Надписи

Глава 1. Последняя электричка на Ревель

Тяжёлая как бронепоезд, тёмно-зелёная, она с глухим металлическим воем отходит от платформы и устремляется на запад, в дождливую октябрьскую тьму.

Пока несётся по городу, её призрачными жёлтыми волнами озаряют уличные фонари. Мокро мерцает она в холодном сиянии световых мачт промзоны. Но вот электричка минует ряды низких шлакоблочных домов, покрытых пылью, и вырывается из города в кромешный мрак. Теперь путь ей озаряет только мощный лобовой фонарь, да тусклые блики окон бегут по бермам насыпи. Словно железный таран мчится сквозь вечер в ночь, разрывая холодную темень. Снаряд, несущий искры огня и тепла от города к городу.

Её зовут «Восьмушка» – отправляется в 20.08, состав из восьми вагонов. Этот рейс считается счастливым, ведь 888 – священное число. Технически она электропоезд постоянного тока, Торжокского завода, приписанный к депо Колпи. Там она проходит железнодорожную мойку, потом в парк отстоя, и ждёт до утра.

К 06.15 её подают на пригородный перрон Балтийского вокзала, ехать в обратку – чистенькую, умытую, уже со свежими надписями на бортах. Когда эсты успевают рисовать их?.. Явно там сговор с рабочими депо.

Электричка свята и для чухонцев, они зовут её KK – Колм Кахиксад, Три Восьмёрки. Поэтому есть договор – не выцарапывать тэги на стёклах, не писать на головных вагонах, применять только смываемые аэрозоли.

Получается вроде посланий кому-то или никому, которые пишут на школьных партах, на стенах, в подворотнях – а вдруг прочтут, поймут, ответят?.. Этакое живое ретро в царстве мобил и и-нета – второпях тайком написать несколько больших слов, обнажив чувства, но скрыв лицо. Чтобы твой голос стал цветом и зазвучал в глаза всем, кто провожает «Восьмушку» взглядом. И молча молить низкое серое небо над Финским заливом: «Без дождя! два часа без дождя!»

Едут надписи: «С днюхой, Зайка Унь!», «Я люблю Лёху Авика», «Люди, будьте добрее!», «Лайма, жди, буду 12ОКТ. Целую».

И вдруг среди них, словно оскал, чёрные ломаные буквы фрактуры: «Blod, vatten, avgrunden»[1].

Сегодня небеса добры, письма доходят к адресатам. Утром назад в Нарву спешат ответы: «Тянан, Зайчище!», «Меня зовут Лехо Аавик!», «Темнота жизни угнетает», «Жду-жду-жду, Белый Хлеб!».

Но между словами, яркими и грустными, будто вбито готическое, угрожающее: «Utan nåd!»[2]

* * *

Забудешь с вечера подзарядить трубу – завтра она подведёт в самый неподходящий момент. А может, так и лучше – исчезаешь для программ слежения. Никакой «спинорог» тебя не обнаружит. Всё легально, модель без GPS-чипа.

Какие проблемы, господин полицейский? Я – никто и звать меня никак. Точнее? Макар Чернов. Окончил художку в Ораниенбауме. Фрилансер. Хотите, я вам нарисую что-нибудь? Плакат к празднику. «Нарва – мать портов русских». Или «Нарва – любимица Петра Великого»? Можно былинно-богатырское – «Гой еси, славен Ругодив!» Краски ваши, работа моя. Пожалуйста, верните паспорт. Да, у меня временная регистрация.

Полиция, полиция… картофельное пюре… Надо поесть. За пыльным голым окном, выходящим во двор-колодец, царит чёрно-синее безмолвие. Двор доверху залит стоячей водой ночи. Напротив одно за другим, как болотные огни, загораются жёлтые и голубовато-белые лампы других кухонь. В узких, похожих на бойницы, проёмах старинных окон шевелятся мутные силуэты, будто ожившие глиняные фигуры. Видны синие венчики газовых горелок. Вот блеснула кастрюлька. В глиняной руке белизной засветилось куриное яйцо – чмяк! Нож расколол скорлупу, желток длинно стекает на сковороду. Сейчас там зашипит в масле лужица прозрачного белка, на глазах превращаясь в дырчатый блин с причудливыми фестонами по краю.

Всё это беззвучно. Немое кино. Звук возникает в воображении, по памяти.

Свист чайника отрывает от окна. Сорвать толстую фольгу с банки пюре, залить кипяток в кучку порошка. Пахнущего тем, чего в нём нет – курицей, зеленью, сытостью. Под дымящей струёй порошок из массы мельчайших бледных чешуек превращается в ком быстро густеющей жижи. Вилка вязнет, пока не застревает. Готово. Ням-ням. И, пока чайник огнянный, залить пакет с травяным чаем.

Хлеб вреден. Там стальная пыль от стёртых жерновов и невадская соевая мука с радионуклидами. Да, если разобраться, вредно всё, даже вода из-под крана. Стоит лишь принюхаться, вглядеться, и в любых продуктах видишь порчу. Чтобы запастись хорошей едой, надо ехать в Ямбург или дальше на север, к заливу, в самую Водь. Но некогда.

В сводчатом высоком коридоре зевнула дверь, выпустив луч света и веер мечущихся теней. Неслышной вереницей вошли на кухню разномастные кошки, пышные и надменные, обнюхали лотки – где корм? За ними пришлёпал в истёртых тапках смурной, мятый и взлохмаченный спросонья Тёма, сын квартирной хозяйки. Ему в школу спозаранку. Тронул чайник, айкнул шёпотом, отдёрнул обожжённый палец.

– Доброе утро, Макар, – вежливо приветствовал он постояльца, накладывая кошкам вчерашней пшёнки с варёной килькой[3]. Потом сел замешивать себе кофе.

– Привет, Артём. Скоро каникулы?

– Угу. Скорее бы. Возьмите масла.

Юный хитрован. Хочет блеснуть перед кем-то, когда школьня без дела разбредётся по дворам и улицам. Обуться в педали, выйти в широких штанах и кенгурухе, кепа на бандане, очечи на лбу и висящий как торба защитный платок. Да, ещё сумец с боеприпасами – там баллоны, словно гранаты. Малый вышел отвоевать место в Нарве. А кто его поводырь по скаредным местам? Муста Макар! Респект мальцу с кисточкой. И всё это волшебство за кусок масла, да?..

Мысленно Муста провёл рукой по воздуху, зацепил маслице ножом и поделил – часть в пюре, сдобрить его, часть на хлеб. Сыт на полдня. Плюс заряд энергии земли, откуда выросла трава, которую съела корова, выдоенная на мызе у реки Луги, в доме, который построил… стоп, какой Джек? Тойво же. Хозяйкин поставщик.

За прикорм надо будет воздать по совести. Тёма знает, что просить. Гладя примостившуюся на его коленках рыжую персиянку Лиську (она ж Лисистрата Мохеровна), он начнёт с протяжным заходом: «А можно я в каникулы схожу с вами?»

Похоже, Тёма чуял путь невидимой руки старшего и его ожидание жирного вкуса. От малого прямо исходили робкие, молящие посылы, толчки, подобные дёрганью за рукав: «Возьми». Иначе не выйдешь из парадной заодно с Мустой – разве что выметнешься за ним на лестничную клетку.

Смешно. Только скажи: «Поедем в Усть-Нарову?» – он через три минуты будет собран, умыт и одет. И тут же явится Елена Дмитриевна: «Макар, куда вы зовёте ребёнка?» Она сразу поймёт, что Тёма собирается не в школу. С такой-то скоростью!..

Осталось пюре не сдобрено, а хлеб сухим. Опять же, пора с кухни прочь, скоро подтянутся остальные квартиранты, каждый стучать своей посудой.

07.10, ещё и сумерки не брезжат, но в комнатах вдоль коридора уже вздохи, кашель, шорохи и приглушенный топот. Люди незримо связаны с солнцем, хоть бы оно полгода пряталось за окоёмом. Третий глаз из глубины черепа видит светило сквозь кости и бетон. А если чернота вокруг сгущается – он побуждает рисовать на стенах солярные знаки и крики: «Солнце за нас!»

Поэтому даже в стылом декабре не насмерть холодно. Солнце-колесо катится по обратной стороне мира и греет Русь сквозь земную толщу.

– Я себе тэг придумал, – не утерпел Тёма, заметив, что Макар доел и вот-вот уйдёт в свою узкую комнатушку с единственным окном.

– Потом покажешь?

– Да хоть сейчас!

– У нас мало времени, – намекнул Макар, поглядев в сторону коридора.

– Вот. – Тёма выложил на стол квадратный палевый листок из блокнота-стикера. К клеевой полоске прилипла всякая труха. Наверняка, он трудился над тэгом несколько дней. В основе – руна Эрда, под ней монограмма – соединённые руны Ансуз и Лагуз. Что получается? Земля-Родина-Род, затем познание и сила вод. Артём Ларсон собственной персоной в чёрном знаке. Сын земли. Какой земли?..

– Сильно, – оценил Макар. – Но сложно в начертании. Думай ещё.

– Уже думал, – с трудом скрывая обиду, мрачновато ответил Тёма, пряча листок. – Если писать Зело-Ас-Люди, то ещё сложней – куда острые углы Зело повёрнуты, а Люди – руна девчоночья…

– А ты смотри, какое место тебе родное, где лучше всего. Разве ты свей?.. Это первое. Потом имя-фамилия. Артём – «невредимый». Сын Ларса – «увенчанного лаврами», то есть победителя. Попробуй подойти отсюда… После ещё потолкуем, ладно?

– Договорились. – Тёма кивнул, глаза его посветлели. Значит, Муста понимает. Признаёт, что младший в теме. Разговор будет, может – сегодня вечером, здорово! Главное, сдерживаться, помалкивать о том, с кем ты знаком.

* * *

Перед уходом Макар заглянул в сеть. Какие там новости?..

По правилам, послания, отправленные с поездом, надо получать очно. Не просто в онлайне на момент прибытия, а своими глазами. То есть поездка на вокзал неизбежна как восход. Но можно выиграть час для контрмер, если попросить знакомых отснять борта вагонов и запостить тебе на ящик.

Они, конечно, спрашивают: «Муста, зачем?» Кому охота затемно переться на станцию и фоткать электричку, когда на улице холод, сырь и темень, а постель такая тёплая, а кофе такой вкусный…

Приходится искать того, кто понимает, знает, даже больше – ведает, что значат надписи. На кропотливый поиск сведущего человечка уходят месяцы, прежде чем убедишься – вот он, товарищ.

То есть, как говорили встарь – товарка. Причём белобрысая, с рыжими глазами, вздёрнутым носом и блажным характером. Кирстен Ылу.

Кирса живёт в Тапе, аккурат на полпути электрички. Не поленилась встать пораньше, занять позицию и отснять «Восьмушку», сколько смогла.

К фоте приписала: «По-моему, это серьёзно. Муста, готовься».

Схваченная ею надпись фрактурой гласила: «Dödsstöten nära dig»[4].

В уме сразу возник ответ «Tillbaka!»[5], но просто так послание не отразишь. Сперва придётся принять его. Электричка придёт в 08.25. Есть почти половина суток, чтобы составить правильный отзыв и понять, куда направлен dödsstöten. У этого слова два смысла – «погребальный звон» и «смертельный удар».

«Рядом с тобой» – это где? Среди друзей? среди знакомых? в квартире?..

Куда нацелен удар? Угадай, попробуй.

Впору самому нагрянуть в Ревель, прямо во вражескую штаб-квартиру. Там закрывают в 17.00. Море времени – определиться на местности, призвать подмогу… Ту же Кирсу. Ведь примчится, чума-девка.

Макар машинально листал потрёпанное расписание автобусов и поездов, уже понимая, что никуда не кинется и не поедет. Как оставить город, людей без прикрытия? Всё равно, что снять войска с рубежа обороны, оголить фронт.

«Рядом с тобой»…

Он перебрал в уме всех, кто дольше других был действительно рядом, в контакте, кто запомнился. Тем временем пальцы набирали ответ на клавиатуре ноута:

«Тянан, солнце. Приму меры. Удачи твоим котам».

«Если что, звони. Я приеду. От котов мерси».

И эта туда же, примоститься норовит. Будто словам цены не знает. Хоть сказаны, хоть написаны, хоть набраны, они – следы, оставленные знаки. Хорошо, если друг следы читает, а вдруг кто другой?

Пока одевался, определил, кому в первую очередь нужна защита. Слабому и наивному. Этот субъект уже позавтракал и собрал ранец. Вот-вот протопает по коридору к зигзагообразной прихожке. Заденет ботинком колесо велосипеда – звяк! – прошмыгнёт между вещевых ларей, снимет с вешалки куртку и клацнет дверным замком. Бежать за ним несолидно. Надо опередить и подстеречь у парадной, внизу. Значит, Муста, рывок быстрым шагом.

Рывку немного помешали кошки. В полутьме коридора они осязаемо мягкими тенями запутались в ногах Макара и со сдавленным мявом метнулись на кухню. Ишь, домовое племя, меховой водоворот!..

Хотя, иметь такой табун в древней, царских времён квартире – благо. Вспомогательные звери всегда кстати. Один кошак на тридцать квадратных метров – норма жилплощади, такая же, как вентиляция и отопление. Когда Макар искал не вписку, а подлинное съёмное жильё, он это специально оговаривал – чтоб были кошки. И ходил смотреть, хороши ли зверики. Зоопарк Елены Ларсон оказался хоть куда – дерзкие, высокомерные, лохматые. Взор – огонь, хвосты – столбом. С ними спи спокойно. А вот на улицах кошачья стража не везде, там есть обширные незащищённые пространства. В школах их не терпят – гигиена!

* * *

Площадка цокольного этажа – длинная, глухая. Там нет дверей, кроме парадной, и света, кроме диодной лампочки над кнопкой домофона. Из разбитого окна дует сыростью, внутрь летят капли дождя. Иногда под ветром дребезжат дверцы взломанных почтовых ящиков. Этот жестяной звук, тихое вытьё сквозняка и одинокий алый огонёк в сумраке, где едва различимы стены и ряды ящиков, всегда напрягали Тёму по утрам. Лучше спускаться вместе с кем-нибудь. Без опаски проскочить последние несколько метров и вырваться в шахтный дворик, где не так страшно. Но Муста уже ушёл, а ждать попутчика стыдно. «Малый, ты что забыл?» «Ничего. Можно я с вами?»

На площадке между этажами Тёма остановился.

Внизу кто-то есть. Подстерегает, затаив дыхание.

Тёма попятился. Хоть бы сверху шаги раздались!..

– Это я, – заговорил далёкий голос Мусты. – Иди, не бойся.

Уф-ф-ф! Опять забилось сердце, в груди сделалось тепло и легко. Макар открыл телефон, подсветка дисплея выхватила его из темноты – широкий лоб, чёрная чёлка, глубокие глаза, – и угасла. Аккумулятор сел в ноль.

– Ты меня ждал? – с надеждой спросил Тёма и услышал заветное:

– Да. Дай правую руку. Ладонью вверх.

– Зачем?

– Молчи, держи руку твёрже. – Поискав в кармане, Макар достал карандашный фонарик. Синеватый луч осветил тёмкину ладонь.

Толстый красный маркёр щекотно касался кожи, оставляя стремительные мокрые штрихи, которые сразу высыхали, складываясь в фигуру, похожую на иероглиф. Макар словно бы шептал при этом, но беззвучно, одними губами.

– Погоди, пусть схватится. Поставь ранец. Теперь левую.

На левой ладони Макар вывел солнечное колесо. Наверху топали, приближаясь, ноги, глухо и гулко раздавались неразборчивые голоса.

– Ходу, парень.

Вместе они отжали тяжёлую железную створку. Выскочили во дворик и заспешили к подворотне, освещённой с улицы жёлтым огнём фонарей. Позади лязгнула магнитная пластина.

Район Лилиенбах, где громоздились тесно сомкнутые старые дома – «доходные дома», как любила подчеркнуть Елена Дмитриевна, коренная нарвитянка, – выглядел как мир каменных ущелий, пересекавшихся строго под прямым углом. Ввысь возносились бурые сырые стены с рядами вдавленных окон. По улице огнеглазыми жуками ползли машины, сбиваясь в плотные шеренги у моргающего светофора – пересекая им путь, прозвенел трамвай. С урчанием прокатил длинный трёхосный автобус, уляпанный рекламой, словно магазин на колёсах. Прохожие под зонтами, в мокро блестящих дождевиках, нестройным потоком шли к перекрёстку, словно светофор призывал их. Там они растекались в стороны, одни в метро, другие к остановке. Тёмкин путь лежал прямо, а куда пойдёт Макар, знал только он один.

– Я на вокзал, так что – до встречи. Слушай…

Чтоб не торчать на дороге, они встали близко к стене, у высокого распредшкафа телефонной сети – древнего, как весь район, на чугунном постаменте, покрытого шелушащейся слоями синей краски. Возле них то и дело хлопала дверь углового полуподвального продмага – опухшие ранние пташки сновали за пивом.

– …знаки не стирай. Вернись с ними домой.

– А если спросят? – Тёма прислушался к ощущениям. Ладони чуть жгло и пощипывало, но это было приятное чувство – от рук тепло шло вверх. Наполняя тело, оно заставляло забыть про дождь и холод. Казалось, он стал легче, сильнее, будто выпил горячего кофе. Но куда горячей была тайная радость – Муста разрисовал его! Вот просто так, на площадке, в свете фонарика!..

– Говори – по приколу. На спор. Что угодно. Только не давай стирать. Даже если кричать будут «Родителей вызовем» и всё такое.

– Оно щиплется. Особенно слева.

– Ну, ещё бы – солнце!..

– Справа – твой… тало-меркит? – понизив голос, спросил Тёма. Родовой знак – силища. Так все говорят, кто в тэгах смыслит.

– Что ты!.. Он для вещей, для домов. Им людей не метят. Это… знак запрета. Если кто-то… всё равно, кто, станет приставать или странно вести себя, покажи ему правую ладонь. Вот так. – Муста выставил руку в сторону, вывернув кисть вверх с разведёнными и согнутыми пальцами. Как манэки-нэко, японский манящий кот… нет, как Лиська, когда хочет ободрать. – И не будь один. Всегда с кем-нибудь, кому можно верить. Хоть с кошкой. Договорились?

– Может, я позвоню тебе? – Тёма надеялся выведать номер Макара. Такой случай!.. Однако Муста его разочаровал:

– Не сегодня. Труба разряжена. В общем, гляди по сторонам, будь начеку. Увидимся!

И, махнув на прощание, поспешил к станции «Лилиенбах», быстро исчезнув в толпе, которая в той стороне сгущалась с каждой минутой, подобно стелящейся по панели грозовой туче. Шевелящаяся масса голов, зонтов, сутулых спин отблёскивала свечением рекламных панелей, словно по ней пробегали тлеющие электрические разряды.

* * *

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Вышгород», переход на поезда Левобережной линии и выход в центр к Нарвскому замку.

Поезд нырнул в зев тоннеля и понёсся мимо редких ламп, мимо пучков кабелей. Движение заставляло кабели змеиться перед глазами, они шевелились за стёклами, сплетались, опадали и взмывали как живые. Потом прилив яркого света, торможение, шипение дверей – Макар выдавился на платформу с гущей пассажиров и завилял между ними, поскорее пробираясь к эскалатору.

– Станция «Вокзальная», переход на поезда Псковской и Ямбургской линий, выход к Петроградскому вокзалу.. В связи с угрозой… сообщайте машинисту… и подозрительных предметах…

Снаружи была всё та же хмарь. Никаких намёков на рассвет. Да и рано ему загораться. По календарю восход 23 октября – в 09.04. Поэтому вокзал, известный как Питербан, сияет в пелене мелкого дождя вереницами слепящих ламп на карнизах. Особо ярко – циферблат башенных часов со стрелками-мечами. «Восьмушка» вот-вот прибудет.

Макар выжидал под перронным навесом, с которого ручейками стекала вода. Чего ждал? Всё и так известно. Кирса ошибиться не могла. Пятый вагон, по правой стороне. Рядом мерными шагами прошли полицаи МПС, они всегда ходят парой. Словно близнецы в иссиня-чёрных плащах, покачивая резиновыми дубинками и синхронно, по-бычьи, выдыхая пар из ноздрей. Смерили его глазами – какой-то худой парень, промокший. Держится прямо, смотрит ясно. Не клиент.

Вдоль перрона ошивалось ещё дюжины две ребят и девчат, жаждущих принять рисованную почту. Наверняка большинство надписей расплылось и смылось. Те, письма кому уцелели, сейчас будут прыгать и гоготать – ура-ура, письмо дошло!

Но «Dödsstöten nära dig» дождь не сотрёт, пока это не будет прочитано тем, кому адресовано. Потом, когда глаза пробегут по строке, удостоверятся в точности, буквы начнут оползать, стекать грязными потёками.

Вот, пятый вагон. Так и есть. Неизбежное. Неотвратимое. Твёрдо написанное на железе поезда. Уверенной рукой.

И что самое обидное, удар нанесён, а никто не прикрыт, не спасён. Кроме Тёмки. Только два человека в Нарве гарантированы от удара – Макар Чернов и Артём Ларсон. И то, последний – лишь на день.

«Если б понять, куда удар полетел, в какой район…»

На выходе из вокзала Муста взял с лотка, из кипы бесплатных газет, свежие «Полицейские ведомости». Издание, наполовину забитое рекламой, но городское УВД с завидной оперативностью тискает в «Ведомостях» новейшие, с пылу с жару, криминальные новости. Вся мерзость за минувший день ещё до восхода выплескивается на страницы и разлетается по Нарве.

Убийства? Нет. Аварии, пожары? Нет. Не здесь. След врага – в рубрике «Пропавшие без вести». Он знает, чем терзать непокорный город – тёмной, беспросветной неизвестностью и пустотой, которая зияет в комнате, чей обитатель не вернётся, в остывшей навсегда кровати, в лихорадочных напрасных поисках и слезах людей, потерявших близкого.

Пропало шестеро. Четверо найдены живыми. Двое – нет.

Ниже рубрики, на пустой белой полоске, было выдавлено синей шариковой ручкой число, заставившее Макара остановиться и выругаться сквозь зубы:

7000

И приписка: «Så det kommer att bli!»[6]

* * *

[1] Кровь, вода, бездна (швед.)

[2] Без пощады! (швед.)

[3] Авторы предупреждают: еда с вашего стола не подходит кошкам. Кошек кормят полноценной натуральной пищей или готовым кормом премиум-класса.

[4] Похоронный звон рядом с тобой (швед.)

[5] Назад! (швед.)

[6] Так будет! (швед.)

Глава 2. Уличное искусство

Лучше память и простой блокнот, чем цифровые носители. Цифра стирается и обнуляется вмиг, а бумагу лишь огонь осилит. Всего крепче ум – только глубокая старость и смерть над ним властны.

Чтобы запомнить, следует писать рукой. Выводя буквы или знаки, проговариваешь их в себе, повторяешь каждую черту мыслью, мышцами, сухожилиями. Как устремлённый поток, льются они из разума в руку. Силой пальцев твоя внутренняя речь становится зримой, воплощается в твёрдые символы, накрепко вписанные на бумагу, дерево, камень.

Когда пишешь, произнеси их, хоть про себя – буквы оживут, знаки запомнят своё значение и понесут его вперёд по времени, неслышно звуча год за годом.

Даже скупая аббревиатура всегда что-то означает. Создавая начертание, ты знаешь, какой смысл вложен в него – череда возникающих букв заряжена им как ружейный патрон или артиллерийский снаряд. Нет, мощнее – словно изотоп, буквы излучают смысл вокруг себя.

Всё зависит от того, что написано. Это сродни поварскому искусству или ремеслу аптекаря. В кастрюле разнородные продукты превратятся в сытный суп. Сухие травы смешаются в снадобье и вернут здоровье, а истёртые в ступке химикаты станут ядом. Составленные вместе, буквы наполнятся силой, защитят друзей и отразят врагов.

Пока наносишь надписи, важно не примелькаться. В деревнях это почти невозможно, там людей мало и все зоркие, как кошки. Любой шаг примечают. В большом городе проще – достаточно посещать каждую локацию в неделю раз, чтобы остаться незамеченным.

Хотя, и здесь нужны предосторожности. Следящие веб-камеры понатыканы там, где не ждёшь. Рассчитай мёртвые зоны, а уж потом смело занимайся бомбингом. За нелегальные граффити по Административному кодексу положено от 50 МРОТ до года исправработ, так-то. Правда, лишь в случае, когда кто-то тебя застучит или с поличным поймают.

Да, и ещё одна фишка – пользуйся темнотой. Для начертания тэгов – самое оно, если рука тверда и навык есть.

* * *

С Питербана Макар ринулся на запад по Водава-Псковской. До восхода осталось всего ничего, плюс минимум двадцать минут на метро, но при такой погоде по-настоящему рассветёт не скоро. Опять же, окраина. Можно обрисовать пять-шесть объектов на самых опасных направлениях.

Ему хотелось за утро успеть как можно больше. Юго-запад от водохранилища до Сольдино уже прикрыт, север в районе Тырвы – тоже. С Правобережьем хуже, и Псковская сторона толком не защищена, но за оставшиеся дни их вполне можно окучить. Главное – запад. Атаки оттуда.

Выйдя с конечной станции и встав в хвост очереди на маршрутку, он поднял лицо. Чёрно-серые тучи начинали мало-помалу синеть и светлеть. Хорошо… Скоро над крепостными башнями Ивангорода займётся заря, солнцева дочка – тусклая, тяжёлая как застарелый недуг, но даже такой свет городу в помощь. При солнце всегда легче.

От дома к дому, приглядываясь.

«Здесь я ещё не был. Начнём с угловых зданий».

Чирк-чирк-чирк маркёром, полускрытым в рукаве – и дальше, задержавшись меньше трёх секунд. Где проходил Муста, оставались буквы BVA. Blod, vatten, avgrunden. Кровь, вода, бездна. Тот, кому адресовано, знает, что это такое. Иногда тало-меркит – нерушимый домовой квадрат, усиленный серпом и молотом. Серп – удар под корень, молот – по маковке. Мой дом, я жнец и кузнец – Чёрный Макар! Знай меня, видь меня, берегись.

Так прошёл километра два, потом дождался скорого автобуса и покатил обратно к центру, в магазин «Советская Империя». Конец нелегальному бомбингу, время начать легальный райтинг, за который платят честными хрустящими рублями.

– Передайте, пожалуйста, – протянул он мелочь. Сегодняшний лимит денег исчерпан. Осталась заначка на ужин. Если «Империя» не даст аванс, придётся пешком добираться. И как бы не делить кошачий корм с Лисистратой Мохеровной и её спесивыми подругами.

Надо же было так заторчать в и-нете, что забыл воткнуть зарядник!.. Теперь ни с кем до вечера не свяжешься, а контактов на сегодня много.

Но самый важный – с Тёмой. Убедиться, что тот вернулся домой невредимым. Что вообще вернулся. Пусть потом хоть засыплет вопросами (а он засыплет), пусть привяжется до полуночи (а он привяжется), пока Елена Дмитриевна спать не погонит. Увидеть его любопытную мордашку, и можно ложиться спать впроголодь. Не впервой. Травяного чая ещё полпачки, чай природный, от своей земли. С ним легко голодать, и сны светлые.

Серый, тусклый, тёмный город глядел на него со всех сторон сквозь стёкла скорого автобуса. Вот и фонари погасли, пропали тени, на всё легла матовая марь осенней сырости, стирая лица и контуры. Медленными, сонными рывками двигалось автомобильное стадо, плотно сжатое стенами уличной теснины. Пробка. Дистанционная система, скрытая где-то в железных коробах, пыталась разредить затор импульсами светофоров – электронная нежить правила живыми шофёрами, направляя их согласно программе.

* * *

– Нам нужен Сталин, – повторил хозяин магазина. Лысый, налитой, он торговал раритетами прошлой эпохи. Он был заинтересован в том, чтобы выделиться, завлечь клиентов. Картина ручной работы смотрится куда лучше традиционной витрины. – Двенадцать квадратных метров Сталина. Расписная стена.

– Дизайн-макет – четыреста. Трёхцветный рисунок, по пятьсот пятьдесят за метр… итого семь тысяч, – в лёгкую скалькулировал Макар, неприятно удивившись. Цена совпала с числом, написанным от руки в газете. Вернее, с числом, отлитым на памятной доске, вмурованной в стену Колодезной башни замка, лицом к реке. «6 сентября 1581 года при Нарвской резне было убито семь тысяч русских горожан, их жен и детей. Вечная память павшим».

– Фотобумагой дешевле покрыть, – намекнул лысый.

– Так покройте, о чём разговор. Будет красиво, пошло и шаблонно. Как у всех. А я предлагаю уникальное. Это подчёркивает статус магазина. Да, ещё аванс – две штуки, и три на расходные материалы.

Подумав, лысый решил, что игра стоит свеч. Протянул красно-оранжевую пятёрку:

– Чеки принесёшь и сдачу.

– И кикимору.

– Какую ещё… – У лысого глаза насупились.

– Ту, что в печь скупым заказчикам сажают. Чтоб выла. Нужна?

Сощурившись, хозяин смерил парня взглядом. Райтеры, граффити-художники – народ вольный и вумный. Обидишь – так пошутят, что шутка лишь через неделю вылезет, скажем, под косым дождём. Или в мороз проступит. Свойства красок им известны…

– Ладно, сдача твоя. Пойдём. Скажешь, как стену подготовить.

Стена оказалась ладная – подветренная, не трещиноватая, покрытая бело-жёлтой фактурной штукатуркой травертин. Макар залюбовался.

– Из-под стены всё вон. Мостки в рост, стремянку. Сегодня плёночное ограждение поставить – доверху, вплотную и со скосом. До завтра обдувать тепловой пушкой, но не досуха. Фреска – она потому и фреска, что роспись по сырому.

Есть заказ! Правда, весь завтрашний день – если лысый одобрит проект, – придётся провозиться тут. Да и всю пятницу, похоже. Какого Сталина ему сварганить?.. С трубкой в кабинете? скучно. С иконостасом орденов? слишком официально. На трибуне Мавзолея? фу. С Рузвельтом и Черчиллем?.. там он староват, а Черчилль похож на жабу.

Нет уж, если тебе дали стену, то сделай из неё оружие.

Значит, Сталин образца межконтинентального 1957-го. Когда он во второй – и в последний, – раз вышел в парадной шинели генералиссимуса, с пелериной и стоячим бобровым воротником, будто Багратион или Кутузов.

«Будет фреска. И не только лысому».

Надо было задержаться в магазине, воспользоваться их розеткой – а то и кофею хлебнуть, варят же они себе. Но время дорого – успеть ещё краски купить, зайти к поисковикам-волонтёрам, в розыскной отдел полиции и навестить черных копарей, что за станцией «Лужская» роют старые доты. То есть обежать весь город и вернуться навьюченным, что твой ишак. Неслабо так.

* * *

Заря помаячила, но обманула, рассветом не стала. Вслед за зябким дождём Нарву накрыл тугой стоячий туман. Обвисли рекламные перетяжки. Утонули в серой облачной дымке телевышка, трубы электростанций, башня Германа. Еле виднелся купол собора. Лишь бдительный кованый журавль на шпиле ратуши да Пороховая башня Ивангорода – недремлющее Око Государево, – приглядывали за городом.

Сквозь городской гул изредка доносились гудки речных буксиров и завывание «неотложки». Давящий день, гнетущий. Много народа сегодня попадёт в больницы.

Метров сто отойдя от полиции, Макар написал на стене: «Люди, держите кошек. Держитесь за кошек». И ещё через сорок шагов: «Спаси кота, спасите кошку, спаси котёнка!» Всегда следует напоминать.

Что могут сказать в полиции, если ты без журналистского удостоверения? «Ищем. Всех ищем. Через три месяца – во всероссийский розыск. Да, пропавших стало больше. Насколько? у меня цифр нет. Знаешь, парень, сходи в отдел по связям с общественностью. Без тебя дел невпроворот».

Самое обидное – ты никому не можешь сказать, где искать. Сам еле чуешь, куда уж тут другим давать советы.

Доказывать им то, чего быть не может? от чего душа мертвеет, крик в горле замирает?.. Ну, случится чудо – ты докажешь и покажешь. При первой находке тела тебя же и возьмут в оборот: «Откуда знал? Сам зарывал?» Они не вмещают мыслей вроде «всадить в землю», «земля поглотила».

Хотя в стране, где полгода сумерки и тьма, оно более чем вероятно. Одинокий путь в туманной немоте, малолюдное или безлюдное место. Твердь под ногами расступается – и вновь смыкается, как пасть, оставив в воздухе мгновенно гаснущий короткий вопль. Вот, материал для будущих палеонтологов – определять по костям пол и возраст. Или для завтрашних экскаваторщиков. Или для самых диких россказней в кругу чернокопателей после стакана: «Врылся на метр, вдруг – волосы за лопатой тянутся. Разгрёб рукой – лицо, глаза открыты, рот землёй забит. Не помню, как из раскопа выскочил».

Когда читаешь про жаб, замкнутых в камень, имей в виду – всё правда. Кто-то упражнялся, прежде чем перейти к людям. Жабы стойче, могут впадать в анабиоз. Люди – нет.

Зная такое, впору Тёме и на пятках солнышки рисовать. Но это перебор – ни он не поймёт, ни Елена Дмитриевна. Одно дело руки, а как, где и когда украшать подошвы?.. Как бредовый вариант – пойти дизайнером на обувную фабрику, внедрять и продвигать подмётки с защитными знаками. Так вернее, чем вслепую искать среди города безымянные могилы заживо погребённых.

Раз несколько Муста на них нарывался. Всегда вдруг, внезапно – шёл, шёл и оступился от боли: «Здесь». Словно сквозь асфальт невидимо сочится ввысь струйка беззвучного стона. Или это идёт из стены старого дома – они толстые, как раз вместят. Отдав земной поклон на удивление прохожим, начертав, что полагается, с должными словами, он впредь избегал проходить по тому месту.

Всерьёз браться – нужна целевая подготовка. Суровый пост, сауна, очищение тела и духа. Потом босым идти вверх по Нарове, к Чудскому озеру, к Ольгину Кресту. Там сидеть три ночи, крошки в рот не брать. Может, твои слух и зрение откроются. А может, нет.

Где взять чистые слух и зрение, топчась в толпе по улицам, дыша смогом, питаясь тем, что в магазине продадут? Считай, каждым глотком и куском, каждым вдохом себе разум затемняешь. И выйти из этого морока сил нет. Бег за честными хрустящими рублями. Пони бегает по кругу и в уме рубли считает…

В пышечной, когда пришло время перекусить, он развернул помявшиеся в сумке «Полицейские ведомости» и залез в отдел платных объявлений. Самый верный способ привлечь к себе внимание – печататься в газетах, которые берут для обёрток и застилки полов на время побелки. Ага, объява на месте –

«ЭТНО-СТИЛЬ. ТАЛО-МЕРКИТ – родовой знак, гарантия крепкой семьи, любви и согласия. Мастер создаёт знак для вашего счастья. Очно. Макар, моб. … 9-19 ПН-ВС».

Несмотря на тираж, заказов по знакам было мало. А теперь и труба потухла.

«А чего ты ждал? Священный Синод, Сталин, реформы – кто помнит знаки, песни?.. Еле-еле стало воскресать, и тут опять – долой, судить, морить, живьём зарыть… Им всё надо организованно, научно, под красным знаменем, в ежовых рукавицах. Ладан уже не тренд, зато орла Палеологов на кокарде, дубинки и нагана всё боится, зримое и незримое. Прямо в прах рассыпается, едва завидит. Чуть что необъяснимое – придёт дядя милиционер, цап-царап его в изолятор, оттуда в СИЗО… Кто-то пропал? Жандармов приведите сюда, побольше и посильнее! Заведут розыскное дело, которое заведомый глухарь, а через пять лет объявят умершим. По факту безвестного отсутствия. Пока экскаватор не отроет. То-то радость бульварным писакам – неопознанное тело! торфяная мумия!»

Представилось, как Тёму тиранят в школе. Прятал он ладони, прятал, а всё равно не скроешь. Одни завистливо присвистнут «Стильно! круть!» Другие спросят «А что значит?» Третьи классной даме донесут. Та, мымра пучеглазая, на охранительных позициях: «Ты что, Ларсон, дзэн-буддист?» Куда ей знак отличить от иероглифа… Если чуть умнее, чем учебным планом предусмотрено, смекнёт: «Родослав идольский». В любом случае за шиворот и к завучу, срамить и угрожать. Любой гламур привечают, а от оберега на них корчи нападают, вплоть до пены изо рта. Как от ладана. «Сотри немедленно! Вот, одеколон и вата! сейчас же, при мне!»

Сотри и ступай домой. По тёмным улицам. Кошка? она бяка, заразная, гони её от себя! Вот, теперь ты совсем один. Шлёп-шлёп по лужам. И за спиной кто-то тихо – шлёп-шлёп, нюх-нюх, со сдавленным рычаньем. Оглянешься – никого. Только шаги всё ближе, пока не настигнут. Или, пока озирался, прозевал открытый люк впереди. Хороший был мальчик.

* * *

Макар встряхнул головой, сбрасывая наваждение. Откуда его навеяло?..

Жарятся в кипящем масле колечки пышек. Из белых тестяных становятся смугло-золотистыми, потом опыляются сахарной пудрой, и – сладкие, желанные, – ложатся на тарелку с обитым краем и реликтовым бледно-зелёным вензелем «Общепит». Над чистым тестом и цельным маслом никакой враг силы не имеет, ешь без опаски. А вот кофе «3 в 1» сомнительное. Жжёный овёс, сукроза и растительные сливки. Ведь деревья доятся, не так ли?.. То, что немцы в войну красиво звали эрзац-продукт. Он даёт эрзац-силу, эрзац-здоровье и эрзац-жизнь.

«Зачем я его взял? Ведь есть же чай в меню… После этакого кофея надо плазмаферез делать».

Везде побывал, ноги отмотал. Осталось купить баллоны с краской и тащить их в свою клетушку. Под защиту кошек. Вот бы, войдя в прихожую, услышать в дали коридора отзвук тёмкиного голоса… как награда за прожитый день. Можно даже выговор от Елены Дмитриевны выслушать, соглашаясь и покаянно кивая: «Больше никогда. Чес-слово. Это просто для эстетики. Чисто по-дружески».

В другой раз обереги надо готовить заранее. Штук семь – в карманы куртки и брюк, в обувь и под шапку.

Как бы стимулировать их сбыт? «Бумажки для лёгкости ног»… «Волшебные стикеры удачи»… «Астральный щит вашего тела»… Сколько можно заготовить без ущерба для главного дела? Множить на принтере – полсилы теряется. Ручная работа вернее всего. Скажем, сотню в день нарисовать реально. Рублей двадцать за листок…

Отойдя от стойки, он краем глаза заметил какую-то тень, подавшуюся к выходу вместе с ним. Бывает – доели, утерли губы, разом сделали шаг… Но сквозь этот неясный силуэт просвечивали спины и головы посетителей, бра, узор на стене…

«Однако!.. До срока ещё далеко, а уже на хвост репей сел. Хотя, по надписи в газете следовало догадаться, что есть присутствие. Днём не отсвечивало, даже в такую погоду слишком ярко, чтобы видеть, но чуть смерклось… Ладно, раб сумерек, давай побегаем. Поглядим, быстрый ли ты, пёс ободранный».

Теперь прояснилось, кто видение навеял. Просто так страхи не приходят, у них есть носильщики. А кошки в пышечной нет!

«Принести им котёночка, что ли?.. Возьму-ка на заметку это заведение. Вдруг кто-нибудь сжалится? Зайти позже, посудомоек проверить, поваров-раздатчиц… Уборщицы и менеджер по закупкам не годятся».

Шагая под дождём и чувствуя, как снова промокает, тяжелеет и наливается холодом куртка, он вслушивался в звуки позади себя. Не оглядываться! Всё равно тень теряется, размывается среди прохожих, в неровном зареве движущихся уличных огней. Сотни других теней – зыбкие лучи темноты, которые шевелятся серыми веерами по мокрому асфальту, – прячут её, одинокую, в своём переплетении, отражения в лужах маскируют её. Кто опознает гостью бестелесную, затерянную на кишащей людьми и тенями улице?

Только слухом можно уловить. Тихое сухое шипение летит впереди неё, как звук неплотно закрытого газового клапана. Шипение и зябкий страх, направленный глазами, которых нет. И чем сильнее ты боишься, тем больше плоти у тени, тем зримей она проступает из воздуха, обретая нестерпимый облик.

«Кто ты, солдат? Где твоя кожа?» – молча спросил Муста идущего по пятам.

На миг шипящий звук прервался, чтобы потом раздаться громче, злее.

«Газета, да?.. Ты тянешься за газетой? Твой единственный след на свете – цифры и корявые слова, вдавленные в бумагу. Смотри, я достаю её из сумки… Волнуешься? Могу вырвать твою надпись из листа, скомкать и швырнуть в урну. Или лучше сжечь на зажигалке? Но тогда ты бросишься пометить собой ещё что-то, чтобы тебя не сдуло ветром, не смыло дождём. Несладко будет к костям возвращаться. Где ты лежишь? где то настоящее, что от тебя осталось?..»

Преследователь почти дышал в затылок – если б ему было, чем дышать.

А может, хочет поговорить? Послушать слова, обращённые лично к нему, даже брань или упрёк? Увидеть себя в зеркале, в витрине, хоть в грязной луже… Это мучительно – ощущать, что тебя нет. Ни лица, ни отражения, только полупрозрачная муть, невесомо реющая в воздухе. И бурый костяк, погружённый в глухой болотный торф где-то далеко за городом. Или придавленный фундаментом. Пробитый сваей новостройки. Брезгливо вырытый черными копарями. «Глянь-ка, череп. Весь трухлявый». «Тьфу на него, зарой обратно».

Где твой дублет, твоя кираса, твой берет или шлем-морион? Надраенные пуговицы, плюмаж, тесак и аркебуза – всё истлело, соржавело. Даже кожу с тебя велел снять военачальник, чтоб выдубить, пошить себе кафтан и обтянуть седло – или это досужие выдумки?.. Как он, по-прежнему ли ездит ночами по холму Ласнамяги в доспехах, на седом коне, в надежде продать остатки кож? и среди них – твоя?

– Иди за мной, – бросил Макар, полуобернувшись. – Срам ходить таким по Нарве.

Он натянул пониже капюшон и поднял повыше оливковый двухслойный шарф – надо по максимуму скрыть лицо. В подворотню, куда свернул Муста, немного проникал свет с улицы. Там прислонились к полуоблезлой кирпичной стене двое недорослей с банками сидра в руках.

– Привет. Подвиньтесь немного, ребята.

– А?.. – оторопели они от его напора.

– Приятелю место надо, – достал он маркёр, примериваясь к относительно целому участку штукатурки.

– Кому?..

– Ему. – Макар размашистыми штрихами стал наносить на стену фигуру человека в рост. Недоросли заинтересовались, встали позади, наблюдая за работой. Шлем, панцирь. Усики. Пышный воротник и манжеты. Шаровары-плюдерхозен. Щегольские сапоги. Только контуры, раскрасить некогда и нечем.

«Вот тебе приют, бездомный пёс войны».

Готово! По смолкшему шипению Муста догадался, что портрет одобрен и заполнен. Остаётся удостоверить авторство. Прямо на груди, на кирасе?.. Нет, запирать его здесь слишком жестоко. Пусть сам решит, где ему быть – назад в болото или слушать тут местную шпану.

Ох, они его разрисуют!..

– Класс, – выдохнул один из зрителей. – Умеешь!

– А то ж. – Присев, Макар начертал у сапог солдата свой знак и прошептал, что следует. – Вот. Пусть у вас теперь будет эстетика. Не плевать, не гадить, матом не писать. Иначе он обидится. Но полить его пивом можно. Ну, там, слово хорошее сказать.

– Это… – нагнулся недоросль. – Ты что – Чёрный Макар?

– Счастливо с ним тусить, – распрощался Муста.

– Постой!

Поздняк метаться, Чёрный Макар нигде не задерживается. Такая уж профессия у райтера – намалевал, и ходу скорым маршем.

* * *

Легче стало ненадолго. Магазин, и сумки в руки, каждая по семь кило. Краски, они весомые! Плюс корм на неделю, это надо запасти заранее и плотно, чтоб потом в пустой кастрюле дно не озирать.

Пока взбирался на этаж, старался не думать о Тёмке. Что есть, то пусть в квартире откроется, незачем зря и заранее душу томить.

Уже в прихожке его согрел звонкий голос, доносящийся по коридору с кухни.

Здесь малый! цел!

А на тёплой кухне…

– Почему ты раньше нас не познакомил? – спросила маленькая, важная, белоголовая Елена Дмитриевна. Пахло укропом и тмином. Стол был завален провизией – сало, копчёная салака, яблочная запеканка, обманчиво похожий на лососину имбирь, – а над съедобным натюрмортом сияла скуластое личико светлой девушки с рыжими глазами. Кирса в обнимку с Лисистратой Мохеровной, в окружении урчащих кошек, и влюблено вьющийся вокруг Тёма.

– Муста, да, почему? Тут такие киииисы!..

– Отлично. Я уже чувствую, что сыт. Но по какому случаю…

– Ты не звонишь, труба не отвечает, я подумала – вдруг что случилось? Например, голодный обморок. На всякий случай прихватила лекарства…

– Насчёт кровати… – обратился Макар к хозяйке. Та великодушно отмахнулась:

– Впишем. Мы обо всём договорились.

* * *

Глава 3. Кошка в натуральную величину

Календарь Нарвы твёрд и жесток, он вырублен железом по живому.

В сказочные времена тут гулял финский бог Ильмаринен, а в реке под Девичьей горой плескались русалки, дочки водяного.

Как говорят эсты, село Нарвия в границах Киевской Руси построилось на трёх пластах золота – местные жители были отчаянные молодцы, грабили на Балтике. Потом на триста лет утвердилась неметчина – датчане, ливонцы, – пока Иван Великий не возвёл на правом берегу крепость. Отсюда Русь шагнула на Запад – в Ливонскую войну под гром пушек войско Грозного царя осадило и взяло Нарву, вернув ей старое имя Ругодив. В этот день, 11 мая, аромат цветущих садов на празднике всегда смешан с запахом дымного пороха.

Велик и другой день, 20 августа – тогда славят Петра I, взявшего крепость на шпагу и заколовшего мародёра, чтобы остановить бесчинство.

Последнее из воинских торжеств – 26 июля, день освобождения от вермахта, отброшенного Петроградским фронтом на рубеж «Танненберг». До сих пор чернокопатели на городских окраинах ищут хабар, оставшийся в земле от этой операции. Поимённый список павших хранится в ратуше.

Но есть памятный день, который не празднуется. Это день траура.

Шестого сентября приспускаются флаги на башнях – Пороховой и Германа, по обе стороны реки. У замка, под бронзовой доской, возлагают цветы. В соборе звучит заупокойная лития по тем, чьи имена ведомы лишь небу, а могилы вовсе неизвестны – многие, взрослые и дети, военные и мирные, уплыли в залив по озарённым пожаром кровавым водам Наровы. Других погребли в наспех отрытых ямах.

Хроника повествует: «Так велика была боевая фортуна барона Понтуса Делагарди, что одно имя его наводило трепет на московитов, и они ежедневно служили молебны о спасении их царства от страшного врага, и суеверно указывали на звезду-копьё, явившуюся ранее, как на знамение его пришествия».

* * *

Казалось, знаки на западных окраинах работают надёжно – за четверг пропаж людей не было. Следить за городскими новостями вызвалась Кирса. Попутно изучая Нарву пешком, она регулярно присылала smsки: «Тихо», «Чисто», «Везде спокойно». Это окрыляло Мусту, ему удалось завершить фреску ударными темпами, и под вечер лысый расплатился с ним сполна. На квартире устроили ужин с котлом рыбных пельменей, к которым Елена Дмитриевна приложила много-много сливочного масла. Перед сном у всех губы лоснились, а глаза соловели, особенно у Тёмы и кошек.

На рассвете идиллия рухнула, как сосуля с карниза на голову.

«Сегодня 25 октября, пятница. По сообщению пресс-службы областного УВД, около 09.10 на улице Торфозаводская стая бездомных собак напала на мальчика 8-и лет. Ребёнок с рваными ранами был доставлен… врачи не смогли спасти… Прибывший наряд полиции обнаружил пса с окровавленной пастью. Животное пыталось напасть… Полицейские применили табельное оружие… По общероссийской статистике, нападения собак происходят раз в 1-2 недели».

Тотчас в сети догхантеры сцепились с псолюбцами. Как обычно, милосердные борцы за права собачек очень быстро от лая перешли к угрозам избить и убить оппонентов. Выступил с вялым заявлением губернатор (ему ведь переизбираться), но удостоился в ответ лишь оскорблений.

До 11.15 длилась свара в и-нете, нагнетая эмоции, пока на новостном сайте не отключили комментарии, а потом пошла волна отключений по блогам. По почерку заподозрили отдел «Э» и на него накинулись – сатрапы! жандармы! душители!

На самом белом и пушистом сайте мам возникла идея отменить школьные занятия в Запрудном районе, пока власти не наведут порядок с собачьими стаями. А с востока Нарвы спрашивали: «Вы в Долгой Ниве были? псов Захонья видели? Это ж чёрные волки, людоеды! Я без перцового баллончика не выхожу, дочке шокер купила. Зверьё вконец распоясалось, они к нам как на охоту ходят. Раньше их почти не видно было, а теперь расплодились и обнаглели».

– Перестань себя винить, – тормошила Кирса подавленного Макара, сгорбившегося у ноута. – Ты сделал, что мог…

– Я напрочь забыл о псах. Эти твари агрессивны, их запросто послать против людей. Вроде, город закрыт от веяний, а на деле – в городе волки. Они давно здесь, внедрены и прикормлены, собраны в стаи, им только крикни «Фас!» Смотри – по всем окраинам включились. Значит, новый заказ – к лешему, надо строить оборону от собак. Дел на неделю, не меньше. А неделя – вот какая!.. – Макар открыл новую вкладку в браузере.

«Вечеринки в стиле Хэллоуин продолжатся до 4 ноября». «Раз в году тёмная сторона берёт верх». «Состоится бал, куда пожалуют упыри, оборотни и колдуны».

– Бал начался, слабонервных просят не смотреть… или заставляют смотреть. Всё окровавленное – настоящее, как в жизни.

Пока он хмуро говорил, уставившись в экран, фотошоп открыл ему карту города. Инструмент забегал, расставляя метки – острые красные галочки и чёрные волчьи головы.

В задумчивости покусав прядку волос, Кирса промолвила:

– А подсказать можно?

– Что?..

– Скоро первая смена закончится, дети пойдут домой. От окраины досюда псам бежать недолго.

У Мусты остановились пальцы. Она права. Из школы дети идут россыпью, девчонки держатся по двое-трое, ребята по пятеро-шестеро. Тактика псов – облаять, испугать, высмотреть слабого и…

В позднем октябре дни пасмурны, ненастны, сумрачны. Из мглистой уличной дали возникает рычащая свора с прижатыми ушами, вздыбленными загривками. Во главе – волчина цвета угля, пасть оскалена, глаза жёлто горят. Вопли, суматоха, бег врассыпную, потом – одинокий крик, исчезающий в свирепом рыке.

Тёмкина школа – в трёх кварталах.

– Говори.

– Ну, я за активную оборону. Развешивать красные флажки – этого мало… Если бы ты нарисовал, то я бы спела. Ещё нужна на время кошка, умная и сильная.

– С этого места подробнее. – Макар развернулся к ней вместе с операторским стулом. – Выкладывай – риск для кошки, моя задача, срок исполнения.

Первая фаза – цветное изображение кошки в натуральную величину на ватмане. Позировала Лиська скрепя сердце, сидеть по неволе ей было против шерсти, но Кирса так её упрашивала, так гладила, такие говорила нежные слова, что рыжая поддалась на уговоры.

Фаза вторая – баюканье кошки с припевом. Что-что, а это барышня Ылу умела. Взяла кисаньку на руки – восемь кило, не считая хвоста, – и принялась укачивать, шепча по-своему в мохнатое ухо:

– Мы пушистые кошки, знаем всякие дорожки – через лес, через горы и в тайные норы. Ни во сне, ни въяве не боимся нави. Лапки быстры, глазки зорки, мы бежим к заветной норке. Где нора, там дыра, прочь собаки со двора.

Урча всё тише и покойней, смежив глаза, Лиська вконец убаюкалась, размякла, а потом замерла без дыхания. Зато у нарисованной на листе словно бы усы пошевелились. После повелительного кивка Кирсы художник проворно и бережно скатал ватман в трубку, заложил в тубус, начал торопливо одеваться.

– Ты скорей, – попросила Кирса шёпотом. – А я её посторожу.

* * *

Для псов Захонья праздник ещё не настал. Они пробавлялись отбросами на свалке и гоняли (порой догоняли) бездомных кошаков. Но западный ветер доносил до них далёкий запах свежей крови и победный вой. Там взяли жертву, оттуда пахло плотью и смертью. От этого зависть, злость и голод мучили помоечных хищников. Поглядывая на проходящих вдали людей, они сдавленно рычали – когда же прозвучит неслышная команда? когда настанет час терзать добычу?

Взъерошенный, с хвостом в репьях – большой чёрный вожак стоял на груде мусора и зорко водил головой. Кто предназначен на корм своре? тот бомж? та старуха? та самка с детёнышем?.. Пора начинать! пришло время раздаться бесплотному голосу, зовущему к расправе… Сколько можно ждать?

Но вдруг рядом – наглое, раскатистое, вызывающее:

– Рррммммяяяяу!

Уши его дёрнулись, глаза нашли цель – здоровенная рыжая кошка, усы встопорщены, хвостище распушён, глазища полыхают.

Коротко тявкнув – «Вдогон! Рвать!» – вожак ринулся к ней. Свора метнулась за лидером, взрываясь истошным лаем.

А кошка неслась впереди, дразня задорно вздёрнутым хвостом. Иной раз челюсти псов лязгали совсем рядом с её мохнатыми бёдрами, но всегда впустую. Стремительная рыжая скидывалась в сторону и меняла путь, уводя свору всё дальше и дальше от свалки, к городской черте. Туда, где гремели поезда на Ямбург, где в топкой низинке текла речушка. Там сгущалась, мутнела тьма.

Наконец кошка выдохлась и совершила ошибку – скакнув через яму, не допрыгнула и сорвалась с края. В азарте псы посыпались вниз, предвкушая поживу…

…рыжей на дне не было.

Не было и дна.

Дыра походила на чёрную, как губы вожака, пасть. Только раз взметнулась из неё чья-то ушастая голова, послышался жалкий визг и скулёж, а затем – лишь глухое чавканье и глубокий сытый вздох. Мгновение, и яма сгладилась, на её месте торчали кочки.

Охорошив усы, рыжая направилась к городу, не касаясь лапами травы.

* * *

На форуме либеральных райтеров кипела дискуссия на тему «Чёрный Макар оподлился». В ругань либеров нет-нет влезали патриоты, троллили и поддавали жару, за что модеры их нещадно банили.

Вся ругачка началась позавчера, в пятницу, когда «Советская Империя» открыла глазам прохожих мега-фреску со Сталиным. Величав получился Хозяин, осанист, и атрибуты при нём – маршальский жезл, трубка. По сторонам – солдаты с оружием, победные знамёна. Над головой – восходящее солнце, лучи которого складываются в слова «За Родину!». У ног – поверженные флаги рейха и Троцкий с ледорубом как Иуда грешный с кошельком.

Тут кое-что попало в вентилятор и понеслось по трубам. Поставили в вину даже отсутствие пятиконечной звезды – почему не изобразил?

Ну как же! Чёрный Макар, записной этник и рунист, воспел кровавого тирана!.. А результат один – продажи у лысого выросли, пионерские значки и вымпелы ударников комтруда разлетались как свежие пышки. Плохой рекламы не бывает.

В тесной, длинной комнатке Макара места осталось едва для пары кошек. И тех бы Лисистрата вытурила, посмей они вкрасться. Койка, стол, антикварный шкаф, подавляющий своим величием, стопы книг на полу и по углам, батареи баллонов с краской, электрочайник, чашки с остатками кофе, обёртки от бутербродов – не то чтобы ступить, облокотиться некуда. В узком высоком окне серел бледный день. Оттуда в комнату мрачно смотрели окна противоположной стены двора-колодца. Там кто-то неясно шевелился и порой приближал безглазое лицо к стеклу, словно вглядывался в происходящее.

Брёх в сети мало доставал Макара. Его следовало ожидать уже в тот миг, когда он набросал контур Хозяина. Но отдача была сильна, куда сильнее, чем на любые шествия красных, смартмобы или монстрации. Либеры как с цепи сорвались, они истерили, их шкалило по-чёрному, било в падучей. Само собой, звучали призывы «привлечь» и «вычислить», хотя лысый выступил с заявой, что рисунок это райтинг, а стена его законная по договору.

Правда, дни шли зловещие. Добрая Макошь с её серебряными кошками и пауками-трудягами была и минула. Между воскресеньем и знаковым пятым ноября лежал хищный чужеземный Хэллоуин. Тут держись! День открытых врат пекла. Но даже в преддверии такого ахтунга реакция сети на Сталина выглядела как «прищемили хвост калиткой».

С чего? кому вдруг стало больно?..

Сетевые брехуны не забыли лягнуть его напоминанием за нарисованное в среду: «Пятое ноября он помнит, а сам шведского кнехта забомбил в подворотне, в Петровке (ссылка). Стрельца изобразить побрезговал. Может, вообще работает за гранты», и дальше, насколько хватает гнилого ума. Дискредитируют.

Ещё их слушать не хватало или ввязываться! Без того работы море.

Самое важное принесла Кирса с пробежки по городу. Не только кипу бутербродов – доставила свеженький бюллетень торгово-промышленной палаты с оттисками товарных знаков. Одного взгляда хватает, чтобы понять – это атака. Легальная, публичная, широким фронтом, завтра же на всех улицах с подсветкой, выше и ярче любого стрит-арта.

Ромашка, на ней три пчелы, жалами в три стороны. Honig-Blume, Медовый Цвет, сотовая связь с девизом «Быстро и желанно».

Весёлая змейка с синим яблоком во рту. Косметика.

Голова круторогого вола. При этом фирма именуется – туши свет, сливай воду, – «Русский Бык»! Мясопродукты и белковые коктейли.

Теперь сними очки, протри глаза, читай по истинному смыслу. Пчёлы – размножение без близости, бессонница, сбор мёда для кого-то. Вол – того лучше, тупой кастрированный труженик, а потом мясо. Змий – близость без размножения.

Попробуй запустить в них краской и заляпать сверху донизу. Тут-то закон за тебя и возьмётся. А зачем ты ополчился на невинные красивенькие знаки?

Даже писать против них посты в блоге – занятие скользкое. Повторяя знаки, ты невольно продвигаешь их. Истолкование одним поможет, а других заманит.

В комментах ему не раз говорили: «Бред, чушь, средневековая символика, кто её понимает? Вот раньше, когда по иконам читали, по рельефам толковали, по фрескам проповедовали… Сейчас оно ничего не значит. Пустая, немая культура, как клинопись!»

Но не странно ли, что весь город разукрашен символами иной культуры? А люди ходят, улыбаясь и любуясь на халдейские эмблемы, означающие «Труд. Блуд. Смерть».

Отложив бюллетень, Макар постарался на время забыть о том, как враг засевает город знаками. Это надо пересилить, превозмочь. Упорно рисовать своё. Невзирая на угнетение сырости, серости, мрака и холода.

«В конце концов, мы же тут выжили за тысячи лет. Значит, будем жить дальше».

Он включил доступ через анонимайзер и вторгся туда, где его полоскали почём зря.

«К Сталину не отношусь. Но фигура сильна и на стенах будет. Кого бесит, это ваши проблемы. До 5 ноября нарисую такое, что любому клохтуну путь закроет. Мой дом, я жнец и кузнец – Чёрный Макар! BVA».

* * *

Кто нагулявшись – по безлистному парку Победы, в эту мглу! – кто сходив в кино или в боулинг, кто подвыпив, жильцы сползались в квартиру Ларсонов, потому что заход солнца в 18.27, а за ним быстро наступает чернота.

Низина между Наровой и Лугой, где встарь простирались болота, а ныне высятся на насыпях кварталы и дышат слабым паром вентиляционные шахты, быстро заволакивается ползучими рукавами тумана. Словно призраки погребённых под землёй речушек льются по своим старым руслам, ищут знакомое дно, родные берега. Наталкиваясь на «китайские стены» девятиэтажек, они огибают их, плутают среди «хрущоб» и разросшихся зелёных насаждений. Злая горесть томит их, лишённых неба; они струятся вдогон за людьми, обволакивают, затемняют мысли, сбивают с пути. Так врезаются в фонарные столбы машины, так спотыкаются и разбивают лоб о поребрик, так вместо своей парадной выходят к рюмочной, чтобы после заплутать и сгинуть спьяну.

Все ли, блуждающие в туманных потёмках – люди? Сквозь молочно-голубую пелену не разберёшь. Кто нынче опустит глаза – убедиться в наличии тени?.. Остальное – улыбки, ужимки, сигарета, помада, – просто морок. Ты обнимаешь, потому что веришь во внешность, а за ней – ничего.

Спеши в дом! В тепле, на свету креатуры подземных рек тают, рассеиваются, оставляя росу на руках и плаще, а в памяти – мутное, расплывчатое впечатление. Куда делась подружка? почему так холодно?.. Твоё лицо в зеркале – осунувшееся и бледное, с синевой под глазами, словно ты наполовину выпит. Съешь мяса. Прими горячую ванну. Выпей кофе. Начерти пальцем знак на входной двери – тот, который видел в блоге Мусты. На всякий случай. Муста – чудак, но пишет убедительно.

Кто он и где он?..

Удалось усадить Тёму за уроки. А то ни в какую. Объясни то, расскажи сё, так слово за слово и утекает время. Кирса вместо него покормила кошачью стражу, лишь бы он делом занялся. Наконец-то смогла уединиться с Мустой и поговорить о своём. При условии, что сетевой кабель будет лежать на полу, как дохлая рекламная змея, подавившаяся синим яблоком соблазна.

– Может, мне что-то написали.

– Хватит про себя читать, это гордыня. Ответь им всем и выткнись из форума. Муста, освободись от зависимости! Ты ведь можешь. Даже день проходил без трубы.

– Полдня.

– Ты бы хотел такого сына? – кивнула она в сторону комнат Елены Дмитриевны. Сытые кошки лезли к ней, липли и урчали.

– Мне некогда. – Макар слушал шаги в коридоре, про себя считая входящих. Все ли вернутся? Ведь «Dödsstöten nära dig» не обязательно обозначало Тёмку. Каждый под угрозой. Защищённость квартиры – гарантия сильная, но вне дома любой оказывается во власти западного ветра и тьмы. Искусственный свет ненадёжен. Живой огонь вернее, но кто сейчас ходит по улицам с факелом?.. Спички, зажигалка? слабы, их легко задуть. Фффу! чьи-то губы из пустоты посылают струю воздуха, язычок огня умирает.

– М-м-м… Что будешь делать после пятого?

– Считать потери. У меня большая база данных на пропавших. Как уйти, не убедившись, кто найден, кто нет?.. Оплакать не вернувшихся. Но рано говорить об этом. Сперва надо дожить.

– Но я с тобой.

– Ты сокровище. – Он взял её за руку. Кирса поёжилась от восхищения, ощутив на своём запястье его твёрдые прохладные пальцы. Казалось, худощавый Муста накачан током. Ток в его жилах, готовый вырваться струёй густой горячей крови. Накопившаяся сила медленно сочилась вовне, перетекала к Кирсе, согревая изнутри и заставляя дышать чаще, приоткрытым ртом, сжав веки.

– Ты, вообще, мясное ешь? – очнулась она.

– Нет. – Макар беззвучно рассмеялся. – Молочное, рыба, овощи. Надо готовиться. Окажусь в шестом ноября, тогда позволю себе. Сама-то как? что будешь делать?

В коридоре гулькнул домофон – раз, два, три, четыре. Мимо двери зашаркали тапки Елены Дмитриевны, издали послышался её голос, но слов было не разобрать. Потом она пошла обратно и осторожно постучала к ним:

– Ребята, можно к вам?

– Да, заходите!

– Там, внизу, кто-то хочет к Макару Чернову. Мужчина, голос глухой, очень тихий, вроде не пьяный. Юра Бельцов его зовут, если я верно поняла. Говорит с акцентом. Ты знаешь такого?

– Трубка снята? Я лучше сам с ним пообщаюсь.

– Да, он ждёт.

Отцепив и поласкав кошек, Кирса вынырнула из нагретой вдавленной постели. В одних махровых носочках неслышно побежала за Макаром в прихожку.

– Слушаю, – взял он трубку. Там шуршало и прерывисто шипело, как из неплотно закрытого газового клапана. Голос доносился неясно, будто говорил со дна сухого колодца:

– Герр Шварц, ферцайен зи мир… Ихь бин Юрген Бельцков, фэнрих…

– Я слышу, – залепетала Кирса, вцепившись сзади в рубаку Макара. Её руки тряслись. – Муста, не пускай его! пожалуйста!..

И кошки, держась в отдалении, не по-хорошему замяукали. Прямо завыли.

– Он не сможет войти. Дверь парадной закодирована по периметру. Над дверью игла вбита. Кирстен, да держись ты прямо… Возьми газету… нет, две… сверни факелы.

– Ты… сойдёшь к нему? – задохнулась девушка.

– Только так. Если пришёл, надо встретить. И выпроводить. Да, ещё – воды из-под крана. Не из чайника! И горсть земли из цветочного горшка. Ноги ходят?

– Вроде бы…

– Тогда помогай, живее.

Сделав шаг через порог, Макар понял, что его самого ноги держат нетвёрдо. Будто к полу примагничены. В коленях – слабина. Но бумажные факелы в руке не дрожали. Зажигалка проверена, спички в резерве. Пластиковую поллитровку «Квас Щедрый, сильногазированный» он велел Кирсе заложить в карман. Пахнущий салакой пакет с землёй – в другой.

Снизу ощутимо тянуло знобящим холодом и какой-то плесенной сыростью. С каждым пройденным этажом всё гуще и сильней. У парадной двери темнота стала почти осязаемой, вязкой и плотной, огонёк диодной лампочки еле пробивался сквозь неё. Дышать почти невозможно. А по ту сторону железной двери скреблось, как бы когтями, и нетерпеливо шуршало.

– Поджигай.

Пламя зажигалки лизнуло плотно свёрнутую газету. Наконец, бумага занялась. Колеблющийся отсвет лёг на помертвевшее лицо Кирсы с расширенными глазами.

– Начали. Если он рванётся – пой. Сильно пой.

Макар нажал кнопку и открыл дверь. Огненное мерцание выхватило из мрака зыбкий силуэт, в котором неясно рисовались лицо с усами. Архаичный воротник в большую складку, ржавь ландскнехтского доспеха, рукоять короткого меча-«кошкодёра» у бедра. Гость отступил, прикрывая пустые глаза ладонью в грубой перчатке.

– Филен данк, герр Шварц… ихь данке инен таузендмаль… Я знает русски… воевал в Ингерманланд…

– Что тебе нужно? – резко спросил Макар, держа его светом на дистанции.

– Моя кожа на мне, дас ист генуг, этого хватит. Понтус больше не мой герфюрер…

– Воду и землю, – углом рта велел Макар девушке, а гостю сказал громче: – Иди туда, куда должен.

– Вам грозит скорая беда, – успела прошептать тень, прежде чем растаять.

– Без тебя знаю, – недовольно ответил Муста, загасив газету в возникшей лужице. – Тьфу, погань… Видела? Бельцков, прапорщик немецких кнехтов. Его первым убили при штурме. Так что в резне не замарался. Пойдём скорее наверх, надо вымыться… и кофе выпить, что ли. Эй, ты вся заледенела!.. Мигом давай под горячую воду, потом завернуться в одеяло и лежать, обложившись кошками. Слышишь?

* * *

Глава 4. Тени обретают плоть

– Интересно, куда он подался?.. – Сидя на подоконнике голого окна, Макар представлял собой идеальную мишень. – Сомневаюсь, чтоб его зарыли на Ивангородской стороне. Тут ещё русский гарнизон держался две недели.

– Зачем ты не повесишь шторы? – тряслась мокрая Кирса под двумя одеялами, прижав к себе кошек. Бедняжки терпели её объятия лишь ради любви к людям. – Тебя же всем видно!.. Хоть бы газеты приколол кнопками…

– Не могу без неба. На пятом этаже жить как в погребе – нелепо.

Дверь они заперли изнутри, поскольку Тёма заподозрил, что двое неспроста спускались в парадную, не без причины вернулись взбудораженные и тотчас полезли в душ. Вдобавок, поведение кошачьей стражи намекало, что снаружи неладно. Лиська и её дочь Афродита сидели в прихожке как две статуэтки, опасно напушив хвосты, временами урчали утробно и грозно: «Не подходи».

Пару раз Тёма умоляюще царапался в дверь, от любопытства забыв о приличиях. А может, и подслушивал. Обидно же не иметь доступа к тайной информации, когда так хочется.

– Плохой момент я выбрал, чтоб его обрисовать. – Макар смотрел в окна напротив. – До четвёртого будет сплошной шабаш. Сдуру рядиться – нехитрое дело, а что петь будут, какие обряды творить… Не одно, так другое сработает.

– Ты… на меня не сердишься? Муста… – мямлила Кирса, понемногу приходя в себя.

– За что, светик?

– Так боялась… Стыдно мне…

– А я?.. Один бы не пошёл. Спасибо, ты петь вызвалась. С тобой за спиной я стоял крепко… Знаешь, попробуй вздремнуть. Сразу отпустит. Проверено.

Она с благодарностью кивнула. Её пшеничные волосы после мытья потемнели, с лица сошла бледность, а глаза начали лучиться.

– Попробую.

Стараясь не шуметь, он сел за ноут. Интерактивная карта города открылась, будто схема будущих боевых действий… нет, уже текущего боя.

С началом тёмного бала тени не на шутку оживились. Стали авторизованы и широко представлены. Ишь, как себя подают – «Для всех желающих – обряд посвящения в вампиры», «Куда сходить на Halloween с ребёнком?», «Клубный парад загробных сил. Джокер, Кровавая Мэри, коридор ужасов».

Ведь не тухлые ландскнехты заполняют сайты текстом, а живые лица. Здешние. С большой охотой.

На карте исчезли несколько волчьих голов. В субботу Лисистрата с доченькой вчистую отработали по вражьим стаям на западном фланге, за станциями метро «Гидроторф» и «Сольдино». Там провалы ненасытны… В исчезновении зубастых свор сеть винила догхантеров, но им такая эффективность и не снилась – многие на словах бойцы, а по жизни лишь клаву давить горазды.

Зато пёсья рать забоялась, притихла, поджала хвосты. От логова к логову бессловесно вещал собачий телеграф: «На кошек не ведись!» Шутка ли! была в соседях стая, всех гоняла, и вдруг – мурка пробежала, хвостиком махнула, поманила «Догони!» От стаи не осталось ни мосла, ни уха, только визг заглох в тумане.

Мало кто заметил парня в тёмной кенгурухе, стоявшего у станций с тубусом, плакатиком «Поможем кошкам, стражам города» и миской у ног, но кто-то что-то явно разглядел. В элитный клуб на Парусинке, где гудел бал «Данс Макабр», зашли трое в кошачьих масках и навёли шороха – вампиры крылья обрели и вылетали с воем, роняя клыки. Пока поняли, что это не наёмные аниматоры, масок Митькой звали.

А какова посещаемость поста «Одолень-слова на 5 ноября», выложенного вчера?

Сначала Макар не решался кликать по «Статистике» или читать комменты. Горько видеть, что народ хлынул резвиться с импортной нечистью, а до своих традиций никому дела нет.

Однако уже 107 комментариев накапало. Флейм там, что ли, начался?..

«Муста, какие три слова были, известно?»

«Имхо, фейк. Опять Чернявый водянскую муть тащит в тырнет. Щас кросспостить начнёт, а френды копипастить. Рейтинг вздуваешь, Макарушко? Исполать, благодать во устнехъ твоихъ да будетъ!»

«Вы, милейший анон, олух царя небесного. Учите матчасть. Исторически тут всё точно».

«Утащил к себе. Полезу автора искать. Интересно, кто это? Спасибо».

«Макар, слова! Слова в студию!»

Сетевые воины сцеплялись, рвали друг друга в клочья и уходили на ветви вести холивар. На глазах выскочило ещё два коммента, один хороший, другой с грязью.

Следом третий, в личке:

«Уважаемый Чёрный Макар, просим рассмотреть возможность размещения в Вашем блоге баннеров детского шоу «Хэллоуин с Дракулой» и Политического кабаре «Мятежный хомячок». Оплата от 20.000 руб/мес».

Желудок, залитый одним кофеем, сжался в ярости, а пальцы забегали по клавишам:

«Не продаюсь. BVA!»

Моргнув, письмо в личке исчезло. Тотчас возникло новое:

«30.000 руб/мес».

Явно не бот. И не живое лицо. Но в онлайне!

«А он прижимист, будто встарь… Будь человеком, начал бы торг по-московски, тыщ с сорока. Делая вид, что рекомендованной цены не знает».

«Даже не надейся» – отстучал Макар.

«Så du vill ha 7000?»[1] – нарисовалось фрактурой.

Муста задумался, потом переключил язык клавиатуры и ответил:

«Meitä on liika paļļo, a surma on yhsi – kõikkõa eb ehi võttaa»[2].

Отзыв был по-русски, крупным полужирным шрифтом:

«Уж с утра погода злится,

Ночью буря настаёт,

И утопленник стучится

Под окном и у ворот»[3].

Дальше – молчание. Это скверно. Тот, на другом конце линии, обещал придти, и остановит ли его дверной код, неизвестно.

– «Одолень-слова» читаешь? – сонно вздохнула Кирса из одеяльного кокона, высунув курносое лицо.

– Пятого будет плохая погода. Особенно к вечеру. Ветер и дождь, скорей всего.

– Метеоцентр пророчит?

– Нет. Один знакомый. Барон.

Она приподнялась. Из развернувшихся одеял полезли мятые, всклокоченные кошки, полуживые от тепла и нежности. Пухлые губы Кирсы втянулись и сжались, глаза стали круглые, сердитые.

– Уже в и-нете?..

– Надписям без разницы, где являться. В общем, сулит свидание. Может, домой вернёшься?..

– Я с тобой. Хватит меня гнать! Не затем приехала…

– Ладно, ладно. У нас есть девять дней. Сделаем, что успеем.

– Давай, я стану петь при людях. В рок-кафе, в этно-клубах. Напиши рекламу – «Кирстен Ылу с верным словом». Тут кто-нибудь играет на варгане, на каннели? Дня за три я бы поладила с музыкантами. Давай им позвоним прямо сейчас. И платы не возьму, пусть будут дешёвые билеты.

– Хм!.. идея хороша. А нашу «Битву под Нарвой» знаешь?

– Выучу, только дай. Наша, ваша… Слушай, Муста, – она смело села, поджав ноги, – почему мы собрались? Ты – вожанин, я – ээсти, Тёма – его род из-за моря… И вдруг такая сходка сообща. Говорим на одном языке…

– Разве ты думала об этом, когда ехала ко мне?

– Не-а, – мотнула она светлой гривой. – Рядом быть хотела. Помогать хотела. Вдвоём лучше?

– Значит, врозь нам нельзя. Поэтому мы вместе.

* * *

Подземная жизнь Нарвы полна тайн и кладов, которым лучше на свет не являться.

Первым начал рыть тоннели рыцарь-ливонец Индрик фон Беренгаупт. Двадцать лет копал он ход под речным дном, чтобы попасть в Ивангород и вызволить сына, ребёнком попавшего в русский плен. Поседел и обезумел Индрик от тяжкой работы, а сын принял восточную веру и стал статным витязем, женихом воеводской дочери. Он отверг отца; на другой день они столкнулись в тоннеле, каждый со своим отрядом, и скрестили мечи – по колено в воде, в свете факелов. Сын одолел, но Нарова не снесла отцеубийства и похоронила обоих под рухнувшим сводом. То были первые жертвы, чьи стоны доныне звучат в земной толще.

А сколько их еще?.. Каждая война прибавляла к их числу сотни и тысячи безвестно погребённых, чьей муке нет конца и срока. По берегам Обводного канала – немые могильники тех, кого согнал сюда палкой Пётр I. Под отвалами донного грунта, ставшего почвой для Парка Победы – кости, кости, кости…

Теперь под городом – широкая сеть трубопроводов ливнёвки, дренажи, а главное – метро. Внизу, вдали от солнца, в искусственном свете, в системе укреплённых тюбингами кротовых ходов – приволье бесприютным душам. Погибшие в метро тоже здесь – не могут найти выход, вырваться из сутолоки пассажирских толп. Днём их не заметишь, слишком густо снуёт народ в час пик – разве что подует резким холодом. Вот пронёсся свистящий порыв ветерка – но это не вентиляция. Некогда вслушаться в бормотание, даже понять, на каком оно языке.

Нет линий, идущих прямо от Нарвского замка к крепости, по пути фон Беренгаупта – все в обход. Почему? метростроевцы боялись повредить основы крепостных стен – или кого-то потревожить?

Когда в городе маскарад или рыцарский слёт, путаницы ещё больше – становится неясно, кого ты видишь перед собой. Любой может нарядиться ливонцем Индриком – респект! – или его сыном, стрельцом, балтийским пиратом. У отдела полиции на метрополитене не возникает вопросов, когда едут ролевики, лишь бы оружие было тупым и находилось в ножнах. Бомжей тут не бывает, им вход запрещён. Хотя, по уму, опасны те бомжи, которые всегда в метро и на поверхность не стремятся. Там солнце, оно жжёт. К тому же, на солнце видно, что у тебя нет тени. Ты сам – тень.

* * *

Третьего, в воскресенье (синоптики сулили снег, но обманули) Макар с Кирсой строго велели Тёмке сидеть дома, а сами ушли по делам. Хитрые какие. Вынюхали в небе над двором-колодцем, что погодка будет ясная, и вмиг наметили себе, где погулять вдвоём. «Насчёт концерта в кафе» – это лукавство, явная отмазка.

Даже школьнику заметно, что они друг другу симпатичны. Когда взглядами встречаются, у них в глазах сквозит такое… взаимное. Будто говорят без слов и всё-всё понимают.

За окнами просветлело, квадрат над двориком заголубел. В закрытую железной сеткой форточку пахнуло морозной свежестью – Лиська всеми своими рыжими килограммами взметнулась туда и уселась пушистой грудой, воздухом дышать.

Тут Тёме друзья позвонили – айда к лютеранам, на старое кладбище!

Мама Лена согласилась – в компании, посреди города, солнечным днём… только настояла, чтоб раз в час отзванивался. Всего-то на метро три станции и немного пешком.

Поспорили с тётушкой в алом берете – можно ли вниз с мороженым? – но она пропустила, сжалилась. Внизу интересно – гляди, вон идёт ряженый! Шлем, накладные усы, кираса, перчатки с раструбами, меч при бедре, сапоги высокие. Что, если на трубу сняться с ним рядом?

– Брось! он скажет – за деньги. У тебя много на кармане?

– Скинемся.

Пока спорили, ряженый шагнул в вагон, поезд ушёл.

Было чуть страшновато проходить через ворота кладбища – над входом черепа, песочные часы, крылья летучих мышей. Внутри как-то не смеялось, смех остался за воротами. Кругом надгробия, замершие каменные фигуры… Приглядываясь к знакам на камнях, Тёма про себя расшифровывал их, как учил Муста. Вот «Подземное солнце», оно указывает путь в нижнее царство, рядом Ящер, хозяин загробного мира.

– Тём, прочитай, что тут!

– Die Licht blendet, ich bin zu Gott gehen… «Свет померк, я иду к Богу». Это был бургомистр. Мэр, короче. Семнадцатый век. Тут его хвалят – дома строил, больницы, рынки…

– Круто. Давай ему цветок положим.

– Ага. Они любят уважение.

– Тоже квартирант научил?

– Да ясно же, что любят!

На обратном пути, когда спустились на станцию «Вышгород», у платформы Тёму окликнул мужчина в длинном кожаном пальто. Худой, костлявый, на вид бледный и такой мокрый с лица, словно потный:

– Мальчик!.. ты, в красной куртке – это ты уронил? – указал он тонким пальцем на мобилу в потёртом чехле, лежавшую близко к краю.

Во, выскользнет из кармана, и не заметишь в шуме, как стукнет об пол.

– Спасибо! – подбежав, Тёма нагнулся. Твёрдая холодная рука толкнула его, и он понял, что сейчас полетит на рельсы. Что уже летит, а ухватиться не за что. Засвистели тормозные колодки, но поезд был совсем рядом.

Его сгребла за куртку и выдернула из пропасти другая рука, грубая как дерево, в толстой перчатке. От шершавого и серого, словно штукатурка, усатого лица на Тёму дохнуло, будто сухим льдом из ящика мороженщицы. Следующим движением ряженый отшвырнул его от края, к замершим дружкам. Взялся за рукоять меча, резко повернувшись к типу в кожаном пальто – тот сгорбился, сжался, втянул в воротник узкую голову. Люди на платформе отступили от них, хотя двери поезда уже открылись.

Всё вокруг пропало, Тёмка слышал только их скрежещущие слова.

– Raus hier![4]

– Du bist ein Verräter[5], – шипел худой, пятясь от острия меча.

– Ich bin ehrlicher Soldat. Ich verdanke.[6]

Кто-то крикнул: «Полиция!»

Миг – и движение людей скрыло замершую пару от ребят, как взмах мокрой губки стирает с доски меловой рисунок. В толпу колуном вклинился полицейский, держа руку на кобуре, а ему со всех сторон галдели: «Такой аниматор, с ножом…» «Мальчик чуть не упал, а он…»

– Дёру отсюда. – Тёмку взяли с двух сторон и силой поволокли к эскалаторам

Через динамики раздалось дежурным женским голосом:

– Уважаемые пассажиры, приготовьтесь к досмотру при выходе со станции. Приносим наши извинения за доставленные неудобства. Будьте внимательны и осторожны…

Он вертел головой, пытаясь увидеть серого человека в шлеме и старинном наряде, но никак не мог разглядеть.

* * *

– Говорили же – сиди дома! – едва не рычал Макар, ходя от стены к стене. Шаг туда, шаг обратно, больше комнатка не позволяла. Сжав коленки и виновато потупив голову, Тёма сидел на койке. Кирса, пристроившись рядышком, гладила его как кошку, нашкодившую, но по-прежнему любимую. В иной раз Тёма бы замер и млел от ласки такой… эдакой… в общем, девушки, но сейчас его знобило. Хотелось плакать. Или провалиться сквозь пол.

Промолчать, утаить от них то, что было, он не мог. Не смел. Макар учил – если случится особенное, странное, надо сразу рассказать.

– Достаточно, Муста. Он понял.

– Что понял?.. что его чуть не отправили под поезд? В плюс, чтобы вошёл в семь тысяч жертв?.. Их и так слишком много, хватит! Завтра и послезавтра из дома ни шагу. Болен!

– Я здоров, – не поднимая лица, выдавил Тёма.

– Будешь болен. Кирса, песню ему – на простуду.

– Ты что, хозяин мне? – взвилась девушка. – Во вред петь? Не буду.

– А кто шведских оккупантов упоил заговорённым пивом?

– Пра-пра-пра – не сосчитать, сколько, – бабка. Но тогда за это – на костёр.

– Ой, брось. Не тот век. Наговори на чай, расстройство кишечника. Всё равно ему справка нужна от врача, чтоб в школу не ходить.

– Кур-рат! – выругалась она. – Нет и нет!

– Пусть прогуляет. – Макар уступил. Её трудно переспорить.

– Где? с тобой, по линии фронта?.. Ты сам виноват. Надо было ему знаки нанести. Или вообще молчать, чем занимаешься.

– А семь тысяч… – робко вякнул Тёма. Эх, ну не светит грипп от песни (как это?) или понос от чая.

– Это вопрос тебе, – толсто намекнула Кирса, откинувшись с упором на руки. – Ввязал малого, изволь развязывать. Кто узел сделал, тому и…

Отойдя к окну, Макар вперился в противоположную стену дворика.

– По крайней мере, за метро не страшно, – невпопад сказал он, помолчав. – Если прапор там обосновался… Говоришь, «Ich verdanke»?

– Ага! – Тёма оживился. – Вроде, он честный солдат…

– Это да. Мародёры первыми на штурм не ходят. Парень с честью исполняет долг… Ладно, катакомбы пока прикрыты. А вот наземный плацдарм… Короче, – с размаха сел он близко к Тёмке, обняв его за плечо, – это война.

– Я давно въехал, – похвалился тот, гордый доверием старшего.

– Нос засунул – и тот чуть не отдавили. Был барон Понтус Делагарди… хотя он никакой не Делагарди.

– Почему? французский дворянин…

– Купеческий сынок он. Фамилию присвоил, как кошель снял с мёртвого. А баронством его шведский король за услуги пожаловал – Понтус помог ему брата свергнуть. И ещё награду дали – дочку короля внебрачную. Там вообще было сплошное месиво из подлости и блу…

– Восемнадцать плюс, – осекла Кирса.

– На их свадьбе балкон упал и придавил человека. В знак союза двух сердец – ведьмака и байстрючки…

– Совсем придавил? – спросил Тёма боязливо.

– А как же. Пунца без жертв – что волк-веган. Так его на Руси прозвали – Пунца.

– Настоящий ведьмак? – При воспоминании о человеке в длинном пальто Тёму поёжило. Его прикосновение до сих пор леденело на спине.

– Манихей, катар из Лангедока. На Нарве отыгрался досыта, отдал своей солдатне на сутки. За такой холокост заживо в дьяволы берут… И другое за ним водилось, те же кожи…

– Муста, пожалуйста, без кож.

– Ладно. Все его знаки, даже герб – оттуда, с юга Франции. Луна в гербе – лунная богиня Монсегюра, пятиугольные звёзды – их распятия, диагональный красный «икс» – то же самое. Пчела, змий с яблоком и голова вола – печати манихеев. Вот этому чудо-человеку и противостоим. Верней, я был один, но…– Он тепло взглянул на Кирсу.

– Так он давно мёртвый, – заметил Тёма с осторожностью.

– Внешне – да. Лежит с жёнушкой в Ревеле, в Домском соборе, под шедевральным надгробием. Но клохтун не настолько мёртв, как кажется. Вроде лича из игры. Одно хорошо – пятого ноября его игре конец. Для этого мы есть, чтоб его не было. Поэтому сиди, учи уроки и болей, но из дома ни-ни. Кошки берегут тебя.

– Да я же не один в Нарве. Остальные-то…

– Вот теперь ты в самом деле понял. – Макар прижал Тёмку покрепче, по-мужски.

– Тогда скажи три слова, про которые в блоге писал, – осмелел тот.

– Сам дойдёшь. Только осторожно. Пунца был полководец из лучших, потому втройне опасен.

* * *

В нетерпении и азарте, близком к ужасу, Тёма оставил их толковать о своём, невероятном. Ужом втёрся к маме в комнату. С расчётом поболеть несколько раз притворно кашлянул. Должно сработать. Де, бегал-бегал по улицам, продуло. Мама Лена поспешила дать ему для согрева кошку-лежебоку потолще, сама отправилась на кухню мастерить лечебный чай. Можно надеяться на малиновое варенье.

А на уме было, пока мамы нет, забраться в сеть и заново посмотреть блог Мусты. С момента колебания над бездной всё резко изменилось. Удивительные рассказы Макара за чашкой кофе стали реальными как воздух.

Или они морочат его в два голоса?..

Подумал так – и отбросил прочь. Холодок на спине, как жабий поцелуй, не давал себя забыть. Впору оттирать жёсткой мочалкой под горячим душем.

От пережитого страха живот подводило. Жор напал. Представился бутерброд с автобусное колесо. Взамен его схватил ириску, склеившую зубы, а рука кликами вела в пространство, где Тёмка звался Граф Аргентум. К другу, чья аватарка – алый тало-меркит с серпом и молотом.

«То-то он против звезды. Крест манихеев, просто обвал!.. Тоже посмотреть. И кто эти манихеи, заодно».

«Одолень-слова на 5 ноября».

«Источник – «Замѣтки о приходской исторіи западной Ингерманландіи» САНКТПЕТЕРБУРГЪ, печатано въ Типографіи Плюшара, 1832».

«Нѣкій молодой чудинецъ изъ Водской пятины изрекъ противъ Пунцы три слова страшнаго заклятія, обрекая родъ его на уничтоженіе. Такъ онъ сдѣлалъ потому, что въ Нарвѣ погибла его невѣста, ставъ жертвой насилія. Сіе заклятіе сбылось, когда жена Пунцы, Софія Гюлленхельмъ, умерла въ родахъ отъ кровотеченія, а затѣмъ и самъ онъ принялъ не христіанскую кончину и сталъ всецѣло принадлежать, по вѣрованіямъ чуди, божку Перкелю, сирѣчь врагу рода человѣческаго…».

«Из Водской пятины?.. вожанин – так Кирса сказала».

Спросить его самого? как-то страшновато… И вообще, так не бывает. Когда это случилось?.. Вывел калькулятор. Четыре века с четвертью назад – столько одни черепахи живут. Или клохтуны. И не живут, а… разве это жизнь?

Может, задать вопрос с другого аккаунта? От Ежонка. Ежонок редко пишет Мусте. Поди догадайся, кто под ником.

Набрался храбрости. В лицо бы не рискнул, а здесь можно.

«Кто ты?»

«Зачем тебе?» – отстучал Муста за стеной. Его ответ обогнул мир через луковые маршрутизаторы и попал в соседнюю комнату.

«Ты человек?»

«Даже больше».

«Как тебя понять?»

«Человек смертен, народ вечен. Когда осознаёшь себя частью целого, смерть исчезает. Каждый несёт память всех. Просто?»

«Не въехал».

«Попробуй. Вот тебе точка опоры – стылый ноябрьский день. Ты стоишь на высоте над Наровой, на Девичьей горе. Сверху по течению тяжело идёт на вёслах бот со многими людьми. Голо кругом, лишь крепость и замок друг против друга. Поля поседели, листва облетела. На замковой башне обвис шведский стяг. Под килем бота мрачная глубина, как туго сжатая пружина. Чтобы она ударила в днище, надо дать ей толчок. Взмах руки или звук. Всё наготове, ждёт твоей воли. Скажи, и будет. Говори».

«Я не знаю!» – выбил на клавишах Тёма, плаксиво щурясь от бессилия. Казалось, стены нет. Муста в упор видит.

«Говори. Семь тысяч не сказали, но ты скажешь. Утешь их боль. Дай им покой. Сохрани остальных, чтобы беда не пришла вновь. Вслух!»

– Мир… тебе… земля моя… – задыхаясь, наугад слабо выдавливал Тёмка, – а тебе, ворог – кровь…

Экран моргнул и посинел, высветилось: «Программа совершила недопустимую операцию, и будет немедленно закрыта. Håll käften, brat! Var tyst![7]»

* * *

Во вторник объявили штормовое предупреждение, и уж тут-то школу отменили.

Балтика дунула свирепым ветром с северо-запада, с гнилого угла. Низким покровом неслись сплошные аспидные тучи. Гудели и раскачивались голые деревья, дрожали билборды. Где-то сорвало и грохнуло на припаркованные легковушки рекламный щит с тремя пчёлами на ромашке. Старую жесть сдирало с крыш. Со сполохами замыкания на подстанции обесточилась часть Запрудного района. Провода контактной сети со свистом резали воздух и мотались, сбрасывая штанги троллейбусов – там и сям изгибались ленты слепящих голубых разрядов. Над свалками вились смерчи бумажного мусора, дым от тлеющих груд прибило к земле, а бездомные псы тонко скулили, прячась, где придётся. Близилась буря.

Что-то влажное влепилось в окно комнаты Макара – грязное, рваное, как пощёчина ладонью в сырой перчатке. Но шлепок попал мимо цели – квартирант давно покинул дом и брёл, натянув пониже капюшон, вдоль крепостной стены.

Он был не один – с ним, держа его под руку, шла девушка в лимонном анораке. К общему их удивлению, нашлись другие экстремалы, решившие выйти на берег в такое ненастье – справа, слева, они тянулись сквозь ветер, кланяясь ему, но не сбавляя шаг. Не было видно лиц – только силуэты, тени в развевающихся длинных одеждах. Иные поднимались в гору от реки, словно вышли из неё. Всё больше, больше их – глазами не охватишь, сколько теней собиралось вдоль берега.

– Здесь! – Макар старался перекричать гул ветра. – Стой рядом!

Над рекой металась тьма, по чёрной воде бежали частые гребни пенных волн. Огни Нарвской стороны мерцали громадным костром – от края до края горизонта, – каждый миг угрожая потухнуть.

По реке сверху, от устья Плюссы, шёл бот со свёрнутыми парусами – ровно, будто не замечая буйства волн. Он уже выбрался на стрежень, ведущий к замковому берегу. С Колодезной башни выпалила пушка, приветствуя его – мелькнула вспышка, рванулся султан дыма, и гром выстрела раскатился, перекрывая бурю.

– Вместе? – спросила Кирса.

– Да. Раз, два… – и они начали. Макар – рублено, отмеряя слова как топором, а Кирса нараспев:

– Мир тебе, земля моя, а тебе, ворог – кровь! вода! бездна!

На тёмном речном просторе дрогнуло, сверкнуло. Бот поднялся рывком, словно ударенный снизу. Взлетели, дробясь, доски борта, мачта накренилась.

Тени на берегу ответили дружным, огромным и радостным криком. Их голос пронёсся над городом, как вздох навстречу буре, и злой ветер стих, встретив могучий отпор. А люди на улицах поднимали головы, удивляясь – что это? почему? – но, быстро забыв о странном звуке, продолжали свой будничный путь.

5 ноября 1585 года барон Понтус Делагарди возвращался по Нарове после очередных переговоров с русскими, где было заключено перемирие. Когда бот приблизился к Нарвскому замку, судно внезапно разломилось. Из плывших на боте утонуло 18 человек, среди которых был сам Делагарди, которого увлекли на дно парадные доспехи. Так закончил жизнь этот военачальник, прозванный за жестокость и корыстолюбие «торговцем дублёными кожами», известный у народов Ижорской и Водской земель как «сродник перкеля». Труп Пунцы был извлечён из воды на следующий день и с почестями захоронен в ревельском соборе. Последняя строка на его надгробной плите гласит: «Et mors haec, vitae nil nisi causa novae est» – «И эта смерть не что иное, как начало новой жизни».

– Ты весь промок, – сказала Кирса. – Пошли к маме Лене пить чай с малиной.

– Лучше копорский, деревенской выделки. У меня спецом заначен. Из настоящего кипрея. Прикинь, тысячами пудов шёл в Англию и Данию, а французам доставлялся контрабандой.

– И почти две недели таил, мне не давал. Жадный ты, Муста.

– Запасливый. Водь, она такая.

– Допостился – осунулся, кости под кожей видно.

– А ты стала на модель похожа. Глаза большие-пребольшие.

– От волнения и песен. Я быстро лицо наем. Знаешь, айда в пышечную. Тут ряаадом, я видела. Зальёшь горячего, мигом воспрянешь. Потом закупимся мяаасом, включая для кошек, и устроим бооольшую еду.

– Забудь ты свой акцент, а?

– Я наароочно, я из Таапы, я задоорная ныйт[8], а ты скуучныый тиетай[9]! Приедешь в гости? У меня много волшебных коошек!

– Ой, правда, что ль?

– Твои кошки, мои кошки…

– …будет целая семья с котятами.

Так она тормошила, теребила его на ходу; он прикалывался и отшучивался, а на лице нет-нет да проступала ласковая и усталая улыбка. Посмотреть со стороны – сумасбродная парочка устроила себе нежную прогулку в бурный вечер. Перед ними с земными поклонами расступались и таяли безмолвные тени.

Потом они нырнули в метро, смешались с вечерним потоком равнодушных пассажиров. Растворились в городе, как два кусочка сахара в котле чая, и город стал чуточку слаще. Даже вездесущие веб-камеры не могли проследить, куда уходят их следы – только на пересадочной станции ряженый ландскнехт отдал им воинский салют. Макар подмигнул ему и приветливо махнул рукой.

При выходе он незаметно, одним росчерком оставил на стальной облицовке колонны свой тэг – алый тало-меркит с серпом и молотом.

Мой дом, я жнец и кузнец – Чёрный Макар.

Знай меня, видь меня, берегись.

* * *

[1]Значит, ты хочешь 7000? (швед.)

[2] Нас очень много, а смерть одна – всех не сможет взять (водск.)

[3] А.С.Пушкин «Утопленник»

[4] Убирайся отсюда! (нем.)

[5] Ты предатель (нем.)

[6] Я честный солдат. Я в долгу (нем.)

[7]Заткнись, мальчишка!Молчи! (швед.)

[8]nõid (эст.) – ведьма

[9] tietaja (фин.) – маг, провидец