Надменное упование

Пролог

Последний удар аккомпаниатора по клавишам, и Ульяна резко замерла. Смычок застыл на струнах, вокруг парили крупинки канифоли. Они были особенно заметны в лучах закатного солнца. Струны всё ещё слегка вибрировали, она чувствовала это всем телом, начиная от подбородка, лежащего на подбороднике скрипки, и заканчивая руками, слегка напряжёнными от недавней игры.

Сердце до сих пор колотилось, и она не в силах его унять. Все мысли пропали. Всё, о чём она думала секунду назад, просто исчезло. Губы даже слегка подрагивали от страха, который её охватил, когда она, наконец, поняла, что всё. Всё, это конец.

Она опустила скрипку, держа за гриф и смычок, крепко сжимая пальцами колодку, обернулась на человека, сидевшего за роялем.

Её губы дрожали, но она сдерживалась. Сдерживалась, чтобы не заплакать, не закричать и не забиться внезапно в истерике прямо у его ног.

— Это была последняя наша репетиция, — тихо сказал Вернер, смотря куда-то в пустоту и крепко сжимая кулаки на клавиатуре рояля.

— Да, — так же тихо и так же безэмоционально ответила Ульяна. — Последняя.

Вернер, наконец, убрал руки с клавиш и немного повернулся на стуле в её сторону.

Он смотрел на неё своими прекрасными серыми глазами. О, они выражали столько боли, столько надежды и столько убийственной ненависти. Ненависти, которая, быть может, сможет заглушить то, что вызывало эту мучительную боль.

— Я люблю тебя, — тихо прошептал он сквозь зубы, еле проговаривая слова. Надежда в его словах перекликалась с надменностью, потому что он знал, что она никогда не ответит взаимностью на эту такую важную фразу.

— Нет, — слёзы, наконец, брызнули из глаз Ульяны, рука сильнее сжала потёртое древко скрипки. — Не смей так говорить.

«Скажи, что это неправда. Скажи, что ты всем сердцем ненавидишь меня. Что при каждом моём вздохе тебе хочется уйти как можно дальше и никогда больше меня не видеть», — хотелось закричать ей, продолжая фразу. Чтобы он понял, что она испытывает то же самое. Чтобы сделать ещё больнее, чем есть. Ведь если будет больнее, может, они не выдержат. Не выдержат и, наконец, она сможет обнять его. Нет, хотя бы просто дотронуться.

Но она не в силах это сделать. Она видела, что он хочет её ненавидеть. Наверное, ещё больше, чем она сама. Эта ненависть, которую он специально пытался разжечь в себе, быть может, поможет им наконец расстаться.

Вернер встал и подошёл ближе. В его глазах стояли слёзы.

О, она так часто видела его слёзы. Даже чаще, чем свои, наверное. Каждый раз это разрывало ей сердце. И заставляло ликовать. Ведь ей открылся Вернер Безруков. Её самый любимый человек. Он позволил ей смотреть на то, как плачет и страдает. На то, как крушит всё в ярости. Наверное, она была единственной, кому он показал всё это.

— Я хочу тебя обнять, — тихо прошептала Ульяна, хотя совсем не это хотела сказать.

— Нет, — шепнул в ответ он.

Но она давно знала, что в их отношениях «нет» не всегда значит «нет». Она сама недавно ответила так же, хотя чувствовала совершенно другое.

Ульяна мягко обняла Вернера за талию и прижалась щекой к его груди. Слыша, как бешено бьётся его сердце. Чувствуя даже через чёрную рубашку, как по телу пробегает еле заметная дрожь, и ощущая его прерывистый выдох.

Безруков обнимал её так же осторожно, еле касаясь. Почти невесомо дотрагиваясь холодными пальцами. Так, чтобы она не слышала, тихо вдыхал запах её волос и прикрывал глаза, наслаждаясь минутной слабостью, этим чудным прикосновением. Если бы только ему хватило смелости, если бы она позволила ему, он бы никогда не прервал этот миг.

Солнце опускалось всё ниже и ниже, а тьма окутывала студию, в которой они репетировали.

В кроваво-красном свете заката стояли музыкальные инструменты: несколько гитар, барабаны и контрабас. У окна, достаточно большого, чтобы с улицы увидеть половину студии, и достаточно старого, чтобы стекло издавало тихий звук даже от небольшого ветерка, стоял большой, занимавший много места чёрный рояль. Он гордо блестел на солнышке, резко контрастируя с облупившийся краской рамы окна. Даже пол и тот был старым и скрипучим, а стены там и тут оклеены звукоизолирующими панелями прямо поверх давно выцветшей и пожелтевшей краски.

Когда Ульяна пришла в эту старую и не очень красивую студию, не могла даже представить, что встретит тут самого важного человека в своей жизни. Иногда тусклые стены нагоняли на неё апатию, но силуэт Вернера, сидевшего за роялем в свете ярких лучей солнца, всегда завораживал. Она так любила смотреть на то, как он играет. Он даже не представляет, насколько прекрасен, когда занимается любимым делом.

— Надеюсь, мы больше никогда не увидимся, — прошептала ему в грудь Ульяна и выпуталась из его рук.

— Я тоже, — кивнул Вернер и быстро, чтобы она не заметила, смахнул слезу.

Но она заметила. Всегда замечала.

И Ульяна поняла, что не только она имела в виду совершенно другое.

Сколько же в ней теплилось надежды на то, чтобы увидеться снова. Коснуться его, обнять, прижаться к нему всем телом, поцеловать. Но это невозможно. Мысли, роившиеся в голове, и безумный страх постоянно подгоняли её убежать от Вернера настолько далеко, насколько это возможно.

Ульяна как можно быстрее уложила скрипку в чехол и ушла.

Пока не передумала. Пока не кинулась в обратную сторону, к нему.

Навязчивая мысль вопила о том, что душа и сердце Ульяны остались там, рядом с чёрным роялем, стоявшим в свете заката. Рядом с прекрасным клавишником, который заставлял её сердце трепетать даже сейчас, когда она навсегда распрощалась с ним.

I

Ульяна вытащила один наушник из уха, прислушиваясь.

— Ты никогда ничего не делаешь! — послышался возмущённый громкий голос. — Постоянно только читаешь и слушаешь свою грёбанную музыку. Я ведь тоже устаю, Ульяна! Как ты можешь быть такой эгоистичной? Я ведь приношу деньги в дом! А ты даже нормальный ужин приготовить не можешь!

Ульяна снова вставила в ухо наушник и прикрыла глаза, наслаждаясь музыкой.

Как это странно.

Ты связала свою жизнь с человеком, которого любила. Вы живёте в небольшом коттедже. Ты готовишь ему каждое утро и вечер, собираешь вашего ребёнка в школу. Каждый день спрашиваешь, как у них дела и произошло ли что-то новое. Стараешься сделать для своей семьи всё.

Но он словно не видит. Не видит, как ты прибираешься в доме, покупаешь продукты и зажигаешь свечи, встречая его после тяжёлого рабочего дня. Он не замечает всего этого, считая, что этого всё ещё не достаточно. Будто это самое обыденное, что есть в мире. Будто только ты и должна делать всё, но он всегда и всем недоволен.

А потом ты узнаёшь, что он изменяет тебе. Уже очень давно.

А затем вечером, после того, как побывал у любовницы, он шепчет тебе слова о любви.

Так вот она какая, любовь.

Ульяна начала тихонько шептать слова песни, подпевая голосу в наушниках, забыв о том, что она сейчас в полутьме гостиной, освещением которой служит лишь одна лампа на тумбочке рядом с диваном. Забыв, что муж, пришедший недавно с работы и принёсший с собой запах вечернего дождя, сейчас очень громко пытается зацепить каким-нибудь особенно больным словом. Но он забыл, что испробовал почти всё, что может её обидеть. Он забыл, что она просто устала обижаться и плакать.

И вот в чём загвоздка. Ты не хочешь устраивать громкий скандал. Не хочешь бить посуду и от души кричать, обвиняя супруга в измене. Просто потому, что слишком сильно любишь своего ребёнка и не хочешь, чтобы на него это как-то повлияло. А ещё потому, что какая-то неведомая сила вдруг заставляет замолчать прямо на полуслове. Словно тебя что-то останавливает, а те причины, которые ты считаешь достаточно весомыми, лишь оправдание. Ты даже не можешь высказать своё мнение, как будто кто-то закрывает тебе рот. Только кто, ты никак не можешь понять. Быть может, это страх? Нерешительность? Или что-то ещё?

И единственное, что спасает тебя в этом ужасном, пропитанным «любовью» мире — это музыка.

Музыка, которая помогает отвлечься, подумать, помечтать.

Музыка может сделать так много. И тебе кажется, что ты можешь сделать многое, слушая любимую песню.

— Ты слушаешь меня вообще? — уже переходя на крик, появился в дверном проёме Лёша. Всё ещё в костюме, который намок от дождя и — о, она уверена! — пахнет духами его любовницы. Как же ей гадко от одной лишь мысли об этом.

— Да, — тихо шепнула Ульяна, приоткрыв глаза лишь на секунду, просто чтобы показать, что она хотя бы пытается услышать его.

Ульяна не хотела кричать, не хотела говорить слишком громко. Она хотела наслаждаться тишиной или любимой музыкой, ей казалось, что даже собственный голос мешает этому.

Как же ей хотелось спокойствия. Было бы здорово уехать куда-нибудь за границу, где её не знает абсолютно никто. Где так спокойно, нет проблем, есть только ты и любимая музыка. И ещё небольшая стопка очень хороших книг.

— Ты могла хотя бы ради уважения снять наушники и сделать вид, что тебе не всё равно, — возмущённо сложил руки на груди муж.

«Муж» — это слово слишком быстро стало для неё противным, чем-то, что очень портит настроение. Тем, что даже звучит как-то склизко, будто слизень на траве, и так же отвратительно, как очень упитанный грязный таракан на старой кухне. Удивительно, как всего лишь три буквы могут ассоциироваться с такими вещами.

— Ты мог хотя бы спросить, как дела у твоего ребёнка, — прошептала Ульяна, снова закрывая глаза, заранее чувствуя себя проигравшей.

Ох, кажется, зря она это сказала. Но и молчать не могла.

— Ты про Стаса?

— А у тебя есть ещё какие-то дети, помимо него? — Ульяна взглянула на него, прищурив глаза. Она бы совершенно не удивилась, если бы так оно и оказалось.

— С ним что-то случилось? — не понял Лёша.

— К счастью, единственное, что с ним случилось это то, что Стас не смог забить решающий гол.

— Это пустяки, — сказал Лёша. — Зачем мне знать это? Если с ним ничего не случилось, значит, всё хорошо.

Раньше этот обаятельный мужчина с тёмными глазами, волевым подбородком и каштановыми волосами, уложенными в незамысловатую причёску, был более участливым. Но в этом весь Лёша. Почему-то его всегда больше всех волновал именно он, а не кто-то другой. Раньше Уля не придавала этому никакого значения, считая, что это вполне нормально, потому что сама обладала долей эгоистичности. Но сейчас это стало переходить границы. Алексея буквально волновал только он и его выстиранная и выглаженная рубашка. Ну ещё и вычищенные до блеска туфли. Остальное для него было само собой разумеющееся. Он никогда не интересовался чьими-то чувствами или мнением. Всегда делал так, как только он считал нужным, и так, как было бы лучше для него самого. А если кому-то это не нравилось, то он был решительно настроен доказать этому человеку, что прав именно он, Лёша. И обычно ему это удавалось. Не потому, что он в действительности был прав, а потому, что умел заставить человека чувствовать себя подавленным, неправым и никчёмным.

Ульяна ненавидела, когда он так поступал не только со знакомыми, но и с ней. И даже со Стасом.

— Тебе обязательно нужна веская причина, чтобы узнать, как дела у твоего сына? — усмехнулась Ульяна. — Иногда то, что нам кажется пустяком, для него может быть проблемой вселенского масштаба. Стасу нужна поддержка, Алексей, и совет.

Уля часто называла его полным именем, когда была особенно раздражена, зла или обижена. Из всех трёх вышеперечисленных, скорее, первое.

— Стас достаточно взрослый, чтобы справляться с проблемами самому.

«Да, Лёша, ты забываешь, что твоему сыну всего лишь шесть лет», — подумала про себя Уля, однако вслух озвучивать свою мысль всё же не стала.

— Я не говорю, что ты должен решать все его проблемы, — возмутилась Ульяна, вытаскивая из ушей наушники. — Ты мог бы просто...

Она запнулась.

Тихий вдох.

И выдох.

Снова забыла, Уля?

Забыла, что этот разговор начинался очень много раз, и исход всегда был один и тот же? Лёша упорно не понимал. Или не хотел понимать. Тогда есть ли смысл пытаться ему что-то объяснять и расшатывать свои нервы? Она бы очень хотела попытаться вбить в его голову хоть что-то, но после стольких попыток... Есть ли в этом вообще какой-нибудь смысл?

— Впрочем, неважно, — снова прошептала Ульяна. — Мне противно от того, что я ношу твою фамилию, Кручинин.

— Что?

Ульяна встала, убрав с ног плед, подхватила на ходу чехол со скрипкой и направилась к выходу.

— Мне пора идти на занятия.

— Нет, давай-ка поговорим! — вслед кричал ей Лёша. — Может, объяснишь, что ты имела в виду?

Но она уже не слушала его. Не хотела.

Дверь мягко закрылась за ней.

Ульяна врала ему, когда говорила, что ей «пора» или она «опаздывает на занятия». Она могла приходить в музыкальную студию, когда хотела. Эта студия для таких же музыкантов, как и она. Которые играли не для публики или денег, а для своего собственного удовольствия.

Музыка помогала расслабиться, нырнуть в совершенно иной мир. Забыть хотя бы на мгновение о тех проблемах, которые поджидали её каждый день. Насладиться моментом.

Боже, как же она иногда жалела, что вышла замуж за Лёху Кручинина — друга какой-то маминой очень хорошей знакомой. А ведь как всё начиналось. Романтика и счастье повсюду. После женитьбы и рождения детей жизнь превратилась в настоящий ад.

Кручинина шла по мощёным тротуарам, скользким из-за недавнего дождя. Погода всё ещё оставалась очень пасмурной. Было прохладно и ветрено, деревья покачивались. Солнце скрылось за сероватыми тучами. Всё в привычных серых цветах. Она давно привыкла, что погода здесь обычно именно такая. Серая, дождливая, унылая. Уля на мгновение остановилась, всматриваясь в пасмурное небо, пытаясь угадать очертания солнца где-то там, вдалеке. Вдыхать этот влажный воздух с примесью запаха мокрого асфальта, выхлопных газов и чего-то ещё было одновременно прекрасно и ужасно. И она ненавидела эту неопределённость и одновременно с этим боготворила, не совсем понимая свои чувства и желания. Просто стояла вот так, наслаждаясь природой в любом её проявлении и видя в каждом листочке что-то эстетическое.

Ульяна немного изменилась с тех пор, как узнала об измене мужа. Её последние надежды на то, что она всё ещё может исправить отношения с ним, просто рухнули. В порыве эмоций она остригла свои густые, кудрявые тёмные волосы старыми скрипящими ножницами перед зеркалом ванной. Она давно перестала наносить косметику на лицо, не видя в этом абсолютно никакой надобности. И даже её прежняя бойкость пропала.

Теперь Ульяна не стремилась доказывать свою точку зрения и делать всё ради своих убеждений. Она уволилась с работы по просьбе Лёхи, который «сам в состоянии содержать свою жену и детей». Зачем только она это сделала? Без работы Уля чувствовала себя никчёмной пустышкой без возможности сказать миру хоть что-то. А ведь многие говорили, что у неё великолепное будущее. Кто-то даже намекнул на какой-то крупный музыкальный конкурс, после которого открыты многие двери. Да, как же. Теперь она стала совсем другой Ульяной. Вместо бойкой и острой на язычок всезнайки Ульяны Орловой появилась тихая и смиренная Уля Кручинина.

Она так скучала по прежним временам. По тем временам, когда была Ульяной, которая раздражала многих своими заумными и поучающими речами, но при этом была достаточно обаятельной, чтобы люди тянулись к ней. Ульяна любила общаться в больших шумных компаниях и тратить много времени на развлечения или даже на активный отдых с семьёй.

Лишь одежда осталась той же. Такой же удобной, которую она носила раньше. Простые штаны-кюлоты, кроссовки и удобная кофта на застёжке. Короткие волосы чуть выше плеч, которые Уля закалывала за ушами, чтобы кудрявая копна не мешалась. Выглядела она, наверное, как фрилансер, который сейчас на мели. Но ей было всё равно. Абсолютно плевать.

Когда тебе плевать на то, что подумают о тебе окружающие, ты либо безгранично счастлив так, что не замечаешь ничего вокруг. Либо ты несчастен настолько, что тебе уже всё равно и ты просто не хочешь что-либо замечать. Иногда даже своё отражение в ванной.

И Ульяна не знала, что с этим делать. Иногда хотелось оказаться в безлюдном месте и закричать настолько громко, чтобы потом болело горло. Ульяне всегда казалось, что вместе с этим криком уйдёт всё то болезненное, что так долго копится в её душе. Нарастая большим комом с каждым новым днём, с каждым словом, сказанным её мужем.

И бывало, на неё нападала тревога, внезапно взявшаяся из ниоткуда. И это пугало её. Тогда она начинала искать причину этой тревоги и натыкалась на очень неприятную мысль.

«Что, если я закричу, пытаясь освободиться от эмоций, но это не поможет?» — Ульяна всякий раз ловила себя на этой мысли в момент тревоги.

Что, если после этого груз, который сковывает её мысли и даже движения, станет тяжелее? Ляжет на плечи настолько непосильной ношей, что она не сможет даже свободно дышать?

Если, если, если...

Это «если» раздражало и пугало. Поэтому она старалась не употреблять это слово.

Ульяна, наконец, пришла к любимому зданию.

Студия находилась совсем недалеко от дома. Это было красивое новое здание с большими окнами и стеклянными дверьми. Всё в нём как будто кричало «Зайди сюда!», и Ульяна всегда следовала за этим зовом.

Музыкальная студия всегда была для неё чем-то вроде отдушины. Местом, где она могла спокойно отдохнуть, подумать и успокоиться. Когда Ульяна играла на скрипке, мысли на время покидали её. Она могла просто наслаждаться музыкой, моментом. Дрожанием струн. Вначале еле заметным, который лишь слегка щекочет подушечки пальцев. Затем всё больше и больше нарастающим, который в итоге превращается в крупную дрожь, проносящуюся через всё тело, начиная с пальцев и заканчивая стопами ног. Это дрожание, создающее прекрасные мелодии, казалось, достигало самого сердца и отзывалось в ушах.

Она могла смотреть на волоски смычка. Как они иногда мягко касаются струн, иногда изо всех сил прижимаются к ним, создавая музыку. Как от множества волосков в разные стороны разлетаются пылинки канифоли в свете солнца, заглядывающего в большое панорамное окно.

Она наблюдала, как её грубые и жёсткие от постоянной игры на скрипке подушечки пальцев снова и снова ложатся на струны разной толщины, нажимая, перебирая или лишь слегка прикасаясь. Как двигается кисть её руки, которой она вела смычок, как пальцы прикасаются к колодке. Как сжимают смычок от напряжения или, наоборот, расслабляются от наслаждения.

Ульяна любила играть на скрипке. Это доставляло удовольствие. Это будило в ней чувство эстетики, которое неизменно появлялось каждый раз, когда она видела что-то по-настоящему прекрасное.

Скрипка стала её родным, хоть и неодушевлённым, предметом, а музыкальная студия — домом. Поэтому Уля приходила сюда почти каждый день, как только выдавался случай.

— Добрый вечер, — слегка улыбнулась Ульяна, встретив эффектную блондинку за стойкой, в коридоре студии.

Её встретили красивые идеально белые стены с глянцевой поверхностью. Они отражали свет, мутные очертания людей и словно бы даже атмосферу и настроение, витающее в этой студии. Ровный деревянный паркет был на удивление чистым, хоть на улице и шёл совсем недавно дождь. Разве что только тут до Ульяны ещё никого не было. Два больших окна во всю стену, лишь совсем недалеко друг от друга, открывали вид на небольшой парк с другой стороны здания. В помещении было удивительно светло, множество ламп и небольших люстр в современном стиле отлично освещали это место, так что Ульяне показалось, что на улице стало ещё темнее, чем раньше.

— Добрый, — кивнула девушка, и её взгляд упал на футляр с инструментом. Она подняла бровь, глаза озарились пониманием, и она сочувственно улыбнулась. Ульяна немного испугалась этого сочувствия, проявление которого было чем-то странным в этой ситуации. — Вы пришли в музыкальную студию?

— Да, — немного прищурилась Ульяна, тоже внимательно осматривая блондинку и пытаясь понять её эмоции.

Её миловидное лицо словно бы сияло изнутри. Кожа была светлой и как будто бы полупрозрачной, глаза зелёного цвета выражали смесь невинности и невероятной бойкости. Девушка отлично ухаживала за собой. Идеальная фигура, уложенные в сложную причёску волосы, ухоженное личико и наверняка дорогое платье. Она создавала впечатление приятной и спокойной леди и одновременно стервы, которая пойдёт на всё, лишь бы добиться своего. Что конкретно из двух наиболее хорошо подходило этой девушке, Ульяна не знала и знать не могла.

— К сожалению, вчера эту студию арендовал другой человек. Владелец сменился, и теперь здесь будет спортивно-оздоровительный комплекс. — Девушка, казалось, искренне сочувствовала. Наверное, потому, что сейчас на лице Ульяны отразился весь спектр эмоций, начиная от разочарования и заканчивая вселенской печалью. — Мне очень жаль, что вас не уведомили, и вы потратили своё время.

— Ничего, — отмахнулась Ульяна.

Она готова была заплакать. Эта студия была так дорога ей. Несколько минут назад Уля называла это место своим домом. Даже если она тут останется, теперь эта студия потеряла для неё всякий смысл. Ведь теперь она не сможет играть тут на скрипке. Спорт... Это совершенно не то, что ей нужно прямо сейчас.

Ульяна в последний раз окинула грустным взглядом ставшую родной студию и покинула помещение.

Ульяна вдохнула полной грудью влажный и странно пахнущий воздух, запах которого ничуть её не расстроил и не разочаровал. Она давно привыкла. К тому же теперь ей нужно как-то смириться с такой большой потерей. Ульяна осмотрела знакомую улицу и снова тяжело вздохнула. Как же это всё-таки несправедливо. И очень, очень обидно. Ульяна достала телефон, чтобы поискать другие, ближайшие к её дому, музыкальные студии.

— Девушка! — раздался позади неё голос.

Ульяна обернулась, и глаза в удивлении округлились.

— Девушка, — перед ней остановилась немного смутившаяся блондинка, которая несколько секунд назад огорошила её неприятной новостью. — Я тоже любила это место именно как музыкальную студию. Иногда я даже пробовала играть на музыкальных инструментах и слушала, как играют другие.

Ульяна с интересом на неё взглянула, выжидающе сложив руки на груди. Для неё оставалось загадкой, что именно хочет сказать девушка.

— Я бы хотела найти работу, связанную с музыкой, чтобы и дальше слушать и учиться, но это просто увлечение, а здесь очень хорошо платят, — криво улыбнулась девушка. — Честно говоря, у моей подруги есть неплохая студия недалеко отсюда. Она только открыла её, и пока там не так хорошо, как здесь, и не так много людей, чтобы ставить любительские концерты, но...

Блондинка протянула Ульяне заранее написанный на небольшом клочке бумаги адрес. Ульяна тупо посмотрела на бумажку и слегка подрагивающими пальцами приняла её. Пока что для Ульяны она всё же была больше похожа на приятную и спокойную леди.

— Это всё же музыкальная студия. Думаю, что играть в ней будет так же хорошо, как и в этой. Посмотрите, может быть, вам понравится.

— Большое спасибо, — улыбнулась Ульяна. — Вы очень облегчили мне жизнь, я как раз хотела поискать студию.

Кручинина, развернувшись, уже собралась уходить, но всё же решила высказать мысли, которые настойчиво крутились у неё в голове.

— Кстати, — Ульяна через плечо обернулась к блондинке. — Увлечение не может быть просто. Если вам это действительно нравится, вы вправе позволить себе заниматься тем, чем вам хочется.

Блондинка с благодарностью улыбнулась и кивнула.

Как же Ульяне самой не хватало таких слов. Чтобы кто-то сказал ей, что если она хочет высказать всё своему мужу, то должна так и поступить. Ведь она вправе иметь и высказывать своё мнение, и никто не должен быть этому помехой. Чтобы сказал, что если она очень-очень устала, то может подать на развод, если она уверена в том, что отношения с Лёшей уже не спасти. Чтобы сказал, что она обязательно справится и сможет снова работать, сможет, как раньше, общаться со Стасом и продолжать помогать ему и воспитывать его. Совсем немного слов, только это, и Ульяна перестала бы бояться. Перестала бы быть такой трусихой и сделала бы, наконец, то, что так хочет сделать уже очень и очень давно.

Музыкальная студия, адрес которой ей дала та приятная девушка, была в другой стороне от этой студии, но при этом не так уж далеко от её собственного дома.

Полная надежд и всё же немного страха, Ульяна направилась в новую студию. В новую жизнь.

II

Ульяна, прищурив глаза и нахмурив брови, внимательно осмотрела здание, которое возвышалось перед ней и с немым величием, словно посмеиваясь, поглядывало на неё.

Вся эта огромная студия, которую тяжело было назвать студией, была словно из другого времени. Массивное двухэтажное здание с отделкой из крупных, пожелтевших и некогда целых кирпичей. Высокие деревянные окна, уже давно потемневшие, и тяжёлые дубовые двери. Огромные, они словно были вратами в другой мир. Наверняка советская постройка. Ульяна про себя отметила, что та, наверное, уже давно находится в аварийном состоянии. Однако, несмотря на всё это, здание не теряло своей красоты и величия. Оно выглядело гордо, властно и напоминало очень доброго, но в меру строгого старичка-ветерана.

Ульяна кривовато улыбнулась. На самом деле ей нравились такие здания. Было в них что-то по-настоящему эстетическое, что-то, что не выразить никогда словами, что-то, что бурлит эмоциями и чувствами чего-то очень приятного прямо в груди, в сердце. И хотя после большой студии в стиле модерн, которую ей пришлось покинуть, студия-старичок была немного непривычной, но от этого Ульяна не теряла желания побывать там.

Кручинина, поправив на плече лямку футляра, поднялась по каменным, по-прежнему целым, но кое-где всё же потрескавшимся от времени ступенькам и внимательно осмотрела табличку рядом с дверью, на уровне глаз. На самом деле не совсем табличку, а приклеенный скотчем листок обычной бумаги поверх таблички.

«Музыкальный клуб Inspiratio*» — было написано изящным подчерком на листе. Это название, в принципе, никак не облегчило ей жизнь. Латынь она, к сожалению, не знала.

Ульяна приподняла листочек вверх и прочитала уже почти стёршуюся и пыльную надпись «Музыкальная школа №9».

На самом деле Ульяне не очень-то и хотелось вступать в клуб, потому что она решительно не любила подобное. Не потому, что на это была какая-то особая причина, и не потому, что с этим были связаны какие-то плохие воспоминания, просто она не хотела. Почему-то словно подсознательно она отталкивала всё, что связано с клубами и всевозможными кружками по разным видам деятельности. Почему — она никак не могла понять. Она вообще многое не могла понять в самой себе.

Но было уже поздно искать что-то другое, потому что это здание по-настоящему впечатлило Улю, и она не намерена была отказываться от него. Тем более, уже вечерело. Медленно вдохнув по-прежнему влажный воздух, она открыла дверь, которая, как оказалось, очень тяжело открывается, и вошла в другой мир, другое время.

Внутри было немного уныло. Её встретил длинный коридор, вдалеке расходящийся развилкой влево и вправо. Тут было не так светло, как в её старой студии, но горело несколько старинных небольших люстр, заливавших всё жёлтым светом, который был одновременно приятен глазу из-за своей мягкости и при этом раздражал, так как был намного темнее, чем, к примеру, галогеновые или люминесцентные лампы, отлично освещавшие большие участки.

Тёмный, наверняка дубовый, пол и стены, оклеенные тёмно-зелёными обоями, придавали этому месту загадочности и таинственности. Множество дверей, которые раньше вели в классы для преподавания определённой специальности, теперь наверняка служившие обычными комнатами для музицирования.

Из-за угла одного коридора на звук закрывающейся и скрипящей двери выглянул — надо же! — старичок. С абсолютно белыми волосами, зачёсанными назад, и такой же белой бородой, смеющимися карими глазами и приятной улыбкой. Он был одет в коричневый свитер мелкой вязки с замысловатыми узорами и фланелевые чёрные брюки и просто великолепно гармонировал со всей обстановкой этого помещения. Казалось, он сам часть этого здания, всегда тут был и всегда тут будет.

— Здравствуйте, — улыбнулась Ульяна, рассматривая пожилого мужчину. Старики почему-то всегда вызывали в ней чувство симпатии, даже если они оказывались сварливыми.

— Добрый день, — ещё шире улыбнулся старичок и торопливо засеменил к Ульяне, на ходу поправляя круглые очки на носу и оглаживая невидимые складки на одежде. — Вы пришли вступить в клуб?

— Наверное, да, — замялась Ульяна и, увидев непонимание на лице старичка, поспешила объяснить. — Просто одна девушка сказала, что её подруга владеет музыкальной студией, и дала мне адрес, а это оказался клуб.

— Ах, вот оно что, — понимающе закивал старичок. — Здесь, конечно, не студия и выглядит не так уж современно и красиво, но тут есть отличные помещения, чтобы поиграть на любом инструменте.

Он смотрел на Ульяну смеющимися глазами с морщинками в уголках и приятно улыбался.

— Раньше это здание принадлежало одному мужчине, который основал здесь музыкальную школу, но когда он умер, владельцем стала его дочь. Теперь она распоряжается всем здесь и решила сделать клуб, — объяснил старичок, грустно улыбнувшись, и Ульяне показалось в его глазах что-то, отдалённо похожее на тоску. Кажется, он уже очень давно здесь работает. — Клуб создали недавно, поэтому людей ещё мало и много ещё предстоит работы, чтобы ставить любительские концерты или выдвигаться на конкурсы. Вас интересуют конкурсы?

— Думаю, что да, — скомкано ответила Ульяна. Лёша был категорически против какой-либо работы или продвижения в сфере музыки, но сама Ульяна всегда мечтала стать настоящей знаменитой скрипачкой. — Было бы неплохо участвовать и выступать где-то.

— Сейчас наша владелица занимается этим вопросом, — закивал он. — Если сюда вступят больше людей, то мы непременно будем участвовать в подобных мероприятиях как самостоятельный музыкальный клуб. Цель нашей владелицы — сделать это место отличным началом в мире музыкальной профессии. Здесь множество инструментов. Прежний хозяин постарался, чтобы ни один музыкант ни в чём не нуждался.

От слов старичка у Ульяны разве что голова кругом не пошла. Если всё, что он говорит, правда и, возможно, реализуется, она получит хоть какой-то шанс. Как человек, привыкший хвататься за любую возможность, она поняла, что непременно должна вступить в этот клуб, несмотря на всю свою неприязнь к подобному.

— Как я могу вступить? — уточнила Ульяна у старичка.

Он торопливо засеменил к недалеко стоящему массивному деревянному столу и подозвал Ульяну к себе.

Ульяна взглянула через плечо старика на какие-то анкеты, лежащие на столе.

— Вот, — он указал пальцем на какой-то документ. — Вот тут просто пишете своё имя, с какой целью вступаете и вашу электронную почту, если хотите получать уведомления от клуба. Это могут быть и обычные объявления от владелицы или от меня, например, о том, что завтра клуб будет закрыт, или предложение на участие в конкурсе или концерте. Не беспокойтесь, ваша личная информация будет храниться у меня, я не имею права кому-либо её разглашать. Так что будьте спокойны.

Ульяна удивилась, насколько этот старичок осведомлённый. Она привыкла видеть стариков, которые даже не знают, что такое электронная почта.

После заполнения анкеты старичок пригласил Ульяну в свободную аудиторию, если ей хочется поиграть одной. Проходя вдоль длинного коридора, Ульяна с интересом рассматривала многочисленные фотографии, висящие вдоль коридора по обе стороны. Это были чёрно-белые снимки, возможно, со дня основания, и далее цветные, отражающие всю историю этого места.

— Ещё я могу предложить вам аккомпаниатора. Со дня основания клуба у нас тут почти каждый день играет на рояле отличный клавишник, — старичок подмигнул. — И играет он просто великолепно, каждый день слушаю его и наслаждаюсь. Настоящий талант, подкреплённый знаниями и опытом. Он спрашивал про скрипачей и флейтистов.

— Нет, спасибо, я люблю играть в одиночестве, — мягко отказалась Ульяна, раздумывая над словами старика, который уже показал ей помещение, где она бы могла играть.

Ульяна осмотрела небольшую комнату. Такой же деревянный пол, только стены были намного светлее, молочно-белого цвета, кое-где оклеенные звукоизолирующими панелями, три высоких окна, выходящих на улицу. Вдоль одной из стен располагались подставки, на которых в ряд висели скрипки разных размеров, подвешенные за гриф в самом верху, где был верхний порожек. Рядом стояли пюпитры*. На полках ниже лежали необходимые предметы: канифоль в квадратных и круглых упаковках и плечевые подушки разных размеров и форм. На гвоздиках также висели смычки разной длины, изготовленные из различного дерева и волос. Целый комплект. Соответственно, любой человек, который придёт сюда, может выбрать себе скрипку, смычок и подушку под свой возраст и телосложение. Ульяна отметила про себя, что это очень умно и чрезвычайно удобно.

— Настоящий рай для скрипачей, — улыбнулась Ульяна.

— Но своя скрипка всегда лучше, — в ответ улыбнулся старичок. — Не правда ли?

— Вы правы, — кивнула Ульяна.

— Что ж, оставлю вас. Если вам что-то понадобится, я обычно за своим столом, меня зовут Аркадий Аркадьевич, а вас?

— Ульяна, — она протянула руку для рукопожатия. Старичок с радостью пожал её руку. Его рука была такой сморщенной, но при этом очень мягкой и тёплой.

Аркадий Аркадьевич в скором времени ушёл, а Ульяна открыла футляр с инструментом. Прикрепила подушку к задней стороне скрипки, пощипала струны, внимательно вслушиваясь в звук и, поудобнее уложив подбородок, медленно провела смычком по самой большой струне.

И замерла.

Мысли вдруг зароились в голове, нахлынув неожиданно и нарастая большим потоком.

Ульяна тяжело вздохнула. Она-то надеялась, что сможет забыть на время про всё, даже про то, что она-то в мире не одна, и за дверьми этой некогда бывшей музыкальной школы её ждёт угрюмая реальность, которая с каждым днём разочаровывает всё больше и больше. Обычно, начиная водить смычком по струнам, она сразу забывала про всё. Нахмурившись, Ульяна начала обдумывать всё и искать причину неожиданного мысленного потока, которого не должно было быть.

А причина оказалась простой.

«Может, стоит попробовать поиграть с аккомпаниатором?» — навязчиво пищал голос в её голове.

Когда-то Ульяна уже играла с одной пианисткой в студии, которая согласилась ей аккомпанировать. Это было неплохо. Даже очень хорошо. Музыка получалась насыщеннее, когда звучали сразу два инструмента. Более ярко. Это нравилось Ульяне, но перспектива сейчас знакомиться с каким-то человеком, которого она никогда раньше в жизни не видела, её совершенно не радовала. Ей не хотелось заводить с кем-то новых знакомств. Она сама не понимала почему. Просто на кого бы она ни посмотрела, все казались ей предателями.

Это было странно для неё самой, ведь как можно назвать незнакомого человека предателем? Но она раз за разом думала, что после того, как откроется любому человеку, финал обязательно будет очень печальным. Она думала, что ей будет очень больно. Она верила в это и ничего не могла с собой поделать. С одной стороны, это помогало ей отгородиться от действительно плохих людей. С другой же, это разрушало её, потому что не было в её жизни человека, который бы выслушал её и которого выслушала бы она. Который оказал бы поддержку, и она бы сделала это в ответ. Такие размышления наводили на неё грусть.

«Быть может, этот человек будет хорошим?» — снова навязчивый голос.

Может. А может, они вообще будут знать только имена друг друга, и на этом всё закончится.

Может.

«А может, нет?» — спросила она сама у себя.

Навязчивый голосок утих. Ульяна облегчённо вздохнула. Теперь мысли прекратили преследовать её, и она может, наконец, спокойно поиграть на скрипке.

Кручинина медленно сыграла самое простое — обычную гамму. Затем быстрее. И ещё быстрее. И ещё. Она всегда начинала с гаммы. Это помогало отбросить всё и сосредоточиться только на смычке и струнах.

Ульяна мысленно перебрала музыкальные произведения. И вспомнила, что недавно распечатала ноты произведения Вивальди, которые хотела сегодня разобрать.

Она поставила увесистую папку с нотами на ближайший пюпитр и установила его на уровне глаз так, чтобы ей было хорошо видно во время игры. Внимательно посмотрела на название «Тучи» и быстро пробежалась глазами по нотам.

Время пронеслось очень быстро. Ульяна разобрала лишь небольшую часть произведения и смогла более чем сносно её сыграть. Звучало по-настоящему прекрасно. Кручинина слушала звуки, издаваемые скрипкой, и, прикрыв глаза, наслаждалась.

Забыв обо всём, Ульяна смогла очнуться от музыкального дурмана, только когда на улице стало совсем темно. Она быстро глянула на часы и, ужаснувшись — уже девять часов вечера! — поспешила уложить скрипку в футляр. Пальцы слегка подрагивали от волнения, а глаза лихорадочно бегали. Лёша, наверное, будет очень зол. Ей придётся выслушать очередную порцию оскорблений и поучений.

Кручинина вылетела из комнаты со скоростью, уступающей разве что ракете. Быстро попрощалась с Аркадием Аркадьевичем и направилась к выходу. Даже не заметив, что, кроме неё и старичка, в коридоре есть кто-то ещё.

Ульяна, наверное, и не заметила бы его, если бы они не соприкоснулись плечами на выходе из клуба. Она мельком, лишь уголком глаза увидела его профиль.

«Странный, очень странный человек, — подумала она в тот момент. — Человек-невидимка».

И Ульяне самой стало как-то странно и не по себе от того определения, которое она дала этому бесцветному мужчине.

Его профиль она запомнила как никогда хорошо. Бледная, даже слишком кожа, тонкие губы, еле-еле отличающиеся от лица слегка розоватым цветом. Выдающаяся, аристократичная наружность. И орлиный нос, который великолепно дополнял его утончённые черты лица. И его волосы были такими же белыми, как и кожа, и всё это словно обесцвечивало его. Как человека, как личность. Он сам излучал какой-то холод и пустоту, из-за чего казалось, что рядом с тобой и не человек вовсе. Невидимка, призрак. О, он действительно был будто полупрозрачным. Как предмет интерьера. Декор.

Как странно было думать так о живом человеке. Уля впервые в жизни встретила такого человека. И пахло от него так же, как на улице. Влажными листьями и асфальтом. Он словно сам был никем и всем одновременно. Словно его тут и нет, но одновременно с этим он заполняет каждую частичку пространства, даже самую маленькую. Это настораживало.

Но Ульяна не задержалась на мужчине-невидимке надолго. Её телефон начал издавать знакомую мелодию, и она ответила на звонок, поэтому быстро упустила незнакомца из виду. Он быстро скрылся и не оставил после себя ничего, словно его тут никогда и не было. Удивительно.

— Алло, — негромко сказала Уля в трубку телефона, на ходу закидывая футляр с инструментом на плечо. — Привет, сынок.

— Привет, — жизнерадостно ответил ей сын. — Ты скоро придёшь?

— Уже бегу домой, милый. Скоро буду.

— Хорошо, до встречи, — сказал Стас и повесил трубку.

Ульяна поспешила на встречу с сыном. Стас — единственный человек в мире, которого она по-настоящему любит и всегда беспокоится о нём. Как бы Ульяну иногда ни раздражал Лёша, она не могла не любить сына. Она слышала про случаи, когда матери из-за своего мужа начинали срываться на ребёнке. Она за собой такого не замечала и всей душой надеялась на то, что это не самообман, и она действительно искренне заботится о сыне и любит его. Жизнь без Стаса была для Ульяны чем-то невозможным. Тем, что даже словами было сложно описать. Как если бы она вдруг попала в чёрную дыру. Нет ни людей, ни даже света. И ничего не видно, не слышно. Невозможно что-либо сказать и, кажется, даже вздохнуть. А если она попробует, тотчас же сгорит, как спичка, и превратится в маленький чёрный скукоженный уголёк, который никому не нужен. Который уже не может принести миру пользы, который сам по себе никто и даже сам себе помочь не может. Для Ульяны это было хуже смерти, и потому она всегда старалась уделять своему сыну всё своё внимание, защищать его от всего, что покажется ей опасным.

Стас дарил ей свою любовь в ответ, и это помогало ей справляться с бытовыми проблемами и чувствами, которые порой пожирали её изнутри.

Иногда ей казалось, что только Стас единственный лучик света в её жизни. Из родителей у неё осталась лишь мама. Отец умер, ещё когда ей было четырнадцать, братьев и сестёр не было. Она никогда не знала, что значит бабушка и дедушка. Только мама. Она любила её очень-очень сильно, но у мамы не было возможности так часто ездить к Ульяне. А ещё Уля не рассказывала маме о своих проблемах, ведь боялась расстроить её. Она вообще никому ничего не рассказывала, считала, что сможет сама справиться со всей болью, которая копится в её душе.

А Стас... Он обнимал её после школы, целовал в щёку, и плохой день забывался. Вечер становился лучше. Куда лучше.

Поэтому Ульяна бежала как можно быстрее. Брать такси — больше времени потерять. До дома было недалеко — Уля добежала быстро. Пригладила волосы и, натянув дежурную улыбку, открыла дверь.

— Я дома! — крикнула, войдя в прихожую и вытерев подошву обуви о коврик.

Тишина. Оглушающая, вязкая.

— Мама! — топот маленьких быстрых ножек, озарённое счастьем лицо Стаса и его маленькие руки, обнимающие Ульяну где-то в районе бёдер.

И Уля улыбнулась теперь по-настоящему. Не дежурной улыбкой, не потому, что так надо, не потому, что так кто-то хочет или она должна. А потому, что она счастлива. Очень счастлива прямо сейчас, в эту секунду.

— Как дела в школе? — спросила Ульяна, присев на корточки и в ответ обняв сына, потерев ладонями его спину. — Как на футболе?

— Всё хорошо, — улыбнулся Стас и потёрся носом о нос Ульяны.

Уля разулась, скинула куртку и повесила её на вешалку, заглянула вглубь дома.

— Что делает папа?

Стас поманил Улю к себе пальцем, сделав лицо иди-скажу-тебе-секрет. Ульяна наклонилась.

— Когда я пришёл, папа злился в кабинете, а потом он спросил, хочу ли я кушать, — Стас быстро оглянулся на дверь кабинета. — Он подогрел мне ужин и ушёл в кабинет снова. Ещё не выходил. Кажется, у него плохое настроение.

Стас нервно заламывал кисти рук.

— Ничего, плохое настроение бывает у всех, — щёлкнула по носу Уля сына. — Я поговорю с ним, и всё будет хорошо. Ты делал уроки?

— Я уже сделал почти всё, осталась только математика, — улыбнулся Стас, нервозность сразу ушла.

— Молодец, иди доделывай, — Уля потрепала сына по голове. — Я поговорю с папой и приду проверю.

Сын убежал в свою комнату.

Ульяна подошла к двери кабинета, на ходу щёлкая выключателями и зажигая свет. Перед дверью Уля глубоко вдохнула, выдохнула и, тихо постучав, вошла в кабинет.

— Лёш?

Её встретило небольшое помещение в смешанном, но строгом стиле. Массивный стол из тёмного дерева, кожаное кресло и диван. Ковёр, изображающий какую-то картину, имеющую свой незамысловатый сюжет. За столом вся стена — один большой стеллаж, полностью заполненный книгами. В основном, о ведении бизнеса, но, кажется, эти книги не очень помогали Алексею. Он так и не открыл своё дело и не стал гендиректором какой-нибудь хотя бы небольшой фирмы. Работал директором по маркетингу в достаточно крупной, чтобы её узнавали люди, компании по купле-продаже.

— Почему ты так долго? — Лёша встал из-за стола сразу же, как только Ульяна вошла, и быстрым шагом направился к ней. Окон в кабинете не было. Лишь приглушённый желтоватый свет люстры и настольной лампы.

— Просто, — Уле очень не хотелось рассказывать про клуб, дорогу к которому Лёша не знает, — увлеклась, разбирала новое произведение.

Кручинин недовольно цокнул языком и, поправив халат, уселся на диван.

— Не понимаю, почему ты продолжаешь этим заниматься, — возвёл он глаза к потолку. — Это же совершенно бесполезно! Я даю тебе деньги, и ты не в чём не нуждаешься. Зачем тебе эта скрипка? Да ведь и играешь ты не так уж хорошо, чтобы стать известной скрипачкой.

Больно.

Словно нож в спину.

А главное, Лёша говорит это так просто и спокойно, будто это и не должно было её ранить.

— Почему такое кислое лицо? — рассмеялся он. — Сделай попроще, Уля, я ведь правду тебе говорю. Я как лучше для тебя хочу. Не хочу, чтобы ты расстраивалась, если у тебя не получится с этой скрипкой. Лучше это скажу я сейчас, чем какой-нибудь эксперт, который разобьёт тебя в пух и прах.

Ульяна села напротив него в кресло, чтобы не ощущать себя школьницей, которую отчитывает очень строгий родитель. В голову постоянно закрадывались неприятные мысли, которые обжигали, заставляли горестно вздохнуть. Может быть, Лёша прав? Что, если она играет не так уж и хорошо? Что, если в клубе ей предложат участвовать в конкурсе, а она проиграет? Причём позорно проиграет, и все будут говорить о том, как плохо она играет.

— Это просто увлечение, — сказала Ульяна, и от этих слов неприятно мазнуло по сердцу. Она не любила называть своё хобби просто увлечением. Это было для неё нечто большее, она жила этим. Но так было проще. Лучше сказать так, чем разжигать конфликт, тем более, когда Стас тут.

— Отлично, — кивнул Лёша. — Не увлекайся слишком сильно.

Кручинин окинул её цепким липким взглядом, от которого пошли крупные мурашки. Казалось, он искал в ней что-то, что ему бы не понравилось, что-то, во что можно ткнуть пальцем и отчитать.

— Ты шла так по городу? — прищурил глаза Лёша, явно смотря куда-то в район груди Ульяны.

Она непонимающе взглянула туда же и, поняв, в чём причина, быстро застегнула молнию кофты, прикрывая майку с глубоким вырезом.

— На мне была куртка, никто не видел, — скомкано ответила она. — Да и вообще, никто на меня не смотрит. Какая разница, в чём я хожу?

— В этом и проблема, Уля! — всплеснул руками Лёша. — Ты выглядишь как бедная нищенка. Надела бы красивое платье, или брючный костюм, или что ещё можно?.. Неважно! У тебя ведь отличная фигура!

— Я не понимаю, — честно призналась Уля. — То ты хочешь, чтобы я одевалась так, чтобы ничего не было видно, то так, чтобы все смогли оценить мою фигуру. Ты сам понимаешь, чего хочешь?

— А ты? — нервно покусывая губу, спросил Лёша.

— Я хочу носить то, в чём мне комфортно.

Кручинин тихо усмехнулся.

— Ладно, пусть так, — кивнул Лёша. — Пусть будет по-твоему.

Странно. Лёша не стал спорить? Обычно он доказывает свою точку зрения до тех пор, пока не охрипнет.

Уля быстро встала и как можно скорее покинула кабинет. Мурашки всё ещё бегали по её телу. Она никак не могла понять, почему после разговора с Лёшей у неё всегда такая реакция. Это хорошо?

Вечер прошёл спокойно. Кажется, Ульяна правильно сделала, что зашла к Лёше поговорить. Настроение его улучшилось, и в доме всё было спокойно.

Стрелки часов уже показывали десять, Ульяна лежала в кровати с сыном, поглаживая его по голове, ожидая, когда он уснёт. В его комнате единственным источником света был ночник, который совсем немного освещал прикроватную тумбу с забавными машинками и широкую детскую кровать с мягкими подушками и лёгким тёплым одеялом. Иногда Стас спрашивал у неё что-нибудь, и она терпеливо отвечала, хотя ей уже очень хотелось спать. Но с каждым новым вопросом голос сына становился всё тише, язык его путался в словах.

— Мам, — тихо-тихо позвал Стас.

— М? — Из горла вырвалось что-то отдалённо похожее на «м», голос сел совсем, Уля почти заснула.

— Почему от людей иногда пахнет цветами даже зимой? — Вопрос сына вызвал у Ули слабую улыбку.

— Потому что они используют духи, которые пахнут как цветы.

— Все духи пахнут цветами?

— Нет, некоторые пахнут ладаном, это такая смола, которая может по-разному пахнуть, листвой или даже дождём.

— Ты встречала людей, которые пахнут дождём? — Сын пошевелился, заинтересовавшись, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Ульяна попыталась вспомнить кого-нибудь знакомого, от которого пахло бы тёплым летним дождём или осенней грозой. Но на ум никто не приходил.

— Нет, — прошептала Уля в ответ, и сын снова лёг у неё под боком и натянул одеяло до подбородка.

Дождь. Сегодня был дождь. На улице пахло мокрыми листьями и асфальтом.

Мокрыми листьями...

Асфальтом...

Что-то зашевелилось в памяти. Человек, который пах так же, как пахло на улице.

«Ты всегда так пахнешь, человек-невидимка, или ты пользуешься духами?» — задала мысленно вопрос Уля человеку, который не мог её слышать. Он даже не знал её.

Этот странный человек вдруг почему-то вспомнился ей. Обычно она не запоминает людей и почти никогда ни с кем не знакомится. Почему? Она и сама не знала. Не было желания. Нет, не так. Она не знала, откуда взять это желание.

А этот бледный человек почему-то привлёк её внимание. Вспомнился ей. Появился неожиданно, из ниоткуда, и снова появляется в её голове.

Он вызывал у неё множество вопросов, на которые не было ответа.

Кто ты? Как тебя зовут? Что ты делаешь утром, когда солнце, радуясь, окидывает тёплыми лучами остывшую землю? Что делаешь вечером, когда это же солнце исчезает в кроваво-красном мареве? Почему тебя никто не замечает? Почему ты выглядишь таким пустым и безжизненным? Почему заставляешь задавать так много вопросов самой себе?

Дай ответ.

Тишина. Никто не слышит этих вопросов, кроме самой Ули.

Долго ли она будет задавать их самой себе, вспоминая об этом человеке? Быть может, она встретит его снова?

— Стас, — тихонько позвала сына Уля.

— Что? — тут же ответил он. Всё ещё не заснул, негодник.

— Как думаешь, существуют невидимки?

— Конечно, — с жаром ответил сын. — Они надевают на себя специальную одежду, которая делает их невидимыми, как в Гарри Поттере.

— Ты же никогда не видел их. Почему так уверен?

— Мам, ну это же невидимки! Как их можно увидеть? Они просто существуют и всё.

Как же избавиться от этих навязчивых мыслей о нём? Человек-невидимка почему-то вдруг заполнил все её мысли. Это раздражало.

Ульяна боялась, что эти мысли не исчезнут завтра. И послезавтра.

Уже засыпая, она подумала, что ей нужно как-то отвлечься. Заняться чем-то новым. Но она и так уже разучивает новое произведение. Познакомиться с кем-то? С кем? Возможно, кто-то будет в клубе. Завтра она снова пойдёт туда и придумает план уже там. Лишь бы избавиться от человека-невидимки.

Сон медленно и осторожно прокрался к Ульяне.

III

— Тише, — срывающимся голосом попросила Уля.

— Громче, — ответил ей кто-то из темноты. — Ещё громче!

— Нет, — Ульяна отчаянно замотала головой, хватаясь за волосы, сжимая их всё сильнее, словно её голова болела так, что вот-вот лопнет. — Нельзя. Не говори это. Тише, везде должна быть тишина.

— Кричи! — холодный твёрдый голос вызывал мурашки, отдавался в ушах неприятным звоном. — Не бойся шума, не бойся слов и мыслей. Бойся тишины, Ульяна, бойся её!

— Нет, — шептала Уля. — Тише, тише...

Она зажмурила глаза, хотя и так ничего не видела. Вокруг было темно, и эта темнота казалась такой липкой, удушающей, страшной. Она заставляла сердце биться быстрее.

— Посмотри на меня, Ульяна, — услышала она тот же голос, который стал, казалось, ещё громче. — Я помогу тебе. Помогу справиться со страхом. Ты сможешь говорить громче, Ульяна!

— Нет! — но она всё равно приоткрыла глаза и посмотрела. В испуге отпрянула.

Перед ней стоял высокий человек, он был весь как будто размыт, и от него исходило странное свечение. Она не видела его лица и не могла понять, кто это. Но Ульяне смутно казалось, что она знает его. Видела его, помнит его. Она присмотрелась к нему, подошла ближе. Любопытство взяло верх над страхом. Она медленно протянула дрожащую руку, бледную на фоне этой вязкой темноты, и дотронулась до его размытой груди.

Человек схватил её за руку, прижал к своей груди ещё сильнее, и Ульяна вскрикнула. Его рука была холодной и бледной, но не размытой, в отличие от всего тела. Тонкие длинные пальцы крепко сжимали её ладонь, не давая отодвинуться. Он приблизился к её лицу.

— Не бойся меня, — его шёпот, словно острый нож, разрезал тишину. — Я помогу тебе говорить громче.

Ульяна зажмурилась, дрожа от его голоса.

Темнота.

Открыла глаза, сделав глубокий вдох ртом, увидела комнату сына. По лицу на шею и грудь скатывался холодный пот, она то и дело судорожно ловила воздух ртом.

— Мама, тебе приснился страшный сон?

Уля вздрогнула от голоса Стаса, раздавшегося рядом.

— Наверное, — ответила она ему и, взглянув на часы, встала с постели. — Пора вставать, иди чистить зубы.

Проводив сына в школу, Ульяна прихватила футляр со скрипкой и поспешила в музыкальный клуб.

Осень не спешила показываться. В воздухе ещё витал запах лета. Слегка удушливый, тёплый и немного пыльный, но приятный от того, что лето — это всегда что-то по-настоящему хорошее. Что-то, что ассоциируется с отдыхом, весельем и счастьем. Ульяна не очень любила лето. Она и сама не знала, почему. Жара всегда окрашивала её смугловатые щёки в ярко-красный. Именно летом у неё часто интересовались, не заболела ли она. Она отвечала, что не заболела, то и дело прикладывая прохладную бутылку с водой к вспотевшему лбу, покрасневшим щекам и подбородку. Летние развлечения были ей чужды, потому что жара преследовала её везде, и она часто находилась дома.

Поэтому наступление осени стало для неё по-настоящему радостным событием. Жара сменилась на теплые плюс пятнадцать, начались, хоть и редкие, прохладные дожди, и солнце всё чаще пряталось где-то за серыми облаками на таком же сером и унылом небе. Уля не страдала осенней хандрой, как многие люди. Она часто слышала о таком от своих знакомых, но её хандра начиналась где-то в середине мая. Сентябрь был для неё вдохновением и словно глотком свежей воды в пустыне, глотком жизни. Даже грязь, разъезжающаяся под ботинками, не пугала её. Это терялось на фоне элегантной мрачности и пёстрых украшений осени.

Когда деревья начинали окрашиваться в красный, жёлтый и коричневый, Ульяна не могла не радоваться. Это означало, что каждый раз, выходя на улицу, она сможет наслаждаться красотой деревьев, а затем наблюдать, как эта красота умирает, когда отпадают увядшие листья, и как уже голые, кажущиеся безжизненными деревья укутывает снег. Это было так, словно Уля видела путь от жизни к смерти. И от смерти к жизни. А потом снова, и снова, и снова. И это будоражило сознание, заставляло задумываться. О чём? Обо всём. Обычно о чём-то важном.

Уля приблизилась к парадному каменному крыльцу клуба, постучала каблуками, стряхивая присохшую грязь. Звук открывающейся двери привлёк её внимание, прерывая мысленный поток. Сначала она наткнулась взглядом на начищенные туфли с причудливым узором. Она подняла глаза выше и увидела тёмно-серые брюки и белую рубашку, наглухо застёгнутую на все пуговицы, до самого воротника. На сгибе локтя у мужчины висело чёрное кашемировое пальто. Пальцы, длинные и тонкие, слегка подрагивающие от прохладного ветра, держали сигарету и зажигалку. Мужчина слегка нахмурил белые брови: ветер всё время мешал ему прикурить.

«Человек-невидимка?» — удивилась Уля, внимательно разглядывая его в полный рост. В прошлый раз она видела лишь его профиль.

Он, наконец, смог прикурить и сухими, обветренными губами обхватил сигарету. Медленно сделал затяжку. И держа сигарету зубами, выпустил дым. Человек-невидимка окинул пустым взглядом серых глаз улицу и наткнулся на Ульяну, которая внимательно на него смотрела. Он так же внимательно уставился на неё, осматривая с ног до головы, а затем заглянул прямо в глаза, надолго там задержавшись. И во взгляде его было что-то непонятное, что-то захватывающее. Он как будто видел всю её душу, мог прочитать каждую мысль, которая появлялась в голове Ули. Даже если Ульяна сама не успеет услышать эту мысль. Её услышит он. Будто он может прочесть её так же легко, как раскрытую книгу или ноты. Это вызывало табун мурашек, казалось, что Ульяна дрожит. От холода ли? Или это его серые холодные глаза?

При этом она сама пыталась понять его.

«О чём ты думаешь, невидимка? — думала Ульяна и надеялась, что он услышит и ответит на её немой вопрос. — Что ты чувствуешь? Почему ты такой пустой? Кто опустошил тебя?»

Но он не отвечал. Лишь внимательно, не отрываясь, смотрел в её глаза. Ульяна не могла узнать его прошлое, его чувства и мысли. Тогда почему у неё было такое ощущение, что она знает этого человека всю свою жизнь? Возможно, даже с самого детства. Как будто воспоминания о нём отложились где-то в подсознании, и она не могла понять, откуда она его знает и как его зовут. Что её связывает с ним? Один взгляд? Один вдох? Или выдох?

Вопросы, вопросы, вопросы...

Одни вопросы. Это заставляло её напряжённо думать, голова начинала закипать.

Ульяна не выдержала и первой отвела взгляд. Она старалась не смотреть, что делает человек-невидимка теперь, когда она перестала пытаться заглянуть ему в душу. Но любопытство душило её, рождаясь где-то в груди и поднимаясь к горлу. Перекрывая кислород, заставляя млеть руки и ноги, учащённо дышать. Она решила сдаться, проигрывая любопытству. Обернулась, задержав дыхание, чтобы не дышать так громко.

Он как раз докурил сигарету и выбросил её в урну. Задержал взгляд на дереве, всё ещё зелёном, но уже начинающем понемногу желтеть, затем взглянул на уличную грязь. Повёл белой бровью и, накинув пальто на плечи, слегка сгорбив плечи, ушёл.

Ульяна смотрела ему в спину. Внимательно. Сама не понимая зачем. Не понимая, почему её привлёк этот не привлекающий внимания человек. Почему все смотрят на него и не видят? Почему смотрят сквозь него? И почему она смогла его увидеть?

Ульяна даже попыталась пробраться ему в душу. Хоть и потерпела крах. На нём сложно было задержать внимание, взгляд словно скользил мимо него. Даже если ты его и увидишь, через секунду взгляд зацепится за что-то другое. Что с ним не так? Что не так с ней?

Мысли об этом совершенно обычном, но отчего-то необычном для самой Ульяны человеке преследовали её тогда, когда она поздоровалась с Аркадием Аркадьевичем. Тогда, когда она зашла в аудиторию, в которой играла вчера. И даже тогда, когда она старательно разбирала ноты, играя новое произведение. Пытаясь снова забыться, очистить голову от навязчивых и неприятных мыслей, но не могла.

Он преследовал её. Она прикрывала глаза и видела холодный взгляд серых глаз, мимолётный интерес, быстро сменившийся полным безразличием. Тонкие и сухие губы, почти не отличающиеся от цвета кожи, словно безжизненные. И нахмуренные белые брови. О чём он подумал, когда хмурился? О чём он думал, когда смотрел ей в глаза?

Снова мурашки. О, боже, почему же она продолжает думать о человеке, которого даже не знает?!

Уля бессильно упала на стул. Откинулась на спинку, запрокинув голову и опустив руки с инструментом вниз. Как избавиться от этого? Правильно. Найти причину.

Причины нет, вот в чём причина. И это было самое пугающее. Ульяна была тем самым человеком, который привык анализировать свои действия, мысли и чувства. Если что-то непонятно в её поведении, это начинало её раздражать, пугать. Но она не могла понять себя в данный момент. Слишком эта ситуация казалась для неё странной. Всё и все странные. И этот человек, и она сама.

Как избавиться от этого? Способ второй: не искать причин, а просто отвлечься чем-то новым, чем-то ещё более волнующим, что она сможет контролировать, чтобы хотя бы на какое-то время забыть.

Уля начала перебирать варианты. Что можно сделать такого, что изменит её жизнь хотя бы на ближайшую неделю.

Почему-то в голову пришла мысль о разводе, но такое решение изменит её жизнь не только на ближайшую неделю. Мысли о разводе пугали. Ульяна не представляла свою жизнь без Лёши, как бы странно это ни звучало. Не потому, что она его любила, а потому, что сейчас у неё не было работы, а это значит, что Стас бы точно остался с отцом. Жизнь без сына Уля себе представить не могла. Финансовая зависимость от мужа давила на неё каменным пластом несамостоятельности, и Ульяне очень хотелось бы зарабатывать на жизнь самой, но Лёша умело подбирал аргументы, почему она не должна этого делать, и в каждой словесной перепалке по поводу устройства на работу Лёша всегда оказывался победителем, и Уле нечего было возразить на его разумные доводы.

Наверное, даже если бы Ульяна имела постоянную работу и возможность самостоятельно содержать сына, Лёша бы попытался отобрать у неё Стаса. Хотя бы потому, что он знает, насколько ей дорог сын, и лишь чтобы отомстить, он, она уверена, поступил бы именно так. Поэтому Уля старательно отметала мысли о разводе, как бы ей ни хотелось прямо сейчас написать заявление и пойти в ЗАГС.

Уля помотала головой вправо и влево, чтобы избавиться от угнетающего и не решающего данную проблему потока мыслей.

Что делать с её неясным состоянием, она так и не придумала. Мысли о загадочном человеке-невидимке не покидали. Она то и дело вспоминала его лицо или глаза, и каждый раз в голове рождалось ещё больше и больше вопросов. Она хотела увидеть его, хотела узнать его, забраться к нему в голову, понять, как он думает и о чём. Залезть к нему в душу и понять, что он чувствует и какие испытывает эмоции. И она не понимала, откуда появляются эти желания, почему она так отчаянно интересуется им.

На улице стемнело медленно, но красиво. Солнце утопало в нежной перине облаков и пары грозовых туч, которые ярко светились розовым, оранжевым и кроваво-красным. Месяц уже начинал появляться, совсем бледный, еле заметный на всё ещё светлом небе.

Посмотрев в большое окно, Ульяна поспешила домой. Собрала скрипку в футляр и вышла в длинный тёмный коридор.

Уже на выходе её окликнули.

— Уже идёшь домой? — весело спросил Аркадий Аркадьевич. — Вчера дольше тут была.

— Уже пора, вечереет, — отозвалась Ульяна, обернувшись и посмотрев в смеющиеся глаза старика с лучиками морщин.

— Не передумала на счёт аккомпанирования? — поинтересовался Аркадий Аркадьевич, подходя ближе к Уле, внимательно всматриваясь в её лицо. — Какая-то ты бледная. И глаза уставшие. Тяжёлый день?

Ульяна растерялась, но постаралась собрать мысли в кучу.

— Слишком много думала о том, что тревожит, — честно ответила она.

— Понятно. Ну так что с аккомпанированием?

Уля нахмурила брови. С одной стороны, она не очень-то и хотела играть в паре с незнакомым человеком. Это означало, что её обязательно захотят узнать получше, в то время как Ульяна старалась избегать близкого общения с людьми, и ей было проще ограничиться тем, чтобы просто назвать своё имя, приветственно кивнуть и на этом всё. Но часто люди хотят также узнать возраст, семейное положение, задают личные вопросы, а если не личные, то любые другие, которые помогут поддержать беседу. С другой же стороны, она хотела отвлечься, ведь так? Почему бы и нет? Возможно, именно это поможет ей отвлечься от назойливых мыслей о человеке-невидимке.

— Я поразмыслила об этом, — скомкано начала Ульяна. — И всё же решила, что было бы неплохо поиграть в паре. Думаю, что это было бы эффективнее и интереснее.

Аркадий Аркадьевич радостно хлопнул в ладоши и тихо рассмеялся. Уля слегка вздрогнула от неожиданной реакции старика.

— Отлично! Просто отлично, — качал головой старичок. — Я уж думал, никогда не найду ему хорошего скрипача в пару. Пойдём со мной, он как раз недавно вернулся и сейчас, верно, снова музицирует. О, он очень будет рад узнать, что ты всё-таки согласилась!

Уля почему-то оптимизма Аркадия Аркадьевича не разделяла, но и особо не расстраивалась, что решилась на это. А потому поспешила за стариком, который быстро шёл вдоль коридора.

— Вернер! — войдя в одну из дверей, старик заслонил весь вид Уле, поэтому ей оставалось только высматривать, что это за аккомпаниатор там такой, из-за широкой спины Аркадия Аркадьевича. — Я привёл тебе отличного скрипача!

Про себя Уля отметила крайне необычное имя пианиста.

— Неужели? — послышался прохладный бесцветный голос, от которого мурашки побежали по плечам и спине, а волосы на затылке приподнялись.

Наконец Аркадий Аркадьевич прошёл внутрь и дал Ульяне возможность увидеть помещение. Первое, что бросилось в глаза — два больших окна с такой же старой облупившиеся краской, как и все окна здесь. Но почему-то именно в этой комнате окна были намного больше, чем, к примеру, в комнате, где она играла. В них проникало очень много света заходящего солнца, его лучи мягко падали на чёрную крышку рояля, лаская блестящую лаковую поверхность инструмента. Рояль казался совсем новым, но при этом было в нём что-то настолько величественное и мудрое, что, казалось, он стоит тут уже пару десятков лет. Этот контраст со старыми рамами, обветшалыми стенами и идеально чистым и красивым роялем казался до ужаса смешным. Но было в этом что-то, что заставляло Ульяну смотреть и смотреть, не отрывая глаз.

За роялем сидел мужчина.

«Человек-невидимка?» — удивилась про себя Уля.

Это явно не тот человек, которого она ожидала здесь увидеть. Не то чтобы у неё были какие-то особенные представления о том, как должны выглядеть пианисты, тем более, что она повидала много клавишников, и все они был совершенно разными и по внешности, и по характеру, но он совершенно не выглядел пианистом. Он был кем угодно, но не пианистом.

Он был просто человеком. Никем и всем одновременно. Ей было сложно даже представить, что этот человек вообще может чем-то заниматься. Он был тайной, загадкой, которую хотелось разгадать. Уля думала, что начав его разгадывать она успокоиться, но...

Но её интерес к этому странному человеку подогрелся ещё больше после того, как она разгадала первую его тайну. И ей захотелось больше. Больше узнать о нём.

Она смотрела на него внимательно, разглядывая каждую деталь его лица, ей самой под таким взглядом стало бы неловко.

Но он, кажется, даже не замечал этого. Или делал вид, что не замечает. Из вежливости или из безразличия.

Он медленно приблизился к ней и, как-то слегка натянуто улыбнувшись, протянул ей бледную руку. Она посмотрела на эту руку, и что-то в её подсознании шевельнулось, а сердце застучало быстрее, но почему её тело так отреагировало, она не поняла. Или не вспомнила.

— Вернер, — произнёс он своим колючим голосом, как мороз в середине января, который щиплет нос и щёки. — Приятно познакомиться. Кажется, мы уже виделись.

— Ульяна, — она пожала его руку. Она оказалась холодной, как она и представляла. — Я видела вас несколько раз у входа в клуб.

— Что ж, Ульяна, надеюсь, мы с вами сработаемся, — весело подметил он. Вот что было странно: Вернер говорил задорно, улыбался, но его глаза были абсолютно пусты, а голос оставался всё таким же холодным. Во всех его жестах, даже неосознанно, но чувствовалось безразличие, однако он почему-то, как будто через силу, улыбался.— Я тоже.