Над закатом в поднебесье

Пролог

Ариадна вдруг вытащила наушник и произнесла: «Для меня она заканчивается здесь». Я ничего не понял, но заметил, что голос ее перестал быть звонким и игривым, как обычно — что-то в нашей театральной постановке пошло не по сценарию.

После многозначительной паузы Ариадна тяжело выдавила:

— Знаешь, жить без отца — смертная скука.

— Представляю.

— Воспоминания об этой песне для меня много значат.

Я слегка покачал головой, блуждая где-то между нотами недавно звучавшей в голове песни и словами Ариадны.

— Лучше вообрази, — начала она загадочным голосом. — Мы с папой тащимся на старом пикапе, который выглядит хуже, чем столетний корабль, затонувший глубоко на дне океана. В колонках играет «Creep». Папин шевроле везет нас по загородной дороге — гравий отстукивает ирландский степ по ржавому дну, а сквозящий ветер мило заигрывает с моими волосами. Мы мчимся под золотистым закатным небом в сторону тонущего за горизонтом солнечного круга, окруженные густой зеленью кукурузных полей и редких одиноких деревьев. Ярко-оранжевый диск уже почти не греет, позволяя убегающим за горизонт лучам мягко играть на лице, не обжигая кожу и не заставляя потеть. Я изучаю папин профиль, который становится рыжеватым от света закатного солнца, разглядываю ярко-зеленый ободок зрачка, прячущийся за вздрагивающими веками и чувствую себя живой — такой легкой, что готова прямо сейчас вылететь из окна, как пушинка, желающая отправиться в воздушное путешествие… Вот что для меня значит эта часть песни.

Глава 1

Двум самым храбрым рыцарям моего детства

Вы можете закрыть глаза на то, что не хотите видеть, но вы не можете закрыть свое сердце от того, что не хотите чувствовать (с) Честер Беннингтон

Когда мама сказала: «Мы уезжаем во Флориду, Ной», я чувствовал себя хуже, чем проснувшаяся от «смертного» сна шекспировская Джульетта. Мое шестнадцатое лето. Очередной скандал родителей закончился тем, что папа впервые ударил маму по лицу. Я понял это, когда услышал звук, схожий со щелчком хлыста, эхом отразившийся от кухонных шкафов. К счастью, я не видел этого — хоть что-то хорошее в том, что я слепой.

Я лишился зрения больше года назад. С тех пор мой мир разделился на бесконечное число бесцветных звуков, запахов и ощущений, и я стал блуждать в темноте, воображая меркнущий в памяти мир.

В тот самый переломный момент на кухне я отчетливо слышал тяжелое дыхание матери и представлял, какой яростью пылали ее безупречно зеленые глаза. Мама была фениксом — «пламенной женщиной», способной испепелить все вокруг, стоило ей только узнать, что папа выпивает в компании своих никчемных друзей или что я забыл вынести мешок с мусором, а моя восьмилетняя сестренка Скарлетт разбросала по всему дому кукол. Но выпустить феникса наружу в тот самый момент Вивиан не могла, потому что в этом случае вероятность не дожить до утра становилась слишком высока, ведь с отцом в таком состоянии лучше было не спорить.

— Мы оставим папу одного? — дрожащим голосом спросил я после того, как услышал из маминых уст новость о нашем скором переезде.

В школе я дружил с парнем по имени Сэмюел, родители которого разводились на протяжении нескольких месяцев с присущими этому процессу бесконечными спорами и скандальными церемониями. Так вот, до этого самого бракоразводного действа Сэмми, как я его называл, был улыбающимся, чуть болтливым одаренным математиком, с которым мы покоряли алгебраические формулы и графики функций, грезя о том, что однажды в наших почтовых ящиках обнаружится письмо о зачислении в Массачусетский технологический институт. Но всего за несколько месяцев мой друг превратился в грустного, молчаливого и довольно часто курящего парня.

После маминых слов я испугался, что могу стать таким же безжизненным существом, как мой друг-математик, поэтому очень захотел, чтобы ничего такого не случилось. А если судьба и затеяла что-то подобное, то чтобы все произошло так же быстро, как хлопают накрашенные ресницы Вивиан.

— Научись читать знаки, сынок, — всхлипывая, заявила Вивиан, когда я попытался перетащить уснувшего отца на диван в гостиной. Одному мне его было не поднять, поэтому отец остался спать на кухонном столе, уткнувшись лицом в скатерть, вероятно, в компании недопитой пивной банки и пачки его любимого красного Мальборо.

С самого детства мама учила меня читать знаки. Как она объясняла, это сигналы, которые нам посылает вселенная, и их нужно уметь замечать, чтобы идти по жизни правильной дорогой. Я тогда не понимал, что это за знаки такие, но непременно решил их искать, где бы они ни были.

Моим первым знаком стала Дейзи Ковингтон, с которой я делился игрушками, потом ругался под вечер, но непременно мирился на следующий день. И все шло своим чередом, пока мне не исполнилось одиннадцать. На день рождения мне подарили бордового цвета велосипед, а моим новым знаком стала белокурая соседка Рэйчел Уильямс. Мы весело охотились на саранчу, купались в теплой воде бассейна на заднем дворе ее дома. До самой средней школы я помогал Рэйчел с математикой, пока она вместе с родителями не переехала в Калифорнию. После ее отъезда я больше не охотился на гигантских кузнечиков, а сложные алгебраические формулы совсем перестали меня интересовать. Я чувствовал себя опустошенным, потому что был твердо уверен, что обязательно женюсь на белокурой Рэйчел, как только мне стукнет восемнадцать.

После того как второй сигнал оказался ложным, я стал подумывать, что мои знаки — довольно обманчивые существа, потому что ни один из них так и не вывел меня на счастливую тропинку. Вместо этого я потерял важных для меня людей и совсем запутался. Но так мне всего лишь казалось, пока в средней школе моим новым знаком не стала высокая, с длинными и темными как ночь волосами Мишель Миллер. С ней мы гуляли до сумерек, несмотря на запреты Вивиан, и смеялись до боли в животе, пока Мишель не стала девушкой моего друга и не начала меня игнорировать. Тогда я поклялся, что больше не буду искать знаки и вообще хоть как-то пытаться их заметить, потому что посчитал это самой глупой в мире затеей и бессмыслицей, которую мне отчаянно навязывала мать.

— Твой отец в третий раз за неделю приходит домой пьяным. И это знак, мой милый, который отчетливо говорит, что так жить больше нельзя! — твердо сказала Вивиан в ту ночь, когда папа впервые поднял на нее руку.

Отец обычно прикладывался к бутылке, когда мы с Карли ложились спать. Я узнал это, когда Вивиан проговорилась, что резкие фруктово-цветочные запахи, появляющиеся в гостиной, — от коньяка. Но вот уже несколько недель подряд он зависал в «Диком Койоте». Во всем штате Вашингтон не найти заведения гнуснее, чем это — постоянные драки, запрещенные вещества и разбитые судьбы. Как говорил мой сосед Джулиан, ему почти семьдесят: «"Койот" сломал столько человеческих жизней, что его хозяин точно будет гореть в аду!».

И с этим нельзя было поспорить, потому что в следующие двадцать четыре часа после очередного возвращения отца из этого гнилого места мне пришлось оставить все, что так дорого: его самого, каким бы плохим он ни был, школу, любимых учителей, друзей, если так можно назвать тех, кто редко зовет с собой гулять и дразнит чокнутым профессором, Джулиана, с которым я часто проводил вечерние часы на чердаке его дома, наблюдая в телескоп за звездами.

Вот уже год как любоваться мерцающими огоньками на ночном небе я не мог. Но, несмотря на это, я продолжал ходить к Джулиану, чтобы просто поболтать, «посмотреть» его любимый «Как украсть миллион» или «Завтрак у Тиффани», который, кстати, отчего-то так сильно полюбился мне, что я даже прочитал одноименную книгу Трумена Капоте, ну или купить одинокому старику домой пару бутылок молока, его любимого соленого арахиса, перемешанного с сухофруктами, и замороженную сырную пиццу, тайным поклонником которой являюсь я.

Однажды, когда депрессия одновременно загнала нас с Джулианом в угол: меня — тем, что в очередной раз знак судьбы оказался не таким уж и судьбоносным, а моего соседа — трагической потерей жены, мы заключили сделку — я пообещал Джулиану составлять ему компанию после обеда и «смотреть» с ним вместе фильмы с Хепберн, а он — молчать о том, что я прогуливаю уроки английского языка и вместо этого просиживаю за огромным экраном телевизора в его мрачноватой, пахнущей деревом гостиной.

Мой сосед был тайным поклонником Одри. Джулиан часто повторял, что он влюблен в нее настолько, что Хепберн подошла бы ему даже шестидесятилетней, с кучей морщинок под глазами и слегка глуховатой. И, вероятно, не считая Господа и, возможно, призраков, обитающих в доме Джулиана, я был единственным живым свидетелем большой любви на расстоянии. Пусть даже это чувство оставалось безответным и, как мне казалось, было простой влюбленностью в обманчивый экранный образ. Но какое-то счастье в этих сеансах кинотерапии мы находили.

— А что во Флориде, мам? — поинтересовался я, сидя на краю кровати.

Судя по тому, как громко раздавались мамины шаги, а колеблющийся воздух, в котором при каждом порывистом движении распространялись волны аромата ее духов — водянистая лилия, жасмин и замороженная мята — раз за разом буйно проносился по моему лицу, Вивиан в спешке упаковывала все попавшиеся ей на глаза вещи. До меня доносился звук стукающихся друг о друга коробок, вероятно, с различными гелями или кремами для лица, шуршание полиэтилена, наверняка, с ватными дисками. И не сказать, что молочко для снятия макияжа, ватные диски и десяток различных тюбиков — уж такие необходимые вещи, чтобы позволить им занимать место в и без того небольшом чемодане. Вивиан вообще редко красилась — только по пятницам, когда ходила в гости к своей подруге, которая приглашала еще нескольких таких же подруг, так что я не знаю, зачем ей нужна была вся эта «косметическая коллекция».

— Палящее круглый год солнышко, дорогой, — радостно ответила мама.

Я догадался по звучанию ее голоса, что в этот момент Вивиан улыбнулась сквозь всю грусть, что накопилась в ее душе за последние месяцы.

Я улегся на кровать и сразу представил себе, как мое лицо будут греть яростные лучи флоридского солнца, которых моя бледная кожа никогда не видела, как я буду вдыхать влажный воздух, таящий в себе новые запахи, и бегать под тропическим ливнем, не страшась при этом раскатов грома, потому что перестал бояться молнии, когда однажды отец сказал: «От судьбы не спрятаться, Ной».

Проспав несколько часов, я очнулся от того, что моя сестренка Скарлетт отчаянно дергала меня за руку.

— Мама говорит, что нам пора в Диснейленд, — произнесла она тоненьким голоском.

Я прижал сестру к груди, утонув лицом в белокурых локонах, и, вдохнув виноградную сладость жевательной резинки, пообещал подняться через минуту.

— А папа с нами не поедет? — грустно произнесла Скарлетт. К счастью, она была еще не в том возрасте, чтобы осознавать всю глубину случившейся драмы.

— Он приедет позже, — соврал я.

Обещание я сдержал, потому что уже через минуту стоял у раковины в ванной, воображая, как в зеркале отражается мое худощавое сонное лицо.

На улицу мы вышли ближе к шести. Мама сказала, что купила билеты на утренний рейс — наш самолет улетал из аэропорта Сиэтла в семь двадцать две.

Я решил, что не попрощаться с Джулианом станет предательством нашей многолетней дружбы, которая началась с того, что я, будучи совсем еще глупым мальчишкой, дразнил его вместе со своим вторым знаком, Рэйчел Уильямс. Джул тогда еще выглядел не таким депрессивным, как пару лет спустя, когда мы стали с ним устраивать киномарафоны и жадно жевать пиццу во время домашних сеансов. В то время он любил выносить свой телескоп на лужайку перед домом и приглашал всех желающих посмотреть на звезды. И однажды, когда Джулиан рассказывал соседским детям что-то о Млечном Пути, наше с Рэйчел любопытство не выдержало, мы решили извиниться за дразнилки и с тех пор стали посещать открытые уроки астрономии.

Увидев грустного меня на пороге своего дома, Джулиан спросил:

— Что стряслось?

— Предки поссорились, мы с мамой и Карли уезжаем во Флориду…

— Надеюсь, не навсегда?

— Не знаю, но еще увидимся, — соврал я, понимая, что с большой вероятностью этого не случится.

Я подумал, что сохранить надежду лучше, чем сказать горькую правду.

— Когда? — спросил сосед, играя роль мистера Юниоши из «Завтрака у Тиффани».

— Когда-нибудь, — ответил я за Холли Голайтли и, едва не пустив слезу, врезался в костлявую грудь соседа.

Меня тут же охватили знакомые запахи давно нестиранных вещей, немытой посуды и слежавшегося поролона — я словно попал в гостиную Джулиана.

— Буду ждать, — дрожащим голосом произнес он последнюю фразу по игровому сценарию, после чего его руки обняли меня, и одна из них по-отцовски похлопала по спине.

Уверен, глаза Джулиана были наполнены слезами, потому что он был довольно сентиментальным стариком. Но Джулиан хорошо держался, раз смог пародировать интонацию мистера Юниоши.

«Я буду скучать, — подумал я. — Скучать так же сильно, как рыжий Хатико, смиренно ожидавший своего хозяина на железнодорожной станции».

Через несколько секунд я нехотя выбрался из его объятий и, словно заблудившийся в Тихом океане корабль, медленно побрел к ожидавшему нас такси. Хлопка входной двери дома Джулиана я так и не услышал. Наверное, старик все еще стоял на крыльце своего дома. На заднем сидении автомобиля меня встретили руки Карли. Переполненный грустью, я положил ладонь на холодное стекло и успел несколько раз качнуть ею до того, как машина тронулась. Когда мы покинули родной район, все внутри меня рухнуло и наполнилось пустотой.

В самолете я снова начал расспрашивать маму о тех самых знаках — о том, как они выглядят на самом деле и как их распознать. Но ответы Вивиан звучали слегка путано, из чего я сделал вывод, что мать и сама в замешательстве. Прекратив расспросы, я окунулся в прошлое.

Все было еще сносно, пока я мог различать цвета на экране телевизора и играть на плейстейшн, даже несмотря на участившиеся скандалы родителей. Оглядываясь назад и вспоминая события, вследствие которых мои глаза перестали видеть, я должен был бы возненавидеть отца. Но я так и не смог этого сделать.

Если бы кто-то знал, как именно это случилось и какая череда незначительных на первый взгляд событий потянула за собой жуткие последствия, точно бы захотел переписать такой сценарий. Это был злополучный день, который я хотел бы забыть и не вспоминать никогда-никогда в жизни.

После того как я потерял зрение, меня отправили в коррекционный класс. Моими новыми друзьями стали ребята со схожими проблемами. Кислый Джим, с которым я подружился в первый же день, перестал видеть, когда ему было шесть. Он рассказал, что спустя несколько лет после потери зрения перестал помнить, как выглядят цвета радуги. А его сны превратились в черно-белое кино. Все это не внушало надежды на счастливый конец и еще больше загоняло в депрессию.

Но мама уверяла, что с моими математическими способностями в коррекционном классе я останусь ненадолго — пока не привыкну к отсутствию зрения и не научусь писать и читать вслепую. Так я начал изучать рельефно-точечный шрифт, который разработал пятнадцатилетний французский мальчишка Луи Брайль, после того как лишился зрения в детстве.

Я тогда убедился: наука настолько многогранна, что легко может вывести из депрессии по поводу незрячести. Кроме того, Вивиан часто утешала меня тем, что я отдал зрение, чтобы мой слух и обоняние обострились и я по-настоящему научился чувствовать окружающий мир.

Глава 2

Шесть часов спустя, когда мы прилетели в Орландо и уже ехали в такси, Вивиан заметила на безмятежном синем небе белую воздушную надпись: «Господь любит тебя» и, как она мне сообщила, «мило улыбающуюся рожицу». О таком я слышал, но в родном Сиэтле подобного не видел, потому что тучи там навсегда украли небесную синеву.

Может быть, все это было самым настоящим знаком, а не развлечением воздушного художника, который к тому же еще и толковый авиатор, раз, по словам Вивиан, изящно управлял самолетом.

До бабушкиного дома мы ехали с ветерком. Кондиционер в такси не работал, поэтому, прислонившись головами к наполовину открытым окнам – я с одной стороны, а Скарлетт с другой – мы вдыхали горячий флоридский воздух. Сладкий запах деревьев, трав и экзотических растений, смешанный с едва уловимым сернистым зловонием ничем не напоминал родные ароматы штата Вашингтон. Я размышлял: что ждет меня в новой школе, будут ли надо мной прикалываться одноклассники и смогу ли я с кем-нибудь по-настоящему сдружиться.

От непривычной духоты по телу сбегали теплые струи пота, они катились по коже случайными маршрутами и издавали густой «парфюмный» запах. Ощущение было не из приятных, поэтому я мечтал поскорее оказаться под ледяным душем и смыть с себя всю отрицательную энергию, накопившуюся за последние двадцать четыре часа.

Линда — не самая лучшая бабушка на свете. Это вообще счастье, что мы будем жить у нее, ведь Вивиан и Линда были в ссоре несколько лет, после того как мама тайно вышла замуж за папу. Вивиан сбежала из дома, несмотря на запрет Линды. И с того дня они не разговаривали, пока мама не сообщила, что у нее родился малыш, которого бабушка предложила назвать Ноем.

Мама часто рассказывала, что кроме строгих наставлений от Линды ничего не слышала, и клялась никогда не лишать меня и Скарлетт простых радостей жизни. Однако иногда свое обещание все-таки нарушала, когда не покупала нам мороженое, переживая, что мы заболеем, и запрещала покидать родную улицу.

Когда я перестал видеть, мы со Скарлетт условились, что она будет моими глазами. Так сестренка стала моей персональной помощницей, как Пятница у Тони Старка.

— Ну и какая она? — спросил я у Карли, вспоминая бабушку на фотографиях, которые мне когда-то показывала Вивиан.

— Улыбается. Лицо у нее какое-то загорелое.

Естественно, все внимание Линда сначала отдала Скарлетт, которую, видимо, любила больше остальных, раз часто присылала ей подарки по поводу и без. После того как бабушка осыпала любимую внучку всевозможными милостями и комплиментами, она заговорила со мной:

— Как вырос! Красавчик! Уже определился, кем хочешь стать?

В этот момент меня преследовало странное чувство, что почти все бабушки в мире задают своим внукам одни и те же вопросы.

— Пока не знаю, рад тебя видеть, ба, — улыбнулся я и пошагал в направлении бабушкиного голоса.

Линда обхватила меня увесистыми руками и шепнула:

— Будешь учиться в лучшей школе Орландо, и никаких коррекционных классов!

Затем бабушка «обрадовала» меня, что занятия уже начались, и я могу приступить к обучению на следующей неделе.

Перейдя порог дома, я вдохнул аромат свежей выпечки и восточных пряностей и остро почувствовал: Флорида — новый объект на моей карте знаков судьбы.

Утро перед школой я провел в тщательных приготовлениях: сначала прохладный душ, затем сушка, выбор правильной одежды со Скарлетт и колдовство над прической, которое я доверял исключительно Вивиан. Одна из проблем слепого: со временем начинаешь забывать, как ты выглядишь. И это катастрофа. Очень сложно жить, когда не знаешь, как смотрится прическа на твоей голове, торчат ли волосы на макушке, удачно ли лежит вечно скачущая челка и все ли в порядке с кожей на лице.

В какой-то момент после потери зрения моим зеркалом стала Вивиан. Она всегда говорила, что выгляжу я как самый прекрасный принц во всем королевстве. И в этом, несомненно, стоило сомневаться, потому что, во-первых, несмотря на то, что моя фамилия Принс, таковым я себя никогда не считал, а во-вторых, многие мамы так говорят.

Первый день в новой школе предвещал много волнительных событий, и выглядеть дурачком вовсе не входило в мои планы. Поэтому, взяв себя в руки, я уверенно шагал навстречу судьбе. И хотя я не был до конца уверен, что иду по верной тропе, все же продолжал движение.

Меньше чем через час бабушка припарковала свой Форд перед школой. Когда по узким и прохладным коридорам мы добрались до нужного кабинета, настало время волнительного момента — Линда познакомила меня с мистером Аланом Шелби, завом по воспитательной работе. Он и провел вводное занятие, на котором все отдавало каким-то кружком изучения жизненных ценностей.

В самом начале мистер Шелби положил на парту листок с правилами поведения. Я провел рукой по шершавой поверхности и, к сожалению, не обнаружил Брайля. Формально я был волен натворить что-то, за что потом отвечать хоть и придется, но не по всей строгости (ведь юридически я не был ознакомлен с правилами).

В классе было до чертиков тихо — никаких перешептываний, шорохов, щелканий автоматических ручек и даже шелеста бумаги. Все звуки исходили прямиком от учителя, помеченного на моей карте звуков как главный раздражитель. Душный командирский голос медленно сковывал мои мысли и практически не давал шанса отвлечься. А после занятия пришлось еще и задержаться. Я не знал точной причины, но почувствовал еще чье-то присутствие в опустевшем классе — от кого-то мягко веяло смесью ванили и сочного манго.

— Мисс де ла Крус, кажется, я знаю, как вы можете загладить вину, — твердо сказал зав по воспитательной работе. — Пока мистер Принс не освоится в школе, вы будете за него ответственной.

— Может, придумаете что-нибудь другое? — раздался недовольный игривый голос.

— Наказание за совершенный проступок не обсуждается.

— И когда приступать?

— Прямо сейчас.

Я услышал томный выдох.

— Мистер Принс, — обратился ко мне учитель напевным голосом, — если мисс де ла Крус не будет выполнять свои обязанности, просто намекните.

Я кивнул, хоть и не собирался делать подобного.

— А теперь Ариадна проведет для тебя экскурсию по нашей школе.

Когда он удалился, Ариадна произнесла:

— Это всяко лучше, чем оставаться здесь на уборку или тухнуть в кабинете рыжего мракоборца.

Я тут же набросил медные оттенки на возникший в мыслях крепкий силуэт зава по воспитательной работе. А она тяжело вздохнула, взяла меня за руку и снисходительно продолжила:

— Для начала прогуляемся по коридорам. А ты запоминай повороты нашего лабиринта. Вечно ходить с тобой за ручку я не собираюсь!

Ее рука была хрупкой и костлявой, но все равно приятной на ощупь.

— Боже, видел бы ты, как все пялятся.

— Представляю.

— Сколько же новых легенд я о себе услышу. Предсказываю, что от бесперебойного болтания языком Оушена точно прихватит судорога.

— А ты не слушай.

— Но интересно же, — заметила Ариадна.

— Не всегда.

Сплетни о себе лучше вообще не слушать, ведь если ты не знаешь о них, то они остаются в реальности другого человека и получается, что для тебя их просто не существует. Такому трюку меня научила Вивиан.

— Ладно, умник, теперь твоя очередь рассказывать о себе! Из-за чего видеть перестал? Чем интересуешься? Как выбрался из ямы?

— Ну, во-первых, не умник, а во-вторых, чуть больше года назад. Люблю математику, собираюсь в МТИ.

— Совсем недурно.

— Зрение потерял после автокатастрофы.

— Паршиво, — наигранно посочувствовала Ариадна.

Я слегка кивнул, соглашаясь с ней.

— Ну а как выбрался из ямы?

— Что?

— Как справился с депрессией? — уточнила Ариадна.

— Родные были рядом. Со временем все нормализовалось. Ко всему быстро привыкаешь.

— Мм… А с руками что? — спросила Ариадна. — Откуда эти ожоги?

— Когда оставался один дома, несколько раз проливал кипяток, наливая чай в кружку, — ответил я. — После этого Вивиан запретила мне самостоятельно заниматься подобными вещами.

С тех пор она наливала теплый чай в термокружку, которая была вечно при мне, в боковом кармане рюкзака.

— Вивиан — это твоя мама?

— Ага.

— А еще какие-нибудь шрамы есть? — неожиданно поинтересовалась Ариадна.

— Вот, — указал я на правую бровь. — Этот у меня после столкновения со старым могучим дубом.

— Звучит брутально, но я не хочу грустить. Что было, то прошло, — бросила Ариадна. — И да, прости за мое мрачноватое чувство юмора.

— Это было не обидно, — заметил я.

Мы следовали по все новым и новым школьным закоулкам. Казалось, лабиринту, состоящему из многочисленных поворотов и дверей, нет конца.

— А вот и Око Саурона, — едва слышно произнесла Ариадна, когда мы шли к выходу из школы.

— Кто?

Она на несколько секунд умолкла, словно пыталась остаться незамеченной.

— Это кодовая кличка мистера Рида, — объяснила она, когда опасность миновала. — Чтобы ты понимал всю серьезность: мистер Рид — это противный старикашка, который всегда гладко выбрит, за исключением квадратных усов, над которыми все смеются. В общем, он охраняет нашу школу и почти никогда не дремлет.

Я представил физиономию бдительного охранника и улыбнулся. Нежный, как растаявшая шоколадка, голос продолжил:

— Так что тебе стоит быть послушным мальчиком, чтобы не нарваться на неприятности. Всего три выговора — и можешь попрощаться со школой.

Такого развития событий я совсем не боялся, потому что, во-первых, я был внуком директора школы, а это какой-никакой бонус, во-вторых, ругаться с кем-либо никогда не входило в мои планы и, в-третьих, я просто не хотел, чтобы маме и бабушке пришлось из-за меня краснеть.

Но Ариадна говорила это с некоторой издевкой в голосе, будто бы проверяла, из какого теста я сделан и как отношусь к нарушению правил. Я словно проходил тест на совместимость с бесчинствами.

— И еще, — добавила она пугающим голосом, — у Рида до жути страшный левый глаз. Он не настоящий — затуманенный и стеклянный. Поэтому мы называем его Око. Если что-то натворишь, Око обязательно об этом узнает.

— С тобой так и случилось?

— Ага.

— Так вы с ним типа в контрах?

— Вроде того.

— Что-то серьезное?

— Долгая история. Потом как-нибудь расскажу.

Когда мы оказались на улице, несусветная жара и духота не давали шанса вдохнуть свежего воздуха. Спасал лишь редкий атлантический ветерок, разбавлявший густую массу своей легкостью. Я по привычке принюхивался к новым запахам — ванильную сладость разбавляли болотные газы, откуда-то тянуло водорослями.

— Осторожно! Впереди фонарный столб, — предупредила Ариадна — советую тебе взять правее.

— Почему не левее?

— Потому что ты врежешься в меня.

Не раздумывая, я слегка двинул плечом Ариадну, на мгновение приклеившись к ее нежной коже.

— Эй, нельзя обижать девчонок, — тут же бросила она. — Я тут забочусь о нем, а он толкается.

— Ну, спасибо, — съязвил я, потому что не нуждался в услугах няньки.

Мне было достаточно Вивиан, которая выплескивала на меня всю жившую в ней заботу. Иногда мне казалось, что мама тяжелее перенесла мою потерю, чем я сам, потому что она даже бросила работу, чтобы уделять мне больше времени. Так мы стали с ней развивать мои способности к эхолокации. Вместе с этим я упорно трудился — учился определять выражения лиц людей и представлять их эмоции, чувствовать их настроение по вибрациям голосов. Лично для меня все это превратилось в подлинное искусство, которое не блещет своей напыщенной гениальностью, а берет неумолимой внешней простотой, скрывающей великое таинство.

На уроке английского миссис Хамфри неспешным старческим голосом объявила:

— Книгой этого семестра будет замечательное произведение Френсиса Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби». Наверное, многие уже видели одноименный фильм с Леонардо ДиКаприо в главной роли. И, в общем-то, я не против, чтобы вы его посмотрели, но каждый обязан прочитать книгу. Уж поверьте, тестов будет предостаточно.

Мне подумалось, что было бы приятно почитать книгу с Ариадной, но предложить ей такую идею я побоялся.

Когда после уроков мы направились к школьному стадиону, я отцепился от Ариадны, заявив, что на открытой местности я и теннисный мячик смогу отыскать.

— Раз так, найди меня. — По звуку трущейся об асфальт обуви я понял, что Ари побежала прочь.

— Эй, погоди! Куда же ты?!

— Ориентируйся по запаху, Ной, — посоветовал отдаляющийся голос. — Обещаю, через десять секунд я замру.

Я попытался понять, с какой стороны он доносится, потому что аромат Ариадны стремительно развеивался. Звуковая волна бежала слева от меня. Но черт бы ее побрал, я даже примерно не понимал, где находился, ведь в школьном дворе я был впервые.

— Это моя последняя подсказка, Ной Принс, — крикнула Ариадна, позволив мне точно определить, откуда шел звук.

Я чувствовал, как солнечные лучи пригревают мою правую щеку и понимал, что раз солнце восходит с Востока, я должен двигаться в северо-западном направлении. И пока мою правую щеку будут нагревать солнечные лучи, я не собьюсь с пути.

Я медленно сделал первый шаг и, клацая языком, чтобы не поцеловаться со столбом или не врезаться во что-нибудь еще, пошел на голос. Через двадцать шагов я почувствовал чье-то учащенное дыхание и сладкий парфюм — это была Ариадна. Я вытянул руку вперед, предлагая ей встретиться ладонями. Когда ее бархатная кожа соединилась с моей, я согнул пальцы и наши кисти превратились в единое целое. Затем я ослабил сцепку и немного помял ее, будто бы делал точечный массаж.

— Боже, Ной, может хватит меня изучать!? — усмехнулась Ариадна.

— Мне нужно точно знать, с кем я дружу, — произнес я сквозь пелену стеснения.

— Впервые встречаю парня, которому важно, что творится с моими руками.

— И еще у тебя ладонь холодная, — заметил я, предположив, что по венам Ариадны наверняка течет ледяная горная река.

— Ну, тогда не держи ее.

— Надеюсь, с сердцем таких проблем не намечается.

Ариадна вырвала свою руку и быстро зашагала вперед. Прищелкивая языком и не отпуская знакомого запаха, я поплелся за ней.

— Здесь слишком жарко — пожаловался я, когда Ариадна намеренно коснулась меня плечом.

— Привыкай, неженка! — сказала она и затихла в раздумьях, а потом предложила: — Хотя, если хочешь, я могу излечить твое телесное недовольство. Сыграем в «Замри»?

— Это как? — поинтересовался я.

— Пей.

Ариадна вложила мне в руку пластмассовую бутыль с водой. Я открутил крышку, прижал губы к горлышку и начал пить, ожидая при этом подвоха.

— А теперь замри, — рассмеялась Ариадна.

И жидкость потекла: сначала она обогнула подбородок, затем какая-то ее часть пролилась на землю, а другая направилась вниз по шее, под футболку, где слилась с каплями пота и направилась дальше вниз по груди, оставляя прохладные дорожки на моей коже. Поначалу ощущения были неприятные, но вскоре дышать стало невероятно легко, и я решил, что оставшуюся часть воды следует вылить себе на голову, несмотря на то, что больше всего этого заслуживала Ариадна.

Глава 3

Я сидел в столовой, наполненной пышным запахом жареного и гулом сотни голосов, которые слились в один звук, похожий на шум нескольких одновременно включенных на разных каналах телевизоров: шаркали по полу ножки стульев, шуршали подносы с едой, клацали столовые приборы.

Я представил, что вокруг меня развернулся целый драматический театр. Каждый играл свою роль по известному сценарию: кто-то толкался в очереди, кто-то считал своим долгом делиться за столом сплетнями, кто-то громко смеялся, а я чувствовал себя актером из пьесы, который забыл сценарий и вынужден импровизировать со странным выражением лица. Я подумал: каждый в этом мире представляет себя главным героем своей истории, но мы всего лишь зрители.

Справа от меня сидела Ариадна и помогала моим щупальцам точно хватать отдающие кислинкой яблочные дольки и сладкие морковные палочки размером с мизинец. Поначалу я немного смущался, но потом мысленно обрадовался тому, что не могу видеть, как на меня глазеют окружающие. Параллельно я жевал сэндвич с арахисовым маслом и запивал все это дело клубничным йогуртом, представляя, как нелепо выгляжу со стороны.

Ариадна едва слышно мурлыкала мотив знакомой песни, которую мой внутренний «Шазам» пытался распознать среди раскатистого гула голосов. Мелодия застряла где-то в глубинах моего подсознания —название песни никак не приходило на ум.

Смирившись с провалом в памяти, я поинтересовался:

— Что слушаешь?

— Radiohead — Creep, — сухо ответила Ариадна. — Папа любил ее слушать. А я подпевала.

Несколько секунд спустя она вставила мне наушник, и в правом ухе заиграла знакомая песня.

Когда ты была здесь раньше,

Я не мог смотреть тебе в глаза.

Ты подобна ангелу.

Созерцая твой образ, я плачу.

Ты паришь, как перышко,

В этом прекрасном мире.

Жаль, что я не особенный,

Ты невероятно особенная.

Ариадна вдруг вытащила наушник и произнесла: «Для меня она заканчивается здесь». Я ничего не понял, но заметил, что голос ее перестал быть звонким и игривым, как обычно — что-то в нашей театральной постановке пошло не по сценарию.

После многозначительной паузы Ариадна тяжело выдавила:

— Знаешь, жить без отца — смертная скука.

— Представляю.

— Воспоминания об этой песне для меня много значат.

Я слегка покачал головой, блуждая где-то между нотами недавно звучавшей в голове песни и словами Ариадны.

— Лучше вообрази, — начала она загадочным голосом. — Мы с папой тащимся на старом пикапе, который выглядит хуже, чем столетний корабль, затонувший глубоко на дне океана. В колонках играет «Creep». Папин шевроле везет нас по загородной дороге — гравий отстукивает ирландский степ по ржавому дну, а сквозящий ветер мило заигрывает с моими волосами. Мы мчимся под золотистым закатным небом в сторону тонущего за горизонтом солнечного круга, окруженные густой зеленью кукурузных полей и редких одиноких деревьев. Ярко-оранжевый диск уже почти не греет, позволяя убегающим за горизонт лучам мягко играть на лице, не обжигая кожу и не заставляя потеть. Я изучаю папин профиль, который становится рыжеватым от света закатного солнца, разглядываю ярко-зеленый ободок зрачка, прячущийся за вздрагивающими веками и чувствую себя живой — такой легкой, что готова прямо сейчас вылететь из окна, как пушинка, желающая отправиться в воздушное путешествие… Вот что для меня значит эта часть песни.

Я призадумался, проникнувшись чувственными словами.

— Ты, наверное, не понимаешь меня, но хорошо, что хотя бы слышишь.

«Понимаю», — подумал я. Мне непременно хотелось узнать, о чем грустит Ариадна, но спрашивать про вторую половину этой песни я не стал.

Недолгое время мы сидели молча. Я медленно доедал морковную палочку и раздумывал над врезавшимися в память словами песни: «Ты невероятно особенная». Я пытался представить выражение лица Ариадны — насколько был печален ее взгляд, как часты взмахи ресниц, как она вообще смотрела на меня и насколько низко были опущены уголки ее губ. Но в моем воображении Ариадна была все равно не настоящая — внешне она только то, что я себе придумал. Я захотел прикоснуться к ее лицу, чтобы узнать его форму, но вовремя вспомнил, что за такое можно и по собственному лицу получить.

— О чем задумался? — оживившись, спросила Ариадна.

— Пытаюсь представить твои эмоции, но мне это сложно дается.

— Ну-у, — протянула она, — сейчас я, как Тони Старк, закатила глаза.

— Какого они цвета?

— Золотистые. Как у вампиров из Сумерек.

— Значит, красивые.

— Обжигающие, — театрально произнесла Ариадна, чем заставила меня улыбнуться.

— Что еще интересного в твоей внешности? — спросил я, желая построить законченный образ.

— Волосы… мрачного цвета.

— Плохо представляю.

— Ну, черные-черные, будто с чистого ночного неба украли все звезды, — разъяснила она.

— Значит, твои волосы мне нравятся.

— Они всем нравятся, — заметила Ариадна.

На некоторое время ее бархатистый голос бесследно исчез, заставив мои уши беспрерывно поглощать неприятный столовый гул. Я сидел неподвижно, думая о том, что, если сравнивать людей с планетами Солнечной системы, я был бы Меркурием, а Ариадна — Солнцем — звездой, вокруг которой все вертится.

Не выдержав повисшей паузы, я сказал:

— Прости, что задаю глупые вопросы, но мне очень важно воображать, иначе все вокруг тускнеет. А по прогнозам врачей скоро все воспоминания поблекнут. Вот я и пытаюсь хоть как-то отдалить предсказанное.

Очень сложно осознавать, что со временем цвета радуги в моем воображении потухнут, а жизнь превратится в черно-белое кино с избитым драматическим сюжетом.

— Ничего, ты спрашивай, — пролепетала Ариадна. — Как надоешь, я тебе обязательно сообщу.

— Как мило. — Я иронично улыбнулся.

— Привыкай к новой жизни, Ной Принс. — Она толкнула меня в плечо.

Несколько минут спустя к нам присоединился кто-то, с кем я не был знаком, но чей кислый запах одеколона пробил слегка заложенный нос.

— Это Оушен. — Ариадна потянула меня за запястье, и кто-то крепко пожал мою руку.

— Здорово, чувак, — раздался резкий голос. — Патрик Оушен, спец по взлому любых сетей.

— Не ври, Оушен! Тебе даже школьную сеть не по силам взломать.

— Блин, зачем палишь, он бы точно поверил.

Позже я узнал, что Патрику семнадцать лет и он в команде «выдающихся хакеров», как они себя называли, уже больше года.

— Ни за что не верь Оушену, — предупредила меня Ариадна, — он треплется, как самая отчаянная в мире сплетница.

— Возражаю!

— Возражение отклонено!

— Почему это?

— Судья не давала вам слово, — ухмыльнулась Ариадна.

— В общем, не слушай ее, чувак, — от безысходности бросил Оушен. — А чего такой серьезный? Раздумываешь, как взломать автомат и вытащить оттуда Доктор Пеппер?

— Хорошая идея.

— Расслабься. Таким мелким бизнесом у нас промышляет только Гевара.

— Кто?

— Наш кракер* и друг с большой буквы. Скоро познакомишься с ним.

Я кивнул.

— Кстати, Ной, — неожиданно сказала Ариадна. — Это Эмма.

Ари схватила мое запястье и протянула его через стол. Довольно хрупкая ладонь соприкоснулась с моей.

— Эмма Хартман, будем знакомы, — прозвучал спокойный ровный голос, вызвавший у меня ощущение, будто я нахожусь на вершине Тибетских гор и, точно буддистский монах, сижу в позе лотоса, наслаждаясь умиротворением.

— Ной Принс, — представился я, слегка покачивая руку Эммы и вдыхая веющую от нее морскую свежесть.

Ариадна произнесла:

— Эмма — творческий центр нашей организации. Занимается чирлидингом — и для меня это все еще загадка — любит импрессионизм, играет на рояле. Она — наше воображение.

— Я составляю планы операций, — пояснила Эмма. — В том году мы взломали информационное табло на школьном стадионе и пустили бегущую строку со словами: «У мистера Рида самые клевые усы на всем Восточном побережье». Вся школа смеялась.

Говорила она размеренно, не пытаясь поскорее избавиться от слов. Эмма напоминала плавно скользящий по воздуху осенний лист, который не спешит упасть на землю.

— И с того дня Око стало еще подозрительнее, — добавила Ариадна, имитируя жуткий голос из ужастиков.

Я внимательно слушал разговор новых друзей, допивал йогурт под этот голосовой оркестр и думал: каждый воображает себя музыкантом, забывая, что мы — всего лишь одинокие ноты, пытающиеся слиться в гармонию.

Насколько я понял, это были не те хакеры, которые взламывали счета в швейцарских банках, крали деньги и исчезали, не оставив даже следа. Мои новые друзья скорее выглядели пятиклашками, пытавшимися взломать хоть что-то, пусть даже это простой железный сейф и для его взлома не требуются компьютерные технологии.

Время пролетело на удивление незаметно. Уроки закончились. Когда я в компании новых друзей вышел на парковку, пришло время разъезжаться. Я протянул руку в неизвестность, чтобы попрощаться с ребятами. Патрик отделался лишь коротким «До скорого, братец». Эмма ухватилась за мою ладонь и несколько раз отрывисто тряхнула. Последней к моей руке прикоснулась Ариадна — я сразу узнал ее шелковистые ладони, потому что хорошенько изучил их, когда мы гуляли в школьном дворе.

— Тебя подвезти? — спросила она.

Если присмотреться, то в жизни, как в шахматах — принцесса и подданные защищают беспомощного короля. Чувствовать себя таким я не хотел, поэтому холодно произнес:

— Сам доберусь.

Однако избавиться от беспомощности я не сумел — высшая сила по имени Ариадна все же вмешалась в мою судьбу. На все мои отговорки она сухо сказала: «Не нервничай, я не собираюсь тебя провожать. Просто нам с тобой в одну сторону». А на вопрос, как она узнала, где я живу, Ариадна ответила, что ее хакерская организация не дремлет.

Легкий августовский ветерок приятельски играл со мной на парковке — залезал под футболку, оставляя витиеватые узоры на теле, бродил по волнистым волосам, а потом скрывался в поднебесье. Я шагал за своей спутницей, прищелкивал языком и прислушивался к эху. Звук, не нарушая законов физики, проносился со скоростью триста одиннадцать метров в секунду, отскакивал от встреченных поверхностей и возвращался — по пути, правда, подрастеряв громкость.

— Зачем ты щелкаешь? — спросила Ариадна.

— Чтобы поймать эхо, — объяснил я.

— И… как это происходит?

— Когда прищелкиваешь языком, получается острый звук, который легко проникает через фоновый шум и отражается от предметов — так я узнаю их форму и насколько они далеко.

— У меня нет проблем с физикой, — съязвила Ариадна. — Лучше расскажи, как ты это чувствуешь?

— Сложно объяснить.

— А ты попробуй.

— Есть ощущение, будто время растягивается, потому что по промежутку между щелчком и улавливанием, откуда вернулось эхо, и по тому, как звук ослабевает, я определяю, где находится препятствие.

Как учил доктор Киш: «Если эхо отвечает, то перед тобой что-то есть. В противном случае ты словно одинокая комета, эксцентрично бороздящая безмолвный космический океан». И эхо отвечало почти всегда, не строя из себя роковую даму из французских фильмов, которая оставляет после только вопросы.

— Круто! Расскажи еще что-нибудь?

— Ну, большой предмет отражает звук лучше, чем маленький.

Физики объясняют это так: чем меньше предмет в сравнении с длиной волны, тем меньшее препятствие этот предмет представляет для распространяющегося звука — и, кроме самих физиков, мало кто это понимает.

— Многие люди имеют способности к эхолокации. Быть может, ты тоже.

— Сомневаюсь, — рассмеялась Ариадна, — видел бы ты мои эльфийские уши.

— Но когда кто-то в толпе окликает тебя по имени, ты ведь практически всегда поворачиваешься в нужную сторону?

Из лекций доктора Киша я уяснил, что органы слуха у человека расположены очень удобно для эхолокации. Источник звука всегда находится чуть ближе к одному из них и достигает его быстрее — пусть даже на тысячную долю секунды — чем другого. Этого достаточно для того, чтобы мозг смог принять и проанализировать эту информацию.

— Иногда я верчусь на триста шестьдесят градусов, как сумасшедшая.

— Хорошо, закрой глаза!

— Зачем?

— Просто закрой, — попросил я.

— Ну, хорошо.

Я встал перед Ариадной так, что невольно чувствовал ее неровное дыхание и тягучее благовоние, исходившее от ее кожи.

— А теперь скажи что-нибудь.

— Ной Принс.

— Уловила?

— Что?

— Звук. Попробуй еще раз.

— Ной Принс, — выдавила она и игриво пролепетала: — О, эхо вернулось!

Пока Аридна пыталась понять суть эхолокации, я вдруг окунулся в воспоминания. Спустя месяц после того, как я лишился зрения, родители отвезли меня к доктору Кишу, который, по их заверениям, должен был научить меня обходиться без зрения. Сам он был слепым с рождения и, как оказалось, в совершенстве владел искусством эхолокации.

Помню, как в первые месяцы после аварии доктор показал мне специальные упражнения. Суть состояла в том, чтобы я отбрасывал от себя предметы, а после, издавая прищелкивания языком, пытался их найти. Вот мастер Киш ведет меня на середину гостиной и накидывает мне на глаза светонепроницаемую повязку. Я слышу, как он идет на кухню, шлепая босыми ногами, открывает шкаф и гремит кастрюлями. Возвращается. «Щелкните языком, мистер Принс». Я пробую. Получается ужасно. Щелчки самого мастера Киша — это произведение искусства. Он быстро и сильно хлопает кончиком языка по небу, создавая на мгновение вакуум во рту, который потом звучно заполняет воздухом. Звук напоминает тот, что издает зажигалка для газовой плиты. «Ничего, сойдет, — снисходительно отвечает учитель. — Я держу перед вами стеклянную крышку от кастрюли. Щелкайте снова!» Теперь я слышу четкое эхо, некая деформация звука — такая бывает, когда стоишь в душе среди кафельных стен. «Еще раз». Эха больше нет. «Это потому, что я поднял крышку», — объясняет он. — Вы же можете различить это». Конечно, конечно, могу! «А теперь, — не унимается он, — где она? Вертите головой, прислушивайтесь к окружению». Я поворачиваю голову вправо — ничего. Влево — бинго! «Она там» — я киваю головой в направлении крышки. «Точно. А теперь попробуем то же самое с подушкой». Затем мы с мастером Кишем совершаем вояж по Сиэтлу, где он учит меня слушать город: машины, двери, людей, шаги, голоса, а также то, что он называет «городской мебелью»: скамейки, парапеты и деревья. Все это надо не просто услышать, но и проанализировать, запомнить и включить в постоянно строящуюся в голове трехмерную карту местности. Нагрузка на мозг колоссальная!

Вскоре я научился ловить отражения эха от зданий и даже определять их этажность. Я пусть и плохо, но ориентировался без палочки в любом незнакомом месте. Дерево различается с десяти метров, человек — с двух. После усердных тренировок я научился хранить в памяти любой «услышанный» пейзаж. При хороших условиях я не просто «видел» здание на расстоянии ста метров, но и опознавал, потому что, как говорил мастер Киш, «у каждого дома свой голос».

В какой-то момент все стало проще простого. Я легко улавливал разницу между теннисным мячиком, брошенным в стену или в куст, между каменным и деревянным забором, живой и сетчатой изгородью, между легковушкой, внедорожником и небольшим грузовиком. Я слышал, насколько близко к бордюру парковался автомобиль.

Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что умел доктор Киш. Он мог читать лекцию, беседовать с журналистами или распевать свои любимые кельтские гимны, аккомпанируя себе на фортепиано. Именно с игрой на этом инструменте он сравнивал эхолокацию — каждый может освоить гаммы, но далеко не всех выпустят на сцену Карнеги-Холл. По заявлениям доктора, лишь десятая часть обученных им людей может применять ее сразу на практике. Некоторые сдаются. То, что «на моих глазах» вытворял мастер Киш, было настолько невероятно, что порой казалось, будто передо мной мошенник или, по крайней мере, злостный любитель розыгрышей. Но это было реальным! Я никогда не забуду, как док сказал: «Упасть в яму — это страх, но не иметь возможности упасть в яму — катастрофа. Боль — часть подлинной свободы».

Все последующие месяцы своей новой жизни я настолько был поглощён идеей видеть мир не хуже, чем зрячие, что даже отказался от трости. В начале мастер Киш советовал мне пользоваться ею, чтобы я мог определять размеры углублений в земле и куда-нибудь не провалиться. Но я отказался, веря в бессмертную философию эхолокации.

Вскоре игривый голос Ариадны и короткое подергивание за руку вернули меня на школьную парковку.

— Знакомься, это — Лола.

— Хм… кто? — Сначала я подумал, что это еще кто-то из ее компании, но Ариадна быстро пояснила:

— «Фиат 500» нежно-молочного цвета.

— Никогда не слышал про такую.

— В общем, машина элегантная и о-о-очень маленькая. Чтоб ты представлял, рядом с обычным пикапом она выглядит так же беспомощно, как армия царя Леонида перед персами. Но ведь главное, что у нее в душе.

— А почему Лола? — поинтересовался я.

— Конечно, было бы правильнее, если б сейчас эту историю тебе рассказал Гевара, но я лучше сама.

Ариадна ненадолго затихла, собираясь с мыслями, и продолжила:

— Еще совсем недавно я ездила в школу на старом мамином пикапе, который своим потрепанным видом угрожал остальным машинам на парковке. Полгода назад мама сумела выгодно его продать и, добавив к этим деньгам свои сбережения, купила на мой день рождения эту красавицу. Так вот, я такая вся из себя крутая, подваливаю на новеньком Фиате к школе и начинаю ловить удивленные взгляды, типа: «Что? Ариадна де ла Крус со своим раздутым эго едет на этой молекуле?» Я, как ни в чем не бывало, припарковалась, вылезла из машины и наткнулась на Гевару. Когда он впервые увидел машину на школьной парковке, первым, что произнес, было «лол». Затем последовал дикий хохот — смеялся не только Гевара. Этим же вечером, обсуждая мое появление перед школой, мы решили, что назовем малышку Лолой.

— Лола, — протянул я. — Звучит неплохо. Надеюсь, она с характером.

— Ага, который одолжила у своей владелицы, — добавила Ариадна.

Я почувствовал, как Ариадна безмятежно отхлынула от меня, точно океанская волна во время отлива. Но волне приходится сделать два трусливых шага назад для того, чтобы вновь обрушиться на берег — так что я с нетерпением ждал нового набега.

По дороге домой мы с Ариадной условились, что на выходных она повезет меня к лучшему, по ее мнению, хакеру на восточном побережье. И я не нашел в себе сил отказать одному из самых заводящих голосов в мире.

Когда я пришел домой, то первым делом дослушал песню, которую Ариадна включила мне в столовой.

Но я подонок, я странный человек.

Какого черта я здесь делаю?

Мне здесь не место.

Мне все равно, больно ли это,

Я хочу себя контролировать,

Хочу идеальное тело

И прекрасную душу.

Хочу, чтобы ты замечала,

Когда меня нет рядом.

Ты невероятно особенная,

Жаль, что я не особенный.

Постепенно я начал понимать, что чувствует Ариадна — это было знакомо мне до боли.

Глава 4

В первый же выходной Ариадна, как и обещала, повезла меня в хакерский штаб. За рулем она много болтала, перекрывая голосом радио, и не давала мне заскучать.

— В общем, Гевара у нас самый бедный, — начала она, — живет с отцом в небольшом мобильном доме и с трудом карабкается по жизни.

— Фигово, — посочувствовал я.

— Но за то время, что я его знаю, ни разу не видела в его глазах отчаяния. Поэтому он мой друг с большой буквы — не плачет, когда в кармане пусто.

Сделав несколько резких маневров, Ариадна живо продолжила:

— Обычно мы собираемся в доме на дереве, который когда-то нам построил отец Гевары. Если однажды тебе удастся увидеть это чудо-строение, ты непременно оценишь футуристический дизайн. Там даже интернет есть.

— Прикольно.

По дороге меня раз за разом вдавливало в пассажирское кресло, но боковая поддержка и удачный угол между спинкой и сиденьем не давали поводов для недовольства. Я прислушивался к шелесту шин по горячему ровному асфальту и вдыхал сладкий запах магнолий, который становился все скуднее. Кажется, мы отдалялись от центральной части города — судя по шуму, машин становилось все меньше.

— Иногда по вечерам мы зависаем в Зимнем парке, где живет Эмма. Там есть один сад, где растет старый дуб, покрытый испанским мхом. Отец любил меня туда водить. Именно там шесть лет назад я познакомилась с Геварой. Помню, как он одиноко сидел на траве, такой грустный, каким я с тех пор его больше не видела. Оказалось, что за три дня до этого он потерял мать, которая долгое время боролась с меланомой. Я тогда пообещала Геваре, что буду приходить под дуб каждую субботу ровно в полдень, чтобы хоть как-то его поддержать. А потом наши с ним встречи плавно переместились в гнездо.

— Ты добрая, — заметил я.

— Знаю, но не люблю, когда этим пользуются.

Ариадна ненадолго умолкла, переложив роль спикера на радио, которое было сродни жужжанию комара под ухом — такое же назойливое и нестерпимое. Однако говорить с Ариадной было куда приятнее, чем слушать зычный голос ведущего новостей, поэтому я поинтересовался:

— А что Оушен с Эммой?

— Сегодня без них, — отрезала Ариадна и добавила: — Вообще, Оушен просто козел, а Эмма немного из другого мира. Она окружена любовью родителей и обеспечена до конца своих дней. Если интересно, в школу ее привозит личный охранник на новеньком «Бентли Бентайга».

После небольшой паузы Ариадна продолжила:

— Но, несмотря на это, она необыкновенно простая. Иногда грустит без повода и когда-то предпочла наше с Геварой общество, оставив компанию богатых детишек. Эмма приземленная. Одевается просто — никогда не заметишь на ее одежде значков вроде «Шанель» или «Гуччи».

— Думал, что таких людей не существует.

— Я тоже, — призналась Ариадна. — Чем больше будешь узнавать Эмму, тем сильнее она тебе будет нравиться.

Неожиданно и резко Ариадна повернула направо так, что на секунду я нехотя прилип к ее плечу, затем медленно проехала десяток метров и остановилась со словами: «А вот и гнездо Гевары».

Несколько секунд я потратил на то, чтобы найти дверную ручку и выбраться из машины. Ариадна спешно облетела авто, взяла меня за руку и повела за собой. Сначала мы шли по гладкому прогретому асфальту, затем под ногами я почувствовал гравий, который вскоре сменился травой и мягкой землей. И все бы ничего, если бы не прогорклый аромат болотных зарослей и серы, буквально парализовавший мое обоняние. Запахи не спрашивали нас, хотим ли мы их чувствовать или нет, они просто хотели, чтобы о них знали.

Когда мы наконец остановились, раздался голос с чудноватым южным выговором:

— Чиво так долга!

— И я рада тебя видеть, Гевара!

— Как дела, новенький? — обратился ко мне Гевара. — Ари уже многое рассказала о тебе.

— Надеюсь, что не всё.

— Про меня, наверное, тоже успел услышать. Кен Хагивара, можно просто Гевара. И да, кличка в честь того самого кубинского революционера, а все потому, что моя мама — кубинка. К счастью, отец — японец.

— Ной Принс, рад познакомиться.

Гевара дружелюбно пожал мою руку и сказал:

— Фамилию бы тебе попроще, а то на принца совсем не тянешь.

Я слегка замешкался, думая, как реагировать на слова Гевары — это больше походило на шутку, но по тону и интонации его голоса точно определить было невозможно.

— Это он так прикалывается, — объяснила Ариадна и сняла возникшее напряжение, словно реле, разрывающее электрическую цепь.

— Все время выдаешь меня. Ладно. Проведем экскурсию по моей резиденции, если, конечно, участок восемь на восемь можно так назвать, — сказал Гевара и рассмеялся, а следом за ним и Ариадна.

Я слегка улыбнулся. Гевара продолжил:

— Понимаю, что ты не можешь оценить всей красоты моих владений, но, насколько мне известно, слепые тоже видят.

— Можно и так сказать, — подтвердил я.

Вдруг Ариадна ловко подхватила мою руку и повела за собой.

— Его обязательно водить за ручку? — заревновал Гевара, когда мы прошли несколько метров.

— Нет. Просто не хочу, чтобы он пробил себе голову или разбил лицо. Пока не освоится, так безопаснее.

— Ты права и неправа одновременно, — произнес Гевара. — Мой дед был слепым, но видел лучше зрячего — без труда находил дуб с испанской бородой в нашем саду.

— Признаюсь, мне просто нравятся ее ладони, — сказал я Геваре, и мы рассмеялись.

— Шутить новенький умеет, — заметил он. — Это мне нравится.

Я осторожно ступал по мягкой земле за Ариадной, пока она не остановилась и не сказала: «Впереди лестница. На седьмой ступени надо будет пригнуться». Успешно преодолев подъем и переступив порог домика на дереве, я почувствовал легкий запах древесины, словно оказался глубоко в чаще леса, который иссох из-за долгой засухи. Здесь не было того штормящего соснового запаха и сырости, как в хвойных лесах родного Сиэтла, зато имелся потолочный вентилятор, который перемешивал всю эту воздушную смесь.

— Чувствуй себя как дома, — расположил Гевара. — Диван у нас совсем старичок, но пружины у него что надо. Только не перепутай его с креслом Ари, иначе тебя ждут неприятности.

— Большие неприятности, — эпично добавила Ариадна, чем заставила меня ухмыльнуться, ведь я угроз терпеть не мог.

Гевара тут же продолжил:

— У нас тут даже плейстейшн есть, можем поиграть, когда совсем грустно станет. Такое, конечно, случается редко, но порой приставка спасает.

— Я, наверное, не смогу играть, — заметил я.

— Прости, Принс, совсем забыл, что ты у нас без фонарей.

Гевара много болтал и не собирался затихать, как гид, увлеченно повествующий о тайнах величайших картин в какой-нибудь известной галерее. Я вслушивался в его голос и пытался представить образ нового друга. Исходя из моих познаний в генетике, а они были даже хуже, чем просто «общие» (потому что на уроках биологии я не вслушивался в то, что объясняла миссис Саливан, а витал в облаках), Гевара должен был быть черноволосым узкоглазым мулатом или бледным вампиром кубинской внешности.

— Почему не можешь? — спросила вдруг Ариадна.

— Я ничего не вижу, если ты вдруг забыла.

— Но это не означает, что ты не можешь победить Гевару в «Смертельной битве».

Я пожал плечами.

— Послушай, Ной, — продолжила Ариадна с присущей ей интонацией наставника, — слепота не должна мешать твоим желаниям.

— Легко сказать.

Несколько раз прищелкнув языком, я попытался сориентироваться и обнаружить диван, который описывал Гевара. Подо мной едва ощутимо прогибались половые доски. Сначала я наткнулся на шлагбаум из ног Ариадны, после чего она хихикнула, затем на небольшой столик, об острый угол которого я ушиб колено, и только потом мне удалось утонуть в мягком сидении небольшого по ощущениям дивана.

— Знаешь, — Гевара вдруг заговорил слева от меня, — если порыться в сетке, можно наткнуться на очень интересные статьи о невероятно талантливых людях, которые когда-то лишились зрения.

Мне и в голову не приходило копаться в интернете в поисках подобной информации. Все, что я делал после потери зрения — это капризничал, как маленький ребенок, действовал на нервы родителям, изучал программы управления телефоном, которые созданы специально для незрячих, учился шифру Брайля (и это единственный известный человек, о слепоте которого я знал), ходил на сеансы к доктору Кишу, который обучал меня эхолокации. Хотя, если дока можно назвать великим, а я действительно считаю его таким, потому что он научил меня «видеть», то в моем списке «незрячих великих» насчитывалось двое.

— Вот что говорит Википедия, — сказал Гевара. — Луи Антуан — французский математик. Наиболее известен благодаря построенному им примеру компакта в трёхмерном пространстве, так называемому ожерелью Антуана. Потерял зрение во время Первой мировой войны в возрасте двадцати девяти лет.

— Ни черта не поняла про ожерелье, но общий смысл ясен, — произнесла Ариадна.

Гевара быстро бубнил себе под нос, пробегая статью в поисках интересной информации. Я изучал окружавшее меня пространство. Судя по тому, как распространялись звуковые волны, площадь домика была около трех метров в ширину и примерно столько же в длину. И здесь редко протирали пыль. Возможно, крайне редко: пахло затхлым подвалом, потом и духами Ариадны.

— О, Стиви Уандер, слепой от рождения.

— Это и так все знают, Гевара. Дай сюда! Читаешь какую-то скучную ерунду. Хм. Ну, конечно, — заявила Ариадна и драматически произнесла: — Слепота не означает отсутствие видения. Стивен Уандер.

— Снова умничает, — произнес Гевара со своим тягучим южным выговором. — Знает все цитаты наизусть.

— Не все! Эту я только что прочитала.

— Ага! Память, как у высокочастотного процессора, все схватывает, даже подавать не надо. Стоило ей посмотреть однажды со мной аниме, она мне на следующий день уже выражения оттуда бросала.

— Я думала, ты на моей стороне, Гевара, — шутливо произнесла Ариадна. — А ты, оказывается, Брут…

— Просто Ной тогда вообще не поймет, в какой компании оказался.

— Так себе отмазочка.

— Ладно тебе, Ари. Лучше послушайте! На днях я сидел в кафе и наткнулся на Wi-Fi сеть, которая называлась «Хогвартс». Ну, я подключился к ней и ввел «Алохомора».

— Только не говори, что пароль подошел, — шутливо произнесла Ариадна.

— Вам смешно, а это мой первый взломанный Wi-Fi.

— Однажды ты откроешь дверь в Нарнию, — поддержал я.

— Которая, по всей видимости, прячется за «Звездной ночью», — добавила Ариадна.

— «Звездная ночь» Ван Гога — подарок Эммы на мой четырнадцатый день рождения, — объяснил Гевара.

Насколько я помнил, это была картина синевато-желтых оттенков с запоминающимися небесными узорами в форме вихрей. Она висела прямо над головой мадам Дюпре в кабинете изобразительных искусств, когда я учился в средней школе. Тогда я еще не знал, что видеть — это настоящее чудо.

Прервав мои размышления, Ариадна сказала:

— Шедевральная картина, если не учитывать, что она была написана в лечебнице для душевнобольных.

И я рассмеялся, потому что никак не мог совместить два понятия: «психушка» и «шедевр изобразительного искусства».

— Есть еще кое-что интересное о «Звездной ночи». Многие пытаются узнать, что за созвездие изображено на картине, но на самом деле пейзаж — нереален. Это чистое воображение мастера. Пациентам в той больнице не разрешали выходить на улицу, поэтому Ван Гог рисовал ее в небольшой комнате, которую ему выделили для творчества.

— Интересно, — заметил я.

Ораторствовала она так, что весь народ, пришедший когда-то послушать Демосфена на центральную площадь Афин, услышав Ариадну, точно бы переметнулся и залип, внимая ее речи. Она говорила загадочно и в тоже время просто, смешивала обыкновенные факты со своими наблюдениями, хорошенько взбалтывала и создавала нечто иное: манящее и интригующее. Если Ариадна когда-нибудь решит стать гидом, то ее посетители точно не заскучают.

— Знаю, — привычно отрезала она.

В то время как я парил в пышных облаках своих грез, Гевара сказал:

— Ну что, новенький, созрел для битвы на приставке?

— Кажется, да, — заявил я, зная, что будет весело, но определенно нелегко.

— Вот блин! Чуть не забыл. Я там для вас сэндвичи приготовил.

Гевара вскочил с дивана и отправился за едой. Ариадна воспользовалась этим и рассказала мне, что на самом деле, подарив «Звездную ночь» другу, Эмма решила помочь Геваре поправить материальное положение: «Отец Гевары тогда потерял работу и денег у них почти не оставалось. Вот Эмма и решила, что на продаже картины можно прилично заработать. Это высококачественная репродукция оригинала, между прочим. Так Эмма подарила ее Геваре. Ну, как понимаешь, «Звездная ночь» висит здесь уже второй год, и продавать он ее не собирается. Такой вот наш Гевара — ценит то, что имеет».

Ариадна кинула мне на колени джойстик, я вздрогнул от неожиданности. Гевара еще не вернулся — и она принялась объяснять, какие кнопки отвечают за удары руками, ногами и коронный прием, потому что ранее я играл только в футбол и гонки. После она рухнула рядом со мной, подняв небольшое облачко пыли, которая теперь старательно забивалась мне в нос и щипала глаза.

— Ной берет ковбоя, — заявила Ариадна, когда Гевара вернулся.

— Идет, — согласился он и жадно зажевал сэндвич.

Чавканье исходило только от меня и Гевары. Ариадну было едва слышно. Про таких, как она, говорят: «Утонченная натура с нотками аристократичности». И с этим трудно было поспорить. Я с наслаждением доедал сэндвич, потому что сильно просчитался, когда выбежал к подъехавшей за мной Ариадне, не позавтракав.

После небольшого перекуса началась, как выразился Гевара, «одна из самых эпичных драк в "Смертельной битве" за последнее десятилетие». Позабыв обо всех трюках, которым меня учила Ариадна, я долбил по всем кнопкам сразу, руководствуясь принципом «большое количество ударов поможет мне легко победить». Но, судя по насмешливым комментариям Ариадны, что-то шло не так и я проигрывал. После моего сокрушительного поражения Ариадна драматично произнесла: «Мы проиграли битву, но не войну».

— Знакомые слова, — заметил я.

Ариадна ожидаемо заумничала:

— Их однажды сказал генерал Шарль де Голль — лидер французского Сопротивления времен Второй мировой войны.

Ариадна удивляла меня с каждым разом все сильнее. Я начал задумываться над тем, что, возможно, в реальности она ботаничка в очках с жуткой серой оправой и совсем не та, за кого себя выдает. А вдруг внешность Ариадны мне совсем не пришлась бы по вкусу, если бы я мог ее видеть? Нравилась бы она мне так же, как сейчас?

— Теперь понимаешь, кто лидер нашей организации, — сказал Гевара.

— А название у нее есть?

— Черная жемчужина.

Я улыбнулся и произнес:

— И кто в роли Джека Воробья?

— Капитана Джека Воробья, — донесся протяжный голос Ариадны. — Смекаешь?

Я усмехнулся и кивнул.

Позже Гевара рассказывал о том, что для взлома системы нужно: найти изъяны в ее защите, разработать программную реализацию атаки и осуществить задуманное.

— В общем, все перечисленное у нас получается с большим трудом, и в основном попытки безуспешны, — признался он.

По словам Гевары, из всех их достижений стоило отметить: взлом табло на стадионе, электронных дневников учеников и передачу послания по школьному радио. Именно из-за последнего прикола Ариадна оказалась на крючке у мистера Шелби. Как она объяснила: «Голос должен был быть низким, как на кассетах в «Пиле», но в реальности голос был моим. Это Оушен налажал, хотя до сих пор не признается в этом. Уверена, он специально так сделал, чтобы отомстить за старые обиды. Хотя, может быть, он просто двойной агент. Но не переживай, Ной, это я ему припомнила».

Тем временем я думал о том, что иногда слушать и при этом ничего не видеть — просто невыносимо. Ты знаешь, как пахнет магнолия, но никогда ее не видел, знаешь, как звучит чей-то голос, но не представляешь, как выглядит его обладатель. Ты никогда не узнаешь, какими глазами смотрят на тебя другие. Что в их взглядах? Жалость или восхищение? Искренность или притворство? Я отчего-то разуверился в собственной значимости и спросил:

— Вот скажи, Гевара. Если бы не видел меня, стал бы со мной дружить?

— Странный вопрос, дружище. Конечно, стал бы.

— Почему?

— Ну, не знаю, Ной. Ты показался мне нормальным. Пройдут, конечно, годы, пока мы докажем друг другу настоящую преданность, но я и сейчас вижу, что ты…

— Нормальный? — перебил я. — Дурацкое слово!

— Он пытается сказать, что абсолютное большинство твоих клеток не вызывает у него особенного раздражения, — вмешалась Ариадна. — И, несмотря на то, что не все клетки в нашем организме могут оказаться радушными, общая картина все равно не меняется.

Я внимательно слушал и, кажется, понимал, что пытается сказать Ариадна.

— Как думаешь, Ной, — продолжила она, — если бы я сказала тебе, что Гевара без одной руки или вовсе урод, что-нибудь изменилось бы для тебя?

Я отрицательно покачал головой.

— Если что, я не урод и на фото получаюсь чуть хуже Ари, и это только потому, что мои зубы не такие ровные, — заметил Гевара, и мы рассмеялись.

Когда все успокоились, он предложил:

— Может, посмотрим аниме?

Вероятно, он снова забыл, что я не могу видеть.

— Ни за что в жизни я больше не буду смотреть эту ерунду.

— Почему? Я думал, тебе понравилось.

— Не хотела тебя расстраивать. Не хватало еще мне стать помешанной анимешницей.

— А ты, Ной? Блин, прости, забыл! А все потому, что ты ни черта не похож на слепого. Вертишь головой так, будто все видишь.

Не найдя себе подходящую компанию, Гевара решил смотреть аниме. В какой-то момент мой новый друг произнес: «Я ищу тебя, хотя не знаю, кто ты», чем заставил меня задуматься. Фраза была знакомой, как голос матери для новорожденного ребенка.

— Твое имя… — вспомнил я.

— Ты тоже его смотрел?

— А еще «5 сантиметров в секунду».

— Боже, ты мой братишка! — Гевара приобнял меня за плечо, и я почувствовал кисловатый запах пота. — Думал, что я один такой, сходящий с ума по аниме. Нравится творчество Синкая?

— Не знаю, но «Твое имя» заставило задуматься.

Вдруг Гевара тревожно сказал:

— Ари, ты в порядке?

Но ответа не последовало. В двух вещах я был точно уверен: Ариадна была в домике и она была жива, потому что я отчетливо слышал ее дыхание. Но что с ней произошло, я не представлял.

— Снова приступ, — тяжело произнес он.

— Что с ней?

— Что-то напомнило ей об отце. Она замирает из-за этого.

— Ари! Ари, посмотри на меня, — мягко произнес Гевара. — Все пройдет.

Мне показалось, что это не сработало. Хотя кому, как не Геваре, было знать, как привести в себя Ариадну.

— Может, у меня получится? — спросил я.

— Просто молчи.

Мы сидели в мертвой тишине, окруженные древесным запахом, который слился с ароматом духов Ариадны и нашего с Геварой пота. Я слышал доносившийся издалека тихий шум машин и биение сердца Ариадны — всегда точка-точка-тире, точка-точка-тире. Расшифровка ее сердечных пульсаций при помощи азбуки Морзе давала множество букв «у» — один долгий звук, что будет тянуться до того момента, пока сердце Ариадны не остановится или на старости лет у нее не обнаружится аритмия, которая поменяет расклад точек и тире.

Вдруг Гевара произнес:

— Ты ведь хочешь увидеть отца.

— Когда-то хотела.

Ариадна произнесла это таким хрупким голосом, что я точно был уверен, ее глаза были полны слез, а в горле стоял горький ком.

— Перестань, Ари, — сказал Гевара. — Это невозможно скрыть. Мы не слепые. Во всяком случае, я — точно нет. Прости, Ной, я не в прямом смысле.

— Тебе не понять.

— Я, вообще-то, живу без матери.

— Она оставила тебя не по своей воле.

Гевара тяжело вздохнул и едва проговорил:

— Ну, спасибо, что напомнила.

— Прости, ты сам начал, — равнодушно ответила Ариадна.

— Знаешь, если бы у меня была возможность вернуть маму, пусть даже с песчинку, я бы воспользовался ею.

Ариадна тяжело задышала, а после пулей вылетела из домика, оставляя после себя глухие звуки топота.

— Что-то Ари зачастила с капризами в последнее время, — признался Гевара. — Какая-то ее часть точно хочет, чтобы отец вернулся. Я это вижу и чувствую.

Я вдруг вспомнил песню, которую Ариадна включила мне в школьной столовой — постепенно пазл начал складываться.

Мы сидели в гнезде Гевары, играя в приставку и подъедая его стряпню: яичницу с помидорами, приправленную душистыми специями, пока на небе не появился яркий Сириус, а за ним и много других мерцающих светил. Я этого не видел, но чувствовал — воображал небо Сиэтла и бесконечность его звезд, потому что это было единственное небо, оставшееся в моей памяти.

К этому времени Ариадна вернулась и стала прежней — игривой, знающей всё про всё мисс де ла Крус.

— Знаете, — заявила она, когда говорить было уже не о чем, — Ван Гог мог до посинения спорить с любым, доказывая, как важно видеть то, что пишешь. И «Звездная ночь» — не единственная его картина с ночными эффектами. За год до своего гениального творения он написал «Звездную ночь над Роной». Пейзаж был нарисован с натуры, но эта картина не столь известна, как первая.

Ариадна на секунду умолкла, а потом произнесла:

— Воображение создает нашу реальность. Вот почему важно его использовать.

— Знаю, — произнес я, в точности как это делала Ариадна, отчего она даже хихикнула.

— Загадкой остается то, что «Звездную ночь» он считал неудачной, — продолжила Ариадна.

— Наверное, потому, что не смог изменить своим принципам.

— Все может быть.

В следующие полчаса я получил несколько сообщений от матери, а затем и неодобрительный звонок. После короткого разговора я понял, что пришло время попрощаться.

По дороге домой, не подумав о возможных последствиях, я случайно ляпнул:

— А что случилось с твоим отцом?

— Ничего.

— Он не рядом?

— Ушел…, — с трудом выдавила Ариадна, а затем собралась с духом и продолжила: — За неделю до того, как мне исполнилось десять. Я ждала его на день рождения, но он так и не объявился. Каждый раз я спрашиваю себя: «Зачем ты переживаешь, если даже не пытаешься что-то изменить?» Я все время раздумываю над тем, может ли ребенок повлиять на решение разводящихся родителей. Куда пропадает детская магия? А как же щенячьи глазки и тонкий беспомощный голосок? Я ведь пыталась их примирить, но они ничегошеньки не слышали. Будто укутались плотной невидимой завесой. Вот так я и стала читать всё, что попадалось под руку. Лишь бы заглушить гнетущие мысли. Лишь бы избавиться от прокручивания в памяти счастливых моментов, превратившихся в холодный пепел. Лишь бы не терзать себя навязчивыми переживаниями.

Я прекрасно понимал Ариадну, ведь противные воспоминания заставляли меня часто грустить. Но больше всего я переживал за сестренку, ведь она сейчас почти в том же возрасте, что была Ариадна, когда ее родители разошлись.

Глава 5

В первый октябрьский день я сидел на уроке математики и внимательно слушал учителя. Время летело быстро, потому что мистер Уитакер умел вовлечь в процесс, и все шло на удивление гладко.

Я обрел новых друзей, которые во всем меня поддерживали, отзывчивых учителей и ни одного врага, за исключением мистера Рида, который, по заверениям Ариадны, увидев меня в ее компании, автоматически занес в черный список.

— Все в этом мире измеримо, — сказал мистер Уитакер под визгливый скрежет маркера по доске. Я был убежден, что совсем необязательно давить на маркер с такой силой, чтобы он оставил после себя след. Но учитель, похоже, считал иначе.

Рядом со мной, не издавая ни единого звука, сидела Ариадна — от нее едва ощутимо веяло фруктовым сиропом. В классе математики парты были сдвоены, и наши локти иногда соприкасались. Это был единственный урок, на котором я и Ариадна были симбионтами — Ариадна помогала во всем, в чем подводила меня незрячесть: исправляла ошибки в текстовом редакторе, помогала чертить геометрические фигуры и просто не давала мне отставать.

Я умел писать вслепую, но на математике пользы от этого было мало — почерк у меня размашистый, хоть и, по словам мадам О`Мейли, моего бывшего учителя из коррекционного класса, довольно симпатичный. Когда учишься писать вслепую, вся сложность в том, чтобы текст не сливался, а цифры не находили друг на друга. Диктанты на уроках английского получались неплохо, а вот с вычислениями совсем не ладилось.

Ариадна вдруг спросила:

— И как измерить страдания?

— Хороший вопрос, мисс де ла Крус, — заметил мистер Уитакер.

Он взял небольшую паузу и продолжил:

— Вы решаете, как измерять. Кто-то захочет подсчитать количество пролитых слез, кто-то моменты горечи и боли, а кто-то, наоборот, минуты радости.

Ариадна больше ничего не произнесла, а я мысленно прикинул: «Чтобы получить страдания, вы берете средний показатель объема пролитых слез, умножаете его на количество приступов боли и вычитаете те минуты счастья, что у вас были».

Остаток урока пролетел под нудные завывания мистера Уитакера на тему того, что законы нашей вселенной написаны на математическом языке и, чтобы научиться «читать знаки», мы должны понять дифференциальные уравнения. Звучало это довольно убедительно, но все же поиском знаков я больше не увлекался, потому что моя судьба довольно сложно поддавалась описанию по законам вселенной.

Из моих наблюдений следовало, что человек — единственное существо, которое способно превращать мир в хаос. А может быть, хаос — это такая последовательность действий, которые человек не может сосчитать, чтобы заметить момент, когда круг замыкается и все начинается заново? И если присмотреться, то хаотичные на первый взгляд сценарии войны в разные исторические эпохи практически идентичны — плохой сильный парень собирается побить покладистого добряка, но в итоге последний чудом побеждает.

После звонка мистер Уитакер попросил меня задержаться. Когда класс опустел, он сказал:

— Мне никогда не доводилось обучать слепых. Должен заметить, у вас отличные способности, мистер Принс. Поначалу даже не верилось, что незрячий может обучаться наравне с другими.

— Спасибо, сэр, постараюсь вас не подвести, — заверил я, и, щелкая языком по нёбу, удалился из класса.

Казалось, уроки заканчиваются, не успев начаться, вероятно, потому, что я окончательно еще не проснулся, даже после того, как миссис Хамфри прочитала вслух мое сочинение по «Великому Гэтсби», которое ей на удивление понравилось. В основном в нем высказывалось недовольство по поводу бумажности «американской мечты». Я пытался объяснить, что какая-то важная часть этого понятия навсегда утратила силу, потому что, если довериться мыслям Гэтсби, то настоящей «американской мечтой» для него была спокойная жизнь в объятиях Дейзи Бьюкенен. Все пышные вечеринки, которые закатывал Джей Гэтсби, были для нее, весь его мир был для нее, но случилось то, что часто происходит в жизни — не всем мечтам суждено было сбыться.

Свое сочинение я закончил словами Ника Каррауэя, от лица которого велось повествование: «Гэтсби верил в зеленый огонек, свет неимоверного будущего счастья, которое отодвигается с каждым годом», и добавил к ним свои: «И я в него верю, в отличие от мистера Фицджеральда, который, убив главного героя, убивает всякую надежду на исполнение мечты и на зеленый огонек».

Громче всех аплодировала Ариадна — оглушающие хлопки ее казавшихся хрупкими ладоней раздавались прямо у меня над ухом.

На перемене, когда мы шли по знакомому коридору, я сказал Ариадне:

— Спасибо, что поддержала.

— Похвала только тогда хороша, когда хорош тот, кто хвалит. Спасибо скажешь Мигелю де Сервантесу.

— Может быть, я тебе хочу сказать.

— Метафора с огоньком классной получилась. Серьезно. Видел бы ты, как старушка Хамфри растрогалась. Ей сейчас тяжело. Она совсем облысела из-за химиотерапии, а ты ей настроение поднял.

— Наконец-то ты ответила простым языком, — съязвил я, потому что испытывал явное изнеможение от тяжести литературных высказываний Ариадны, и одновременно взгрустнул, узнав печальную новость о миссис Хамфри.

— А ты думал, что я ходячий цитатник? — хихикнула Ариадна.

В этот момент я представил, как ее веки сжались, губы вытянулись во всю ширину, а за ними показались белоснежные зубы. Могло быть и так, что ее улыбка вовсе не была красивой, а зубы ровными. Но почему-то человеку хочется представлять все идеальным.

— Определенно.

— Лучше постарайся хоть однажды удивить меня и ответить цитатой.

Я вообразил, как в ее глазах таинственно промелькнула искра.

— Это сколько мне прочитать надо, чтобы быть в курсе всего, что творится у тебя в голове? — спросил я с удивлением.

Она снова рассмеялась и, вероятно, не скрывая улыбки, проговорила:

— Немного, Ной, совсем немного. Для начала открой Ремарка, потом загляни к Маркесу или Хемингуэю, почитай Шекспира, затем разбавь все это темное дело приятным слогом Брэдбери, а потом принимайся укладывать все в своей крошечной голове.

— Спасибо, мастер, — недовольно сказал я, повернулся к ней спиной и стремительно зашагал вдоль локеров.

— Эй, ты куда побежал? — крикнула она мне в след.

Я вовсе не бежал, а просто шел быстрее обычного, клацая языком под нос.

— Укладывать все в крошечную голову, — крикнул я, обернувшись на сто восемьдесят градусов и, шагая назад, врезался в кого-то спиной и упал.

— Уже все уложил? — прозвучал насмешливый голос Ариадны.

Она подошла ко мне, схватила за руку и помогла встать.

— Правильно сказал Гевара. Не надо мне помогать.

Я слегка отряхнулся и, делая языком небные щелчки, побрел в неизвестность. Догонять меня Ариадна не стала, но пообещала, что заедет к пяти, когда я перестану дуться.

Вечером того же дня, когда мы сидели в гнезде Гевары, я спросил у Ариадны, верит ли она в зеленый огонек, как верил Гэтсби, на что она ответила: «Когда-то верила» — и застыла.

Тоска, про которую Гевара рассказывал мне в первый день знакомства, была не такой уж редкостью. Я сидел на разодранном кожаном диване и усердными нажатиями терзал кнопки джойстика. Но, согласно второму закону Ньютона, грубой силы мало для достижения результата, требуется еще ее верное направление.

Когда Ариадна уходила в себя, приставка действительно спасала. За час игры мы успели погонять, подраться и немного пострелять. Победы я так и не познал — Гевара всегда с легкостью меня переигрывал и даже не думал поддаваться. Когда в «Смертельной битве» я проиграл шестой раз подряд, Ариадна ожила. Она потеснила меня на диване, выхватила джойстик из рук и издевательски отомстила. Потом она бросила игровой пульт на стол и капризно заявила:

— Я устала! Ненавижу! Всю жизнь учишься, потом работаешь, семья, дети. А где место Диснейленду?

— Вообще-то он у тебя под носом, — заметил Гевара.

— Ни разу там не был, — признался я.

— Ты это серьезно, Принс?

Не знаю, чему так удивился Гевара. Можно подумать, на задворках моего дома в Сиэтле располагался гигантский мультяшный город, по которому я совершал ежедневные вечерние прогулки.

— Ага.

— Исправим это, — заявил Гевара. — У Ариадны есть годовой абонемент.

— Только маленькое «но», — оживилась вдруг Ариадна. — Будете у меня в долгу!

— Идет, — согласился я.

Домой от Гевары мы отправились чуть раньше девяти. Ариадна, не торопясь, исключительно по моей просьбе, везла меня домой и, к моему удивлению, молчала. Только когда мы встали на долгом светофоре, она произнесла:

— Знаешь, очень сложно прятать свои эмоции от близких.

— Понимаю, — поддержал я, хотя ни черта не понимал, каково это.

Я подумал: «Скрывать эмоции, чтобы не выглядеть слабой? Но ты ведь девушка. А они по определению кажутся слабыми, хотя, глядя на Вивиан, можно сказать, что такое определение далеко неправдиво. Хрупкость, миловидность, терпеливость, милосердность, а еще нежность, романтичность и эмоциональность — все эти женские качества никак не говорят о слабости духа. Иногда мне кажется, что женщину невозможно надломить».

— О чем задумался? — спросила вдруг Ариадна.

— Да так.

— Говори же, не то жизнь пролетит, а ты так и будешь изображать немого.

— Ну, я думал, что иногда можно высказаться, и ничего зазорного в этом нет.

— Вот я иногда и позволяю себе. Разве ты не заметил?

— Что-то все равно остается внутри, — ответил я.

— Ты прав, — согласилась она, и в ее голосе я отчетливо услышал грустные ноты. — Знаешь, есть нечто, находящееся далеко за пределами простых человеческих чувств. Даже если я захочу рассказать об этом, то не смогу описать словами. Похоже на душевные шрамы, которые напоминают о прошлых ранах. Они навсегда остаются с тобой, и ничего не попишешь.

Ариадна на мгновение затихла, а потом произнесла:

— Ты, наверное, снова меня не понимаешь.

— Мне сложно это дается, — признался я.

Несколько минут мы провели в тишине. С улицы доносился шум: смесь автомобильных выхлопов (тошнотворные газы, которыми я невольно дышал), шелеста шин и слабого шипения ветра. Я представлял, как едущие навстречу машины распаляют яркий свет, от которого наши с Ариадной лица подсвечиваются то нежно-желтыми, то бело-лунными оттенками. Воображал сумрачную небесную синь и первые, пока еще не стесненные другими светилами звезды. Отчего-то вдруг набежали слезы и вот-вот должны были пролиться, но этого не случилось, потому что Ариадна вдруг радостно воскликнула:

— Придумала!

— Что именно?

— Как заставить тебя понять, — едва не задыхаясь от нахлынувшего счастья, сказала она. — Инстаграм у тебя ведь есть?

— Когда-то был. Сейчас зачем он мне, если я все равно ничего там не увижу?

— А попробуй выкладывать все, что чувствуешь. Неважно, где ты и какая на улице погода. Просто фотографируешь и публикуешь с подписью.

— И как мне это поможет?

— Каждый раз, когда станешь фоткать, будет происходить чудо. Ты не увидишь получившуюся картину. А если не сможешь увидеть, то и почувствовать, что на ней, тоже. Все, что ты будешь помнить — это ощущение момента, когда ты делал снимок.

— Ничего не понял, но… пусть будет по-твоему. Попробую.

Я не был уверен, права ли Ариадна, но почему-то готов был выполнить любую ее просьбу.

— Вот и славненько, — произнесла она и сунула мне в руку какую-то бумажку. — Тут мой ник. Надеюсь, твоя сестренка поможет меня найти.

— Она будет ревновать, — сказал я, пряча небольшой листок бумаги в карман джинсов.

— Я бы тоже стала, — призналась Ариадна.

— Можно, скажу кое-что? — Я решил воспользоваться моментом.

— Давай, пока я добрая.

Я собрался с мыслями и сказал:

— Не нужно заботиться обо мне, как о новорожденном.

— Ну, уж прости. Это идея рыжика Шелби.

— Просто, по всем правилам, я должен ухаживать за тобой, а получается наоборот, — признался я.

— Знаешь, я и сама отлично справляюсь. И вообще, не люблю правила.

Ариадна, кажется, меня не слышала. Или просто притворялась, что не понимает, о чем я говорю. По-моему, женщина заботится о мужчине, когда она замужем или в отношениях, но никак не до этого момента, если, конечно, она не мать, не сестра, не бабушка или еще кто-нибудь из родни.

За следующие несколько минут Ариадна не проронила ни звука. Я подумал, что она снова ушла в себя, и искал причину, по которой она могла погрузиться в пучину своих мыслей. Но все изменилось, когда Лола остановилась и Ариадна вдруг серьезным голосом спросила:

— Знаешь мать Терезу?

— Ну, — кивнул я, думая, что было бы глупо не знать самую известную в мире мать.

— Так вот, она сказала, что страдание может стать путем к великой любви и великому милосердию. Если поможешь найти этот путь, считай, ты мне больше ничего не должен.

«Великой любви и великому милосердию», — повторил я про себя. Что это за путь, где он начинается и как на него выйти, я не знал, но непременно решил это выяснить.

Я повернул голову к Ариадне. Мы глядели друг на друга — она глазами, а я душой. В этот момент я крутил в голове всевозможные слова для прощания, но не находил подходящих. К счастью, говорить не пришлось, потому что Ариадна произнесла первой:

— Ничего не говори, а то все испортишь. И еще, официально я больше не твоя нянька. Теперь, если тебе что-то понадобится, сам позвонишь или попросишь. Вот только не рассчитывай, что услышишь «алло» сразу после первого гудка.

Это меня полностью устраивало.

— Хорошо, — довольно произнес я и добавил: — Спокойной ночи.

— Доброй ночи, Ной.

Я снова потратил несколько секунд на поиски дверной ручки, потому что располагалась она неудобно, потом потянул ее на себя и легко толкнул дверь. Напоследок я снова обернулся к Ариадне, замер на секунду и, больше ничего не сказав, вылез из Лолы. Прищелкивая языком, осторожно зашагал по тропинке из каменных плит прямиком к дому.

Переступив порог, я ощутил целую гамму аппетитных запахов — мясного рагу с овощами, шалфея, розмарина, сыра, лука и перца — и понял, что смертельно голоден. Линда каким-то особым чутьем, которое на Земле присуще только бабушкам, это почувствовала и отправила меня на кухню. Предварительно я вымыл руки, ополоснул лицо и, с помощью Скарлетт аккуратно примостившись за столом, присоединился к семейному ужину. Распознав лазанью, от которой веяло смесью соусов Болоньезе и Бешамель, я принялся за дело.

Я отчетливо слышал, как вилки стучали о дно тарелок. Сам же старался есть настолько бесшумно, насколько это возможно, чтобы слышать происходящее вокруг. Не знаю, как у других слепых, но когда я потерял зрение, то чувство страха и незащищенности стали меня яро преследовать. Каждый шаг, скрип, шелест и вообще любой посторонний шум стал объектом моего внимания.

Когда все сидели за столом, Линда спросила:

— Ну, как? Нравится?

— Фкушно, — довольно произнесла Скарлетт.

— А ты, Ной, что скажешь? Как тебе лазанья?

— Если бы можно было поставить больше десяти, я бы так и сделал, — улыбнулся я, отрезая ребром вилки очередной кусок.

— М-м, так высоко меня еще никто не оценивал, — призналась бабушка.

Взяв многозначительную паузу, она продолжила:

— Видела, тебя подвозила девушка. Уже завел друзей?

— Да, можно и так сказать, — нехотя ответил я, потому что ненавидел, когда взрослые интересовались моим окружением.

— Мисс де ла Крус, не так ли? — с подозрительной иронией в голосе произнесла Линда. — Умная девчонка, хоть и слегка не в ладах с собой.

— У тебя все сумасшедшие, — вмешалась вдруг Вивиан.

— Ну ладно, ладно. Я просто хотела удостовериться, что Ной знает, с кем общается.

— Она помогает мне, — уверил я. — А время мы проводим у нашего общего друга. Нет поводов для беспокойства.

— Вот и славно, — подытожила мама.

Чувствуя нависшее напряжение, я поблагодарил Линду за прекрасную еду и быстро вышел из-за стола.

— Карли, идем, поможешь мне кое с чем, — крикнул я, поднимаясь на второй этаж по скрипучей деревянной лестнице.

Я зашел в свою комнату, Скарлетт поднялась следом за мной. Я нащупал кровать и присел на край. Сестра села рядом.

— Зайди в Инстаграм, — попросил я.

— Что делать дальше?

— Нажми поиск и введи туда вот это, — сказал я, разворачивая бумажку, от которой пахло Ариадной.

Скарлетт взяла помятый листок и прочитала:

— Дерзкая, но волшебная.

«Многообещающее название аккаунта» — подумал я и спросил:

— Нашла?

— Да, — ответила сестренка.

— Зайди в профиль, — скомандовал я.

— Зашла.

— Что там?

— Фотографии.

— Это понятно, кэп! А что на них?

Скарлетт тяжело выдохнула:

— Какие-то слова на черном фоне.

— Ну же, читай, — поторопил я, потому что непременно хотел узнать, что там.

Скарлетт медленно зачитала:

— Где мало слов, там вес они имеют. У. Шекспир.

— Точно она! — убедился я.

— Кто это?

— Да так, никто. Под записью что-нибудь есть?

Скарлетт зачитала:

— Спокойной ночи — это всего лишь два слова, но с великим смыслом.

Я подумал: «Кто-то вкладывает в них ненависть, кто-то говорит их, потому что так заведено, а кто-то выражает ими слова бесконечной любви».

— Она тебя любит?

— Не знаю, — ответил я, будучи уверенным в отрицательном ответе. Но ведь без надежды на лучшее человеку просто не выжить. Казалось бы, что может быть хуже смерти? От одного слова страшно становится. Но многие люди научились верить, что жизнь смертью не заканчивается, и человек лишь переходит в другое состояние.

— Тогда скажи ей, что я все равно люблю больше!

— Карли! — я нахмурил брови. — Читай дальше.

Я был рад такой реакции Скарлетт, и внутри себя я на нее вовсе не злился. Не знаю, почему все время человек говорит одно, а думает совсем другое.

Несколько секунд спустя Скарлетт грустно продолжила:

— Влюбиться можно в красоту, но полюбить — лишь только душу. Снова какой-то Шекспир.

«Какой-то, который разобьет тебе сердце своей самой известной трагедией», — подумал я.

— Что внизу?

— Если душа, канешно, не почернела.

Я улыбнулся и попросил Скарлетт читать дальше.

— Мне наплевать, что вы обо мне думаете. Я о вас не думаю вообще. Коко Шанель. Снизу ничего не написано.

— Есть еще что-нибудь? — спросил я.

— Нещасный — тот, кто отвергнут от самого себя. Кьер-ке-гор, — с трудом выговорила Скарлетт. — Под фото написано: Хочется быть нещасной, чтобы ненадолго убежать от себя. Но ведь от себя не убежишь!

Скарлетт продолжала читать, а я вырисовывал новые образы на картине под названием «Ариадна де ла Крус».

«Миллионы людей страстно желают бессмертия, однако не знают, чем им заняться в дождливый воскресный день. Артур Блох. Если в ближайшее воскресенье пойдет дождь, я буду читать».

«Иногда хватает мгновения, чтобы забыть жизнь, а иногда не хватает жизни, чтобы забыть мгновение. Джим Дуглас Моррисон».

«Просто мы с тобой живем по разные стороны. Алиса в стране чудес».

«Мы узнаем людей по сердцу, а не по глазам или интеллекту. Марк Твен».

Под записью Скарлетт прочитала следующее: «Вот только людей с сердцем в мире осталось мало».

Дочитав эти строки, Скарлетт сказала, что это последняя запись. Я спросил, когда она сделана. На что сестра ответила: «Два дня назад».

Глава 6

С тех пор как я перестал видеть, кроме шрифта Брайля я успел освоить азбуку Морзе, и, конечно, возомнил себя исследователем и принялся искать и расшифровывать послания Вселенной. Это стало своеобразным возвращением к поиску знаков. По словам мамы, они могли быть скрыты повсюду, поэтому я считал, что, возможно, Господь специально лишил меня зрения, чтобы показать нечто, сокрытое от человеческих глаз.

Так я стал слушать и считать: сначала капли дождя, которые после обильного ливня били по оконному отливу, потом, когда стало ясно, что дождь выстукивает лишь абракадабру, я переключил свое внимание на старые отцовские часы с дергавшейся на месте секундной стрелкой. Вспомнив, как Мерф в Межзвездном разгадывала послание с секундной стрелки, я тут же принялся за дело. Но когда в расшифровке вновь обнаружил бессмысленный набор букв, цифр и знаков вперемешку, я сломал карандаш, швырнул его в дальний угол комнаты и решил больше не искать.

Я чувствовал, что некоторые события шли не так, как им следовало идти. Что-то внутри меня подсказывало, что я смотрю не в ту сторону. Я подумал: «Может быть, вместо того чтобы встречать рассвет, стоит провожать закат?»

Наступил четвертый четверг ноября. Все вокруг готовились отмечать День благодарения. Ариадна вела Лолу, как обычно много болтая, резко перестраиваясь из ряда в ряд и забывая о том, что иногда машину можно вести плавно. Мы ехали на ужин к Эмме. Мама с бабушкой были не очень довольны таким раскладом, поэтому мне пришлось соврать, что вернусь быстро.

Ариадна грудным голосом ведущей новостей пятого канала представляла местность, где мы проезжали: «Сейчас мы проезжаем Музей американского искусства Чарльза Хосмера Морса. А вот это Научный центр. Тут у нас ботанический сад». Я не был уверен, что это приносило ей особое наслаждение, но каждый раз, когда просил Ариадну описать, что нас окружает, она без труда это делала.

Спрятаться от солнца в Орландо было практически невозможно. Тем и «прекрасна» Флорида, что палящие большую часть года лучи солнца неустанно пытаются превратить лицо в сеть жутких морщин или во что-нибудь похуже. Такое будущее меня категорически не устраивало, как и перспектива превратиться в жареного цыпленка. Поэтому я был рад, что в комплектации Лолы имелся кондиционер. Лола вообще оказалась довольно любезной мадам. Если захочешь, охладит, если нужно, согреет, выслушает и не задаст лишних вопросов. А когда потребуется тишина, прекрасная шумоизоляция не впустит посторонние звуки. Лола казалась мне девушкой мечты — чистой, как горное озеро, и заботливой, как мама.

Ариадна объяснила, что сейчас мы направляемся в Зимний парк. Я сначала подумал, что это буквально зимний парк, названный в честь снежной зимы, которой, кстати, во Флориде никогда не бывает. Но оказалось, что это небольшой городок, расположенный чуть севернее Орландо. По рассказу Ариадны я понял, что место это довольно живописное: много антикварных и ювелирных магазинчиков, художественных галерей и просто живой тропической природы.

Вскоре мы вылезли из Лолы и проследовали по гладкой асфальтовой дорожке, петлявшей, как серпантин. Ариадна рисовала в моем воображении окружавшую нас местность. На большой зеленой лужайке перед домом Эммы виднелись невысокие паркинсонии колючие, которые, кроме как быть использованными вместо домашнего веника, ни на что больше не годились. За красивой изгородью можно было рассмотреть много разных зеленых скульптур (и выныривающего из воды дельфина, и слона с поднятым хоботом). Мы прошли мимо бассейна с белыми лежаками и, наконец, подошли к крыльцу.

— Дом Эммы выглядит куда более современным, чем наш, — заметила Ариадна. — Всюду стекла и ассиметричные архитектурные формы. Точно загородный особняк звезды Национальной бейсбольной лиги.

Звучало это грандиозно. А еще грандиознее прозвучал голос Эммы, которая, судя по интонации, была нам несказанно рада. Эмма пригласила нас в дом. Зайдя внутрь, я сразу услышал Гевару, зазывавшего меня усесться рядом.

— Тебя зовут, — подтолкнула Ариадна в нужном направлении, хотя я и так знал, откуда пришел звук.

— Только рядом садись, — прошептал я.

— Я больше не твоя нянька. Забыл? Теперь придется быть мужчиной и самому справляться с «прелестями» жизни.

Освежив в памяти слова Ариадны, я ничего не ответил и направился на голос Гевары.

— Рад тебя видеть, бро. Садись давай.

Я ответил на их с Оушеном приветствия.

Оказавшись в эпицентре торжества, я невольно перенесся на кухню родного дома. Я вспоминал, как мама нарезает шалфей, петрушку, тмин и розмарин, смешивает их с солью и перцем и обмазывает этой смесью индейку внутри и снаружи, видел, как она тушит клюкву в воде с сахаром и лимонной цедрой, и чувствовал, как кислинка оседает на моем языке. Я мысленным взором видел отца, уплетающего мясной фарш, смешанный с хлебом, луком и овощами, а потом долго не мог прогнать из головы образ сестренки, наслаждающейся ореховым пирогом с кленовым сиропом. Я нехотя выплыл из воспоминаний, когда за столом появились родители Эммы и еще много незнакомых людей, которые, по всей видимости, были родственниками Эммы или богатым окружением ее родителей.

Когда пришло время воздать благодарность, все почему-то решили, что я должен сделать это первым. Я слегка занервничал, представляя, как на меня смотрят, но потом отодвинул тревожащие мысли в сторону и произнес:

— Хочу сказать спасибо за прекрасных друзей, за то, что у меня есть руки и ноги. И за то, что я могу сейчас слушать и говорить.

Все вдруг захлопали, будто бы я произнес сногсшибательную речь перед выпускниками знаменитого университета. Я слегка опустил голову и мечтал, чтобы очередь говорить перешла к кому-нибудь другому. Во время аплодисментов сидевшая справа от меня Эмма шепнула:

— Это было мило, Ной.

Потом настал черед Ариадны.

— Все наши жалобы на то, что жизнь сложна и невыносима, наши сетования по поводу того, чего мы лишены, проистекают от недостатка благодарности за то, что мы имеем, — произнесла она. — Это сказал Даниэль Дефо и, знаете, он был невероятно прав. Поэтому я говорю спасибо тебе, дорогой Гевара, за хорошее настроение, тебе, любимая Эмма, и твоим родителям за столь прекрасную подругу и даже тебе, Оушен, большое спасибо. Отдельно я поблагодарю тебя, Ной. За твою стойкость перед вызовами судьбы и просто за то, что ты теперь с нами разделяешь эти счастливые, а иногда не очень, минуты жизни.

Я всеми силами пытался удержать ее слова в голове. Трудно было не заметить, что Ариадна говорила обо мне с особым теплом. Я пытался найти скрытый смысл в том, что она сказала, тайное послание, которое Ариадна де ла Крус оставила лишь для меня и которое поможет мне схватиться за нужную нить судьбы.

И тут один за другим все начали воздавать благодарности.

— Спасибо, сестренка! — произнес Гевара. — Хочу сказать спасибо за то, что все вы есть. Я бы один не справился.

Я даже заметил, что уже привык к его южному выговору.

— Присоединяюсь, — сказал Оушен. — Спасибо за прекрасных друзей.

Наконец, дошла очередь до Эммы:

— Я так рада, что все мы сегодня здесь, и хочу сказать…

Эмма сделала секундную паузу, что было для нее совсем не привычно, и произнесла:

— Danke, meine liebe Freunde![1]

Эмма была утонченной натурой с английскими манерами, по словам Ариадны, и немецким акцентом, который я тоже подметил, и аристократичность сочеталась в ней с удивительной простотой.

Потом слова благодарности произнесли и взрослые, после чего мы принялись есть — загремела посуда, вилки заскрежетали о тарелки, зазвенел фарфор, ножки бокалов застучали по деревянному столу. Все смеялись, болтали и вкушали угощения. Я сидел между Эммой и Геварой, а Ариадна чуть подальше. Разговаривала она так, будто прекрасно знала, как это подобает делать в высшем обществе. Как только Ариадна выяснила, что мужчина из обслуживающего персонала — француз, ее как подменили. Она буквально заговорила на французском. Благодаря моим, хоть и скудным, познаниям во французском, я разобрал несколько фраз: «Il y a trop d`epices (Слишком много специй). Merci, monsieur (Спасибо, мсье). Si savoureux (Так вкусно)». Тут я подумал, что, наверное, довольно трудно сохранять свою аристократичность, когда в кармане ежедневно не больше пятерки. Но у Ариадны это удивительным образом получалось.

Передо мной поставили тарелку с едой. По традиции где-то рядом должен был найтись и разогретый клюквенный соус. Я почти не чувствовал специфического запаха от мяса индейки — тянуло овощами и специями. Мама избавлялась от отвратительного запаха, который я и Скарлетт с детства терпеть не могли, с помощью мускатного ореха или имбиря. По всей видимости, с этой индейкой проделали что-то похожее.

Я отчего-то вспомнил о знаках и мысленно составил новую цепочку поворотов судьбы. Если взглянуть на всю картину в целом, то можно заметить, что за последний год линия моей жизни круто повернула. Я многое потерял и приобрел. Например, новое ощущение — и я пока не знал, как его назвать. Ясно было лишь, что в отсутствие зрения все остальные чувства обострились и их сумма давала какое-то новое чувство, которое у полноценных людей совершенно не развито. Чувство, будто ты находишься внутри себя и тех, кто рядом, а не снаружи.

Пока я блуждал где-то в мегаполисе своих мыслей, за столом шла светская беседа и споры. Первыми я услышал слова Ариадны:

— Отвянь, Оушен.

— Не обращайте внимания на ее грубость, — произнес Патрик. — У нас с ней незаконченный роман.

— Сейчас роман возникнет между моим кулаком и твоим глазом, — мило ответила Ариадна, стараясь сохранить аристократическую манеру ведения разговора.

— Вот так всегда, — проговорил Патрик, тяжело вздыхая.

В чем были разногласия, я так и не понял, но угрозы Ариадны звучали правдоподобно. Позже Эмма рассказала мне, что однажды Ариадна все-таки заехала Оушену по лицу. Это случилось в конце средней школы. Патрик подшутил над Ариадной, сказав, что у нее куриные ноги. Она тут же подскочила к нему и у всех на виду поставила Оушену под глазом синяк, который обсуждали в школе почти месяц, и при любом удобном случае не упускали возможности посмеяться.

— С тех пор Ариадна больше не носит короткие юбки. Одевается, как английские принцессы в Средневековье — предпочитает длинные платья, правда, не такие пышные, как в прошлые века в Европе.

— И еще один секрет, — шепотом добавила Эмма. — Оушен до чертиков влюблен в Ари.

— А что Ариадна? — взволновано спросил я.

И сразу подумал, что зря, потому что готов был услышать только один ответ.

— Что-что, — проговорила Эмма. — Оушен ей не нужен, даже если бонусом к нему будет идти сертификат на бесплатное карамельное мороженное круглый год. Поверь, уж это она очень любит.

Я выдохнул. Эмма отчего-то тяжело вздохнула, будто на душе у нее лежал груз, и драматически произнесла:

— Иногда мне кажется, что ей вообще никто не нужен.

Я дожевывал салат из зеленой фасоли и брюссельской капусты и мысленно наблюдал, как к концу подходит первый акт нашей застольной пьесы. Тыквенный пирог, который подали на десерт и который я предпочитал кушать только со сливками, был прекрасен, а точнее, его вкусная часть, потому что остаток соленого теста я доедать не стал. Никогда его не любил.

Вдруг над моим ухом раздался низковатый голос с французским акцентом и слегка меня напугал.

— Вино, мсье?

Если представить себя центром шара, то звук шел с северо-западного направления.

Я ответил:

— Простите, сэр, но я предпочитаю сок.

Говоря откровенно, я попросту боялся повторить судьбу отца: когда-нибудь лишиться жены и не иметь возможности видеть собственных детей. Да, от одного бокала ничего такого не случится, но следующий бокал также будет одним-единственным, а после него таких «единственных» может быть еще целая тысяча.

— Извините, мсье, — виновато произнес голос.

— Тоже не люблю эту гадость, — шепнула Эмма. — Матис, принесите нам, пожалуйста, два стакана воды и кувшин яблочного сока.

— Хорошо, мадемуазель, — ответил дворецкий.

Подумать только, как все непривычно по-светски. Напоследок Эмма вручила мне палочку, на конце которой я почувствовал карамельное яблоко. Такие просто обожает Скарлетт.

Дело двигалось к завершению. По традиции все смотрели футбол. Происходящего на экране я не видел, а слушать нудные голоса комментаторов не доставляло удовольствия. Больше всего меня интересовала Ариадна. Она сидела рядом со мной, положив голову на мое плечо. И, кажется, моя костлявость ей совсем не мешала. Я чувствовал теплоту ее щеки, которая нагревала мое предплечье, и радовался такому раскладу. Мне казалось, что я бы мог сидеть рядом с ней вечно. Однако мое «вечно» прекратилось, когда Ариадна шепнула мне на ухо: «Идем отсюда, а то я умру со скуки».

Я последовал за ней. Мы вышли во двор.

— Знаю одно место. Любим зависать там с Эммой.

— Мы пойдем туда, куда я скажу, — взял я инициативу в свои руки, но в то же время переживал, что Ариадна ослушается.

— Вот как, значит? — с удивлением произнесла она, неохотно подала мне руку, и я повел ее в неизвестность — туда, куда указывали мои чувства, поток пылающего сознания и красочные осколки воспоминаний.

Я доверился судьбе и, прищелкивая языком, шел вперед, вдыхая свежий запах зелени. Под ногами едва слышно шуршала трава, будто бы мы шли по широкому полю для гольфа. Оказалось, что я вывел нас подальше от растительности, где ветки деревьев не заслоняли яркие звезды. Мне от этого было ни хорошо, ни плохо. Перед моими глазами формально стоял мрак. Но то, как описывала местность Ариадна, открывало дорогу моему воображению.

— О, наконец-то тут повесили качели, — заметила она. — Места на двоих хватит.

Когда мы уселись, я почувствовал под собой шершавую доску чуть больше ширины моей ладони. Не знаю, какой открывался отсюда вид, но Ариадна заметила, что луна сегодня яркая.

— Она прекрасна, — добавил я полушепотом, чтобы не спугнуть нависшей романтики.

— Откуда тебе знать?

— Я чувствую ее. И, вообще-то, всего год назад я еще мог видеть.

— Сейчас полнолуние, Ной, и картина действительно чудесна.

— Представляю, — сказал я, чувствуя предплечье Ариадны, которое буквально прилипло к моему.

Не знаю, что грело меня больше, лунный свет или Ариадна, но в одном я был уверен точно — и то и другое мне нравилось. И, вероятно, под этим влиянием был не только я, но и каждая молекула, будь она в деревянном сиденье, металлических цепях, за которые мы держались руками, или в окружавшем нас воздухе. Все внутри меня подсказывало, что Ариадна де ла Крус была именно той девушкой, которую мое сердце избрало своим спутником.

— Издали мир кажется букетом красочных цветов, вблизи же он не более чем терновый кустарник, — проговорила Ариадна.

— Похоже на цитату, — заметил я.

— Это Пьер Буаст сказал.

— А ты что скажешь?

— Скажу, что на фотографиях, если кончено они не отредактированы, где Нил Армстронг стоит рядом с развивающимся флагом, луна выглядит довольно уныло. Даже пустынная гладь выглядит не так безжизненно, как лунный песок.

— Да, вблизи она совсем не красавица, серая, однако ночью умеет удивить, — заметил я.

— Глядя на нее с Земли, мы убеждены, что она красивая.

В защиту луны скажу, что очень мило с ее стороны заботиться о тех, кто странствует под покровом ночи. Себя в этот список по понятным причинам я бы не включил, но ведь совсем не важно, видишь ты или нет, луна все равно освещает тебе путь.

Скрипучий звон цикад сливался с пением лягушек, создавая одну сплошную какофонию. Я будто находился посреди концертного зала и слушал выступление худшего оркестра в истории. На фоне этого до жути надоедливого сумеречного хора я кое-что вспомнил.

— Ты никогда не замечала гориллу на Луне? — спросил я в надежде, что хоть один человек в мире тоже ее видел.

— Боже, Ной, что ты несешь? — рассмеялась Ариадна.

— Глаза есть, а видеть так и не научилась.

Я расстроился, но одновременно обрадовался тому, что Ариадна этого не знала.

— У тебя они тоже есть.

— Что-то типа твоего голоса?

— Ага, — коротко ответила Ариадна.

— Так вот, — продолжил я. — Приглядись к темным пятнам, и ты увидишь там стоящую в боевой позе гориллу, которая столкнулась лбом с чем-то неизвестным.

— Вижу! — спустя полминуты воскликнула Ариадна. — Но как? Как ты ее заметил? Ведь сразу так и не скажешь, что горилла стоит в боевой позе и собирается выяснить с кем-то отношения.

— В Сиэтле моим лучшим другом был сосед, — объяснил я. — Старик, который любил посмотреть на звезды через телескоп. Это он мне показал.

— Хотела бы я такого соседа.

— А я бы хотел взглянуть на небо и увидеть знакомые созвездия.

— Хватит ныть, — приказала Ариадна и загадочно продолжила: — Лучше представь…, что ты глядишь… на далекую мерцающую звезду, которую раньше никогда не видел…, думаешь, что там живут другие люди, и чувствуешь какую-то таинственность. Ты не знаешь, смотрит ли кто-то на тебя оттуда так же, как смотришь ты, но ведь главное — верить.

Пока Ариадна говорила, я воображал звезды, рисовал на черном холсте своего сознания новые созвездия, туманности и галактики. Все вдруг стало таким легким, готовым испариться и улететь далеко-далеко за пределы Вселенной.

Некоторое время мы сидели молча, слушая выступление раздражительного тропического оркестра, пока я не спросил:

— О чем ты спорила с Патриком за столом?

— Да так, — бросила Ариадна. — Просто он пытается ухаживать за мной и корчит из себя крутого парня. Только вот вся крутость с него слетает при малейшем испуге. Если по секрету, мне вроде как нравится Оушен, но он полный козел, и я думаю, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Внутри меня все как будто провалилось. Я почувствовал, как в сердце начинает образовываться неприятное ощущение, живот слегка скрутило. Тело стало охладевать, как после введения наркоза. Вот только картина перед глазами совсем не плыла, а оставалась безмятежно черной.

Услышав голос Ариадны, я вынырнул из-под волны набежавших мыслей.

— Боже, Ной, видел бы ты свое лицо. Пора бы уже привыкнуть к моим шуткам и не воспринимать их всерьез, — игриво произнесла Ариадна.

— Я ведь не экстрасенс, — с трудом выдавил я, и вся тяжесть внутри исчезла.

— Разве по мне не видно, что такие, как Оушен, будут бегать за мной всю жизнь, так ничего и не получив взамен?

— Ну или такие, как я, — вырвалось у меня.

Ариадна ненадолго затихла, а потом сказала:

— Во мне столько минусов, Ной, а ты их совсем не замечаешь. Или специально игнорируешь. Знаю, что такое происходит, когда влюбляешься. Это опасно, сразу предупреждаю.

— Надписи на сетках вроде «Опасно» или «Осторожно, высокое напряжение» тоже предупреждают. Но ведь люди любят нарушать правила.

Игнорируя мои слова, Ариадна затараторила:

— А еще я не умею краситься. Я пробовала, но выходит гадко, так что обычно меня красят мама или Эмма. Даже Гевара однажды заделался моим стилистом. Бывает, я разрешаю своей маленькой сестренке поиздеваться надо мной. А потом долго стою у зеркала в ванной и трачу десяток ватных дисков и много жидкости для снятия макияжа. Но это еще не все. Потом я хожу по дому с красным лицом и бываю похожа на шарпея. Хоть все об этом и умалчивают, но я-то знаю.

Я чувствовал, как Ариадна уклонялась от главной темы нашего разговора и, наверное, это было к лучшему.

— Мне нравится естественность в девушках, — заметил я. — Моя мама почти не красится и красивая до невозможности.

— Вообще-то все мамы красивые.

На минуту мы вновь окунулись в тишину дикой природы. Цикады продолжали петь — симфонический оркестр не собирался заканчивать свое выступление.

Вдруг Ариадна сказала:

— Знаю, Ной, по-твоему, я красивая. Да и не по-твоему тоже. Просто хочу тебе напомнить, что нет ничего более обманчивого, чем вполне очевидный факт.

Ее умного лица я не видел, но хорошо чувствовал интонацию голоса, который отчаянно пытался преуменьшить телесную красоту его обладателя. Все красивые люди так поступают. Наверное, чтобы не обидеть менее симпатичных.

— Кто это сказал? — поинтересовался я, будучи уверенным, что это чья-то цитата.

— Ариадна де ла Крус.

На секунду я смутился, а потом спросил:

— А на самом деле?

— Шерлок Холмс.

— Я ведь почти поверил, что ты.

Иногда она могла вообще говорить исключительно цитатами. С такой памятью, как у нее, я бы уже давно учился в Принстоне.

— Может, лучше вернемся к разговору о звездах, а разбор отношений оставим на потом? — предложила Ариадна.

Когда девушка что-то предлагает, лучше прислушаться, чтобы потом не разгадывать головоломки на тему перепадов женского настроения. Но я ее предложение проигнорировал и прямо спросил:

— Что обо мне думаешь?

Я чувствовал, что заставляю ее говорить то, чего она не может или не хочет говорить, а если и хочет, то не сейчас. Я шел по лезвию скальпеля, а там, как известно, очень остро.

— Ты сильный, Ной. Вижу, как каждый раз тебе приходится пробираться через тернии к звездам, — загадочно произнесла Ариадна. — Знаю, ты сейчас спросишь, чьи это слова? И я отвечу: «Точно никто не знает. Они просто появились и обрели смысл».

Чем больше она говорила, тем сильнее притягивал ее голос. Иногда мне казалось, что еще ребенком Ариадна задала все вопросы на свете, начинающиеся с «где», «куда», «когда», «откуда», «почему», «зачем» и «как», и потому она всегда отвечала свое любимое «знаю».

— Не совсем понял.

— Это фраза о движении к прекрасному, далёкому и совершенному через преодоление трудностей. Если ты когда-нибудь сможешь видеть или тебе вдруг удастся побывать за границами нашей галактики, ты непременно почувствуешь всю красоту этих слов.

Ариадна была неподражаемой: иногда она казалась мне пациенткой психиатрической больницы, которая сбежала из буйного отделения, а иногда кораблем, дрейфующим по ровной океанской глади.

— Я бы не прочь попутешествовать, но одному мне будет грустно, — признался я.

— Грустно, это когда в окно своей спальни ты видишь не северное сияние, — произнесла Ариадна. — А вообще, я мечтаю так много путешествовать, чтобы сотрудники аэропортов узнавали меня, как мать — родную дочь.

На обратном пути мы с Ариадной почти не разговаривали. Нас укрыла какая-то таинственная сумеречная завеса. Я тяжело вдыхал остывший вечерний воздух и думал, как сказать Ариадне обо всем, что чувствую, но совершенно точно не знал, как сделать это правильно. А может, в жизни не всегда нужно следовать инструкции?

[1] — Спасибо, мои дорогие друзья! (перевод с нем.)

Глава 7

С тех пор как потерял зрение, я стал больше наблюдателем, чем актером — больше слушал, меньше говорил. Я будто провалился в колодец, как когда-то это случилось с совсем еще юным Брюсом Уэйном. Но только мой колодец был совсем без «света в конце тоннеля», и после падения отец не спустился за мной и не сказал: «Зачем люди падают? Чтобы научиться подниматься». В определенный момент все погрузилось во мрак, и я остался наедине со звуками, запахами и своими чувствами. Мне казалось, Ариадна это прекрасно понимала, потому что каждый раз заставляла меня действовать, а не превращаться в коралловый планктон.

В первую субботу декабря я решился пригласить Ариадну на прогулку. Она с удовольствием согласилась, но при условии, что маршрут нашего следования выберет сама. Я возражать не стал.

Ариадна приехала к моему дому в половине пятого, чтобы, по ее словам, мы успели сделать кое-что важное.

— Боже, Ной, если бы не знала тебя, точно была бы уверена, что ты только притворяешься слепым, — заявила Ариадна, когда я уселся в Лолу.

В салоне я почувствовал новый запах. Чаще всего Ариадна пахла ванилью, но сегодня от нее тянуло зеленым яблоком. Я подумал: если представить жизнь Ариадны в виде сердечной диаграммы, то с момента моего появления сердцебиение на ней перестало быть ровным. Я прекрасно ощущал изменения — пульс ее вздрагивал.

Пока мы ехали, на трехмерной карте моего воображения я вырисовывал новый маршрут. То же самое я проделывал, когда мы ездили к Геваре. Это помогало мне ориентироваться в новом для себя пространстве. Мастер Киш учил меня строить мысленную карту, запоминать дороги, а потом соединять все пути воедино. Мы долго с ним тренировались, пока я все-таки не научился самостоятельно добираться до школы, да и вообще ходить в излюбленные места в родном Сиэтле.

Ариадна вела себя загадочно — когда она молчала, меня это обезоруживало, и я пытался хоть что-нибудь сказать.

— Во что ты одета? — спросил я.

— Только ты задаешь мне такие странные вопросы, — призналась Ариадна и коротко рассмеялась. — На мне темно-синее платье из настоящих марокканских тканей. Можешь потрогать, конечно, если руки чистые.

Я дотронулся до нее, как оказалось, чуть ниже ребер. Ткань была мягкой, и рука скользила, как коньки по льду.

— Приятно на ощупь.

— Знаю, — ответила Ариадна. — В тончайшем вечернем платье, если оно хорошо сидит, нельзя простудиться, зато легко простудиться в том платье, которое тебя раздражает.

— Это тоже кто-то сказал?

— Ага. Ремарк.

— Ты не похожа на большинство девчонок, — заметил я.

Я ожидал, что она повторит свое излюбленное «знаю», но этого не произошло:

— Просто хочу быть похожей на себя — на девчонку, которая любит платья. А еще хочу собрать большую книжную библиотеку, провалиться в Марианскую впадину и пообедать на вершине Джомолунгмы.

— Ты умная.

— Понимаешь, девчонка с именем Ариадна по определению не может вырасти глупой, — объяснила Ариадна. — Несчастной — да. С тяжелой судьбой — тоже возможно. Но запомни! Ни в коем случае не глупой!

— А что означает твое имя? — поинтересовался я.

— С греческого переводится как «та, что вызывает большое почтение».

— Звучит неплохо.

— Это еще не все, — сказала она. — Есть легенда, по которой дочь критского царя Ариадна помогла Тесею, отданному на съедение Минотавру, вручив ему клубок ниток. Разделавшись с Минотавром, Тесей вышел из лабиринта с помощью привязанной к входу нити. С тех пор под «нитью Ариадны» подразумевается все, что помогает ориентироваться в сложных ситуациях и находить выход из них.

— На что намекаешь? — спросил я.

— Это тебе решать.

Слушая Ариадну, я совсем позабыл о трехмерной карте и составлении пути. Мы ехали около десяти минут. Раз за разом я слышал, как Ариадна надувала пузыри, и тут же заставляла их лопнуть.

— Куда мы едем? — спросил я, когда поездка в неизвестность порядком затянулась.

— Провожать закат.

— Зачем? — поинтересовался я, потому что не видел в этой затее никакого смысла.

— Боже, Ной! Ты что! Никогда. Не провожал. Закат? — Ариадна делала ударение на каждом слове, придавая небывалую значимость каждой букве и звуку, слетавшему с ее губ, как будто существовало негласное правило, что каждый человек на Земле не должен умереть, пока не увидит заката.

Я отрицательно покачал головой.

— Там, где я вырос, дождь льет триста дней в году, а в остальные — переменная облачность.

— Это не помеха.

— А еще школа с предметами повышенной сложности, — для большей убедительности добавил я. — Так что, если бы я и мог видеть, то навряд ли провожал бы закаты вместо выполнения домашнего задания.

— Ну, сегодня у тебя есть шанс наверстать упущенное. А если тебе нравится оставаться в яме, то пожалуйста, мы можем развернуться и поехать домой, где тебя ждет удобный диван. И телевизор.

Я ответил:

— Спасибо, не сегодня.

— Я научу тебя видеть в темноте, Ной, — уверенно пропела Ариадна, позабыв, что во мраке тебя покидает даже собственная тень.

Мы оставили Лолу на парковке и направились в неизвестное мне место. Все мои чарующие ожидания развеяла череда не самых приятных запахов: разогретого битума, кислой штукатурки и карбида — я оказался словно на строительной площадке.

— Идем, — приказала Ари, и я протянул ей руку, но за нее она меня так и не схватила. — Возможно, ты пожалеешь, но тебе понравится.

— Хватит с меня сожалений, — твердо заявил я.

— Можешь идти спокойно, здесь ровно.

— Господи, только не дай мне упасть, — взмолился я.

— Слушай мой голос, Ной. Он укажет тебе путь и раскроет все тайны, — загадочно произнесла Ариадна.

Так оно и было на самом деле. Ее игривый голос в последнее время по-настоящему стал мне глазами. Я следовал за Ариадной, доверяясь ей, и не прищелкивал языком. Я не чувствовал себя в безопасности, и все равно шел. Когда Ариадна предупредила о бетонных ступенях, уровень моей тревоги повысился до среднего, а когда мы почти десять минут поднимались вверх по лестнице и вылезли на крышу здания, уровень приблизился к критическому. Я пытался этого не показывать, но меня выдавали неуверенный шаг и легкие вздрагивания, будто бы я терял равновесие.

— Это надо видеть.

— Что там? — заинтересованно спросил я.

— Облака перистые, но это лишь половина счастья. Они ярко-оранжевые, местами красновато-розовые. А еще на небе написано «Господь благословит тебя». И это жутко завораживает.

Я задумался: когда смотришь на картинку в телефоне, ты говоришь: «Как в реальной жизни». Когда глядишь на небо в реальности, ты говоришь: «Как на картинке». Что-то парадоксальное и противоречивое в этом есть.

— Как думаешь, это знак? — спросил я.

— Не знаю, рисуй, — проигнорировала Ариадна. — Ну или, как говорят художники, «пиши».

— Что?

— Закат.

Я принялся внимательно слушать Ариадну. Говорила она столь же драматично, как Джек Доусон, по пояс погруженный в воду Северной Атлантики и обещающий Розе, что все будет хорошо. Будто бы в решающий момент дальнейшая судьба героев зависит от эмоционального напряжения и сказанных слов.

Я представлял закат, который раньше в жизни бы не стал воображать, рисовал красками по белому холсту сознания, создавая бессмертную картину, которую видит Ариадна. Я не хотел преувеличивать то, что было в действительности, наоборот, пытался написать именно тот закат, который был перед моими глазами сейчас, четко следуя художественной философии Ван Гога: я хотел быть в реальности, которой не видел, но ощущал.

Вдруг Ариадна заговорила:

— Хоть ты ничего ими не видишь, но глаза у тебя красивые.

Я не стал ее перебивать и ждал, что она скажет что-то еще.

— Вижу, как они стараются не потерять прежний блеск и не стать затуманенными. Ресницы их оберегают, как преданные слуги раненного короля. Понимаешь, несмотря на отсутствие зрения, твои веки никогда не предадут глаз… И что-то необыкновенное в этом есть, — вздохнула Ариадна. — Если бы я знала, что ты меня видишь, то никогда бы не осмелилась говорить тебе такое. Но твоя незрячесть рождает у меня чувство, будто бы я говорю с тобой по телефону на большом расстоянии или пишу тебе эти слова посреди ночи. И почему-то это не вызывает стеснения.

Я продолжал молчать, Ариадна задумчиво говорить:

— Когда ты снова сможешь видеть, я не смогу быть прежней Ари, что-то изменится, потому что я стану закрытой, зная, что твои глаза бегают, изучают меня, запоминают каждое движение губ, ресниц, головы и всего тела. Ты будешь смотреть на меня по-настоящему, поэтому я не смогу говорить все то, что ты слышишь сейчас.

— Тогда мне придется остаться слепым, — проговорил я. — Ну или притворятся до конца своих дней.

Ариадна хихикнула:

— Хитрый какой.

Я заметил, что Ариадна верила в то, что я снова смогу видеть мир. Это возрождало во мне надежду на лучшее и заставляло вспомнить о знаках судьбы. Невозможно было не заметить, что с появлением Ариадны де ла Крус моя жизнь круто повернула на солнечную тропу. Ариадна заставляла меня улыбаться. У нее это получалось не хуже, чем у Скарлетт, хотя с сестрой мы больше спорили, чем обменивались любезностями.

Я услышал, как Ариадна стала чем-то шуршать. «Наверное, копается в своем рюкзаке», — подумал я, и не обращал внимания на эти звуки до тех пор, пока не услышал щелчок затвора фотоаппарата.

Я спросил:

— Фотографируешь?

— Ага, это для проекта.

— Название у него есть?

— Пока не придумала, но суть в том, что каждый ясный день с этой точки я фотографирую закат. Из полученных снимков хочу сделать короткое видео.

— Или можно соединить все в одну фотографию, — предложил я.

— А это идея, — задумчиво согласилась она.

— Вот только жаль, что я не смогу оценить всей красоты.

— Знаешь, летучие мыши совсем не жалуются на жизнь из-за своей слепоты.

— Может быть, потому, что они не знают о существовании цветов радуги?

Ариадна взяла трехсекундную паузу и произнесла:

— Хм, хорошо сказал.

— Учусь кое у кого.

— Повезло с учителем, — хихикнула она.

Прошло еще несколько минут, которые по приказу Ариадны мы провели молча. Объяснила она так: «Тихо, Ной, ты спугнешь закат. Природа любит умиротворение, так что волноваться ей сейчас совсем ни к чему». Несмотря на то, что Ариадна — девчонка, я ее приказы почему-то выполнял. Скорей всего, дело было в ее голосе, волевом характере и в удивительном ритме речи. Я просто не мог не слушаться ее.

Через некоторое время после затишья она подула на меня и сказала:

— Знакомься, Ной, это Ветерок.

— С запахом мяты, — заметил я, и мы снова замерли.

Нас окутала почти бездыханная тишина. Я представлял, как тону в пучинах золотистых глаз Ариадны и не пытаюсь всплыть или позвать кого-нибудь на помощь. Я тону, потому что желаю этого — медленно опускаюсь на дно и теперь смотрю на мир ее глазами. Вижу на поверхности себя — волнистые волосы, которые не поддаются ни одной расческе на свете, несимметричные брови, худые выделяющиеся скулы и неровные уголки сухих губ. Потом медленно отвожу взгляд и фокусируюсь на горизонте, который нежно пылает, не нарушая вселенского спокойствия. Слышу ненавязчивый шум машин, молниеносные колебания крыльев птиц и ощущаю, как под их весом сгибаются ветки деревьев. Я вытягиваю руку к солнцу и чувствую, как оно греет, застываю и не хочу терять этот момент.

— Сделаем с тобой фотку? — предложила вдруг Ариадна. — И прежде, чем ты, вероятно, откажешься, вот причина, по которой ты не сможешь увильнуть. Я думаю, во все времена людей сильно волновало прошлое. Человечество всегда жило воспоминаниями. И Господь, наблюдая за всем этим, позволил человеку придумать фотоаппарат. Понимаешь, это как редкий родовой дар, которым мы просто обязаны пользоваться.

Я слегка занервничал, но согласился. Вернее, как обычно, не возразил. Она прижалась ко мне теплым плечом и велела улыбнуться. Я слегка растянул губы и после услышал щелчок.

— Надеюсь, я не получился на ней монстром.

Ариадна вдруг рассмеялась и сказала:

— Похоже, это я взяла на себя роль чудовища.

— Все красивые люди так про себя говорят.

— Ага…, например, ты, — заметила Ариадна и крутанула головой так, что ее волосы хлестнули меня по лицу. — Прости, непослушные, как колючки на каштанах. Надо убрать их в хвост.

Я улыбнулся, подумав, что большинство людей, стоя перед своим внутренним зеркалом, чувствуют себя прекрасными. Мы глубоко ошибаемся, когда судим других по внешности, ведь каждый в ответе только за то, что у него внутри.

Желтый пламенный диск провалился за горизонт. Так сказала Ариадна. Вообще, я считаю, что солнце — это звезда, которую Господь подарил людям, чтобы они видели ее воочию. Но мы не любуемся солнцем, как ночными светилами или какой-нибудь картиной. Мы любим его свет и тепло, наслаждаемся цветами закатного неба потому, что солнце создано, чтобы его чувствовали.

Теплый ветерок шевелил мою одежду, скользил по телу и исчезал. Когда мы возвращались к Лоле, я пытался представить картину над головой. В детстве Вивиан всегда учила меня смотреть под ноги. Жалею, что слушался ее. Сейчас я понимаю, насколько это грустно — идти по улице, не зная, какого цвета закат и какого вида облака на небе.

Я чувствовал себя на удивление легко, несмотря на то, что дышал густым, терпким воздухом. Кажется, это Ариадна что-то изменила, крутнула штурвал в нужную сторону и помогла поймать попутный ветер. Вначале мне казалось, что невозможно почувствовать прелесть сегодняшнего заката, если не знать, каких оттенков небо. Но Ариадна знала то, о существовании чего я даже не подозревал.

— Удивительно, что тебе интересно то, что большинство людей не замечает, — сказал я на обратном пути.

— Меня много что интересует, Ной, — загадочно произнесла Ариадна. — Например, если скрестить единорога и осьминога, то получится единорогий осьминог или восьминогий единорог? Или осьмирог? А может, единоног?

Я представил получившихся от скрещивания детенышей и улыбнулся. И не потому, что сам того хотел, а потому, что Ариадна умела рассмешить.

Она продолжила:

— Если свет движется так быстро, то почему на фотографиях он не размазан? А еще, почему ты часто смотришь на меня, хотя ничего не видишь?

— Не знаю, — соврал я.

— Я ложь за километр чувствую.

— Ну, я все еще надеюсь, что когда-нибудь смогу тебя увидеть, — неуверенно произнес я.

— Это обязательно случится, — уверила Ариадна. — На днях ты приснился мне зрячим. И мы с тобой провожали закат.

— Хм, мы проводили его сегодня, но я так ничего и не вижу.

— Это был совсем другой закат, Ной. Тот, что я видела во сне, совсем не похож на сегодняшний. Там было так много оттенков, будто бы радуга обрела новые, неизвестные человеку ранее цвета.

Я промолчал, пытаясь сохранить веру в то, что зрение действительно вернется. И снова представлял, как едущие навстречу нам машины распаляют свой бело-лунный, бело-синий и желтый свет, как лицо Ариадны подсвечивается, и она щурит глаза от чрезмерной яркости фар. «Воображай. И ты ни за что в жизни не потеряешься», — часто повторял доктор Киш, когда у меня опускались руки. Однажды я пообещал доку, что буду воображать до тех пор, пока не сойду с ума или не оставлю этот мир. И старался держать свое обещание.

Пока я рисовал мысленные образы, Ариадна спросила:

— Чего задумался?

— Да так, — сухо ответил я, не желая раскрывать душу.

— Говори же.

— Дыхания не хватит все рассказать, — с сомнением сказал я, чуть улыбнувшись.

— Ну тогда дыши, как медуза, — сказала Ариадна.

— Это как? — спросил я, ощущая великую силу ее притяжения.

— Всем телом.

И я попытался стать медузой, совершенно не догадываясь о том, что, когда медузу выбрасывает на берег, она высыхает на солнце и погибает.

Глава 8

В этот предрождественский вечер, успешно преодолев все трудности школьных самостоятельных и контрольных работ, я и Гевара гостили у Ариадны. Она позвала нас (Гевара сам приехал, а мое величество Ари привезла лично), потому что отмечать Рождество исключительно в семейном кругу, по ее словам, смертная скука. Ведь вокруг вечно одни и те же лица. Эмма с Оушеном тоже не остались без приглашения. Но Патрик просто не брал трубку, а у Эммы был плотный график в канун Рождества, поэтому вырваться из родительских лап ей не удалось.

Несмотря на то, что оценить фасад дома семьи де ла Крус вместе с его украшениями я не сумел, мне посчастливилось почувствовать его изнутри. В доме пахло жареной индейкой вперемешку с легкой яблочной сладостью. Нетрудно было догадаться, что во всю шла подготовка к Рождеству. Я поздоровался с миссис де ла Крус, которая сразу предложила мне перекусить, но я вежливо отказался и проследовал за Ариадной.

— Эй, гигант, не урони Рождественское дерево, — предупредила она, когда я переступил порог ее комнаты.

— Ты нарядила елку? — Я пытался нащупать игольчатые ветки, двигая руками по воздуху, но никакого рождественского дерева рядом не оказалось. Я подумал, может, оно карликовое, присел на корточки и принялся ощупывать предметы. Моя рука почувствовала какие-то провода — я сразу догадался, что это гирлянды — и что-то еще: твердое, с гладкой поверхностью и острыми гранями.

— Вообще-то, это не совсем елка, — пояснила Ариадна. — Ну, то есть не в традиционном представлении. Можно сказать — дизайнерская. Точно! Дизайнерское Рождественское дерево производства «де ла Крус Энтерпрайз», которое целиком состоит из моих книжек.

— Вау, — протянул я, представляя «рождественское дерево», которое было не зеленым и вовсе не деревом, а книжной горой, в форме остроугольного конуса, обмотанной несколькими метрами гирлянды.

— Зачем покупать дорогую елку, когда можно спустить все деньги на книги и убить сразу двух зайцев, — гордо произнесла она.

— Ну или просто украсть, — добавил Гевара.

Ари выдохнула и презрительно произнесла:

— Я свои десять заповедей стараюсь не нарушать, в отличие от некоторых.

— Но я не католик, — объяснил Гевара.

— Какая разница, — сказала Ариадна. — Слова «не укради» есть в каждой религии.

Пока мои друзья спорили, я решил найти себе место и случайно задел «рождественскую пирамиду» ногой, отчего несколько книг свалилось на пол.

— Осторожно, это ручная сборка! — предупредила Ариадна. — И, кстати, на вершину я поставила «Гэтсби».

— Эх, миссис Хамфри бы точно оценила, — заметил я.

— Очень даже вероятно.

— Тебе уже что-то подарили? — поинтересовался я, когда Ариадна помогла мне приземлиться на кровать.

— Я привыкла сама себе дарить подарки, — безнадежно ответила она. — Но, несмотря на это, лучшее, что у меня есть из подаренных вещей, это Лола.

Праздничное настроение набирало обороты. Не знаю, что именно потянуло меня провести канун Рождества с Ариадной, но этим решением я остался доволен. О скуке речи не шло. Игровой приставки, которая уже не вызывала у меня страха, у Ариадны не было, зато имелась целая стенка, забитая книгами. Из-за этого в комнате витала густая смесь запахов: древесины, пепла, земли, уксуса, цветов и фруктов. Ощупывая шершавые, гладкие, жирноватые и пыльные корешки, я решил, что выберу для себя одну книгу. И пусть даже она будет женским журналом, справочником по вязанию или кулинарии, все равно ее прочитаю и даже оставлю отзыв.

— Как думаете, книга выбирает читателя или наоборот? — задал я вопрос в студию, насчитывавшую всего двух человек.

— Не знаю, брат. Я выбираю планшет.

— Такого ответа следовало ожидать, — заметила Ариадна.

— Боже, Ари, — завопил Гевара, — Когда ты говоришь «знаю», «так и думала» и все такое, мне немедленно хочется довериться твоим экстрасенсорным способностям и узнать свое будущее. Ну или пойти в казино и поставить тысячу на выбранную тобой цифру.

Ариадна не произнесла ни слова, вероятно, выразив всё мимикой и жестами.

— А ты что думаешь? — обратился я к ней.

— Не знаю.

— Не знаю? — удивленно повторил я.

— Да, а что?

— Погоди, — встрял Гевара, — это точно она сказала?

— Прекратите оба.

— Не знает, — пробормотал Гевара. — Этого не может быть. Надо посмотреть, что творится за окном. Вдруг Луна раскололась, а Солнце потухло.

— Я реально не знаю, — повторила Ариадна. — Формально человек сам волен совершать действия, но книга — не просто бумажная материя, а еще и целая вселенная мыслей человека. Так что для меня это энергия, которая может притягивать.

Я продолжил прикасаться к книгам, ожидая, что почувствую силу, о которой говорила Ариадна, и неожиданно замер. Никакого тепла, холода, специфического запаха или голоса из потустороннего мира я не ощутил и не услышал. Но что-то внутри заставило мою руку остановиться. Я приподнял два пальца вверх, уцепился за верхний край корешка и ловко вытащил тонкую книгу с мягкой обложкой.

— Поздравляю, тебе досталось великолепное произведение «Как научиться шить в домашних условиях». Так что даю тебе второй шанс. А ее поставим на место, — сказала Ариадна.

Когда она схватилась за обложку, я почувствовал подвох и книгу не отдал.

— Сама судьба позволила мне ее выбрать, — заметил я.

Я в Божий промысел верил и не собирался рвать цепочку случайных на первый взгляд событий.

— Хм, ладно, — неровно выдохнула Ариадна. — Когда прочитаешь?

— На каникулах и прочитаю.

Спешить я никуда не собирался. Для начала надо было узнать, что это за книга, потому что Ариадна отказывалась мне раскрывать ее настоящее название. А потом найти эту книгу в Брайле.

— Она не о шитье, так ведь? — спросил я, будучи абсолютно в этом уверенным.

— Все может быть.

— Ты что-то скрываешь.

— Мне нечего скрывать, — как ни в чем не бывало ответила Ариадна.

— Я же все равно узнаю.

— Да на здоровье.

— Хорошо, — подытожил я, крепко держа в руках книгу, и приземлился рядом с Геварой.

— Знаешь что, Принс, — начал Гевара. — Недавно наткнулся в Википедии на одну статью. Тебе должно быть интересно.

— Валяй.

— По большому счету, она о том, что в жизни не надо отчаиваться.

— Я состарюсь в ожидании, пока ты начнешь, — съязвила Ариадна.

И Гевара немедленно зачитал:

— Эрик Вейенмайер в 2001 году покорил Эверест, а в 2002 году завершил программу «Семь вершин» (покорение самых высоких вершин всех частей света). Среди всех прочих альпинистов, добившихся тех же результатов, Вейенмайер отличается тем, что он слепой. Кроме альпинизма Эрик занимается дайвингом, лыжами, бегает марафонские дистанции.

— Чуваку совсем не мешает отсутствие зрения, — прокомментировал Гевара.

— Есть еще кое-что, — стремительно добавил он. — Знаменитый слепой музыкант Рэй Чарльз основал фонд помощи людям с нарушениями слуха. Когда его спросили, почему слуха, а не зрения, тот ответил, что музыка спасла ему жизнь и он не знает, как бы жил, если бы не мог её слышать.

— А что сделал Ной Принс? — проговорил Гевара.

— На что ты намекаешь?

— Считаю, что Ной Принс тоже должен оставить след.

— Перестань говорить о нем в третьем лице, — вмешалась Ариадна. — Он ведь здесь!

— И почему она тебя так защищает?

— Наверное, влюбилась, — сморозил я.

— Ты, конечно, очень милый, Ной, но я никого не люблю. — Ариадна тяжело вздохнула и безнадежно добавила: — Иногда даже себя.

— Скажу по секрету, — почти шепотом произнес Гевара, — у Ари щеки покраснели.

— Заткнись, Гевара, — молниеносно парировала Ариадна.

— Я вообще не помню, когда в последний раз видел человека, у которого от стеснения покраснели бы щеки, — прокомментировал я, представляя алый румянец на лице Ариадны.

— Что неудивительно, — тут же усмехнулся Гевара, намекая на мою незрячесть. — Хорошо, вернемся к главному, — продолжил он. — Думаю, ты можешь воспользоваться своей слепотой и стать известным, как все эти люди.

Пока Гевара болтал, я думал лишь о том, что легко так говорить, когда не тебя коснулось несчастье.

— Весь вопрос в том, как это сделать, — сказал я.

— А вот над этим мы еще помозгуем, братишка, — заверил Гевара.

От всех этих мыслей мне вдруг стало грустно. Когда я погружался в депрессию, мастер Киш подбадривал меня: «Пока ты слепой, никогда не останешься в беде». И подкреплял свои слова фактами. От дока я узнал, что в Южной Корее статус лицензированного массажиста могут получить только слепые. А в Париже есть ресторан, весь персонал которого — незрячие. Посетители ужинают там в полной темноте и зачастую не знают точного меню. Это меня, конечно же, мотивировало, прогоняя мысли о безнадежном будущем.

Спустя несколько часов ничегонеделания, потому что, кроме выслушивания бесконечных разговоров Ариадны о книгах, заняться было нечем, мы подбросили Гевару и направились в сторону моего дома.

По пути Ариадна завела разговор о том, как ей сейчас сложно себя выносить.

— Каждый год в день моего рождения отец присылает мне абонемент в Дисней Уорлд. Так он пытается загладить вину и скрасить свое отсутствие. Хуже всего то, что подарок я с удовольствием принимаю и радуюсь, как ребенок при виде новогодних огней.

— Но мы ведь не выбираем тех, кого любим, — я вспомнил слова Джулиана, который, произнося их, имел в виду вовсе не свою экранную возлюбленную Одри Хепберн, а ту, которая ухаживала за ним в реальной жизни. Ту единственную, которую он любил по-настоящему.

— В этом-то вся и проблема, — грустно проговорила Ариадна. — Мы не выбираем тех, кто приносит боль, отравляющую мысли. И знаешь, в глубине души я все еще жду…

«Как ждет читатель, пока Шекспир не пробудит Джульетту», — подумал я, и тут же заметил, что все мои мысли часто сводятся к трагедии.

— …что однажды в один прекрасный солнечный день он объявится и попросит прощение за все годы своего отсутствия.

— Это же хорошо!?

— Вот видишь, Ной, — просипела Ариадна. — Ты опять меня не понимаешь… А я… я просто боюсь, что во мне живет месть и я из черной гордости и высокомерия не смогу простить…

— Ты пытаешься избавиться от этого чувства, но не можешь, — произнес я, потому что знал, что сам не простил отца за то, что тот сел за руль, будучи пьяным.

— Только не вини меня, Ной, потому что я не выбирала эти чувства и не знаю, как с ними совладать. Я стараюсь не думать о них, но каждый раз, когда представляю отца на пороге нашего дома, мысленно прокручиваю все возможные сценарии. Я просто не знаю, чего от себя ожидать, поэтому мне страшно.

Признаюсь, я не представлял, как вытащить Ариадну из депрессии. Я ведь сам каким-то чудом проглотил боль. Наверное, потому, что с детства больше был привязан к маме, нежели к отцу. Я предпочел зарыть боль глубоко внутри, как мешающую жить радиацию. Доктор Киш и старина Джулиан здорово помогли. Последний поначалу сопровождал меня в сумеречных прогулках по району и даже тренировал.

Когда мы попрощались, я мечтал как можно скорее открыть книгу, которую взял у Ариадны. Конечно же, в Брайле текста я не нашел, потому что, по словам Скарлетт (за неимением другого выхода мне пришлось поделиться личным с сестрой), она оказалась потертым дневником со стихами. Но, к счастью, у меня была Вивиан, а еще программа, которая легко переводила простые буквы в Брайль, и специальный принтер, позволявший распечатать все это дело. Чтобы избежать ненужных вопросов, я соврал, что это творческое задание по литературе.

Перепечатывая стихи в текстовый редактор, мама отметила, что ей написанное понравилось. Меньше чем через полчаса она положила на стол несколько первых листов — Ящик Пандоры открылся. Оставалось только в него заглянуть. Я медленно повел пальцем по выпуклым кружкам.

Всего один лишь раз в году

Я искренне прошу:

Позволь оставить гордость мне

И дай покинуть тьму.

Всего один лишь раз в году

Я, плача, говорю:

Позволь пустить мне время вспять,

Чтобы сказать «люблю».

Всего один лишь раз в году

В тетради я пишу —

Не получается стерпеть

Грудную боль мою.

Всего один лишь раз в году

Сама себе твержу:

Любовь не только к маме есть,

Ведь есть любовь к отцу.

Всего один лишь раз в году

Я честно признаю,

Что не заполнить без тебя

Сердечную дыру.

Я не стал читать дальше, потому что побоялся врываться в чужую душу без спроса. Я чувствовал, что беру на себя большую ответственность, которую не смогу вынести. В кровать я отправился с тяжелой головой. И через какое-то время, крепко обняв подушку, уснул с мыслями об Ариадне.

Свое первое рождественское утро во Флориде я провел в семейном кругу с кучей сладостей и несколькими подарками. Скарлетт получила много украшений и роликовые коньки, а я футболку, гироскутер и целых сто долларов на карманные расходы. Вивиан призналась, что в этот раз выбирать что-то для меня оказалось задачей не из легких. Ведь не купишь же слепому игровую приставку или квадрокоптер. Да и гироскутер представлял большую опасность. Подарок меня обрадовал, как мерцающие гирлянды детишек, но ненадолго, потому что позже я одиноко сидел в комнате и совсем не ощущал чудесной атмосферы, что была прежде, когда я был еще совсем ребенком. Возможно, потому, что не видел, как все вокруг переливается разноцветными огнями. Но я старался лишний раз об этом не думать, чтобы не испортить праздничного настроения.

На ужин бабушка с мамой приготовили пюре, овощи на пару, кукурузу на гриле, запеканку, рождественского гуся — все это украшало наш праздничный стол в гостиной, которого я не видел, но прекрасно чувствовал: витавшие в воздухе запахи от приторно-сладких и пряных до кислых и острых сигналили о том, что вокруг самая потрясающая коллекция фирменных блюд. Весь этот ароматный ансамбль водил меня по различным уголкам памяти — я тут же вспомнил, как Вивиан ловко разделывает рыбу и тонко нарезает яблочные дольки для пирога, и как Скарлетт старательно выдавливает нежный заварной крем на печенье и снимает скорлупу с яиц. Несмотря на это, я вяло перекусил и снова отправился наверх, пока Вивиан громогласно не приказала срочно подойти к телефону. Я даже немного испугался, взял трубку и с трудом выговорил:

— Алло!?

— Ной?

При звуке знакомого голоса мое сердце вздрогнуло, и я неуверенно произнес:

— Пап?

— Да, сын, — раздался папин голос, и в нос на мгновение ударил горький сигаретный дым.

— Как дела, па?

— Они налаживаются, — ответил отец. — Лучше расскажи, как ты там? Как Карли? Как дела в школе? Не отстаешь?

— Все хорошо, пап. Учителя хвалят. Карли круглая отличница, хоть и читает не совсем бегло. Она не по годам умная.

— Знал, что вы у меня одаренные.

Я вдруг спросил:

— Почему звонишь?

— Хочу сказать…

Пауза затянулась ненадолго. Я отчетливо слышал тяжелое дыхание.

— Хочу, чтобы ты простил меня, — произнес отец безмерно виноватым голосом.

В горле у меня отчего-то собрался густой комок, который состоял из клочков большой боли. Я точно знал, что был рад отцовскому голосу, но воспоминания о его поведении почему-то вызывали странные чувства. Я не мог просто взять и возненавидеть его, потому что до сих пор считаю, что глубоко в душе он хороший и что родному человеку всегда стоит давать второй шанс, пусть даже каждый раз он будет последним.

Собрав волю в кулак, я ответил:

— Все хорошо, па. Лучше расскажи, чем занимаешься? Куда по вечерам ходишь?

— Хм, — прозвучало в трубке. — Ты про «Койот»? Я там не был с тех пор, как вы уехали. Знаешь, я все чаще заглядываю к Джулиану. Поначалу он был этим недоволен. Даже на порог не пускал. А сейчас я без спроса смотрю на звезды через его телескоп. Не знал, что это так завораживает.

— Да, я по нему скучаю.

— По Джулиану?

— И по нему, и по телескопу… — уточнил я. — И по тебе, па, тоже.

В трубке возникло неловкое молчание.

— Он много про тебя рассказывает. Теперь я знаю, почему ты отставал по английскому.

Я улыбнулся.

— Прости, что обманывал, пап. Я это ради Джула. Не хотел, чтобы он чувствовал себя одиноким.

— Ты у меня молодец, Ной, — гордо произнес отец хриплым голосом.

Я услышал, как за окном раздался сигнал Лолы.

— Мне надо бежать, пап. Еще позвонишь?

— Обязательно, только скажи маме, чтобы поднимала трубку.

— Хорошо, па. Я ушел.

Я передал телефон маме и с чувством облегчения вышел из дома. День после этого разговора стал намного лучше.

В машине собралась вся компания, кроме Оушена, что не могло не радовать. Ариадна вела Лолу нежнее, чем прежде — вероятно, переживания отобрали у нее всю прыткость и нескончаемый поток любопытных мыслей. Из того, что говорила Эмма, я выяснил, что мы направляемся на какую-то популярную в Зимнем парке улицу — на ярмарку.

Когда вдруг запахло жареным мясом, картошкой, сахарным сиропом и шоколадом, а рядом заиграл небольшой уличный оркестр и прозвучали знакомые слова «Это самое чудесное время в году!», я понял, что мы на месте. Я подпевал про себя грудным голосом Энди Уильямса и в полной мере ощущал сладость тепла в груди.

Мы шли парами — Эм с Геварой о чем-то весело болтали позади нас с Ариадной — и неспешно пробирались сквозь толпу по громкой улице, на которой разговоры взрослых перемешивались с детскими криками и музыкой, наполненной радостью Рождества.

Забегать в кафе мы не спешили — Ариадна пыталась прочувствовать дух Рождества, чему я совершенно не противился. Ноги утопали в искусственном снегу, точно в мягком песке, и я ощущал, как на меня бесшумно ложились снежинки, словно крохотные космические шаттлы, совершающие мягкую посадку в чистом поле.

— В том году по этим улицам мы шастали с Геварой и Эммой. А сейчас рядом ты… Забавно получается, — произнесла Ариадна.

— Что именно?

— Сколько угодно можно что-то загадывать, но ты никогда не знаешь, с кем проведешь свое следующее Рождество.

— Да, — согласился я.

— И ведь кем будешь в это следующее Рождество, тоже не знаешь. Если повезет, останешься человеком, а нет, превратишься в раздражительного монстра с кучей шрамов на теле.

— Я думал, в каждой девушке и без того прячется монстр, — улыбнулся я.

— Ну-ну, думал он, — презрительно произнесла Ариадна. — Вероятно, поэтому нашлась кучка психопатов, которые хладнокровно расправились с Гипатией.

— Кто это?

— Бедный невежественный мальчик. Она, на секундочку, одна из первых женщин-математиков.

— И за что ее убили?

— За острый ум. Поэтому жизнь Гипатии стала символом образованности в борьбе с невежеством.

— А ты за свою не боишься? — усмехнулся я.

— Лучше покинуть мир героем, чем прожить в нем трусом, — храбро ответила она. И это не были чьи-то слова. В этом была вся Ариадна.

Некоторое время спустя Эмма все-таки завела нас в местечко, где, по ее словам, подают лучший мокачино в городе. Примерно через десять минут принесли греющий руки напиток. Я сидел на мягком кожаном стульчике, наслаждаясь запахом какао и корицы, бесшумно отпивал кофейно-молочную смесь и думал, какими раздражающими могут быть ноты неизвестной песни. Мне не нравилось, что мои барабанные перепонки невольно воспринимали музыку, которую я не заказывал, но вынужден был слушать. И я был бы рад выбрать мелодию по своему вкусу, но в обществе это означает нарушить права остальных слушателей. Мир приходится принимать таким, какой он есть. Изменить в нем что-то — значит настроить большинство его обитателей против себя.

Однако, прислушавшись к хоровому пению, доносившемуся из колонок сверху, в свое утверждение я решительно добавил исключение. Следуя за словами неизвестной мне песни, я невольно вспомнил о знаках:

Порой мне хочется просто воздеть руки к небу,

Я знаю, что могу рассчитывать на Тебя.

Порой мне просто хочется сказать:

«Господи, мне уже всё равно»,

Но у Тебя есть любовь, в которой я нуждаюсь, чтобы прозреть...

Иногда кажется, что происходящее слишком сурово

И все идет не так, чего бы я ни делал.

Порою кажется, что жизнь слишком трудна,

Но у Тебя есть любовь, нужная, чтобы поддержать меня.

Когда еды нет, я питаюсь только чувствами к Тебе,

Когда нет друзей,

Я знаю, что любовь моего Спасителя правдива,

Твоя любовь истинна.

У Тебя есть любовь…

Порою я думаю: «О Господи, в чём же смысл?»,

Порою я думаю, что добра просто нет.

Рано или поздно теряешь всё, что в жизни любишь,

Но у Тебя есть любовь, в которой я нуждаюсь, чтобы прозреть.

У Тебя есть любовь…

Порой мне хочется просто воздеть руки к небу,

Я знаю, что могу рассчитывать на Тебя.

Порой мне просто хочется сказать:

«Господи, мне уже всё равно»,

Но у Тебя есть любовь, в которой я нуждаюсь, чтобы прозреть...

У Тебя есть любовь…

Пожалуй, происходящее вокруг было идеально спланировано задолго до того, как мама приняла решение переехать в Орландо. Я пытался нащупать тонкую хрустальную нить, связывающую булавки на карте моей судьбы, и узнать, куда она ведет. Но будущее, как и прежде, было покрыто мраком.

Вскоре мы подъехали к дому. И, к счастью, я не забыл про подготовленный сюрприз. В моей новой школе была необычная традиция — дарить друг другу подарки. Все решал жребий, который выбирал пару. И по счастливой случайности (хотя я так вовсе не думаю) мне попалась Ариадна. Я долго думал, что запоминающегося ей подарить, пока бабушка не дала один дельный совет. Вивиан помогла с покупкой.

Я попросил Ариадну выйти из машины и, когда почувствовал ее, стоящую передо мной, достал из рюкзака подарок. Она истерически захлопала и радостно произнесла:

— Это так мило, Ной!

А потом эти слова пролетели в моей голове еще много раз. Я бы и рад был поставить их на повтор, вот только Ариадна своей болтливостью не позволяла этого сделать.

— А что там?

— Открывай же, — подсказал я, с нетерпением ожидая ее реакции.

— Ух ты, какие ленточки, — довольно произнесла она. — У слепых есть вкус.

Я, конечно, не особо восторгался, когда Ариадна или еще кто-нибудь напоминал про мою незрячесть, но от нее это всегда звучало красиво. Я бы мог рассказывать ей о своем недуге целую вечность, но на такой долгий период я рассчитывать не мог.

— А ты что думала!?

— Полное собрание стихотворений Эмили Дикинсон, — зачитала Ариадна и на секунду замерла. — Господи, Ной, это то, что надо. Спасибо.

Она кинулась мне на шею и крепко обняла — меня тут же обволок аромат ее сладкой кожи и фруктовой свежести. Пожалуй, это была благодарность, о которой я даже не мечтал.

— И у меня для тебя кое-что есть!

Она торопливо достала из машины небольшую коробочку с приятной на ощупь упаковкой и острыми лентами.

— Что там?

— По заявлениям производителей, специальный планшет с шрифтом Брайля. Будет что почитать на досуге.

— Это невероятно. Прямо в точку, — обрадовался я.

— Я уже загрузила туда несколько хороших книг, Ной, — игриво пролепетала Ариадна. — Тебе понравится.

И это было чистой правдой, потому что я полностью доверял ее изысканному вкусу на книги, на людей и на жизнь. Когда всецело доверяешь кому-то особенному свою судьбу, разве это не самый ценный дар?

Глава 9

После рождественских каникул все вернулось на свои места — та же порядком надоевшая учеба и учителя. Исключение составляли лишь несколько незначительных деталей, пусть и не слишком заметных на первый взгляд. Зимой во Флориде я не мог хныкать, что не вижу снега, но на то, что я его совсем не чувствую, я мог жаловаться до полной остановки сердца.

Несколько холодных по меркам Флориды январских дней заставили одеваться теплее и сменить привычные футболку и шорты на джинсы и рубашку. Бабушка по привычке, которая, вероятно, была только у южан, успокоила, сказав, что такая погода продержится совсем недолго. Однако подобного изменения я вовсе не боялся, скорее, был ему только рад.

Если говорить начистоту, почувствовав холодок, к которому привык с детства, я даже заскучал по снежной зиме в Сиэтле с ее непроглядными метелями. А еще по горнолыжным склонам, где папа учил нас кататься: меня на сноуборде, а Скарлетт на лыжах, по игре в снежки и по синякам на теле, которые приносила эта безумно веселая игра и, конечно же, по легкому румянцу на щеках.

Уроки в школе начались точно по расписанию. В утренних новостях я услышал, что из-за аномалии в виде неожиданно выпавшего снега и гололедицы в некоторых городах на севере Флориды отменили занятия. Для счастливых школьников это означало продление Рождественских каникул, хоть и совсем ненадолго. Однако я оказался не столь удачлив, чтобы подобное явление произошло и в Орландо, поэтому старшая школа «Гринуотер» ждала меня с распростертыми объятиями.

Первый день учебы в новом году тянулся дольше обычного — складывалось ощущение, будто время то и дело останавливалось, уходило на обед и не спешило возвращаться. На последнем уроке, а точнее — на последних минутах финального акта пьесы с миссис Хамфри в главной роли, длившегося, по моим меркам, почти вечность, я получил составленную на Брайле записку: «Яндогес елсоп вокору оп узакирп анатипак Акежд Яьборов "Яанреч Анижучмеж" тидоворп еинарбос в едзенг» и не сразу догадался, что слова в ней шли задом наперед.

По законам конспирации после прочтения секретного послания его следует уничтожить, что я и сделал, разорвав бумагу на мелкие кусочки. Хотя, с другой стороны, кто в этой школе знает Брайль, а тем более сможет разгадать эту шифровку, пусть она и выглядит довольно бездарной?

После полудня, когда отряд заседал в штабе у Гевары, температура на улице немного поднялась. Но все еще ощущалась легкая прохлада, хотя по меркам Сиэтла двадцать градусов считается жарой. Вероятней всего, меня все еще не отпускал легкий утренний морозец.

Все были в сборе: Ариадна сидела в своем любимом кресле (и чтобы понять это, не нужно было быть зрячим, ведь достаточно знать ее привычки), я, Эмма и Оушен теснились на диване, а Гевара расположился на кресле-подушке, которое притащил для себя из дома. Гевара был крайне гостеприимным. Мы образовали полукруг, в центре которого стоял небольшой деревянный столик, и сидели, как выразилась Эмма, буквально под «Звездной ночью». Я уже хорошо освоился в гнезде и ориентировался не хуже зрячего.

Заседание началось с того, что Ариадна торжественно приняла меня в ряды «Черной жемчужины» и взяла клятву никогда и никому не рассказывать о существовании отряда и его деятельности. Я всегда умел держать язык за зубами, так что клятва далась мне легко.

— В предыдущем семестре, — важным голосом начала Ариадна, — мы были вынуждены приостановить свою деятельность из-за повышенного внимания со стороны школьных надзирателей, а также из-за мирной договоренности с враждующим кланом. Однако напряжение спало, и сейчас самое время нанести внезапный удар.

— А теперь небольшая предыстория, специально для тебя, Ной, — продолжила она, и я приготовился внимать. — За эти четыре с половиной месяца ты прошел проверку на человечность, показав себя с лучшей стороны. Поэтому теперь ты вправе знать, с кем и чем борется наш отряд.

Далее Ариадна рассказала о том, что наши главные враги — это лидер школьной футбольной команды Гарри Мэйс и его «мускулы»: Шейн и Билли Карсоны — перекачанные почти двухметровые верзилы. Рядом с ними также всегда околачиваются их верные шестерки, которые ради признания готовы пойти на все.

Ариадна продолжила:

— Все началось с того, что весной прошлого года после сокрушительного домашнего поражения нашей футбольной команды в решающем матче я, пришедшая на игру впервые в жизни и ожидавшая исключительного чуда, от злости кинула пустую банку от «Доктора Пеппера» в проходящих под трибуну футболистов. В общем, я попала по Гарри. На самом деле, банка едва долетела и зацепила только ноги. Но Гарри «Его Величеству» Мэйсу, любимцу чирлидеров и просто парню, корчащему из себя плохиша, это категорически не понравилось. Месть не заставила себя долго ждать: на следующий день в столовой Гарри и его дружки начали кидать в меня пустые коробочки из-под сока. И все бы ничего, вот только из-за меня пострадала голова Гевары, потому что я успела прикрыться подносом, а он нет.

Так, по словам Ариадны, началось их противостояние. Потом последовал обмен недружественными любезностями: Гевара стырил одежду из вражеских шкафчиков, пока отряд противников находился в душе, а те в свою очередь обстреляли моих друзей яйцами, пока те, ни о чем не подозревая, болтали на парковке.

Ну и, как я уже знал, свой первый выговор Ариадна получила за то, что проникла в школьный медиацентр и сообщила по радио, будто Гарри Мэйс бреет ноги, а помогают ему в этом Шейн и Билли. По задумке голос должен был быть низким и ее не должны были рассекретить, но, как часто бывает, дело пошло не по плану.

После краткого пересказа «военной» хронологии Ариадна сурово провозгласила:

— За все издевательства, запугивание и приколы, за всю мерзость, которую они вытворяли, за весь страх, что пережили ни в чем не повинные ученики нашей школы, мы отомстим самым издевательским образом! Я хочу, чтобы они почувствовали страх на собственной шкуре.

Говорила она эмоционально и воодушевляюще, словно король Артур перед рыцарями Круглого стола.

— А что Рид и Шелби? — поинтересовался я.

— Они не придерживаются чьей-либо стороны и преследуют свои цели. — Ариадна сделала небольшую паузу и продолжила: — Однако не стоит забывать про бдительность Ока. Рид не спускает с меня глаз. И все из-за какой-то дурацкой шутки. Год прошел, а он при каждой удобной возможности сверлит меня своим мертвым взглядом, аж мурашки по коже. Отсюда следует: первое — Око — очень опасный противник, второе — не стоит его недооценивать.

В это время я представлял, как она изящно загибает свои тонкие пальцы.

— Третье — конспирация и маневренность должны быть на высшем уровне. И последнее — он просто мечтает, чтобы я получила очередной выговор и повисла на волоске от исключения.

И тут Ариадна шутливо добавила:

— Но этому не бывать!

Позже я узнал, что особое внимание к своей персоне она заслужила тем, что приклеила на спину мистера Рида листок с надписью «Милашка». Ариадна заметила, что это было так мило с ее стороны, но Рид совершенно не оценил стараний.

Немного переведя дух, Ариадна продолжила:

— В прошлый раз всю тяжесть ответственности на себя взяла я. И все мы знаем, по чьей вине. Поэтому в этот раз ключевая роль достается тебе, Оушен, если ты, конечно, согласен взяться за выполнение своего задания.

— То была простая случайность, — попытался защититься Патрик.

— Знаешь, Оушен, эти слова в очередной раз доказывают твою глупость, потому что если бы математика коснулась тебя хотя бы мизинчиком, то ты бы знал, что все на Земле неслучайно.

— Умственно отсталых это не касается, — вставил Гевара, и Ариадна рассмеялась, но тут же, казалось, изменилась в лице и с небывалой серьезностью добавила:

— А ты не улыбайся! Пока я не объяснила тебе, что такое дифференциальное уравнение, ты выглядел таким же беспомощным, как годовалый ребенок, отчаянно ковыряющийся в тарелке с кашей. И да, твой японо-кубинский юмор безнадежен! Блин, над этим нельзя ржать, но ты меня заставил. Так что грех на тебе.

И Ариадна снова рассмеялась.

— Ну, хватит уже, — взмолился Оушен, и, кажется, Господь его услышал, потому что Ариадна передала слово Эмме, которая в течение следующего получаса объясняла план операции, которая получила кодовое название «Радужный переполох». По плану необходимо было обстрелять наших врагов шариками с краской, что показалось мне довольно дерзкой выходкой с серьезными последствиями, но я, как обычно, ничего не возразил.

На первый взгляд, в сценарии Эммы не было ни одной дыры, потому что все было расписано по минутам и четко разделено по ролям. В какой-то части своего рассказа она радостно объявила, что моя задача — отвлекать мистера Рида, но радостным мне это вовсе не показалось. Обсуждение плана закончилось словами, которые мои друзья произнесли хором (я тут же подхватил, потому что смотрел все части Гарри Поттера, однако конец фразы был не по сценарию): «Торжественно клянемся, что замышляем только шалость, и никогда не сознаемся, что совершаем только гадость».

Атмосфера в штаб-квартире на дереве была предельно неформальная, даже несмотря на то, что Ариадна пыталась сделать из нас масштабную — если распространение влияния на одну школу можно принять за огромную сферу — организацию. Когда первая — и главная — часть нашего заседания подошла к концу, мы принялись играть в приставку. Ариадна дала два к одному тому, кто обыграет меня в «Смертельной битве», и начала принимать ставки. Я посчитал это самонадеянным с ее стороны, потому что мой уровень игры был хуже, чем просто отстой, однако для себя решил, что постараюсь обыграть Оушена, который с удовольствием расстался с долларом за возможность легко удвоить эту сумму.

— Я умираю от жары, — после получаса игры пожаловался Оушен. — Как можно было не установить здесь кондиционер?

В домике действительно было душно, но только лишь из-за большого количества тепла, выделявшегося от разговоров, и людей на квадратный метр, а не из-за реальной температуры, по причине которой, как сообщил Оушен, он проиграл мне со счетом семь три. Возможно, бурные комментарии Ариадны и всяческие помехи сыграли свою роль.

— Включите этому вентилятор, чтобы успокоился! — скомандовала Ариадна.

— Эта хрень просто гоняет теплый воздух, ничуть его не остужая, — недовольно проговорил Патрик.

— Знаешь, Оушен, вы чем-то похожи с этой хренью, — заметил Гевара, уверен, сделав при этом умнейшее выражение лица. — Пользы от этого вентилятора примерно столько же, как и от тебя в программировании.

— Оушена уделали, у-у-у, — загудела Ариадна, изображая недовольного болельщика.

И я ее поддержал, добавив к гулу частицу своего тоненького голоса.

— Заткнись, Гевара, я уж точно лучше тебя в этом разбираюсь.

— Но это не отменяет того факта, что ты просто ламер! — провозгласил Гевара, и гул возобновился.

Насколько мне было известно, в Интернете довольно часто встречаются личности, пользующиеся программами, которые создали хакеры. Их называют «ламеры». Они изучают пару-тройку нужных программ и ради собственного удовольствия могут легко напакостить какому-нибудь начинающему пользователю, а после этого называть себя «клевыми хакерами».

— А ты чего улыбаешься? — По направлению звука я догадался, что вопрос Оушена предназначался мне.

«Но ведь улыбаться — это же весело, — подумал я. — И если доверять научным исследованиям, то, во-первых, улыбка посылает сигнал мозгу, который в свою очередь расшифровывает его как признак счастья и дает команду на выработку эндорфинов, поднимающих человеку настроение. Во-вторых, улыбка — заразительна, а потому приносит счастье окружающим. В-третьих, она снимает стресс и усталость». Эти факты и недолгие логические построения привели меня к выводу, что либо исследования в этой сфере — бред собачий, либо претензия Патрика не поддается научному объяснению.

— Потому что закон не запрещает ему это делать, — вступилась Ариадна. — Мы в свободной стране.

Не реагируя на патриотичный выпад в мою защиту, Патрик продолжил:

— Тебе бы лучше избавиться от мамочки и научиться стоять за себя самому.

Этих слов хватило, чтобы Ариадна вспыхнула быстрее спички.

— Заткнись, Оушен! Я ему не мамочка, так что расслабься и не загружай свой и без того маленький мозг!

— Тогда зачем таскаешься с ним повсюду? — язвительно произнес Оушен, чем сильно меня удивил и даже расстроил, ведь я считал Патрика своим другом.

— Не твое дело, малыш, — отрезала Ариадна, но Оушена это не остановило, скорее, даже завело.

— Будь смелее! Или ты что-то скрываешь?

Я уже понял, что Патрик недоумевал, почему Ариадна проводит со мной много времени и почему я вообще ей интересен, однако для меня это было не меньшей загадкой.

— Знаешь, Оушен… — Ариадна сказала это так ехидно, будто бы ждала подобного момента целую вечность. — Я бы ответила тебе, но у меня недостаточно средних пальцев, чтобы показать все, что я чувствую.

Я бы сказал, что живая картина, представшая в моем воображении, походила на те самые «золотые» сцены в голливудских фильмах, которые хочется перематывать снова и снова. В этот самый момент именно этим я и занимался.

— Она всегда такая? — почти шепотом спросил я у сидящей рядом тихони Эммы, пока Ариадна бушевала.

— С того момента, как я ее узнала, — тяжело вздохнув, произнесла та.

— Я знаю, почему ты к ней тянешься. Но мой тебе совет, дружище: не теряй времени, от нее все равно ничего не дождешься, — продолжил Оушен, пытаясь настроить меня против Ариадны, но я промолчал, считая, что глупые слова совершенно не заслуживают ответа.

— А-а-а, — ехидно протянул Патрик, будто бы пришел к разгадке вековой тайны. — Вы типа уже мутите. Но только вся соль в том, как поцеловать принцессу, которую ты никогда не видел.

— Браво, Оушен. Такими шутками не может похвастаться даже Дэйв Шапель, — ровным тоном сказал Гевара.

— Прости, дружище, ты же знаешь, я это любя, — съязвил Патрик и недружелюбно хлопнул меня по плечу, отчего мое тело вдруг резко запылало и захотело дать сдачи.

На этом собрание было окончено. Самый первый со всеми распрощался Оушен, который по неизвестным мне причинам куда-то сильно спешил, чему все, вероятно, несказанно обрадовались. Остальные расходиться не спешили, будто бы дожидались ухода Патрика.

Когда Оушена и след простыл, Ариадна заявила:

— По моим данным, Оушен ведет двойную игру.

Оказалось, что Гевара взломал его аккаунт в Фэйсбуке и лично убедился, что в отряде завелся крот.

— …поэтому Гарри Мэйс и его компания будут в курсе нашей операции уже сегодняшним вечером. Следовательно, я, ты, Гевара и Эмма будем действовать немного иначе.

— К счастью, на меня таких секретных данных нет, — сказал я.

Она усмехнулась и ласково произнесла:

— Тебе я доверяю.

Я был рад удостоиться такой чести и приподнял уголки губ.

После короткой паузы Ариадна продолжила:

— Из того, что знает Оушен, мы запланировали кучу пакостей, сравнимых с настоящим школьным беспределом, но в реальности все будет куда более дипломатично, Ной. Знаете, когда ожидаешь торнадо, а вместо него приходит легкий порывистый ветер, несущий за собой менее серьезные последствия, это не кажется такой уж неприятностью. В данном случае мы воспользуемся похожим психологическим трюком. За такое даже выговор стыдно получить, максимум — исправительные работы. Главное для нас — заставить их страдать морально. Пусть наконец-то почувствуют себя жертвами.

В реальности же расклад предполагался такой: месть должна состояться на глазах у всей школы, чтобы каждый вокруг почувствовал ее сладость. Место действия — столовая. Нам с Геварой выпала честь сыграть главные роли. Во время ланча мы должны пройти рядом с вражеским столиком и специально, а для других это будет выглядеть совершенно случайным, разлить на них чай, ну или как получится. Сделать это должен был именно я, а Гевара — подстраховывать, корректируя мое направление. Мотивация проста — незрячему это сойдет с рук, а Гевара уж как-нибудь справится с возможными неприятностями. Ариадна к этому времени выманит за собой Рида, чтобы тот собственными глазами увидел происходящее и при выяснении сути произошедшего был на нашей стороне. По словам Ариадны, было неважно, насколько шалость глупая, главное — ее результат. Аплодисменты, занавес, антракт.

— Рид может часами сидеть в охранной будке, уставившись в камеры. И, поверь мне, он настолько внимателен, что ни одна бактерия в школе не остается без его присмотра, — пояснила Ариадна. — В охранном пункте нет замка. Но никто туда и близко не подходит, потому что все боятся Ока, как огня, но только не Ариадна де ла Крус. Поэтому я отвлеку его, а Гевара отключит камеры.

— Чтобы не было зацепок, — добавил я.

— Именно, кэп. Однако не стоит забывать, что наши враги могут с легкостью подготовить контрудар. И лучше быть готовыми к тому, что нас застанут врасплох. Сейчас у нас с ними по одному выговору и по одному в уме, только благодаря доброте директора, которая вступилась за нас в прошлый раз.

«То есть бабушке Линде», — подумал я.

В конце собрания мне вручили листок с планом действий. Попрощавшись с ребятами, мы с Ариадной двинулись в сторону машины. По дорогое к Лоле я заметил, что на улице стало несколько ветреней. Я чувствовал, как своими ступнями вдавливаю в твердую землю опавшие с сосен шишки. «Хоть какое-то проявление другого времени года», — мысленно обрадовался я.

— Прежде чем поедем домой, давай кое-что покажу, — заманчиво предложила Ариадна.

Ее задумки всегда казались мне чем-то более таинственным, чем они были на самом деле. И я только сейчас задумался, что мир рядом с Ариадной становился таким родным и уютным. Все, к чему она убеждала меня прикасаться, в моем сознании невольно приобретало оттенок счастья.

Она вела меня за руку вглубь тропических зарослей, в которых пахло водорослями и вареными яйцами. Предзакатное пение цикад становилось все сильнее — я будто в оркестровой яме очутился и мучился от мысли, что Флорида кишит всякого рода ядовитыми насекомыми и земноводными. По всей видимости, Ариадне подобные мысли были чужды — она просто без умолку комментировала, строя из себя гида:

— Видел бы ты, как уныло выглядят эти пожелтевшие пальмы и трава, точно захотел бы остаться слепым. Смотрится так, будто бы с них осыпается ржавчина.

— Не пытайся приуменьшить дар видения, я не куплюсь на это, — улыбнулся я.

— А ты не строй глупые догадки и наслаждайся моментом, — в миг съязвила Ариадна, и продолжила: — Вот шефлера, потрогай, такую на севере вряд ли найдешь.

Название ни о чем мне не говорило, но главной идеей было почувствовать. Я прикоснулся к свисающим как виноградные грозди листьям. Они оказались необыкновенно мягкими и гладкими.

— А это драцена…

Я дотронулся сначала до одного листа, потом до другого, затем просто поводил рукой, едва не порезавшись и убедившись в том, что драцена была похожа на сотню кинжалов, торчащих остриями в разные стороны.

— А тут агава голубая, — не останавливалась Ариадна. — Через двенадцать лет она станет самой настоящей разлитой в бутылки текилой, которая может стать причиной того, что кто-то на дороге собьет ребенка или еще куда-нибудь врежется. Это бомба замедленного действия, но сейчас всего лишь безобидное растение. Знаешь, мало кто об этом задумывается, но подобные мысли — мои постоянные гости. Иногда мне кажется, будто я вся целиком состою из таких странностей.

Завершив наши ботанические изыскания, мы направились к Лоле, которая как всегда была нам безгранично рада, и отправились домой.

Глава 10

По теории Ариадны, каждая шалость состоит из трех частей: планирование, действие, результат. Сейчас я находился где-то между первым и вторым актом и твердо был уверен, что ожидание страшной бури куда хуже самой бури. Всю неделю, предшествовавшую Дню «Х», и несколько часов перед ланчем я думал о возможных последствиях нашей выходки. С одной стороны, мы не затевали ничего криминального, но с другой — домашние точно не обрадуются тому, что я стану соучастником чего-то подобного. И тогда, возможно, прощай, свобода, и привет, домашний арест. Такой поворот событий вряд ли меня устраивал, но все же я не мог отказать Ариадне. Поэтому из двух зол выбрал меньшее. Честно говоря, несмотря на то, что глупым я себя не считал, на крючок Ариадны попал по своей собственной душевной мягкости. Будь на ее месте Гевара или Эмма, они никогда бы в жизни не заставили меня подписаться на такое представление.

День «Х» был совершенно обыкновенным, но я мучился от беспокойства. И на то было несколько причин: во-первых, когда ты — одно из главных действующих лиц на сцене, это большое давление. Во-вторых, ответственность тянет за собой волнение. И, в-третьих, весь гнев наших врагов в первую очередь с легкостью мог обрушиться на меня, несмотря на то, что Ариадна пообещала эвакуировать мою персону в безопасное место и даже обеспечить личную охрану. Но какая из девчонки, пусть и не совсем простой, охрана? Она ведь и драться толком не умеет. Или, быть может, у нее черный пояс по каратэ?

По расписанию ланч начинался в двенадцать тридцать пять, после чего в нашем распоряжении имелось ровно сорок минут. По расчетам Эммы этого времени было предостаточно для воплощения задуманного.

В первом акте нашей «театральной постановки» главными действующими лицами являлись Эмма с Геварой. Их задачей было найти доступ к камерам и приостановить запись. Вопрос, как они это сделают, оставался для меня загадкой, ведь по словам Ариадны, Гевара и с взломом почтового ящика справиться не мог, а родство Эммы с технологиями оставалось даже не на уровне троюродной сестры.

Хоть Ариадна и не походила на простушку (а с этим не поспоришь, ведь в Ариадне все: ее искрометные, но вместе с тем продуманные решения, умные мысли, отсутствие капризов без явных поводов — заставляло отнести ее к списку редких и необыкновенных особей женского пола), по сценарию ей досталась самая простая роль: выманить Рида в столовую.

Пока мои друзья вовсю выполняли свои миссии, я и Патрик находились в кафетерии и ничем не отличались от обычных школьников, пришедших сюда пообедать. Оушен, ничего не подозревая, сидел слева от меня и противно чмокал, вызывая во мне небывалое раздражение. К сожалению, в целях успешного завершения операции мне оставалось лишь терпеть столь некультурное поведение.

К моему счастью, через какое-то время справа от меня раздался игривый голос Ариадны:

— А вот и я.

Она приземлилась рядом и дважды ткнула меня пальцем в бок. Это означало, что Ариадна успешно выполнила свое задание и дело осталось за малым, то есть за мной. Теперь требовалось лишь убедительно сыграть роль слепого, что не вызывало у меня никаких трудностей, ведь этот образ, из которого я не выхожу вот уже почти два года, стал для меня жизнью.

Потом к нам присоединился и Гевара, который буквально за руку повел меня к линии раздачи питания. Все было как обычно: мы взяли по подносу, и Гевара положил нам обоим немного еды и поставил побольше питья.

— Камеры слепые! — шепотом проговорил Гевара и добавил: — Прямо как ты.

Я по обыкновению поблагодарил Гевару за очередной подкол, и мы отправились за горячим шоколадом.

— Запомни, дружище, — героически произнес Гевара, будто бы под его натиском пал какой-то крупнейший сайт с гигабайтами секретной информации, — мы не просто хакеры, мы — кракеры!

Я, конечно, был рад успеху своего друга, но до продвинутых взломщиков ему было так же далеко, как от нашей школы до Марса.

— Как ты отключил камеры? — удивленно спросил я.

— У нас серьезные связи.

— А если не умничать!? — вспыхнул я.

— Ребята из «Анонимус» подсказали. И еще тебе стоит расслабиться, ты перенапряжен.

Я знал, что «Анонимус» — некий безымянный коллектив хакеров, члены которого разбросаны по всему миру. И не раз натыкался в интернете на их девиз: «Мы — Анонимус. Мы — Легион. Мы не прощаем. Мы не забываем. Ждите нас!».

Затем Гевара пояснил, что все камеры находятся под управлением одного компьютера. Для взлома системы было достаточно получить удаленный доступ к компу Рида и взять управление на себя.

— И еще я оставил Риду записку, что ему «адгокин ен ьтамйоп юунреч унижучмеж».

— Серьезно?

— Ну да, будет о чем подумать на досуге.

— Нас так раскроют, — запаниковал я. — А вам припишут прошлые приколы.

— Не трусь, Принс! Рид хоть и строит из себя ищейку, но он до банальности глупый, — заверил Гевара.

К началу второго акта нашей операции мы подошли во всеоружии. Оставалось отыграть свою роль и не нарваться на неприятности. Гевара придерживал меня за локоть и вел точно к месту «Х». Когда он подал знак действовать, я опрокинул поднос со всем содержимым на вражеский столик и выглядел при этом более невинным, чем предполагалось по сценарию. Далее все было как в кино. Гарри Мэйс возмущенно спросил, не слепой ли я, и плеснул сладкой газировкой прямо мне в лицо. Я подобного поворота хоть и ожидал, но оказался совершенно к нему не готов. Я сымпровизировал — схватился за лицо и превратился в жертву. Затем в сторону врагов дважды возле моего уха полетело что-то потяжелее жидкости. Я слышал только глухие звуки от врезавшихся в тело предметов.

В какой-то момент все вышло из-под контроля и в столовой началась беготня. Возбужденные голоса превратились в крики, которые смешивались и становились частью общего хаоса. Решив, что надо как можно скорее уходить, Гевара потащил меня за руку. Мы пробирались через возбужденную толпу, и страх, что меня вот-вот настигнет враг, придавал еще больше сил. Весь адреналин, копившийся во мне на протяжении года, выплеснулся наружу.

В следующую минуту Гевара передал меня Ариадне и мы, как мне показалось, ринулись к выходу. Но после того, как мы несколько раз свернули в незнакомые мне тихие коридоры, я подумал, что вовсе заплутали в лабиринте. В конце концов мы с Ариадной оказались в подсобном помещении — невероятно узком, под ногами ведра и мягкая ткань наконечников швабр. Отдышавшись, Ариадна сказала, что нюх мистера Рида заточен исключительно на всякого рода проделки, поэтому нам следует на время затаится и ни в коем случае не попадаться ему на глаза.

В следующие две минуты я вслушивался в дыхательные ритмы Ариадны и наслаждался ее карамельным запахом, пока она не сказала:

— Говорят, что невозможно забыть чье-то лицо. Наш мозг запоминает всех, кого мы когда-то видели. Именно эти лица всплывают в снах. Человеческий разум не может сам придумать лицо, так что все, кто тебе когда-либо снился, встречались тебе в реальности.

— И как тогда быть с призраками Рида, которые атакуют меня во снах? — соврал я.

— Не может быть, — бросила она, не веря моим словам. — Я читала, что люди, утратившие зрение в сознательном возрасте, по их собственным рассказам, еще какое-то время видят сны «с картинками». Но по прошествии времени им на смену приходят звуки, запахи и осязательные ощущения.

— И как ты все это запоминаешь?

— Просто поначалу я не верила в твою незрячесть, читала много о слепоте, чтобы подловить тебя однажды.

— Ты слишком умная.

— А ты довольно впечатлительный.

— И любишь нагнать жути, — парировал я.

— Давай договоримся, что с этого дня Рид — милашка, — предложила Ариадна.

— Успокоила.

И мы рассмеялись, зная, что никогда бы в жизни не захотели оказаться с противным охранником наедине в подсобке.

И поверьте, я понятия не имел, почему она говорила мне это именно сейчас и почему эта мысль вообще посетила ее голову. В этом была вся Ариадна де ла Крус. Непредсказуемая, как морской ветер, и внезапная, как выстреливающая из густых туч молния.

И все было хорошо, пока не дернулась дверная ручка и не раздался тревожный скрип. Вскоре я почувствовал резкий тошнотворный запах, мгновенно окутавший меня.

— Ты реально слепой или только прикидываешься? — раздался ровный низкий голос, заставивший замереть мое сердце.

«Точно Око», — подумал я, и страх с небывалой силой сковал мое тело, а мозг резко перестал реагировать на происходящее. Все обернулось леденящим ужасом. От Ариадны я услышал только: «Бежим!».

Она схватила меня за руку, буквально врезалась в мистера Рида и понеслась, как сумасшедшая. По сравнению с ней навороченные болиды «Наскар» стартуют в разы медленней. Но грубая рука охранника точно вцепилась в мой ворот, и меня резко отбросило назад, разорвав нашу с Ариадной сцепку.

— Не так быстро!

— Отпустите его, — скомандовала Ариадна, но ничего из этого не вышло.

— Я давно за вами слежу, — хитро произнес он. — И более чем уверен, что вы двое и тот черноволосый мулат, устроивший дебош в столовой, в сговоре.

— Вы как всегда прошли мимо правильного ответа, — до последнего не признавалась Ариадна.

— Приберегите слова, вы еще успеете как следует выговориться в кабинете мистера Шелби.

Прозвучало это как обвинительный приговор, с которым придется смириться.

Перед входом в самое гнусное место во всей школе мы выстроились в узком проходе, как спартанский царь Леонид со своим войском в Фермопилах, и были готовы к нападкам врагов.

В исправительном кабинете пахло известью и плесенью. Все началось с того, что мистер Шелби в излюбленной доминирующей манере обратился ко мне:

— Вы живете в свободной стране, мистер Принс, но даже в самом наполненном свободой месте на свете есть правила, которым нужно следовать. Вы понимаете меня, мистер Принс?

— Да, сэр.

— Осознаете ли вы все последствия совершенных действий?

— Да, сэр.

И еще несколько вопросов, на которые, как проинструктировала Ариадна, лучше было покорно отвечать: «Да, сэр».

— Мы уже все выяснили. По словам нашего информатора, весь этот спектакль был заранее спланирован, — заявил голос победителя.

— При всем уважении, но вы не можете основывать свое решение лишь на свидетельских показаниях, — вставила Ариадна.

— Соглашусь, вы отлично подготовились. Ловко отключили камеры, но, благо, не все. И на одной из них отчетливо видно, как мистер Хагивара промышляет в охранном пункте.

— Этого все равно мало.

— Мы не в окружном суде, мисс де ла Крус, — пояснил мистер Шелби. — И если вы читали устав школы, то, наверняка, знаете, что двух свидетелей достаточно для того, чтобы выговор был законен.

— Оушен, черт бы его побрал, — вырвалось у Ариадны.

— Выбирайте выражения, мисс!

— Сами выбирайте! — не на шутку взбесилась Ариадна.

— Знаете, мисс де ла Крус, — присущим самому изощренному маньяку тоном произнес мистер Шелби, — я даже не буду отговаривать вас не совершать подобных вещей впредь. Напротив, буду несказанно рад, если вас отчислят из этого прекрасного места без права на возвращение.

Таких слов от мистера Шелби я не ожидал. И сначала даже не поверил своим ушам. Вся его доброта разом куда-то подевалась, оставив после себя только ядовитую желчь. Но самое неприятное поджидало на выходе из карательного кабинета — меня вызвали к директору, то есть к бабушке Линде, которая была прекрасно осведомлена о всех событиях, происходящих в ее учебном заведении.

Заходя в кабинет и усаживаясь в мягкое кожаное кресло, я ожидал, что на меня вот-вот обрушится ураган критики, но все сложилось куда прозаичнее. Бабушка заявила о неприемлемости подобного поведения и лишь хладнокровно добавила, что не сможет меня защитить, если я продолжу нарушать правила. Внутренне я радовался, что не пришлось смотреть ей в глаза.

— Я верила в лучшие качества Оушена, но, как оказалось, таких у него совсем не осталось, — злобно произнесла Ариадна, подкараулившая меня у выхода из школы.

— Оушен не может уйти безнаказанным, — загорелся местью я.

— Прости, Ной, но я больше не смогу принимать участие в наших операциях, — грустно произнесла Ариадна.

— В таком случае, мне придется составить тебе компанию, — подбодрил я, но кажется, это на нее совсем не подействовало.

— Спасибо, — едва слышно произнесла она.

— Шалость не удалась, — грустно подытожил я.

Ещё одно наказание, которое добавилось к выговору и уборке столовой — обязательное посещение курсов правильного поведения. Лекции, по заявлениям Ариадны, очень долгие и нудные.

— Интересно, что скажут дома? — спросил я себя.

— Не трусь, все будет нормально.

— Я не хотел вляпаться в неприятности, — признался я, усевшись в Лолу.

— Тебе не о чем переживать, хотя, о чем это я, ведь твоя бабушка меня недолюбливает и, вероятно, ограничит общение со мной.

— Но мне не десять лет, — возразил я. — Она не вправе мне что-либо запрещать.

— Это хорошо, что ты так думаешь, — призналась Ариадна.

— Правда?

— Определенно, Ной! Ведь ты сам пишешь сценарий своей жизни и выбираешь героев.

Каждый раз от ее слов в моей душе теплело. Я посчитал это хорошим знаком. Не знаю, был ли он судьбоносным, но, тем не менее, я не преуменьшал его важности.

Лола неспешно тронулась — за всю дорогу до дома Ариадна не совершила ни одного резкого маневра, ни разу не поспешила и не ругнулась на других водителей. В какой-то момент она заговорила:

— До сих пор не верится, что мы попались, и я повисла на волоске от исключения.

— А меня удивило, что Шелби не проявил к тебе ни капли снисхождения. Я думал, ты всем нравишься.

— Я пришла в этот мир не для того, чтобы каждому понравиться.

— Или грубить, — заметил я.

— Прости, иногда я бываю последней стервой, но это только от того, что я простая девушка, созданная из кривого ребра. И, кстати, спасибо, что терпишь.

Мы некоторое время молчали, пока Ариадна не продолжила:

— Знаешь, Ной, Флорида нещадно изрешечена озерами, которые делают её невероятно красивой. Но я думаю, однажды все эти водоемы соединятся и с легкостью превратятся в одно большое море, которое накроет этот райский полуостров. То же самое будет с моей внешностью. Рано или поздно кожа покроется морщинами и обвиснет. И умники вокруг твердят, будто бы жить надо одним моментом, не заглядывая в будущее, но я не хочу быть заложницей своей красоты. Я чувствую, что во мне есть нечто большее, чем телесная привлекательность.

Ариадна тяжело вздохнула, будто бы делала это в последний раз, и произнесла:

— Мне бы хотелось, чтобы ты видел меня настоящей.

— А мне, чтобы ты перестала играть со мной.

— Понимаешь, Ной. — Я представил, как она посмотрела своими янтарными глазами, а ее ресницы успели несколько раз порхнуть. — С мальчиками дружить классно, но терять их потом очень больно, потому что рано или поздно они все портят. Поэтому я до сих пор одна и, наверное, самое близкое, что у меня есть — это моя мама, друзья и книги.

— То есть, если сейчас я все испорчу, то ты будешь всю ночь рыдать в подушку и убиваться из-за этого?

Она улыбнулась и произнесла:

— Все тебе скажи.

Она слегка коснулась моего носа своим длиннющим пальцем, словно пыталась нажать на кнопку. Я поморщился.

Последнее, что Ариадна произнесла в тот вечер:

— Мне жаль, что все так случилось.

Глава 11

На следующий день, одолжив машину у бабушки, мама везла меня в школу. Вивиан молчала, заставляя прочувствовать всю тяжесть повисшего безмолвия. Я догадывался, что мама сейчас сидит с напряженным лицом. Думаю, подобную тактику использует большинство родителей на свете. И это правда действовало. Во всяком случае, на меня точно. Единственное, что хоть немного доставляло радость — я не видел «взгляда феникса». Когда случалось, что кто-то провинится перед Вивиан, зелень в ее глазах вспыхивала, приобретая огненные оттенки, наполненные жестокостью и безрассудством. Вместе с тем, я прекрасно осознавал, что в глубине души мама вовсе на меня не злится, потому что сама когда-то была подростком, пусть и не таким трудным, как я.

Мы расстались, не проронив ни слова, так что продолжавшаяся со вчерашнего дня тишина позволила мне четко осознать всю серьезность допущенной ошибки. Я вылез из машины, тихонько хлопнул дверью и быстро зашагал, стараясь выкинуть из головы тяжелые мысли. На улице прохладной стеной хлестал густой тропический ливень, который я пытался вообразить снегом. Вот только вся разница была в том, что, в отличие от молчаливых искрящихся в свете кристалликов, потрескивающие капли дождя старательно заглушали мое собственное эхо.

В такие моменты, когда эхолокация не срабатывала, на помощь приходили воспоминания. Я мысленно включал свою воображаемую трехмерную карту и по памяти отыскивал на ней нужные объекты. Налетевший ветер сбивал меня с пути, но не с такой силой, чтобы это заставило меня свернуть. Я шел к главному входу, сдвинув брови так сильно, что, скорее всего, выглядел как устремившийся к добыче ястреб.

— Даже погода недовольна тем, что нас заставили убираться в школе, — удивленно произнесла Ариадна, когда я показался в столовой.

— Наверное, это знак, — заметил я, медленно приближаясь к ней.

Теперь, прищелкивая языком в закрытом пространстве, я с легкостью улавливал возвращавшийся ко мне звук.

— Представляешь, Гевара всю неделю будет мыть посуду и ничуточки этим не расстроен. Так что мы с тобой легко отделались.

Ее голос звонко разлетался по помещению, смешивался с хлюпающим звуком, возникавшим от погружения швабры в ведро с водой, а затем растворялся в воздухе, словно птица на горизонте.

— Не сказал бы, что сдерживать натиск домашних проще простого. Мама из роли надзирателя теперь месяц выходить не будет. Это хорошо, что я не могу видеть ее давящего взгляда, а то было бы куда хуже.

Такова школа воспитания Вивиан — если преступил черту, то будь готов держать удар. Мне, как единственному и любимому сыну, приходилось нелегко, когда в течение нескольких дней между мной и мамой образовывалась безмолвная пропасть. Исключение составляли только сухие фразы вроде: «Вставай, пора в школу», «Завтрак, обед, ужин подан», «Ты опаздываешь на автобус».

— Не повезло, — проговорила Ариадна. — К моим косякам мама уже давно привыкла. Когда что-то подобное случается, она лишь говорит, что я выбираю свое будущее и я же за него в ответе. И знаешь, это ее наигранное безразличие поразительно на меня влияет. Я теперь более сдержана в своих действиях, хоть иногда и хочется оторваться по полной.

— Повезло с предками, — сказал я, позабыв про то, что Ариадна живет без отца.

— Я бы так не сказала, — сухо ответила она. — Но если меня спросят, хотела бы я тех же самых родителей в следующей жизни, то, без сомнения, ответ будет утвердительным. И я даже не знаю, почему. Наверное, потому что доверяю выбору, сделанному свыше, ведь, насколько мне известно, родителей не выбирают.

Раз за разом громовые раскаты за стенами школы заставляли мое тело вздрагивать, а барабанные перепонки — испытывать перенапряжение. Казалось, где-то там в поднебесье шел ожесточенный бой.

— Уши звенят от этого грома, — пожаловался я, пытаясь как можно быстрее сменить тему разговора, чтобы ненароком не ввести Ариадну в транс воспоминаний об отце.

— Ну, тогда попроси его слегка убавить звук.

Было странно, что ее слова родили во мне идею буквально пойти на улицу и устроить открытый диалог с непогодой. Хотя, быть может, я просто хотел выглядеть смелым в глазах Ариадны.

— Ты куда? Боже, Ной, ты с ума сошел!? Молния шутить с тобой не станет, — занервничала Ариадна, когда я направился к выходу.

— А кто сказал, что я с ней шучу? — самонадеянно произнес я.

— Ради Бога, возвращайся под навес. — Голос Аридны словно преследовал меня по пятам, пока я не оказался в школьном дворе.

— Если я тебе так дорог, верни меня, — прокричал я сквозь весь шум, возникший из-за штормового ветра, который заставлял шуршать листву, и бьющихся о землю увесистых капель дождя.

— Хватит строить из себя героя!

Ариадна слегка распсиховалась, но я продолжил перекрикивать ливень:

— Посмотрим, насколько я для тебя важен.

Я представлял, как молнии одна за другой дружелюбно вылетают и скрещиваются над моей головой. Дождь лил так, как будто на небе только что прорвало водонапорную башню. Поначалу ощущения неприятные, а потом ты просто стараешься радоваться, что стоишь под ливнем, попадания под который большинство людей на планете почему-то избегает.

— Ной Принс, ты полный дурак, — крикнула Ариадна, а еще через несколько секунд она вцепилась в мою руку и потянула ко входу, не дав мне толком насладится прохладой и тропической свежестью. И я не противился. Наверное, когда девчонка проявляет о тебе заботу и силой тащит тебя из-под бушующей грозы, это многое значит.

— Вот видишь…

— Дурак! Ты простудишься!

— Ари.

Я впервые назвал ее неполным именем. Странно, ведь это произошло на подсознательном уровне. Я тут же вспомнил про поиск знаков. Расшифровывать сигналы собственного мозга — задача не из простых, но главное, что я отчетливо один из них уловил. И сейчас, чтобы не спугнуть его проявления, я вынырнул из мысленного процесса и вернулся в реальность.

— Ненормальный!

— Ари! — повторил я.

— Зачем тебе голова?

— Ариадна! — Я повысил тон, пытаясь до нее докричаться.

— Что тебе?

— Кажется, ты меня любишь!

По правде говоря, я вовсе не намеревался этого говорить, но кто-то другой, ловко управлявший моими чувствами, вывел сокровенную мысль из глубины души. И еще этот «кто-то» утаил, что сам по уши влюблен. Чувство, которое пробуждало жажду радовать Ариадну и заботиться о ней до конца моих дней, принесло, как волной.

— Не больше, чем карамельное мороженое.

А любила она его очень сильно.

— Большего и не надо!

— Это была шутка, — сухо произнесла Ариадна и уже в который раз повторила: — Я никого не люблю!

«Но ведь чем больше отрицаешь какое-то явление, тем оно становится для тебя реальнее», — подумал я и мысленно обрадовался. Я заметил, что рядом с Ариадной мои знаки проявляются ярче, хотя человеческий мозг может много чего выдумать.

Мы вошли в школу, дверь закрылась и шум с улицы стал глуше — более приятным и не столь возбуждающим мою нервную систему. Только оказавшись внутри, я почувствовал, как мое тело дрожит, пытаясь согреться. Я вытер капли со лба, зачесал промокшие волосы на сторону и уже мечтал перемотать время на тот момент, когда моя одежда высохнет.

— Мне не интересна причина, по которой ты вышел на улицу, но не обязательно слушаться девчонку, — заявила Ариадна, когда мы вновь оказались в столовой.

— Не совсем понял, — смутился я, вдыхая острый запах, исходивший от мыльного раствора.

— Если хочешь что-то сделать, то делай, а не дожидайся выстрела стартового пистолета.

Ариадна говорила это с явным оттенком грубости, словно такие поступки, как мой, ее порядком раздражали.

— Знаешь, за день до того, как попасть во Флориду, я воображал, как однажды буду стоять под жарким тропическим ливнем и наслаждаться. Спасибо, что испортила момент!

— Ну, прости, что помогла упустить тебе прекрасную возможность навсегда остаться жареным буррито.

— Умереть от молнии — давно преодоленный страх, — парировал я.

— Нашелся мне тут рыцарь без страха и упрека, — недовольно проговорила Ариадна.

Вся эпичность момента вдруг сошла на нет, и я не придумал ничего лучше, чем взяться за уборку. Ариадна дала мне в руки швабру, повела в дальнюю часть столовой и попросила, чтобы я шел строго назад. Крепко схватив шершавый наконечник палки и протирая пол вправо и влево, медленно, но верно я приближался к ее голосу.

Подойдя вплотную к Ариадне, я нащупал ведро, смочил швабру в напененной воде и представил, как поверхность мыльных пузырей мерцает всеми цветами радуги. Почему так происходило, я не знал, да и не хотел знать. Это как по-настоящему любить — не знаешь, за что именно, но почему-то любишь. Можно долго говорить о красивых глазах, улыбке, волосах или о доброте и уме, но ведь никогда не найдешь настоящую причину. Ты не можешь осознать любовь, как какую-нибудь вещь, которой придаешь мысленный образ. Ты просто испытываешь и навсегда запоминаешь это чувство.

Когда дождевая музыка, разбавлявшая наше молчание, порядком надоела, Ариадна спросила:

— Чего притих?

— Да так, не хочу кое-кого раздражать, — намекнул я.

— Прости, что наговорила ерунды. Я много чего болтаю, и не всегда по делу. И вообще, ты не обязан слушать мои бредни.

— Ничего страшного, ведь я всего лишь аппарат, который только и создан, чтобы впитывать подобную «ерунду».

— А ты умеешь быть противным, — заметила Ариадна. — Даже не ожидала.

— Ну, теперь будешь знать, что во мне есть скрытые таланты.

— Ага, впечатляет, — снисходительно выдохнула она.

А потом, примерно через минуту, будто бы переменилась, произнесла:

— Понимаешь, что-то внутри сидит и пытается меня уничтожить. Раз за разом мои собственные мысли предлагают мне сорваться. Наверное, от этого я иногда бываю резкой и раздражительной.

— С этим определенно надо бороться, — попытался понять я и перестать вредничать.

— Я не какая-нибудь там заносчивая девчонка. Это так, чтобы ты плохо не думал, — тоскливо проговорила Ариадна. — Просто иногда я чувствую себя извергающимся вулканом, который никому не хочет навредить, но, тем не менее, часто досаждает. Лава выходит из горла, потому что ей больше некуда деваться. Точка пика достигнута и, чтобы хоть как-то прийти в нормальное состояние, приходится избавляться от лишней магмы.

— Наверное, есть что-то, вызывающее этот всплеск, — заметил я. — Ничто не случается просто так. Ты сама об этом говорила, помнишь?

— Причины всегда есть, — грустно призналась Ариадна, не сказав привычного «знаю». — И хуже всего, они почти всегда одинаковые. Ох, если бы я только могла избавиться от них…

Голос Ариадны раз за разом вздрагивал, будто бы намекал, что еще несколько слов или предложений, и глаза прольют слезный дождь.

— Если чувствуешь, что горишь, просто охладись, — посоветовал я, хотя советчик из меня был никакой.

— Чем тушить гневный пожар, если воды совсем не осталось?

Я не нашел ничего умнее, чем сказать, что лучшая терапия — это окружать себя любимыми.

— Да, люди находят успокоение друг в друге, но никто не поймет твою боль, как и ты не сможешь понять чужую. Ты пытаешься сравнить свою грусть с чужой, но у каждого она своя.

Я промолчал, потому что объяснять что-то Ариадне в таком ее состоянии — гиблое дело.

Она продолжила:

— Я как телевизор, который разбит, но все еще работает. Как чертово радио, которое шумит в попытках схватится за волну, но так ее и не находит.

Я вдруг почувствовал, что она вот-вот разрыдается, как маленький ребенок. Но она продолжала говорить сквозь ком в горле, а я — слушать с глупым видом.

— Ты хоть понимаешь меня?

— Пытаюсь.

— Когда-нибудь с тобой случиться что-то, что заставит тебя понять.

Со мной уже случилось. Но я все равно не понимал Ариадну, потому что твердо был убежден, что это просто невозможно сделать, не став Ариадной де ла Крус.

В свою защиту я сказал:

— Внутри каждого человека есть тот, кого ты не знаешь. И наверняка тебе нет дела до того, что я пережил. Все только и могут, что сочувствовать и говорить, как им жаль, но лишь единицы по-настоящему знают, каково это — ничего не видеть.

— Я бы могла упрекнуть, что ты жалуешься на трудности и что сталь закаляется только в буйном огне. Но я и сама иногда до невозможности слабая. И да, Ной, мне не понять тебя, пока не потеряю зрения или не попробую хотя бы денек поносить на глазах плотную светонепроницаемую повязку.

Я больше ничего не произнес. Только лишь слушал, как непрекращающийся тропический ливень пытался прорвать все существующие в округе дамбы, и думал, что очень печально, когда актеры в пьесе играют не по твоему сценарию.

— Жалеешь, что все так вышло и что мы с тобой здесь вот теперь сидим? — грустно произнесла Ариадна, когда наша уборка подходила к концу.

— Сама как думаешь?

Конечно, Ариадна была сообразительной и при любых других обстоятельствах заранее знала бы ответ, но только не во время помутнений рассудка или чрезмерной экспрессивности, которая, по всей вероятности, ею сейчас овладела.

— Кажется, я сейчас совсем не думаю. Вот поэтому и спрашиваю.

— Не жалею, — сухо ответил я, но ни на йоту не был уверен в сказанном.

— Говоришь как-то бездушно сегодня. Что с тобой?

— Меньше получаса назад я стоял под дождем, пытаясь ощутить что-то необыкновенное и, если ты заметила, кое-что говорил.

— Прости, но это не те слова, которые я готова сейчас услышать.

— Ну, извини, других не знаю, — язвительно произнес я.

— Боже, Ной, когда ты успел стать таким занудой?

— Сам не пойму, — бросил я в ответ.

— Нам срочно нужен врач, который поставит тебе правильный диагноз и сможет вылечить.

Я промолчал, чтобы не наговорить лишнего. А наговорить я много чего хотел. Почему она ведет себя хуже, чем бездушно? Зачем делает вид, будто мы разыгрываем драму, словно это не жизнь, а какой-то спектакль, где все понарошку? И сколько времени она будет продолжать пытать меня своим притягательным присутствием?

— Знаешь, Ной, — продолжила Ариадна, словно хотела вытрясти из меня хоть какие-нибудь слова.

— Знаю, — спародировал я.

— Встретились однажды Любовь и Дружба. Любовь спросила: «Зачем ты на Земле, когда есть я?» А Дружба ответила: «Чтобы дарить улыбки там, где ты оставляешь слезы».

— Достойный ответ, но не тот, который я готов сейчас услышать, — с наигранной грустью прокомментировал я, потому что внутри гневно пылал.

Ариадна только прищелкнула языком, оставив меня наедине с лезущими в голову мыслями.

Глава 12

После акта возмездия прошла почти неделя. В школе мы часто пересекались с Ариадной, но она отчего-то в последнее время не баловала меня разговорами. Лишь обмолвилась, что ей понадобится моя помощь с уборкой гаража. Я сказал, что с радостью бы принял предложение, если бы не находился под домашним арестом.

На выходных от Ариадны пришло нежданное сообщение: Привет. Ну что там? Какой прогноз погоды? Предки все еще дуются?

Когда-то я посчитал, что кнопочный телефон для слепого — слишком примитивно, и поэтому у меня появился смартфон. Сделать такой выбор меня заставило непреодолимое желание быть нормальным подростком. Я взял плоский прямоугольник экраном вниз, обхватил его руками с двух сторон, как джойстик, и начал быстро стучать пальцами по выведенной на экране клавиатуре Брайля: Буря вроде бы стихла, но трудно устранить последствия в кратчайшие сроки.

Она: Паршиво.

Я: Это мягко сказано.

Она: Тебя не выпускают?

Я: Не знаю, я даже спрашивать боюсь.

Она: А ты не бойся!

Я: К чему клонишь?

Она: Я готова заехать и вытащить тебя из-под домашнего гнета, но без твоей помощи не обойтись.

Я: Мысль хорошая, но не уверен, что прокатит. Но так как надежда умирает последней, я все-таки спрошу. Чем могу подсобить?

Она: Просто придумай что-нибудь.

Я: Спасибо за гениальную мысль (недовольный смайл). И что я им скажу?

Она: Не знаю, Ной, я не могу за тебя думать.

Я: Ладно, есть одна идейка.

Мне не пришло в голову ничего лучше, чем соврать Вивиан, что сегодня очередной день отработки у мистера Шелби и если я не явлюсь вовремя, меня аккуратно нашинкуют и положат на витрину школьной столовой вместо морковных палочек.

Я: Подъезжай к школе, но не светись на парковке. Мама видела твою машину. Когда все стихнет, я дам знать.

Она: Хорошо.

Попрощавшись с мамой на школьной парковке, я уверенно шел к главному входу, лишая основания все подозрения. Я знал, что врать нехорошо и подобные шалости обязательно выходят боком, но не мог устоять перед возможностью провести время с Ариадной. Удостоверившись, что я приблизился к зданию, Вивиан уехала — я услышал шуршание шин тронувшейся машины.

Преодолев дверной проем, я неожиданно получил тычок в мягкий бок.

— Бу! — Ариадна имитировала голос из ужастиков.

— Не испугала, — соврал я, потому что слегка дернулся и учащенно задышал.

— Я и не пыталась, — бросила она, а потом как ненормальная сорвалась с криком «Лучше найди меня! Это твой единственный шанс сесть в машину».

Я бы точно подумал, что она сбежала из психиатрической лечебницы, если бы не эта врожденная болтливость.

В поисках Ариадны я шел против ветра, точно охотник, приближающийся к своей жертве — шорох шагов в таких условиях едва слышен.

— Где твоя хваленая эхолокация? — доносился голос из-за угла здания. — Ты же говорил, что умеешь видеть в темноте.

Вытянув вперед руку, я шел на звук и на сладкий запах восточных пряностей, пока не уткнулся в хрупкое плечо Ариадны.

— Поздравляю, вот ваш билет, — сказала она голосом стюардессы и помогла нащупать ручку пассажирской двери.

Приспустив стекло, я вдыхал ароматы просыпающихся от зимней спячки цветов и растений и внимательно прислушивался к звукам окружающего мира. Самым знакомым среди всего музыкального ансамбля был голос Ариадны — жизнерадостный и счастливый.

Примерно через пятнадцать минут мы оказались возле ее дома. Ариадна решила, что зайти лучше через гараж, чтобы лишний раз не появляться на глаза матери из-за случившегося в школе.

— Заходи, Ной, книги слева, мороженое справа, меня не тревожить глупыми вопросами ближайшие четыре с четвертью минуты, — выпалила она прежде, чем я успел что-то сказать и задать хотя бы один вопрос.

После небольшой паузы она добавила:

— И если вдруг в твою милую голову прокрадется хоть одна действительно стоящая идея, затрагивающая мироздание, жизнь или смерть, любовь или страдания, то постарайся ее хорошенько запомнить, чтобы мы смогли это обсудить.

Мне оставалось лишь следовать услышанным инструкциям.

В ее комнате как и прежде пахло книгами. Где-то в стороне раздавался звук трескающегося дерева. Позже Ариадна сказала, что это электрический камин. У нас в Сиэтле тоже был, только настоящий.

Когда время невнятной паузы по моим расчетам подошло к концу, я спросил:

— Когда приступим к уборке гаража?

— Если честно, я позвала тебя, потому что мне сейчас плохо, — призналась Ариадна. — Просто сегодня ты единственный, с кем я хочу поговорить.

— И с чем же связан твой недуг? — поинтересовался я, не обращая внимания на то, что, кажется, обрел новую (не ту, которую желал) роль в жизни Ариадны.

Я не собирался стать бумажной салфеткой, в которую высмаркиваются, а потом выкидывают. Но в таких ситуациях ты, словно врач, давший клятву Гиппократа, — никак не можешь отказать в помощи умирающему пациенту. Поэтому с ненаигранным вниманием я принялся выслушивать Ариадну.

— Папа утром звонил, — грустно произнесла она, сходу приготовив меня к тяжелой беседе.

— Ты с ним разговаривала? — обрадовался я. Но, как выяснилось, ненадолго.

— Нет, только ухо держала с обратной стороны телефона и слушала, о чем он болтает с мамой.

— Раз звонит, значит, ему неспокойно, — предположил я. — Возможно, причина кроется в тебе.

— Знаю. Он про меня спрашивал, хотел услышать мой голос, но я струсила, и теперь приходится страдать, — грустно сказала Ариадна и через мгновение добавила: — Ты что-нибудь узнал о великой любви и милосердии? Может быть, мать Тереза ошибалась?

— Думаю, надо просто взять трубку и для начала хотя бы помолчать.

— Поезд уехал. Папа редко звонит.

— А что мешает позвонить самой?

— Гордость, дурацкий характер и, кажется, врожденная неспособность прощать.

При всей разумности и гуманности Ариадны я совершенно не понимал, почему ей так сложно поговорить с почти самым близким человеком на свете.

— Могу помочь переступить через себя.

— Как?

— Просто скажи мне его номер.

— Нет.

— Тогда я попрошу его у твоей мамы. Даже она с ним говорит.

— А ты не сравнивай.

— Поверь, твоя мать испытывает куда больше боли, чем ты.

Ариадна промолчала, а я продолжил:

— Ты потеряла только папу, а она мужа и отца ее ребенка. И это довольно серьезный повод для беспокойства за твое будущее. Ты ведь сама говорила, что жизнь без отца — смертная скука.

Я прекрасно знал, о чем говорю, потому что испытывал это на своей собственной шкуре. Хоть я и слепой, но вижу, как мама из кожи вон лезет, лишь бы ее дорогой сын не чувствовал себя разбитым.

— Без отца я как пазл, в котором не хватает ключевого фрагмента. Каждый день я чувствую, как мои мечты и любовь к жизни медленно тонут, словно прекрасная Венеция, которую затопит через много лет.

Она сделала многозначительную паузу и трагично произнесла:

— А может я и есть Венеция?

— Ну, хватит, — понимающе произнес я. — Ты так себя в яму заведешь.

Но Ариадна меня как будто не слышала:

— Часто спрашиваю себя, могу ли я не страдать, но так и не нахожу ответа. Я хочу сама от себя убежать, но для этого нужно покончить с жизнью.

— Тебе надо успокоиться. И вообще, лучше не впускать в свою голову такие мысли, — убедительным тоном произнес я, будто бы являлся сотрудником специального реабилитационно-психиатрического центра по работе с несовершеннолетними.

— Если вдруг случится так, что я исчезну, ты станешь меня искать?

— Во всяком случае, буду спрашивать про тебя, — проговорил я.

Ариадна на секунду умолкла, а затем спросила:

— Слышал, в школе умерла одна девочка?

— Ага, — кивнул я.

— Она ходила со мной на кружок фотографии. Мы были с ней не особо близки, но это и не важно. Просто я видела ее несколько раз в неделю, но когда сказали, что Меган Броуди с нами больше нет, я почему-то не смогла заплакать. В ту же секунду я представила, если что-то случиться с папой и я об этом узнаю, то, вероятно, непременно разлечусь на мелкие осколки.

— Как это объяснишь? Папу, которого давно нет рядом, я люблю. А того, кого часто вижу — нет. Это убивает меня, понимаешь? Я не могу отказаться от любви к отцу, как бы сильно этого не хотела. Он все еще там, в сердце. А все потому, что когда-то в детстве завоевал его, став тем самым принцем на белом коне, которого ждет почти каждая принцесса. Иногда я хочу сама позвонить ему или взять трубку, когда он разговаривает с мамой, но не могу перебороть себя. Я боюсь расплакаться, потому что сильно нуждаюсь в нем, потому что без него мне приходится быть сильной, а я не хочу быть такой. Мне хочется тихо плакать, и я точно знаю, что это будет больно. Очень. Но потом ведь отпустит? И все наладится? А пролитые слезы окажутся слезами счастья?

— Единственный выход — отключить свой разум и обнять отца. А там все срастется, — посоветовал я. — Это как с пластырем. В один момент его нужно просто сорвать. Сначала бывает больно, но потом наступает непонятное мазохистское наслаждение.

— Может быть, — хмыкая носом, проговорила Ариадна.

Я промолчал, потому что было трудно разобраться с мыслями. Какое-то время мы сидели в полной тишине, пока Ариадна не сказала:

— Знаешь, я почти разуверилась, что смогу найти путь к великой любви и милосердию. Страдания не приносят мне ровным счетом ничего, кроме боли, — безнадежно проговорила она. — Да и ты не помогаешь мне с поисками.

— Иногда кажется, что я и сам не понимаю, по какой дороге шагаю и куда она ведет, — признался я.

— Никто не понимает, и почему-то каждый человек уверен, что он больше, чем просто кучка желаний, — заметила Ариадна. — Но все мы не больше чем океан разбитых сердец и бумажных комочков разноцветной боли.

— По-моему великая любовь и милосердие требуют не менее великих страданий, — возвращаясь к теме, сказал я.

— Весь вопрос в том, готовы ли мы их вынести? Неужели, чтобы стать счастливой, нужно обязательно сломаться, а потом тратить энергию на восстановление?

Я сразу вспомнил об отце. Он ведь лично поучаствовал в распаде нашей семьи. Но не уверен, что Вивиан позволит ему так просто все вернуть.

— Двигатель у машины со временем устает, и потому ломается, чтобы его починили и он стал лучшей версией себя, — добавил я. — Так папа говорил, когда я проходил с ним домашние курсы по автомеханике.

— Хорошая метафора. Мать Тереза, если бы была механиком, непременно бы оценила.

Когда депрессивное настроение в комнате превысило тревожный максимум, Ариадна предложила посидеть на солнышке — и мы вышли на задний двор.

— Чувствуешь? — таинственно произнесла она, помогая мне усесться на деревянную скамью.

— Да, — ответил я, ощущая, как последние лучи закатного солнца ласково греют мои щеки, и представляя, как окутывается сиянием лицо Ариадны.

— Мы с папой были своего рода охотниками за закатами. Это он научил меня замечать предсумеречную красоту. Помнишь мой проект? Для меня он больше чем просто домашнее задание. Я посвятила его отцу. Сумма закатов на этих фотографиях, как частица надежды на то, что жизнь наладится. Однажды этим я смогу показать ему все, что сейчас испытываю.

Я лишь твердо убедился, что глубоко внутри себя Ариадна страстно желала семейного воссоединения, но незаживающая рана в ее сердце отчаянно этому препятствовала.

— Как думаешь, зачем миру нужны птицы? — спросила Ариадна, вероятно, провожая одну из них взглядом.

— Чтобы однажды кто-то по фамилии Райт изобрел самолет, — недолго думая, ответил я.

— Неожиданно, — с игривым удивлением сказала она. — Но вот самолет только летает, а птички еще и поют.

— Из тебя вышел бы отличный философ, — с наигранным восторгом добавил я.

— Нет. Философы думают, что они умные. — Мне показалось, что Ариадна поморщилась.

— Так и есть, — подтвердил я, но тут же засомневался в своем утверждении.

— Для своего времени может и да, — произнесла она. — Но мир меняется. Люди стали испытывать куда больше боли, чем раньше.

— А как же те, кто находился в рабстве? — спросил я.

— Лучше быть рабом физически, чем морально, — ответила Ариадна.

Удивительно, что почти на любой вопрос в этом мире у нее находился ответ.

— Спорное суждение.

И тут Ариадна словесной лавиной обрушилась на меня. Лавиной, которая только ждала самого крохотного подземного толчка, достаточного для того, чтобы скатиться.

— Посмотри на себя, Ной! Ты за всю жизнь ни разу не опоздал на урок! Думаешь, ты самостоятельно решаешь что-то в своей жизни? Это ощущение ложной свободы, которая безжалостно правит миром! Навязанное кем-то расписание решает, когда и куда ты пойдешь! Сегодня даже гадать не нужно, чтобы что-то узнать про человека.

— Ну-у, можно перейти на домашнее обучение, — сумничал я. — Но так мы никогда бы не познакомились.

На некоторое время она ушла в раздумья, а затем сказала:

— Допустим, ты сейчас прав! Но к черту такую жизнь, когда не можешь поехать туда, куда просит твое сердце. Когда между тобой и мечтой непреодолимая граница. Когда ветер, неукоснительно следуя закону подлости, хлещет тебе в лицо и сбивает с намеченного пути.

— О чем мечтаешь?

— А чего ты так мною интересуешься? — резко спросила Ариадна.

«Ты мне нравишься», — ответил я про себя.

— Чего притих? Язык проглотил?

«Я бы громко прокричал, как влюбился, но боюсь, что, признавшись открыто, испорчу все и не смогу быть рядом с тобой», — снова проговорил про себя я.

— Ну ладно, молчи себе на здоровье, — бросила она.

Через какое-то время Ариадна сказала, что долго сидеть на солнце вредно для кожи, и мы вернулись в ее прохладную комнату. Я почему-то решил, что должен признаться ей.

— Ари!

— Чего тебе? — неодобрительно ответила она.

— Ты когда-нибудь любила?

— Знаешь, если бы мы сейчас ехали в машине, я бы сделала радио громче.

— Знаю, — повторил я любимое слово Ариадны.

— Не знаешь, — передразнила она.

— Так ты когда-нибудь любила?

— Любовь — это химия, а с химией у меня всегда были проблемы. А еще любовь не приносит ничего, кроме страданий, Ной. Я много раз видела такое.

— Ты говорила, что страдания — это как раз таки путь к ней.

— Хм, я бы хотела испытать то же притяжение, что возникает между молекулами магнита и железа, — загадочно произнесла Ариадна. — Но не думаю, что такое возможно. Магнит навсегда притягивает. А в реальности многие люди разбегаются при первых же трудностях.

— А тебе когда-нибудь признавались в любви?

— Много раз. И все потерпели крушение, — твердо произнесла она. — Тебе-то какое до этого дело?

— Не знаю, просто интересно кое-что узнать.

— Ну и что же? — Она вдруг взвинтила темп, будто бы готовилась встретить мои слова со страшной агрессией.

— Ты заинтересовалась мной, только чтобы загладить вину перед мистером Шелби?

Я замер в нерешительности.

— Да… поэтому…, — со скрытым волнением произнесла Ариадна. — Зачем еще?

— Да я… просто думал, что… — Слова давались мне тяжело.

— Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею, — перебила она, будто бы боялась услышать мое признание. — Знаешь, а ведь Шекспир был неимоверно прав, когда говорил это.

Не знаю, к чему она это вдруг вспомнила, но я был с этим полностью согласен. Иногда мне казалось, что Ариадне нравится жить в своей собственной голове и не вносить за это арендную плату.

Я промолчал, не зная, что сказать.

— У тебя есть одно большое преимущество по сравнению с другими. Ты знакомишься с миром людей, не облеченным в телесную форму. С материей, не имеющей границ. Твое восприятие куда более тонкое, чем, например, мое.

— Душа, — вырвалось у меня, как у какого-нибудь первоклассника, с нетерпением жаждущего ответить на вопрос учителя.

— Знаю, ты бы и без моих слов почуял дух Гевары, пытающийся скрыть свою материальную бедность и казаться интереснее, чем он есть на самом деле. Меня волнует, какой меня видишь ты. Что чувствуешь? Холод или тепло? А может быть, пустоту или, наоборот, сложный клубок, который распутать невозможно?

— Ну, я представляю, что ты вся прозрачная, будто бы из одного света состоишь, но волосы… Только они естественные, черные, как ты и говорила.

— В этом-то вся проблема, — грустно выдохнула Ариадна. — Зря я тебе это тогда сказала. Такой эксперимент сорвался. Только подумать, все вокруг видят только мою оболочку, а тебе доступно нечто большее. Тебе вообще крупно повезло, что я такая смелая с тобой.

— Я думал, что вы с Геварой болтаете примерно о том же.

— Господи, Ной, с ним мы в основном прикалываемся и редко когда грустим, — радостно произнесла Ариадна, а потом грустно добавила: — Но все же приступы горечи иногда случаются, и поэтому Гевара знает обо мне чуть больше, чем другие.

— А что знаю я?

— Мне тоже интересно, что знает обо мне Ной Принс, который в жизни меня не видел. Который следует за моими предложениями, следит за каждой запятой, точкой и тире в моих рассказах. Знаешь, голос — это вообще что-то необычное… Когда двое влюбленных, разделенные странами или целыми континентами, разговаривают по телефону, происходит чудо, которое они сами не осознают. Разговор по душам, слыхал о таком?

— Это то, что мы сейчас с тобой практикуем, — подметил я.

— Именно, но не совсем так, потому что один из нас играет не по правилам. Ведь я тебя вижу.

— Может, тогда просто закроешь глаза и будешь, как я?

— Господи, ты — гений! Как же я сразу не додумалась.

— Это ты так шутишь сейчас? — подозрительно спросил я, ожидая очередного подкола от Ариадны.

— Нет, конечно. Просто в моей голове столько сложных мыслей, что иногда очевидные совсем исчезают из виду. Итак, теперь я тоже ничего не вижу, но нужно время, чтобы организм перестроился и перенаправил восприятие на слух и обоняние. Надо выключить свет, так будет лучше.

Комната погрузилась в тишину. Не знаю, слышала ли Ариадна тиканье часов или едва слышный шум гуляющего за окном ветра, но было невозможно не услышать мое участившееся сердцебиение.

— Долго мы так будем сидеть?

— Тсс, — прошипела она, как кобра. — Мне нужно настроить восприятие.

Говорила она так, будто бы настраивала его собственноручно с помощью простых бытовых инструментов. Я, как обычно, послушался и стал ждать, пока ее не прорвет.

Примерно за двадцать минут я успел тщательно изучить дыхательные ритмы Ариадны. Ученые-медики говорят, что в первые несколько месяцев после рождения ребенок подбирает себе оптимальную технику дыхания, свой высокоточный ритм, который легкие будут отбивать на протяжении всей жизни. Ритм, который будет определять расположение верхних и нижних точек на электрокардиограмме. Вот и Ариадна сейчас, как новорожденный, использовала разные дыхательные схемы. То учащенно с быстрыми переходами от вдоха к выдоху, то совсем плавно, словно дрейфующий в волнах Атлантики лайнер.

Если начистоту, то у меня не было единого представления об Ариадне де ла Крус. Каждый раз, когда я думал, что пазл складывается, всегда появлялась недостающая его часть. И если посмотреть на каждую частицу в отдельности, то кажется, будто бы они совсем из разных картин. Но если собрать воедино, получается нечто, не поддающееся представлению. На моей карте восприятия у Ариадны де ла Крус всегда появлялись новые и новые булавки. В одном я был убежден точно: мне нравилось то, что я не видел, но ощущал.

— Что сейчас обо мне думаешь? — тихо произнес я.

— Иногда я думаю, это хорошо, что ты не видишь меня снаружи. А то бы никогда не почувствовал, кто я на самом деле. Я вообще считаю, если бы люди не могли видеть друг друга, а лишь чувствовать, мир был бы куда более честным и справедливым.

— Ты можешь быть сейчас со мной честной?

— Ладно, — серьезным тоном сказала она. — Я знала, что рано или поздно до этого дойдет и придется во всем этом разбираться. У нас с тобой все как у Ремарка в «Триумфальной арке», если ты, конечно, читал его. Ты признаешься мне в любви, а я почему-то ее избегаю.

— Я не признавался.

«Не успел», — произнес я мысленно.

— Чушь собачья, — бросила Ариадна. — И знаешь, что здесь самое трагичное? Если я не буду любить тебя, ты пропадешь… Вот я и в замешательстве, потому что не знаю, какое из двух зол выбрать.

Комната наполнилась напряженным ожиданием. Признаюсь, было страшно слышать каждое последующее слово. Я не совсем понимал, почему любить кого-то — зло в той же мере, как и проигнорировать его чувства.

— Почему надо все портить?

— Потому что ничего в жизни по-нормальному не выходит! — огрызнулся я.

— Что тебя не устраивает?

— Ты строишь из себя сильную, независимую, но на самом деле такой не являешься.

— Я справлюсь.

— Но я хочу защищать тебя.

— Обойдусь как-нибудь без твоей заботы.

— Ты сильно запуталась!

— Да? Я сама с собой разберусь. Я привыкла. Не теряй времени: найди себе другую девушку, которая не будет тебя так мучить.

— Ведешь себя, как…

Я резко передумал говорить, боясь окончательно все испортить.

— Ну, давай, говори, что хотел сказать. — Через каждое слово Ариадна слегка толкала меня в грудь. Уверен, что при этом она вскидывала свой круглый подбородок. — Что, не можешь совладать с девчонкой. Выглядишь жалко. Беспомощный!

Последние слова Ариадна произнесла достаточно грубо. Но я молчал, прибавив к списку моих недугов еще и глухоту.

— Можешь не говорить, я уже догадалась, — капризно проговорила Ариадна. — Чего молчишь? Да ну тебя. Сама скажу. Остановишь, когда надоест.

И Аридна стала перечислять самые скверные человеческие качества.

— Я веду себя… — Она сделала паузу и продолжила: — …вызывающе, безответственно, возмутительно, непристойно, безрассудно, неприлично, вольно, дерзко, беспечно, эгоистично…

— Ну хватит. Я не это хотел сказать!

— А что тогда, Ной? — мило, но, уверен, с сердитым лицом спросила Ариадна.

— Мне кажется, ты заигралась.

— А что тебе не нравится? Ты же сам этого хотел!

— Все нравится, просто я не привык, когда девушка навязывается, изображая наигранную жалость.

Клянусь всем святым, я не хотел это говорить. Слова сами вылетели.

— Что? — вспыхнула Ариадна и с хладнокровной злобой добавила: — Если бы не Шелби, я бы тебя вообще не заметила.

Я сначала не воспринял все всерьез. И следовал теории знаков, будучи уверенным, что снег, чтобы сотворить сказку, сначала должен утонуть в грязи. Но что-то пошло не так, потому что на этом ураган по имени Ариадна стих, оставив после себя почти необратимые последствия.

Глава 13

Весь следующий день, отключив внимание от занятий, я посвятил поискам Ариадны, сильно нуждаясь в том, чтобы объясниться с ней. Но она словно сквозь землю провалилась — без особого труда исчезла с моего радара и больше не желала там появляться. Прошло чуть больше двенадцати часов с того момента, как исчезнувшая со мной больше не разговаривала. Совсем отчаявшись, я действительно не нашел ничего лучше, чем считать часы, дожидаясь наступления крайнего, который объявит о нашем с ней примирении. Но он все не наступал.

Я совсем потерял внимательность. Когда миссис Хамфри пыталась вести дискуссию на тему самоубийства Джульетты, я целиком и полностью был поглощён мыслью о том, что Ариадна прямо сейчас сверлит меня роковым взглядом. Я его прекрасно чувствовал, и от этого давления мое тело нагревалось.

На большой перемене, по случайному, но оттого не менее вероятному совпадению, мы с Эммой оказались на привычном месте в столовой. Меня окутывали десятки знакомых запахов: отчетливей всего отдавало жареной курицей, откуда-то просачивалась салатная свежесть, а рядом с витриной веяло фруктами, сладкой выпечкой и корицей, которую я любил щедро добавлять в кофе. В то же время я ощущал, как солнечный свет привычно вливается через окна и полуденные лучи нежно греют мою кожу.

Узнав о нашей ссоре, Эмма немедленно предложила мне помощь, от которой я просто не смог отказаться. Не скрываю, я сильно нуждался в поддержке.

— Знаешь, Ной, я тут для себя решила, что даже если Ариадна против нашего с тобой общения, я все равно буду рядом.

— Спасибо, Эмм, — едва слышно произнес я.

— Не подумай, это не из-за слепоты или еще какой-то слабости. Просто ты хороший человек, и я очень рада, что познакомилась с тобой.

— Быть твоим другом — то, что мне нужно, — облегченно выдохнув, заметил я.

— Она не рассказала, что конкретно произошло, но отчетливо дала понять, что теперь ты ей совершенно безразличен.

— Проблема в том, что она доверилась мне, раскрылась, а я просто ляпнул ерунду какую-то, — начал я. — Не знаю, все случилось так быстро.

— Что бы ты ей ни сказал, это сильно ее задело.

— Знаю, — почти незаметно для себя самого я ответил так, как это обычно делала Ариадна.

Эмма еще что-то говорила, а я сгорбился за столиком и нехотя жевал пахучую сырную пиццу, такую, как мы когда-то с удовольствием уминали с Джулианом, сидя на очередном домашнем киносеансе, запивая газировкой. Я находился в плотной гуще, состоящей из чьих-то взглядов, голосов и прикосновений, однако мысленно улетал далеко за пределы нашей галактики. Но даже через все помехи я отчетливо слышал чавканье около двухсот жующих ртов. В животе стояла какая-то беспросветная пустота.

— Она рядом? — спросил я, вернувшись в реальность.

— Сидит через два столика, и делает вид, что совсем нас не замечает, — ответила Эмма, — хотя уже несколько раз успела покоситься на меня смертельным взглядом Ока, вот только еще более презрительным.

— Наверняка, она на тебя злится, — сказал я, пережевывая пиццу и салат из шпината.

— И это ее право, — заметила Эмма. — Она живет в своей реальности, а я в своей. И ведь необязательно, чтобы наши с ней реальности совпадали.

— Гевару не видно? — спросил я.

— А как же! Он как всегда рядом. Иногда кажется, что Гевара пожизненно у нее в долгу…

— Как бы с ним поговорить? — перебил я.

— Могу организовать встречу.

— Эмм, — беззащитно протянул я, — что бы я без тебя делал.

— Рано благодаришь, я ведь коварная, в ответ тоже могу что-нибудь попросить.

Я чувствовал иронию и улыбку Эммы, а еще ее чистоту и бескорыстность.

— Обещаю выполнить любую твою просьбу.

— Смотри, как бы жалеть не пришлось, — быстро проговорила она.

— Эмм, мы вроде с тобой дружим, а ведь я тебя почти не знаю. — Я поднял взгляд, воображая, что ее вижу.

— Все еще впереди, Принс.

— Я серьезно, Эмм, — продолжил я. — В моем представлении ты одетая с иголочки девушка изысканной аристократической породы. Вечно представляю тебя в официальном наряде. Что-то вроде черной юбки с пиджаком, под которым виднеется выглаженная белая блузка, и все это от «Шанель».

В ответ я услышал только усмешку.

— Ариадна говорила, ты не носишь брендовую одежду.

— Она видит лишь то, что ей показывают, — подметила Эмма. — Фактически на мне сейчас «Шанель», но я предпочитаю избавляться от фирменных знаков. И тогда Шанель превращается в простую безымянную ткань, покрывающую тела миллионов людей на Земле.

— С одной стороны, все так просто, а с другой, не совсем.

— Правда всегда удивляет.

— А вообще, как выглядишь? — начал расспрашивать я. — Какой у тебя цвет глаз, какую прическу носишь? Какой формы лицо? Какой длины твои волосы и в какую сторону они зачесаны?

— Не думаю, что это важно, Ной. — Звучало это крайне неуверенно, будто бы Эмма являлась победителем конкурса на самую низкую самооценку в штате. — Я обладаю не той внешностью, которая бросается в глаза.

— Есть теория, по которой красивые люди почему-то часто себя недооценивают, — подбодрил я.

— Выражусь понятнее, — грустно произнесла Эмма. — Ко мне не липнут так, как к Ариадне.

На оставшихся занятиях я вел себя внимательнее, чем на первых, несмотря на ударивший по телу жар. На уроке химии миссис Коул сказала, что химические реакции во всём организме выделяют тепло при расщеплении пищи и кровь это тепло разносит и питает клетки, по пути забирая продукты распада и шлаки; она очищается в почках и печени, но, когда человек болеет, интенсивность химических реакций в организме возрастает, так как он борется с вредными бактериями, и температура повышается. Во время ее объяснений мне в голову пришла необычная мысль: получается, что по законам химии я был болен Ариадной. И если представить, что человек — это совокупность химических реакций и физических законов, то наши с Ариадной отношения — это целая наука.

Очень странно, что кратковременное отсутствие в моей жизни Ариадны де ла Крус натолкнуло меня на мысль, что физика намного романтичнее, чем мы себе ее представляем. Она раскрывает людям великие тайны, ответов на которые многие из нас в упор не видят. Вот взять, например, такое: горячее тело нагревает холодное. И все бы ничего, если бы я не видел здесь четкого ответа: тепло всегда способно растопить лед. И что хорошо — закон не действует в обратную сторону.

Когда на выходе из кабинета я почувствовал, как что-то шелковое коснулось моей руки, сразу вспомнил марокканские ткани. Это было ее платье, если конечно, у кого-то еще не имелось похожего, и это была ванильная сладость ее парфюма. Я стал быстро прищелкивать языком, чтобы не упустить Ариадну из виду, но все понапрасну. Она слилась с сотней других школьников и затерялась в шумной толпе. Жаль, что звук не возвращался ко мне с биографической информацией об объекте, от которого он отразился, и не показывался точкой в моем воображаемом навигаторе.

Дни тянулись один за другим. Прошла неделя с нашего последнего разговора, но пропавшая так и не объявилась. Я только сейчас понял, что смириться со слепотой было намного легче, чем с потерей Ариадны. Несмотря на то, что она была живой и невредимой, всегда находилась где-то поблизости и оставляла следы на карте моего сознания, я совсем перестал ощущать ее присутствие.

А еще я очень быстро понял, что мне было неудобно передвигаться по школе без привычного сопровождения, но с посторонней помощью я кое-как справлялся. Круг неизвестных мне лиц, сопровождавших мою персону в школе, менялся изо дня в день. Желающих помочь слепому бедолаге оказалось больше, чем ожидалось. Но все они не были Ариадной де ла Крус: ни похожего запаха, ни игривого голоса, ни манеры вести глубокие разговоры.

Каждый раз на общих уроках я потел от волнения и от одной только мысли, что я нахожусь в поле ее зрения. И самым трагичным в истории моей жизни стало то, что, сумев заполучить одну из главных ролей в сценарии судьбы Ариадны, я крупно облажался и превратился в зрителя, оставшегося сидеть в одиночестве в пустом мрачном зале, уткнувшись взглядом в давно опустившийся занавес — я все еще не верил, что свет погас и представление окончено. И сильно нуждался в том, чтобы найти сценарий и внести туда изменения — я снова хотел обрести роль. И было неважно, лучшего ли друга Ариадны де ла Крус, парня, советника, дворецкого или еще кого-нибудь. Это уж как судьба решит. Но одно было ясно наверняка: я сильно желал, чтобы наши судьбы вновь пересеклись.

Ариадна де ла Крус незаметно ушла из моей жизни, как мне казалось, сначала понарошку, а затем всерьез. Она словно перестала ходить в школу, но не потому, что связалась с плохой компанией или заболела. Ариадна специально заметала за собой следы, действуя при этом, как ловкий серийный убийца, прячущийся от следующего по пятам детектива. Я больше не ощущал ее липкого фруктового запаха.

Удушливая злая тоска подкрадывалась со всех сторон — днями напролет я не слышал от нее ни звука. Фатальная брешь в корпусе моего корабля под названием «Размеренная жизнь» никак не закрывалась, и судно медленно шло ко дну. Я чувствовал себя морской раковиной, которую предательски оставил моллюск. Не помогала даже родная математика, разогревавшая нейронные связи мозга путем решения многочисленных дифференциальных и логарифмических уравнений.

В какой-то момент все вокруг стало безразлично. На уроках я в основном предпочитал копаться в себе и по нескольку раз прокручивать случившееся. Я снова и снова возвращался в тот злосчастный день и спрашивал себя, почему не промолчал. Почему упустил ее. Помимо всего прочего, я усердно пытался отыскать путь обратно. И даже вспомнил, как отец говорил: «Делай то, чего боишься, и станешь счастливым». А боялся я, глядя в глаза Ариадне, признаться в том, что она дорога мне. Боялся, что не могу без нее и из-за моих неосторожных слов она теперь считает меня полным ничтожеством. Я знал, что будет больно смотреть в глаза, которые любишь, но которые не любят тебя. Поэтому глубоко в душе благодарил Господа, что я незрячий.

После уроков я следовал за многочисленными голосами и надеялся, что они выведут меня на школьную парковку. В какой-то момент в коридоре я услышал голос Гевары и до слез обрадовался.

— Гевара, — позвал я друга.

— Здорова, чувак, — осторожно отозвался знакомый голос с южным выговором, чем оставил в моей груди большое теплое пятно.

— Ты как?

— Да вроде ничего, за исключением нескольких пунктов.

— Рад тебя слышать, — воодушевленно признался я.

— Я тоже.

— Хотел узнать, как там Ариадна…

— Вполне себе нормально. Несколько дней ходила замкнутая, а потом снова стала прежней болтушкой.

— Быстро же она в себя пришла, — заметил я, с горечью подумав, что моя роль в ее жизни, по всей видимости, легко стерлась.

— Ладно, старик, как-нибудь пересечемся, — холодно ответил Гевара, и я почувствовал, как его рука ловко залезла в карман моей ветровки и что-то там оставила.

Обнаруженная записка на Брайле гласила: «Жду в Гнезде к шести». Пожалуй, это была первая счастливая новость за последнее время.

Из школы меня забрала мама. Прихватив по пути Скарлетт, мы прямиком поехали домой. Вивиан сразу — каким-то материнским чутьем — заподозрила неладное и попыталась меня разговорить, но я не хотел ничего, кроме как поскорее уснуть. И не от того, что я устал, а чтобы хоть как-нибудь успокоить блуждавшие мысли.

— Что бы там ни приключилось, все обязательно наладится, — подбодрила Вивиан, но в ее голосе прекрасно ощущалось волнение.

Переживания, они такие, что идут в комплекте с каждой мамой на Земле. Если вы однажды заметите, что ваша мама не особо за вас беспокоится, то не поленитесь узнать, родная она вам или нет.

— Очень на это надеюсь, — состроив гримасу, с трудом выдавил я, а затем попытался улыбнуться. Я насильно растянул губы во всю ширину, хоть все внутри меня этому противилось.

Оказавшись дома, я решил поскорее исполнить задуманное и лег лицом на подушку, вдыхая частицы вековой пыли. В мире есть много разных поводов выспаться — сегодня моим стала депрессия. Звуки постепенно исчезали — я чувствовал себя батискафом, идущим в полном одиночестве по призрачно-темному дну океана. Дышать становилось все сложнее, но я не сдавался.

Несколькими минутами позже Вивиан зашла в комнату и села на край кровати. Мама всегда поправляла мое растерявшееся сердце. Но сегодня по непонятным мне причинам стало исключением — я так и остался лежать, уткнувшись в подушку, пока она не ушла, оставив после себя материнский аромат. Нежный молочный запах ее кожи я бы ни с чем не спутал, даже если бы находился под действием чего-нибудь запрещенного.

Когда просыпаешься после продолжительного дневного сна, понятия не имеешь, в каком временном измерении ты оказался. Меня вдруг охватила небывалая злость. Захотелось сейчас же найти Ариадну и наговорить ей сотню бранных слов, чтобы скинуть с себя тяжкий груз унижения перед какой-то девчонкой. Но я сдержал гнев, потому что вынес кое-что важное из трагедии Шекспира: если бы Ромео просто поплакал над телом Джульетты несколько часов вместо того, чтобы пить яд, все бы у них сложилось замечательно. Так что всегда лучше выстрадаться прежде, чем рубить с плеча.

Раздавшийся за окном гром всем пророчил конец, но страх перед ним меня ничуть не останавливал. Я твердо намеревался пересечься с Геварой. В очередной раз соврав маме, что нужно выполнить важный проект с другом, я вызвал такси. Вивиан сразу заподозрила неладное и спросила, сможет ли это помочь мне выкарабкаться из трудной ситуации. Я ответил, что сейчас мне это нужнее, чем лучевая терапия для больных раком. Уверен, со стороны это звучало с явным преувеличением и даже небольшим пренебрежением. К счастью, все сработало, и я отправился в путь с маминым благословением.

Я точно знал, что Гевара жил не в городе, а в окружающих его прериях. Там, где городского шума становилось меньше, а голосов природы и мерзких запахов больше. В дороге я мысленно раскаялся, что соврал матери прежде, чем выложил хоть кусочек правды. Я подумал, что родители достойны слышать правду от своих детей, хоть иногда и кажется, что никто в мире не способен нас понять.

— Так что ты говорил сегодня в школе про пунктики? — припомнил я, когда Гевара встретил меня и мы расположились в домике на дереве. Я тяжело опустился в излюбленное кресло Ариадны и пытался убедить себя в том, что не чувствую запаха заплесневелого подвала.

— Ну, во-первых,… — облегченно выдохнул Гевара и продолжил, похлопывая меня по плечу: — …тебя здесь очень не хватало, братишка. Прости, что не сказал тебе этих слов раньше. Знаешь, у меня и выбора-то особо не было. Надеюсь, ты поймешь меня.

— Все в порядке, — успокоил я.

— Ари предупредила, если я проболтаюсь, могу забыть о дружбе и приготовиться к кровопролитной войне. И поверь, она говорила это, нахмурив брови и с таким огнем в глазах, что мне даже стало не по себе. Эх, — вздохнул он. — А ведь еще совсем недавно все было так хорошо.

— Понимаю тебя, дружище, — грустно проговорил я. — Она же по-прежнему к тебе приходит?

— Да, Ной, заглядывает, но на этом все. Я тебе ничего не говорил. И даже не вздумай наведываться сюда без приглашения, иначе она будет в бешенстве.

— Все предельно ясно, бро.

Через мгновение Гевара тяжело произнес:

— Но все-таки надо признать, ее здесь страсть как не хватает. Она точно прыткий гоночный моторчик — мощно завывает, вот только быстро сжигает топливо.

— Интересно, кто заправляет ее горючим…

— Понятия не имею, но у кого-то это отлично получается.

— Не думал, что когда-то скажу это в феврале, но мне реально жарко, — заметил я, подергивая футболку на груди.

— Это Флорида, — пояснил Гевара. — Здесь жарче, чем в пустыне.

— Хороший повод сесть в ванну и до верха засыпаться кубиками льда.

— Я думаю, что в такое джакузи стоило бы окунуть Ари, — усмехнулся Гевара, сделал паузу и серьезно продолжил: — Мне известна причина вашей ссоры, и почему-то для меня это даже не причина. Что с ней творится, одному Господу известно. Ее настроение: то бушующий ураган, то безоблачная тишь. И смена происходит за считанные секунды.

— Да, — выдохнул я. — Будто бы ты идешь такой и наслаждаешься безмятежной небесной синевой, а потом неожиданно тебе на голову падает градина размером с бейсбольный мяч — и убивает.

— Вы с ней чем-то похожи… или ты просто перенял у нее это мрачноватое чувство юмора.

— Возможно. Она умеет заставить человека улыбаться, и тут же уколоть.

— По-моему, этому учит жизнь, точнее, ее суровая сторона.

— Даже не знаю, что делать дальше, — бросил я от безысходности.

— Ты сильно не загоняйся, я тут план по ее возвращению прорабатываю. Когда придет время, введу тебя в курс.

Когда говорить было уже не о чем, я подумал, что пришло время попрощаться. Перед уходом Гевара неожиданно крепко обхватил меня и по-братски сдавил: «Все исправим». Я лишь подумал: жизнь — качели, то дух захватывает, то тошнит.

Глава 14

Прошел месяц с того момента, когда я в последний раз слышал ее пронзительный голос и чувствовал тягучую сладость ее духов. Слепая безответность, что охватила меня, не намеревалась ослаблять хватку. Я будто очутился в том кошмарном дне, когда перестал видеть. Мысленно я снова вернулся к поиску знаков, ведь даже самый маленький намек на дальнейший путь был для меня сродни кислороду. Но всё кругом почему-то притворилось мертвым. Ощущение было такое, будто к горизонту событий подходишь, и на этом все мысли и чувства кончаются. Если шагнуть дальше, упадешь, а вернешься назад, станет только хуже. Поэтому я остался стоять в шаге от пропасти в надежде найти незримый спасительный лучик.

Жизнь невыносимо скучна, когда рядом нет особенных людей. Все стало совсем плохо — я превратился в рассеянного, разбитого неопределенностью маленького человечка. По ночам я долго ворочался в кровати в попытках погрузиться в драгоценный сон, но часто засыпал только после полуночи. Из-за постоянного недосыпа по утрам все валилось из рук.

Каждый раз, слыша назойливый звон будильника, я в полусне радовался, что очередная ночь позади. Оставалось пролистнуть день, а потом еще один день. И так до конца жизни. Но в какой-то момент я поймал себя на мысли, что нельзя так страдать из-за девчонки, которую в жизни никогда не видел. Может быть, нужно стать, наконец, мужчиной и перестать пускать сопли из-за тех, кому ты стал безразличен? Может, забрав у меня что-то важное, Господь хочет этим что-то сказать? Вдруг смысл всего произошедшего со мной в том, что я должен почувствовать нечто незримое? И неужели это настолько важно, что я перестал видеть? Вопросов в голове было предостаточно, а вот ответа хотя бы на один из них до сих пор не нашлось.

Настал тот день, когда я решил, что окончательно избавлюсь от воспоминаний об Ариадне. Я зашел в ванную и встал перед воображаемым зеркалом. Натянул улыбку, как Марго Робби, играющая Тоню Хардинг в фильме «Тоня против всех», но что-то мне подсказывало, что взгляд от этого не перестал быть пустым. Я продолжил играть придуманную роль.

— Теперь ты обновленный Ной Принс, — сказал я самому себе, и сразу почувствовал наглую ложь.

«Да кого ты обманываешь? Ты все тот же незрячий бедняжка, не способный ни на что, кроме сожалений», — отозвался мысленный голос.

Я ответил: Нет, Ной, ты справишься!

Что-то внутри подумало: Или сдашься.

Я: Прекрати об этом думать и просто действуй.

Что-то внутри: Но ведь пытаться забыть — значит все равно помнить!

Я: Это парадокс такой? Клубок, который невозможно распутать?

Приглушив внутренний голос, я открыл воду, ополоснул лицо и, максимально сведя брови, сказал:

— Что ты привязался к ней, как малолетний? А? Исход уже давно известен! Привязанность убивает. Медленно и мучительно, как тихий серийный убийца, которого никто не в силах уличить. И вообще, перестань гоняться за призраком — все равно не поймаешь.

Первые уроки в школе совсем не удались. Меня откровенно клонило в сон. Я позевывал, блуждая в мысленном лабиринте, и почти все прослушал. Под конец второго урока я думал, что уже не дотяну до ланча и свалюсь с ног. Но что-то внутри помогало мне оставаться на плаву.

На большой перемене в столовой я остался без пары — Эмма сегодня не объявилась. В меню были куриные крылышки, щедро обжаренные в масле, салат из шпината и земляничный йогурт. Голоса ребят смешивались и сливались, и казалось, что вокруг говорят на непонятном мне языке. Я старался поскорее прикончить свой обед, пытаясь не думать об Ариадне. Однако все равно ощущал непреложность её присутствия. Она была где-то рядом, как моя собственная тень, но никак этого не проявляла. Даже на уроках она перестала играть роль выскочки. Только лишь у мистера Моргана, который раз в неделю вел психологию по пятницам и вслух проверял присутствующих на уроке, я убеждался, что Ариадна всё еще существует. Ариадна де ла Крус — здесь. Через неделю — здесь. Еще через неделю — то же самое. Пьеса, где мы были главными героями, круто поменяла свой сценарий.

Перерыв близился к концу. Я все еще прислушивался к звукам в поисках Ариадны. Я знал, что она сидела где-то поблизости, потому что чувствовал привычную сладость ее духов. Сквозь непрекращающийся гул, стоящий в столовой, я пытался уловить хоть какие-то звуки от Ариадны де ла Крус — единственной ученицы школы Гринуотер, которая заставляла мое сердце биться чаще обычного, в чем я себе уже давно признался. Я представлял, что она сейчас сидит рядом, ее белые зубы ловко кусают морковные палочки и всё как прежде. Но время летит незаметно и, вероятно, «как прежде» никогда не будет.

К счастью, умом я понимал, что так продолжаться больше не может. Мне нужны были перемены, поэтому я перевелся в класс изобразительных искусств к миссис Хейли. На ее уроках я заметил, что мне очень понравилось переносить мое воображение в реальность. А еще этот чудо-голос. Он был почти как мамин, за исключением одной или двух ноток, стоявших не на своем месте.

Сегодня миссис Хейли дала непростое задание — нарисовать абстрактную картину всего тремя цветами. В моем распоряжении оказались: красный, желтый, синий и полтора часа свободы от треклятой депрессии. Мне помогли взять холст и подобрать кисти. Я проследовал к своему месту, попутно задев несколько парт, сел за стол и задумался над тем, что буду изображать. Решил накладывать краску в три слоя, сначала желтый, так как он самый светлый и его легче закрасить, потом красный и синий. Вдыхая запах масляных красок, я вел пушистыми ворсинками по шершавому листу, возомнив себя Ван Гогом, и, следуя технике мастера, просто воображал.

На самом деле рисование отлично расслабляет. Так говорит Вивиан, когда в очередной раз встает перед холстом, приготовив краски и держа в руках кисть с палитрой. Другой раз смотришь на нее — и видишь огонь в нефритовых глазах, который не пытается все сжечь вокруг, а лишь нежно согревает и озаряет. Я очень берег эти воспоминания, потому что в них мой мир был все еще в цвете. Иногда я мог часами перебирать в памяти одно событие за другим. Это, по словам доктора Киша, замедляет процесс превращения моих воспоминаний в черно-белое кино. По большей части я представлял маму, которая то старательно нарезает овощи и закидывает их в кастрюлю, то пылесосит, громко стукая пылесборной насадкой по плинтусу, или болтает с кем-то по телефону.

Вскоре я почувствовал, как миссис Хейли встала рядом и, вероятно, пыталась разглядеть в моей мазне глубокий смысл:

— Совсем недурно, мистер Принс, мне нравится.

Но я подвох сразу почувствовал. У взрослых это называется соврать, чтобы не травмировать психику ребенка или не понизить самооценку подростка. Что говорить, я и сам много раз пользовался подобным трюком.

Миссис Хейли продолжила:

— Я слегка подкорректирую места, где ты заехал, и выглядеть будет замечательно.

Звучало грустновато, но эти ее последние слова все-таки добавили чуточку правды ко лжи вселенского масштаба.

В конце урока я попросил кого-то из класса положить рисунок на железную подставку, где сушились работы других учеников и, слегка утомленный рисованием, вышел из класса. Я чувствовал себя одиноко, как парусник, блуждающий по просторам океана, и безумно скучал по тем временам, когда Ариадна находилась рядом и болтала до одури. Только сейчас я начал понимать, что в сравнении с ней остальные вокруг казались организмами более низкой ступени развития.

Ариадна ушла из моей жизни по-французски — беззвучно исчезла, даже не попрощавшись. Я посчитал это откровенной подлостью. Временами из-за этого сердце сгорало изнутри. И самое ужасное, что я был не в силах потушить пожар. Когда не можешь выплеснуть всю боль, приходится невыносимо тяжко.

В школе я пытался вести себя естественно, будто бы меня ничто не тревожит, но грусть стала частью моей новой жизни. Поэтому все одноклассники заметили, что с Ноем Принсом творится что-то неладное, но никто из них не слышал, как всего за считанные сутки мое сердце разлетелось на мелкие кусочки.

В отсутствие Ариадны я нашел себе новое занятие — поиск мест, где можно незаметно излить злость. Сначала местом так называемого «бойцовского клуба» стала моя собственная комната, а точнее, ни в чем не повинные стены, на которых остались округлые вмятины. Когда глухие звуки ударяющихся о бетон кулаков вызвали подозрение Линды и Вивиан, я сменил объект вымещения моей злости на подушку. В любом случае, рано или поздно пястные кости точно бы не выдержали такого.

Порой тишина бывает невероятно красноречива, но не сегодня. Я отчаянно нуждался в том, чтобы с кем-нибудь поговорить, и больше всего на роль этого «кого-нибудь» подходил Гевара. Но он как будто испарился. Наверное, меня ждала та же участь, ведь, если подумать, то с научной точки зрения каждый день мы испаряемся. Не замечаем, как теряем воду, пока не появится жажда. Если не восполнять себя, то можно и вовсе исчезнуть.

Первый долгожданный сигнал был получен на курсе нравственного воспитания. Помню, я привычно вытянул руки на парту, и под правой ладонью неожиданно зашуршала бумага. Я притронулся к ее поверхности и к своему удивлению обнаружил на ней Брайль. Я провел рукой по выпуклым точкам, комбинации которых таили в себе известные мне буквы. В послании было сказано: «Этот мир представляет собой комедию для тех, кто мыслит, и трагедию для тех, кто чувствует. Г. Уолпол». Я сразу распознал «почерк» Ариадны и мысленно воодушевился. Она наконец-то подала знак. Признаюсь, я мечтал, чтобы призрак Ариадны, обитающий в погребе моей памяти, никогда его не покидал, но что-то внутри меня так и тянулось выпустить его наружу.

Прозвенел звонок, и, довольный, я выскочил из кабинета прежде, чем мистер Шелби успел что-то сказать.С каждым днем на улице становилось жарче. Футболка так сильно кололась, что мне хотелось содрать ее с себя и сжечь дотла. Шагая по парковке в сторону школьного автобуса, я вдруг понял, что должен посоветоваться, на мой взгляд, с лучшим мастером по женским делам — Джулианом. Мне вспомнилось, как однажды депрессия по поводу смерти жены буйно ударила по Джулиану, и он сказал себе: «Ты не одинок во вселенной, даже если застрянешь на необитаемом острове. Рядом всегда будут звезды, которые станут освещать тебе путь». И я был этому свидетелем — слышал, как старик, стоя перед зеркалом в ванной, произнес эти слова. Я их навсегда запомнил, но как ими воспользоваться, не знал. Где-то в глубине души я все еще ждал небесной подсказки.

Дома я с помощью Карли отыскал адрес Джулиана и принялся стучать по клавиатуре:

Дорогой Джул!

Прости, что так долго не писал тебе. Знаю, из меня вышел плохой друг. И даже сейчас я выдавливаю эти строки только потому, что нуждаюсь в твоем совете. Знаешь, расстояние творит что-то необычное с людьми. Я часто вспоминаю тебя, Джул, но ни разу так и не уселся написать, чтобы спросить, как у тебя дела. И еще я бы хотел узнать, как там отец? Часто видишься с ним? Я скучаю по нему, хоть и не уверен, что простил его за случившееся.

Но вот что сейчас важно. Кто, как не ты, разбирается в женщинах и умеет совладать с ними. Бьюсь об заклад, та самая Одри Хепберн, которой ты так восхищаешься, не устояла бы перед твоим обаянием. И дело действительно в тебе, Джул, ведь ты невероятно крутой. Я имею в виду твой дух, а не дряхлые кости. Надеюсь, ты не в обиде за дурацкую шутку. Это чтобы заставить тебя улыбнуться и настроиться на серьезную волну. Пусть оно и звучит противоречиво.

Сразу хочу предупредить, что это не юношеская влюбленность и она не пройдет, потому что, как ты когда-то сказал, жизнь лишь однажды посылает нам нужного человека и, если упустишь его, считай, на века пропал. Я это хорошо запомнил, потому что почти сразу забыл все неудачные попытки найти свою половину. Но сейчас для меня настал решающий момент. Либо я сражаюсь за нее до конца, либо живу всю оставшуюся жизнь неудачником.

Дело вот какое, Джул. Я не буду описывать, какая она красивая, потому что в жизни ее не видел. Но что между нами сильные волны притяжения — несомненно. Я это каким-то неведомым мне чувством понимаю. И вот в чем трагедия: я сильно обидел ее. Простым сорвавшимся словом. Которое не вернуть. Пошел второй месяц, как я потерял ее. Она совершенно не идет на контакт и, более того, избегает меня. Не знаю, как сказать ей, что я сглупил, не сдержался и повел себя, как малолетний. Я потерял ее, Джул, и это ужасно.

Не подумай, я не один, у меня здесь есть друзья, но дело в том, что они в первую очередь ее друзья и она их подговорила, хоть некоторые из них и не согласились с ее заговором против меня. Но действительность такова, что я не могу подобраться к ней самостоятельно, ведь я ничего не вижу.

Поэтому я весь в раздумьях, как заставить ее обратить на меня внимание. И, знаешь, что-то вроде закричать на всю столовую или сказать какую-нибудь ерунду по школьному радио — не самые лучшие идеи. Нужно что-то возвышенное и глубокое. Что-то редкое и таинственное. Понимаешь, чтобы пробить ее сердце, нужна очень тонкая игла, способная просочиться между молекул ее прочной брони.

Надеюсь, у тебя все хорошо.

Твой друг по киномарафону, Ной.

Закончив писать, я надел наушники и прослушал набранный текст. В нескольких местах я исправил опечатки и заново включил диктовку. Когда все было в порядке, я нажал «Распечатать».

Я был откровенным с Джулианом и очень надеялся, что он посчитает это письмо искуплением моего молчания и хорошим знаком. Позже я попросил Скарлетт (потому что не хотел, чтобы Вивиан читала мою писанину), чтобы она отыскала конверт и помогла мне написать адрес.

Зная, что, по закону Мерфи, неожиданно образовавшееся свободное время все равно будет растрачено впустую, я пошел в кровать. На все вопросы Вивиан о моих отношениях с Ариадной я отвечал раздраженным молчанием. В глубине души я бы и хотел с ней поговорить, но боль, словно занавес, скрывала остальные чувства.

В любом случае, я не мог не думать об Ариадне, потому что она была из тех людей, которых знаешь один день и не забудешь за всю жизнь. Во всяком случае, мне так казалось. И если то, что я испытываю, и есть любовь — то это одновременно лучшая и худшая из болезней, которыми я когда-либо заражался.

Я бы последовал за Ариадной в темноте, да я бы что угодно сделал, чтобы она была сейчас рядом, чтобы она сказала свое любимое «знаю» или повторила чьи-нибудь известные слова, которых я в жизни не слыхал. Верните мне ее, пожалуйста. Те, кто меня слышат, верните мне ее. Я сдаюсь. Сдаюсь. Я больше не в силах играть в эту сложную игру, не в силах больше разгадывать головоломки. Я просто хочу слышать ее голос, потому что девяносто девять процентов других голосов меня совсем не тревожат. Мне не нужно ничьих «Как дела?» и «Чем занят?».

Я понял, что цена любви известна тем, кто ее теряет, и под конец дня все-таки себе признался, что был бы непременно счастлив, если бы кто-нибудь прибрался в моем сердце.

Глава 15

В начале ты считаешь себя центром истории, но в конце понимаешь, что ты всего лишь фон. За время, проведенное в одиночестве, я нашел тысячу причин, чтобы хоть как-то объяснить свои слова, ведь я не выбирал свои мысли или чувства — они просто приходили, и я их осознавал. Я хотел, чтобы Ариадна поняла меня или для начала хотя бы выслушала.

В нашей «театральной постановке» я чувствовал себя так, как будто навзничь упал со сцены и больше не в силах был подняться. Мне вдруг захотелось поговорить с кем-нибудь, лишь бы не гнить от молчания. Боль не утихала. Если представить, что я на приеме у врача и он спрашивает, где болит, то я указал бы на область груди ближе к сердцу. Будто командный центр, отвечающий за тяжелые переживания, находится именно там.

Живя в Сиэтле, большее предпочтение я отдавал бурям, нежели затишью. Но сейчас сильно нуждался в тишине. Я пытался залезть глубоко внутрь себя, чтобы услышать какую-то важную мысль, которая затерялась в тысячах других в поисках пути на вершину сознания и все никак не могла туда попасть. Я лежал, намертво приклеившись к матрасу, пока в самый последний момент мне не пришла очевидная мысль — залезть в Инстаграм к Ариадне.

Самая свежая запись представляла собой стихотворение.

Налью себе ванну печали,

Рядом запалю свечу страдания,

Тело я намажу мылом боли,

Волосы — шампунем сожалений.

Вытрусь позже белым-белым

(Сто процентов чистый хлопок!)

Полотенцем «ничего не изменится»,

Нанесу лосьон «ничего не заслуживаю»,

Лицо смажу кремом «себя ненавижу»

И в пижаму «снова одинок» спрячусь.

И пойду я спать ...

После прочитанного я стал не на шутку переживать и, наверное, полночи не мог уснуть. Я решил написать Эмме. Но после того, как она не ответила, я отправил сообщение Геваре. Эсэмэска пришла через полминуты, что показалось мне очень странным, ведь я почти не надеялся получить ответ.

Гевара: Ты чего не спишь в такое время?

Я: У меня встречный вопрос.

Гевара: Я хоть и сплю, как медведь, но меня «дзинь» разбудил. Сначала думал даже не смотреть на экран, но любопытство взяло вверх. Да и вообще, обычно в такое время пишет только Ариадна и исключительно тогда, когда ей ну очень плохо. Вот и пришлось прогнать сон.

Я: Я одного понять не могу. Неужели у нее нет подруги? Эмме ведь можно доверять, но почему Ари пишет тебе?

Он: Не знаю, чувак. Я давно задаюсь этим вопросом, но так пока и не пришел к разгадке. Может быть, потому, что мы с ней давно дружим, а может, потому, что я плакал, уткнувшись ей в плечо на выпускном вечере по окончанию средней школы и клялся больше никогда не мутить с девчонками, чтобы меня не кидали в очередной раз. Или потому, что она помогает мне делать контрольные по математике и как мама следит за их выполнением. Причин много, а вот следственных связей не видать.

Я: Как же все сложно.

Он: Я уже как-то привык к этому.

Я: Как она вообще? Такое просто так не выкладывают.

Он: Это Ариадна, Ной. Она девушка — и не всегда сама себя понимает. Раз за разом приходится разгадывать ее ребусы. Она что-то там себе придумывает, а Гевара потом пытается найти выход, оправдание или что-нибудь еще. Все до фига сложно. Я ей тысячу раз говорил позвонить отцу, но никакой реакции. А еще ты тут ее из равновесия вывел.

Я: Она мне нравилась, и я все испортил. Так обычно и бывает…

Он: Не говори в прошедшем времени. Она тебе и сейчас нравится.

Я: Во всяком случае, я пытаюсь от нее отказаться и понимаю это головой, но что-то внутри меня продолжает сопротивляться.

Он: Вот тебе мой совет: оставь ее в покое. Придет время, и все наладится, иначе она способна натворить дел.

Я: Что значит «натворить дел»?

Он: Год назад на рождественском балу кто-то подмешал ей в сок мартини, и Ариадна превратилась в последнюю стерву, которая только и зазывает всех расслабиться и повеселиться. В итоге все кончилось тем, что ее нашли истекающей кровью в туалете с тремя надрезами на левой руке.

Я снова переслушал сообщение. А потом еще и еще раз, пытаясь осмыслить эмоциональную сторону случившегося.

На все мои «почему», «зачем» и «как», Гевара ответил: «Один урод, которому она доверилась, обманул ее и пришел на бал с другой. После того случая он сменил школу, а Ариадна, кажется, поклялась больше никого к себе не подпускать».

Я: Только на мне ее клятва обрушилась.

Он: Возможно. И ты ударил ее по самому больному месту. Даже я на тебя зол, хоть и верю, что ты не специально. На самом деле, братец, она только кажется открытой. Все только и думают, что Ариадна де ла Крус строит из себя нечто, чем совершенно не является. Но это так и есть, чувак. Я ее долго знаю. Она как многогранник с бесконечным числом вершин. Можешь себе такой представить? Правильно! Никто не может. Потому и строят догадки.

Я: Мне нужно поговорить с ней.

Он: Не уверен, что получится, Принс. Прости, но ты в черном списке, и не факт, что выберешься оттуда в ближайшее время. Она в этом плане жесткая. Да, попереживала некоторое время, даже через улыбку было заметно: что-то не так. Но сейчас ни одного упоминания о тебе, Ной. Не знаю, в каком плане, но ты был ей дорог. И я думал, что через неделю-две все как-то само собой наладится. Но жизнь редко соответствует нашим ожиданиям.

Я хотел написать, как мне не хватает общения, прежней рутины в гнезде, наших бесконечно грандиозных на первый взгляд и порой глупых идей, но потом оставил лишь «Мне не хватает прежней жизни…».

Он: Мне тоже, братишка. Не наделай сгоряча глупостей и ложись, а я узнаю, не приключилось ли у нее там чего-нибудь серьезного. Хотя по моим меркам – это все пустяки. Я похуже боль испытывал.

Я: Когда могу к тебе прийти?

Он: Я дам знать. Но сейчас отбой, иначе я завтра не встану. А это будет значить, что мне придется сидеть после уроков в воспитательном классе и целый час слушать нудные завывания Шелби на тему правильного поведения.

Я: Ок, если что, я в деле. Спокойной ночи!

Гевара прислал лишь подмигивающий смайл.

На следующий день Ариадна оставила новую запись:

А вам когда однажды

Умереть захочется от скуки

Или выпить яду от досады —

Вспомните еще раз эти строки:

Всегда может быть еще хуже!

(с) Киану Ривз.

К счастью — это был не сон, и эти две записи странным образом не исчезли. Я надеялся, что это к лучшему. «Она действительно дерзкая, но вместе с тем волшебная», — признал я и еще больше провалился в себя.

Вечером того же дня Гевара назначил внеплановую встречу. Весной ароматный фон в гнезде, да и в окружающих прериях заметно изменился — серно-болотную тухлость сменила цветочно-цитрусовая свежесть. Поэтому, сидя в домике на дереве, я совсем не морщился и выслушивал от друга новую теорию знаков.

Гевара зачитал:

— Легенда гласит: есть неосязаемая красная нить Судьбы. Она связывает две души, которые должны быть вместе, несмотря на время, место или обстоятельства. Ничто и никто не может разорвать эту невидимую нить между двумя людьми, которые созданы друг для друга. Рано или поздно они соединятся и будут вместе.

Все это было похоже на концепцию «родственной души» или «второй половинки». Главное отличие состояло лишь в том, что эта легенда больше фокусировалась на понятии «быть связанным» с кем-то одной нитью, а не на поиске своей второй половинки.

Затем Гевара поведал, что однажды ночью, возвращаясь домой, маленький мальчик увидел старика, читающего книгу. Мальчик спросил, что это за книга. Старик ответил, что на её страницах можно найти ответ на вопрос, кто тебе предназначен судьбой. Он сказал мальчику, что ему суждено жениться на одной девушке. Старик провел его туда, где жила его суженная. Мальчику не понравилась невеста. Он запустил в нее камнем и со всех ног бросился бежать. Несколько лет спустя между уже повзрослевшим парнем и одной из самых красивых девушек в деревне был заключен брак. Когда парень неожиданно заметил шрам над бровью, то спросил молодую жену, как появилась эта ссадина. Девушка ответила, что много лет назад какой-то мальчик бросил в нее камень без какой-либо на то причины. Эта история доказывает, что судьбоносная незримая связь существует, и что тот, кто предназначен тебе судьбою, обязательно рано или поздно соединится с тобой.

— Независимо от того, насколько близко или далеко ты от человека, нить остается. В жизни будут моменты, когда, умственно или физически, ты почувствуешь себя далеким от предназначенного тебе судьбой человека. Но это никак не повлияет на нить, которая неразрывно связала вас вместе навечно.

— Считаешь, что нас соединяет что-то наподобие красной нити?

— Ага, — сказал Гевара, и я представил, как он утвердительно поднимает брови.

Вообще-то, так делает Вивиан, но я непреднамеренно перенес эту особенность ее мимики на Гевару. Чтобы «оставаться на плаву» и не попасть в черно-белое кино, мое подсознание невольно пользовалось всеми подручными средствами. Я вдруг подумал: «А кто же тогда в моем представлении Ариадна де ла Крус? Сколько из составных частей ее образа, что я себе нарисовал — на самом деле ее, а какие — глупый вымысел? Никто не отрицает, что она умная и от нее вкусно пахнет. Есть, конечно, вероятность, что окружение Ариадны состоит из не блещущих умом особей, но я ведь свидетель тому, что Эмма ничуть не уступает Ариадне в умственных способностях. Просто она не такая экспрессивная, как Ариадна. Что еще? Черные волосы и золотые глаза, например, легко могут оказаться выдумкой. Так что настоящего в Ариадне де ла Крус?» — спрашивал я себя и не находил ответа. Неужели мое подсознание было незаметно для меня околдовано? Нет. Этого не может быть. Я знаю ее, я говорил с ней, мы провожали закат, сидели под звездами, обсуждали всё на свете. Я чувствовал ее запах и знал, что она не бумажная девчонка, которую я создал в своей голове.

— То есть мы обязательно сойдемся?

— По моим наблюдениям, все именно к этому и движется, — с интонацией ученого заявил Гевара.

— По каким еще наблюдениям? — спросил я, проявляя неподдельную заинтересованность.

— Отношения людей — штука сложная, и я об этом начал всерьез задумываться, только глядя на вас двоих. Вы отличная пара. Вот только я думал, почему Ариадна не подпускает тебя ближе, ведь ты, хоть и с недугом, но в ее вкусе. Знаешь, слова людей — это маленькие индикаторы, которые, как бы человек ни пытался, не может скрыть. Это как знаки, которые посылает нам судьба, понимаешь, Ной?

— Я так долго пытался найти хоть одну зацепку, хоть один знак, но они все как будто мертвыми притворились.

— Знаю, это сложно. Я свои тоже в упор не вижу, но, наблюдая за вами со стороны, невольно замечаю маленькие импульсы чистой энергии, которые бегут по вашей нити.

— Боже, Гевара, расшифруй уже, — взмолился я, потому что окончательно запутался в заоблачных рассуждениях друга.

— В общем, по моей теории, судьба крепко связала вас в тот день, когда Ариадна увидела тебя впервые. Поверь, никакой мистер Шелби или кто-либо еще в этом мире не смог бы заставить Ариадну сделать что-то, если она сама того не захочет. Понимаешь, она выбрала тебя. Ты стал жертвой, а не наоборот. Но не стоит радоваться раньше времени. Она ведь красивая. Нереально красивая. И я ее люблю, Ной. Прости, что говорю это, но я всегда буду ее любить, потому что по-другому к ней относиться невозможно. Когда понял, что я всего лишь друг, конечно, сильно расстроился. Чтобы ты понимал, «сильно» означает примерно две литровые бутылки, наполненные слезами щуплого мальчишки. И я в тот момент свою судьбу окончательно возненавидел, обзывая ее всеми известными словами. Но со временем я стал Ариадне тем доверенным лицом, в котором она нуждалась. Понимаешь, с таким светом, который льется из ее глаз и очаровывает все вокруг, ей просто необходим кто-то надежный рядом. Кто-то, кто не обманет, не позавидует и не станет пакостить за спиной. И всякие там мнимые лучшие подруги совершенно не подходят на эту роль. А потом появился ты. Первый человек из мужской половины населения Земли, который не стал оценивать ее внешность. Понимаешь?

Я только кивал, стараясь не прерывать «научный доклад» Гевары.

— Вот поэтому ты и стал особенным.

— По-моему, поезд уже ушел, — грустно произнес я.

— А, по-моему, нет…

— Говоришь так, будто что-то скрываешь, — заметил я.

— Интуиция, — хитро произнес Гевара. — И она меня еще ни разу не подводила.

— Замечу, что на мне обычно привычные законы Вселенной перестают действовать.

— Не будь черной кошкой, Ной! Мысли позитивно!

Так я и решил поступить, в одиночестве шагая от автобусной остановки к дому. Небо над городом постепенно очистилось от густых туч — я это ощутил. Вечер выдался дождливый и теплый, но под конец я чувствовал небывалый холод в ногах. Физики говорят, что холод — это отсутствие тепла (в котором я, по всей видимости, так нуждался). В какой-то момент мне показалось, что я оказался совсем не в родном районе. Чем дальше я шел, тем местность казалась менее знакомой — ни одного известного мне поворота. Но я отчего-то продолжал двигаться.

За один миг все вокруг меня перестало иметь значение. Стало страшно тихо. И я снова ощутил тот мрак, в который погрузился в первый месяц после потери зрения. Все живое, за исключением оркестра насекомых, куда-то спряталось. Конечно, очень вероятно, что в радиусе ста метров от меня нашлось бы несколько хозяев, вышедших на вечернюю прогулку со своими питомцами, но страх, окутавший меня с ног до головы, притуплял все чувства, которые бы могли об этом сигнализировать. Казалось, будто некогда кишащий людьми город превратился в пустыню, а я — в блуждающего странника.

Мне показалось, что улицы стали безлюдными, как после апокалипсиса. Мне мерещилось, что совсем рядом на обочинах замерли одинокие машины, покрытые плотным слоем ржавчины. Я представлял пустые кафе и рестораны, обгоревшие, разбитые витрины, склонившиеся железные балки со светофорами и асфальт с идущими далеко к горизонту глубокими трещинами-молниями. Я словно шел в русле давно высохшей реки и чувствовал запах затхлости. Ничто в моем воображении не мерцало, все было каким-то выцветшим и совершенно безжизненным — вся глянцевость исчезла с последними воспоминаниями об Ариадне де ла Крус.

Я с трудом шел прямо по остывшим плитам тротуара и, вероятно, по причине отсутствия дождя, под лунным светом. Я представлял, как люди в округе уже лежат в своих кроватях и в большинстве своем не испытывают абсолютно никакой тревоги. Они дышат куда более ровно и спокойно, чем я в данную минуту.

Страх подкрадывался незаметно. Я вдруг стал представлять, что огни в окнах домов гаснут один за другим, а уличное освещение по каким-то мистическим причинам сегодня не включилось. Формально из-за своей слепоты я и так был «без света», но ощущать темноту в реальности было куда более ужасно. Ведь днем, когда уверен, что солнце освещает Землю, ты не вспоминаешь о чудищах и о различных зловещих персонажах. Ты просто чувствуешь себя в безопасности, но с заходом солнца ситуация меняется.

Я шел привычным шагом, но задыхался, точно долгое время находился под водой. Весь мир остался где-то далеко за спиной. Все в душе вдруг стало непроглядно-черным. В голову начали лезть страшные истории, которые я когда-то давно слышал от школьных друзей. Тут же вспомнилась и оживающая вне поля зрения устрашающе раскрашенная кукла, и черный человек, приближающийся к дому, а потом поднимающийся по лестнице, зловещий клоун, прячущийся под кроватью. Вероятно, кто-то сейчас идет по пятам в специальной, не издающей звука обуви. Кто-то, кто давно за мной следит. Кто-то, у кого я на крючке.

Я резко остановился, обернулся, прищелкнул языком, и, слава Богу, звук ко мне не возвратился, что означало: никакого преследователя нет. Однако страх все еще не покидал меня. Вдруг душегуб успел спрятаться за деревом, когда я обернулся? Все могло быть.

Утопая в безысходности, я присел на корточки и, приобняв колени, попытался справиться со страхом.Листья робко шелестели, и трава зловеще шуршала под ногами, словно зазывала в какие-нибудь неприятности. Ветер завывал так, будто грозился землю расколоть, а потом вскружить все части и выбросить далеко в космос. Тогда каждый почувствовал бы, каково это — быть космическим мусором.

Через некоторое время я вдруг услышал звук открывшейся двери и зловеще приближавшиеся шаги. Все в округе слышало стук моего сердца: остывающий асфальт, одинокие деревья, листва и трава на лужайках, каждая молекула, парящая в воздухе, слышала мою дрожь.

— С вами все в порядке? — раздался приятный мужской голос, который был сродни ангелу, пришедшему на помощь в решающий момент битвы.

— Кто это?

— Я владелец участка, на котором вы так отчаянно пытаетесь согреться. Странно, ведь здесь редко когда бывает холодно. Так в чем же проблема, сэр?

Спустя какое-то время я понял, что стоявший рядом человек пытается мне помочь, он никакой не маньяк, желающий порезать меня на мелкие кусочки и скормить своему домашнему питомцу, и что нет причин для тревоги.

— Я заблудился, сэр!

— Что мешает вам попросить о помощи?

— Я слепой и просто не знаю, что делать дальше. — Слезы одна за другой покатились по щекам.

Я почувствовал, как он приземлился рядом и вдруг по-отцовски приобнял меня. Я остался сидеть в том же положении и продолжал пускать слезный ручей.

— Я хочу домой, — гнусавя из-за заложенного носа, проговорил я.

— Я вызову вам такси, только скажите адрес.

Только сейчас я понял, что совершенно его забыл.

— Боже, я даже не могу вспомнить адрес дома, в котором живу. И телефон разрядился. Вы, наверное, думаете, что я какой-нибудь заблудившийся бродяга или вор? — проговорил я, одновременно не оставляя попыток прекратить ребяческие всхлипывания.

— Вовсе нет, сэр, вы ни на секунду не похожи на… кем бы вы там себя не называли, — ответил мужчина. — Может, поделитесь тем, что с вами приключилось?

Когда я рассказал ему, что со мной произошло, Билл, как он представился, посоветовал мне бороться за счастье и никогда не сдаваться. Из того, что он говорил тогда на улице, я многое запомнил: что выход есть всегда и верный путь открывается лишь в самый нужный момент. И что боль — значимая, но небольшая часть нашей жизни.

Я подумал: если бы каждый в мире был хоть чуточку Биллом Уокером, который помог мне добраться до дома целым и невредимым, то жить стало бы не так страшно.

Когда я зашел домой, Вивиан обеспокоенно набросилась на меня:

— Я всех твоих друзей обзвонила, весь район объездила! Где тебя носило?

— Кажется, я ошибся остановкой, ма, — сказал я, опустившись подбородком на мамино плечо.

— А с телефоном что?

— Разрядился, как на зло, — с досадой признался я, вздрагивая от озноба.

— Все как в фильмах ужасов, — сказала Вивиан и крепко прижала меня к груди.

— Добраться мне помог один мужчина, — объяснил я, но, кажется, мама меня уже не слышала.

— Ну, слава тебе, Господи, что все хорошо, — выдохнула она. — Тебе тут письмо пришло.

Она вложила его мне в руки. Я отправился к себе в комнату и раскрыл конверт:

Дорогой, Ной.

Очень рад получить от тебя письмо. Признаюсь, я был приятно удивлен и даже сейчас нахожусь в некоторой растерянности. У меня все отлично. Порхаю, как бабочка. От соседских детишек нет отбоя — в ясные вечера, как обычно, изучаем созвездия. Все неторопливо идет своим чередом. Конечно, без тебя здесь скучновато, но я стараюсь на этом не зацикливаться и уже нашел себе компанию.

Провожу выходные с Фрэнком. Твой отец притворяется, что с ним всё в порядке, но на самом деле у него затяжная депрессия. После вашего отъезда он стал чаще наведываться ко мне, чему я не особо радовался. Но у судьбы своя ирония — мы стали пересекаться с ним по утрам. Он выходил на пробежку, а я просто на прогулку. Спустя какое-то время я выпытал у него правду о случившемся и, кажется, поверил ему. Я посчитал тогда, что будет неправильно отвернуться от человека, признавшего свою ошибку. Мы часто разговариваем о тебе и Карли. Прокручивая счастливые воспоминания, он сожалеет, что все так вышло. Я думаю, вам надо чаще с ним говорить — и все наладится.

Но перейдем к твоей проблеме. Во-первых, я счастлив слышать от тебя столь искренние строки. Быть твоим доверенным лицом для меня большая честь. И, если вдруг ты когда-нибудь станешь президентом, то я бы не прочь поработать твоим советником. Ладно, шутки в сторону.

Как старик, имеющий познания не только в астрономии, но и в точных науках, одно я знаю наверняка —простая игла не способна пробить ту «стену», что ты описал. Для этого нужно взять кое-что посильнее. Это секретное оружие открыл Вильгельм Рентген — так называемые Х-лучи, которые не постучат в закрытую дверь и не спросят пароля, а просто пройдут незаметно сквозь. Вот мне и пришла гениальная идея.

Если ваш любимый интернет меня не обманывает, то во Флориде есть самолеты, рисующие надписи в небе. И если твоя любовь умеет читать знаки, то я бы непременно оставил для нее послание, которое она не сможет не заметить. Уверен, такого для нее наверняка никто не делал. Поэтому тебе выпала честь открыть дверь, в которую никто никогда даже не стучался.

Ты сильный парень, Ной, и со всем справишься. Вот тебе мой совет напоследок: в мире есть два типа женщин. Которая тебя убьет и которая тебя прикроет. И выбор следует сделать в пользу второй.

Твой приятель по сеансам киномарафона и изучению небесных тел,

Джулиан Костелло.

«Как же я сразу не додумался. Старик, ты — гений!» — обрадовался я про себя, но совсем не вовремя, потому что ночью каждый дюйм моего тела вздрагивал от озноба. Болезненное ощущение холода в жаркой Флориде казалось мне бессмертной метафорой. Жевательные мышцы приказывали зубам отстукивать хаотичную последовательность точек и тире, которую я не в силах был расшифровать с помощью языка Морзе. Тряска не прекращалась, пока Вивиан не укрыла меня еще одним одеялом и не дала спасительную таблетку.

Где-то внутри себя я категорически отрицал, что заболел, и по совету Гевары старался мыслить позитивно. Но в конце концов понял, что проще всего замерзнуть, когда ты один. И хуже всего перечисленного было то, что сейчас, кроме того, что мы находимся под одним небом с Ариадной, ничто нас больше не объединяло.

Глава 16

Каждый в начале дня представляет его счастливое завершение, но мир ужасно противоречив. Он не всегда заботится о том, какие у вас планы на сегодня, и уж тем более на завтра. Я не хочу сказать, что каждый новый восход солнца — это лотерея, и что судьба человека разыгрывается по случайному сценарию, но для себя я усвоил: гипотеза, что мысль материальна, в большинстве случаев не подтверждается. И, на мой взгляд, потому, что Управляющий процессами во Вселенной в курсе всех материальных и духовных последствий, которые скрыты от человеческих чувств.

Многие мечтают купить яркий спорткар, но мало кто задумывается, что при этом вероятность стать менее осторожным и вылететь с дороги куда выше. Там, за горизонтом нашей мечты, куда мы не в силах заглянуть, может таиться что-то зловещее, и Господь нас по своей великой мудрости от этого оберегает. И, казалось бы, люди должны быть куда более благодарными, но что-то заставляет нас противиться.

Признаюсь, я не был благодарен, когда несколько дней назад на черном экране моего зрения появилось какое-то странное белое пятно. Скорее, я расстроился, что не последовало чуда и что вера в счастливый конец снова висит на готовой вот-вот разорваться ниточке. Картина перед глазами напоминала тот самый свет в конце тоннеля. И я не совсем понимал, предвестником чего является эта странная вспышка.

Мне снилась Ариадна. Во сне мы говорили с ней о чем-то высоком и важном, смотрели на безмятежный звездный рой и ощущали масштабы Вселенной. И все было так уютно, пока столь редкий момент не разрушил мамин голос.

— С добрым утром, — протянула Вивиан, и я открыл глаза навстречу очередному мартовскому дню. — Встаешь?

Она раздвинула жалюзи, и я тут же ощутил тепло солнечных лучей на коже.

— Ага.

— Зови, если помощь нужна будет…

— Справлюсь, — неуверенно ответил я и привстал на кровати.

«По-прежнему ни фига не видно», — взгрустнул я, потому что не сумел подобрать нужный шифр, и выдвинулся в ванную.

Чтобы попасть туда, я проделывал следующий трюк: первым делом нащупывал тумбочку и прижимался к ней пятками, затем делал четыре с половиной шага до двери напротив, находил ручку, открывал дверь и делал еще шаг, потом поворачивался на девяносто градусов налево и делал еще три нормальных шага по коридору, снова поворачивался налево и входил в ванную. Вивиан иногда подшучивала, говоря, что во время движения я похож на неоткалиброванного японского робота.

Стоя над раковиной и вычищая неприятный зубной налет, я мыслями вернулся к Ариадне. Хоть она и пропала, как экипаж корабля «Мария Селеста», я все равно не оставлял попыток отыскать ее. Я знал, что все еще не могу отказаться от Ариадны, и думал, как сделать все от меня зависящее, и только потом смиренно списать все на судьбу.

Перед обедом я написал Геваре, что нужно встретиться и обговорить кое-что важное. На что он ответил: «Что бы там ни было, в гнезде встречаться небезопасно. Ари, кажется, нас спалила, но пока темнит. Давай лучше я к тебе. Скинь, куда ехать». Я тут же спросил у Вивиан наш адрес и отправил Геваре.

Примерно через час, когда мама крикнула: «Ной, к тебе пришли», я обрадовался и хотел было молниеносно спуститься в гостиную, но сделать это, не задев краем лба дверной косяк и не зацепив болезненно мизинцем левой ноги лестничные перила, не удалось.

Когда я, наконец, ступил на деревянный пол первого этажа и почувствовал сдобный запах выпечки, Вивиан сказала:

— Не спешите затаиться в комнате, я приготовила панкейки с малиновым джемом.

— Как раз то, что я так люблю. — Гевара произнес это так воодушевленно, будто бы не ел с начала года.

Я представил Гевару маме, и они, кажется, неплохо спелись, потому что за столом безобидно подшучивали сначала над моей неуклюжестью, потому что я успел уронить стакан с апельсиновым соком и залить им стол, а потом над тем, как я пытаюсь попасть вилкой в рот, при этом не запачкав лицо вареньем.

— Боже мой, Вивиан, — протянул Гевара в какой-то момент. — Это самые потрясающие панкейки, которые я когда-либо ел.

Честно говоря, каждый, кто впервые пробовал приготовленную мамой еду, не скупился на комплементы. И, по всей видимости, это было правдой, потому что мучной кружок с малиновой заправкой вызывал чувство эйфории буквально во всем теле.

После перекуса мы поднялись в мою комнату. Захлопнув дверь, я сходу заявил:

— У меня суперидея!

На что Гевара обстоятельно произнес:

— Прибереги ее на потом и сперва доверься профессионалу.

На секунду я захотел прибить Гевару за то, что он меня перебил, но потом смирился:

— Весь внимание.

— Есть у меня один старинный друг, чьи, скажем так, советы меня вдохновляют. Он и натолкнул меня на самый великий замысел в истории.

— Гевара, — серьезно произнес я, — хватит говорить загадками, иначе мой мозг сейчас взорвется от предвкушения твоего грандиозного плана.

— Вообще, вся суть жизни хакера кроется в тайнах, так что привыкай. — Он сделал паузу и с удивлением спросил: — Погоди, ты не знал, что у меня есть средневековые друзья?

— Ну вообще-то такие факты твоей биографии не лежат на поверхности, чтобы я мог их легко разглядеть. Может быть, однажды после твоей смерти кто-то из родни обратится к какому-нибудь писателю и поведает ему историю твоей жизни. Возможно, тогда я узнаю о тебе много нового.

— Поверь, больше, чем сейчас, ты не узнаешь, — усмехнулся Гевара. — А теперь познакомься с Лео да Винчи, — неожиданно заявил Гевара.

— Не знал, что ты водишь дружбу с призраками из прошлого.

— Понимаешь, Лео — хитрец, а для настоящих хакеров — это одно из важнейших качеств. Вот я и решил, так сказать, перенять опыт. Пытаюсь воспользоваться трюками мастера и проецирую их на современность.

Я заметил, что Гевара в отсутствие Ариадны мнил себя гением.

— Я состарюсь, пока ты закончишь с прелюдией.

— Во мне скрывается утонченная натура, братишка. Но ключевое, что отличает хакера от ламера и, вообще, обычного человека, это не внешний вид. Хакер, можно сказать, не профессия, не призвание и даже не образ жизни. Это состояние души, мой друг, когда ты находишься в постоянном поиске чего-то, чего ты еще не знаешь, но о-о-очень хочешь узнать. Все тайны Вселенной немедленно становятся объектами пристального внимания.

Одному Господу было известно, на каком из небес обитали мысли Гевары, но что-то таинственное в них было.

— Ага, и что каждый невзломанный сайт для хакера то же самое, что для шахматиста несыгранная партия.

— Говоришь, как Ариадна, — заметил Гевара. — Неплохо. Но ей довольно сложно подражать.

— Ну, это даже не цитата, так что я и не пытался, — отбился я.

— Ладно, вернемся к замыслу. Идея следующая, — сказал он и зачитал какую-то длинную статью о Леонардо да Винчи.

В ней говорилось о тайнах великого мастера, о знаках, которые он оставлял на всех своих работах, а также о различных загадках и приемах. В итоге из уст Гевары прозвучало:

— Исходя из этого, во-первых, зашифруем послания на ее же языке. Тем самым выполним первую часть фокуса: подцепим на крючок. Во-вторых, используем принцип сфумато, то есть пустим ей в глаза дым и рассеем внимание. Пока Ари будет смотреть в одну сторону, основное действие будет происходить в другой. Далее предпочтем аналогию точности силлогизма, если ты понимаешь, о чем я — из умозаключения неизбежно не последует третьего, этим и заставим ее запутаться. Предпоследнее — правило контропоста. Будем давить сначала в одну точку, а потом в другую. Станем гибкими. И последнее: неоконченность — обязательное качество жизни. Окончить — значит убить! Оставим многозначительное послевкусие. Дадим откусить невиданный фрукт, а потом спрячем его. И пусть попробует найти!

Выслушав невнятный план Гевары, я сказал:

— Ты как будто говоришь на древнем диалекте японского, который сами его носители не понимают — все слишком размыто.

— Не переживай, Принс, в конце все поймешь.

— Ты у нас теперь значит планировщик?

— Честно!? Эмма подсказала, а я лишь развил идею.

У Эммы, по всей видимости, определенно имелись козыри в рукаве, о которых я даже не догадывался.

— И как все это поможет вернуть Ариадну? — спросил я.

— Я, конечно, не прорицатель, чтобы в будущее смотреть, но Ариадну знаю, — заверил Гевара. — Просто придерживайся плана.

Я промолчал, а Гевара продолжил:

— Она, несомненно, слишком умная, но я тоже не промах и многому у нее научился. А кто учится у сильных, что? Правильно! Сам становится таким.

Потом мой друг притих на некоторое время. Я слышал, как подушечки его пальцев стучат по дисплею телефона.

— Мне нужен логин и пароль от твоего Инстаграма. Только не говори, что у тебя его нет и ты хоббит-отшельник в седьмом поколении.

Я проговорил данные, и Гевара успешно вошел в аккаунт.

— Начало должно быть завораживающим и ясным, — продолжил он.

Я ничего не понял и ждал пояснений. И пока Гевара что-то обдумывал, я безнадежно произнес:

— Всего месяц назад болтали до глубокой ночи, а сегодня я даже не знаю, где она. Я ищу тебя, хотя не знаю, где ты, — вдруг вспомнил я слова из анимационного фильма «Твое имя». — Я знаю тебя по образу, который с каждым днем превращается в сумрак.

— Боже, Принс, ты — гений! — воскликнул Гевара. — Как же это символично.

— Думаешь, поймет? Она ведь ненавидит анимэ.

— Зато ее память не должна нас подвести. Она все вспомнит, — заверил Гевара, и я, кажется, с этим согласился.

— И еще вот это добавим: «Зная, что жизнь бессмысленна, мир уже не кажется таким жестоким, и с ним можно смириться. Уильям Сомерсет Моэм». Я только под конец понял, что это чьи-то слова, и спросил:

— Гм… собираешься закидать ее цитатами?

— Тут главное — заставить ее вступить с тобой в диалог, Принс.

— Погоди, стой, а что если… — Я не успел договорить, когда Гевара довольно произнес:

— Поздно, я уже все опубликовал и отметил ее. Теперь она не сможет не заметить.

— Боже, это глупая затея, — струсил я, хотя глубоко внутри себя понимал, что единственное правильное направление — идти навстречу страху.

— Доверься мне, — заверил Гевара, будто держал полный контроль над всеми возможными исходами будущего.

— Блин, а вдруг она отписалась от меня или вообще заблокировала?

— Не, вы все еще типа друзья. Как же она драму любит, — произнес он на выдохе.

В ожидании ответа все мое тело начало вздрагивать. Холодная дрожь проносилась от самой макушки до пяток и обратно, а потом концентрировалась в грудном отделе. В желудке образовалась мертвенная пустота, не исчезавшая ровно до того самого мгновения, пока через почти тридцать минут Ариадна не опубликовала: «Если в мире все бессмысленно, что мешает выдумать какой-нибудь смысл? Льюис Кэрролл».

Гевара взял некоторое время на обдумывание и отправил: «Когда все кажется бессмысленным, мы все еще можем любить — не надеясь на взаимность, на перемену отношения к себе, не ожидая благодарности. Пауло Коэльо»

— Что еще за намеки на неразделенную любовь? — недовольно спросил я.

— Я знаю, что делаю, — уверенно проговорил Гевара. — Или ты хочешь отказаться от всего, что между вами было?

— Ладно-ладно, не заводись, — притормозил я.

Пока мы ожидали ответа, Гевара рассказал, что собирается купить крутую акустическую систему в дом на дереве и, если хватит накопленных денег, неновую плазму. Идея состояла в том, чтобы соорудить нечто близкое к домашнему кинотеатру, вот только мне от этого становилось не лучше, ведь я вряд ли смогу посмотреть любимый «Завтрак у Тиффани» (хоть я и знал его почти наизусть) или что-нибудь от Тарантино в компании новых друзей.

Через какое-то время Ариадна опубликовала: «Можно лежать на мосту и смотреть, как течет вода. Или бегать, или бродить по болоту в красных сапожках, или же свернуться клубочком и слушать, как дождь стучит по крыше. Быть счастливой очень легко. Туве Янссон».

— Боже, я ничего не понимаю, — признался я.

— А все потому, что ты слаб в программировании, — заметил Гевара. — Если бы уделял ему больше времени, научился бы расшифровывать тайные знаки.

— И что бы мир без тебя делал!?

— Признаюсь, я тоже иногда задаюсь этим вопросом, — рассмеялся он и серьезно продолжил: — Ари намекает, что ее жизнь без тебя не потеряла смысла и она сияет вся такая счастливая.

— Мне от этого не легче.

— Боже, Принс, — возмутился Гевара. — Даже я знаю, что девушки часто говорят совсем не то, что думают.

— Думаешь, она это специально?

— Конечно! Но такой трюк с нами не прокатит, я хорошенько ее за годы дружбы изучил, — хитро произнес он. — На этот случай я заготовил вот что: «Чем больше счастье, тем меньше следует ему доверяться. Тит Ливий».

— Вау, — произнес я. — Прямо в точку!

— А ты сомневался?

В ожидании ответа Гевара вновь вернулся к вопросу о внутреннем переустройстве гнезда. Он вскользь спросил, не хочу ли посодействовать, на что я ответил, могу поддержать накопленными семьюдесятью четырьмя долларами и просто физической силой, которой по правде у меня было немного. После моих слов Гевара повел себя, как открывшийся миру майский тюльпан, потому что его язык просто не останавливался. На меня обрушился поток мечтаний о сверхтехнологичной базе на дереве. В эти минуты, как мне показалось, он признал меня настоящим другом.

Тем временем в Инстаграме Ариадны появилось: «На самом деле каждый из нас — театральная пьеса, которую смотрят со второго акта. Все очень мило, но ничего не понять. Хулио Кортасар».

Гевара почти без промедления опубликовал: «Можно простить человеку все, кроме отсутствия. Олдос Хаксли».

Через короткое время Ариадна оставила: «Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра.Маргарет Митчелл».

— Съезжает чисто по-женски, — усмехнулся Гевара. — Ну и пусть думает, а мы сыграем в молчанку.

— По-моему, надо ответить, — вздрогнул я, — иначе план провалится.

— Послушай, Принс! Не дождавшись ответа, она напишет снова, а потом еще раз, пока не психанет. И, возможно, после этого она заявится ко мне, чтобы все обсудить, — заявил Гевара.

— И как будешь действовать?

— Ариадна часто бывает непредсказуемой, но ей надо выговориться, понимаешь? Поэтому видно будет.

— А мне что делать?

— Постараться ничего не испортить, — бросил Гевара и добавил, что ему уже пора.

Дальнейшие действия мы решили обсуждать в мессенджере.

С того времени, как мой друг ушел, я проверял Инстаграм Ариадны примерно каждые десять-пятнадцать минут. Я не выпускал телефон из рук, будто бы дал непреложный обет. Но за оставшийся день никаких новых записей на ее странице так и не появилось.

И все было сносно до того момента, пока вечером того же дня Вивиан не ворвалась в мою комнату с воплями и не обволокла меня своим руками, как набегающая на берег волна. Я и не догадывался, что произошло нечто ужасное. Как выяснилось позже, пришло печальное известие от Джулиана — отец попал в реанимацию с острым воспалением легких.

Я вдруг почувствовал, будто в черную дыру провалился. Внутри стало еще тише, чем прежде. Не помню, чтобы у меня полились слезы, потому что по большей части я пытался успокоить маму и хоть как-то убедить, что отец выздоровеет и все обязательно наладится. Однако одновременно я чувствовал себя чудовищно, потому что пытался смеяться, когда хотелось плакать, и успокаивал маму, когда самого разрывало на части.

Ну а потом, когда все фазы принятия неизбежного пролетели одна за другой, я зарыдал. Мысленно я задавался вопросом, почему я плачу. Ведь я не могу добавить ни одного пункта в список доводов, почему, по словам Ариадны, жизнь без отца смертная скука.

Я ведь не думал, что мы навсегда отделились от папы. У меня была надежда, что он обязательно исправится и вновь заслужит доверие Вивиан. Меня немного успокаивало то, что мы с ним под одной звездной крышей и что нам светит одно и то же солнце. В какой-то момент я понял кое-что важное — звездам, чтобы освещать небо, нужна темнота.

Если говорить начистоту, то отец у меня действительно славный. Помню, когда я учился ездить на двухколесном велосипеде, папа, страхуя меня от падения, рассек себе бровь. Я тогда сильно испугался и думал, что это самое худшее, что может случиться с человеком.

— Карли об этом ни слова, — пытаясь совладать со слезами, проговорила мама. — Домой я одна полечу, тебе там делать нечего.

Я не стал противиться маминому решению. И, вероятно, это было лучшее, чем я мог ей сейчас помочь.

«На грани смерти» — так бы звучал заголовок моего собственного фильма, если бы я снял его прямо сейчас. Это были самые длинные дни, недели и месяцы в моей жизни. Не подумайте, я не боюсь плачевного исхода, потому что для меня смерть — не что-то пугающее, а как приданое, что есть у каждого человека с рождения. Но почему мне тошно? Почему ком медленно подбирается все выше к горлу, а потом предательски застревает там до тех пор, пока не польются слезы? Все просто. Я боюсь однажды не увидеть рядом родных моему сердцу людей. Тех самых, которых выбирает то, что внутри каждого из нас. Искра. Незримый луч света, грациозно скользящий по внутренним просторам человека.

Я пошел в ванную, умылся и вытер слезы. Потом представил, что смотрю на себя в зеркало, и через всю пучину своих страданий постарался широко улыбнуться, ведь я всегда верил, что внутри мы больше, чем снаружи.

Глава 17

На следующее утро Ариадна оставила новую запись: «Если моё отсутствие ничего не меняет в вашей жизни, то моё присутствие в ней уже не имеет никакого значения. Бернард Шоу». «Все плохо», — подумал я. И от безысходности обратился за советом к Геваре. Следуя инструкциям друга, я возразил: «Если вы не сдаётесь, это имеет значение. Стивен Уильям Хокинг».

В течении часа мы обменялись еще парой цитат. На Ариаднино «Истинное одиночество — это присутствие человека, который тебя не понимает. Элберт Грин Хаббард» я ответил: «Худший способ скучать по человеку — это быть с ним и понимать, что он никогда не будет твоим. Габриэль Гарсиа Маркес».

Ариадна написала: «Боль оказалась такой неожиданной, сильной и незаслуженной, что она даже не заплакала, а очень сильно удивилась. Марта Кетро».

На этом, по плану Гевары, предстояло остановиться и перейти к фазе таинственного безмолвья, но, не вытерпев, я опубликовал: «Еще вчера ты верил в прекрасное будущее с ней, а сегодня живешь прошлым, и не понимаешь, зачем тебе настоящее. Чак Паланик».

Похоже, я завалил нашу операцию, потому что Ариадна, по всей видимости, разозлилась и больше мне не отвечала. Помню в детстве после полнейшего провала я все еще надеялся на чудо. Но сейчас такое чувство напрочь отсутствовало. Ночью я оставил еще две записи, которые, к сожалению, так же остались без ответа: «Молчание может быть самым тяжким обвинением. Менандр» и «Молчание рождает молчание, и чем дольше пауза в разговоре, тем труднее найти, что сказать. Самюэл Джонсон».

В какой-то передаче по телевизору я услышал, что экстраординарные утверждения требуют экстраординарных доказательств. Их я и собирался представить, предварительно обсудив все с Геварой.

На улице было тепло и влажно. В прерии, где проживал мой друг, атмосфера была слегка разрежена, не было такого скопления выхлопных газов. Я вдыхал кисловатый воздух, смешанный с ароматом магнолий. Природа во Флориде казалась особенно живой в спальных районах — все вокруг тонуло в волнах стрекота кузнечиков и пения цикад.

Гевара, впрочем, как и всегда, встретил меня радушно, но с некоторой настороженностью, потому что боялся засветиться перед Ариадной. Он поскорей отвел меня к себе в мобильный дом и усадил куда-то в угол.

— Здесь безопасней, — заявил Гевара. — Успею тебя спрятать, если Ари вдруг нагрянет.

— Так себе конспирация, — заметил я.

— Старик, ты, конечно, меня прости, но ты сам налажал, все вышло из-под контроля, Ари перехватила инициативу, — начал он, но я быстро перебил, потому что не мог больше таить в себе задуманную мысль.

— Гевара, ты мне друг?

— Такие разговоры обычно ведут к заранее невыполнимой просьбе, я прав?

— Я хочу привнести в наш план кое-что свое.

— Ну что ж, валяй. — Гевара опустился рядом на мягкое сиденье и приготовился меня выслушать.

— Помнишь про теорию знаков?

— Ну.

— Если твоя любовь умеет читать знаки, то я бы непременно оставил для нее послание, которое она не сможет не заметить, — процитировал я слова Джулиана. — Так сказал один мой старый друг и, по-моему, лучше не придумаешь.

— Погоди, ничего не понял.

— Оставим надпись в небе.

— То есть ты хочешь оставить здоровенную цитату прямо над ее головой?

— Нет, просто извинюсь, — объяснил я, и в этом совсем не чувствовалось унижения, ведь я хотел исправить собственную ошибку.

— Звучит достойно! Где будем самолет искать?

— Это и предстоит выяснить.

Немного погодя Гевару осенило:

— Точняк! Есть у меня один знакомый, но расстались мы с ним на не слишком приятной ноте. Поэтому сразу хочу сказать, я не смогу пойти туда с тобой. Я и так все правила нарушаю.

— Понимаю… Я справлюсь.

— Не сомневаюсь, дружище.

Следующие несколько минут Гевара копошился, пытаясь что-то отыскать, а затем вручил мне бумажку:

— Здесь адрес аэроклуба.

— Я у тебя в долгу, — сказал я, но друг меня, кажется, не услышал.

Он лишь грустно произнес:

— Блин, тут душно, а мне свежий воздух нужен.

Вот такие вот странности у Гевары. То легкие свои гробит, то жалуется, что ему не хватает чистого воздуха.

— Тебе пора, старичок. Если Ариадна заявится сюда без предупреждения, чего она обычно не делает, то я — покойник. И чувствую, если мы не поторопимся, закон подлости обязательно сработает.

Домой я отправился воодушевленным — светился от счастья и все больше убеждался в одном: нечто, управлявшее мною изнутри, находилось вне времени и пространства. Я ощущал безмерную легкость и бегающую по венам энергию, так что готов был горы свернуть, лишь бы добиться желаемого. И на мгновение мне показалось, что моя судьба наконец-то стала подвластной мне самому.

На следующий день, перед маминым вылетом в Сиэтл, я чистосердечно рассказал Вивиан о том, какая трагедия развернулась в моей жизни (она оценила мою искренность), и, попросив благословления, отправился по указанному в записке адресу. По намеченному плану требовалось заснять небесное послание и опубликовать с моего аккаунта.

Я задумчиво замер на заднем сидении такси, ощущая, как машина крадется по выжженному солнцем асфальту. Когда мы приехали в назначенное место, я робко спросил:

— Надеюсь, сэр, вы не выбросили меня в каком-нибудь заброшенном районе или где-нибудь похуже.

— Все как указано на бумажке: «Аэроклуб Уолтера Дженкинса». Не хочу делать мир еще хуже, обманывая слепого.

— Безмерно благодарен вам, сэр.

— Удачного дня!

— И вам.

Прищелкивая языком, я двигался в сторону отражавшегося эха. Под кроссовками шуршал песок, который через дюжину шагов сменился ровной бетонной поверхностью. Я нехотя вдыхал прогорклые частицы пыльной бури, которая обрушивалась на меня волнами от каждого дуновения ветра.

В какой-то момент ко мне обратился мужской голос:

— Вы заблудились, сэр?

— Мне сказали, что по этому адресу находится аэроклуб. И я бы хотел заказать небесную надпись.

— Простите, но это место закрыто. По крайней мере, для полетов точно, — грустно произнес мужчина.

— А можно узнать, почему?

— Слишком много вопросов, мальчуган. Найди себе другой аэродром!

— Меня направил к вам мой друг, Гевара, то есть Кен Хагивара. Он сказал, что вы в долгу перед его отцом.

— Впервые слышу. Лучше проваливай отсюда, пока я не вызвал полицию.

— Это вопрос жизни и смерти, — надавил я.

— И решить его я тебе не помогу.

Я решил зайти с другого края:

— Ну, во-первых, меня зовут Ной Принс.

— Что ж, допустим я Уолтер Дженкинс.

— Знаете, почему я здесь?

— Нет, — грубо ответил Уолтер. — Да и не горю желанием узнать.

— Всего лишь за один год я потерял зрение, потом отца, уехал из родного дома и все равно пытаюсь оставаться счастливым. Если я потеряю еще одного важного человека, то навряд ли когда-нибудь отыщу нить судьбы. Понимаете? Сейчас я хочу ухватиться за нее как можно крепче и не отпускать. И в этот момент… в этот самый важный момент вы хотите собственноручно обрубить эту нить, не дав мне возможности размотать клубок.

— Это все, конечно, убедительно, но что если я тоже много что потерял. Откуда тебе знать, что я пережил?

Он тяжело вздохнул и продолжил:

— Что если однажды я потерял дочь в авиакатастрофе. И что если я в этой катастрофе выжил, а потом поклялся больше никогда не садиться за штурвал?

— Знаете, сэр. Моя мать с детства учила меня читать знаки судьбы. И вы должны поверить, что сейчас именно тот поворотный момент и в вашей, и в моей жизни. Догадываюсь, как вы любите летать. И уверен, что раньше без полетов вы жизни не могли представить. Так что сделайте это. Позвольте нашим с вами нитям не разорваться. А еще… вы совершенно не догадываетесь, как именно я лишился зрения. По-вашему, я должен избегать машин до конца жизни. Но я езжу и даже мечтаю получить водительское удостоверение.

— Я в твою слепоту все равно не верю, — проговорил Уолтер. — Вертишь глазами, как зрячий.

— Все так говорят. Но я ориентируюсь в пространстве благодаря эхолокации. Не знаю, помните ли вы физику…

Но Уолтер перебил меня:

— Ну, хватит.

— Пожалуйста, Уолтер, сделай это ради Господа.

— Смотрите, как заговорил.

Я двинулся в сторону голоса и ударился плечом обо что-то металлическое.

— Замри, пока еще чем не ударился. Здесь много острых вещиц на уровне твоей головы. Не дай Бог, в глаз попадет.

— Еще раз напомню, что я сле…

— А ты себя так рано со счетов не сбрасывай. Глаза еще могут пригодиться.

— Это вряд ли, — грустно произнес я, несмотря на то, что белое пятно, появившееся недавно перед глазами, возрождало надежду. — Знаете, вероятность выиграть в лотерею намного выше, чем вероятность возвращения зрения.

— Ох уж этот подростковый возраст. Одни прямолинейные суждения и никакой веры в собственные силы.

— Я верю. Господу. В свои силы. И в вашу доброту, Уолт, я тоже верю.

— Ну, хорошо, философ, что от меня требуется?

Я ликующе выдохнул:

— Нужно написать: «Прости меня, Ари».

— Не помешало бы подсократить.

— «Прости, Ари» и рядом сердце.

— Ну, лучше, но ладно. Дату выбирай!

— Сегодня!?

— Придержи-ка коней, мне самолет надо еще подготовить. Нынешняя работоспособность движка под сомнением.

— Тогда, может быть, завтра?

— Приходи после обеда. Посмотрим, что выйдет.

— Спасибо, Уолтер, я вас никогда не забуду!

— Все вы так говорите.

В тот судьбоносный миг, когда Уолтер помог мне усесться в кабину позади пилота, я испытывал лихорадочное волнение. Во-первых, мне не хотелось разбиться и стать героем трагических новостей. Во-вторых, мама меня за такое безрассудство даже на том свете не простит. И, в-третьих, поднимаясь в облака, необходимо знать, как потом спуститься.

Я надеялся на счастливый исход, и потому, когда мы выкатились на стартовую полосу, все внутри меня вдруг стало спокойным. И я бы сполна насладился холодным затишьем перед грозной бурей, если бы не рычащий двигатель и острый топливный запах в кабине. В мгновение ока обороты подскочили, и самолет начал стремительно разгоняться. Медленно оторвавшись от земли, мы стали набирать нужную высоту. В мыслях я представлял, что отправляюсь в длительный полет над залитым лучами солнца городом.

Леденящее беспокойство вернулось ко мне, когда голос Уолтера в наушниках велел приготовиться к мертвой петле. Я даже понятия не имел, что это такое, и немного заволновался. Когда самолет начал резко подниматься вверх, а меня буквально придавило к спинке сидения, я окончательно сдрейфил. Все органы будто бы сбежали из моего живота, оставив после себя щекочущую пустоту. Через десяток секунд я ощутил резкий прилив крови к голове, будто увесистый камень давил на глаза и нос. Я догадался, что нахожусь вверх ногами. А еще через мгновение самолет словно с высокой горки спустили, и тысяча бабочек одновременно запорхали в моем бедном животе.

Когда резкие перепады давления из-за небесных трюков в исполнении Уолтера прекратились, я стал воображать, как смотрю на петляющие между озерами дороги Орландо, на тропическую зелень, укутывающую сухую почву. Я ничего не видел, но ощущал холодный воздух, наполненный миллионами мыслей, разными оттенками счастья и боли, любви и ненависти, радости и печали.

— Прием, это «Молния Уолт», высота три километра, температура за бортом минус пять градусов, — проговорил Уолтер. — Как слышно?

— Слышно неплохо, — ответил я, хотя на самом деле было довольно шумновато и с небольшими помехами.

— Голова не трещит?

— Чувствую легкую сдавленность.

— Это от перепада давления, — объяснил Уолтер.

— Как там наше послание? — спросил я в надежде поскорее спуститься на землю, потому что не хотел испытывать судьбу.

— Постепенно вырисовывается. Повисим в воздухе еще минут пятнадцать и будет готово.

— Какой там вид? — поинтересовался я.

— Безмятежный, — ответил Уолтер. — Будто бы в живых на Земле остались только мы двое.

— Пообещайте мне кое-что, — драматично произнес я.

— Смотря что…

— Пообещайте, если я когда-нибудь смогу снова видеть, то мы повторим это снова!

— Если я буду все еще в силах управлять этим чудом, то непременно, — заверил Уолтер, чем успокоил мое сердце.

В тот момент я понял одно: если череду моих «если» сменить чередой «когда», это звучало бы с куда большей надеждой. Я пообещал себе, что больше не буду допускать мыслей о том, что возвращение моего зрения — спорный вопрос. Вовсе нет, ведь, как говорят мудрецы, нужно верить до самого конца. Кажется, весь секрет в том, что абсолютная вера в лучшее будущее помогает человеку создавать его. Это я и собирался проверить.

Глава 18

Жизнь — это головоломка, состоящая из еще многих тысяч головоломок. И в конце долгой жизни человек часто находит этому подтверждение. Кто-то радуется, что подобрал ключи к нужным замкам, а кто-то навечно остается преисполненным сожалений. Но пока мне было еще далеко до старости, я в свои шестнадцать с половиной ощущал себя иголкой, потерявшейся в стоге сена, но отчаянно пытающейся найти спасительный магнит.

Для большинства людей, по заявлению бабушки Линды, сегодня стоял ослепительно ясный день, но не для меня. Жизнь в страхе за отца и без Ари стала действительно до жути скучной. Одна лишь мысль о будущем, в котором я не смогу увидеть что-то привычно-родное, заставляла мой желудок отчаянно сжиматься. От внезапно нависшей тяжести я пустил слезу, потому что боялся, что с отцом может случиться непоправимое.

Шмыгая носом под одеялом, я и не заметил, как бабушка вошла в комнату, села на край кровати, с присущей только бабушкам особой тактичностью несколько раз прочесала пальцами мои волосы от лба до макушки и воодушевляюще произнесла:

— Лев не может расслабиться, потому что гиены только этого и ждут.

Я понял, о чем она: ни в коем случае нельзя давать слабину, иначе жизнь растопчет тебя, и больше будет не встать.

— Получается, чтобы считаться царем зверей, льву приходится каждый раз доказывать это?

— Да, — удивительно спокойным тоном произнесла Линда. — Запомни, Ной, какой бы принцип ты ни поставил во главу угла, будь то «я никогда не стану курить, пить алкоголь или употреблять что-то запрещенное» или что-то другое, тебе следует держаться этого на протяжении всей жизни и не проявлять слабости.

— То есть быть всегда начеку? — подытожил я.

— Всего одна ошибка может свести тебя с правильного пути, а найти его снова — дело совсем не легкое.

Я часто внимал советам родных и старался не делать исключений. Но я, по всей видимости, такую кучу ошибок наделал, что понятия не имел, как теперь их исправлять.

Когда бабушка вышла из комнаты, я нехотя поднялся. После стандартной процедуры приведения себя в порядок, состоящей из принятия прохладного душа, чистки зубов, смены одежды и заправки постели, которую после меня часто поправляла Вивиан (потому что моих навыков было недостаточно, чтобы сделать все, как того требует мамин фен-шуй), я спустился на кухню. На завтрак съел только хлопья с молоком. Два сэндвича с рыбным фаршем и листами салата бабушка уложила в ланч-бокс.

По дороге в автобусе я подумал: «Иногда, чтобы что-то понять, нужно оглянуться назад» и вдруг вспомнил о словах матери Терезы. Все, что на сегодня мне было известно о пути, ведущем к великой любви и великому милосердию, сводилось к тому, что путь — это замкнутый круг, на котором счастье приходит, когда заканчиваются страдания. И, как мне казалось, единственное, что способно провести по нему, находится внутри нас самих. Несмотря на то, что многие предпочитают оставаться несчастными, ведь это намного легче, чем стать счастливым, ни я, ни, предположительно, Ариадна этого не желали.

По моим ощущениям, я был близок к падению в пропасть и отступлению от всего, чего мне когда-либо хотелось в жизни. Но по какому-то небесному закону в трудную минуту меня всегда что-то спасало — будь то голос Вивиан или многочисленные вопросы Скарлетт о том, сколько звезд на небе, куда падает Солнце, откуда выплывает Луна и куда все небесные светила держат свой путь. Без поддержки друзей тоже не обходилось. Не знаю, каким было бы профессиональное мнение членов Киноакадемии, но, как по мне, они, по меньшей мере, заслуживали золотую статуэтку за лучшую роль второго плана.

Прижавшись к стеклу, я воображал, как мимо глаз пролетают частные дома, некоторые из которых представлялись особняками, и ощущал себя роскошным загородным поместьем, попавшим под бомбардировку, разрушившую его до основания. Я раздумывал, с какого крыла начинать реконструкцию, но все мое волнение порождал один вопрос: «Каким будет мое будущее, если в нем так и не появится Ариадна де ла Крус?» Я оставил ей небесный знак и ожидал ответа, но она по-прежнему не подавала сигналов. Зато шумная дверь автобуса и желающий всем хорошего дня приятный голос водителя отчетливо сигналили, что пора выходить.

Жара на улице постепенно набирала обороты, и я мечтал побыстрее скрыться от палящих лучей в прохладном здании, что было довольно странным, потому что еще несколько месяцев назад я, казалось, окончательно и бесповоротно был влюблен в солнце.

Школа в последнее время походила на самое затхлое место на земле. Особую «романтичность» придавала безжалостная духота в кабинете английского, где сломался кондиционер. Не знаю, кто отвечал в нашей школе за текущий ремонт, но этот человек явно не спешил с выполнением возложенных на него обязанностей, потому что на поломку не обращали внимания вот уже вторую неделю.

Все было невыносимо до тех пор, пока на перемене перед английским не случилось нечто необычное — я получил записку, которая была составлена на Брайле. Текст гласил: «Я воплощаю в себе всех страдальцев и всех отверженных». И это были самые загадочные слова в ту минуту.

С одной стороны, у меня не оставалось сомнений насчет того, что это долгожданное послание от Ариадны, потому что бумажка пахла ее ванильными духами, но вот что конкретно я должен был вынести из него, я не понимал. Все мои догадки возвращали меня к страданиям, ведущим к великой любви и великому милосердию.

На следующей перемене я выяснил, что слова в записке принадлежат поэту Уолту Уитмену, и на этом мое расследование зашло в тупик. Из имеющихся в моей голове мыслей особенно выделялась одна — чтобы избавиться от страданий и выйти на счастливый путь, нужно просто идти, как воин за своим царем. Рано или поздно куда-нибудь да доберешься.

Я все больше убеждался в том, что судьба лишь притворяется, будто все вокруг идет по накатанной. Невидимая нашим глазам энергия, которую мы посылаем во вселенную, возвращается и перестраивает все вокруг нас. Возможно, поэтому Вивиан учит меня читать знаки — если мы чего-то не видим сейчас и кажется, что ничего необычного вокруг не происходит, надо ждать и верить, ведь в нужное время нити непременно сойдутся.

Все в школе шло своим чередом с небольшими изменениями. Во время ланча я сидел рядом с Эммой и целой командой чирлидеров, источавших всю разновидность цветочных ароматов. Они обсуждали предстоящий полуфинал школьной лиги по футболу. По их заявлению, наша команда впервые забралась так высоко и поэтому мне обязательно стоит пойти. Некоторые из девчонок забросали меня вопросами по поводу моей незрячести: «А как ты ходишь один?», «Твое зрение может вернуться?», «Тебе не страшно в темноте?», «Занимаешься каким-нибудь видом спорта?», «Есть у тебя девушка?», «А как поймешь, что она — та самая?». Я отвечал сухо и слегка лукавил: «Я почти не бываю один (вранье)», «Не знаю (правда)», «Нет (вранье)», «Играю в бейсбол, я бэттер (вранье)», «Не знаю (правда)», «Голос, запах, ум (по всей видимости, правда)».

Когда я всеми возможными способами стал отнекиваться от похода на матч, Эмма заявила:

— Атмосфера будет потрясающей!

— Никто не сомневается, вот только… — Я все еще пытался соскочить.

— Ты идешь! И решение обжалованию не подлежит, — отрезала Эмма, и стая чирлидеров поддержала ее громогласным гулом.

Я, по правде говоря, о таком и мечтать не мог. Подумать только — целая группа милых чирлидеров приглашают меня на игру и бурно отмечают мое согласие радостными возгласами. Но также я отдавал себе отчет, что Ариадна будет в бешенстве, когда заметит меня в кругу глупых, по ее мнению, особ, за исключением, пожалуй, Эммы.

— Эм, — обратился я. — Ари видно?

— Не-а, они с Геварой вышли во двор.

— Как думаешь, ей это понравится?

— Побесится немного и успокоится, — весело заявила Эмма и добавила: — Это нам на руку.

Некоторое время спустя я избавился от охватившего меня волнения и с нетерпением ожидал вылазки на игру.

Вечером того же дня я сидел в зоне чирлидеров рядом с Эммой, опершись спиной о металлическую сетку и укутавшись пушистым пледом, и доедал жареный буррито, доставшийся мне по причине природной заботливости Эммы. Не знаю, как это выглядело со стороны, но она хотела, чтобы я был на виду у Ариадны: «Всегда нужно маячить перед глазами понравившейся девчонки. В твоем случае это навеет воспоминания». Я не знал, сработает задуманный план или нет, но, посчитав все это дело знаком, решил ему следовать.

Вокруг я слышал много разных голосов, а в момент, когда прозвучал финальный свисток и стало ясно, что наша команда победила, целую серию безумных криков и верезга, судя по которым кто-то выставлял себя полным психопатом. Но ведь так заведено, что душевное празднование не заставит никого подумать, будто бы вам нужна психиатрическая помощь.

В основном меня интересовало совсем не происходящее на поле, поэтому я спросил:

— Ариадну видно? — и тут же добавил: — Только не оборачивайся, иначе она догадается.

— И что с того? — презрительно произнесла Эмма.

— Ну, пожалуйста, Эм.

— Хорошо, я подойду к нашим, типа что-то спросить, а сама разведаю обстановку.

— Не провали операцию.

— Сэр, да, сэр! — шепотом произнесла Эмма.

Меньше чем через минуту она вернулась под плед и сообщила:

— Сидит на втором ряду с Геварой и изредка посматривает в нашу сторону.

— Наверное, это хороший знак.

— Ну, не знаю. Смотреть можно как с любовью, так и с презрением. И парням важно различать тонкую грань между видами женского взгляда.

— До таких теорем я еще не добрался.

— Рано или поздно придется.

— Не уверен, что при отсутствии зрения подобное возможно, — пессимистично заверил я.

— Не обязательно видеть.

Звучало это подобно тому, как играть на рояле без рук или летать без крыльев. Конечно, играть можно и ногами, а лететь с обрыва, вот только последствия совсем другие.

— Все это философия, и не более того. Сейчас я слышу сотни разнотонных звуковых волн и понятия не имею, кто и что выражает у себя на лице.

— Ну и зануда! — с упреком произнесла Эмма. — Всего лишь хотела, чтобы ты спросил, а я ответила, что Ариадна выражает неподдельный интерес, но почему-то тщательно его скрывает.

«Вот дурак», — мысленно разозлился на себя я.

— Ты сейчас серьезно?

— Да, а что?

— Так… ничего, — произнес я. — Как думаешь, может, мне просто подойти к ней?

— Все зависит от того, готов ли ты к тому, что она возьмет и эгоистично уйдет.

— С чего бы ей так делать?

— Ну… кто знает, что у девушек в голове, — объяснила Эмма. — Да и место для серьезного разговора неподходящее.

— Тогда нужно найти более тихое.

— Лучше все хорошенько обдумать. У тебя есть мой номер?

Я покачал головой.

— Дай телефон. — Она сказала это мягким приказным тоном.

— Он настроен под незрячего.

— Справлюсь.

Я достал из кармана смартфон, чтобы Эмма добавила свой номер в список контактов. Сквозь дикий шум женского голоса, произносящего вслух названия функций, разделов и иконок, на которые нажимают на экране, я не услышал, когда у нее получилось. Это и не было важно, потому что мне предстояло выйти на финишную прямую в доказывании теории знаков.

— Готово, — заявила Эмма и продолжила: — А теперь идем. Все уже расходятся.

Мы шли по остывшему асфальту к выходу со школьного стадиона и по дороге несколько раз попали под крохотные струи автоматической системы полива газона, которая, по всей видимости, сбилась с заданного направления, раз поливала дорогу вместо травы. Тянувшаяся за нами команда чирлидеров встречала хлещущие водные залпы заразительным смехом. Слыша и воображая все это со стороны, я раз за разом расходился в улыбке, но внутри меня по-прежнему играли минорные ноты.

Я спрашивал себя, почему я не могу быть счастливым здесь и сейчас, ведь то, что происходит со мной, прекрасно. Почему мое настоящее должно зависеть от воображаемых событий в будущем? Как перестать размышлять о поиске счастья, о знаках и надежде на счастливый конец?

Я подумал: если взглянуть на человечество в целом, мы находимся где-то в промежутке между рождением Вселенной и апокалипсисом. И, формально, каждый на Земле должен трястись от страха, ожидая конца всего сущего, но люди продолжают жить. Потому что все продолжается: Вселенная непрерывно расширяется, Земля крутится, время ни на секунду не останавливается. Все это вызывало у меня смешанные чувства: вдохновляло и волновало одновременно.

Когда Эмма вернула меня в реальность словами: «Чего такой задумчивый?», я осознал, что быть с кем-то, говорить, смеяться, пусть и понарошку, куда приятнее, чем тонуть в бесконечных терзаниях.

Изображая приветливую улыбку, я ответил:

— Пусть жизнь не всегда соответствует моим ожиданиям, но прямо сейчас я чувствую себя живым.

— Симпатяжки позади нас умеют поднять настроение.

— Спасибо, Эм.

В ответ она лишь по-дружески двинула меня в плечо. Казалось, в последнее время Эмма неуклонно следовала правилу: обретя силу сам, ты должен поделиться ею с другим.

Глава 19

По закону Мерфи, иногда самое невероятное событие оказывается наиболее возможным и единственно правильным. Конечно, было довольно сомнительно, что Ариадна сидит сейчас на верхушке статуи Свободы, Эйфелевой башни или пирамиды Хеопса. Но физически она должна была где-то находиться. Поэтому, доверившись теории знаков, я стучался во все двери, пытаясь найти единственную, за которой Господь спрятал для меня подарок.

Как там у Элиота: «Только те, кто рискуют зайти слишком далеко, способны выяснить, как далеко они могут зайти». В последние несколько месяцев я преуспел в распутывании судьбоносного клубка и, казалось, находился в финале нашей пьесы. И, на мой взгляд, он непременно должен был стать счастливым, потому что Вивиан вернулась из Сиэтла с хорошими новостями — отец уверенно шел на поправку. Но то ли это был развод какой-то, то ли подарка я пока не заслуживал. Обвиняя в мыслях свою судьбу, я подумал, что в этой жизни я был открыт для мира, но мир был закрыт для меня. И я оказался чрезвычайно беспомощным и бессильным, чтобы изменить сложившийся порядок вещей.

Не найдя ничего лучше, я взял телефон, зашел в Инстаграм в сопровождении виртуального голоса, далее ввел в поиске «madbutmagic» и перешел в нужный аккаунт. Я несколько раз прикоснулся к экрану, прежде чем обнаружил свежую запись. Женский голос зачитал: «Молчание не всегда доказывает присутствие ума, зато всегда доказывает отсутствие глупости. Пьер Буаст».

Хоть я и не знал многого об Ариадне де ла Крус, но в одном был уверен: она хранила молчание, мечтая, чтоб его прервали. «Еще не все потеряно», — с облегчением выдохнул я и, взяв судьбу в свои руки, ответил: «Теории ничего не доказывают, зато позволяют выиграть время и отдохнуть, если ты вконец запутался, стараясь найти то, что найти невозможно. Марк Твен».

Ариадна не заставила себя долго ждать: «Мир всегда смеялся над своими трагедиями, ибо только так их можно переносить. Соответственно, все то, что мир всегда воспринимал всерьез, относится к комедийной стороне жизни. Оскар Уайльд».

Я подумал: «Жить вдали от отца, каким бы он ни был — так себе комедия, дорогой Оскар. По-моему, это одна из худших комедий, которая может случиться с человеком. И, по твоей логике, в каждой комедии должен быть момент, когда, хочешь не хочешь, надо смеяться, но я в своей подходящего так и не нашел».

Я долго не мог придумать равносильный ответ и все больше соглашался с Гастоном — чтение действительно не годится для девушки, она от этого умнее становится. В какой-то момент я решил, что хватит с меня всех этих заумных выражений, в которых нет частички меня и нашей с Ариадной истории, какой бы короткой она ни была. Мне вдруг захотелось стать автором собственного сценария.

После довольно длительной паузы я опубликовал следующую запись: «Мир не такой уж ужасный, каким его представляют. Он может быть мрачным и далеко не радушным. Но, в отличие от некоторых, когда я посылаю ему щелчок, мир с радостью мне отвечает. Ной Принс».

И после этого Ариадна пошла в драматическое контрнаступление: «Одна судьба у наших двух сердец: Замрёт моё — и твоему конец! Уильям Шекспир». Я ответил: «Когда все плохо, просто помни, что еще недавно ты был всего лишь маленьким комочком и совсем ничего не знал. Чувствовал, но не осознавал всю тяжесть нависшей над тобой грусти. Ной Принс».

Вскоре мне надоело мучиться с постановкой курсора, набором текста и его проверкой, и я воззвал к Скарлетт. К счастью, она меня услышала, с радостью заменив голосового помощника.

— Ну, что там? — в пятый раз за тридцать минут спросил я сестренку, ожидая долгожданный ответ.

— Красочный закат, на котором написано: «Где умирает надежда, там возникает пустота. Леонардо да Винчи», — без запинок зачитала Скарлетт.

«Вот же блин, она, похоже, нас переигрывает. Надо срочно рассказать все Геваре», — подумал я.

— А под фото есть что-нибудь?

— Я там, где пустота.

Ариадна умела быть парадоксом в парадоксе. Где умирает надежда? Где же эта пустота? Мне так осточертело разгадывать ее ребусы, что я бросился на диван, попутно задевая что-то из вещей, но, почувствовав, что не могу не принять вызов, все-таки взял себя в руки, поднялся и принялся размышлять. Думай же! Все тайны открываются под конец, все чудеса происходят в решающий момент, когда ты подходишь к месту, где заканчивается надежда и, казалось бы, начинается чистый мрак.

— Погоди, Карли, ты сказала, что на картинке закат?

— Ну да, он у нее повторяется через каждые раз, два, три … — На каждый счет голос сестренки становился тише, пока она не ушла в мысленные расчеты. Через несколько секунд сестра выпалила, — шесть. Через каждые шесть картинок появляется одна и та же.

Я спросил у Скарлетт:

— Проверь числа и скажи, в какие дни недели они опубликованы?

— Все время пятницы.

— Господи, — прошептал я от счастья. — Каким же слепым я был.

Затем с помощью Карли я оставил еще одну запись под фотографией с собственной рукой на небесном фоне: «Не нервничай, я не собираюсь тебя доставать. Просто нам с тобой по пути». И я очень надеялся, что путь этот непременно ведет к великой любви и великому милосердию. Ариадна отреагировала мгновенно: «Мудрецы говорят: "Следуй за своим сердцем". Но если твое сердце разбито, за каким осколком следовать?». Я долго думал, что ответить, но так ни до чего и не додумался.

В течение следующего получаса моих безнадежных попыток выдавить из себя что-то по-настоящему стоящее и важное я получил несколько сообщений от Эммы. Она приглашала прокатиться и намеревалась заехать за мной после полудня. Я с недавних пор от вызовов, брошенных судьбой, не отворачивался, поэтому легко согласился.

Когда неизвестная маме особа появилась на пороге бабушкиного дома, попытки объяснить Вивиан, что Эм — не моя новая девушка, заняли по меньшей мере пять минут. Мама увела меня в гостиную и допытывалась до скрытой, по ее мнению, правды, которая и так лежала на поверхности. Хотела она верить в это или нет, но я выложил ей все, и совсем этого не стыдился, ведь с недавних пор я поклялся быть с ней честным. Тяжело вздохнув, мама меня отпустила и попросила незнакомку помочь мне не вляпаться в неприятности.

Легкий электрический кабриолет практически бесшумно катился по выжженному асфальту, оставляя после себя лишь шелест мягких покрышек. Все маневры на дороге Эмма совершала плавно — без рывков и дерганий. Это не вызывало у меня поводов для беспокойства, напротив, вселяло уверенность и странную магическую защищенность.

— Водишь элегантно, — заметил я. — Кто научил?

— Папа, — довольно отозвалась Эмма, вероятно, обрадовавшись, что кто-то это подметил. — Мы с ним весь Зимний парк объездили, пока я научилась хоть немного держать полосу и не бояться встречных машин.

— У тебя круто получается.

— А ты водить умеешь?

— Немного, — улыбнулся я, вспоминая все неудачные попытки тронуться с места. — Раз в неделю мне удавалось выкрасть у отца ключи от старенького «Форд Ф-150» и в отсутствие родителей оттачивать полученные навыки, наматывая круги по родной улице.

— Как безответственно, — театральным голосом произнесла Эмма.

— Не переживай, к тому моменту я уже неплохо рулил.

— Ну, это все меняет, — наигранно продолжила она, будучи все еще недовольной моим решением.

Эмма не имела привычки безудержно болтать, поэтому большую часть пути в машине стояла тишина. Чем ближе мы подбирались к нужному району, тем сильнее петляла дорога. Местами она была вымощена каменной брусчаткой — все в салоне начинало лихорадочно дрожать. Отчетливее прослеживалась и звуковая оживленность — улицы наполняли детские крики и звонкое пение насекомых. Зимний парк мне нравился, а еще больше нравилось, что я мог прочувствовать его радушие вместе с Эммой.

Припарковавшись на придомовой площадке, мы направились к берегу озера. Все на улице было объято смертельной духотой, которую флоридский ветер не спешил разгонять. Минуя дом, мы проследовали по узкой тропинке из каменной плитки и вышли на деревянный причал.

— Катался когда-нибудь на скоростном катере?

— Нет, — ответил я.

— Замечательно, значит, смогу тебя удивить.

Так и случилось, потому что через мгновение к нам подошел Матис, дворецкий поместья Хартманов, и мы под дикий рев мотора понеслись по безмятежной водной глади. Я представлял, как позади лодки расходятся волны-карлики, образуя что-то похожее на крепкий древесный ствол. За все время путешествия мы несколько раз сбавляли темп, проезжая по каналам, связывавшим целую цепь водоемов. Я по подсказке Эммы вытягивал руки вверх и касался свисавших с веток пушистых стеблей испанской бороды. Землисто-мшистый запах ясно проявлялся в межозерных «коридорах».

Я практически переключился с Ариадны и наслаждался моментом, но воспоминания часто посещали меня без приглашения.

— Не боишься, что Ари все пронюхает? — настороженно спросил я, когда мы сошли на берег и направились в дом. — Гевара сказал, что она пригрозила навсегда перестать дружить, если увидит нас вместе.

— Глупыш Кен реально верит в то, что Ари сможет стать изгоем? Она никогда не была социопатом. Даже виду не подавала. Когда ей плохо, она зовет на помощь, потому что не пытается бороться с внутренними демонами в одиночку, боясь проиграть.

Она перевела дыхание и продолжила:

— И еще, такие вот ультиматумы невольно подрывают понятие дружбы. Это как аксиома, утверждающая, что нельзя дружить с плохими людьми, но ведь с ними тоже дружат. Так что я плевала на глупые правила и помогу тебе, Ной. Но только потому, что вы действительно подходите друг другу и я не хочу, чтобы моя подруга страдала.

— Как давно ты ее знаешь? — спросил я, надеясь выведать, насколько вообще Эмма могла понимать Ариадну.

К этому времени мы успели подняться на второй этаж по винтовой лестнице и расположиться в просторной спальне.

— Мы подружились в средней школе — совпали учебные интересы. Моя искренняя любовь к английской литературе — ее заслуга. Затем в нашем кругу оказался Гевара, мы нажили врагов и стали устраивать мелкие пакости. Ну а потом в новейшей истории нашей школьной жизни появился ты, и все вдруг переменилось в одночасье. Ари о тебе без умолку говорила. Она так глубоко погрузилась в изучение твоей незрячести, что однажды на целый день завязала глаза и попросила меня ходить с ней под ручку. Затем прошла еще целая череда подобных экспериментов. И я не хочу, чтобы ты считал себя подопытным кроликом. Напротив, Ари хотела тебя прочувствовать. Не знаю, как объяснить ее нынешнее поведение, ведь я не владею всеми тайнами ее души, но я была уверена, что она отойдет куда быстрее, что бы там между вами ни стряслось.

— Эм, я совсем запутался, — выдавил я, счастливый услышать что-то новое об Ариадне и несчастный от ее отсутствия. — И что делать теперь с поиском знаков? Где же они? Почему я ничего не вижу, Эм?! Какого фига. Я. Ничего. Не вижу!?

Я вскочил и стал размахивать руками, желая что-нибудь разбить или швырнуть изо всех сил, но под руку ничего не попадалось.

— Спокойно, Ной!

Но я ее уже не слышал. Я вообще ничего не слышал. В какой-то момент от громкого крика внутри стало так тихо, будто бы к моей слепоте добавили еще и глухоту.

— Ной Принс! Хватит. Вести. Себя. Как тряпка! — выпалила Эмма, словно из карабина с высокой отдачей, и ее властный голос заставил меня замереть.

— Я просто так от всего устал…

— Я тоже устала, — неожиданно громким шепотом взорвалась Эмма, — от вечных ярлыков, которыми меня обвешивают окружающие, от родительской опеки, от всей важности и безупречности, которой слишком много в моей жизни, от принципов и правил поведения в особом обществе, где я выросла. Все это душит настоящую меня, понимаешь? Я не чувствую себя свободной. На меня нацепили какой-то ошейник с невидимым поводком, который не дает сорваться и обрести себя.

Я давно догадывался, что Эмма спасала каждого, но не могла спасти саму себя. Она нуждалась в друзьях куда более чутких, чем я, Ариадна и Гевара.

— Прости, Эмм, я… я что-то плохо себя чувству… — Я совсем перестал ощущать равновесия.

— Ной? — Голос Эммы звучал словно за закрытой дверью, но никакого препятствия между нами не было.

Я медленно стал падать, и повезло, что приземлился на что-то мягкое, вроде дивана.

— Ты в порядке? Ты меня разыгрываешь, да? — подозрительно спросила Эмма.

Я молчал, потому что состояние было такое, будто меня все силы разом покинули. Я расслабленно лежал, словно находился под действием той самой текилы, о которой как-то рассказывала Ариадна. Все было одновременно хорошо и совершенно паршиво.

— Помнишь, ты сказала, что неважно, как ты выглядишь, Эм, — искренне начал я. — А мне даже очень важно… Это помогает моделировать образ и воображать объемную тебя.

Эмма внимательно выслушала меня и лишь стеснительно произнесла:

— Можешь потрогать мое лицо… Если хочешь…

Я слегка замешкался и неуверенно протянул ладони в пустое пространство — руки Эммы ловко прихватили мои запястья и помогли прикоснуться к ее мягким щекам, широким скулам и ровному лбу. Мне даже повезло нащупать едва ощутимую горбинку на ее узком носу, изучить форму ее крохотных ушей и погладить ее покорные гладкие волосы.

— Так я борюсь с гаснущими воспоминаниями, — пояснил я, закончив свои тактильные изучения.

— Не могу сказать, что понимаю тебя, но я вижу, как тебе тяжело, — грустно произнесла Эмма. — Хочу лишь помочь тебе справиться с этим.

После этих слов я посмотрел в ее сторону мягким одобрительным взглядом и надеялся, что Эмма поняла его смысл.

Мы отправились к Геваре, предварительно предупредив его и не встретив препятствий нашему приходу. Эмма припарковалась у въезда в мобильный городок. Я шел по протоптанной дороге. Солнце едва припекало — вероятно, скрывалось за деревьями, приближаясь к горизонту.

Очутившись в гнезде, я почувствовал одновременно и радость, и волнение. Эмма с энтузиазмом подключилась к нашей с Геварой спасительной операции и внесла определенные коррективы. Если выражаться точнее — Эм желала как можно скорее организовать нам с Ариадной живую встречу. И все было неплохо, пока мы не наткнулись на странное послание, оставленное Ариадной около получаса назад: «Меня зовут обратно».

— И что, блин, это значит? — спросил я с такой одышкой, будто только что пробежал марафон.

— Не знаю, посмотрим, что поисковик выдаст.

Меньше чем через пол минуты Гевара мрачно выдохнул и с трудом проговорил:

— Все намного хуже, чем я думал.

— Что там?

— Это предсмертная записка Эмили Дикинсон.

В моей груди как будто разом многозалповый салют запустили. Через какое-то время я выровнял дыхание и убедил себя в том, что повторения судьбы известной поэтессы не случится.

— Хм, это даже не ее слова, — сказал я. — Уйти из жизни, используя чью-то задумку, по крайней мере позорно и неоригинально.

Но Гевара, кажется, плотно сел на крючок:

— Самоубийцы часто оставляют предсмертные послания.

— Пфф, она думает, что это символично? Но, по мне, даже и близко нет.

Вдруг я услышал продолжительные гудки.

— Звонишь ей? — спросил я.

— Не берет.

— Сынок, — обратился я к Геваре, окончательно разуверившись в суицидальных намерениях Ариадны, — она переиграла тебя.

— Ты полный псих, Принс, — выплюнул он. — А если все это правдой окажется и Ари висит сейчас на какой-нибудь веревке. Или может она уже пятнадцатую таблетку водой запивает или, что еще символичней, своей любимой газировкой, которую она то и дело попивает в столовой.

Признаюсь, мое воображение разыграло такой красочный видеоряд, что я невольно завис, как компьютер со стареньким одноядерным процессором.

Гевара продолжил:

— Ну и кто из нас теперь «сынок»?

— Что ты предлагаешь? — твердо спросил я, потому что не желал сидеть на месте и ждать, пока злой рок не сыграет с нами шутку.

— Где бы она ни была, ее надо найти!

— Это как искать иголку в стоге сена.

— Ариадна, хоть и та еще иголочка, а может быть даже и шило, но все же именная — мест, где она может находиться, не так уж и много. Нужно просто применить дедукцию.

— Браво, мистер Холмс, скажите… — Я не успел договорить, как Гевара выстрелил:

— Заткнитесь, Ватсон, и придержите ваше сердце, оно так громко отстукивает, что можно невольно определить ритмы сальсы.

— Смотрите, что я накопала, — произнесла Эмма, выйдя из глубокого мысленного транса. — Дикинсон страдала от психических кризисов, и безумие — это тема, которую она часто повторяла для обретения почвы, с которой можно было трезво смотреть на штормовые движения ее собственной вулканической мысли.

Анализируя предсмертную записку и некоторые услышанные факты из биографии поэтессы, я спросил:

— Почему Дикинсон бежала от этого мира? Или она бежала от людей? Неразделенная любовь? Неизлечимая болезнь? А может, потеря близкого? Что заставило ее обратиться вспять?

Так и не дождавшись ответов на вопросы, я решил утонуть в кресле с драной кожаной обшивкой и стал размышлять, куда могла подеваться Ариадна. В голову без спросу начали лезть мысли о похищении.

— Знаю, что она часто зависает в каких-нибудь экзотических местах, типа заброшенных пустырей или недостроенных многоэтажек, — чуть позже сказала Эмма.

— Да, мы были там однажды, только я почти не запомнил дороги, — заметил я.

— Поэтому у тебя есть я.

— Мы, — исправил Гевара. — Не хочу соревноваться, но я и Ной уже долго пытаемся разгрести эту песчаную гору.

— Вижу, вы добились серьезного прогресса в этом деле, раз ваш объект пытается свести счеты с жизнью.

— Ладно, твоя взяла, выкладывай свой план.

— Итак, — рассудительно начала Эмма. — На фотках в ее Инсте вдали всегда одни и те же здания, значит, все снимки сделаны с одной точки, на которой она, вероятней всего, бывает каждый четверг или пятницу.

— Пятница больше подходит, — заметил Гевара. — Больше свободы, ведь не нужно делать домашку на субботу.

— Это точно пятница, потому что все предыдущие публикации всегда в один и тот же день недели, — раскрутил я свою нить расследования.

— Вот только что это за место… — задумчиво произнесла Эмма.

— Это пустая многоэтажка… Там пахло стройкой. Только не помню, как туда добраться.

— Я думал, ты по запаху сможешь определить, — подшутил Гевара.

— Очень смешно, — съязвил я.

— Ну я это так, дружище, чтобы совсем не робеть.

— Погоди, Гевара, ты узнаешь вон те башни? — спросила Эмма.

— По-моему, это у Эолы.

— Точно, озеро почти окружено небоскребами. Осталось определить направление и расстояние. Открой карту.

После примерно семи минут расчетов и рассуждений о том, с какого расстояния сделано это фото, решено было ехать прямо по Колониал-Драйв и искать заброшенные или строящиеся здания.

Из гнезда я сорвался, как стрела с туго натянутой тетивы. Во всяком случае, мне так казалось. Все это время я цеплялся за руку Гевары, который быстрым олимпийским шагом вел нас к машине. Когда Эмма уселась за руль, мы рванули, вероятно, оставляя легкий след шин на асфальте. Мы мчались быстрее обычного и не раз нарушили правила дорожного движения — меня раз за разом швыряло по салону. Но действовать надо было молниеносно и наверняка.

Где-то через пятнадцать минут Эмма с Геварой сошлись во мнении, что строящееся двенадцатиэтажное здание неподалеку от городского центра и есть то самое место. Я в их рассуждения не особо влезал, но каким-то шестым чувством знал, что я оказался именно там, где мы с Ариадной предположительно провожали закат. Чуть позже я окончательно в этом убедился, потому что ясно ощутил знакомый запах битума и строительной пыли.

Я выхожу из тачки, следом за мной вылезает Гевара, который поворачивает меня примерно на девяносто градусов вправо и ведет к возвышающемуся над нашими головами зданию. Чем ближе мы подступаем, тем сильнее в нос ударяет противный кислый запах. Переступив несколько бетонных барьеров, мы выходим к лестнице. Затяжной подъем дается легко, почти на одном дыхании. В предвкушении и диком смятении я просто напеваю мотив той самой песни, которую Ариадна давала слушать в одну из первых наших встреч.

Когда ты была здесь раньше,

Я не мог смотреть тебе в глаза.

Ты подобна ангелу.

Созерцая твой образ, я плачу.

Ты паришь как перышко

В этом прекрасном мире.

Жаль, что я не особенный,

Ты невероятно особенная.

И мелодия неспроста застревает в голове, словно навязчивая идея. Просто сейчас знаки отчетливо проявляются, энергетические уровни соприкасаются, а наши с Ариадной мысли сливаются воедино. И я точно знаю, что моя родственная душа где-то недалеко от меня произносит те же слова, что и я. Только вот ее песня заканчивается раньше моей.

— Вот так всегда, — сетует Гевара, когда мы выбираемся на крышу, — на сцене все, кроме главной героини.

Ничто так не пугает, как когда ты делаешь все возможное, но оно впустую, и теперь ты смотришь в лицо отчаянию. Но сегодня эти слова ничуть не обезнадеживают, ведь я твердо верю, что Ариадна где-то поблизости.

— Ари, — вскрикиваю я, надеясь, что она меня слышит.

— Здесь никого нет, старина, — отчаянно произносит Гевара, но он просто не чувствует того, что ощущаю я. Он зрячий, поэтому ему недоступен этот теплый электрический бриз, несущий в себе всю информацию о живых существах в округе. Я узнаю ее сладкий шлейф, витающий в воздухе.

Когда мы спустились с крыши, я, последовав какому-то странному интуитивному потоку, побежал во весь дух, прищелкивая языком. Мчаться вслепую — это как пытаться довериться Господу или как любить самого себя и все еще сомневаться, потому что не знаешь, влюблен ли ты в себя в ответ.

— Ари, — кричу я и снова повторяю, — Ариадна!

— Ной!? — Я слышу знакомый голос, и меня отчего-то бросает в жар.

Я пытаюсь бежать по направлению встречной звуковой волны, но движения лишены уверенности. Ноги становятся ватными и непослушными, как во сне, когда за вами гонится убийца.

— Что ты здесь делаешь? — произносит приближающийся голос Ариадны.

— Ари! — снова проговариваю я и ускоряюсь.

Радостное возбуждение, что я нашел Ариадну, заглушает все сигналы тревоги — мозг больше не распознает опасности.

— Стой! Там лестница, Ной, сто-ой! — несколько раз предупреждает Ариадна, но уже поздно, потому что я кубарем лечу вниз.

Оставив десяток ступеней позади, я оказался на бетонном полу, покрытом тонким слоем песка. Лежа на колючей насыпи, я думал о том, что любовь похожа на триллер, где герои смышленые и все делают правильно, но история обязательно кончается их гибелью от рук антагониста.

Глава 20

Когда я открыл глаза, все мое тело вздрогнуло, потому что сквозь рассеивающийся черный туман, что был перед моими глазами последние полтора года, я увидел незнакомое лицо, заслонившее солнце. Густые серебряные пряди, свисавшие надо мной, наталкивали на мысль, будто я оказался под тем самым дубом с испанской бородой в Зимнем парке.

— Господи, Ной, ты в порядке? Ничего не болит? — взволнованно спросил знакомый голос.

Ариадна — а я очень надеялся, что это была она, несмотря на то, что описывала себя кареглазой брюнеткой — смотрела на меня большими изумрудными глазами, в которых я был счастлив увидеть свое глупое отражение.

— Ты так странно смотришь на меня, Ной…, будто бы… все видишь…, — неспешно произнесла она.

Ариадна не сумела скрыть слепящее смятение и растерянность. Я впервые видел ее переливающиеся зеленью глаза. Она была штормовым морем, а я кораблем, потерпевшим крушение. И вроде бы с того дня я стал считать берег безопаснее, но что-то все равно тянуло меня в воду.

— Я… и представить не мог, что ты… такая, — бессильно проговорил я, чем окончательно подтвердил ее догадку.

Ариадна заглядывала в мои глаза, будто бы что-то в них искала. Время в этот момент замедлилось так, что я начал ощущать каждую пролетавшую тысячную секунды. В каком-то научном журнале я прочитал, что возникновению чувства влюбленности требуется пятая часть секунды.

— Какая такая? — по-доброму нахмурив густые брови, спросила она.

Я внимательно смотрел на Ариадну: на безупречный разрез ее ярких глаз, напоминающий хищный взгляд гепарда, густые черные ресницы, которые то смыкались, то размыкались, на мрачные брови и на ровные осветленные русые волосы, похожие на парик. Она улыбалась со стыдливостью в глазах. Отчетливо виднелись два точеных слегка выдвинутых вперед зуба, совершенно белых, как свежевыпавший снег. Сочный фруктовый аромат ее кожи показался мне настолько родным, что в этот момент я окончательно убедился, что люблю Ариадну де ла Крус.

— Живая и… красивая.

На мгновенье ее охватила безраздельная радость, которая быстро сменилась глубокими раздумьями. Никогда еще между мной и Ариадной не было столь смущенных чувств.

— Красота — наш тайный враг, — нежно сказала она. — Ею нужно уметь правильно пользоваться, иначе все плохо кончается.

Ариадна на мгновение осмотрелась, точно хотела убедиться, что Эм с Геварой не слышат нас (они стояли неподалеку, возле машины, и совсем не пытались мешать), а затем проницательно взглянула на меня.

— Ты правда хотела уйти? — спросил я, переполненный волнением.

Ариадна виновато выдохнула и с трудом проговорила:

— Не знаю, чего я хотела…

Я решил не прерывать ее монолог и смотрел выжидающе.

— Ну, не смотри на меня так. Знаю, я сделала тебе больно. Прости.

Она ненадолго притихла, а потом продолжила:

— Я соврала тогда на счет того, что ты мне не интересен…, — призналась Ариадна, робко поджимая алые губы. — Не знаю, зачем я так долго притворялась, что мне все равно. Наверное, боялась… именно этого… Чувств… Боли….

На ее глазах выступили крохотные росинки и уже готовы были скатится по щекам, но она держалась из последних сил, как одинокая звезда, увязающая в черной дыре.

— Ты сейчас видишь меня, и от этого мне становится не по себе. Мой язык заплетается. Но должна признаться… я… я… неизлечимо в тебя влю…

— Тише, — прервал я, — а то все испортишь.

Ариадна послушалась. И, как мне показалось, произошло это впервые со дня нашего знакомства.

Какое утешение — знать, что все страшное осталось позади. Ничто не может потревожить чувства истинной свободы, когда в сердце не остается ни капли беспокойства.

Не знаю, почему, но в эти мгновения мои глаза игнорировали все, за исключением Ариадны. Лишь спустя какое-то время я обнаружил на себе свежие ссадины и царапины. Все это еще раз подтверждало мою теорию о том, что боль приходит, когда о ней вспоминаешь.

Темно-лиловые сумерки опускались на город. Когда мы неспешно подошли к машине, Гевара (было странно видеть смуглого черноволосого высокого азиата-кубинца вживую), улыбавшийся во все тридцать два зуба, заявил, что мы неплохо смотримся, чем сразу вызвал театральное презрение со стороны Ариадны. Сверкнув янтарем сквозь стеклышки модных очков, Эмма лишь спросила, все ли в порядке. А я, довольный, признался, что лучше не бывает.

На обратном пути я рассказал о случившемся. Мои друзья не сразу поверили, что зрение вернулось, и закидали меня вопросами: «А какого цвета вон тот припаркованный Крайслер?», «Какой сигнал у светофора?», «Как я выгляжу?» и все в таком роде.

Пока по дороге решался спор о том, куда нам лучше завалиться, к Геваре или Эмме, я незаметно для себя переключился на открывшуюся перед лобовым стеклом перспективу. Когда я прищурился, картина перед глазами стала напоминать импрессионистскую мазню. Свет от фар испускал раздвоенные лучи, которые старательно вырисовывали букву «х». Автомобили тянулись по улице нескончаемой цепью елочной гирлянды. Изредка встречались одинокие фигуры людей. Мне на секунду показалось, что мир вокруг нас отчего-то загрустил. Может быть, потому, что нехотя готовился к ночи.

По пути в Зимний парк (выбор места ночных гуляний предсказуемо пал на резиденцию Хартманов) Ариадна рассказала, как в пятницу, фотографируя закат, она заметила на небе надпись: «Прости, Ари» и сердечко рядом. И не сразу поверила, что это тайное послание для нее. Но, когда увидела фотку у меня в Инсте, все сразу встало на свои места.

Мы подъезжали к особняку Хартманов. И теперь я видел все: карликовую изгородь, мелкую траву, толстые стволы дубов с испанской бородой, садовые скульптуры из растений и черные ворота с павлинами из металлических прутьев, ведущие в поместье.

Пока Гевара с Эммой отправились выполнять какое-то мелкое поручение ее родителей, мы с Ариадной улизнули на задний двор и двинулись в сторону озера. Вся дорожка до пирса подсвечивалась маленькими светильниками, источавшими мягкое лунное сияние.

— Ты пропустил закат, — сообщила она.

— Я не специально.

— По тебе заметно.

— Это что, обвинение?

Ариадна посмотрела на меня серьезно, пытаясь сдержать улыбку. И я знал, что сейчас она была закрытой для всего мира и открытой только для меня.

— Нет, просто сарказм, — с особым удовольствием ответила она и продолжила: — Всю свою жизнь мы учимся превращать мысли в слова, слова в смысл, а смысл в завоевателя человеческих сердец.

— Это тоже кто-то сказал? — как обычно поинтересовался я.

— Да.

— И кто же?

— Я, только что, — хихикнула Ариадна и стеснительно скользнула по мне сверкающим взглядом.

— Мне стоило догадаться, — улыбнулся я в ответ.

Ариадна была величественна, а я чувствовал себя маленьким каноэ, пытающимся взять на абордаж гигантский круизный лайнер. Она шла по каменной плитке широким грациозным шагом, гибкая и порывистая, а я мелкими шажками, деревянный и неуверенный. Весь мир был в ней, потому что по сторонам я больше не смотрел.

Я по старой привычке слушал в темноте звуки: редкие голоса, разносившиеся гулким эхом во влажном вечернем воздухе, отрывистые птичьи выкрики и музыку спокойного вечера.

Ариадна выжидательно глядела на меня, будто бы намекала, что я должен высказаться о чем-то важном, но я провокационно молчал.

— Так уж устроен мир — те, кому ты нравишься, не могут оставить тебя в покое, — тихо произнесла Ариадна, когда мы вышли на деревянный пирс.

Я впервые со дня нашего знакомства не стал интересоваться, чьи это слова. Важным стало их значение.

— Что насчет твоего доверия ко мне? — спросил я, игнорируя ее слова.

— Раз я много болтаю, зная, что ты видишь меня, то догадайся сам, на каком оно уровне. И, кстати, что насчет тебя?

— Я бежал на твой голос, ничего не видя перед собой… — ответил я, пожав плечами. — Разве это ни о чем не говорит?

Ариадна стояла, крепкая, на удивление спокойная, и глазами выказывала полную уверенность в себе. Я чувствовал ее дыхание, представлял, будто мы снимаемся в кино, и на душе становилось настолько тепло, что никакое солнце так не грело бы. Она выглядела словно Мона Лиза, прячущаяся за бронированным стеклом в Лувре — к ней так и тянуло прикоснуться.

— Лишь о том, что ты мог сделать себе еще хуже.

— А как же «бороться за свое счастье и рисковать»?

— Жизнь — океан, Ной. Ныряя за жемчужиной, важно иметь достаточно кислорода, чтобы вернуться на поверхность.

— Знаю, это ты так вредничаешь, — подытожил я и присел, свесив ноги к воде.

— Какой догадливый стал, — намеренно передразнила Ариадна.

— А еще я знаю, что нужно уметь доверять людям и прощать их ошибки, иначе преданных спутников жизни не найти.

Ариадна предпочла ничего не произносить. Не совру, сказав, что в ту минуту мы с ней поддались очарованию сумрачной таинственности. Звезды на жарком флоридском небе светили ярче обычного. И мы находились под властью их загадочного мерцания.

Когда все худшие переживания остались позади, я окончательно уверился в том, что сердце не может ответить на вопрос, сколько боли способен вынести человек. Оно просто молча делает свою работу и не спрашивает себя: «Это я вынесло? И вчера и сегодня?» Я вдруг вспомнил выражение Аристотеля, говорившего, что рассудительный стремится к отсутствию страданий, а не к наслаждению. Я его мудрость уважал, но был вынужден с ней не согласиться. Наша жизнь напрямую связана со страданиями, а они, как я убедился, неизбежная и, как нам порой кажется, невыносимая, но вместе с тем необходимая часть пути к великой любви и великому милосердию. Это испытание свыше, помогающее закалить неокрепшую душевную сталь.

— Прости, что вела себя как дура, — откровенно произнесла Ариадна. — Помнишь, ты говорил про судьбу и про знаки? Так вот, я решила дать им шанс проявить себя и позволить тебе самому написать свою историю. И это чудо, что ты отыскал меня, Ной. Было очень сложно исчезнуть из твоей жизни навсегда, ведь ты всегда крутился под носом. Жаль, что так долго игнорировала тебя, ведь тогда я еще не понимала, насколько ты для меня важен.

Этих слов было достаточно для завершения самого потрясающего вечера за последние годы. Незаметно настало время разъезжаться. Ариадна, по обыкновению, повезла меня домой. По дороге я размышлял, как именно обрадую маму. Стоит ли драматизировать или отделаться простыми словами о произошедшем чуде. На прощание Ариадна сказала, что все плохое в прошлом и пришла пора перелистнуть трагичные страницы наших судеб на счастливые. И что дело осталось за малым. Как и прежде, говорила она загадками. Но я знал, что за ними скрываются великие свершения.

Поднявшись к себе, я совсем не спешил поведать маме о случившемся. После поездки к отцу она была сама не своя — сильно похудела и подолгу погружалась в меланхолию. Но я все же раздумывал над тем, как аккуратно ее обрадовать и перекрыть черную эмоциональную полосу в ее сознании.

По разработанному в короткие сроки плану было решено притвориться призраком и понаблюдать за обстановкой в доме. Я тщательно изучал каждый объект своего внимания. С мамой все было ясно — слишком много тоски и сильное эмоциональное выгорание. С Линдой наоборот все было совсем неоднозначно — пронзительный взгляд и строгие аристократические манеры надежно скрывали ее истинные чувства. Она стремительно переходила от безупречно рассчитанных интеллектуальных выпадов к психологической осаде. К счастью, главным объектом педагогических фокусов и уловок она выбрала не меня, а Скарлетт.

Разгадать намерения бабушки было проще простого (но это только для просвещённого, то есть прошедшего школу воспитания Вивиан) — вот Карли увлеченно смотрит мультики, незаметно приучая свой мозг к происходящему на экране зачастую глупому игровому действу. Это не может не разочаровывать настоящего филолога, доктора наук и мастера обучения по классической школьной программе «Больше глубоких рассуждений, чтения, письма и неординарности и минимум бездумных тестов». Все это время Линда сидит, уткнувшись в увлекательную детскую книгу и ждет заинтересованности со стороны внучки. Когда спустя десяток минут завороженный ребенок не реагирует, бабушка одной командой выключает в доме электричество, сетуя на некачественные коммунальные услуги, включает торшер на независимом аккумуляторе и предлагает Карли окунуться в занимательнейшую историю.

Так, на мой незамутненный взгляд, Линда воспитывала свою любимую внучку. А я в это время смотрел на Скарлетт и запоминал ее хихикающую детскую рожицу. Дом, стены которого казались мне одновременно в новинку и в то же время знакомыми, начал оживать.

Прямо перед сном ко мне зашла Вивиан. Мама стояла, прислонившись к белому дверному косяку и сложив руки на груди. Она иронично растянула уголки губ. Вся ее поза впервые за долгое время намекала на то, что я должен высказаться первым. Я не выдержал и сразу же признался:

— Я тебя вижу.

— Что, прости? — Ее глаза-нефриты округлились от удивления.

— Да, мам, тебе не послышалось. Я вижу твой безалаберный пучок на голове и зеленую резинку. Совсем расклеилась?

— Постой… но как… как это возможно? Ты меня не разыгрываешь? — Вивиан неуверенно двинулась в мою сторону.

— Мне и самому с трудом верится. Но я просто упал и сильно ударился, а когда открыл глаза, то увидел свет.

Она села рядом и приобняла, мягко прислонив свою идеальную нижнюю челюсть к моему темечку.

— В глубине души я знала, что все наладится. Я до последнего верила.

«Так умеют верить только мамы», — подумал я.

— Ну а как там дела на другом фронте? — вглядываясь мне в глаза спросила Вивиан после примерно минуты уютного молчания.

— Все как-то срослось, мам. — Я не стал вдаваться в подробности.

— Я так горжусь тобой. Какое счастье, что ты мой сын, — прошептала она и совсем преобразилась — в ярких маминых глазах заблестели росинки слез.

Когда Вивиан пожелала мне спокойно ночи и вышла из комнаты, я сел за стол, взял белоснежный листок и ручку.

Дорогой Джул!

Я считаю так: самое лучшее чувство на Земле вызывается человеком у человека. И я не знаю, чье чувство сильнее. Но будь оно женским или мужским, это ощущение порхающих бабочек в животе является самым неподдельным и незабываемым в мире.

Хочу признаться — я наконец-то счастлив. Звучит слегка пусто и эгоистично, но я счастлив, Джул, что могу написать тебе эти слова. Слова, которые люди используют, чтобы описать свои чувства. Только представь, какой милостью наделено человечество? Как сказал Антуан де Ривароль, слово, по сути, есть экспериментальная физика разума. И я с такой теорией полностью согласен.

Мы можем делиться тем, что вырывается из нас наружу, кричит и бьется в судорогах. Это такая важная способность, которую мы забываем ценить и за которую забываем благодарить. Слова, Джул, именно они помогают нам выразить чувства.

Я понял, что чем больше в жизни человек боится остаться незамеченным, тем больше из него льется слов. Я преодолел этот страх, Джул. Теперь я свободен, как одинокий волк, рыскающий по лесу.

Хочу, чтобы ты знал, что все наладилось — я снова могу смотреть кино, наслаждаться закатами и встречать рассветы.

С искренней благодарностью,

Ной Принс

Ближе к полуночи, когда я уже готов был отправиться в путешествие по бессознательному, пришло сообщение от Ариадны.

Она: Я тут кое-что узнала.

Я: Весь внимание.

Она: Ты ошибался насчет гориллы на Луне.

Я: Да неужели?

Облачко с многоточием на десять секунд зависло на экране.

Она: Если приглядеться, то можно увидеть кошку, бегущую от своих проблем.

Я: Не, там точно горилла.

Она: Ничего подобного!

Я: Горилла!

Она: Тебя вообще можно переспорить? *задумчивый смайл*

Я: Нет.

Она: Зануда!

Я: Мадам, вы сегодня слишком нервная.

Она: Вообще-то, мадемуазель! Но вы привыкнете, месье.

Я: Не перебивайте, дайте дописать.

Она: Как вам угодно.

Я: Официально приглашаю Вас на свидание. Единственное условие: одеваться не как на свидание.

Она: Я в растерянности. *задумчивый смайл*

Я: Просто скажи «да».

Она: Нет.

Я: Это же так просто — «да».

Она: Нет.

Я: Да.

Облачко с многоточием не исчезало на экране чуть больше пяти секунд.

Она: ДА! ДА! ДАААААА!

Я: Это восторг?

Она: ДА!

Я: Издеваешься?

Она: ДА!

Я: Тогда хорошенько высыпайся, ведь завтра настанет моя очередь издеваться. Доброй ночи, Ариадна де ла Крус!

Она: Спокойной ночи!

Глава 21

На следующий день с началом заката я направился на встречу с Ариадной. По дороге я глядел на пышные сливочные облака, проплывавшие так низко, что хоть сачком лови, на крохотные волны на синем озере в близлежащем парке, деревянные таблички с надписями «Осторожно» и на людей с их игривыми домашними питомцами.

Весной солнечные лучи разливались по небу особенно романтично. В другое время года такого чуда не происходило. Я находил красоту в каждой травинке, лепестке и жилке; в формах бутонов и изгибах стеблей, в безупречной синеве над головой и в лицах прохожих. Все вокруг сияло и воодушевляло.

Вскоре я вплотную подобрался к дому, где жила Ариадна де ла Крус. Когда она показалась на крыльце, почти вся в белом, за исключением синих конверсов с красной звездой, моя челюсть бесконтрольно отвисла. Только потом я осознал, что уловил сладкий запах молекул в воздухе раньше, чем увидел ее глазами.

Ариадна обладала красотой пылающего неба на закате. Переливающиеся на свету волосы были точно перистые облака, а острый, слегка вздернутый лисий нос отчетливо сигнализировал об исключительном интеллекте. Она смотрела на меня выразительными глазами, которые горели неукротимым зеленым пламенем, и будто бы пыталась сказать, чтобы я перестал поедать ее взглядом. Но я ничего не мог поделать и поэтому продолжал жадно всматриваться в каждую ее черточку.

Когда мы уселись в Лолу, я немного отвлекся на дорогу:

— Ничего себе, ветви дуба с испанским мхом свисают на всю ширину полосы.

Я был по-настоящему удивлен магией тропического мира. Все выглядело непривычно насыщенно.

— Привыкай к новой реальности.

— В моем представлении все было куда более абстрактно. Меньше деталей. Больше красок.

В какой-то момент Ариадна плотно схватилась за руль и нахмурила брови, выказывая всем своим видом озабоченность. Хорошенько все обдумав, она сказала:

— Прежде чем поедем на свидание, нужно кое-что проверить…

— Подозреваю, что без моего участия не обойтись?

— Сейчас все поймешь, только не смейся и сразу не отвергай, — предупредила она, вытаскивая из бардачка гладкую папку в красный градиент.

Она положила ее мне на колени со словами: «Достань самый первый лист». Это оказалась карта Орландо с изображенной на ней пятиконечной звездой. На каждой вершине стояли отметки. Я сразу же узнал Зимний парк — Эмма. Парк мобильных домов — Гевара. Справа было подписано — Ной. Снизу помечено расположение дома Ариадны и единственная неизвестная локация.

— Странно, — произнес я, подбирая различные значения, которые могли оказаться на месте переменной.

— Все изменилось, когда на карте появилась новая точка, то есть ты, и я случайно заметила очертания правильной пятиконечной звезды. Путем несложных начертательных действий я вычислила последнее неизвестное пятно на моей карте знаков, которое я так и не смогла расшифровать. Я подумала, может, у тебя получится? Ведь ты тоже часть этого пазла.

— Даже не знаю, что и думать. Сплошные загадки.

— Есть одна странная вещь, которая начала происходить относительно недавно, — загадочно поведала Ариадна. — Раз в месяц в почтовом ящике я нахожу конверт с надписью: «Ариадне» и тремястами долларами внутри.

— Отец?

— Больше некому, — грустно произнесла она.

— Считаешь, что это подачки, и не хочешь брать? — попытался я понять, в чем заключалась проблема.

— Просто не хочу. Но каждый раз обнаруживая его там, я почему-то задираю голову к небу, благодарю Господа и молюсь за папино благополучие.

— Ты понимаешь, что так дальше не может продолжаться? — твердо сказал я, намекая на то, что пора кардинально все изменить.

— Что именно?

— Твоя мысленная связь с отцом — это что-то странное. Пора наладить здоровую. Человеческую. С эффектом присутствия физического тела в твоем личном пространстве, если так понятнее.

— Не умничай, — оборвала Ариадна, а потом тихо добавила: — Кажется, для этого у меня совсем не осталось сил.

— Кому-то следует стать смелее.

Ариадна на время погрузилась в раздумья, уступив возможность высказаться голосу ведущего на произвольной радиоволне. Мы молча пробирались по незнакомому мне району. На улице было очень жарко, не спасал даже кондиционер, который, казалось, совсем не охлаждал.

Когда мы добрались до пункта назначения, Ариадна заговорила:

— Столько раз приезжала сюда, но тут всегда стояла мертвая тишина, за исключением, пожалуй, назойливого пения цикад.

— Кого ты здесь хотела найти?

— Не знаю, я просто следовала знакам.

Услышанное меня развеселило, ведь я уже вдоволь наигрался в «поиск знаков» и чуть с ума не сошел, пока мне встретился хоть один настоящий и я разобрался с его разгадкой.

Ариадна продолжила:

— Нам нужно перейти в режим наблюдения! Сообщай мне обо всех подозрительных вещах!

За первые полчаса в список «странных вещей» вошли: ленивый садовник со скудным инструментарием, система полива газона, расплескивающая тонкие струи на прохожих, и два идентичных фургона, стоявших друг напротив друга. Но чего-то по-настоящему важного не происходило ровно до того момента, пока Ариадна не сказала:

— Это он…

— Кто?

— Папа. — Она не сводила глаз с коротко стриженого мужчины с почти глянцевым на солнце лбом.

Я на мгновение дар речи потерял и только лишь следил, как он идет к входной двери одноэтажного кирпичного дома с крышей из темно-оранжевой испанской черепицы.

— Ты серьезно? — наивно спросил я, взглянув на идеальный профиль Ариадны.

Когда я заметил застывший в стеклянной оболочке ярко-зеленый зрачок и стекающий ручеек счастливых слез, вопрос отпал сам собой. Потом Ариадна опустила взгляд и склонила голову. Чистые капельки росы нежно падали с ее ресниц, пропитывая тонкую марокканскую ткань. Я прокручивал всевозможные реплики, чтобы сказать что-то правильное, но, похоже, наш сценарий сейчас не нуждался в словах — все выражалось в действии.

— Как думаешь, — едва слышно проговорила Ариадна, — мне следует пойти к нему?

— Я бы подошел, — незамедлительно ответил я и, вспомнив отца, добавил: — и обнял так, как будто он только что с того света вернулся.

— Пойдешь со мной?

— Никогда и не думал от тебя отходить.

Едва улыбнувшись, она стремительно отстегнула ремень, вытащила ключи из замка зажигания и вылезла из машины. Мы почти синхронно захлопнули двери и направились к дому. На лужайке перед домом росли лишь две молодые пальмы, а все остальное место гордо занимал ровно подстриженный газон, огороженный полуметровой зеленой изгородью.

Когда Ариадна ускорила шаг, а потом побежала, я остался в стороне, наблюдая за теплотой крепких отцовских объятий, за непрерывными, как потоки водопада, слезами и льющейся со всех сторон нежностью. Редкая магия происходила прямо на моих глазах, и я совсем не хотел оказаться обманутым зрителем. Я чувствовал, что по праву нахожусь в «зрительном зале» и наблюдаю за «живой постановкой со счастливым концом». Мурашки не сходили с рук — внутри я ликовал.

Через минуту после исторической встречи отец и дочь зашли в дом, я от вежливого предложения пройти с ними отказался, понимая, что им нужно поговорить наедине.

Майское солнце не переставало щедро разливать тепло по всему Орландо. Как же приятно было закрыть глаза и все равно видеть, как солнечные лучи, по которым я так долго скучал, просвечивают веки. Быстро обезумев от жары, я нашел спасение в непроглядной тени деревьев. Крупные листья такого же цвета, как глаза Ариадны, шелестели и трепетали на легком ветру. Я вдыхал запахи мира.

Из распахнувшейся двери Ариадна вышла, излучая чистый свет. Она была одарена улыбкой, которую не скрывают, а делятся ею со всеми на свете.

— Пап, я иду на свое первое официальное свидание в жизни, — произнесла она, стоя на крыльце. — И будет прекрасно, если я пойду туда в хорошем настроении.

— Прости, дорогая, но я должен…

— Ну серьезно, па, не о чем переживать. — Ариадна слегка развела руки в стороны, приподнимая плечи.

На мгновение над нами повисла тишина.

— Береги ее, — заботливо бросил на прощание рослый мужчина. И я собирался непременно оправдать его ожидания.

Только позже в машине я заметил покрасневшие веки Ариадны и обратил внимание на частые глубокие выдохи — последствия пережитого эмоционального потрясения.

За весь оставшийся путь до места свидания Ариадна не произнесла ни слова, точно предвкушала сюрприз. Мой навигатор уверенно вел нас к назначенной точке на карте. Чем ближе мы подбирались, тем сильнее и ярче становились догадки Ариадны. Под конец она окончательно уверилась, что мы направлялись на крышу того самого здания, где мы впервые провожали закат.

Мы остановились на знакомой улице. Ариадна зашагала к высотке, вздымая ногами маленькие облачка пыли. Теплый ветерок играл с ее светлыми волосами, отбрасывая их то вправо, то влево и переплетая между собой.

Оказавшись на высоте примерно сорока метров над землей, Ариадна указала на яркий свет своим тонким пальцем с блестящим пурпурным лаком на ногте:

— Видишь солнышко!

— Не представляешь, как я рад его видеть, — произнес я, щурясь и хмуря брови, но не сводя взгляда с огромного, стремящегося к горизонту светила.

— И ведь не скажешь, что за ним прячутся еще миллионы звезд.

— Мы видим только то, что нам позволено видеть, — произнес я, поняв, что хотела мне сказать Ариадна. — А то, что не можем увидеть, чувствуем.

— Ну, наконец-то твоя милая голова начала соображать.

Она повернулась ко мне так, что ее лицо наискось разрезали лучи: правый глаз и щека искрились в свете, а другая часть пряталась в тени. Облака на небе постепенно меняли цвет с бледно-желтого на оранжевый.

— Милая, говоришь?

— Если считать форму шара, сплюснутого по полюсам, милой, то вполне да, — проговорила она, улыбаясь правой половинкой пухлых ненакрашенных губ.

Я спросил:

— Зачем обманула меня, сказав, что волосы у тебя темнее ночи, а глаза карие?

— Даже не знаю, — призадумалась Ариадна, направив свой взор куда-то в поднебесье. — Может быть, просто хотела, чтобы хоть кто-то видел меня немного другой. А еще я очень надеялась, что твое зрение вернется и это станет для тебя сюрпризом.

— У тебя получилось.

— Привыкай к новой реальности, — улыбнулась Ариадна, блеснув глазами.

Они были такие круглые и выразительные. И я с удивлением осознал, что вижу в них величайшее произведение искусства.

— И что же еще в моей реальности нового?

— В общем, у мистера Шелби ни фига не рыжие волосы, а миссис Хамфри не лысая и совсем не больна.

Я рассмеялся и произнес:

— Шалость удалась.

Позже наше внимание привлек петляющий над закатом в поднебесье кукурузник, который старательно вырисовывал воздушные буквы на синеватом полотне. Вскоре показалась отчетливая надпись: «Господь любит тебя» и знакомый моему воображению мило улыбающийся рядом смайл. В этот момент я точно знал, что это знак, которого я так долго ждал, и что Господь любит меня, и даже очень крепко, раз вернул мне зрение и подарил эту прекрасную белокурую даму слева. Конечно, не все так легко, ведь ее доверие придется постоянно завоевывать, но кое-что важное уже случилось и, к великому счастью, осталось позади. Поэтому я совсем перестал переживать.

— Как думаешь, всю эпичность момента задает сама надпись или смайл? — спросила Ариадна.

— По-моему, без смайла это выглядело бы более драматично. Будто бы в твоей жизни случилось несчастье и ты ищешь утешение в небесном послании. Нет. Именно рожица избавляет меня от ощущения трагедии.

Спустя некоторое время все запылало так, будто на небесах начался пожар, а экстренные службы не спешили на помощь. Город тонул в пламенных лучах закатного солнца. Мы сидели на бетоне, провожая, возможно, самый красивый закат за всю историю флоридского неба, и наслаждались таинственной тишиной летнего вечера. В этот самый драматический момент (как мне казалось) я повторил слова Ариадны, которые она однажды сказала мне в столовой:

— Знаешь, жизнь без отца — действительно смертная скука.

— Представляю.

— Воспоминания об этом закате многое для меня значат.

Ариадна смотрела куда-то за горизонт событий, в бесконечную черную дыру.

— Лучше воображай, — таинственно произнес я. — Мы с папой мчимся меж высоких секвой национального парка на старом ржавом пикапе, который выглядит хуже, чем столетний корабль, затонувший глубоко на дне океана. Отец слегка пьян. Его форд несется по узкой дороге к угасающему свету, оставляя позади мутные кружева пыли — гравий отстукивает ирландский степ по ржавому дну, а сквозящий ветер мило заигрывает с моими волосами. Мы мчимся под золотистым закатным небом в сторону заходящего солнечного круга, окруженные густой зеленью величественных деревьев. И ярко-оранжевый диск уже почти не греет, позволяя убегающим за горизонт лучам мягко играть на лице, не обжигая кожу и не заставляя потеть. Я гляжу на папин профиль, который становится рыжеватым от света закатного солнца, разглядываю янтарный ободок зрачка, прячущегося за вздрагивающими веками, и чувствую себя живым — таким легким, что готов прямо сейчас вылететь из окна, как пушинка, желающая отправиться в воздушное путешествие. Через мгновение пикап слетает с дороги и улетает в овраг, после чего я открываю глаза, но ничего не вижу.

Тишина не отпускала нас почти минуту.

— Вот что значит для меня этот закат, — добавил я, окунувшись в изумрудную зелень глаз Ариадны. — И ведь совсем не важно, каких оттенков небо, если ты не можешь увидеть его снова.

— А я только сейчас поняла… Неважно, куда ты смотришь, важно — с кем.

Ариадна вся светилась пониманием и мудростью. Она прильнула ко мне, так что я невольно чувствовал её ровное дыхание у моей шеи. Ариадна пахла сочной фруктовой долиной после дождя, сахарной ватой на детских ярмарках и тягучим медовым сиропом.

Алое полотно тихо догорало, медленно сменяя теплые оттенки холодными. А затем горизонт стал золотистым и оставался таким до тех пор, пока сумрачная синь не захватила весь небосвод, на котором одна за другой стали появляться звезды.

Мы еще долго сидели под самой яркой — Сириусом, желая навсегда оставить этот вечер в памяти. Ведь никто на Земле не знает, сколько закатов нам осталось, но это и неважно. Если хоть раз в жизни удалось проводить даже один пурпурно-пламенный закат рядом с особенным человеком, можно считать себя счастливчиком.

Луна спустилась низко, будто бы хотела быть к нам ближе, чтобы ярче осветить наши лица. Глядя ввысь, я думал об отце. В глубине души я уже давно простил его, потому что это и есть великое милосердие и потому что люди, как и звезды, образуют созвездия, те — скопления, а они в свою очередь — галактики и целую Вселенную, которая непрерывно расширяется. И в одном я был уверен точно — отец исправился. А в таком положении для человека нет лучшего исхода, чем прощение.

Чувствуя близость к разгадке своих знаков, я решил остановиться, потому что каждая тайна остается великой до тех пор, пока на нее не находится разгадка. Я совершенно не желал нарушать это мудрое правило.

Ариадна первой прервала молчание:

— Как думаешь, почему корабли часто называют в честь женщин?

— Вероятно, потому, что последние больше всего на Земле волнуют мужчин.

— Наверное, — согласилась Ариадна и трогательно добавила: — И вы нас тоже волнуете.

Мы почти одновременно взглянули друг другу в глаза и нежно расплылись в смущенных улыбках, которые не выдавали наших зубов, а только лишь округляли скулы. Я заметил, как Ариадна волнуется, пытаясь привыкнуть к тому, что я ее вижу. И одному Господу известно, сколько сотен тысяч импульсов бежало по нашим телам и сколькими из них мы прямо сейчас обменивались. Я чувствовал, как что-то бестелесное пыталось вырваться наружу и прижаться к Ариадне, но все еще сдерживалось. Оказывается, нужно хорошенько выстрадаться, чтобы проявились спрятанные высверки нежности.

Мы были окружены таинственной завесой, состоявшей из самых светлых чувств на свете, а может быть, даже и за его пределами. Со мной впервые происходило то, что я понимал, но не мог с чем-либо сравнить или объяснить. Я был одновременно пустым и полным — пустым от легкости в груди и полным от множества приятных чувств.

— Так уж получается, что люди, которых любишь больше всех на свете, обижают сильнее других, — сказала Ариадна, и звучало это так же неопровержимо, как какой-нибудь физический закон.

— Так оно и бывает, — вздохнул я, вспоминая, как последние месяцы чувствовал себя сгоревшей рождественской елью, огоньки на которой все еще отчаянно мерцают. — Но ведь зачастую можно все исправить!

— Может быть, чтобы понять что-то важное, нужно хотя бы раз побывать над закатом в поднебесье?

— Возможно, но я думаю, здесь нужно кое-что другое. Нечто, что может услышать глухой и увидеть слепой.

— Сложная загадка, — признался я.

— Доброта, — с небывалой легкостью ответила Ариадна. — Может, оставаться добрым в самые трудные времена и есть великое милосердие?

— Счастья в этом мире добивается тот, кто приносит его другим, — добавил я, всматриваясь в ночное небо и размышляя: многие мечтают покорить космос, но мало кто задумывается, что Земля и без того висит, не опираясь ни на что, и движется в сторону бесконечного пространства. И осознавать это просто волшебно.

Я многое знал о небесных светилах, о кометах, которые проносятся по галактике, оставляя за собой вытянутый шлейф из пыли и газа. Я всегда представлял их большими медузами, что парят в пучинах океана. Помимо комет есть еще метеоры и туманности, а еще много-много других галактик.

— Знаешь, Ной, я кое-что поняла насчет огонька. У каждого из нас должен быть свой огонек надежды, который поможет справиться со страданиями, — сказала Ариадна.

Глубоко задумавшись, она улетала куда-то далеко за пределы вселенной, а я сосредоточенно смотрел на нее. Может быть, потому, что больше не нуждался в далеких звездах, найдя нечто более живое и близкое.

В ее взгляде я наблюдал те самые созвездия, туманности и галактики, которые показывал мне старина Джулиан через телескоп. Она словно зазывала меня, заставляя почувствовать себя мистером Гэтсби, который с надеждой смотрел на мерцавший по ту сторону реки лучик неумолимого будущего. В тот момент я понял, что ни за что на свете не выпущу из рук поблескивающий в глазах Ариадны зеленый огонек.

И пусть вопреки неумирающей надежде он может от меня ускользнуть, я в свой огонек верю, и очень надеюсь, что погаснет он совсем нескоро.

Благодарности

БЛАГОДАРНОСТИ

Двум самым храбрым рыцарям моего детства

Т. и А.

за то, что оставили воспоминания длиною в жизнь.

Моему папе

за то, что научил терпению.

Моей маме

за то, что вложила в меня душу.

Любимой сестре

за то, что она мой самый честный в мире критик.

Редактору

за фантастическую работу космического масштаба.

Моему читателю

за то, что доверился и пропустил эту историю через себя.