня! — девчушка по привычке снова кинулась защищать своего любимца дам. — Я сама...

— Сама — не сама! — проворчал я, доставая записную книжку. — Пофиг. Это твой ненаглядный должен был думать, как ты домой доберешься. Ладно, решим вопрос. Не ходи никуда. Посиди тут маленько.

И, покопавшись в книжке, нашел наконец нужный номер.

— Але! — обрадовался я, услышав знакомый голос кореша Лешки по прозвищу "Барин". — Слушай, "Барин"! Ты там еще не все анекдоты рассказал? Не? Есть в загашнике?

— Найдется, — зевнув в трубку, ответил давний приятель. — А че? Прийти, что ль, повеселить тебя? А то ты, наверное, вообще там засох в своей казарме! Ну ты и жук, конечно! Гришка говорил, ты в увале был. А к старым друзьям не зашел.

— В следующий раз увидимся. За мной не заржавеет. А насчет "засох" — не дождешься! — твердо ответил я. — Нас тут вообще-то, "Барин", поливают! Вот вчера, например, два часа под дождем строевой занимались!

— А че хотел-то?

— Да девушку одну тут надо до дома проводить! А если повезет, она тебя шанежками угостит.

— Ого! — воодушевился Лешка. — Девушку? Так это... Ой, а я... Ну как-то...

— Можешь не краситься! — пошутил я. — Только причешись! И рубашку свежую надень! Короче! Жду тебя на КПП! И чур анекдоты рассказывать ей по дороге только приличные! Жду!

— Ну вот! — бодро потирая руки, обратился я к девушке. — Нашел я тебе провожатого! Он, конечно, не нахимовец, но очень даже ничего. И шанежки твои, уверен, ему очень понравятся. — И на всякий случай еще раз добавил: — А про того лощеного хахаля и думать забудь! Он тебя не стоит.

Лешка прибыл вовремя. Аккуратный, опрятный, чистый. Не подвел старого друга.

Галантно представился Ирочке и, поболтав чуток, вместе с ней двинул на улицу.

Через пару дней я и думать забыл и об Углове-старшем, и о его сыночке-корзиночке, которого пока еще даже в планах нет. Не до того было. И без того забот полон рот.

Я исправно застилал койку. Бегал на зарядке. Ходил на занятия в училище. Тянул носок и бодро чеканил шаг на строевой. Что было сил подтягивался на турнике. А еще зубрил английский в свободное время и научился неплохо разбираться во временах благодаря Машиной шпаргалке.

Как вдруг...

— Слышь! — нежданно-негаданно подлетел ко мне на лестнице Никита. — Ты че?

— Я ниче! — преспокойно ответил я, не сбавляя шага. — А ты че?

— Стоять! — скомандовал плейбой в форме.

Ага! Щас!

— Собаку себе купи, и ей приказывай! — посоветовал я, не останавливаясь.

— Стой! — почти бежал за мной Никита. — Ты кто такой?

— Нахимовец Молотов, — беспечно ответил я. — А ты кто?

— Слышь, Молотов! — не унимался "Казанова". — Ты че там моей девке насвистел?

Я наконец соизволил остановиться.

А... Стало быть, Ирочка все-таки вняла моим словами. Послала нашего ловеласа на все веселые буквы.

Молодец! Так ему и надо!

— Какой именно? — с ходу бахнул я. — Той, которую ты на ночь глядя на КПП выдернул? Или той, которую в кино зажимать пытался? Какая из них твоя?

— Не твое дело, какие мои телки!

— Так тебя телки интересуют? — невозмутимо усмехнулся я, все так же уверенно шагая наверх по лестнице. — А что ж ты сразу не сказал? Так тебе надо было не в Нахимовское поступать, а в сельскохозяйственный техникум! Там тебе и телки, и овцы... И даже бараны! Выбирай — не хочу!

— Знаешь... — точно змея, зашипел обиженный Углов. — Тут вообще щенков бить не принято. Но если они из породы борзых, то можно!

— Пока! — бросил я на ходу. — У меня куча дел.

Углов, ведомый жаждой мести, не унимался. Обернулся, посмотрев, нет ли рядом кого, и схватил меня за ремень.

— Стоять! — рявкнул он, приближая вплотную ко мне свою холеную морду. — Я не договорил.

Ой... Напугал корабельного кота тушенкой!

Я остановился. Молча взял ловеласа за запястье руки, держащейся за мою бляху. А потом резко, без предупреждения, одним движением крутанул в сторону, обратную сгибу.

Углов, точно девчонка, тоненько вскрикнул.

— А я договорил! — беспечно ответил я. Выпустил и посоветовал: — Не ори! Пацаны засмеют!

Любитель дам, согнувшись и потирая руку, остался стоять в углу лестницы. Ну а я, напевая себе под нос: "Врагу не сдается наш гордый "Варяг", двинулся в библиотеку.

Пятидесятилетнему майору Молотову нужно было кровь из носу стать одним из лучших нахимовцев первого курса.

В назначенное время я заступил в наряд по камбузу. Пару мне составил наш вице-старшина второй статьи Марат Ахметов. Задача перед нами стояла непростая: вдвоем начистить картошки всему училищу на сутки.

Я поначалу даже засомневался: а вдруг не успеем? Вон ее сколько, картошки этой! Несколько огромных чанов.

А вот старшине все было нипочем.

— Ночь коротка, — напевал себе под нос Марат, лихо орудуя ножом. — Спят облака...

— И лежит у меня на погоне незнакомая ваша рука, — подхватил я любимые строчки "Офицерского вальса".

Овощи чистить я не любил, хоть и получалось у меня это довольно сносно. А вот Ахметову, судя по всему, этот процесс очень нравился. Наш старшина ножом орудовал мастерски, как заправский шеф-повар.

— Ничего себе ты профи, Марат! — восхитился я. — И как это так у тебя получается? То-оненьким слоем кожуру снимать? Я вроде чищу нормально. Но, как ни пытался, так тонко, как у тебя, ни разу не получалось.

— Это меня батя научил! — пояснил старшина, остановив пение. — Он же тоже в Нахимовском учился. Одним из первых "питонов" был, кстати... Тогда к еде бережнее относились. А вообще мы у себя дома, в Казани, постоянно картошку готовим. И кыстыбыи, лепешки такие с картошкой, и азу... Слушай, Антох! — Ахметов будто вспомнил что-то: — Я, пожалуй, предприму попытку номер два. Что у вас с Зубаревым?

— Ни-че-го! — все так же невозмутимо, как и в первый раз, ответил я.

— Ну а раз ничего, — виртуозно срезая тоненькие кусочки кожуры с клубня, допытывался проницательный Марат, — то почему он к тебе так неровно дышит? Пытается цепляться по поводу и без? Ты его каждый раз осаживаешь, а он опять лезет.

— Не знаю, Марат! — я поспешил соскочить с неприятной темы. — По-моему, ему просто делать нефиг. Ладно. Давай-ка ты лучше еще разок споешь, а? Ту самую песню? А я тебе подпою!

Авось все само рассосется. Зубарев подуется, подуется, да и успокоится. Ни к чему привлекать начальство.

— Ладно! — пожал плечами старшина Ахметов. — Не хочешь — как хочешь. Все, сменили тему.

И завел красивым, глубоким баритоном:

— После тревог

Спит городок

Я услышал мелодию вальса

И сюда заглянул на часок.

Тем же вечером я побежал к телефону-автомату — давно хотел позвонить маме и бабуле. Да и Лешке "Барину" интересно набрать. Интересно: привело его знакомство с Ирочкой к чему-нибудь или нет?

Глава 9

— Да! — чуть ли не во всю глотку вопил в трубку Костик Зубарев. — Да, так я и сказал! Что непонятного?

Я, занявший очередь к телефону-автомату прямо за ним, подавил ухмылку.

— Да! Нет, Маша, я не нагнетаю! — распинался нахимовец. — Я правду говорю! Какую правду? А такую! Ты крутишь шуры-муры у меня за спиной!

Ясно. Началась вторая часть Марлезонского балета.

Отелло Зубарев продолжает изводить своей ревностью девушку Машу. Вот дурачок-то! На ровном месте себе проблему выдумал. Будто других забот не хватает. И все из-за того совершенно безобидного случая, когда Маша, которую я случайно встретил у забора, по доброте душевной передала мне шпаргалку по английскому.

Не чмокнула. Не на свиданку позвала. И даже не глазками стрельнула. Просто выручила. Но Зубареву, походу, пофиг. Он в любом парне, который оказался на расстоянии ближе километра от его возлюбленной, видел врага, которого надо уничтожить.

Опять он за свое! Да сколько можно? Этот эпизод и яйца выеденного не стоит. Что ж, теперь Маше и в булочную теперь не ходить, если там продавец — мужик? И в транспорте не ездить? Мало ли какой парень с ней на сиденье рядом окажется? Вдруг еще приставать начнет.

Чудак человек этот Зубарев. Так, чего доброго, и потерять девчонку можно.

— Кто не с той ноги встал? — продолжал истерить Костик. Маша на том конце провода, видимо, отчаянно пыталась привести парня в чувство. — Я? Я как раз с той ноги встал! Все у меня в порядке! Это ты хвостом крутить начала! Тебе что, Маша, мало одного парня? Ты гарем собираешь? Так у меня еще куча школьных друзей есть! Могу познакомить!

М-да...

Совсем у пацана на почве ревности крыша поехала!

Его девушка, судя по всему, отличалась редкой деликатностью. Я б на месте Маши за такие пенки сразу слал парня лесом до самого дальнего гальюна. А она с ним еще беседы ведет!

У телефона-автомата в спальном корпусе на Пеньковой улице уже собралась очередь.

— Ты крайний, "Молот"? — деловито поправив очки, спросил меня Влад Соколов. И, получив утвердительный кивок, поспешил забить место: — За тобой буду!

— Окей, — кивнул я. — Только, "Сокол", походу, долго ждать придется. Сам видишь, какие тут страсти разыгрались.

Зубарев тем временем не собирался униматься.

— Ничего мне не приснилось! — брызгал слюной в трубку разъяренный подросток. — Не приснилось, говорю! Ты зачем ему какие-то писульки передаешь? Какой такой английский? Что значит "просто так вышло"? Думаешь, я совсем олух?

Втащить ему, что ли, леща? Чтоб понял, как не надо разговаривать с девушками.

— Ты не олух, Зубарев! — бесцеремонно вмешался я в разговор. — Ты баран! Тон смени на попроще. Уже какой день из мухи дуешь слона. Из пальца проблему высасываешь. Она тебя сейчас пошлет к едрени фени, и права будет!

Желваки на щеках ревнивого нахимовца заходили ходуном. Костик, держа в руках трубку, повернулся и кинул на меня взгляд, полный ненависти.

— Опять ты тут! Тебе какое дело? — зашипел красный от злости пацана. — Ты...

— Да пошел ты! — рубанул я.

Толпа, к тому времени уже собравшаяся сзади, неожиданно меня поддержала.

— Слышь, "рыбан"! — обратился к наглецу крепкий, широкоплечий второкурсник Тема Угольский. — Хорош включать психа. На весь коридор орешь!

— И то правда! — вторил ему приятель — длинный, выше нашей "Мачты" Вадим Хромченко. — Никому твои проблемы нафиг не интересны. Есть что по делу — говори. Нет — вешай трубку. Дай другим позвонить.

Зубарев, хоть и был ослеплен ревностью, сразу сообразил: со "старшаками" лучше не вступать ни в какие перепалки. Да и я не лыком шит.

Ревнивый нахимовец, даже не попрощавшись с девушкой, шваркнул трубкой о рычаг и, тяжело топая, двинулся в роту.

А я, насвистывая, подошел к автомату и начал набирать знакомый номер.

Я прямо нутром чуял: эта история еще будет иметь продолжение...

— Привет, бабуль! — услышав знакомое хриплое "У аппарата!", сказал я. — Как вы там живы-здоровы?

— Привет, Антошка! — радушно отозвалась бабушка. — А че мне сделается-то? Жива-здорова. Скриплю потихоньку. На работу хожу. Закатки делаю. С мамкой на днях дверь дерматином оббили. Красота! Ты-то там как, наряд не словил еще?

Вопроса: "Наедаешься ли ты, внучек?", к счастью, не последовало. Видимо, во время прошлого увала мой сияющий здоровый вид убедил бабулю, что с потреблением белков, жиров и углеводов у меня все в норме. И даже дистрофии нет.

— Нет, — улыбнулся я. — Пока все пучком, бабуль! Хожу в наряды в порядке очереди.

— Правда, что ль? — изумилась вечно юморная бабуля. И, хрипло откашлявшись, добавила: — Ну это прям скукота какая-то! Дед твой, помню, когда в армии служил, через день наряды вне очереди ловил. Даже после дембеля отличился!

И то правда.

Эту историю я хорошо помнил. Долгие годы она в нашей семье передавалась из уст в уста. Не было ни одного семейного застолья, чтобы кто-нибудь из родственников о ней не вспомнил.

Молодой, разбитной и вечно влипающий во всякие приключения красавец-пограничник Валера Молотов, едва вернувшись домой и отгуляв дембель, решился сделать предложение своей девушке Зине. Тем более что невеста исправно дождалась его из армии и жестко отшивала навязчивых поклонников.

Дедушка никогда и ничего не делал, как все. Ему обязательно нужно было соригинальничать.

Вариантов оригинальничать в СССР было немного: социальных сетей не было. Ни о каких флэшмобах и не слыхивали. А избитый прием с вручением кольца, стоя на одном колене, тогда еще молодому деду показался скучным. А посему пограничник Валера попросту оборвал все цветы у памятника Ленину и выложил ими под окнами общаги бабулиного техникума огромную надпись: "Выходи за меня!".

Вопиющее по меркам СССР хулиганство не осталось безнаказанным. Бдительная вахтерша тут же позвонила в милицию. Парня задержали с поличным. Но романтика — вещь великая. Валера все-таки добился своего. И ровно через пятнадцать суток у отделения милиции двадцатилетняя красотка Зина ему сказала: "Да!".

— Да не, бабуль! — рассмеялся я, с теплотой вспомнив этот случай. — Тут и без меня есть желающие вне очереди "наряд примерить". Все путем! В субботу, если все будет окей, ждите!

— А вот в субботу тебе, Антошка, подфартило! — вдруг снова удивила меня бабуля.

— В смысле? — переспросил я.

— В прямом. Мы с мамой на базу отдыха едем. Ей от работы какую-то путевку дали, в Репино, на два дня. Так что, Антошка, — рассмеялась бабушка, — можешь звать в гости мальчишек. Ты ж хотел их как-то пригласить? Вот и погуляете? Чего вам со взрослыми-то делать? Скукота одна. Соберетесь своей компаний, посидите... Молодо-зелено, погулять велено!

— Ура! — просиял я. — Просто шикарно. Спасибо!

— Только уговор! — поспешила предупредить бабушка. — К нашему приезду комната должна быть в том же виде. По меньшей мере, стекла не побейте! И посуду помойте!

Ого! А вот это новость! И как раз кстати. А то пацаны все бухтели, что я "прокатил" их, когда был в первый раз в увольнении. Дескать, променял старых друзей на скучные семейные посиделки и поход в кино с подругой детства.

Вот и будет повод все исправить!

Повезло мне с родней! Понимающая она у меня.

— Отлично, бабуль! — бодро сказал я. — Не переживай: все будет в ажуре! Даже пыль в серванте протрем и люстру помоем! Пока!

И, наскоро попрощавшись, набрал Лешке "Барину".

— Здоров, "Молот"! — бодро приветствовал меня старый приятель. — А я как ждал, что ты позвонишь! Только у меня минутка всего! Я сейчас убегаю!

— Куда это ты на ночь глядя собрался? — удивился я. — Вроде вечерние сеансы в кино уже вовсю идут. Опоздал ты. Да и мяч во дворе не попинаешь — темень!

— Да тут... встретить надо кое-кого... — начал наводить тень на плетень "Барин". — Она... Ну, в общем, на пару дней домой ездила. Вот вернулась и... короче, некогда болтать! Мне на Финляндский вокзал надо!

Значит, "она"... Ну, тут все понятно. К бабке не ходи!

А я, оказывается, удачно поработал сватом, сам того не планируя. Одним спонтанным провожанием до дома общение моего давнего друга Лешки и новой знакомой Ирочки дело не ограничилось. А ловелас Никита нежданно-негаданно взял да перетек в разряд "бывших". То-то он теперь на меня быкует.

Впрочем, если и надо Углову на кого-то злиться, то только на самого себя.

— Да ладно тебе, Штирлиц ! — расхохотался я. — Раскрыли тебя! Что ж, очень рад, что у вас все на мази. Совет да любовь, как говорится. Не вижу препятствий для создания крепкой ячейки советского общества! И кстати, "Барин"! На субботу ничего не планируй! Устроим мальчишник у меня на хате! Все, бывай! Тут уже очередь!

— Пипец! — вздохнул кто-то из братьев Черепановых. Я так и не научился их различать. Впрочем, остальные нахимовцы тоже. — Всего две недели учимся. И уже — контрольная. Может, Гаврилович, препод наш, белены на камбузе объелся?

— А я б от блинов не отказался, — вздохнул Сашка Зяблик. — Надеюсь, в субботу попробую. Соскучился я, парни, по домашней еде. К нам как раз бабуля приезжает. Обещала напечь.

— Точно попробуешь, Зяблик! — хихикнул второй близнец. — Даже не сомневайся! Бабуля у тебя боевая! Даже если тебя не отпустят, она училище штурмом возьмет, начальника нашего нейтрализует и тебя раненого на руках вынесет.

Сашка смутился. Подколки пацанов на тему чрезмерной гипер-опеки мальчишку уже малость достали. Только вот стоять за себя он еще не научился. А посему на любую хохму в свой адрес просто краснел, как помидор.

— М-да, пацаны! — поправляя очки, вздохнул бывший школьник-отличник Влад Соколов. — Кажись, приплыли. Суши весла. Я от "стариков" слышал, что "Синичка" на контрольных какую-то дичь решать заставляет! Чуть ли не задачи, которые на городских олимпиадах дают. Там голову сломишь. Того и гляди, пролечу я с увалом, как фанера над Парижем. Я в школе вообще-то на золотую медаль шел. А тут уже две тройки схлопотал — и по алгебре, и по физике.

— Шел, шел, да не туда свернул... — раздался ехидный голос.

Это нахимовец Клячкин собственной персоной. Ну, этот не удержится, чтоб лишний раз не подколоть. Правда, в отличие от безобидных шуток шебутных братцев Черепановых, которые, в общем-то, зла никому не желали, подколы Клячкина всегда были какими-то подленькими.

— Что, "Москва"? — продолжал издеваться мажор. — Все, баста? Не катят тут твои московские понты? Привыкай к новой жизни!

Пацаны недоумевающе переглянулись.

К чему это он?

Интеллигент Соколов даже не нашелся, что ответить. Он, ботаник, в своей московской гимназии, видать, совершенно не привык к подобным перформансам.

— Ты чего это, Клячкин? — одернул распоясавшегося нахимовца старшина Ахметов. — С дуба рухнул?

— А че? — хорохорился Женька. — Че я такого сказал?

— Сам знаешь, — строго посмотрел на наглеца старшина. — Чего ты на ровном месте докопался? Тебе какая разница, кто откуда приехал?

— Ой, да брось ты, Марат! — Клячкин панибратски хлопнул старшину по плечу. — Ну что ты опять строгого батю включаешь? Расслабься, будь проще! Ты такой же, как и все. Ну традиция такая существует, испокон веков. Не я ее придумал.

— Какая такая традиция?

— А такая, — растягивая слова, вальяжно пояснил мажор. — Ленинградцы не любят москвичей, москвичи ленинградцев. Впервые, что ли, слышишь? Вон вы, татары, тоже особняком держитесь... Ты все время с Акаевым и Закировым из другой роты о чем-то трешь... Я ж тебе по этому поводу ничего не предъявляю!

Это был уже явный перебор.

И без того черные глаза старшины потемнели еще больше.

Татарин Ахметов поднялся. Повел плечом, скинул с себя пухлую пятерню Клячкина и веско сказал:

— Еще б ты старшине что-то предъявлял! Предъявлялка не выросла! Значит, так, Клячкин! Я знаю только одну традицию: быть нормальным пацаном. И разводить тут дележку по городам и нациям не позволю. Мы все — нахимовцы. И все — граждане СССР. И кто из какой республики или какого города приехал, никакого значения не имеет!

— И учти, Клячкин, — я тоже счел нужным вмешаться в дискуссию. — Мы тебе еще не забыли историю с конфетами. Ты, кстати, так и не извинился перед Коляном. Кишка тонка. А еще на москвичей гонишь!

— Правильно! — в один голос заявили близнецы.

А Мишка Черепанов добавил:

— Ты б, субчик, вообще помалкивал. Я до сих пор жалею, что мы тебе темную не устроили!

Но Клячкину все было нипочем.

— Вот еще! Пацаны не извиняются! — бросил он с наглым вызовом и дерзостью. — А вообще: кто старое помянет, тому глаз вон! Ну пошутил я чуток! Что такого? Да, Колян?

Однако здоровяк Трофимов был по этому поводу другого мнения.

— А кто забудет, тому оба! Да иди ты лесом, Клячкин! — от души посоветовал ему простодушный омич. — А то отоварю!

И, пихнув мажора плечом, прошагал к своей парте.

Пацаны, глядя на Женьку, дружно хмыкнули. А я, наблюдающий за всей этой сценой, усмехнулся.

М-да... Не получилось у Клячкина спустить на тормоза подставу с конфетами. И теперь остракизму был подвергнут не ни в чем неповинный Трофимов, а он сам.

— Присоединяюсь к предыдущему оратору! — невозмутимо подытожил старшина Ахметов. И, прислушавшись, скомандовал: — Все по местам! Вон уже препод идет!

— Влад! "Сокол"! — в отчаянии шепнул отличнику кто-то из близнецов Черепановых. — Полундра! Выручай, браток! Пятнадцать минут осталось!

— Да у меня у самого задача — голову сломишь, Черепанов! — вздохнув, быстро шепнул в ответ Соколов. Громче никак нельзя было — препод Нестор Гаврилович бдительно следил за классом. — У меня ж другой вариант! Не мешай! А еще "Синичка" за нами сечет! Так что давай сам мозгами скрипи!

Нахимовец Соколов не ошибся. Задачи на контрольной нам достались — мама не горюй! Даже наш московский отличник, казалось, приуныл. Чуть ли не полкарандаша сгрыз от волнения, пока решал...

Я, вглядываясь в карточку, которую нам раздали перед контрольными, усиленно пытался понять, что же от меня требуется.

"Решите в целых числах уравнение... В ответ запишите сумму произведений всех найденных значений... Например, найденные решения – это две пары... Тогда в ответ следует записать число Х, потому что..."

И впрямь голову сломишь! Даже несмотря на то, что я уже две недели как алгебру зубрю, вкупе с геометрий, физикой, химией и еще кучей предметов. А все ж время не обманешь. Пусть остальные ребята и считали меня своим ровесником, а я хорошо помнил, как еще совсем недавно мы в райотделе отмечали мой "полтинник". И школу я окончил очень, очень давно.

Ладно. Делать нечего. Не рассказывать же о себе всю подноготную! Придется решать.

Уф-ф! Кое-как решил! Поскрипел мозгами и решил. Непросто было. Но я справился.

— Напоминаю! Осталось десять минут до конца урока! — раздался зычный голос Нестора Гавриловича.

— Зубарев! — шепнул я нахимовцу, который, держа перед собой абсолютно пустой двойной листочек, просто пялился в окно на "Аврору". — Зубарев! Ты чего, трубы считаешь? Так они посчитаны давно! Решай давай! Или ты в увал не хочешь?

Костик ничего не ответил. Просто продолжил сканировать взглядом легендарный крейсер.

Ладно. Сам себе злобный Буратино.

— Влад! — нашего отличника опять дернули. — Соколов! Помоги!

Нахимовец нехотя обернулся.

Это Сашка Зяблик. Так же, как и Костик, сидит с девственно чистым листочком. Так и не придумал, как решить задачку. Только, в отличие от Зубарева, Шурик наш не "Аврору" рассматривает, а отчаянно семафорит: "Спасите наши души!".

И тут — нежданный поворот!

Помощь пришла откуда не ждали.

— Слышь, Зяблик! — вдруг просипел не кто иной, как Женя Клячкин. — На вот, держи!

Я, не веря своим ушам, обернулся.

С чего бы это вдруг такая филантропия? Обычно у Клячкина снега зимой не выпросишь. Дай ему волю — он, как "Ромашка" из книги "Два капитана", начнет галстук на вечер в аренду за бабки сдавать. Любовь к деньгам у семейства Клячкиных, походу, дело семейное. Иначе бы Женьку в увал на тачке не забирали. Ездил бы на трамвае, как и все. Или топал к метро пешком.

Я б Сашке помог. Да вот беда: у него совсем другой вариант! А вот с Клячкиным другая ситуация: они как раз сидят друг за другом. И вариант у них один.

— Чего? — обернулся не верящий своему счастью Зяблик. У него в глазах явно читалось: "Помогите! Я тону!".

— На вот, держи! — пухлые пальцы мажора быстро сунули Сашке листочек, исписанный корявым почерком.

Нахимовец Зяблик, опасливо зыркнув на препода Нестора Гавриловича протянул руку назад. Взял бумажку и развернул. А потом в его голубых, почти детских глазенках засветились искорки надежды.

— Где взял? — прошептал пацаненок, не веря своему счастью.

— Где взял, там уже нет! — важно ответил чрезвычайно довольный собой Клячкин. И кинул взгляд на наручные часы: — Пиши, говорю! Пять минут осталось!

Обрадованный нахимовец благодарно кивнул Женьке и принялся бодро строчить решение.

А я так и остался в замешательстве.

С чего бы это вдруг хитрый, прижимистый и абсолютно беспринципный Клячкин решил подсобить нашему Зяблику?

Глава 10

— Ахметов! Четыре! Неплохо. Но с третьей задачей попались. Там была ловушка на внимательность.

Крошечный, ниже любого нахимовца ростом преподаватель алгебры и геометрии Нестор Гаврилович по прозвищу "Синичка" оглашал оценки за контрольную работу.

— Ахутин! Три! — продолжал "Синичка". И строго попенял нерадивому нахимовцу: — Нужно было внимательнее слушать на уроках! Борисов! Три! Аналогично! Впредь жду от вас обоих большего прилежания.

Беззаботные, шебутные Тима Ахутин и Матвей Борисов, кажись, не расстроились вовсе. Этим раздолбаям что в лоб, что по лбу. Дури у них еще больше, чем у близнецов Черепановых. Сидят, субчики, в морской бой втихаря режутся. А "тройбан" — ну и что, что "тройбан"? "Тройка" - тоже оценка. Не "двойка" же.

— Е-2! — хрипло прошептал Тимка. — Получи, фашист, гранату!

— Мимо! — расплылся в довольной улыбке Матвей. — Рано радуешься, Тим! Сейчас мы вашим зададим жару! Д6!

— Ранил! — помрачнел нахимовец Ахутин. — Повезло тебе... Считай, я дал тебе фору. А теперь — готовься! Значит, К...

Но тут морское сражение было бесцеремонно прервано.

— Убил! — раздался зычный окрик препода "Синички". — Нахимовец Ахутин! Нахимовец Борисов! Встать!

Вот и попались наши "адмиралы".

— Будете стоять до конца урока! — промокнув вспотевший лоб платком, сообщил Нестор Гаврилович. — И, будьте любезны, товарищи нахимовцы: передайте-ка мне карты ваших морских сражений! Да-да, прямо сюда, на стол. И поживее! Покажу вашему офицеру-воспитателю.

Любители сражений на бумаге, понуро вздохнув, встали. Сдали свои писульки на стол преподавателю и, вернувшись, тоскливо примостились у своих парт.

А "Синичка" тем временем, откашлявшись, продолжил оглашение всего списка:

— Зубарев! Нахимовец Зубарев!

Костик, который до сей поры понуро пялился в окно, подскочил!

— Я!

— Нахимовец Зубарев! — повторил Нестор Гаврилович. И показал всему классу... абсолютно пустой двойной листочек, на котором аккуратным косым почерком было написано: "Контрольная работа".

И... все.

— Это что такое, Зубарев? — строго спросил "Синичка". — Протест? Забастовка? Как это понимать?

Костик молчал, будто воды в рот набрал.

— Плохо себя чувствовал, — буркнул он наконец, когда молчание совсем уж затянулось. — Зуб болел.

— Значит, надо было пойти в санчасть! — резонно заметил преподаватель. — Двойка Вам, Зубарев! Садитесь!

Пацан даже глазом не повел. Мысли его сейчас витали где-то далеко-далеко от училища.

И я, кажется, знал, где.

Вот дурачок! Сам же рубит сук, на котором сидит.

А препод, снова откашлявшись, продолжал:

— Зяблик! Зяблик... А вот здесь Вы меня порадовали! Не ожидал. Право слово, не ожидал! Все три задачи решены верно! Прекрасно! Вот видите, что бывает, когда нахимовец всерьез берется за учебу.

Сашка покраснел от незаслуженной похвалы. Бесхитростный пацан прекрасно знал: цена его пятерке — три копейки в базарный день. Он попросту скатал правильное решение, которое невесть откуда появилось у Женьки Клячкина.

Я, сидящий через три парты, даже отсюда почувствовал: Зяблику не по себе. Не радует его незаслуженный "пятак". Стыдно было. А еще немного страшно. Пятерка пятеркой, да вот только нахимовец прекрасно знал: если "Синичка" сейчас дернет его к доске и попросить написать решение по памяти, посыплется наш Зяблик, как уснувший воробей с ветки на землю. Нашего препода на мякине не проведешь. С него станется.

— Клячкин! — чесал дальше по списку препод. — Клячкин... Тоже молодец! И тоже меня удивили! Пять!

Женька самодовольно улыбнулся.

Странно... С чего он нежданно-негаданно стал "Лобачевским"? Ведь еще не так давно он сам слезно просил у Соколова скатать домашку...

Вскоре дошла очередь и до меня.

— Молотов! — гаркнул крошечный Нестор Гаврилович. — Четыре! Та же ошибка, что и у Ахметова. Внимательность нужна, Молотов, внимательность... Вы же — будущий офицер!

Точнее, настоящий. Майор. Но "Синичке", разумеется, знать об этом не обязательно. Как и всем остальным.

Меня четверка вполне устроила. А вот Влад Соколов, тоже получивший четыре балла, расстроился. Бывший отличник всегда и во всем стремился быть первым.

Зря он так загоняется. В Нахимовском училище программа не чета школьной. Намного сложнее. Успеет еще Соколов в отличники выбиться. Целых два учебных года впереди.

Ладно. Буду дальше штудировать "Алгебру и начала анализа". Хоть эти анализы у меня уже в печенках сидят.

Главное — в целом справился. А пятерки — дело наживное!

— Слышь, Клячкин! — тихонько шепнул за обедом Женьке Леня Шаров. — А откуда у тебя решение? Ты же явно не сам писал!

— От верблюда! — не преминул схамить Клячкин. — Не твое дело, Шаров!

— Нет, правда! — подал голос Ромка Черепанов. — Где взял? Колись! Все равно узнаем!

— Где взял, там уже нет! — Женька совершенно не желал сдавать источник информации.

Я уже примерно понял, откуда у него появилось решение. Но решил не сдавать. Заветный листочек, спасший и его, и Зяблика на контрольной, был исписан явно не почерком Клячкина.

А вот кое-кто не счел нужным держать информацию в тайне.

— И узнавать не надо! — буркнул правдолюбец Колян Трофимов. Он все еще точил топор на Клячкина за тот случай с конфетами. — У пацана какого-то со второго курса купил.

— Ха! — воскликнул второй близнец, Мишка. Старшина тут же на него шикнул. — А я и думаю: откуда у него вдруг любовь к задачкам проснулась? Сам же все время списать клянчил... Значит, купил... Стало быть, просто так, по дружбе нашему Клячкину никто не захотел помочь.

— Заткнись! — невежливо бросил задетый за живое Женька. — Тебе и твоему братцу вообще трояки еле-еле натянули.

Оба брата нахмурились. Они везде и всюду были друг за друга горой, хоть никогда не упускали случая подшутить. То пендаля один другому отвесит, то щелбан... Но когда вмешивался кто-то со стороны, тут братья Черепановы мигом становились единой командой.

— Я тебе заткнусь! — пообещал Мишка.

— А я добавлю! — тут же вписался за брата Ромка.

— Заткнулись все! — прервал намечающуюся стычку вице-старшина второй статьи Ахметов. — Вон уже офицер-воспитатель на нас пялится. Взяли "весла" и едим молча. Когда я ем, я глух и нем!

— У солдата выходной, пуговицы в ряд! — напевал я в субботу, начищая до блеска свои уже ставшие привычными ботинки-гады. — Пуговицы в ряд! Ярче солнечного дня...

— Чего это ты распелся, Молотов? — спросил нарисовавшийся рядом Мишка Черепанов.

— Так... — отозвался я, придирчиво оглядывая себя в зеркало умывальнике. — Настроение хорошее!

— А чего б не петь-то? — буркнул хмурый Ромка. — Второе увольнение кряду... Хотел бы я так жить! Везет тебе, Молотов!

— А что мешает-то? — невозмутимо отозвался я. — Вы, братцы-кролики, сами виноваты. Нефиг было этот прикол с санчастью устраивать. Вам же, двоим из ларца, было сказано: детство закончилось! А оно у вас все еще где-то в корме играет...

Ромка бухтел не зря. Братцы Черепановы сегодня с увольнением жестко пролетели. И все из-за их же глупостей.

Получив тройбаны на контрольной по алгебре, пацаны покумекали: скоро грядет новое испытание судьбы — опрос по физике. Можно запросто и там облажаться и гарантированно пролететь с увольнением.

Грызть гранит науки близнецам не очень хотелось. А точнее, не хотелось вовсе. Вот и решили двое из ларца прибегнуть к хитрости, которую до них уже пробовали многие воспитанники "Питонии", то есть Нахимовского.

— Живот болит! — в один голос пожаловались братцы, заявившись в санчасть. — Крутит, ноет...

— Что ели? — строго спросила врач Софья Константиновна.

— В общем, то же, что и все...

— В общем, понятно. А в частности? — опытная медичка сканировала взглядом близнецов не хуже рентгена.

— Финики, — держась за животики и согнувшись в три погибели, стонали близнецы. — Нам родители прислали. А мы не помыли перед тем, как есть.

Однако врач , как и наши преподаватели, была не лыком шита. Все нахимовские отмазки изучила "от" и "до". Знала и про фокусы с натиранием подмышек перцем, чтоб температуру поднять, и про жевание грифеля... А уж сколько таких "больных животом" в ее медицинской практике было — не перечесть!

— Дело серьезное! — важно кивнула она. — Придется вам, нахимовцы, в санчасти остаться на несколько дней.

Ромка с Мишкой довольно переглянулись и украдкой пожали друг другу руки.

Ну, дело сделано! Ни тебе строевой, ни нарядов, ни контрольных... Отлежатся пару дней в санчасти, выспятся вволю, будут байки травить да в потолок плевать.

Но не тут-то было. По команде врача мигом нарисовалась суровая медсестра. И пока близнецы на пару не выпили трехлитровый кувшин марганцовки, от них не отстала. А потом братцев-кроликов посадили на строжайшую диету из некрепкого чая и белых сухарей. Так они и остались куковать вдвоем, отрезанные от внешнего мира.

Мы, само собой, не дали пацанам умереть с голода. Таскали им втихаря бутерброды из чипка, то бишь буфета, который находился в полуподвале возле центрального входа. Так что дистрофия близнецам не грозила. А вот с увалом они все-таки пролетели.

Выписали Черепановых всего полчаса назад. И ожидаемо оставили куковать в училище.

Опытный офицер-воспитатель Пименов, конечно же, сразу просек хитрости "карасей".

— Нечего вам в городе делать! — строго сказал он братьям. — Вы только после болезни. Еще не восстановились. А за забором столько всяких соблазнов: фрукты немытые, пирожки на "Горьковской". Сладкая вата опять же. Мало ли чего вы там натрескаетесь. Так что сидите в училище, Черепановы. Учите алгебру и физику.

Так и закончилась неудачная попытка братцев Черепановых симулировать отравление немытыми финиками.

Не пустили за забор и Ахутина с Борисовым. Эти двое, помимо троек за контрольную по алгебре, схлопотали еще по паре на опросе по физике. И не преминули "отличиться" на литературе. Устроили перестрелку жеваной бумагой из пустых ручек и случайно зарядили "пулькой" прямо в прическу нашей Осинской.

— Слушай, "Молот"! — уже перед выходом на улицу попросил Ромка, протягивая мне пригоршню мелочи. — Купишь конфет?

— Не-а! — я не упустил возможности приколоться. — Вы еще только после болезни. Не восстановились. Мало ли, вдруг они немытые... Отравитесь еще!

— Ну Антох! — взмолился второй брат. — Будь другом!

— Ладно, ладно, — добродушно ухмыльнулся я. — Давайте сюда ваши гроши. Куплю, так и быть.

— Зыко! — расплылись в улыбке одинаковые братья.

— Все лучшее детям... Все я, пошел! Смотрите мне тут, училище не спалите!

— Стой! — меня вдруг окликнули.

Я нехотя обернулся, узнав голос.

— Чего тебе?

А вот и еще один наказанный!

Ко мне направлялся нахимовец Зубарев. Сегодня он был еще более хмурым, чем обычно. Еще бы — в увал не пустили! А у Костика на сегодняшний увал, судя по всему, были большие планы!

— Ты к ней идешь? — с ходу налетел на меня Костик.

Опять он за свое! Когда же этот ревнивец уже угомонится? Его навязчивая идея о том, что я пытаюсь отбить у него возлюбленную, уже начинает смахивать на паранойю.

— Я иду в увольнение! — холодно отозвался я. — Дай пройти.

Однако Зубарев явно был из тех, которые с первого раза не понимают.

— Я говорю: ты к ней намылился? — рявкнул он, раскинув руки и пытаясь загородить проход.

— Я. Иду. В увольнение! — отчеканил я. — Мылятся в бане! А если ты так переживаешь за свою любезную, Зубарев, сам к ней топай и охраняй, аки Цербер!

— Я б пошел! Да меня в увольнение не пускают! — вспылил Костик.

Я невозмутимо пожал плечами.

— А я тут причем? Не по адресу жалоба! Я тебе, что ль, эти двойки ставлю? Сам виноват: на истории представление устроил. На контрольной по алгебре бастовать вздумал. Свали с дороги, я сказал!

Костик не двигался.

Что ж, видимо, парень серьезно болен. Придется полечить.

Я рубанул по вытянутой руке сумасшедшего Отелло и, пихнув его плечом, уверенно вышел в коридор.

Сердитому Зубареву только и оставалось, что злобно зыркнуть. Больше он на меня не кидался. Так и остался стоять, потирая ушибленную руку.

А я выйдя на улицу вместе со счастливчиками, которым выпало сегодня увольнение, внезапно увидел странную парочку.

В подъехавшую машину такси неожиданно прыгнули двое: Женька Клячкин и невесть откуда нарисовавшийся рядом с ним пухленький Сашка Зяблик. Бабушки, как ни странно, рядом не наблюдалось.

— Смотри-ка! — пихнул меня локтем Влад Соколов. — Шерочка с Машерочкой! Вот никогда бы в жизни не подумал...

— И впрямь странно! — заметил вице-старшина второй статьи. — Чего это наш Клячкин вдруг таким дружелюбным стал?

— Не ко всем, — поправил его Влад. — Только к Зяблику. То решение ему подогнал, то сегодня за завтраком бутером поделился...

— Неужто Клячкин себе в училище друга нашел? — задумчиво протянул Марат.

— Ладно! — подытожил я. — Запишем в загадки! Вы, пацаны, как хотите, а я пошел! У меня сегодня дома мальчишник — встреча со старыми друзьями. Всем пока!

Уже приехав на "Ваську", я чуток притормозил.

Жарко на улице, хоть и уже почти половина сентября прошла. Солнце шпарит так, будто на улице не сентябрь, а жаркий август. У меня даже коротко стриженные волосы под бескозыркой взмокли.

Надо бы освежиться.

А вот, кстати, и место, где это можно сделать!

Знакомый до боли серый автомат с надписью "Газированная вода". Атрибут СССР, который помнит каждый, кто носил пионерский галстук и комсомольский значок.

Обычная газировка — всего копейка. Практически даром. А если сладенького хочешь — будь готов раскошелиться на три. Вариантов немного. "Грушевая", "Крем-сода", "Тархун" и "Барбарис". И стакан — один на всех. Однако гигиена соблюдалась. Хочешь попить — переверни и нажми на кнопку. Сам помоется. И пользуйся на здоровье. Только потом назад поставь.

Иногда, конечно, стаканы тырили. В основном — местные любители "сообразить на троих". Но, как ни странно, всегда возвращали. Или почти всегда.

Я очень любил "Тархун". Даже когда уже вырос. Правда, "того самого" "Тархуна", будучи взрослым, я уже не пил никогда... Он остался в прошлом. В далеком-далеком прошлом... Как и мой самодельный лук, и рогатка, и собственноручно построенный шалашик во дворе...

Ну а теперь это было самое что ни на есть настоящее! И я, само собой, решил, что не упущу возможности им насладиться.

Нажал на кнопку. Подождал, пока стакан помоется. Кинул три копейки. И уже через пару секунд наслаждался "тем самым" вкусом.

— Можно? — раздался вдруг мелодичный, приятный, глубокий голос.

Я повернулся.

К автомату подошла девушка лет шестнадцати.

Деловито остановилась и начала рыться в сумочке.

— Вы уже все? — вопросительно посмотрела она на меня.

— А? — хриплым от волнения голосом ответил я. — А? Да. Да, конечно!

Залпом махнул целый стакан "Тархуна" и, перевернув, поставил в автомат.

— Вот, пожалуйста! — протянул я красавице помытую посудину.

Я, не отрываясь, глядел на нее. И чувствовал, что земля уходит из-под ног.

Густые длинные русые локоны. Точеная фигурка. Платьице в мелкий горошек. Сидит — идеальнее некуда. Легкая курточка. И туфли на невысоком каблучке. Легкая, тонкая, воздушная...

Я понял, что сопротивляться внезапно нахлынувшему чувству бесполезно.

Влип нахимовец по самые уши, без вариантов.

— Спасибо! — звонким голосом пропела красавица, беря из моих рук стакан.

Совсем на секунду ее тонкие теплые пальчики коснулись моих. Как же это было невероятно приятно!

Девушка продолжила рыться в сумочке.

Я мигом сориентировался.

— Мелочи нет? Ничего страшного! Хотите, угощу?

Красавица улыбнулась.

— Спасибо. Неудобно как-то...

— Еще как удобно! — с жаром воскликнул я.

Девушка продолжала держать оборону.

— Да ладно. В следующий раз попью!

— Зачем же ждать следующего раза? — я решил идти на абордаж. — Когда можно сейчас! Тем более так жарко! Девушка! Вот Вы знаете, кто такой капитан третьего ранга Пименов?

— Нет, — в замешательстве ответила красавица. — Не слышала.

— Это наш офицер-воспитатель! — пояснил я. И быстро продолжил: — И если он узнает, что я не помог девушке в трудной ситуации, мне будет капец! Вы же не хотите, чтобы мне был капец?

Красотка рассмеялась. Оценила шутку.

— Ладно... — повела она глазками. — Не хочу. Тогда, если можно, мне "Крем-соду"!

— Конечно, можно! Сей момент! — с готовностью отозвался я.

Дождался, пока красавица утолит жажду. И, решив ковать железо, не отходя от кассы, спросил:

— Можно провожу?

Дома я оказался только часа через два. Лиза — так звали мою новую знакомую — жила на Восьмой линии.

Мое "можно провожу?" в итоге вылилось в приятную прогулку. Мы неспешно шли с Лизой по Васильевскому острову туда-сюда и болтали обо всем на свете. Я шагал рядом, смотрел на ее русые локоны, точеное личико с нежной, "фарфоровой" кожей и очень хотел, чтобы эти драгоценные минуты никогда не заканчивались.

— Оставишь телефон? — уже у двери подъезда спросил я красавицу.

— А зачем? — вдруг последовал неожиданный вопрос.

Тэк-с... А она не так проста, как кажется... На кривой козе не подъедешь. Даже угощение не сразу приняла.

"Подумай, а потом скажи"... Так, кажется, меня всегда учили.

Я подумал и сказал:

— Хочу позвонить и назначить встречу, когда меня снова отпустят в увольнение.

— Ладно, — красотка, поправив за ушко локон, снова одарила меня умопомрачительной улыбкой. — Пиши...

Едва я открыл дверь нашей коммунальной квартиры на Васильевском острове, как понял: что-то случилось!

Глава 11

По всему коридору — от обувной полки до туалета в дальнем конце — была расставлена целая "батарея".

Детская ванночка, в котором издавна купали всех мелких обитателей нашей квартиры. Штук десять тазов. И даже парочка чайников, принесенных с кухни. И все доверху наполнены водой.

Ешки-матрешки! Соседи что, день Нептуна решили отметить? Так вроде мы не в пионерском лагере. Да и большинство обитателей квартиры пионерский галстук давно сняли...

— Давай, Антошка, помогай! — окликнули меня.

Уже на пороге меня встретил Аркадий Петрович — сухонький, маленький, сгорбленный старичок. Один из старейших обитателей нашей большой коммуналки. Бывший сотрудник НИИ, а ныне — пенсионер. Давно вышел на заслуженный отдых. И сейчас живет вольготной, спокойной жизнью ленинградского пенсионера.

Рубится с мужиками во дворе в домино. Ездит на речку рыбу удить. Возится в гараже со своим старым "Запорожцем". Сидит перед телевизором в растянутых трениках и с программкой на коленках пузырями. Обводит карандашом интересные передачи. Им же ковыряет в ухе. И, как водится, вздыхает, кряхтит и сварливо ворчит: "Раньше было лучше..."

Только вот сейчас, кажись, спокойной жизни пенсионера Аркадия Петровича Вольнова пришел конец. Лысенький, сморщенный сосед крутился, как электровеник. Очки слетели на бок и повисли на одной дужке. Рубашка застегнута не на те пуговицы и торчит из треников. Остатки седых волос взлохмачены, будто Аркадия Петровича только что шибануло током... А с тощей ноги невесть куда делся один шлепанец.

Что это с ним?

Я Петровича таким видел только в девяностых, когда облапошенный старичок наконец понял, что проценты от пирамиды "МММ" ему никогда не придут.

— Что встал-то, Антошка? — вместо приветствия бросил обычно очень вежливый сосед. — Али тазов никогда не видел, нахимовец? Давай, говорю, адмирал Нельсон! Помогай! Там на кухне еще пара чайников есть. Неси сюда!

— И Вам здравствуйте, Аркадий Петрович! — вежливо сказал я, снимая бескозырку и скидывая ботинки. Хорошо помнил наставление офицера-воспитателя перед увалом: нахимовец всегда должен быть вежливым. — Только я не Нельсон, я Молотов. И пока не адмирал. Но все впереди. А что у нас тут случилось?

— Рубашка в попу засучилась! — старичок был явно не в духе.

Я не обиделся. Знал: на самом деле Петрович — мировой мужик. Все мальчишки во дворе в нем души не чаяли. Своих детей у Петровича не было, а посему он в удовольствие возился со всеми нами. Это благодаря ему, бывшему сотруднику НИИ, я когда-то смог разобраться в премудростях органической химии, вылезти из бесконечных двоек и заработать по химии уверенную пятерку в четверти. А еще именно Аркадий Петрович научил меня делать лучшие во дворе рогатки, строить шалаш и мастерски играть в ножички.

— Из ЖЭКа звонили полчаса назад! — буркнул старичок. — Говорят: через два часа воду отключат!

— Из ЖЭКа? — нахмурился я.

Странно как-то. С чего это вдруг там про нас вспомнили? Обычно до них самих не дозвониться. То нет никого, то сотрудница в декрет ушла, то "перезвоните в следующую пятницу тринадцатого месяца високосного года". А тут вдруг сами позвонили. Да еще и в субботу!

— Из ЖЭКа, из ЖЭКа! — затряс головой Аркадий Петрович. — Хорош стоять, Антошка! Чай, не на именины пришел! Давай, руки в ноги — и на кухню! Вдвоем мы тут с тобой остались!

— А остальные где? — полюбопытствовал я.

— Где, где? — сурово прогудел пенсионер. — На дачи свои смылись. Видите ли, дескать, последний жаркий денечек... Один тут, как перст! Хорошо хоть ты пришел. Айда на кухню! Сейчас мы с тобой все живенько наполним, и...

Тэк-с... Кажется, я понял, где собака порылась!

— Погодите-ка, Аркадий Петрович... — мягко попросил я соседа. — Обождите!

— Чего ждать-то? — пробурчал доверчивый сосед. — Пока воду перекроют? Давай, руки в ноги и вперед! Вечером наши с электричек притопают, чумазые все после дач. Надо ж им где-то помыться!

Я подавил ухмылку. Эх, простота!

Умнейший, образованнейший профессор Вольнов мог с закрытыми глазами расписать сложнейшую цепочку органического синтеза. Это из-под его пера вышли две монографии и много-много десятков научных статей. А вот в быту наш ученый был абсолютно беспомощен. Доверчивого старичка обвешивали на рынке все кому не лень. А еще он слепо верил тому, что говорили люди, представляющиеся сотрудниками "официальных служб".

Так было до самой его глубокой старости. Помню, еще в начале нулевых я, оперативник, мозоль себе на языке натер, объясняя уже совсем старенькому Аркадию Петровичу, что не надо никому давать "телефон позвонить". А еще — что следует слать лесом некую Лену, которая просит "положить ей на счет триста рублей".

Вот и сейчас доверчивый сосед стал жертвой распространенного в СССР телефонного розыгрыша.

— Значит, так, Аркадий Петрович, — уверенно сказал я, натягивая привычные домашние тапки со стоптанным задником. — Не переживайте. Воду нам никакую перекроют. Все в порядке.

— Это почему же? — почесал лысину ученый. — Сказали же...

— Шутка это! — пояснил я. — Просто кому-то заняться нечем. У нас бы их в Нахимовском мигом перевоспитали.

Старичок почти с минуту молчал, удивленно глядя на меня. А потом неожиданно расхохотался.

— Вот ведь я дурак! Простофиля! Голова два уха! Купился, как мальчишка!

И озадаченно глядя на весь выставленный арсенал, пробормотал:

— Так это что ж теперь получается? Все обратно таскать? Ешки-матрешки! А мне спину скрючило... Барсучьим жиром хотел намазать. Давно я, признаться, тяжести не таскал...

— Не надо ничего таскать, Аркадий Петрович! — поспешил я успокоить старичка. — Ко мне друзья сейчас придут. Мы с ними вчетвером живо управимся! А вы идите во двор, посидите на лавочке, в домино поиграйте! Погода-то какая хорошая!

— Ладно... — вздохнул сосед. — И правда, чего это я... Пойду прогуляюсь.

Не прошло и пяти минут после ухода Аркадия Петровича, как в дверь позвонили.

"Явились — не запылились!" — подумал я и, улыбнувшись, поперся встречать давних друзей.

— Да, "Молот"! — вдоволь насмеявшись, сказал Лешка "Барин". Они вместе с Гришкой "Мослом" и Семой "Костылем" пришли меня навестить. — Знатно развели нашего Петровича.

— А мне вот не смешно, "Барин"! — возразил более эмпатичный и интеллигентный Сема. — Даже жаль его как-то... Петрович — классный мужик! Я его вообще своим третьим дедом считаю! Если б не он, я б на "пять" по химии никогда не вышел и отличником не стал! Да и "Молоту" он в свое время здорово помог.

— Именно так, — подтвердил я, быстро нарезая бутерброды. — Если б не Петрович, фиг бы я понял эту валентность. Так бы и получал "бананы" за каждую контрольную.

— Да ладно тебе, "Костыль"! — беспечно махнул рукой простодушный "Барин". — Все ж обошлось! Воду мы вылили, тазы и чайники обратно расставили. Тоха никому из соседей ничего не расскажет. Да, Тоха?

— Само собой, Леха! — отозвался я, заканчивая приготовления. — Что я, тупой, что ль? Молчать буду, как партизан на допросе. — И поторопил парней: — Че встали, пацаны, как не родные? Кушать подано, садитесь жрать!

— И пить! — подмигнул вдруг Леха, доставая кое-что из-за пазухи.

— О! — воскликнул Гришка, беря у него из рук бутылку портвейна. — Годнота подъехала! Что, пацаны? Сообразим на четверых! Раз уж, "Молот", твоих дома нет.

— Мне не наливать! — сразу предупредил я. — Нельзя!

— Да ладно тебе, — весельчак "Барин" даже не сразу поверил. — Что, так прям и учуют? Ну рюмочку-то можно!

— Нет! — я сказал, как отрезал. — У меня сухой закон, пацаны.

До антиалкогольной кампании в СССР — еще несколько нет. Но у нас в Нахимовском — своя кампания. Нельзя — значит, нельзя. Проблем на ровном месте я себе не хотел.

Тут резко, надрывно зазвонил телефон.

Я вышел в прихожую и снял тяжелую черную трубку с аппарата.

— Алло!

— Здравствуйте! — раздался в трубке бодрый мальчишеский голос. — Это из ЖЭКа беспокоят. Вы воду набрали?

Так я и знал! Вон он, голубчик!

— Набрали! — коротко ответил я. — Знаю, знаю... А теперь надо пускать кораблики. Больше сюда не звони!

— А то что? — начал хорохориться звонивший.

Смелый какой!

— А то я тебе руки твои повыдергаю и в одно место вставлю! — пообещал я и шваркнул трубку на рычаг.

Впрочем, сильно я не злился. А все потому, что сам таким был.

И не только я.

— Кстати, мужики! — вспомнил вдруг Гришка "Мосол", когда я вернулся в комнату. — Насчет этих розыгрышей: а помните, как мы у меня дома с ума сходили? Ну? Смешно же было!

Еще б не помнить. Помню, как сейчас.

Лето 1972-го.

Нам с пацанами по десять. Гришке, самому старшему — одиннадцать. Заняться абсолютно нечем. На улице — жара знатная. Ни в казаки-разбойники и играть, ни линзой по деревяшке жечь не хочется совершенно. Лешкиного хомяка мы еще на той неделе похоронили. До лагерной смены — целых две недели. А по телеку — сплошная профилактика.

Словом, жить нам было скучно.

— Айда ко мне! — вдруг предложил Гришка.

— А надо? — возразил Сема, самый разумный из всех нас. — Я, если домой захожу, меня потом обратно не выпускают. И тебя не выпустят.

— А нафига обратно? — возразил "Мосол". — Тут пекло жуткое. Чердак закрыли — не полазаешь. От гаражей мужики гоняют. Пойдем ко мне! Дома никого нет. Мамка с батей на смену ушли. Картошка с грибами на плите. Еще хлеб есть черный. Можем маслом полить и лучком посыпать. Вкуснотища!

— Ладно, — мигом соблазнился картошкой с грибочками любящий вкусно поесть Лешка. — Погнали!

Я тоже не возражал против приглашения в гости. Тем более что на улице и впрямь было градусов тридцать, не меньше.

Дома, помимо жаренной с грибами картошки и черного хлеба, у Гришки имелась большая банка с чайным грибом. А еще — шикарная, как нам всем показалось, идея.

— Слушайте, пацаны! — наевшись, с важным видом уселся у телефона молодой хозяин. — Сейчас будет хохма!

И набрал первый попавшийся номер. Дождался, пока на том конце провода снимут трубку, откашлялся, понизил голос и серьезно спросил:

— Алло! Это квартира Зайцевых?

И через секунду ответил:

— А почему уши из трубки торчат?

— Да ну! — я не оценил размах затеи.

И, дожевав хлеб с луком, спросил:

— Ты, "Мосол", где этот розыгрыш вычитал? Он во-от с такой бородой! Его все подряд знают. Не смешно уже! А ну дай я!

Взял у приятеля трубку, тоже набрал первый попавшийся номер и важно сказал:

— Алло! Здравствуйте!

— Здравствуйте! — отозвался бодрый голос.

Я, чуток изменив тембр, пробасил:

— Вам телевизор не нужен?

— Э... — на том конце трубки растерялись. — Да нет... У нас есть.

— Тогда мы сейчас приедем! — сообщил я.

— Э... — снова не поняла трубка. — Зачем это?

— Так забрать! — важно сообщил я под хохот приятелей. — Он же Вам не нужен!

Так мы развлекались с пацанами довольно долго. Много всяких приколов было — про зоопарк, в который везут пингвинов, и про "выдерните провод и суньте его себе в рот", и срочная просьба измерить всю квартиру...

Не знающий меры в приколах Лешка "Барин" пошел дальше. Стал специализироваться на ночных розыгрышах.

— Здравствуйте! — звонил он в первую попавшуюся квартиру. — Вы, наверное, уже спали?

— Конечно, спал! — отвечал сонный и злой голос. — Ты, пацан, с ума сошел? Людей будишь! Я тебя вычислю и ка-ак дам ремня по голой заднице!

"Вычислить" могли только специальные службы. А вот обычные советские граждане ни про какой АОН и не слыхивали.

— Ой! — притворно пугался Лешка. — Тогда извините, пожалуйста, я утром перезвоню.

А потом розыгрыши закончились. И вовсе не потому что нас поймали.

Просто... просто мы выросли.

И у нас появились совсем другие забавы.

— Ладно, "Молот"! — шестнадцатилетний Лешка, наевшись до отвала, благодушно откинулся на спинку старенького дивана в комнате. — Беру свои слова обратно! Будем считать, что проставился ты за свое поступление в Нахимовское!

— Еще не совсем, — туманно отозвался я, глянув на часы.

Пожалуй, можно и сейчас!

Я сунул руку в карман форменных брюк и выудил оттуда четыре бумажки.

— О-пачки! — присвистнул Гришка, увидев, что это. — Билеты?

— Не просто билеты! — пояснил я. — А билеты на матч "Зенит-Локомотив".

— Ого! — воскликнул Лешка. — Вот это поворот!

А Сема, ярый поклонник "Зенита", так и вовсе не нашелся, что ответить. Не верил, кажись, своему счастью.

— Значит, так пацаны! — скомандовал я, довольный, что сюрприз удался. — Немного времени у нас еще есть. А потом — руки в ноги и на стадион!

Как же давно я там не был... Когда я смотрел футбол вживую в последний раз, стадион имени Ленина был уже Петровским. Народу — тьма тьмущая. С набережной валит сплошная людская река. И повсюду — спекулянты, шепотом предлагающие "лишний билетик" за тройную цену.

Еще бы! Такой матч!

— Ну что? Погнали наши городских? Сегодня зенитовцы москвичей раскатают, как пить дать! — азартно воскликнул Лешка, усаживаясь на место. — Кто на воротах? Ткаченко?

— Посмотрим... — подал голос Сема. — На воротах — Дегтярь!

Держался "Костыль" спокойно. Но я-то точно знал: заядлый болельщик сине-бело-голубых едва ли не больше всех хочет, чтоб его команда выиграла.

Я точно знал: "Зениту" сегодня повезет. Как повезло и мне, когда я, сам того не ожидая, встретил девушку своей мечты. И сейчас в кармане брюк у меня лежал клочок бумаги с номером ее телефона.

Чуйка не обманула. "Зенит" сразу вышел вперед! Уже на шестой минуте.

— Да! — заорали мы, вскакивая с места. — Гол! Го-ол!

— Молодец Швецов! — как заведенный, орал Сема. — Вот это вколотил!

— Голешник — мое почтение! — заметил я. — Красава! Ну, сейчас начнется! "Локо" разозлится.

И впрямь разозлился.

Э-эх! Зевнули.

На двадцать девятой минуте "Локомотив" вкатил нам первый гол. Трибуны "Зенита" разочарованно ахнули.

— Да елки-палки, Дегтярь, куда ты смотришь?! — взвыл Гришка "Мосол", обращаясь к вратарю.

Благо, наши не поплыли. Отыгрались во втором тайме.

— Гол! — снова заорали мы вместе с болельщиками, когда мяч в ворота "Локо" вколотил бомбардир Вадим Клементьев. — Гол! Го-ол!

А всего через четыре минуты преимущество наших усилил Андрей Редкоус.

3:1! Красава! Победа — за "Зенитом".

Я едва помнил, как мы с пацанами, взбудораженные, охрипшие, но донельзя довольны, вышли со стадиона.

Увал удался на все сто!

Уже в училище перед вечерней поверкой я побежал к телефону, бережно сжав в руке клочок бумаги, на котором был написан заветный номер. Не усну, если хотя б на минутку не услышу этот голос.

У телефона собралась толпа. И эта толпа была кое-кем очень недовольна.

— Слышь, шкет! — недовольно выговаривал Костику Зубареву кто-то из старшекурсников. — Ты уже пятнадцать минут тут торчишь. Совсем страх потерял? Иди давай!

— Мне очень надо! — не двигаясь с места, и не выпуская пластмассовую трубку из рук, прошипел Костик. — Дай позвонить!

— Очень надо — в гальюн иди! — поддержал "старика" ловелас Никита Углов. — Я девчонке своей позвонить хочу!

Ха! Не прошло и недели, как он перестал горевать о расставании с Ирочкой. Нашел себе новую. Или снова начал окучивать красотку, которую пытался зажимать в "Колизее". А может, параллельно с двумя-тремя крутит. За таким, как Никита, не заржавеет.

Верно я, бывший опер, определил: такие, как этот Углов — из породы кроликов. За несколько десятилетий службы у меня выработалась хорошая чуйка. И я все правильно сделав, не позвав его на свидание к наивной влюбленной Ирочке.

Костик отступать не собирался, даже несмотря на то, чтобы по габаритам существенно уступал любому из второкурсников.

— Я тоже девчонке звоню! — гнул свое безумный влюбленный. — Просто... просто она...

Угу. Просто она с тобой говорить не хочет.

— Значит, так! — авторитетно вмешался широкоплечий здоровяк Тема Угольский. — Не знаю, что там у тебя с твоей любезной, и знать не хочу. Но у тебя последняя попытка до нее дозвониться. Ровно одна минута. — И, глянув на наручные часы, поторопил Зубарева: — А потом — шагом марш отсюда! Время пошло.

Костик, кивнув, живо закрутил телефонный диск.

— Алло! — быстрым шепотом затараторил нахимовец. — Алло, Маша... Только, пожалуйста, не бросай трубку!

И тут же обреченно сник, услышав короткие гудки.

— Что, пацан, бортанули тебя? — подколол парня Никита. — Не хочет говорить? Бывает. Да не дрейфь ты! Было б из-за чего нюни пускать! Другую найдешь! Бросит Маша — будет Даша. Ну или там Наташа...

Костик, сжав кулаки, повернулся к ловеласу. Он его еще с построения на дух не переносил.

Неужели кинется?

Я, поймав взгляд Зубарева, едва заметно покачал головой. "Не вздумай, мол". Опасно. "Старики" Костика быстро в стену замуруют.

Парень еще пару секунд сверлил Углова взглядом, полным ярости. А потом, молча повернувшись на каблуках, зашагал в роту.

Значит, поссорились. И поделом. Я еще тогда, в прошлый раз у телефона, подумал: а ну как Маше надоедят зубаревские истерики, и пошлет она своего ревнивца подальше? Так и случилось. Вот и сейчас даже с десятого раза разговаривать не стала. Бросает трубку.

Пофиг. Сам виноват, сам пусть и выкручивается.

— Алло! — волнуясь, сказал я трубку, когда подошла моя очередь. — Лиза? Это я, Антон...

Спалось мне в ту ночь плохо. Наверное, от того, что всего за один день произошла целая куча событий. Я долго ворочался. А потом, поняв, что Морфей не собирается забирать меня в свои объятья, спустил ноги с кровати, надел шлепки и потопал в умывальник.

Постою, пожалуй, чуток у открытого окошка, подышу воздухом и нырну обратно в койку.

Но еще на подходе к умывальнику я услышал тихий взволнованный разговор.

Что происходит?

Глава 12

— Да говорю тебе, сработает! — уверенно втирал первый голос, с привычной нагловатой убежденностью, которая не терпела возражений.

— А мне кажется, ерунда какая-то! — голос второго собеседника, напротив, звучал неуверенно и даже испуганно. — А вдруг не получится?

— А чего не получится-то?

— Да я вот в школе тоже как-то заболеть хотел. Целую неделю сидел без шапки во дворе на лавке по два часа в день. Будто какой-то долбанутый полярник. А в итоге ни фига! Вся семья гриппом переболела, а мне хоть бы хны!

— Ты задрал уже, Зяблик! — первый начал заметно раздражаться. — Вечно ты ныть начинаешь! Делай, как я сказал! Постоишь минут десять, и все! Завтра результат гарантирован!

— Я не ною... — тихо попытался возразить ему второй голос. — Я просто говорю, что если прознают, мало не покажется.

Я узнал голоса обоих.

Вон они где, Шерочка с Машерочкой... Сашка Зяблик и Женька Клячкин. А я, признаться, даже не заметил поначалу, когда в умывальник собрался, что койки этих двух нахимовцев пусты. Сашка, видать, решил откосить от уроков. А Клячкин вызвался помочь.

Вот уже не первый день эти двое чуть ли не под ручку по училищу ходят. Даже сегодня после увала в чипок вдвоем намылились. Зяблик на зарядке ногу натер — так Клячкин ему тут же пластырь из запасов щедро выдал. Прям будто лучшие друзья.

Я никак не мог взять в толк: с чего вдруг наш мажор, презирающий всех и вся, решил взять шефство над неуверенным, слабеньким бабушкиным внуком? Что послужило причиной внезапно возникшей дружбы?

Да и остальные пацаны этого совершенно не понимали.

Может, Сашке просто грустно? Ведь ему, как ни крути, труднее всех приходится. Изнеженный он у нас очень. Прямо комнатное растение. Даже удивительно, как он еще в лагере не сдался. "Мачта" как-то обмолвился, что после недели жизни на Карельском перешейке двое поступивших пацанов отчислились по собственному — не вынесли тягот нахимовской жизни.

Зяблика, конечно, малость доставала чрезмерная забота мамы с бабушкой. То и дело он на них жаловался. А все ж, как ни крути, паренек сызмальства привык, что с него пылинки сдувают. И перестроиться на суровый нахимовский быт новоиспеченному нахимовцу было очень, очень трудно. Он, поди, и койку-то никогда раньше за собой не застилал, и штаны не гладил. И сейчас еле-еле научился. Не удивлюсь, если нашему Зяблику и шнурки раньше мама с бабулей на пару завязывали. А то, чего доброго, дитятка все сделает "не так".

Неужто Женька его пожалел и решил помочь адаптироваться? Взять по крыло, так сказать.

Да нет... Не водилось никогда филантропии за нахимовцем Клячкиным. И за офицером Клячкиным тоже. Не в его это стиле.

Что-то тут не то...

Я, стараясь двигаться как можно более незаметно, осторожно заглянул в умывальник. Повезло: беседующие стояли ко мне спиной. Меня никто не заметил. Моему взору открылась картина маслом.

Так и есть.

Голый по пояс, мокрый, дрожащий Сашка Зубарев стоял у открытого окна умывальника. Чего это он? Вроде время для личной гигиены вышло. Неужто посередь ночи решил душ принять и специально не вытираться?

Оттопыренные уши нахимовца уже посинели от холода. А еще пацана пробирала такая дрожь, что зуб на зуб не попадал.

— Да никто нас не засечет, тормоз! — невозмутимо глядя на судорожные подергивания новоиспеченного приятеля, лениво протянул Клячкин. — Сказал же: все будет пучком! Я тебе гарантирую: завтра сляжешь в медсанчасть. Будешь пить чай с медом, читать журнал "Огонек" и кемарить вволю. И никакой химии! Дней пять как минимум проваляешься. Еще потом "спасибо" мне скажешь!

— А если нет? — отстукивая зубами, жалобно пропищал Сашка. Он уже трясся, как припадочный. Мне его даже жалко стало. — Опять грифель жевать? Или стиральный порошок нюхать?

— Задрал уже! — рявкнул Клячкин, недовольный тем, что его авторитет подставили под сомнение. — Делай, как я говорю!

Ах вон оно что!

Теперь я понял, почему у нахимовца Зяблика вдруг возникла неожиданная любовь к ночным закаливаниям.

Через два дня у нас — опрос по химии.

Боялись его все. Ну, или почти все.

Я не особо переживал. Спасибо доброму и умнейшему соседу Аркадию Петровичу — благодаря ему я даже спустя тридцать лет кое-что помнил. Пришлось, правда, все же поскрипеть мозгами, чтобы освежить в памяти старые знания, которые когда-то терпеливо впихивал в мою голову ученый-химик. Но в целом, как оказалось, почти все было записано на подкорке. Надо было только покопаться и достать нужные знания, как давно забытую вещь с дальней полки шкафа.

А сейчас, пожалуй, пора перестать играть в инкогнито!

— Здорово, пацаны! — воскликнул я, уверенно входя в умывальник. — А Вы тут че? На ночь глядя решили в моржей поиграть? Похвально. Может, и я тогда с вами водой окачусь? Давно хотел закаливанием организма заняться. А тут такая шикарная возможность выдалась сразу в компании потренироваться!

Застигнутые врасплох Клячкин и Зяблик вздрогнули.

— Че тебе надо? — недобро приветствовал меня Клячкин.

— Да мне сто лет от тебя ничего не надо. А ты, кстати, че, Клячкин, не обливаешься? — глядя в узкие глазки давнего оппонента, спросил я. — Давай! Ты следующий!

— Ты следить, что ль, за нами вздумал? — нацепив на морду привычное наглое выражение, бросил Женька.

— Больно надо! — хмыкнул я. — Много чести за тобой следить! Ну так что, Клячкин? Обливаться будешь? Могу на тебя прям сейчас ведро воды вылить! Или передумал уже?

Кажись, передумал. Или вовсе не планировал.

Клячкин, хмыкнув, предпочел ретироваться. Предусмотрительно обогнул меня и исчез в коридоре.

А я повернулся ко второму, который на вид уже напоминал синюшную советскую курицу.

— Окно закрой! — скомандовал я нахимовцу.

— Ч-чего?

У Зяблика, казалось, уже даже мозги были отморожены. Колотило его так, будто он не в умывальнике стоял, а сидел на электрическом стуле.

Ясно. Ну тогда я сам.

Я захлопнул створки окошка и повернулся к однокурснику.

— Давай, рассказывай!

— Чего рассказывать?

— Дурня не включай! — строго потребовал я. — От опроса по химии решил откосить? Так все равно ж потом сдавать придется!

Сашка, потупившись, молчал.

— Зяблик! — я уселся на подоконник и обхватил себя руками, чтоб хоть как-то согреться. Несмотря на закрытое окно, в умывальнике все еще стоял жуткий ночной холод. — Я ведь не бабуля! Долго терпеть не буду! Выкладывай...

— Ну... — промямлил нахимовец. — Я просто... просто не успел...

— Ладно, Зяблик! — я соскочил с подоконника и надел спавший с ноги шлепанец. — Мне с тобой болтать долго недосуг. Спать хочу. Не привык я к ночным бдениям. Говори прямо: в чем у тебя затык?

— Со всем... — промямлил нахимовец. И, почесав пухлую ногу, вдруг честно признался: — Ну не могу я это никак понять. Атомы, моли, молекулы — это я еще понимаю. Но вот остальное... Почему, например, валентность тут три, а там два? Короче, не дано мне. Тупой я, наверное.

— Эй, эй! — запротестовал я.

Пора прекращать это самобичевание. А то, чего доброго, еще впадет нахимовец в депрессию и выгорание. Где я ему в семидесятых буду психолога искать?

— Так, — решительно сказал я. — Давай разберем по шагам. Во-первых, с чего ты, Саня, решил, что у тебя нет способностей? Тебе же как-то четыре в аттестате нарисовали?

— Вот именно что нарисовали... — нехотя признался Зяблик. — Так и есть. У меня там тройка получалась. Да и то из чистой жалости. Но мама с бабулей так достали нашу Владлену Марковну, химичку то бишь, что она мне и пятак готова была поставить. Лишь они со своими звонками ей домой и походами в школу завязали.

Ладно. С этим мы разберемся.

— Вот что, Саня! — я решил, что пора сворачивать ночные разговоры по душам. — Значит, так: завтра мы с тобой в личное время сядем и разберем твои "затыки". И кончай гнать байду, что ты не способен. Самобичевание никогда ни к чему хорошему не приводило. А насчет "заболеть" — я б тебе не советовал. Во-первых, знаний по химии тебе это не прибавит. Все равно писать придется. Просто позже. С температурой тридцать девять у тебя учить формулы в санчасти вряд ли получится. А значит, вернешься оттуда таким же неучем, только с "хвостом".

— Ладно, ладно, — нехотя пробурчал Сашка.

— Прохладно! — продолжал я. — Я не закончил. И в-третьих, заранее говорю: йод с хлебом тоже есть не советую. Температуру не поднимет. А вот химический ожог слизистой оболочки пищевода запросто можно получить. Если б ты, Зяблик, понимал химию, ты б это сразу просек. Грифель тоже не жри. Не поможет.

— В школе прокатывало, — попытался было ввернуть Зяблик.

— Тут не школа, — коротко пояснил я. — Скорее всего, тебе там просто на слово верили. И грифель тут ни при чем. А наших врачей на мякине не проведешь. В лучшем случае ты докторов в санчасти черным языком повеселишь. В худшем желудок поцарапаешь. И да, Зяблик! Порошок тоже нюхать не советую. Думаю, наша медсестра спокойно отличит аллергическую реакцию от простуды.

Сашка вдруг поднял на меня испуганные глазенки.

— Антон... А почему ты мне помогаешь? — просто и бесхитростно спросил он.

— По дружбе! — так же просто и честно ответил я. — И мой тебе совет: от таких, как Клячкин, держись подальше! Таких друзей за хобот да в музей! Все, пошли на боковую!

Утром следующего дня выяснилось, что я чуток опоздал с тем, чтобы поставить кое-кому мозги на место.

— Э... Да ты горишь весь, Саня! — точно заботливый батя, покачал головой "Мачта". Еще раз потрогал ладонью лоб Зяблика и велел: — Дуй-ка ты в санчасть!

Нахимовец Зяблик, кажись, уже пожалел о своем ночном приключении.

— Да я... — начал он было робкие оправдания.

Но старшина был непреклонен.

— Я, я... Тазик для белья! В санчасть, говорю! — рявкнул Марат. — Живо! Или я тебя туда за ручку отведу! Дуй!

Испуганный Сашка, чуть не держась за стеночку, вышел в коридор. Вид у него и впрямь был болезненный: морда красная, под глазами синяки, а из носа — прямо фонтан льется. Тут даже никакого грифеля или порошка для симуляции не надо.

Таки заболел... И, кажется, серьезнее, чем планировал. Да уж, удружил ему кое-кто.

— Что, Клячкин? — попенял я давнему неприятелю, когда мы дружным строем шли из казармы на Пеньковой в учебный корпус. — Доволен?

— Ты о чем? — Женька удивленно вытаращил глазенки, изображая непорочность.

Какая простота! Хоть лей в глаза! Будто бы я ночью и не засек его на пару с Зябликом в умывальнике.

— Все о том же! — я поежился, вдыхая холодный утренний воздух.

Прямо по бескозырке барабанили крупные капли дождя. Недавней жары — как не бывало. Даже не верится, что еще недавно я, шагая в увал, вспотел. Сегодня ночью в Ленинград пришла ветреная, сырая, промозглая осень. Градусов десять, не больше.

— Сбил парня с толку и хоть бы хны, — констатировал я. — Он еле-еле до санчасти дошел. Жар у него. Впору было Зяблика нашего под руки вести. А тебе хоть кол на голове теши.

— А я тут причем? — продолжал прикидываться шлангом Женька. — Я ему не нянька. Своя голова на плечах должна быть. А чего ему там? Лафа! Поваляется недельку да выйдет. От простуды еще никто не помер.

— Через недельку, Клячкин, — втолковывал я гадливому пацану, — мы по учебе далеко вперед уйдем. И придется твоему приятелю шуршать вдвое прежнего, чтоб еще больше не отстать. И не факт, что у него обычная простуда. Может, там все серьезнее.

— А еще, если он двоек нахватает — увольнений лишится! — неожиданно поддержал меня идущий впереди старшина Ахметов. И с отвращением бросил: — Медвежью ты услугу оказал своему дружку, Клячкин. Жаль, сейчас не то время, когда батя мой учился... А не то б тебе быстро объяснили, как не надо себя вести...

— Зубарев! — окликнул Костика Мишка Черепанов. — Эй, Зубарев! "Зуб"!

— Чего тебе? — повернулся нахимовец.

На переменке мы всей гурьбой вышли во дворик училища.

— Слушай, "Зуб"! — Мишка весело хлопнул приятеля по плечу. — Тебя что, муха какая укусила? Или "гады" жмут?

— Какая такая муха? — еще больше надулся и без того вечно хмурый Костик.

— Не знаю! — беспечно откликнулся близнец. — Просто ты в последнее время какой-то сам не свой. На истории с опроса сбежал. На контрольной по алгебре отчебучил. В наряде с Ахутиным поцапался. На литературе сегодня с Осинской спорить пытался.

— И че?

— И ничего! — поддержал брата второй близнец. — Чего ты уперся, как дундук? Тебе же "Ахматова" наша русским языком объяснила, что "политкорректность" пишется с двумя "р". А ты, дурачок, завел: "С одной, с одной!". Повезло тебе еще что у нее настроение хорошее было. А то влепила бы тебе Осинская мигом пару за пререкания. Или тебе увалы не нужны?

— Да пошел ты со своими увалами! — вдруг рявкнул Зубарев, сбрасывая с себя Мишкину руку.

Его лицо с кустистыми черными бровями побелело. А глаза налились яростью.

— Все... все вы пошли! — почти крикнул он.

И побежал куда-то.

— Мы б пошли, да видим, ты оттуда... — уже вслед протянул Мишка. И повернулся к нам: — Пацаны... А что это с ним? По-моему, ему просто делать нефиг.

— Знаешь, Черепанов! — веско заметил я. — Если б тебя девушка бросила, тебе б тоже было нефиг делать.

Близнец, открывший было рот, чтобы поспорить, неожиданно умолк.

— Вот именно! — вмешался "Мачта". — А вообще — хорош "Зуба" доставать, Черепанов! У него и без твоих подколов сейчас проблем хватает! Не сегодня — завтра из училища вылетит. Ладно, пацаны! Хорош языками чесать! Сейчас строевая!

Пожалуй, задержусь-ка я на секунду.

— Зубарев! — окликнул я хмурую фигуру нахимовца. — Зубарев! Оглох, что ль?

— Чего тебе? — повернулся Костик.

— В самоволку намылился? — прямо, без обиняков спросил я.

— С чего вдруг? — буркнул Зубарев.

— Никуда я не намылился.

Ну-да, ну-да. Решил надуть бывалого опера. "Надувалка" не выросла.

Дозвониться до Маши у Костика так и не вышло, как он не старался. Та, едва слышала в трубке голос ревнивца, тут же бросала трубку. А посему я был готов поспорить на проставу в чипке: не сегодня, так завтра Зубарев ломанется в город, штурмовать двери ее квартиры.

— А то я не вижу, как ты забор глазами сканируешь, — рубанул я.

Костик не стал оправдываться. Понял, что я прав.

А я счел нужным добавить:

— Запомни, Костян! Это не первый и не последний раз, когда ты поссорился с девушкой. Но если ты сейчас наворотишь дел — эта четверть в училище для тебя запросто может стать последней. Мотай на ус. Хочешь попасть в увольнение — исправляй косяки. А сейчас ты сам рубишь сук, на котором сидишь. Все, пошли на строевую! А то Пименов нам с тобой по наряду влепит!

Я бежал вниз по лестнице через две ступеньки.

Успеть, скорее успеть!

Никогда бы не подумал, что буду так торопиться на встречу с девушкой.

Вот она! Лиза.

Стоит, ждет... И то и дело поглядывает на часики на хорошеньком запястье.

Я чуток остановился, чтобы полюбоваться издали на милый образ.

Хороша! Чудо, как хороша! Легкий бежевый плащик, туфельки-лодочки на каблучке. Тот же ридикюль, в котором Лиза недавно копалась, пытаясь найти три копейки на газировку "Крем-сода".

И, кажется, не я один считал свою новую знакомую прехорошенькой.

— Девушка! — окликнул Лизу вальяжный голос. И поспешил уточнить: — А как Вас зовут?

Лиза вскинула на невесть откуда нарисовавшегося нахимовца Углова глаза и нехотя ответила:

— Елизавета!

— Елизавета! — бодро повторил парень. — Какое прекрасное имя!

И тут же решил идти на абордаж:

— Елизавета! А Вы знаете, что у нас в училище скоро будут танцы? Приходите... Я Вас приглашаю! Кстати, меня Никита зовут.

Ох ты ж какой быстрый! Уже новую "жертву" окучивает.

Но я, пожалуй, побыстрее буду, чем этот любитель танцев. Мигом подлетел.

— Танцуй отсюда, Никита! — посоветовал я. — Живо!

И, загородив собой девушку, встал прямо перед ним.

Углов явно не ожидал моего появления. Вальяжная улыбка мигом сползла с холеной морды ловеласа. Никита быстро мазнул по мне неприязненным взглядом. Явно хотел что-то сказать, но, видимо, вспомнил недавний финт с пальцем и благоразумно предпочел не маячить перед глазами.

— Лихо ты его! — улыбнулась новая знакомая, когда высокая фигура скрылась.

— Да это я ещё не старался! — скромно ответил я.

Наклонился и, никого не стесняясь, чмокнул ее в щеку.

Лиза смутилась. Опустила глазки и начала теребить ремешок сумочки. А потом спросила тем мелодичным, певучим голосом:

— Отпустили, значит, тебя поболтать?

— Как видишь! — охотно отозвался я. — Только долго болтать не получится. У нас сегодня "То-се" дежурит. У него не забалуешь.

— "То-се"? — удивленно подняла прехорошенькую бровь красавица. — Не поняла... А это еще кто?

— Офицер-воспитатель! — пояснил я. — А, ты ж никого из наших еще не знаешь. В общем, есть у нас такой офицер, капитан третьего ранга. Голубь его фамилия. А мы ему погоняло "То-се" дали.

— Почему?

— Потому что присказка у него такая — "То се". И, важно выпятив грудь и понизив голос, очень похоже изобразил придирчивого офицера: "Нахимовец, то-се... Наряд вне очереди, то-се..."

— А ты уже получал эти... наряды? — вдруг поинтересовалась Лиза.

— Не-а! — с гордостью сказал я, будто невзначай касаясь ручки красавицы. — Только в порядке очереди.

Красавица вдруг игриво стрельнула глазками.

— Ты такой прилежный?

— Вовсе нет! Просто умный... — расплылся я в улыбке. Мне было невероятно хорошо от одного Лизиного присутствия. — Шифруюсь хорошо!

— Нахимовец! — раздался вдруг властный окрик. — Эй, нахимовец!

Кто бы это мог быть?

Глава 13

Я нехотя выпустил из своих пальцев теплую, крохотную, почти детскую ручку.

— Добрый день! — повернулся я на голос.

— Значит, так, товарищ нахимовец! — пожилая женщина плюхнула на деревянное сиденье объемистую авоську и не терпящим возражений тоном приказала: — Позови-ка мне нахимовца Зяблика!

Ну ни фига себе командирский тон!

Того и гляди — наряд вне очереди выпишет!

Сашкина бабушка. Собственной персоной. Снова пришла навестить любимого внучка. Видимо, в прошлом увале он так и не удосужился заглянуть домой. А в авоське у нее, наверное, кастрюля с куриным супом и огромный сверток с собственноручно испеченными пирожками. И еще стопка блинов в придачу. В самом деле — вдруг у нахимовца Зяблика будет дичайший недобор белков, жиров и углеводов. Особенно жиров.

Что ж... Пришла пора кое-с-кем серьезно поговорить. Жаль, конечно, что ради этого придется пожертвовать драгоценными минутами свидания. Но делать, как говорится, нечего.

— Лиза, — снова мягко пожав девушке руку, нежно сказал я. — У меня тут... в общем, важное дело. Давай на сегодня простимся. Ладно? Но я тебе позвоню! Обязательно позвоню.

— Хорошо! — улыбнулась красавица.

Я чувствовал на кончиках своих пальцев тепло ее рук. Не отрываясь, смотрел, как стучат ее каблучки, направляясь к выходу. Видел, как, струясь, переливается подол ее платьица. И очень не хотел, чтобы наше свидание заканчивалось.

Обернется или нет?

Я загадал: если обернется, точно будет моя! А другие варианты я даже не рассматривал. И пусть ловелас Никита хоть из штанов выпрыгнет — ничего этому холеному увальню с Лизонькой не светит.

И красавица обернулась. Уже на самом выходе. Снова стрельнула глазками и лучезарно улыбнулась.

Рядом нетерпеливо кашлянули.

Что ж. Первым делом, как говорится, самолеты. Девушки — потом.

Я, одернув на себе форму, напустил самый серьезный нахимовский вид и повернулся к пожилой даме.

— Прошу прощения... Забыл представиться: нахимовец Молотов. А Вас как зовут?

— Меня? — опешила бабушка. — Гликерия Никитична...

— Гликерия Никитична! — уверенно начал я. — Видите ли, в чем дело: нахимовец Зяблик сейчас в наряде. Заступил дневальным по роте.

Враки это все, конечно. Но ради благого дела.

Про то, что любимый внучек Гликерии Никитичны, наслушавшись дурацких советов Женьки Клячкина, угодил в санчасть, я благоразумно не собирался рассказывать.

А зачем? Только лишние проблемы.

С бабули Зяблика станется: она тут же устроит скандал на все Нахимовское, прорвется через КПП и штурмом возьмет медкабинет. А то и до начальника училища доберется. А там и мама живенько нарисуется. На горбу своем барокамеру для Сашкиной реабилитации притащит. Словом, такая движуха начнется — мама не горюй!

Поэтому я принял единственно верное решение: пусть лучше родня нашего Зяблика думает, что внучек-сыночек исправно несет службу в наряде.

Может, так бабуля быстрее уйдет?

Вроде Сашка в училище не первый день. Должна же она уже хоть как-то смириться с его жизнью за забором и понимать, что поправление подушечки и чтение сказок на ночь должны остаться в прошлом.

Нет. Как бы не так.

— Ой! — махнула сморщенной ручкой Зябликова бабушка, совершенно не собираясь покидать КПП. — Я уж думала, что-то серьезное! Тоже мне, наряд...

— Наряд — дело очень серьезное! — с каменной рожей поспешил уточнить я.

Тут я снова немного кривил душой. Наряд — штука важная. Но порой очень и очень тягостная. В нарядах время тянется, как кисель. Долго, муторно и противно. А посему мы, нахимовцы-первокурсники, развлекались там, как могли, ловко прячась от надзора начальства.

Но Гликерии Никитичне, само собой, знать это совершенно не обязательно.

— Так попроси его кого-нибудь подменить! — по-простецки предложила пожилая дама. — Или сам подмени. У вас там народу-то вон сколько! Неужто никого не найдется?

"Подмени"... Эх, гражданские... Все-то у них просто. Захотел — поспал. Захотел — поел. Захотел — в город вышел. А у нас в Нахимовском училище даже моргать по расписанию полагается.

— Все нахимовцы сейчас или в наряде, или на самоподготовке! — с самым суровым и серьезным видом отчеканил я, будто железный Феликс. — Подменить вашего внука, Гликерия Никитична, абсолютно некем. В Нахимовском училище всегда все при деле.

— Ой! — снова махнула ручкой Сашкина бабушка. До нее совершенно не доходила вся серьезность ситуации. — "Все при деле". Тоже мне, деловой нашелся. Тебя звать-то как?

— Я уже сказал, — вежливо, но холодно ответил я. — Нахимовец Молотов.

— Имя-то есть у тебя, нахимовец Молотов? — беспардонно допытывалась дама.

— Меня зовут Антон. А какое это, собственно, имеет значение?

— Ладно, ладно, — отмахнулась визитерша, раздраженная моим сухим и скучным тоном. — Поняла. С тобой каши не сваришь. Вы тут все занятые-перезанятые. Ни поесть, ни поспать. Тогда во что, Антон: передай-ка ему вот это. Да проверь, чтобы Саша съел!

Я чуть не поперхнулся.

Чего-чего?

"Проверь, чтобы Саша съел"? Может, мне еще чистоту рук у Зяблика проверить? А заодно уточнить, постриг ли он ногти и почистил ли зубы? Больно надо.

— Извините! Не положено! — отчеканил я, делая вид, что не замечаю протянутой авоськи с провизией.

— Это как это не положено? — завелась упрямая посетительница. — Кем не положено? Держи, говорю! Не выдумывай!

— Начальством училища! — рубанул я. — У нас холодильников в кубрике нет. Скоропортящуюся еду хранить запрещается. Тараканы набегут.

— Да какие там тараканы? — не унималась старушка. — Откуда им тут взяться? Что ты выдумываешь? Вот, смотри, тут все домашнее! Я из деревни привезла! Сало, колбаса. Сало только недавно засолила. С чесночком, с перчиком. Колбаса своя, домашняя... Не та, магазинная, с туалетной бумагой. Передай! — Гликерия Никитична еще раз пихнула мне в руки свертки и, чтоб задобрить, быстро добавила: — И сам угостись!

Предложение, конечно, заманчивое. Но нет.

— Извините! — сказал я, как отрезал. Хотя, признаться, попробовать деревенских вкусностей мне очень хотелось. — Не положено. Нахимовец Зяблик сейчас в наряде. Всего доброго, Гликерия Никитична.

И, развернувшись, зашагал по лестнице наверх.

— Стало быть, приходила все-таки... — вздохнул Зяблик спустя несколько дней.

— Ага, — вздохнул я. — Приходила. Познакомились мы с твоей бабулей. То бишь Гликерией Никитичной.

Мы с пацанами сидели на самоподготовке. Все были в полном составе, за исключением братьев Черепановых — они исправно несли службу в наряде вне очереди.

Нашего "болезного" только сегодня утром выписали. Все обошлось. Никакого гриппа у Сашки не было. Так, обычная простуда. Кашлик, сопельки, температурка. Словом, полный набор того, о чем мечтает обычный подросток, чтоб недельку поваляться дома, посмотреть телевизор и совершенно легально "откосить" от тягот школьной жизни. Но только в училище такие "откосы" могут выйти боком.

Уже через несколько дней Сашка Зяблик оклемался, обрел стойкую неприязнь к закаливанию и понял, что лучше не отставать, чтобы потом не нагонять.

— Ты не подумай, Тоха! — поспешил защитить родню Зяблик. — Они у меня очень хорошие.

— Само собой! — подтвердил я. — Я и не сомневался. По-другому, Саня, не бывает.

— Спасибо, "Молот", что насчет санчасти не проболтался, — шепнул Сашка. — А то бы мама с бабулей наш лазарет мигом оккупировали. Надо мной бы потом пацаны до самого окончания училища стебались. Типа "сыночка-корзиночка". Или "внучек-корзиночка". Мне того случая в школе хватило, когда мама вместо меня за гаражи пошла с пацанами разбираться. Надо мной вся школа еще полгода угорала. Словом, от души, брат.

— Не за что, брат! — хмыкнул я. — Обращайся. Всегда рад помочь.

Наши мальчишки, хоть и были знакомы относительно недавно, проявили недюжинную взаимовыручку. Как могли, развлекали болеющего парня.

Близнецы Черепановы, Ромка с Мишкой, которые раньше учились в художественной школе, нарисовали для Сашки смешной шарж. Вышло, кстати, очень похоже. Не хуже, чем у художников, которые вечно торчат напротив Елисеевского. И совсем не обидно.

Старшина Ахметов по кличке "Мачта" набрал для Зяблика журналов в библиотеке, чтобы парень совсем не заскучал. Ну а я надыбал для него газеты с кроссвордами. А еще составил простую, лаконичную и понятную "шпору" по химии, на основании той, которую мне когда-то подогнал умнейший Аркадий Петрович. И велел Сашке выучить ее от сих до сих.

Добряк Леня Шаров щедро поделился с болящим пряниками из собственных запасов. "Знайка" Влад Соколов обещал Зяблику после "освобождения" помочь с сочинением по литературе. Словом, кто чем мог, помог.

Остался в стороне только нахимовец Клячкин. Тот, казалось, даже не заметил потери бойца.

Хотя какой он, к едрени фени, после этого нахимовец?

— Вот спасибо, Тоха. Вот удружил! — благодарно выдохнул Сашка, когда мы с ним закончили повторять всякие там металлы-неметаллы. — Теперь и правда стало понятнее,... Знаешь, я бы в жизни не додумался всю эту премудрость в стихи завернуть. Вроде ерунда ерундой, а доходит и правда лучше. Стих-то, он всегда на слуху!

— А то! — с радостью подтвердил я. — Это еще мой сосед придумал когда-то, ученый-профессор. Химик. Сам сочинил. У него этих стишков штук триста в загашнике, если не больше. И все рабочие. Хочешь, повторим?

— Погоди! — запротестовал Сашка. — Я сам.

И, поднатужившись, выдал:

— Железо, алюминий, хром — их валентность равна трем.

Магний, кальций, цинк и барий — их валентность равна паре.

— Натрий, калий и аргентум — навсегда одновалентны — подал вдруг голос старшина Ахметов со своей парты. — Клевые стихи, пацаны! Я, когда в школе учился, тоже ими пользовался! Отлично помогает все в башке по полочкам разложить.

— О-пачки! — удивился я. — А ты-то откуда эти стишки знаешь? Ты ж, Марат, вроде из Казани. Это ж целых тысячи... тысячи полторы километров пилить!

— Не помню, — потер лоб высоченный "Мачта". — Кажется, кто-то из "старшаков" сказал. Ну а им, стало быть, другие "старшаки". Правда не помню. Кажется, эти стишки у нас в школе всегда были на слуху.

Ничего себе! Так значит, стихи для запоминания химических премудростей, которые когда составил мой сосед, профессор Вольнов, уже в народ ушли и разлетелись по всему Союзу? Вот это да!

Ладно. Едем дальше.

— Ну что, Зяблик? — я довольно потер руки. — Стихи ты, стало быть, выучил. Это хорошо. А скажи-ка ты мне, друг любезный, уже прозой: что делает валентность?

— Валентность, — кивнув, быстро затараторил Сашка, — показывает, сколько химических связей может образовать один атом с другими.

— Хорошо! А теперь давай-ка объясни разницу между металлами и не металлами!

— Металлы, — чуток пожевав обветренными губами, начал Зяблик, — всегда отдают электроны, а неметаллы — забирают.

— Правильно! — снова довольно кивнул я. — Запомни и не путай! А чего в таблице Менделеева больше: металлов или неметаллов?

— Металлов! — не задумываясь, ответил парень. — Около восьмидесяти процентов всей таблицы!

— Молодец! — похвалил я приятеля. — Не зря я на тебя столько времени угробил. Ну вот! А ты говорил: "Способностей нет, способностей нет". Ладно. С химией мы разобрались. Надеюсь, не опозоришь меня на опросе. А теперь давай, литературу подтягивай. — И окликнул Соколова: — Влад, теперь твоя очередь помогать!

— Сей момент, пацаны! — охотно откликнулся москвич. — Ща, только задачку по алгебре решу!

Тут меня кто-то пихнул в спину.

— Держи! — тихонько шепнул Тима Ахутин. — Тебе передали!

Я развернул мятый клочок бумаги.

"Надо поговорить", — гласила надпись, сделанная неровным, задиристым почерком. А ниже стояли время и место.

Я пожал плечами. Что ж. Надо так надо. Поговорим.

Давно я, признаться, не ходил на "пацанские" разборки.

Вот и освежу в памяти.

— Ну? Живее давай! Время не резиновое!

Собеседник, вызвавший меня на разговор, молчал.

— Зубарев! — повысил я голос. — Еще раз тебе говорю: цапаться с тобой у меня нет ни времени, ни желания. Сам назначил встречу, сам и говори. Коротко, емко и по делу. Мне никакого резона нет на улице стоять. Тем более что погода — дрянь. Давай: считаю до трех, два пропускаю. Раз...

Но тут случилось неожиданное.

— Тоха... — неожиданно миролюбиво и просто спросил вдруг Костик. — Почему меня бабы бросают?

М-да... Неожиданный поворот. Вот уж никак не думал, что мне в училище придется семейным психологом поработать. Только-только я из образа репетитора по химии вышел, как тут новая проблемка нарисовалась.

— Откуда я знаю? — пожал я плечами. — Я и с тобой-то, Костян, всего месяц знаком, с лагеря. А уж какие там у тебя шуры-муры раньше были, вообще не знаю. Да и фиолетово мне, если честно. Своих проблем — греби не разгребешь.

— Ну вот смотри! — хмуро подкидывая ботинком камешек, начал Зубарев. — Была у меня в школе девчонка, Зина. С первого класса дружили. За одной партой сидели, в одном доме жили... Родители наши еще со студенчества друг с другом знакомы. Я как-то свыкся с мыслью, что все, одна и навеки. С ней же первый танец, первый поцелуй и вот это все...

— А потом? — поторопил я "пациента". — Нафига мне твои мемуары? Живее давай! Ужин скоро!

— А потом суп с котом! — мрачно сплюнул Зубарев. — Появился в классе новенький, мажорчик какой-то — и все, Зинки как не бывало.

— Погоди, погоди, Костик, — перебил я безумного влюбленного, — а с чего это ты вдруг ясельное время решил вспомнить? Люди приходят, люди уходят... Я ж не ковыряю, кому я там в садике жениться обещал. Больно оно надо — париться из-за того, что давно в анналах истории. Ты ж сам говорил, что уже год как с этой Машей ходишь, и все у вас на мази. Че ты так загнался-то?

— Это я думал, что на мази, — буркнул Костик. — А она уже какой день трубки не берет. Как слышит мой голос, так и бросает. Ни слова, ни полслова не дает сказать. Ты ж сам видел, "Молот": меня пацаны уже от автомата гоняют. Вот так вот на ровном месте?

— А может, Зубарев, Маша твоя трубки бросает, потому что ты вел себя, как баран ревнивый, и гадостей ей наговорил на ровном месте? — предположил я. — А не потому что она — "баба"?

Костик, как ни странно, не стал лезть в бутылку.

— Может, и так, — вздохнув, нехотя признался однокурсник. — Только делать-то что? Дров я наломал большую кучу. На всю зиму хватит. Того и гляди — из училища выпрут.

— Не выпрут, — возразил я. — То, что наломал — это точно. Но сушить весла рано. Все пучком будет, если сам захочешь и за ум возьмешься. А вот если дальше будешь дурня валять — выпрут точно.

Костик стоял, точно понурый щенок, наделавший в тапки. Прямо обнять и плакать.

Ладно. Попробую помочь бедолаге.

— Значит, так, Зубарев! — подумав, сказал я. — Рассусоливать некогда. Есть хочется — аж живот к спине прилипает. Говорить буду быстро. Короче: ты выключаешь свой дурацкий режим страдальца Пьеро, прекращаешь цапаться с пацанами и начинаешь шуршать по учебе. Задача тебе: до конца следующей недели закрыть все "хвосты". И не забудь извиниться перед историком за свой перформанс на уроке. И еще, Костян: мне нужен телефон твоей любезной. Не спрашивай, зачем.

Костик по привычке вскинул на меня колкий, ревнивый взгляд.

А потом, помявшись, обреченно кивнул.

— Что, пацаны? — громогласно заметил чрезвычайно довольный Мишка Черепанов, стоя у выхода из казармы. — Погода шепчет?

— Смотри, Черепанов, — заметил "Мачта", поправляя бескозырку, — чтоб она тебе какую-нибудь очередную придурь не нашептала. А то снова в училище надолго засядете, как наши "узники замка Иф" — Ахутин с Борисовым. Что, наконец-то первый увал? Куда двинете, братья-кролики?

— А что нам, молодым да неженатым? — беспечно заметил Ромка. — Хочешь — туда иди. Хочешь — сюда. Все дороги открыты!

— Из увольнения только не опоздайте! — напомнил бдительный Ахметов. — А то знаю я вас. Запутаетесь в своих открытых дорогах. И ты, Зубарев, тоже! Кстати, ты молодец! Заслужил увал! Чуть больше чем за неделю все "хвосты" закрыл. Даже историк, смотрю, гнев на милость сменил. Ты теперь снова у него в любимчиках.

— А? — встрепенулся отпущенный на волю Костик.

— Ясно, — понимающе хмыкнул Марат. — Костик у нас, как всегда, на своей волне. Никого не видит, никого не слышит. Эй, Костик, ты куда?

Ноль реакции.

— Ладно, пацаны! — пожал плечами старшина. — Я пошел! — И не преминул ввернуть любимую фразу: — По окончании увала надеюсь увидеться со всеми!

Пошел, так пошел...

А мне идти было пока рановато. Кровь из носу надо было обтяпать одно дельце.

Наконец откуда-то издалека появилась знакомая фигура.

Выгорит или не выгорит?

Глава 14

— Привет! — окликнул меня звонкий голос.

— Привет-привет! — бодро поздоровался я, когда маленькие каблучки подошли поближе. — Как жизнь молодая? Ты, я смотрю, все хорошеешь!

— Да так... — дернула красивым плечиком Маша, девушка Костика. Но комплимент, однако приняла. — Спасибо... Жизнь — сама по себе. Молодая сама по себе.

Ясно. Грустит красавица из-за своей размолвки с возлюбленным, хотя сама же его и бортанула.

Эх, юность… Первая любовь, нелепые ссоры, скандалы, жгучая ревность, обиды из-за пустяков. И каждый раз кажется, что это трагедия вселенского масштаба!

Знаю, знаю... Сам таким был когда-то.

— Значит, так, Антон... — девчушка начала деловито копаться в сумочке. — Я буквально на минутку. Вот тебе пособие по английскому, как ты и просил.

И протянула мне потрепанную пухлую книжку.

— Мерси тебе боку, Мария! — благодарно отозвался я, раскрывая издание. — Ух! Пометок-то сколько! Чиркано-перечиркано.

— Это я себе карандашиком делала, когда к городской олимпиаде по английскому готовилась! — поправив волосы, пояснила Маша. — Каждую ночь до трех часов сидела. Я же в иняз поступать собираюсь. Вот и решила ради интереса поучаствовать в прошлом году.

— Ничего себе ты умная! И как? — поинтересовался я. — Выиграла?

Красавица помрачнела.

— Не-а. Всего второе место.

"Всего"?

Нашла из-за чего загоняться! Я и десятому месту был бы рад, на городской-то олимпиаде. Туда явно не за красивые глазки допускают. Вон наш отличник, Влад Соколов, туда метит. Денно и нощно свои идиомы и времена глаголов зубрит.

— Второе — не последнее! — поспешил подбодрить я девушку. — Пробуй еще раз! Обязательно выиграешь. И вот, кстати, — я протянул ей папку с листочками. — Держи!

— Что это? — удивилась красотка.

— "Шпоры" по химии, — пояснил я. — Ты ж мне по телефону сама жаловалась, что тебе в четверти максимум "четыре" светит. А ты вроде как на медаль идти хочешь. Вот и бери, читай, знакомься. Мне эти писульки в свое время помогли с "двойки" на "пять" выйти.

Это была чистая правда. Шпаргалки, которые составил для ленивой и безалаберной советской школоты умнейший, хоть и абсолютно бестолковый в быту ученый-химик Аркадий Петрович, помогли многим ребятам в нашем дворе разобраться в премудростях химии и не получить люлей от разгневанных родителей в конце четверти.

А один из дворовых "старшаков", Макс Ясин, так подсел на химию, что даже потом по стопам Аркадия Петровича пошел. С ноги влетел наш медалист в МГУ. Благополучно отучился и сейчас где-то в Москве живет, диссертацию пишет по каким-то полимерам...

Вот и Машке, глядишь, эти записки пригодятся. Тем более что волоокая красавица, в отличие от нас, пацанов, отнюдь не ленивая и не безалаберная. Вон как активно шуршит, чтоб на золотую медаль выйти!

Бартер пришелся красавице по вкусу.

— Спаси-ибо! — расплылась в улыбке девушка. — Какая красота! Точно пригодится! А то меня мама с папой уже запилили: "Когда пятерка в четверти, когда пятерка в четверти?" Можно подумать, я сама не хочу, чтоб "пять" было. А у нас такой препод строгий! Ужас! У него позиция: "На "пять" знает только учитель!". И все!

— Неужто строже, чем в училище? — удивился я. — Быть такого не может!

— Еще как может! — горячо воскликнула Маша. — Он нам уже на первом уроке опрос устроил и всем "лебедей" наставил.

— Не дрейфь! — подбодрил я девчушку. — Все обойдется.

— Ладно... — Маша глянула меня вопросительно. — Я пойду?

— Погоди, — я аккуратно придержал ее за локоток, едва тронув. — Задержись на минутку. У меня, к тебе, в общем, дело одно есть!

— Какое такое дело? — бдительно поинтересовалась красавица. — Если ты насчет книжки переживаешь, Антон, можешь не волноваться! Оставь себе! Мне она не нужна... Дома вторая такая же есть. Мама в "Старой книге" купила. Так что пользуйся на здоровье.

— Thanks a lot! — благодарно воскликнул я. — Только речь не об этом. Маша! Тут с тобой один человечек хочет поговорить. Очень хочет. Прямо есть и спать не может — все о тебе думает.

Маша нахмурилась. Отступила на шаг назад, поджала пухлые губки и нехотя молвила:

— Что за человечек?

— Сама знаешь! — коротко ответил я. И, оглянувшись, крикнул: — Эй, Костик! Твой выход! Хорош прятаться.

Долго упрашивать не пришлось. Через секунду нахимовец Зубарев навытяжку стоял рядом. Но коснуться своей Маши так и не решился. Понимал, наверное, что еще не время. За его выкрутасы так-то можно и пару царапин на нахимовской морде получить.

А ну как Маша сейчас психанет и попросту уйдет? С девчонок станется!

Ан нет. Не ушла!

— Передай этому человечку, что у него ровно одна минута! — все так же поджав губы, процедила обиженная девица.

Ну еще этого мне не хватало! Не ушла, и хорошо. А дальше мне — трава не расти.

— Э, нет! — запротестовал я, подняв руки. Костик тем временем так и стоял, вылупившись на Машу. Будто не верил, что наконец-то вновь ее увидел. — Так дело не пойдет! Передатчиком работать не собираюсь. Мое дело было — устроить вам встречу. А дальше вы, ребятки, как-нибудь сами! У меня своих дел невпроворот. А увал все-таки не резиновый! Чао! Я пошел!

Свидание Лизе я назначил ближе к вечеру.

Само собой, я б с удовольствием ломанулся к своей новой знакомой с Восьмой линии, как только получил увольнительную, и выпил весь "увал" до капельки. Но я уже обещал нашему ревнивцу Костику, что попробую помирить его с девушкой. И свое обещание выполнил. Ради этого я, собственно, и взял у Зубарева Машин телефон и предложил встретиться в субботу у КПП — якобы для того чтобы передать мне книжку по английскому.

Прокатило.

Я ни капли не сомневался в том, что все получится. Такие серьезные девушки, как Маша, не будут целый год ходить с парнем за ручку просто так. Значит, он ей действительно нравился. Только вот ревности б чуток поубавить нашему Отелло, и все будет в ажуре!

Одно дело сделано.

Теперь надо было решить еще одну задачу.

Свиданка забита. Место встречи тоже изменить нельзя. А вот на что "выгуливать" красотку? Я ж ведь даже не студент. Так бы я хоть со стипендии что-нибудь наскреб. Все копилку я вытряс еще в прошлый раз — когда купил четыре билета на матч "Зенит" — "Локомотив". "Гулять" девчонку на деньги мамы и бабули я категорически не хотел. Не по-мужски это. Особенно, когда ты — суровый и солидный майор в теле юного парня. А посему мне надо было срочно где-то достать денег. Хотя бы рублей семь. А лучше — червонец.

Вариант был один — заработать. И я нашел вариант: разгрузить ящики с фруктами-овощами в магазине поблизости. Директором магазина был дядя Артур, давнишний приятель и одноклассник моей мамы. У него-то и нашлась халтурка для нахимовца.

Сейчас забегу домой, переоденусь и двину исполнять трудовую повинность. Хочешь красиво развлечь себя и девушку — изволь сначала хорошо попотеть.

Я решил срезать путь домой дворами. И, как оказалось, не зря.

За два дома до своего я встретил знакомую компанию.

"Козырь". То бишь Генка Козырев. Пацан лет семнадцати, со своими дружками. Как всегда, отирается на лавочке, сидя верхом.

С "Козырем" у наших дворовых пацанов издавна была вражда. Но не те детские перепалки, которые сама по себе проходят годам к четырнадцати. А самая настоящая, взрослая вражда.

А все потому что "Козырь" и его дружки были не просто разбитными пацанами. Это были самые настоящие потенциальные урки. И если мы с Лешкой, Гришкой и Семой ограничивались телефонными розыгрышами и киданием бумажных "бомбочек", то "Козырь" с компанией пошел дальше.

Он и его дружки без зазрения совести занимались тем, что щемили пацанов помладше. Сначала, когда Генка был помельче, он с подельниками просто самоутверждался, избивая тех, кто послабее. Кому-то леща отвесит, кого-то в школе головой в унитаз макнет под гогот и одобрительное улюлюканье приспешников... Чем дальше, тем серьезнее. И вот уже начался самый настоящий гоп-стоп. Действительно: зачем просто так пачкать ладошки и раздавать лещи "первакам", когда можно у них вытрясти мелочь?

Не раз и не два я встречался с "Козырем" и его дружками позже, уже будучи опером...

А сейчас я наблюдал картину маслом.

Прямо у лавки гоп-компания прижала перепуганного мальчишку лет десяти, стриженного под горшок. Один из "козыревских" — юный Петька по кличке "Картавый" — уже тянул пальцы к его карману. Второй, постарше, крепко держал пацана за руки.

Мальчишка безуспешно пытался вырваться.

— Пустите! — пищал он, тщетно дергая худыми плечиками. — Нет у меня ничего! Меня в магазин родители послали!

— Послали в магазин без денег, но с авоськой? — поковыряв пальцем в зубе, насмешливо уточнил "Козырь". Он стоял чуть поодаль. Негоже главарю самому делать грязную работу. — Да? Ты кому, пацан, лепишь?

Компания заржала.

Надо выручать парня.

— О чем разговор? — небрежно и громко поинтересовался я и, зевнув, сунул руки в карманы.

"Козырь" и его приспешники мигом повернулись на голос.

— О! Картина Репина "Приплыли! — раззявил в улыбке щербатый рот приятель "Козыря" — белобрысый, дрищеватый парень по кличке "Рыба". Так его прозвали за вечно выпученный взгляд холодных глаз.

— Дак этот ж сам адмирал! — воскликнул сам Генка. — Дак этот ж сам "Адмирал"! "Адмирал", да?

Так меня в шутку прозвали в нашем дворе, когда я поступил в Нахимовское. Ну а из нашего двора весть о моей новой кличке, само собой, перекочевала в соседние.

Генка, забывшись на миг, протянул мне заскорузлую руку с грязными ногтями. А потом, передумав, отдернул. И правильно. Я бы с ним "ручкаться" ни за что не стал. Как и все наши, с Пятой.

— Пока нахимовец! — холодно ответил я, сделав вид, что не замечаю протянутой руки. И тут же спросил: — А вы, пацаны, чего на парня-то накинулись?

Петька тем временем все еще крепко держал парнишку за руки. Тот уже даже рыпаться перестал. Смирился, видимо, с тем, что не купит сегодня булку хлеба, краешек которой можно сгрызть по дороге домой.

— А тебе чего? — вскинулся Петька.

Но Генка "Козырь" одним взмахом руки заткнул его.

— Да ладно... — миролюбиво сказал он мне, все еще держа руку протянутой. — Пошутили мы. Че подкинулся-то?

Меня Генка не то что бы уважал. Скорее, считал кем-то опасным и непредсказуемым. А оттого предпочитал не задирать. А все после того, как мы с Лешкой и Гришкой год назад на пару отметелили всю его гоп-компанию. Та, в кои-то веки выйдя на прогулку без главаря, решила вытрясти карманы у кого-то из малых.

Перепалка переросла в физическое противостояние. Малой, отпущенный гопниками на волю, быстро ретировался. А вот "Картавый" и его дружки в той драке получили знатно, хоть и было их в два раза больше. У кого губа была разбита, у кого зубы на асфальте остались. А еще до них, кажется, дошло, что численное преимущество не всегда имеет значение.

— Не шутил бы ты так, "Козырь". Не надо, — миролюбиво сказал я. — Идет себе человек, никого не трогает. Ко мне, между прочим, идет...

Гопники переглянулись.

А я по-свойски кивнул пацану, точно давнему приятелю:

— Айда, Митяй!

Пацан недоуменно уставился на меня. Я подмигнул. Поймет или нет?

— А! — дошло наконец до мальчишки. — Да, конечно, пошли!

Я повернулся к Петьке:

— А ты, "Картавый", грабли-то убери! А то, не ровен час, тебе их кто-нибудь вырвет!

Петька нехотя ослабил хватку. Паренек молниеносно метнулся ко мне. Будто боялся, что я передумаю.

— С тобой, что ль, этот? — недоверчиво протянул "Козырь", удивленный увиденным..

— Со мной, со мной! — уверенно сказал я.

И для пущей убедительности добавил, обратившись к жертве уличной мафии:

— Ты где шлындраешь? Тебя дома уже заждались!

— Дак это... — паренек снова немного затупил. — Меня же в магазин...

— Напутал ты все, Митяй! В другой магазин тебя просили зайти, — на ходу дополнил я легенду, — в "Продуктовый", который ближе к Пятой линии. Пошли!

Дружки "Козыря" в замешательстве глянули на своего лидера.

Тот, нахмурившись, дернул плечом. Видимо, это означало: "Стойте на месте, не рыпайтесь!".

Гопники повиновались.

— Пойдем! — кивнул я пацану. — Шевели булками. Только пойдем быстро!

Обрадованный пацаненок побежал за мной следом.

— Тебя звать-то как? — полюбопытствовал я.

Оборачиваться не стал. Был уверен: слежки за нами не будет. И пацана в будущем вряд ли тронут. "Козырь" с дружками поняли, что теперь у него есть "крыша".

— Так это... — недоуменно вытаращился парень. — Митя же... Сам сказал! Не узнал, что ли?

Я остановился.

Может, совпало? Я ведь имя-то чисто наобум брякнул. Видать, угадал.

А, нет. Не просто совпало.

Это ж Митька! Да, точно, Митька! То ли двоюродный, то ли троюродный брат моей бывшей соседки Зойки! Живет через четыре дома от моего.

Надо ж, как он вымахал! А я ведь его последний раз лет пять назад видел, когда мы с Зойкой и ее родными встречали Новый Год у них дома. Лопоухий мальчишка, смешно картавя, стоял на стульчике и читал стихи про зиму дяде Захару, нашему соседу и по совместительству общедомовому деду Морозу на постоянке.

А сейчас он вон какой! Мне выше локтя. Только взгляд остался прежним: наивным, как у детсадовца. Может, отчасти поэтому компания "Козыря" и решила его пресануть. Эти субчики за километр чуют, у кого кишка тонка. Вон Ашота, племянника дяди Артура, они б точно останавливать не стали. У того уже в двенадцать усы вовсю росли. И припечатать суровый армянин мог одним взглядом любого гопника.

— Узнал, конечно! — поспешил сказать я. — Так что богатым не будешь. Не повезло тебе. Впрочем, сильно бедным тоже не будешь. Деньги-то сегодня при тебе остались. А ты, Митяй, чего через тот двор поперся-то? Совсем жить надоело?

— Я... это... срезать хотел! — шмыгнул носом Митька. — Так же короче!

— Короче дело к ночи. Срезать уметь надо, — заметил я. И посоветовал постреленку: — Ты в следующий раз лучше в обход иди. Во-он через тот двор. Понял? Они там не кучкуются. А сюда не суйся. Целее будешь. Усек?

— Усек! — кивнул головой благодарный мальчишка.

— Ну и отлично! — подытожил я. И протянул ему руку: — Бывай!

Мальчишка радушно пожал тощей рукой в царапинах мою ладонь и был таков. А я, глянув на часы, понял: надо спешить!

— А все-таки ... почему вы — "питоны"?

— Потому что воспитанники! — улыбнулся я. — Только мы еще не совсем "питоны". Мы — первокурсники, "рыбаны", "караси"... "Питонами" на втором курсе станем.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно...

Дело сделано. Ящики разгружены. Хозяин магазина, суровый, немногословный дядя Артур отсчитал мне червонец за помощь. Поначалу хотел дать только "пятерик", но узнав, что я собираюсь на свидание с девушкой, щедро отслюнявил десятку.

— Это за два раза. Потом отработаешь, — буркнул он. — А красавицу надо выгулять красиво. — И, важно поправив шикарные, как у моржа, усы, поучительно добавил: — Семья, Антошка, в жизни — самое главное.

Билеты в кино куплены. До начала сеанса — еще целых сорок пять минут. Куча времени, чтобы просто насладиться заслуженным "увалом". Медленно, аккуратно смаковать его по капельке. Любоваться красавицей Лизой с Восьмой линии, которая любезно согласилась пойти со мной на свиданку. Выпить с ней на пару уже по традиции ситро "Крем-сода" и "Тархун" в автомате. И, конечно, поесть "того самого" мороженого.

— Почему воспитанники, а не нахимовцы? — допытывалась Лиза, взяв своими пальчиками мои. — Ну скажи!

— Так уж повелось...

Я достал свободной рукой из кармана чистый платок и аккуратно снял капельку мороженого со щеки красавицы.

— Раньше, в сороковых, никто не говорил "нахимовцы", — пустился я в объяснения. — Это уже потом придумали.

— Как это? — удивилась Лиза. — А как же вам тогда обращались?

— Так и обращались: "Воспитанник такой-то, выйти из строя!". — пояснил я. — А мальчишки для краткости между собой переделали. И назвали себя "питонами". Воспитанники — воспитоны — питоны. Просто так короче. А потом уже стали нас нахимовцами называть. Но память о "воспитонах" все равно осталась. Пацаны друг дружку так и зовут — или "питонами". А Нахимовское училище до сих пор называют "Питонией". Даже выпускники.

— Ничего себе! — восхитилась Лиза. — Здорово придумано! Я бы в жизни не догадалась. А откуда ты все это знаешь?

— Изучал историю училища! — сказал я чистую правду. — А еще у одного из наших, старшины Ахметова, батя был одним из первых "воспитонов". Он-то все это "Мачте" и рассказал... А "Мачта", стало быть, нам.

— "Мачта"? — нахмурилась Лизонька.

— Марат! — тут же поправился я. — Марат Ахметов. "Мачта" — это его погоняло. Прозвище то есть. Просто потому что самый высокий. Вот такой пацан! Классный! Тебе понравится!

— Не хочу! — вдруг призналась Лиза.

— Что не хочешь? — не понял я.

— Ну, — Лиза совсем зарделась, — Не хочу, чтобы он мне понравился...

— Не переживай! — обнял я ее. Прижал к себе, с волнением чувствуя, как моего подбородка касаются ее светлые локоны. И, посмотрев на часы, предложил: — Может, еще по мороженому? А потом пойдем места занимать.

— Ровнее бег, Молотов! — раздался откуда-то издалека голос старшины Ахметова. — Ты сегодня с утра будто не свой. Все в облаках витаешь. И сияешь, как медный таз. Приснилось, что ль, ночью тебе что-то хорошее? Отпуск на неделю?

— Почти! — уклончиво ответил я, прогоняя остатки сна, а вместе с ним — чудесные грезы, в которых я был с Лизой.

У меня и впрямь было шикарное настроение. А все потому, что вчера у меня было лучшее свидание в жизни!

Я не стал наглеть, как ловелас Никита когда-то, а просто ласково и уверенно обнял девушку. Мы сидели на последнем ряду. И там, на галерке, случился наш первый настоящий поцелуй. Все, как я и загадывал.

В момент, когда мои губы коснулись Лизиных, я четко понял одну мысль: мы теперь пара. И я сделаю все, чтобы эта девчонка навсегда осталась моей.

— Стой! — прозвучала команда. — Исходное положение — принять!

— Глянь! — вдруг пихнул меня в бок Колян Трофимов, тяжело дыша после бега. — Что это там?

Я проследил за его взглядом — и обомлел! Отродясь такого не видывал. Как это понимать?

Глава 15

— Сашенька! — окликнул кого-то звонкий женский голос.

По ту сторону забора училища стояла незнакомая женщина в голубом плаще и смешном берете с помпоном.

— Саша! Сашенька! — снова крикнула она взволнованно.

И протянула через забор... ложку, наполненную чем-то дымящимся.

Вот это да!

Мои голодные ноздри мгновенно уловили аромат свежеприготовленного мясного бульона. В желудке тут же предательски заурчало. А рот наполнился слюной.

Ничего себе... Это ж кому-то такой выездной кейтеринг организовали с утра пораньше? Хоть еще и не время обеда, а я б сейчас с удовольствием навернул тарелочку бульончика. Да с хлебом, да с зеленым лучком. После зарядки на холодном воздухе он бы мне ой как зашел!

Можно, в целом, и не спрашивать, к кому пришла хлебосольная визитерша. У нас в классе только два Сашеньки. Заядлый футболист и любитель гребли Шурик Потапов и, собственно, Сашка Зяблик.

Потапову точно родня из Астрахани не успела бы довезти супец горячим. Остыл бы он давно по дороге, за столько-то времени, как ни укутывай в одеяло и шапки. Да и не привык наш Шурик к такой мега-заботе. Этот не по годам серьезный парень, самый старший из пяти детей, с раннего детства привык все делал сам.

Стало быть, остается только один вариант — Зяблик.

Снова не повезло пацану. Едва-едва перестал кашлять и успел выписаться из санчасти наш пухляш, как снова попал под гипер-опеку. Только в этот раз произошла смена караула: вместо вечно охающей и взволнованной Гликерии Никитичны навестить "ребенка" пришла мама.

— Сашенька! Сыночек! — не обращая ни на кого внимания, точно курица-наседка, кудахтала родительница и тянула через забор ложку с дымящейся ароматной жидкостью. — На вот, покушай! Ты после болезни! Тебе надо!

Значит, все-таки прознала про санчасть. А я-то думал, что удачно скормил Гликерии Никитичне легенду про наряд...

Ребята переглянулись и хмыкнули.

Про упражнения, естественно, все разом забыли. Даже старшина Сергеев, помощник офицера-воспитателя, который проводил у нас зарядку, замер с открытым ртом, глядя на пришедшую. И немудрено: молоденький старшина у нас в училище первый год служит. Не привык еще, что родители нахимовцев порой выкидывают выкрутасы еще серьезнее, чем их чадушки-питоны.

— Ничего себе... — пробормотал я оторопело, глядя на сие действо. И толкнул приятеля в бок: — Зырь, Шаров! К нашему Зяблику прямо с утра пораньше мама заявилась. Она что его, прямо через забор кормить собралась? Могла б хотя бы на КПП его подождать...

— А чего ты удивляешься? — равнодушно повел озябшими плечами Ленька. — Забыл, что ль, "Молот"? Она ж его еще в лагере через забор, как обезьянку в зоопарке, с руки кормила. Вот и сейчас, наверное, узнала, что он в санчасти лежал, и принеслась...

— Не помню...

Конечно! Откуда мне помнить? Я в реальной жизни в лагере-то всего пару дней пробыл. А на третий снова стал десятиклассником Молотовым и поехал домой после перформанса с тушенкой, в которую окунул наглую морду нахимовца Клячкина.

Но Шаров, разумеется, ничего не знал об этом эпизоде. И никто, кроме меня, не знал. В моем теперешнем мире всего этого не случилось.

— Ну как же, Тоха? — широко зевнув, удивился Шаров. — Неужто не помнишь, как она ему грушу прямо в рот через забор совала? И платочком протирала предварительно. И собой еще насовала килограмм, не меньше. Сашка потом в расположение пришел, а у него из кармана — хоп! и еще пять штук выпало.

Ничего себе...

— Ага! — продолжал Ленька. — Пацаны удивились, спрашивают : "Где взял?". А он им: "В лесу сорвал". Так наши братцы Черепановы, доверчивые души, чуть в самоволку не ломанулись, груши в лесу искать... Умора, да и только!

— Гражданка! — старшина Сергеев, придя в себя, наконец отреагировал на случившееся. — Вы невовремя! У нахимовцев по расписанию зарядка.

Но гражданка Зяблик была не лыком шита. Так просто сдаваться не привыкла.

— Товарищ... товарищ офицер! — взмолилась пришедшая. — А можно мне на минуточку нахимовца Зяблика? Ну пожалуйста? На крошечную минуточку!

Эх... Не с того фланга зашла родительница. Ей бы понаглее быть, как бабуля Гликерия Никитична, а не просить жалобно. Тогда бы, глядишь, и вышло что.

— Я старшина! У товарища Зяблика сейчас зарядка! — внезапно резко ответил Сергеев. — А прием пищи у нас осуществляется в столовой согласно расписанию!

— Товарищ старшина! — уже чуть не плакала женщина. — Он... он просто после болезни...

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

— Мама! — раздался вдруг ломающийся, но твердый голос. — Мама! Иди домой!

А вот и Зяблик! Неожиданно!

Нашел, значит, наконец смелость высказаться!

— Мама! — повторил Сашка, даже не повернув головы к родительнице. — Я здоров! Иди домой! А твою еду я поем в увольнении!

Несколько неловких секунд молчания.

Сломается или нет?

Женщина, вздохнув, покачала головой, и спрятала в сумку банку с бульоном. А потом двинулась вдоль забора казармы, что-то недовольно бормоча себе под нос.

Сашка тяжело вздохнул. Видно было, что разговор этот дался ему очень нелегко. Возможно, впервые в жизни он нашел в себе смелость высказаться. В голове у парня сейчас плескалась целая буря эмоций. Но с места Зяблик не двинулся.

— К вольным упражнениям — приступить! — как ни в чем не бывало, скомандовал старшина Сергеев.

Я начал привычные наклоны вправо-влево и довольно улыбнулся про себя.

Ну все! Кажется, пуповина наконец перерезана. Хоть и на шестнадцать лет позже, чем следовало. Нахимовец Зяблик при всем честном народе доказал, что он больше не "мамсик".

— Рота, напра-нале-во! Сесть! Можно есть! — раздалась зычная команда.

— А Зяблик-то наш крепким мужиком оказался! — шепнул мне за обедом Мишка Черепанов. — Чес-слово! Вот никогда бы в жизни не подумал!

— А ты думай, Черепанов! — предложил я, наливая себе в тарелку борща. — Это, знаешь ли, полезное занятие. Не каждый день, конечно, ну может хоть иногда... Как хобби!

— Да ну тебя! — притворно обиделся Мишка.

Мы с ним любили подкалывать друг друга.

А вот и другой подкол подъехал. Долго ждать не пришлось.

— Са-а-ашенька! — вдруг раздался голос, очень похожий на голос Сашкиной мамы. — Хочешь ли бутербродик? Ну скушай! Ты же после болезни! Тебе надо силы восстанавливать!

Это Женька Клячкин вдруг решил в мастера пародий записаться.

Пацаны хихикнули, мигом поняв, на что он намекает.

А вот кое-кто шутку насмешливого нахимовца совсем не оценил.

— Да пошел ты! — вдруг зло выпалил резко побагровевший Сашка. И, сжав кулаки, добавил: — Не смей трогать мою мать! Понял?

— Эй, эй, эй! — забормотал не ожидавший такого выпада Клячкин. — Я ж пошутил! Совсем шуток не понимаешь! Ты чего, Зяблик? Белены объелся? Или с дуба рухнул? Чего это у тебя борзометр зашкалил? На ровном месте подкинулся...

— Не на ровном месте! — поспешил заметить бдительный старшина Ахметов. И спросил: — Тебе бы, Клячкин, понравилось, если б твою матушку кто-то стал передразнивать?

— Подумаешь... — пожал плечами Женька. Ему, как всегда, все было фиолетово. — Нежные какие все стали. Уж и пошутить нельзя.

И повернулся к Зяблику, чей цвет лица наконец-то стал потихоньку приходить в норму:

— Я, между прочим, к тебе, Саня, со всей душой. С контрольной на алгебре помог. И в гости тебя в увале позвал. И пластырем после строевой поделился, когда ты ноги в кровь сбил... А ты из-за какой-то шутки взъелся!

— Да пошел ты со своим пластырем! — перебил его Сашка. Он и впрямь в последнее время чуток осмелел. — Ты не просто так помогал. Я твою помощь уже триста раз отработал. И в наряде за тебя полы мыл, и домашку по английскому делал, и в чипке раза три проставился. Ждал, пока твое величество свое пузо набьет. Разве что "гады" твои не чистил. А ты, Клячкин, мне даже привет передать в санчасть не удосужился, пока я болел. Хорош друг!

— И то верно! — заметил Ромка Черепанов. — Таких друзей за хобот да в музей!

А Мишка добавил:

— А дед у нас еще говорил: "Коня узнают в езде, а друга — в беде!". А ты, Клячкин, не поддержал в беде своего друга.

Молодцы пацаны! Все верно говорят!

Да и Сашка все по существу заметил. С такими друзьями, как Клячкин, и врагов не надо.

— Я потом только допер, — продолжал Зяблик под одобрительное молчание старшины Ахметова. — Ты, Клячкин, меня просто прикормить вздумал, чтоб я постоянно подле тебя был. Потому что остальные ребята с тобой якшаться не хотят. И правильно делают!

Тут Сашка внезапно закашлялся. Видать, не до конца еще выздоровел.

А секунду спустя, прочистив горло, парень бросил суровый взгляд на горе-пародиста и твердо добавил:

— Так что катись-ка ты, Клячкин, на легком катере вместе со своей помощью! Мне такой "друг" сдался, как собаке пятая...

— Хорош, парни! — Ахметов все-таки решил вмешаться. — Ешьте молча. Вон там наш "То-се" прохаживается. Он сегодня дежурит и явно что-то не в духе. Короче, не будите лиха, пока тихо. Работайте "веслами".

Женька не нашелся, что ответить. Молча сидел, насупившись и уставившись в тарелку. Только ругнулся негромко.

А неожиданно повзрослевший Сашка тем временем невозмутимо принялся за бутерброд с сыром.

— Пацаны! Пацаны! — влетел в роту вечером Тима Ахутин. — Вы щас умрете!

— Да ну? — притворно удивился детдомовец Димка Полозов. — А я надеялся еще лет пятьдесят покорячиться... Неужто зря, Тим?

— Да послушайте вы! — нетерпеливо отмахнулся от Димки Ахутин. — Новость — просто бомба, пушка, петарда! У нас скоро танцы начнут преподавать!

— Ты, Ахутин, походу, не зря на "камчатке" сидишь! — заметил старшина Ахметов, который по привычке придирчиво осматривал свою форму.

— Это еще почему? — не понял Тима.

— А потому что до тебя доходит позднее всех! — невозмутимо пояснил Марат, тщательно начищая ботинки на завтра. — Объявление еще дня два назад повесили! А ты только допер. Может, тебе зрение стоит проверить?

— Проверяй-не проверяй, а танцевать, видать, все равно придется! — вздохнул Леня Шаров. — А то "бананов" наставят. И не видать увольнения.

— Почему "придется"? — изумился Тима. — Танцы — это ж не наряд рабочим по камбузу! Я, например, танцев очень жду! Думаю, не я один. Вон Черепановы аж вертятся, так потанцевать хотят! А ты что, Шаров, никогда раньше не танцевал?

— Ну... было пару раз, — почесав ершистый затылок и нахмурив лоб, признался Ленька. — У нас в деревне Дом Культуры есть. Там иногда были танцы.

— Ну так и научился бы там танцевать! — не понял его воодушевленный Тима. Он, по всей видимости, уже представлял себе, как лихо кружит в танце какую-нибудь красавицу из школы по соседству.

— Что я, дурак, что ли? — нахмурился простодушный парень.

— Почему дурак-то?

— Да потому что нормальные пацаны туда не танцевать, а драться ходят! — важно пояснил деревенский парень.

Пацаны загоготали.

— Вот вы темнота... — укоризненно покачал головой не по годам серьезный Ахметов. — Что ж вас всех просвещать-то надо? Танцы — это очень полезно! Хотя бы для развития общей физической формы и координации.

— Тоже мне польза! — хмыкнул простодушный Ленька. — Под музыку дрыгаться! Я, Марат, для развития физической формы каждый день навоз кидал, воду ведрами носил и дрова колол. Вот это — развитие! Видишь мышцы? Во! А станцевать хорошо любой хилятик сможет!

— А вот это ты зря, Шаров! — тут уж я вклинился в беседу. — Напрасно ты так на танцы гонишь. Между прочим, у танцоров очень хорошая физическая форма! И хилятиков среди них нет. Думаешь, какой-нибудь сморчок удержит балерину на весу? Да еще и в прыжке? Да фиг там! А еще возьми, например, гопак...

— А что гопак?

— А то! Там же сплошные боевые приемы: и прыжки, и выпады из приседа, и шпагаты в воздухе... Какой-нибудь дрищ, у которого кило костей и метр кожи, так точно не прыгнет.

— Вот именно! — вновь вступил в разговор Марат. — Танцы в училище всегда преподавали, даже когда мой батя там учился. А он, между прочим, одним из первых "питонов" был. А еще танцы — отличный способ познакомиться с девушкой.

— А мои родители на танцах и познакомились! — вдруг подал голос приятель Тимы — Матвей Борисов. Только не в Нахимовском, правда, а в Суворовском! Уже двадцать лет как женаты!

— Вот! — многозначительно поднял палец старшина. — И мои тоже, на каком-то вечере в Нахимовском! Тоже женаты кучу лет. А вообще батя говорил, что их первый начальник училища еще до революции окончил Морской Кадетский Корпус. Прекрасно пел, танцевал и играл на фортепиано. А еще на двух иностранных языках шпарил. Так что мотай на ус, Шаров! Офицер должен быть всесторонне развит!

— Ладно, ладно... — пробурчал Ленька, признав поражение. — Умыл...

— Кстати! — воодушевился Марат. — Пацаны, а я рассказывал вам про бантик?

— Какой такой бантик? — живо навострил локаторы детдомовец Полозов.

— Такой бантик... на бескозырке.

— На бескозырке? Хм... ну давай, трави! — поправив очки, великодушно "разрешил" москвич Влад Соколов.

— В общем, — начал Ахметов, — сначала у нахимовцев, то есть у "воспитонов", форма была чуток другая.

— Какая другая? — не поверил Шурик.

— Такая другая! Не перебивай, Потапов! Бантики были на бескозырках. Дурацкие такие, почти девчачьи. Пацаны их просто ненавидели. А перед праздниками переживали дико: мол, танцы на носу, девчонки придут из из хореографического училища, а они с бантиком.

— И что?

— И то! Помог его величество случай. Говорят, сын самого наркома ВМФ на побывку домой прибыл и рассказал своему бате про то, как парни переживают, что их из-за бантиков девчонки засмеют. Повезло "питонам": отменили в итоге эти бантики дурацкие. Так что, Шаров, — тут Марат повернулся к Леньке, — скажи спасибо танцам. Если б не они, ходить бы тебе по сию пору с бантиком! И всем нам...

— Машунь! Машунь! Я постараюсь! Постараюсь, говорю! Но ты же сама понимаешь, тут не все от меня зависит... Хорошо! И я тебя! Пока!

— Что, помирились? — поинтересовался я, когда изрядно повеселевший Костик Зубарев шмякнул на рычаг трубку телефона-автомата.

Надо ж, как переменился! Форма вычищена, ботинки сверкают, а морда прямо светится от счастья. А еще вчера был бука букой! И даже замечание от офицера-воспитателя словил за мятый гюйс.

— Угу! — кивнул Зубарев. Было видно, что ему неловко. — Помирились. — А потом, помявшись, протянул мне руку: — Ну... это... забыл сказать: спасибо!

— Ну... это... всегда пожалуйста! — в тон ему ответил я, пожимая твердую ладонь.

Стало быть, выгорела моя затея с обменом книжками-шпаргалками. Чета Зубаревых-Ивановых воссоединилась. Ну и хорошо! Совет, как говорится, им да любовь. Не вижу препятствий для создания крепкой ячейки общества.

— Смотри больше дров не наломай! — посоветовал я приятелю. — И не смотри зверем на всех, кто к твоей Марье-искуснице подходит. Мы ж не в каменном веке живем.

— Постараюсь! — однокурсник замешкался. Помялся немного, а потом будто нехотя сказал: — Кстати, "Молот"... Ко мне тут Женька недавно подходил.

— Клячкин, что ль? — нахмурился я. — И чего ему надо?

— Да в клан какой-то предлагал вступить.

Кла-ан...

Ясно. Узнаю "брата Колю". То есть Женю. И вообще не брата.

Нахимовец Клячкин в своем репертуаре.

Дружить он не умел и не хотел. А вот "завести полезные знакомства", "сформировать круг нужных людей" — это запросто. Женька проворачивал такое с первого дня нашей с ним службы, еще будучи молоденьким капитаном. А еще мне постоянно недвусмысленно намекал, что стоит заняться тем же. Словно паук, Клячкин затягивал в свою сеть тех, кто послабее, кто не определился или на кого легко надавить. Для него это были не товарищи, не сослуживцы, а просто объекты, которые он ранжировал по степени полезности.

Стало быть, и в училище Женька решил провернуть этот трюк — создать сеть "своих". Хитрый, приметливый Клячкин моментально умел находить в людях слабину. Для начала он выбрал, как ему казалось, беспроигрышный вариант: мягкого, податливого и очень зависящего от родни Сашку Зяблика. Но там вышел облом: Зяблик невовремя догадался, что цена их с Клячкиным дружбы — три копейки в базарный день.

Предприимчивый Клячкин решил не останавливаться. И к Зубареву наглец подъехал неспроста. Сразу просек, паршивец: у Костика после ссоры с возлюбленной нервы на пределе. И решил не упускать момент. "Создадим клан, будем всегда друг за друга горой". Угу.

— А ты что, Костян? — с тревогой спросил я. — Ты ему что на это сказал?

— А я что? — дернул подбородком Костик. — Послал его в... в гальюн полы драить. В общем, сказал, что мне его клановые идеи нафиг не сдались. Ну и еще пару фраз для порядка добавил.

— Молодец! — похвалил я приятеля. — Ладно, бывай! Мне еще позвонить надо!

Костик беспечно улыбнулся, кивнул и ускакал вверх по лестнице.

А я, набирая заветный номер, написанный на листочке, вдруг подумал: а я, кажется, знаю, кого Клячкин вскоре попробует затянуть в свой клан...

Глава 16

— Четыре-четыре! Пам-пам!

— Выкуси, "Романыч"! У меня — четыре-пять! Получи тетрадкой!

Близнецы Черепановы, как всегда, соревновались друг с другом. То кто сколько на физподготовке подтянется, то кто дольше дыхание сможет задержать, то теперь вот оценками...

Только что закончился урок литературы. Учительница Елена Александровна Осинская, стройная, как кипарис, горделиво держа осанку и дыша духами и туманами, выплыла из кабинета и исчезла в учительской. Ну а мы, нахимовцы, столпились кучкой в шумном коридоре, обсуждая полученные за сочинение оценки.

— Четыре-четыре! — довольно пробасил Колян Трофимов и потер здоровенные ладони. — Нормуль!

— Три с минусом-три... — протянул Матвей Борисов, глядя на красные цифры, написанные аккуратным, каллиграфическим почерком Осинской.

— "Можете лучше!"... — прочитал приписку Елены Александровны длинный "Мачта", заглянув через плечо вологжанина. — Видишь, Борисов! Можешь! А ты говорил: не могу, не хочу! Есть к чему стремиться!

— "Любите и изучайте русскую литературу, нахимовцы!" — поправив на веснушчатом носу несуществующее пенсне, очень похоже изобразил хорошо поставленную речь учительницы Мишка Черепанов. И не упустил возможностью похвастаться своей оценкой и перед Матвеем: — Обскакал я тебя, Борисов! У меня "четыре-пять"!

— А! Подумаешь! — махнул рукой Матвей. Он со своим приятелем Тимой Ахутиным никогда не парился из-за оценок. — Нашел чем хвастаться, Черепанов! Мне и так сойдет! Не двойка же...

— Не сойдет, Борисов! — тут же деловито возразил ему вице-старшина Ахметов. Он у нас не хуже офицера-воспитателя следил за успеваемостью в классе. — Так не годится!

— Чего-о?

— Того! Исправляй! Негоже тебе на тройках выезжать! И так вы с Ахутиным весь класс назад тянете! А мы должны быть лучшими в роте!

— Ой... — снова отмахнулся беспечный и простодушный Матвей. — Не фони, старшина... Хорош офицера-воспитателя включать! Надоел ты уже со своей политикой партии. Сам разберусь...

Вице-старшина Ахметов поначалу даже обалдел от такой наглости. Открыл было рот, чтобы как следует ответить однокурснику, как тут...

Бам! Обычно всегда выдержанный и спокойный, даже меланхоличный москвич Влад Соколов вдруг что было сил врезал кулаком по подоконнику коридора.

Чуть насквозь не пробил! Даром что тощий такой. А я и не знал, что в нашем Владосе таится такая силища!

А потом последовала "непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений". Прямо как в культовой советской комедии.

Только тут никому было не до смеха.

Нахимовцы удивленно переглянулись. Ничего себе метаморфозы!

Вот это дал москвич-интеллигент! Никогда я раньше не слышал от него обсценную лексику. Что это с ним?

— Соколов! — осадил нахимовца Ахметов, укоризненно качая головой. — Хорош! Мы не в порту, а ты не грузчик!

— Да, в самом деле! — подал голос ошарашенный Тима Ахутин. — Я не ханжа, конечно. Сам, бывает, могу зарядить словечко. Но ты б, "Сокол", все же фильтровал базар... Мы не в кубрике. Если б тебя сейчас Пименов услышал, ты б сто пудов увала лишился. И запись в "Кондуит" заработал.

Другие, и я, в том числе, ничего не сказали. Но тоже были в состоянии, близком к шоку. Таким мы нашего Влада никогда не видели.

— Фьють! — присвистнул Ромка Черепанов, спрыгивая с подоконника. Он, как и все, был в полном недоумении. — Ни фига себе! С чего-то баня вдруг упала?

— Ага! — тут же нарисовался рядом второй близнец. — Соколов! Что это с тобой? Я и не знал, что тебя в твоей московской школе таким сентенциям обучили... Думал, у вас там как в Институте благородных девиц, от слова "дурак" в обморок падают...

Реакция нахимовца снова всех удивила.

— Заткнись, "Череп"! — зло огрызнулся прежде всегда вежливый Соколов. — Пошел ты со своим "Кондуитом"! И все... все они... пошли!

И, забыв на подоконнике тетрадку с сочинением, хмуро зашагал по коридору.

— М-да! — озадаченно протянул Колян Трофимов, глядя вслед удаляющейся фигуре нахимовца. — Интересное кино... У нашей "Энциклопедии", походу, совсем крышу сорвало. А был тихоня тихоней... Я поначалу вообще решил, что он читать раньше, чем говорить научился.

— А "все пошли" — это кто? — поспешил уточнить Шаров и потер здоровенные кулаки. — А то есть вопросики...

— Видимо, преподаватели, — серьезно пояснил вице-старшина.

— Совсем офигел московский! — вздохнул Мишка. — И на Ромку чего-то взъелся. Вот никогда б на него не подумал... Тихоня тихоней. Крыша, что ль, потекла? Или девка бросила?

— По-моему, девочки тут вообще ни при чем. А ну-ка дайте-ка сюда! — я протиснулся через толпу однокурсников и взял аккуратно подписанную тетрадь Влада. — Гляну кое-что! Есть у меня одна мыслишка...

Раскрыл ее и прочел вслух:

— Четыре-пять!

Парни снова переглянулись.

— Четыре-пять? — Колян, встав на цыпочки, вытянул шею у меня за спиной и тоже вгляделся в тетрадный листок. — Да ну? Так это ж просто здорово! И чего тогда наш "Сокол" психует? Все ж отлично.

— Ничего не понимаю, — потер затылок Матвей Борисов. И предположил совсем уж невероятное: — Пацаны, а может, он хряпнул уже где-то? А мы и не знали... Вдруг он из этих... тихих алкоголиков? Я слышал, есть такие.

— В десять часов утра зенки залил? — хмыкнул старшина. — Чудеса в решете! Ты, Борисов, ври, да не завирайся. Что он мог хряпнуть? Чаю на завтраке? Или микстуры на спирту? Нет, тут и впрямь что-то непонятное.

А я вот сразу все понял. Недаром пятый десяток лет на свете живу. Хоть тут, в училище, никто об этом и не знает.

— А что тут непонятного-то? — констатировал я, кладя тетрадку Влада себе в сумку. — Синдром отличника во всей красе!

— Какой такой синдром? — не понял Ленька.

— А такой! Забыли, пацаны? "Сокол" же у себя в школе на золотую медаль шел. Привык одни пятерки получать. А тут мигом в хорошисты переквалифицировался. Вот и печет у нашего Владика пониже спины. Привык везде первым быть. Пока снова круглым отличником, не успокоится.

— Все равно странно... — протянул Матвей Борисов. — Вроде "Сокол" наш не первый раз мимо пятерки пролетает. У него по физике даже тройбан как-то был. Он тогда здорово дулся, конечно. Но подоконники не трогал. А тут "четыре-пять" получил и словно с цепи сорвался! Я б на его месте танец "Яблочко" от счастья прямо на плацу танцевать начал, а он...

— Так то физика! — пояснил я. — И то, зуб даю, мужики: переживал Влад знатно, просто вида не показывал, чтоб мы его на смех не подняли. А это — последняя капля. Литература — это ж конек нашего "Сокола"! Потому и гложет его обида!

— Точно, мужики! — хлопнул себя по лбу старшина. — Владос же прям писатель у нас! Лет с десяти во всяких конкурсах участвовал. Рассказы свои отправлял, стихи... Даже лауреатом был. Я фотки видел, он показывал.

— Во-от! — я многозначительно поднял палец вверх. — А тут москвичу чуток корону подправили... Оно и понятно: тут требования будут повыше, чем в некоторых школах.

— Теперь поня-я-тно! — протянул белобрысый, похожий на альбиноса Тима. — Ясно, где собака порылась. Не вынесла душа поэта позора мелочных обид... Да, правду говорят: творческие люди — тонкие натуры.

— Ладно! — подытожил Марат. — Пусть Соколов сам разбирается со своим сложным внутренним писательским миром. А нам на алгебру пора. И ему, кстати, тоже. Вон уже "Синичка" идет! Молотов, не забудь отдать Соколову тетрадку!

— А у вас что, правда все в училище друг дружке клички дают? — полюбопытствовала Лиза.

— Правда! — подтвердил я, держа обеими ладонями теплые пальчики. — И не только друг дружке, но и преподам...

Мне было совершенно все равно, о чем говорить: хоть о кличках, хоть о нарядах, хоть о макраме или вышивании крестиком. Лишь бы Лиза была рядом. Ради того, чтобы на несколько минут увидеться со своей девушкой, я втихаря дернул с самоподготовки.

Рисковал, конечно. За посещаемостью на "сампо" следили строго. Тем более что дежурным по училищу сегодня был капитан с забавной кличкой "То-се", которого за мелочность и придирчивость ненавидел каждый нахимовец. Засечет — наряд влепит как пить дать! "Нахимовец Молотов, то-се... Вам наряд вне очереди, то-се..."

Но, как пелось в известной песне, "за долгий взгляд короткой встречи, ах, это, право, не цена..." Если б было надо, я б и по канату с четвертого этажа к ней на встречу спустился.

— И у тебя есть... это... погоняло? — лукаво улыбнулась Лиза. — Или еще не придумали?

— Конечно, есть! — подтвердил я, ничуть не смущаясь. А чего стесняться-то? Своим "погонялом" я даже гордился. Звучное, крепкое, мужественное. — Я "Молот". Потому что фамилия моя — Молотов.

— А я — Петрова, — пояснила Лиза. — Только у меня клички никакой отродясь не было. Мы с девочками друг дружку часто просто по имени зовем. Или по фамилии, если ссоримся. Ну разве что у одной только в классе кличка есть — "Картошка".

— Потому что жареную картошку любит?

— Не, — снова рассмеялась красавица. — Потому что однажды случайно на пирожное "Картошка" села. И так с пятном на юбке на улице пошла... А у вас клички только по фамилии дают?

Я не сразу ответил. Будто невзначай подошел ближе, наклонился и легонько коснулся подбородком волос девушки.

Пахло просто изумительно: лаской, красотой, молодостью... Никаких тебе тяжелых, приторных ароматов, дутых губ, ботокса, килограмма тонального крема и прочей ерунды. Настоящая, натуральная красота.

Взять бы ее в охапку, зацеловать, затискать... Прямо здесь!

Но нельзя! Неловко. Да и дежурный по КПП рядом. Так что подожду увольнения.

— Не только по фамилии, — пояснил я, наконец оторвавшись от Лизиных волос. — Иногда из-за какого-нибудь события. Ну или внешности, или черты характера. Вот, например, Мишка Черепанов у нас — "Радио". Потому что болтает постоянно. Старшина Ахметов — "Мачта". Он самый высокий в классе. Влад Соколов — "Энциклопедия". Потому что самый умный на курсе. Правда, у него последнее время что-то с учебой нелады.

— А еще?

— Еще... — я вспоминал что было сил, — еще "Увалень" есть. Но это из другой роты парень.

— Толстый, что ли? — звонко и необидно рассмеялась красавица. — Поэтому и "Увалень"?

— Не... Напротив, дрищ, хотя и длинный! А "Увалень", потому что все время об увалах говорит. Да это не только у нас. Везде так. Даже у преподов клички есть. И не только в училище. У Гришки, кореша... то есть приятеля моего, в техникуме есть старый-старый препод. Радиодело ведет. Так у него кличка "Электродед". А у одного моего соседа по подъезду кличка — "Алладин". Ему при разводе жена только ковер оставила.

— "Алладин"? — рассмеялась Лиза. — Вот это да! В точку прямо! Нарочно не придумаешь! Слушай, Антон! А ты же мне говорил как-то, что у вас в училище скоро танцы будут?

— А то! — с жаром подтвердил я, не выпуская из ладоней нежную Лизину ручку. — Если сказал, значит, будут! Обязательно приходи! И подружек приводи.

— Ладно. Попробую. И что мы будем танцевать? — красотка снова кинула на меня лукавый взгляд и улыбнулась. — Вальс?

— Конечно, вальс! Венский вальс! — подтвердил я. И в шутку предложил: — Хочешь, порепетируем?

Я уверенно взял девушку за талию. Она чуток смутилась, но все же положила ручку мне на плечо. И я, на всякий случай, посмотрев, не пасется ли где-то рядом "То-се", сделал в паре с ней шаг по дуге.

— Ой! — негромко вскрикнул кто-то.

— Ой! — тоже выпалил я.

Кто это тут?

А! Сам не заметил, как, шагнув, легонько толкнул какую-то барышню. Та, видно, на свиданку пришла. Стояла, нетерпеливо стуча каблучками. Ждала своего нахимовца, который, как и я, решил сачкануть самоподготовку.

— Прошу прощения! — с жаром воскликнул я. — Девушка, извините!

— Ничего, ничего... — улыбнулась отходчивая незнакомка, поправляя волосы. — Все в порядке.

Но кое-кто, кажется, так вовсе не считал.

— Э, "рыбан"! — раздался откуда-то с лестницы гневный окрик. — Ты че?

Я обернулся.

Никита Углов собственной персоной. Недавний оппонент. Явился не запылился. Летит сюда что было сил, через две ступеньки вниз перескакивает. "Рыбами" или "рыбанами" "старшаки" частенько звали первокурсников.

А я, признаться, уже и думать о нем забыл — столько забот навалилось! Да и самому Углову, кажись, было не до обид из-за стычки на лестнице. Я его все чаще замечал в компании Клячкина... Видимо, костяк того самого "клана" все-таки начал потихоньку формироваться.

— Слышь! — воскликнул Никита, подлетая ко мне.

— Слышу, не жалуюсь! — невозмутимо отозвался и на всякий случай загородил собой испуганную Лизу.

— Че, широкий, что ли? — с ходу наехал Углов.

Опять он за свое! Вот не живется человеку спокойно.

— Вроде не узенький, — спокойно повел я плечами. — А в чем, собственно, вопрос?

— Ты че девчонку мою толкнул? — продолжал наезжать второкурсник.

Девчонку? Его?

Я кинул взгляд на посетительницу.

Один в один Ирочка, которая еще недавно приходила на КПП училища на ночь глядя, чтобы угостить именинника Углова горячими шанежками. Такая же рыженькая. Только росточком чуть повыше. И такая же простодушная и влюбленная.

Это уже какая? Третья по счету за месяц? Или там, за забором, Углова еще с десяток "невест" дожидается?

— Я извинился, — ровным голосом ответил я. И повернулся к незнакомой девушке: — Я же извинился, ты слышала?

— Да, да! — послушно затрясла челкой посетительница. Она явно тоже была напугана таким взрывом эмоций. — Никита... я...

— Помолчи! — гаркнул Углов, не поворачиваясь к ней.

М-да... Черного кобеля не отмоешь добела. Дурака учить — только портить.

— Ты не слышал — твои проблемы, — без всяких эмоций отозвался я и снова повернулся к Лизе.

Но тут на мое плечо легла чужая ладонь.

— Я не слышал! — точно клещ, вцепился в меня Углов. — Еще раз извинись! Чтоб я слышал!

Я сразу просек: девица, пришедшая на КПП, Никите глубоко пофиг, как и все предыдущие. И никакие извинения ему тысячу лет не нужны. Просто здоровяк выпендриться решил. Но я не собирался прогибаться. Мне по барабану, даже несмотря на то, что здоровяк Никита шире меня в плечах. Чем больше шкаф, тем громче падает.

Эх... Видать, первый урок прошел даром. Придется повторить.

— Лиза! — мягко попросил я девушку. — Ты иди домой, ладно? Иди! А то скоро темнеть начнет! А я тебе завтра позвоню!

Красавица кивнула и была такова. Ей явно было некомфортно находиться рядом с озверевшим параноиком.

А я едва заметным движением перехватил второй рукой клешню Углова, лежащую у меня на плече, и резко вывернул.

— А-а-а! — заголосил Никита, приземлившийся на пол, прямо на пятую точку. — А-а! Больной, что ли? Пусти!

— Что за народ? — вздохнул я. — Только в таком положении информацию воспринимает.

— Никита! — обеспокоенно бросилась к Углову невеста номер три. — Никита!

— Отвянь! — с отвращением бросил поверженный "старшак". — Да пошла ты!

Девушка оторопела. Даже не нашлась, что сказать. Так и стояла, вытаращив глаза и открыв рот.

А потом я заметил, как по ее лицу скатилась маленькая слезинка.

Все поняла. Розовые очки, как водится, разбились стеклами внутрь.

Что ж, как говорится, лучше горькая, но правда, чем красивая, но ложь. Нет худа без добра. Хорошо, что девчушка сразу поняла, who is who этот Никита, а не потом, когда ему уже двоих детей нарожала и кооперативную квартиру взяла.

— Ступай домой! — как и Лизе, посоветовал ей я. — Ступай! И к нему сюда больше не ходи! Если, конечно, не хочешь быть восьмой женой в его гареме! У нас парни и получше есть.

— Ты че? — взбеленился вконец униженный соперник.

И снова попытался дернуться. Но я крепко держал его руку на излом.

Девушка еще чуток постояла, растерянно переминаясь с ноги на ногу. А потом в ее аккуратно подкрашенных глазках будто промелькнула озарение. Нахмурилась, коротко кивнула мне и, стуча каблучками, быстренько испарилась.

Не повезло Углову ... За такое короткое время минус еще одна пассия.

Все закончилось так же неожиданно, как и началось.

— Эй, Никитос! — раздался откуда-то издалека недовольный голос богатыря Темы Угольского. — Ты где шлындраешь? Я его по всему училищу ищу, ношусь, как электровеник, а он тут прохлаждается. Тебя "То-се" ищет! Рвет и мечет! Дуй в роту!

Как оказалось позже, оценкой за сочинение по литературе был недоволен не только бывший московский умник Влад Соколов.

Не далее как через два дня я стал случайного разговора в коридоре.

— Нахимовец Клячкин! — уже в который раз устало повторяла Осинская, держа в руках журнал класса. — Я же сказала: оценка — окончательная и уже выставлена в журнал! "Четыре с минусом-три". И то: "четыре" я Вам еле-еле натянула. У Вас хромают и орфография, и пунктуация. И еще Вы неверно поняли смысл произведения. А почерк? Почерк, нахимовец! Такое ощущение, что Вы даже и не слыхивали о прописях! Вы же пишете, как курица лапой!

Недовольный Женька что-то пробухтел, но я не расслышал, что. Зато четкий, как у диктора, хорошо поставленный голос Елены Александровны был слышен на весь коридор.

— Нахимовец Клячкин! — отчеканила учительница. — Мне все равно, что Вы накануне были в наряде. Мне все равно, что в школе за сочинения вы всегда получали минимум "четыре-пять". Я в училище преподаю больше пятнадцати лет. В наряды ходят абсолютно все нахимовцы. И никаких поблажек никому не делается! Я оцениваю реальные знания. Извините! У меня урок!

Все так же гордо держа голову, Елена Александровна по прозвищу "Ахматова" двинулась по коридору училища. А нахимовец Клячкин, злой, как собака, пробормотал вслед ей несколько отборных ругательств.

Я сразу предположил: мстительный пацан так просто обиду не проглотит.

Что-то он задумал. Только вот что?

Глава 17

— Спасибо!

— "Спасибо" не булькает! Рубль гони!

— Рубль? Да они ж три копейки стоят! Какой рубль? Ты чего?

— Они — да! — возразил собеседник. — А мое время — рубль. Потому что тебе, суслику, срочно надо было. Ты меня достал уже своим нытьем. Я бегал, искал... Оно мне надо? Гони, говорю! Иначе товар не получишь. А получишь по шее.

Я тихонько прислонил ухо к двери умывальника и прислушался.

— Ну рубль так рубль! — проворчал знакомый сиплый голос. И ворчливо добавил: — А как же взаимовыручка?

— Чего? — возмутился второй, разговаривающий глубоким басом. — Какая взаимовыручка? Ты мне тут еще про нахимовское братство лекцию прочитай! Ты что, "рыбан"? Совсем страх потерял? Учить меня вздумал! Еще раз такое услышу — таких люлей навешаю, век помнить будешь!

— Ладно, ладно! — поспешил согласиться его собеседник, явно не желающий схлопотать ни "леща", ни по шее. — Уж и пошутить нельзя. На вот, держи свой рубль!

— Вот так бы сразу, — смягчился первый. И уже более благожелательно пробасил: — А то развел мне тут политику партии. "Взаимовыручка, товарищество"... Книжек Гайдара ты, пионер, наверное, начитался.

— Я комсомолец! — обиженно протянул знакомый голос.

— А мне фиолетово! — пояснил собеседник. — Ладно! У меня ВМП с минуты на минуту начнется. Бывай, "рыбан", не кашляй!

Я мигом отскочил в сторону и прижался к стене, чтобы меня не было видно.

Из умывальника широким шагом, что-то недовольно ворча себе под нос про вконец оборзевших первогодков, вышел второкурсник Вадим Хромченко, приятель Темы Угольского. Он торопился на урок военно-морской подготовки. А следом за "старшаком", недовольно топоча, появился мой давний оппонент — Женька Клячкин. В руке он сжимал какую-то коробочку.

Я, как и все первокурсники, с этим долговязым "старшаком" был знаком лишь шапочно. Но хорошо знал: Вадик у нас в училище был кем-то вроде "нужного человечка". Он мог достать все и вся.

Нужно поздравить кореша-нахимовца с днем рождения — пожалуйста! У Хромченко в загашнике всегда имелся на этот случай какой-нибудь ништяк. Захотелось скрасить тяготы жизни в казарме сладким — кулек конфет или шоколадка у Вадика всегда найдется. Вноси в кассу стоимость товара плюс комиссию за услуги по доставке. Закинешься быстрым углеводами, и настроение после строевой сразу поднимется! Даже сбитые в ненавистных "гадах" ноги будут меньше болеть. Проверено!

Задачки посложнее были тоже по плечу нашему Вадику. Хочешь освежить чувства и побаловать девушку скромным букетиком, а в "увал" не пускают — не проблема! Любой каприз за ваши деньги!

Оборотистый нахимовец за мзду малую живо достанет симпатичный свежий "веник" и в нужный момент притаранит в училище. Пусть порадуется красотка, пришедшая навестить своего "морского волка". А если нахимовец поссорился с девушкой, и та, аки гордая королевна, не желает чапать на КПП к возлюбленному, то Вадик даже доставку цветов на дом любимке организует. Тоже, разумеется, не бесплатно.

Как у нахимовца Хромченко получалось так лихо проворачивать свои дела в эпоху отсутствия Интернета, маркетплейсов и социальных сетей, ума не приложу. Но деловое чутье у парня и впрямь было на высоте. Готов поспорить, что пристань я к второкурснику с просьбой: "Вадя, мне через пару дней нужен синхрофазотрон!", Хромченко только коротко кивнет и скажет: "Гони "капусту"! Скоро будет! Наберу, кому надо. Через забор перекинут тебе".

Словом, в нашем училище Вадим Хромченко был прямо-таки незаменимым человеком. Я был уверен: и мне когда-то пригодятся его услуги. Тем более что теперь у меня появилась девушка. Жаль только, что меньше чем через год ему уже выпускаться...

Я выяснил: это у Вадика не так давно Женька Клячкин купил готовое решение задач для контрольной по алгебре. Ушлый второкурсник заранее где-то прознал, что препод по прозвищу "Синичка" каждый год дает парням одни и те же задачки. И, разумеется, не преминул этим воспользоваться. А что? "Пять нахимовцев — уже рупь!". Где ж еще заработать нахимовцу на то, чтоб красиво выгулять девочку?

С задачками все понятно. А сейчас-то что Клячкину понадобилось от нашего волшебника на голубом вертолете? Точнее, в синей фланке? Неужто коробочка с монпансье?

Ладно. Позже разберусь.

— Нахимовец Соколов! — прозвучал зычный голос Подольского, нашего преподавателя истории.

— Я! — поднялся москвич.

— С удовольствием готов послушать Ваш доклад! — вальяжно раскинулся на стуле грузный преподаватель. — Признаться, Соколов, я даже в некотором предвкушении... Помню ваш предыдущий ответ, до сих пор под впечатлением. Оно и неудивительно: в качестве образования, даденного вам в одной из лучших столичных школ, я не сомневаюсь!

И тут случилось то, чего никто не ожидал.

— Прошу прощения, товарищ преподаватель! — сухим, безжизненным голосом ответил Влад. — Я не подготовился.

Эм-м...

Соколов? Не подготовился? Да быть такого не может! У него же с первого класса еще в башку вбито: сначала уроки, остальное — потом. А почерк у нашего "знайки" такой, что впору уже свою школу каллиграфии открывать. Аккуратный, ровный, идеально красивый.

Я в последний раз так удивлялся, когда узнал, что деда Мороза не существует, а вместо него каждый год поздравлять меня и всю детвору коммуналки на Васильевском приходит дядя Захар, наряженный в шубу, валенки и самодельную бороду из мочалки.

Суровый Подольский тоже опешил. Даже на секунду рот открыл от изумления.

— Позвольте поинтересоваться, — откашлявшись, произнес он и промокнул платком лоб, — почему Вы не подготовились?

— Устал после наряда! — безразлично глядя сквозь препода на идеально вымытую доску, ответил Соколов. — Не было сил готовиться.

— Устали? — повторил ошарашенный такой наглостью преподаватель. — Устали после наряда? Вы?

— Так точно! — вытянувшись в струнку, отрапортовал нахимовец. — Устал.

Подольский еще несколько секунд сканировал взглядом Соколова, точно пытался понять, не розыгрыш ли это.

— Погодите-ка, юноша, — вдруг произнес он совсем другим, отеческим тоном. В глазах его мелькнула догадка. — Вы случаем не заболели?

— Никак нет, товарищ преподаватель! Не заболел! Я здоров! Просто устал после наряда! — безразлично глядя сквозь препода на идеально вымытую доску, ответил Соколов. — Не было сил готовиться.

— Что ж... — совсем не грозно, а даже как-то растерянно ответил препод, — вынужден поставить вам двойку, нахимовец. Удивили вы меня... Право слово, удивили и очень расстроили. Не ожидал... А я, признаться, думал, что морские сражения — это Ваша любимая тема. Вы так здорово на прошлом уроке рассказали о годах учебы адмирала Павла Степановича Нахимова в Морском Кадетском Корпусе! Жаль, очень жаль... Садитесь, Соколов.

И, расстроенно цыкнув зубом, обвел взглядом класс:

— Может быть, тогда кто-нибудь другой желает выступить? Так сказать, экспромтом? Тема — свободная.

Тут же вверх взметнулась тощая рука во фланке.

— Зубарев! — обрадовался препод. — Константин Зубарев! Что ж, тогда послушаю Вас. Извинения за прошлый инцидент я принял. Оценку Вы благополучно исправили. Давайте, нахимовец, закрепляйте успех! Прошу к доске!

Костик поднялся и уверенно вышел вперед.

— Я хочу рассказать, — начал он, — о Гангутском сражении...

Подольский, уютно устроившийся на стуле, благодушно кивнул.

Нахимовец Зубарев, выпятив грудь, начал бодро чеканить свой рассказ.

Я с удовольствием наблюдал за приятными переменами в поведении приятеля. У него все было просто прекрасно. После примирения с Машей Костик вновь почувствовал себя в своей тарелке. Плохого настроения как не бывало. Даже вечно нахмуренный лоб нахимовца чуток разгладился. Да и вообще он оказался весьма неплохим парнем, хоть и со своими "тараканами".

А пацаны, посовещавшись, решили, что Костик, несмотря на случайный ляп с Цусимским сражением, все же хорошо сечет в истории. И снова стали звать его "Геродотом".

А вот кое-у-кого дела шли совсем не так хорошо.

Влад Соколов молча плюхнулся на место рядом со мной рядом с Коляном. За все время пребывания в училище он впервые получил "пару". Он, некогда лучший ученик московской школы!

Я даже малость забеспокоился. Если наш Соколов из-за "четверки" чуть подоконник в коридоре кулаком не выломал, то что ж ожидать от него теперь, когда он "лебедя" словил? Как бы не пришлось в Нахимовском капитальный ремонт делать.

Бывший отличник, как выяснилось, решил саботировать не только доклад по истории.

— Э! Пацаны! — встрепенулся я, оторвавшись на самоподготовке от учебника по физике. — А куда наш москвич делся? Вроде только что тут был.

— Какой? — хихикнул Колян, сосед Соколова по парте. — 412-й? Так мы его сюда по лестнице не закатим. Хотя, наверное, можно Вадика Хромченко попросить. Он тебе что угодно достанет. И через забор перекинет.

— Соколов где, говорю? — я не был настроен шутить. — Сейчас, "Трофим", не до твоих приколов!

— Вышел куда-то, — подал голос "Мачта", вытянувший длинные ноги под своей партой. — В гальюн, наверное. — И нахмурился: — Странный он какой-то сегодня... На зарядке с утра со старшиной Сергеевым закусился. Наряд вне очереди словил. На истории "отличился". На обеде есть не стал.

— Только сегодня? — хмыкнул Мишка Черепанов. — По-моему, уже несколько дней прошло... До сих пор помню, как Владос кулаком по подоконнику вмазал. Я тогда аж подпрыгнул! А такие выверты, кажись, даже не всякий портовый грузчик знает. М-да... Не ожидал я от нашего интеллигента.

— Вот с того дня у него крыша и поехала... — подал голос Шаров. — Даже с Коляном из-за какой-то ерунды вчера перед отбоем сцепился.

— Да хорош уже кости парню мыть! — прервал я парней. — Раскудахтались, точно бабки на лавке! Где он?

— Да фиг его знает, — равнодушно ответил Ромка. — Я ему не нянька. Может, в гальюн пошел, а может, в самоволку втихаря двинул.

В самоволку? Да вряд ли. Это не в стиле нашего москвича.

Я вскочил из-за парты.

— Э? — удивился Тимка Ахутин, мирно мастерящий бумажную "бомбочку". — "Молот"! Ты-то куда подорвался? Скоро строиться!

— Бляхой чистить провода! — бросил я и пулей метнулся в коридор.

— Соколов! — окликнул я удаляющуюся фигуру. — Стой!

Влад нехотя остановился.

— Чего тебе?

— Потрещать надо! — решительно сказал я, подходя ближе.

— Извини, спешу! — дернул плечом нахимовец.

— Не спеши, — деловито посоветовал ему я, — перегораживая дорогу. — А то, чего доброго, успеешь. Только не туда. — И хлопнул парня по плечу: — Пойдем, поболтаем... Не волнуйся, сегодня не "То-се" дежурит. Нормальный офицер, Коровин. Можно расслабиться.

— Хорошо, — покладисто вздохнул Соколов, отходя к подоконнику. И, поправив очки, нехотя молвил: — Слушаю тебя.

— Значит, так, — начал я. — Чай, кофе предлагать не буду. Сразу "потанцуем". Ты, Соколов, с чего вдруг доклад сачкануть решил?

Москвич, к счастью, не стал в этот раз крушить подоконники. Просто повернулся ко мне боком и скрестил руки на груди.

— Нахимовец Соколов! — решил я немного разрядить обстановку. — В эфире программа "Что? Где? Когда?" Вам задает вопрос нахимовец Молотов. В чем причина внезапной смены Вашего поведения?

— Ни в чем! — не оценил шутки московский бука.

— Хорошо, — я решил заехать с другой стороны. — Тогда спрошу прямо, без всяких-яких: ты к офицеру воспитателю намылился? Рапорт понес?

— Чего? — снова прикинулся шлангом Влад.

— Того! — я выдернул из пальцев москвича листок бумаги, развернул его и прочитал: — "Прошу отчислить меня по собственному желанию..." "Сокол", что это за истерика?

— Да никакая это не истерика! — вспыхнул парень. — Просто...

— Просто что?

— Да достало все! — чуть не крикнул Соколов. — Литература — четыре, физика — три...

— И что? — возразил я. — Теперь вешаться, что ли? "Четверка" — вполне себе нормальная оценка. Шаров вон, как четверку получит, пляшет.

— А то! — нахимовец наконец решил признаться в том, о чем я и сам давно догадался. — Я не Шаров! Я не в деревне вырос! Я в школе на золотую медаль шел! А за сочинения у меня с пятого класса всегда "пятаки" были!

— И что? — невозмутимо заметил я. — Ахметов тоже у себя в Казани на медаль шел. А недавно "четыре" за контрольную по алгебре получил. И еще дофига "четверок" схлопотал. Но он, в отличие от тебя, не психует. Сделал выводы и шуршит дальше. Подтягивает слабые места. И тебе советую. Нашел из-за чего париться!

— Это что ж получается? — горячился Влад. — Я что, как в Ленинград поступил, отупел резко?

— Не знаю... — пожал я плечами. — Но думаю, что вряд ли. Сам понимать должен, Владос: тут не школа. Тут военное училище. Программа в разы сложнее.

— В разы сложнее? — не унимался москвич. — Да ты знаешь, какая у нас в школе была программа?

— Не знаю! — равнодушно отозвался я.

— А я знаю! — воскликнул пацан. — У меня уроки раньше четырех часов дня не заканчивались. А потом еще факультативы всякие! Специальная программа. Лучшие преподаватели СССР! Я всегда был в первых рядах! А тут — нате! Мигом из отличников в хорошисты съехал.

— А по-моему, — спокойно заметил я, — Тут вообще не в программе дело.

— Да что ты! — саркастически усмехнулся Влад. — А в чем?

— А в том, — рубанул я, — что твой дурацкий синдром отличника тебе жить не дает, Владос! Вот, собственно, и все.

Соколов не нашелся, что ответить. Открыл было рот, да так и замер.

А я тем временем продолжал:

— Ты ж, Соколов, ради "пятерок" живешь. А за ними жизни-то и не видишь. У тебя если "пятак" не получен, то день прошел зря! Все время с Ахметовым меряешься, переживаешь, как бы он тебя не обскакал. Нафига? Да забей ты и живи спокойно! Ну какая тебе разница, "четыре" тебе сейчас или "пять" поставят? Оценки-то текущие! Два года впереди!

— Большая разница! — буркнул пацан.

— Никакая! — упорно возразил я. — С твоими мозгами и багажом знаний ты все равно училище одним из лучших окончишь. А лет через десять-двадцать так и вовсе на все это будет плевать! Станем капитанами, в моря пойдем, на встречах выпускников будем видеться, как братья родные! Приколы наши вспоминать... Как ночами байки травили, как узлы морские вязали, как на ялах шестивесельных ходили, как по Ленинграду гуляли, с девчонками знакомились...

Влад, слушая меня, молчал. Только желваки на скуластом лице едва заметно двигались.

— Ты вокруг-то посмотри, Владос! — продолжал я, качнув головой в сторону класса. — Мы ж в Нахимовском! Лучшие годы, морская форма, друзья-приятели... Анекдоты, приколы, шутки... Забей, живи нормальной жизнью! За забором — кино, домино, все дела... А еще девочки! Они у нас, между прочим, самые красивые в СССР! А ты уже месяц в Ленинграде живешь, а так ни с одной и не познакомился!

— Ну и пусть! — упрямо процедил москвич, сжав кулаки. — Все равно! Сегодня вечером я уже буду в поезде на полке ехать! Завтра проснусь — а за окном родная Москва. А с понедельника вернусь в свою старую школу. Ну не вышло и не вышло... Значит...

— Значит, ты сдался! — рубанул я.

— Чего?

— Того! Сдался! Значит, ты слабак, Соколов, несмотря на все твои "пятаки" в элитной школе! Думаешь, тебе одному трудно? Как бы не так! К тебе вон домой с пятого класса репетитор по английскому на дом ходил. А Шаров, из деревни который, только недавно "тейбл" от "пенсила" отличать научился. У него отродясь никаких репетиторов не было. А спрашивают с Леньки тут так же, как и с тебя. И он не ноет. Вот и все! Ладно. Недосуг мне тут перед тобой распинаться. Хочешь валить — вали! Скатертью дорога!

Вернувшись в класс, я молча сел за парту и достал "Устав".

А через несколько минут нарисовался... Влад Соколов.

Молча уселся за парту, скомкал разорванный рапорт на отчисление и, раскрыв учебник по истории, принялся строчить доклад.

— "Молот"! — окликнул меня перед уроком Осинской детдомовец Димка Полозов. — Эй, "Молот"!

— Чего тебе?

— Как пишется "вообщем"?

— Никак! — отозвался я. — Пишется: "в общем". В два слова.

— Лады, — вздохнул Димка и уныло взглянул на свою "домашку". — Эх, опять переписывать! А то я там начеркал — мама не горюй! "Ахматова" за такое точно по головке не погладит. Слушай, а как пишется "вполголоса"?

— Одним словом, кажется, — с сомнением ответил я. — А вообще ты, Димон, лучше у Владоса спроси. Он же у нас местный "Розенталь".

Я краем глаза взглянул на москвича. Тот, как ни в чем не бывало, сидел за своей партой рядом с Коляном Трофимовым и читал учебник. Будто и не хотел еще вчера ехать с манатками на Московский вокзал.

Кажись, все обошлось.

Хорошо, что я с ним поговорил! Встали таки мозги на место.

Стоп... А где же Клячкин?

Ах вот он, голубчик. Не садится чего-то за парту. У доски трется. А в руках — та самая коробочка.

Вот теперь я, кажется, понял, что у него на уме.