Надежда инженера Гранта

Глава 1 Выходной день временно одинокого инженера

Прошла почти неделя (без двух дней), как инженера Элайджу Гранта оставили на хозяйстве. В суматохе, царившей на вокзале во время недолгой остановки скорого поезда, он не сразу понял значение этого странного алдарского высказывания. Уже потом, глядя вслед составу, который увозил любимую женщину в столицу, он всё же догадался.

Подобную команду: «Ты — за старшего», — часто отдавала матушка, когда уходила на заседания многочисленных дамских комитетов. И была при этом уверена, что два младших сына будут накормлены, напоены; если заслужили, то поставлены в угол; а самое главное, вовремя уложены спать. При необходимости, Элайджа даже мог приготовить что-нибудь незамысловатое и даже вполне съедобное. По крайней мере, братья не жаловались, а ему самому нравилось. Этот приобретённый опыт хозяйствования очень пригодился молодому человеку, который до двадцати семи лет жизнь вёл холостую, самостоятельную и в куда более скромных, чем в родительском доме, условиях.

Нынешнее хозяйство у Гранта было, к слову сказать, немаленьким. Заграничному касгардскому инженеру предоставили для проживания двухэтажный полукаменный дом с дровяной печкой и колонкой, присоединённой к городской системе канализации, полноценная туалетная комната с чугунной ванной и ватерклозетом, и новомодный магический ледник. А также Лукерью — суровую помощницу по хозяйству, на жаловании.

Так что приученный к самостоятельности мужчина мог без сомнений и боязни длительное время быть за старшего, особенно учитывая забитую продуктами кладовку. Но так уж вышло, что оставленное на Элайджу хозяйство ограничивалось не только домом. К условно движимому имуществу из щегла в клетке и полосатого, в край обленившегося кота прилагалась очень даже подвижная двухлетняя дочка, которой требовался постоянный присмотр и прикорм не менее пяти раз в сутки. Поэтому по дороге домой инженер Грант по зрелому размышлению пришёл к выводу, что в данных обстоятельствах полноценно похозяйствовать у него не получиться. На мануфактуре как раз начинался долгожданный этап окончательной отладки ткацких станков. Так что ближайшую неделю-две инженеру предстояло безвылазно провести в цехах, появляясь дома для поспать и покушать. И как в таких условиях следить за дочерью?

С ним безоговорочно согласилась Лукерья, которая с порога вручила отцу расхныкавшуюся Астрид, выслушала его доводы и постановила: «Под ногами только не мешайтесь, я сама всё сделаю», — и убежала готовить ужин. По всему выходило, что помощница тоже была очень расстроена внезапным отъездом хозяйки.

Грант послушно не стал мешаться и ушёл в детскую, где вместе с дочерью приступил к выполнению второй части прощальных наставлений: «Не скучайте там без меня». Получалось неплохо. Повеселевшая Астрид с папиной помощью увлечённо строила башни из кубиков. Да и в целом вечер прошёл очень мирно и плодотворно.

Наутро, позавтракав приготовленными Лукерьей вкусными, но, как ему показалось, какими-то не такими пирожками, Грант ушёл на мануфактуру. Там ему на протяжении пяти дней не давали скучать коллеги и подчинённые: когда любимые, а когда и безответственные. Дома он появлялся глубокой ночью, уходил засветло, дочь видел пару раз урывками. Но она в это время уже спала и на общение с ним была не пригодна.

И вроде бы всё было как всегда, он не в первый раз пропадал на работе, но уже на второй день Грант стал замечать, что, несмотря на всю увлекательность и сложность процесса, ему приходится прилагать определённые усилия, чтобы сосредоточиться на деле. Потом ему стали мешать громкие крики рабочих или мельтешение под ногами мальчишек-халатников [1]. Дальше — хуже. Он словно вернулся на несколько месяцев назад, когда его раздражало абсолютно всё. Хорошо, хоть голова больше не болела. А ещё он стал невнимательным, всё чаще погружался в собственные мысли.

Первым на это обратил внимание старшина мастеровых Антю́пка. Как-то раз, во время послеобеденного чаёвничания он подсел к Гранту и заметил:

— Чёй-то ты мне не нравишься, милсдарь анжанер. Дело ой как спорится, а ты заместо радости смурной ходишь. Неужто случилось чаво?

— Энкут [2]. Всё хорошо, Захар Вардеич. Просто на душе маетно.

— Из-за хозяйки, небось, — предположил старшина. — Эт быват. Я, помнится, по молодости часто от супружницы на заработки уезжал. И хучь у неё но́ров уже тогда был не сахарный, а всё равно. Скучал по ей. Своя ж баба, родная.

Грант не успел ничего возразить на эту мудрость. И всё потому, что Лукерья, уставшая от капризов Астрид, не выдержала и привела девочку пред отцовы очи. Дочери в цехах понравилось. Поначалу соскучившаяся Астрид вцепилась в отца и не была готова спускаться с его рук, но потом осмелела и выразила неоднозначное желание остаться играть в этом замечательном месте. Что не удивительно. Дома уже который день одна суровая Луша, с нею особо не повредничаешь, а тут и папа, и ласковые тёти вкусным угощают, и сильные дяди на руках качают, и много всего интересного. Но как бы весело ей не было, ткацкая мануфактура не место для таких маленьких и славных девочек. Поэтому, несмотря на громкое возмущение де́лицы [3] Грант, она была со всеми почестями возвращена Лукерье и препровождена домой.

После общения с дочерью Грант взбодрился и со свежими силами приступил к работе. А замечание Антюпки заставило его провести ревизию собственных переживаний и признать, что причина его душевного раздрая кроется не в привычном (вот не надо себя обманывать — любимом) хаосе готовящейся к открытию мануфактуры, а в опустевшем без хозяйки доме. К тому же из столицы до сих пор не было известий: как доехала, скоро ли вернётся.

Но, хвала Рокке [4], характер у Гранта был упрямый, ум цепкий, он не был приучен бояться трудностей и решал возникающие проблемы последовательно, не отвлекаясь на мелочи. Поэтому волевым решением он запретил себе дурные мысли и сосредоточился на текущем деле, благо заняться было чем. Его настрой не прошёл мимо внимания рабочего люда, и общее дело понеслось вперёд с утроенной скоростью. Потому что все на мануфактуре уже знали, насколько у них требовательный и дотошный инженер. А уж если тот настроился на трудовые подвиги…

Отчим воспитал у Гранта ответственное отношение к выполняемому делу. Из-за этого молодой инженер не позволял себе долгие раскачивания в начале смены и не уходил с мануфактуры сегодня, если задачу можно решить в течение нескольких минут после окончания трудового дня. Главное не увлечься и не задержаться при этом на пару-тройку часов.

Поначалу такой подход к делу был непривычен для рабочих, которые до этого чаще всего трудились на производстве, недалеко ушедшем от кустарного. Как Грант понял из объяснений всё того же старшины Антюпки, испокон веков местное население кормилось с проходящих во время летней навигации по реке Калюжке торговых караванов. А иные мужики иногда вообще на несколько лет уходили на заработки в чужие города. И всё из-за того, что окрестные земли, хоть и были насыщены магическими линиями, но без толкового мага оставались худородными. Недавний их владелец, поместный слави́н [5] Нащокин, был человеком пустым, ничего собой не представлял и не имел обыкновения заботиться ни о землях своих, ни о людях, на них проживающих. Поэтому мужикам Большой Качи и Малой Качейки, двух небольших городков, стоящих на противоположных берегах реки, приходилось только мечтать о постоянном заработке.

Всё изменилось пять лет назад, когда Владетельный кнез [6] Брячислав Годунович из рода Ереневичей приобрёл у вдовы Нащокина эти земли, расположенные на слиянии двух величайших рек западных земель: Калюжки и Мы́сьи.

Надо отметить, что после этого жизнь в Большой Каче и Малой Качейке кардинально изменилась. За несколько лет деньги кнеза и должное радение управляющего его делами превратили захудалые поселения в стабильно развивающиеся. А построенная в рекордные сроки ветка железной дороги обеспечила прямую связь с уездным городом и столицей. Теперь до Белой Е́гницы было чуть более суток пути. Воспрянувшие качаевцы, вместе с качеевцами ежедневно возносили хвалитины Владетельному кнезу Брячиславу свет Годуновичу, и упорно осваивали нелегкое ремесло наёмных рабочих на многочисленных открывающихся производствах, среди которых личная мануфактура Его Сиятельства была самым желанным, хоть и труднодоступным местом работы.

Почти полгода назад Элайджа Грант вместе с семьёй обосновался в Большой Каче и намеревался приложить все силы, чтобы оправдать доверие Владетельного кнеза, который лично предложил старательному, но молодому инженеру из соседнего Касгарда контракт. Модернизация, а правильнее будет сказать, полная перестройка и переоборудование выкупленной по случаю ткацкой мануфактуры, получившей звучное название «Звягольская», несмотря на всё могущество кнеза, шла со скрипом. В один момент даже казалось, что ни часов в сутках, ни рабочих рук не хватит, чтобы выполнить всё запланированное в срок. К техническим трудностям инженер Грант был готов и примерно знал, как будет с ними справляться. А вот прежде мифический, знакомый по скучным лекциям человеческий фактор стал для него неприятной неожиданностью.

С первых дней население обеих Кач ошарашивало его непривычными вывертами местного менталитета. Грант привык, что в родном Касгарде, как и в столице Алдарии, работники на мануфактурах ответственные, дорожат своим и чужим временем. И что при приёме отдают предпочтение хорошо обученным людям.

Здесь же всё, всё было не так. Более расслабленные качаевцы на пару с качеевцами привыкли полагаться на честное слово друг друга, а не на букву договора. И больше доверяли личным качествам человека, чем его рабочим навыкам, которыми, по его мнению, они практически не обладали, да и неоткуда тем было взяться. К тому же Грант долго не мог привыкнуть к нежеланию рабочих следовать чёткому указанию: «Не лезь, куда не просят». Его безмерно удивляло, когда здоровые мужики вели себя как любопытные малые дети. С такой же непосредственностью могли оставить своё рабочее место без присмотра, чтобы поглядеть на что-то новое, а то и попробовать на этом поработать. Но в то же время ему импонировало их любопытство и стремление к новым знаниям.

Ещё следовало учитывать просто неистребимую страсть к соблюдению многочисленных, часто противоречащий друг другу примет (что было хорошо для качаевца, сулило беду качеевцу). Предзнаменования имелись буквально на каждый чих и делали местных жителей невероятно суеверными.

Инженер Грант после долгих размышлений, также благодаря одной подсказке, не стал обстругивать ежа [7] и призвал на помощь опыт воспитания двух шустрых, любящих спорить и соревноваться по любому поводу младших братьев и свою, как оказалось, богатую фантазию. Ему повезло, что подчинённые не меньше его были заинтересованы в успешном рабочем процессе и дорожили своими местами едва ли не сильнее заграничного специалиста. А его непростой характер и серьёзный подход к общему делу помог завоевать их уважение. Пусть и не сразу.

К тому же налаживание отношений с самого начала осложнилось одним, как на тот момент казалось Гранту, непреодолимым обстоятельством. По приезде в Большую Качу он обнаружил, что не понимает язык, на котором разговаривает с ним местный простой люд. И это при том, что алдарским он владел сносно: в Высшей технической школе Пе́львё его преподавание было лучшим в Касгарде, к тому же некоторые лекции шли на этом языке. Грант легко общался с коллегами по Звягольской мануфактуре и на техническом, и на бытовом алдарском, испытывая небольшие затруднения лишь в понимании быстрой речи энергичного архитектора. А вот разобраться в сказанном на местном диалекте ему не хватало ни собственных знаний, ни словарного запаса переводного амулета, на всякий случай приобретённого в столице.

Так что учиться понимать друг друга пришлось обеим сторонам. Когда со словарём, а когда и с помощью доброго матерного слова, которое на удивление не требовало перевода и заменяло порой несколько фраз.

Немалую помощь в установлении взаимопонимания оказал старшина мануфактуры Захар Антюпка, Вардеев сын, с которым у Гранта, несмотря на солидную разницу в возрасте и мировоззрении, установились не только хорошие рабочие, но и, пожалуй, дружеские отношения. Тот даже настоял, чтобы инженер звал его на местный манер Вардеичем. В молодости Антюпка долгое время провёл на заработках не только в пограничной Пылве, где и нахватался касгардского языка, но и в уездном городе Позо́вичи, где подвизался на прядильной мануфактуре. Толмач из него вышел усердный, хотя и своеобразный.

Со временем Грант всё реже обращался к его услугам и начал получать удовольствие от простого общения со старшиной. Поговорить Вардеич любил, его не всякая трындычиха могла переболтать, но с «головастым анжанером» предпочитал общаться по делу. Особенно, если разговор касался новой магической машинерии и всего с этим связанного. А енто што? А как работает? А пошто именно так? Вопросы из него сыпались, как зимняя корюшка из сачка, а Элайджа невозмутимо (спасибо братьям за тренировку терпения) отвечал. Потому что понимал, если Антюпка в чём разберётся, то можно не беспокоиться: другим он всё разъяснит верно, словами, доступными для их понимания. А уж как он за рабочими следил, как требовал с них уважения к ткацким станкам и прочему оборудованию. Суровое инженерное сердце Гранта радовалось при виде такого отношения.

А во время послеобеденного чаёвничания, когда Антюпка отводил душу и под настроение травил неиссякаемые забавные анекдоты, Элайджа «брал уроки» местного просторечного. Рассказы старшины всегда начинались словами: «А вот послухайте, что с одним мужичком одна́ть случилося». И не важно, делился ли он своим богатым жизненным опытом, или это на самом деле были истории его случайных знакомцев, главное, чтобы слушатели заливались смехом. Вначале Элайджа понимал с пятого на десятое, но со временем приноровился и начал получать удовольствие. Этот дар рассказчика унаследовала внучка Антюпки, девчонка бойкая и словоохотливая. Она иногда присматривала за Астрид и всегда делилась местными новостями, которые существенно отличались от официальных версий в газетах.

Грант и не заметил, как за прошедшие полгода эти странные, непостижимые вначале люди стали близкими и понятными. Как ему понравился этот небольшой и на вид спокойный город с его тайнами и суевериями. Как исподволь поменялся он сам.

И всё чаще за прошедшую неделю, прогуливаясь в конце рабочей смены по цехам мануфактуры с проверкой, или обсуждая с энергетиком подготовку тестового запуска станков, он испытывал заслуженную гордость из-за проделанной работы. И ловил себя на мысли, что для полного счастья ему не хватает всего ничего. Чтобы любимая поскорее вернулась. Хотелось обсудить всё произошедшее за эти пять дней и шестнадцать часов (минуты не в счёт), узнать, что она об этом думает. Иногда её взгляд на вещи удивлял и заставлял задуматься.

Гранта даже не порадовал неожиданный (впервые за два месяца) полноценный выходной. В цехах он успешно отвлекался на многочисленные дела или разговоры, но днём, в тишине дома ему остро не хватало её присутствия. И если короткие ночные и утренние часы, на фоне безмерной усталости Элайджа не успевал задуматься, то уже к обеду он был готов по собственной инициативе сбежать на родную мануфактуру. Одному было скучно и маетно, от этого чувства не спасала даже оккупировавшая внимание отца Астрид. Она вцепилась в него цепкой обезьянкой и при попытке снять её поднимала рёв, достойный пожарной сирене. Соскучившийся Грант с радостью провозился с нею до обеда, но позже озадачился вопросом: что делать?

Поразмыслив, Элайджа решил, что Лукерья заслуживает отдыха, а дочку стоит выгулять, благо погоды были чудесные. Он усадил Астрид на салазки и направился в сторону набережной, вверив свою дорогу Рокке с тайной надеждой: вдруг кто из знакомцев окликнет и в гости пригласит. Чем ещё ему нравились жители Кач, так это добродушием и гостеприимством.

Богиня привела их к дому старейшины. Антюпка сидел на крыльце в компании лениво жмурящегося на яркое весеннее солнце лопоухого щенка. Радостно взвизгнувшая Астрид потребовала немедленного знакомства, и Грант с облегчением отпустил дочь — на ближайшие полчаса она нейтрализована. Бойкий щенок не скоро попадётся в её цепкие руки, главное следить, чтобы ребёнок не упал и не был покусан. К тому же его опасения развеял Антюпка:

— Пущай дитё поиграится, не боись. Щеня ентот от проверенной суки, их породу завсегда для нянек использовали, ни в жисть кого малого не покусаит.

Прибежавшая на зов внучка осталась следить за игрой девочки и щенка, а инженер со старшиной уселись на кухне чаёвничать. Чем ещё нравился Антюпка Гранту, так это умением уютно молчать, хотя в этом сложно было заподозрить говорливого мужчину. Так отчего не послушать тишину в хорошей компании: ведь все важные вещи за целую неделю были обговорены на сто рядов.

И только Грант собрался поинтересоваться у Антюпки, созрели ли настойки по новым рецептам (старшина держал самогонный аппарат и любил под настроение поэкспериментировать), как с улицы послышался голос, который выспрашивал, здесь ли инженер. Выглянувший в окно Антюпка заметил:

— От ведь, опять ентот малец. И чавой тебе надоть? — выкрикнул он в открытую форточку.

— Инженера позови, записка ему.

— А кукиш с маслом не нать? В дом заходь, не будет анжанер по твому требованию вскакивать.

Грант забирал сложенный особым образом листок с нарастающим беспокойством: в последнее время этот адресат хорошими вестями не радовал. Посыльный и старшина с удивлением наблюдали, как, по мере прочтения, из лица мужчины уходили краски. Учитывая его природную смуглость, ему явно принесли плохую, а может даже и ужасную новость.

— Са́ска вла [8]…

— Чавой случилось-то? Данилыч, ты чево с лица спал? А можа наливочки?!

— Не надо, не стоит, — остановил захлопотавшего старшину Грант и после недолгой паузы ответил, с трудом подбирая слова. — Это по поводу жены… Она…

— Шо? Опять?!

[1] Халатники – мальчишки, поступившие на обучение к мастеровым

[2] Нет (касг.)

[3] Дели́ца – обращение к незнатной незамужней девушке в Алдарии

[4] Рокка – богиня судьбы и предназначения в касгардском пантеоне

[5] Поместный слави́н – наследственный титул дворянина в Алдарии. Его обладатели не могут похвастаться безупречной или длинной родословной, а также большим богатством, но имеют личные земли, с которых и кормятся

[6] Владетельный кнез – старший член правящей семьи с личными землями, не имеющий права на престол

[7] Аналог поговорки «Горбатого не переделаешь»

[8] Касгардская фраза для выражения удивления, недоумения, испуга. Что-то вроде: вот же, ну ничего себе.

Глава 2. Неожиданный сюрприз

За четыре месяца до этого

Комната, в которой Грант ожидал урядника, была маленькой и холодной. Сырой, затхлый запах и захламлённость разнокалиберной мебелью делала её больше похожей на кладовку, чем на помещение для посетителей. Грант уже был в управе, когда регистрировал приезд семьи в Большую Качу, и помнил, как ждал встречи с главой в другом месте. А ещё он задавался вопросом, почему с ним не может побеседовать городовой или околоточный, или кто тут помогает найти людей. Не урядник же?..

Сегодня Грант вернулся с мануфактуры намного позже обычного, но на это у него была уважительная причина: он спешно готовил сюрприз для своих любимых женщин. К удивлению, дом встретил его темнотой, а после включения света, и пустотой. Ни жены, ни дочери, на столе записка, написанная неровным почерком Герды.

Грант смутно помнил, как вчитывался в скачущие перед глазами строчки. Пытался осознать их смысл, но нарастающая, свербящая головная боль не давала сосредоточиться. Она привычно вгрызалась в глаза, долбила усердным дятлом в виски. Элайджа знал: надо переждать пару минут, и первый приступ ослабнет. Но для этого необходимо приложить усилия, чтобы расслабиться и размеренно дышать. А у него не получалось. Преодолевая невесть откуда взявшуюся противную тошноту, он поднялся на второй этаж, в комнату жены. Полюбовался на картину спешных сборов. В детскую вроде бы тоже заходил. Всё остальное отложилось в памяти мешаниной образов: вечерние заснеженные улицы, какие-то люди, ржание лошадей, собаки. Да, собаки тоже были. Лаяли.

В управе первый попавшийся на глаза жандарм вначале попытался отбиться от вцепившегося в него Гранта, но всё же выслушал его рассказ, о чём-то спросил, что-то говорил, но Элайджа едва различал чужой голос через шум в ушах. Поэтому, не добившись от инженера ничего внятного, жандарм отвёл его в эту комнату и сбежал за урядником.

Ощущение утекающего драгоценного времени не давало Гранту спокойно ждать. Он пару раз порывался выйти и даже выглянул в безлюдный коридор, но побоялся разминуться с обещанным главой. К этому времени у него в голове немного прояснилось, боль откатилась к привычному, вполне терпимому уровню. К тому же колченогий стул, на который он с размаху уселся, помог обрести потерянное душевное равновесие. Немало этому поспособствовало и собственное отражение в окне.

Из узорной рамы на него взирало взъерошенное нечто, с диким оскалом, горящими глазами и торчащими в разные стороны вихрами мокрых волос. Только строгий костюм-тройка с рубашкой делал его отдалённо похожим на человека. Но, если бы не он, то Грант (в его нынешнем состоянии) вполне мог послужить учебным пособием на лекции «Дикие нравы туземных жителей Арнавары [1]. Правда и вымыслы об их звериной ипостаси».

Легенда о способности арнаварцев к оборотничеству давно была развеяна учёными, которые нашли заумное объяснение и для вспыхивающей огнём радужки, обосновав связью с эмоциональным состоянием, и для непривычно удлинённых, на манер звериных, верхних клыков. Но предрассудки, прочно пустившие корни в человеческие умы, были неискоренимы, и юный Элайджа в полной мере познал на себе их силу. Со временем стало полегче, особенно после того, как отчим научил его не только следить за выражением лица, но и контролировать испытываемые эмоции. А когда Герда ходила в тягости, он в тайне молился великой Пряхе, чтобы его ребёнок не унаследовал специфических черт неведомо как оказавшихся на Эгее [2] предков-арнаварцев. Хвала богине, дочь родилась копией матери — типичной уроженки Касгарда — светловолосой и белокожей. Но с отцовскими золотисто-карими глазами.

На этот раз он без особых проблем выровнял дыхание. И уже через несколько минут из мутного стеклянного зеркала на него смотрел спокойный, а спустя пару движений выуженной из кармана расчёски — благопристойный вёкр [3]. И пускай на сюртуке небольшие пятна, да и ботинки следует почистить. Наученный горьким жизненным опытом Грант знал: на это никто не обратит пристального внимания. Все будут разглядывать его экзотическую внешность, а значит, что выражение лица должно быть правильным, цивилизованным. Всё же легче пережить умеренное чужое любопытство к твоей наружности, чем выслушивать истеричные вопли случайно испугавшегося прохожего и объяснять служителям правопорядка, что ты всего-навсего улыбнулся по причине хорошего настроения, а не угрожал убить несчастного с особой жестокостью.

Как будто дождавшись этого момента, дверь распахнулась, явив крепкого мужчину в поношенной уставной форме: урядника Большой Качи Валерана Баженовича Ты́рта. Он смерил Гранта усталым взглядом, одним кивком головы ответил на его приветствие, а другим пригласил следовать за ним.

В кабинете урядника обнаружился молодой мужчина. Он не обратил на вошедших внимания по причине своей занятости. Незнакомец дремал сидя на стуле, уткнувшись подбородком в грудь, руки свёрнуты кренделем, а ноги вытянуты, привлекая внимание к грязным сапогам. Грант невольно бросил взгляд в поисках следов. Но пол был чистым.

Сохраняющий молчание Тырта на мгновение замер, но быстро ожил, жестом указал Гранту на свободный стул и подошёл к этажерке у окна. Наполнил содержимым глиняного кувшина стакан и, запрокинув голову, медленно, ритмично двигая кадыком, опустошил его. Еле слышно крякнул, вытер большим пальцем намокшие усы и, заметив что-то во взгляде инженера, наполнил ещё один стакан и протянул его. Грант поблагодарил, с подозрением понюхал поднесённое (на его памяти местные таким образом самогонку хлестали), но это была простая вода. Он неспешно сделал пару глотков, смягчая пересохшее горло, и отставил сосуд на этажерку.

Усевшийся за стол Тырта всё это время с нечитаемым выражением лица разглядывал второго посетителя и по-прежнему безмолвствовал. Грант воспользовался паузой, чтобы воскресить в памяти, как следует обращаться к главе управы.

— Ваше благородие, я уже говорил встреченному… жандарму, что намерен просить помощи в поиске информации о жене и дочери моих.

Урядник ничего не ответил, а звук чужого голоса разбудил незнакомца. Он встряхнулся, растёр ладонями лицо, с интересом оглядел Гранта и на военный манер поприветствовал его, прикоснувшись двумя пальцами к виску. При взгляде на главу подхватился, выпрямился на стуле и с виноватым видом и невероятно душевной улыбкой признался:

— А я тут уснул, пока вас дожидался, Валеран Баженович.

Неразговорчивый урядник хмыкнул, кивнул головой, не спеша достал из ящика стола лист писчей бумаги и самописку, активировал перо и, приподняв брови домиком, взглянул на Гранта. Тот непонимающе посмотрел в ответ, как бы намекая, что не смог расшифровать пантомиму. Самописка еле заметно покачивалась над бумагой, под её кончиком набухало пятно чернил. Скривившийся Тырта вздохнул, сморщился и выдал хриплым, еле слышным голосом:

— Имя, возраст, право состояния, когда и при каких обстоятельствах жену с дочерью потерял.

Грант покосился на непредставленного соседа, потом посмотрел на урядника, но тот подозрительно увлечённо копался в ящике стола и видеть вопросительный взгляд инженера не мог.

— Прошу простить меня, — решил проявить инициативу Грант, — но я не расслышал вашего представления. Как к вам обращаться?

— Скрябин Богдан Славич, признанный ветвени́н [4] рода Старицких, особый розыскарь тайной палаты малого приказа Его Сиятельства Владетельного кнеза Брячислава Годуновича к вашим услугам, — с доверительной интонацией представился незнакомец и жестом остановил поднимающегося со своего места инженера. — Прошу простить мою невольную неучтивость, делар[5] Грант.

— Ваше Превосходительство, я…

— Прошу вас сердечно, обращайтесь ко мне Ваше Наследие, — вежливо перебили Гранта. — Пожалуйста, не сочтите за труд, я здесь, так сказать, неофициально.

Немного ошеломлённый услышанным инженер заметил, как Валеран Боженович непроизвольно скривился. Но последующий звук открывающейся двери вызвал на его лице явную радость. В кабинет быстрой и какой-то дёрганной походкой вошёл щуплый немолодой жандарм с пол-литровой кружкой в руке, распространяя благоухание малины и мёда. Через его локоть, на манер полотенца, был перекинут толстый вязаный шарф. Подчинённый вручил начальнику лекарство и принялся суетливо заматывать крепкую шею урядника шарфом, ухитряясь при этом что-то нашёптывать ему на ухо. Тырта благосклонно принял ухаживания добровольной сиделки. Он с видимым наслаждением пил принесённое лекарство, кивал на услышанное, хмыкал и время от времени поглядывал на сидящих по другую сторону стола мужчин. На инженера — заинтересовано, на особого розыскаря — с раздражением. Уже неделю столичный гость мешался под ногами и ничего толком не объяснял. А игнорировать представителя тайной службы Его Сиятельства не получалось, хотя и очень хотелось.

Грант с трудом дождался ухода жандарма и повторной команды урядника, отданной ожившим после лечения голосом. Как бы ему не хотелось поторопить служителей закона с поисками Герды и Астрид, он понимал, что ради него никто не будет пренебрегать правилами. Поэтому он невольно откашлялся, мысленно поморщился (проклятая головная боль решила, что он достаточно от неё отдохнул) и начал излагать уряднику, как единственному в кабинете «официальному» представителю закона и порядка сведения, которые были хорошо тому известны:

— Элайджа Грант, тридцати полных лет, подданный Касгарда, родился в тысячу семьсот восемьдесят девятом… — мужчина прервался, понимая, что неправильно назвал дату, и уточнил: — В пять тысяч двести двадцать третьем году от сотворения мира по алдарскому исчислению. Инженер по ткацкому оборудованию на мануфактуре «Звягольской», прибыл с семьёй по приглашению Его Сиятельства Владетельного кнеза Брячислава Годуновича из рода Ереневичей. Живу в Большой Каче на улице Сошная, в доме за номером двадцать. Женат на Герде Грант, в девичестве Вю́скё, двадцати двух лет полных, имею от неё дочь Астрид, двух лет, неполных. — Голос инженера с каждой фразой обретал силу. Как и все касдарцы, мужчина произносил звук «Р» с утробной хрипотцой, превращая его в рычащий «ГРХ», который очень органично ложился на его низкий голос. — Сегодня вечером пришёл домой в двадцать часов ровно, но ни жены, ни дочери не обнаружил. Нашёл на столе записку.

— Записку? Как интересно, — изумился Его Наследие.

— Прошу простить меня, — после паузы невозмутимо поинтересовался у главы Грант, чуть повернув при этом голову в сторону некстати встрявшего инкогнито. — Могу я продолжить?

Сторонний наблюдатель (если бы таковой присутствовал в кабинете) без проблем различил в надрывном кашле урядника Тырта нотки лёгкого злорадного удовлетворения. Эмоциональная холодность и сдержанность инженера уже стала притчей во языцех, и в этом разговоре глава ставил на заграничного специалиста, которого считал вроде как и своим, в отличие от незваного столичного гостя.

— Это вы меня простите великодушно, делар Грант, — напоказ прикоснувшись кончиками пальцев к губам, покаялся велис [6] Скрябин. — Конечно же, продолжайте.

— Я нашёл на столе записку, написанную рукой жены моей. В оной она извещала, что вынуждена покинуть Большие Качи.

— Простите, делар Грант, — в очередной раз раздался полный учтивости голос Его Наследия. — Но как вы можете в такой уверенностью утверждать, который был час?

— В доме часы с музыкой. Когда я зашёл, они играли.

— А какой фирмы, не подскажете? Просто я как раз раздумываю над подарком своему уважаемому батюшке.

— Работа старого мастера. Его уже нет в живых давно, а учеников он не оставил.

— Ах, как жалко. А отчего так поздно домой возвратились? — не останавливался неугомонный велис Скрябин. — По словам почтенного Остани Златовича, вы покинули цеха мануфактуры в пять часов пополудни. Или он ошибся?

— Энкут. Вёкр управляющий не ошибся. Я действительно покинул мануфактуру в семнадцать часов. После того, как стало известно о перерыве в работе по причине недельной задержки прихода необходимого оборудования из столицы. И, предупреждая ваш возможный вопрос. — Грант изо всех сил старался не показывать раздражение из-за непонятного любопытства, но оно с лёгкостью прорывалось в голос рычанием. — Всё это время я провёл в Вышгороде. Вначале я приобрёл билеты на представление, на завтрашнюю премьеру в театр. Потом я направился в гостиницу «Гордость Алдарии» и снял там семейный номер с пропитанием, на трое суток. Также я посетил кофейню вёкры Росиной на главной площади. Там я сделал заказ на пирог праздничный, по касгардскому рецепту. В лавке ювелира «Балтич и сыновья» я уточнил готовность подарка для жены на празднование Перелома года. А если быть точным — браслет из золота с двадцатью рубинами. Как вам известно, через день в Касгарде будут отмечать смену летоисчисления. Поэтому я решил воспользоваться внезапным перерывом в работе и устроить для жены и дочери сюрприз. Меня в этом сопровождал извозчик кобылы Онфим, вы можете подтвердить у него эти сведения. Чеки на оплату я могу предъявить, но для этого я попрошу Ваше благородие дать распоряжение, чтобы мне вернули пальто. Бумажник лежит в кармане.

Гранту стоило неимоверных усилий удерживать на лице маску адекватного человека. Он даже не вполне понимал, о чём говорит. В голове, сжатой тисками боли, вместе с тяжёлым пульсом билась мысль: «Не сорвись, не сорвись». Поэтому он не сразу понял, что ему толкует урядник, в такие моменты человеческие голоса становились для него невнятным шумом.

— Прошу простить?

— Я говорю, предоставить пальто никак не можем. Вы без него в управу пришли. А Онфима уже опросили. Он сам явился, как увидал, что вы раздетым по улице бегаете. Уточнить решил, не случилось ли чего. Так что да, — впервые за вечер Тырта напрямую посмотрел на столичного гостя, — всё, как делар Грант нам рассказал, так и было.

— Как интересно, — отозвался велис Скрябин.

В повисшей тишине размеренно поскрипывала магическая самописка, и от этого звука Гранту хотелось поморщиться.

— Ну что ж, раз этот момент прояснили, то можем вернуться к причине вашего обращения. Поправьте меня, если я не прав, делар Грант. Ваша жена в записке сообщила, что уехала из города? Вы уверены? Может в гости к кому ушла, а вы не так поняли… И нет никакой причины для беспокойства.

Бодрый голос Его Наследия вызывал у Гранта глухое раздражение. И его показное сочувствие. И даже нарочито благожелательная улыбка не спасала ситуацию. Инженер из последних сил сохранял спокойствие, надеясь скрыть, как его задели эти обвинения, и не обратил внимания на встрепенувшегося хищной птицей велиса Скрябина.

— Она именно что уехала, а я именно поэтому обратился в управу. Сам я покинуть Большие Качи не имею права до окончания контракта, но ведь я мог заранее её путешествие организовать. А тут непонятная мне срочность, и супруга в записке не пояснила ничего. Я хотел попросить содействия, чтобы супругу и дочь моих встретили на вокзале в столице. Помогли устроиться. И выяснили, что произошло, по возможности.

— Да, случиться могло всякое. А кстати, отчего вы думаете, что супруга ваша с дочерью в столицу направились?

— А куда ещё? Она только в столице и была, ведь мы жили там. К тому же им необходимо обратиться в посольство. Без печати в документах на прямой поезд до Пельвё билеты не купить.

— Тогда надо дать срочную телеграмму в посольство Касгарда, и я уверен, что там не откажут в помощи. Ведь паспорт делары Грант всё это время оставался у неё на руках? — обратился розыскарь к уряднику.

— Всё так, — скрипуче подтвердил Тырта.

— Вот видите, почти нет причин для беспокойства. Ваша супруга сразу с вокзала может поехать в посольство и попросить помощи, как подданная Касгарда, — воодушевлённо вещал велис Скрябин, не обращая внимание на оцепеневшего Гранта. — Но, поиск может затрудниться, если она отправится в гостиницу или надумает воспользоваться частным гостеприимством. Например, её может приютить подруга.

— У неё нет подруг в столице.

— Как нет, а делара Уле Бжезич? У них установились очень тёплые отношения. Более того, они регулярно переписывались после отъезда делары Грант. А ещё вашу супругу с радостью примет делара Ане Шимоновиц. Она с мужем очень удачно на днях вернулись в столицу. У них, знаете ли, очень милая семейная традиция: по нескольку месяцев живут то в Белой Егнице, то на родине мужа, в Страцовии. Всё же пан Йенсу Шимоновиц широких взглядов человек, раз позволяет наследнику так много времени проводить в нашем кнезенстве.

— К чему все эти разговоры, и как это поможет найти жену и дочь моих? — не выдержал Элайджа и ледяным голосом осадил поток чужого красноречия.

— Сложно сказать, делар Грант, — сухо ответил розыскарь, меняясь в лице. — Хотя, вам не помешает ещё кое-что узнать. Сегодня вечером, вскоре после вашего ухода на мануфактуре произошёл пожар на складах, где хранятся энергетические кристаллы. Хвала Пращурам, обошлось без жертв. Делар Страхов очень удачно отдал приказ отпустить рабочих пораньше. А ещё по странному стечению обстоятельств энергетик мануфактуры, делар Ершов за пару часов до этого распорядился перевезти большую часть поддонов с заготовками в другое помещение. Когда я поинтересовался, отчего он так поступил, Добрыня Младович признался, что это вы его надоумили.

— Верно, — после долгой паузы ответил Грант. Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза в тщетной попытке выровнять дыхание. — Но это решение одобрил также архитектор, вёкр Лугов. Прежнее место хранения было выбрано неудачно. Новый путь подвоза короче и удобнее.

— Как интересно, а мне этого не объяснили.

— Просто, вы не знали, о чём надо спрашивать или не сочли нужным уточнить, — не удержался от колкости Грант и с удовольствием отметил, как дёрнулась щека велиса Скрябина.

— Я надеюсь, вы уже догадались, что поспешное исчезновение вашей супруги с дочерью именно этим вечером выглядит невероятно подозрительно. Особенно учитывая её дружеские связи не только с женой торгового представителя Союза Вольных земель, но и с невесткой богатейшего члена их правительства, и по совместительству основного иностранного конкурента Его Сиятельства Брячислава Годуновича. Вот лично мне кажется, что жена касгардского инженера не может входить в круг близких подруг таких особ. — Велис Скрябин замолчал, предоставляя Гранту возможность возразить, но тот впервые за весь вечер пристально смотрел на него, не произнося ни слова. — Но всё предстаёт совсем в другом свете, если речь идёт о супруге инженере, который отвечает за установку оборудования на личной мануфактуре Его Сиятельства. Ведь женщины так любят обсуждать своих детей, своих мужей. Кто знает, о чём она говорила со своими подругами за чашкой чая. Вполне возможно, что могла похвастаться чем-то или пожаловаться. С подробностями, которые случайно узнала от мужа. Или, не приведи Пращур, увезла с собой в столицу, вдруг бумаги какие важные. Ведь многим не по нраву задумка Владетельного кнеза. Эта мануфактура станет передовым производством не только у нас в кнезенстве, но и, пожалуй, во всем мире. А это означает, что очень многие производителя тканей могут в ближайшие годы разориться. Как мелкие цеха, так и крупные.

— С вашего позволения, Ваше Наследие, последний аргумент несостоятелен, — усталым голосом возразил Грант. — Но так как это касается информации, доступ к которой может предоставить Его Сиятельство, я не буду вас в нём разубеждать. А что касается моей жены, — с явным трудом продолжил рассказ побледневший (или это показалось уряднику) инженер. — Я подтверждаю, что неоднократно на протяжении шести месяцев, которые мы проживали в столице, Герда общалась с упомянутыми вами особами. Но подругами её они не являются, скорее поверхностными знакомицами. Я хорошо знаю мою жену. Она милая, но немного стеснительная. А по причине отсутствия надлежащего образования, ей ближе дамские клубы по интересам, чем высшего света салоны. А те два письма от вёкры Бжезич я читал. В них она просила Герду уточнить для неё кое-какие сведения о гостиницах в Вышгороде. В путеводителях не всегда содержится достоверная информация.

— Вы так доверяете своей супруге? — со значением произнёс велис Скрябин.

— Я всего лишь не создаю для неё условий искушения. Я слишком ценю мою семью. И осознаю всю важность порученной мне работы, — Грант не удержался и вытер платком испарину со лба, ему всё хуже получалось контролировать себя. — Именно поэтому я без сомнений и колебаний принёс Владетельному кнезу целовальную клятву при подписании контракта. Благодаря которой, я не в состоянии ни с кем иным, кроме как с такими же целовальниками, и то, по прямому распоряжению Его Сиятельства, обсуждать дела мануфактуры. Ни письменно, ни в личном разговоре. К тому же мне по контракту запрещено хранить бумаги или чертежи в доме. Для этого есть особый артефакт в кабинете управляющего. А жена моя не только на мануфактуре ни разу не бывала, но и не обладает навыками взлома магических хранов. Поэтому, если даже какие-то лица вознамерились использовать её, это было пустое дело. Она даже в общих чертах не имеет представления, чем именно я занят.

По реакции на слова инженера было понятно, что ни урядник, ни велис Скрябин не знали о целовальной клятве, принесённой Грантом. И если Валеран Боженович выглядел довольным, то для розыскаря это стало неожиданностью. Мужчины какое-то время помолчали. Глава отвлёкся на разглядывание магической карты города, на которой мигали разноцветные огни, Его Наследие любовался своими сапогами, Грант молил Пряху дать ему сил, чтобы не сорваться. К уже привычным для него симптомам присоединилось лихорадочно бьющееся в горле сердце. Из-за этого он не мог полноценно дышать, к тому же вернулась тошнота. Надо было протянуть руку и взять стакан с водой, но Элайджа не был уверен в своих силах, а просить, чтобы подали, не хотел.

— Делар Грант, в сложившихся обстоятельствах я обязан провести в вашем доме обыск. А для начала попрошу вас предъявить записку, которую оставила ваша супруга, — пробился сквозь шум в ушах голос розыскаря.

Элайджа с трудом достал из кармана смятый лист. Но не отдал его протянувшему руку велису Скрябину, а развернул и стал перечитывать.

С каждым прочитанным словом до его сознания с предельной ясностью доходило, о чем именно извещала его жена. До этого момента Элайджа был уверен, что Герда покинула Большую Качу вместе с дочерью. Он решил, что в его отсутствие пришло известие из Пельвё (матушка Герды тяжело и продолжительно болела), и жена уехала, не поговорив с ним, чтобы успеть вернуться домой, пока границу не закрыли на время праздников. Его сбила с толку первая фраза: «Я не могу здесь больше оставаться». И он не дочитал записку до конца. Но теперь, спустя несколько часов, он это сделал. И прочитанное оказалось гораздо хуже предположения велиса Скрябина. По крайней мере, лично для Элайджи.

Герда сообщала, что больше не может быть его женой, ведь она отдала своё сердце другому мужчине, который не только с радостью принял от неё этот дар, но и готов оплатить ускоренный бракоразводный процесс по законам Касгарда. Поэтому Герда тайно сбежала, чтобы воссоединиться с возлюбленным. И настоятельно просит её не искать. И всё то время, когда он восторженным щенком носился по Вышгороду, с радостью готовя праздничный сюрприз, Герда не менее поспешно собирала вещи, чтобы успеть на последний поезд до Белой Егницы. Но не это было самым страшным. По законам Касгарда детей при разводе оставляли отцу. Его жена сбежала к любовнику и бросила ребёнка у постороннего человека. Всё это время Астрид провела у соседки. А он не лучше. Не прочитал записку до конца, бросился из дома. Как он мог не заметить, что вещи Астрид остались на месте? Саска вла, огради от напастей, Рокка, только бы с дочерью за это время ничего не случилось.

Эти мысли стали последней каплей. Лицо Гранта словно поплыло: черты заострились, глаза сузились в щёлки, а радужка на мгновение вспыхнула, как янтарь на солнце, а смуглость сменилось серой бледностью. Привлечённый хриплым дыханием Богдан Скрябин резко обернулся и подскочил к инженеру, который согнулся на своём стуле и сжимал кулаками виски, как от невыносимой боли. Мужчина с немалым трудом отвёл чужие руки вниз. Записку удалось забрать, с трудом разжав сведённые судорогой пальцы. Розыскарь протянул листок главе, но Тырта, бросив краткий взгляд, отрицательно покачал головой и вернул его.

— Простите, Валеран Боженович, не сообразил, что там на касгардском, — бегло прочитав содержимое, покаялся велис Скрябин и обратился к вскочившему инженеру, усаживая его обратно на стул: — Куда же вы в таком состоянии, делар Грант?

— Я забрать должен… Дочь… У соседки… Жена оставила… — задыхаясь, цедил Грант, словно фразы с трудом проходили сквозь его горло.

— Ага, ясно, — в растерянности пробормотал мужчина, оглядываясь на урядника.

Валеран Боженович сиплым шёпотом разговаривал с кем-то через устройство Кегана [7] и зыркнул на него с явным неудовольствием. Ситуация была странной: Тырта опять самоустранился, что творилось с Грантом — одна Праматерь знает, хотя тут скорее Лихоманка [8] постаралась. Самого дрожь пробрала, пока на стул инженера усаживал, так его корёжит.

Но тут, к его удивлению, Грант с видимым напряжением встал, подошёл к этажерке за оставленным стаканом и опустошил его. А после начал размеренно дышать, неразборчиво бормоча на касгардском. В наступившей тишине велис Скрябин разобрал слова детской считалочки, с помощью которой дети учат цифры. С каждым новым двустишием чужое дыхание выравнивалось, на лицо возвращались краски, утихала нервная дрожь.

В дверь шустрой мышью проскользнул жандарм, протянул записку и с виноватым видом, бросая неодобрительные взгляды на столичного гостя, опять что-то зашептал в начальственное ухо. Валеран Боженович взмахом руки отпустил подчинённого, скрипуче произнёс: «Врача нет на месте», — и достал из кармана фляжку. Богдан Скрябин считал неуместным спаивать допрашиваемых лиц, но особая наливка урядника прекрасно зарекомендовала себя пару часов назад, когда им пришлось приводить в чувство напуганного до истерики управляющего мануфактурой.

Спустя пару минут размеренного дыхания инженер раскрыл глаза, в которых больше не было золотых всполохов. Он невозмутимо наполнил стакан из кувшина, отказался от сторонних вливаний, а после уселся на стул, чтобы с удовольствием сделать пару глотков.

— Делар Грант, — обратился к нему велис Скрябин. — Вы успокоились? Мы продолжим?

[1] западный континент

[2] материк, на севере которого расположены Алдария и Касгард

[3] обращение к незнатному мужчине в Касгарде

[4] ветвени́н — титул дворянина побочной (внебрачной) ветки рода. Бывают признанными решением главы рода или присуждёнными по суду

[5] делар — обращение к незнатному мужчине в Алдарии

[6] велис — обращение к дворянину в Алдарии

[7] магический аналог телефона, назван по имени изобретателя

[8] по старым поверьям, злой дух, насылающий внезапную болезнь

Глава 3. Дом, в котором живёт Грант

— Да, Ваше Превосходительство, я успокоился, — отозвался Грант, отмечая, что кнезский розыскарь на этот раз не стал отнекивался от официального обращения. — Но с продолжением разговора я прошу повременить. Мне нужно забрать дочь у соседки.

— Ну что ж, в таком случае предлагаю переместиться к вам домой. Время, конечно, позднее, но я намерен уже сегодня закончить со всеми формальностями. Валеран Боженович, организуйте нам сопровождающих и понятых подберите посмышлёнее.

— Зачем нам понятые? — удивился Грант.

— Так ведь осмотр проводить будем, — пояснил розыскарь и жестом остановил возражения. — Нам заявление поступило от иностранного подданного, что к нему в дом неизвестные проникли. Очевидно, увидели, как жена по срочным делам уехала, и воспользовались случаем. Подозреваю, что знали о привычке хозяина поздно возвращаться. И о том, что у инженера есть, чем поживиться. Я уверен, даже последний попрошайка знает, что дома для приезжих специалистов по личному распоряжению Его Сиятельства самым наилучшим образом обставляли, не так ли?

— Из того, что в доме у меня, можно вынести незаметно только продукты из кладовки и посуду кухонную, — со всей серьёзностью сообщил после паузы Грант. Он уже полностью пришёл в себя и не без удовольствия присоединился словесной пикировке. — Мебель вся громоздкая, а проёмы дверные узкие. К тому же соседи любопытные и грузчиков непрошенных без внимания не оставят. На вещах личных стоят клейма магические.

— Вот не повезло грабителям, — с притворной печалью произнёс ветвенин Скрябин. — И кто же это такой предусмотрительный: вы или это по распоряжению Его Сиятельства?

— Не угадали. Матушка моя.

— Мудрая женщина. И заботливая.

— Просто отчим рассеянный весьма и забывчивый, Ваше Превосходительство, а братья младшие в него пошли. С метками магическими легче находить потерянное, — с нарочито доверительной интонацией раскрыл семейный секрет Грант.

— Ну что ж, будем надеяться, что это были благоразумные злодеи, которые не стали лишать вас законно нажитого имущества. Но, чтобы убедиться в этом, необходимо произвести осмотр вещей. Разумеется, с вашего разрешения. В этом случае присутствие жандармов в доме будет кратковременным. А вот я с радостью соглашусь на последующее любезное приглашение выпить чашку чая в вашей приятной компании, — довёл свою мысль до конца розыскарь.

— Я буду счастлив, Ваше Превосходительство, у меня дома превосходный чай.

— Главное, чтобы было что пить, — просипел позабытый урядник, привлекая внимание к карте Большой Качи, точнее к участку, на котором мигал алый огонёк. — Тут караульный Гойка сигнализирует, что двадцатый дом на улице Сошной нараспашку стоит. Заходи, кто хочешь, выноси, что найдёшь. К тому же почтенная вдова Жара́ва Алы́мовна Эслё мальчишку с запиской прислала, в которой слёзно просит разыскать заграничного инженера, соседа её.

Сразу выехать не получилось: несколько минут искали, во что одеть Гранта. Ветвенин Скрябин воспользовался моментом и всё это время проговорил по аппарату. Разговор был эмоциональным, но Грант мог только догадываться, о чём именно, так как ничего не слышал, но мог наблюдать за богатой мимикой чужого лица. Инженер знал, что амулеты против подслушивания были сложными в производстве, стоили немалых денег, а их изготовителей можно по пальцам одной руки сосчитать. К тому же на их использование требовалось особое разрешение. Поэтому Грант от нечего делать гадал, кто так не экономил на магической защите: урядник или розыскарь Владетельного кнеза. С одной стороны, ветвенин Скрябин не попросил инженера выйти; наоборот, настаивал, чтобы тот никуда из кабинета не уходил. С другой, он время от времени бросал на него странные взгляды. И поди угадай, с чем это было связано: с тем, что разговор неприятный, или с тем, что Грант это якобы слышит. Окончание не прояснило ситуацию: розыскарь сосредоточенно стал перечитывать запись допроса Гранта и заметки, которые делал по ходу беседы. При этом не забывал украдкой поглядывать, чем занят возможный подозреваемый.

Тулуп принёс всё тот же суетливый жандарм, который вдобавок сообщил, что Валеран Боженович ожидает их на улице. Грант отвлёкся на вошедшего и не уследил, как именно ветвенин Скрябин отключил защиту. Но краем глаза заметил, как тот бодро вскочил с места, едва приоткрылась дверь, и отошёл от стола урядника. И вот что об этом думать?

На улице, на морозном воздухе у Элайджи внезапно заслезились глаза. Когда он, не желая, чтобы это приняли за ещё одно проявление его слабости, запрокинул голову в тщетной попытке проморгаться, то увидел в полуразмытом небе цветные всполохи огненных забав, которые уже вторую ночь запускали местные жители. Послезавтра наступит тёмная пора — перелом зимы — когда единственным источником света будут звёзды и свечи в окнах домов. Но сегодня щедрые на душевные порывы и любящие весёлую суету качаевцы спешили до полуночи прогуляться по улицам города. Наряженные в нелепые одежды они шумными компаниями заходили в дома, разноголосо (и не всегда согласно) распевали обрядовые песни, выкрикивали добрые пожелания.

Элайджа с горечью вслушался в отголоски веселья на соседних улицах. Его желание устроить для семьи настоящий праздник обернулось крахом. И если подводить итоги уходящего года, то у него, пожалуй, нет ничего, чем он мог гордиться. А ведь ещё весной он был уверен в своих силах, когда сорвался с насиженного места и переехал в Алдарское кнезенство, чтобы продолжить участие в революционном инженерном проекте. Но отчего-то на чужой земле всё складывалось не лучшим образом. А случившееся сегодня превзошло всё предыдущее: его семейная жизнь на грани развала, его жену подозревают в измене, его репутация серьёзного и надёжного специалиста оказалась под угрозой. И он не понимает, в чём и когда он ошибся, и не представляет, что с этим делать.

Случись это в другой день года, Элайджа нашёл бы в себе силы и немедленно начал искать способы решения. Но даже у самой крепкой стали есть предел прочности. И, похоже, он вплотную подошёл к границе своего.

Эти нерадостные размышления прервал окликнувший его ветвенин Скрябин, который давно уселся в служебный возок вместе с урядником. Замешкавшегося инженера встретили с плохо скрываемым неудовольствием. Но Элайджа с удивлением осознал, что его не задевает чужое неодобрение. И привычное стеснение в компании малознакомых людей исчезло. С чем это было связано, он пока не понимал, но решил подумать об этом позже. Скорее всего, завтра, на свежую голову.

— Мы с Валераном Боженовичем обсудили дальнейшие действия, и он предложил вначале осмотреть дом, а потом заглянуть к соседке. С нею в любом случае нужно будет поговорить.

— Къёах [1], — проронил Грант. Хотя, на самом деле, от его согласия ничего не зависело.

Около дома он увидел ожидающих жандармов. В окнах горел свет, а передняя дверь была нараспашку.

— На таком морозе, да с отворённой дверью дом давно выстудился, — произнёс мрачный урядник. — Дай предки, чтобы до утра прогрелся. Вы бы с соседкой что ли, милсдарь, договорились, чтобы дочка у неё на ночь осталась. Не то застудите дитё.

— В детской комнате артефакт мощный для обогревания стоит, Ваше благородие. Так что в любом случае заберу. Не стоит употреблять добротой вёкры Эслё, за детьми малыми не то у неё здоровье следить.

Но всё оказалось не так плохо. Входная дверь была закрыта и даже заперта. Элайджа пошарил по карманам в поисках ключа и с удивлением обнаружил его в отделении для часов. Он открыл дверь со словами:

— Проходите гости званые и незваные.

Первым на глаза попалось его зимнее пальто, висевшее на привычном месте в прихожей. Урядник для чего-то пощупал его и прицыкнул:

— Вам бы одёжку другую справить, милсдарь Грант. Скоро морозы настоящие начнутся, так вы в этом мигом замёрзнете.

Грант мысленно согласился с главой. В доме было ощутимо холодно, от дыхания поднимался заметный парок, и он не торопился снимать одолженный тулуп. В этом неказистом и странном одеянии ему было не в пример теплее.

— Предлагаю делару Гранту осмотреть дом, чтобы исключить подозрение на незаконное проникновение, — отыгрывал предложенный сценарий ветвенин Скрябин. — Что скажете, Валеран Боженович?

Урядник на этот раз не стал играть в молчанку, выразил своё категоричное согласие с кнезским розыскарём, но не преминул поступить по-своему. Отправил к соседке парочку подчинённых, чтобы те предупредили её о скорейшем окончании затянувшегося присмотра за ребёнком, а заодно и опросили старушку. Вдобавок к этому Тырта озадачил самого молодого жандарма растопкой печи.

Грант в компании ветвенина Скрябина и главы проинспектировал дом. На первом этаже они не задержались. Элайджа заглянул в свой кабинет, но там всё было на своих местах. Под удивлённым взглядом розыскаря он надел артефактные очки и осмотрел активные сторожевые плетения.

— Здесь ничего не тронуто, Ваше Превосходительство. Да и нечего на самом деле, в моей личной библиотеке только техническая литература: справочники, периодика, — сообщил он.

— Я думаю, это можно будет утверждать после того, как вы осмотрите бумаги, делар Грант, — возразил Скрябин.

— А чья это кровать, милсдарь? Ваша что ли? — проскрипел Тырта.

— Да, мне так удобнее, — отрезал Грант и первым покинул комнату, надеясь, что у него не спросят, для чего главе семьи походная кровать в рабочем кабинете.

На втором этаже Элайджа вначале прошёл в детскую и включил обогревательный прибор, который привлёк внимание урядника. Под удивлёнными взглядами Гранта и розыскаря Валеран Боженович оглядел помещение, задёрнул шторы и отодвинул обогреватель на середину.

Беглый осмотр этой комнаты подтвердил худшие предположения Гранта. До этого момента на задворках сознания ещё жила наивная мысль, что это был какой-то непонятный мужчине женский каприз, истории о которых он часто слышал от женатых друзей. Вдруг Герде настолько надоела их жизнь в Больших качах, что она забрала дочь и уехала к родителям на праздники. Но перед его глазами было наглядное подтверждение, что супруга (вопрос времени, когда она станет бывшей) настроена серьёзно: все вещи Астрид были на своих местах. И это мало походило на шутку или розыгрыш.

Ничего не поменялось и в гостиной. На столе всё так же стояли стопка книг, которые читала жена, и корзинка с забытым рукоделием, с ручки кресла неряшливой тряпкой свешивалась шаль. Грант по обыкновению подобрал и аккуратно сложил её.

В спальню он заходил с неохотой. Ему и так было неприятно, что посторонние узнали всю подноготную его семейной жизни. А осознание, что чужие мужчины будут прикасаться к вещам жены, не улучшало его настроение. К его облегчению, в комнату вместе с ним зашёл только ветвенин Скрябин. Он окинул помещение цепким взором, уделив пристальное внимание туалетному столику, после для чего-то подошёл к окну, распахнул шторы и тщательно осмотрел его. Грант пожалел, что снял очки, позволяющие видеть магические потоки, но надевать их не стал. Полюбопытничать можно и позже, когда посторонние уйдут.

— Ну что я могу сказать, следов магических переговорных плетений нет, как и следящих, — промолвил розыскарь, а после паузы задал неожиданный вопрос: — А цветочек всегда на этом месте стоял?

— Илли [2], — ответил Грант, бросив недоумённый взгляд на полузасохшее нечто на подоконнике. — Это нам вместе с обстановкой досталось, но Герда не любит цветы в горшках. А я всё забывал его в кабинет унести.

— Понятно. Тогда, может быть, осмотрите оставленные вещи и скажите, есть ли что-то необычное или не принадлежащее вашей жены. Вам ведь это будет несложно, делар Грант? — предложил ветвенин Скрябин и занял наблюдательную позицию около двери, из-за чего Грант почувствовал к нему лёгкую благодарность. Энергичный розыскарь уже начал утомлять его. Если этот мужчина в неофициальном качестве оказывает подобное воздействие на собеседника, то на что он способен, когда при исполнении?

Элайджа огляделся: заправленная кровать, полураскрытые дверцы платяного шкафа, на полках что-то виднеется. Он подошёл поближе и проверил скудное содержимое. Герда оставила вышедшие из моды или нелюбимые вещи, которые намеревалась на неделе отправить в Пёльве. Её младшие сестры всегда с радостью ожидали такие посылки. Грант аккуратно положил старую шаль на полку и проверил ящики с обувью. Там была похожая картина: жена в новую жизнь не стала брать ничего старого. О чём он и сообщил мающемуся от бездействия ветвенину.

На пустом туалетном столике стояла раскрытая шкатулка, а рядом небольшой кучкой лежали украшения. Элайджа подошёл и аккуратно сложил их обратно. Герда забрала золотые и серебряные изделия, подаренные мужем, но оставила подарки его тётки, выполненные из малоценных и поделочных камней. В ящиках столика нашлись парочка шпилек, полупустая коробочка с пудрой и записная книжка Герды. Но едва Элайджа достал и раскрыл её, как рядом с ним оказался ветвенин Скрябин:

— Позвольте, делар Грант, — произнёс розыскарь и ловко выхватил книжку из чужих рук.

— Как я могу не позволить, — со значением ответил инженер, но его ирония пропала втуне.

Богдан Скрябин листал страницу за страницей и с трудом сдерживал разочарование. Записи делары Грант были подробными, но, на первый взгляд, касались ведения домашнего хозяйства. Ни странных сокращений, ни заметок о необычных встречах.

— У вашей супруги был дневник?

— Энкут, Ваше Превосходительство. В нашем кругу это не принято.

— Как интересно. Делар Грант, я забираю это, с вашего позволения. А иные бумаги или письма, где ваша супруга хранила?

— В гостиной комнате, в бюро.

Неугомонный ветвенин Скрябин явственно просиял и даже как-то встрепенулся в предвкушении и в мгновение ока оказался около упомянутого предмета обстановки, отмечая на ходу, что урядник не терялся. Он расположился в глубоком кресле и всё это время проверял книги, стоящие на полочках невысокой этажерки. Но чаяния Богдана не оправдались: в одном отделении бюро обнаружилась лишь чистая бумага и конверты. Другой порадовал его стопкой писем, но беглый просмотр их не выявил ничего личного, с виду — обычные счета и записки от мясника, булочника и им подобных. Магических или иных отметок нет. Валеран Боженович захлопнул книгу и украдкой подал знак: пусто. Ни записей, ни тайников в корешках.

— Это я тоже заберу, — постарался скрыть досаду розыскарь. Бумаги не мешало ещё раз проверить и отдать шифровальщикам. Предварительные сведения, да ещё и с учётом знакомств его жены, делали инженера Гранта, единственного иностранца на мануфактуре, удобным подозреваемым. Узнать бы, о чём ещё, помимо целовальной клятвы касгардца и его неспособности самостоятельно видеть магические потоки, ему не сообщили. Кто отдал такое распоряжение, Богдан Скрябин даже не сомневался: его начальник любил время от времени устраивать подчинённым проверку на профпригодность. Осознание, что он её не прошёл, вызывало у Скрябина досаду, как и тот факт, что он до сих пор не смог найти общий язык с главой Большой Качи.

Эти размышления не мешали ему наблюдать за инженером. До сих пор, за исключением странного приступа в кабинете урядника, Грант вёл себя на удивление уравновешенно для сложившейся ситуации. Не пытался отвлечь внимание при обыске, спокойно реагировал, как и положено невиновному человеку. Подобная невозмутимость в принципе была отличительной чертой всех касгардцев, но самоконтроль инженера настораживал и вызывал невольное раздражение. Хотя поведение полностью соответствовало описанию его характера, Богдан Славич понимал, что верить предоставленной информации следует с большой оглядкой. Похоже, ему предстоит непростая работа по перепроверке сведений.

— Делар Грант, предлагаю пройти в кабинет. Я осмотрю ваши бумаги.

— Къёах. Надеюсь, это не займёт большого времени? Почти одиннадцать, и мне давно следовало забрать дочь.

В подтверждении его слов с первого этажа раздался звук: это заиграли часы. За прошедшее время в доме ощутимо потеплело, к тому же Элайджа испытывал потребность вернуть хоть какое-то подобие привычной жизни. Для этого ему нужна была дочь, словно она служила гарантом того, что больше ничего плохого не произойдёт. Отчим часто упрекал его в том, что Элайджа не доверяет своей интуиции. А в этот момент она неустанно зудела на задворках сознания, уверяя, что Астрид должна быть рядом с ним. А там пусть хоть весь дом перевернут.

— Я могу опечатать кабинет, — с улыбкой, которая уже начала вызывать злость, предложил велис Скрябин. — Вы сами сказали, что там одни справочники. Они вряд ли вам понадобятся в ближайшие дни.

— Энкут. Делайте, что нужно.

— Вы можете забрать необходимые вещи. Конечно, вначале мы их осмотрим, — настаивал розыскарь.

Очевидно, он тоже устал, его лицо немного осунулось, а сам велис совершенно явно откинулся на спинку стула, но Грант не мог согласиться на это. Если он заберёт действительно необходимое, то у мужчин не останется сомнений, для чего в кабинете стоит кровать. Хотя они и так уже должны догадаться, ведь в платяном шкафу его вещей не было. Все они хранились в кабинете.

— Энкут, — отказался Элайджа.

— Как скажете.

Тут, к удивлению Тырта и Скрябина, инженер встрепенулся, а потом решительно направился в сторону лестницы. Спустя пару мгновений с первого этажа послышались встревоженные голоса, сквозь которые пробивался детский плач. Своенравная Рокка явила своё благоволение, пусть и странным образом.

Уставшая от ожидания вёкра Эслё решила, что её не затруднит вернуть ребёнка блудному отцу, а также высказать ему всё, что она по этому поводу думает. Утешало Гранта одно: Жарава Алымовна делала это негромко, с достоинством и на касгардском языке. Ему даже не пришлось выдумывать для неё оправдания. Эту обязанность взял на себя воспрянувший ветвенин Скрябин, который повинился перед почтенной вдовой, озвучил придуманную версию, велеречиво поблагодарил её за долготерпение и даже ухитрился от имени Гранта пообещать любую помощь по первому её требованию. Впрочем, Элайджа не обиделся на это самоуправство. В своём нынешнем состоянии он вряд ли справился лучше. Умиротворённая соседка сообщила, что девочка накормлена, недавно сходила на горшок (смущённый молодой жандарм украдкой положил указанный предмет вместе с котомкой на стол), с умилением полюбовалась хлопочущим отцом и позволила себя проводить. Время и в самом деле было позднее.

Астрид росла любознательной девочкой, она без боязни шла на руки к чужим людям, с удовольствием играла с другими детьми. Ласковая вёкра Эслё не вызывала у неё неприязни, но ещё ни разу до этого дня та не оставалась с малышкой в качестве няньки. За эти часы девочка и женщина измучили друг друга. Но если Жарава Алымовна легко успокоилась и уже через несколько минут после возвращения домой спала сладким сном, то юная Астрид Грант была настроена показать всему миру, как сильно она недовольна.

Но удивительным образом её пронзительный плач не вызывал у Гранта возмущение или раздражение, наоборот, при появлении дочери у него открылось второе дыхание. Не обращая внимания на кривящихся жандармов, он снял нагретый тулуп, укутал в него Астрид, приговаривая какие-то успокоительные глупости. А потом и вовсе прошёл в кабинет, где снял охранные плетения и уселся на стул, всем своим видом показывая, что не намерен мешать ветвенину Скрябину проводить досмотр.

Валеран Боженович обменялся парой фраз с кнезским розыскарём и отправил бо́льшую часть своих подчинённых прочь. В кабинет заходить не стал, ограничился ролью стороннего наблюдателя. Не то чтобы он безоговорочно верил в невиновность милсдаря Гранта. Но, во-первых, ему в приказном порядке было велено не мешать столичному гостю в его расследовании (о помощи речь не шла), а во-вторых, он доверял свату Антюпке. А тот отзывался об инженере, как о хорошем мужике, с правильными понятиями. Насчёт правильности касгардца Тырта ещё ничего не решил, но отцом тот был хорошим. Пожалуй, даже чересчур, но кто их, иностранцев, знает; может у них так принято над малыми детями хлопотать. Но уже завтра Валеран Боженович намеревался озадачить «мелочь», так он называл своих добровольных соглядатаев, смышлёных детей и подростков Большой Качи, сбором сведений о том, как до этого жила семья инженера, чем дышала.

К великому облегчению Богдана Славича, маленькая Астрид вскоре прекратила плакать и затихла на руках отца, с любопытством наблюдая за проводящим осмотр мужчиной. В наступившей тишине дело спорилось: Скрябин время от времени уточнял о содержании бумаг, что-то откладывал в сторону. В платяной шкаф заглянул в самом конце, но ничего не спросил, молча проверил полки и аккуратно закрыл скрипящие дверцы, чтобы не разбудить уснувшую девочку.

В столовой их встретил накрытый стол.

— Милсдарь Грант, вы уж простите, но я тут похозяйничал чуток. Не знаю, как вы, а у меня с обеда крошки во рту не было, — добродушно прогудел развалившийся на стуле Тырта. Несчастный жандармёнок маялся в углу, молясь Пращурам, чтобы начальник опять не отправил его ещё куда-нибудь, и размышляя, что он совсем не так представлял себе службу в управе. — Да и вам не помешает. А ежели дочу наверх уносить не желаете, то давайте придумаем, кто её подержит.

Испуганный жандармёнок, не дожидаясь приказа, шмыгнул на кухню, чтобы притащить виденную там странную приспособу: большую корзину на высоких ножках с колёсиками. Милсдарь инженер не рассердился на его своеволие, даже поблагодарил и аккуратно, с привычной ловкостью уложил в корзину дочку. Невесть откуда появившийся кот огромной серой тенью выскользнул из тёмного угла и улёгся рядом с девочкой большой полосатой и бдительной грелкой. Он щурил жёлтые глаза и следил за мужчинами с откровенным подозрением на морде лица.

Поздний ужин был вкусным, сытным и довольно-таки странным. Совершенно чужие друг другу мужчины мирно ели, по просьбе передавая соседу то одно, то другое. Урядник разливал чай. Вскоре ветвенин Скрябин и Тырта затеяли пустой разговор, без должного азарта споря, на что лучше ловить зимнюю рыбу. Успокоившийся жандармик всё порывался вставить пару слов, но каждый раз натыкался на суровый взгляд урядника. В голове у Гранта поселилась блаженная звенящая пустота, которая делала происходящее слегка нереальным. Несмотря на сильную усталость, спать не хотелось, Элайджа лениво перебирал мысли, воспоминания, стараясь найти то самое, которое могло объяснить поступок Герды. Но на ум ничего не приходило, поэтому он пил вкусный чай и наслаждался тем, что у него в кои-то веки не болит голова.

— Делар Грант, а вы хоть представляете, к кому могла уехать ваша супруга, — прозвучал вопрос от милого в сущности мужчины.

— Энкут. Я до двадцати двух часов вчерашнего дня был уверен, что у нас крепкая семья. Подарок для Герды готовил. Беспокоился. А оказалось, что сюрприз готовили мне. И что мне теперь с этим делать? Вам нужны билеты на вечернее представление? — внезапно обратился он к удивлённому розыскарю.

— Что, простите?

— Билеты на вечернюю премьеру. «Сердце ведьмы». Говорят, очень романтичная пьеса. Ведущую актрису ангажировали специально для этой роли из самой столицы. Герда очень любит такие истории, про любовь. Я с трудом билеты на представление достал, пришлось переплатить, — обстоятельно разъяснил свои затруднения Грант. Розыскарь Его Сиятельства молчал, очевидно, задумался, а у главы Большой Качи его проблемы отклика не вызвали. Тырта продолжал пить чай, пряча улыбку в шикарных усах.

— Я подумаю, что можно с этим сделать, — всё же отозвался добрейший ветвенин Скрябин. Но не успел Грант поблагодарить его, как тот задал ещё один странный вопрос: — А вы точно с супругой не обсуждали ничего?

— Энкут. Я же говорил, что не могу. Да даже если бы и мог. Герде всё это неинтересно. Я думаю, ей было скучно здесь, поговорить не с кем, подруг не завела. Ни развлечений, ей привычных, ни кафе, ни магазинов. Даже помощницу по хозяйству подобрать не могла. Не то, что в столице. Вот там ей нравилось. А я скучный муж, только о станках всяких и об оборудовании и думаю. На мануфактуре допоздна пропадал.

— Что вы наговариваете на себя, милсдарь. Дом полная чаша, живи — не хочу. Дочка красавица, муж умный. У нас не всякая баба о таком даже помыслить может.

— Не знаю, я уже ничего не понимаю.

— Что он сказал-то, Ваше Превосходительство?

— Делар Грант, — резко прозвучал чужой голос, привлекая внимание к сидящему рядом мужчине. — Кому и когда вы передавали рабочие чертежи по модернизации мануфактуры?

— Управляющему, вёкру Страхову Остане Златовичу. Вчера, перед уходом с мануфактуры. Он их в сейф убрал. Можете спросить у Добрыни Младовича, он ему тогда же свою часть чертежей отдавал.

— А до этого вечера?

— Я вас не понимаю, — пожаловался Грант.

— До этого вечера вы их кому-нибудь другому передавали? — с какой-то обречённостью произнёс очень усталый сосед.

— Каждый вечер, в конце рабочего дня, вёкру управляющему. Больше никому права не имею. Всё согласно предписанию контракта. Иногда даже перед ним стыдно становится. Я увлекаюсь чем-то, а ему ждать приходится, — покаялся Грант.

— Однако, уже время, Ваше Превосходительство, — со значением пробасил урядник. — Пора и честь знать.

— Ваша правда, Валеран Боженович, — подхватился со стула ветвенин Скрябин. Кот с тихим шипением на него оскалился, и розыскарь продолжил вполголоса, стараясь не разбудить спящую девочку: — Делар Грант, я отдал распоряжение по поводу вашей супруги. Надеюсь, к завтрашнему утру будет установлено не только, куда она уехала, но и к кому. Ожидайте моего вызова, и постарайтесь припомнить, с кем ещё она общалась в столице, о чём вам рассказывала.

— Я под подозрением? — прямо спросил Элайджа.

— Да, — не стал юлить розыскарь, — пока я не нашёл доказательства обратного. Спокойной ночи.

[1] Хорошо, согласен (касг.)

[2] Да (касг.)

Глава 4. Особенности национального празднования

Ночь прошла спокойно. К своему удивлению, Элайджа легко заснул и проспал до позднего утра. Впервые за последние месяцы он не вскидывался посреди ночи от вязкого кошмара и не маялся потом без сна к радости Юмса.

C этим любителем полуночных бдений Элайджа встретился одним промозглым зимним вечером почти десять лет назад. Тот сам проявил инициативу и подошёл знакомиться наглой пошатывающейся походкой. Сейчас в холёном упитанном коте сложно было признать тот полудохлый тощий комок шерсти. Облик портил хриплый и гнусный мяв, которым Юмс исправно будил своего человека по утрам в одно и то же время.

Но этим утром Элайджа проснулся сам. И без привычной головной боли. Он какое-то время лежал в постели, жмурясь от щекочущего глаза солнечного луча, наслаждаясь подзабытыми ощущениями ленивого блаженства и предвкушая грядущую радость. Совсем как в детстве, когда можно было никуда спешить и, наслаждаться запахом свежей выпечки и ждать, когда его позовут завтракать. Как же он любит праздник Перелома зимы, и как же хорошо, что сегодня не нужно идти на работу. Элайджа ещё какое-то время понежился, пока в его сознание не пробилась отнюдь не праздничная мысль: вчера от них с дочерью ушла Герда. Ей на смену тотчас же пришла другая: жена вернулась, ведь кто-то же возится сейчас на кухне, к тому же кровать дочери, которую Элайджа вчера перенёс в кабинет, была пуста.

Грант мгновенно восстал. И с удивлением заметил, что спал полностью одетым, разве что обувь снял. Мельком взглянул в зеркало, рукой пригладил волосы, одёрнул помятый сюртук и устремился прочь, отмечая убранный после вчерашнего чаепития стол. И замер в дверном проёме, ошеломлённый неожиданной картиной.

Это была не Герда. На его кухне, как на своей, уверенно хозяйничала незнакомка. Невысокая женщина, одетая на местный манер, успевала между делом не только мыть посуду и проверять содержимое кастрюлек на плите, но и помогала сидевшей на высоком стульчике Астрид собирать в чашку рассыпанные перед нею баранки. А также жаловалась Юмсу на неведомого Брачку, мол, не принёс он свежего козьего молока. Кот раздражённо дёргал хвостом и хрипло мяукал в ответ. Козье молоко он очень любил.

Астрид первой заметила стоящего в дверях отца. Она издала приветственный звонкий крик, запрыгала на попе и потянулась к нему. Рассыпанные баранки отбили по полу задорную дробь. Элайджа подчинился этому требованию и взял дочь на руки. Она не выглядела напуганной, была аккуратно одетой. К тому же незнакомка спокойно, с доброжелательной улыбкой глядела на Гранта. Происходящее от этого понятнее не становилась.

— Доброе утречко, милсдарь Грант, — поклонилась ему женщина. Она была не только по-уютному полненькой, но и говорила медленно, плавно, чётко выговаривая «О».

— Утро доброе. Вас Жарава Алымовна прислала?

Это предположение было самым логичным, кто ещё, кроме женщины, догадается, что одинокому мужчине понадобится помощь с ребёнком. Учитывая, как долго Грант спал этим утром, соседская забота оказалась очень своевременной.

— Это вы про вдову управляющего лавкой-то? — Ожила незнакомка и принялась аккуратно собирать на поднос завтрак. — Нет, я Лукерья, ваша помощница по хозяйству. — Женщина заглянула в кастрюльку, затем в горшок и посмотрела на Гранта. — Вам кашу подать на завтрак или похлёбку? Она как раз то и сготовилась.

— Кашу, — выбрал Грант, и решил пока не удивляться и отложить расспросы. — Только мне умыться надо.

— А то давайте мне девоньку. А, пока вы марафетничать будете, как раз булочки-то остынут.

Но Элайджа сам усадил дочь на стульчик, со значением поглядел на расслабленного кота и ушёл приводить себя в порядок.

Спустя несколько минут, переодевшись в домашнее, он с удивлением разглядывал поданный ему завтрак. Сдержанный не только в поведении, но и в еде, Элайджа пытался сообразить, как бы потактичнее объяснить Лукерье, что несколько больших расстегаев с разной начинкой, соленья и нарезанное крупными ломтями копчёное мясо больше подходят для перекуса на несколько человек, чем для завтрака на одного.

— Да вы усаживайтесь, милсдарь, — пригласила неслышно подошедшая помощница, в нагрузку ко всему великолепию, выставляя на стол глубокую тарелку с его любимой пшённой кашей, политой большим количеством растопленного масла. На подносе оставалось блюдо с булочками.

— Лукерья, вас надолго прислали? — уточнил Элайджа.

— Так я что, не сказала? — всплеснула освободившимися руками и подносом помощница. — Я же по контракту на вас служу-то. С жалованием, — с гордостью добавила она после недолгой паузы и ушла на кухню, откуда вернулась с заварником и молочником. — Да вы не сомневайтесь, я-то домовая опытная, наиначе за деньги не работала бы. Приятного вам аппетита.

От ароматных запахов его слегка повело. Это организм неоднозначно напомнил, что крупным мужчинам голодать не рекомендуется. Поэтому всё ещё недоумевающий Элайджа уселся за стол, с удивлением рассматривая праздничную посуду. Конечно, всё он не одолел, но с удовольствием плотно позавтракал, отмечая, что Лукерья неплохая стряпуха. Даже чай был именно той крепости, как ему нравилось.

И, как это обычно бывало, по мере наступления блаженной сытости, у него прояснялось в голове. Произошедшие накануне события представали с кристальной чёткостью в образах и звуках. И первый вопрос, которым вместе с чаем едва не подавился Грант: каким образом помощница по хозяйству Лукерья попала в закрытый после ухода поздних гостей дом?

Элайджа помнил, как проводил их и запер внешнюю дверь изнутри на засов, а внутреннюю на ключ. А кроме него (спящего) запустить женщину никто не мог. Астрид уже давно научилась открывать и засов, и замки, но она элементарно не дотянулась бы. И Юмс, хоть и отличался сообразительностью, не мог. У него — лапки.

Грант отставил внезапно загорчивший чай, пару раз глубоко вздохнул, чтобы успокоить глухо забившееся сердце, и направился на кухню. Чтобы повторно полюбоваться уютной картиной. На этот раз Астрид сидела в огороженном около печки уголке на маленьком матрасе и играла со столовыми ложками. За ней пристально следил Юмс, но посмотрел на Элайджу, потянулся, выгнув спину, и свернулся в клубок, своим видом показывая, как его не беспокоит присутствие чужачки. Особенно, если хозяин рядом.

Грант присмотрелся к суетящейся, не замечающей его помощнице. Её движения были плавными и быстрыми, но для округлой комплекции слишком лёгкими и стремительными, пару раз Элайдже даже показалось, что Лукерья то становилась выше, то наоборот, теряла в росте. Это ему что-то напомнило. Он немного отступил и громко топая ногами, чтобы обозначить своё присутствие, прошёл к столу и уселся на стул. Лукерья всплеснула руками, на этот раз с полотенцем и зачастила:

— А вы уже покушали. Вот славно, я как раз думаю, что на праздничный вечер вам сготовить-то. Вы уж простите меня, милсдарь хозяин, я не помню точно, у вас рыбу надо готовить или птицу? Пирог-то я уже зреть поставила, как раз к завтрашнему утру готов будет. А вот на счёт горячего сомневаюсь. А что прикажете то? Рыбу или гуся?

— Это сейчас не важно. Я поговорить с вами хотел, Лукерья. Вы присядьте, пожалуйста, — попросил Грант, указывая на стул, который стоял как можно дальше от уголка Астрид.

Помощница насупилась, поджала губы гузкой, но уселась, куда попросили.

— Ну как же не важно. Коли птица нужна, так её сейчас потрошить пора, наиначе к вечеру не управлюсь. Гусю-то много времени надо для томления.

— Я не займу у вас надолго, — пообещал Элайджа. — Но мне нужно кое-что уточнить. Вы сказали, что работаете по контракту, но с кем? Я помню отчётливо, что ничего не заключал. — Он жестом остановил порывающуюся ответить Лукерью, и она послушно притихла. — А также прошу пояснить, как вы попали ко мне домой.

— Вам когда, милсдарь, дом по бумагам передавали, тогда и меня заодно, — медленно и с достоинством принялась разъяснять женщина. — Только позабыли вас предупредить, что меня-то обязательно пригласить надобно. А что я в дом без преград попала, так то договорным помощникам и положено в хозяйский дом входить, как в свой собственный.

Удивлённый Грант пристально посмотрел на Лукерью, затем, осенённый догадкой, порывисто встал и молча направился в кабинет. После недолгих поисков он вытащил из ящика запасные очки, надел их и вернулся на кухню. Его подозрения подтвердились: округлая, как сдобная булочка, Лукерья на самом деле была узловатой и сухонькой, словно столетняя бабушка. Только не сгорбленная тяжестью прожитых лет, а представшая в истинном облике гордая домовая. На его родине этот волшебный народ именовали аву́шты, и любая семья безмерно гордилась, если за домом следил подобный помощник.

Но после того, как Великие Боги перестали наделять людей магическим даром в ущерб другим своим детищам, малый народ со временем получил возможность самостоятельно выбирать дом, за которым будет следить. Навредить человеку по природе своей помощник по-прежнему не мог, но и не держался за место, если его что-то не устраивало. Люди этим были недовольны, но поделать ничего не могли, а поэтому составляли контракты и платили за службу.

— А когда я вас позвать успел?

— Так вечером, когда в дом чужих людей запускали-то, — разъяснила Лукерья. — Правда, не по правилам позвали, но и то хлебушек. Не дело это, когда помощница не в доме. Я ведь жалование получала, а работу не работала. Не порядок…

— Къёах, — проронил ошеломлённый Элайджа.

— Ну, раз мы всё выяснили, то будьте любезны, милсдарь хозяин, сообщите, что на вечер готовить: птицу или рыбу? На лёднике-то такая щука-красавица лежит, — с восхищением протянула Лукерья. Очнувшийся от дремоты Юмс заинтересованно взмурлыкнул и сладко прижмурился в предвкушении.

— Вот её и сготовьте, с кашей.

— Фаршировать-то?

— Можно и так.

Чтобы не мешать авуште и коту разделывать рыбу, Элайджа забрал Астрид и понёс её в детскую. На втором этаже в гостиной он заметил стоящую на столе большую коробку с украшениями и с удовлетворением подумал, что Лукерья действительно толковая помощница. По традиции дом надо было украсить ещё вчера вечером, всей семьёй, но было не до этого. Вначале он готовил подарки, потом жену искал. При воспоминании о сорванном сюрпризе откликнулась головная боль: она скромно, словно предупреждающе кольнула виски и вновь затаилась.

Астрид тоже заметила коробку, и Элайджа решил, что не будет лишать дочь праздника. Вряд ли она что-то запомнит, но всё же это её первый сознательный Перелом года. Он посадил Астрид на стол и без боязни позволил ей зарыться в коробку. А пока она разглядывала намотанные на катушки гирлянды и проверяла на прочность позолоченные фонарики, Элайджа размышлял. В одиночестве это получалось лучше всего, но иной раз возня с дочерью странным образом помогала сосредоточиться. Поэтому Элайджа вместе с Астрид не столько перебирал украшения, сколько свои воспоминания, пользуясь ясностью сознания.

И чем больше, тем сильнее сегодняшний, отдохнувший Элайджа недоумевал из-за своего вчерашнего поведения. И дело было даже не в случившемся в кабинете урядника.

Мигренью Грант мучился с отрочества. Он обращался к разным врачам, но те лишь разводили руками и назначали очередные болеутоляющие пилюли, которые с каждым разом всё быстрее переставали на него действовать. Со временем он приучился жить с этой болью, особенно после того, как вывел закономерность её появления — когда он очень сильно нервничал. Случаи, подобные вчерашнему, во время которых он не мог своевременно успокоиться и совладать с переживаниями с ним уже происходили, всего несколько раз. Последний в ночь рождения Астрид.

Элайджа не переживал из-за того, что не смог в чужом присутствии скрыть сам приступ. Хотя он заслуженно гордился своим умением не терять самообладание в сложных ситуациях. И последний раз паниковал на публике, когда в пятилетнем возрасте застрял в дыре забора. Но на это была уважительная причина: он убегал от соседской собаки.

Нет, дело было не в этом. Если размышлять беспристрастно, то всё началось вскоре после приезда в Алдарию. Вначале вернулась давно позабытая бессонница, потом к ней присоединились тяжкие беспокойные сны, и Элайджа, чтобы не беспокоить Герду, переселился в отдельную спальню. Утешало, что ночные бдения сослужили ему хорошую службу: по ночам он в тишине занимался подготовкой к защите экзамена, без которого не имел права работать в Алдарии. И заодно присматривал за Астрид: дочка внезапно также перешла на ночной образ жизни.

После переезда в Большую Качу ему становилось всё хуже и хуже. Мелкие неприятности на мануфактуре множились день ото дня, что было вполне естественно для начального этапа. Но вместо того, чтобы с радостью и предвкушением погрузиться в их устранение, Элайджа терялся и всё труднее сохранял спокойствие и здравый смысл. К практически непрекращающейся головной боли добавились странные вспышки перед глазами.

Доктор Маса́рик, к которому он обратился за рецептом на болеутоляющее, на первом же приёме укоризненно покачал головой, диагностировал у него нервное истощение (похоже, что Элайджа зря посчитал это предположение глупым) и прописал успокоительное. Но, к сожалению, хотя голова действительно перестала болеть, из-за пилюль Элайджу постоянно клонило в сон. Поэтому от них пришлось отказаться. Вернувшаяся мигрень на несколько дней превратила его жизнь в ад, но вскоре вернулась к терпимому уровню. Доктор Масарик хмурился, но, как и многие врачи до него, разводил руками и признавался, что не может найти ни малейшего сбоя в абсолютно здоровом организме пациента. И осторожно посоветовал обратиться к лекарю душ. Грант обещал подумать. И, возможно, после вчерашнего подумать всё-таки придётся.

Потому что Элайджа не понимал, почему вчера он так бездумно и нелогично повёл себя, куда подевалось его умение не паниковать в сложной ситуации, спокойно анализировать происходящее и искать самый простой и эффективный выход. И именно это его по-настоящему беспокоило. Пара схожих случаев уже были до этого. Повезло, что коллеги по мануфактуре плохо его знали и списали всё случившееся на естественное волнение новичка. И не спешили сомневаться в его профессионализме.

А вот Герда не сдерживалась и впервые за три года брака укоряла его за пренебрежение. Хотя до этого, по её же словам, он только и делал, что предвосхищал любые её желания. И потом и вовсе расстроилась, когда он должным образом не отреагировал на её обиду. Даже его извинения не помогли. Теперь Элайджа вспоминал, что после отъезда из столицы Герда постоянно хмурилась. И всё реже за вечерним чаем рассказывала о том, как прошёл её день, ограничивалась жалобами на невозможность нанять помощницу по хозяйству и капризы Астрид. Но что Элайджа мог с этим сделать? Дом всегда был женской заботой, а Герда была старшей из пяти дочерей и с раннего детства помогала матери. Конечно, в Большой Каче дом был просторным, но и ухаживать надо было лишь за мужем и дочерью. И вести хозяйство было не в пример легче. Центральный водопровод, нет необходимости ходить за водой к городской колонке. Грант достаточно зарабатывал и с радостью покупал для Герды различные магические и хозяйственные артефакты. Даже без малейших сомнений согласился оплачивать доставку продуктов из лавки. Всё же, надо было ей помочь с подбором помощницы, ведь Герда не так хорошо владела алдарским, как он.

Хотя, учитывая прощальную записку, причиной плохого настроения Герда скорее всего были не домашние неурядицы или пропадающий на работе мужа.

Головной боли опять не понравились его воспоминания о жене. Вначале она аккуратно, можно даже сказать, ласково уколола его в висок. Затем посильнее, а под конец выстрелила с такой силой, что правая половина лица на какое-то время слегка онемела. Элайджа усилием воли удержался от ругательства и послушно отвлёкся на другое. Слишком ценным было отсутствие боли, чтобы тратить это время на плохие мысли.

Эти мрачные размышления не мешали ему с помощью дочери украшать окна разноцветными стеклянными нитями гирлянд и расставлять на подоконниках магические фонарики в форме веретена, в которых следующие три ночи нужно будет зажигать свечи. По касгардским поверьям, их свет отгонит от окон злых духов-лейка́тов, которые в тёмную ночь вырываются из Векшёльма и без устали носятся по поверхности снежным вихрем в надежде проникнуть в жилища, чтобы оборвать или запутать нити человеческих судеб.

Астрид очень понравились звенящие подвески, и Элайджа повесил на шею дочери короткий кусок рассыпавшейся от старости гирлянды и дал несколько фрагментов в руки. И она долго развлекала его, без устали бегая по комнате, смеясь, всплёскивая руками и гоняясь вместе с Юмсом за пляшущими по стенам и полу разноцветными солнечными зайчиками. А потом отказалась отдавать ему золочёный резной фонарик, который Элайджа собирался повесить над кроваткой в детской. Так, в обнимку с ним, она и заснула после обеда.

Элайджа не был религиозным. Сложно верить в божественную благодать, когда сам ею не обладаешь и мечтаешь быть во всём похожим на рассудочного и прагматичного отчима, без малейшего проблеска дара, но при этом гениального конструктора магических артефактов. К тому же лекции по прикладной магической металлургии и артефакторике, а также изобретение другого гениального изобретателя — очки-проявители линий и потоков — помогают поверить, что можно обойтись и без даров давно забывших об этом мире богов. Матушка искренне верила в непостижимую волю Пряхи, но Элайджа редко взывал к Хранительнице. Что не мешало ему поминал её при каждом удобном случае. Но сейчас, когда рассматривал мирно спящую дочь, он благодарил Рокку, что Астрид всё ещё не осознала отсутствие матери. И был готов вопрошать, отчего изменился его прежде прямой путь.

Хотя, что толку беспокоить богиню по таким пустякам. Оставив Юмса сторожить сон дочери, Грант ушёл в кабинет. Там он достал лист бумаги и принялся записывать все странности своего поведения, которые так его беспокоили. Это помогало раньше, поможет и сейчас. Лукерья по собственному почину принесла ему свежий чай и пирожки. Элайджа поблагодарил, с наслаждением сделал большой глоток и записал аккуратным, без модных завитушек почерком.

«Не прочитал внимательно контракт в части, касающейся аренды дома».

Но тут же задумался и вспомнил, что договор на дом составляли отдельно от рабочего контракта. Найденный в ящике-хране документ вызвал у него ещё большее недоумение. Он был написан на касгардском, и Герда могла с ним ознакомиться, ведь Элайджа даже не стал его читать, а сразу отдал жене, чтобы она со всем разбиралась. В свете этого, ситуация с Лукерьей всё больше переставала ему нравиться. Элайджа внимательно проверил содержание договора на аренду. В особом разделе было не только прописано имя помощницы, размер жалования и её обязанности, но и ритуальная фраза. Нанимателями указаны делары Элайджа и Герда Грант. За два месяца вынужденного простоя Лукерье следовало заплатить полторы серебряные менки.

Решив вернуться к этому обстоятельству позже, Элайджа сделал следующую запись.

«Излишне эмоциональная реакция».

Этот факт ему было неприятно признавать. В последнее время он часто вспыхивал по любому поводу. Начал сердиться на рабочих, которые не понимали его указаний с первого раза. Что было вполне предсказуемо (их непонимание, а не его реакция). Работники никогда не трудились в ткацких цехах и поэтому многое не знали, но были старательными и внимательно слушали его объяснения. И, положа руку на сердце, Элайджа знал, что, если бы его обучали нотной грамоте, он точно также ничего бы не понимал. Умом он всё осознавал, но на деле испытывал неуместное желание заорать или попинать что-нибудь не очень твёрдое. Остатков разума хватало на понимание: обувь может пострадать. Именно обувь, а не нога. В последнее время Элайджа даже не дослушивал, о чём ему говорят, заранее вскидывался, как уличная кошка при виде собаки. Когда он начал читать записку от Герды, с ним произошло нечто подобное: он сорвался на первой фразе. И начал носиться по городу, как житель разворошённого муравейника, отвлекаясь на посторонние события, забыв о первопричине.

С неохотой Элайджа вывел новую фразу.

«Рассеянное внимание».

Это было не критично, пока не критично. Основные вещи Элайджа цепко держал в памяти, но мелочи стали ускользать от его внимания. Он мог зайти по дороге на мануфактуру в лавку и отдать заказ на неделю, но не сообщить жене, что изменилось время доставки. В подробностях обсуждать с управляющим и механиком содержание рабочих ящиков наладчиков, но не упомянуть, что часть инструментов должна быть из магически нейтрального сплава. С гордостью наблюдать, как рабочие ловко отрабатывают замену энергетических блоков на учебном станке и не замечать, что не все надели защитные перчатки. Вчера он выскочил раздетым на зимнюю улицу и не перечитал записку, когда успокоился.

Над следующей записью он немного задумался.

«Равнодушная реакция на чужие несчастья».

Несмотря на внешнюю бесстрастность Элайджа не был чёрствым человеком. В первую очередь, это мог подтвердить Юмс, но его никто не догадывался спросить. Иначе кот поведал, как больше недели Элайджа отпаивал его из детского рожка молоком и тёплым бульоном, пока найденыш не окреп, чтобы питаться самостоятельно. Причина крылась в том, что Элайджа предпочитал действия пустым словам сожаления. Поэтому Грант в первую очередь интересовался, чем он может помочь, если сам не знал, как поступить. Но даже учитывая эту черту своего характера, его неприятно удивило собственное спокойствие на сообщение о пожаре. Особенно учитывая приобретённую эмоциональность.

Грант подумал и исправил запись.

«Выборочное равнодушие».

Потому что сейчас, после спокойных размышлений, Элайджа по-прежнему не видел причин для беспокойства. Склады располагались далеко от основного здания, никаких рабочих после окончания рабочего дня быть там не должно. Да даже если бы хранилища сгорели дотла, людям ничего не грозило: кристаллы от нагрева не взрывались. К тому же Грант помнил, что заготовки были перевезены. Следовательно, его реакция была не равнодушием, а результатом быстрого анализа ситуации. Это радовало.

Но Элайджа не торопился зачёркивать эту строку.

«Выборочное равнодушие».

На прошлой неделе, он задержался на мануфактуре. В очередной раз. Дома, за поздним ужином Герда ничего не сказала, но украдкой бросала те особые взгляды, от которых у него раньше всегда становилось горько на душе, а сам он принимался выяснять, чем его жена так огорчена. Но в тот вечер они не оказали на него прежнего воздействия. Герда не выдержала и сама завела разговор: оказалось, что её матушке стало хуже. Но на логичный вопрос Элайджи, какую сумму нужно выслать, жена обвинила его в безразличии к чужим страданиям. Конечно, чуть позже она успокоилась и согласилась с его объяснениями, но эта фраза отложилась в памяти Элайджи.

В кабинет заглянула Лукерья, чтобы забрать чайник и опустевшее блюдо. Потрясённый Элайджа (когда он успел всё съесть и как при этом не лопнул?!) едва вспомнил, что собирался спросить у авушты о ритуале призыва на службу. Лукерья поведала следующее:

— Так не важно, кто позовёт-то, хозяин или хозяйка. Да даже правильную фразу уже давно позабыли. Главное-то что? Пригласить в дом. Но я лишь вчера дождалась.

Элайджа воспользовался оказией и выплатил авуште жалование, чтобы не приносить долги в новый год. Очередной сюрприз ожидал его в шкатулке, где хранились наличные. Их было очень мало. Хотя это в какой-то степени его немного успокоило. По крайней мере, Герда располагала достаточными средствами, чтобы не зависеть от неведомого возлюбленного.

Из столовой донеслась музыка, это часы пробили пять вечера. Через час поезд прибудет в Белую Егницу, где его будут встречать соглядатаи кнезского розыскаря. Самый скорый магический вестник будет добираться до Больших Кач часа четыре. Значит, примерно к полуночи велис Скрябин получит предварительные сведения. Про брошенного мужа вспомнят, дай Пряха, к завтрашнему полдню. Если вообще решат ему что-то сообщать.

Дробный топот маленьких ног со второго этажа отвлёк Элайджу от мрачных и тщетных раздумий. Он поспешил проверить, что успела натворить оставшаяся без присмотра дочь. Иногда Юмс успешно отвлекал её внимание до прихода родителей, но Астрид растёт, и вскоре кот будет не в состоянии за ней угнаться. К тому садилось солнце, а значит, пришло время для основного праздничного обряда.

Ему следовало обойти все комнаты в доме с окнами и зажечь стоящие на подоконниках фонари. Обычно глава семьи разводил защитный огонь, а его жена произносила охранные слова. Чада и домочадцы следовали за ними послушным хвостиком.

Элайджа взял дочь на руки и замер перед первым окном. Он плохо помнил, что именно следовало произносить. Всё же это было женской задачей. А до женитьбы он всегда праздновал наступление темной ночи с родителями и братьями, даже когда уже жил один. Стоящая за его спиной Лукерья заметила эту заминку и подсказала:

— А что на сердце лежит, а то и скажите, милсдарь хозяин. Всесущный [1], коли слова искренние, он их услышит.

Элайджа посмотрел на затихшую и серьёзную Астрид, словно ища у дочери подсказки, поцеловал и вспомнил, о чём молился, когда ждал её появления на свет.

— Обереги от несчастья, даруй свою милость, спряди золотую судьбу.

Праздничный ужин с вкуснейшей фаршированной рыбой и традиционной кашей (даже у матушки не вышло бы лучше) был тихим и спокойным. Элайджа помог Астрид зажечь высокую свечку, которая будет гореть на столе в эту ночь до восхода солнца.

— Ой, да какое пламя-то ровное, — восхитилась Лукерья. И действительно, свеча не чадила и не норовила погаснуть. — Непременно утром нужно внимательно-то огарочек рассмотреть. Вот чую, что счастье отольётся.

Касгардцы по форме огарка гадали, каким будет новый год. Элайджа попытался вспомнить, что в прошлом году сулил ему оплавившийся воск, но не смог.

До полуночи они втроём сидели у камина и усердно развлекали Астрид, чтобы она не заснула раньше времени. Вначале они слушали, как Лукерья поёт местные праздничные песни-пожелания, потом Элайджа рассказывал сказку о том, как находчивый рыбак спрятал среди звёзд веретено небесной Пряхи. Даже Юмс сыграл с ней в игру «Поймай кошачий хвост».

Незадолго до того, как Клубки окончательно потеряют яркость, а Веретено [2] на три ближайшие ночи скроется за горизонтом, Лукерья принесла верхнюю одежду и стала одевать Астрид. Элайджа накинул жандармский тулуп, прихватил салазки и посылку от лучшего друга. Нильс Ско́не, зная его привычку вспоминать о подарках в самый последний момент, заранее прислал традиционный небесный фонарик с запиской: «Одной заботой меньше. Не забудь что-нибудь загадать».

Они вышли на внутренний двор, где Астрид усадили в салазки, поставленные на поленницу. Лукерья тотчас вернулась на порог и застыла там напряжённой тенью. В тёмную ночь авушты старались не отходить далеко от жилья. Герда непременно взяла бы Астрид на руки, а так Элайджа выкручивался, как мог. Огонёк в горелке занялся с первого раза, ещё одна хорошая примета. Астрид уже тянула свои руки, но Грант дождался, пока фонарик не стал трепетать у него в руках. Со всех сторон доносились крики, в небеса взмывали огненные потехи, качаевцы веселились. Смену года в Алдарии отмечали на весеннее равноденствие, но и перелом зимы был для соседей важным праздником.

Элайджа в последний момент вспомнил приписку от Нильса, поддался порыву и загадал по-детски глупое желание. Он аккуратно протянул дочери рвущийся с рук фонарик, дождался, чтобы она к нему прикоснулась и отпустил. Астрид привычным криком выразила своё возмущение, но вскоре успокоилась, с восторгом наблюдая за разноцветным безумием в небесах. Через несколько минут наступит полночь, все разойдутся по домам, а ночное небо будут освещать лишь тусклые зимние звёзды. И редкие всполохи от запоздавших безбашенных гуляк. Это завтра, когда наступит самая тёмная и длинная ночь в году, и нечисть получит возможность вредить живым, все будут сидеть по домам. А сегодня ещё не страшно.

Поэтому одна бравая компания юных подвыпивших качаевцев не спешила расходиться и целеустремлённо, с шутками и прибаутками, хотя и немного зигзагообразно передвигалась по пустырю на окраине Большой Качи. Они с раннего вечера, как только в небе зажглись первые звёзды, заходили все дома своего околотка под видом жуткой нечисти, выкрикивая традиционные угрозы и обещая всевозможные кары, если их тотчас же не задобрят. Хозяева с радостью встречали разряженных гостей, послушно изображали страх перед грозными размалёванными рожами, откупались от грозящей опасности чарочкой крепкой наливки, закидывали в раскрытые мешки различную снедь и со смехом выпроваживали посетителей, охаживая их бока специально приготовленными для этого дела прутиками ивы.

Вымогателям оставалось порадовать своим присутствием паромщика, чей дом стоял наособицу на берегу Калюжки. Разгорячённые выпивкой умы были основательно затуманены и соображали с трудом. Поэтому никто даже не вспомнил, что прогулка по заснеженному полю не увенчается успехом: безработный паромщик предпочитал проводить зиму не в своём маленьком домишке, который стоял на продуваемом ветрами косогоре, а в семье старшей дочери в Вышгороде.

С высокого берега парням открывался замечательный вид не только на стрелку Калюжки и Мысьи, с которой робко подмигивала своими огнями Малая Качейка, но и на далёкое разноцветное сияние Вышгорода. Невидимый на фоне белых далей заснеженный дом паромщика хмуро наблюдал за идущими в неправильном направлении приятелям.

— Куда тебя гатники несут, слышь, Делька? Мы от берега идём, — попытался уточнить направление полненький, румяный паренёк.

— Ты там, — взмахнул рукой зашатавшийся от резкого жеста Делька, — огонь видишь? Правильно, нееет его. А там. — Указующая длань простёрлась в сторону, куда вожак вёл своё войско. — Там огонь есть.

— Да там же кладбище старое, — попытался возразить паренёк, но его голос заглушили крики и нестройное пение.

Хулиганистый ветер удачно поддувал юных качаевцев в спины, и они с радостью и усердием мотыльков брели на свет, предвкушая скорое тепло и очередное поднесение чарочки. А ещё парни спорили, смогут ли они и в этом году обойти по количеству собранных подношений вечных соперников из соседнего околотка. Веселящиеся приятели не сразу заметили, что Делька замер на месте.

— Ик, — озвучил всеобщее недоумение побледневший паренёк, — кажись Няша [3].

Недалеко от них, на перекрёстке горел небольшой костёр, освещая высокую, белую женскую фигуру. Ветер вдохновенно развевал её распущенные светлые волосы, игриво проверял, не холодно ли девице в одной рубашке посреди зимнего поля. На женском лице темными провалами выделялись глаза и раскрытый в удивлении рот.

Какое-то время все молча смотрели друг на друга. Болотная дева не выдержала первой, и обрадованный ветер с азартом подхватил её высокий и пронзительный визг, отнёс его к далёким деревьям, за которыми начиналось кладбище, и вернул неблагозвучным многоголосным эхом.

Притаившаяся среди деревьев тень отряхнулась от упавшего с веток снега и со злорадным удовольствием наблюдала, как испуганными мышами разбегаются в разные стороны участники неожиданной встречи. Няша ушла молча и изящно, как и полагается болотной деве. Качаевцы неслись по полю, взбивая тучи снежной пыли, подбадривали себя мелодичным повизгиванием, образными матюгами и монотонным завыванием. При этом они не забывали проявлять дружеское участие, подхватывая упавших и подпинывая тормозящих. Делька, как истинный верховод, двигался в арьергарде, своим низким рёвом подгоняя приятелей. На их счастье, бежали они в правильном направлении.

Горбатая тень осторожно покинула своё укрытие и тяжёлым шагом побрела по глубокому снегу к берегу реки. Неожиданная встреча едва не спутала ей планы. По-хорошему надо было пойти другой дорогой, но тень потеряла слишком много времени, выжидая в роще и наблюдая за болотной девой, которая так некстати оказалась на пути. Конечно, можно было понадеяться, что в свете звёзд на открытом пространстве тень не увидят, а если увидят, то примут за встречника [4], но рисковать не хотелось. Повезло, что развесёлые прохожие спугнули неожиданную помеху на пути. А теперь нужно было как можно скорее покинуть это место. Вдруг доблестные качаевские жандармы не побояться выйти в ночь, чтобы проверить, для чего Няша разожгла на перекрёстке костёр. Выступать в качестве свидетеля тень не стремилась.

Плотный сгусток темноты остановился, чтобы перевести дыхание, подбросил и поудобнее устроил горб на спине. Он стремился побыстрее дойти до укатанной дороги, на которой её следы затеряются. А чтобы отбить нюх у возможных собак, на поясе висел мешочек с дырочкой, из которого белой струйкой сыпался особый порошок.

На дороге тень постояла какое-то время, словно забыла, куда идти дальше, но сориентировалась и медленно, преодолевая сопротивление встречного ветра, потрусила в сторону ближайших временных сходней, которыми по зимнему времени были усеяны крутые берега Калюжки. Но только у нужных ей сходней имелись перила. Тень задержалась на мгновение и чутко прислушалась, но ни со стороны злополучного перекрёстка, ни от ближайших домов не доносилось ни звука. После долгого непростого спуска тень с явным облегчением сбросила со спины на припорошённый позёмкой скользкий лёд реки свой горб и с кряхтением потащила его к провалу проруби.

Потревоженная ледяная корка обиженно тренькнула, тёмная вода негромким всплеском выразила своё возмущение неуместным подношением, низкий ветер мгновенно пригладил рябь, намекая, что будет молчать об увиденном.

[1] Бог Алдарского пантеона.

[2] Клубки и Веретено – небесные тела. Клубки – естественные спутники. Веретено – небольшое яркое небесное тело продолговатой формы с утолщением посередине. Скорее всего, ближайшая галактика.

[3] Няша, Няшка, Няньша – по местным поверьям, болотная дева. Любит в тёмные ночи выходить на перекрёстки и завлекать припозднившихся путников мужского пола. Что она с ними делает, никто не знает, так как от Няши ещё никто живым не возвращался. Но вы можете спросить у Антюпки.

[4] Встречник – злой горбатый дух. Приобретает силу в самое тёмное время ночи, может убить одним прикосновением.