Над Понтом Эвксинским

Глава 1

Подготовка к величайшей десантной операции поздней античности была тем еще квестом. Кто-то скажет — мол, и побольше возили, чего тут сложного? Греки столетиями плавали по Средиземноморью, перевозили армии, колонистов, грузы. Но десантная операция от простой перевозки отличается кардинально.

Я знал определение из военных учебников моей прошлой жизни: десант — высаживание войск на территорию, контролируемую или угрожаемую противником, с целью выполнения боевой задачи. Не просто доплыть и разгрузиться в дружественном порту. А прорваться туда, где тебя ждут с оружием, где берег занят врагом, где каждая секунда промедления может стоить сотен жизней.

Херсонесские декреты, которые будут высечены в мраморе через год после нашей экспедиции, опишут это так: «Когда варвары окружили город и заняли все подходы к морю, не позволяя ни войти, ни выйти… Диофант прибыл с моря, высадился на вражеском берегу, разбил варваров в сражении и освободил Херсонес».

Звучит просто, правда? Прибыл. Высадился. Разбил. Освободил.

За этими четырьмя глаголами — месяцы подготовки, десятки тысяч человеко-часов работы, логистический кошмар, который заставил бы седеть любого военного снабженца.

Как же я намучался…

Посадить пять тысяч гоплитов и тысячу конницы вместе с конями, припасами, оружием, осадными машинами на корабли — я вас умоляю. Пусть дорога всего пара суток при хорошем ветре, но сколько геморроя… Каждая деталь должна быть продумана. Каждый мешок зерна учтен. Каждый конь размещен так, чтобы не покалечился в шторм. Иначе ты приплывешь не с армией, а с толпой голодных, измотанных людей, которых враг просто столкнет в море.

Синопа. Утро перед отплытием

Гавань не просто кипела — она плавилась, как медь в тигле. Солнце едва коснулось зубцов городских стен, а порт уже оглушал ревом тысяч глоток, скрипом лебедок и ржанием коней.

На рейде качалась целая армада — около сотни вымпелов. Весь флот Понта, собранный в кулак. Конечно, мне, человеку, видевшему своими глазами атомный крейсер «Киров» на параде в Североморске, эти деревянные скорлупки могли бы показаться игрушечными. Но здесь и сейчас, в 112 году до нашей эры, это зрелище внушало трепет. Это была мощь.

Костяк флота составляли «тяжеловесы»: тридцать пузатых грузовых наулеонов, осевших в воду под тяжестью припасов, и двадцать иппагогов — широких, неповоротливых барж для конницы. Вокруг них, как пастушьи собаки вокруг стада, боевые корабли охранения: хищные триеры с тремя рядами весел, более маневренные полуторные гемиолии, зубастые биремы с бронзовыми таранами, сверкающими на солнце. Чуть поодаль, готовые сорваться с места, замерли хищные иллирийские либурны и десяток длинных, как щуки, курьерских пентеконтер — нервная система флота.

На свежих льняных парусах, выкрашенных в темно-красный, цвет венозной крови — цвет Митры, — горели золотом мои эмблемы: крылатый Пегас и солнечный диск. Воздух можно было жевать — густой коктейль из запахов разогретой смолы, человеческого пота, конского навоза и соленой рыбы.

На причале царил, казалось бы, хаос, но это был упорядоченный хаос военной машины. Пять таксисов — пять тысяч пехотинцев — грузились на корабли. Фалангиты, чертыхаясь, разбирали свои чудовищные сариссы на две части — иначе эти оглобли просто не пролезали в трюмы. Элитные щитоносцы-гипасписты грохотали большими, обтянутыми кожей щитами. Шныряли легкие пельтасты. Я с удовлетворением отметил, что мой приказ выполнен: у каждого бойца, помимо оружия, болтался «НЗ» — мешок с сухарями и оливками, да фляга с разбавленным вином. Война войной, а паёк по расписанию.

Но самым сложным, настоящим логистическим адом, была погрузка коней. Груз, достойный богов, и головная боль для людей. Двадцать иппагогов стояли у широких мостков. Я лично, срывая глотку и чертя схемы на песке, контролировал их переоборудование. Палубы мы усилили дубовым брусом, чтобы копыта не проломили настил. В трюмах сколотили индивидуальные стойла с высокими бортами — чтобы животные не покалечили друг друга в тесноте. А пол... это была моя гордость. Весь настил был густо устлан морской травой-камкой. Она не скользит, пружинит и впитывает влагу. Лучшая защита от переломов ног при качке.

Конюхи, мокрые от пота, злые и измотанные, тащили упирающихся животных по шатким сходням. Лошади храпели, косили лиловым глазом на черную воду, били копытами. Они чуяли опасность. Коренастые понтийские лошадки, привычные к горам, шли еще сравнительно спокойно. А вот с огромными каппадокийскими тяжеловозами — живыми танками для моих катафрактов — приходилось повозиться. Чтобы успокоить животных, мы применили еще одно «ноу-хау»: каждому коню заткнули уши промасленной ветошью. Шум волн, крики чаек и рев толпы пугали их больше, чем сама качка. На шеях у них уже висели торбы с овсом — пусть жуют, успокаиваются и не теряют вес в пути.

В ненасытные чрева наулеонов нескончаемым потоком текло топливо войны.

Грузчики, кряхтя, перекатывали по настилам амфоры. Десять тысяч штук. Керамика, надежно запечатанная смоляными пробками. В одних плескалось оливковое масло — универсальная валюта античности: и кашу сварить, и тьму в палатке разогнать, и скрипучую ось катапульты смазать. В других — вино. В приказах я, конечно, строго указал: «Не для пьянства, а для дезинфекции воды». Солдаты, разумеется, найдут способ использовать его по прямому назначению, но моя совесть чиста: главное, чтобы войско не легло от дизентерии, напившись из первой же лужи.

Следом в трюмы сыпались горы пшеницы. Тонны зерна, которые еще предстояло смолоть на мельницах Херсонеса. Я знал простую истину: армия без хлеба — это не армия, это злая вооруженная толпа, опасная для собственного командира. Атмосферу в порту «освежал» густой дух рассола — грузили дубовые бочки с соленой рыбой и вяленым мясом. На вкус — подошва, зато гарантия того, что еда не сгниет месяцами.

Отдельной горой росли тюки со стрелами, упакованные в солому. Пятьдесят тысяч штук. Пятьдесят тысяч смертей с железными наконечниками и гусиным оперением. Без них мои лучники — просто туристы с изогнутыми палками.

И, наконец, «тяжелая артиллерия». Катапульты и баллисты грузили разобранными — этакий конструктор для взрослых мальчиков. Дубовые рамы, мотки бычьих жил, тщательно высушенные и пропитанные маслом. Собрать их — дело пары часов, если руки растут из плеч. Они должны будут поддержать высадку десанта огнем. Причем я имел в виду не фигуральный «огонь» метафор, а самый настоящий, фактический. Те самые зажигательные снаряды, над которыми мы с Фомой колдовали последние недели в лаборатории. Для скифов, привыкших к честному бою «стенка на стенку», это станет... очень горячим сюрпризом.

Следом за оружием на борт поднимали то, что должно было спасать жизни. Особые грузы.

Я провожал взглядом тяжелые, окованные медью ящики, которые солдаты несли с подчеркнутой осторожностью. Медицинские сундуки. Моя личная гордость и плод бессонных ночей споров с архиатром Иатросом. Сотня таких уже ушла в трюмы флагмана. Еще двести ждали очереди в арсеналах. Это было мое тайное оружие против хаоса войны. Аптечка первой помощи, собранная из знаний двух тысячелетий.

В каждом ларе, в специальных гнездах, обложенных шерстью, покоились сокровища, ценнее золота. Медные фляги с «винным духом» — крепчайшим спиртом, который день и ночь гнали перегонные кубы Фомы Пирфора. Солдаты, опробовавшие его на царапинах, выли и матерились на всех наречиях Понта, но раны заживали чисто, без гноя и «огня». Рядом — горшочки с темным, тягучим колхидским медом. Горьким, ядовитым для еды, но идеальным для повязок. Природный щит от грязи и бактерий.

Я лично проверял укладку. Стопки полотняных бинтов и морских губок, не просто стираных, а вываренных в кипящей морской воде. Иатрос поначалу ворчал, называя это пустой тратой дров, но я был непреклонен. Я помнил страшную статистику своего мира: до Листера и Пирогова армии вымирали не от стрел, а от сепсиса. Здесь, в 112 году до нашей эры, я не мог дать им пенициллин. Но я дал им чистоту и спирт. И это уже был прорыв.

В отдельном отделении, в крошечных стеклянных фиалах, запечатанных красным воском, хранился сгущенный сок мака. Опиум. Последнее средство. Дар милосердия для тех, кому предстояло пережить ампутацию или извлечение зазубренного наконечника из кости. Я ввел жесточайший учет каждой капли — память о наркотических войнах будущего жгла не хуже каленого железа. Здесь это лекарство, но в слабых руках — проклятие.

И, конечно, мешочки с сушеной ивовой корой — наша замена аспирину. Разжевать горький корешок, запить водой — и жар отступает, ломота в костях уходит. Салициловая кислота, которую откроют через две тысячи лет, уже работала на моих солдат.

Но главное лежало на дне, завернутое в промасленную ткань. Хирургическая сталь и бронза. Крючки, зажимы, скальпели, тончайшие пинцеты. Я сам чертил эскизы, объясняя кузнецам, почему зажим должен быть именно такой формы, чтобы пережать вену, не размозжив ее. Костяные иглы и мотки сухожильных нитей — для швов. Античные врачи умели шить, но я заставил их кипятить иглы и мыть руки спиртом.

Это была тихая революция. До меня раненый был обузой, обреченным гнить в душной палатке. Выживал один из трех. Теперь я менял правила игры. Медицинский ларец на каждую тысячу бойцов. Десяток обученных санитаров. Четкие инструкции на пергаменте, который не боится крови: «Промой. Прижги. Зашей. Дай мак». Простые алгоритмы спасения.

Я знал: это даст мне преимущество, которого нет у врага. Мои солдаты будут возвращаться в строй. Один спасенный расскажет десятерым: «Царь не бросил. Царь дал лекарство». И эти десятеро пойдут в атаку яростнее, зная, что за их спиной стоит не только смерть, но и жизнь. Римляне придут к созданию валетудинариев — военных госпиталей — лишь через сто лет. А у меня это есть уже сейчас. Войны выигрывают не только железом, но и умением не дать человеку сгнить заживо от царапины.

Отдельным грузом шли катапульты и баллисты в разобранном виде — для осады укрепленных лагерей и городов скифов. Рамы из дуба, упругие жилы из бычьих сухожилий, тщательно высушенные и пропитанные маслом. Собрать можно быстро, если знать, как. Их и соберут перед высадкой на берег, чтобы поддержать огнем десант.

* * *

Наконец погрузка завершена.

Паруса готовы к развертыванию. Весла сложены вдоль бортов. Экипажи стоят на палубах, ждут команды.

Меж тем на каменных плитах набережной, воздвигли походный алтарь.

Верховный жрец Ксенофан, облаченный в парадный белый хитон с золотой каймой, выглядел сегодня не дряхлым старцем, а проводником воли небес. Ветер с моря трепал его седые волосы и бороду, но руки, державшие ритуальную чашу с водой, не дрожали.

К алтарю подвели жертву — огромного белого быка. Его рога были, как водится, позолочены, а шею украшала гирлянда из шерстяных нитей. Животное, одурманенное благовониями и, вероятно, подмешанным в корм маком, ступало тяжело и покорно.

Вокруг воцарилась тишина. Тысячи солдат — гоплиты, лучники, гребцы — замерли. Слышен был лишь плеск волн о борта кораблей и крики чаек.

Ксенофан окропил голову быка священной водой из чаши. Животное, почувствовав холодные брызги, инстинктивно встряхнуло головой сверху вниз. — Он согласен! — пронесся шепот по рядам. — Бык кивнул! Зевс принимает жертву!

Это был первый, обязательный этап — животное должно было пойти на смерть «добровольно».

Жрец воздел руки к небу и зычно, голосом, неожиданно сильным для его сухого тела, провозгласил молитву: — О Зевс Стратий, Воитель и Громовержец! Владыка ветров и битв! Прими эту жертву от народа Понта! Даруй нашим кораблям попутный ветер, а нашим мечам — сытость вражеской кровью! Пусть, как падет этот бык, падут и враги нашего царя!

Помощник жреца, дюжий "попа", с размаху ударил быка жертвенной кувалдой в лоб. Животное рухнуло на колени, не издав ни звука. В тот же миг Ксенофан, с ловкостью хирурга, полоснул жертвенным ножом по горлу, подставляя широкую бронзовую чашу под струю алой, дымящейся на утреннем холоде крови.

Первую порцию он выплеснул прямо на огонь, разведенный на алтаре. Пламя зашипело, взвилось вверх, поглощая кровь. Затем жрецы, действуя быстро и слаженно, вскрыли тушу. Ксенофан погрузил руки в горячее чрево, извлекая самое главное — печень.

Он поднял блестящий, темно-багровый орган высоко над головой, поворачивая его так, чтобы видели и царь, и стратег Диофант, и стоящие в первых рядах воины. — Смотрите! — крикнул он. — Доли печени полны и чисты! Желчный пузырь не увеличен! Врата печени открыты! Путь свободен!

Затем на алтарь, поверх горящих дров, положили бедро быка, обернутое толстым слоем жира, и посыпали ячменем. Огонь, напитавшись жиром, загудел, и столб густого, жирного дыма рванулся вертикально вверх, в серое осеннее небо, не отклоняясь ни на пядь.

— Зевс с нами! — взревел Диофант, поднимая меч. Войско ответило единым, оглушительным кличем, от которого, казалось, дрогнула вода в гавани.

Диофант поднялся на кормовой помост флагмана, возвышающийся над рядами гребцов, и посмотрел на меня. Я кивнул. Он резко вскинул руку. Трубач рядом с ним поднес к губам длинную бронзовую трубу, и протяжный, пронзительный вой разорвал утренний воздух, эхом отразившись от городских стен.

Сигнал.

На сотне кораблей келевсты — начальники гребцов — гаркнули команду. Флейтисты и барабанщики начали отбивать ритм — медленный, тяжелый, как пульс огромного зверя. Вода вскипела белой пеной, когда тысячи весел одновременно врезались в нее. Корабли дрогнули и, скрипя снастями, начали медленно отваливать от причалов, разворачиваясь носами к выходу из бухты.

Народ на набережной ревел, заглушая шум волн. Лес рук взметнулся в прощальном жесте. Женщины плакали, разрывая на себе одежды, провожая мужей, а кто и любовников – наемники успели покуролесить в Синопе. Жрецы в белых одеждах жгли благовония на жаровнях, воздевая руки к небу, призывая Посейдона быть милостивым.

Я стоял молча, не шевелясь, сжимая поручень парапета. Сто кораблей. Шесть тысяч отборных воинов. Тысяча коней. Моя ставка в этой партии. Мой первый настоящий ход фигурой на доске истории, которую я собирался перевернуть. Вереница парусов потянулась к горизонту, тая в утренней дымке, словно призрачная армада. Гавань пустела, и крики толпы сменялись шумом прибоя.

Когда последняя мачта скрылась из виду, я отвернулся от моря. Всё. Они ушли. Теперь всё зависит от Диофанта, стали и удачи. А мое поле битвы — здесь. Я развернулся и быстрым шагом направился во дворец. Работы невпроворот. Времени мало.

* * *

Месяцем ранее…

Свадьбу Дорилая и Статиры сыграли в месяце Дюстре*. Не самое романтичное время. Ветер с Понта пробирал до костей, море было серым и злым, как похмельный циклоп, а небо грозило снегом. Но ждать было некогда. Календарь войны неумолим, как клепсидра. Через месяц откроется навигация. Диофант уйдет в Тавриду, и начнется большая мясорубка, которая затянется на годы. Гай, мой лучший кавалерист, уплывет с ним. Старый лис Дорилай Тактик сейчас рыщет по Греции в поисках наемников и вернется не раньше лета. Столица останется на моем друге Дорилае. И мне нужно было, чтобы он чувствовал себя не просто наемным командиром, а частью семьи. Плотью от плоти династии. Поэтому мы спешили.

*Февраль-март — по македонскому календарю.

* * *

Дворец гудел и вибрировал. Рабы драили мозаичные полы, пытаясь стереть вековую пыль, и щедро лили дорогие аравийские благовония. Задача была непростая: перебить неистребимый запах сырости, старого камня и мышиного помета, который, кажется, въелся в стены еще при моих прадедах. Статуи богов в нишах — мраморные, холодные, кое-кто с отбитыми носами — спешно декорировали. Их укутывали гирляндами из плюща и миртовых ветвей, которые садовники чудом сохранили зелеными в подвалах. Выглядело это так, будто олимпийцы решили спрятаться в кустах от происходящего бардака. Колонны обмотали цветными лентами, повсюду навтыкали факелов и масляных светильников, чтобы создать иллюзию тепла и уюта там, где гуляли сквозняки.

Я лично режиссировал этот спектакль. Главный эффект был запланирован на момент выхода молодых. В саду были скрыты тайные трубы. В нужный момент, по отмашке, потные рабы в подвале налягут на рычаги насосов, и из каменных чаш, сухих зимой, вдруг забьют «чудесные» фонтаны. Подсветка, музыка, вода, бьющая вопреки законам природы, — всё, чтобы впечатлить провинциальную знать. Это была не просто свадьба. Это была политическая демонстрация. Мы должны были показать всем: царский дом един, богат и плевать хотел на плохую погоду и грядущую войну. Мы умеем жить красиво. Даже если за кулисами этой красоты в мыле носятся сотни слуг.

*Февраль-март — по македонскому календарю.

В прохладных подвалах дворца кипела работа. Моя невеста-сестра Лаодика, как строгий завсклад, лично руководила процессом: рабыни потрошили тяжелые, окованные железом сундуки, выбирая приданое для Статиры. Ткани, золотая посуда, украшения — всё это богатство прибыло из Амасии вместе с многочисленной родней жениха. Надо отдать должное моим предкам, включая покойного батюшку Эвергета: они знали толк в банковской безопасности задолго до появления швейцарских гномов. Значительную часть золотого запаса они благоразумно рассовали по горным крепостям, под надзор суровых персидских фрурархов. Эти ребята, верные старым традициям, годами игнорировали истеричные требования моей матери «сдать валюту». В итоге, шаловливые ручки царицы-регентши и липкие лапы римских ростовщиков до этих заначек так и не дотянулись. А теперь, когда я объявил, что роднюсь с их земляком Дорилаем, амасийская знать растаяла. Сундуки открылись, и золото потекло в Синопу — как свадебный дар и знак лояльности.

Сами родственники, к слову, приехали на свадьбу целым табором. Шумные, провинциальные, важные. Встала проблема: куда селить эту ораву? Гостиниц в Синопе на всех не напасешься. Решение нашлось быстро и изящно. Я выделил им особняк бывшего казнокрада Феона. Домик освободился, так сказать, по естественным причинам. Сам хозяин всё ещё присутствовал в городе, но исключительно в виде головы, элегантно насаженной на кол на агоре, в компании таких же неудачливых коллег. Его многочисленных домочадцев и приживалок я депортировал, как говорили у нас в будущем, за сто первый километр — в глухую деревню подальше от моря. Оставил только прислугу, чтобы было кому подавать вино и яства новым жильцам. Кстати, этот особняк, вместе с роскошной загородной хорой, я решил отписать Дорилаю. Пусть живет. Дом хороший, просторный, с историей. А то, что аура там немного подпорчена конфискацией... так дареному дворцу в фундамент не смотрят

* * *

«Это я удачно зашел!» — пронеслось в голове, стоило мне спуститься в подвал и окинуть взглядом вскрытые сундуки. Жаль, магнитофона и портсигара отечественного рядом не лежало, но и без них картина впечатляла.

Здесь, в полумраке, пахло пылью, старыми тряпками и большими деньгами. По содержимому этих ларей можно было изучать историю Понта лучше, чем по хроникам. Это была наглядная эволюция: от дикого горного княжества до морской империи, запертая в дерево и железо.

Вот сундук с полустертой табличкой «Митридат Ктист». Основатель. Внутри — суровая архаика: ковровые дорожки с вышитыми петухами — трогательные дары пафлагонских царьков, да грубые, тяжелые шейные обручи работы халибских кузнецов. Вещи вождя, а не царя. А вот сундуки деда Фарнака — это уже совсем другой уровень. Златотканая парча из Пергама, узорные милетские ковры. Эпоха, когда мои предки начали менять строевой лес и рабов на настоящую роскошь, доставленную родосскими купцами.

Рабыни осторожно извлекали на свет шкуры диковинных зверей, статуэтки из эбенового дерева и слоновой кости, хрупкие сосуды из финикийского стекла. Я взял в руки кубок и усмехнулся иронии истории. Это добро когда-то принадлежало карфагенским богачам. Римляне расплатились им с моим отцом за помощь флотом при осаде Карфагена. Теперь римское золото (бывшее карфагенское) пойдет на войну с самим Римом. Круговорот трофеев в природе.

В сундуках без табличек — наследство отца — переливались мириадами огней драгоценные камни с далеких Рифейских гор, сверкал албанский хрусталь и тускло поблескивали полновесные золотые монеты в чеканных иберийских цистах.

Это свалившееся на голову богатство было как нельзя кстати. Я, признаться, крепко поиздержался. Казна, несмотря на все мои ухищрения, начинала показывать дно. Серебро улетало со свистом: подготовка экспедиционного корпуса Диофанта, закупка оружия, строительство кораблей — все это влетело мне в копеечку. А ведь была еще моя любимая игрушка — технологическая революция. Реактивы, оборудование, строительство новой мануфактуры для Фомы — прогресс стоит дорого.

При этом приходная часть бюджета зимой предсказуемо просела. Навигация закрыта, горные перевалы в Армении завалены снегом. Караванов нет, пошлин нет. Денежный ручеек превратился в капель, а траты лились рекой. Так что дедушкины сундуки оказались лучшим свадебным подарком. Не только Дорилаю, но и мне самому.

Перед самым выходом молодых я заглянул в покои невесты. Там пахло паленой шерстью (завивали волосы горячими щипцами), дорогими духами и паникой. Статира рыдала. Она сидела перед бронзовым зеркалом, и по её щекам текли черные ручьи сурьмы, превращая лицо в маску трагической актрисы. Лаодика стояла рядом, уперев руки в боки, и закатывала глаза так, что видны были одни белки. — Прекрати немедленно! — шипела она. — Ты опухнешь! Ты будешь похожа на утопленницу! Посмотри на себя, у тебя нос красный, как у пьяного сатира! Но невеста, не обращая внимания на сестринскую «поддержку», продолжала самозабвенно страдать, мешая рабыням, которые с кисточками и баночками плясали вокруг неё ритуальные танцы, пытаясь спасти макияж.

Увидев меня, Лаодика возликовала. — О, боги! Наконец-то! — она всплеснула руками. — Сделай что-нибудь с этой дурой, а то я сейчас её ударю! А мне еще переодеваться... Она развернулась и, шурша шелком, выплыла из комнаты, оставив меня наедине с катастрофой.

Я молча подошел и обнял сестру. Она тут же уткнулась лицом мне в грудь. Я почувствовал, как влага пропитывает ткань моего парадного хитона, но не отстранился. — Тихо, — сказал я, гладя её по вздрагивающей спине. — Тихо. Успокойся! Всё будет хорошо. Он хороший парень. И он боится тебя больше, чем ты его. Спустя пять минут случилось чудо — то ли мои слова подействовали, то ли слезы просто закончились. Худенькие плечи перестали трястись. Хлюпанье затихло. Я осторожно оторвал её от своей груди, взял за подбородок. Глаза были красными, но сухими. — Ну вот, — улыбнулся я. — А теперь давай сделаем из тебя царскую невесту. Я кивнул рабыням: — Работайте. У вас десять минут. Если не успеете — пойдете замуж за скифов пятыми женами.

Они набросились на неё, как муравьи на гусеницу. В ход пошла тяжелая артиллерия античной косметологии: свинцовые белила, киноварь для румянца, сурьма для глаз. Я смотрел на это с профессиональным интересом химика: моя сестра сейчас наносила на лицо половину токсичных элементов таблицы, но, надо признать, результат того стоил. Впритык, но успели. Едва последняя шнуровка на узких персидских башмачках, расшитых жемчугом, была затянута, как дворец содрогнулся.

Снаружи, на площади, сотня флейтистов одновременно дунула в свои инструменты. Гимн Гименею, свадебный марш, от которого закладывало уши. Свахи, важные и торжественные, накрыли лицо невесты шафрановой фатой — фламмеумом. Пажи подхватили тяжелый подол её шитой золотом столы. Двери распахнулись.

Статира сделала шаг, потом другой. Она больше не плакала. Она плыла сквозь толпу, прямая и гордая, навстречу своей судьбе. Звуки флейт слились с радостным ревом гостей и странным, сухим треском. — На счастье! На счастье! — кричали вокруг. Под ноги невесте, дождем сыпались грецкие орехи. Сотни, тысячи орехов. Это старый обычай: шум должен отгонять злых духов, а крепкая скорлупа символизировать трудности, которые легко разбиваются ради сладкого ядра семейной жизни. Статира шла, и под её ногами хрустело и лопалось. Хрясь! Хрясь! Хрясь! Звук был такой, будто ломались сухие кости, но народ ликовал. — На счастье!

* * *

Длинный стол, выстроенный буквой «П», ломился от гастрономического изобилия. Здесь смешались разнообразные запахи: жареного, вареного, соленого, копченого, ароматов специй, чесночного соуса и тяжелого духа сотен разгоряченных тел. Слуги в нарядных, но уже пропотевших хитонах замерли вдоль стен, стараясь слиться с фресками. Бронзовые канделябры высотой в человеческий рост, расставленные через каждые пять шагов, чадили немилосердно. Масло в них было дорогим, с добавлением нарда, но копоти это не отменяло. В итоге зал напоминал коптильню, где мариновалась элита Понта.

Публика собралась пестрая. С одной стороны — рафинированные греки из прибрежных полисов: в белоснежных гиматиях, с напомаженными волосами, они манерно отламывали кусочки хлеба и вели светские беседы, стараясь не замечать соседей. А соседями были горные вожди и фрурархи крепостей — суровые мужики в штанах-анаксаридах (что греки считали верхом неприличия) и с тяжелыми золотыми гривнами на шеях. Эти ребята пили вино, не разбавляя, громко рыгали в знак одобрения и вытирали жирные руки о мякиш хлеба, который тут же швыряли под стол собакам. Собаки, кстати, грызлись там же, добавляя колорита.

Я восседал во главе этого бедлама, на возвышении. По правую руку — Дорилай с невестой. На головах у них были брачные венки из шафрана и майорана, которые постепенно съехали набок. Дорилай, поначалу сидевший с прямой спиной, как и подобает гвардейцу, спустя час заметно «поплыл». Он уже расслабил пояс и глупо улыбался, глядя, как Статира краснеет от подначивающих шуток гостей, советующих жениху в первую брачную ночь засадить ей поглубже, чтоб детки пошли наверняка.

По левую руку — моя «невеста» и сестра Лаодика. Но ей быстро наскучило изображать верную спутницу. Она перепорхнула к Статире, утащив с собой еще парочку знатных девиц. Теперь этот цветник шушукался и издевательски хихикал, стреляя глазами по залу.

Свято место пусто не бывает — на ложе Лаодики тут же плюхнулся Гай. Он был уже хорош. — Слышь, басилевс, — зашептал он, дыша винным перегаром мне в ухо. — А правда, что говорят про Роксану? Ну, что ты ее... того? Придерживаешь? Я сделал удивленное лицо. — Слухи, Гай. Всё слухи.

— Не, ну если Дорилаю можно... — он икнул и многозначительно покосился на жениха, который в этот момент пытался попасть виноградиной в рот отвернувшейся невесте. — Я ведь тоже не прочь. Род у меня древний, ты знаешь, меч острый... Вот вернусь с Тавриды героем...

Я рассеянно кивал, не возражал, но и не обещал. Пусть старается. Морковка перед носом ослика должна быть свежей и желанной. А слухи? Слухи я же сам и запустил. Точнее, Лаодика, которой я шепнул это «по большому секрету» вчера утром. Работает схема, безотказно работает.

В углу зала происходило насилие над искусством. Музыканты терзали кифары, извлекая из них звуки, похожие на скрип немазаной телеги. Рядом надували щеки флейтисты, дудя в свои двойные авлосы. Из-за отсутствия дирижера и нот (понятие синхронности им было чуждо) все это напоминало мартовский концерт котов, которым вдобавок прищемили хвосты. Время от времени какой-нибудь подвыпивший гость пытался перекричать музыку, провозглашая очередной тост «За здоровье молодых и великого царя!», но его голос тонул в общем гуле.

Я сидел трезвый, как сволочь, цедил подкрашенную вином воду и чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Смотрел на жирные пятна на скатертях, на пьяные лица "верных подданных", на чадящие лампы... И единственное мое желание было — свалить. Там, в кабинете, ждали свежие отчеты Фомы по тройной смеси «быстрый огонь производящей» и сметы Аркесилая по флоту. Там была реальность. А здесь — дорогой, шумный и бессмысленный балаган. Дождавшись, когда внимание зала переключилось на акробатов, которые начали ходить на руках между столами, я тихо встал и, воспользовавшись всеобщим восторгом, растворился в тени колонн.

Глава 2

Оптимальную формулу пороха — те самые канонические пропорции — я Фоме сообщать не стал. Не из вредности, а ради поддержания своего реноме. Если я начну сыпать процентами и долями, это будет выглядеть так, будто бог Митра на досуге подрабатывает в справочном и выписывает мне рецепты на папирусе. Нет уж, у нас тут античность, и боги привыкли изъясняться туманно, веско и с пафосом, чтобы у смертных мозги закипали от попыток разгадать пургу, которую они несут. В нашей сакральной связке я работаю Дельфийским… пардон, Синопским оракулом, изрекающим мудрость, а Фома — специально обученным жрецом, который этот божественный бред переводит на язык весов и долей. Пусть помучается, подбирая навески, — опыт, сын ошибок трудных, лучше усваивается.

К чести моего архифилософа, с калиевой селитрой он справился быстро. Трижды перекристаллизовал «снег Зевса», провел реакцию обмена с поташом, и на выходе получил продукт, за который и в моем времени не стыдно. Мы неделю держали контрольную партию в открытом ящике — и хоть бы хны. Сухая, никакой влаги не тянет. Кальциевая селитра давно бы поплыла, превратившись в жижу, а эта держится молодцом.

Сырья тоже подвалило. Тот самый караван, что я оставил в горах близ Амасии, наконец-то дополз до столицы. Три телеги отборного, выдержанного веками мышиного гуано. Амбре от этого груза стояло такое, что стражники на воротах прослезились, но для меня это был запах победы. Фома, не будь дураком, тут же запустил конвейер: выщелачивание, фильтрация, кристаллизация — все по взрослому технологическому регламенту, который я ему, каюсь, все-таки набросал на восковой табличке (боги иногда бывают снисходительны к деталям). Его чумазые помощники, похожие на чертей в преисподней, довольно бойко выдали на-гора первую промышленную партию — целый талант чистейшего окислителя. Двадцать шесть килограммов снега Зевса в аккуратных белых кристаллах.

Качество «черного порошка» мы проверяли дедовским методом — сжиганием дорожки. Сыпали смесь тонкой змейкой длиной в локоть на сухую доску и подносили фитиль. Я, конечно, как химик, прекрасно понимал, что горение на открытом воздухе и горение в замкнутом объеме при высоком давлении — это две большие разницы, как говорят в Одессе. Скорость реакции драматически зависит от давления, и то, что на доске лишь весело пшикает, в стволе (которого у нас пока нет) должно рвать металл. Но за неимением баллистических приборов, тестировали «от балды»: если сгорает быстро и с аппетитным «вух!», оставляя минимум нагара, — значит, годная смесь. Если шипит и коптит — переделывай, Фома, Митра недоволен.

Забавно, но мой фисиолог оказался еще и неплохим филологом-любителем. Он уже и имя нашему детищу придумал — «пиркон». Я поначалу не вслушивался, что он там бормочет себе под нос, раздавая пинки рабам, а потом прислушался. «Пир» — огонь, «конис» — пыль. Огненная пыль. Просто и эффектно. Я возражать не стал. В моем родном языке «порох» — это всего лишь порошок, пыль. У англичан — «gunpowder», пушечная пыль. Так что Фома, сам того не ведая, попал в общемировой лингвистический тренд. Название прижилось мгновенно, ибо рабу, как и солдату не нужны метафоры, ему нужно короткое слово, от которого ему становится плохо.

Итак, пиркон у нас, считай, в кармане хитона. Но война — дело творческое, и ограничиваться одной лишь взрывчаткой я не собирался. Параллельно мы развернули масштабные изыскания по теме «нефть и ее производные».

Сперва, признаться, дело шло со скрипом. Точнее, не шло вовсе. Мне нужен был античный напалм. Что такое напалм, если отбросить сложные формулы загустителей? Это субстанция, которая легко вспыхивает, горит с температурой преисподней, липнет к всему, включая воду, и категорически отказывается тухнуть.

А что мы имели? Боспорскую нефть, черную, густую, как деготь, инертную и безынициативную. Загоралась она неохотно, горела вяло, чадила немилосердно, а стоило плеснуть водой — тухла с обиженным шипением. Химик во мне сразу понял причину: природа сыграла с нами злую шутку. Пока эта нефть медленно поднималась из недр на поверхность, сработал естественный хроматографический эффект. Земная кора выступила в роли гигантской колонки с сорбентом: легкие фракции — все эти бензины и керосины — давно улетучились, а наверх, спустя долгие годы, вылезли тяжелые мазутные остатки. Гореть-то они горят, но без огонька, простите за каламбур.

Решение напрашивалось само собой: вернуть природе должок. Нам нужно было искусственно насытить эту тяжелую жижу легкими фракциями. Разбавить мазут бензином, говоря по-русски.

Для этого требовалось оборудование посерьезнее ночного горшка. Я набросал чертеж промышленного аламбика — здоровенного медного куба с серьезным «хоботом» для конденсации. Мастера-медники — халкеусы — сперва чесали затылки, глядя на эскиз и дерзко переговаривались, но волшебная фраза «Поплывете в Тавриду Херсонес освобождать» творит чудеса. Склепали агрегат быстро и на удивление герметично.

И мы начали гнать. Из трех частей сырой нефти мы выгоняли «летучий дух» — светлую, прозрачную жидкость, воняющую так, что у неподготовленного человека слезились глаза. А потом замешивали этот «дух» обратно в свежую нефть, добавляя для вязкости сосновую смолу и скипидар.

Результат превзошел самые смелые ожидания. Получившаяся адская смесь была в меру густой, текучей и злой. Фома, в приступе очередного нейминга, окрестил её «пирхатон» — «льющийся огонь». Вспыхивала эта гадость от малейшей искры, гудела при горении, как рассерженный улей, и, что самое приятное, при попытке залить её водой только радостно растекалась шире, превращая лужу в море огня. Это был уже не просто огонь. Это было оружие массового поражения, и я уже знал, кому первому предстоит оценить его согревающий эффект.

* * *

Смотр войск экспедиционного корпуса решили провести на равнине Армене, в сорока стадиях от Синопы. Место идеальное, с историей: там, согласно Ксенофонту, когда-то останавливались его знаменитые «десять тысяч» греков. Кто не знает географию (а в будущем с ней у многих проблемы), наша столица расположена на пухлом полуострове, похожем на гриб, который соединяется с материком узким, всего в триста метров, перешейком. Проезжаешь эту каменную пуповину, поворачиваешь направо, в сторону Пафлагонии, и через час тряски в седле перед тобой открывается широкое плато, продуваемое всеми ветрами.

День выдался на редкость удачный. Утренний дождь прибил пыль, а после обеда солнце разгулялось, согревая воздух до комфортных пятнадцати градусов. Даже вечный понтийский ветер стих, словно давая нам шанс насладиться моментом.

Принимали смотр мы с Дорилаем. В качестве «почетных гостей» увязались сестры. Я решил не быть букой и не лишать Лаодику праздника, а Дорилай своей новоиспеченной жене Статире и вовсе отказать ни в чем не мог. А зрелище, доложу я вам, было эпическое. Даже меня, видавшего парады на Красной площади (по телевизору, конечно, но все же), пробрало до мурашек. Девушки даже повизгивали от восторга, глядя на море бронзы и ярких тканей. Пять тысяч пехоты под командованием Диофанта и тысяча конницы Гая. С высоты моего Геркулеса — вороного нисейского жеребца — это выглядело как гигантское лоскутное одеяло, брошенное на степь. Здесь не было того унылого однообразия хаки, к которому я привык в своей прошлой жизни. Античная армия — это карнавал. Краски, блеск, плюмажи и понты.

В центре, ощетинившись, как гигантский дикобраз, стояла фаланга. Три таксиса. Две тысячи профессиональных наемников, которых Дорилай Тактик вывез из Греции и Крита, плюс боспорцы, натасканные по македонскому уставу. Они уже собрали свои сариссы — чудовищные пики длиной в пять-шесть метров. Лес копий, уходящий в небо. Первые ряды сияли бронзовыми кирасами, начищенными так, что больно глазам. Задние — в линотораксах, проклеенных слоях льна, которые держат удар не хуже кевлара. Это был молот Диофанта. А вот новые наемники, что добирались к нам всю зиму мелкими группами по суше, стояли отдельно. Сколотить из них фалангу мы не успевали — не хватает слаженности, — так что пойдут легкой пехотой, застрельщиками. Тоже дело нужное.

На флангах гарцевала конница. Тысяча всадников. Моя гордость — две сотни гетайров, «царских товарищей». Молодые аристократы, набранные Гаем, сияли чешуйчатыми панцирями. Прообраз будущих катафрактов и клибанариев. Кони, те самые каппадокийские тяжеловозы, тоже были укрыты защитными попонами с нашитыми металлическими бляхами. Они всхрапывали и косили лиловым глазом, но, благодаря промасленной ветоши в ушах, на рев труб реагировали с философским спокойствием глухих.

Горцы, нанятые как легкая кавалерия, на фоне гетайров смотрелись оборванцами в своих меховых шапках и штанах, но я знал: в маневренном бою, в горах или степи, эти «оборванцы» не уступят любому скифу.

А позади войска, отдельно, как прокаженные, стояли мои «спецвойска». Инженерный корпус. Телеги с разобранными машинами и закрытые повозки, охраняемые особо злыми гвардейцами. Там лежали горшки с «сюрпризом» — пирхатоном, «льющимся огнем», над которым мы с Фомой колдовали последние недели. Солдаты косились на эти повозки с суеверным ужасом. Слухи уже поползли по казармам. И это было хорошо. Свои должны бояться чуть меньше, чем враги, но всё же достаточно бояться.

Я ехал вдоль строя в сопровождении Диофанта. Стратег-автократор сиял, как начищенный золотой статер. Для него это был звездный час – он, наконец, получил настоящую армию.

— Они готовы воевать? — спросил я, вглядываясь в лица. Там было всё: азарт, страх, скука и жажда наживы.

— Они готовы убивать и умирать за серебро, — честно ответил Диофант. — А за тебя, государь, они готовы побеждать.

— Красиво стелешь, стратег, — хмыкнул я. — Главное, чтобы в Тавриде было так же мягко спать.

Я остановил коня перед центром фаланги. Три тысячи гоплитов стояли монолитом. Гривастые шлемы, длинные копья, большие круглые щиты с эмблемами десятков эллинских городов.

— Ну что, – сказал я Диофанту, – покажешь товар лицом?

Тот повиновался с явной охотой. Для показательного выступления был выбран первый, самый опытный таксис. По сигналу трубы фаланга двинулась. Сначала в сомкнутом строю, с опущенными копьями, под переливы флейт — устрашающая стена металла. Затем, повинуясь взмахам руки командира, наемники на ходу перестроились: сначала в плотный квадрат, потом в заостренный клин. С какой-то непостижимой для обычного человека слаженностью этот «ёж» размыкал ряды, образуя проходы, и смыкался вновь. Никто не сбился с шага, нигде не возникло толкотни. Они действовали как единый, многоногий и многорукий организм. Механизм убийства.

Особенно впечатлил маневр разворота. Фаланга, наступавшая прямо на нас (девушки даже взвизгнули и прижались друг к дружке), не доходя десяти метров, вдруг по команде замерла и развернулась на месте на 180 градусов. Лес копий взмыл вверх и тут же, с лязгом, опустился в другую сторону. Мгновенно. В довершение Диофант свернул фалангу в «ежа» — ощетинившийся копьями круг, который по команде снова развернулся в линию.

Моя свита была в восторге. И только Гай мрачно хмурил брови и покусывал губу. Он, прирожденный кавалерист, в глубине души презирал пехоту, считая, что исход боя решает таранный удар конницы. Но я-то знал историю. Конница конницей, а войну с Римом мы в той реальности проиграли. Римские легионы перемололи всё. Значит, войны выигрываются пехотой. Просто другой пехотой.

Я подозвал Диофанта:

— Впечатляет. Как добиться такого от остальных? Я хочу, чтобы вся наша пехота так умела. Это возможно?

Стратег снисходительно усмехнулся:

— Чтобы добиться этого, надо родиться эллином, басилевс. Варвары не столь хладнокровны, суровая дисциплина им в тягость. В строю они стоять не смогут, как их ни бей.

«Вот интересно, – подумал я, – откуда такие расистские замашки? Сам коренной синопец, эллин дай бог на треть, а туда же – варвары! А ведь скоро придут римляне, которых вы тоже считаете варварами, и покажут вам, что такое настоящая дисциплина».

Я поднял руку. Шум, лязг оружия, ржание коней — всё стихло. Шесть тысяч пар глаз смотрели на меня. Я не стал толкать речей про патриотизм и великую миссию.

— Воины! — мой голос разнесся над полем. — В Тавриде вас ждут скифы, которые считают, что греки годятся только в рабы. Докажите им обратное! В Тавриде вас ждет богатая добыча. Но главное — там вас ждет слава тех, кто первыми расширил границы Понта за море! Вернитесь с победой — и я озолочу каждого!

Рев «Слава басилевсу!» был таким, что, казалось, дрогнула земля.

На этом скучная, обязательная часть программы завершилась. Копья в землю, щиты на спину. Началась, как сказали бы в моем времени, дискотека. Ну, или полковая спартакиада. Шутка. Но воздух действительно изменился. Напряжение смотра сменилось азартом.

Объявили скачки. Равнину мгновенно разметили древками копий, превратив в импровизированный ипподром. Правила были просты и жестоки, как всё в армии: каждая сотня выставляла лучшего наездника. Десять всадников в заезде. Никаких правил, только скорость и умение удержаться на бешено скачущем звере. Мы наблюдали с возвышения, как молодые парни, припав к гривам, наматывают круги, поднимая тучи пыли. Земля гудела. Зрители ревели, делая ставки. Победитель подъехал к нашему холму, мокрый от пота, с безумными глазами, и получил награду прямо из царских рук — бронзовый шлем, наполненный серебряными драхмами. Тяжелый приз. С таким капиталом простой солдат мог купить себе дом или открыть таверну.

Я искоса поглядывал на Лаодику. Впервые я видел свою «невесту» такой. Обычно холодная и манерная, сейчас она раскраснелась, подалась вперед, вцепившись пальцами в поручень кресла. Глаза горели хищным огнем. После затхлой тишины женской половины дворца она очутилась в центре мужского, грубого, яростного мира. И ей это нравилось. Более того, по тому, как она горделиво выпрямляла спину, когда победители салютовали нам, я понял: она искренне верит, что весь этот праздник — скачки, риск, кровь и пот — устроен исключительно для услады её прекрасных очей. Что ж, пусть верит. Иллюзия собственной исключительности — лучший поводок для тщеславной женщины.

Следом вышли лучники. Мишени расставили на дистанции в двести шагов. У меня зачесались руки. В прямом смысле. Я чувствовал, как мышцы спины помнят натяжение лука. Тот Митридат, в чьем теле я жил, был великолепным стрелком, и это мастерство никуда не делось. Мне захотелось спуститься туда, взять в руки хороший композитный лук, почувствовать упругость рога и жил, послать стрелу точно в центр щита, утерев нос этим юнцам. Я даже привстал, собираясь отдать приказ подать мне оружие.

Но тяжелая рука Дорилая легла мне на предплечье.

— Не надо, государь, — тихо, но твердо сказал он, наклонившись к моему уху.

— Почему? — шепнул я. — Я выбью десять из десяти. Ты же знаешь.

— Знаю. И они знают. Но ты — царь. Ты стоишь над схваткой. Он кивнул на солдат. — Если ты победишь — скажут: «Ну конечно, кто посмеет выиграть у царя? Поддались». Твоя победа будет обесценена лестью. А если проиграешь — хоть случайно, хоть ветром снесет, — позор на весь Понт. Царь промахнулся!

— Скучный ты, Дорилай, — буркнул я, садясь обратно. — Душный. Всю радость портишь.

— Моя работа — беречь твое величие, — невозмутимо ответил он. — Вот если бы здесь были другие цари — тогда другое дело. Равный с равным. А с солдатами соревноваться — себя ронять.

Я вздохнул, глядя, как очередная стрела летит в цель. Прав он, конечно. Чертовски прав. Как там пелось в той песенке из будущего? «Всё могут короли...» А вот пострелять в свое удовольствие на празднике — фиг вам. Статус не позволяет. Приходится сидеть с каменным лицом и изображать живого бога, пока другие развлекаются.

Глава 3

Покончив с отправкой флота, я наконец смог выкроить время для визита, который откладывал непозволительно долго. В мастерскую сидонского стеклодува. Я выделил ему старый, но крепкий дом на окраине гончарного квартала, подальше от любопытных глаз и поближе к запасам дров. Три месяца Баал-Ханнон, получив карт-бланш на расходы, строил свою «святая святых».

Когда я вошел во двор, меня обдало жаром. Двери мастерской были распахнуты настежь, но внутри все равно царило пекло. Посреди просторного помещения возвышался монстр. Печь. Это было не то убогое сооружение из глины и палок, в котором местные ремесленники плавили свои бусины. Нет, это был храм Огня. Баал-Ханнон сложил ее из особой огнеупорной глины, которую они с Ликомедом искали две недели. Конструкция была сложной, трехъярусной, напоминающей зиккурат в миниатюре.

В нижней части, в «чреве», ревел огонь. Потный, черный от сажи раб, живое порождение аида, время от времени качал большие кожаные мехи, раздувая пламя, и подбрасывал в топку сухие буковые поленья. Жар оттуда поднимался в первое отделение — тигельную камеру. Там, в глиняных горшках, плавилась шихта: смесь чистейшего песка, соды (привезенной караваном) и извести. Там рождалось стекло.

Чуть выше и сбоку находилось второе отделение — «рабочее окно». Здесь температура была чуть ниже, стекло становилось вязким, податливым, как густой мед. Именно здесь, на деревянном помосте, колдовал сам мастер.

Баал-Ханнон, в одном кожаном фартуке на голое тело, в сандалиях с на толстой деревянной подошве, мокрый, красный, с всклокоченной седой бородой, выглядел как Гефест за работой. Он держал в руках длинную железную трубку, слегка расширенную с одного конца и деревянным мундштуком с другого. На конце трубки, светясь зловещим оранжевым светом, дрожал пузырь расплавленного стекла.

А в самом верху, там, где дымоход уходил в крышу, располагалось третье отделение — камера отжига. Там готовые изделия медленно, часами остывали. Если вытащить стекло на холодный воздух сразу — оно лопнет от внутреннего напряжения. Ему нужно «отдохнуть» в тепле.

Я остановился у входа, стараясь не мешать священнодействию. Рядом со мной возникла Танит. На ней был такой же кожаный фартук, поверх хитона и деревянные сандалеты, как у отца. И не удивительно, весь пол тут буквально усеян осколками стекла. Я бы, например, не решился зайти в своих сапожках на тонкой коже. «Цыпленок» преобразился. Волосы немного отросли, скрывая мальчишескую стрижку и выглядела она гораздо женственнее. Правда, руки были в ожогах и старых шрамах, а на щеке красовалось пятно сажи. Она держала в руках деревянную лопатку и щипцы — инструменты «принималки» Стоит такой «принималка» у деревянного помоста, принимает от стеклодува только что сделанные сосуды и относит их в отжигательную печь. Там стекло, как они говорят, «дозревает», то есть крепости набирается.

Радуйся, басилевс, — сказала она, склонив голову, но глядя на меня своими огромными глазами без прежнего страха. Видимо, привыкла, раньше я тут появлялся гораздо чаще.

— Отец как раз заканчивает партию кубков.

Я кивнул и стал наблюдать. Баал-Ханнон крутил трубку, не давая стеклянной капле скособочиться. Опускал к полу, чтоб вытянулась под собственным весом. Потом поднес её к губам и дунул. Щеки его раздулись, жилы на шее вздулись веревками. Огненный пузырь на конце трубки начал расти, наливаться пустотой. Мастер ловко катал его по мраморной плите, правил щипцами, снова грел в окне печи, снова дул. Движения были быстрыми, точными, отработанными десятилетиями. Никакой магии — только физика, опыт и адское терпение. Через минуту бесформенный комок превратился в изящный флакон с длинным горлышком. Баал-Ханнон не глядя подал его дочери. Цици ловко подхватила его щипцами, отбила от трубки одним резким ударом, и унеслась по деревянным ступенькам на третий этаж, где сунула в верхнюю камеру, к другим остывающим сокровищам.

Только тогда он заметил меня. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони, поклонился. — Приветствую, владыка. Прости, не мог прерваться. Стекло не ждет, оно умирает, если остынет.

— Хорошая работа, мастер, — сказал я, и стараясь не наступать на осколки, подошел ближе, чувствуя, как жар печи опаляет лицо. — Печь удалась?

— Печь добрая, — кивнул он, но в голосе я услышал нотку недовольства. — Тяга хорошая, кирпич держит. Но...

— Что «но»?

Он вздохнул, взял кружку с водой, жадно отпил.

— Дрова, государь. Бук — хорошее дерево, жаркое. Но для того прозрачного стекла, о котором ты мечтаешь... для твоих «реторт» и «змеевиков»... жара маловато. Он показал на тигель. — Стекло получается густое, «короткое». Оно быстро стынет. Я не успеваю выдуть сложные формы, которые ты нарисовал. Мне приходится добавлять больше соды, чтобы оно плавилось легче, но тогда оно получается мягкое и боится огня. Если мы хотим делать посуду, в которой можно кипятить твои... едкие воды... мне нужно пламя жарче. Намного жарче.

Я усмехнулся. Круг замкнулся. Мы уперлись в потолок технологий. Дрова не могут дать полутора тысяч градусов, хоть ты тресни. Для настоящей химии, для лабораторного стекла, которое держит термоудар и кислоту, нужен другой огонь. И я знал, какой.

— Не грусти, мастер, — я хлопнул его по мокрому плечу. — Будет тебе жар. Такой жар, что песок потечет, как вода. Но для этого нам придется построить еще одну печку. Рядом.

Баал-Ханнон посмотрел на меня с сомнением.

— Куда уж жарче, владыка? Углем топить? Кирпич потрескается.

— Не потрескается, если с умом. Готовься. Будем строить «дыхание дракона».

Танит

Все кроме отца зовут меня теперь Цици. «Цыпленок». Приклеилось намертво. С того самого момента, как этот высокий, красивый человек в позолоченном панцире, царь Митридат, подхватив подмышки, вытащил меня из ящика с соломой. Гвардейцы ржали так, что кони шарахались. «Смотрите, цыпленок вылупился!» И теперь каждый раз, когда я прохожу мимо караула у ворот, кто-нибудь обязательно кудахчет или спрашивает, не принести ли мне проса. Дураки. Если бы они знали, как страшно сидеть в темноте и слушать, как убивают людей, они бы не смеялись. Или смеялись бы, потому что они воины, а у воинов сердце из камня.

Синопа оглушила. После выжженных солнцем улиц Тира и Сидона, здесь все казалось сырым, зеленым и невероятно шумным. Чайки орали громче торговок рыбой. Ветер пах солью и гнилыми водорослями. Нас не бросили. Нас поселили. Правда, «поселили» — громко сказано. Царский чиновник привел нас на окраину гончарного квартала, к старому дому с проваленной крышей и двором, заросшим крапивой в рост человека.

— Вот, — сказал он, брезгливо морщась. — Приказ басилевса. Обустраивайтесь. Денег на ремонт получите в казначействе. И ушел.

Отец, который всю дорогу был тише воды ниже травы, вдруг преобразился. Как только он увидел место для печи — старый каменный сарай во дворе, — он забыл про войну, про разбойников и про то, что мы на чужбине. Он стал одержимым.

— Танит, здесь встанет печь!

Словно это храм. Он тратил царское серебро, как воду. Нанял десяток каменщиков, плотников, печников. Орал на них на смеси финикийского и ломаного греческого так, что они работали быстрее, чем под бичом надсмотрщика. Мы восстановили дом за две недели. Мастерскую — за месяц.

А теперь мне здесь нравилось. Нравилось, какой заботой окружил молодой царь отца. Нравился сам молодой царь, но об этом: тсс! Нравился восстановленный дом – большой и чистый, – с прислугой!

* * *

Херсонес

Город умирал не с криком, а с хрипом. Голод вцепился в Херсонес костлявой рукой и держал за горло, не давая вдохнуть. Улицы были пугающе тихи. Собак и кошек съели еще в прошлом месяце. Крыс выловили две недели назад. Говорят, в квартале гончаров исчезли двое детей, но никто не смел говорить об этом вслух. Страх перед правдой был сильнее голода.

На главной площади бушевала толпа женщин. Но это был не тот яростный бунт, что сносит тиранов. Это был бунт отчаяния. Женщины, похожие на тени, закутанные в рваные гиматии, прижимали к высохшим грудям детей, которые уже даже не плакали — у них не было сил.

— Хлеба! — этот крик, слабый, но многоголосый, проникал сквозь каменные стены. — Дайте хлеба или откройте ворота! — Палак не зверь, с ним можно договориться! Скифы ценят мастеров! Лучше рабство, чем смерть! — Убийцы! Вы морите нас голодом ради своей гордости!

Эпистат Мсатей стоял у узкого окна Совета, сжимая подоконник так, что побелели костяшки пальцев. Каждый крик снизу был как удар бича. А помощи от Понта, видимо, не будет. Море неспокойно. Разве Митридат рискнет своим флотом плыть напрямик через Понт Эвксинский?.. Глава полиса ломал голову в поисках выхода из тяжелого положения, но ничего не мог придумать.

В зале за его спиной сидели «отцы города». Сгорбленные, закутанные в меха, они напоминали старых нахохлившихся стервятников, которым нечего клевать.

— Ну? — Мсатей обернулся к ним. Голос его был сухим и ломким, как старый пергамент. — Что скажете? Откроем ворота? Сдадим город на милость варвара?

— Нельзя... — прошелестел старейший из архонтов. — Палак вырежет знать. Ему нужны рабы, а не правители. Нас убьют первыми.

— А так мы умрем последними, — горько усмехнулся молодой стратег, чьи глаза лихорадочно блестели на изможденном лице. — Какая великая разница.

— Эпистат! — вскричал он, вскакивая. — Скифов мало! Основная орда ушла в степь, остались только заслоны! Давайте соберем всех, кто может держать копье, и ударим! Прорвемся или умрем как мужчины!

Мсатей посмотрел на него с жалостью. — Посмотри на свои руки, сынок. Ты меч поднять сможешь? А прорубить доспех? Мы слабы. Наши люди падают в обморок, поднимая камни на стены. А скифы там, — он махнул рукой в сторону крепостной стены, — жрут баранину у костров. Они сыты, пьяны и сильны. Вылазка — это самоубийство. Они перережут нас, как больных овец, и на наших плечах ворвутся в город.

— Ждать? — прошептал кто-то из угла. — Чего ждать? Митридат не придет. Никто не погонит флот в такую погоду ради кучки обреченных греков. Мы одни. Боги оставили нас.

Мсатей знал, что они правы. Но он был эпистатом. Его долг — держать город, пока бьется сердце. — Мы будем стоять, — сказал он твердо. — Мы будем играть этот спектакль до конца.

Стены. На стенах шло представление, достойное театра Диониса.

— Эй, Клеон! — хрипло орал десятник, пиная спящего (или потерявшего сознание?) солдата. — Вставай! Твоя очередь греметь!

Чтобы обмануть врага, стратеги шли на хитрость. По стенам гоняли последних живых защитников. Их заставляли бегать от башни к башне, меняя плащи и шлемы, создавая иллюзию множества. Ночами жгли лишние костры. Устраивали шумные переклички. Били мечами в щиты. — Слышите, варвары?! — кричали они во тьму охрипшими голосами. — Мы здесь! У нас полно сил! Идите сюда, попробуйте нашу сталь!

И это работало. Внизу, у линии рва, скифы лениво жевали мясо, глядя на суету наверху. Запах жареной баранины и конского жира поднимался к стенам, и это было страшнее любых стрел. У защитников сводило желудки, рты наполнялись слюной, кружилась голова.

— Гляди-ка, — сплевывал в костер скифский сотник, обгладывая ребро. — Бодрые какие. Скачут.

— Греки, — фыркал другой. — Гордые. Ничего. Царь Палак сказал — ждать. Жратва у них не вечная. Сами приползут.

Им и в голову не приходило, что «бодрые» защитники держатся за зубцы стен, чтобы не упасть от ветра, а их «гордость» — это просто страх перед мучительной смертью. Осада превратилась в стояние двух обессиленных боксеров: один слишком слаб, чтобы ударить, другой слишком ленив, чтобы добить.

— Эй, греки! — бойкий скиф размахивал куском мяса, насаженным на копье. — Сдавайтесь! Салом накормим! Жрать дадим! А нет — сдохнете и станете кормом для ворон!

Его товарищи заржали, довольные шуткой.

Вдоль стен валялись поломанные и целые штурмовые лестницы, обгорелые бревна таранов, обломки стрел и копий. Все это было втоптано в подмерзающую грязь и выглядело очень уныло.

У костров кучками сидели сколоты, грея ладони. Их воинственные порывы остыли, как остыла земля от холодных ветров. И если херсонесцы опасались приступа, то скифы имели все основания бояться отчаянной вылазки горожан. Их боеготовность совсем ослабла. Еще раз подтверждалась истина, что война – тяжелый и упорный труд. Кто хочет побеждать, тот должен воспитывать у своих воинов привычку к ратным трудам. Скифы этого качества не имели.

Мсатей стоял на башне Земона, глядя в свинцовую даль моря. Пусто. Только серые волны с белыми барашками, катящиеся от самого горизонта. Ни паруса. Ни надежды. Он закрыл глаза. «Простите нас, боги, — подумал он. — Мы сделали все, что могли».

И в этот момент, перекрывая шум ветра, раздался крик дозорного с маяка. Не испуганный, не отчаянный, а звенящий от безумной, невероятной радости. — ПАРУСА!!!

Мсатей открыл глаза. На горизонте, там, где серое небо сходилось с серым морем, появилась белая точка. Потом еще одна. И еще. Они росли, наливались формой, превращаясь в прямоугольники парусов. Десять. Двадцать. Пятьдесят… Они шли плотным строем, и на их мачтах алели знамена цвета крови. Цвета Митры. — Они идут... — прошептал Мсатей, и по его щеке покатилась слеза. — Клянусь Зевсом, они идут!

* * *

Шли третьи сутки похода. Могучая понтийская флотилия растянулась на стадий, но не теряла друг друга из виду. Погода, считай, баловала. Ветер попутный, море относительно спокойное.

Ночью облачность, звезд не видно, но в каюте Диофанта стоял этот магический прибор, с крутящимся указателем всегда нацеленным на Киносуру. Царь Митридат – Диофант не знал, что о нем думать. Богами он послан или демонами, но точно не простой человек. Чутье подсказывало: лучше подчиниться, делать так, как он сказал.

Берега Тавриды достигли ночью.

— Земля! — тихий свист впередсмотрящего прервал его мысли. Диофант вгляделся в темноту. Там, впереди, густая чернота ночи сгустилась еще сильнее, превращаясь в зубчатую линию гор. Таврида. Мы пришли. Чудо-игла не соврала.

Судя по всему, никто их не ждал. Это и понятно – плохого никогда не ждешь.

Огоньки на берегу. Костры скифов. По плану царя Митридата, надо всех их вызвать на бой к берегу.

— Спустить паруса! — передали команду по цепочке. — Весла на воду! Тихий ход! Флагманская триера скользнула в темноту, замедляясь. Она встала ровно в стадии от берега. Идеальная дистанция. Остальные корабли — темные громады, слышные лишь по скрипу уключин и плеску воды, — выплывали из мрака и вставали рядом, образуя дугу. Накопление сил. На палубах закипела работа. Слышался приглушенный лязг металла — гоплиты надевали шлемы, затягивали ремни кирас. Сигнальщики на корме махали цветными флажками, подсвеченными скрытыми фонарями — хитрая система, которую придумал царь, чтобы управлять флотом в сумерках. — Красный! — шепнул помощник. — Всем стоп. Приготовиться к бою.

На носу триер расчеты срывали промасленные чехлы с баллист. Царь лично проверял их прицелы. «Дистанция боя — стадий, — вспомнил Диофант инструкцию, написанную рукой Митридата. — Не стрелять по одиночным целям. Ждать, пока соберутся в кучу. Бить по площадям». — Заряжай! — скомандовал он вполголоса. В ложе баллисты лег не тяжелый камень и не бревно. Туда осторожно, как младенца, положили глиняный горшок с фитилем. Внутри плескалась смерть — та самая смесь, которую царь называл «пирхатон». Рядом с машиной встал воин с тлеющим фитилем в руке, пряча огонек в ладони. Диофант положил руку на эфес меча. Все было готово. Оставалось только разбудить варваров. — Трубач, — сказал он спокойно. — Играй побудку. Пусть знают, что мы пришли.

* * *

Скифский тысячник Аргот торжествующе заорал, потрясая акинаком.

— Видите?! Они трусы! Они боятся подойти ближе!

Действительно, казалось, что понтийский флот застыл в нерешительности. Стрелы степняков, пущенные навесом, бессильно шлепались в воду в десяти шагах от бортов, не причиняя вреда. Скифы, осмелев, сбились в плотную кучу у самой кромки прибоя, ожидая, когда греки начнут высадку, чтобы изрубить их прямо в воде. Они стучали мечами о щиты, улюлюкали и показывали непристойные жесты. Они не понимали, что именно этого — плотной толпы на берегу — и ждал Диофант.

На корме флагмана стратег опустил руку. — Пора. Десятки баллист на носах кораблей одновременно сработали с глухим стуком. Толстые жилы, скрученные до звона, распрямились, посылая снаряды в небо. В сумеречное небо взмыли десятки глиняных горшков. Они летели по высокой дуге, кувыркаясь, и в полете за каждым тянулся тонкий, зловещий хвост дыма от тлеющего фитиля.

Скифы задрали головы. — Что это? — крикнул кто-то. — Они кидают в нас горшки с вином? Смех застрял у них в глотках через мгновение. С ослепительной вспышкой снаряды взорвались у них над головами. Они накрыли пляж. Густая, маслянистая, черная жидкость — «пирхатон» царя Митридата — брызнула во все стороны огненным дождем, накрывая людей, щиты, коней.

Берег превратился в филиал Аида. Им казалось, что воздух разорвал не взрыв, а тяжелый, объемный гул — ВУХХ! Огонь был не красным, как от дерева. Он был желтым, яростным, жадным. Он вспыхнул везде, куда попали брызги. Скифы, секунду назад готовые к битве, превратились в живые факелы. Они катались по песку, пытаясь сбить пламя, но смесь была липкой. Она въедалась в шерсть кафтанов, в кожу, в волосы. Попытки сбить её руками только разносили огонь дальше. Те, кто бросился в воду, с ужасом обнаружили, что «живой огонь» горит даже на поверхности моря.

— Еще залп! — холодно скомандовал Диофант, глядя на панику на берегу. — Пока они не разбежались. Второй рой огненных ос накрыл тех, кто пытался вытащить раненых. Очередной фейерверк с красивыми вспышками и огненным дождем. Запахло паленым мясом и жженым волосом. Вопли ужаса заглушили команды вождей. Войско скифов превратилось в мечущуюся толпу. Непобедимая степная конница, столкнувшись с тем, чего не мог объяснить их разум, ударилась в панику. Лошади, обезумев от огня и запаха смерти, сбрасывали всадников и топтали своих же. Воины бросали оружие и бежали прочь от проклятого берега, где горела сама земля.

Диофант выждал полчаса, давая ужасу сделать свое дело. Пляж был очищен. Там остались только обгорелые трупы и догорающие обломки. Путь был свободен.

— Как причалим, фаланга, вперед! Добить тех, кто не сгорел!

Стратег смотрел на дело рук своих, но триумфа не чувствовал. Обычно после победы кровь кипит, но сейчас в душе была пустота.

— Это не война… — сказал стоявший рядом Сузамитра. — Это черное колдовство. Зевс не простит нам небесного огня.

— Зевс здесь ни при чем, — хрипло ответил Диофант, отгоняя наваждение. — Это воля Митридата.

В этот предрассветный час, на берегу Тавриды, история сошла со своей колеи. Старая реальность треснула, как перекаленная в печи амфора. Мир изменился. И мир, старый, инертный, тяжелый мир, которому навязали новые правила игры, замер лишь на секунду. Пружина истории сжалась. Сопротивление началось.

Глава 4

Что-то меня прёт. Идеи так и катят, одна за другой, как волны на берег!

Я сидел за столом в своём кабинете, попивал неразбавленное керасунтское и чиркал каламом по куску пергамента. Вино пьянило, но не туманило, а наоборот — подстёгивало мысль, разгоняло её, как кузнечные мехи раздувают угли.

За окном садилось солнце. Последние лучи пробивались сквозь щели ставней, ложились полосами на стол, на пергамент, на мои руки. В кабинете пахло вином, чернилами и воском от догорающей свечи. Тихо. Никого нет. Наконец-то.

Целый день — аудиенции, доклады, решения, приказы. Голова раскалывалась от слов, от лиц, от необходимости быть царём каждую чёртову секунду.

А сейчас — тишина. И я могу наконец-то подумать о том, что действительно важно.

О промышленности. О технологиях. О том, как превратить этот отсталый аграрный мир в индустриальную державу.

Для металлургов, для керамистов, для этого сидонского чертяки Баал-Ханнона — всем им нужен новый источник тепла. Жаркий, компактный, управляемый. Способный давать пламя, от которого железо потечёт, как ртуть, а песок превратится в прозрачное стекло. Температура выше двух тысяч градусов по Цельсию.

Что у нас есть сейчас? Древесный уголь с мехами. Это в лучшем случае тысяча четыреста градусов. Хватает для бронзы, для восстановления железа. Но для варки стали? Для стекла? Для фарфора? Мало! Катастрофически мало!

Природного газа в Понте нет. Месторождений не знаю, не геолог я. Но... его можно сделать. Искусственно. Синтезировать.

Генератор водяного газа. Тупое название, согласен, но технология рабочая. Девятнадцатого века, правда, но кого это волнует? Если работает — значит, можно повторить здесь, во втором веке до нашей эры.

Я взял новый лист пергамента — чистый, без единой пометки — и начал рисовать. Быстро, уверенно, как будто видел готовую конструкцию перед глазами.

Камера из огнеупорной керамики. Цилиндр. Длиной, допустим, два метра, диаметром полметра. Загружаем внутрь древесный уголь — плотно, до самого верха. Закрываем крышкой, герметично, с выходом на горелку. Нагреваем снаружи печью... и подаём снизу водяной пар.

Пар идёт по цилиндру, проходит сквозь раскалённый уголь. Реагирует с углеродом. Получается синтез-газ — водород плюс монооксид углерода. Оба горючие. Оба дают жаркое пламя.

Реакция эндотермическая. Она жрёт тепло, как Геракл жрал быков на пиру. Поэтому внешний нагрев обязателен. Его осуществляем тем же древесным углём, в наружной печи, куда подаём воздух мехами. Горит, греет реактор внутри себя.

Весь фокус в балансе. Пару надо подавать ровно столько, чтобы температура в реакторе не опускалась ниже тысячи градусов. Подашь слишком много — охладишь реактор, вместо монооксида углерода попрет углекислота – будет фигня. Слишком мало — горючего газа будет мало.

Но если попадёшь в точку...

Я рисовал дальше, добавляя детали.

Газ выходит из реактора. Идёт по трубке. Керамической, чтобы не расплавилась. Трубка ведёт к горелке — простое сопло с регулируемой подачей воздуха.

Воздух подаём мехами. Но не холодный — это глупо, потеря тепла. А предварительно нагретый. Как? Элементарно. Трубка, по которой идёт воздух к горелке, проходит через ту же печь, параллельно реактору. Нагревается до тех же тысячи градусов. Потом встречается с синтез-газом в сопле горелки.

И вот тут начинается магия.

Весь уголь, что сгорел снаружи в печи — всё его тепло не рассеивается в воздухе, а концентрируется в узком факеле горелки с температурой в районе двух тысяч градусов.

Достаточно для плавления стали. Для варки стекла. Для прокалки керамики до состояния фарфора.

Я откинулся на спинку кресла, отпил ещё вина. Керасунтское вишневое приятно обволакивало горло. Голова кружилась — не от вина, от мыслей.

Да. Это будет не просто пламя. Такой огонь, которого этот мир ещё не видел.

Понятно, что от задумки до реализации может быть большая дистанция. Подбор материалов — какая керамика выдержит такой жар? Режимы работы — сколько угля, сколько пара, какая скорость подачи? Это займёт время. Может месяц, может, год.

Но схема-то рабочая! Кто-то её реализовал в девятнадцатом веке, значит, я реализую здесь, во втором веке до нашей эры. У меня есть Фома — алхимик, который понимает химию лучше, чем знает. Есть Баал-Ханнон — мастер огня и стекла. Есть печники, которые знают, где брать огнеупорную глину.

Есть я. С головой, набитой знаниями из будущего.

Мы сделаем это. Чёрт возьми, обязательно сделаем.

Незаметно сгустились сумерки. Свеча догорела, оплыла, залила воском край подсвечника. Я встал, подошёл к окну, распахнул ставни.

Синопа лежала внизу, освещённая тысячей огней. Факелы на улицах, лампы в окнах, костры на набережной. Над городом поднимался дым от очагов, смешивался с туманом, стелился над крышами. Дальше — тёмное зеркало моря, уходящее в бесконечность. На горизонте мерцали звёзды, такие яркие, какими они не будут через две тысячи лет, когда города засветят небо огнями.

Скрипнула дверь.

Я даже не обернулся, почувствовав знакомый аромат — роз и сандала, смешанных с чем-то ещё, сладким и дурманящим. Духи, которые она любила.

Две ласковые ручки обняли меня за талию сзади. Тёплые, мягкие. Лаодика положила подбородок мне на плечо, прижалась всем телом к спине.

— Что это? — она кивнула на исчирканный пергамент, на столе. — Опять работаешь?

Не дожидаясь ответа, пропела мне в ухо, игриво, с нотками насмешки:

— Милый, всё о народе думаешь? Ну, настоящий государь! — она повернула мою голову к себе, заглянула в глаза. Её лицо было близко, губы в паре пальцев от моих. — А когда отдыхать будешь? Царь — тоже человек. Ему тоже нужно... расслабляться.

Последнее слово она произнесла с такой интонацией, что двусмысленность была очевидна.

Я было хотел возразить, но Лаодика уже целовала меня в шею, в ухо, в губы. Руки её скользили под хитон, находили голую кожу, гладили, ласкали.

И я подумал: а, к чертям. Дела подождут. Царь – тоже человек.

Чертежи остались лежать на столе, залитые лунным светом из окна. Генератор водяного газа подождёт до завтра.

Сейчас были другие дела. Более приятные. Более срочные.

Потом уже, когда мы лежали в постели уставшие, распаренные после бурного секса, Лаодика вдруг сказала:

— Милый… там на свадьбе я так завидовала этой курице Статире… – она сделала паузу. – А ты мой господин, случайно не собираешься порадовать, наконец, свою невесту узами брака? – и натолкнувшись на мое молчание, тут же отступила. – Поняла, не дура! Тебе нужно сперва самоутвердиться… победить в войне… Жаль…

Странно, но этому многозначительному «жаль» я не придал значения.

Несомненно, Лаодика что-то чувствовала. Или знала. Обычно после любви она засыпала сразу, уютно как кошка, свернувшись у меня под боком. Но сегодня сна не было. Она отодвинулась к краю ложа, подтянула колени к груди и внимательно разглядывала меня, будто видела впервые — или в последний раз. Черные распущенные волосы водопадом лились на белоснежную подушку, а в расширенных зрачках плясал тревожный огонек ночной свечи.

— Тебя могут убить, — вдруг заявила она. Голос был ровным, но пальцы нервно комкали простыню.

— Я смертен, — зевнул я, потягиваясь. Тело ныло приятной усталостью. — И с этим трудно спорить. Все мы там будем.

— Ты не понимаешь. Ты хочешь воевать с Римом. Ты проиграешь эту войну.

— Я ее выиграю.

— Как? — она резко села, сверкнув глазами. — Своим колдовством? Этими горшками с огнем? Этого мало!

— Прекрати, нет никакого колдовства! — я начал раздражаться. Опять эти суеверия. — Сколько раз тебе повторять?

— Да? А все говорят, что есть! Жрецы шепчутся, что ты заключил сделку с подземными богами!

— Те, кто так говорят — невежды! Не повторяй за ними глупости. Это наука, девочка. По-твоему, Аристотель колдун? Архимед колдун?

— Причем тут Аристотель? — она отмахнулась, как от назойливой мухи.

— А при том. Я, как и он, постигаю суть вещей. Я знаю, как устроен мир, и использую это.

— Я в этом ничего не понимаю, — она покачала головой, и в этом жесте было столько отчаяния, что я насторожился. — Но я вижу другое. Ты настроил против себя серьезных людей. Ты унизил богатых. Ты пугаешь жрецов. Ты остался один, Митридат.

Я взглянул в её лицо — и рассмеялся. Уж больно трагичным было выражение её хорошенькой мордашки.

— Милая, чего ты вдруг так запарилась? Кто меня тронет? У дверей — стража. В городе — гвардия. Спи.

Но она не улыбнулась. Вместо этого Лаодика вдруг подалась вперед, схватила меня за руку. Её ладонь была ледяной и влажной.

— Прости меня, мой господин! — зашептала она скороговоркой, глядя мне прямо в глаза. — Я очень виновата перед тобой… Послушай меня, тебе надо спасаться! Прямо сейчас! Тебя убьют… а я хочу, чтобы ты жил, слышишь? Я не хотела, чтобы так вышло…

— С чего бы? — я нахмурился, пытаясь понять, что это: женская истерика или реальная угроза. — Да что с тобой? О чем ты?..

Договорить я не успел. Где-то внизу, в глубине дворца, что-то громыхнуло. Тяжело, гулко. Как будто упали окованные железом ворота. А следом послышались звуки, совершенно несовместимые с ночной тишиной спящего дворца. Звон металла. Топот множества ног. И крик — короткий, оборванный бульканьем. Я сел на ложе, мгновенно очнувшись от сна. Это что еще за шум? И где, черт побери, гвардейцы у дверей спальни? Почему они не поднимают тревогу? Ответа не было. Тишина за дверью была страшнее любого шума.

Дворец проснулся. Слышались бестолковые возгласы, топот бегущих ног где-то в галереях. Забегали, дармоеды… Ни с того ни с сего истошно, на одной ноте, завизжала какая-то девка.

— Мой господин!.. — донесся отдаленный вопль, полный животного ужаса. И тут же я различил другой звук. Отдаленный, но нарастающий шум со стороны города. Гул толпы.

Я вскочил, набрасывая хитон, поверх кольчужную рубаху и хватая меч, лежавший у изголовья. Лаодика сидела на кровати, закрыв лицо руками. Она не плакала. Она дрожала.

— Ты знала, — бросил я ей. Это был не вопрос. Она не ответила. Я выскочил в коридор. Пусто. Факелы горели, чадя, но пост у дверей был пуст. Ни стражи, ни трупов. Они просто ушли. Или открыли дверь и исчезли. Предательство. Я бежал туда, где орали, — крякали распахиваемые плечом дверные створки, мелькали бесчисленные комнаты, иногда освещенные кое-как масляными плошками, иногда темные. Вот и малый зал — здесь никого. Опрокинутый столик, разлитое вино на мозаике. Но паника была где-то рядом, она вибрировала в стенах. Что вообще происходит? Где охрана? Навстречу мне вылетел слуга — старый евнух с перекошенным лицом. Увидев меня, он рухнул на колени, хватая меня за край хитона.

— Господин! Бегите, господин!.. Они здесь!

— Кто?!

— Все! Гермей открыл ворота! Галатские наемники в городе! Стража перебита!

Следом за перепуганным слугой в зал проник нарастающий гул. Звук, который ни с чем не спутаешь. Рев толпы, ворвавшейся в замкнутое пространство. Лязг железа, треск ломаемого дерева и торжествующие крики убийц, которые поняли, что жертва загнана в угол. Они шли сюда.

* * *

Во дворце было два тайных хода. Один «секретный», о котором знала каждая собака — от начальника стражи до последней судомойки. Другой — по-настоящему тайный. Династический. Я знал о нем от отца, а тот — от своего. Прикинув в уме кратчайший путь к статуе Зевса, я рванул назад. Снова царская опочивальня. Лаодики не было. Сбежала? Или её «эвакуировали»? Искать я не стал — она свой выбор сделала. Я здесь не за этим. Подбежал к стене с мозаикой «Охота на львов». Надавил на неприметный глаз каменного зверя. Панель бесшумно ушла вбок, открыв узкую нишу. Оружейная «заначка». На стене висел могучий отцовский лук — сложный, клееный из рога и жил. Крякнув от усилия, я согнул его, набрасывая тетиву. Тело вспомнило движение само — мышцы спины напряглись, как стальные тросы. Опоясался ремнем с ножнами — короткий меч-акинак и кинжал. Второй ремень — через грудь, с гнездами для метательных ножей. За спину — колчан, туго набитый тяжелыми бронебойными стрелами. Шлем под мышку — и на выход. Вовремя. Пол уже дрожал от топота. По коридору, грохоча сапогами и железом, неслась смерть. Я нахлобучил шлем, чувствуя привычную тяжесть, и, не останавливаясь, выхватил первую стрелу.

Тр-рень! Тугой звон тетивы слился с влажным хрустом удара. Первого наемника, выскочившего из-за угла, буквально снесло назад, под ноги товарищам. Стрела с граненым наконечником прошила его насквозь, пригвоздив к бегущему следом. Куча-мала. Крики, ругань. Щитов у них не было — рассчитывали взять сонного в постели. А их линотораксы из проклеенного льна мои стрелы шили, как папирус. Я выпустил еще одну — наугад, в кучу тел — и услышал вопль. Остальные с визгом шарахнулись обратно за угол. — Засада! — заорали оттуда дурными голосами. — Он вооружен! Лучников сюда! Щиты давай! — Где я тебе щит возьму?! — истеричный ответ. — Дверь какую-нибудь сдерните с петель!

Есть время. Минут пять, не больше. Я отступил в малый зал для приемов — проходную комнату, где и стояла статуя. Захлопнул массивную дубовую дверь, навалился всем весом, загоняя тяжелый железный засов в пазы. Еле успел. С той стороны в полотно с размаху ударило что-то тяжелое. Дверь содрогнулась, посыпалась труха. — Ломай! — хрипели за дверью. — Он там! Голову дам на отсечение, за него сулили кучу золота!

Дверь уже вовсю рубили топорами. Щепки летели веером. Я стоял напротив, наложив стрелу, и холодно просчитывал. «Так. Сначала разнесут филенку. Потом, через дыру, будут пытаться сбить засов. Засов кованый, быстро не перерубят. Одного-двух успею "приголубить", пока возятся. Минут пять продержусь». В толще дерева, под ударом секиры, образовалась щель. В ней тут же блеснул любопытный глаз.

— Он тут! — радостно выдохнул наемник. — Руби давай! Дыра расширилась, полетели щепки, и в проломе показалось потное плечо и рука, замахивающаяся топором для нового удара.

— Привет, — шепнул я. Выдох. Спуск. Стрела вошла точно под мышку, туда, где панцирь не прикрывает тело. Наемник хрюкнул, выронил топор и, заваливаясь назад, исчез из проема. С той стороны послышался грохот падающего тела и маты.

— Вот сука! — орали за дверью. — А самозванец-то кусается! Боевой! — Уйди с линии! Руби сбоку, чтобы не достал! Щиты тащите, идиоты!

Я отскочил вглубь зала, стараясь ступать мягко. В прорубленную дыру уже просовывался хищный наконечник стрелы. Там тоже были не дураки. Скрипнула чужая тетива. Вжик! Стрела свистнула и с сухим стуком вонзилась в столешницу, где я стоял секунду назад. Оперение еще дрожало.

— Мимо! — рявкнул кто-то. — Ломай засов, навались плечом! Дверь держится на честном слове!

Времени больше нет. Я метнулся к нише. Зевс Стратий, двухметровый мраморный гигант с позолоченной молнией в руке, смотрел на меня пустыми белыми глазами. «Ну, батя, — подумал я, — не подведи».

Отец показал мне этот секрет за неделю до своей смерти. Мы были здесь одни, и его голос эхом отражался от сводов. «Если предадут все, — сказал он тогда, поглаживая холодный мрамор, — Зевс выведет. Но помни: путь этот только для одного». Символично. Я рухнул на колени перед статуей. Со стороны, наверное, казалось, что перепуганный царь решил напоследок вымолить прощение у небес. Пальцы лихорадочно шарили по рельефу постамента. Где же он? Ага. Неприметный выступ в орнаменте. Нажал. Ничего. Заело? Десять лет никто не смазывал механизм? Сзади трещало дерево. Дверь уже не стонала — она визжала под ударами топоров. Железо лязгало о железо — рубили засов. Еще пара ударов — и он вылетит вместе с мясом и щепками.

— Давай же, старик! — прошипел я, упираясь плечом в ногу громовержца и наваливаясь всем весом. — Послужи потомку! Камень скрежетнул. Противно, высоко, как железом по стеклу. У меня аж зубы заныли. К счастью, в грохоте штурма этот звук потонул. Постамент дрогнул и неохотно, рывками, начал поворачиваться вокруг оси, открывая за собой узкую, пахнущую могильной сыростью щель.

— Пошла, падла! — радостный, хриплый вопль из коридора. С треском и грохотом створки рухнули внутрь, подняв облако пыли. В проем, толкаясь, мешая друг другу, хлынула вооруженная толпа — потная, злая, жадная до царской крови.

Я ужом скользнул в спасительную черноту прохода. Внутри, на ощупь, нашел рычаг — ржавое, холодное железное кольцо. Рванул на себя, всем весом повиснув на нем. Механизм сработал. Статуя поползла обратно. Щель быстро сужалась. В полоске света я видел, как в зал лезут вооруженные голодранцы — кто в коже, кто в трофейных кирасах на голое тело.

— Где эта тварь?!

— Пусто!

— Под кроватью смотри! За шторами!

— Сбежал, сука!

— Куда сбежал?! Окна закрыты, дверь одна! Он сквозь стены прошел?

— Колдун! Говорили же — колдун!

КЛАЦ. Каменный блок встал на место, с глухим стуком отрезая свет, крики и вонь немытых тел. Я остался в абсолютной темноте. И в тишине, такой плотной, что казалось, она давит на уши. Только мое собственное дыхание — хриплое, бешеное — разрывало этот вакуум. Живой. Я прижался спиной к холодной, влажной стене и сполз на пол. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица, отдаваясь стуком в висках. Первый раунд за мной. Теперь главное — чтобы этот ход не вел в тупик. Или, что еще хуже, прямо в объятия «первого» тайного хода, о котором знал Гермей. Но отец говорил — этот путь ведет к морю. К гротам, полузатопленным водой, где-то там есть лодка.

Я пошарил рукой по стене. Нащупал нишу. По инструкции отца там должен быть «аварийный набор». Пальцы наткнулись на сухую труху и холодный металл коробки. Есть. Трут, кресало, кремень. И пара смоляных факелов, обернутых промасленной кожей. Спасибо предкам за паранойю. Чиркнул кремнем. Искра. Еще одна. Трут затлел. Маленький огонек факела выхватил из тьмы узкий коридор, уходящий вниз, в чрево скалы. С потолка свисала вековая паутина, под ногами хрустели белые косточки крыс. — Ну, веди, Зевс, — шепнул я, вешая лук на плечо. — Не подведи.

Я двинулся вперед, считая шаги. Один, два... десять. Стоп. Опустил факел к полу. Вот оно. Едва заметное кольцо в полу, затертое пылью. Я зацепил его кинжалом и с усилием вытянул толстый бронзовый штифт. Раздался тихий щелчок где-то под плитами. Механизм противовеса разблокирован. Теперь плита позади меня — это крышка «волчьей ямы». Стоит наступить — она перевернется, сбросив преследователя на острые колья, и тут же вернется в исходное положение, ожидая следующего. — Добро пожаловать, гости дорогие, — мрачно усмехнулся я. Впереди была еще одна такая же ловушка — страховка на случай, если их будет слишком много и тела первых забьют яму. Мои предки очень не любили, когда их преследуют.

* * *

Коридор уходил вниз, всё круче и круче завинчиваясь в толщу скалы. Воздух здесь был тяжелым, спертым, пах вековой пылью и мышиным пометом. Пламя факела металось от сквозняка, выхватывая из темноты грубо отесанные стены, покрытые пятнами плесени.

Я шел быстро, почти бежал, скользя сандалиями по влажному камню. В одной руке факел, в другой — лук. Но мысли мои были не здесь. Они метались, как крысы в лабиринте, пытаясь найти выход из тупика логики. «Как же так вышло?» — эта фраза стучала в висках в такт шагам. Как я мог это упустить? Я ведь историк. Я написал о Митридате роман. Я перелопатил все источники — от Аппиана до Страбона, от Юстина до Мемнона Гераклейского. Я знал биографию Евпатора досконально! Возвращение. Убийство (или ссылка) матери. Воцарение. А потом — годы спокойного укрепления власти, расширение владений, и только спустя много лет — первые стычки с Римом. Никакого мятежа олигархов в сто двенадцатом году не было! Никакого предательства начальника тайной стражи. Гермей служил верно или был тихо устранен. Никакой осады дворца. Неужели источники врали? Неужели римские историки намеренно стерли этот позорный эпизод, когда молодого царя выгнали из собственного дома, как нашкодившего кота? Или я был настолько слеп, изучая материалы, что пропустил целую гражданскую войну местного масштаба? «Идиот, — ругал я себя. — Самоуверенный идиот из двадцать первого века. Ты думал, что знаешь сценарий, а жизнь подсунула тебе совсем другую пьесу».

Я споткнулся о выступающий камень, едва не выронив факел. Удержался, прижавшись плечом к мокрой стене. И тут меня словно молнией ударило. Второй раз в этой жизни. Я замер, глядя на пляшущий огонь.

— Господи... — прошептал я в пустоту. — Да не было в той истории никакого мятежа. Конечно, не было. Потому что в той истории Митридат не строил химических заводов. Он не унижал олигархов, заставляя их чистить выгребные ямы. Он не отнимал у них сверхдоходы, изгоняя римских ростовщиков так рано и так жестко. В той истории он действовал по правилам своего времени: интриговал, отравлял, подкупал. Он был понятен местной элите. Он был «своим». А я? Я — чужеродное тело. Вирус. Я начал ломать устои, к которым они привыкли веками. Я притащил сюда технологии и методы, которые пугают их до икоты. «Живой огонь» в Крыму. Компас, который ведет корабли во тьме. Спирт, которым промывают раны. Для них я не царь-реформатор. Для них я — опасный безумец, колдун, нарушитель традиций, который рушит их уютный, коррумпированный мирок. Естественно, система взбунтовалась. Иммунитет истории сработал. Это не пропущенная глава в учебнике. Это новая глава, которую я написал сам. Своими руками. Я изменил всё. И теперь я пожинаю плоды этих изменений. — Ну что ж, Дмитрий, — сказал я себе, отлепляясь от стены. — Ты хотел переписать историю? Поздравляю. У тебя получилось. Старый сценарий можно выбросить в топку. Дальше — импровизация.

Где-то впереди послышался шум воды. Море. Я поправил перевязь с мечом и двинулся дальше. Страх ушел. Осталась только холодная злость и понимание: раз уж я сломал старую историю, придется строить новую. И в этой новой истории пощады предателям не будет.

Под ногами захлюпало. Вода была ледяной, морской. Конец пути. Туннель расширился, превращаясь в естественный карстовый грот. Своды терялись в темноте, но впереди, на уровне воды, брезжил слабый, едва заметный серый свет — выход в открытое море. Низкая каменная арка, наполовину затопленная.

Я поднял факел выше. Вот она. На небольшом каменном уступе лежала лодка. Небольшая, на двоих-троих, но добротная. Я провел ладонью по борту — дерево сухое, густо, в несколько слоев пропитанное смолой и битумом. Ни щели, ни гнили. Весла лежали внутри, аккуратно привязанные ремнями к банкам, чтобы не потерялись. Рядом валялся кожаный черпак. Предки знали толк в консервации. «Спасательная капсула» царей Понта была готова к старту.

А под кормовой банкой, прикрытый промасленной рогожей, стоял он. Небольшой, окованный бронзой сундучок. Не заперт — к чему замки в тайном гроте? Я откинул тяжелую крышку. Петли даже не скрипнули, обильно смазанные жиром. В неверном свете факела тускло, маслянисто блеснуло золото. Статеры. С профилем Александра Македонского и моего отца. Я запустил руку в монеты, чувствуя их приятную тяжесть. «Заначка на черный день». Этого хватит, чтобы безбедно прожить остаток жизни где-нибудь на Родосе, попивая вино и глядя на закат. Или чтобы нанять хороший отряд головорезов, купить оружие, подкупить стражу и вернуть себе трон. Я захлопнул крышку. Разумеется, я выбираю второе. — Спасибо, папа, — шепнул я в пустоту. — Твоя паранойя — мой стартовый капитал.

Я воткнул факел в расщелину между камнями — пусть догорает здесь. Выходить в море со светом — значит стать отличной мишенью для любого дозорного на стене или случайного рыбака. Темнота навалилась мгновенно, плотная, пахнущая солью. Я уперся плечом в корму. Лодка, скрипнув песком, неохотно поползла вниз. Холодная вода обожгла ноги до колен, заставив стиснуть зубы. Толчок. Я запрыгнул внутрь, лодка качнулась, принимая вес. Схватился за весла. Рукояти были гладкими, удобными. Гребок. Еще один. Лодка скользнула под низкий каменный свод, и через мгновение я вырвался из чрева скалы.

Надо мной раскинулось огромное звездное небо, безразличное к моим проблемам. Справа, на вершине утеса, черной громадой нависал дворец. Там сейчас метались огни факелов, слышались крики — искали меня. А я был здесь. Маленькая точка на черной воде. Один. С луком, мечом и сундуком золота. — Ну что ж, — прошептал я, направляя нос лодки прочь от берега, в сторону рыбацких причалов, где можно затеряться. — Партия отложена, но не закончена.

Глава 5

Море дышало холодом и равнодушием. Волны лениво лизали борта лодки, пока я налегал на весла. Моя цель — Рыбачья слободка. Грязный, вонючий лабиринт хижин и сараев на западной стороне перешейка. Там, среди сушащихся сетей, рассохшихся баркасов и гор рыбьей требухи, можно незаметно спрятать пару слонов, не то что одного беглого царя.

Я загнал лодку в узкую щель между двумя замшелыми валунами, подальше от посторонних глаз. Теперь — самое сложное. Сундук. Таскать с собой полпуда золота, — верный способ укоротить жизнь.

Я вытащил тяжелый ящик на скользкие камни. В неверном свете луны нашел подходящую расщелину, запихнул сундук туда, завалил камнями, сверху щедро накидал гнилых водорослей. Запомнил ориентиры: кривая сосна на обрыве и два валуна, похожих на задницу Афродиты Каллипиги. Надежно. Если меня убьют — золото всё равно никому не достанется. А если выживу — заберу.

Оставив себе лишь горсть монет в поясном кошельке, я двинулся в город.

Шел не по улицам, а, как говорят у нас в будущем, «огородами». Перемахивал через низкие заборы, пугая бродячих собак, пробирался через чьи-то сады. Синопа не спала. Город гудел, как растревоженный улей. На улицах мелькали факелы, сновали группы вооруженных людей — не городская стража, нет. Это были наемники. Галаты. Я узнавал их по характерным вытянутым щитам-туреосам, длинным волосам и любви орать на своем лающем варварском наречии.

Гермей, сучий потрох, подготовился основательно. Пока мы с Гордием плели сети, чтобы поймать его на воровстве, эта крыса прогрызла днище нашего корабля. Он наводнил город чужаками, которым плевать на священную особу царя. Им заплатили — они зарежут хоть родную маму. И тайминг... Идеальный тайминг. Диофант и Гай — в Крыму. Дорилай со Статирой — проводят медовый месяц, нежатся в Амасии. В столице — только гарнизон, который, похоже, купили оптом.

Эх, Гордий, — думал я зло, прижимаясь к стене. — как же ты допустил? Хотя в защиту архиеревсиса стоит заметить, что ни он ни я не допускали, что подлец Гермей сумеет спеться со столичной знатью (не в одиночку же он это все замутил), ведь он их пачками сдавал под суд. Интересно, а римляне тоже при делах?

Я замер в тени портика, пропуская отряд. Шестеро громил. Факелы, мечи наголо. С собой они тащили девку — молоденькую, в разорванном хитоне. Она уже не кричала, только тихо скулила, волоча ноги по брусчатке. Один из галатов на ходу, по-хозяйски, лапал её за грудь.

Моя рука сама потянулась к луку. Пальцы легли на оперение стрелы. Дистанция — плевая. Запросто положу троих, прежде чем они поймут, откуда прилетело.

«Стой, идиот, — холодно одернул я себя. — Их шестеро. Ты один. Поднимешь шум — сбегутся остальные. Ты нужен живым, чтобы спасти тысячи таких девок потом. А сейчас — терпи».

Я отвернулся, сжимая зубы до скрипа, и скользнул в темноту переулка. Быть царем в изгнании — значит уметь глотать желчь ведрами.

Я шел к Фоме. Его лаборатория на отшибе, в Гончарном квартале где вечно дымили печи. Я добрался туда через час. Луна скрылась за тучами, начал накрапывать мелкий, противный дождь. Ворота были заперты.

Я перелез через забор, ободрав колено, и тихо постучал в заднюю дверь условным стуком: три коротких, два длинных. Тишина. Постучал снова, настойчивее.

За дверью послышалась возня, шарканье сандалий.

— Кто там? — голос Фомы дрожал, но в нем была решимость загнанной крысы. — Уходите! У меня ничего нет! Я взорву здесь всё к демонам! Провалитесь в Аид!

— Открывай, старый дурак, — прошипел я в щель. — Это твой лучший спонсор.

Засов лязгнул так быстро, будто его смазали салом. Дверь приоткрылась, и в щели показался нос Фомы и его вытаращенный глаз. В руке он держал стеклянную колбу с какой-то дымящейся жижей, явно намереваясь плеснуть ею в лицо незваному гостю.

Увидев меня — мокрого, грязного, в боевой сбруе и с луком, — он едва не выронил свое химическое оружие.

— Владыка?! Ты жив! Слава Митре! По городу говорят всякое, что тебя убили, что ты превратился в ворона и улетел! Говорят...

— Меньше слушай сплетни, — я прошел к очагу, протягивая озябшие руки к огню. Тепло. Как же хорошо. — Налей вина. И дай пожрать чего-нибудь.

Фома суетился, как курица-наседка. Притащил кувшин, хлеб, кусок сыра. Его подмастерья — те самые чумазые пацаны — выглядывали из-за чанов с испуганным любопытством.

— Что происходит, государь? — Фома сел напротив, нервно теребя край фартука. — Стражники пробегали мимо, орали, что власть переменилась. Что теперь правит Городской Совет.

— Совет, значит... — я усмехнулся, отламывая кусок хлеба. — Значит ли это, что братец Хрест предавать меня отказался?

— Про брата не слышал, — покачал головой Фома. — Но нас пока никто не беспокоил.

— Некогда им сегодня, – пояснил я, – дворец грабят — это для них святое. А вот завтра начнут беспокоить. Да так беспокоить, что без башки останешься.

Я рассмеялся, глядя на его побелевшее лицо. Громко, хрипло. Нервное напряжение выходило смехом.

— Не ссы, Фома! Слушай меня внимательно. Власть действительно переменилась. Но это ненадолго.

Я наклонился к нему через стол.

— Сколько у нас готового «пирхона»? Пороха?

— С пол таланта наберется, владыка. Очищенного, зерненого. Я как раз новую партию сушил.

— Отлично. А «жидкого огня»? Смеси нефти?

— Амфор десять. И пять — «винной квинтэссенции».

— Прекрасно. А запальные посудины есть?

— Как не быть. Имеются.

«Запальными посудинами» мы называли свинцовые колбы с длинными трубками, наполненные порохом. Их вставляли в горшки с нефтью, смешанной с селитрой, и запечатывали смолой. При подрыве этих зарядов в воздухе и создавался эффект "огненного дождя".

Я встал.

— Вот и займись, снаряди их сколько сможешь. У тебя есть время до рассвета. Утром солдаты начнут прочесывать город по-настоящему. И они придут сюда.

Я подошел к окну, осторожно выглянул в щель ставни. Дождь усилился. Отлично.

— А пока ты будешь делать бомбы, мне нужно послать весточку. Одному человеку, который умеет появляться и исчезать незаметно.

— Кому? — спросил Фома.

— Гордию. Если этот старый лис жив, он сейчас сидит в какой-нибудь норе и ждет знака. И он его получит.

Я взял чистый лист папируса и начал писать записку.

— Есть у тебя человек, который сможет пробраться к северной стене, к Башне Ветров? Там есть тайник.

Фома кивнул на старшего из подмастерьев — шустрого паренька лет двенадцати, грязного, как чертенок.

— Микон проберется. Он местный, каждую щель знает.

— Микон, — я посмотрел на мальчишку. — Хочешь заработать золотой статер?

Глаза пацана стали размером с блюдца.

— Хочу, дяденька царь!

— Дяденька царь... — я хмыкнул. — Ладно, мальчик подданный. Слушай сюда. Положишь этот свиток под третий камень от угла Башни Ветров. И нарисуешь углем на стене знак. Круг с точкой. Понял?

— Понял!

— Беги. И не попадись.

Мальчишка исчез в ночи.

Я повернулся к Фоме.

— Ну что, архифилософ. Доставай свои горшки. Будем мастерить бомбы.

Ночь прошла в лихорадочной работе. Мы превратили мастерскую в цех по производству смерти. Глиняные горшки, предназначенные для мазей и благовоний, заливались огненосной смесью до половины. В качестве шрапнели шло всё: ржавые гвозди, обрезки проволоки, мелкие камешки. Далее вставлялись запальные колбы с порохом. Фитили делали из льняных веревок, пропитанных раствором селитры и обмазанных пороховой мякотью. Фома рассчитал длину горения опытным путем — один палец длины на десять ударов сердца.

К утру у нас было два десятка примитивных, но убойных снарядов. Фугасно-зажигательные бомбы, так сказать.

Микон вернулся до рассвета. Мокрый, дрожащий, но счастливый.

— Положил! Нарисовал! Никто не видел! — закричал он, едва переступив порог.

Я щелчком подбросил ему золотой статер. Мальчишка поймал монету на лету, попробовал на зуб (вот же привычка!), спрятал за щеку и просиял так, что в темной мастерской стало светлее.

— Этого хватит, чтобы купить тебе свободу и еще останется. А теперь слушай второе задание. Знаешь, где живет мастер-стеклодув, тот, что приехал с нами?

— Знаю! — Микон кивнул. — Бородатый такой, носатый, не наш. В противоположном углу Гончарном Квартала, у старых печей.

— Всё правильно. Беги к нему. Скажи слова царя: «Цыпленок должен улететь из гнезда до рассвета». И пусть берут самое ценное. Не вещи — инструменты. И пусть дочь свою... в смысле, сына своего, — поправился я, — оденет по-походному. Приведешь их сюда. Понял?

— Понял! — и пацан растворился в темноте, только пятки сверкнули.

Я повернулся к Фоме. Тот стоял над столом, заваленным готовыми «гостинцами» для врагов, и вид у него был решительный, как у спартанца перед Фермопилами.

— Куда же нам идти, владыка? — спросил он, укладывая последнюю гранату в ящик и обтирая руки ветошью.

— В горы. Тут недалеко. Помнишь ту крепость, Курнагша? Старый замок на скале, недалеко от Галис. Гарнизон там небольшой, но стены крепкие. Там сидит Артамис, старый вояка, назначен на должность еще моим отцом. Если он еще верен присяге, то даст нам убежище. Оттуда мы сможем послать гонцов в Амасию за войском.

— Но как мы выберемся из города? Ворота наверняка охраняются.

— Ты выберешься, — усмехнулся я. — Ты — честный гончар, который везет партию горшков на ярмарку в соседнюю деревню. У тебя будет телега, запряженная твоим мулом. На дно положим «сюрпризы», сверху завалим соломой и пустыми горшками. Танит переоденем мальчишкой, она будет твоим внуком-помощником. Баал-Ханнон... скажем, что он твой немой раб.

— А ты, государь?

— А я — царь. Моя рожа слишком приметна, чтобы светить ею перед стражниками, даже в лохмотьях. Я сейчас уйду один. Через стену, там, где кладка обвалилась. Встретимся у развилки дорог, у старого дуба, что разбит молнией. Знаешь это место?

— Знаю, — кивнул Фома. — Но это опасно, владыка. Один...

— Опасно оставаться здесь. Всё. Грузи телегу.

Вскоре явились Баал-Ханнон и Танит. Стеклодув был бледен, но собран. За плечами у него висел тощий мешок — видимо, с инструментами. Танит, снова превратившаяся в угловатого подростка в мешковатом хитоне, смотрела на меня исподлобья, но без паники. Она уже знала, что такое бежать.

— Цыпленок готов лететь? — спросил я, подмигнув ей.

Она фыркнула, но уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

— Готов, мой царь. Только не в ящике, пожалуйста.

Мы работали быстро и молча. Телега Фомы — старая, скрипучая развалюха — приняла в свое чрево наш смертоносный арсенал. Два десятка бомб, обмотанных тряпками, легли на дно. Сверху — слой соломы. Потом — горшки, кувшины, всякая глиняная мелочь. Выглядело это как самый обычный воз бедняка-ремесленника.

— Выезжаете, как только откроют ворота, — инструктировал я Фому. — Веди себя естественно. Ругай мула, жалуйся на налоги. Если остановят — дай стражнику денюжку, скажи, на вино. Не больше пары драхм, иначе заподозрят.

— А если они захотят проверить груз? — голос стеклодува дрогнул.

— Тогда молись, — жестко сказал я. — И поджигай фитиль. Лучше взлететь на воздух, чем попасть в руки Гермея.

Они обреченно кивнули.

Я проверил свое снаряжение. Лук, меч, кинжал. Плащ простой, серый, солдатский, найденный у Фомы в чулане. Золото из кошелька я разделил: часть отдал Фоме, на взятки и непредвиденные расходы, половину оставил себе.

— Ну, Митра нам в помощь, — сказал я. — До встречи у дуба.

И скользнул в темноту ночи, оставив их ждать рассвета. Мой путь лежал к городской стене, туда, где тень от сторожевой башни падала на кучи мусора, позволяя подобраться к парапету незамеченным. Город затаился, как хищник перед прыжком. Где-то лаяли собаки, перекликались патрули. Но я был тенью. Я был охотником, ставшим дичью, но которая вот-вот снова станет охотником.

И когда я уже подтягивался на руках, цепляясь за выступы древней кладки, за спиной, со стороны дворца, снова раздался гулкий удар колокола. Новая власть объявляла о себе.

* * *

В большом зале городского Совета царила атмосфера похоронного бюро, в котором покойник вдруг встал из гроба и ушел в неизвестном направлении. Окна были плотно занавешены, хотя на улице стоял день. Десяток масляных ламп, чадящих и плюющихся искрами, выхватывали из полумрака бледные, потные лица «лучших людей» Синопы и представителей олигархических семей других полисов.

В воздухе висел тяжелый запах вина, страха и немытых тел — многие провели здесь бессонную ночь, не смея вернуться в свои дома.

Архонт Клеарх сидел, сгорбившись, и механически подносил к губам кубок. Вино было густое, темное, неразбавленное — напиток для тех, кто хочет забыться, а не насладиться вкусом. Его рука дрожала, и капли падали на дорогой хитон, оставляя пятна, похожие на засохшую кровь.

— Всё пропало, — бормотал он, глядя в одну точку. — Всё пропало. Мы покойники.

Он не хотел этого. Видит Зевс, не хотел! Когда к нему пришли люди Гермея, он пытался отказаться. Ссылался на подагру, на волю богов, на плохие предзнаменования. Но ему доходчиво объяснили: или он с «патриотами Понта», или его печень будет изучать палач Харон на предмет предсказания будущего. Клеарх выбрал жизнь. Как оказалось — ненадолго.

Вокруг стола сидела олигархическая верхушка Синопы. Те самые люди, которых Митридат заставил платить налоги и чьих дружков отправил чистить выгребные ямы. Теперь они получили свой реванш. И он оказался на вкус горьким как пепел.

— Где он? — в сотый раз спросил тучный купец Гипподам, нервно теребя золотую цепь на шее. — Где этот проклятый царь? Он что, растворился в воздухе?

— Ушел, — глухо ответил кто-то из угла. — Сквозь стены прошел. Я же говорил — он колдун.

— Заткнись! — рявкнул римлянин Марк Север. Легат, официальный «друг и союзник», сидел во главе стола, единственный, кто сохранял видимость спокойствия. Его лицо, выбритое до синевы, было неподвижно, как маска, но в серых глазах плескалась холодная ярость. Рим не любил провалов. Особенно таких громких.

Рядом с ним, словно дорогая, но сломанная кукла, сидела Лаодика. Сестра и «невеста». Она была безупречно красива даже сейчас — в траурном черном пеплосе, с распущенными волосами. Но взгляд ее был пуст. Она смотрела сквозь стены, сквозь время.

Она понимала: игра окончена. Ставка на переворот не сыграла. Старший брат не простит. Ссылка в Лаодикею, к матери и сестрам, теперь казалась ей несбыточной мечтой. Раем. Скорее всего, ее ждет шелковый шнурок или чаша с цикутой. Митридат жесток. Он доказал это на суде.

Мысль о младшем брате, Хресте, мелькнула и погасла. Слизняк. Тряпка. Он даже корону взять боится. С ним каши не сваришь, а уж в постели... Лаодика поморщилась. Нет, ее судьба решилась этой ночью, когда она не подняла тревогу. Теперь только бежать… в Пергам… в Родос… в Рим, наконец. Там где братец её точно не достанет.

— Где Гермей? — этот вопрос висел в воздухе, как дамоклов меч. — Где этот евнух-недоделок? Он обещал! Он клялся! «Тихо, быстро, без шума».

Вместо «тихо» получилась резня. Дворец разгромлен. Галатские наемники, дорвавшись до царских винных подвалов и женской половины, превратились в стадо свиней. Гвардия перебита, но не вся — многие ушли, растворились в городе. Сотни трупов слуг загромождают коридоры. Вонь гари и крови. И ни следа царя. Ни живого, ни мертвого.

— Может, он утонул? — с надеждой предположил Клеарх. — Говорят, видели лодку...

— Говорят, у вас греков мужиков доят, — огрызнулся римлянин, употребив грубую латинскую поговорку. — Пока я не увижу его голову на блюде, я буду считать его живым и очень опасным.

Двери распахнулись. Все вздрогнули, ожидая увидеть... кого? Самого Митридата с мечом?

Вошел гонец. Грязный, запыхавшийся.

— Господа! — выдохнул он. — Принц... то есть царь… то есть Митридат Хрест... Он заперся в своих покоях. Кричит, что не выйдет, пока ему не принесут тело брата. Говорит, что вы убийцы и что боги покарают нас всех.

В зале повисла тишина.

— Идиот, — процедил Марк Север. — Малолетний идиот. Он не понимает, что пути назад нет? Если вернется Евпатор, он первым делом перережет глотку этому «праведнику».

— Что делать? — заскулили олигархи. — Римлянин, спаси нас! Ты обещал поддержку Сената!

Марк Север посмотрел на них с брезгливостью патриция, глядящего на рабов.

— Сенат поддерживает победителей, — отрезал он. — А вы пока выглядите как кучка испуганных баб.

Он встал, опершись руками о стол.

— Нужно звать мать. Царицу Лаодику. Только она сможет вправить мозги этому щенку Хресту. Только она имеет авторитет для него. Посылайте гонцов в Лаодикею. Немедленно. Скажите ей, что трон свободен. Что ее сын-узурпатор бежал, поджав хвост. Пусть едет.

— А если... — начал Клеарх.

— Никаких «если»! — рявкнул римлянин. — И найдите Гермея! Переройте весь город, каждый подвал, каждый чердак! Если он сбежал с деньгами — найдите и повесьте. Если он ищет царя — пусть поторопится. Время работает против нас.

Он обвел взглядом побледневшие лица.

— Вы же понимаете, что будет, если Митридат доберется до своих сторонников? Если он поднимет Амасию? Если вернется флот из Тавриды?

Понимали. С ужасом понимали.

Голова на колу. Конфискация. Рабство. Золотари.

— Ищите! — заорал Клеарх, вскакивая и опрокидывая кубок. Вино растеклось по столу темной лужей, похожей на кровь. — Ищите его! Живого или мертвого! Награду удвоить! Утроить! Кто принесет голову царя — получит его вес в золоте!

А Гермей в это время не прятался и не бежал. Он сидел в одной из башен городской стены, превращенной им в наблюдательный пункт, и смотрел на город.

Он был спокоен. Странно спокоен для человека, чей план с треском провалился.

Перед ним на столе лежал развернутый пергамент. Список. Имена тех, кто был верен Митридату. Имена тех, кто предал его. Имена тех, кто колебался.

Гермей взял перо, обмакнул в чернила и медленно, с наслаждением, вычеркнул имя «Митридат Евпатор».

— Ты был хорошим игроком, мальчик, — прошептал он. — Умным. Дерзким. Но ты забыл главное правило: в игре престолов нельзя доверять никому. Даже собственной тени. Особенно — начальнику тайной стражи, которого ты решил перехитрить.

Он не знал, где царь. Пока не знал. Но он был уверен: далеко тот уйти не мог. Город оцеплен. Гавань блокирована. Дороги перекрыты.

Митридат в ловушке. Он мечется где-то там, внизу, в лабиринте улиц, как крыса в бочке. И рано или поздно он совершит ошибку. Зайдет не в ту дверь. Доверится не тому человеку.

Гермей улыбнулся. Он умел ждать. Он был охотником, а Митридат теперь — всего лишь дичью.

— Найди мне его, — бросил он в темноту угла, где стояла неприметная фигура в плаще. — Подними всё дно Синопы. Воров, нищих, проституток. Каждому обещай прощение и деньги. Пусть смотрят. Пусть слушают.

Фигура поклонилась и исчезла.

Гермей снова посмотрел на город. Дым от пожаров во дворце смешивался с утренним туманом. Красиво.

— Игра продолжается, государь, — прошептал он. — Твой ход.

Глава 6

Кто-то спросит: на что я, собственно, рассчитывал, имея в активе лук, меч и горсть монет? На чудо? На божественное вмешательство Митры?

А я отвечу. Я рассчитывал на географию и феодальную раздробленность. Дурак? Безумец? Нет. Я просто знал, как устроена власть в Понте. Власть столицы заканчивается там, где не видно моря. Синопа может бурлить, свергать царей, орать о свободе и присягать хоть черту лысому. Но горным фрурархам, сидящим в своих орлиных гнездах, плевать на истерики портовых олигархов и интриги евнухов. Они уважают только две вещи: силу и легитимность.

Всех комендантов крепостей от Синопы до Амасии я знал лично. Не по спискам в канцелярии, а в лицо. Я пил с ними сладкое вино за пиршественным столом и кислое вино у костров, слушал их басни о славных предках, дарил подарки — не казенные, а лично подобранные, со смыслом. Я благодарил за службу и обещал привилегии. А они, глядя мне в глаза поверх кубков, клялись в верности. Они видели во мне не далекого «басилевса», профиль на монете, а живого человека, который знает, с какой стороны браться за меч и не боится замарать сапоги в дорожной пыли. Для этих людей слово царя, сказанное за общим столом, весило больше, чем сотня указов с печатью Совета.

И сейчас я шел к ним. Не просить помощи, а требовать исполнения клятвы.

Мои «гончары» ждали в условленном месте, у старого дуба, расщепленного молнией, на берегу Галиса. Место приметное, мимо не пройдешь. Я увидел их издалека. Телегу загнали в тень раскидистых ветвей, мулы лениво щипали жухлую траву. Фома сидел на телеге, сгорбившись, в надвинутом на глаза капюшоне грубого плаща. Баал-Ханнон с Танит возились у колеса, изображая ремонт.

Вид у них был настолько аутентично посконным, что даже мне, зная правду, захотелось остановиться и прикупить у этих бедолаг какой-нибудь завалящий горшок, просто из жалости. Фома вжился в роль нищего ремесленника так, будто всю жизнь месил глину, а не искал философский камень. Танит, в замызганном хитоне и с перемазанной сажей физиономией, походила на типичного мальчишку-подмастерье, забитого и голодного.

Когда я подъехал к ним… ну да, я был верхом. И вел с собой вторую лошадку в поводу. Хорошую лошадку, крепкую, с умными глазами и дорогим седлом, к которому был надежно приторочен мой заветный сундучок с золотом из грота.

Да, золото я забрал. Не оставлять же его крабам и чайкам.

Увидев меня, их лица расцвели улыбками. Но улыбки тут же сползли, сменившись тревогой.

— Государь! — Фома соскочил с телеги, чуть не запутавшись в полах плаща. — Ты ранен?!

Я осмотрел себя. Да, видок, похоже, был тот еще. Плащ порван на плече, на кольчуге бурые потеки, руки по локоть в чем-то липком и темном.

— Пустяки, — отмахнулся я, спрыгивая с коня. — Кровь не моя… в основном.

Те два изменника-гвардейца, которые нагнали меня на свою беду, когда я, никого не трогая, мирно топал по тропинке с сундучком под мышкой, явно рассчитывали на легкую добычу. Они видели одинокого путника, обремененного грузом. Думали: сейчас рубанем, заберем добро, а голову сдадим Гермею за награду. Идиоты.

Тут-то и пригодились метательные ножи, которые я таскал на груди. Первого я снял еще до того, как он успел понять, что происходит. Нож вошел ему в глазницу, когда он только-только начал замахиваться мечом. Он рухнул с коня мешком, даже не вскрикнув.

Со вторым пришлось повозиться. Он оказался шустрее, успел закрыться щитом и даже достал меня мечом. Удар был сильным, рубящим, сверху вниз. Расчет был разрубить ключицу. Но он не знал одной маленькой детали. Царская кольчуга — это не ширпотреб из кузницы на углу. Это работа лучших мастеров Дамаска (ну, или их предков). Колечко к колечку, клепаные, закаленные. Меч дрянной стали просто скользнул по плечу, выбив искры и оставив на мне лишь синяк.

Гвардеец, увидев, что его удар не достиг цели, на мгновение растерялся. Этого мгновения мне хватило. Третий нож я метнул практически в упор. Он вошел ему в горло, над краем кирасы. Кровь фонтаном, хрип, бульканье. Он вывалился из седла, суча ногами в агонии.

А мне достались два отличных трофейных коня. Не знаю, как бы я тащился пешком с золотом. Боги берегут береженого.

— Живой, и слава Митре, — пробормотал Баал-Ханнон, осеняя себя каким-то своим финикийским знаком.

Танит смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых страх смешивался с восторгом. Для нее это все было похоже на страшную сказку, где прекрасный принц убивает драконов (ну, или гвардейцев) и спасает принцессу (ну, или чумазого подмастерье).

— Переодеться бы тебе, государь, — заметил практичный Фома. — В таком виде тебя любой патруль за версту приметит. Кровь, кольчуга, оружие… Не похож ты на мирного странника.

— Верно говоришь, — согласился я. — И помыться бы неплохо.

Сняв окровавленную кольчугу и хитон, я долго плюхался в ледяной речной воде, отдуваясь и фыркая как морж.

Цици ополоснула доспех и теперь тщательно его протирала ветошью – не дай боже, ржа пойдет.

Хотела застирать хитон, но я не дал – в мокром что ли мне потом ходить… и так от холода зуб на зуб не попадает.

Фома порылся в телеге и извлек оттуда сверток.

— Вот, владыка, что есть. Старый плащ, шляпа с широкими полями. Не царское облачение, конечно, но это и к лучшему.

— Сойдет, — я быстро натянул грубую шерсть. Войлочная фригийская шляпа скрыла лицо.

Передо мной стала дилемма: скакать вперед одному или путешествовать со своими спутниками. Верхом, конечно, быстрей, да доедешь ли? Особенно с сундуком золота. Одинокий всадник о двух лошадях привлекательная добыча для лихих людей. А на телеге прибьемся к таким же странствующим, коих здесь немало ходит и доползем без приключений. Плюс минус несколько часов ничего не решают.

— Коней привяжем сзади к телеге, – сказал я, – если что, купили на ярмарке по случаю. Или нашли.

— Нашли? — усомнился Баал-Ханнон. — С таким-то упряжью? С золотыми бляхами?

Согласен, тупая идея. Вслух я, конечно, этого не сказал – ни к чему вызывать у подданных сомнения в остроте царского ума.

— Ладно. Упряжь спрячь в телегу, под горшки. А коней… – сняв шляпу, я почесал затылок (надеюсь, вшей в ней не водится). – Насчет коней, если спросят, скажешь следующее… – и я изложил Фоме свою идею. Тот хмыкнул и принял к сведению – его царственности виднее.

Мы двинулись в путь, увязавшись за караваном из десятка разнокалиберных повозок. Медленно, скрипя колесами, как настоящие торговцы, которые поняли жизнь и никуда не спешат. Солнце поднималось выше, разгоняя утренний туман. Дорога на Курнагшу вилась серпантином вверх, в горы.

Первые часы прошли в напряженном молчании. Мы не ждали погони. Скорей всего, Гермей сосредоточил все силы на прочесывании города и порта, не веря, что я смог ускользнуть так далеко. Но все равно каждый стук копыт, каждый окрик на дороге заставлял невольно сжиматься сердце. Особенно, когда нас все-таки догнал вооруженный отряд из дюжины всадников. Но нам везло – не обратив на нас внимания, всадники миновали вереницу повозок и ускакали вперед.

Мне нездоровилось, а может, просто недосып сказался. Я улегся в телеге на соломе и задремал под скрип колес и мерные разговоры спутников.

* * *

Солнце заметно склонилось к востоку, когда мы добрались до первого поста. Старая сторожевая башня, прилипшая к скале. Длинная струганая лесина в козлах, перекрывает дорогу. Двое стражников лениво играли в кости на бочке. К этому времени все повозки входящие в наш «караван» разъехались по сходящим от основной дороги проселкам в окрестные деревеньки, и мы остались одни.

— Стоять! — гаркнул один из стражников, заметив нас. — Кто такие? Куда путь держим?

Фома слез с телеги, поклонился униженно, комкая шапку в руках.

— Гончары мы. Из Синопы. В Курнагшу едем, горшки продавать. Товар хороший, звонкий…

— Гончары, говоришь? — стражник подошел к телеге, пнул колесо. — Что-то рожи у вас больно хитрые для гончаров. И кони эти… откуда кони, старик?

— Кони-то? — усмехнулся Фома. — Эти кони, откуда надо, кони. Доставляем их с оказией до самого кюриэ фрурарха Артариса.

Стражники переглянулись, как мне показалось подозрительно.

Я напрягся, положив руку на рукоять кинжала под плащом. Если сейчас начнут обыскивать телегу… не хотелось их убивать, но и раскрывать своё инкогнито было преждевременно.

— А этот, чего развалился на телеге? – кивнул на меня неугомонный стражник.

— Брюхом он мается, – с готовностью пояснил Фома.

— А он немой что ли, сам сказать не может? – не унимался тот.

Но тут вмешался второй страж.

— Да брось ты их, Клеон. Видишь, убогие. Что с них взять? Горшки битые? Пусть катятся.

— А пошлина? — не унимался первый.

— Вот, господин, — Фома суетливо полез за пазуху и достал мешочек с оболами. Звякнул металл. — На вино. За беспокойство.

Глаза стражника заблестели. Он взвесил мешочек на ладони, развязал, заглянул внутрь. Хмыкнул удовлетворенно.

— Ну, раз на вино… Сразу бы так и сказал. Проезжайте. Но, смотрите у меня! Если что узнаю, про тебя борода многогрешная…

— Что ты, дружище! Мы люди мирные, работящие, глину месим… обжигаем.

Доморощенный «шлагбаум поднялся». Телега со скрипом покатилась дальше. Я выдохнул. Пронесло. До чего ты дожил, царь Понта?

* * *

К вечеру, когда тени от скал удлинились и накрыли долину фиолетовым саваном, мы добрались до цели.

Вот она. Курнагша. Имя варварское, жесткое, как скрежет камня о камень. И сама крепость была такой же — грубой, мощной, вгрызшейся в плоть горы, словно каменный тролль, решивший перегородить путь живым.

Она нависала над узким горным проходом, контролируя каждый вдох и выдох этого ущелья — узкого, двум телегам не разъехаться. Снизу, с дороги, Курнагша напоминала классический средневековый замок, который по какой-то прихоти Хроноса занесло в античность. Массивный трехэтажный донжон, сложенный из грубо отесанных глыб серого гранита, примыкал к отвесной скале, словно рос из нее. Высокие стены, увенчанные зубцами, опоясывали внутренний двор, пряча в своем чреве казармы, склады и конюшни.

Рва и подъемного моста здесь не было — природа позаботилась о защите лучше любого инженера. Подступы были крутыми и каменистыми и простреливались насквозь. Ворота, сколоченные из мореного дуба и окованные почерневшим железом были закрыты, только узкая калитка распахнута настежь — признак мирного времени и беспечности гарнизона. В её проеме скучал одинокий стражник, опираясь на копье, как на посох пастуха.

Напротив ворот, через дорогу, словно верный пес у ног хозяина, стоял барбакан — мрачная каменная башня с бойницами, глядящими во все стороны. Она была связана с донжоном крытым деревянным мостом, перекинутым прямо над головами путников.

Этот каменный узел был не просто укреплением. Курнагша запирала единственную артерию, связывающую побережье с материковым Понтом. Ключ к Амасии. Ключ к сердцу страны. Если ключ у тебя — ты хозяин положения, контролирующий торговые караваны и военные отряды.

Я смотрел на серые стены с чувством собственника, вернувшегося в свой запущенный, но надежный дом. Здесь не было мрамора и позолоты Синопы, не было изнеженных евнухов и интриг. Здесь пахло камнем, пылью и старым железом.

Вокруг крепости, прижимаясь к ее подножию, полумесяцем рассыпалась деревенька. Или, скорее, крошечный городок, живущий за счет гарнизона и проезжающих торговцев. Одноэтажные мазанки с плоскими крышами, редкие двухэтажные дома из сырца. На центральной площади, прямо перед дорогой, стояли пустые рыночные ряды — деревянные навесы и столы, заваленные мусором. Вечером жизнь здесь замирала, пряталась за ставни, оставляя улицу бродячим собакам и ветру.

— Ну, с богами, — прошептал я, поправляя широкополую шляпу. — Поехали.

Наша телега заскрипела колесами по булыжникам мостовой. Мулы, чувствуя близость жилья и сена, прибавили шагу. Фома на козлах ссутулился еще сильнее, изображая уставшего старика. Танит натянула капюшон на самый нос. Её отец вообще сделал вид, что его здесь нет. А я шел рядом, ведя в поводу своих трофейных коней, стараясь не смотреть на стражника слишком пристально.

— Эй, бродяги! — окликнул нас страж ворот, лениво отлипая от стены. — Куда претесь на ночь глядя, как к себе домой? Рынок закрыт. Валите отсюда.

Фома натянул поводья. Телега остановилась.

— Мир тебе, добрый человек, — заскрипел он старческим, дребезжащим голосом. — Мы гончары, из самой Синопы. Везем товар на продажу, да вот, припозднились. Пусти переночевать во двор, а? Не на улице же старым костям мерзнуть.

Стражник сплюнул.

— Гончары, говоришь? А кони у вас больно справные для горшечников. Краденые, небось?

Я почувствовал, как напряглась спина Фомы. Хватит. Этот цирк мне уже поперек глотки встал. Пора менять жанр с трагикомедии на героический эпос.

— Эй, служивый, — мой голос прозвучал неожиданно громко и властно, заставив вздрогнуть и Фому, и мулов. — Позови-ка мне фрурарха Артамиса. Живо.

Говоря это, я резким движением сбросил с себя дурацкую шляпу и распахнул полы грязного плаща. Под ним, в свете факела, тускло, но грозно блеснула царская кольчуга. На поясе — меч с золоченой рукоятью.

— А ты, кто такой будешь, голодран... — начал было часовой, привычно набирая воздух для ругани, и осекся на полуслове. Его глаза расширились, рот приоткрылся. Богатый доспех, золотой перстень на руке… инстинкт самосохранения подсказывал ему, что перед ним не бродяга.

Он перевел взгляд на моих спутников, замерших в ужасе от такого святотатства, потом снова на меня. В глазах появилось узнавание.

— Басилевс? — прошептал он, и копье выпало из его ослабевших рук, звякнув о камни. — Митридат?

— Он самый, — кивнул я. — А теперь беги за Артамисом. И если он спит — буди. Скажи: царь пришел.

Стражник рухнул на колени, ткнувшись лбом в пыль.

— Владыка!

— Встать! — рявкнул я. — Выполнять приказ!

Он вскочил, и оставив пост, помчался внутрь крепости, оглашая двор истошным воплем:

— Кюрие фрурарх! Господин Артамис! Царь здесь!

Фома выдохнул, вытирая пот со лба.

— Ну, государь... ты умеешь появляться эффектно.

На истошные крики дозорного из караулки, громыхая сапогами и железом, высыпал десяток стражников. Встали полукругом, ощетинившись копьями, готовые нашпиговать меня железом по первому знаку начальства.

— Отставить! — раздался хриплый бас.

Артамис спускался по каменной лестнице донжона, на ходу застегивая пояс с мечом. Он был таким, каким я его помнил: кряжистый, как пень старого дуба, с лицом, изрытым шрамами, и седой щетиной, которую не брала ни одна бритва. Подошел вплотную, щурясь в свете факелов. От него пахло чесночной похлебкой, вином и потом — видать, оторвали от ужина и заслуженного отдыха.

— Здравствуй, Артамис! — сказал я ему, не отводя взгляда. — Давно не виделись.

Он молчал с минуту, вглядываясь в мое лицо, скользнул глазами по дорогой кольчуге, по перстню на пальце. Убедившись, что перед ним не наваждение, не морок и не самозванец, а и впрямь царская особа, пусть в пыли и грязном плаще, Артамис выпрямился и отдал честь, как положено старому служаке: кулак к сердцу, легкий наклон головы.

— И я рад приветствовать тебя, басилевс! — пророкотал он.

Потом резко обернулся к воинам, напряженно прислушивающимся к нашему разговору.

— Чего стоим, уши греем, как бабы на базаре?! — рявкнул он так, что факелы задрожали. — Заняться нечем, бездельники? Или, может, хотите, чтобы я вам занятие нашел? Чистку конюшен, например? Ну-ка, брысь по местам все!

Дважды просить не пришлось. Бойцы, как вспугнутые куропатки, рассыпались по двору, изображая бурную деятельность согласно боевому расписанию. Кто-то полез на стену, кто-то поправил факел, кто-то просто исчез в темноте, от греха подальше.

Артамис снова повернулся ко мне. Его взгляд скользнул за мою спину, в черноту открытой калитки, где маячила телега с моими «гончарами». Он прищурился, пытаясь разглядеть, что там, но не увидел ни полков, ни знамен.

— Что случилось, басилевс? — спросил он тихо, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Почему ты один? Где твоя хваленая гвардия? Где блеск и свита, без которых цари в нужник не ходят?

В его голосе не было подобострастия. Не было страха. Только настороженность старого хищника, который чует запах крови и перемен. Он понимал: царь, пришедший ночью, один, — это царь в беде. А царь в беде — это возможность. Или смертельная опасность.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Врать было нельзя. Бесполезно. Эти люди чувствуют ложь, как собаки страх — за версту. И презирают лжецов.

— Мятеж, Артамис, — сказал я твердо. — Государственная измена! Синопские толстосумы решили, что им не нужен такой царь – сильно я им яйца прищемил. Клятвоотступники решили продать Понт Риму, а меня — отправить к предкам. Да не вышло у них. И не выйдет.

Артамис помолчал, переваривая услышанное. Почесал заросший подбородок.

— Вона, значит, как... — протянул он и смачно сплюнул на землю. — Никогда не любил торгашей. Всегда обвешивают, что на рынке, что в политике. А уж римские подстилки и подавно мне не по нутру.

Он посмотрел на меня уже по-другому. Как на соратника. Как на воина, который попал в переплет, но не сломался.

— Ну что ж, — сказал он, отступая на шаг и жестом приглашая следовать за собой. — Мой дом — твой дом, государь. Чем богаты, тем и рады. Раздели со мной трапезу. Вино кисловатое, мясо жестковатое, зато от чистого сердца. А там и потолкуем, как нам этих торгашей за бороды пощипать.

— Благодарю, Артамис, — кивнул я. — Там со мной люди.

Я кивнул в сторону ворот, где мои спутники жались к телеге, ожидая, чем всё закончится.

— Накорми их. И скотину. И вот еще что... — я понизил голос. — На телеге груз. Особый. Поставь охрану. Надежную. Чтобы никто нос не совал.

— Будет сделано, — кивнул фрурарх и крикнул своему заместителю. — Эй, Бион, открывайте ворота! Потом загонишь телегу в дальний сарай. И поставь караул у дверей. Головой отвечаешь!

Чтобы попасть внутрь центральной башни, пришлось подниматься по винтовой лестнице, упрятанной в узкий каменный цилиндр, прилепленный к боку донжона, словно ласточкино гнездо. Ступени здесь были высокие, выбитые в граните — мама не горюй. Подниматься приходилось, задирая колени, чуть ли не до груди. Я, вроде, парень крепкий, но дыхание сбил уже на втором пролете. Тут и налегке-то устанешь, пока доберешься, а как они припасы таскают? Воду, дрова, провиант?

— А мы и не таскаем, — усмехнулся Артамис на мой вопрос. — Дураков нет ноги ломать. В центре башни колодец имеется сквозной, от крыши до земли. На верхней площадке — ворот дубовый. Всё тяжелое им поднимаем, как балкой в порту.

Кто бы мог подумать — грузовой лифт в античной глуши! Толково. Сразу видно инженерную мысль, заточенную под войну. При штурме, чтобы попасть на жилые этажи, врагам придется поодиночке карабкаться по этой жутко неудобной лестнице, где один защитник с копьем может сдерживать десятерых и другого пути наверх нет.

— А на первом этаже что же? — спросил я, переводя дух на площадке.

— Колодец с водой — самое важное. Кладовые, ледник в подполе. Но они от центрального ствола глухой стеной отделены. Снаружи никак туда не попасть, только сверху, через люк. Так что, если даже во двор ворвутся — воды не лишат.

Апартаменты фрурарха располагались на третьем этаже. Едва я переступил порог, как меня окутал жилой дух – тепло очага, густой запах жареного мяса, дыма и старой кожи от обуви в углу. Запах безопасности. Пусть временной, пусть шаткой, но безопасности.

Комната была простой, без изысков: грубые шкуры на полу, щиты и мечи на стенах вместо гобеленов, закопченные балки под потолком.

— Располагайся, государь, — Артамис гостеприимно указал на почетное место во главе массивного дубового стола, изрезанного ножами многих поколений едоков. — И рассказывай. Кто предал, кто остался верен? Кто заварил эту кашу? И, главное, сколько у нас времени, прежде чем эти синопские крысы прибегут сюда, чтобы постучаться в мои ворота?

Я сел, с наслаждением вытянув гудящие ноги. Симпатичная женщина средних лет, с лицом, тронутым ранними морщинами, но с добрыми глазами, бесшумно поставила передо мной кубок с вином и глиняное блюдо, от которого шел умопомрачительный пар. Мясо, тушенное с бобами и луком.

— Жена моя, Мелания, — представил её Артамис, нежно, по-хозяйски похлопав женщину по пышному бедру, когда та проходила мимо. Она лишь улыбнулась, привычная к таким ласкам. — Рабов мы в крепости не держим, государь, — пояснил он, садясь напротив. — Раб — существо ненадежное, у него ни чести, ни верности, только страх. В осаде такой в спину ударит за корку хлеба. Поэтому всё сами. Своими руками.

Голод — не тетка, а злая мачеха. С самого начала переворота я не ел горячего, перебиваясь сухарями и злостью, поэтому набросился на жаркое с энтузиазмом голодного волка, забыв о манерах и этикете, о котором, впрочем, здесь никто и не слыхал. Горячее мясо, разваренные бобы, подогретое вино — в этот момент мне казалось, что вкуснее я ничего в жизни не пробовал.

— Кто остался верен в Синопе? — я прожевал кусок мяса, запил терпким вином и вытер губы тыльной стороной ладони. — Толком пока не знаю. Знаю, что гвардию частью купили, частью вырезали. Кто-то ушел в подполье, растворился в городе. Но организованного сопротивления там нет.

Я отставил пустой кубок. Вино ударило в голову, но не затуманило мысли, а, наоборот, обострило их.

— А вот времени у нас мало, Артамис. Катастрофически мало. Гермей, этот паук из тайной стражи, — хитрая гадина. Он прекрасно понимает: если я доберусь до Амасии, соберу войска и вернусь — его голове недолго оставаться на плечах. Поэтому он бросит всё, что у него есть, по моим следам.

Я посмотрел на фрурарха, который внимательно слушал, сложив мощные руки на столе.

— Думаю, на днях они сюда заявятся. Может быть, уже завтра к вечеру. Конница доберется быстрее, пехота — чуть позже. Но они придут.

Артамис нахмурился, почесал шрам на щеке скребущим звуком.

— Значит, будет драка, — констатировал он спокойно, словно говорил о предстоящей непогоде. — Крепость старая, но крепкая, кость в горле любого войска. Гарнизон у меня — три десятка человек. Маловато для долгой осады, но задержать сможем.

— Ну и отлично, — кивнул я. — А сейчас... нужно отправить гонца в Амасию. К Полемону и Дорилаю. Пусть собирают войско и идут сюда.

— Я не понял, государь, — вид у старого воина стал озадаченным, брови поползли вверх. — Ты что, тут остаешься?

— Ну да.

— Но зачем?! — он даже привстал. — Скачи вперед! Свежие кони есть, ночь темная. Мы их тут задержим, время выиграем. А ты доберешься до своих, соберешь армию и вернешься как басилевс.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд у него был честный, но в глубине зрачков я видел сомнение.

— Ты уверен, что твои воины пойдут на смерть за царя, который сбежал при первой опасности?

Он смутился, отвел взгляд.

— Они присягали...

— Присяга — это слова, Артамис. Золото, которое им посулят мятежники, куда весомей слов, — я продолжал вбивать гвозди сомнений в его голову. — Вот видишь, ты не уверен. А я знаю. Люди слабы. Если я буду бежать, как заяц, вся эта мятежная кодла на моих плечах докатится до самой Амасии и что будет дальше один Митра знает. Поэтому я останусь здесь. Пока я здесь, они дальше не пойдут. Так что отправляй гонца.

Артамис помолчал, раздумывая. Потом медленно кивнул. Уважение в его глазах сменило недоумение.

— Отправлю. Мудро рассудил, басилевс. Рискованно, но мудро. Пиши эпистолу.

Он подошел к стене, открыл неприметную дверку — как оказалось, в шахту того самого «лифта» — и гаркнул в гулкую пустоту:

— Тимей! Письменные принадлежности, быстро! И воска свежего захвати!

Его голос эхом прокатился по каменному колодцу. Удобно, черт побери! Внутренняя связь без всякой магии.

Через пару минут запыхавшийся паренек, совсем еще мальчишка с чернильными пятнами на пальцах, вбежал в комнату, прижимая к груди ларец.

— А это мой гиперет, — с некоторой гордостью представил его Артамис. — Тимей. Умеет, шельмец, считать до тысячи и писать на двух языках. Ведет наши скромные записи, чтобы в Синопе не думали, что мы тут зерно мешками воруем.

Я отодвинул пустую тарелку, освобождая место. Расправил ладонью лист папируса, макнул тростниковый калам в чернильницу.

Слова ложились на бумагу быстро, четко:

«Полемон и Дорилай, друзья мои. На вас полагаюсь я. В Синопе мятеж, измена подняла голову. Заговорщики захватили власть, но царь ваш уцелел. Я в Курнагше, держу оборону. Мятежники идут по следу, как псы. Со дня на день мы будем в осаде. Собирайте войско и поторопитесь. Каждый час промедления будет оплачиваться нашей кровью. Жду вас».

Скатал письмо в плотную трубочку, сунул в деревянный футляр, закрыл крышкой. Тимей, не теряя времени, растопил у очага воск в маленькой бронзовой плошке и ловко, в несколько приемов, обмакнул туда конец футляра с пробкой, каждый раз давая воску немного остыть. Получилась увесистая восковая нахлобучка. Я снял перстень и с силой вдавил печатку в мягкий, податливый материал.

— Гилас! — снова гаркнул Артамис в шахту колодца. — Повезешь послание царя в Зиламарту! Коня в мыло! Головой отвечаешь!

— В Зиламарту? — удивился я. — Надо же в Амасию.

— Да, государь, — пояснил фрурарх. — Важную почту мы шлем эстафетой. Гилас довезет письмо до ближайшей крепости — это Зиламатра, всего четыре часа скачки. Передаст тамошнему гонцу и вернется. Тот погонит дальше. И так, по этапам, оно долетит до Амасии быстрее ветра. Лошади меняются, люди свежие. И, главное, если гонца перехватят — мы узнаем об этом сразу, когда он не вернется в срок. Контроль, басилевс.

«Черт! — подумал я несколько смутившись. — Оказывается, я не знаю, как работает моя собственная почтовая служба. Хорош самодержец! Учусь, буквально, на ходу».

Глава 7

— Признаться, более мерзкого человеческого существа я еще не встречал даже среди варваров, — процедил Марк Север, глядя на Гермея так, словно перед ним была куча навоза, заговорившая человеческим голосом. — Ты предал всех, кому служил. Лаодику, потом Митридата, потом заговорщиков... Кроме того, по твоим доносам пострадали десятки римских граждан, достойных людей, и за это Риму придется спросить с тебя по всей строгости закона.

Они встретились конспиративно, на «нейтральной» территории — в отдельном кабинете приснопамятной корчмы «Дельфин». С некоторых пор Гермей избегал появляться на людях, справедливо опасаясь за свою шкуру: в городе было полно недобитых сторонников царя, да и его новые «союзники» с удовольствием перерезали бы ему глотку при первой возможности. В комнате пахло хорошим вином и дорогими интригами.

— Я тебя умоляю, легат, давай без этого дешевого морализаторства, — скривился бывший начальник тайной стражи, наливая себе вина. Руки у него не дрожали. — Тем более, тебе ли говорить о морали? Ты бросил царицу Лаодику в тот самый момент, когда она более всего нуждалась в твоей помощи, чтобы сохранить свое лицо перед Сенатом. Сбежал на корабль, как трусливый шакал.

Гермей отхлебнул вина и продолжил, не давая римлянину вставить слово:

— К тому же, ты из сословия патрициев. Никогда не поверю, что тебе есть дело до этих плебеев торгашей и публиканов, которые разоряют римских граждан с тем же усердием, что и понтийских. Для тебя они — грязь под ногами. И заметь, благородный Марк, я тебя не вынуждал сотрудничать со мной. Ты сам пришел.

— Обстоятельства вынуждают, — легат несколько сбавил пафос, хотя презрение в его голосе можно было резать ножом. — Если этот безумный царь вернется, плохо будет всем.

— Обстоятельства у нас схожие. Мы в одной лодке, которая дала течь. Тогда давай мыслить конструктивно, как подобает цивилизованным людям.

Север посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом, но предпочел на время смирить гордыню. Прагматизм победил брезгливость.

— Хорошо. Так что тебе точно известно о нашем общем друге?

— Наш общий друг засел в горной крепости Курнагша.

— Зачем? — искренне удивился легат. — Что он там забыл?

— На оба вопроса у меня ответа нет. Логика Митридата... своеобразна.

— Но ты послал туда людей?

— Разумеется. Как только узнал сегодня утром от своего человека в крепости. Конная ала наемников уже в пути — они перехватят дороги. Пехота с осадными лестницами прибудет к вечеру. Мы его там заблокируем.

— Он не успеет сбежать? Говорят, он увертлив, как угорь.

— Судя по всему, он и не собирается. Он укрепляется. Ждет.

— Удивительные вы люди, понтийцы. Не пойму я ваших раскладов. Зачем лезть в мышеловку добровольно?

— Он не понтиец... — Гермей задумчиво покрутил кубок. — И я бы даже сказал: на человека он не очень похож.

— Ты меня забавляешь, Гермей. А кто же он тогда? Сын Зевса?

— Не знаю... даймон в человеческом обличье. Или одержимый.

— Поясни. Я не люблю загадок.

— Он интересуется не тем, чем обычные люди, и даже не тем, чем обычные цари. Я вижу скепсис на твоем лице, легат. Но послушай. Цари любят власть, золото, женщин, охоту, славу. Митридат к этому равнодушен. Он не интересуется скачками, не устраивает грандиозных пиров, охотится только для тренировки тела. Женщины... — Гермей понизил голос. — Не усмехайся, я не про греческие пороки. Просто за полгода царствования у него не было ни одной наложницы. Ни одной! А его сестра Лаодика, с которой он делит ложе, за полгода прелюбодеяний так и не забеременела. Я знаю, так бывает, но согласись, слишком много странностей. Он словно... бесплоден. Или бережет семя для чего-то иного.

Римлянин хмыкнул, но слушал внимательно.

— И наконец, его истинная страсть... это уж совсем за гранью. Эти его натурфилософские изыски. Он проводит часы в вонючих мастерских, возится с грязью, серой и всякими колдовскими штуками. Его «пиркон» — огненная пыль, и «пирхатон» — льющийся огонь... Это не игрушки, легат. Это что-то новое. И страшное. Это за гранью человеческого разумения.

— Так, стоп! — решительно оборвал его Марк Север. Ему надоело слушать бредни про демонов и магию. — Мы здесь не сказки обсуждать собрались. Скажи прямо: чего ты хочешь? Какова твоя цена?

— Это как раз понятно, — усмехнулся Гермей, вновь обретая почву под ногами. — У меня, в отличие от Митридата, желания вполне человеческие и земные. В Понте мне при любых раскладах житья не будет — ни при нем, ни при олигархах. Поэтому я хочу полную амнистию от Сената. Статус «друга римского народа». И убежище в Риме для себя и своих капиталов. Виллу в Кампании, подальше от моря.

— Хорошо, — кивнул легат, не торгуясь. — Если ты принесешь мне голову Митридата, я лично гарантирую тебе положительное решение Сената. И неприкосновенность твоих денег. Но есть условие.

Он наклонился вперед, и его глаза хищно блеснули.

— Все эти его... натурфилософские эргастерии, лаборатории, мастерские — ни в коем случае не трогать! Не сжигать, не грабить. Захватить в целости. Мастеров взять живыми. Записи, свитки, образцы — всё собрать и передать мне. Это надо изучить. Рим должен знать, с чем имеет дело.

— Договорились, — кивнул Гермей. — Это легко устроить.

— А, кстати, что с его происхождением? — вдруг спросил Север. — Нет ли зацепок, чтобы признать его самозванцем? Это упростило бы дело. Объявим его рабом, укравшим царское кольцо, и дело с концом.

— К сожалению, мать-царица публично признала его своим сыном, — развел руками Гермей. — И в этом нет никаких сомнений. Я всё проверял. Кровь от крови.

— А если Лаодика-старшая исчезнет? — вкрадчиво спросил римлянин. — Нет, нет, я не предлагаю её ликвидировать, боги упаси. Это варварство. Просто... заберем её в Рим. Под покровительство Республики. «Для безопасности». Там, вдали от интриг, она может вдруг «вспомнить», что обозналась. Что настоящий сын умер, а это — лишь похожий на него самозванец. Женская память так ненадежна...

Гермей улыбнулся. Широко, понимающе.

— Блестящая мысль, легат. Кстати, Лаодика-младшая тоже очень просится подальше отсюда. Боится гнева брата. Думаю, две царицы в Риме будут смотреться лучше, чем одна.

— Вот и славно, — Марк Север поднялся, отряхивая тогу. — Действуй, Гермей. Убей «даймона», – тут он не смог сдержать сарказма, – и Рим тебя не забудет. Только на этот раз не облажайся – это твой последний шанс.

* * *

С самого раннего утра, едва серая муть рассвета коснулась горных вершин, в прикрепостном городке началась паника. Весть о том, что крепость готовится к осаде и что здесь сам царь, которого ищут убийцы, разнеслась быстрее чумы. Жители, напуганные перспективой оказаться между молотом и наковальней, хватали детей, узлы с барахлом, продукты — все, что попадалось под руку. Грузили это на скрипучие телеги, запрягали упирающихся мулов и волов.

Улица превратилась в реку из людей и скота, текущую прочь от проклятого места. Женщины голосили, дети плакали, мужчины угрюмо понукали животных. Разъезжались кто куда, по горным селениям к дальней родне, подальше от большой дороги. За ними, поднимая пыль, тащилось стадо — тревожно блеющие козы, мычащие коровы, овцы, сбивающиеся в кучу. К полудню городок вымер. Ставни хлопали на ветру, двери распахнуты, на рыночной площади валялся брошенный хлам. Только одинокая, забытая кем-то собака выла у заколоченного дома, добавляя тоски в этот пейзаж.

В крепости тоже царила суета, но иного рода. Деловая, злая суета перед боем. Артамис гонял гарнизон, как сидоровых коз.

Его жена, Мелания, уезжать отказалась наотрез. Когда Артамис попытался посадить её на повозку с припасами, отправляемую в горы, она уперлась руками в бока и так зыркнула на него, что старый воин осекся.

— Куда я от тебя, старого черта, поеду? — заявила она, поправляя передник. — Кому я там нужна, в чужой деревне? Вдовой куковать? Нет уж. Жили вместе, помирать, если придется, тоже будем вместе. Кто тебе стрелы подавать будет? А раны перевязывать?

Артамис только махнул рукой, но я видел, как потеплел его взгляд. Он не стал настаивать. Может, потому что понимал: вдвоем не так страшно. А может, как и все мы, до конца не верил, что нас действительно ждет ад.

А тревожные звоночки звенели всё громче.

Сперва к положенному сроку не вернулся Гилас — тот самый гонец, которого мы отправили с письмом. Прошел час, второй. Артамис хмурился, поглядывал на солнце, потом на ворота.

— Может, конь захромал? — предположил он неуверенно. — Или в Зиламарте задержался, новости слушал?

— Может, — согласился я, хотя кошки на душе скребли немилосердно. — Подождем еще. Мало ли что на дороге.

Но оба мы понимали: гонцы с такими вестями не задерживаются ради сплетен.

Артамис с удвоенной энергией принялся готовить оборону. Обошел каждый закоулок крепости и барбакана. Лично пересчитал запасы стрел и дротиков. Проверил запасы камней на парапете крепостной стены, заставил перекатить бочки с водой ближе к стенам — на случай пожара. В подвалах проверили мешки с зерном и амфоры с вином — на месяц хватит, если экономить. На подчиненных он орал так, что вороны с башен разлетались, а самых нерасторопных награждал увесистыми пинками.

Где-то в полдень, когда солнце стояло в зените и жарило уже по-летнему зло, дозорный на башне закричал:

— Всадник! Один! С севера!

Мы с Артамисом взбежали на стену. Далеко внизу, на дороге, ведущей от Синопы, появилась черная точка. Она медленно росла, превращаясь в фигурку человека на лошади.

По мере приближения стало видно, что всадник сидит в седле странно, кособоко, привалившись к шее животного. Конь под ним шатался, весь в мыле, голова опущена до земли.

Когда он, понукая животное из последних сил, наконец приблизился к воротам, я почувствовал, как сердце пропустило удар. Знакомая фигура. Знакомый плащ, превратившийся в лохмотья.

Я сбежал вниз и, не дожидаясь, пока откроют створку, выскочил наружу.

Всадник поднял голову. Лицо серое, в пыли и запекшейся крови. Глаза лихорадочно блестят.

— Архелай?! — выдохнул я, хватая коня под уздцы. — Ты?!

Племянник Дорилая попытался улыбнуться, но вышла гримаса боли. Он сполз с седла прямо мне на руки — ноги его не держали.

— Владыка... — прохрипел он. — Нашел тебя... еле ушел...

Его правое бедро было перевязано грязной тряпкой, пропитавшейся кровью.

— Закрывайте ворота, готовьтесь… там за мной… стадиев десять… конная сотня.

Его занесли во двор.

— Как ты нашел меня? – торопясь спрашивал я, пока он был в сознании.

— Меня послал Гордий, государь. Он прочитал твое послание.

— Гордий? Он жив, отлично! Как он там?

— Он возглавил сопротивление. Собирает верных тебе людей, послал весть Диофанту. Изменники дрожат. Когда узнали, что тебе удалось уйти, обделались от страха. Если бы не римлянин, они бы уже разбежались кто куда.

— Римлянин… Марк Север?

— Он самый. Этот негодяй там всем заправляет.

Что называется, пасьянс сложился! Галаты – потомки кельтов, что вторглись в Анатолию почти триста лет назад и осели в центральной части полуострова. Сейчас их тетрархи ходят под Римом, так что все сомнения, чьи уши торчат за синопским мятежом, отпали сам собой.

— Но ничего, – с уст Архелая уже срывался горячечный шепот, – как только наёмники уйдут из города, мы всю эту шваль… всю шваль… – он затих, потеряв сознание.

* * *

Вражеская конница пожаловала, не дав нам и получаса, чтобы переварить новости от Архелая.

Они появились из-за поворота дороги не пестрой толпой, а ровным строем. Галаты. Для наемников-варваров они вели себя на удивление скучно и деловито. Никаких тебе диких воплей, стука мечей о щиты, вызовов на поединок или демонстрации голых задниц, чем так любят грешить дикие племена перед боем. Нет. Они спешивались строго за пределами убойной дистанции наших луков. Расседлывали коней, задавали им корм, разбивали лагерь. Ходили туда-сюда, по-хозяйски осматривая местность. Профессионалы.

Я наблюдал со стены, как их командир в чешуйчатом панцире раздает приказы. Жесты скупые, четкие. Он отправил небольшие разъезды в разные стороны — перекрывать тропы, обрезать нам пути отхода, проверять, нет ли в кустах сюрпризов. Грамотно. Нас блокировали наглухо.

Его посадка показалась мне странно знакомой. Что-то в развороте плеч, в той небрежной уверенности, с какой он держал поводья... И только когда он наконец соизволил подъехать ближе — на расстояние уверенного крика, — чтобы оценить высоту наших стен, я узнал его.

Скулы свело от злости.

Никий.

Мерзкий, расчетливый предатель. Бывший заместитель Дорилая в моей гвардии. Человек, с которым я пил вино, которому доверял спину. Как я мог пригреть такую гадину на груди? Ладно я, но Дорилай? Он же нюхом чует гниль, как он проглядел крысу у себя под боком?

Впрочем, ларчик открывался просто. Никий был заместителем еще при Диофанте. Он метил на место хилиарха, ждал своего часа. Но когда Диофант пошел на повышение, став стратегом-автократором, я поставил на его место Дорилая. Своего друга. Своего человека. А Никий остался вечным вторым.

Видимо, это и стало тем крючком, на который его подцепили заговорщики. Уязвленное самолюбие — самый надежный яд.

Никий поднял голову, прикрываясь ладонью от солнца.

— Артамис! — крикнул он. Голос у него был сильный, командный. — Открывай ворота! Сдай нам узурпатора, и никто не пострадает. Тебе заплатят золотом, а твои люди останутся живыми!

Я перегнулся через зубец стены.

— А ты щедрый, Никий! — крикнул я в ответ. — Чужим золотом разбрасываешься легко. А своей честью еще легче!

Он вздрогнул, узнав мой голос. Поднял взгляд выше, встретился со мной глазами. На мгновение на его лице мелькнула растерянность, но тут же сменилась наглой усмешкой.

— Митридат! — прокричал он. — Не скажу, что рад видеть тебя в добром здравии. Но это пока. Спускайся, поговорим. Может, договоримся.

— Договоримся? — я расхохотался. — О чем? О цене твоей шкуры? Так она не стоит и ломаного обола! Ты предал своего царя, предал своего командира. Нарушил присягу. Ты — падаль, Никий. И закончишь как падаль.

— Смелые слова для покойника, — огрызнулся он. — Скоро подойдет пехота. Нас больше тысячи мечей, а вас горстка убогих. Мы возьмем эту груду камней к завтрашнему вечеру. И тогда я лично вырежу тебе язык и хрен, а потом поменяю их местами.

Он развернул коня, собираясь уезжать.

— Не спеши! — крикнул я. — У меня для тебя подарок!

Я схватил свой лук, лежавший на парапете. Наложил стрелу. Никий был далеко, метров сто пятьдесят. Для обычного лучника — предел. Но я не был обычным. И злость придавала сил.

Я натянул тетиву до уха, делая поправку на ветер. Выдохнул. И отпустил.

Стрела взвизгнула, уходя в небо по высокой дуге. Никий, увидев мой жест, пришпорил коня, но было поздно. Стрела ударила. Не в него — попасть в всадника на такой дистанции и на скаку почти невозможно. Она ударила в круп его коня. Ну как ударила… клюнула на излете, но и этого хватило.

Животное всхрапнуло, взвилось на дыбы, мотая головой. Никий, не ожидавший такого, вылетел из седла и рухнул в пыль, громыхая доспехами.

Со стены раздался дружный хохот гарнизона. Артамис хлопнул себя по бедру:

— Ай да выстрел, государь! Прямо в яблочко!

Никий вскочил, отряхиваясь, весь красный от ярости и унижения. Погрозил кулаком стене, вскочил на коня и поскакал к своим, сопровождаемый нашим улюлюканьем.

— Ну вот, — сказал я, опуская лук. — Разговор окончен. Теперь начнется дело.

Артамис перестал смеяться и нахмурился.

— Сдается мне, что Гиласа мы уже не дождемся… а это значит…

— А это значит, что его перехватили, – и я рассказал Артамису о той дюжине всадников, что обогнали нас на пути в крепость. Теперь стало ясно, то были люди Гермея, специально посланные с этой целью.

Фрурарх выслушал меня с угрюмым лицом, а потом сказал:

— А ведь ты был прав, государь, что не поехал в Амасию, как я советовал. Они бы и тебя…

Вижу теперь, что прав, хоть и аргументировал не этим. Митра что ли нашептал?

— Прав-то прав, но от этого не легче. Что теперь будем делать?

Артамис поскреб пятернёй в затылке.

— Пошлем другого, как стемнеет, через тайный ход. Есть у меня местный парнишка все козьи тропы знает в округе. Он обойдет засаду. Но понятное дело, идти придется ему пешком. Так что…

Он не договорил, но и так ясно, что ожидание подмоги, мягко говоря, несколько затянется.

Злость — хорошее топливо. Я развернулся и спустился во внутренний дворик, где приказал построить мой немногочисленный гарнизон. Тридцать человек. Артамис, его декадархи и простые воины, смотрели на меня с надеждой и страхом. Оно и понятно. Если верить негодяю Никию – тысяча человек против тридцати… верить ему, конечно, нельзя, но в подавляющем численном преимуществе врагов сомневаться не приходится.

Этим тридцати нужна была речь. Не просто слова, а инъекция адреналина.

— Воины! — мой голос, усиленный акустикой каменного мешка, зазвенел от стен. — Вы все давали присягу служить царю. То есть мне. И я эту присягу принял! Я прошелся перед строем, заглядывая в глаза каждому. — Там, за стенами, стоят шакалы, которые думают, что льва можно загнать в угол. Теперь вам представился случай показать им, кто здесь охотник, а кто дичь. Примем же бой! И знайте: я, ваш царь, буду стоять в одном ряду с вами. Не за спинами, а плечом к плечу! Я сделал паузу, давая словам впитаться. — Нам надо продержаться всего несколько дней. Моя армия вернется, и тогда горе тем, кто пошел против нас. Теперь — пряник. — Излишне напоминать, что цари умеют быть благодарными. Те из вас, кто проявит чудеса храбрости, будут обеспечены до конца дней — я назначаю каждому ветерану этой осады пожизненный пенсион и именную хору с домом! По рядам прошел одобрительный гул. Пенсия и участок земли — это понятно. Это надежно. — Но все мы не вечны, все превратимся в тлен, — я воздел палец к небу, добавляя пафоса. — Слава — вот что вечно! Прямо сейчас, именем богов и своей властью, я учреждаю высшую воинскую награду нашего государства — Золотую Звезду Героя! Я увидел, как загорелись глаза у молодых парней. Для них это звучало как благословение небес. Для меня же это была ностальгическая ирония античного разлива. — Имя каждого Героя будет высечено на памятной стеле из порфира, которую мы установим на главной агоре Синопы. Чтобы ваши внуки знали, кто спас царя и отечество!

Речь сработала. Спины выпрямились, руки крепче сжали копья. Не подведут.

Я снова поднялся на стену. Боевой дух — это отлично, но тактика не менее важна.

Увы, пока что мы были в роли пассивного наблюдателя.

Глава 8

Первые части наемной пехоты прибыли на телегах, когда солнце еще висело над зубцами западных гор, только начиная клониться к закату. И, едва соскочив на землю, тут же принялись за работу с пугающим рвением. Сколько же им заплатили, черт побери, чтобы так мотивировать? Впрочем, их финансирование, не моя проблема. У меня проблем своих хватает.

Мой взгляд упал на городок, раскинувшийся у подножия.

«А вот домишки-то надо было сжечь», — с досадой подумал я, ударив кулаком по холодному камню парапета. Моя ошибка. Классическая ошибка дилетанта, начитавшегося книг, но не нюхавшего настоящей осады. И ведь подсказать некому! Бестолочи вокруг! Что, Артамис — старый, просоленный в боях фрурарх — не знал, что дома — это готовый строительный материал для осаждающих? Или он просто пожалел хижины своих соседей, надеясь, что пронесет? Давно ли он был в осаде? А был ли вообще? Надо бы спросить на досуге, если доживем.

Враги споро, как трудолюбивые и злые муравьи, разбирали брошенные хижины. Бревна, доски, плетни, двери, даже ставни — всё шло в дело. Я видел со стены, как они сколачивают огромные переносные щиты — мантелеты, сбивают длинные штурмовые лестницы. И, что хуже всего, мастерят что-то громоздкое, подозрительное.

Может, мне, конечно, мерещится со страху, но, похоже, они хотят взять наш замок нахрапом, не откладывая в долгий ящик. Это было видно по лесу лестниц, который рос на глазах, как бамбуковая роща после дождя. Никий спешил. Он знал, что время работает против него.

С другой стороны, штурмовать основную крепость, не взяв сперва внешнюю башню — барбакан, — затея, достойная премии Дарвина (которую, увы, еще не учредили). Ведь оттуда, с барбакана, штурмующим будут весело стрелять в спину и бока. А как его брать? Он имеет треугольный профиль, острым углом наружу, его ворота смотрят прямо на ворота крепости. Слепых зон здесь нет — куда ни сунься, попадешь под перекрестный обстрел.

Разве что... собрать «черепаху» — дощатый сарай на колесах, обшитый сырыми шкурами, чтобы не загорелся. И под ее прикрытием подогнать таран, чтобы попытаться выбить ворота барбакана — они, надо признать, выглядят более хлипкими, чем основные.

Никий, похоже, пришел к тому же выводу. Я видел, как группа плотников возится вокруг чего-то большого, скрытого за кучей бревен. Кажись, он и есть. Таран.

— Пусть возятся, — пробормотал я, поглаживая рукоять меча. — У нас тоже есть чем их удивить.

— Фома! — окликнул я фисиолога, который возился внизу, во дворе, раскладывая свои горшки. — Тащи «сюрпризы» на барбакан и готовь веревки.

— Слушаюсь, владыка! — Фома просиял. Для него это была не война, а грандиозный эксперимент. Полевые испытания его гениальности. Вот дурачок-то.

Я спустился во двор. Гарнизон был на взводе. Артамис расставлял людей: лучников наверх, на донжон и стены, копейщиков — в резерв у ворот.

— Государь? — Артамис удивленно поднял бровь, Увидев, как я поднялся на мостик. – Ты хочешь оборонять барбакан лично?

— Хочу показать им, что такое современная война, — усмехнулся я. — Дай мне десяток стрелков и приготовься смотреть шоу.

Вечер опускался на горы. В лагере врага зажглись костры. Слышались команды, стук топоров, ржание коней. Они готовились к ночному штурму.

Ну что ж. Ждем-с гостей. Встретим с огоньком.

* * *

Командир галатского отряда, риг Кингетовер, к идее ночного штурма относился без особого восторга. Фактор внезапности, на который обычно рассчитывают при таких авантюрах, сдох еще в обед. Суета на стенах Курнагши была видна невооруженным глазом: факелы метались, как светлячки, железо звякало, слышались хриплые команды того старого пса Артамиса. Там не спали. Там точили мечи и грели смолу.

С другой стороны, если этот напыщенный придурок Никий хочет рискнуть шкурами своих греков — флаг ему в руки и барабан на шею. Пусть штурмуют. Пусть ломают зубы о камни. Галаты — народ гордый, они в первые ряды мясорубки без нужды не лезут.

Но была и третья сторона медали. Самая блестящая. Тому, кто принесет башку узурпатора Митридата, обещан ее вес в чистом золоте. Кингетовер прикинул: голова у царя не маленькая, умная, тяжелая. Мин десять потянет! Отдать такой куш грекам? Нет уж, увольте.

В общем, решил риг, тактика простая: быть на подхвате. Вперед на рожон не лезть, пустить греков размягчить оборону, а в решающий момент, когда ворота рухнут — рвануть вперед и сорвать банк. Не хлопать ушами, короче.

Он сидел со своими сотниками у костра, сложенного из разобранного забора, и с аппетитом обгладывал ребро жареного козленка, запивая терпким местным вином прямо из бурдюка. Отблески пламени играли на его рыжих усах и золотых торквесах на шее.

С этого места было удобно наблюдать за муравьиной возней союзников. Греки работали споро, надо отдать им должное. Они сколотили основу «черепахи» — массивный каркас домика с покатой крышей, чтобы камни скатывались, и смола стекала, не причиняя вреда. Обшили его толстыми досками, содранными с крыш горожан. Внутри, на цепях, подвесили тяжелое сосновое бревно. На его конец насадили бронзовый наконечник в виде головы барана — эту красоту запасливые греки привезли с собой на телеге, как и вонючие сырые шкуры, вымоченные в крепком рассоле, которыми теперь обшивали свое детище, чтобы оно не вспыхнуло от первой же горящей стрелы.

Подняв конструкцию рычагами, они с кряхтением водрузили ее на оси с цельными деревянными колесами. Скрип стоял такой, что зубы сводило.

— Стараются, — хмыкнул Бренн, один из сотников, вытирая жирные пальцы о штаны. — Думают, стены сами упадут от страха перед этой телегой.

— Пусть стараются, лезут вперед, — ответил Кингетовер. — Чем больше их убьют, тем больше нам достанется.

А греки не унимались. Рядом с «черепахой» они собирали еще два сюрприза — камнеметные машины, онагры. Привезли их в разобранном виде, как конструктор для взрослых мальчиков. Теперь, при свете факелов, собирали: массивная горизонтальная рама из дуба, пучки скрученных жил для торсионов, вертикальная стопорная рама и длинный рычаг с пращой на конце.

— Камней натаскали, — заметил Бренн, кивнув на кучу булыжников, которую воины Кингетовера, ворча, собрали в окрестностях. — Целую гору.

— Ну, хоть какая-то польза от нас, — усмехнулся риг. — Ладно. Доедайте. Скоро начнется представление. И, чувствует моя печень, оно будет жарким.

Он поднялся, отряхивая крошки. Внизу, у подножия крепости, заиграла труба. Сигнал к атаке. Никий не собирался ждать рассвета.

— К бою! — скомандовал Кингетовер. — Но держитесь позади. Пусть эти герои ломают ворота. А мы войдем королями.

* * *

Камнеметных машин, признаться, я не ожидал. Это был неприятный сюрприз. Гермей, проклятый паук, подготовился основательно. Онагры — это серьезный аргумент против стен.

В темноте вражеского лагеря что-то гулко ухнуло, словно великан топнул ногой. Свист рассекаемого воздуха — и первый «гостинец», булыжник размером с человеческую голову, пролетел над крепостной стеной. Он с треском врезался в каменную кладку донжона где-то высоко, разлетевшись каменной крошкой и пылью. Перелет.

— Пристреливаются, сволочи, — пробормотал десятник Бион, стоявший рядом. — Сейчас поправят прицел.

Он оказался прав быстрее, чем мне хотелось бы. Второй онагр ухнул через минуту. Снаряд с низким гудением описал дугу и ударил точно в верхнюю площадку барбакана, откуда я имел глупость наблюдать за этим фаер-шоу.

Удар был страшный. Один из каменных зубцов разлетелся вдребезги, словно был сделан из песка. Меня осыпало градом осколков и пыли. Один обломок больно ударил в плечо, другой чиркнул по шлему, заставив в ушах зазвенеть колокол.

— Твою мать! — я присел, отряхиваясь и сплевывая песок. Хорошо, что в полном доспехе, иначе лежать бы мне тут с проломленным черепом.

— Вниз, государь! — заорал Бион, хватая меня за локоть. — Здесь мы как мишени в тире!

Мы скатились по лестнице внутрь башни. Здесь было безопаснее — толстые стены, узкие бойницы. Я приник к одной из них, вглядываясь в темноту.

В свете многочисленных костров, разожженных осаждающими, было видно, как огромная, неуклюжая туша «черепахи» дрогнула и начала движение. Скрип колес, похожий на стон умирающего левиафана, долетел даже сюда. Десятки ног, скрытые под навесом из шкур, толкали махину вперед, к нашим воротам. Медленно, неумолимо. А за ней, с огромными щитами, двигались щитоносцы, прикрывая лучников.

— Началось, — выдохнул я. — Фома! Ты где?!

— Здесь я, владыка! — голос алхимика донесся из полумрака нижнего яруса. Он возился у жаровни, которую мы предусмотрительно притащили сюда. Рядом стояли наши «сюрпризы» — глиняные горшки с фитилями. — Все готово!

— Не спи! Скоро они подойдут к воротам. Жди команды!

— Жду! — отозвался он, и в его голосе я не услышал страха, лишь азарт безумного ученого.

Таран полз. Скрипел. Приближался.

Я выхватил лук.

— Лучники! — крикнул я гарнизону. — Цельтесь по ногам! Те, кто толкает эту бандуру, открыты снизу!

Залп. Десяток стрел ушел в темноту. Снизу донеслись крики боли, проклятия. «Черепаха» дернулась, замедлилась, но не остановилась. На место упавших вставали новые. Передний просвет закрыли сеткой из плетеных канатов. В ответ вражеские лучники осыпали стрелами нас, заставляя защитников прятаться за зубцами.

Когда «черепаха» наконец вползла в узкий каменный коридор между барбаканом и стеной крепости, пехота, сопровождавшая её, отстала. Никому не хотелось соваться в эту мышеловку под перекрестный огонь наших стрелков. Только расчет тарана, скрытый под мокрыми шкурами, продолжал свое дело.

Онагры не унимались. Камни летели с завидной регулярностью, но, слава богам и древним строителям, особого вреда не причиняли. Калибр маловат для гранитных стен Курнагши. Булыжники с гулким треском отскакивали от донжона, кроша черепицу на сараях во дворе да пугая гарнизон рикошетами. Убить кого-то они могли только случайно, если звезда неудачно сложится. Вот если бы они начали кидать зажигательные снаряды — тогда да. Деревянные перекрытия, солома в конюшнях — загорись всё это у нас возникли бы проблемы.

Но Никий, похоже, пока делал ставку на таран. Он хотел взять ворота быстро, пока… не знаю, что «пока», просто быстро.

«Бам!»

Первый удар бронзовой бараньей головы заставил вздрогнуть стены барбакана. Каменная крошка посыпалась с потолка мне за шиворот.

«Бам!»

Второй удар. Ворота застонали, но выдержали. Они были старыми, из мореного дуба, толщиной в локоть.

«Бам!»

Третий. Эк они разошлись. Еще полчаса такой долбежки — и петли не выдержат. Пора утихомирить этих энтузиастов.

— Готовь пирхатон! — скомандовал я, оборачиваясь к Фоме.

Бойницы на внутренней стене барбакана, обращенной к крепости, были широкими, почти как окна. С этой стороны обстреливать нас было некому, так что строители не поскупились на обзор.

Фома подтащил к проему пузатую амфору, опутанную веревочной сеткой. Горловина залита воском, из нее торчит фитиль.

Бросать ее вниз было бессмысленно. Крышу «черепахи», обшитую досками и шкурами, она не пробьет — пороховой заряд недостаточно мощный. А пытаться поджечь вымоченные в рассоле шкуры — дохлый номер. Мне нужно было доставить огонь внутрь. В нежное брюшко этого деревянного барашка.

Фитиль мы сделали длинным, секунд на тридцать горения.

— Поджигай! — рявкнул я.

Фома поднес факел к фитилю. Он зашипел, дымясь.

— Держите меня! — скомандовал я гвардейцам.

— Как, владыка?

— Нежно, идиоты! За ноги!

Два дюжих воина ухватили меня за лодыжки. Я высунулся из окна по пояс, держа амфору на весу за веревку. Внизу, прямо подо мной, ритмично двигалось массивное бревно тарана, входя и выходя из-под навеса. Зазор между стеной башни и краем крыши "черепахи" был узким, но достаточным.

Я начал быстро, но плавно стравливать веревку, опуская смертоносный груз. Главное — не ударить о стену, не разбить раньше времени. И успеть до того, как огонь доберется до заряда.

Вниз, вниз, вниз. Амфора качнулась маятником и нырнула под крышу «черепахи», в самый момент, когда таран откатился назад для удара.

Те, кто был внутри, наверное, сильно удивились, когда перед их носами в полумраке завис горшок с весело горящим фитилем.

Взрыв был глухим, утробным, амфору разнесло вдребезги. Липкая огненная жижа брызнула во все стороны, заливая людей, дерево, землю. Пороховой заряд сработал как запал и распылитель одновременно.

Сначала наступила тишина. Или мне так показалось, и одна секунда растянулась в десяток.

А потом из-под навеса раздался нечеловеческий, многоголосый вой. Крики ужаса и боли перекрыли скрип колес и треск горящего дерева. Первых, кто стоял рядом с амфорой, наверное, нашпиговало шрапнелью. Но страшнее был огонь.

«Черепаха» вспыхнула изнутри мгновенно, превращаясь в гигантскую печь. Люди выпрыгивали из-под нее, как черти из табакерки, объятые пламенем. Они катались по земле, бились, пытаясь сбить огонь, но пирхатон не гас. Он лип к одежде, к коже, к доспехам, вжариваясь в плоть.

Вонь паленого мяса и горящей шерсти ударила в нос даже на стене.

— Тяните назад! — заорал я. – Заснули там что ли?

И был втянут обратно заботливыми руками своих бойцов.

— Работает! — вопил Фома, подпрыгивая и хлопая в ладоши, как ребенок на празднике. — Работает, владыка! Жидкий огонь!

Я смотрел вниз, на горящую машину и корчащихся людей. Жалости почему-то не было. Только холодное удовлетворение.

С обеих стен, по несчастным начали бить наши лучники, прерывая страдания обожженных людей.

Горящая «черепаха» застряла в проходе, возле ворот барбакана. Пусть они окованы медью, но пылающий костер в непосредственной близости пользы им точно не принесет.

По моей команде, воспользовавшись всеобщей суматохой, бойцы открыли калитку в крепостных воротах, и зацепив крюками, оттянули бывшую «черепаху» на середину дороги. Пусть смердит потихоньку.

* * *

— Кажется, грек, ночь у тебя сегодня не задалась, — тон Кингетовера был не просто скептическим, а откровенно издевательским. Он сидел на перевернутом седле, поигрывая кинжалом, и равнодушно смотрел на отблески от догорающего остова «черепахи».

Никий сжал зубы. В полутьме его лицо казалось маской.

— Во-первых, достопочтимый риг, ночь еще только начинается, — процедил он, — а во-вторых, мне категорически не нравится твоя отстраненность от событий. Или тебе недостаточно заплатили за службу? У тебя сотни воинов, а в крепости — горстка.

Кингетовер лениво поднялся, сунул кинжал в ножны. Его огромная тень накрыла грека.

— Воины галатов не отлынивают от своих обязанностей, когда видят цель, — веско, с расстановкой произнес он. — Но на верную смерть я их не погоню ради твоих амбиций. Пока жива эта маленькая треугольная крепость, идти на штурм главной стены — чистое самоубийство. Моих парней перестреляют в спину, как зайцев. Тебе на них наплевать, а мне — нет. Я за каждого виру платить обязан.

Он сплюнул в костер.

— Штурмовать башню тоже смысла не вижу. Ворота ты выбить не сумел, только людей сжег почем зря. Допустим, мы полезем по лестницам. Залезем на верхнюю площадку. И что? Они закроются внутри, и будут оттуда поливать нас этой проклятой огненной жижей. Нет уж. Думай, стратег.

На удивление, Никий не выглядел растерянным или раздавленным неудачей. В его глазах горел злой, холодный огонек.

— Не волнуйся, риг. Вопрос с маленькой крепостью я решу. И очень скоро. А ты готовь своих людей к большой. И помни о награде — золота там хватит, чтобы купить твоему племени новые земли.

— Вот когда решишь, грек, тогда и посмотрим, — буркнул Кингетовер, отворачиваясь. — Мертвым деньги не нужны.

Никий развернулся и зашагал прочь, к группе своих инженеров, копошившихся у второй линии осадных машин.

— Они выбрали огонь, — прошептал он себе под нос. — Значит, будет им огонь.

В глубокой яме, вырытой за линией повозок, чтобы скрыть свет от защитников, подчиненные Никия жгли уголь. Жар стоял нестерпимый, воздух дрожал.

— Ну что, — обратился он к своему архитектону Эпимаху, сутулому греку с лицом, покрытым копотью. — Гостинцы для Митридата готовы?

— Да, хилиарх, — ответил тот, вытирая пот со лба тряпкой. — Все, как ты приказал. Горшки подготовили особые, толстостенные, чтобы не лопнули при выстреле.

Он указал на ряд больших глиняных сосудов, выстроившихся у края ямы.

— Снаряжаем их раскаленными углями. Перед закладкой в пращу онагра зальем сверху смолу. Она вспыхнет в полете от углей, и когда горшок разобьется...

— ...огонь растечется и прилипнет, — закончил за него Никий. — Не так эффективно, как их колдовская смесь, но нам хватит. Начинайте, и пусть Митридат почувствует, каково это — гореть.