Надпись на камне

Свиток 1

Часть I

- Ты такой странный вернулся вчерашней ночью, - голос Адама Лебеля звучал приглушенно и как будто сочувственно. – Поначалу я подумал даже, что не нашел ты нашу даму Беатрис. Точно ли ты отдал ей пергамент?

- Разумеется, отдал, - собственный голос удивил Ивара не меньше, чем непривычные интонации в словах льежского каноника. – Хотя, признаться, ваша высокородная приятельница не утопила меня в приветливом гостеприимстве. Ну да переживем.

Нельзя сказать, чтобы он сильно перебрал вчера с вином из запасов замка Роктайяд. И все же голова гудела так, словно они с Лебелем кутили всю ночь напролет. Или как будто он всю ночь думал о чем-то – столь напряженно, что полностью истощил силы рассудка. И сейчас как будто хочет – и даже должен – вспомнить что-то важное, но снова и снова упирается в глухую невидимую стену.

И каждый раз, когда почти дотягивается усилием памяти – ту же возникает этот назойливый гокет про двух птиц. Незнакомая затейливая мелодия, разорванная на два голоса. Откуда она вообще взялась?

- Ты сегодня всю ночь так громко разговаривал с кем-то. – Адам Лебель достал из встроенного в стену шкафа графинчик со вчерашним вином и вопросительно протянул его Ивару. Тот, мотнув головой, отказался. - Что тебе снилось? Как будто спорил о чем-то. И странно так: если прислушаться издали, то речь как будто осмысленная, а вблизи – ни слова не разобрать.

Тусклое мерцание свечи из бараньего жира с трудом освещало мрачные стены замковой залы. Сквозь толстое зеленое стекло узкого оконного проема робко просачивались первые предрассветные блики.

- Простите, святой отец, если нарушил ваш сон своим бубнежом, - поднимаясь с соломенного матраца, извинился Ивар.

- Нет-нет, ничего ты не нарушил, - каноник с протяжным скрежетом раздвинул ставни второго окна. В сонную залу медленно начало вползать туманное утро, седое и лохматое, как брови покойного Гиллена. – Другие заботы меня разбудили.

Неприятный запах прокрался в ноздри вместе с утренним туманом, царапнув по душе смутной тревогой. Даже непонятно, на что похожий: то ли металлический, то ли гнилостный. Может, от грязного пола?

Разбросанный по каменному полу камыш явно нуждался в замене. Полусгнивший и потемневший, он почти не скрывал липкие пятна от пива, густо посыпанные черными личинками крысиного помета.

Тяжелый вздох донесся из дальнего угла залы, в котором устроился на ночлег Дамиан.

- Проснулся? – приветствовал приятеля Ивар.

Невнятное бурчание было ему ответом.

- Я оставлю вас ненадолго. - Допив из оловянного стакана, каноник аккуратно вытер губы тыльной стороной ладони. - Нужно кое-что проверить. Скажите стюарду, как появится, чтобы сменил камыш на полу. Передайте, что я распорядился.

Как только каноник вышел, тут же в памяти снова выплыл назойливый гокет. Или не в памяти? «Как будто не доводилось слышать его раньше. И почему я решил, что там поется про двух птиц – если мелодия без слов?»

Дамиан, с кряхтением поднявшись с сундука, шатающейся походкой подошел к столу. Взгляд его, мутный, остекленевший, воровато бегал в разные стороны, явно что-то ища.

- В стенном шкафу, - мрачно бросил Ивар. – То, что ищешь. Но я бы на твоем месте не стал.

- Ты на мое место и не станешь, - не слишком дружелюбно ответил долговязый схолар. - И вовсе я не это искал.

- Да? А что тогда?

- Что? – нескладная фигура Дамиана резко качнулась назад, словно ударившись о невидимую стену. - А и вправду – что? Что я ищу, куда иду?

По застывшим глазам схолара было понятно, что он не ждет ответа на свой вопрос.

- Как будто зря я родился на этот свет. Все, за что ни возьмусь – рассыпается в прах. Словно боги глумятся надо мной.

- Боги? – попытался свернуть на шутку Ивар. - Давно ли ты стал язычником?

Но вместо ответа Дамиан лишь бессильно опустился на скамью, уронил голову на подставку из рук и молча уставился в одну точку. Затем, после долгого молчания, произнес:

- Мой покойный батюшка – он очень любил жить... Никогда не видел его понурым или в унынии. Всегда куда-то спешил, чем-то горел. А потом вдруг раз – и будто сломалось что-то внутри. Словно погасили внутренний свет. И он просто лег и умер. За неделю. Мы так и не узнали, отчего. Ни болей, ни лихорадок. Как будто просто устал от жизни. И я долго не мог понять, как такое возможно. А сегодня вдруг понял... Вдруг понял, на каком тонком волоске висит наше желание жить. И если оборвется – не поможет ничто: ни врачи, ни молитвы. И так стало страшно лишиться этого желания. Как будто промелькнуло в голове на миг, что я уже лишился его. А вдруг эти наваждения будут являться все чаще, а потом и вовсе угнездятся в душе? Воистину не зря сказано у Луки: medice, cura te ipsum!*

* Лат. «врач, исцели себя сам».

- Ну будет тебе, Дамиане, это всего лишь парфянские стрелы винных паров. - У Ивара вдруг возникло твердое ощущение, что он делает что-то не то. Что-то сильно не то. И даже говорит с чужого голоса. Чему подтверждением - злая насмешка, промелькнувшая в мутных глазах Дамиана. Который явно собирался ответить что-то язвительное, но в последний момент сдержался.

- Когда-то давно, в детстве, был у меня воспитатель. – Ивар сам удивился неожиданно нахлынувшим воспоминаниям. - Один старый грек. Он был мне почти как отец, да и отца своего я видел намного реже. Однажды он сказал, тот грек: все горести приходят сами собой, а все радости приходится приглашать. Лишь через много лет я понял, что же он хотел этим сказать.

- А я понимаю! – вдруг воскликнул Дамиан. – Да, он прав, твой грек. Как будто два человека живут внутри меня: мой внутренний священник и мой внутренний палач. Один награждает за хорошее, второй казнит за плохое. И первый как будто засыпает с течением времени, второй же – все больше распоясывается. И если не будить священника, палач в конце концов обезглавит и его, и тебя.

- Так и есть. Умение получать удовольствие – такое же умение, как и прочие; и так же, как они, требует навыка и упражнения. И каждой унылой мыслью мы кормим того палача, а каждой радостью, даже беспричинной – священника.

- К чертям уныние, к чертям акедию! - резко поднявшись со скамьи, Дамиан зачем-то ущипнул себя за уши, скривился от боли на мгновение, после чего, вышагивая журавлиной походкой по полутемной зале, спросил:

- Твой каноник не сказал тебе, когда уже, наконец, явится этот треклятый кастелян?

- Нет, не сказал. Он и сам не знает. Но я так и не понял, для чего тебе кастелян?

- Я же говорил – узнать про Иоанна Рупесциссу. Ну и про териак сказать.

- Нет здесь никакого Рупесциссы, - покачал головой Ивар. – Адам упомянул вчера, что держат его в заточении где-то под Тулузой. Я не успел спросить, кто. Еще он предупредил, чтобы мы даже не заикались про твоего Рупесциссу при кастеляне.

- Даже так? – вытянулся в лице Дамиан. – Что же ты раньше молчал?

- Как будто у меня была возможность сказать! Или забыл, как вчера еле стоял на ногах? Сначала собачился со стражником, потом ушел искать свои бумаги и вернулся уже совсем во хмелю.

- Ну даже если и перебрал немного, - примирительно понял руки Дамиан. – Так ты сам знаешь, почему. Не судите, и да...

«Гина мэ крифете». На мгновение Ивару показалось, что он разговаривает не со своим приятелем, а с кем-то другим, незнакомым. И запах этот отвратный как будто становится все сильнее.

- Я сейчас сказал что-то? – словно очнувшись ото сна, спросил он. - На греческом?

- Что? – озадаченно сдвинул брови Дамиан.

- На греческом я сейчас говорил с тобой, только что?

- На каком еще греческом? Ты что, не в себе? Ну и кто из нас перебрал вчера?

- Показалось, значит... – потирая виски, пробормотал Ивар. – Так о чем мы говорили?

- О кастеляне. Точнее, об Иоанне Рупесциссе. Значит, в заточении, говоришь? Вряд ли он украл на рынке гуся. Скорее всего, свои же и посадили под замок.

- Свои – это кто?

- Известно кто – францисканцы. А может, сходить до Тулузы? Дней за пять можно управиться, если поспешить. Хотя зачем? Даже если дадут увидеться – что вряд ли... Выходит, и здесь – тупик. Только время зря потратили. Снова та же история: за что ни возьмусь – все сыплется. Что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться...

- Опять проснулся палач? Так не корми его! Сам же сказал: medice, cura te ipsum.

- Medice, – тяжело вздохнул Дамиан. – Был medice, да весь вышел.

- Куда вышел? Ты что, и студии решил бросить?

- Не я решил, за меня решили.

- Тебя выгнали из Монпелье? – ошарашенно воскликнул Ивар.

- Не из Монпелье, всего лишь из университета, – с горькой усмешкой поправил его Дамиан.

- Но ты же говорил, что скоро станешь магистром?

- Ну да, говорил. А что я должен был говорить? В мэрии, правда, уже начали подозревать. Слухи долетают быстро – особенно дурные.

- Но за что?! За что тебя могли выгнать?

- Формально – за ars notoria.

- За колдовство?! – невольно отшатнулся Ивар.

- Ага. Хочешь, и тебя заколдую? – с глумливой усмешкой Дамиан принялся чертить в воздухе какие-то знаки. - Страшно?

- Не очень. Ты что, разыграл меня?

- Вовсе нет. Просто ars notoria – это немного не то, что представляют себе простецы.

- Но разве она не про вызов демонов?

- Скорее, про вызов ангелов. Которые, по мнению некоторых, мало чем отличаются от демонов.

- И ты... не один этим занимался?

- Вдвоем с приятелем. Баловались по глупости. Он, собственно, и сбил меня с панталыку. Захотел испить небесного гносиса и освоить все науки за одну ночь. Достал где-то книжку еврейскую и принялся срисовывать из нее ноты. Ни слова при этом не разумея.

- Ноты? Музыкальные, что ли?

- Нет, другие. Что-то вроде сигилов: знаки разные, с именами ангелов, частями молитв и всяким таким прочим.

- И что, вызвали вы кого-то?

- Ага, вызвали. Гнев декана на свою голову.

- А если серьезно?

- Куда уж серьезнее. Если же ты про ангелов-помощников – то не вызвали, конечно. Что путного могут вызвать два недоучившихся схолара?

- А кто может?

- Да что ты пристал? Там не все так просто, как полагают профаны. Нужно долго молиться, созерцать ноты, держать пост и аскезу много недель. И если все сделаешь верно – боги даруют тебе часть своей силы. По крайней мере, так убеждал меня мой приятель.

- «Боги»? Не Бог? – подозрительно сощурился Ивар.

- Думаешь, столь важно, в каком грамматическом числе ты поименуешь высшую силу? Воздух в этом мире один – или их несколько, воздусей?

- Хм. Один, я думаю.

- Да? Тогда почему один воздух свеж и благоуханен, а другой – сочится гнилостными миазмами? Исчислимость – свойство тварного мира, подлунного пространства. Богу – или богам – плевать на путы нашего разума. Он потому и непознаваем, что неисчислим.

- Но так ведь недалеко и до языческого многобожия?

Дамиан, явно собиравшийся что-то возразить, в последний момент одернул себя и лишь горько скривился:

- Много ли ты знаешь о том многобожии? Точнее, о тех многобожиях.

- Ну не знаю... – протянул Ивар. – Не ожидал, конечно: ты – и магические книги.

- Да брось, все мы так или иначе занимаемся магией.

- В смысле?

- В том самом. Миром нашим правит Хаос, бесцельный и непостижимый. Мы же никак не можем с этим смириться, поэтому изо всех сил пытаемся загнать этот Хаос в стойло законов и упорядоченности. Чтобы был во всем этом хоть какой-то смысл, хоть какая-то точка опоры. Но не тем ли занимаются и колдуны? Пытаются найти связи и закономерности и через них воздействовать на реальность. Иногда им кажется, что находят. Как и нам. Только все это – самообман.

- Постой, но как «самообман»? Уж тебе-то, медику, как не знать, что эти связи существуют?

- Конечно, существуют. Ровно до того момента, пока не придет более – или менее – умный врач и не докажет, что все мы жестоко ошибались.

- А по-моему, ты уже ерунду какую-то говоришь. И то, что солнце восходит на востоке, а заходит на западе – это тоже не закон? Его тоже можно будет когда-нибудь опровергнуть?

- Это не закон, это обычное словоблудие. Что есть твой восток? Место, где восходит солнце? Ну тогда, конечно, уроборосный закон «солнце восходит в месте, где восходит солнце» - всегда будет верным. Хоть и бессмысленным.

- Ай, ладно! - с досадой махнул рукой Ивар. – Порой мне кажется, что победить в споре тебе важнее, чем добраться до истины.

- Боже правый, я только что говорил ему про Хаос, отрицающий любые законы – а он мне вещает про какую-то истину!

«Отпусти ее! Слышишь?» вдруг услышал Ивар возмущенный девичий голос. Да так близко, что даже вздрогнул от неожиданности. Откуда здесь Нельке? И кто вообще такая эта Нельке?

С опаской покосившись на Дамиана – может, он тоже слышал этот заикающийся голосок? – Ивар, избавляясь от наваждения, тряхнул головой и неуверенно произнес:

- Ладно, оставим это. Так, стало быть, тебя все же выгнали за колдовство?

- Да не за колдовство, а за ars notoria, во-первых. Да и это – лишь предлог, если уж начистоту.

- Тогда за что?

- Магистра нашего я побил.

- Час от часу не легче! – улыбнулся Ивар. – Сколько новых граней таит в себе твоя пестрая личность. За что же ты его поколотил? За то, что не хотел соглашаться с тобой?

- Да нет, не за это. Приятеля моего он унижал постоянно. Насмехался при других схоларах, придирался всячески. Ну я и вспылил однажды.

- Да ты опасный человек, Дамиане! – в шутку попятился назад Ивар.

- Просто не люблю таких... мнящих себя невесть кем. Вылез из какой-то дыры, к ректору подластился, толики власти причастился – и пошел других гнобить! Хуже гниды лобковой.

- Понятно теперь, почему ты не спешишь обратно в Бордо, - кивнул Ивар. – Но неужели нельзя как-то исправить? Подать прошение о восстановлении, или как там это у вас делается?

- А, пустое. Не один он там такой мерзотник. Нет, не выйдет, даже если б я и захотел. А я не шибко-то и хочу.

- А если узнают в мэрии?

- Поэтому мне так и нужен этот чертов териак! От которого, кажется, пользы – как от кошачьих как.

- Тогда куда ты дальше, в Базас?

- Не знаю. Наверное. Вдруг на восточной стороне что-то да найду.

- Ну да, ты прав. Почему-то глаза любимой всегда кажутся больше, чем на самом деле.

- Что?! – оторопело вытянул лицо Дамиан.

Ивару на миг показалось, что он вообще не понимает, где находится. И почему на него так странно пялится его взлохмаченный приятель.

- Какой еще любимой? Ты что, сам с собой разговариваешь? – долговязый схолар осторожно приблизился, сверля его изучающим взглядом, словно диковинную пичужку.

- О чем ты? Я вроде ни слова не сказал, – отстранился Ивар.

- Та-а-к... Утро перестает быть добрым. То есть ты не помнишь, что только что говорил про какие-то глаза любимой?

- Я?! Дамиане, если тебе и впрямь нужно поправить здоровье, то стенной шкафчик – вон там!

- Мне поправить здоровье?! Хорошенькие дела! И что ты там постоянно сжимаешь за пазухой? Выглядит так, будто тебя вот-вот хватит сердечный удар.

Ивар непроизвольно выдернул руку из-под котты, словно уличенный в чем-то недостойном. «Да что ж это такое? Что за отраву я выпил вчера? Нужно срочно найти Лебеля и разузнать аккуратно, все ли с ним в порядке».

- Ты не знаешь, кто такая Нельке? – отводя взгляд, спросил он Дамиана.

- Нельке? Понятия не имею. Хотя нет, постой: кажется, так называл ты девицу, с которой болтал в винограднике. Хотя я могу и ошибаться: я же не знаю, о чем вы там щебетали.

«И печальные омуты глаз, и ее королевские плечи», снова вторгся в сознание назойливый гокет.

***

Свиток 2

- А раньше с тобой такого не случалось? – продолжая внимательно разглядывать Ивара, спросил Дамиан. – Чтобы ты сказал что-то, а через мгновение не помнил? И кто такая эта «любимая»? Мы уж столько знакомы, а ты ни словом не обмолвился, что у тебя есть зазноба. Да еще и с королевскими плечами, - с усмешкой добавил схолар.

«Откуда он мог узнать про плечи? Неужели я и впрямь произнес это вслух?» Ивар вдруг почувствовал, как невесть откуда прокравшаяся паника начинает трясти его изнутри.

- Мне нужно на воздух, - залпом осушив стоявший на столе оловянный стакан, он резко развернулся и стремительно направился к выходу.

***

Ледяные капли пота катились по лбу, застревая в бровях; внезапно одряхлевшие ноги отказывались подчиняться; внутри всё тряслось и ходило ходуном, словно подвешенное на тоненькой ниточке; левую сторону груди сковали цепи замогильного холода. Да что же это за напасть?! Или и в самом деле - конец? Вот так, ни с того ни с сего? Как глупо...

По счастью, странный припадок длился недолго. Дыша изо всех сил, животом, как учил когда-то Бельтион, Ивар вышагивал взад-вперед возле каменной лестницы, стараясь унять мелко дрожавшие ноги.

Колокол на капелле отбил третий час, но внутренний двор по-прежнему был тих и безлюден. Лишь в отдалении, у ворот, маячила фигурка вчерашнего стражника Жеральда, то и дело косившегося в сторону незваного чужака.

Однако куда запропастился Лебель? И стюард до сих пор не объявился.

Ивар вдруг увидел перед собой – отчетливо, как наяву – залитые солнцем поля родной Мегары. Откуда он мог их помнить? Видимо, отпечатались в памяти с далекого детства.

Внизу, со стороны моря, приближалась странная процессия: впереди - высокий надменный юноша с кифарой в руках, за ним – вереница резвящихся женщин разных возрастов: от юных дев до пожилых матрон. И чем ближе подходил тот молодой кифарист, тем сильнее было недоумение Ивара: кто он – тот, что стоит на горе, или тот, что поднимается в гору?

- Так и не появлялся стюард? – донесся из-за спины бархатный голос Адама Лебеля, мгновенно превративший берег солнечной Аттики в прохладный двор гиеньского замка.

- Не видел пока, - покачал головой Ивар. – Может, уже внутри?

- А друг твой где?

- В зале, где ж ему быть. Но вы как будто озабочены чем-то, святой отец?

- Скорее, озадачен. Да где ж этот чертов стюард бродит?!

- На что он вам?

- Ключи его мне нужны.

- А ваши что ж? – кивнул Ивар на связку ключей, висевшую на поясе каноника.

- Не подходят. Хотя знаешь... – Лебель в задумчивости провел рукой по гладко выбритому подбородку. – А ведь мы можем попробовать через залу.

- Попробовать что?

Каноник в нерешительности провел рукой по рукаву сутаны, разглаживая и без того безупречно ровную ткань.

- Не знаю, почувствовал ли ты сегодня странный привкус в воздухе?

- О да! А я уж думал, мне почудилось.

- Нет, не почудилось. Не первый день уже. И никто не поймет, откуда. Как будто из-под земли тянет. Народ уже всякий вздор болтать начал.

- Но при чем тут ключи стюарда?

- Как тебе объяснить... Вон, видишь старый замок с закатной стороны? Говорят, в скале есть подземные ходы, связующие его с новым замком. Не зря же это место прозвали «Изрезанной скалой». Я сегодня все закоулки обнюхал – и вроде как запах сильнее ощущается у старого замка. Там давно никто не живет, и двери все заперты. Может, даже уже и не осталось ключей. В общем, народ болтает, дескать, под старым замком есть какой-то грот Лоретты. Будто бы раньше, много лет назад, в нем был заточен мавританский колдун, который там же и помер. А недавно оттуда стали доноситься странные звуки и этот тошнотворный запах. Ну и принялись в народе судачить, что-де дух колдуна вернулся – и тому подобные глупости.

- И что же вы хотите?

- Развеять эти пустопорожние домыслы. И прекратить эту вонь, конечно.

Поднявшись в залу нового замка, они обнаружили там одного Дамиана, в глубокой задумчивости сидевшего за столом.

- Ну что, проветрился? – поднимаясь, спросил тот товарища. - Отступили твои наваждения?

- Наваждения? Что за наваждения? – заинтересовался каноник.

- Да ерунда, святой отец, - отмахнулся Ивар. - Еще неизвестно, кому тут что примерещилось. А может, всё из-за ваших запахов.

- Вы тоже чувствуете эту вонь? – наморщил нос Дамиан.

- Только что о ней говорили.

Ивар вкратце пересказал приятелю то, что услышал от Лебеля. Тот тем временем возился с ключами у небольшой окованной двери, ранее скрытой от глаз старым засаленным гобеленом.

- Нет, - наконец, выдохнул с досадой каноник. – И здесь ни один не подходит. Придется дожидаться стюарда.

- А что за этой дверью? – спросил заметно оживившийся Дамиан.

- Предполагаю, что спуск в погреба, – пожал плечами Лебель.

- И не боитесь в одиночку?

- Чего мне бояться?

- Мало ли чего. Колдунов тех же, – заговорщицки переглядываясь с Иваром, усмехнулся Дамиан.

- Не боюсь. Бывают под землей вещи и пострашнее колдунов.

- Это какие же?

- Ядовитые пары. Как в тех же заброшенных колодцах. В одной деревеньке в горах, к югу отсюда, несколько человек так умерло. Спускались по веревке и задыхались. Местные решили, что там сидел василиск. Хотя настоящая причина - в сотрясении Земли.

- Но вы же сказали, что они задохнулись? Или их завалило камнями?

- Задохнулись. Потому что землетрясения выпускают ядовитые пары из кишок Земли. А пары эти коррумпируют и отравляют воздух. Я лично считаю, что не только минеральными ядами, но и пестилентными тоже.

- То есть болезнь, по-Вашему, приходит из недр Земли? И нынешняя пестиленца тоже?

- Из недр Земли, из пагубного свечения планет - есть множество путей, по которым Господь ниспосылает стрелы гнева своего. Мне доводилось беседовать с разными людьми в различных местах, и многие из них упоминали о неких парах, поднимавшихся из земных щелей, незадолго до болезни. И еще о подземных звуках и грохоте. Когда Земля как будто мычит, как писал Аристотель. И солнце темнеет, как перед землетрясением. Сейчас многие винят евреев в отравлении колодцев, а я думаю, что не в евреях дело. Сама Земля их отравила.

- А в окаменелых людей вы верите? – по голосу Дамиана было непонятно, спрашивает ли он всерьез или со скрытой усмешкой.

- Что значит «верю»? – развел руками каноник. – Если про них писали Авиценна и Альберт Великий, как я могу не верить? Это уже не вера, а знание. Бывает так, что Солнце нагревает увлажненную дождями Землю столь сильно, что испарения в недрах ее образуют мощные завихрения и вызывают сотрясения. Которые выпускают наружу ядовитые минеральные пары, способные транссубстантивировать человека в камень. Мне рассказывали про одну альпийскую деревню, все жители которой в одночасье превратились в каменных истуканов. Да и в самом Писании сказано про жену Лота: оглянулась из-за спины его и превратилась в соляной столб.

Тяжелое дыхание, перемежающееся шелестом листьев, послышалось со стороны лестницы.

- Ну наконец-то, - с облегчением выдохнул каноник. – Где ты бродишь, друг мой, столько времени?

- Не моя вина, святой отец, - входя в залу с охапкой камыша, принялся оправдываться стюард. - Людишки совсем от рук отбиваются. Ему велишь, он головой машет, а в глазах – дерзость и неповиновение. Битый час прождал, пока эти пеньки камыш собирали.

- Нет ли у тебя ключа от этой двери? – указывая в темный угол залы, спросил Адам Лебель.

- Как не быть, вот же он, - стюард бросил камышовые стебли на пол и принялся отвязывать с пояса связку ключей. – Только на что вам в подвал?

- Запах зловонный чувствуешь ли?

- Ох, да. Думаете, оттуда? Но там же с основном винные бочки.

- Я слышал, что из подвала можно попасть в старый замок. Вроде как есть некий подземный лаз. Верно ли сие?

- Говорят, что есть, - напрягся стюард. - Но я сам ни разу не был. И вам не советую.

- Неужели не интересно?

- Нисколько. Да и слухи дурные ходят про эти гроты.

- И ты веришь в россказни простецов?

- Порой и простецы оказываются правы.

- Жаль, – сокрушенно покачал головой каноник. А я хотел попросить тебя об одолжении - спуститься со мной.

- Простите, святой отец, но не мое это дело. Попросите лучше Жеральда. Или я могу конюхов позвать.

- Не надо. Занимайся своими делами. Жеральда я сам попрошу. – Адам Лебель укоризненно покачал головой и направился к двери.

По тому, как быстро возвратился каноник, и по его погрустневшему лицу было понятно, что стражник тоже не изъявил желания спускаться в сырые подземелья.

- Могу я с вами пойти, - неожиданно вызвался Дамиан. – Одному лезть под землю небезопасно.

- Благодарю, – сдержанно кивнул в ответ Лебель. – Но сначала надо осмотреть подвал: вдруг там и нет никакого хода.

Влекомый любопытством, Ивар тоже спустился по узким неудобным ступенькам в темноту винного погреба, вслед за каноником и Дамианом. И вправду, зловонный запах как будто усилился. Чем же это воняет? Не то серой, не то тухлыми яйцами. Сложно понять, особенно в сочетании с терпким ароматом старых дубовых бочек.

Масляная лампа каноника с трудом освещала заплесневевшие стены подвала. Довольно долго они бродили так в полутьме, пока наконец рука Ивара не нащупала что-то, напоминавшее дверной засов. Который, правда, оказался столь сильно приржавевшим, что пришлось подниматься в залу и посылать стюарда за топором.

Очищенный от ржавчины, засов не сразу, но поддался. Не успели они приоткрыть дверь на ширину ладони, как едкий запах буквально шибанул в нос. В том, что он тянется оттуда, из глубин подземелья, не оставалось никаких сомнений. Но что может порождать подобную вонь?

Лестницы вниз не было, пришлось с превеликой осторожностью спускаться по вытесанным в скале уступам, держась за веревку, предусмотрительно захваченную Иваром. Слабый огонек масляной лампы угасал на глазах, задыхаясь в тесноте каменного мешка.

Кажется, каноник уже пожалел о своем решении спускаться в эту стылую пещеру. Дамиан же, напротив, оживленно осматривал и ощупывал стены, словно его дальнозоркие глаза в темноте видели лучше, чем при солнечном свете.

- Посветите сюда, святой отец! Вот здесь! – полушепотом попросил он каноника. - Видите?

Там, куда указывал длинный костлявый палец Дамиана, Иван не сразу, но разглядел странный знак, похожий на птичью голову. А рядом с ним и другие: треугольник, змею, греческую «омегу»...

- Что это за тарабарщина? – тоже переходя на шепот, в изумлении протянул каноник. – Откуда они здесь?

Гулкий протяжный звук донесся из глубины подземного коридора. Ивар вздрогнул и обернулся. Никого. Лишь темень вокруг, тяжелое дыхание спутников и все усиливающаяся вонь.

- Может, и вправду не стоит? – голос каноника внезапно стал хриплым и надтреснутым.

- А я бы рискнул, - упрямо возразил Дамиан. - Может, мы в полушаге от разгадки? Сколько там до старого замка – шагов двести, больше? Наверняка уже половину прошли. Если, конечно, это туннель ведет к старому зам...

И снова гулкий звук сотряс подземные своды. Вслед за которым послышалось приглушенное шипение, долгое, извивающееся.

- А если там змеи? – прошептал Ивар, раздираемый с одной стороны страхом, с другой – нежеланием его показывать.

- Ты когда-нибудь слышал, чтобы змеи били в колокол? – Похоже, Дамиану и впрямь было весело. Неужели он совсем не боится? Или умело скрывает?

- Ну чего встал? Иди уже! – раздраженно подтолкнул Ивар приятеля.

Ухающие звуки больше не доносились, но чем дальше шли они по подземному туннелю, тем отчетливее различали клокочущее шипение, сопровождаемое тихим монотонным гулом.

- Похоже, никакие это не змеи, - внезапно остановился Дамиан. – Там дверь. Дайте топор.

- Посторонись, я сам! – отодвигая приятеля в сторону, Ивар осторожно приблизился к деревянной двери. Прильнув глазом к одной из щелей, он смог разглядеть за дверью слабое свечение и чью-то раскачивающуюся тень, что-то бормотавшую вполголоса на незнакомом гортанном наречии.

- Зря ты шутил про колдунов, Дамиане! - Ивар вставил топорище в щель дверного проема и надавил что было сил. Хилая дверь - как оказалось, незапертая даже на крючок - с визгом отлетела в сторону, обнаружив за собой странное зрелище.

Скрючившийся над низким столом колдун, в лоскутном балахоне до пят, наглухо замотанной голове, со стеклянной маской вместо лица, дернул рукой и плеснул в раскаленную печь своей дьявольской смеси. Зловоние, тут же наполнившее клетушку, было столь сильным, что Ивар едва не лишился чувств. Колдун же, вместо того чтобы спасаться бегством, уставился на вторженцев сквозь мутное стекло и вдруг завопил как оглашенный:

- О, нет! Яйцо! Какого дьявола?! Боже, за что?!

***

- Вы кто такие?! Какого черта вам нужно? О нет, не может быть! Мое яйцо!

Застигнутый ими колдун, казалось, вот-вот расплачется. То и дело дуя на обожженную левую руку, правой он пытался соскрести в кучу почерневшие осколки какой-то банки, только что разлетевшейся на куски. При чем здесь «яйцо», Ивар так и не понял: ни на столе, ни рядом с ним не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего яйца.

- Какая нелегкая вас принесла? - срывая с головы стеклянную маску, злобно шипел безумный колдун. – Я же просил мессира графа! Он обещал! А теперь – все заново! Вы даже не представляете, олухи, что натворили...

Если это и вправду был колдун, подумал Ивар, то, похоже, совсем выживший из ума. Вместо того чтобы просить о пощаде, еще и наскакивает на них.

- Мое имя – Адам Лебель, - отодвигая Ивара в сторону, выступил вперед каноник. - Я - доверенное лицо графини де ля Мот. А вот что делаешь ты, презренный суфлер, на территории замковых владений – об этом ты скоро расскажешь графскому палачу!

- Графини? – легкое презрение послышалось Ивару в голосе колдуна. – Это с вас, негодяи, молодой граф спустит шкуру – за то, что помешали выполнить его поручение!

- И давно ли ты лицезрел молодого графа? – усмехнулся Лебель.

- Давно, не давно - не ваше дело! Убирайтесь отсюда!

- Нет, вы только посмотрите, каков наглец?! – возмутился каноник. – Ивар, будь добр, сходи за Жеральдом. И пусть прихватит с собой палача. Хотя нет, постой!

Лебель на мгновение задумался, обвел взглядом закоптелые стены каморки, после чего строго спросил колдуна:

- Как ты проник сюда? И кто приносит тебе еду?

- Я не произнесу ни слова, пока не увижу мессира графа! – бесноватый старик с вызовом уставился на каноника своими подслеповатыми глазками, наполовину сокрытыми за набухшими мешками век. Небольшого роста, щуплый, с тонкими пальцами, скрюченными, словно птичья лапка, впалыми щеками и всклокоченной бородой пепельного цвета – он скорее походил на узника, чем на злонамеренного колдуна.

- Я бы на твоем месте не спешил его увидеть, - уже не скрывал насмешки Лебель. - Попасть в лучший мир ты всегда успеешь.

- Врешь! – с остервенением выкрикнул колдун хриплым гортанным голосом. – Я лишь недавно разговаривал с ним, вот как с тобой!

- И тем не менее, – спокойно ответил каноник. – Четвертого дня Господь прибрал к себе душу молодого графа, да будет небесный суд над ним милостив и справедлив. Так что надеяться на заступника тебе не стоит – даже если ты и не соврал нам про его поручение. И, кстати, в чем же оно?

- Да уж понятно, в чем, - прозвенел насмешливый голос Дамиана. - Magnum opus*, так ведь? Ну и как, преуспел в златоделии?

* Лат. «великое делание».

- Ты еще кто такой? Слышал звон, да не знаешь, где он? – злобно сверкнул угольками глаз бородатый колдун.

- Конечно, рассказывай тут! Все вы на словах великие адепты, на деле же – лишавые гриффолино.*

* Персонаж «божественной комедии» Данте, алхимик, осужденный в десятый круг Ада.

Свиток 3

- Какие еще гриффолино?

- Ну вот, ты даже «Комедию» не читал – о чем с тобою говорить?

- Сам читай своих хризостомных флорентийцев! И всю ту чушь, что они насочиняли про мир иной.

- Стало быть, все-таки читал? А если не золото, то что?

- Граф меня подрядил, перед ним мне и отчет держать. А не перед тобой.

- Так ты хочешь сказать, что давно сидишь здесь со своими склянками? – каноник в задумчивости рассматривал стол с высокой башенной печью, небольшую наковаленку, сваленные в углу дрова, кусок ржаного хлеба на куске грубой холстины. - Но кто приносит тебе еду? И как ты выбираешься наружу? Поверь, лучше ответить на эти вопросы мне, чем палачу.

***

Похоже, слова каноника о смерти молодого графа немного сбили с колдуна налет самоуверенности. По крайней мере, голос его уже не звучал столь дерзко и вызывающе.

- Давно, - односложно бросил он. – Еду спускает слуга. Наружу мне незачем.

- Как давно?

- Откуда мне знать? Месяц или два. Часов у меня здесь нет. Окон тоже.

- Ты лжешь, - покачал головой каноник. - Если бы ты сидел здесь столь долго, в замке давно бы уже почувствовали твою алхимическую вонь. Но мы уловили ее лишь пару дней назад.

- Во-первых, никто не давал тебе права обзывать меня алхимиком. Даже твоя сутана. Во-вторых, я не знаю, что вы там уловили. Граф сказал мне, что здесь отменная вытяжка. Правда, недавно я и сам почувствовал, что что-то не так. То ли мертвая птица застряла, то ли еще что. Может, аисты. Они любят жар наших атаноров.

- Наших? Стало быть, ты здесь не один?

- Странный вывод. Разумеется, один. Настоящий философ всегда один. Лишь кривляющиеся скоморохи склонны сбиваться в стаи.

- А что за слуга спускал тебе пищу и вино? Он может подтвердить твои слова?

- Конечно, может. Правда, лица его я не видел. Голос только. Вон через люк в потолке спускал. Высоко, лица не разглядеть.

- А если бы он вдруг пропал – как бы ты выбирался?

- Через ту дверь, что вы только что выломали. Но это в самом крайнем случае, при пожаре или угрозе голодной смерти. Так я обещал графу.

Каноник внимательно разглядывал гранитные жернова на столе, измазанные белым порошком, корзину в углу с привязанной к ней веревкой, уходившей высоко вверх, под потолок. Как будто всё подтверждало слова сумасбродного старика.

- Мы должны удостовериться, что ты и в самом деле не колдун. И что не хранишь при себе ничего богохульного.

- Удостоверяйтесь, коль должны. Omnia mea mecum porto.*

* Лат. «всё свое ношу с собой».

- А что это за белый порошок на гранитной мельнице? – поинтересовался Дамиан, пока каноник перебирал сваленный на полу хлам: черепки, куски стекла, обломки песчаника и неизвестной горной породы розоватого цвета.

- Шарантская глина, - нехотя ответил старик.

- Глина?

- Да, глина. Ты глухой или недалекий?

- И зачем тебе глина?

- А зачем тебе голова? Для глупых вопросов?

- Что же в них глупого? – без малейших признаков гнева пожал плечами Дамиан, обычно болезненно самолюбивый. – Разве глина бывает белой?

- Как видишь, бывает.

- Ну допустим. Однако, если ты и в самом деле философ, скажи, что думаешь про пятую сущность, квинту эссенцию?

- Кто ты? – подозрительно покосился на Дамиана старик.

- Магистр медицины из Монпелье. Помощник мэра Бордо, мессира Биская, с особым поручением от него.

- Давно ли ваши мэры стали интересоваться пятым элементом?

- С тех пор, как пришла пестиленца.

Старик скептически поджал губы, буркнул что-то себе под нос, затем, неодобрительно косясь на каноника, ответил:

- Что ты хочешь от меня услышать? Читай Аристотеля.

- Читал, и не раз. Но меня интересуют взгляды практических людей, сведущих в минеральной философии. Таких, как Иоганн из Рупесциссы, например, - Дамиан сделал вид, что произнес это имя между делом, впроброс. Но лишь слепой не заметил бы, как дернулась всклокоченная борода старика.

- Тебе ведь знакомо это имя? По глазам вижу, что знакомо, – насел на заточника долговязый схолар.

- Да хоть бы и так – что с того? Ну, виделись пару раз. Святой отец, ты все осмотрел? Доволен? Я уже могу избавить себя от вашего докучливого общества?

- Нет, - мотнул головой каноник. - Мы не может позволить тебе остаться здесь. Графиня наверняка не одобрит твоих опытов с порошками. Но и обвинить тебя пока что не в чем. Значит, придется дождаться ее приезда. Или хотя бы приезда кастеляна. Пусть он и решает, как поступить с тобой.

- Значит, это правда - про смерть молодого графа? – цепляясь за последнюю надежду, ослабевшим голосом прохрипел старик.

- Так мне сообщил кастелян. Тело должны привезти со дня на день. Собирай свои пожитки и ступай за моими друзьями, - кивнул Адам Лебель в сторону Ивара и Дамиана. - А я пока посторожу слугу.

***

Но как он мог промахнуться? И откуда только взялся тот чертов увалень?

Стараясь унять колотившееся сердце, Джон напряженно вслушивался в темноту ночного леса. Голоса. Шагов двести. Похоже, отдаляются. Если верить этой предательской темени.

Лежавший рядом Томас осторожно приподнял голову над пахучими лапами папоротника, нависавшими над землей влажным бархатным ковром.

- Видишь кого? – Джон с досадой потрогал рассеченную тетиву, безжизненно болтавшуюся на ставшем вдруг бесполезным луке. Еще пару дюймов, и лезвие того бородача дотянулось бы до его шеи.

А ведь всё шло так гладко! Что же делать, что же теперь делать, Джон?!

В первый раз он нарушил приказ. Проклятая самонадеянность! Как теперь объяснить всё барону Буршье? Он ведь даже не узнал в точности, сколько их, этих бродяг. Которые, похоже, не столь уж и безобидны.

С другой стороны, теперь он точно знает, что принцесса жива. И, кажется, не слишком боится своих похитителей. Даже вон голос на них повышает. Джону не удалось расслышать, о чем она спорила с громилой в кузнечном фартуке, но то явно не был робкий лепет испуганной пленницы.

- Похоже, они потеряли нас, - еще раз прислушиваясь к шорохам ночного леса, прошептал Джон. – Дергаем, дружище! Нужно предупредить Майлуса и псаря.

Времени на подбор спутников у него почти не было. Томас согласился сразу. Старый добрый друг. Несмотря на свои двадцать пять. Один из немногих, на кого всегда можно положиться. Майлус поначалу отбрыкивался, но Джон все же убедил его. И в самый последний момент под руку попался этот Аршамбо, бедовый паренек из местных, немного знавший их язык.

С дубильным чаном всё вышло как по маслу. Дерзкий план сложился в голове мгновенно. «Никогда не думал, что во мне скрывается гистрион», усмехнулся Джон, ловко перепрыгивая затаившиеся в лесной траве коряги. «Тот хлыщеватый Гастон даже ничего не заподозрил».

Немного покатавшись на земле, изображая перебравшего пьянчугу, Джон проводил взглядом скрывшегося в воротах южанина и тут же направился к себе в хижину. Угрозами и посулами выманил у хозяина чистую деревенскую одежду, прихватил с собой измазанный дубильной жижей чепец, затем поспешил к дому старшего выжлятника. По счастью, тот оказался на месте. Вместе со своей странной собачкой, о которой подвыпившие псари рассказывали всякие небылицы. Что она и не скалывается никогда, и нюх тончайший, и чуть ли не умней человека. Пришлось, правда, пообещать старику три шиллинга. Совсем обнаглел: цельная свинья, и та дешевле стоит. А тут всего на один вечер. Правда, собачка с лихвой отработала свои деньги.

После чего оставалось лишь набрать спутников, готовых нарушить приказ самого барона Буршье. Томас согласился сразу.

В принципе, Джон рассчитал все верно. До самого последнего момента, пока из темноты не выскочила та уродливая кошка.

Шошо – так звали белую собачку старшего выжлятника – понюхала измаранный чепец и тут же взяла след. И поводок ей действительно не требовался. Со стороны все выглядело так, будто разморенный жарой крестьянин неспешно прогуливается по полю со своей дворняжкой. Южанин давно скрылся из виду, но Джона это ничуть не беспокоило. Вряд ли бродяга скинет шоссы посреди поля и дальше пойдет нагишом. А покуда не скинет – никуда он от нас не денется. Верно, Шошо?

Томас, Майлус и Аршамбо двигались где-то далеко позади, держась, как и наказал Джон, на почтительном расстоянии друг от друга. Тропинка через поля вела на восток. Как и следовало ожидать. Остается надеяться, что этот Гастон не приведет их к замку какого-нибудь французского сеньора. А если барон прав, и это и впрямь дело рук французов? Ну, по крайней мере, нам будет известно имя.

Но они наверняка расположили по дороге как минимум один дозор. Одинокий крестьянин с собачкой вряд ли привлечет внимание, а вот два лучника, следующие тем же путем... Значит, нужно обнаружить дозор первым.

Или лучше дождаться вечера и пройти по следу в темноте? А если они снимутся с места? Или что еще?

Джон изо всех сил пытался запомнить приметы местности. Но уж слишком все однообразно вокруг: поля, лесные опушки, снова поля. В первый раз он пожалел, что почти не умеет писать. Сейчас бы ему пригодилась эта забава богатеньких эсквайров. Если б, конечно, под кустами нашлись чернила и кусок пергамента. Значит, придется положиться на память. Азбука – убийца памяти, как говорил его покойный родитель.

Уже ближе к вечеру Джон заприметил вдалеке устало ковылявшую крестьянку с корзиной на голове. Женщина слишком поздно заметила его, когда бежать уже не было смысла. Но Джон сразу дал понять, что не замышляет ничего дурного. Просто заблудился и хочет узнать, где находится. С трудом подбирая гасконские слова, он все-таки разобрал из путаных речей крестьянки, что на севере имеется бастида Совтер, а на востоке будет какой-то Монсегюр.

- А река? Есть рядом река?

- Перед Монсегюром будет река. И еще большая на юге.

«Если пойти вдвоем, изображая парочку – вызовет меньше подозрений», прикинул Джон. Однако все его солдафонские попытки обольстить селянку окончились ничем. Испуганно вращая глазами, она лишь бурчала что-то в ответ и вскоре свернула в сторону мелькнувшей в отдалении мызы – явно не туда, куда направлялась.

Сколько он уже бредет по этим бесконечным полям? Миль пятнадцать, не менее. Палящее солнце постепенно смиряло свой пыл, склоняясь к закату. «Солнце за спиной – это хорошо; как тогда, у Креси». Периодически Джон останавливался, чтобы осторожно проверить, появится ли вдалеке фигурка Томаса.

«Если бы я ставил дозор – то где? Чтобы успеть добежать до своих. Скорее всего, треугольником. Или какая-та преграда на местности. Но пока не видно никаких преград».

Из небольшой сосновой рощи на холме послышалось хлопанье крыльев и надсадные крики ворон. Кто-то явно вспугнул их. Зверь или человек? А рощица-то приметная. Возвышается словно замок над окрестными полями. Если где и ставить дозор – то лучше места не найти.

Джон снял соломенную шляпу, вытер пот со лба и, развернувшись в сторону заходящего солнца, принялся обмахивать лицо. Умная Шошо застыла в паре ярдов от него, часто и размеренно дыша. Появившийся вдалеке Томас заметил условный знак и тут же остановился. Глазастый, чертяка, не теряет хватки!

Снятая шляпа означала «стоять на месте и ждать моего прихода». Кажется, они уже почти у цели. Как узнать, есть кто там, в той роще, или нет? А незачем узнавать! Мы просто обойдем ее. С севера и с юга. И снова выйдем на эту тропинку, по очереди, один за другим. Вон там, на той стороне долины, в паре миль отсюда. Главное – успеть до темноты.

Так и сделали. Джон пошел прямо, по тропинке мимо рощи, Томас обогнул долину с севера, а Майлус и Аршамбо – с юга.

Тропинка давно растаяла в высокой траве, но Шошо по-прежнему вязко держала след. Да уж, дубильную вонь сложно утаить среди ароматов клевера и рогоза. Только когда переходили речку, слегка задержались. Но тот южанин даже не юлил особо – просто прошелся с десяток ярдов вверх по реке. Для Шошо такие фокусы – на один зубок.

В навалившейся на пролесок темноте пронзительно крикнула выпь. Или не выпь? Джон перевел вопросительный взгляд на Аршамбо:

- Что за птица?

- Особенная, - с усмешкой ответил псарь. – Без крыльев, перьев и хвоста. Человек называется.

- Оттуда? – кивнул головой Джон в сторону леса, забирая у Томаса лук со спущенной тетивой.

- Оттуда, - подтвердил Аршамбо.

Накинув тетиву и приладив к поясу колчан, Джон, чуть помедлив, велел:

- Мы с Томасом пойдем глянем. Вы пока побудьте здесь, прикройте тылы. Если появится кто непохожий на селянина – стреляйте. А еще лучше - ножом, чтобы без писка. Майлус умеет.

- И долго вас ждать?

- Недолго. Будем двигаться постепенно. Проверим на пятьсот шагов – вернемся. И так дальше.

Но возвращаться им не пришлось. Шагов через триста из темноты донесся высокий женский голос с до боли знакомыми оборотами. А вскоре Джон разглядел и саму принцессу, о чем-то спорившую с высоким мускулистым головорезом в кузнечном фартуке. Фартук? Почему фартук? Что у них здесь за игры?

А вон и еще один, с бритым затылком и в черно-красной котте. Если их всего двое, плюс тот Гастон, что приходил в замок – вопрос можно будет решить прямо сейчас. Две стрелы – и опля, как выражаются местные.

Но уже через мгновение Джон понял, что парой стрел здесь не обойтись. Где-то в отдалении послышались еще голоса. Вроде как спорят о чем-то. Жестом поманив Томаса за собой, Джон осторожно, стараясь не хрустеть сухими ветками, двинулся в направлении шумевших в лесу голосов.

На небольшой поляне у реки сидели три тени. Один голос он узнал сразу – тот самый южанин Гастон. О чем-то рассказывает двум другим. Лиц не разглядеть в темноте. Потом пришли еще двое. Те самые, что были у костра, или другие? Джон решил подкрасться так близко, насколько было возможно. Говорят на северном наречии. Это уже хорошо. Что-то можно будет разобрать.

«И все же я был прав», подумал Джон. «Если это люди Филиппа, то я – флорентийский барон. Обычные бродяги, еще не осознающие, сколь дорого им придется заплатить за свою безумную выходку».

Одна из теней отделилась от остальных и медленно двинулась в направлении Джона и Томаса, притаившихся за колючим кустом.

«Да чем воняет-то?» услышал Джон французские слова, словно обращенные к нему самому.

Из темноты что-то ответили. Тень развернулась, издала странный звук и пошла обратно к приятелям. Несмотря на сжатый в руке лук, Джон с облегчением выдохнул. Слишком неудобно стрелять отсюда, из-за кустов.

Тени продолжили спорить о чем-то. Лишь одно слово Джон сумел разобрать из их речи – «лучник». Одно из первых слов, выученных им на нормандском наречии.

Два желтых глаза, неожиданно вспыхнувших в ночи, заставили его вздрогнуть. «Рысь?» пронеслась в голове первая мысль. «Да нет, просто кошка. Длинная уродливая кошка. Откуда она здесь?»

Почти одновременно с вспыхнувшими во тьме глазами послышалось протяженное угрожающее шипение.

«Там кто-то есть», узнал Джон голос первого вора.

«Пойду проверю», с кряхтением ответил ему другой вор, поднимаясь с земли.

Джон молча взглянул на Томаса, кивнул и, резко выпрямившись, направил лук в сторону приближавшейся тени.

А дальше, словно из ниоткуда, выскочил тот увалень в деревенской рубахе. Вор, в которого метил Арно, в два прыжка оказался возле Томаса, достал из ножен длинный меч и принялся размахивать им направо и налево. А возле самого Джона выросла тень рослого бородача с длинным ножом в руке. Еще мгновение – и Джон успел бы спустить тетиву. Но бородач опередил его. Нож просвистел совсем рядом, в паре дюймов от шеи. Пришлось пожертвовать луком - точнее тетивой – чтобы закрыться от удара.

«Отходим, живо», выкрикнул Джон, видя, как отбивается Томас от рассекающего воздух меча.

Свиток 4

***

- Дай-ка взгляну. - Арно осторожно повернул пробитую стрелой ладонь, пытаясь разглядеть тип наконечника. - Потерпи, Мартен, сейчас вытащим. Только огонь раздуем. Хворост есть?

В ответ – лишь тяжелое дыхание Мартена и напряженный взгляд Аррамона, сверлившего арбалетом ночную тьму.

- Бидо? Ты где? Кто-нибудь видел Бидо?

- Наверное, с остальными побёг, - неуверенно предположил Аррамон.

- Давай быстро за ними! Вертай всех сюда! Пока их там не переловили по одиночке. Или не перестреляли.

- А с ней что? – кивнул Аррамон в сторону сидевшей у костра Ниссы.

- А с тобой что?! – взъярился Арно. - Внезапная глухота? Ну же, быстрее!

Вскоре, один за одним, товарищи Арно вернулись на поляну, к бессильно догоравшему костру. Похоже, это все-таки была не засада. Но что тогда? Кем были те нападавшие? Один из них кричал на английском, это точно. Арно еще что-то помнил из своей университетской жизни. Не столько слова, сколько саму речь на слух.

- Сколько их? Кто-нибудь разглядел? Во что одеты? Может, говорили что-то?

Напрасно ждал он ответа: все как один молчали, тяжело дыша и напряженно всматриваясь в темень. Лишь Рослав, задумчиво проведя рукой по бороде, обронил:

- Я видел двоих. Оба с длинными луками. Один лук я порезал.

- И куда они делись?

- Сбежали, - шумно выдохнул Гастон. – Я зацепил одного мечом. Кажется. А чего это Мартен наш там скрючился?

- Аррамон, ты ведь у нас подкован в лекарском деле? - Оставив без ответа вопрос Гастона, обратился Арно к велинскому кузнецу.

- Наконечник достать? Можно. Только свет нужен.

- А если до утра подождать? Не хуже будет? Не загноится?

- Кто его знает, что у них там за стрелы. Может, белой чемерицей мазанные или еще какой дрянью. Лучше поспешить.

- Ну так чего стоишь? Ждешь небесного знамения?

Пока Аррамон возился возле глухо постанывавшего Мартена, Арно, скользнув взглядом по Ниссе, испуганно сжавшейся у костра, спросил у леонца Керре:

- Ты точно не видел никого, кроме того человека с собакой?

- Да с какой там «собакой»? Так, жучка мелкая, бабья радость.

- Ты вопрос слышал?

- Никого, – упрямо мотнул головой Керре. – Мужик тот и крестьянка с ребенком. Больше никого не было.

- Но откуда-то же ни появились...

- Ты думаешь, они из замка? – недоверчиво протянул Гастон.

- Нет, ветром надуло! Сначала тебя будто бы случайно обрызгивает какой-то лучник, потом по тропе идет человек с собакой, а потом на нас нападают эти англичане. И какая же может быть между всем этим связь? – язвительно поинтересовался Арно.

- Но постой... Если их было всего двое – на что они рассчитывали, нападая на пятерых в темноте? Так нелепо рисковать жизнью своей при...

- Придержи коней, Гастон! – перебил приятеля Арно де Серволь. - Всему свое время. Люди и без того взволнованы.

- О чем это вы? – почуял подвох Керре.

- Потом, всё потом. На что рассчитывали, говоришь? Может, на то, что мы побежим за ними и они переловят нас поодиночке. А может, еще на что – теперь мы вряд ли узнаем. Ну что там, Аррамон? Получается?

- С зазубринами, зараза! – послышалась сдавленная ругань кузнеца. – Похоже, в жилах застряла. Резать придется. Но точно не ночью.

- А кровь затворил?

- Вроде да. Вино есть у нас?

- Не поздновато ли для пирушки? - попытался пошутить Гастон.

- Рану обмыть, - осадил его взглядом Арно.

- О, черт! Опять закровянила.

- Дай-ка я попробую, - отложив на землю посох, Бидо неспешно приблизился к Мартену, взял в руку его пробитую стрелой ладонь и принялся вполголоса нашептывать на латыни: - Да пре¬будет кровь в тебе, как Христос сделал в себе. Да пребудет кровь в твоих венах, как Христос в своих муках. Да замрет кровь, как Христос, когда был распят. Аминь! Да пребудет кровь в тебе...

Керре принес плетенку с бултыхавшимися на дне остатками вина, протянул Аррамону. Тот, скептически понюхав из горлышка, смочил полоску ткани, оторванную от рубахи Мартена, и принялся наматывать ее вокруг торчавшего наконечника.

- Вино – дрянь. Живица нужна, сосновая или еловая. А лучше – белокопытник. Эй, Улус, подь-ка сюда! – обращаясь к Рославу, крикнул Аррамон. - Говорят, ты в ночи видеть умеешь. Белокопытник знаешь, как выглядит?

- Увижу – сорву, - донесся из темноты спокойный голос.

- Нужно уходить отсюда, - зачем-то размахивая бракемаром, пробурчал Гастон. - Слышишь меня, Арно? И как можно скорее. А ведь я говорил тебе, предупреждал! А ты мне – «не дергайся», «не дергайся». Вот и донедергались!

- Не гоношись. Криком делу не поможешь. Бидо, вешай мешки на коней и запрягай. Телегу тут оставим. Вместе с твоими шоссами, Гастон. Скидывай их, да поживей!

- И в чем же я пойду? – покосившись на Ниссу, в недоумении вытянул лицо тулузец.

- Брэ себе скрути, придумай что-нибудь, - раздраженно ответил Арно. – Если стесняешься нашу гостью, то зря. Вряд ли тебе удастся ее впечатлить - что в портках, что без порток.

- Мы что, потащим ее с собой?! Да ты с ума сошел!

- Нисколько. Просто ставки слегка повышаются.

- Кто-нибудь объяснит мне уже, в чем дело? – повысил голос Керре.

- Не знаю, что ты задумал, Арно, но, по-моему, они имеют право знать. И решать!

- Да что знать-то? – продолжил допытываться леонец.

- А то! Что никакая это не племянница капталя. А самая что ни на есть английская принцесса! Так ведь, Ваше высочество? – Комично разведя руки в стороны, Гастон согнулся в издевательском поклоне. - Или как Вас там правильно титуловать? Ваша Милость?

Арно с усмешкой наблюдал, как вытягиваются лица его товарищей - по мере того, как до них доходил смысл сказанного.

***

Догоравшие звезды тихо таяли в подернутом дымкой небе; далекий восток понемногу озарялся светом нового дня. Поднявшись на небольшой пригорок, Арно жестом отдал приказ о привале. Отсюда, с возвышения, отлично просматривалась та широкая, покрытая лесом долина, которую они только что пересекли.

- Ну что, Мартен? Болит рука?

- Саднит, - промычал Мартен.

- Ничего, терпи. Аррамон сейчас вытащит. Белокопытник так и не нашли?

- Разве ночью что найдешь, - ответил Аррамон, приближаясь к раненому с длинным ножом и палкой, обмотанной жутковатой тряпкой: бурые винные пятна на ней казались спекшейся кровью. – Да и не нужен он уже особо. Сейчас бы лист белладонны...

- Подожди, - Бидо рукой остановил кузнеца. – Сперва нужно заговор трех добрых братьев прочесть.

Затем, склонившись над Мартеном, принялся нашептывать историю про то, как три брата встретили Христа на Елеонской горе, как дал он им оливкового масла, клок шерсти агнца и поведал заговорные слова Лонгина.

То ли заговор Бидо помог, то ли Аррамон и вправду что-то смыслил в хирургических делах, но зазубренный наконечник вышел довольно быстро; Мартен лишь пару раз глухо простонал сквозь зажатую зубами тряпку.

- Вот и все. – Довольный собой, Аррамон, поднял наконечник на свет и принялся его разглядывать. - Иди теперь к ручью, смой кровь и возвращайся: будем перетягивать.

- Арно, мы что, так и будем делать вид, что ничего не произошло? – не выдержал, наконец, Гастон, кивая в сторону Ниссы. - За каким лядом мы тащим ее с собой? Особенно после нападения. Те двое наверняка уже добежали до Беножа и все рассказали. К полудню здесь будет целая орава лучников!

- Ты же сказал, что видел в замке только троих лучников?

- А скольких не видел?

- Вот именно – скольких? Дай-ка подумаю. А, вспомнил: у нас же есть с собой целая принцесса. Может, она сама нам и расскажет? – Арно де Серволь повернулся к Ниссе и с насмешливым поклоном произнес: - Сердечно просим, Ваше оцарапанное Высочество!

- Что вам от меня нужно, мессир Арно? – глядя исподлобья на обступивших ее бродяг, вполголоса спросила девушка.

- Взаимности, юная леди, взаимности. И, кстати, почему Нисса? Насколько я помню, у английского короля имелась дочь по имени Жеанна.

- Джоанна, - поправил его тонкий девичий голос.

- О, это в корне меняет дело! Так почему все-таки Нисса?

- Так зовут меня близкие.

- Вот как? Тогда позвольте тоже называть вас так. Ведь ближе нас здесь нет никого на многие мили окрест.

- Вы затеяли очень рисковую игру, мессир. Надеюсь, вы понимаете это. Бывают вызовы, которые не оплатить монетой.

- А я люблю рисковые игры, - улыбнулся Арно улыбкой довольного кота. - Если ставка того стоит.

- А про нас ты не забыл? – возмущенно прогудел Гастон. – Давно ли ты начал решать всё единолично?

- И в самом деле, Арно, - поддакнул приятелю Керре. – Так дела не делаются.

- В новых обстоятельствах, - растянув и без того тонкие губы, отчеканил Иоганн, - я не могу считать наш договор действительным. И вынужден истребовать присталую мне часть.

- Ого! – воскликнул Арно. – Какой чуднослаженный мотет! Как называется, «Стенанья испуганных»?

- Дело не в испуге! – начал заводиться Керре. – А в трезвой рассудительности. Неужели алчность застила тебе глаза? Ты же сам всегда говорил, что...

- Алчность здесь не при чем! – отрезал Арно. – Как справедливо заметила наша августейшая гостья, бывают вызовы дороже монет. И что же так напугало ваши трепетные души? Громкий титул? Ну так мы не под стенами Виндзора. Ну соберут в Беноже лучников, ну пройдутся еще разок по окрестным лесам – и что? Двоих мы уже прогнали пинками под зад – прогоним и остальных. Если, конечно, дотянутся.

- Это безрассудство, Арно! Я не верю своим ушам! – Гастон раздраженно стучал палкой по голым икрам, нисколько не чувствуя боли. Негодующее лицо тулузца сильно не вязалось с нелепым видом его наспех скрученных брэ. – А дальше что? В Бенож я больше не пойду, дураков нет!

- Тут ты прав, герольд в подштанниках выглядит крайне непочтенно, - улыбнулся Арно.

- Он еще и смеется, вы только гляньте! Ему, видите ли, весело!

- Веселый нрав отгоняет хвори. Да и с чего мне грустить? Разве только с того, что мои друзья не блещут дальновидностью.

- А ты прямо блещешь! Аж ослепил тут всех!

- Мой возмутительный Гастон, вместо того, чтобы сотрясать понапрасну телесные жидкости, посторожи лучше нашу гостью, покамест мы с остальными обсудим наши дальнейшие планы.

- Ну уж нет! – решительно мотнул головой тулузец. - Второй раз твой фокус не пройдет. Пусть Рослав ее сторожит. Или Иоганн. А я сам хочу услышать, что за очередная блажь влетела тебе в голову.

Отойдя на пару десятков шагов, Арно подождал, пока вокруг него соберутся все его товарищи, после чего, понизив голос, произнес:

- Я надеюсь, вы не настолько глупы, чтобы думать, что я буду распространяться о своих планах при нашей высокородной пленнице.

- И какие же это у тебя планы? Дождаться, пока нас всех тут не перекокошат? – продолжал кипятиться Гастон.

- Если бы кое-кто из нас вовремя сообразил, что лучники просто так не падают в дубильные чаны – черта с два они бы нас нашли. Но второго такого шанса бы им не предоставим.

- Да? И что же ты задумал?

- Двести флоринов – сумма, конечно, прельстивая. Однако Керре совершенно справедливо взывал к трезвой рассудительности. Английская принцесса - слишком тяжелая рыба для наших тонких удочек. Даже если и урвем каким-то чудом свой выкуп – англичане все равно будут гоняться за нами по второго пришествия. Ибо здесь уже дело чести. Одно дело – заплатить выкуп равному, и совсем другое – безродному бродяге.

- И к чему ты клонишь? – недоуменно протянул Гастон.

- К тому, что не всегда стоит идти на веслах. Иногда лучше поймать попутный ветер.

- Какие весла, какой ветер?! Ты куда поплыл-то?

- Да уж, Гастон, образность никогда не была в числе твоих достоинств. Какое сегодня число, не подскажешь?

- Число? Зачем тебе число? Ты что, астролог?

- Нет. Просто умею слушать и запоминать. Помнишь, как в начале марта сидели мы с тобой и Керре у мамаши Катишь, на улице Пуаль-о-Кон?

- Конечно, помню, - лицо Гастона мгновенно разгладилось и подобрело. – Эх, славные были денечки! Весна, девочки, аржантей...

- А кроме девочек и вина ты ничего не запомнил?

- Чудик еще какой-то с нами сидел. Из парламентских ярыжек. А что?

- А что он рассказывал, помнишь?

- Так это вы с ним толковали про свою высокую политику, я как-то не вслушивался.

- А зря. Но все равно: ты, наверное, слышал, что английский и французский короли заключили в прошлом году перемирие после взятия Кале. Или даже этого не знаешь?

- Знаю, конечно, совсем уж за дурака меня не держи!

- А когда истекает это перемирие, тоже знаешь?

- Тебе-то какая разница? Когда-нибудь да истекает. Или ты собрался привести нас на королевский смотр? А можно, я хотя бы шоссы себе справлю? Чтобы его Высочество не обомлело от моего выдающегося достоинства.

- Я рад, что к тебе вернулось благорасположение духа. Еще бы ум вернулся, утраченный тобой в раннем детстве. В общем, перемирие истекает как раз в июле, то ли седьмого, то ли семнадцатого числа. А сегодня у нас двадцать первое.

- И что? – продолжал недоумевать Гастон.

- А то, что условия этого перемирия сильно пришлись не по нраву многим вассалам французского короля. Земли и доходы которых отошли английской короне. В том числе здесь, на юге, в Лангедоке и Гаскони. И эти обделенные сеньоры, как и сам Филипп, только и ждут благоприятной возможности, чтобы взять реванш. А это значит, что военные действия могут возобновиться со дня на день. Если уже не начались.

- И ты надеешься, что из-за мелких стычек с местными французами* англичане забудут про свою принцессу крови? Постой-ка, а разве она не вышла замуж за кастильского инфанта, как его там...?

* Так Гастон называет сторонников французского короля из числа сеньоров Гаскони и Лангедока.

- А ты не безнадежен, дружище Гастон. Беру назад свои слова про утраченный в младенчестве ум. Похоже, некую часть тебе все же удалось сохранить. Педро звали того принца, первый своего имени.

- Но если она здесь, то что получается - кастильцы тоже? Но в Беноже не было никаких кастильцев!

- Конечно, не было. Как и свадьбы, судя по всему. Но все это нам предстоит выяснить у нашей гости. И не только у ней. Однако кое-что можно уже сейчас сказать наверняка. Если вдруг начнется война – или уже началась – французский король немало обрадуется, окажись у него в руках окажется будущая королева Кастилии. Нет невесты – нет свадьбы. Нет свадьбы – нет союза. А если удастся переманить кастильцев на свою сторону – о, война заиграет совсем другими красками! И что-то мне подсказывает, что все это стоит несколько больше, чем несчастные двести флоринов. На ученом языке всё это называется цессия.

- Ну не знаю... – задумчиво протянул Гастон. – Цессия, принцессия. Слишком много «если». Если начнется война. Если договоренность о свадьбе все еще в силе. Если этот Педро вообще жив и здравствует. Если удастся найти сеньора, который не выдаст нас англичанам или просто не вздернет на ближайшем суку. Если французский король одобрит все это. И если англичане не настигнут нас первыми. А потом, что ты имел в виду под «не только у ней»? У кого ты еще собрался что выяснять?

- Если идти дальше на юг, то где-то недалеко должен быть Марманд, а за ним – и Ажен. Конечно, в сам город мы не пойдем, даже приближаться не будем. Но я и Бидо можем пройти за стены, посидеть в местных тавернах, побалагурить с нищими, послушать, что говорит народ. В общем, постараться узнать, что происходит в этих краях, кто чью сторону держит, кто сейчас наместник Филиппа в Лангедоке – и все такое. А когда вернемся – обсудим, что делать дальше. Что думаешь, брат Иоганн? Не желаешь поучаствовать в нашем предприятии? За соразмерную долю в прибыли?

Свиток 5

- Привлекательно, но... – нахмурился шваб. – У меня обязательства в Бордо - это раз. Все это не очень по-рыцарски. Это два. С другой стороны, стукнуть по носу англичан – благое дело. Надо думать. Я останусь до конца недели, как обговорено. Только плату вперед – условия изменились.

- Думай, брат Иоганн, думай. Не век тебе шулями пробавляться. А тут – дело твоего полета. Смелость делает королей. А что скажут остальные? Бидо?

- Если ее просто бросить одну в лесу – тоже нехорошо, - после долгого молчания прогудел бретонец. - В любом случае, нужно как-то по-человечески.

- Конечно, по-человечески. Передадим в надежные руки, в целости и сохранности. Керре?

- Мне не нравится твоя затея, Арно. Все это слишком рискованно.

- Аррамон?

- Если не двести флоринов, то сколько мы сможем получить? Триста?

- Насколько я помню, за велинское дело ты получил от нас два флорина. И был на седьмом небе от счастья. Сколько ты там имел дохода от своей кузни, пол-ливра в год, меньше? В общем, что двести, что триста – все равно это сильно больше, чем вся твоя кузнечная жизнь.

- Уговорил тогда, – ухмыльнулся Аррамон.

- Рослав, ты что скажешь? Не передумал еще возвращаться в свой Твер?

- В Суздаль, - лениво ответил бородач.

- Продолжаешь упорствовать? Ну в Суздаль, так в Суздаль. И что? Что скажешь?

- Я бы все же отпустил ее. Хотя с ней тоже весело.

- Я ему про доход, а он мне про веселье! Для веселья у тебя вон кошка имеется. И верно ли я понял, что ты не против?

Рослав, немного подумав, неопределенно качнул головой:

- Не против. Если она не пострадает.

- Во всяком случае, не от нас. Теперь ты, Мартен. Эй, слышишь меня? Ты чего там остолбенел?

Упершись затылком в сосновый ствол, щербатый парень мечтательно смотрел в рассветное небо. По его заросшему светлой щетиной подбородку медленно стекала тонкая струйка слюны.

***

Схваченного алхимика Адам Лебель поместил в замковой зале, заперев предварительно подвальную дверь и, на всякий случай, наказав стражнику Жеральду приглядывать за крыльцом вполглаза. Дамиан зачем-то остался с безумным стариком – видно, недоспорил о чем-то. Насколько сумел понять Ивар из их запутанных речей, «яйцо», о котором так сокрушался затворник, оказалось никаким не яйцом, а обычной ретортой, нагреваемой в атаноре. Просто, как утверждал старик, разрыв этой реторты на стадии третьего труда мог повлечь за собой самые непредсказуемые последствия для всего мирового порядка. Дальше Ивар не стал вслушиваться во весь этот алхимический бред. Гораздо больше его беспокоили странные видения сегодняшнего утра.

- Святой отец, - обращаясь к Лебелю, как будто невзначай поинтересовался он. – Хотел спросить вас: то, вино, что мы пили вчера – он не показалось вам странным?

- Странным? Что ты имеешь в виду? – удивился каноник, пряча ключи в карман сутаны.

- Ну, может быть, вам слышались какие-то голоса после него? Или мерещилось то, чего нет на самом деле?

- Как будто бы нет. Ничего такого я не заметил. А тебе что-то мерещилось? Что именно?

- Вы сказали, что я вернулся ночью какой-то странный, - вместо ответа продолжил допытываться Ивар. - Что вы имели в виду?

- Хм... – задумался каноник. – Даже не знаю, как это объяснить. Возможно, я тоже подпал под действие винных паров и что-то себе напридумывал...

- И все же?

- Иногда мне казалось, что ты разговаривал будто сам с собой. Отвечал вроде мне, но как будто кому-то другому.

- А что именно я говорил, вы не помните?

Каноник остановился, задумался, растирая лоб кончиками пальцев, затем неуверенно произнес:

- Все-таки я, видимо, перебрал вчера. Мало что помню. Какой-то мельничный омут, за кем-то вернусь...

«Я вернусь за тобой!» Перед глазами вдруг вспыхнула ночная гладь воды - и глаза, ее глаза, обреченно зовущие за собой. Настолько близкие и реальные, словно и не из сна вовсе. Ариана – так звали ту умершую девушку, да. Почему ему привиделась именно она? Если кто и знает ответ, то только сумасбродный Гипнос, брат всесильного Танатоса.

Нередко бывает, что, проснувшись утром, изо всех сил пытаешься ухватить за хвост улетающий сон. Иногда сладкий, иногда горчащий, но всегда недостижимо-манящий. Увы, через пару мгновений он исчезает бесследно, оставляя вместо себя лишь жалкую лужицу воспоминаний. Но это утром, спросонья. А чтобы вдруг вспомнить ночное видение среди бела дня? Да еще так отчетливо, как наяву.

Она шла вдоль берега, ведя под уздцы его коня. Того самого, что дал ему Лебель. Зачем? Чтобы догнать валлонских паломниц, с их надменной дамой Беатрис. Но ведь это уже не сон. Он точно помнил, что каноник дал ему какой-то пергамен и что он передал его командоре. А потом, что было потом? Потом он пошел обратно, к коню. А за ним увязалась Нельке. Но ведь сегодня утром он спрашивал Дамиана, кто такая Нельке. Та самая, из виноградников – или другая? Ну разумеется, та самая – с детским голоском, чуть заикается. «Отпусти ее! Слышишь?» Это ведь она кричала. Кого отпусти? Разве он кого-то держал?

Казалось, еще немного – и голова разорвется от напряжения. Что он делает вообще? Пытается вспомнить сон - зачем? Как будто что-то важное было в том ночном видении. Он что-то пытался мне объяснить. И, кажется, объяснил, весьма убедительно, нельзя было не поверить. Или наоборот - это я объяснял кому-то?

Ивар попытался изгнать из головы эти назойливые вопросы, высасывающие из него силы, раскалывавшие голову надвое. Как будто сам из себя тянешь жилы пыточными клещами – и не может их бросить.

Она смотрела на него своими чаровными глазами – не моргая, словно ожидая чего-то. Потом их губы встретились... Словно стрела пронзила голову, разлетевшись внутри на тысячи мелких осколков. Жаль, что это был всего лишь сон. Но как причудливо переплелся он с реальностью. Ведь Нельке точно была и точно кричала ему что-то. А если спросить у ней самой?

Поначалу мысль показалась ему безумной. О чем спросить? Где он будет ее искать? Дорогу до Дивина он, конечно, помнит – но вряд ли они всё еще там. С другой стороны, можно нагнать. Далеко уйти они не могли. Если направляются в Компостелу – значит, пошли на юг. Но что дальше? Догонит он эту Нельке – и что? Спросит, о чем она ему кричала? А если это всего лишь проделки Морфея? Если она просто проводила его до коня, до сломанной ограды...

Но неужели и это ему приснилось? Конь выломал ветку из плетня и убежал к воде. К тому самому омуту. Там была еще старая заброшенная мельница и этот непрекращающийся плеск колеса.

Нет, все это слишком реально, чтобы быть сном! А если он догонит паломниц и действительно увидит там ее? И то, что во сне представлялось пронзительно чарующим, в реальности окажется чем-то иным. Но нельзя же просто сидеть и гадать? Как вообще возможно такое – перепутать сон и явь?

- ...А сама она приходится родной сестрой моему покровителю, сиру Жану, графу Суассона и сеньору Бомона. Тому самому, что спас жизнь королю в битве при Креси.

- Что? – разинул рот Ивар.

- Ну ты спросил, как я познакомился с дамой Беатрис, я и рассказываю, - ответил каноник, кажется, слегка обиженный невниманием собеседника к его рассказу.

«Я что, все это время разговаривал с ним?! О чем? И спросить нельзя – уж точно сочтет меня за безумного. А если это оно и есть – приближающееся безумие?»

Ивар снова почувствовал, как начинают отказывать ноги, охваченные предательской дрожью, и как левую сторону груди сдавливают изнутри холодные влажные клещи.

***

- Святой отец, - пытаясь унять дрожь в ногах, как можно беззаботнее спросил Ивар каноника. – Ваша дама Беатрис, и те паломницы, что идут вместе с ней – они ведь направляются в Компостелу?

- Конечно, - изумился Адам. - Я ведь только что тебе об этом сказал.

- Да-да, просто уточняю. Значит, из Дивина они пойдут на юг? Или в Базас?

- Насколько я знаю, заходить в Базас они не собирались.

- Значит, на юг. Могу ли я просить вас об одном одолжении? Дать мне еще раз вашего коня...

- Коня? Хм. Бери, конечно, только на что он тебе?

- Я, кажется, нечаянно отдал даме Беатрис одну очень важную для меня вещь, вместе со свитком. Хочу нагнать их и вернуть.

- Тогда поспеши. За полдня они уже могли довольно далеко уйти.

- Благодарю вас, святой отец. И еще один вопрос, - замялся Ивар. - Вы не знаете, здесь, в округе или, может быть, в Базасе – нет ли человека, сведущего в камнях? Огранщик, скупщик, ювелир?

- С тобой точно все в порядке? – подозрительно покосился на него каноник. - Ты как будто не выглядишь вполне здоровым? Может, я смогу чем-то помочь? Или тебя до сих пор мучает похмелье?

- Да, похмелье, – соврал Ивар. – Ерунда, пройдет. Так что насчет огранщика?

- В Лангоне точно был, - пожал плечами Лебель. - Про Базас не знаю. Это тебе лучше спросить у кастеляна, когда приедет.

Еще раз поблагодарив каноника, Ивар быстрым шагом направился к конюшне. Что он делает, зачем? Что пытается узнать или подтвердить? Ведь он обещал не делать этого...

Словно налетев на невидимую стену, Ивар вздрогнул, нелепо дернулся и едва не упал на грязную землю, всю в рытвинах лошадиных копыт и ошметках подгнившей соломы. Как будто чей-то голос прозвучал в голове, только что. Кому он мог обещать – что за бред? И что именно не делать? Не седлать коней? Не покидать замок?

С трудом узнавая лесную дорогу, он гнал во весь опор, словно подстегиваемый чужой враждебной волей. Или пытаясь убежать от нее. Ночная поездка показалась ему совсем короткой, сейчас же - конца не видно этому угрюмому лесу, недовольно шумевшему под порывами холодного ветра.

Вот, наконец, и Дивина. Да уж, днем она не сильно многолюднее, чем ночью. Как будто и не живет здесь никто, кроме нескольких кур, сдавленно клохчущих у заросшего травой колодца.

Кажется, под этим деревом он встретил Нельке этой ночью. А до того – привязал коня вон к той ограде. Ну да, вот и она, выломанная конем щербина на трухлявой изгороди. После разговора с командорой он вернулся сюда. Потом пошел к мельнице. Странно, что сейчас не слышно плеска воды. А была ли она вообще, та мельница?

Если бы не запах озерной свежести, он наверняка прошел бы мимо этой неприметной тропинки, затерявшейся в высокой траве. Значит, озеро тоже не приснилось ему. Или это речка? Ведь если мельница...

Ивар вдруг вспомнил, как что-то укололо его в грудь, под сердцем. Смешно, но тогда, ночью, он подумал, что это камень укусил его. Даже примерещилось, что пульсировал у него в руке – слабыми, едва ощутимыми толчками.

Остановившись, Ивар достал из кармана серебристый камень с кровавыми прожилками. Что же ты все-таки такое? И чем был до того, как стать камнем? Теперь, в ярком полуденном свете, ты выглядишь иначе, чем ночью, при Луне. Как будто больше стало этих тонких ветвящихся прожилок. И рисунок их слегка изменился. А, может, что-то сокрыто внутри тебя?

Внезапно поймав себя на том, что разговаривает с камнем, Ивар смущенно тряхнул головой и поспешно спрятал безделушку в карман.

Но почему так тихо вокруг? Словно замерло все. Не слышно ни кваканья лягушек, ни щебета птиц, не шелеста прибрежной осоки. Лишь теплый ветер щекочет недвижную гладь воды. Похоже, мельница ему все-таки привиделась. Как и омут. Просто тихое безмятежное озеро, сокрытое от посторонних глаз.

Тихий удар мельничного колеса о воду заставил его вздрогнуть и обернуться. У берега, на небольшом каменном валуне, сидела девушка. «Ариана!» чуть было не выкрикнул Ивар. Но тут же понял, что это не она. И платье не синее, и волосы совсем другие.

- Доброго дня! Ты говоришь на валлонском? – просто чтобы что-то спросить, произнес он, осторожно приближаясь к незнакомке.

- Я не из твоих паломниц, - голос девушки словно отражался тонким металлическим эхом.

- Но ты что-то знаешь про них, верно?

- И про них, и про тебя.

- Кто ты?

- Та, что тебе нужна.

Ивар с недоверием смотрел на незнакомку. Смуглая, с медным оттенком кожа, пшеничного цвета волосы, усыпанные золотистыми брызгами. Даже издали различим ядовито-зеленый блеск миндалевидных глаз. Длинное шелковое платье ярко переливается в полуденном солнце; то ли белое, то ли с желтизной – не понять.

- Откуда ты знаешь, что мне нужно?

- Ты и сам знаешь. Просто не помнишь.

«Что-то везет мне в последнее время на полоумных», в недоумении рассматривал девицу Ивар. Стоит ли вообще продолжать этот бессмысленный разговор? Но ведь она упомянула про паломниц, значит...

- Ты не видела здесь девушку в синем котарди?

- Нет. Ее здесь нет.

- Но ты знаешь, где она?

- Знаю.

- И где же? – уже не скрывая раздражения, повысил голос Ивар.

- Я скажу. Но только после того, как ты поможешь мне.

- Помочь? Чем?

- Я хочу, чтобы ты принес мне цыпляток, - детская улыбка осветила лицо незнакомки.

- Кого?! – в изумлении раскрыл рот Ивар. «Похоже, и вправду сумасшедшая. Хоть и весьма миловидная. Даже красивая».

- Цыпляток, - нараспев произнесла девушка – Желтеньких или беленьких. Пушистых цыпляток. Три или четыре, а лучше больше. Тогда скажу.

- Зачем тебе цыплята? – Ивар и сам не понимал, что заставляет его продолжать этот несуразный разговор: простое любопытство или нечто большее. Как будто привлекало что-то его в этой заблудившейся умалишенной, и чем дальше, тем сильнее.

- Они такие милые. Пи-пи-пи. И похоже на солнышки. Ты разве не любишь цыпляток?

- Откуда мне знать, что ты меня не обманываешь?

- Я обманываю? Зачем?

- Мало ли. У тебя вообще есть имя?

- Конечно. Меня зовут Лайма.

- Ты живешь в Дивина?

Девушка молча кивнула.

- А та, про которую мы говорим, – замялся Ивар. – Она точно жива?

- Конечно, жива. Ее хорошо защищают.

- В смысле? Кто защищает?

- Ха-ха-ха! - вдруг рассмеялась Лайма. – Хитрый какой! Сначала принеси цыпляток.

- А потом ты скажешь «ищи ее у трех каштанов» или что-нибудь подобное? И зачем мне вообще тебя слушать - если я могу просто догнать их по дороге?

- Не можешь, - убежденно мотнула головой Лайма. – Это не твоя дорога.

- Если они вышли на рассвете, за пару часов я легко нагоню их.

- Может, и нагонишь. А может, и нет. Но тогда ты точно больше не увидишь меня.

- При всей твоей обворожительности, милая Лайма – какой мне толк от ее лицезрения? – полушутя спросил Ивар, прижимая руку к груди.

- Чтобы получить ответ на свои вопросы.

- Вот как? И какие же?

- Вопросов всего четыре, - начала загибать пальцы Лайма. – Про ночную встречу у мельницы.

Ивар вздрогнул: откуда она знает? Неужели у него снова выпал из памяти фрагмент разговора?

- Про то, как ты мог забыть ее, - задумчиво продолжила Лайма. – Про того, с кем говорил во сне. И про тот камень, что хранишь у сердца.

Ивар оторвал ладонь от груди и невольно сделал шаг назад. Хоть он особо и не верил в колдовство, но как объяснить все это? Если она не читает его мысли – то что все это значит? Но здесь ведь даже не мысли! Откуда она могла знать про камень? И про какого-то «его», с которым я будто бы говорил во сне? Ведь об этом я точно не думал. Или все же думал - не осознавая этого?

- Так ты принесешь мне цыпляток? – беззаботная детская улыбка снова разлилась по лицу Лаймы, обнажив безупречно белые зубы. «Дева белозубая, сердце беззаботное», вдруг пронеслись в памяти невесть откуда взявшиеся строки.

- Принесу, - кивнул головой Ивар. – Но если я задержусь, где мне искать тебя?

- Здесь же, на берегу. Я буду ждать.

«Если ей так нужны цыплята, зачем просить об этом меня?» забираясь на коня, размышлял Ивар. «Почему самой не сходить на воскресный рынок в тот же Роктайяд?»

Разумеется, он не помчится сломя голову исполнять прихоти это чудаковатой Лаймы. По крайней мере, прямо сейчас. Сперва нужно догнать паломниц. А там посмотрим.

***

Не сразу, но Ивару все же удалось найти в люпиновом поле неприметную колею. Только вела она не на юг, а скорее на восток. Эта ли дорога нужна ему? И спросить не у кого. Да и времени нет рыскать по деревенским домам в надежде достучаться до жителей. Все равно, рано или поздно эта дорожка должна повернуть на запад. Ну и путники могут подсказать.

Путники, однако, все как повымерли. То ли попрятались в тени от полуденного зноя, то ли этой дорогой и впрямь мало кто ходил. Ивар проскакал уже миль пять, но так и не встретил ни души. «Накаркала, чертовка!» ругнулся он про себя, вглядываясь в безлюдные склоны пологих холмов. Ни возделанных полей, ни изгородей, ни виноградников – никаких следов человеческой жизни. Лишь все ближе подступают леса, постепенно закрывая собой горизонт.

Значит, их встреча не была сном. И тот поцелуй... Но как, как он мог забыть такое?! И Лайма эта тоже сказала – «про то, как ты мог забыть». Если в вине была подмешана некая травка забвения – то почему он забыл не всё, а только часть? Причем самую важную часть.

Но если это был не сон... Как он вообще осмелился на подобную дерзость? Да еще при Нельке. Или все дело в вине? И почему она не сопротивлялась: не убежала и даже не отстранилась? Обычно ведь в таких случаях отвечают либо пощечиной, либо взаимностью. А тут – ни то, ни другое. Как будто невидимая тончайшая стена разделяла их. Которую он не видел, а она – видела. И потому так смотрела. Но в том взгляде было не только сожаление, в нем была и надежда. Хотя - давно ли он научился столь искусно истолковывать женские взгляды? Не столь уж и великий опыт у него в этом деле. Или бывают вещи, в которых опыт не нужен - и даже вреден? А может, он был, на самом деле, этот опыт – только не сохранился в памяти. Если был в одной из прошлых жизней. Христианская церковь отвергает подобные «рассуждения баснословящих», но кто знает. Многие на Востоке верят в них. И почему душа не может еще раз спуститься в этот мир? Или же, не спускаясь, каким-то образом узнать о далеком прошлом, в котором она не присутствовала?

Свиток 6

Ведь еще Платон учил, что любое познание есть припоминание. И среди отцов церкви не все были согласны с Тертуллианом. По крайней мере, в молодости. Аврелий Августин вопрошал у Господа о своей доутробной жизни: была она или нет. И Ориген писал о предсуществовании душ и множестве миров, разнесенных во времени. Наши священники спорят с этим: дескать, грезы об реинкарнации расслабляют человека. Если у тебя впереди столько жизней, можно и согрешить. Но это же глупость. Реинкарнация - не есть повторная жизнь, но тот же рай или ад, только поэтапно. Поступенное спускание или восхождение по их кругам, почти как в «Комедии» Данте.

Дорога петляла в полях, огибала пролески, но чем дальше, тем сильнее отклонялась к востоку. Похоже, он все-таки ошибся. Видимо, в Дивина была еще одна южная дорога, которую он пропустил. Придется возвращаться. Или все же скакать до упора? До какого упора?

Даже если паломницы снялись на рассвете – больше двадцати миль они пройти не могли. Тем более по такой жаре. Они же не римские легионеры. За два часа конного хода он должен был их догнать. А сейчас – наверняка уже нона. Если бы они пошли этим путем, он бы точно не пропустил их.

И потом... О, это дьявольское слово «потом»! Даже если он догонит ее – что дальше? Напросится в охрану к паломницам? Да для них такая охрана страшнее напасти. И с командорой он расстался крайне неласково. А что тогда? Втайне следовать за ними? До самой Компостелы? И питаться манной небесной?

Или сказать ей... Сказать что? Что у него от долгого воздержания перевозбудился рассудок? Что он может ей предложить? Сладкие грезы? И что она может предложить ему?

На мгновение Ивару показалось, что он уже вел с собой этот неприятный диалог. Причем слово в слово. Даже вспомнил интонации, с которыми задавал эти горькие вопросы, пытаясь убедить того неразумного Ивара, не понимающего, куда он лезет...

«Тпрруу!» Ивар резко натянул удила, заставив взмыленного коняку заржать от боли. «Только этого еще не хватало! Думать о себе в третьем лице и видеть себя со стороны. Так вот и сходят с ума. Или это аура скорого теплового удара? Срочно под тень!»

Жадно выхлебав остатки воды со дна калабасы, Ивар спрыгнул с рассерженного коня и быстрым шагом повел его в прохладу дрожащих осин.

В это мгновение солнце, словно сжалившись над ним, скрылось за внезапно налетевшей хмарью. Подняв голову, Ивар увидел странное облачко, закрывшее солнечный диск: грязно-бурого цвета с лиловым отливом, оно больше походило на дым от пожарищ. И сквозь эту вуаль отчетливо проступило большое темное пятно, заклеймившее лик дневного светила. Дурной знак. Как будто захворал небесный маяк. Или это другая планета проплывает близ него?

Одновременно с померкнувшим солнцем поднялся сильный ветер, взбаламутивший клубы пыли. Стало трудно дышать, словно пакли натолкали в горло, на ногах мельничными жерновами повисла внезапная усталость.

Что-то крупное, мерзкое и шершавое, прыгнуло на шею. Молниеносно ударив себя по загривку, Ивар с отвращением достал из кулака крупную, больше двух дюймов, акриду, волею Небес залетевшую в эти края. «Вот так, наверное, и рефаимы смотрели когда-то на пойманных сынов человеческих», брезгливо разглядывая еще шевелящуюся тварь, подумал он. Тяжелая, отожравшаяся, грязно-сиреневого цвета, с черной спинкой в бледно-желтую полоску. Вечно голодная, вечно грызущаяся за жизнь. Как только могли древние иудеи поедать подобную гадость! Или в Писании все же имелась в виду не саранча, а рожковое дерево, переводчик же, как водится, все переврал?

Надсадные крики ворон послышались с востока, со стороны приближавшегося облака. Несколько десятков птиц кружились в воздухе, то разгоняясь в полете, то зависая на месте. Внезапно Ивар понял, что никакое это не облако двигалось в его сторону, и даже не дым от пожарищ. «И ветер восточный нанес саранчу. И напала саранча на всю землю Египетскую», всплыли в памяти слова Писания. «Нужно убираться отсюда, да поскорее. Не хватало еще попасть на обед этим тварям. Пусть и не покусают, но приятного мало, когда облепят тебя со всех сторон своими мерзотными лапками. Да и кто знает, какой болезненный контагий могут нести они на крыльях своих?»

С трудом узнавая обратную дорогу, Ивар умеренно подгонял коня, уже порядком вымотанного. К счастью, по пути попалось небольшое озерцо, хоть и зацветшее местами, но все же довольно чистое. Напоив животное и слегка передохнув, он продолжил путь.

Странно, но дорога назад показалась ему намного короче. Если он вообще возвращался тем же путем. Вроде места похожие, но как будто незнакомые. И ориентиров приметных нет. Кроме того бескрайнего люпинового поля с торчащим посередине старым расколотым тополем. Его он узнал сразу.

Палящее солнце лишь немного сместилось к закатной стороне. Может, он и вправду случайно нашел короткий путь? Не может же время произвольно замедлять свой ход.

Вот и Дивина. Спрыгнув с коня, Ивар размеренным шагом направился в сторону мельницы.

Достать цыплят, конечно, несложно. В Роктайяде наверняка кто-нибудь продаст. Но все это как-то нелепо. С чего он взял, что эта Лайма и вправду что-то знает. С того, что она каким-то чудом прорекла его мысли? А, может, он сам и раскрыл их ей, только не помнит? Нет, сначала нужно еще раз поговорить с этой озерной нимфой, убедиться, что она не обычная божевольная дурочка. Интересно, откуда у ней такая смуглая кожа? Почти как у мавритянки. Но у сарацинов вроде как не бывает светлых волос. И потом, она очень странно загибала пальцы, не по-здешнему. Граций де Севиль сказал ему как-то, что по женским пальцам можно прочесть, насколько их обладательница ненасытна в любовных утехах. И, кажется, в этом определенно что-то есть. По крайней мере, пальцы этой Лаймы будоражили в душе греховные мысли: если бы они сомкнулись однажды на...

Ивар тряхнул головой, отгоняя прочь полуденный морок. Фома Аквинат учил, что похоть есть грех, даже в форме простого блуда. Но учить мы все горазды. Как отличить греховную похоть от заложенного Господом влечения? Ответ как будто прост: через таинство брака. Вот только не Христос его учредил, и не апостол Петр. Даже во времена Тертуллиана еще сочетались вовсю языческим обрядом венчания: возлагая венки друг на друга. И разве в Библии сказано хоть слово о церковном обряде сочетания браком? Ввел в шатер и возлюбил ее – вот и все таинство. Когда же супружескую упряжь обременили согласием посторонних людей, да еще и возмездным?

Привязав коня к дереву, Ивар вытер рукавом капли пота со лба и огляделся, подыскивая тенистое место, где можно было бы ненадолго прилечь.

С другой стороны, не лишены смысла и предостережения Иоанна Златоуста: кто до брака научился любодействовать, тот и после брака станет делать то же самое. То есть дело не в церковном обряде, а в некоей привычке, что ли. Один возделывает и улучшает тот надел, что ему достался, другой – постоянно ищет надел получше. Лукавство в том, что нет никакого «лучше» во внешнем мире, в нем есть лишь эфемерные иллюзии: сегодня лучшим тебе кажется одно, завтра – другое. Как в той притче о собаке, плывущей по озеру с куском мяса в зубах. Отраженный в воде кусок кажется ей и больше, и сочнее, и переливается всеми оттенками радуги. Но стоит погнаться за ним – потеряешь и то, что имел, и не приобретешь ничего взамен, кроме суетного азарта погони. Так всю жизнь и будешь гоняться за марящими вдали миражами.

Опустившись на сочную пахучую траву, Ивар полил на голову из калабасы, предварительно наполненной им речной водой.

Ну и где эта Лайма? Обещала ждать на берегу, а сама сбежала куда-то. И мельница снова застыла. Странная речка: то движется, то нет. Или просто колесо разбухло и проворачивается через раз?

Полуденный сон навалился внезапно. Ивар и сам не заметил, как июльская духота сменилась приятным бризом, ласкавшим лицо пушистым веером прохлады. Но чем дальше, тем сильнее этот бриз напоминал прикосновенья женских губ: сначала робкие и вкрадчивые, затем – требовательные и напористые. Пока, наконец, горячая девичья рука не коснулась его живота, напрягшегося в предчувствии неизбежного блаженства...

Не понимая, где находится, Ивар раскрыл глаза. Какой-то сад, набухшие от спелости гранатовые яблоки тянут к земле сочно-зеленые ветви, вокруг благоухают киперы и нарды, шафран и алоэ, корица, мирра, душистый аир. Сам он лежит совершенно нагой, взмокшая котта исчезла куда-то. А там, внизу, крепко сжав в руке его вставшее на дыбы достоинство, плотоядно улыбается красноволосая дева. Сапфировые глаза горят похотливым пламенем, золотые серьги возбужденно позвякивают, а рот, слишком маленький и слишком яркий, медленно опускается на дрожащий в изнеможении ствол...

«Кто ты?» хотел спросить он, но вместо этого лишь сладострастно провел рукой по вьющимся красным волосам, тут же сменившими цвет на золотисто-пшеничный. И серьги египетские вдруг исчезли из ушей, и сапфировый оттенок глаз сменился изумрудным, и маленький хищный, словно кровью окрашенный рот, превратился в розовые мягкие губы плачущей от счастья Лаймы.

С какой-то звериной жадностью, словно боясь не успеть, напрыгнула она ему на чресла, засосывая в себя уже готовый излиться лингам. О, как же горячо и влажно там, в пещере плотских наслаждений! Через несколько мгновений волны горячих судорог сотрясли хрупкое тело Лаймы, перемежаясь тихими всхлипами и постанываниями. Ее буквально трясло от удовольствия, дикого, необузданного. Беззащитно прижавшись к нему, девушка принялась целовать – жадно, с надрывом - его губы, шею, всё, до чего могла дотянуться. Продолжая при этом скакать на нем подобно эфиопской амазонке, стискивая добела переплетенные пальцы, сдавливая бедрами его дрожащего от желания жеребца, выжимая из него всё, до последней капли. Словно пытаясь утолить страшную жажду, терзавшую ее плоть, жажду, которой всегда мало, мало, мало...

Ивар не помнил, чем закончился этот греховный сон. В какой-то момент он просто лишился чувств. Кажется, впервые ему доводится терять сознание во сне. Откуда-то издалека донесся тревожный крик совы. Длинный, протяжный - словно языческий Пан созывает слуг лесных своей свирелью. О Боже, как же не хочется вставать! Если бы не ноющая ломота в чреслах...

В недоумении провел он ладонью по обнаженным бедрам, по срамным местам, пропитанным чем-то липким. Зеленая котта снова была на нем. Скомканные шоссы валялись на траве неподалеку. «Вот дьявол...», только и успел подумать Ивар, растерянно глядя на перепачканную в крови ладонь.

***

До Марманда оказалось рукой подать. На всякий случай Арно решил сместиться чуть дальше на юг, к Эгийону. На следующий день, оставив Бидо за старшего, он с самого утра отправился в город.

Бидо решил расположиться в небольшой лощине на правом берегу Гаронны. Поохотиться в этих местах вряд ли выйдет: слишком людно, да и леса все повырубили. Лишнее внимание – это совсем не то, что им сейчас нужно. Скорее бы вернулся Арно: вдруг ему удастся что-то прояснить.

Гастон и Керре отправились щипать огороды в предместьях. Иоганн, сидя на земле, прилежно выводил на бомбицине свои загадочные письмена. Аррамон кругами ходил вокруг Ниссы, тщетно пытаясь завязать разговор. Сам же Бидо тем временем изготовил из веток мишень для стрельбы и принялся упражняться с арбалетом. Мартен, изредка морщась от боли, равнодушно наблюдал, как бретонец пытается поразить «попугая» тупым деревянным болтом.

Рослав, как обычно, пропал куда-то со своей генеттой. «Где он вечно бродит?» недовольно думал Бидо, оглядывая окрестности. «Не сидится на месте шатуну».

Тартарин, однако, вскоре объявился – правда, один, без Цурика. Скинув на землю ворох каких-то корешков, бородач довольным голосом возгласил:

- Еда пришла.

Бидо подозрительно покосился на перепачканные землей рыжеватые корни, названные Рославом едой.

- Что это?

- Рогоза корни. Чистишь до белой мякоти и ешь. Силы дает. И на вкус приемлемо.

- Ты бы хоть промыл их в реке.

- Хочешь – мой, а мне без надобности. Эй, Мартен, будешь?

Щербатый парень, подставив солнцу широкое веснушчатое лицо, еле заметно мотнул головой:

- Нет охоты. Прилягу-ка я лучше.

- Там еще пругнецов много па поле, - с хрустом жуя белоснежный стебель, заметил Рослав. - Можно наловить и с диким медом изжарить.

- Каких еще пругнецов?

- Не знаю, как вы их называете. Мы саранчой зовем або абредь. Как кузнечики, только не зеленые.

- Тьфу ты, - скривился Бидо. – Я уж думал, дело говоришь.

- Дело и говорю. Из них и лепешки печь можно, если в муку истереть.

- Из саранчи? Опять сказки рассказываешь?

- Отнюдь. Я сам пек. Ничего, привыкнуть можно.

- И где ж такой срамотой занимаются, в Руссильоне, что ль?

- Нет, еще когда в Орде жил, в Новом Сарае.

- Давно?

- Восьмое уж лето идет, - загибая пальцы, ответил Рослав.

- Не передумал еще туда возвращаться?

- Куда?

- К своим монголам.

- Да не к монголам. Коли возвращаться, то в Плесков – там у меня радетели остались. Либо же в Ярославль, к князю Василию. Тоже на дух не выносит московское семя.

- Погоди, но ты же говорил про какой-то Сюзедаль. Или Твер, не помню. Отчего ж не туда?

- Нельзя мне туда. Хоть и много времени прошло, но в лицо узнать могут. Немедля на Москву донесут. А там и в Орде узнают. Если Тайдула-хатун жива еще, спросят с нее. Да и меня выдадут с руками и ногами.

- Понятно. Только одного я в толк не возьму: с чего бы ей было спасать тебя от смерти, Тайдуле этой?

- То долгая история. Усопнете быстро. Злоумышления да козни дворцовые. К тому же видела она, что нет на мне вины. Как и на батюшке моем.

- Так он жив еще?

Рослав долго молчал, тщательно обдирая старый извилистый корень рогоза.

- Казнили его по повелению цареву.

- Цареву?

- Хана Озбяка то бишь.

- Что ж за злодеяние он совершил?

- О, самое страшное злодеяние: за свободу свою встал да за други своя.

- Против кого?

- Против князя Ивана загребущего. Только и рыскавшего, чтобы примыслить побольше ко землям да калитам своим. Никоей низости не гнушался. Один возжелал Орду знать да над равными себе верховодствовать.

- Что за князь Иван? Тоже монгол?

- Куда там! Хуже монгола. Князь на Московской земле. Вели-и-икий князь! – с издевкой протянул Рослав. – И сынок его Симеон тем же мюром мазан. Да только зрит Господь на небеси и на земли. Услышал слова заговоренные да внял мольбам моим. Восьмое лето уж как нет стяжателя сребрострастного. И несть ему в саване карманов. Скоро и отпрыска его черед дойдет, Симеона проклятого!

- Эй-эй, ты чего так разошелся-то? – с опаской глянул на Рослава бретонец. - Остынь. Дойдет или не дойдет – то не в нашей власти. Расскажи-ка лучше, из-за чего у вас с ним распря вышла, с Иваном с этим. И почему это он «хуже монгола».

- У меня с ним распри не было. Слишком мал я был об ту пору. Отец мой с ним жил в которе.* А до того – их отцы, и отцы их отцов.

* Котора – вражда, распря.

- Из-за чего же все началось?

- Вряд ли ты многое уразумеешь из наших дел. Ну да слушай. Только посох свой дай мне прежде.

Раскидав ногой мусор с проплешины на земле, Рослав принялся чертить посохом какие-то неровные круги.

- Вот здесь, стало быть, наше княжество – если по-вашему, герцогство. Южнее нас – Московское. Далеко на полудень и к восходу – улус хана Озбяка, татарского царя. Севернее нас – Новгородские земли. Вот здесь, на украине ихней – Плесков. А далее к закату – литва и немцы разные.

Свиток 7

- Твое герцогство, стало быть, Сюзедаль зовется?

- Там сложно, - неопределенно махнул рукой Рослав. - Зови его для простоты Твер.

- Ну допустим. И что твоя Твер не поделила с тем Иваном?

- Сначала мы много сильнее Москвы были. Потом воцарствовался в Орде хан Озбяк. Юрий московский гадюкой извернулся, великое княжение перекупил и выпросил в жены сестру ханскую, Кончаку. Озбяк согласился даже, чтобы она веру христианскую переняла. Он тогда не обесерменился еще. Потом пошел Юрий разорять земли наши. А дед мой побил его да полонил ту Кончаку, в числе многих прочих. Сестра же царская болезная была, морозов наших не перенесла, слегла хворая да вскорости помре. А Юрий Московский нашептал Озбяку, что дед мой нарочно ее уморил. Тогда Озбяк вызвал его к себе и умертвил. После того дядя мой Дмитрий зарезал лжеца прямо в Орде. За что и сам жизни лишился. И тогда получил царский ярлык отец мой...

- Что за ярлык такой? – поморщившись, спросил Мартен замедленным, полусонным голосом.

- Грамота на великое княжение. Что-то вроде вашего лейтенанта или наместника. Царь ордынский ставит старшего среди князей наших и дает ему на время княжество Владимирское. А великий князь ответ держит за уплату выхода и черного бора. Прочих же князей к той жиле не подпускает.

- Ну а дальше что? Говоришь ты, говоришь, а сути я так и не уловлю никак. Тебя-то это все как коснулось? – изогнувшись на земле в странной позе, раздраженно спросил Мартен.

- Ты дослушай, тогда поймешь, – нахмурился Рослав. – Ордынские ханы хитрые, ярлык абы кому не дают. Видят, что один князь усилился – тут же сопернику ему ярлык сулят: чтоб они вечно между собой собачились. Отца моего Озбяк не жаловал, но тогда на Москве князь Иван хутко в гору пошел. Оттого решил хан прытости ему поубавить. Однако ж, не доверяя отцу моему, прислал с ним как будто в подмогу соглядатая своего, по имени Чол-хан. А с ним отрядец конный.

- И давно то было? – спросил Бидо, вытаскивая из чучела арбалетный болт.

- В год 6835* от сотворения мира. Мне тогда семи годков еще не исполнилось, мало что понимал. Но родитель мой объяснил потом, что да к чему. Он тогда только-только встал на княжение, силу еще не успел набрать. А Иван московский уже раскинул везде тенета свои. И у нас в посаде, и среди бояр.

* 1327 г.

Рослав немного помолчал, собираясь с мыслями, после чего продолжил:

- Был у нас тысяцким некий Михайло. Он да братец его не поделили что-то с Чол-ханом и гостями* пришлыми. Что-то по барышным своим делам: осьмичное** или мыт***, не знаю. И принялись подзуживать народ, настраивать людей против «беззаконных». А те тоже не ангельского склада, бывало, и в разнузданность впадали. Только за всем этим Иван московский стоял, это он тысяцкому подарки слал, чтоб народ подуськивать. И многие за ним пошли, потянулись жаловаться отцу на татарских находников, дескать, терпят от них протор велик. Отец, как мог, умиротворял их, удерживал от неразумств. Убеждал не верить слухам баламошным...

* Купцами.

** Осьмичное – пошлина в размере 1/8 от цены товара.

*** Пошлина «мыт» взималась при пересечении купеческим обозом границы княжества, уезда или города.

- Каким же?

- Будто бы Чол-хан тот прибыл, дабы всех их в веру бесерменску обратить. И самому сести в Твери на княжение. И прочая такая несусветица, московскими прихвостнями разносимая. А с другого бока Чол-хан давить начал: мол, неласково его великий князь привечает, людей его ущемлять дозволяет, обидчикам их потрафляет. Уже и дедов двор ему выделил родитель мой, и подарков надарил целые горы. Все равно оказался меж двух огней: с одной стороны, свои ропщут, что он их от произвола татарского не обороняет; с другой – татары напирают, Озбяку донести грозятся, что недостоин он ярлыка великокняжеского.

- И чем все закончилось?

- На Успенье Богородицы, с самого позаранку, едва лавки торговые открылись, прибежал на торжище диакон один, из тех, что с московской руки кормились, и принялся гоношить, что-де татары у него кобылу умыкнули на Волге, молодую да тучную. Потом другие подпевалы к нему прилепились, стали народ подбивать да возмущать. Ну и возмутили. Принялись тверитяне татарских гостей громить, лавки их грабить, потом загнали чолхановых людей на двор да там и пожгли.

- А что же отец твой?

- А что ему делать было? Не за татар же грудью вставать. Тогда б и его там посекли, с чадами и домочадцами. И в стороне не отсидишься: какой ты после этого князь? А возьми верх татары, сказали бы «ты бысть всему зачинщик» и тоже порешили бы. Пришлось потворствовать гневу людскому. А Иван московский только того и ждал. Сказывали, уже на полпути в Орду был, со свежими конями да подарками, когда весть о бунте тверском перенял. Хан Озбяк, конечно, в неистовство впал лютое, узнав о погибели сродственника своего. Князя рязанского под горячую руку зарубил. Но не успел хан гонца отрядить на Москву, к князю Ивану, а он уже - тут как тут, легок на помине. Всегда упредительный, всегда готовый услужить. За ним и суздальский князь подтянулся, стервятинки почуяв. Выдал им хан Озбяк своих темников с войском да поставил Ивана вожем средь покарателей. И прошлись они по землям русским ако Тит по Иудее, многих христиан посекли да в полон ордынский увели, жилища их огню предав.

- А ты как спасся?

- Отцу моему не оставалось ничего, как бегти на север. В Новгороде его не приняли, припомнили старые обиды. Успел Иван людишек своих туда заслать, будто заранее знал, что все так обернется. Тогда сел отец во Плескове из руки Гедимина, великого князя литовского. Иван с татарами на Плесков идти убоялись: Литва рядом и рыцари немецкие. Решил он тогда через митрополита прикормленного зайти. Тот пригрозил отлучением всему Плескову, если не выдадут родителя моего. Пришлось бежать в Литву, к Гедимину. А когда гроза улеглась, возвратились мы в Плесков. И прожили там шесть лет, пока не решился отец мой ехать в Орду на поклон.

- Не побоялся, значит?

- Побоялся. Но не за себя, за нас с братьями. Чтобы княжения нас не лишили. Но прежде чем отправляться самому, отослал меня с боярами верными. Мне тогда уже шестнадцатый год шел.

- И что ж, не тронул тебя тот Озбиак?

- За что ж? Вины на мне и тогда, и опосля не было. К тому же, Тайдуле-хатун я сразу глянулся, да и многие татары из окружения ханского заступались за родителя моего. Видно, догадывались о проделках князя московского. В общем, решил хан Озбяк сменить гнев на милость. И вернул нам тверское княжение.

- Ничего не понимаю, ты же говорил, что казнил он отца твоего? – серые глаза Бидо смотрели на Рослава с подозрением.

- То двумя годами позже случится. А тогда решил хан Озбяк Ивана московского по носу щелкнуть, чтобы свое место знал. А потом увидел, что на Литве гроза собирается, и передумал.

- Какая такая гроза?

- Литовские князья принялись собирать под свою руку земли русские, да татарские владения обкусывать. И принялся тогда убеждать хана князь Иван, что лучше тому иметь единого верного пса на Руси, чем двух промеж собой грызущихся. Серебро обещал споро выбить с земель, столь потребное хану для войны. Но хан все равно колебался, опасался, что Иван в чрезмерную силу войдет, да сам потом с Литвой и сдружкуется. Тогда решился князь московский на крайнее: на лжу и подлог. Извел грамоты поддельные с печатями будто бы гедиминовыми, нашептал боярам-переметчикам, какие речи в Орде держать. Но сам к хану не поехал, сказался хворым. Сыновей своих послал: Симеона да Ивана Кроткого. А те знали, что на подмогу отцу моему уже князья Роман Белозерский да Василий Ярославский спешат. И ох как многое могли они поведать хану о делишках князя московского! Тот пытался перехватить их по дороге, да не вышло. Тогда Симеон ненавистный и оклеветал отца моего...

Рослав опять замолчал, в задумчивости водя посохом по начерченной им «карте».

- Симеон – то сын князя московского? – переспросил Бидо. – И как он его опорочил?

- Сказал, что своим слыхом слыхивал, как мы с людьми литовскими сговаривались супротив хана Озбяка. Что-де собирались извести сначала московских князей, а затем поднять все земли русские против царя законного. Соузно с литвой, ляхами да уграми. Отец аж поперхнулся от напраслины столь облыжной! А Симеон и тут под себя вывернул. Поднатаскал его тятенька в порядках ордынских. Гляди, говорит хану, вон князь Александр едой подавился – знать, не чисто у него на сердце и верны слова мои. Есть на Орде такая примета верная, да. И тогда повелел хан Озбяк: провести отца моего сквозь очистительный шихан.

- Это что еще за беда? Клятва, что ль, какая?

- Обряд клятвенный. Только не должно было князьям христианским погаными обрядами бесчеститься, не было такого закона. И знал об том хан Озбяк. Но не отменил своего решенья.

- И что ж это за клятва, что столь противна сердцу христианскому?

- Сначала требовалось проползти, аки червь, под мечами монгольскими, на конском волосе подвешенными. Затем испить горячей крови собачьей из черепа собачьего же.

- Тьфу, мерзость какая! – Мартена аж передернуло от отвращения. Лицо его при этом приняло странное выражение, как будто смеющееся и плачущее одновременно.

- Вестимо, отказался отец мой. Да и согласись он на унижение – не быть ему уже князем на Руси, опозоренному. Лучше уж смерть, чем бесчестие. Так и сказал хану.

- Понятно, - протянул Бидо, пристально разглядывая Рослава, словно собираясь спросить о чем-то. – Ну а ты-то что? Тебя-то за что хан велел казнить? Тоже за заговор?

- Тоже за заговор, – помедлив, ответил бородач. – Только за другой.

- Эк у вас там все пересуеверчено! – хмыкнул Бидо. – Заговор на заговоре, чисто змеиное кубло.

- Нет, не понял ты, - мотнул головой Рослав. – Другой заговор, колдовской.

- Так ты все-таки колдун? Стало быть, прав был Гастон?

- Ничего не прав твой Гастон. Не я колдун.

- А кто?

- Ворожея одна. Сказывали про нее, что силу большую имеет. Откуда взялась, незнамо, вроде как из черноголовых, из тангутов.

- И что та ворожея сделала?

- Известно что: наворожила, - пожал плечами Рослав, возвращая посох Бидо. – Зря я с ней связался, не отвел Господь. Сам себя не помнил от гнева. Поначалу хотел изрубить Симеона окаянного, да турхауты удержали. Тогда снял с себя последнее, даже пояс княжический, и ей отдал, чтоб прокляла весь Симеонов род.

- И что, прокляла?

- Не знаю. Давно уж не было вестей с той стороны. Что-то бормотала про второе пришествие. Дескать, каяждо смерть возьмет свою цену от крови моя. Да только вот живехонек я доселе, и крови во мне не поубавилось.

- Зря ты это, с колдовством, - осуждающе покачал головой Мартен. – Един Господь ведает, что там за законы, на темной стороне.

- Задним умом мы все горазды, - покачал головой Рослав, стирая ногой свою запутанную карту.

***

Ариана до последнего ждала, что он вернется. Одновременно и страшась, и желая этого. Уже под самое утро пыталась урвать хотя бы клочочек сна, но безуспешно. Нельке такая смешная в своей заботливости. Решила, что он хотел на нее напасть. Бросилась как сойка на коршуна, пытаясь отбить.

Зато теперь она знает, как пахнут поцелуи: мятой, корицей и чем-то горьковатым, отчего растекается тягучее томление в груди и там, ниже. Наверное, глупо спрашивать Нельке про эти вещи. Да она и слов-то таких не знает на латыни, даже самого слова «поцелуй».

«Что он хотел от тебя? Что он сказал?» допытывалась Нельке всю дорогу, пока они возвращались в лагерь мимо уснувшей в ночи деревушки. А что ей ответить? Неизвестно, чего хотел, но точно не снасильничать. Как будто собирался что-то сказать, но в последний момент осекся.

Конечно же, она узнала его: тот самый носатый незнакомец, что смотрел на нее так странно в злосчастный день помолвки, на паперти церкви Сент-Круа. Тогда она почему-то решила, что он из запиренейских шику: наваррец или кастилец. Хотя ночью больше походил на северянина. Нельке сказала, что он приезжал к командоре Беатрис с каким-то письмом. А потом у него отвязался конь от ограды, и они пошли искать его у воды.

А, может, она что-то сделала не так? Как «не так»? Может, при поцелуях положено что-то говорить в ответ? А если он из других краев, и это у них такой странный обычай? Он сказал, что вернется за мной. И как будто был слегка не в себе. Когда вернется, зачем? Он даже не назвал своего имени. А еще Нельке сказала, что видела его на виноградниках, в полдень субботы. И что с ним был приятель, тощий и долговязый. Может, они следят за нами? И как-то связаны с Ачегорри и его дружками? Да нет, глупости! Ачегорри остался далеко позади, в лесу у Ландира, среди разрушенных временем мраморных плит. Вместе с тем старым монахом, пожертвовавшим собой ради нее. Что заставило его так поступить? Конечно, старик не ожидал, что этот безумец выстрелит. Но все равно - ради чего он рисковал? И снова – даже имени от него не осталось.

Когда валлонки молились на своих собраниях, Ариана, шевеля губами вместе с ними, пыталась придумать заупокойную молитву за душу старика-францисканца. Но как молиться, не зная имени? Если бы был святой, отдавший жизнь за женщину – она бы молилась тому святому. Но все известные ей святые отдавали жизни за веру, и ни один – за «орудие дьявола», как любил величать Евино племя вечно пьяненький священник из Сен-Николя-де-Грав.

Едва забрезжил рассвет, командора Беатрис принялась расталкивать полусонных паломниц. Заметив, что Ариана не спит, «великая дама» задержала на ней недоверчивый взгляд. Интересно, доложила ей Нельке о ночном происшествии или еще нет?

Неспешно помолившись, Беатрис разделила на всех огромный каравай из суржанки, пустив по кругу странной формы сосуд с коровьим молоком. Двенадцать женщин в полном молчании вкушали скромный завтрак. О чем они думают? Такие одинаковые в своих белых накидках и затрапезных платьях – и такие разные под ними. Самой младшей едва ли будет шестнадцать, самой старшей – точно больше пятидесяти. Или шестидесяти? По виду – старая, а там как понять: пятьдесят или восемьдесят? Ариана вдруг вспомнила, как однажды, еще в детстве, спросила дядюшку Эстрабу: а кто такая старая женщина? Тот, немного подумав, ответил: та, которая не возражает, когда ее называют старой.

В воскресенье Нельке, по приказу Беатрис, пыталась учить ее латыни. В итоге больше смеялись да баловались, чем занимались учением. Да и книжку для чтения валлонка выбрала какую-то мудреную, с непонятным названием «Зерцало простых душ». Про очищенную от греха душу и ступени какой-то «грации», по которым такая душа поднимается. Куда поднимается, что это за gratia – Ариана так и не поняла, несмотря на все многословные объяснения Нельке.

- Ты уже ходила раньше в Компостелу? – спросила она свою новую подругу, когда они вместе с остальными паломницами, прячась от полуденного зноя, отдыхали в тени огромного старого тополя, одиноко возвышавшегося посреди бескрайнего люпинового поля.

- Нет, – покачала головой Нельке. - Только дама Беатрис из нас ходила, она одна дорогу знает. Она говорит, есть три пути через горы. Один самый ближний; второй – через Ронсевальское ущелье, то самое, в котором погиб рыцарь Роланд; а третий – самый дальний, через ланды вдоль берега моря. Командора еще не решила, каким пойти, главное - обходить многолюдные места, чтобы не вдохнуть восточной болезни.

- Какой еще восточной болезни? – не поняла Ариана.

Нельке в ответ удивленно выпучила глаза:

- Разве в ваших местах нет бубонной пестиленцы? Нам говорили, что к Бордо лучше не подходить даже близко, повсюду мор. Неужели ты совсем ничего про это не слышала?

Ариана вдруг вспомнила безумные глаза Ачегорри, там в лесу, и его лживые слова про какую-то болезнь, ради избавления от которой он будто и хотел добыть единорога. «От этой болезни есть только одно средство. Так сказали они. И ты поможешь добыть его». Что же это все-таки за «они», что свели с ума когда-то веселого добродушного парня?

- Я слышала, как они говорили про паховую болезнь в Бордо, те женщины, с которыми я шла... однажды по дороге. Это и есть та восточная болезнь?

- Наверняка, - кивнула Нельке. – Мы один раз встретили трактирщика с во-от такой сливиной под ухом. Покойная Лискен хотела помочь ему, стала накладывать вытягивающую повязку – но потом примчалась командора Беатрис, обругала ее и велела нам побыстрее убираться из той гостиницы. А через несколько дней Лискен умерла. А командора потом заставляла оголять нас шеи и показывать ей.

Свиток 8

Свой рассказ Нельке сопровождала смешными жестами и мимикой, помогавшими Ариане понимать мудреную латынь своей новой «сестры». Вряд ли за три дня ей удалось сильно продвинуться в освоении этого витиеватого языка, и все же порой возникало ощущение, что многие из слов ей как будто знакомы и понятны. Когда-то, в детстве, мама пыталась учить ее, но сколько лет прошло с тех пор. Ах да, потом был еще тот долговязый горожанин, что пытался ухаживать за ней...

Ариана не знала, где именно они находятся и куда идут. Понятно только, что на юг, в сторону Кастильских гор. Наверное, уже очень далеко отсюда и до Кастаньеды, и тем более до Бордо. И чем дальше они уходят, тем легче становится шаг и свободнее на сердце.

Густые леса, заросшие папоротниками в половину человеческого роста, сменялись бескрайними нехожеными пустошами, где и зверя не часто встретишь, не то что человека. Лишь пару раз прошмыгнули в траве под ногами сердитые ежи, да белогрудая куница, удивленно взглянув на паломниц угольками умных глаз, скрылась в подлеске, таща в зубах темно-серого грызуна. В безоблачном небе заливисто пели овсянки, заглушая своим дзиньканьем стрекот неугомонных цикад и сонное кряканье лягушек. Мирно колыхались на ветру высокие травы, тихо журчала прохладная вода в речушке под скрипучими мостками.

Волей-неволей Ариана вслушивалась в разговоры паломниц. Мало что понятно из их речей, но тень догадки все же иногда мелькает между словами.

Вот Минна снова заспорила с Идой из-за каких-то ягод. Очень странная эта Ида: тех же лет, что и Ариана, но вечно какая-то испуганная, с беспокойными, назойливыми глазами. И голос – тонкий, плаксивый, будто молящий о чем-то. Вчера днем Ариана попросила ее помочь вдеть шнурок в котарди – так та в ужасе отпрыгнула, закрыв лицо рукой, и едва не разрыдалась. Пришлось самой выкручиваться.

Надо бы спросить Нельке, чем мог ее напугать обычный синий шнурок – но как-то неловко при посторонних ушах.

Кое-что Ариана уже знала про своих попутчиц - в основном, из рассказов Нельке. Самая старшая, Хильдегарда, была вдовой богатого ювелира из какого-то города Страсбурга, что далеко на востоке. После смерти мужа его влиятельная родня попыталась отобрать у нее вдовью треть, даже грозилась убить. Из-за чего ей и пришлось, распродав по-быстрому имущество, бежать на север, в Льеж.

Гертруда прибилась к ним, чтобы не идти в монастырь. Муж ее отправился на какую-то войну, да так и пропал без вестей. Больше трех лет она ждет его, все никак не решаясь принять монашеский обет – а вдруг все же вернется? Ведь тогда уже никак не сможет забрать ее обратно из монастыря.

Берта, наоборот, сбежала из монастыря к ним, в льежский «дом бедности». Мэр того городка, где она проживала ранее, приходился ей дальним родственником. Однажды он чем-то помог местному монастырю и в благодарность попросил пристроить сироту в обитель. Клариссинки не решились отказать, но с первых же дней принялись выживать «паразитку», севшую им на шею без вступительного взноса: заставляли делать самую грязную работу, портили ее вещи, всячески унижали.

Но самая примечательная, конечно, была Мехтильда. Нельке сказала, что она родилась двадцать пятым ребенком в семье – хотя уже это звучит как выдумка. И с самого детства отличалась набожностью и чудаковатостью. Особенно после того, как прочла в Откровении Иоанна про жену, облеченную в солнце. Будто бы в десятилетнем возрасте Мехтильда услышала в себе голос Бога, возвестившего ей: «я есть тот, кто есть; ты есть та, кого нет». После чего исполнилась решимости идти в мир, дабы нести людям свет открывшихся истин.

Правда, родственники тут же напомнили ей о запрете Святого Павла: «жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить; а учить жене не позволяю, но быть в безмолвии». Напомнили сначала увещеваниями, а потом и тумаками. Юная же Мехтильда все равно стояла на своем, призывая в заступницы Святую Марию Магдалену, после смерти Спасителя проповедовавшую в Массалии.* На что ей благоразумно указали, что было то еще до посланий Павла и предписаний Отцов Церкви.

* Современный Марсель.

Ариана не могла не спросить у Нельке про ужасные шрамы на щеке у Мехтильды, похожие на следы от ожогов. Как оказалось, это и были ожоги. Юная Мехтильда столь усердствовала в молитвенном радении, что однажды, забыв себя, упала лицом прямо в угли очага. А еще она сама рассказывала сестрам, что по собственной воле клала руку в огонь, чтобы узнать, каковы на самом деле адские муки. Правда, следов ожогов на руках Мехтильды не обнаружилось, но рассказ ее был столь убедителен, что невозможно было в него не поверить. Как и в невидимые стигматы на ее запястьях, будто бы кровоточащие в Страстную седмицу.*

* Неделя перед Пасхой.

В итоге родственники сдались и отправили шестнадцатилетнюю Мехтильду в монастырь. Однако и там она не прижилась. Слишком набожные не нужны даже в монастырях. Монашки сразу же заподозрили ее в фиглярстве. Что она всё выдумала: и про голос Господа, и про стигматы, и про шрамы на лице. Небось, пьяная кормилица просто уронила в детстве в огонь. А когда Мехтильда «выходила из себя» во время молений, пинали ее со всей силы острыми носами деревянных башмаков, даже кололи сапожной иглой под ногтями – чтобы убедиться, что она не притворяется. А когда поняли, что нет, не притворяется – лишь сильнее возненавидели «божевольную святошу». В конце концов, Мехтильда не выдержала и сбежала от них в «дом бедности».

Но и там ее граничащая с помешательством набожность не у всех нашла сердечный прием. Особенно невзлюбила ее Минна – щуплая девочка-подросток с бесстыжими глазами затравленной рыси. Самая молодая из всех паломниц – и самая злобная. Ариана не всегда понимала, что она говорит сестрам, но не могла не чувствовать скрытую отраву, разлитую в ее словах. И как будто даже не всегда хотела Минна брызгать ядом своей затаенной злобы, порой он слетал с ее языка непроизвольно, сам собой. Может, она даже и не осознавала этого.

- О чем они спорят? Что за ягоды? – спросила Ариана у Нельке, кивая в сторону шедших чуть поодаль Минны и Иды.

- Завтра день Марии Магдалины, - принялась объяснять валлонка. – Ида очень чтит ее. Хочет украсить праздничный ужин. Тем, что можно найти в этих лесах. Ягодами, грибами, всяким таким. А Минна не хочет тратить время на то, чтобы продираться сквозь лесную паутину и рвать платье о колючие ели. Говорит, что нет здесь никаких ягод, только время потратим. Вот и спорят об этом.

В итоге дама Беатрис все же приняла сторону Иды. И отправила всех собирать чернику в заболоченный лес, встретившийся им на пути. Почему сегодня, а не завтра, спросила Ариана у Нельке. Та лишь пожала плечами в ответ: командора сказала, что завтра может дождить с утра. Что за «верные приметы» поведали ей об этом, Ариане так и не удалось разобрать.

И действительно, утро следующего дня с самого рассвета навалилось на них тяжестью хмурых туч, вот-вот грозивших пролиться холодным дождем. Даже странно, что так резко переменилась погода: спать легли в теплоте гасконского лета, а проснулись в промозглом тумане, сотканном из запахов осени.

После полудня начало лить как из ведра. По счастью, незадолго до этого Минна заприметила в лесу чью-то заброшенную хижину. Наверное, вздымщики или лесорубы когда-то построили для себя, чтоб прятаться от непогоды. Тесновато внутри, щели сверху в палец толщиной, но все лучше, чем под проливным дождем. Наспех заделав бреши толстыми ветками, так и пересидели этот затянувшийся ливень, пока освобожденное из хмарного плена солнце не улыбнулось робко в перламутровых зеркальцах брызг.

Вечера решили не дожидаться, а отпраздновать прямо здесь, пока есть крыша над головой. Больше всех суетилась Ида. Очистив земляной пол от мусора, расстелила на нем чистые рогожки, накрыла их сверху чистой белой тканью – судя по вышивке, скатертью – и принялась сооружать праздничный ужин из имевшихся в сумах припасов. Которых, к удивлению Арианы, оказалось не так уж и мало. Особенно если прибавить к ним собранные вчера ягоды. Кровавые капельки земляники, немного лесных орехов, еще не набравших благородный оттенок спелости, водянистая, но удивительно пахучая малина, налившиеся спелой чернотой ягоды тутовника и ежевики, какие-то странные бобы каштанового цвета. И это не считая тонких ломтиков копченого окорока на чуть заветренном хлебе, жареного сыра, вареной репы и белой фасоли в пряном травяном соусе.

Вина, правда, не было. Ариане до сих пор удивлялась, что эти «сестры бедности» наотрез избегают перебродивших напитков: ни вина, ни медовухи, ни сидра. Ведь даже монахи-доминиканцы не считают это грехом, если, конечно, винные духи не лишают тебя разума и человеческого обличья.

Раскрасневшаяся от непонятной радости Ида зачем-то решила добавить в миску с ягодами несколько сморщенных черносливин. На что тут же получила суровую отповедь от дамы Беатрис. Ариана не все поняла из их разговора, разобрала только, что некая Хильдегарда из Бингена считает чернослив вредным для здоровья и годным к употреблению только для послабления желудка. Не в первый раз уже она слышит это имя из уст командоры. Наверное, тоже какая-то магистра с севера.

После ужина, пролетевшего в одно мгновение, Ида достала из своей походной сумы небольшую потрепанную книгу и изготовилась читать. Остальные паломницы почтительно умолкли.

Книга была на латыни, но очень скоро Ариана стала многое понимать – или скорее догадываться. Это жизнеописание она слышала с детства, пусть и не в таком подробном изложении. И уж, конечно, не в таком взволнованном. Удивительно, с каким искренним чувством, как будто о чем-то личном, читала Ида повесть о Марии, бывшей блуднице из Магдалы:

- А сама Мария была рода царского и владела Магдалом, сестра же ее Марта – городом Вифанией, а брат их Лазарь – частью Иерусалима. И была Мария богата и знатна, однако жила в разврате и похоти,* пока не восприяла слова Христа в доме Симона и не последовала за ним.

* Здесь Ида излагает тогдашние католические представления о Марии Магдалине, в т.ч. на основе «Золотой легенды» Якоба Ворагинского.

Дальше Ариана не разобрала: что же это были за слова, заставившие Марию столь круто изменить судьбу. И в каком именно разврате жила она до обращения, тоже непонятно. Надо будет спросить об этом Нельке, попозже.

- И тогда воскликнул громогласно Иисус на кресте: «Элои, Элои, лама сабахтани?» Что значило «Господь мой, для чего ты покинул меня?» И присутствовала при том Мария Магдалина в числе прочих жен. А было то вечером пятницы...

«Какой странный язык», подумала Ариана. Странно, но только сейчас ей пришла в голову мысль, что Спаситель, по всей видимости, говорил не на латыни. А на каком же тогда языке? Вопросы по ходу Идиного чтения возникали и множились подобно побегам плюща на садовой ограде, цепляясь друг за друга, ветвясь и запутываясь.

- Тогда же вечером, - продолжала свой рассказ Ида, - пришел богатый человек Иосиф из Аримафеи и снял тело Спасителя с креста, и обвил его плащаницей; затем положил тело в гробницу, высеченную в скале, и привалил камень ко входу. Мария же Магдалина и другая Мария смотрели на это.

«Зачем нужно было приваливать камень?» вспыхнул внутри очередной вопрос. «Разве на теле Христа были ценные вещи? Но если не от расхитителей, тогда от кого запирать вход? Ведь камень должен был быть очень тяжелым, чтобы его просто так не сдвинули. Значит, Иосиф был не один, а с кем-то еще».

- Следующим же утром, в день субботы, пришли к Пилату еврейские епископы и сказали: прикажи охранять гробницу три дня, чтобы ученики его не украли тело и не сказали народу, что вот-де воскрес он, как и обещал. Тогда дал им Пилат воинов, и поставили они стражу у гробницы и приложили к камню печать. И так прошла суббота, день запретный. А в первый день недели, еще не именовавшийся Господним, пошли с самого утра Мария Магдалина и другая Мария к гробнице, неся с собой ароматы для помазания, согласно обычаю.

- Помазания Господа? – вдруг перебил рассказчицу ехидный голосок Минны.

- Чего тебе? – нахмурилась Ида. – Конечно, Господа.

- И как же они собирались пробраться внутрь, если вход завален камнем, прегражден стражей и запечатан печатью?

- Уж пробрались бы как-нибудь! – раздосадованно ответила Ида. – Может, разрешение было, или еще как. Что ты вечно размениваешь всё на какие-то пустяки?!

- Из маленьких «пустяков» складывается большое недоверие, - явно повторяя чьи-то слова, возразила Минна.

- Недоверие? К чему? К словам апостолов?!

На это Минна не нашлась что ответить и благоразумно умолкла.

- Когда же пришла Мария к гробнице, то увидела, что камень – а был он весьма велик – отвален от входа, и восседает на нем Ангел Господень, коего вид был аки молния, а одежды белы как снег.

- И какой же вид имеет молния? – снова нарушила плавное течение рассказа неугомонная Минна. – Или по-твоему, ангелы похожи на сухие ветки? Или на корни валериановой травы? А может, он был похож на светящийся клубок?

- «Как молния» – значит, неземной чистоты, с небес спустившийся, - не раздумывая, ответила Ида.

- Либо же речь в Писании идет о взоре ангельском, разящем словно молния, - сурово взглянув на Минну, заметила дама Беатрис. – Сказано ибо про ангела из видения пророка Даниила: «лице его – как вид молнии, очи его – как горящие светильники».

- А почему тогда в другом Писании сказано, что было тех ангелов не один, а два? – не унималась юная спорщица. – И что были они в блистающих одеждах, а не в белых?

- Ты когда смотришь на полуденное Солнце – блистающее оно или белое? – усмехнулась командора. – А что до числа ангелов, так все просто: сначала был один, потом стало два. Продолжай, Ида.

С благодарностью кивнув командоре, валлонка возобновила свой рассказ:

- И сообщил Марии Магдалине ангел о воскресении Христа и велел ей идти к ученикам Христовым, дабы сообщить им благую весть. И когда пошла она в Галилею, воскресший Иисус ей первой явился в пути. Но она не узнала его и подумала, что это садовник. А потом узнала и хотела прикоснуться к его ногам.

«Не узнала?» удивилась Ариана, словно в первый раз слышала эту историю. «Как она могла не узнать? Или лик его столь преобразился? Но почему тогда узнала позже?»

- И возрадовалась Мария, узнав его, и возжелала прикоснуться к ногам его. Но сказал ей Спаситель: не прикасайся ко Мне, ибо я еще не восшел к Отцу Моему.

- Постой, но не сказано ли у Матфея, что Мария прикоснулась к ногам Христа, когда он явился им на пути в Галилею? – робко спросила Берта, косясь при этом в сторону командоры.

- И в чем был смысл запрета? А если бы Мария прикоснулась – что бы случилось? – подхватила Минна.

- Что же тут непонятного? – разволновалась Ида, оставив без внимания вопрос Берты. – Если воскресший Иисус одной ногой стоял в нашем мире, а другой – в мире ином, то мог бы утянуть за собой Марию. В непредназначенный для нее час. Оттого и запретил.

- А может, он явился ей как бесплотное видение? – предположила Мехтильда. - И если бы она дотронулась до него, то не поверила бы в Воскресение Господне, но решила бы, что это просто духи пустыни морочат ее разум? И не пошла бы в Галилею, и не сообщила ученикам?

- И почему Иисус первым явился Марии Магдалине? Разве он не знал, что ученики его не поверят ей? Разве не вернее было сделать Святого Петра таким посланником? Если уж кому и верить – то ему. А не бывшей блуднице, у которой и заслуг-то было – что помазала миром ноги Спасителя да отерла их волосами своими.

- Удивительно слышать это именно от тебя, дорогая Минна, - не смогла удержаться Ида от ядовитого выпада. – Но, как видишь, даже бывшие блудницы могут стать избранницами Господа, если уверуют. И перестанут тешить свою гордыню каверзными вопросами.

Свиток 9

- Прекратите обе, сейчас же! – прикрикнула на них командора. – И не тебе, Ида, обвинять Минну в старых грехах.

Уже собиравшаяся ответить что-то Ида неожиданно поперхнулась, побледнела, закрыла лицо руками и мелко задрожала, вот-вот готовая разрыдаться. Поняв, что хватила через край, дама Беатрис ласково приобняла ее за плечи и что-то прошептала на валлонском. Не сразу, но ей все же удалось успокоить ранимую подругу. «Как будто во что-то очень больное кольнула командора», подумала Ариана, пытаясь расслышать, что там бормочет себе под нос Ида. «Святая Мария... смой слезами... грехи мои - кажется, какую-то молитву».

- Ну всё, успокоились! – отчеканила дама Беатрис. – Ида, прошу тебя, продолжай.

Дальше Ида начала рассказывать про то, как язычники схватили Марию Магдалину вместе с другими последователями Христа, как посадили их на корабль без кормчего и как корабль тот невредимо доплыл до Массилии. Высадившись на берег, Мария начала свою проповедь Христовой веры с некоего Перегрина, языческого правителя тамошних мест, а также его бездетной супруги, Сесилии. Сесилия сказала Марии, что поверит в Христа, если тот ниспошлет ей ребенка. И уже через несколько дней забеременела. Но муж ее Перегрин продолжал колебаться и сказал: сначала нужно мне увидеть в Риме апостола Петра, чтобы он подтвердил слова Марии. После чего вместе с супругой отплыл в Рим. В пути их настигает буря, Сесилия рожает ребенка и умирает от родов. Без материнского молока ребенок тоже обречен на смерть, поэтому Перегрин высаживается на скалистом островке, где, заливаясь горючими слезами, оставляет тело любимой жены вместе с новорожденным младенцем...

Тихие всхлипывания, сначала с одной стороны, затем по кругу, принялись сопровождать рассказ Иды, которая и сама насилу сдерживалась, чтобы не разрыдаться от сочувствия к страданиям маловерного Перегрина. Лишь старуха Хильдегарда безмолвно раскачивалась с каменным лицом, да рысья мордочка Минны недоверчиво кривилась уголками губ. У остальных же паломниц глаза были на мокром месте, включая, кажется, и саму даму Беатрис.

- Тогда Перегрин молит в отчаянии Марию Магдалину: если справедлива твоя вера, то спаси эту невинную жизнь! И уплывает в Рим, и встречает там апостола Петра. А когда через два года возвращается обратно в Массилию, то приказывает морякам сойти на тот самый островок. И там вдруг, глазам своим не веря, видит живую Сесилию и двухлетнего ребенка, испуганно прячущегося за полы материнского плаща! Оказалось, что жена его и не умерла вовсе, а впала в долгий сон забвения, в котором, выходя из тела, путешествовала вместе с мужем и апостолом Петром по святым местам. А ребенка тем временем питала пищей небесной сама Мария Магдалина, пребывая за многие мили оттуда! Тогда обнял счастливый отец любимую жену и наследника, привез их домой, где все они вместе и приняли святое крещение.

- Разве бывают такие сны, после которых ты восстаешь, словно их мертвых, через два года? – недоверчиво спросила Минна, после того как счастливая Ида закончила свой рассказ.

- Бывают, – неожиданно для себя произнесла Ариана на родном языке. И тут же заметила, как удивленно надломились брови Минны, словно та поняла ее слова. Опять показалось? Не в первый раз уже ей мнится, что эта щуплая девушка со злым порочным ртом понимает гасконское наречие, но почему-то скрывает это.

- Конечно, бывают! – с горячностью вмешалась Мехтильда. – Я сама была тому свидетельницей. Ибо воля Господня безгранична, если крепка вера в нее! Жил однажды человек, которого бросили в тюрьму за долги. Тогда стал он молить о помощи Марию Магдалину, узорешительницу и заступницу перед Господом. И тогда однажды ночью, во тьме, явилась ему светящаяся женщина и сказала: путь открыт! И увидел он, что пали с ног его оковы, разбились тюремные затворы, а стража спит беспробудным сном, и пошел вслед за той женщиной в ослепительных белых одеждах...

Ариана вздрогнула. Слишком отчетливо, как тогда, в подвале замка, предстала перед ней Она, окруженная холодным сиянием Вечности, с леденящей улыбкой несуществующего лица. А вдруг это была сама Мария, воскресительница из мертвых, мироносица и умастительница Христа? Но почему тогда от нее исходил тот жуткий цепенящий ужас?

- А что стало дальше с Марией Магдалиной? – волнуясь и с трудом подбирая латинские слова, спросил Ариана у Иды.

- А Мария удалилась отшельницей в суровую пустыню, в пещеру недалеко от Марселя. Рассказывают, что в той пещере шагу нельзя было ступить от кишевших там змей. Но страшнее всех змей был ужасный дракон, затаившийся на самом дне пещеры. Тот самый дракон, которого когда-то победил архангел Михаил, а потом укротила святая Марта. Но он выжил, восстановил силы и, если бы не Мария, превратился бы в еще более ужасного тараска, чем прежде. Мария же, очистив пещеру от нечисти, тридцать лет жила там без еды и воды, питаясь единственно пищей небесной. А ангелы каждый день возносили ее на небо, внимать ушами тела сладкому пению небесных хоров.

Ариана не была уверена, что правильно поняла выражение про «уши тела». Надо будет спросить у Нельке, вдруг она знает.

***

Возможно ли самому снять шоссы во сне? Развязать тесемки, стащить с ног, отбросить на десяток шагов? И что это должен быть за сон?

Нет, сколько ни пытайся найти всему этому разумное объяснение, выходит плохо. Точнее, никак не выходит. С другой стороны, бывают же люди, одержимые лунным беснованием. Но сейчас ведь не новолуние. И даже не ночь.

И главное – откуда кровь? Она точно не моя, я осмотрел все, что мог. Или кто-то зло подшутил надо мной во сне? А может, правду рассказывают иудеи, что вода притягивает полуденных демонов тахаририн?

Когда-то давно болгарский переписчик Домагой рассказывал ему про одну из старых христианских хересей*. Пророк Илья, собираясь вознестись на небо, вдруг увидел пред собой демоницу, принявшуюся попрекать его: как смеешь ты покидать землю и оставлять наших детей одних? «Откуда у тебя могут быть от меня дети», возмутился пророк, «если я всю жизнь шел тропой праведников?» На что хитрая демоница ответила: когда ты спал и видел прелестные видения, у тебя истекало семя; я забирала его и зачинала детей от тебя.

* Ересь – от др.-греч. «хересис»: выбор, направление, школа, учение.

Ивар на всякий случай перекрестился и сильнее припустил коня. Но сколько ни пытался он думать о чем-то другом, из головы никак не желал выходить хищный рот красноволосой девы. И тот шум, странный непрекращающийся шум, похожий на рокот гудящих вдали водопадов.

Первоначальный испуг давно прошел. Осталось недоумение и вопросы. Вопросы, копящиеся как снежный ком, оплетающие сердце сетью сорных лиан.

Возможно, не стоило так спешно прыгать на коня и срываться прочь. А если эта Лайма бродила где-то рядом, просто он ее не заметил? Или тоже заснула в полуденном мареве? Чего он испугался, сказок про демониц? Нет, конечно. Даже если демоны и существуют, кто сказал, что они алчут нашей погибели? Может, они просто некая разновидность людей? Или животных. Тогда тем более не стоит их бояться. Ведь нет зверей страшнее человека.

Интересно, зачем ей цыплята? А может, все гораздо проще: по какой-то причине она не хочет появляться в Роктайяде и всего-навсего попросила о небольшом одолжении. Даже если обманет, все равно стоит попытаться. Вряд ли ее слова про четыре вопроса возникли из ниоткуда. К тому же, она - единственная нить к Ариане...

Странное чувство, когда он произносит про себя это имя. Как будто что-то шевелится в глубинах сознания, что-то давно уснувшее и окаменевшее. Откуда вообще у каготской девушки имя греческой царицы? Хотя, если тот бенедиктинец на паперти говорил правду, и они действительно потомки готов... Да о чем он вообще думает, какие, к дьяволу, готы? Сейчас нужно узнать, кто такая эта Лайма и что она может знать. Надеюсь, хоть кто-то их окрестных селян держит у себя курятник.

Но сколько ни искал Ивар этих чертовых цыплят по окрестным мызам – все напрасно. Так и пришлось вернуться в Роктайяд ни с чем. Хотя здесь-то уж наверняка найдутся. Только сначала нужно подкрепиться по-быстрому, а потом уже идти по местным крестьянам.

Издали помахав рукой стражнику Жеральду, словно старому знакомому, Ивар направил коня к замковым воротам. Однако стражник неожиданно опустил вульж, преграждая дорогу.

- Ты разве не узнал меня, Жеральд? – неприятно удивился Ивар.

- Узнал, - послышался скупой ответ. - Приказано чужих не пускать.

- Кем приказано?

- Приказ кастеляна.

- Вот как? Он приехал? Давно?

- С утра еще, на рассвете.

- Как «с утра»? – оторопел Ивар. – Я ведь был здесь еще перед полуднем, мессир Лебель наверняка рассказал бы о его приезде. А старик тот, которого мы поймали сегодня утром...

Жеральд бросил подозрительный взгляд на Ивар, словно видел его в первый раз. Затем, еще ниже опуская старенький вульж, глухо спросил:

- Ты пьян?

- Пьян? Что за вопросы? – окончательно переставая что-либо понимать, уставился на стражника Ивар.

- Старика вы поймали еще вчера. И уехал ты вчера, - после недолгого молчания ответил стражник.

- Если это шутка, Жеральд, то несмешная. Мессир Лебель в замке?

- Нет. Пошел за твоим дружком и тем колдуном.

- Куда пошел?

- К дому священника, кажется. Или к церкви.

- Зачем?

- Сам у него и спроси. И передай заодно, что графиня велела вернуть колдуна.

- Графиня? - Ивар вспомнил, как пойманный ими алхимик что-то говорил про старую графиню.

- Давай сюда коня, я отведу, - осуждающе покачал головой стражник. - И проспись хорошенько – мой тебе добрый совет.

«Непохоже, чтобы он шутил. Но если сегодня и вправду вторник... Не мог же я проспать целые сутки под той проклятой ольхой? Или мог?»

Слишком много в последние дни признаков того, что рассудок начинает ему изменять. Да он и сам это чувствует. Исчезла прежняя ясность мысли, как будто некая чужеродная сила оплела часть его разума мохнатыми щупальцами. Пока небольшую, но... Если дело не в дурманящем вине, тогда в чем? В эпидемии пестиленцы? Может, яд болезни действует на всех по-разному? Одних сводит в могилу, других сводит с ума?

Дом священника был заперт на крюк снаружи. Значит, в церкви. Или опять пьянствует. Сильно его подкосила та история с пронесенной в храм собакой.

Но и в замковой капелле не было ни души. Небольшое узкое помещение уставлено тяжелыми дубовыми скамьями и небольшими скамеечками. С богато расписанного потока свисает тяжелый черный канделябр с десятком погасших свечей. Узкие заостренные витражи наполняют капеллу игрой желтых, синих и красных бликов. Пахнет ладаном, жженой смолой и еловой хвоей. Проход в южной стене наспех заколочен свежеструганными досками. Лебель говорил, что должен приехать епископ, чтобы заново освятить оскверненную церковь. Сквозь толстые щели между досок можно разглядеть буйную зелень старых вязов, растущих снару...

Чей-то огромный глаз, с расширенным неподвижным зрачком и залитой кровью склерой, уставился на Ивара с той стороны щели. От неожиданности он даже отпрянул:

- Кто ты?

Глаз продолжал молчать, не шевелясь и не моргая, застывший и остекленевший - как у змеи, изготовившейся к броску.

- Хочешь избранника имя узнать? – вдруг услышал Ивар нервный заплетающийся голос.

- Что? Какого избранника?

- Надпись на камне сумей прочитать! – зачем-то выкрикнул глаз и тут же исчез.

- Какую еще надпись? Кто ты?

- Или сюда, - снова появился в щели окровавленный глаз. – Ну же, не мешкай!

Ожидая подвоха, Ивар с опаской вышел из церкви и повернул налево, за угол. Внезапно перед ним словно из-под земли выскочил невысокий тщедушный человечек в рясе, приглаживая на облысевшей голове остатки волос неопределенного цвета. Судя по подбитому глазу, это именно он пытался что-то сказать сквозь дощатую щель.

- Ах, это вы, святой отец, – узнал Ивар местного священника. – Вас-то я и ищу. Стражник сказал, что...

- Ты ведь переписчик? – не дал договорить ему священник, зачем-то дернув за рукав котты и дыхнув в лицо густым ароматом винных паров. – О чем та надпись, знаешь?

- Какая еще надпись?

- Пойдем за мной, сюда, – продолжая тащить Ивара за рукав, бормотал плешивый человечек. Через несколько шагов он остановился и ткнул пальцем в длинный темный камень в церковной стене, служивший как бы притолокой заколоченному досками проему. – Что тут написано, знаешь?

- В первый раз вижу. - Ивар попытался разглядеть истертые временем буквы, плохо различимые в слабом свете предзакатного солнца. – Тарабарщина какая-то. Lapis exilis lapis exsilii lapis ex coelis lapsi ex ellis... И снова по кругу. Что это, святой отец?

- Я у тебя и спрашиваю, что это значит! – неожиданно рассердился священник.

- Да ничего не значит, набор слов какой-то, - не скрывая раздражения, ответил Ивар. – «Тонкий камень, камень изгнания, камень с небес, ускользнувший от них». Что это за бред? И для чего вы позвали меня – разве вы сами не читаете на латыни?

- Читаю, – отвел взгляд священник. – Просто решил проверить.

- Проверить что?

- Не важно.

- А что за избранник, которого вы упомянули?

- Не важно, забудь. Не ты.

- Что «не я»?

- Избранник – не ты.

- Понятно, – махнул рукой Ивар. - Vinum locutum est.*

* Вино говорило.

- Nolite iudicare ut non iudaei... – священник попытался вспомнить окончание фразы, но так и не смог.

- «Не судите как неевреи», - не смог удержаться от смеха Ивар. – Это вы хотели сказать, святой отец?

- Смех глупых - что треск тернового хвороста под котлом, - уже на гасконском ответил священник. - Сердце мудрых – в доме плача, сердце же глупых – в доме веселья.

- Да-да, - с насмешкой поддакнул Ивар. – А еще там сказано, что гнев гнездится в сердце глупых.

- Вовсе я и не гневаюсь. Просто верю, что однажды он придет.

- Кто – он?

- Избранник. Тот, что прочтет эту надпись.

- Но разве я не прочел?

- Прочел. Но ничего не понял. А значит – не избранник.

- Это что, какое-то местное поверье? Пусть я и не избранник, но с удовольствием послушал бы, о чем оно.

- Когда надпись прочтет избранный, слова на камне исчезнут и появятся новые.

- Всего-то? Просто появятся новые слова? И какой во всем этом смысл?

- Смысл откроется избранному. Нам же остается только ждать.

- Понятно, – раздосадованно ответил Ивар, надеявшийся на более замысловатый сюжет. – Кстати, о камнях. Нет ли у вас здесь, часом, огранщиков? Или хотя бы людей, сведущих в камнях?

- На что тебе?

- Хочу показать один камушек, узнать, какой он породы.

- О, тогда тебе повезло! Камни – моя слабость.

- Особенно винные, я полагаю? Простите, святой отец, не удержался.

- Бог простит. Приноси свой камень завтра, посмотрю.

- Зачем ждать до завтра? – Ивар сунул руку за пазуху, нащупал камень в потайном кармане и потянул его священнику. – Вот он, со мной.

Священник деловито крякнул, оттопырил нижнюю губу и, сощурив правый глаз, принялся осматривать на свету серебристый предмет. Затем, возвращая его владельцу, цокнул языком и произнес:

- Точно не драгоценный. По крайней мере, в лапидариях не встречается. Блестит как слюда и прожилки диковинные, но вряд ли заинтересует ювелиров. Просто игра природы. Откуда он у тебя? Сам нашел?

- Сам, - кивнул Ивар.

- На берегу или в горах?

- В саду.

- Ишь ты! Прямо как праотец наш.

- Адам? Разве он находил в Эдене какие-то камни?

- Еще как находил! Когда небеса сотрясало войной меж Господом Богом и Сатаной...

- Это что, какая-то песнь?

- Не знаю. Родитель мой так говорил. Не перебивай. Когда архангел Михаил поразил Люцифера в голову, у того из короны выпал камень и угодил прямо в Эденский сад. Адам случайно обнаружил тот камень и припрятал его в кущах. Но когда Господь изгонял его из Рая, не смог взять камень с собой.

- Почему?

- Откуда я знаю? Может, не успел. Зато потом Сет, третий сын Адамов, сумел пробраться в Райский Сад и забрать оттуда камень.

Свиток 10

- Ловок, бестия. И что сталось дальше с тем камнем?

- Про то точно никто не знает. Говорят, что сокрыт он в каком-то замке, высоко в горах. И что охраняют его двенадцать бессмертных рыцарей. Другие же сказывают, что был он погребен вместе с Адамом под горой Голготской. Когда же кровь Спасителя оросила землю, и просочилась до глубин ее, и коснулась камня, то ожил он под землей и затрепетал.

- Те книжки, что вы, святой отец, пересказываете, я читал. И «Пещеру сокровищ», и Кретьена из Труа.

- Да? – почему-то обиделся священник. – А зачем тогда спрашиваешь? Читал он... Прочесть мало. Много вас сейчас развелось, грамотеев. Читаете и читаете, а простейших вещей не разумеете.

- С удовольствием поговорю с вами, святой отец, об этих вещах, но я искал вас по другой причине. Стражник сказал мне, что мессир Лебель направился к вам. Не видели вы его? Или, может, такого долговязого горожанина и старика с ним? И, кстати, какой сегодня день недели?

- Вторник, - хмуро ответил клирик. – Что до знакомцев твоих – видал, конечно. Приходили ко мне, спрашивали про ночлег. Фламандец тоже приходил за них просить.

- И что вы?

- Ничего. У меня не постоялый двор. Да и подозрительный больно старик тот. Ты хорошо его знаешь?

- Признаться, не очень.

- Лучше держись от него подальше. Он христианин ли вообще?

- Почему вы спрашиваете? – уклонился от ответа Ивар.

- Странные речи ведет. Ересями попахивают да язычеством.

- Говорят, граф его нанял для каких-то своих дел.

- Ох, да, такое несчастье! – слишком нарочито принялся сокрушаться священник. -

Такой молодой, и вдруг раз – и нет! Верно говорят, что беда не приходит одна.

«Ну и где их теперь искать?» Ивар внимательно осматривал окрестные дома и сараи, пропуская мимо ушей причитания плешивого кюре. «Не мог же Дамиан уйти без меня? Или мог? Он что-то говорил про пятницу и выборы жюратов. И что собирался обойти восточную сторону, Базас и далее. Хотя если он спрашивал про ночлег – вряд ли ушел так быстро. В любом случае нужно отыскать Лебеля – он-то наверняка должен знать».

Но куда мог подеваться целый день? А если он не проспал под деревом, а просто ничего не помнит? А сам за это время натворил каких-нибудь дел...

Эта всполошная мысль заставила его похолодеть на мгновение. Когда же все это началось? Кажется, еще в аббатстве Сент-Круа. Тогда ему показалось, что как будто начинает заболевать. Причем именно в скриптории. А когда приходил к себе в каморку – все как рукой снимало. Именно в те дни впервые почудилось, что странный камень пошевелился в руке. Просто морок, подумал он тогда.

Старший певчий Ремигий уверял, будто своими глазами видел, как этот камень светился в келье Адемара. Покойного Адемара. «Словно жизнь из него утекать начала, с того дня, как обронил он камень колдовской». Мог ли Ремигий ошибиться, подглядывая сквозь щель, в потемках? Конечно, мог. Мало ли что могло там светиться: лампадка, огарок свечи.

А потом была та ночь у воды. Ивар точно помнил, как пошевелилось что-то за пазухой, словно прокравшийся мышонок. А потом укусило его за палец. Хотя следов укуса не осталось. Да и не похоже оно было на укус. Скорее, на укол множеством очень тонких иголок. Не разбросанных, как на чертополохе, а как бы связанных в сноп.

Можно ли объяснить все это проделками винного духа? Запросто. А те странные видения наутро? И провалы в памяти? Да, можно и их. Но не слишком ли многое он пытается списать на вино? И почему оно не затронуло разум Лебеля?

Ивар не помнил, как попрощался с подвыпившим священником и попрощался ли вообще; как дошел до конца извилистой улочки, упершейся в небольшой овраг, со дна которого жутко воняло какой-то дрянью.

«Кажется очевидным, что некоторые камни обладают скрытой силой занебесных тел». Так было написано в одной книге, кажется, Луллия. Надо бы расспросить Дамиана, наверняка им рассказывали в Монпелье про лечебные свойства камней.

В прошлый раз ему показалось, что рисунок красных прожилок на камне как будто изменился. Неплохо бы зарисовать их, на всякий случай. Пусть это и похоже на бред, но вдруг...

Достав из-за пазухи камень. Ивар повернулся спиной к заходящему солнцу и принялся разглядывать причудливую филигрань прожилок. Нет, сомнений быть не может: рисунок их действительно стал другим! Если он и в самом деле не сошел с ума. И чем дольше вглядывался Ивар в переплетения каменных нитей, тем больше отказывался верить своим глазам: кроваво-красные прожилки шевелились! Исчезая на краях камня, они невероятным образом перемещались к центру, сплетаясь в толстую вертикальную черту с насечками, чем-то похожую на латинскую букву «I». Хотя почему «похожую»? Это и была буква «I».

Словно завороженный, Ивар во все глаза смотрел на камень, со страхом и нетерпением ожидая, что произойдет дальше. Но увы: приняв вид буквы «I», прожилки застыли и больше не двигались.

Громкое хлюпанье вывело его из оцепенения. Какой-то коренастый мужичок в измызганном койфе выплеснул в овраг ведро с вонючей жижей. Буквально на мгновение Ивар оторвал взгляд от камня – а когда вернулся, никаких букв уже не было. Красные прожилки снова приняли свой перепутанный вид, словно рассыпанные по столу шерстяные волокна.

«Хочешь избранника имя узнать? Надпись на камне сумей прочитать», гулким эхом пронесся в памяти голос нетрезвого священника.

***

Вчера вечером Ивар так и не смог найти Лебеля. До самых сумерек сторожил его у замковых ворот, но тот так и не объявился. Не может же такого быть, чтобы ему тоже закрыли доступ?

Самому разыскивать Дамиана по предместью – слишком поздно. Пусть не так уж и много домишек сгрудилось вокруг замка Роктайяд, но не станешь же ломиться в двери после заката. Пришлось идти в поле, искать ближайший стожок и располагаться на ночлег под ним.

Подсохшее сено как будто нарочно кололо в самые чувствительные места, немытое тело чесалось и зудело, проклятые комары – словно озверели в эту ночь. И поверх всего – неизбывные мысли о каменных прожилках, разрывающие голову хуже зубной боли. Точнее, не о прожилках, а о признаках помутнения ума. Может, дело в постоянном недосыпе и плохом сне, особенно в последние дни? Или этот недосып сам и есть следствие поврежденного рассудка? «Не знаю, сплю я или нет, пока не скажут мне; и мысли бег сменяет бред, бредущий в полусне». Из каких глубин памяти вдруг выплыл Гильом Аквитанский, почему именно сейчас?

Заснуть удалось лишь под утро, когда умолкли цикады, а воздух наполнился прохладной свежестью оседающей на травах росы.

Разбудили его крики мальчишек неподалеку. Первым делом рука дернулась ко внутреннему карману: проверить, на месте ли камень. Со вздохом облегчения Ивар вытащил на свет свою диковинку и принялся ее разглядывать. Затем достал из сумы кусок старой бомбицины, свинцовый карандаш и начал поспешно копировать расположение красных прожилок. Нужно будет обязательно сделать потайной карман в котте, у пояса или под мышкой.

Солнце уже вовсю палило в высоком июльском небе. Крики мальчишек все более расходились, словно они гоняли кого-то по полю. Спрятав в суму рисунок и свинцовый шпенек, Ивар с неохотой поднялся на ноги. Снова не выспался как следует, да еще и жажда эта иссушающая.

Вчера ночью ему казалось, что он довольно далеко забрел в поля. На самом же деле, стожок, под которым ночевал, располагался не более чем в сотне шагов от окраинного дома. Деревенские мальчишки действительно гоняли кого-то по полю: то ли свинью, то ли еще какую живность – в высокой траве не разглядеть. Живность недовольно похрюкивала, особенно когда ее преследователи дотягивались до нее сучкастыми палками.

Подойдя ближе к малолетним оборванцам, Ивар с удивлением понял, что звуки, которые он поначалу принял за хрюканье свиньи, принадлежали странному созданию: несомненно, человеку, но настолько жирному и бесформенному, что издали его и впрямь можно было спутать со свиньей. Существо это, с привязанным к шее огромным жерновом, изо всех сил пыталось развязать замысловатый узел на веревке и освободиться от каменной обузы, мешавшей ему догнать шкодливцев и воздать им за мытарства.

- А ну отвяжите его! – грозно крикнул Ивар деревенским проказникам. – Почто мучаете божью душу?

- Сам и отвязывай! – дерзко ответил самый старший из ватажки, темноволосый паренек лет четырнадцати. – Он тебе пальцы-то поотгрызает!

- Слабоумный, что ли? – догадался Ивар.

- Еще какой! Чисто придурок.

- А привязали его зачем?

- То не мы, то мамка его. Она завсегда привязывает, как в поле идти. Чтобы не натворил делов. А он цыплят удумал дегтем кормить, дура жопоголовая.

- Чьих цыплят? – заинтересовался Ивар. – Живые они?

- Живые вроде. Только клювы перемазал.

- Хозяин-то есть у цыплят?

- Так это ихние. А ты кто такой, почему спрашиваешь? – неожиданно насупился собеседник Ивара.

- Купить хочу, цыплят этих. Значит, говорите, хозяйка в поле ушла?

- Может, в поле, может, еще куда – поди знай.

- А муж ее где?

- Мужа нет. Только жиробас этот безмозглый да Луп еще, но он сосунок совсем.

- Понятно. А надел ее где?

- На севере, за голубятней графской.

- Далеко отсюда?

- Шагов..., - темноволосый паренек принялся было загибать пальцы, но очень быстро отказался от этой затеи: - Как отсюда до замка, и еще столько же будет. Недалеко, в общем.

- Как звать-то ее?

- Газендою кличут.

Оставив ребятню и дальше развлекаться с полоумным, Ивар отошел немного, достал из-под мышки кожаный кошель и быстро пересчитал монеты. Неделю протяну, а дальше? Да, пора прекращать эти бессмысленные шатания в поисках неизвестно чего. А если и в Ортезе не найдется работы? Ну, значит, подамся в плотники, как тот улыбчивый кагот Ласко. Ах да, еще ведь корзинка потребуется для этих цыплят, тоже поди найди в незнакомом поселке.

Чертово копыто, опять за старое! Ты что, пешком собираешься идти к той мельнице? Мили три точно будет в один конец. В самом деле надеешься найти там эту Лайму? А ты уверен, что она вообще существует? Что это все не морок полуденного сна? Откуда она может знать про паломниц?

Но она ведь сказала про четыре вопроса. И про камень. Или это мне тоже приснилось?

Ну, конечно. Если приснилась она, значит, приснилось и все остальное. И киперы, и нарды, душистый аир. И та красноволосая дева, сочащаяся от похоти. Не думаешь же ты, что гранатовые деревья растут в аквитанских заводях?

Странное чувство: как будто кто-то чужой прокрался в голову и, прикидываясь им самим, реальным Иваром, пытается выкручивать его мысли. Подобно тому, как выкручивают руки строптивому бузотеру.

Нет, врешь! Он все равно дойдет до голубятни и купит этих чертовых цыплят! А дальше? Что потом? Пирог с котом! Потом будет потом.

Стремительным шагом он двинулся на север: мимо извилистого ручья, заросшего пышными шапками осоки, мимо банальной мельницы, тоскливо поскрипывавшей на ветру, безлюдного общинного гумна, покосившихся амбаров, поросших вьюном и лишайником.

Каких только странных личностей не встретишь нынче на дорогах. Недалеко от крытого родника навстречу Ивару прошла странная троица: молодая женщина и двое верзил с рыхлыми сальными лицами. В верзилах не было ничего примечательного, кроме роста и дородности, а вот женщина невольно привлекла его любопытный взгляд. Судя по богато расшитому платью, из знатных. Высокая, худая, с блудливо блестящими глазами и смоляной шевелюрой до плеч; длинный нос с раздутыми, словно в гневе, ноздрями напоминает хищный клюв заморской птицы, случайно залетевшей в эти края.

Засмотревшись на незнакомку и ее спутников - судя по всему, охранников или слуг – Ивар едва не наступил на рыжего пса, разлегшегося посреди дороги. Испуганно взвизгнув, пес отскочил в самый последний момент и обиженно уставился на Ивара.

Вот и голубятня. Найти Газенду не составило большого труда: крестьянки, грабившие скошенную траву с яркими головками душистого клевера, указали ему на скрючившуюся неподалеку женщину в мокрой от пота камизе. А вот дальше Ивара ждало жестокое разочарование: Газенда наотрез отказалась продавать своих цыплят. Даже парочку. Не помогали ни посулы, ни красноречие, ни слезливая история о малых детках, горько плачущих дома в ожидании, когда им принесут пушистых птенчиков. Причем упершаяся рогом крестьянка даже не объясняла причины своего отказа: нет – и всё.

Махнув рукой и проклиная на чем свет стоял и упрямую крестьянку, и сумасбродную Лайму, и легковерного себя, потратившего столько времени впустую, Ивар быстрым шагом направился в сторону замка, как вдруг услышал негромкий басок у себя за спиной:

- Много ли надобно-сь? Монеты-то водятся хоть?

Басок принадлежал пожилому усатому крестьянину в новенькой соломенной шляпе, несшему на плече небольшую корзину с толстыми стручками бобов. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: с этим пройдохой торг легким не будет.

- Троих хватит. Почем отдашь?

- Тут дело непростое, покумекать надо, - сокрушенно покачал головой крестьянин и тотчас же принялся сочинять слезливую историю про злонравную женушку, которая его со света сживет за проданных цыплят, про несчастных детишек, чьи нежные сердца разорвутся от горя... Если бы Ивар только что не баил подобных побасенок несговорчивой крестьянке, можно было бы даже возмутиться столь неприкрытой лжи.

- А если ближе к делу? – недовольно перебил он сельского сказочника.

- Два денье за каждого! - выпалил тот, как будто даже покраснев слегка от собственной наглости.

- За цыпленка?! Два денье?! – чуть не поперхнулся Ивар.

- Сам понимаешь – от сердца отрываю. Как родные они мне. Да и не найдешь здесь дешевле, уж поверь. Точнее, вообще не найдешь. Не знаю, что там за блажь у наших баб, но не продадут они тебе. Болезнь отводят, дурехи.

- Как это? – не понял Ивар.

- Проходила тут знахарка одна, продала им состав тайного зелья, они и уверовали, куриные головы. Говори уже – берешь цыплят? Или пошел я?

- Беру! – раздраженно бросил Ивар. - Чтоб они зад тебе клевали в преисподней до скончания века!

- Ничего, потерпим, – довольно осклабился крестьянин, перекидывая корзину на другое плечо. – Тебе-то на кой сдались? Тоже для заговорного зелья?

- Хоть бы и так, – отвел взгляд Ивар. – Где они у тебя?

- Говорю же, в птичнике. Пойдем, что ли?

По пути к дому крестьянин непрерывно болтал какую-то ерунду о местных распрях и склоках. Ивар осторожно попытался разузнать, известно ли ему что-нибудь про покойного графа или старую башню – но тот или и впрямь ничего не знал, или искусно прикидывался простачком.

- Корзину тоже давай, в счет оплаты, - потребовал Ивар, глядя, как крестьянин достает из соломы тщедушных птенцов. – Дохлые какие-то они у тебя.

- А и забирай. Бобы пересыплю только. Снаружи меня обожди. – С этими словами крестьянин нырнул в невысокий темный проем, должно быть, соединявший птичник с избой.

Шесть денье за троих бестолковых цыплят! Ивар уже почти раскаивался, что истратил почти все деньги непонятно на что. За такую цену можно было взять трех молочных поросей и жить припеваючи добрый десяток дней.

После темного курятника глаза долго не могли привыкнуть к слепящему полуденному солнцу. Расплывчатое темное пятно, приближавшееся по дороге с южной стороны, приветственно махнуло рукой и заметно ускорило шаг.

- Вот ты где! Я его ищу по всей округе, а он на солнышке греется! - услышал Ивар знакомый голос Лебеля, сердитый и радостный одновременно.

- Да и я вас, святой отец, со вчерашнего дня разыскиваю.

Свиток 11

- Куда же ты запропастился? Сказал, что догонишь паломниц, а сам как в воду канул. Я уж беспокоиться начал, не случилось ли лиха. В последнее время много бродяжного люда на дорогах, и не все из них доброго нрава. Нашел ты свою вещицу?

- Какую вещицу? – не сразу сообразил Ивар.

- Ты же мне сказал позавчера, что забыл у дамы Беатрис какую-то важную для тебя вещицу – разве нет?

- Значит, сегодня и вправду среда?

- Разумеется, среда, - нахмурился каноник. - С тобой правда все в порядке? Признаться, подвел ты меня с конем.

- Но я же вернул его вчера Жеральду? – удивился Ивар.

- Это понятно. Я про раньше. Пришлось лгать кастеляну. Он и так не в лучшем расположении прибыл, а тут еще алхимик этот, потом графиня...

- А что с графиней?

- Сильно ее смерть сына подкосила. Хотя она и допрежь того чудила. Все-таки возраст. А тут совсем сдала. Решила, что колдуны молодого графа отравили. Как узнала, что кастелян алхимика этого прогнал, чуть ли не в волосы ему вцепилась. Отправила слуг с оружием прочесывать округу, велела привести ей алхимика живым или мертвым. Тебе не известно ли, куда он направился?

- Я думал, вы знаете. Священник сказал мне, вы приходили за них просить, за Дамиана и старика этого, чтобы он на ночлег их пустил.

- Приходил, - кивнул Лебель. – Но то еще позавчера было, до всей этой кутерьмы. Стало быть, не знаешь? Может, приятель твой знает?

- Его я тоже со вчерашнего... с позавчерашнего дня не видел, как и вас.

- Ох, темните вы что-то, - недоверчиво покачал головой каноник. – Не стоить вам укрывать старика этого. Все равно его схватят, рано или поздно. У графини крепкие связи среди доминиканцев, она уже и письма отправила в Тулузу и самом Папе, просит прислать опытных расследователей ереси. Хотя вряд ли Его Святейшеству сейчас до этого...

- Отчего ж нет?

- Дурные вести приходят из Авиньона. Восточная болезнь словно решила выкосить его подчистую. Кардиналы разбежались, священники страшатся соборовать, молитвы не доходят до небес. Даже сам Папа, поговаривают, замуровался у себя промеж огней. Миряне утрачивают веру, опаскуживаются, в открытую хулят Всевышнего. Сомнения множатся, а ответов нет. Женщины теряют стыдливость, миряне предаются разврату, и повсюду – споры растерянности и страха.

- Это кастелян вам рассказал? – предположил Ивар.

- И он тоже. Что-то рассказал, что-то я услышал и без рассказов. В общем, держись подальше от этого алхимика, а то и по тебе ненароком пройдется коса. Я бы на твоем месте направился в горы, туда, где и людей меньше, и воздух чище. Да мне и самому не стоит здесь задерживаться.

- Куда же вы теперь? Обратно в Бордо?

- Сначала нужно съездить до Тулузы, забрать индульгенции для графини. Ну а там посмотрим. Мир тесен, друг мой Ивар, теснее, чем нам кажется. Бог даст, еще и свидимся.

Перекрестив Ивара на прощание, каноник ушел, а вместе с ним и солнце спряталось за набежавшей тучей.

«Куда же провалился этот сквалыжина со своей корзиной? Что-то давно его нет. Уж не сбежать ли решил?»

Словно услышав эти мысли, крестьянин в соломенной шляпе вышел из двери с небольшой корзинкой в руках.

- Та корошня мне самому нужна, эту бери, - протягивая Ивару плетенку с цыплятами, как-то слишком ласково пролебезил усач. – Сам-тось где живешь, у наших у кого?

«Просто праздное любопытство? Наверняка ведь стоял за дверью да подслушивал».

- Вот думаю, к кому бы прибиться на пару дней. Может, подскажешь?

Крестьянин в ответ лишь мотнул головой:

- Пустое. Чужих никто не пустит. Разве что живодер наш. Этому все едино. Оно и понятно: зараза к заразе не липнет.

- А живет он где?

- Вон крайний дом у оврага видишь? – крестьянин махнул рукой куда-то в сторону леса. – Туда и шагай. Как вонь учуешь, считай, пришел.

***

Ивар еще издали узнал этот овраг. Именно здесь он разглядывал вчера свой камень в лучах заходящего солнца. Наверняка тот мужичок в измызганном койфе и был тот самый живодер. Тот, что выплеснул в овраг ведро с вонючей жижей и отвлек Ивара от проступившей на камне буквы «I». А что, если попробовать еще раз? Может, нужно дождаться заката? Или встать лицом на восток? Или и то, и другое одновременно?

Есть один верный способ узнать, пустые видения это или что-то иное. Если букву на камне увидит Дамиан. Или хотя бы увидит, что рисунок каменных нитей меняется. Вот только, боюсь, уговорить его на подобное будет непросто. Сначала придется выслушать ворох самонадеянных насмешек.

Но как я объясню ему цыплят? Придется рассказать про Лайму. Нет, тогда он точно заподозрит у меня повреждение ума, defectus animi. И про Ариану... Сказать, что видел ее той ночью – а ты сам-то в этом уверен? А не сказать – как будто нехорошим душком веет от такого умолчания...

Тошнотворная вонь из оврага заставила его вернуться в трясину реальности. Вчерашний мужичок в измызганном койфе сидел на широком кряже у самого края оврага, копошась в груде кишок. Ивару насилу сдержал подступивший к горлу рвотный позыв.

- Бог в помощь, любезный! Не видал ты здесь высокого такого, длинноносого, в темном балахоне? Старик еще, может, с ним...

Живодер едва ли не со скрипом провернул красную от загара шею, смерил незнакомца сонным прищуром ничего не выражающих глаз, с кряхтением оторвался от кряжа, вытер окровавленные руки о подол и равнодушно бросил:

- Пойдем.

Поначалу Ивар решил, что живодер приглашает его в дом, но тот, пройдя мимо двери, направился прямиком в сторону леса. Не доходя немного до опушки, заросшей чахлыми кустиками иглицы и самшита, красношеий селянин махнул рукой в глубь леса и, разворачиваясь, произнес:

- Прямо, шагов сто. Покликай там.

Кликать, впрочем, никого не пришлось. Не пройдя и двух десятков шагов, Ивар услышал странный звук, похожий на неумелый свист. Затем из-за высокого можжевелового куста вынырнула знакомая долговязая фигура.

- Один ты? – настороженно оглядываясь по сторонам, спросил Дамиан. – Что в корзине?

- Один. Цыплята. А ты что тут делаешь?

- Цыплята? Зачем? А ладно, потом. Уходить надо, живо. Где тебя только черти носят второй день.

- Тебя искал. Лебель сообщил мне, что графиня велела...

- Знаю, - перебил приятеля Дамиан. – Мельхиор сказал.

- Кто? – удивленно изогнул брови Ивар.

- Старик тот, что под башней сидел.

- Так он все-таки с тобой?

- Со мной. Или я с ним.

- Вы, стало быть, у живодера остановились?

- Окстись! Ты ту вонищу чуял? Лучше уж в латрине жить. Мы здесь пока, в лесу. Тебя вот дожидались.

- Считай, дождались. – Продолжая шагать за своим приятелем в глубь леса, Ивар незаметно поднес покрытое холстиной лукошко ближе к уху. Как будто перестали пищать цыплята внутри. Или показалось?

- Однако тебе вроде не глянулся тот алхимик, или кто он там на самом деле?

- Cujusvis hominis est errare, nullius, nisi insipientis, in errore perseverare, - глубокомысленно изрек Дамиан.

* Лат. «Каждому человеку свойственно ошибаться, но лишь глупцу – упорствовать в ошибке».

- А живодера вы чем уговорили? Монетами? И как узнали, что я приду к нему?

- Предположить нетрудно. Что до живодера – Мельхиор ему состав один поведал, что дурные запахи заглушает. В обмен на услугу.

- Непохоже, чтобы там что-то заглушало, - недоверчиво заметил Ивар.

- Так он еще не приготовил. Известь пока не нашел.

- И ты ему веришь, Мельхиору этому?

- Он странный, конечно, но вещи порой говорит дельные. Не похож на обычного суфлера-шарлатана.

- А если схватят его?

- Кто, слуги графини? Ты тех охлопков видел? Да и, говорят, в Лангон они направились.

- И откуда вам про то знать, в лесу сидючи?

- Мир не без добрых людей, - послышался из-за деревьев грубый гортанный голос. Сложно было поверить, что этот хриплый клокот принадлежал щуплому старику с впалыми щеками и всклокоченной бородой, замотанному в истертый лоскутный балахон. В одной руке старик держал пергаментный свиток, в другой – склянку с черной жидкостью, судя по всему, орешковыми чернилами.

- Дамиан сказал, что тебя зовут Мельхиор? – недоверчиво разглядывая старика, спросил Ивар. – Редкое имя.

- Эрпат Мельхиор. Зови меня так. Или просто эрпат.

- И что бы это значило?

- У меня на родине так принято обращаться к старшим.

- На родине – это где?

- Вряд ли ты слышал про те места.

- И все же?

- Аушдастар. Что-то прояснилось?

- Не очень. Где это вообще?

- Между Гуджаратом и Согдианой. Знакомые места? - явно издеваясь над Иваром, хитро прищурился старик.

- Собирайся, эрпат. Пора уходить, - вмешался в их разговор Дамиан.

- Нищему собраться – только подпоясаться, - проскрипел в ответ Мельхиор.

- Дай хоть взгляну на твоих цыплят, - подходя ближе, не то попросил, не то потребовал Дамиан. - Зачем они тебе вообще понадобились?

- Про Согдиану я кое-что слышал, - протягивая корзину приятелю, сердито пробурчал Ивар. – А вот про Гуджарат твой слышу впервые.

- Про все остальное слышал, а про Гуджарат не слышал? Вот ведь досада!

- Дамиане, - уязвленный надменностью старикашки, Ивар едва сдерживался от резких слов. – А тебя не посещала мысль, что этот ерогозный дедушка просто водит тебя за нос? Рассказывая всякие небылицы...

- Ого! – вместо ответа воскликнул схолар. – Я смотрю, ты и сам не прочь побаловаться небылицами. Ограбил, что ль, кого?

- О чем ты?

- Да о «цыплятах» твоих. Хотел бы я взглянуть на ту курицу, что высиживает таких цыплят, - возвращая Ивару корзинку, Дамиан с довольным лицом обратился к старику: - Живем, дражайший эрпат! Наш друг, оказывается, богат как Крез.

Поначалу Ивар подумал, что его приятель решил пошутить над ним. Но по искренней радости Дамиана понял, что никакая это не шутка. Тогда откуда они здесь взялись?!

Вместе трех заморенных цыплят на дне корзинки поблескивали три новеньких золотых экю.

***

«Может, и вправду зря я все это затеял? Отпустить девчонку, да и дело с концом? Или как-нибудь снова подлезть к Беножу? Кто такой, интересно, тот Робер, что разговаривал с Гастоном? Наверняка какая-то важная английская шишка. Может, даже родственник короля Эдуарда. Да нет, пустое, слишком рисково. Теперь они знают про нас. Чужака схватят сразу. Второй раз такой фокус не пройдет. А если нанять местного болванчика, просто чтобы передал послание? Может сработать. Но что потом? Заплатят двести флоринов, а потом вцепятся в задницу и будут гнать до второго пришествия. Пока не вернут деньги - точнее, не оторвут вместе с руками. Нет уж, решился, так делай. Для начала нужно хотя бы узнать, кто наместник Филиппа в Лангедоке и где сейчас сидит. А там уже – по обстановке».

Третий день уже, как они бездельничают в этом лесочке восточнее Марманда, почти не высовывая носа наружу. Припасы почти закончились, а где взять новые – неизвестно. Что-то удалось, конечно, урвать на огородах, но это все так, на один зубок. Местные крестьяне отказываются продавать даже за денье. Или и вправду самим не хватает? А лес – пустой, мусорный: ни дичи, ни ягод.

В первый раз, позавчера, Арно отправился в Марманд вместе с Бидо. Точнее, Бидо следовал за ним на небольшом отдалении, чтобы в случае чего подсобить. На всякий случай Арно все же решил взять с собой длинный нож, закрепив его на бедре, под полами котты. Чтобы не привлекать внимания и не вызывать ненужных вопросов. Однако стражники у ворот даже не обратили на них внимания. Видимо, много шатается приблудных в последнее время. Лишь покосились на дорожный мешок Бидо, но ни слова не сказали.

Первая вылазка в город не принесла ровным счетом ничего. Только разведали, где что находится. Да познакомились с хозяином шумного кабачка, расположившегося на берегу ручья, прямо за церковью Девы Марии. Названия как такового кабачок не имел, но среди местных был известен под именем «Плати и колоти». Заведеньице то еще, явно с двойным дном. Опытный взгляд Арно сразу приметил, что здесь кидают кости: по зарубкам на столах, по плохо стертым знакам на грифельных досках. И, возможно, не только кости. В последнее время зажиточные горожане все чаще стали поигрывать в карты из клееной бумаги, с кастильскими рисунками или французскими.

На следующий день пошли втроем, с Гастоном и Керре. Не скопом, а как обычно – вразнобой. Дружная парочка тут же ускакала куда-то, а Арно тем временем попил вина в кабачке, потолкался по рынку, зашел к местному кузнецу узнать, не сможет ли тот отремонтировать ножны и украсить их посеребренными обкладками. Кузнец заливался на все лады, что такая работа ему – раз плюнуть, но Арно в ответ лишь недоверчиво поглаживал усы. Во время разговора кузнец обмолвился, что сеньор Марманда во время недавней войны держал сторону французов. Ну что ж, уже неплохо. Правда, сейчас он в отъезде, и когда вернется – неизвестно.

Сегодня Арно отправился в город один. Остальные не захотели из-за непогоды и накрапывавшего дождика. День и вправду выдался тягостный, тягучий. Налившиеся свинцом тучи сердито ползут по хмурому небу, подстегиваемые северным ветром. Солнце если вдруг и выглянет, то тут же скроется, словно увидев внизу что-то непристойное. И городок сразу стал каким-то неуютным, глухо-враждебным. Пронизывающий ветер тоскливо завывает в узких переулках, поднимая к лицу колючую пыль. И запах повсюду – резкий, непривычный, запах скрытого тлена и необъяснимой тревоги.

Безлюдная паперть перед церковью Девы Марии вся пестрая от голубиного помета. А в самой церкви – чуть ли полгорода набилось. За покашливаниями и перешептываниями едва разобрать, о чем поют хоры. Какая-то новая месса, ни разу такой не слышал. «Recordare, Domine, testamenti tui et dic angelo percutienti: cesset jam manus tua, ut non desoletur terra, et ne perdas omnem animam viventem».* Душно, весь воздух выдышали прихожане; немного послушав нестройное пение и перекрестившись, Арно с облегчением вышел на улицу.

* Лат. «Вспомни, Господи, заветы твои и скажи пронзающему ангелу: опусти руку твою, дабы не опустела Земля, и не губи всякую душу живую».

Чуть дальше, за ручьем – кладбище. Может, сходить туда? В день Господний и по церковным праздникам наверняка там гуляет масса народа, но сегодня - день будний, да еще и ненастный. Или поискать купцов? Насколько понял Арно из кабацких перетолков, англичанами здесь многие недовольны, прежде всего, виноделы и виноторговцы. Те запрещают свозить баррики вниз по реке до поздних сроков, пошлины дерут адовы – в общем, вовсю потакают своим бордосцам. Среди недовольных и стоило бы поспрашивать. Но как выйти на этих богатых купчишек? Не станешь же бить ногой в дверь: эй, не вы ли тут водите дружбу с французами? Один из местных торговцев обмолвился про какого-то Гийома-Раймонда, будто бы ограбившего английских купцов. Арно попытался разузнать побольше, но местные, все как один, отмалчивались: знать не знаем, ведать не ведаем.

К удивлению Арно, народу на кладбище было подозрительно много для буднего дня. И мало того, что многие из них под хмельком, так еще и ведут себя как-то нервно: словно ждут чего-то, делая вид, что просто прогуливаются. Странная эта гасконская привычка: гулять среди могил, обсуждая цены на рыбу и припарки от прыщей. Или вообще играть в шары, шумно крича и переругиваясь. Диковатый народ.

Неподалеку, под согнувшимся от старости деревом, расположились на траве трое горожан. Достали из мешка съестное, плетенку с вином, деревянную доску с бортиками, кожаный стакан для костей. Порой к ним подходили поглазеть любопытные, но долго не задерживались. От нечего делать подошел и Арно.

Свиток 12

Играли в обычный рафль: на самый большой триплет или у кого больше в ряд. Кости мелкие, дешевые, зерна сверху еле видно. Поначалу Арно следил за игрой, но вскоре наскучило; гораздо интереснее послушать, о чем толкуют местные промеж собой.

- Слушал мессу сегодня? - спросил у своего рыжеволосого приятеля курносый паренек с открытым лицом и чистыми светло-серыми глазами - Говорят, Его Святейшество сам сочинил, печась о наших душах.

- Угу, печется он о тебе, жди. На том свете разве что попечется.

- Не святотатствуй! Кабы не церковь наша, давно бы уж...

- Что «давно бы уж»? Эх, Жано, как был ты легковерным, так и помрешь.

- Уж лучше легковерным, чем маловерным.

- Кому лучше? Тебе? То-то я смотрю: не жизнь у тебя, а мед на патоке.

- Пусть и не мед, зато грехами не изгажена.

- Грехами, говоришь? А у соседки твоей, Бланки-поломойки – как там с грехами? За какие грехи Господь твой забрал у ней детей? Особенно младшего – тот, видно, ахти как успел нагрешить за два-то годика!

- Не нам судить о промыслах и испытаниях Господних, - вздохнул курносый.

- Э нет, постой, как это «не нам судить»! – вмешался в разговор их третий приятель, в измызганной камизе, неумело заштопанной на плече. - Если мы не будем судить, как же мы сможем их понять? А если не сможем понять, то как сможем следовать? Разве не этого хочет от нас Господь – чтобы мы исполняли волю Его? Не для этого ли наделил он нас способностью к сужденью?

- Господь наделил нас заповедями, - убежденно ответил курносый. – А сужденьем о добре и зле - Искуситель в саду Эдемском.

- Оставь его, Болиголов! – махнул рукой рыжеволосый. – Пусть и дальше слушает своих попов, коли Господь ума не дал.

- И вам пора бы прислушаться! – начал горячиться курносый. – Уж не знает Создатель, чем и отворить ваши глухие уши. Ни голод вас не вразумляет, ни моровая язва.

- Эвона что выдумал! Это, стало быть, Господь из-за нас Бланкиных детей-то уморил?

- И из-за вас тоже.

- Потому что задаем вопросы?

- Вы не вопросы задаете, а святотатствуете! Не ты ли второго дня стишки похабные рассказывал про служителей Господа?

- Служителей? Если они ему верные слуги, за что же он умерщвляет их ядом бубонным?

- И среди них бывают грешники...

- Бывают? Слышишь, Болиголов – он сказал «бывают»! – расхохотался рыжеволосый. – А еще, говорят, в Гаронне бывает вода, ха-ха-ха!

- А что за похабные стишки? – заинтересовался его приятель в рваной камизе.

- Да не похабные никакие, просто некоторым правда глаза колет. «Попы - не церкви чада, они - исчадье ада. Попами осквернен Всевышнего закон...»

- Эй-эй, сбавь чутка! Уши же кругом.

- Тоже мне, тайна за семью печатями! – не унимался рыжеволосый. – И что мне твои уши? Доносить побегут? Ты, что ли, побежишь?

Арно не сразу понял, что раздраженный вопрос адресовался ему. С интересом разглядывая распалившегося горожанина, он спокойно покачал головой.

- То-то. Не до того сержантам ныне, есть заботы и поважней. Коли уж даже проповедника не трогают...

- Какого проповедника? – осторожно поинтересовался Арно.

- Такого, какого, - не счел нужным пускаться в объяснения рыжеволосый.

- Вот из-за таких проповедников и научает Господь нас гневом своим! – снова начал сердиться курносый. – Из-за них и пришла эта болячка.

- Ага, тебе бы лишь виноватого найти. Может, он и присочиняет местами, но по сути все верно говорит. Особенно про евино племя.

- Что «верно»? Бред несет, а вы и уши развесили. Мудридр каких-то выдумал, огненную пневму. Детям – и тем соромно в такие сказки верить!

- Не хочешь – не верь, а мы послушаем. Верно, Болиголов?

- Он что, и сегодня придет?

- Вроде как. Говорят, у Сухого оврага собираются, после полудня.

- С такой погодой и не поймешь, когда тот полдень.

- Как будто тронулся уже потихоньку народ, нет?

- Похоже на то, - кивнул рыжебородый. – Пойдем-ка и мы. Ты с нами, Жано?

- Сами слушайте своих еретиков! Дослушаетесь до того, чтобы придут за вами церковные расследователи.

- Сами-то они редко приходят. Обычно приводит кто-то, - недобро покосился Болиголов на своего курносого приятеля.

- А что если добром не понимаете?

- Вот, значит, как? А я думал, мы семья.

- Семья-то семья. Да только верно говорят: в семье не без урода.

- Ты посмотри-ка, как он запел, - злобно просипел рыжеволосый. - Решил променять нас на попов своих? Чем же они подкупили тебя?

- Ничего я не решил, - отвел глаза курносый гасконец. - Как Господь решит, так и станется.

Дослушивать до конца этот разговор, принимавший все более враждебные обороты, Арно не стал. Может, все же спросить у местных, где тот Сухой овраг, да сходить послушать болтуна-проповедника? А, пустое, только время зря потеряю. Вряд ли в толпе легковерных подмастерьев затешутся нужные люди. Вариант с игрой в кости - и тот сулит больше. По своему парижскому опыту Арно знал, что за столом можно встретить не только скупщиков краденого и городских подонков. Игровая проказа порой поражает и знатные души.

Но чтобы попасть в круг ночных игроков, нужно доверие кабатчика. А тот пока лишь настороженно зыркает на чужака своими рыбьими глазами. Попробовать умастить его горсткой серебряных су? Намекнуть, что мошна не пуста и есть что поставить на кон?

На улице принялся накрапывать мелкий неприятный дождик, то затихающий, но расходящийся вновь. От такой мерзотной погоды народу в «Плати и колоти» набилось еще больше, чем обычно. Откуда здесь столько бездельников, вроде и городок-то не шибко большой? Или у них совсем работы нет?

Насилу протолкнувшись к кабатчику, Арно по-приятельски подмигнул ему, бросил медную питу на липкий прилавок и на пальцах изобразил обычный заказ: хлеб и вино. Кабатчик, оторвавшись от пересудов с каким-то горбуном, лениво кивнул. Арно, оглядевшись в полумраке, пропахшем плесенью и потом, начал проталкиваться в дальний угол кабака, где вроде как было посвободнее.

Краюху и вино принес не сам кабатчик, а его сынок с жирными прилизанными волосами. Чем он их намазал, дуралей, какой такой липкой дрянью? А главное – зачем? Чтобы привлечь местных прелестниц? Или навозных мух?

Сам же кабатчик куда-то слинял, вместе со своим горбатым дружком. Неторопливо пережевывая горьковатый хлеб из суржанки, Арно от нечего делать принялся придумывать историю жизни безликого горбуна: бывший звонарь, а ныне попрошайка, хромый, с кривым лицом и какой-нибудь уродливой бородавкой на левом глазу...

Если бы он только знал, как сильно на этот раз ошибся.

***

- Только недолго, а то малóму ничего ж доверить нельзя. Одни юбки на уме у шлындяя. - Кабатчик, вслед за своим горбатым приятелем, перешагнул порог конюшни, примыкавшей прямо к кабацкой кухне. - Или темнишь чего-то? Увидел кого?

- Не знаю пока, может, и померещилось, - уклонился от ответа горбун. - Темновато у тебя в заведеньице-то.

- У тебя будто светлее, – хмыкнул кабатчик. – На кого оставил-то свою Эрине, на Синистра? Как он?

- Как обычно, - поджал губы горбун. – Ты мне лучше вот что расскажи. Лысый тот, что только что к тебе подходил – знаешь его?

- Без понятия. Просто посетитель. А что?

- Давно ходит?

- Нет, - помотал головой кабатчик. - Третьего дня объявился.

- А еще что про него скажешь?

- Да что сказать? Пришлый. Ходит ко мне каждый день как на службу. Похоже, что-то разнюхивает. Расспрашивал меня про местных сеньоров, кто под англичанами ходит, кто под Филиппом. Про Гийом-Раймонда выспрашивал, как его найти и всё такое.

- Что за Гийом-Раймонд?

- Старика Раймонда Комонского помнишь? Сынок его беспутный, лишенный наследства.

- Так там же других сыновей не было вроде?

- Так и есть, не было. Дочери все отписал, Индии.

- Видать, сильно его разозлил сынок-то, Гийом-Раймонд этот. Чем же, если не секрет?

- Собрал лихих людей вокруг себя да шалит по округе. Недавно английских купцов пощипал. Те даже Эдуарду своему нажаловались.

- И много ли прихватил?

- Да говорят, немало. Пять сотен золотых флоринов и еще столько же товаром.

- Фюить! – присвистнул горбун. – Славненькое дельце! А лысый этот чего разнюхивал? Он, часом, не из людей прево? Откуда родом, не упоминал?

- Вроде нет. Да мне, если честно, насрать. Тут таких в последнее время бродит - толпы.

- Понятно. Слушай, дружище, помощь от тебя нужна. Не бесплатная, не бойсь.

- Что за помощь? – насторожился кабатчик.

- Да пустяки. Проследить бы за тем лысым, поразузнать, где живет, с кем хороводы водит. Найдется у тебя ловкий малый для подобных дел?

- Да вон хоть сынка моего бери старшего. Он хоть умом и не блещет, но для таких мелочей сгодится.

- Ну вот и славно. Шепни ему прямо сейчас, пока не свинтил гость наш. Только чтоб не спалился сдуру. А я в долгу не останусь. Ты же знаешь: Дамастр не оставляет за собой долгов.

- И не только за собой, - кивнул кабатчик. – Вот только время может потребоваться, чтобы всё разузнать хорошенько. Пару дней или больше.

- А нам куда спешить? - подмигнул в ответ горбун. – На старости-то лет.

- Ой, не прибедняйся, Дамастр. Не выглядишь ты дряхлым стариком. Небось все еще под юбки заглядываешь, как в старые времена?

- И такое случается, - явно думая о чем-то о своем, ответил горбун.

- Но ты же говорил, что к Тулузе двигать собираешься? Искать родителей этого твоего Гастона. На кой они тебе ляд, кстати, так и не дорассказал.

- Собирался к Тулузе, то верно. Но Господь, кажется, соблаговолил мне помочь. В кои-то веки.

- Так может, придешь сегодня на игру?

- Да. Приду.

- А Дрозд? Что-то давно не видать его.

- В Бордо ушел. Родственников навестить, или кто там у него. Должен бы уже вернуться, да что-то задерживается.

- Говорят, закрыли город для чужаков. Из-за болячки этой.

- Я слышал. Но он давно ушел, дней десять уж как. Еще до всех этих переполохов.

- Стало быть, все у тебя? Пошли назад тогда.

- Ты иди. - Жилистая рука горбуна неторопливо опустилась на плечо кабатчика. – А я лучше окрест поброжу, воздухом подышу. А вечерком загляну, как стемнеет.

***

«Ну и куда теперь? Снова на кладбище? Или вдоль реки пройтись? В той стороне я еще не был. Хотя что там может быть интересного: одни рыбаки да прачки».

Истошный кошачий визг заставил Арно поморщиться. Видимо, местные оборванцы развлекаются, мучая котов. Руки бы им вырвать. Кот, конечно, животное подозрительное, но все же божья тварь. Если Господь создал, значит, есть для чего. А то, что в Писании про них ни полслова...»

Размышления Арно прервал новый визг, истошнее прежнего. Где-то ведь совсем рядом забавляются, паскудники.

Возмущенный стук деревянных патенов послышался сзади, со стороны ручья. Обернувшись, Арно увидел шагавшего в его сторону стражника, за которым семенила старуха лет сорока пяти, чьи плаксивые причитания то и дело перемежались ругательствами и проклятиями.

- Эй ты, слышишь меня? – стражник жестом подозвал Арно к себе. – Да-да, ты, чего рот разинул? Пойдем с нами, подсобишь, коли потребуется.

- Кому подсобишь и в чем? – поджал губы Арно, не двигаясь с места.

- Городским властям, тугодум, - сердито пробурчал стражник. - Урезонить нужно кой-кого. Побудешь очевидцем. – И поворачиваясь к старухе, раздраженно добавил: - Да не верещи ты! Тоже нашла о ком сокрушаться.

Арно не знал, обязан ли он помогать стражнику по мармандским кутюмам, но решил все же последовать за ним. Да и самому любопытно взглянуть, что там у них за неурядица.

Картина, которую он увидел, свернув за угол почерневшего от времени курятника, поразила его своей несуразностью. К невысокой рябине была привязана кошка, яростно извивавшая, насколько позволяла веревка, и издававшая странные хрипловатые звуки. В нескольких шагах от нее шумно переговаривались четверо подвыпивших горожан. Потом один из них отодвинул рукой остальных, по-бычьи наклонил голову, разбежался и со всей дури врезался в привязанное к дереву животное. На сей раз визг, вылетевший из несчастного кота, был явно слабее предыдущих.

- Именем городских властей! - напыщенно выкрикнул стражник, приближаясь к гулящей компании. – Прекратить бесчинство и отойти к забору, вы четверо!

- А то что? – издевательски улыбаясь, изогнулся в поясе один из молодчиков, с рябым лицом и несоразмерно большими ушами. – Изобьешь нас своей дубинкой, Себастьен? Не коротковата ли она у тебя? Даже для женушки твоей, поговаривают...

Один из приятелей рябого, пряча в усах глумливую ухмылку, поспешно заткнул ему рот ладонью.

- Опять ты? – недовольно поморщился стражник. – Прошлый раз тебя ничему не научил?

- Ой-ой-ой, «прошлый раз»! Сейчас обсерюсь со страху! И каргу еще эту старую притащил...

- Зачем ты украл у нее кота?

- Украл?! Это что, скарб, чтобы его красть? Или приданое твое? – повернувшись к старухе, с издевкой выкрикнул рябой. – Я тебе говорил, чтоб не видел больше эту тварь у своего дома? Говорил? Троих цыплят мне загрыз, дьявольское отродье!

- Да что ты брешешь-то, дырявая рожа! – возмущенно запричитала старуха. – Отродясь мой Тибоша цыпляток не трогал! Сам, поди, от лис не сберег, а на кота валишь!

- А ну прекратили горланить! – пытаясь перекричать споривших, изо всех сил гаркнул стражник. – Отвязывайте кота и проваливайте отсюда! Вон лес за ручьем, там и отмщайте ему, сколько влезет. А не здесь, под носом у замка. Иначе будете объясняться с кастеляном. Точнее, с его палачом.

Упоминание имени кастеляна, видимо, подействовало на гуляк отрезвляюще.

- А ты сама разбирайся со своим котом, - поворачиваясь к старухе, прогудел стражник. - Зачем он тебе вообще дома нужен? Еще бы жаб со змеями завела! И так про тебя разное говорят, так ты еще и сама хворосту подбрасываешь.

- Говорунов-то нынче много развелось, - буркнула в ответ старуха. - Всё говорят и говорят. А меня, старую женщину, кто защитит от злословцев?

- Отвязали? – пропустив мимо ушей вопрос старухи, нетерпеливо спросил стражник у молодчиков. - Всё, убирайтесь отсюда! А тебе, Паско, я твои слова припомню, уж будь уверен!

- Напугал ежа иголкой, - насмешливо бросил в ответ рябой. – Пошли, ребятки. А то и впрямь заплачет да к кастеляну побежит жалиться.

Уже собираясь прощаться со стражником, Арно напоследок обронил:

- Странно, что ты один. Разве вы не по двое должны ходить? У нас в Перигё по двое.

- У нас тоже, – пожал плечами стражник. – Товарища моего просто к Сухому оврагу отправили.

- Не проповедника ли ловить? – осторожно предположил Арно.

- Тебе-то что за интерес? – недоверчиво покосился стражник. – Кого надо, того и ловить.

- Просто любопытно: кто такой, о чем вещает. Не еретик ли из патаренских недобитков.

- Не лез бы ты во все это. Да и взяли уже твоего проповедника. Небось, витийствует сейчас в замковых подвалах. Коли не хочешь рядом с ним висеть – иди своей дорогой. Бывай.

Стражник ушел. Оставшись один на небольшой площаденке, Арно равнодушно смотрел, как хмурый вечер опускается на речной городок. Пора возвращаться в лагерь. Вот и третий день не принес никакого улова. Кстати, об улове: надо бы рыбы купить перед возвращением. Странно, что на рынке не было ни одного рыботорговца. Или еще с утра все продали?

Но и у реки, пройдя с милю вверх по течению, Арно так и не встретил ни оного рыбака. Только прачки да мальчишки с деревянными ведрами.

Река снова круто повернула на юг. Все дальше и дальше отходил он от своего лесного логова - и по-прежнему никого вокруг. Лишь покосившая рыбацкая хижина одиноко склонилась у воды, поскрипывая рассохшейся дверью. Может, хоть там ждет его удача? Но чем ближе подходил Арно к рыбацкой халупе, тем более очевидным становилось, что и здесь нет ни души. Да куда ж они все подевались?

Свиток 13

- Эй, есть тут кто? – Отодвигаемая ногой дверь плаксиво скрипнула. Тишина в ответ. Только тихий шорох и чуть слышное попискивание.

Заглянув внутрь хижины, Арно увидел с десяток черных крыс, сновавших по земляному полу вокруг какого-то куля. Через мгновение он понял, что это был за куль. Почерневшая рука торчала из-под холстины, кое-где уже поглоданная. Странно, что только сейчас в нос шибанул тошнотворный запах мертвечины.

Арно брезгливо передернул плечами и выскочил наружу, отплевываясь и крестясь. Чья-то серая рубаха промелькнула в зарослях рогоза. Хм, а это уже интереснее. Надо было все-таки взять с собой хотя бы длинный нож. Лихие люди? Нет, на засаду совсем не похоже. От такой «приманки» любой убежит как черт от ладана. Но кто тогда там прячется? Скоро узнаем. Главное, не подавать виду, что ты заметил.

Арно подошел к реке, ополоснул лицо и руки, краем глаза наблюдая, не мелькнет ли в прибрежной осоке серое пятно. Нет, всё тихо. Может, показалось? Навряд ли. Вон лесок неподалеку, там и проверим. Дубинку бы хорошую, да где ж ее здесь взять. Да и выдашь себя. Придется полагаться на хитрость.

Углубляясь в подлесок, почти сплошь состоящий из молодых сосен, Арно во все глаза искал какой-нибудь овражек, небольшое углубление или хотя бы старое дерево. Напрасно: устланный сосновыми иголками лес казался ровным как столешница.

Даже не оборачиваясь, Арно чувствовал, что за ним кто-то идет. Но кто и зачем? Были бы грабители – давно бы напали. А, может, тот мармандский стражник – сам или прислал товарища? Для чего? Заподозрил его в чем-то и решил проследить? «А что, если», пронзила голову внезапная догадка, «если это кто-то из тех ночных гостей, английских лучников? Да, тогда дело может принять совсем дурной оборот».

Монотонные завывания ветра порой напоминали человеческое бормотание. Пару раз Арно даже почудилось, что они сливаются в слова какой-то молитвы. Чуть ли не той же самой, что сегодня днем он слышал в мармандской церкви: Recordare, Domine, testamenti tui...

– Amen! – вдруг совершенно отчетливо услышал Арно, непонятно откуда, словно из-под земли.

– Аmen, – ответил ветру нестройный гул голосов.

Если бы через мгновение Арно не увидел прямо перед собой неглубокую лощину, он наверняка решил бы, что сходит с ума.

На склонах лощины, кто сидя, кто стоя, расположились десятка два человек. Первым, кто бросился ему в глаза, был человек в черной одежде с подведенными краской глазами. Не старый, примерно тех же лет, что и Арно. Верх головы обмотан черной тряпкой, исхудавшие щеки заросли недельной щетиной.

Увидев незнакомца, неожиданно появившегося на краю оврага, черный человек благожелательно кивнул ему и, как ни в чем не бывало, продолжил свою речь:

- Многие из вас, кто видит меня впервые, наверняка подумают – или уже подумали: вот, мол, очередной сказочник, опять будет нам петь про жадных попов да выпрашивать серебришко на свой орден лихоимных попрошаек. Но нет, не для того я здесь. А чтобы поведать вам о вещах действительно важных. Важных для меня, для вас, для этого мира. Во многие из них вы поначалу не поверите – уж слишком отличаются они от тех побасенок, что привыкли вы слушать во церквах. Кто-то даже сочтет меня безумным. Но помните: Страх Господень ненавидит высокомерие. А алчущие правды блаженны, ибо будут насыщены. И еще сказал Спаситель: идите за Мною, и я сделаю вас ловцами людей.

Арно осторожно спустился по склону лощины, обернулся для верности, и встал чуть в сторонке, чтобы одновременно видеть и черного человека, и его слушателей, и закраину оврага. Некоторые из собравшихся скользнули по новоприбывшему равнодушным взглядом, ни проронив ни слова. Другие – даже ухом не повели, словно и не было его вовсе.

- И не стал бы я делать все это, кабы не услышал голос Господа в себе, - продолжил свою речь черный проповедник. – Воззвавшего ко мне и повелевшего нести в мир зерна сокрытой истины. Как сказано у Иоанна Богослова: и дам двум свидетелям моим, и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище.

- И где же твое вретище? – спросил недоверчиво один из собравшихся.

- На мне, - спокойно ответил проповедник. – И поверь мне, раны оно причиняет более жестокие, чем козлиная власяница. – С этими словами он засучил рукав своей черной одежды непонятного покроя и показал маловеру плохо заживший шрам на левой руке. – Видишь вот это? Или вот это? – Проповедник развернул правую ногу, и Арно даже издали смог разглядеть пропитанную кровью ткань, от колена и ниже.

- Вот так же и рассказ мой подобен этому вретищу. Ибо есть вещи, на которые мы смотрим в упор, но не замечаем. Видим черные метки болезни, поразившей нас, но причин ее не понимаем. Хотя они, причины эти, прямо среди нас, пред нашим взором, денно, нощно и присно.

- И в чем же они, причины эти? – выкрикнул кто-то из собравшихся. - Небось скажешь, что в грехах наших?

- Нет, не в грехах, - уверенно произнес проповедник. - Древние ромеи и поболе вашего грешили, и измальтяне, и язычники. Да вы и сами видите, как ядовитые стрелы разят безгрешных и праведников, обходя стороной таких греховодцев, коих даже в Ад пускать зазорно. Потому как мучения подобающего им не придумано еще.

- Тогда что, если не грехи?

- Вы сами. Вы сами и есть та причина, причина причин. Противник Господа уверен, что вы, весь ваш род человеческий – суть страшная зараза, которую должно извести под корень. А точнее сказать - страшная ошибка, которую нужно исправить. Для этого он и посылает в ваш мир антихристов.

- Антихристов? Разве их несколько? Разве Сатана сам не есть Антихрист? – неуверенно спросил молодой паренек с перекошенным ртом.

- О, сколь же велика сумятица разумов земных! И да, и нет – вот ответ на твой вопрос, юноша. В каждый урочный час бродит по Земле один антихрист, то верно, -усмехнулся проповедник. - Потому что тот, кого вы называете Сатаной, тоже не всесилен. И каждый такой посланник очень дорого ему обходится.

- Стало быть, это антихрист распыляет по миру семена нынешней пестиленцы?

- Истинно так.

- И как же он это делает?

- То долгий разговор, из которого вы все едино не почерпнете многого. Не об этом нужно думать, не об этом. А о том, кто есть сей антихрист. Под чьей личиной скрывается. Ибо верно сказано в старых книгах: Спаситель предстал как агнец, и тот предстанет агнцем, хотя внутри – волк. Спаситель пришел в человеческом обличии, и тот в человеческом обличии явится. Спаситель творил чудеса, воскрешал мертвых и сам воскрес. Такоже и Антихрист будет смущать умы чудесами ложными, умрет и воскреснет на третий день. Точнее, уже умер и воскрес.

- И все это поведал тебе глас Господень? – с недоверием спросил горожанин в дорогой одежде. – Прямо с небес или из горящих кущ?

- Не с небес не из кущ, - спокойно ответил проповедник. – Бог не сидит на небесах, как и Дьявол не заточен под землей. Они вообще не прикреплены к частям нашего мира, словно сервы к феоду. Они могут быть здесь – и в то же время не здесь. Они могут быть в тебе, маловерный Томáс – и одновременно во мне. Но вряд ли ты поймешь это – твой земной опыт преградил тебе пути понимания.

- Складно чешешь, поди проверь, - хмыкнул богатый горожанин. – Но, может, этот голос хотя бы имя тебе назвал? Имя того антихриста? Или нет у него имени?

- Отчего ж нет. Есть и имя земное. Только не у него. А у нее.

Нестройный гул голосов, в котором смешалось удивление, недоверие и одобрение, пронесся по дну лощины. Только сейчас Арно обратил внимание, что среди собравшихся нет ни одной горожанки.

- Да-да, inquirite feminam, ищите женщину, - поднял руку черный проповедник. - Неспроста названа она вратами дьявола и путем скверны. И как истинная женщина, покамест не осознает этого. Но скоро, очень скоро узнает о своем назначении, своем могуществе и своей роли в этом мире. И тогда, поверьте мне, живые позавидуют мертвым!

Проповедник внезапно осекся и приложил палец к губам. Гробовая тишина повисла над лощиной. Казалось, даже ветер подчинился немому приказу черного человека. Мохнатые тени накренившихся сосен тихо ползли по земле, гонимые слабым отблеском предзакатного неба.

Неожиданно с восточной стороны оврага выскочила худощавая фигура, тоже в черном «тюрбане» и с подведенными глазами. Пошептавшись о чем-то с проповедником, фигура исчезла столь же стремительно, что и появилась.

- Лучше нам разойтись на сегодня, - после недолгого молчания произнес проповедник. – Враг не дремлет, и силам его несть числа. Но не заглушить ему гласа Истины. Возвращайтесь же в город. Коли встретите по пути стражников - скажите, что пошли за хворостом. А завтра приходите к старой солеварне, об то же время. И помните, что сказал Спаситель: блаженны те, кого будут гнать за меня, поносить и злословить.

- Но назови хотя бы имя антихристово? – недовольно прогудел богатый горожанин. – Как ее зовут?

- Имя вам ничего не скажет. Имен у нее – легион. Есть приметы куда более верные, чем имя.

***

Первым, что увидел Арно де Серволь, вернувшись в лагерь под вечер, было встревоженное лицо Бидо Дюбуа.

- Плохие новости, Арно. - Бретонский здоровяк нахмурил кустистые брови и по-детски наморщил широкий мясистый нос. – Шваб наш исчез.

- Что значит «исчез»? Когда?

- С утра ушел в лес да так и сгинул. Может, все же выследили нас, те из Беножа? Правда, я проверял окрестности – вроде как никого.

- Ну, значит, не о чем беспокоиться, если проверял, - Арно ободряюще похлопал старого друга по плечу.

- Но не это самое худшее, - сдавив набалдашник посоха, пробасил Бидо. – Мартен...

- Что с ним?

- Непонятное что-то. Пошли, сам глянешь.

- А остальные?

- Страх разделяет людей, - пробормотал Бидо себе под нос. - Рослав нам тут интересную байку поведал, потом расскажу. Все-таки прав ты был: скрывает он что-то. То у него родителя Константином звать, то Александром. То в Сюзедале жил, то в Твери. Только сдается мне, что не ложь это злонамеренная, а так, фантазерство от скуки.

- Посмотрим, - покачал головой Арно. – Спасибо, что сообщил. Никогда не знаешь, какое знание пригодится, а какое нет. Вон если бы Гастон вовремя сказал про лучника... Кстати, что с девчонкой?

- Вроде смирная. Аррамон за ней плотно приглядывает.

Поприветствовал Гастона и Керре, сидевших на корточках возле слабого костерка, Арно прямиком направился к Мартену. Изогнувшись в странной позе, тот неподвижно лежал возле полуиссохшей сосны, истекая слюной и смотря куда-то вдаль застывшим стеклянным взглядом.

- Как рука у него, заживает? – спросил Арно у бретонца.

- Почти зажила, на удивление. Рослав все же нашел белокопытник.

- Он слышит нас?

Свирепая судорога сотрясла все тело Мартена, застыв на лице жуткой гримасой. Бедняга явно пытался открыть рот и что-то сказать, но вместо слов издал лишь неразборчивое мычание.

- Слышит и вроде как всё понимает даже, - сочувственно покачал головой Бидо, – только телу своему не хозяин. Что это, Арно? Что это за болезнь?

В наступающих сумерках одутловатое лицо Мартена казалось мертвенно-синим. Широкий лоб, весь в жемчужинах ледяного пота, изредка подергивался; сжатые добела кулаки тихо тряслись, словно сражаясь с волнами подступающей боли.

- Ел давно?

- Не принимает тело, отвергает. И сна нет. Это какая-то лихорадка?

- Откуда мне знать, Бидо? – раздраженно ответил Арно. – Я, как и ты, учился на теолога, а не на физик. Тут медик нужен...

- В Марманде есть наверняка...

- Эх, кабы с утра знать – день не потеряли бы! С другой стороны, кто бы нас пустил туда с больным.

- А если его сюда привезти, медика?

- Как? Даже если осыпать золотом, не пойдет он в лес непонятно к кому. У них и без того сейчас дождь из монет. Если только силой...

- А склянки, ножи и прочее, что там у него? Зачем нам бесчувственное тело без всей этой параферналии?

- И то верно. Да и не вынести так просто из города целого врача. Даже если удастся пробраться в дом и оглушить без шума. Нет, нужно в город везти!

- А если подкупить стражу?

- Уже подумал об этом. Но, возможно, сыщется путь понадежней. Завтра постараюсь узнать наверняка.

- А если это та самая восточная лихорадка? – В сумерках Арно даже не заметил подошедшего к ним Гастона. – Сперва нужно узнать, нет ли черных вздутий. Только кто будет узнавать – вот вопрос. Уж точно не я.

- И не я, - поддержал приятеля Керре, выходя из теней.

- И вообще, лучше держаться от него подальше, - кивнул Гастон на тяжело дышавшего Мартена. – А лучше того - отдать монахам на излечение.

- Тебе ли не знать, как «лечат» те монахи? – нахмурился Арно. - Мда, не ожидал от тебя, приятель. А если бы на его месте оказался я?

- Вот только не надо делать из меня подлеца! На его месте ты не окажешься никогда – ибо Господь расставил всех по своим местам и меняться ими не дозволил. И потом, я же не предлагаю его бросить! Просто разумная предосторожность. А вдруг он заразит кого-то из нас – что ты скажешь тогда? Рискнешь старыми друзьями из-за одного приблудного?

- Твоя разумная предосторожность как-то уж слишком напоминает трусость. И не забыл ли ты, что этот «приблудный» закрыл меня рукой от стрелы?

- Не выдумывай, Арно! Ты же помнишь нашего Мартена: осадный требюшет – и тот расторопнее будет. Не он закрыл тебя своей рукой, а Господь - его рукой. Quae sunt Dei Deo!

- Ты прав: Богу – Богово. Если Господь ниспосылает нам испытания, на верность и малодушие, то наше дело – пройти их с честью. Caesar aut nihil, но я своих людей не бросаю!

Арно резко повернулся к Бидо и отчеканил:

- Завтра, при свете, я сам осмотрю Мартена. Будут там вздутия или нет – мы все равно попытаемся спасти его. Подкупим стражу, выкрадем медика или еще как – но сделаем все возможное. И невозможное. Ибо какой мерой мерите, такой и вам отмерят. Какой бы страшной ни была эта восточная болезнь, я точно знаю одно: нет болезни страшнее трусости.

Последние слова Арно произнес негромко, вполголоса, но тот, кому они предназначались, их явно услышал.

***

Два дня паломницы шли по лесу, почти не встречая ни людей, ни селений. Лишь пару раз промелькнули вдали глиняные мазанки, напомнившие Ариане ее родную Кастаньеду. Бывшую Кастаньеду. Дама Беатрис наверняка уже ходила этими тропами, столь уверено и безошибочно указывала она дорогу.

К вечеру второго дня лес наконец-то закончился, и взорам странниц предстала невысокая поросшая плющом стена, из-за которой выглядывали черепичные крыши монастырских строений, а над ними, дальше к востоку, возвышалась величественная башня белокаменной церкви.

- Вот и Рокафорт, - объявила дама Беатрис. – Спускайтесь к реке, постираемся перед городом.

Внутри Арианы все сжалось от тревожного предчувствия. Вчера она спросила у Нельке, как долго дама Беатрис дозволит ей идти с ними. Та в ответ опечаленно вздохнула:

- Командора сказала, что скоро будет городок Рокафорт. Там есть конвент клариссинок. Настоятельница, возможно, согласится принять тебя.

- А если не согласится? – с надеждой спросила Ариана.

- Тогда уже только за Пиренеями. Хотя я наверное не знаю. Может, в Ортезе еще. Лучше тебе у ней самой спросить.

Однако спрашивать Ариана не стала. Клариссинки – так клариссинки. Насколько ей удалось понять из путанных речей Нельке, это что-то вроде францисканцев, только женщины. И живут в затворе. В Бордо некоторые посмеивались над последовательницами Клары Ассизской, называли их бедными церковными мышами. Другие, наоборот, высоко чтили их за верность привилегии бедности.

Свиток 14

Наскоро отстирав дорожную пыль с подола синего котарди, Ариана присела на известняковый осколок скалы, острым молом врезавшийся в реку, и опустила утомленные ступни ног в журчащую речную прохладу. Чуть ниже по течению резвились, брызгаясь друг в друга водой, Вальдрада и Вальпурга, две неразлучные подружки. За те шесть дней, что Ариана провела с паломницами, она уже успела почувствовать, что там как будто нечто большее, чем дружба, между этими белобрысыми валлонками. И остальные тоже знают об этом, хоть и делают вид, что не замечают. Спрашивать напрямую было неловко, даже у Нельке: не хватало еще, чтобы ее сочли за злословную раздорщицу. Но как-то уж слишком горячо обнимали друг друга две эти пышнотелые северянки.

После дня Марии Магдалины, отпразднованного паломницами в заброшенной лесной лачужке, Нельке несколько раз попыталась завести разговор на божественные темы, но все они рано или поздно упирались в хромую латынь Арианы. Хотя, конечно, она уже и понимала намного больше, чем в первые дни. Нередко казалось, что незнакомые ранее слова как будто сами собой превращаются в понятные. Даже суровая дама Беатрис отвесила однажды скупую похвалу ее элоквентным успехам.

Больше всего Нельке почему-то интересовало, как Ариана относится к браку. Считает ли таинством, числит ли целомудрие выше брака. Ариана с детства слышала, что брак принадлежит к числу семи таинств, потому так и ответила, не подозревая, что вызовет у валлонки поток бурной отповеди. С внезапной горячностью Нельке принялась доказывать, что брак – никакое не таинство, а просто состояние, о чем говорил еще учитель Петр Оливи. И сам апостол Павел писал коринфянам, что безбрачным и вдовам лучше оставаться вне брака, если они способны совладать с жаром похоти. Ибо каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе. Кто-то создан для жизни семейной, кому-то суждено стать невестой Христовой. И Киприан Карфагенский, и Татиан Ассириец, и даже святой Августин учили, что девственность выше брака. А служители Вавилонской блудницы потом все переиначили на свой хохряк.

Не сразу, но Ариана догадалась все же, что Вавилонской блудницей Нельке именует Римскую церковь. Находись они сейчас в Кастаньеде, и уж тем более в Бордо – наверняка испугалась бы подобных крамольных речей; и если не убежала бы прочь, закрыв уши ладонями, то уж точно принялась бы оглядываться, не подслушивает ли кто. Однако здесь, за многие версты от привычных мест, и привычные страхи как будто утрачивали свою гнетущую силу.

Рассказать ей про их так и не свершившийся брак с Жанте? Но тогда придется рассказывать и про все остальное: про сумасбродного жестянщика, про тюрьму, про прево Ростеги. Даже если ее сочли умершей, отчего она и оказалась на кладбище в ту ночь, под ледяными иглами дождя – обвинение в убийстве жениха с нее никто не снимал. Если об этом узнает дама Беатрис – а ну как тут же сообщит светским властям? Или, того хуже, решит, что она и в самом деле убийца. Нет уж, длинный язык – лучшая веревка для петли, как говорила соседка Менгина.

Тем более что Нельке тоже не всем с ней делится. Что-то подсказывало Ариане, что не по доброй воле покинули они свой северный Льеж. И что неспроста Нельке недолюбливает служителей церкви. Самой Ариане нечасто приходилось с ними сталкиваться. В основном, с шебутным кюре из Сен-Николя-де-Грав, который должен был венчать их с Жанте, но в последний момент отказался. Вроде он даже не злой был, просто сумасбродный, особенно под мухой. Потом еще был священник в церкви Сент-Круа. Весь такой с виду добренький, гладкий и обходительный. Дядюшка Эстрабу сказал тогда, что все равно содрал с них за венчание – которого не было. Еще вспомнился старичок-кордельер, забредший в их деревушку. Ариана тогда еще совсем соплюхой была, что-то спросила у него «не то» - так этот благообразный «воробышек» тут же превратился в злобного трясущегося хорька, брызжущего слюной с дряблых отвислых губ. Кажется, от него она впервые услышала это странное слово – брейша.

Пока шли по лесам, Ариана расспрашивала Нельке про их житье в Льеже, чем зарабатывали на жизнь, кого принимали в свои «дома бедности». Кое-что все-таки удавалось понять. Еще недавно Ариана считала, что ее двадцать лет – запоздалый возраст для женитьбы. В Нелькиных же краях выходили замуж еще позднее, даже после двадцати пяти. Считалось, что к браку готов не тот, чье тело созрело, а тот, чья мошна мощна. Обычно женят старшего сына, а остальных – если достанет средств. Многие из младших сыновей так и остаются безбрачными: кто-то уходит в клирики, кто-то на войну, кто-то киснет в подмастерьях. А с другого берега - скопище девиц, коим не суждено стать невестами. И которым не пойти на войну и не стать подмастерьями. Даже чтобы взяли в монастырь, нужно заплатить приличный взнос. Бедняков ведь и там не ждут. Хотя, конечно, брачное приданное и много выше приданного в конвент. Но конвентов на всех не напасешься. Вот и собираются женщины в свои «дома бедности». Моют шерсть, прядут, вышивают, стирают белье, выплавляют свечи, на ферме работают, если есть возможность. Кто сведущ в грамоте – обучает городских оболтусов или врачует. А когда выдается свободный час – переводят священные тексты и обсуждают их между собой или с горожанами. За это их и не жалует церковь, в числе прочего.

- Но что зазорного в чтении священных текстов? - не поняла Ариана.

- Они считают, что мы неверно переводим и толкуем. А то, что у них Господь Моисею рога наставил – это уж куда как верно! В одном монастыре в Библии так написано, а другом - эдак, в третьем – вообще пропущено, как корова языком слизала. И ничего им! А мы, видите ли, священный текст оскверняем и простонародным языком уродуем. Да только все это лживые придирки, не в них причина!

- В чем же тогда?

- В нас самих. В Евиных дочерях, - убежденно ответила Нельке.

- Как это?

- Боятся нас и ревнуют. Что люди за нами идут, а не за ними. А все потому, что мы к Господу ближе. Еще Фома из Аквино учил, что пророчества женщин сильнее мужских, ибо голос разума в нас слабее. Мужские пророчества замешаны на голосе разума, а наши – на голосе Бога, который звучит в нас чисто и не осбруен путами земного разума. А помнишь историю грехопадения? Церковники привыкли обвинять Еву в изгнании из Рая. Но ведь она сопротивлялась могучему коварству Змея, а Адам не сопротивлялся даже ей, слабой Еве. И благородством мы выше мужчин! Кто пытался предотвратить страдания Христа? Жена Пилата и Мария Магдалина. А из мужчин кто? А никто!

Ариана не все поняла из пламенной речи Нельке, но слова о Еве и Змее огорошили ее своей внезапной очевидностью.

- Значит, это из-за церковников вы ушли из Льежа?

- Ну, мы не насовсем ушли, - замялась Нельке. – И вообще, не нашего ума это дело, дама Беатрис все уладит. Но не только в церковниках дело. Помнишь, ты спрашивала про Иду? Я сама не очень знаю, что там у них за история вышла, но одно время ухлестывал за ней один наш богатей. Якоб Келлер его звали. У нас многие его боятся. Потом он себе другую нашел, а Иду родственники к нам пристроили. Разное там говорили про них... Но не в этом дело. А в том, что взъярился на нас этот Якоб не на шутку. Говорил, мол, Ида порочит его доброе имя наветами своими. Хотя она вообще про него ни словом ни обмолвилась. Дама Беатрис говорила, что все дело в серебре.

- В каком серебре? – не поняла Ариана.

- В том, что мимо их рта течет, Якоба и гильдии его ткаческой. У нас шерсть и толще, и чище выходила. Вот они и озлобились, начали препоны чинить. Подкупили городской совет, чтобы он поборами да запретами нас из города выживал. А когда не получилось, церковников натравили. Ну и те объявили нас «сожженными бегинками».

- Сожженными бегинками? Что это значит? – Ариана не была уверена, что точно поняла смысл сказанного.

- Я и сама, если честно, не очень знаю, - отвела взгляд Нельке. - Дама Беатрис рассказывала, что давно жили в Париже какие-то женщины, их все называли бегинками, потом сожгли за что-то. Церковники кричали, что мы вне закона живем. «То ли Марта, то ли Мария», и не в миру, и не в клиру.

- Погоди, Нельке, я не поняла, что ты сейчас сказала...

- Да все просто, - еще быстрее затараторила валлонка. – Клирики живут, отгородившись от мира, по утвержденному уставу и по принятым обетам. А мы, хоть и отдельно от горожан, но все равно не в монастырском затворе. Из обетов у нас главный – обет целомудрия. Но каждая девушка вольна уйти из коммуны в любое время и выйти замуж. И устава у нас нет, чтобы был писаный и в Авиньоне утвержденный. Вот они и цепляются. Придумывают про нас всякие гнусности. Особенно их ярит, когда горожане монеты нам жертвуют или имущество. За лечение, науку или просто так. Как же, мимо их загребущих лапищ проходит!

- Так вы потом вернетесь в свой Льеж?

- Не знаю. Дама Беатрис распродала все станки, гребни и прялки, и даже велела нам все шерстяные вещи выбросить. Или в землю закопать. Если вернемся, то вряд ли уже к ткачеству.

- А зачем выбрасывать шерстяные вещи, тем более закапывать?

- Видение ей было. Явился во сне ангел в белых одеждах и сказал, что шерсть проклята Господом. И что прячется в ней смертельный яд, именуемый «колант».

- А ты веришь в видения? – как будто невзначай поинтересовалась Ариана.

- Странные вещи спрашиваешь, – покосилась на нее Нельке. – Конечно, верю. Даже церковники верят в visio beatifica.

- А у тебя самой бывало так, чтобы ты провидела что-то? Или увидела?

- Что увидела? – удивленно округлила Нельке свои серо-васильковые глаза.

- Что-нибудь такое, необычное... Как будто божественное. Чтобы оно разговаривало с тобой, только молча, без слов. Или помогало тебе.

- Как это «помогало»? В чем? – явно заинтересовалась валлонка. - Почему ты спрашиваешь?

- Просто спрашиваю, - замялась Ариана. – Пару раз мне как будто было видение. Про первый раз я не уверена, мало что помню. А второй – как будто точно.

- И что ты видела? – Нельке аж перестала дышать от любопытства. – Его самого?

- Нет. Какую-то женщину. Кажется, это была женщина. Только без лица. И сияла вся, каким-то холодным светом. А потом превратилась в вихрь и исчезла.

- И она помогла тебе?

- Я не знаю. Там был еще старик. Он точно помог.

- Это очень важно, очень! – громко воскликнула Нельке, сложив ладони перед собой, словно для молитвы. – Дама Беатрис велела сообщать ей о таких видениях. Вот только они редко к кому приходят. Кроме нашей Минны...

- Минны?! – удивилась Ариана.

- Ага. Даже тебе удивительно. Врет она все, вредная уховертка.

- А зачем сообщать даме Беатрис?

- Командора считает, что блаженное видение есть дар Божий, коего можно достичь самостоятельно, одной лишь чистотой своих помыслов. Без подношений и молитв. Ибо Бог внутри каждого из нас. Бог внутри, но мы снаружи; Он готов ежечасно, но мы не готовы. Так учил один великий мейстер из зарейнских земель.

- Как это «Бог внутри»? Разве он не на небесах? И что значит «не готовы»?

- Когда Святым Духом пребывает в тебе. Кажется, так, - засомневалась Нельке. – А лучше спроси у самой магистры. Я в таких сложных вещах невеликая искусница. Я только камни угадывать умею.

- Как это?

- В ладошках. Мы так спорим иногда, кто больше угадает. Вот спрячь гальку в кулаке за спиной, только не говори, в какой руке.

Ариана, улыбнувшись, достала из воды желтоватый окатыш и завела руки за спину.

- Спрятала? – Нельке прикрыла веки с загадочностью заправской сивиллы и принялась сосредоточенно вращать руками прямо перед лицом Арианы. Затем, резко стряхнув с себя мистическую дрему, прорекла:

- Правая.

Вытащив из-за спины правую руку, Ариана разжала ладонь. Лежавший на ней желтоватый окатыш заговорщицки подмигнул ей блеснувшей на солнце крупинкой кварца.

- Видишь! – радостно закричала Нельке. – Я же говорила. Давай еще?

- Позже, - мотнула головой Ариана, украдкой выбрасывая из левой руки другой камушек, поменьше. – Исчерпаешь свои пророческие дары и упадешь здесь без сил. А нам потом тащить тебя.

- Зря смеешься. Теперь ты пробуй угадать.

- Да ну тебя, Нельке. К чему это все?

- Весело же. Вдруг у тебя тоже дар. Давай его сюда.

Нельке отобрала у Арианы песчаниковый окатыш и спрятала руки за спину, долго крутила-вертела там, пытаясь запутать подругу, затем, наконец, выставила сжатые кулачки перед собой.

- В какой?

- У тебя царапина на запястье, – вместо ответа заметила Ариана. – Обо что ты так?

- А, ерунда, - отмахнулась Нельке. - Когда стирались, о ножницы порезалась.

- Какие ножницы?

- Из платья забыла вынуть. Ну давай же!

- В деснице, - задумавшись о чем-то о своем, пробормотала Ариана.

- Что? – удивленно вытянула лицо Нельке. – Я не понимаю, говори на латыни.

- В правой руке. Она будет держать ее в правой руке.

- Кого ее? О чем ты? – зачем-то оглянулась валлонка.

- Ту, что освободит дорогу. Танцующую со смертью, ждущую ответа.

- Ты пугаешь меня, - Нельке робко коснулась Арианиного локтя. – Что с тобой?

- Ничего, - бесстрастно ответила Ариана. – Камень в правой руке. Красный как уголек.

Нельке недоуменно разжала сначала правую руку, пустую, затем левую, с желтоватым окатышем. Не зная, что сказать, валлонка тихо вздохнула и растерянно произнесла:

- Не расстраивайся. Наверняка у тебя есть другой дар.

Ариана равнодушно кивнула, наблюдая за тем, как рыбак на том берегу вытаскивает из реки увесистую форель.

- Поднимаемся, быстро, быстро! – гулким эхом отразился от высокого каменного моста громкий окрик командоры Беатрис. – В конвенте отдохнете, не рассижываемся.

Плотно сбитый городок встретил их мягкой тишиной летнего вечера. Оставив позади каменный мост, паломницы в молчании проследовали мимо высоченной церкви Святой Марии, повернули направо, обогнули церковную ограду, приоратство госпитальеров, рыночную площадь. Ни души на улицах, лишь где-то вдалеке постукивают молотки. Измученные жарой собаки лениво поднимали головы на чужаков, даже не пытаясь залаять. Тонкий аромат жареного мяса, смолистых дров и речной травы приятно щекотал ноздри и дразнил голодные желудки.

Вот и конвент клариссинок. Невзрачное двухэтажное здание из того же желто-белого камня, что и весь городок. Вокруг – небольшой померанцевый садик с низкими каменными скамеечками и выложенными галькой тропинками. В высоком окне промелькнуло лицо пожилой монашки, удивленно-испуганное, и тут же исчезло.

Дама Беатрис велела остальным ждать у ограды и уверенным шагом направилась к главной двери конвента. В этот момент из-за массивного углового контрфорса показалась странная троица: посредине – высокая дородная женщина в белой тунике, черном скапуляре и черной же головной накидке, по бокам от нее, словно удерживаемые силой властных локтей - две молодые клариссинки в таких же орденских одеждах.

Если бы не монашеское облачение, могло показаться, что строгая мать поймала нашкодивших дочерей и тащит домой для вразумления розгами. При этом одна дочь - та, что слева – идет покорно, не сопротивляясь, а та, что справа – норовит вырваться, отвернув заплаканное лицо в сторону и нервно перебирая свободной рукой массивные черные четки.

Заметив паломниц, дородная женщина – судя по всему, аббатиса – что-то быстро прошептала на ухо непокорной монахине и, еще крепче притянув ее локтем к себе, с недовольной миной направилась навстречу даме Беатрис. О чем они говорили, Ариана не слышала; все ее внимание было приковано к черным четкам. После того как тонкие пальцы перебросили очередное зерно, в руке зареванной монахини ярким огоньком вспыхнул кроваво-красный карбункул.

Ариана растерянно смотрела на камень, словно пытаясь вспомнить что-то. Как будто Нельке совсем недавно говорила ей про какой-то красный камень в правой руке. Но что именно?

Повернув взгляд в сторону подруги, Ариана увидела перед собой широко распахнутые глаза, полные испуга и восхищения.

***

Свиток 15

***

Разговор командоры Беатрис и настоятельницы клариссинок явно затягивался. Отпустив тех двух монашек, которых она тащила за собой в конвент, аббатиса скрестила руки на высокой груди и холодно кивала головой, изредка роняя скупые слова. Левая щека ее, изуродованная разросшейся бородавкой, странно подергивалась при этом, как будто от нетерпения.

- Как ты угадала про камень, красный как уголек? – не переставала дергать Ариану за рукав возбужденная Нельке. – А еще что ты говорила? Что-то про танцы со смертью, так ведь?

Ариана молча смотрела на подругу, не зная, что ответить. Она совершенно не помнила, чтобы говорила подобные вещи. Какие еще танцы со смертью, что за нелепица? Если только глубоко задумалась и не помнит. Матушка рассказывала ей однажды про одну крестьянку из Пессака, которая умела спать наяву, с открытыми глазами. Все думали, что просто прикидывается и задуряет головы простакам, но мать уверяла, что нет, не притворяется. Правда, та крестьянка умерла вскорости, той же осенью. Говорили, что от перекореживания лица. А вдруг и с ней что-то подобное? Непохоже совсем, чтобы Нельке выдумывала: по ее простодушному лицу сразу видно, когда пытается говорить неправду.

Дама Беатрис как будто начинала сердиться, слегка повышая голос на свою собеседницу. Та в ответ лишь крепче поджимала губы и продолжала упрямо мотать головой. Да, похоже, не судьба им переночевать сегодня в конвенте. С одной стороны, плохо: желудок, уже настроившийся на монастырский ужин, заявлял о своем негодовании все усиливающейся резью. С другой – хорошо: меньше вероятность, что дама Беатрис оставит ее у этих клариссинок. Узнать бы еще, в чем причина неожиданного негостеприимства аббатисы.

В окнах конвента то и дело мелькали любопытные лица монахинь, но наружу выходить не решались. Неужели у них здесь все настолько строго, что нельзя даже выйти в садик без разрешения настоятельницы?

Наконец, дама Беатрис раздраженно махнула рукой, что-то бросила напоследок, развернулась и зашагала в сторону паломниц. Дородная аббатиса с лошадиным лицом пристально смотрела ей вслед, невозмутимо шевеля желваками.

Обступившие командору валлонки принялись оживленно расспрашивать ее на своем языке. Та в ответ лишь односложно отнекивалась и задумчиво качала головой.

- Что случилось? Нас не пустят? – спросила Ариана у Нельке.

- Нет, - ответила та. – Похоже, эта бородавчатая корова слишком боится восточной болезни.

- И куда же теперь?

- Дама Беатрис что-нибудь придумает. В крайнем случае, заночуем в стогах. Небо-то вроде чистое.

Велев дожидаться ее на рыночной площади, командора уверенным шагом направилась в сторону приоратства госпитальеров. Зайдя внутрь, вскоре вернулась в сопровождении пожилого монаха с лазурным тау-крестом на плаще. Затем долго обсуждала с ним что-то, признательно кивая головой.

Ариана тем временем опасливо косилась на пьяного нищего, непонятно зачем кружившего вокруг паломниц. Агрессии он как будто не проявлял, и все же было что-то пугающее в его осоловелых глазах.

- Не пустили вас? – неожиданно проблеял нищий на гасконском. – Жалко-жалко. Мертвые рассердятся. Голодно им без подношений. Все равно возьмут свое.

- О чем ты? – все же решилась спросить Ариана пьяного оборванца. – Какие мертвые?

Тот явно не ожидал, что кто-то из паломниц поймет его слова и, удивленно крякнув, ответил:

- Такие, какие; самые настоящие, мертвее не бывает. Те, что в конвенте поселились.

- Ты их видел? – Ариана уже поняла, что имеет дело с полоумным, но решила сделать вид, что воспринимает его выдумки всерьез.

- Упаси Господь! - перекрестился тот. – Еще увижу в свой срок.

- А зачем они там поселились?

- Известно зачем. Чтобы кормиться.

- Чем кормиться?

- Плотью живой, чем еще мертвые кормятся.

- Там кто-то умер, у клариссинок? - догадалась Ариана.

- Еще как умер!

- А отчего?

- Мертвые загрызли, говорю ж тебе! Вот ведь бестолковая, - нищий неожиданно потерял интерес к беседе и, почесывая вшивую голову, побрел прочь.

- О чем вы болтали? – нетерпеливо спросила Нельке, едва бродяжка отошел на десяток шагов.

- Нес какую-то околесицу про мертвых. Чокнутый.

- А-а, понятно, - разочарованно протянула валлонка. – Командора возвращается. Надеюсь, не с пустыми руками.

- А госпитальеры не могут нас приютить? – с надеждой спросила Ариана.

- Вряд ли. У них же мужчины-паломники наверняка.

- А францисканцы?

- Вроде как нет у них здесь странноприимного дома.

Вернувшаяся от госпитальеров дама Беатрис что-то приказала на валлонском, и одиннадцать паломниц, включая Ариану, послушно последовали за ней. Идти, впрочем, пришлось недолго. Уже через сотню шагов путь им преградил широкий ров, заполненный проточной водой. За рвом и насыпью возвышалась замковая стена, сложенная из того же бело-желтого камня, что и большинство местных строений.

Двигаясь вдоль рва на закат, паломницы обогнули угловую башню, прошли мимо мельницы, скрипевшей колесом внизу, у реки, и оказались прямо под каменным мостом с широкой стрельчатой аркой. Продираясь сквозь колючие кусты, дама Беатрис принялась карабкаться по склону в направлении замковых ворот и маячившего возле них стражника.

Стражник, стоявший к ним спиной и разговаривавший с кем-то внутри ворот, не заметил приближения незнакомок. Тем большим было его удивление, когда прямо перед ним, словно из ниоткуда, появились двенадцать странно одетых женщин. Не меньше стражника удивилась и его юная собеседница – миловидная рослая девушка лет четырнадцати, державшая в руках пергаментный свиток. Удивление на лице ее, впрочем, тут же сменилось гримасой неприязненной досады. Похоже, появление паломниц прервало их беседу на самом интересном месте.

- Кто такие? Как здесь оказались? – Для пущей убедительности стражник взял в руку приставленную к стене алебарду. Говорил он на гасконском, поэтому лишь Ариана поняла смысл его вопросов.

- Мы паломницы, - наконец, ответила она после затянувшегося молчания. – Мои сестры не говорят на нашем языке, только на латыни.

- Откуда вы? – продолжал допытываться стражник.

- Издалека. Из северного города Льеж.

- В Компостелу?

- Да, - кивнула Ариана, косясь взглядом на даму Беатрис: не проявляет ли та недовольства, что новенькая говорит за нее, да еще и на непонятном языке. Командора, однако, не возражала ни словом, ни движением глаз. Даже как будто понимала отдельные обрывки, по которым догадывалась об общем русле разговора.

- Что вы хотите? – впервые подала голос русоволосая девушка с пергаментным свитком. И добавила что-то на северном наречии.

Дорогое белое платье под горло, расшитое золочеными розами, золототканый ободок на голове, зеленый пояс с серебряной пряжкой, роскошная фибула, непонятно для чего прицепленная к платью - наряд девушки выдавал в ней особу знатную, но как будто из другой, давно минувшей эпохи. К такому наряду неплохо бы смотрелся коленопреклоненный рыцарь с гитерной, усмехнулась про себя Ариана.

Паломницы недоуменно зашушукались, в то время как дама Беатрис принялась отвечать на северном языке, дававшемся ей не без труда. Девушка, нахмурившись, слушала, затем вдруг перешла на латынь:

- Этот замок принадлежит моему жениху, моссену Гастону, графу Фуа, виконту Беарна, Марсана и Габардана, сеньору Андорры и прочих земель. Сейчас он в отъезде и будет не скоро. За него здесь всем распоряжается Одон де Мендоса, сеньор Эр-сюр-л’Адур. Но сейчас его тоже нет на месте. Поэтому все важные вопросы решаю я. И, к сожалению, я не могу впустить вас в замок, даже на одну ночь. Надеюсь, вы поймете мои опасения. Ибо я не могу допустить, чтобы флорентийская болезнь проникла в эти стены.

- Но комтур госпитальеров сказал мне, что буквально пару дней назад вы не отказали паломникам в пристанище, – пыталась возразить дама Беатрис.

- Это было еще до моего приезда, - упрямо мотнула головой девушка. - То решение моего наставника было весьма необдуманным. Что поделаешь, поэтические натуры часто глухи к голосу разума.

- Вот как? Ваш наставник увлекается поэзией? – хмыкнула командора.

Серые глаза девушки, дрогнув длинными ресницами, насмешливо вспыхнули:

- «Увлекается»? Менее удачного слова трудно себе даже представить.

- И отчего же?

- Не знаю, как в вашем Льеже, но в Париже вы многих повеселили бы утверждением, что мэтр Гийом де Машо увлекается поэзией.

Изумленный шепот пронесся по головам сгрудившихся у ворот паломниц. Даже на командору произнесенное девушкой имя подействовало как-то странно.

- И что... он здесь сейчас? – на мгновение суровый голос дамы Беатрис превратился в голос юной девицы, оробевшей перед первым свиданьем. Впрочем, она тут же взяла себя в руки:

- Я могу его увидеть, хотя бы вне стен замка?

- Вы знакомы? – неприязненно поинтересовалась сероглазая девушка.

- Были когда-то, - скупо ответила командора. И, помолчав, добавила: - Я проклинаю год тот, месяц, день и час, тот миг, когда в полночной тишине я жертвой пал прекрасных серых глаз той дамы, что сгубила сердце мне.

- Откуда вы... – разинула рот девушка, в одночасье растерявшая весь свой чопорный апломб. - Где вы подслушали это?!

- В одном милом садике, далеко-далеко отсюда, - горько усмехнулась Беатрис. – Похоже, проказник Гийом не оставил своих кошачьих повадок. Неужели он и вам посвятил сии строки? Кстати, не уверена, что расслышала ваше имя.

- Агнесса, - растерянно произнесла девушка в белом платье с золочеными розами.

- Вы сказали, что приходитесь невестой графу де Фуа?

- Да... Помолвки, правда, еще не было, но мы уже обменялись письмами и портретами.

- Понятно. Так вы сможете передать мэтру Гийому, что Беатрис де Бомон будет рада видеть его у замковых ворот?

- Я передам, - после недолгого размышления кивнула головой Агнесса и, картинно топнув ногой, добавила: - Вот же старый плут!

- Ну не такой уж и старый, - усмехнулась командора. - Всего на пару дней постарше меня.

***

- Воистину, кого только не встретишь на пути к Святому Иакову! – благоговейно прошептала Мехтильда. – Когда мэтр Гийом проезжал мимо нашего монастыря, одна из сестер выбежала на дорогу и принялась целовать пыль из-под его колес. За что потом ох и взбучку получила от настоятельницы!

- И кто он такой, этот ваш мэтр? – недовольно вертела головой юная Минна, словно ее не принимали в какую-то взрослую игру.

- Его называют королем поэтов! – восторженно ответила Мехтильда. – Неужели ты никогда не слышала про Гийома де Машо?!

- С чего бы я должна была про него слышать? – презрительно фыркнула Минна. - Он что, знатный принц или чудотворный отшельник? Просто обычный стихоплет. Такой же подбиратель чужих объедков, как и прочие шуты.

Минна явно собиралась и далее развивать свою уничижающую мысль, но, наткнувшись на презрительный взгляд командоры, благоразумно умолкла.

Дама Беатрис велела паломницам спускаться к мельнице и ждать ее там. Сестры нехотя повиновались, но уходить от ворот явно не спешили, надеясь хоть краешком глаза взглянуть на знаменитого автора множества лэ и рондó, который, кажется, имел какие-то свои секретики с их неприступной магистрой. Лишь властный окрик Беатрис заставил их сдвинуться с места. Однако Ариане все же удалось зацепить взглядом выходящего из ворот мужчину. Чуть сгорбленный, почти седой, с изуродованными подагрой кистями рук – менее всего он походил на предмет девичьих восторгов. Хотя про подагру она, видимо, уже додумала – невозможно было разглядеть на таком отдалении столь мелкие подробности.

О чем они беседовали, с реки, разумеется, слышно не было. Видимо, о чем-то важном, если заговорились почти до темноты.

Уже совсем поздно, когда померанцевый закат тонким ободком обвел контур замковой башни, дама Беатрис, задумчивая и как будто скинувшая десяток дет, снова присоединилась к паломницам, терпеливо дожидавшимся ее внизу, у речной прохлады. После недолгого разговора на валлонском сестры с тяжелым вздохом поднялись и устало поплелись вслед за командорой, той же тропой, что и пришли сюда.

- Похоже, мы идем не в поля, - Ариана вопросительно покосилась в сторону Нельке.

- Нет, - подтвердила та. – В полях небезопасно, волки.

- Тогда куда же?

- Командора сказала про какую-то рощу недалеко от церкви Святой Марии. Туда доставят сено и еду.

- Еду?! – обрадовалась Ариана, уже смирившаяся с мыслью, что придется ложиться на голодный желудок.

- Я же говорила, что дама Беатрис все уладит, - с довольным видом кивнула Нельке.

И действительно, за конвентом клариссинок, дальше к востоку, их поджидал небольшой сад из диких яблонь. Кто его здесь разбил и для кого, не очень понятно; возможно, для таких же неудачливых путников, которым не досталось места под крышей.

Вскоре подъехала повозка с сеном, запряженная старым рыжим волом. Спрыгнув на землю, возница, молодой паренек с вышитой на рубахе красной лапкой, обвел игривым взглядом лица паломниц и крикнул на гасконском:

- Сено сами сгружайте. В горшках рыба и эскотон. Хлеб не забудьте.

Ариана сначала было обрадовалась каготской нашивке, но тут же одернула себя. Он ведь ей даже не родственник. Хотелось, конечно, спросить, где он живет – в самом городке или за его пределами, но много ли проку с такого спроса?

Кое-как ей все же удалось перевести на латынь слова возницы. Кроме, разумеется, слова «эскотон». Пришлось объяснять даме Беатрис, что это такое. Такие лепешки из просовой каши, политые соусом или медом. Вот только как будет на латыни «просо» и «каша»? В итоге сестры, так ничего и не понявшие из ее путаных объяснений, с подозрением косились на нездорового цвета куски, слипшиеся на дне плоской глиняной посудины.

Привередничать, впрочем, не стали, с жадностью набросившись и на неаппетитный эскотон, и на пересохший хлеб с уже подванивающим овечьим сыром. А насытившись, принялись лениво раскладывать на траве охапки пахучего сена.

- До полуночи будет сторожить Ида, - не терпящим возражений тоном приказала командора. – А после полуночи – новенькая.

- Но мы же не в лесу! – плаксивым голосом запричитала Ида. – Для чего нам здесь сторож? Давайте хотя бы одну ночку хорошенько отоспимся?

- Еще неизвестно, где опаснее, в лесу или... И перестань спорить! Ты думаешь, я стала бы осторожничать без нужды? Всё, умолкли и спать. Кроме Иды.

Ариана почти ничего не поняла из сказанного командорой, за исключением того, что после полуночи ей придется вставать и до рассвета таращиться на жирную брюхатую луну. С этими невеселыми мыслями она опустилась на мягкое сено и тут же провалилась в нежные объятия сна.

***

- Слышишь! Вставай! Да вставай же! – тонкие руки Иды назойливо трясли ее за плечо.

- А? Что? – спросонья Арина не сразу сообразила, кто перед ней. – Ида, ты? Уже пробили полночь?

- Нет еще. Там что-то странное. Вон там. Только тихо!

Рука Иды, подсвеченная яркой луной, указывала в направлении конвента клариссинок.

Поднявшись с примятого сена, Ариана попыталась разглядеть, что же так взволновало ее вечно напуганную сестру. Наверняка что-то примерещилось в игре ночных теней.

Но нет, не примерещилось. От дверей конвента в их сторону быстро двигалась странная тень. Точнее, тень была обычная, человеческая, но двигалась так, будто танцевала с кем-то незримым. То всплеснет руками, напоминавшими крылья летучей мыши, то согнется в полупоклоне. И при этом непрерывно бубнит что-то себе под нос.

Ариана и Ида, укрывшись за стволами яблонь и затаив дыхание, во все глаза следили за ночным видением. Может, стоит разбудить остальных? Однако вскоре стало понятно, что тень направляется не к ним, а дальше, в сторону церкви Святой Марии. И что, судя по всему, это женщина или молодая девушка в монашеском облачении. Отчего взмахи ее рук и напоминают крылья ночных нетопырей.

Свиток 16

Когда тень, продолжая свой странный танец, поравнялась с ними, Ариана наконец-то расслышала сбивчивые гасконские слова:

- Ты велел. Я исполнила. Дар ждет ответа. Ты велел. Я исполнила. Дар ждет ответа...

Дойдя до перекрестка на углу у церкви, женщина остановилась, достала что-то из-под подола, опустилась на колени и принялась рвать руками придорожную траву. Поначалу Ариана не поняла, что она делает, потом догадалась: видимо, собирается вырыть ямку в земле. У перекрестка. Дорог.

Сердце заколотилось так бешено, что, казалось, стук его гулким грохотом разнесся по всему городку. Лишь мгновением позже Ариана поняла, что это не сердце, а удар в церковный колокол сотряс ночную тишину.

В этот момент из церковного притвора выбежали трое. В мгновение ока они настигли распластанную по земле тень, навалились на нее и изо всех сил принялись лупить кулаками. Пронзительный женский визг, наложившийся на очередной удар колокола, разбудил не только паломниц, но, кажется, и всех жителей местечка.

- Что происходит? – послышался за спиной встревоженный голос командоры. – Вы видели псов?

«Каких псов, при чем тут псы?» удивилась Ариана. И, обернувшись, ответила:

- Нет, псов не было. У церкви поймали ворожею.

Очередной надрывный визг донесся со стороны перекрестка. Столпившиеся вокруг командоры паломницы безуспешно пытались разглядеть хоть что-нибудь в ночной темноте.

Внезапно все стихло: и женские визги, и глухие удары кулаков, перемежаемые тяжелым сопением. Было слышно лишь, как пробуждались люди в близлежащих домах, стучали дверями, выбегали на улицу узнать, что случилось.

- Почему ты решила, что ворожею? – продолжала допытываться командора. – Ты видела, как она ворожила? Слышала?

- Кажется, она пыталась закопать что-то на перекрестке дорог, - неуверенно ответила Ариана. – Кто ж еще, если не ворожея.

- И еще она танцевала с дьяволом! – убежденно добавила Ида. – Я сама видела!

Дама Беатрис недоверчиво посмотрела сначала на Иду, потом на Ариану, потом снова на Иду.

- П-пойдемте глянем, что там случилось? – предложила Нельке. – Вон уже с-сколько народу набежало.

- А если там действительно ворожея? – движением руки остановила ее командора.

- Тем более же интересно! Никогда не видела их вживую. Только в детстве на площади.

- Интересно будет, когда она покажет на тебя пальцем, - с каменным лицом осадила Беатрис любознательный пыл юной валлонки. - Вот уж действительно интересно, что ты тогда будешь делать. Или у тебя здесь целая куча родственников, готовых подтвердить твою безупречную фаму?

По разочарованному лицу Нельке было понятно, что подобная мысль вовсе не приходила ей в голову.

- Но даже если и не покажет, - продолжила командора. – Ты так горишь желанием стать очевидицей? Чтобы задержаться здесь на пару месяцев или лет? Посидеть в местном подвале, пообщаться с добродушащи... c добродушнейшими расследователями из Officium Sanctum? Ты ведь помнишь, сколь сильно «любят» они наших братьев и сестер? То-то же. Поэтому давайте-ка собираться и уходить отсюда подальше. И побыстрее.

Пока паломницы набивали дорожные сумы, убирали головы и разглаживали руками платья, сама командора – тихой сапой, как будто невзначай – приблизилась к шумевшей на перекрестке толпе. Те трое, что выбежали из церкви, кричали громче всех, так, что даже до Арианы доносились обрывки фраз.

Тем временем из конвента клариссинок вывалилась сначала дылда-аббатиса, а за ней – еще трое монахинь. Стремительным размашистым шагом настоятельница подошла к перекрестку и принялась о чем-то громко спорить с собравшимися. Вскоре со стороны замка подъехал конный сержант с факелом, потом еще один, и еще.

Дама Бетарис приказала сестрам идти на восток, спуститься в поля и ждать ее там. Сама же осталась стоять у перекрестка дорог, пытаясь разобрать хоть что-то из горланящего месива гасконской речи.

Паломницы осторожно, чтобы не выколоть глаза острыми ветками, спустились по ночной тропе к роднику, где, обступив Иду, принялись расспрашивать о ночной ворожее. Особенно о ее танце с Дьяволом. Про Ариану все как будто забыли – или просто не слишком доверяли ее словам. Одна лишь Нельке время от времени бросала на подругу странные взгляды – подозрительные и изумленные одновременно.

Одно ясно – после такого скандального происшествия ее здесь точно не оставят. Судя по всему, ночной ворожеей была кто-то из клариссинок. Теперь им явно будет не до чужаков.

- Галдите так, что за три мили слышно! – донесся из темноты недовольный голос дамы Беатрис.

- К-кто она была? Из конвента? Монахиня? – Нельке тут же принялась забрасывать вопросами подошедшую к ним командору. – Т-та самая, зареванная?

- Откуда ты знаешь? – насторожилась Беатрис. – Ида сказала?

- Н-нет. Так я угадала?

- Да, та самая. Хотя, конечно, личико ей изукрасили изрядно, только по четкам и узнаешь.

- А что закапывала? – едва ли не в один голос спросили Берта и Мехтильда. – Оскверненную облатку? Жабью кровь?

- Хуже, - покачала головой командора. – Человеческое ухо. Точнее, мочку.

- Мочку?! - в ужасе воскликнули паломницы. – Чью?

- А я ведь сразу поняла, что она мне лжет, - вместо ответа произнесла Беатрис. – И что дело вовсе не в миазмах пестиленцы.

- Кто она? Настоятельница клариссинок? – догадалась Ида.

- Разумеется. Сразу почувствовала: что-то здесь нечисто. С другой стороны, хвала Господу, что отвел.

- Отвел от чего? – спросила вечно молчащая Хадевейх.

- Мой старый приятель Гийом де Машо поведал мне кое о чем. Странные дела тут начали происходить в последнее время, в этом Рокафорте. Сначала жители стали умирать от черных вздутий. Потом будто бы появились демоны в обличье псов, нападающие на людей по ночам и душащие их. Одну паломницу несколько дней назад нашли мертвой в странноприимном доме клариссинок. Ну там не прям чтобы «дом», просто небольшая пристройка человек на пять или шесть. Но в ту ночь паломница спала одна. А наутро ее нашли бездыханной. И с отрезанной мочкой уха.

- Непохоже, чтобы демонам понадобилась мочка, - скептически заметил Минна. – Они как-то все больше за душами охотятся. Или там дорогая серьга была, в том ухе?

- Не было никакой серьги, в том-то и дело, - покачала головой командора. - Если бы не отрезанное ухо, никто бы и внимания не обратил. Мало ли от чего человек умереть может, даже в молодом возрасте. Главное, чтоб не от черных бубонов. Но тут уже не утаить. Тем более, что кто-то из монахинь успел нашептать в замок. В общем, аббатиса попросила мэтра Гийома осмотреть покойную. Только деликатно, не поднимая шума. Ну и подозрения подтвердились: кто-то помог ей отправиться в мир иной.

- Задушили? – всплеснула руками Ида. – Но как он понял это?

- Следы остаются всегда. Крошечные петехии вокруг глаз, кровоподтеки на губах, на языке – разные. В общем, Гийом сказал, что вынужден будет сообщить обо всём сеньорам Рокафорта и епископу. Явно это сделал кто-то из своих, из клариссинок. Тем более, что убийство пытались утаить. Замотали голову несчастной каким-то грязным шапероном, наверное, надеялись, что сестры испугаются бубонной болезни и слишком всматриваться не будут.

- Выходит, паломницу задушила та щуплая монашка? – недоверчиво протянула Минна. – Но зачем? И для чего ей отрезанное ухо?

- Тебе же сказали, что она танцевала с Дьяволом! – сердито пробормотала Ида. – Наверняка он приказал.

«Дар ждет ответа. Ты велел. Я исполнила», вдруг пронесся в памяти Арианы сбивчивый шепот ворожеи.

- Ай, брось! Просто свихнулась от воздержания, вот и пустилась в пляс. Или на ночь объелась гороха. А ты - ты тоже видела дьявола? – неожиданно повернулась Минна к Ариане.

- Нет. Я не видела. Только танец.

- Никто не может знать этого наверняка! – категорично заявила дама Беатрис. – Или вы думаете, что Противник Божий прям вот так и откроет вам свое истинное лицо? Вы могли видеть его не единожды, пройти мимо - и не разглядеть в упор. Ибо он не падает с небес с адским грохотом, но змием таится в сердцах людей!

- И все равно не верится, что подобное могла совершить одна тщедушная монашка, - Минна задумчиво наморщила рысью мордочку, уставившись отчего-то на Ариану. - И что аббатиса прям совсем-совсем ничего не знала. И в ворожей я не очень-то верю. Может, просто не поделили что-то, паломница и та монашка? Знать бы еще ее имя...

- Зачем тебе ее имя? – недоверчиво спросила Ида.

- Имя – ключ к сокрытому знанию, - напыщенно ответила Минна. – Однажды по имени я даже смогла уличить вора...

- О да, ты уж нас великая ясновидетильница! – воскликнула Ида. – Только таких пророчиц вокруг – дюжина на десяток...

- Диотима. - Ариана даже не поняла, подумала она это или сказала вслух. Хотя, судя по округлившимся глазам Нельке, видимо, все же сказала вслух.

- Что? Какая еще идиотима? – рысья мордочка Минны недовольно вытянулась, словно почуяв чужой враждебный запах.

- Не знаю, - растерянно пробормотала Ариана. – Ее звали Диотима, ту монашку?

- Нет, - покачала головой командора. – Деонора. И хватит уже тут сходить с ума со своими рукодельными пророчествами. Юная Минна права в одном: в таких делах первым делом ищут сообщников. Или сообщниц. Поэтому чем дальше мы отойдем от этого злосчастного городка, тем будет лучше для нас.

***

«Этого не может быть. Но оно есть». Мысли Ивара упорно не желали собираться в стройную картину. «И отмахнуться просто так не получится. Человеческая натура требует объяснения. И не абы какого, а соответственного ей. Хорошо умам тихим, смиренным духом, птохой то пневмати, как назвал их Матфей. Их вполне бы устроило объяснение чудом. Или магией. Которая есть то же чудо, только из дурного источника. Чудо от Бога, магия от Дьявола, так ведь обычно разделяют. А если это и впрямь вмешательство высших сил? Но за какие заслуги? Или дело не в заслугах? Алхимики изо всех сил тщатся превратить в золото низкие металлы, а тут вдруг – цыплята, сами собой. А если отбросить объяснения небесные и поискать среди земных? То есть среди привычных и проверенных. Тогда остается одно – подмена. Но кто, когда и для чего мог подменить цыплят? Тем более, на три экю. Уж точно не тот скопидомный крестьянин. Ему и за полжизни столько не скопить. Ну допустим, кто-то передал ему золотые монеты. Мог или не мог он подбросить их незаметно? Как будто я заглядывал в корзинку уже после того, как расстался с ним. Или не заглядывал? Такое ощущение, что разум мой пытается обмануть меня, подсовывая удобные подсказки».

Извилистая дорожка, заросшая хвощем и посконником, вела через нескончаемые леса. Чем дальше на запад, тем чаще попадались сосновые рощи, присыпанные можжевеловыми кустами и колючей паутиной ежевики. Остановившись, Ивар отпил из калабасы и обернулся. Опять отстают эти двое, увлеченные своими высокомудрыми беседами.

«Ну хорошо, допустим, что не заглядывал и что это и в самом деле была подмена. Но для чего? Самый правдоподобный ответ, он же единственный: кто-то подкинул монеты, руками крестьянина, чтобы обвинить меня в воровстве. Кто-то из замка Роктайяд. Зачем? Чтобы задержать меня? Что-то выпытать? Выставить козлом отпущения? Или обвинить, но не в воровстве, а чем-то другом? За что я якобы и получил эти деньги. А если всё это как-то связано с тем вздорным обвинением в аббатстве Сент-Круа? Может, монахи все же сообщили прево или сенешалю, тот разослал посыльных, и кто-то опознал меня здесь? И решил задержать до приезда бордоской стражи, под надуманным предлогом. В любом случае, правильно мы сделали, что решили уйти от замка подальше и побыстрей. Не заходя ни в Базас, ни в другие городки. И Мельхиор этот удобно подвернулся под руку. Его мотивов хватило, не пришлось объяснять свои. Да и как бы я их объяснил? Сказал бы Дамиану, что цыплята превратились в золото? Ты сам бы поверил в подобное? Он уже и так смотрит косо, наверняка ведь думает, что с моим рассудком что-то не так. Безосновательно ли?»

«Да, пожалуй, не стоит сейчас говорить ему про камень. Лишний повод для подозрений в сумасшествии. Но все равно нужно будет спросить, что им рассказывали в Монпелье про лечебные и чудотворные свойства камней».

«Эти три свалившиеся с неба экю, конечно, сильно подсобили. Теперь можно будет дойти до Ортеза, не отказывая себе ни в пище, ни в вине. И не только себе. Кстати, что они все-таки решили, Дамиан и его новый дружочек? Старик уверяет, что знает место, где держат Иоганна Рупесциссу. Якобы не под Тулузой, а каком-то горном монастыре в глубине Беарна. И что добраться туда можно через Ортез. Вот только зачем этот Рупесцисса так понадобился Дамиану? Разве он не должен возвращаться в Бордо, пусть и с пустыми руками? Териака, я так понял, ему раздобыть не удалось, не говоря уже про таблетки Рази и серую амбру. Или покойный Гиллен что-то сказал ему такое про этого Рупесциссу, из-за чего стоило бы его так долго искать?»

«И Мельхиор этот странный. То, что он якобы отравил молодого графа, сидя в подвале за многие мили от покойного – разумеется, нелепый бред свихнувшейся старухи. Но чем именно он занимался в своей подземной клети? Златоделием? Для чего ему понадобилась белая глина? Пора бы уже поближе познакомиться с этим согдианским магусом».

- И все же я не понял, достопочтенный эрпат, - с едва заметной усмешкой обратился Ивар к старику в пестром балахоне, когда тот, объясняя что-то Дамиану, вынырнул из-за можжевеловых кустов. – Куда лежит твой дальнейший путь?

- Далеко, - неприветливо буркнул Мельхиор. – А дальше всех пойдет тот, кто не знает, куда он пойдет.

- Суждение более чем спорное, - хмыкнул в ответ Ивар.

- Для людей с недоразвившимся умом, - равнодушно парировал старик.

- Ты всегда разговариваешь оскорблениями? – Если бы на месте этого скрюченного алхимика был кто-то другой, помоложе, вряд ли бы он отделался только разбитым носом.

- Не путай оскорбление и обиду. Оскорбление есть ритуальное посягательство на честь. Я на твою честь не посягаю. Да и нет ее здесь, в лесу. А то, что тебя царапнула обида – то не моя вина. Изживи в себе ребенка – исчезнут и обиды.

- Думаешь, меня обидели слова бродячего суфлера?

- Я уже три раза повторил, что я не суфлер. Если ты глухой или слабоумный – какой мне смысл заговаривать с тобой?

- Но разве не для златоделия нанял тебя покойный граф?

- Хоть бы и так. Это еще не значит, что я занимался златоделием.

- То есть ты водил его за нос?

- За нос водил себя он сам. Я всего лишь поддерживал его руку.

- Зачем? Ведь рано или поздно он наказал бы тебя за обман?

- Возможно, к тому времени я смог бы предложить ему что-то не менее ценное, чем золото.

- Например?

- Например, секреты катайской посуды из прозрачного порцеллана.

- Для этого тебе понадобилась белая глина?

- И для этого тоже.

- Ну допустим. Но ты снова не ответил на мой вопрос.

- Какой ответ тебе нужен? Твой друг хочет найти лекарство. Иоганн Рупесцисса знает секрет. Осталось свести их друг с другом.

- Но ты же говорил, что он сидит под арестом, твой Рупесцисса?

- Под арестом – не значит в тюрьме. Ему ограничили передвижение, чтобы не смущал людей своими предсказаниями и недобрыми выпадами в адрес Римской церкви.

- Почему ты постоянно называешь ее Римской?

- Потому что для меня она – лишь одна из многих.

- Значит, священник был прав? В том, что ты не христианин? Тогда кто ты?

- Задающий вопросы и ищущий ответы.

- Я имею в виду, какой ты веры. Если она у тебя есть. И какое у ней название.

- Вера есть. Названия нет.

Свиток 17

- Я слышал, что в ваших краях поклоняются огню?

- А я слышал, что в ваших краях поклоняются древесине с гвоздями.

- Ты хочешь сказать, что огонь – не более чем символ?

- А ты не безнадежен, - усмехнулся старик. – Может быть, ты даже знаешь значение слова «символ»?

- Конечно, знает, – вмешался в разговор Дамиан. – Он же родился в Аркадии.

- Вот как? – заинтересовался Мельхиор. – Ар алетес эстин? Это правда?

- Неправда. Дамиан слишком много читал Данте с Вергилием и оттого думает, что вся греческая земля состоит из Аркадии.

- Тогда откуда ты родом?

- Из одного малоизвестного местечка между Афинами и Мегарой.

- Еще интереснее. И давно ты покинул родные пенаты?

- Лет двенадцать назад. Нет, вру. Лет пятнадцать, если не больше. Да уж, время летит неумолимо – словно камень, брошенный в ущелье.

- Время не может лететь! – неожиданно выкрикнул Мельхиор. И, перехватив удивленный взгляд Ивара, продолжил:

- И камень твой не летит, а падает. Не мудр тот, кто не бежит метафор. Что есть метафора? Детская болезнь языка, развившаяся в изъян мышления.

- О чем ты? – не понял Ивар.

- Некоторые из сочинителей нынешних похваляются умением сорить метафорами в дело и не в дело. Этим, говорят они, мы вскрываем незримые связи. Чушь! Не связи они вскрывают, а ум запутывают в тенётах поверхностных схожестей. Ведя своих читателей по пути прельстивому и лукавому. Но разве не глупо использовать одно слово для обозначения вещей совершенно разных?

- Сколько раз уже слышал это слово - метафора, - отодвигая палкой можжевеловую лапу, вставил Дамиан, – но так и не могу запомнить, что оно означает. Что-то о значениях слов?

- Верно, - кивнул Ивар. – Если не цитировать Аристотеля всуе, метафора есть «перенос слова», когда слово употребляется в нетипичном окружении из-за некоторой схожести значений. Вот, например, у Гийо из Провенса: «мне часто снится запах ее шелковых волос...»

- Отличный образчик! - перебил Ивара Мельхиор. – Но скажи мне, книжник, что общего может быть у шелковой нити, тянущейся из мерзкого червяка, и человеческого волоса?

- Гладкость на ощупь, - не задумываясь, ответил Ивар. – Или переливы цвета.

- Тогда почему бы не сравнить волосы с обмылком? Он ведь тоже гладкий. И заметь, ты сам только что сказал: может, то, а может, это. Так что же все-таки имел в виду твой пиит? Что волосы у его подружки гладкие? Или что они переливаются на свету? Или и то, и другое вместе? К чему столь нелепые загадки? Двусмысленность - мать бессмысленности. Представь, если бы я сказал тебе: брат Ивар, принеси мне ломоть хлеба, или кувшинчик вина, или и то, и другое. Ты бы просто махнул рукой на подобный ума лишенный бред и пошел бы своей дорогой. Так почему вы не делаете то же самое с речами поэтов?

- Подождите, - снова вмешался Дамиан. – Но я, кажется, слышал, что метафоры эти бывают разные. Шелковые волосы – тут перенесена акциденция гладкости, это понятно. А вот когда говорят «котел кипит» - какое здесь свойство перенесено? Ведь не котел же кипит, а вода в нем! И что общего между бурлящей водой и медной железякой?

- Такой перенос называют не метафорой, но метонимией, - пояснил Ивар. - То есть переносом pars pro toto, части на место целого. Вода – содержимое котла, то есть получается как бы его часть, если понимать котел в расширенном смысле, как меру, а не строго как металлическую полусферу. Когда, например, говорят «нам нужно два котла смолы, чтобы...»

- Чтобы изжарить в ней тех, кто придает словам расширенные смыслы! – сухим язвительным смехом рассмеялся Мельхиор. – Что за нелепица? И таких – на каждом шагу, одна другой безобразней. Скажем, ножки стула – но разве стул ходит этими своими «ножками»? Или они хоть в чем-то напоминают человеческие? Ничуть! Почему тогда простую опору в форме деревянного бруска вы называете ножкой? Или, скажем, иголки. Что общего между иголками для шитья, иголками ели и иголками ежа? Кроме крайне отдаленного внешнего сходства? Вместе с тем, полно вещей куда как более схожих – но вы их отчего-то не называете иголками. Скажем, лист осоки или рогоза куда как сильнее напоминает иглу, но его вы называете листом. А лист пергамента вообще не похож ни на один из листьев растений – но он все равно почему-то «лист». Сим путем и множатся в языке - а значит, и в мышлении – самозапутывающиеся клубки бессмыслиц. Подобные тем комкам шерсти, что заглатывают неразумные коты. А потом натужно изблевывают их, называя сей процесс «поэтикой».

- То есть ты против любых переносов значений? – усмехнувшись, спросил Ивар.

- Против любых, - упрямо мотнул головой Мельхиор.

- Ну тогда вряд ли бы языки развились до нынешних высот...

- Вот опять! «Развились», «высот»... Вы и шагу ступить не можете, чтобы не попасть в тенёта метафор. Разве язык – это плющ, который вьется и развивается вверх по стене?

- Нет, - улыбнулся Ивар. - Но и метафоры не плетут тенёт, в которые, как ты утверждаешь, мы то и дело вступаем.

- Ишь, подловил! - скривился старик. – Однако ж я не могу разговаривать с тобой на чистом языке – ты просто меня не поймешь. Оттого и вынужден пользоваться вашей вульгатой, со всеми ее премерзейшими изъянами.

- Однако я имел в виду то, о чем писали Цицерон, Теофраст и прочие авторитетные умы: что к метафоре прибегают в том числе из-за отсутствия в языке подходящего слова. Вот ты прицепился к моей фразе про время, которое не может лететь. Тогда что оно, по-твоему, делает – идет? течет? ползет? Какой глагол ни возьми, он неизбежно будет метафоричен. Напомню, кстати, что метафора заключена уже в самом слове «метафора»: ибо значение или слово нельзя перенести с места на место как охапку дров.

- Если вы так боитесь сочинять новые слова, всегда можно заимствовать у соседей, ближних или дальних. У тех же греков и латинян. И тогда будет не «перенос», а, скажем, «трансференция».

- Но в таком случае исчезнет зримая связь между твоей «трансференцией» и словом «переносить»!

- И дьявол с ней! Quod erat delendum. Именно за это я и ратую. За то, чтобы разорвать эту лживую поверхностную связь.

- Так что же все-таки делает время, по-твоему? Если не летит, не бежит и так далее.

- Трехает, если взять аттический корень. Трахает, если дорийский. Дрéмает, аджит, сарит – есть тьма древних корней, всех не перечесть. Хотя правильнее всего было бы не заимствовать ни одного их них вовсе.

- Вот те на! – удивился Ивар. – Отчего ж так?

- А оттого, что действие времени столь несхоже с перемещением в пространстве, что достойно нового слова. И неважно даже какого, главное, чтоб оно не пересекалось с уже существующими, уводящими ум по ложной тропе. Пусть будет хотя бы «времит». Да, время времит. Быстро, медленно, как угодно. Но не летит и не бежит!

- Время времит, человек челобежит, волк – волкобежит – так, получается, должен выглядеть твой «адамов язык»? – не скрывая усмешки, спросил Ивар.

- Представь себе! Людям часто кажутся смешными вещи вовсе не смешные, а просто непривычные. Твое представление о чистом языке, конечно, топорное и ерническое, но суть ухвачена верно.

- И в этом «чистом языке» вообще не будет места метафорам? А как же слова Стагирита о том, что создавать хорошие метафоры - значит подмечать сходство?

- Если ты столь близко знаком с трудами Философа, то должен помнить и другие его слова: о том, что в рассуждениях следует избегать обилия метафор. И обрати внимание: как только мы начинаем говорить о вещах действительно важных, когда не токуем, как тетерева, в пустоту самовлюбленности, а стремимся донести свою мысль до собеседника – мы максимально изгоняем метафоры из нашей речи. Таков, например, язык законов, приказов, врачебных наставлений, судебных приговоров. Но стоит нам скатиться на обочину поэтики, сиречь говоренья ради говоренья, как метафоры тотчас же расцветают пышным буйноцветьем - или, лучше сказать, сорноцветьем.

- Стало быть, этим ты объясняешь тяготение поэзии к метафоре?

- Ерунда какая! – замахал руками Мельхиор. – Это не абстракция по имени «поэзия» тяготеет к абстракции по имени «метафора», это категория людей с метафорическим вывихом мозга дерзновенно вздумала называть свои умопорождения поэзией.

- Почему «дерзновенно»? - спросил Дамиан.

- Видимо, наш дорогой эрпат имеет в виду то, - повернулся к приятелю Ивар, - что греческое слово «пойэсис» означает «творение», а «пойэтес», соответственно, «творец». Верно ли я тебя понял?

- Верно, - кивнул старик.

- Но ты так и не ответил на мой вопрос о словах Аристотеля: что метафора есть способ подмечать сходство. Ведь на этом строится все наше мышление. Вон, видишь ту покосившуюся сосну?

- Ну, вижу – и что? – поморщился Мельхиор.

- А помнишь тот полузасохший вяз, что мы только что прошли?

- Помню, помню. К чему ты ведешь?

- К тому, что оба они суть τά δένδρα, деревá. И мы называем их универсальным словом «дерево». При том, что они разных размеров, цветов и строений. И наверняка в них отыщется еще масса отличий. И все же оба они – деревья. Ибо мы считаем, что имеющиеся между ними сходства важнее имеющихся между ними различий.

- И что?

- А то, что мышление невозможно без выявления сходства. Любое понятие есть обобщение, то есть вычленение общего, постоянного и устойчивого, из текучего многообразия жизни. Если бы мы видели только разности, только особенное – у нас не было бы универсалии «дерево». И пришлось бы нам для каждого дерева выдумывать новое слово. И для каждой иголки, каждого листа, каждого...

- Э нет, погоди! – возмутился Мельхиор. - Обобщать и подменять – разные вещи. Общее и похожее – сильно разные вещи. Как верно заметил Марк Туллий, метафора обращается к внешним чувствам, прежде всего, к зрению. А что есть более лживого в этом мире, чем зрение? Чувство исконно животное, помогающее догнать добычу и не стать добычей – но не более того. Подобно тому как одежда, сперва изобретенная для защиты от холода, впоследствии стала применяться также и для украшения тела и как знак отличия, так и метафорические выражения, введенные из-за недостатка слов, стали во множестве применяться ради услаждения. Так писал тот мудрый латинянин. Иными словами, когда человек был слаб и немощен - прежде всего, умом - он поневоле прибегал к метафорам. Влекомый внешним сходством вещей, их поверхностными и случайными свойствами. Чрез окна очей в плен берется свобода души, так говорил один ваш увечный богослов. Но разве вы дикари, чей язык ограничен парой сотен слов? Зачем сейчас вы называете волосы шелковыми, отлично зная, что между шелком и волосами намного больше различий, чем сходств?

- А если Гийом Провенский хотел сказать, что волосы его возлюбленной гладкие как шелк, переливаются на свету как шелк и столь же дороги ему, как шелк? И все эти схожести завернул в одну-единственную метафору? Разве это не красиво?

- Ай, брось! Красивым человек может назначить все что угодно: любое уродство, любую глупость. Сейчас вон среди ломбардцев зародилась блажь носить пулены с уродскими длинными носами. Такими, что аж мешают ходить и молиться. И ведь наверняка считают это красивым!

- Я имел в виду то, что метафора лаконична и легко входит в тесноту стихотворной строки.

- Возможно, - покачал головой Мельхиор. – Я не силен в этом вашем стихоплетстве. Знаю только, что на вершинах поэзии почти не бывает метафор. А также то, что Платон – и сам в юности поэт - неспроста изгнал из идеального государства поэтов, кои виршами своими потакают неразумному началу души, создавая образы, крайне далекие от действительности. Образы-призраки. И первая им в том подспора – метафоры, эти ignes fatui* топей нашего мышления.

* Лат. «блуждающие огни»

- И как же они им подспаривают?

- Тихой сапой. Ты верно заметил, что понятие - всегда обобщение. То есть выявление общего. Но общее и схожее – сильно разные вещи, несмотря на их кажущуюся схожесть. Что общего, скажем, у двух псов? То, что оба они лают, а не мяучат. И хоть лают они слегка по-разному, но ты всегда отличишь лай от мяуканья. А что, в свою очередь, есть сходство? Мнимое тождество, falsa similitudo. То есть ложное уподобление. Мертвый бык внешне ничем не отличается от живого. Схожи ли они между собой? На первый взгляд, да. Но что ты скажешь торговцу, если он попытается продать тебе дохлого быка под видом живого?

- Чтобы немного сбавил цену, - рассмеялся Ивар.

- Именно! Ибо ценность этих двух быков, почти не отличимых на вид, сильно разнится. Один – просто гора мяса, хорошо если не отравленного еще ядом смерти. Второй же прослужит тебе долгие годы и вспашет не один акр земли. Но вредоносность метафоры не только в том, что она есть уподобление ложное, но и в том, что она есть уподобление скрытое. Сравнение, прячущееся в тенях ложных смыслов. Когда мы говорим «волосы похожи на шелк» или «волосы подобны шелку» - мы оставляем преграду-напоминание между волосами и шелком. А когда говорим «шелковые волосы» - преграда исчезает. Аристотель писал, что сравнение есть та же метафора, но отличающаяся наличием некоего разделителя; сравнение не утверждает, что «А есть Б», и не склоняет ум в сторону ложного тождества. И да, пусть метафора подмечает сходства – но разве Стагирит утверждал, что их нужно подмечать?

- Однако не подмечая сходств, не поймешь и различий, - возразил Ивар.

- Спорная мысль, - мотнул головой Мельхиор. – Вбрасывая метафору, поэт указывает на кажущееся, часто внешнее сходство. Вот, мол, смотрите все, любуйтесь, какое диковинное сходство я обнаружил! Но мало ли в мире похожих вещей? В конце концов, всё похоже на всё. Дерево похоже на камень тем, что оба они недвижимы. Крыса похожа на крышу тем, что обе они не кукарекают. И так до бесконечности. Только разве все эти сходства хоть на йоту приближают нас к пониманию сути вещей, rerum natura?

- А разве нет?

- Нет! – отрезал старик. – И особенно вредно насаждение метафорического сходства между вещами тварного мира и миром абстракций. Когда «текущая вода» превращается в «текущее время». Здесь уже даже не выявление поверхностного сходства, уводящего от сути, но инсинуация сходства вещей, не схожих между собой ни в чем. Таких как «время» и «вода». А это уже просто откровенный обман или введение в заблуждение, пусть и не злонамеренное пока. Но расчищающее путь для него.

- Признаться, я не очень понял, что ты имел в виду под «метафорическим сходством между вещами тварными и миром абстракций».

- Когда в оболочке метафоры переносят атрибуты из мира дольнего на мир горний. С мира тварного на тонкий мир. Когда простецы рассуждают о Боге, они, например, могут сказать: «Господь сжалился над нами». Но откуда им ведомо, что Всевышний обладает человеческими чувствами? Той же жалостью? Глупее этого только рассуждать о том, какие у Господа волосы на бороде. Шелковые они там или нет, - язвительно скривившись, прохрипел Мельхиор.

- Но разве это метафора? Это же просто наделение атрибутами по аналогии!

- Так метафора и есть наделение атрибутами по аналогии. Вспомни аристотелевское определение метафоры. И услышь алогичность в слове «аналогично».

- И все же я не согласен с тобой. Хоть большинство поэтических метафор суесловны и пусты, но все равно есть среди них некоторая часть, пусть малая, когда поэту или безымянным простецам каким-то чудом удается проникнуть в суть вещей. И через много-много веков ученые мужи, освоив очередную делянку этого мира, застынут в изумлении, не понимая, как могли ухватить ту или иную скрытую связь их далекие предки, имевшие на руках столь скудный инструмент познания.

- Если слепой долго будет тыкать пальцем в небо, рано или поздно он тыкнет в Солнце. А остолопы вокруг наперебой начнут восхищаться необъяснимой точностью его тычка, - усмехнулся Мельхиор. - Даже не так. Стоящие рядом остолопы ничего не поймут, а внуки тех остолопов - светом своих послезнаний пририсуют слепцу нимб провидца.

Свиток 18

«Мда, похоже, этот сиплый старичок и впрямь обладает даром заговаривать зубы. Кто же он все-таки такой? И где научился всем этим слововывертам?»

Погруженный в раздумья, Ивар едва не поцеловал дорожный песок, зацепившись носком пулена о спрятавшийся в траве валун.

- Проклятая каменюка! Чуть ведь не упал из-за нее! Теперь палец посинеет, зараза.

- Слепоту свою ругай, а не камни, - ответил ему хриплый голос сзади. – Не просто так они уложены на наших путях. Камни... Разве они не прекрасны? Разве ты не слышишь их голоса, не чувствуешь биение их сердец?

Ивар с недоумением смотрел на Мельхиора, продолжавшего бормотать себе под нос несвязную бессмыслицу. «Обычно я столько не выпиваю», уже собирался отшутиться он в ответ, как вдруг не то вспомнил, не то почувствовал наяву то тихое шевеление за пазухой, тогда, у ночной воды – напоминающее робкое биение маленького сердца. И тот легкий укол в грудь, чем-то похожий на уколы совести. «Та, что тебе нужна... Вопросов всего четыре... Я буду ждать».

Все же он обещал этой зеленоглазой Лайме – и обещания своего не сдержал. Или же никакого обещания не было, и он просто сам себе придумал вину? А та девушка в синем котарди - ее он тоже себе придумал? И свое обещание вернуться за ней? И печальные омуты глаз, и ее королевские плечи?

***

Перламутровый рассвет, скользя по верхушкам деревьев, постепенно разгонял остатки ночного мрака. Бидо опять проснулся первым и уже занимался своими пыхтящими экзерсисами где-то неподалеку. Остальные досматривали остатки снов, укрывшись кто шерстяной тканью, кто запасной одеждой.

На всякий случай обмотав руки тряпками, пропитанными остатками вина, Арно придирчиво осмотрел шею Мартена. Затем попытался перевернуть его на живот, но тот словно одервенел в своей неестественно изогнутой позе. И без того не худышка, а тут как будто отяжелел вдвое. Или это Арно ослабел за последние дни?

Только позвав на помощь Бидо Дюбуа, кое-как удалось перевернуть на бок каменное тело Мартена. Задрав рубаху, Арно осмотрел спину, подмышки, низ живота. Ни черных вздутий, ни пятен, ни других видимых признаков болезни. Только тело липкое все от холодного пота. Словно не прохладное утро сейчас, а знойный полдень. И эта гримаса жуткая, не сходящая с посиневшего одутловатого лица: как будто и скалится, и плачет одновременно. Что же с ним все-таки такое?

- Если все получится, мне потребуются двое надежных людей, - поднявшись на ноги, Арно подошел к стоявшим в отдалении товарищам. – Бидо, ты со мной?

Бретонец молча кивнул, даже не спросив, что нужно делать.

- Никогда в тебе не сомневался, - признательно кивнул головой Арно. – Кто второй?

Расчет был на Рослава. Аррамон не пойдет, Гастон и Керре – тем более, остается только тартарин. Однако, к немалому удивлению Арно, вперед выступил именно Гастон.

- Да неужели? – тень недоверия проскользнула по лицу Арно. – Что случилось, дружище Гастон? Сон дурной приснился?

- Ничего не случилось, - отводя взгляд, буркнул тулузец. – Если шишек нет, может, и не по воздуху она... Но ты так и не сказал, что задумал.

- Нужно будет погрузить Мартена на телегу и отвезти ближе к городу. Но это если удастся найти дорожку. Пока что – просто ждите моего возвращения.

- Только Милку запрягите, - послышался из-за спины Гастона хриплый изможденный голос. Арно даже напрягся в первый момент, не сразу сообразив, что голос принадлежал Мартену. Затем, раздвинув остолбеневших товарищей, подбежал к старой сосне.

- Как ты? Говорить можешь?

Мартен, как будто пытаясь распрямить согнутые в локтях руки, пошевелил одервеневшими губами и еле слышно прошамкал:

- Приведите ее. Проститься... хочу.

- Кого «ее»? – Арно даже не понял поначалу, что речь идет о кобыле. – Лошадь?

- Да. Милку.

- Хорошо, хорошо, дружище, сейчас приведем. Только ты эти дурные мысли брось. Видишь, вот уже и говорить начал. Сегодня врача приведем, он травок лечебных даст или настоек. А там через пару дней уже и скакать будешь, как кузнечик.

Гримаса на лице Мартена постепенно приобрела вид глуповатой улыбки.

- Да, как кузнечик. Скок туда, скок сюда – так жизнь и прошла. Так глупо.

- Ну-ну, перестань. Дурные мысли потакают хворям.

Мартен хотел что-то сказать в ответ, но непослушные губы породили лишь пузырь липкой слюны. Арно показалось, что щербатый парень снова впал в полудремотное состояние. Но уже через несколько мгновений осмысленная речь вернулась к нему.

- Зачем жил, к чему? Почто Он создал меня? Для какой жестокой забавы? И что дальше, куда?

- Рановато ты засобирался в путь-дорожку. Может, поешь чего?

Мартен едва заметно мотнул головой. Затем, после недолгого молчания, снова зашевелил губами:

- Ни талантов мне не дал, ни удачи. Только рожу кривую да слабостей мешок. Скажи мне, Преподобный – почто он насмеялся надо мной?

- Ну будет тебе, будет. Никогда не знаешь, что там, за поворотом. Держись, Мартенище, мы с тобой еще увидим златые россыпи!

- Только не забывайте про меня. Там, под камнем большим, черный с резами. Из доли моей - на свечи. Чтобы из Чистилища, побыстрее. А, может, отпустит Он? Вы не пужайтесь уж, коли приду. Попрощаться чтоб, с кем не успел. Милку только... одна она... не броса...

Хриплый шепот Мартена становился все неразборчивее, пока окончательно не превратился в бессвязное бормотание. Укрыв товарища куском шерстяной ткани, Арно с тяжелым вздохом поднялся на ноги и медленно побрел к кострищу.

***

Найти медика в Марманде оказалось несложным. Первый же торговец зеленью сообщил Арно, что единственный в городе медик живет на улице Трех Вздохов, недалеко от замка. Перепутать дом местного эскулапа было невозможно: богатый двухэтажный особняк из дорогого камня, высокая дубовая дверь с черными коваными лианами смотрит прямо на будку замковой стражи. У двери - охранник с укороченным вульжем и толпа галдящих горожан. Ночью их, конечно, не будет, охранника, возможно, тоже, но куда денешь замковую стражу, подозрительно зыркающую из караульной будки? Да, дерзкая мысль с похищением растворилась в воздухе за пару мгновений.

Арно надеялся, что парочка прихваченных им монет быстро откроет двери докторского дома. Но, как оказалось, монеты здесь были у многих, а медик – один на всех. И даже сложно было понять поначалу, чего хотят все эти возбужденные горожане: на очередь не похоже, на бунт – тем паче. Кто-то переругивался с охранником, кто-то пытался прорваться к двери, иные громко обсуждали что-то, размахивая руками и чертыхаясь.

Улучив момент, Арно все же удалось убедить охранника – за весьма увесистую мзду – пропустить его в дом поперед прочих. Тяжеленная дверь с глухим стуком перекрыла поток брани и проклятий, летящих в спину наглому вторженцу. Арно оказался один в небольшой прихожей: две длинные лавки вдоль стен завалены скомканной одеждой, тут же, на истертом деревянном полу, невообразимыми миазмами отравляли воздух беспорядочно разбросанные пулены.

Не снимая обуви, Арно из вонючей прихожей прошел в другую тесную комнатенку - с большим столом посередине, на котором в развернутом виде лежала гигантская пергаментная книга. Рядом, на столике поменьше, валялись какие-то свитки, писчие приборы, склянки с чернилами, куски пемзы. Видимо, стол принадлежал помощнику врача, записывающего посетителей и заключавшего с ними контракты на излечение.

Из-за двери с низким пологом доносился приглушенный разговор.

- А для чего вы прописали ему золотую воду, мэтр Ишер? – смог разобрать Арно окончание фразы. – Разве обычного кровопускания не достало бы?

- Смотря для чего, друг мой, - ответил голос постарше, размеренный и тягучий. – Умелый физикус - всегда немного гистрион. Несведующие в ремесле врачевания не доверяют простым лечениям, сколь бы действенны они ни были. И даже издеваются над теми, кто действует мягко, ибо считают их слабыми и неопытными. Так учил нас еще Анри де Мондевиль. Больной, при всей скупости своей, втайне хочет узреть чудо излечения, чтобы медикус, аки Самсон библейский, сражался за него против чудищ болезни, на пару с Духом Святым – и героически одолел. А если не одолел – то лишь потому, что противник неодолим был по сущности своей. О да, о таком враче станут слагать легенды! А если ты просто сунешь больному нужную травку – он еще, чего доброго, оскорбится твоим небрежением. Да и богатств не сколотишь на травках простых. Всегда нелишне преувеличить опасность хвори – а значит, и ценность твоей победы над ней. Mundus vult decipi* - так отчего же не пойти ему навстречу? К тому же...

* Лат. «мир желает обманываться»

Арно постучал в дверь на середине фразы, опасаясь, как бы его ни уличили в подслушивании.

- Чего тебе, Себастьен? – недовольно ответил тягучий голос из-за двери.

- Могу я видеть мессира Ишера? – с почтением произнес Арно, переступая порог просторной залы. Высокие окна из зеленого стекла, тяжелые занавеси из роскошного ракематиза – и какое-то невообразимое количество пергаментных кодексов на каменных полках стенных углублений. Сколько же может стоить такое богатство? И это не считая хрустальных сосудов и чаш, золоченых ложек, бронзовых канделябров и прочего, и прочего.

- Ты кто такой и как здесь оказался? – недовольно наморщил нос упитанный горожанин с густой, седеющей на висках шевелюрой. Пурпурный плащ, шитый золотой нитью и украшенный затейливыми фестонами, делал его похожим на ромейского императора из книжных миниатюр. – И где Себастьен?

- Мое имя – Арно де Серволь, магистр свободных искусств Парижского университета. А вы, мессир, если не ошибаюсь, и есть знаменитый физикус Ишер?

- Не ошибаешься. – Льстивые слова о знаменитом физикусе заметно разгладили недовольство упитанного горожанина. – Себастьен записал тебя?

- Да простит меня любезный мессир, но на пути сюда я не встретил никаких себастьенов. Только пустую комнату с огромной книгой.

- Вот ведь бездельник! – возмущенно взмахнул мэтр Ишер фестонами пурпурного плаща, обращаясь к своему собеседнику, щупловатому молодому человеку со свежевыстриженной тонзурой. – Ни на миг глаз спустить нельзя – тут же норовит отлынуть. Ну чего тебе, говори!

- Помощи вашей истребую и знаний многоопытных, - весь растекаясь в любезностях, елейным голосом проговорил Арно. – Товарищ мой захворал, с которым мы к Святому Иакову на поклон шли. Тяжко захворал.

- И где он сам? Если не за дверью – уволь. По городским домам я больше не хожу – сам понимаешь.

- Из-за восточной болезни?

- Из-за чего ж еще, будь она неладна. Так где он?

- Недалеко от города я его оставил. К вечернему ангелусу могу доставить сюда.

- Уж не думаешь ли ты, что у меня других дел на сегодня нет? Видел, сколько народу у дверей? И еще столько же – из состоятельных горожан записаны на сегодня. Как ты вообще прошел, не понимаю. Хотя и догадываюсь.

- Могу вас заверить, мэтр Ишер, что благодарность моя будет соразмерна вашим высокочтимым умениям. Пусть одежда моя и не блещет новизной роскоши, подобно золоченым шелкам вашей туники, однако щедрость моя, поверьте, не уступит оной добродетельнейших жителей вашего славного городка.

Медик Ишер долго разглядывал Арно, что-то прикидывая в уме, затем перевернул на столе небольшие песочные часы и, слегка растягивая слова, произнес:

- Пока течет песок – я тебя слушаю. Опиши, что приключилось с твоим приятелем.

Арно подробно перечислил все признаки странной болезни, поразившей Мартена. Не упомянул лишь о том, кто и при каких обстоятельствах нанес ему болезнетворную рану. Мэтр Ишер внимательно слушал и иногда кивал головой, словно делая пометки в невидимом свитке.

- Сколько времени прошло со дня ранения? – уточнил он после того, как Арно закончил свой рассказ.

- Сегодня будет пять полных дней.

- Это обнадеживает. Авиценна пишет, что столбняк убивает за четверо суток, но если больной переживет эти дни, то выздоравливает. У твоего приятеля, судя по всему, второй тип тетануса, с опистотонусом.

- И как же излечить его? – нетерпеливо спросил Арно, подозревая, что сейчас начнется врачебное витийство про непонятные ему опистотонусы.

- Только тираклеры да болтливые повитухи лечат за глаза! – лицо мэтра Ишера приняло оскорбленно-надменное выражение.

- Вы хотите, чтобы я доставил его сюда?

- Я ничего не хочу. Тебе решать, кого и куда доставлять. Но чтобы лечить больного, я должен его увидеть.

- А если я заплачу вдвое – уважаемый мэтр мог бы отправиться со мной за город? Это совсем недалеко...

- Хоть вдесятеро, хоть вдвунадесятеро. Ты думаешь, один такой умный? Кто поручится, что ты вообще мне заплатишь? А если вас там целая шайка бригандов? Закончим этот пустой разговор! И не забудь, прощаясь, заплатить мне четыре су.

- Четыре?! – воскликнул Арно. – За что ж такая уйма?

- За потраченное время. А если мои знания тебе не по карману – обратись к брадобреям. А лучше – сразу к гробовщикам.

- Уважаемый мэтр превратно истолковал мои слова, - примирительно улыбнулся Арно. - Ранее я нечасто сталкивался с людьми вашего ремесла и оттого не разбирался в расценках. Которые, кажется, сильно подросли за последнее время.

- Не кажется, а так и есть. Все дорожает, и жизнь – прежде всего, – сокрушенно развел руками медик.

- Значит, сегодня вы никак не сможете осмотреть моего друга?

- Никак.

- А если я привезу его завтра? Завтра вы сможете?

- Я-то смогу. Ты не сможешь.

- Почему? – оторопел Арно.

- Сегодня ночью Марманд закроют для посторонних. Ты ведь не житель города?

- Нет. Но разве нет совсем никаких способов?

- Мне таковые неизвестны. Но если тебе удастся отыскать – добро пожаловать.

- Мессир сказал, что эта болезнь называется столбняк? И сколько будет стоить ее выведение?

- Дай подумать, - мэтр Ишер по-быстрому посчитал в уме и, тяжело вздохнув, промолвил: - Три золотых экю.

- Однако! – присвистнул Арно, отсчитывая четыре су. – А до завтра, пока я не привез больного – может, есть какие-то травы?

- Можно делать согревающие растирания маслом на солнце. Или принимать горячие ванны. Но вряд ли тебе это подойдет, - развел руками медик. – Да и прок сомнителен. Все действенные средства хранятся у меня. И только я знаю, когда их принимать и в каком порядке. Так что думай. Только не здесь, а снаружи, - выпроваживая Арно из залы, произнес мэтр Ишер. – И без того кучу времени на тебя потратил.

***

«Проникнуть в город мимо ворот – как будто несложно», шагая вдоль новой городской стены, размышлял Арно. «Если ты один и в потемках. Стена вон «дырявая» вся, в щербинах по сто шагов, еще полвека будут достраивать. Правда, патрули шастают. Но редко. Наверняка кто-то из местных знает, как не попасться им на глаза. Если бы Мартен был ходячий – было бы намного проще. На телеге точно не перебраться через ров и насыпь. Придется нести на носилках. Если вынырнет патруль – с ношей не сбежишь. Отбиться от парочки городских охламонов – не вопрос, но те могут кликнуть подмогу. Нет, нужен путь надежный, чтоб наверняка».

Пару дней назад, бродя по Марманду, Арно спросил на рынке про цены на соль. Излив обычный набор стенаний про непосильный сбор, торговец назвал цифру поистине немилосердную. Арно быстро помножил в уме на два-три пуда в год: да уж, чтобы потянуть такую цену, каждому горожанину нужно иметь собственный серебряный рудник, не меньше. Явно основной товар везут контрабандой, к знахарке не ходи. Правда, контрабандисты могут и не лазить через насыпь по ночам, а спокойно проезжать через ворота, делясь со стражей. Но это если сенешаль в доле. В общем, если кто и может пролить свет на этот вопрос, то трактирщик. Придется опять идти к нему, изображая из себя праздного шатуна. Если вчера было полно народу, то сегодня, в праздник Святого Якова, вообще не протолкнешься, наверное.

Свиток 19

Времени обхаживать хозяина таверны больше не было, поэтому Арно решил идти напролом. В конце концов, чем он рискует? Наверняка желающих проникнуть в город в обход запрета будет немало. Нельзя просто так отрезать полис от окрестных полей. Добро бы еще стена была выстроена, а здесь – ни то ни се.

На удивление, таверна в этот час была полупустой. За стойкой лениво дремал сынок кабатчика с жирными прилизанными волосами. Заметив Арно, паренек испуганно дернулся и тут же расплылся в заискивающей улыбке.

- Отец где? – оглядываясь в полумраке таверны, спросил Арно.

- Наверху он, в комнатах, - засуетился юноша. - Сейчас сбегаю, позову, посторожи только тут. Вина?

- Не сегодня, - покачал головой Арно. – Зови уже.

Не успел сынок трактирщика взбежать по лестнице, как к стойке подвалил сильно перебравший горожанин в облитой вином рубахе.

- Рябинников давай! С камелином. И кларета приличного, а не пойла твоего! – обращаясь почему-то к Арно, выкрикивал выпивоха, сдерживая не то икоту, не то рвотные позывы.

- Подойдет сейчас хозяин, - отстраняясь от неприятного типа, поморщился Арно. - На него и ори.

- А ты кто? – Уставился на него пьяница шальными глазами без ресниц, больше напоминавшими жабьи, чем человеческие. И, не дожидаясь ответа, злобно прошипел: - Когда ж вы все уже передохнете! Прутся и прутся к своему Иакову, будто делов других нет. Заразу только разносят ногами своими вонючими.

- С чего ты взял, что я паломник? – неприязненно покосился Арно на перебравшего посетителя.

- А-а, – махнул рукой тот. – Паломник, не паломник – насрать. И эти тоже хороши. Город они закроют! Толку-то? Все равно пролезут, дырочку найдут. Как в Бордо надо. Заметили бубон – вон из города! А кто утаивать будет – сразу на костер! Чтоб другим неповадно было. Или в кучу всех собрать да и сжечь к чертям.

Арно изо всех сил боролся с желанием раскроить этот мерзкий череп ближайшим же кувшином. Если бы не трактирщик, показавшийся на лестнице, вряд ли бы ему удалось противостоять соблазну.

- Займись этим. - Хозяин таверны кивнул отпрыску на озлобленного питуха, растекшегося телесами по прилавку, затем, повернувшись к Арно, моментально нацепил угодливую улыбку: - Доброго денечка! Снова к нам, я погляжу. Как обычно?

- Благодарствую, но нет. Дело есть к тебе. С глазу на глаз.

- Вот как, - заметно насторожился хозяин таверны. – Что за дело-то? Подниматься снова уж больно не хочется.

- Я отблагодарю, - Арно изобразил пальцами кружок монеты. – В накладе не останешься.

- Знаешь, что... - Заметно было, как трактирщик лихорадочно пытается что-то сообразить. – Давай так. Я сейчас поднимусь, а ты – чутка попозже. Как взойдешь по лестнице, поверни направо, до конца, там будет дверь с лозой. Железная такая, к доскам приколочена. Там тебя буду ждать.

- Как скажешь, - немного удивился Арно чрезмерным предосторожностям. – Но у меня не настолько рисковое дело, чтобы так таиться. Просто хочу спросить кое о чем.

- Ну и отлично, - кивнул трактирщик. – Не торопись только за мной, выжди время.

Послушав немного бессмысленные пререкания мерзотного бузыги с сыном кабатчика, Арно неспешно направился к лестнице.

На втором этаже таверны было довольно светло – из-за круглых окошек по обеим сторонам длинного узкого прохода. Дверь с железной лозой он отыскал без труда.

- Ну, что за дело, выкладывай! – Едва переступив порог комнаты, Арно тут же наткнулся на колючий вопрос трактирщика, явно чем-то взволнованного. «Отчего он так нервничает? Боится, что я нападу на него?»

Комнатушка совсем крохотная, почти без мебели. Пол замызганный, в харчках и разводах. Небольшое окошко под потолком едва пропускает свет. Тошнотворный запах прокисшей капусты и экскрементов сочится из кое-как проконопаченных щелей.

- Дело, в общем-то, плевое, – начал Арно. – Товарищ мой, с которым мы в Компостелу идем, заболел. Не бубонами, не бойся.

- Все равно, - мотнул головой хозяин таверны. - Я больных на постой не принимаю.

- Того и не требуется. С медиком я уже договорился. Осталось пронести товарища моего в город. А тут, как назло, закрывают проход. Люди добрые подсказали, что ты знаешь способы, как обойти запрет.

- Это кто ж такие доброхоты?

- Я и про них ничего не скажу, и про тебя, случись что, тоже. Услышал – забыл, уж будь покоен.

- Хм. Ну положим, – задумчиво крутил ус трактирщик. – И давно заболел приятель твой?

- Вчера плохо стало.

- А остановились вы где?

- Под городом, в мызе одной.

- Это какой же?

- Некоей. Давай не будем гулять по околицам.

- Странные вы какие-то паломники. Четыре дня болтаетесь у города не пойми зачем.

- У всех свои заботы. Так ты подскажешь дорожку?

- И что взамен?

- Один су устроит?

- Четыре.

- Не груби. Два.

- Три – или разговора не было.

- Будь по-твоему, - скривил расстроенную мину Арно. – Но только после дела.

- Еще чего! – фыркнул трактирщик. - Ищи вас потом с собаками.

- А мне как знать, что ты не набрешешь? Нет уж, или после дела – или разбежались.

- Хорошо, - после недолгого молчания согласился трактирщик. – Тогда подожди меня здесь.

- Зачем?

- За дверью. И не выходи из комнаты. Если что не так – пеняй на себя.

Напряженно вслушиваясь в скрип половиц, Арно пытался понять, куда направился хозяин таверны. Вряд ли ему приспичило оросить траву. Скорее всего, пошел с кем-то советоваться. И не исключено, что этот «кто-то» сидел в соседней комнатушке и слышал весь разговор. Я бы, по крайней мере, сделал именно так.

Где-то рядом тихо скрипнула дверь. Ага, вот и шаги этого второго. Значит, прав я был. Ну что ж, посмотрим, до чего они там досоветуются.

Трактирщик вернулся на удивление быстро. Судя по скрипу половиц, один.

- Завтра утром, на рассвете, сможете пронести товарища своего. Знаешь кладбище с восточной стороны, за ручьем?

Арно молча кивнул, вспомнив вчерашних игроков в рафль.

- За кладбищем будет большой прогал в стене. И насыпь там невысокая, всю землю горожане порастаскивали. В «волчий час» патрули редко ходят, но для верности будет там ждать человечек от меня. Чтобы, если что, порешать вопросы. Без него никуда не ходите. Как насыпь перейдете, укройтесь в кустах. К стене близко не подходите, там у нас ящики дураков. У божевольных слух чуткий, не дай Бог, растревожите – до полудня будут блажить. В общем, ждите в кустах моего человечка, он проведет. Все понятно?

- Чего ж тут непонятного? – кивнул Арно. – Все так и сделаем.

Хозяин таверны удовлетворенно кивнул и, не прощаясь, вышел из комнаты.

«Странно, что он ничего не сказал про три су: кому отдавать и когда. То ли человечку этому, то ли ему самому потом в таверне. Ну да разберемся».

***

Расставшись с Арно, трактирщик спешным шагом прошел до конца коридора, ненадолго замер, прислушиваясь к тишине, затем резко отворил дверь.

За дверью его ждали четверо: пожилой горбун с длинными седыми волосами, мрачный южанин без двух пальцев на правой руке, черноволосый крепыш и широкоплечий громила с перебинтованной правой ногой.

- Клюнул? – поднял взгляд горбун, перекатывая в кулаке игральные кости.

- Вроде да, - кивнул трактирщик.

- А может, прямо тут его и того? – вертя в руке массивный тесак, недовольно прогудел громила. - Чего зря время-то тянуть?

- А тело ты потом в мешок положишь? – с сарказмом проскрипел горбун. И, кивая на трактирщика, добавил: - Или хочешь подставить нашего друга? Давайте-ка, ребятки, без самостийства этого, а как обговаривались. Или никаких монет от меня. К тому же, лысый тут один, а мне нужен полный брелан*.

* Три кости кряду.

- А ты уверен, что их будет трое? – неспешно пережевывая кусок холодной телятины, спросил черноволосый крепыш.

- Трое или четверо – какая разница? Первый удар стоит трех вторых. Да и вряд ли лысый брешет про болезного. Стало быть, минус один. Знать бы еще, с какой стороны пойдут. Но и без того управимся. С такими-то силачами, как наш Секач. – Горбуну даже пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до плеча подраненного здоровяка. – Где ногу-то поцарапал, человечище?

- Сцепились с какими-то бродягами, - ответил за громилу черноволосый. – Стрельнули из кустов болтом, крысы помойные.

- А вы что? Наказали, надеюсь?

- Почти. Сеньоры тамошние не ко времени подвернулись, принялись друг друга колошматить. Ну те и сбежали под шумок.

- Понятно, - кивнул горбун. – Надо бы нам поближе познакомиться, ребятки. Может, и после этого дельца окажемся полезны друг дружке.

- Коли будешь платить столь же щедро – может, и окажемся, - черноволосый крепыш доглодал кость и, не целясь, запустил ею в узкое окошко под потолком.

- Ловко! – сощурился горбун и, обращаясь к трактирщику, щелкнул пальцами: - Вина бы нам доброго, дружище Деодат? Из старых запасов, а?

- Сейчас сбегаю. - Хозяин таверны, сдерживая вздох облегчения, поспешно направился к двери.

- Чего он все время дергается, дружище твой? – запихивая в рот сочащийся жиром траншуар, спросил черноволосый, после того как за трактирщиком захлопнулась дверь.

- Огорожанился наш Деодат, – вздохнул горбун. – Не тот уже, что прежде. За негоцию свою трясется, за таверну эту. Говорят, будто городской воздух делает свободным. Враки всё. Одну несвободу подменяет другой – вот и вся недолга.

- А дружок твой чего все время молчит? – кивая на беспалого южанина, спросил крепыш. – Немой, что ли?

- Дрозд наш сызмальства красноречиями не отличался, - трескучим смешком ответил горбун.

- Почему «дрозд»?

- Аль не похож разве? Ты сам-то почему Гатнер? Не из тех ли черных котов, что в Монсегюре закоптились?

- О чем ты? – черноволосый крепыш перестал жевать и холодным немигающим взглядом уставился на горбуна. Черные усы его, встопорщившиеся в разные стороны, и впрямь делали его лицо чем-то похожим на морду сердитого кота.

- Неважно, – махнул рукой горбун. – Про еретиков патаренских не слыхал разве?

- Нет. Кто такие?

- А забудь, древняя история. Ты мне лучше вот что скажи. Слышал я, что пощипали вас прилично. И что награду назначили зело прельстивую. Чем же вы так досадили англичанам? Поверь, не из праздного любопытства спрашиваю, но дабы знать, кому спину свою доверяю.

- Не англичанам, а Кузену этому, будь он трижды проклят.

- Что за Кузен?

- Да не знаю я, кузен и кузен, все его так называют. Какой-то родственник капталя Бюша.

- И что вы с ним не поделили?

- Людей его порезали по ошибке. Ну как «по ошибке» - они сами напросились.

- До смерти порезали?

- Скорее всего. Я, знаешь ли, их не соборовал.

- И дальше что?

- Ну и взъярился на нас этот Кузен. Вцепился как клещ в загривок. Насилу оторвались.

- Оторвались ли?

- Ты видишь здесь латников? И я не вижу. Значит, оторвались.

- И многих потеряли, отрываясь?

- Двоих.

- В тюрьме?

- Нет. На суку.

- Сурово! – присвистнул горбун.

- Издержки ремесла, - пожал плечами Гатнер. – Ты сам-то что за интерес имеешь? Кто таков этот лысый твой, чем не угодил?

- Сына у меня отнял, - скрипнул зубами горбун, натягивая желтую морщинистую кожу на острые скулы.

- Хм... - Черноволосый крепыш попытался изобразить на лице некое подобие сочувствия. – Да, такое спускать нельзя.

- Нельзя, - скупо кивнул Дамастр, сжимая под столом жилистый кулак с побелевшими костяшками пальцев.

***

- А вот еще был случай с демонической пляской. - Нельке рассказывала свои чудесные истории таким тоном, словно речь шла о заблудившейся соседской корове. – Один священник служил как-то мессу на Рождество. Во время службы в церковь ввалилась толпа юношей и девушек, разгоряченных вином. И принялась петь и плясать прямо в церкви, не обращая внимания на проповедь, да так громко, что не расслышать ни слова. Священник уж как только ни увещевал их – все попусту. Тогда он возьми да и прокляни их в сердцах. А так как был он праведного образа жизни, то вняли его словам на небесах. Танцующие, точно заколдованные, вышли друг за другом из церкви и продолжили свой хоровод на улице. День танцевали, другой, третий. Правитель тамошний приказал из сострадания выстроить над ними навес, для защиты от ветра и снега. Навес к вечеру сколотили, а наутро он обрушился. И так много раз. А одна из танцующих девиц оказалась дочерью того самого священника. Сжалилось отцовское сердце, и попросил он одного из прихожан вывести ее из проклятого круга. Но не успел тот взять ее за руку, как кисть девушки отделилась от запястья и осталась в его руке. А сама она, как ни в чем ни бывало, продолжила танцевать. Представляешь, ни крови, ни боли – просто отломилась рука как глиняная!

- И чем же все закончилось? – спросила Ариана.

- Только когда миновал год и один день, проклятый танец прекратился, а танцующие упали оземь как подкошенные. И долго спали беспробудным сном. А потом вдруг поднялись разом и разошлись по домам, ничего не помня – словно ничего и не было. Все, кроме дочери священника. Она так и осталась лежать с отломанной рукой, постепенно превращаясь в камень. На том месте ее и похоронили вскорости. А остальные танцевавшие потом всю жизнь ходили приметной походкой – вприпрыжку, словно приплясывая.

За разговором Ариана не заметила, как к ним со спины приблизилась командора, что-то сказала Нельке на валлонском, после чего та послушно засеменила вперед, к остальным паломницам. Командора подождала, пока сестры отойдут подальше и, неспешно тронувшись вслед за ними, принялась молча разглядывать Ариану.

- Ты сказала, что твой дом сожгли разбойники, - холодные глаза дамы Беатрис смотрели на Ариану так, словно заранее знали все ответы. - Как это произошло? Где была ты в это время? Рассказывай во всех подробностях и без утайки.

Легко сказать: в подробностях и без утайки. Ей бы самой кто рассказал во всех подробностях, отчего вдруг плавное течение жизни превратилось в дьявольский водоворот.

- Меня не было там, - стараясь не отводить взгляд, ответила Ариана. – Я возвращалась от одной старой родственницы, когда всё произошло.

- Ты знала этих разбойников?

- Одного только.

- Кто он такой?

- Не знаю. Кажется, дубильщик из Бордо.

- Тогда откуда он тебе знаком?

- Матушка лечила его однажды, давным-давно. От чесотки.

- Твоя мать была знахаркой?

- Да.

- И только?

- Я не понимаю... – растерянно посмотрела Ариана на командору.

- Кроме знахарства, она чем-то еще занималась? Ворожбой, прорицанием?

- Нет. Почему ты спрашиваешь?

- Нельке рассказала мне о странных совпадениях. Если это были совпадения. Да я и сама чувствую в тебе – пока затрудняюсь сказать, что именно. Пророческий дар ведь часто передается по наследству.

- Я не помню ничего такого. Разве только...

- Договаривай.

- Мама всю жизнь боялась огня и черных петухов. И вышло так, что погибла от огня.

- Ну, такие предчувствия много с кем случаются, - покачала головой командора. – И это все?

- Все. Но я не понимаю... Почему Нельке... О каких совпадениях она рассказала?

- Перед Рокафортом, у реки, ты сказала, что некая женщина будет держать в правой руке танцующую со смертью. И что у той в правой руке будет красный камень. Так?

- Я ничего такого не помню, - замотала головой Ариана. - Мне казалось, что это Нельке говорила про какой-то красный камень.

- Так оно и бывает обычно, - непонятно с чем согласилась командора. – А греческий язык ты откуда знаешь?

- Я? – выпучила глаза Ариана. – Я даже не знаю, что это такое.

- Ты не знаешь, кто такие греки? Аристотель, Сократ?

- Нет. Кто это?

- Тогда откуда тебе известно имя Диотима?

- Я не знаю никаких диотим, клянусь Господом!

- И тем не менее ты произнесла это имя сегодня ночью. И сказала, что так звали ту безумную клариссинку. Это могут подтвердить все сестры.

- Возможно, я оговорилась... Но я не помню, правда! Наверное, это всё от бессонницы и усталости.

- Бессонница и усталость могут подстегнуть аполлонов дар, но не могут породить его. Стало быть, ты не знаешь, что означает имя «Диотима»?

- Нет же, говорю!

- Признаться, даже я сообразила не сразу. Диотима означает «почитай Бога», «Deum honora». Деонора – так звали ту монашку на перекрестке. Одно и то же имя, только на разных языках. Что ты на это скажешь? Вы встречались с ней раньше?

- Нет... откуда... – прошептала Ариана.

- Но и это еще не все. Диотима – так звали одну афинянку, о которой рассказывал Сократ. И эта самая Диотима, когда жестокая пестиленца опустошала окрестные земли, сумела на десять лет отогнать болезнь от Афин. Принеся жертвы своим языческим богам. И вот же совпадение: та клариссинка тоже пыталась закопать мочку уха, отрезанную у убитой паломницы. Если это не жертвоприношение, то что?

- Еще она шептала что-то вроде: «Ты велел, я исполнила, дар ждет ответа».

- Вот как? Почему ты не сказала об этом?

- Но меня ведь никто не спрашивал!

- Да, возможно, чутье не обмануло меня, - после недолгого молчания произнесла Беатрис. - Еще тогда, в Сотерне, когда Нельке привела тебя. Двенадцатая – как двенадцать апостолов. Из которых, правда, одиннадцать были родом из Галилеи и один – из Иудеи. И все мы помним черное дело этого предателя.

- Я не предательница и я не из Иудеи. - Ариана и сама осознавала, сколь глупо звучат ее слова.

- Никто не знает наверно, что толкнуло того Иуду на предательство. Быть может, это даже была не его воля. Неспроста ведь сказано у Иоанна и Луки, что вошел сатана в него. Да и стал бы разумный человек предавать сына Божьего? Выходит, не считал его таковым. Но для чего изображал из себя верного друга и последователя?

Ариана с удивлением смотрела на командору: уж не от нее ли она ждет ответов на столь высокомудрые вопросы? Разве она священник или епископ? Или же дама Беатрис рассуждает сама с собой, просто забыла убрать с Арианы свой вопрошающий взгляд?

***

Свиток 20

***

Идти в Марманд решили затемно, до рассвета. И безопаснее в потемках, и время будет в запасе. Но не успели погрузить Мартена на сплетенные из веток носилки, как незадачливому Гастону резко скрутило живот. Говорил ведь ему вчера не мешать ячменное пиво с капустой. Нет, не послушался, еще и сурепки с дикой морковью накидал в себя. Сиди теперь кряхти с пробитым дном, коли мозгов нет.

Медвежья болезнь Гастона, однако, затягивалась. Уж не притворяется ли он? Как будто не похоже, судя по вони и жалобным звукам. Может, взять вместо него тартарина?

- Фух, отпустило вроде! – держась за живот, тулузец вышел из кустов и принялся утирать рукавом пот со лба. – Ну что, двинули, помолясь?

«Однако тяжелый же он! Носилки выдержат ли? Надо было не пожалеть еще веревки, для верности. Ну да ничего, в крайнем случае, Бидо на себе дотащит. Вот он как вышагивает, слово пушинку несет».

- Брат Бидо, умерил бы ты свою иноходь. Не все здесь такие кони, как ты, - стараясь не сбивать дыхание, выговорил Арно.

Бретонец, не оборачиваясь, улыбнулся и чуть замедлил шаг.

За все время пути Мартен не проронил ни звука. Видимо, снова впал в забытье. Лишь тяжелое хриплое дыхание говорило о том, что он все еще не оставил этот мир. Ничего, дружище Мартен, выберемся и из этой теснины, только продержись еще немного, хотя бы до утреннего ангелуса. Вон уже и кладбище показалось вдалеке.

Приближающийся рассвет робко подсветил золотистой аурой низко плывущие облака. Обогнув кладбище, Арно сотоварищи быстро перелезли через невысокую насыпь, преодолели недокопанный ров и оказались прямо перед теми ящиками дураков, о которых предупреждал трактирщик. Ну и где здесь кусты? Или он имел в виду тот перелесок, что дальше на юг?

Укрывшись в перелеске, Арно и Бидо аккуратно поставили носилки на землю и прислушались к ночным звукам. Вроде всё тихо. Осталось дождаться того человечка, что проведет их через недостроенную стену и укроет в городе от любопытных глаз.

- Арно, я отойду ненадолго? – переминаясь на месте, попросил Гастон. – Все равно рассвет еще нескоро.

- Опять слабит? – недовольно поморщился Арно. – Давай по-быстрому. Только подальше отбеги, а то смердит адово.

Да, надо было поточнее спросить у трактирщика про место встречи. Как бы не разминуться по глупости. Перелесок густой, в десяти шагах пройдешь – и не заметишь. Ни тропы, ни приметных мест. Может, побродить вокруг? Или посвистеть тихонько?

- Эй, вы тут, что ли, в город? - послышался за спиной грубый чуть пришепетывающий голос. Арно с облегчением обернулся.

Невысокий крепко сбитый человек с замотанной головой вынырнул из-под кривенькой ели. И как будто чуть отпрянул назад, увидев Арно и склонившегося над Мартеном бретонца.

- Мы.

- Берите вашего болезного и шагайте за мной.

- Ты от трактирщика Деодата? – спросил Арно, вместе с Бидо хватаясь за толстые ребра носилок.

- Угу. От трактирщика. Только от другого.

- Какого еще другого? – насторожился Арно. - Разве в Марманде есть другие трактиры?

- В Марманде – нет. В Эрине есть.

Арно сразу узнал этот скрипучий голос. Ведь и в самом деле, не так много времени прошло. Хотя кажется, что уже целая вечность. Но как, откуда?!

- Не оборачивайся, пес! – злобно просипел за спиной Арно голос горбуна Дамастра. - Вижу, узнал меня. Только дернись – башку снесу мигом!

Шедший впереди крепыш сорвал с головы повязку, резко развернулся и приставил огромный мясницкий нож прямо к печени Бидо. Разумеется, Арно сразу узнал эту кошачью рожу из леса под Розаном. Тут же из кустов, слегка прихрамывая, выскочил громила с топором и в два прыжка оказался возле бретонца.

- Хех! Опять ты, пучеглазый? – изумленно фыркнул громила, поигрывая лезвием перед лицом Бидо. – А где же твой арбалетик? Чего не стреляешь?

«Вот суки! И носилки не бросишь. Что же делать, Арно? Думай, думай!»

- Дрозд, сделай одолжение, прострели огузок этой скотине, век буду благодарен, - глумился громила, все ближе подводя лезвие топора к подбородку Бидо.

«И Дрозд здесь? Но как они слиплись друг с другом, что за изощренная насмешка небес?»

- Не спеши, Секач, всё успеется, - отозвался голос Дамастра. – Дай-ка сначала взгляну, кто тут у них третий. О, да это же иудушка Грожан! Он что у вас, подыхает? И поделом подлецу. Постой-ка, а где твои приятели, Гастон и тот мелкий? По ним я тоже соскучился.

Только сейчас Арно вспомнил про Гастона. Вот же засранец, любую засаду обернет себе на пользу. Лишь бы не выскочил сдуру на их разговор. С другой стороны, что сможет сделать один безоружный Гастон? Разве что похоронить их по-человечески.

- Ты не слышал вопроса, яйцеголовый? – сморщенное от ненависти лицо Дамастра застыло прямо перед его носом. Дьявол, и даже не ударишь напоследок в мерзотную харю!

- Мы разошлись, - скрипнул зубами Арно. – Может, дозволишь хотя бы помолиться напоследок?

- Не докучай Господу понапрасну. В Аду твои молитвы не понадобятся.

- Тогда чего медлишь?

- Думаю. Слишком легкая смерть – вспороть тебе брюхо или вышибить мозги болтом.

- Бидо не убивал твоего сынка, - кивнул Арно на спину бретонца. - Тем более, Мартен. И донести они на вас не смогут. Зачем брать лишний грех на душу? У тебя их и без того по горло.

- Дрозд сказал, что это из-за него ты убил Синистра, - просипел Дамастр, кивая на Бидо. - Давний дружок твой? Значит, умрет первым. Хватит болтать! Дрозд, исполни просьбу Секача, а потом приступим к основному блюду.

Краем глаза Арно видел, как Дрозд, держа перед собой взведенный арбалет, зашел справа, приблизился к Бидо, прицелился. Длинная еловая лапа мешала навести оружие, поэтому он сделал еще пару шагов перед, снова прицелился и нажал на спусковой рычаг. Послышался глухой щелчок и грозная дрожь разогнувшейся стали. Арно видел, как дернулась правая нога Бидо. Сам бретонец, однако, не упал на землю и даже не вскрикнул. За носилками не было видно, куда попал болт. То ли слегка царапнул, то ли Бидо решил не радовать этих упырей жалобными подвываниями.

- Промазал, что ли? - недовольно скривился Дамастр в сторону Дрозда. – Всего месяц без дела и уже отвык?

- Да нет, попал вроде. Неудобно просто стрелять отсюда, - начал оправдываться Дрозд, накладывая новый болт.

- Это ты прав, - на мгновение задумался Дамастр. – Еще божевольных разбудит своими воплями. Отойдем-ка подальше в лесок. Если хоть одна из этих двух падалей выпустит носилки из рук – валите его тут же, не раздумывая. Всем понятно?

- Понятно, - кивнул головой черноволосый крепыш и, подойдя ближе к Арно, плотоядно осклабился: - А ведь говорил я тебе: не переходи дорогу Гатнеру!

- Так вы все же знакомы? – насторожился Дамастр. - А то я не понял поначалу, что там Секач про арбалетик шепчет.

- Вчера, помнишь, рассказывал тебе про бродяг, которые Секача подранили? Они и есть. Бацинет еще у нас подрезали, крысеныши. Новенький совсем. Где он, кстати - продали или припрятали?

- Продали, - буркнул Арно, с трудом поднимая носилки с Мартеном по полуразрытой насыпи.

- А меч свой нарядный – тоже продал?

- Тоже.

- Брешет как сивый мерин, - фыркнул в усы Гатнер, обращаясь к Дамастру. – Там еще один неместный был с ними. Два пальца даю на отсечение, что где-то неподалеку окопались остальные. Надо бы подразвязать им язычки, а?

- Доплачу я за твой бацинет, не горюй, - мотнул головой Дамастр. – Некогда нам тут розыскные процессы устраивать.

- Ага, а за меч – тоже доплатишь? Не знаю, где он его спер – но там одни рубины на десяток шлемов потянут.

- А ты не сочинять ли тут взялся? – недоверчиво прищурился Дамастр. – Уговор какой был, помнишь? Или переиграть решил?

- Если дело стоящее – отчего ж не переиграть? Ты же вроде тоже хотел всех накрыть?

- Всех, кого хотел, уже накрыл. А Гастон – пусть живет пока. Скоро и его черед настанет.

- Тебе что, сложно подождать чуть-чуть, пока я им пятки слегка пошинкую?

- А привяжешь ты их чем, соплями? Арбалет и нож не удержат в таких делах.

- Эх, дедуля, что бы ты без меня делал! – самодовольно фыркнул Гатнер, кивая на носилки. – Веревку-то не заметил, я смотрю? На одного точно достанет.

- Хм, - задумался Дамастр, пытаясь разглядеть в уходящих сумерках самодельные носилки под Мартеном. – А ну-ка бросьте его на землю! Оглохли, что ли?

Подчиняясь, Арно и Бидо медленно опустили Мартена на рыхлую песчаную почву. Мясницкий нож Гатнера, топор Секача – неотрывно нацелены на Бидо. Дрозд с взведенным арбалетом – где-то сзади. Да и у горбуна наверняка припрятано лезвие в рукаве. Похоже, и вправду конец. Вряд ли черноголовый шутил насчет пыток. Значит, нужно кончать самому. Если поймать момент, когда Гатнер будет рядом, и броситься на него? И одновременно крикнуть Бидо, чтобы нападал на Секача? Дрозд может растеряться и не попасть с первого раза. Или деревья помешают...

- Так, ты, яйцеголовый! – повысил голос Дамастр. – Три шага вправо! А ты, мясная туша – три шага влево. Дрозд, поторопи-ка эту мешкотную колоду, а то в прошлый раз хреново дошло!

Громкий удар тетивы, подобный сухому треску молнии – и заглушивший его крик, тут же сменившийся булькающим хрипом, как будто кабацкий пьяница поперхнулся дешевым вином. Странно, но массивная спина Бидо даже не дрогнула при этом. Лишь мгновением позже, глядя на изумленные лица Гатнера и Секача, Арно понял, что крик принадлежал вовсе не его бретонскому другу.

Снова оглушительный треск тетивы, и вот уже Секач с жалобным подвыванием падает на песчаную землю. Не сон ли всё это? Арно как будто бы снова оказался в том лесу под Розаном: тот же громила снова роняет топор и обеими руками хватается за стальной болт, впившийся ему в правую ляжку. Только бацинет на этот раз не срывается с его головы.

- Всем застыть на месте и не двигаться! – негромкий спокойный голос, доносившийся непонятно откуда, разогнал остатки исчезающей ночи. – Именем капталя Бюша!

Медленно поворачивая голову в сторону Дамастра, Арно видел, как из-за деревьев вышел молодой рыцарь в кольчужных доспехах и исцарапанном сюрко. Золото, чернь, гребешки – похоже, и вправду кто-то из людей капталя. Может, даже те самые, на которых они чуть не наткнулись тогда, в лесу за Велином. Неужели и на сей раз фортуна одарила его своей лукавой улыбкой? Но почему тогда он не чувствует радости? Или всё это и впрямь ему лишь снится?

«А нет, похоже, не снится», наконец улыбнулся Арно, разглядев за спиной рыцаря довольную рожу Гастона.

***

Пока высыпавшие из-за деревьев латники вязали руки Секачу, Гатнеру и Дамастру, Арно с интересом разглядывал своего нежданного спасителя: удлиненные черты лица, проступающие из-под койфа каштановые кудри, умные усталые глаза.

- Могу я узнать Ваше имя, мессир? – с почтительным поклоном спросил Арно.

- Гайяр де Грайи, - ответил рыцарь, внимательно следя за действиями своих людей. – А вы кто такие и что здесь делаете?

- Меня зовут Арно, это – мой друг Бидо Дюбуа, тот, что привел вас сюда – мой друг Гастон. А это, - кивая на носилки, добавил Арно, – наш друг Мартен. Он болен столбняком, но эта болезнь не передается другим людям.

- Я знаю. Как вы здесь оказались?

- Мы паломники, направляемся в Компостелу. Наш друг Мартен тяжело заболел, мы несли его в Марманд, к мэтру Ишеру.

- Кто это?

- Местный физикус.

- Почему ночью?

- С сегодняшнего дня город закрыли для посторонних. Это была единственная возможность попасть туда.

- Допустим. А что за делишки у вас с этой четверкой? – кивнул рыцарь в сторону Секача. – Точнее, с этой троицей?

- Мессир де Грайи, - вклинился в разговор латник с увесистой булавой, - что прикажете делать с арбалетчиком?

- Присыпьте ветками. Потом сообщу консулам, чтоб забрали тело. Так я повторяю свой вопрос, - снова повернулся к Арно рыцарь с усталыми глазами.

- Нас предали. Один человек обещал прислать нам провожатого, чтобы тот договорился с городской стражей и прочие такие вещи. А вместо этого подослал убийц.

- Зачем? У вас есть с собой ценные вещи?

- Нет, мессир. Наверное, они думали, что есть.

Молодой рыцарь долго смотрел на Арно, затем произнес:

- Ты лжешь мне.

- Зачем мне лгать вам, мессир? – Арно лихорадочно пытался сообразить, где и в чем он выдал себя.

- Впрочем, меня это не касается. Даже если вы такие же висельники, как эти трое, пусть вами занимается Соленый Нос. Наши дела здесь закончены, так ведь, Оливье? – поворачиваясь к пожилому мужчине, стоявшему чуть поодаль, произнес Гайяр де Грайи. – Возвращаемся в Бордо за наградой. Хорошо, что я все-таки послушал тебя.

- И поступили мудро, - учтиво согласился пожилой оруженосец. – Проделать путь от самого Перигора и отвернуть в последний момент - было бы решением опрометчивым. Вот только насчет этих четверых, которые с хворым...

- Да?

- Надо бы сообщить о них местным властям, имена, прозвища, описание внешности. Вдруг они не обычные паломники. Неспроста же этот горбун хотел их...

- Попридержи коней, Оливье! – недовольным жестом остановил пожилого латника Гайяр де Грайи. – Слишком много слов.

- Вы как всегда правы, мессир, - поняв, что чуть не сболтнул лишнего, опустил голову латник.

- Но в целом мысль верная. Хоть сеньор Марманда нам и не друг, но с городом улучшить отношения не помешает.

- Кто знает, может, через пару лет он перейдет под вашу руку, мессир?

- Разве что небо упадет на землю, - сухо рассмеялся Гайяр де Грайи. – Или моего двоюродного братца укусит овод неслыханной щедрости. Ладно, зови нашего подранка Жаклико. Хоть для чего-то сгодится.

«Если этот Гайяр и его люди знают, что горбун хотел нас убить – откуда они могут это знать?» Арно в задумчивости разглаживал усы правой рукой. «Только от трактирщика Деодата. Тогда понятно, почему этот рыцарь сказал «ты лжешь». Может, рассказать ему часть правды про Эрине? Или уже не стоит?»

Пожилой латник вскоре вернулся, ведя за собой щуплого паренька лет шестнадцати. В левой руке тот держал свиток пергамента и кожаный мешочек, правая же безжизненно болталась вдоль тела, нелепо раскачиваясь при ходьбе.

«Если это писарь, то как он будет писать левой рукой?» подумал Арно. «Или он левша? Вот уж не повезло бедолаге. Интересно, кто его так...»

- Это он! – вдруг завопил паренек, роняя на землю пергамент и мешок с чернилами. – Мессир де Грайи, это он, тот самый!

Арно с изумлением смотрел, как трясущийся от ненависти писарчук тычет своим костлявым пальцем прямо на него.

- Что с тобой, юноша? Ты с кем-то перепутал меня?

- Перестань кричать, Жаклико! – приказал Гайяр де Грайи. – Кто «он»? Ты знаешь этого человека?

Чуть подуспокоившись, писарь опустил здоровую руку и, сверля Арно ненавидящим взглядом, пробормотал:

- Это он... из-за него мне не стать священником... он покалечил меня тогда. Это он ограбил ваш Велин! Он и его сообщники.

«Эй, на колокольне, слышишь меня?» Арно сразу же вспомнил то воскресное утро в Велине. «Если не прекратишь звонить сейчас же, мы подожжем крышу!» Жало арбалета безуспешно ловило в простенках звонницы худощавое тело служки, изо всех сил трезвонившего в колокол. И, наконец, поймало.

- Ты ничего не перепутал? – подавая знак своим людям, нахмурился Гайяр де Грайи. – Ты точно в этом уверен?

- Клянусь Господом, мессир, это был он! И этих двоих я помню! - кивая на Бидо и Мартена, снова закричал паренек. – Они держали церковную дверь тогда, подперли бревном и держали.

- Какой, однако, славный сегодня денек! – сонную усталость как рукой сняло с благородного лица Гайяра де Грайи. – У нас еще остались веревки, Оливье?

- Остались, мессир. Прикажете связать и этих тоже?

- Не обязательно. Просто приготовьте три петли.

***

Свиток 21

***

«Однако, улыбка фортуны и впрямь оказалась лукавой. Даже предательской», Арно старался не смотреть на злые наконечники арбалетных болтов, целившиеся прямо ему в голову.

- Это ошибка, мессир де Грайи! – Он и сам чувствовал, что оправдания выходят вялыми и неубедительными. - Этот вздорный юноша зачем-то оговаривает меня!

- Ты сказал, тебя зовут Арно? – хмыкнул в ответ Гайяр де Грайи. – Предыдущего бенефициара Велина тоже звали Арно. Арно де Серволь, если не ошибаюсь. Которого лишили бенефиция за подделку грамот и что-то там еще. Мне не составило бы никакого труда отвезти тебя в Велин, где каждая собака подтвердила бы твою виновность. Но в нашем случае это лишнее. Ведь у нас есть горбун.

«Вот дьявол! Об этом я не подумал. Дамастр знает, как меня зовут. И наверняка я хотя бы раз проговорился про Велин за кружкой вина – тогда, в Эрине».

- Но я и не скрывал своей личности! – решил поменять тактику Арно. – Просто счел нескромным упоминать свое родовое имя рядом со славным именем де Грайи. Но при чем тут какое-то ограбление? И то, что я якобы покалечил этого юношу? Тот, кто ограбил ваш Велин, просто прикрывался моим именем. Я не заезжал в ваше селение уже много лет как.

- Думаешь выгадать время? Чтобы мы потащили тебя туда, а по пути улизнуть?

- Но вы же не можете повесить меня прямо здесь, без суда?!

- Ты же вроде сам из законников? – покачал головой Гайяр де Грайи. – Значит, сам всё понимаешь. Судом сеньора приговариваю тебя и твоих подельников к повешению.

- Но это незаконно!

- Во-первых, законно. Во-вторых, даже если бы было и не вполне законно: ты думаешь, я отдал бы личное оскорбление на откуп ярыжкам без роду и племени? А мои люди, которых я защищаю и которые верят мне? Верные вассалы должны твердо знать, что их сеньор не спускает обид и посягательств. Тем более, личных оскорблений.

- Но у меня и в мыслях не было наносить вам оскорбление, мессир! Я всего лишь истребовал со лживого вигье то, что причиталось мне по праву. Если ваша милость полагает, что те монеты я забрал несправедливо, я с легкой совестью верну их законному владельцу.

- Одно оскорбление ты пытаешься усугубить другим? – усталое раздражение омрачило благородные черты Гайяра де Грайи. - Ты думаешь, вопрос чести я буду марать твоими дерьмовыми монетами? Оливье, веревки готовы? Отправь людей, пусть подыщут дерево покрепче.

- В этом мелколесье вряд ли отыщутся такие, - ответил пожилой латник. – Правильнее было бы доехать до леса. Только я не совсем понял ваш приказ, мессир: вы сказали приготовить три петли – но ведь бродяг четверо, вместе с бесчувственным? Как велите поступить с четвертым – тем, что привел нас?

- Жаклико! - Гайяр де Грайи подозвал щуплого юношу ближе и, кивнув головой в сторону Гастона, удерживаемого двумя латниками, спросил:

- Этот кучерявый – он тоже был там, в Велине?

- Простите, мессир, но я точно не знаю. Лица его я не видел. Возможно, он был среди тех, кто подбежал позже.

- Его не было с нами! – выкрикнул Арно. – Мы встретились случайно, три дня назад. Бидо может подтвердить это.

- Ну разумеется, - саркастично усмехнулся Гайяр де Грайи. – Четвертого пока оставим. Возьмем с собой в Бордо. Когда соберемся в Велин, прихватим с собой на опознание. Там и повесим.

- Будет исполнено, - кивнул головой пожилой латник. – Тех троих можно уже отправлять? Гатнера и его недобитков?

- Отправляй. Охраны человек десять выдели, поопытнее. А с этими ворами мы пока прогуляемся до леса. Вон вроде и вяз высокий виднеется. Как считаешь, Оливье, выдержит он этого здоровяка? – Гайяр де Грайи кивнул в сторону Бидо. – Что стоим, развесив уши? Взяли свои носилки и вперед!

- Вяз, конечно, крепкий, - покачал головой Оливье. – Только уж слишком на виду. Может, лучше отъехать в более дружественные земли?

- Думаешь, наш друг Соленый Нос уже вернулся из Парижа? Даже если и так – вряд ли он поднимет свое разбухшее брюхо раньше полудня.

До приметного дерева идти было недалеко, пару сотен шагов. Старый раскидистый вяз идеально подходил для свершения правосудия. Еще бы сеньорское кресло поставить под кроной и столы для дам. Даже вон петлю кто-то услужливо закрепил на толстой ветке. Или забыли снять после предыдущего висельника? Да, видела бы моя добрая матушка Петронилла, до чего докатился ее младшенький! Сын Фулька Реньо, сеньора де Сен-Мари, де Ля-Судьер, де Вильнёв и прочая, и прочая – висит на суку под Мармандом, на радость вилланам и пир воронью.

Арно сам удивлялся своему ледяному спокойствию. Только что был страх – и вдруг исчез. Осталась лишь гудящая муть в голове да солоноватая тошнота. И рот пересох от жажды. Жалеет ли он о чем-то? Как будто нет. Разве только о том, что втянул Бидо во все это.

- Прости, друг, - чуть слышно прошептал он в широкую спину бретонца. – Не так должно было все закончиться. Но небеса не переспоришь.

- Господь не предаст Дюбуа, - донесся в ответ тихий шепот Бидо, похожий на упрямую молитву.

Латники тем временем осмотрели висевшую на суку петлю, сочли ее вполне пригодной и принялись мастерить подставку под ноги из распиленного замшелого бревна.

- Кого первым? - спросил Оливье своего сеньора.

- Изверженного клирика, - равнодушно произнес Гайяр де Грайи, присаживаясь на услужливо подставленную скамеечку. – Главаря усатого.

- Неужели и священника не будет? Вот так, без отпущения грехов – разве ж по-христиански это? – несмотря на смертельную усталость, Арно решил идти до конца.

- Дерзай, чадо, прощаются тебе грехи твои, – криво усмехнулся молодой рыцарь. -- Пусть Сын Человеческий тебе на небесах прощает. Раньше нужно было думать о грехах, когда над церковью надругался.

- Тогда дозволь хотя бы исповедаться прилюдно!

- Только недолго. Пока мои люди готовят подставку.

- Тогда слушайте все и запоминайте крепко. Преступление, в котором обвиняет меня ваш сеньор – пустяк по сравнению с прочими. – Поймав на себе изумленный взгляд Бидо, Арно де Серволь продолжил: - Есть на мне прегрешения и куда более страшные.

- Да? И какие же? – оживился Гайяр де Грайи.

- Колдовство и заклинание мертвых! - Арно и сам не понял, почему именно эти слова пришли ему в голову первыми.

- Всего-то? – снова поскучнел Гайяр де Грайи. – И многих заклял?

- Троих, - начал было Арно, но в этот момент пожилой стражник, как-то странно дернув головой, склонился к уху своего сеньора.

Арно поначалу не понял, что происходит, а когда вдруг увидел слева от себя скрюченную пошатывающуюся фигуру Мартена – и сам остолбенел от неожиданности.

Те двое латников, что сколачивали подставку, побросали молотки и принялись торопливо креститься. Остальные, испуганно перешептываясь, невольно попятились. Даже сам Гайяр де Грайи оторопел поначалу. Однако тут же взял себя в руки.

- Отлично, вот и третий очухался! - стараясь казаться как можно более беззаботным, провозгласил он. – Нам же меньше мороки. Вы что, и вправду поверили этому пройдохе - что он умеет поднимать мертвых? Да бросьте! Этот судейский крючкотвор всего лишь пытался напугать меня Святой инквизицией. Решил объявить себе колдуном-аниматором, чтобы мы передали его доминиканцам. Старый трюк. Доколачивайте подставку и тащите ее под дерево. Пора заканчивать эту лесную мистерию.

Мартен, застывший в скрюченной позе, неотрывно смотрел на Гайяра де Грайи взглядом ветхозаветного мудреца. Никогда Арно не видел столь умного выражения глаз у этого недалекого крестьянского парня. Все-таки прав оказался мэтр Ишер: больной, выдержавший эту болезнь четверо суток, выздоравливает. И даже не пришлось отсчитывать три экю...

- Эй, куда прешь! - Гайяр де Грайи резко вытащил меч из ножен и направил его в грудь Мартена. – Еще шаг – и продырявлю!

Мартен, смотря на меч таким взглядом, словно увидел на острие его все тайны мироздания, вдруг затрясся - сначала тихонько, потом все сильнее - и начал скручиваться в какую-то замысловатую спираль. Арно даже не предполагал, что человеческое тело способно на такие извивы. Туловище Мартена надломилось пополам, перекрутилось в пояснице, руки переплелись с ногами – да что же это за дьявольщина?!

Агония длилась недолго. Издав тяжелый протяжный вздох, узел из человеческого мяса, еще недавно называвшийся Мартеном, дернулся на земле в последний раз и замер навсегда.

- Проверьте, умер или притворяется, - повелел Гайяр де Грайи, но больше для того, чтобы разогнать гнетущую тишину. Очевидно было, что притворством здесь и не пахло. Зато отчетливо пахнуло тленом и нечистотами.

Брезгливо морщась и прикрывая нос ладонью, Оливье приблизился к покойному, проверил пульс на горле и, с облегчением выдохнув, прикрыл ему веки.

- Что нам с ним делать, мессир?

- Придется вешать в мешке, - после недолгого раздумья ответил Гайяр де Грайи.

- Сожалею, но у нас нет подходящих мешков, - покачал головой пожилой оруженосец.

- Ни одного? Я же видел какой-то в телеге?

- Он с припасами. Да и не поместится туда.

- Ладно, быть по сему. Будем считать, что смертию своей искупил грехи своя. Да и задержались мы тут уже изрядно. Отнесите его к тому воровскому арбалетчику, потом мармандцы закопают обоих. Закончили вы там?

Один из латников взобрался на наспех сколоченную подставку, попрыгал для верности, еще раз проверил петлю.

- Да, мессир, все готово.

- Давай, колдун, шагай. Или еще кого из мертвых поднимешь? – усмехнулся Гайяр де Грайи.

«Может, броситься на меч? Нет, пустое, только подранишь себя. Но неужели нет совсем никакого выхода?» отчаянно думал Арно, тяжелой поступью приближаясь к своему последнему месту на этой бренной земле.

- Дозволь хотя бы поцеловать палача и даровать ему прощение?

- К чему здесь эти старомодные формальности? – недовольно скривился Гайяр де Грайи. – Пытаешься выгадать несколько мгновений своей бессмысленной жизни? Чем она для тебя так ценна?

- Таков уж порядок, - брезгливо повел плечами Арно, словно пытаясь скинуть с шеи колючую веревку.

- О порядке он вспомнил, гляди-ка, - покачал головой Гайяр де Грайи, но спорить не стал. – Ладно, целуй и прощай. Только быстро и без речей. Кто готов свершить правосудие и наказать вора?

Похоже, молодой рыцарь не ожидал услышать в ответ гробовое молчание. Арно поочередно переводил взгляд с одного латника на другого: каждый из них, кто смущенно, кто хмурясь, отводил глаза.

- Что, совсем нет желающих? Может, ты, Оливье?

- Да простит меня мессир, но это занятие для палача, а не для благородных людей! – Пожилой оруженосец настолько возмутился сделанным ему предложением, что даже не счел нужным скрывать свое негодование.

- Ну-ну, не горячись, просто проверял тебя, - доброжелательно похлопал его по плечу Гайяр де Грайи. – Хм, неожиданное препятствие. Но легко устранимое. Эй, ты, здоровяк, и ты, кучерявый!

Бидо и Гастон хмуро посмотрели на рыцаря в черно-желтом сюрко, уже догадываясь, что последует дальше.

- Даю одному из вас выбор. Или быть повешенным на этом суку – или вернуться домой, к чадам и домочадцам. Кто первый согласится выбить подставку – тот получит свободу. Кто не успеет принять верное решение – останется висеть здесь. Понеслась!

Бидо и Гастон, не поднимая взгляда, молча смотрели в землю. После затянувшегося молчания Бидо все же поднял голову и решительно произнес:

- Сам несись! Я в твоих скачках не участвую!

- Решение неверное, – хмыкнул Гайяр де Грайи. – Что скажет кучерявый?

На мгновение Арно показалось, что его старый приятель Гастон готов сказать «да».

- Бидо, Гастон, дражайшие друзья мои! – Кто бы подумал, что петля на шее так меняет голос и манеру речи. – Не надо геройства! Это не будет предательством, и не будет на вас вины. Они все равно меня повесят. Зачем отдавать еще одну жизнь впустую?

- А если я... если кто-то из нас выбьет подставку, - послышался нетвердый голос Гастона. – Ты сказал, что отпустишь его? Но кто тогда выбьет ее из-под второго?

- А ты сообразительный! – усмехнулся Гайяр де Грайи. – Упрощаю ваш выбор: второго я тоже отпущу. Даю слово. Итак, две жизни в обмен на одну. Или три смерти в обмен на глупое упрямство.

- Мессир, - склонился к уху сеньора пожилой оруженосец Оливье. – На дороге показался всадник.

- И что? Не отвлекай меня. Этот спектакль будет поинтереснее площадных фарсов и интерлюдий. Так что вы решили? Упрямым молчанием вы не спасете ни себя, ни вашего главаря.

- Мессир, - явно чем-то обеспокоенный, не отставал оруженосец. – Всадников уже трое. Один из них с баньерой.

- Чьей? – не желая подниматься со скамейки, раздаженно спросил Гайяр де Грайи.

- Отсюда не видно, мессир.

- Куда движутся?

- В нашу сторону.

- Вот дьявол! На самом интересном месте. Приготовить оружие! И не дайте сбежать этим двоим.

- Боюсь, мессир, оружие нам не поможет, - покачал головой Оливье. – Их там целая кавалькада.

***

- Неужели все-таки Соленый Нос? Куда его понесло ни свет ни заря? – поднявшись со скамейки, Гайяр де Грайи прищуривался, пытаясь получше разглядеть баньеру приближающихся всадников.

- Лучше бы нам убраться отсюда, - обеспокоенно произнес Оливье. – Эх, не вовремя мы отослали лучших людей!

- Или, наоборот, вовремя, - возразил Гайяр де Грайи. – Поздно уже убираться. Пока этого из петли выташищь да руки свяжешь...

Со своего висельного места Арно не мог видеть, о каких всадниках говорили его враги и сколько их там, но призрачная тень надежды осветила лесной полумрак, вместе с набирающим силу рассветом. Стараясь ничем не выдать себя, краем глаза он внимательно следил за всеми движениями латников. Восемь человек, включая сеньора и оруженосца. То, что они поленились связать ему руки – это хорошо. Но просто так петлю не сдернешь: двое ближайших к нему охранников смотрят в оба, держа наизготове мечи.

Вот уже и топот копыт вполне отчетливо доносится сквозь приглушенное бормотание латников. Знать бы, кто такой этот Соленый Нос. Если он вернулся из Парижа, как обмолвился этот длинномордый Гайяр – скорее всего, не из проанглийской партии. А вдруг это тот самый Гийом-Раймонд, что ограбил английских купцов? Хотя вряд ли. По описанию, тот стройный и поджарый, а здесь толковали о жирном брюхе. И прозвище необычное. Наверняка что-то связанное с мармандскими солончаками.

Гадать, впрочем, пришлось недолго. Вскоре поляна у старого вяза наполнилась ржанием коней, позвякиванием кольчужных колец и возбужденными голосами подъезжающих всадников. И поверх всего этого гвалта протрубил грубый утробный голос, звучащий словно из бездонной бочки:

- Ох ты ж Пресвятая Мария! Сам Кузен почтил нас своим присутствием! Чем обязаны столь высокому гостю?

- И тебе всех благ небесных, дорогой барон, - без особой радости в голосе ответил Гайяр де Грайи. – Пришлось задержаться в твоих угодьях, чтобы наказать воров. Надеюсь, ты не против?

- Воров? – Обладатель утробного голоса неуклюже спрыгнул с лошади, бухнув пятками по земле, подошел ближе и принялся придирчиво осматривать собравшихся под вязом. Даже в слабом свете зарождающегося дня можно было разглядеть его налитое кровью лицо и толстую кабанью шею – не говоря уже о выдающемся, во всех смыслах, брюхе.

- И что за вина на этом усатом? – указывая на Арно, поинтересовался толстомордый барон. – И на этих двух? Кто такие?

- Пытались украсть принадлежащее мне. - Гайяр де Грайи явно не желал распространяться о подробностях велинского дела.

- Где?

- Какая разница?

- Огромная. Так где?

- В Велине.

- В Велине? - картинно развернувшись к своим людям, прогудел пузатый. - Друзья, кажется, мы слишком долго отдыхали на севере. Кто-нибудь из вас слышал, когда мой славный Марманд успели переименовать в Велин? Никто? Странно. Очень странно, дорогой Кузен. А где вы поймали этих воров, осмелюсь спросить вашу высокородность?

- В лесах неподалеку, – уклончиво ответил Гайяр де Грайи.

- Насколько неподалеку? – не отставал от него барон с кабаньим лицом.

- В ста шагах отсюда, у самых стен Марманда, - успел выкрикнуть Арно, пока молодой рыцарь собирался с мыслями.

- Попридержи свой воровской язык, - метнул на него злобный взгляд Гайяр де Грайи. – Еще слово – и я лично отправлю тебя на тот свет.

Свиток 22

- Не много ли ты на себя берешь, дорогой Кузен? – красная шея барона как будто стала еще краснее. - Или я чего-то не понимаю, и у тебя за деревьями припрятаны еще люди? Тогда откуда такая дерзость? Или ты думаешь, я не знаю, как ты «отличился» в последнем набеге англичан?

- Ты собираешься воспрепятствовать правосудию сеньора?

- Правосудию? Ты на моей земле поймал каких-то бродяг, которые якобы что-то там у тебя украли за тридевять земель отсюда – и собираешься их повесить на моем дереве и на моей же веревке? Это теперь называется правосудием у английских прихвостней?

- Ты начинаешь переходить все границы, Соленый Нос! – Гайяр де Грайи со значением опустил руку на яблоко меча.

- Нет, мой милый Кузен, это ты перешел все границы три года назад! – сделал шаг вперед барон с кабаньим лицом. - Напомнить тебе, что ты устроил под Сен-Макэром?

- Это был приказ графа Дерби. И плата за те бесчинства, что ты творил в Сентонже.

- Я творил в Сентонже?! А не ты ли годом ранее повесил моих людей?

- Они были воры и поджигатели.

- Да неужели? Это ты так решил? Какое ты имел право судить чужих людей на чужой земле?

- Право справедливости и военной неотложности, – напыщенно ответил Гайяр де Грайи.

- Вот как? А если я воспользуюсь этим правом и повешу твоих людей на этом расчудесном вязе?

- Вряд ли ты осмелишься сделать это. Во-первых, сейчас перемирие. Во-вторых, учитывая уязвимое положение твоих владений, не самая лучшая мысль – становиться смертельным врагом семьи де Грайи.

- И что мне сделает твой желторотый капталь? Напугает меня своей синей тряпкой?

- Что ты хочешь, Соленый Нос? К чему все эти многословные наскоки?

- Я хочу, чтобы ты немедленно убрался с моей земли и больше никогда на ней не появлялся. И чтобы оставил все, принадлежащее мне.

- Что именно?

- Оружие, скарб и пленников.

- Ты прекрасно понимаешь, что это невозможно.

- Ты ошибаешься. Для моих людей нет ничего невозможного. Стоит мне лишь отдать приказ.

- Твоих людей? Те два десятка плохо вооруженных и, как я предполагаю, не слишком-то умелых ездоков – это и есть твои чудо-воины, готовые свершить невозможное? Не кажется ли тебе, что ты не в том состоянии, чтобы бросаться непомерными требованиями.

- Две дюжины против восьмерых – пожалуй, я готов рискнуть, – усмехнулся красношеий барон.

- И ради чего? Ради пары крестьянских домов? Которые все равно уже не вернуть.

- Нет, ради доброго имени сеньора Марманда и барона де Ля-Э. Дабы в будущем такие, как ты, не позволяли себе лишнего.

- Я еще раз тебе повторяю: я выполнял приказ графа Дерби. - Гайяр де Грайи жестом пригласил собеседника отойти подальше от сторонних ушей. - Уязвлять лично тебя, дорогой Пьер, в мои намерения не входило.

- А мне донесли, что ты кричал совсем другое. В том числе и про мою персону.

- А мне донесли, что ты слишком благосклонно относишься к местным контрабандистам солью. И что не всегда отсылаешь положенную долю с пеажа своему сюзерену. Что ж мы, так и будем верить всяким неподтвержденным слухам?

- Конечно, нет, дорогой Кузен. Чего только не наговорят злые языки. Сказывают даже, что одна твоя родственница тайком справляет языческие обряды. И что ты сам не слишком-то прилежен в канонах христианской веры.

- Брось, Пьер, ты сам знаешь, что это пустословный навет!

- Может, навет, может, и нет, - усмехнулся барон. – Не моего ума это дело. Пусть Святая инквизиция разбирается, у ней опыта в таких делах побольше. Да и в целом, задержались мы здесь уже. Есть на сегодня и другие дела.

- Ждете гостей? – проявил осведомленность Гайяр де Грайи. – Говорят, сам граф д’Арманьяк пожалует?

- Не исключено. Ну так что мы решили?

- Оружие я тебе не отдам, это не обсуждается. Телегу можешь забирать, но там просто припасы. Вряд ли ты опустишься до подобной низости.

- Однако отпустить тебя просто так я тоже не могу, дорогой Кузен.

- Понимаю. Могу отдать пленников. Я забываю про Сентонж, ты забываешь про Сен-Макэр. Я ничего не слышал про соль и пеаж, ты ничего не слышал про мою сестру.

- Как будто не очень равноценный обмен, - прищурился красношеий сеньор Марманда.

- Зато взаимовыгодный. Уж точно лучше, чем ни за что посеченные люди и впустую потраченные силы.

- Что ж, уговорил. Кабы не наши сегодняшние гости, так легко ты бы точно не отделался.

- Как и ты, мой драгоценный барон.

Два благородных сеньора попрощались друг с другом легким наклоном головы, после чего каждый из них с торжествующим взором победителя направился к своим людям.

***

Гайяр де Грайи бросил на Арно презрительный взгляд, прошептал что-то на ухо своему пожилому оруженосцу, после чего тот приказал латникам садиться на коней и следовать за сеньором. Восемь всадников протрусили мимо Арно с нарочитым достоинством, за которым явно читалось опасение получить удар в спину. Но все прошло мирно: люди красношеего барона нехотя расступились, давая проехать своим недругам.

Пора брать ситуацию в свои руки, решил Арно. А то, чего доброго, этот мармандский кабан довершит то, что не успел сделать его соперник. Тем более, что нежданный спаситель как будто и не собирался вынимать его из петли и развязывать руки Бидо.

- Мессир барон, - обратился Арно к сеньору Марманда, как только люди де Грайи отъехали на расстояние брошенного камня. – Поистине само небо послало вас сюда! С превеликим облегчением предаем свои жизни на ваш справедливый суд, но позвольте сообщить вам нечто важное. Те обвинения, коими пытался очернить нас этот холеный господинчик...

Красношеий барон, о чем-то разговариваший со своими людьми, с трудом повернул толстую, изрезанную жирными складками шею и недовольно прогудел:

- С вами позже. Свяжите руки этому разговорчивому и тому чернявому, отведите всех троих в город, передайте страже. Следите, чтоб не сбежали. И посадите под замок раздельно. Ни в коем случае не давайте им сговариваться друг с другом! Если хоть словом перебросятся – бить по загривку немилосердно. А мы пока съездим встретим гостей. Потом вернусь и допрошу как следует. Все понятно?

«Мда, такого поворота я не предусмотрел. Да и как тут предусмотришь? Если начнут задавать каверзные вопросы – сразу же полезут нестыковки. И вряд ли станут выяснять, что да почему – солгавшему веры нет. И Бидо, и Гастон это тоже понимают. Значит, нужна одна простая легенда».

- Мессир барон напрасно беспокоится, - поспешно заговорил Арно. - Нам не о чем сговариваться с этими людьми, ведь мы не были знакомы до сегодняшней ночи. Ваш недруг по ошибке решил, что мы...

- Симон, - обратился барон к одному из своих людей, - отвесь-ка ему хорошенького леща, чтобы заткнулся. Вот о таком я и говорил. Если еще хоть кто-то из них раскроет рот – бей хлыстом прямо по морде.

Арно жестом дал понять, что все осознал и впредь будет хранить молчание.

Основная масса всадников, во главе с красношеим бароном, вскоре ускакала на восток, а их троих, связанных в одну цепочку, потащили на веревке в сторону Марманда. Чуть поодаль следовал на лошади Симон, угрожающе поигрывая кнутом. Не перекинуться ни словом, ни взглядом. Остается надеяться, что Бидо и Гастон услышали его намек.

Когда добрались до мармандских ворот, уже вовсю светало. Первые крики петухов, бренчание колодезной цепи, тонкий скрежет точильного камня – дневные звуки постепенно прогоняли остатки сна с улочек зябко поеживавшегося городка.

Всадники передали их стражникам на воротах, сообщив об указаниях сеньора. Те долго искали, куда посадить пленников – так, чтобы не могли сообщаться друг с другом. Кто-то даже предложил запихнуть их в ящики дураков – но, по счастью, от этой идеи быстро отказались. В итоге, Бидо и Гастона увели куда-то вглубь городка, а Арно решили запереть в тесной каморке внутри башни. Сложно понять, для чего она предназначалась. Потолок низкий – даже Арно, с его не самым высоким ростом, приходилось нагибаться - и не развернешься особо: три шага в длину и столько же в ширину. Голый каменный пол и обитые досками стены без окон. Лишь тонкая полоска света еле-еле пробивается сквозь щель в потолке.

«Чем же закончится эта проклятая черная полоса? Иоганн пропал, Мартен умер. Пытался спасти его, да только хуже сделал. У Бидо голень кровоточит, надеюсь, что несерьезно. Хотя у Мартена рана тоже не выглядела смертельной. Три для шатался по этому Марманду, и все без толку. А монеты скоро закончатся. Даже ведь собирался справить серебряные обкладки на ножны. Куда там – живым бы убраться отсюда. Надеюсь, Бидо и Гастон поняли меня и будут твердо стоять на том, что мы едва знакомы».

Где-то вдалеке церковный колокол отбил третий час. Время тянулось как загустевший деготь. Никто не приходил, ничего не происходило. Только звенящая тишина в ушах и черная желчь на сердце. Куда же пропал этот раскабаневший барон? И куда они скакали ни свет ни заря?

Опять послышался приглушенный колокольный звон. Неужели уже полдень? Или это похоронный? Хотя нет, в Марманде же запретили звонить по усопшим.

Снова шаги за дверью. Усталые, шаркающие. Опять стражник. Что он там постоянно бродит туда-сюда?

Тихо скрипнул засов, дверь, дребезжа просевшими досками по каменному полу, начала медленно отворяться.

- Выходи, - послышался тягучий голос из темноты.

Яркий солнечный свет на какое-то время превратил окружающий мир в сплошное желто-белое пятно. Ориентируясь больше по слуху, Арно проследовал за стражником. Мимо них шныряли какие-то люди, что-то выкрикивали – как-то слишком оживленно выглядел сегодня этот городок.

Постепенно глаза привыкли к полуденному солнцу. Арно разглядел вдалеке толпу горожан, подковой окруживших невысокий помост. Среди горожан - непривычно много людей в доспехах и с оружием. Похоже, затевается что-то. Скорее всего, суд. Хотелось бы думать, что не над ними.

Стражники подняли на помост три высоких резных кресла, поставили их в один ряд. Первое кресло занял знатный сеньор в роскошных миланских доспехах. Арно пытался разглядеть его герб на сюрко: золотой львиный леопард на червленом поле и что-то еще, кажется, червленый лев. Неужели сам граф д’Арманьяк? Когда-то давно, в Париже, он мельком видел Жана д’Арманьяка с супругой. Он это или не он? Поди разбери. И далеко отсюда, лица почти не разглядеть; да и времени прошло немало.

Второе кресло занял красношеий барон Марманда. Третье так и осталось пустовать. Но ведь не просто же так его вытащили сюда?

Стражник передал Арно другим стражникам, те запихнули его в толпу каких-то бродяг. Ни Бидо, ни Гастона среди них не было. Или просто не видать отсюда.

- Да не крути ты башкой! – ткнул его локтем в бок один из оборванцев. – Скоро тебе ее и так открутят.

- Судить, что ли, будут кого? – с максимально дружелюбным лицом поинтересовался Арно.

- И как ты догадался? Дурачком не прикидывайся.

- А кто там второй, на помосте? Неужто сам граф д’Арманьяк?

- Посрать мне, кто он такой! – Собеседник Арно собирался сплюнуть под ноги, но в последний момент передумал и всосал обратно пузырившуюся на губах слюну. - Какой-то знатный сеньор, приехал вершить высокое правосудие. Правосудие у них, сучьи выпердыши!

- Отчего ж не начинают?

- У них и спроси. Я почем знаю? Может, третьего ждут...

В тот момент красношеий барон неожиданно показал пальцем на Арно. Стоявший неподалеку латник повернулся к нему и жестом приказал следовать на помост. На груди латника – теперь в этом не было никаких сомнений – грозно восставали четыре льва семьи д’Арманьяк.

Арно поспешно, но и не теряя достоинства, поднялся на возвышение и направился к судьям. Остановившись на почтительном расстоянии, изобразил на лице простодушно-недоуменный взгляд несправедливо обвиненного человека и обратил его в сторону главного судьи. Нос с заметной горбинкой, массивная челюсть, глубоко посаженные черные глаза, хмурые густые брови - теперь Арно был точно уверен, что перед ним сидит сам Жан д’Арманьяк, «хозяин юга», один из столпов французского королевства.

Пробежавшись равнодушным взглядом по лицу стоявшего перед ним подсудимого и его потрепанным одеждам, граф д’Арманьяк поманил рукой одного из слуг.

- Не нашли? – донеслись до Арно обрывки их разговора. – Где? Передай паршивцу, чтобы стрелой летел сюда. Иначе я ему покажу урок мечевого боя!

- Мессир граф, - прогудел барон де Марманд, как только слуга убежал исполнять приказание. – Помните, я рассказывал вам, как проучил сегодня сладкомордого Кузена? Вот этого вора тоже забрал у него, вместе с двумя другими. Поведай-ка нам, любезный, что вы там украли у нашего приятеля в Велине! И за что он собирался вас повесить на моем суку?

- Для начала позволю себе дерзость представиться высокородным сеньорам: мое имя Арно де Серволь, магистр искусств Парижского университета.

- Да неужели? – расхохотался барон. – Магистр каких искусств, воровских?

- Свободных искусств, мессиры. И если бы почтенный барон не спешил столь сильно сегодня утром, он бы наверняка согласился, что единственная вина на мне – это неприязнь к англичанам и их приспешникам.

- Ишь куда полез! – недоверчиво хмыкнул красношеий барон. – Это из неприязни к англичанам ты украл в Велине свинью или что ты там натворил?

- Дорогой Пьер, - не отрывая взгляда от Арно, обратился к барону граф д’Арманьяк, - не кажется ли тебе, что даже если этот «магистр» и украл что-то у семейки де Грайи, этим он оказал пусть малую, но все же услугу нашему общему делу? С другой стороны, воровство есть воровство, и должно быть наказано.

- В высшей степени справедливы слова мессира графа! – воскликнул Арно. – Вот только воровство есть изъятие чужого, а я чужого не брал!

- И что с ним делать? – покачал головой барон де Марманд. - Не посылать же гонца к Кузену. Да и скажет ли тот правду? Но и возиться с ним неохота. Думал я было выставить его в пилори* у ворот, чтобы местные опознали, если вор. А если он и вправду отпрыск покойного Фулька Реньо? Некрасиво получится.

* У позорного столба.

- Более чем некрасиво, - кивнул Жан д’Арманьяк. – Жаль, что прошло время ордалий. Однако мы не выслушали мнение третьего судьи. Не зря ведь говорят: ex ore parvulorum veritas*.

* Лат. «устами детей глаголет истина».

- О, мессир граф всегда умел находить неожиданные решения сложных вопросов! – затрясся от заискивающего смеха красношеий барон. – Пусть решение примет молодой сеньор Шароле.

- Не век же ему мечом махать до по полям носиться. Пусть поучится и более мудреным вещам.

Краем глаза Арно видел, как с правой стороны к помосту торопливым шагом приближался подросток лет пятнадцати. За ним, снимая на ходу старомодный шлем-горшок, следовал оруженосец в темно-синем дублете. Неужели его судьба теперь зависит от вздорных слов этого сутулого юноши?

- Почему я опять должен краснеть за тебя? – со злым лицом прошипел д’Арманьяк в сторону карабкавшегося на помост паренька. – Времени другого не нашлось?

- Многочтимые мессиры, - обратился к своим судьям Арно. - Перед тем, как сей благородный юноша примет верное решение, дозвольте поведать о том, как все было на самом деле...

Но в этот момент чуть пришепетывающий голос с до боли знакомым акцентом перебил его оправдательную речь:

- Мессир граф! Дозвольте! Сей есть человек, о коем я начал повествовать вам сегодня утром...

Граф д’Арманьяк с недоумением взглянул на Арно, на толстошеего барона, затем перевел взгляд на человека в темно-синем дублете:

- Герр Иоганн, ты уверен? Ошибки быть не может?

- Аусгешлоссен, мой граф, исключено! – категорично ответил Иоганн Лихтенауэр.

***

[На этом приключения героев временно прерываются, до следующего припадка творческой активности автора]