Над Киевом - дождь

Глава І

Волконский знал, что, когда он выйдет из автобуса – дождь закончится. Он не мог бы объяснить почему так, но знал это наверняка. Даже не знаю, почему я называю его Волконским. Ему всего двадцать лет, и он совсем ещё мальчишка, поэтому можно было бы называть его просто Андрей.

Трек в наушниках сменился, Волконский прислонился головой к окну. От стекла повеяло холодом. Вниз по нему сползали длинные струи воды.

– Киев есть?!

Все знают, как звучит голос водителя автобуса. Этот ничем не отличался. Раздраженный голос вырвал Волконского из мыслей, слово зарядное устройство из розетки. Волконский с силой приподнял брови, чтобы прийти в себя, снял с верхней полки рюкзак и двинулся к выходу. В темном коридоре между сиденьями ни черта не было видно, только электронные часы возле водителя показывали – 22:05.

Волконский безусловно не заметил бы девушку, которая выскочила со своего места, если бы она не закрыла на мгновение часы. Двери автобуса пикнули и внутри сразу потянуло прохладной. Как только Волконский оказался на улице, двери за его спиной закрылись и автобус двинулся в путь.

Тут Волконский осознал, что что-то не так. Не то, чтобы Киев последнее время совсем не радовал, но: ночь, темнота, остановка и кроме него и девушки ни души – это совсем не походило на Киев. Дополняя удручающую картину над головой скрипел и моргал фонарь. Девушка заметила, видимо, удивлённое лицо Волконского:

– А Вам в Киев?

Волконский кивнул. Черт, ну это на самом деле какой-то катаклизм. Волконский вытащил телефон, и, взглянув на Гугл карту, издал звук похожий на вздох.

– Этот автобус так всегда ходит, – объяснила девушка.

– Остановка «Киев» в семи километрах от Киева?! Что за… – взвыл Волконский. Ох, не надо больше брать эти транзитные рейсы.

– Вам нужно в Киев? – спросила девушка. Голос у нее был теплый, и, не сломайся у Волконского планы, он бы познакомился с ней прямо сейчас.

– Да! Площадь Севастопольская, улица Лобановского 4.

По крайней мере, не шел дождь, пахло мокрым асфальтом, и Волконский, хотя и ночью, стоял в компании симпатичной незнакомки. Он даже удивился, почему она не уходит, ведь, судя по всему, она была готова к такому повороту событий.

– Что Вы собираетесь делать?

Волконский собирался не прекращать дышать, и никаких других планов у него пока не было.

– Буду ждать автобус до Киева, – брякнул он первую попавшуюся идею.

– Автобусы уже, наверное, не ходят. Лучше бы Вам вызвать такси.

Хорошая идея – подумал Волконский. Если не считать, что такси до Киева влетит мне в копеечку. Он даже не заметил, как девушка быстро набрала какой-то номер и, спрятав телефон за темными волосами, поднесла его к уху. Волконский не понял, что она делает, пока девушка не спросила:

– Севастопольская площадь?

– Да, то есть э… – Волконский удивился этому событию больше, чем высадке из автобуса где-то в поле под Киевом. – подождите, Вы?

– Такси будет через несколько минут, – ответила девушка и скромно улыбнулась.

– Да, но отсюда до Киева гривен четыреста получится, не меньше… Э… то есть спасибо, конечно, но…

– Если у Вас нет денег, я заплачу. Не бросать же Вас здесь до утра? – девушка коротко усмехнулась со своей шутки.

Волконский смотрел на нее и пытался запомнить черты ее лица. Он не знал, что такое бывает. Он не знал эту девушку, и она не знала его. Черт, да в чем подвох, так быть не может! Где-то вверху скрипнул фонарь. Девушка села на лавочку под навесом остановки. Она что-то листала в телефоне, и на несколько минут установилось молчание. Девушка подняла глаза, когда трасу вдалеке осветили фары такси. Машина остановилась. Прежде чем Волконский успел что-либо предпринять, девушка оказалась у приоткрытого окна таксиста и протянула ему пятьсот гривен.

– До Севастопольской площади молодого человека довезите, пожалуйста.

Она спрятала телефон в карман, посмотрела в лицо ошарашенному Волконскому и пошла.

– А Вы?

– Я здесь, недалеко живу, – ответила девушка.

– Эм… спасибо, спасибо Вам большое, как Вас зовут, скажи́те? – нерасторопно спросил Волконский.

Девушка остановилась, повернулась, секунду смотрела, а потом звонко рассмеялась.

– Моё имя слишком старомодное, чтобы Вам понравилось.

– Подождите, но деньги…? Я… – замялся Волконский.

– Я Вам прощаю, – ответил голос девушки из темноты, и она снова рассмеялась.

Меньше всего сейчас хотелось Волконскому потерять этот ласковый и милый смех, убегающий от него в ночь. Волконскому захотелось догнать девушку и отблагодарить ее хотя бы. Но сзади раздался оклик:

– Молодой человек, ну так Вы едете или как?

Глава ІІ

Из дневника Волконского:

«Не помню, когда в последний раз такое приходилось испытывать. Я почувствовал себя словно в кино. Я все думал о том, как же ее зовут. В конце концов, не может же у нее быть имя как: Вильгельмина, Луиза или Доротея. Не верю, что хозяйку такого голоса зовут настолько безвкусно. Хотя, когда-то, возможно, это было бы вполне солидно. Во всяком случае, думая об этом, я даже не заметил, как таксист уже подъезжал к моему дому. Я подумал было, что, наверное, он какой-то ее знакомец, не могла же она просто так заплатить таксисту за мою поездку. Но водитель не проронил ни слова, что весьма странно для таксиста, посему мое удивление и восхищение перед изворотливостью судьбы только возросло».

Глава III

Каждое утро май влетал в открытое окно Волконского вместе с пением птиц. У него уже давно выработался внутренний будильник, так что Волконский всегда просыпался за минуту до звонка. И всё-таки по утрам, этому романтику ничто не представлялось лучшим чем просыпаться от песни скворцов.

Утренняя рутина, и через полтора часа Волконский уже был в своем университете, что на проспекте Победы 34. Там он отсидел две пары, и двинулся в другой институт. В другом институте Волконский заканчивал заочно первый курс. Сегодня был модуль по немецкому. Волконский повторял в голове какие-то слова. Он вообще гордился своей памятью. За первый год учёбы в медицинском она сделала скачок в развитии больший, чем техника во время войны. Поддерживая ее на этом уровне, Волконский из десяти прочитанных новых слов почти гарантированно запоминал шесть.

Рядом проплыл златоверхий собор, что означало, что КИМО довольно близко. Пройдя мимо морга, где Волконский дважды имел счастье наблюдать за тем, как патологоанатомы прячут использованные перчатки и нитки в человеческом трупе, он свернул направо. Из здоровенного красного корпуса университета Шевченко вышел парень в голубой рубашке и быстро протянул Волконскому флешку:

– Спасибо большое.

Это же каким надо быть лентяем, чтобы бегать за флешкой между парами, не желая потратить на это полтора часа на выходных – думал Волконский, уже сидя в автобусе. И всё-таки он был несказанно рад окончанию учебного года. Программа их строилась так, что вначале семестра приходилось работать с утра до ночи, но через десять недель многие пары вычитывались, а на их место ничего нового не ставили. Это освободившееся время Волконский обычно занимал творчеством или шахматами. Часто бывало, что творчество затягивало сильнее, чем случайно включенный ютуб. А учеба, вроде бы как, и не страдала.

Глава IV

Черт возьми! Да какого дьявола?!

Ещё час назад Волконский был бы рад четверке, но теперь-то уж нет! Погорев немного праведным огнем, Волконский решил не менять планов – сегодня была пятница, 4 мая, по пятницам он почти всегда ходил в парк Шевченко, который располагался на улице Шевченко, напротив университета Шевченко, и где на перекрестке парковых аллей стоял памятник Шевченко.

Пока Волконский добрался до красного здания, возле которого он сегодня уже был, на небе успели сгуститься тучи. Мало кто знает, что Киев – на самом деле Лондон.

Поприветствовав свободных от хода шахматистов, Волконский сел за пустующую доску. Воздух стал прохладным, и задул ветер. Деревья качнулись, напуганные птицы слетели с ветвей. Волконский поставил рюкзак между ног, и, пока он глядел на пол, напротив уже появился соперник.

– Не занято?

– Нет, конечно. – Волконский поднял голову, – а, здравствуйте, Михаил Александрович.

Михаил сел по другую сторону доски.

– Выбираем фигуры, или Вы черными, – спросил Волконский.

– Я чёрными.

Волконский перетащил пешку на е4. Михаил ответил е5, и после d4 и d5, на доске образовалась «Французская защита».

Пока Михаил думал, Волконский смотрел через его плечо на красное здание. Помню, как на первом курсе, думал, что Адель здесь учится – вспомнилось Волконскому. На доске тем временем произошел разменный вариант «Французской защиты», и после ошибки Михаила, Волконский перевел своего коня на выгодное поле е5.

На минуту Волконскому показалось, что с неба закапало. В воздухе витал запах каштановых листьев в преддверии дождя. Волконский играл очень просто, но сильно. После рокировок и нескольких ходов он вывел своего ферзя на поле е2.

С момента переезда в Киев для учебы, Волконского постоянно тянуло в этот парк. Ему было сложно сказать зачем: ради шахмат, или чтобы краем глаза увидеть выходящую из института Адель. Во втором Волконский категорически себе не признавался. Тогда он ещё не знал, что здесь она бывает так же нечасто, как и везде, и шансы на случайную встречу посреди многомиллионного города здесь не выше, чем в других местах.

Волконский поставил коня на f7. Конь приносит себя в жертву, ради хода ферзь е6. Волконский знал, что партия уже выиграна.

Адель была для него той школьной любовью, которая не заканчивается вместе со школой. С тех дней и до сегодняшних вечеров эта любовь была для Волконского безответной и безнадежной, навсегда закрытой для обсуждения темой, которая всплывает в мыслях каждый день. Как бы он ни старался, он не мог выполнить собственный запрет не думать об Адель.

Ход g4 отнял у черного короля поле h5, и после того, как Михаил обречённо поставил слона на е4, конь Волконского безжалостно встал на h4.

– Мат, – сказал Волконский, пожимая уже протянутую руку. – Кажется, Вы сегодня не в форме.

– Просто много работы сейчас, – ответил Михаил. – Май – начало сезона, все дела.

– Понимаю.

– Может реванш?

– Боюсь, что нет, – ответил Волконский, – с минуты на минуту пойдет дождь, фигуры придется убирать. Надеюсь, не сильно Вас огорчаю, но, если желаете – завтра я буду здесь около четырех.

– Посмотрим, – сказал Михаил, собирая шахматы со стола.

Когда последняя белая пешка исчезла в коробке, начал накрапывать мелкий дождик, постепенно усиливаясь. Волконский закинул за плечи рюкзак. Над Киевом – дождь, – подумал Волконский. – С моего приезда и до этой минуты над Киевом – дождь. Всегда дождь.

Глава V

Все говорят, что любят дождь. Особенно тогда, когда у них есть зонтик. По окну маршрутки стекала вода. Струйки становились длинней, объединялись, пропадали из виду. Волконский смотрел куда-то. Он не мог не любить эти минуты. Минуты, когда можно не думать ни о чем. Такие бывали по пятницам и субботам. Внутри Волконского дождь переключал, видимо, какой-то рычажок, отвечающий за поэзию. И если кому-то кроме Адель посвящались его стихи – то это был дождь, хоть Волконский никогда этого не писал на страницах своего блокнота.

Шел дождь. Свои расправив косы,

Он гладил землю с крон и до травы,

Качался в белом цвете абрикоса,

И робко шелестел в морях листвы.

Это был его старый стих. Волконский не помнил из какого месяца. Кажется, это был апрель. Однообразие творчества часто мешало вспоминать истинные временные рамки.

Он чувствовал мгновенное дыханье,

Под зонтиком идущих вдаль людей,

В устах читал дрожащее сознанье,

Затертое теченьем быстрых дней.

Так нежно каждый метр обнимая,

Своими струнами смыв бренную печаль,

Неся в ладонях нам кусочек мая,

Шел дождь, из капель сделавши вуаль.

Да, это действительно был апрель. Наверное, конец апреля. Волконский терялся, вспоминая строчки из разных строф, но это не мешало ему помнить историю каждого слова. Когда он чувствовал боль, стихи получались тягучие, с длинными строчками и скупые на рифму. Когда он чувствовал радость, стихи становились ритмичнее. То, что объединяло все без исключения его произведения – это то, что мысли всегда их как-то связывали с Адель. Даже в стихи про войну этот образ привносил что-то свое. Как правило, Адель была «бренной печалью», а Волконский был «струнами дождя». Каждая строфа из каждого произведения была очевидным или завуалированным танцем автора и созданного им образа. Они ссорились и мирились, прятались друг от друга и ненавидели, спасли от смерти и любили, убивали и после плакали, но главное – они никогда не расставались. Волконский создал в мире своих мыслей элемент, идеально подходящий для всего, что его окружало. Этот образ имел мало чего общего с настоящей Адель; но Волконский, не имея возможности обожествлять ее в жизни, вкладывал утопические, подчас противоречивые свойства в одну единицу, и удивительным образом в присутствии его искренней и детской любви все эти свойства уживались вместе, порождая невероятно прекрасное и жестоко невозможное в обычном мире создание. Этот образ Волконский называл: Моя первая и самая прекрасная муза.

Глава VI

Волконский стоял перед закрытым окном. Севастопольская площадь еще светилась огнями машин и фонарей. Через неплотно закрытые ставни влетал ветер, и посвистывал где-то над головой в темноте. Как истинно будущий доктор, между сном и работой Волконский всегда выбирал сон. Он мог стоять в поэтической позе поздно вечером, глядя в окно, но не долго, ибо самое позднее в час ночи Волконский ложился спать.

Какая-то машина проехала по луже, выплеснув воду на тротуар. Волконский подумал секунду, и открыл окно настежь. Запах мокрого асфальта и озона наполнили комнату. Автомобиль с очень яркими фарами промчался прямо под окнами, на мгновение наполнив комнату желто-белым светом. Огонек блеснул в расставленных шахматных фигурах и исчез. Эта позиция стояла уже неделю. Волконский расставил ее перед тем, как поехать домой. Дома он провел майские праздники, чуть было не напился с друзьями, но Данил вовремя попросил принести счет, и пьянка закончилась на втором бокале. Пока Волконский шел домой, он по привычке запрокинул голову так, что шейные позвонки хрустнули. В тот день все небо было чистое, без единого облачка. Волконский знал, что таких звезд, как над Славянском – нет больше нигде. Особенно над Киевом. Иногда Волконскому казалось, что над Киевом вообще нет звезд.

Сейчас ему хотелось догнать Адель, которая еще пол часа назад была с ним в одной компании, взять ее за руку и пойти по пустым улицам Славянска гулять под звездами. Он не стал ее догонять. Все равно она бы не пошла. Она никогда не приходила, когда Волконский ее звал. Поэтому он почти всегда смотрел на звезды один. Они завораживали его, завораживали так сильно, что смотреть на них можно было часами. Особенно, если лежать на траве или на толстой ветке, где-нибудь на даче. Когда глаза привыкали к этому свету, становилось видно даже очень маленькие звезды, и тогда казалось, что все небо усыпано белыми огоньками. И каждый раз Волконский думал о том, чтобы кто-то лежал рядом с ним. Он даже не знал зачем ему нужен кто-то рядом, ведь он все равно ничего не говорил. Он думал так, просто потому что привык; просто потому, что думал так всегда. Когда падала звезда, он всегда просил, что бы в следующий раз Адель лежала с ним рядом. Зачем? Он не знал этого, и последние три года не пытался найти ответ на этот вопрос. Просто он всегда загадывал это желание. Просто… всегда так было.

Глава VII

Суббота началась с солнца. Оно играло в лужах, влезало во все уголки и даже слепило глаза. Всего единожды взглянув на шахматную доску, Волконский нашел ход, который ждал его целую неделю. Ладья С1. И что здесь, скажите, было сложного?

Получив короткий шахматный оргазм, Волконский подтянул за провод телефон. Поскольку утром он смотрел на вещи иначе чем вечером, прочтение стихов и глав, написанных после 23:00 было, по возможности, почти обязательной процедурой – это позволяло избежать предложений от которых, его самого могло тошнить.

Наливая в стакан холодное молоко, Волконский придумывал себя план на день. Мысли были вялые, словно голова была заправлена гудроном. Два первых глотка – холодок проносится от кончика языка к его корню, касается стенок глотки, стекает по пищеводу. Волконскому даже показалось, что он ощутил, как молоко миновало уровень диафрагмы, хотя, конечно же, он не ощущал этого. Теперь думать быстрее и легче. Ну, как всегда, в общем – рутина, рутина, рутина, обед, рутина, в 4 шахматы, в 6 пробежка. Весьма банально.

Глава VIII

Михаил так и не пришел. Пока Волконский глядел перед собой, к нему подошёл дедушка. Это был именно дедушка, а не дед.

– В блиц не желаете?

– От чего бы и не желать.

Дедушка усмехнулся. Часы привязали к столу веревкой. С дедушкой в блиц – это честно, конечно – подумал Волконский. Соперник выставил контроль времени по три минуты каждому без добавления. Это значит, что вся партия будет длиться максимум 6 минут. Все тоже самое, что и в обычных шахматах, только ход обдумывать можно в среднем секунд десять.

Волконский сдержал удивленный подъем бровей и сел поудобнее. Стрелки на циферблатах замерли в нескольких миллиметрах от флажка. Перед Волконским замерло войско из черных фигур. Мышцы напряглись, зрачки сузились, вцепившись в доску. Дедушка невозмутимо протер очки с толстыми стеклами и нацепил их на нос.

– Ну, поехали.

Е4 и на доске «русская партия». Оба соперника нещадно бьют по часам, которым не дает упасть со стола верёвка. Дебют заканчивается, приходится уже думать, время неумолимо тикает. Остаётся по две минуты. Ловкости дедушкиных рук позавидовали бы многие. Еще несколько ходов и партия приобретает совсем незнакомые очертаниями. Куча дурацких ходов уже сделана. Тут, дедушка, словно потеряв нить, по которой бежали его фигуры, задумывается. Первые несколько секунд Волконский был погружен в позицию. Как вдруг внезапно, ему в голову со скоростью ласточки влетела мысль. Как же все-таки звали ту девушку, которая позавчера любезно отправила меня на такси?

– Майя! – громко сказал дедушка и сделал ход пешкой.

Майя? – переспросил Волконский у своей головы, – а что, довольно старомодно. К дедушке подошла бабушка. В руках у нее был пакет с сухофруктами. Волконский потупился глазами в этот пакетик, благодаря чему их время снова сравнялось. Позиция была равной, но Волконский отчаянно съел слоном на h3. Романтик – ругнул он себя, чуть только рука оторвалась от фигуры. Хотя романтик – это не плохо. По крайней мере Волконский так считал. Романтиком быть веселее, хотя часто и проблематичнее.

Оставалось секунд по десять. Глупость ходов достигла своего апогея. Но где-то дедушка начал переигрывать Волконского. Пешку на а4 Волконский недооценил. Теперь ничто не мешало ей превратиться в ферзя. Последовало ещё несколько ударов. Дедушка поставил на доску ферзя. Обычная партия уже была бы проиграна, но тут была надежда, что время кончится раньше. Ещё два удара. Король Волконского жался к углу. Он занес руку над часами, когда флажок упал и часы громко тикнули. Дедушка расслабленно взял из пакета курагу. Волконский протянул ему руку.

– Благодарю.

– Еще одну? – предложил дедушка.

– Давайте.

– Берите поесть, если хотите.

Глава IX

Волконский смотрел вслед уходящим бабушке и дедушке. Он им завидовал немного. Когда он видел гуляющих вместе девушек и парней, у него в голове почти всегда всплывала фраза: «По бульвару гуляли влюбленные пары…». Он так и не превратил эту фразу в стих.

Бабушка с дедушкой шли медленно, держась за руки. Дедушка периодически доставал из пакетика изюм или орехи. Волконский смотрел им вслед, и думал, какие они были. Наверняка такие же резвые и даже беспечные. Он, наверное, при встрече любил подхватывать ее на руки и кружить. Они, конечно, жили в другое время и в другой стране, у них были другие ценности и идеалы, но Волконский не мог поверить, что любить можно как-то иначе. Парень, встречаясь с ней после работы, находил в кармане мелочь, чтобы порадовать девушку желтыми тюльпанами. И судя по тому, что шли они сейчас вместе, никакой это не символ разлуки, а даже наоборот. Или может просто в те времена не модно было верить в приметы. А потом, когда заканчивались юношеский задор и эйфория, и любовь превращалась в рутину, она, забыв про усталость, садилась рядом, обнимала его за плечи и говорила: "Пойдем в кино!". И они шли в кино. А он, в последние дни мая подходил к ней, сгребал в охапку своими огромными ручищами, показывал ей два билета, смеялся, как ребенок, и говорил: "Через неделю едем в Ялту!".

Дети, конечно, отнимают много времени, и внимание друг другу уже не то. Они вместе стояли на первом звонке, и вместе говорили сыну, чтобы он не чудил сильно на выпускном. А потом, неожиданно, снова появилось время для себя. Правда, они уже забыли, как это – для себя. Но хорошему учишься быстро. Она утром вернулась с рынка, набрав в отдельный пакетик любимых его вкусностей, он спросил ее: "Пойдешь со мной в парк?". И они пошли в парк. Дедушка выиграл там несколько партий. Потом они побеседовали с его крайним соперником о погоде, о политике немного, о городе, да и пошли домой, потому, что скоро ужинать.

Волконский тоже засобирался: начал накрапывать дождь, а он не брал с собой зонтик.

Глава Х

В правом боку закололо. Волконский для себя решил не обращать на это внимания. До дома оставалось километра полтора. По дороге мчались машины, гудели, сигналили. Пешеходы куда-то спешили. Волконский привык и любил видеть город таким. Большой город, не спящий ни днем, ни ночью, Клише — это понятно и просто.

Но в чем-то Волконский был прав: он недолюбливал это город, город относился к нему так же прохладно. Конечно, все не так досадно, иначе у Волконского никогда бы не появился стих: "Киев, который меня любит". Он написал его, пересмотрев с младшей сестрой серию "Том и Джерри", которая называлась: "Снеговик, который меня любит". Волконскому понравилось это словосочетание.

Глава XI

Месяц на небе закрыло тучами. Волконский выключил настольную лампу, чтобы звёзды между облаков было лучше видно. Где-то далеко ударила молния, озарила облака на мгновение яркой вспышкой, потухла, но так и не громыхнула. Наверное, очень далеко – подумал Волконский.

«Ничего изменить нельзя» – так называлась его последняя повесть. Хотя Волконский не называл ее последний, он говорил о ней: крайняя. По вечерам в субботу или пятницу, он любил уделить ей пол часа. Вопреки ожиданиям, писать что-либо от души в метро было сложно. Напротив, метро было неким символом бездушности города. Людным, темным и холодным местом. По выходным, когда в метро не надо было что-то учить на пары, для Волконского поезд всегда летел в пустоту. Со временем он перестал этого пугаться. Волконский говорил, что он сам метро, которое летит в никуда.

Этим вечером, как ему показалось, Волконский в очередной раз вдохнул жизнь в «Ничего изменить нельзя». Раз в пару месяцев это приходилось делать, чтобы повесть не умирала совсем. Но этим летом Волконский поставил для себя цель: закончить «Ничего изменить нельзя». А потом он отнесет повесть в редакцию. Надеюсь, меня не посадят за то, что я хорошо говорю о некоторых белых офицерах.

Чай уже остыл. Волконский допил его неправильно – залпом. Чай, обычно, так не пьют. Одна его подруга так сильно любила чай с лавандой, что Волконский подозревал, что она сама немного состоит из лаванды. Для нее – чай был особая процедура, требующая времени, внимания и уважения. Ничего особенного, в общем-то.

Глава XII

Волконский перевернулся на бок. Сквозь сон девушка за его спиной прижалась к его плечу. Нет ничего прекраснее чем ощутить, как кто-то обнимает тебя во сне. Волконский резко открыл глаза.

– Не спишь?

– Не сплю.

Волконский лег на спину. Адель осторожно провела рукой по его широкой груди, пробежала тонкими пальцами по грудной мышце, перескочила на грудино-ключично-сосковидную мышцу и остановилась на ухе. Ее светло-русые волосы и в темноте, казалось, поблескивали. Волконский провел рукой по нежной коже ее спины, как бы невзначай задел пальцами грудь и кисть его остановилась на плече. Запах шампуня приятно ласкал нос.

– Мы шли с тобой по Невскому проспекту. Машин поток летел по мостовой.

Адель выдержала театральную паузу:

– И локоны твои развиты ветром. А с финского залива бил прибой.

У нее два летних месяца ушло на то, чтобы выучить все его стихи. В первые дни, когда они вот так читали стихи, и женский нежный голос читал заключительные строки, серотонин в Волконском не вырабатывался, а производился в промышленных масштабах. Теперь это было по-настоящему для души.

– Возвышенно и хмуро смотрят окна. С голубоватых стенок зимнего дворца.

– Твой профиль вижу я в столетних стеклах. И отражение прекрасного лица.

– Там шпиль из Петропавловского форта. Тот самый, что познать не смог боёв.

– И с набережной мы в тот вечер смотрим. На разведенье питерских мостов.

Волконский сильнее сжал ее плечо. Адель положила голову ему на грудь. Ее лицо приподнималось с каждым его вдохом.

– Пройдя Васильевский, который будто остров. Где капал дождь, на город Петроград.

– Прижавши к сердцу твои плечи, и под зо́нтом. Я к послужному списку добавляю – Ленинград, – закончила Адель.

В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на тумбочке у кровати тикают наручные часы Волконского. За окном было так же хрустально тихо. Казалось, что все Киевские машины разом остановились. Тут Адель приподняла немного губы и поцеловала Волконского в шею. Не то, чтобы она слишком искусно умела целовать, но это же была Адель. Волконский ощутил кожей все оттенки этого поцелуя. Его свободная рука обхватила маленькое тело Адель и подтянула его к себе. Волконский почувствовал, как бьётся ее сердце. Почувствовал и как кровь задвигалась в его организме быстрее. Он поцеловал ее. Так искренне, как только возможно. Ее руки забегали по его спине. Поцелуи стали чаще и неразборчивей. Дыхание стало быстрым.

Сильным движением Волконский перевернул Адель на спину. Ее шея изогнулся, грудь приподнялась от глубокого вдоха. По косым мышцам живота рука Волконского спустилась вниз. Он ещё раз почувствовал, как кровь стучит на подушечках пальцев. Волконский наслаждался, как в его лицо мелкими выдохами бьет теплый воздух. На одном таком выдохе Адель схватила Волконского за шею. Он еще раз удивился силе, спрятанной в этих маленьких руках.

– Андрей!..

Ее приоткрытые губы остановились в сантиметре от его лба. Резкое движение вперед – ее губы сомкнулись. Резкий вдох. Движения становятся сильнее и упорядоченнее. Пальцы напрягаются, ничего не помня, Адель хватает его ногтями за кожу спины. Через плотно сомкнутый рот пытаются вылететь звуки, застряют где-то у языка. Адель всеми силами рук прижимает Волконского к себе, чувствует на животе и груди сокращения его сильных мышц… вздох.

– Андрей!.. – на мгновение вырывается из ее уст.

Машина за окном дала такой громкий сигнал, что Волконский открыл глаза. На лбу проступал пот. Ах, эти сны – такие сны…

Глава XIII

Из дневника Волконского:

"Он меня убивал медленно. Сжирая всё оставшееся живое во мне, как ненасытная тварь. Он и ночью не спал – огромный, безжалостный: город доставал меня, где бы я ни прятался от него. И чем больше свободного времени появлялось, тем сильнее город рвал меня на части. Он оставил мне все, что нужно чтобы не сдохнуть, как последняя собака. Напротив, здесь достигать ничего не стоящих вершин было проще. Вот только делить их было не с кем. И я шел по улице, врубая какие-то песни в наушниках так громко, что кровь стучала в голове, а барабанная перепонка рвалась от вибрации. А май был такой холодный, что мороз перекочевал даже на страницы моих книг. Поручика Багно красные бросили на выставленные вверх пики, и четыре штыка стальными лезвиями пробили насквозь мягкую плоть грудной клетки, ломая ребра, расчленяя сердце и легкие. И он должен был взвыть от жгучей боли, когда осколки костей впиваются в мышцы, а из изрезанной аорты хлещет кровь... а он не почувствовал ничего. Совсем ничего. И все персонажи были словно мертвые, куда-то пропала из них вся жизнь. Даже из Майи... даже из Сергея Юлова. Они все умирали, чуть только я открывал наброски "Ничего изменить нельзя". Кажется, мне надо уехать отсюда. Желательно навсегда. Иначе, даже если мой череп размажет колесами по асфальту, я этого, наверное, и не замечу".

Глава XIV

В подземном переходе пахло цветами. Волконский шел быстро, почти бежал. Нельзя сказать, чтобы он любил переходы. Поднимаясь по лестнице, он всего на мгновение поднял глаза, чтобы ни на кого не натолкнуться.

На последней ступеньке Волконский замер и обернулся. За что-то зацепился его взгляд секунду назад. Стоя в пол оборота, он уже было хотел уйти, когда внизу лестницы тоже остановился человека. Лицо девушки показалось ему знакомым. Кажется, из университета. Не помню, из какого… Девушка сощурилась, разглядывая Волконского, а потом губы ее сложились в улыбку, тепло которой Волконский ощутил так, словно она коснулась его замерзших бровей. Этим утром и правда было довольно холодно.

Маленькими шажками девушка поднялась по ступенькам, как бы невзначай поправила волосы и остановилась прямо перед Волконским. Кажется, я видел ее в КИМО… – мелькнуло в мыслях.

– А я знала, что обязательно Вас встречу! – голос у нее был приятный, а глаза источали тепло. – Андрей… Вас же зовут Андрей?

– Да… – протянул Волконский. В университете много людей которые знают мое имя, а я их нет. Неловко всегда получается.

Девушка звонко рассмеялась.

– Давайте отойдем с прохода.

В голове Волконского крутились мысли, толкая друг друга. Да где же я ее видел?! За пару секунд у него созрели несколько идей. Тем временем девушка остановилась и повернулась на месте, от чего ее волосы закружились словно осенние листья. Озарение ударило в голову Волконского, как если бы он в детстве прищемил подбородок молнией от куртки.

– Вы мне так и не сказали, как Вас зовут! Сказали только, что старомодно и мне не понравится. Хотя…

– Да! – девушка рассмеялась снова, – меня зовут Римма. У моих родителей странный вкус.

– А, по-моему, замечательный, – Волконский не засмеялся, подчеркивая серьезность своих слов. В голове у него нейроны быстро восстановили события, произошедшие три дня назад. – Римма, какие планы на сегодня?

Римма просмотрела на подземный переход, глаза ее округлились, она посмотрела на Волконского, снова рассмеялась и выпалила:

– Никаких!!

– Но Вы же куда-то шли? – Волконский не любил все то, что достаётся слишком просто.

– Шла в новую жизнь! Надеюсь, что сегодня пришла.

– Значит, счастье имею куда-нибудь Вас пригласить прямо сейчас?

– Имеете!.. Если сами не шли куда-то! – Римма все так же улыбалась.

– Я не занят, отнюдь. Есть одна идея. Вы любите чай?

Все любят чай. Волконский поймал себя на мысли, что ему не понравилась эта легкость. Так быть не должно, ему исключительно редко достается что-либо просто так. Прямо, сваливается на голову. Жуть. Не верил он в ту романтику, которую не создавал сам в строках своих стихов и новелл.

Глава XV

На Римме была синяя юбка ниже колен и заправленная в нее белая рубашка. На спинке стула висел ее пиджак. Волконскому было бы сложно назвать его цвет – как если бы оранжевый смешали с охрой. Ей шли и пиджак, и рубашка, хотя отнюдь не всем девушкам они идут. Быть может, на красивых от природы любая вещь смотрится хорошо.

– Я Вашего имени не знал, а Вы мое как-то узнали, – сказал Волконский.

– Когда ты садился в автобус – показывал водителю свой студенческий. У меня хорошее зрение, – Римма сделала два маленьких глотка зеленого чая. – И память. У меня неплохая ассоциативная память. Не могу сказать, что люблю Толстого, но Андрея Болконского я помню. А у тебя всего одна буква отличается.

– Мы уже на ты? – Волконский улыбнулся, не поднимая бровей. Римма повторила этот короткий жест и Волконский добавил, – очень приятно.

Он не лукавил. Если человек вам улыбается, вам тоже захочется ему улыбнуться, даже если он вам не нравится. Волконский знал этот прием и не упустил возможности ему поддаться.

– Ты учишься в национальном медицинском, и, кажется, на 4 курсе, – последние слова Римма проговорила, спрятав лицо за чашкой, так что на Волконского смотрели только ее глаза.

– Ха-ха! Быть может ты ещё скажешь, где я живу? – Волконский сощурился.

– Ну конечно, Севастопольская площадь – Лобановского 4.

Секунду Волконский недоумевал, а потом его сознание перестало контролировать каждое движение мышц лица. Его улыбка нарисовала на щеках ямки, и он посмеялся через нос.

– Да, да, да… я же это сам говорил!.. – Волконский спрятал глаза от собеседницы, – ещё немного, и я подумаю, что ты знаешь обо мне больше, чем я. Однако же про тебя, мне не известно почти ничего.

– Меня зовут Римма, я же уже сказала! – она рассмеялась, не дожидаясь ответа. – А если серьезно – я тоже студентка, правда учусь я не на доктора.

– Гм, ну, я может быть, тоже не на доктора учусь, – Волконский любил так говорить.

– Вероятно, учишься на счастливого человека? – Римма отодвинула чай в сторону.

Ничего себе… – подумал Волконский. Он посмотрел на Римму так, будто она сказала, что Париж находится в Африке.

– Верно… – озадаченно протянул Волконский.

– Я тоже читала этот пост в Фейсбуке. Не помню кто точно, но какой-то великий так ответил на вопрос в школе. Учитель сказала, что он не понимает вопрос, а он ответил, что учитель не понимает жизнь.

Волконский кивнул и прислушался к своей голове. Если там и был прослушивающий жучек, то он был прикреплен. Да и вообще, Волконский привык, что обычно он умничает, а не она. Кто бы это ни был, но бессмысленные несвязанные фактики вставляет он. Хотя, чаще всего он не знает зачем это делает.

Глава XVI

Держа свой пиджак одним пальцем за петельку, Волконский с нескрываемым удовольствием вдыхал ласковый вечерний Киевский воздух. Он сейчас даже не помнил, как все это получилось – как он провел с Риммой весь день и даже этого не заметил.

– Хорошие фильмы, – сказала Римма, – спасибо, что вытащил меня из водоворота важных дел.

– И тебе спасибо.

Солнце садилось, от чего облака перед глазами были алыми. Теплые цвета, словно на огромной палитре, смешивались с холодными, от чего барашки на небе становились фиолетовыми. Играясь со светом и тенью, рождая ещё с десяток новых оттенков, облака плыли под куполом, гонимые легким весенним ветром. Чем сильнее преобладали синие краски, тем чаще Волконский замечал между облаками пока ещё самые яркие, первые звёзды.

– Совсем не холодно, – проговорил он. – А утром было прохладно, странно.

– Ну, любовь согреет, – Римма запрокинула голову назад и налево и посмотрела на Волконского так, будто он был намного выше ее. Посмотрела тем взглядом, что завораживает мужчин и ощущение близости девушки придает сил, а если правильно приспустить веки, то в этот момент он свернёт горы.

– Нет, не греет, – Волконский усмехнулся, – любовь только холодит.

Уголки губ его спутницы поползли в разные стороны.

– Ты лукавишь, Андрей.

– Вовсе нет.

Рука Риммы проскользнула между пальцами левой кисти Волконского, слегка погладила его запястье и осторожно пройдя по коже, остановилась у локтя.

– Ты хочешь, чтобы я тебя поуговаривала?

– Хочу, – вдруг для себя ответил Волконский. Ответил так быстро, что мозг воспринял этот сигнал извне, а не изнутри.

Римма рассмеялась и сжала пальцами его руку.

Прохожие шли по улице медленно, никуда не спеша, как будто плыли в вечернем воздухе. Были те прекрасные часы мая, когда зимний холод уже закончился, а летняя жара ещё не наступила, и в это время можно надевать красивые легкие вещи, не боясь замерзнуть или вспотеть от солнца. В эти минуты время на часах замедляется, стрелки ползут медленно, словно в клее, чтобы потом резко описать два-три круга и потребовать расставания во имя не терпящих ожидания срочных и значимых дел.

Волконскому уже приходилось бывать здесь, в этом вечере. В своих мыслях. В принципе, развитие его фантазии дошло до того уровня, когда отличить реальность и вымысел становилось непросто. Волконский мог ехать домой в метро, придумать у себя в голове историю, обыграть ее, как лучший актер, и обрадоваться тому, что в ней произошло или огорчиться. В этой сцене Волконский мог поссориться со своим собеседником, а потом косо смотреть на него в жизни; мог, наоборот, открыть душу, а потом люди удивлялись с чего вдруг берется необоснованно хорошее отношение к ним. Поглядывая сейчас на Римму, Волконский думал, не представляется ли ему все это. Он слишком хорошо и точно умел продумывать каждую деталь в своих мыслях, чтобы реальность можно было легко отличить от фантазии.

– Я думала, что сегодня вечером будет дождь, – проговорила Римма.

– Дождь преследует одну мою знакомую, – Волконский осекся на секунду. – Там, куда она приезжает, идёт дождь. Сейчас она живет в Киеве и поэтому здесь постоянно дождь.

– Звучит забавно, – довольно серьезно сказала Римма. – Хочешь, приезжай завтра ко мне, в другой город, где нет твоей знакомой? Я знаю, завтра понедельник, но может быть вечером?

Волконский невольно улыбнулся и посмотрел на Римму с иронией.

– Я удивляюсь, Римма, ты зовёшь человека, которого почти не знаешь к себе, чуть ли не домой.

– Почему чуть ли? Зову домой на ужин, или в крайнем случае на чай.

– Ты же меня совсем не знаешь. И совсем не боишься?

– Чего мне тебя бояться? – в глазах Риммы загорелся огонек.

– Я незнакомый.

– Ну и что? За сегодня у тебя уже была возможность натворить гадостей, но ничего такого ты не сделал. Кроме одной дурацкой шутки.

– Может быть я втираюсь в доверие, – Волконский сощурил глаза.

– Втираешься ты неплохо, – Римма прижалась к Волконскому. Ладони у него были теплые. – Однажды я упала с лошади, при чем прямо ей под ноги, и лошадь чуть было не оставила своим копытом в моей голове ещё одно отверстие. С тех пор я мало что боюсь. Бог, наверное, хранит. – Римма рассмеялась.

– Богохульничаешь? – Волконский не оценил шутку, – не вижу никакой связи. Незнакомый может быть опаснее лошади.

– Нет, не богохульничаю, на мою голову часто приходятся малоприятные злоключения, но как видишь, я здесь, с тобой, и чувствую себя неплохо. Кто-то за мной присматривает.

– Надо же… а я атеист, – Волконский спрятал свободную руку в карман. – Так что же, правда приглашаешь завтра вечером на чай?

– Правда приглашаю. Я живу в Буче, в квартире с родителями. Но вчера они уехали на неделю на дачу, и я сама.

– Приглашаешь незнакомого человека вечером домой, когда дома никого нет.

– Волконский, – Римма состроила хитрую улыбку, – если Вы так за меня переживаете и не доверяете себе, то можете не приходить. И я выпью Ваш чай.

– Ну хорошо, завтра к семи постараюсь быть, ты только не забудь скинуть мне адрес. И, наверное, ненадолго, ведь на следующий день вставать в универ.

Римма положила голову Волконскому на плечо, но через несколько секунд убрала.

– Я рада, что Вы такой сговорчивый.

– От таких предложений не отказываются.

Глава XVII

Из письма Волконского к Адель:

«...когда ты уехала, в городе стало тепло. Теперь я еду в другой город, тот, где ты сейчас. Ты не могла бы и оттуда уехать? Изнеженный солнечными лучами, я забыл осеннюю куртку...»

Глава XVIII

Волконский давно не помнил этого ощущения, когда только величайшим напряжением воли удается спокойно высидеть все часы в университете, в ожидании вечера. И ему было абсолютно все равно, что сегодня понедельник, неделя только началась, и заботы готовы разом на него наброситься.

Спрятав заботы в коричневый кожаный портфель, и бросив того на заднее сиденье, Волконский завел машину. Он, вообще, редко ездил, хотя и любил чувствовать, как руль изгибается в его ладонях, а турбина срывает автомобиль с места. Но белая зависть однокурсников и цены на бензин делали метро более привлекательным транспортом для Волконского. Машина, конечно, была не его – обновляя семейный автопарк, родители оставили Волконскому беленький фольксваген, и в список особых любовей Волконского, где уже находились лошади, теплые вечера, Адель и коньяк Шабо, добавилось водительское сиденье автомобиля.

Волконский мог этим вечером уехать вдаль, но Буча была не так далеко даже несмотря на вечерние пробки. Фольксваген катился по проспекту Победы навстречу заходящему солнцу. Скоро Волконскому надоело слушать двигатель, и он включил радио. Радио создаёт отличный фон, особенно, когда никто ничего по нему не говорит – только музыка. Волконский часто предпочитал радио своему плейлисту, потому что так он никогда не знал, какая песня включится следующей.

В своем теперешнем настроение он никак эту песню не ждал. Волконский любил эту песню, находил себя в каждом ее слове, в каждой ноте. Он слушал песни не так, как это делает большинство людей – всегда пытался прочесть подтекст, увидеть лицо автора в момент написания этой строчки, почувствовать то, что автор пережил в этот миг, попытаться распознать каждый оттенок эмоции, которую вкладывает исполнитель, делая невидимые ударения на определенные слоги. Больше всего, Волконский любил Хабенского в роли исполнителя этой песни. Когда из колонок вырвались первые пять слов, кровь застыла в его жилах. Это была его песня. Написанная про него человеком, который никогда его не видел, но описал все так точно, что будто Волконский сам диктовал ему слова.

– По минутам… осыпается… ожидание невозможного. Ранним утром… просыпается… от движения неосторожного…

Глава XIX

Квартира Риммы выглядела именно так, как Волконский себе ее представлял. Окна из кухни открывали не самый роскошный вид, который может подарить этот дом, но назвать бедным пейзаж, который открывается с двадцать седьмого этажа, язык не повернется.

– Красиво, – сказал Волконский.

– Самый красивый вид из спальни. Комната по коридору на право, – ответила Римма. – С одним маленьким условием, про вид, что открывается оттуда, ты напишешь хотя бы четверостишие.

– Если вид того стоит – непременно.

Вид того стоил. В этой комнате на многом должен был остановиться взгляд, но он тут же был прикован к стене напротив двери. Стена вся была сплошным окном, натертым так, что стекла не было видно вовсе. А за стеклом, возвышаясь над синей полоской Днепра, разбросав дома и домики по многочисленным холмам, раскинулся Киев. Волконский никогда не видел Киев с такого ракурса. Никогда не был этот город столь же полно открыт перед его взором, никогда он не казался ему таким огромным, таким бескрайним, таким… красивым. Будто бы сбросив с лица вуаль, Киев смотрел на Волконского окнами своих домов, улыбался поворотами своих улиц, звучал шелестом первых весенних листьев, дышал прохладным вечерним ветром. И вся дурацкая планировка города, где современные здания стояли рядом с дореволюционными сооружениями и «сталинками», сейчас не казалась такой же бездарной и глупой. Никогда. Никогда Волконский не видел Киев таким прекрасным, таким зелёным, таким… живым.

– Засмотрелся? – раздался мягкий голос из-за спины.

Волконский дернулся: он совершенно не переваривал резкие звуки.

– Тихо же ты ходишь.

– Ну а чего мне шуметь? – спросила Римма почти шепотом. Она положила руку Волконскому на плечо. – Ну так что, чаю, или что-то покрепче?

– Чаю, – Волконскому не понравилось, что она так это спросила.

Чай был теплый. Он быстрее предпочитал холодный чай горячему, а этот был как раз тем, что нужно.

Глава ХХ

Машина мчалась в ночь, прорезав тьму длинными лучами от света фар. Что-то совершенно новое, неизведанное играло внутри, и Волконский робко и трепетно прислушивался к каждому звуку этого, никогда не виданного им ощущения. Первый раз Волконский сидел так вечером, не ставя подсознательно барьеров дружбы, и думая лишь о том, кто сидит напротив, ни разу он не открыл двери своего сознания для мысли о том, что это не та. Он не знал, как это, не имел представления что и как надо говорить; если ему приходилось писать про это, Волконский всегда выдумывал какие-то диалоги, но как бы он ни старался, любой его читатель, ничего не смыслящий в литературе, но переживший, то, о чем писал Волконский, говорил ему: «Вы врете, Андрей. Нет искренности в Ваших словах». Это могло сильно ранить его, ведь он не врал, он просто не знал, как это.

В салоне было темно. Как будто бы из далека, светились только цифры спидометра. Волконский остановился перед светофором. Пешеходный переход был пуст, да и странно было бы кого-то ждать здесь в такое время. С нарастающей частотой на лобовое стекло стали падать капли дождя и сползать вниз, оставляя за собой длинный мокрый след. По губам Волконского пробежала коротенькая улыбка. Адель, я же просил тебя уехать. Я даже написал тебе. Там, где ты, всегда идёт дождь. Мне надоел дождь. Во мне и так пять лет подряд идет дождь.

Когда загорелся зелёный свет, дождь уже лил во всю. Машина тронулась с места. Играясь переключателем скоростей, то разгоняя автомобиль, то заставляя его ползти, Волконский рисовал свои мысли на пустующей ночной трассе. Сто, сто двадцать, сто сорок, сто семьдесят километров в час, в машине включается турбина, под правой стопой чувствуется сила и мощь. И тут же тормоза, достаточно сильные, чтобы показать негодование, и в необходимой степени безопасные для дороги и автомобиля. Пятьдесят, тридцать пять, двадцать, десять километров в час. Машина остановилась. Волконский несколько секунд сидел так, будто продолжая ехать, а затем отстегнул ремень. Из открытой двери внутрь ворвался прохладный ветер, мелкие капли и ночная свежесть. Волконский вышел на улицу. Дождь хлестал по лицу своими мягкими прозрачными косами. Волконский оперся на капот. Ну, и зачем? Никто не смотрит. Сейчас сяду в машину, уеду в ночь, и ничего не поменяется. Все будет, как прежде. Хоть до утра здесь простоять. Надо уже перестать разыгрывать эти спектакли для самого себя.

«... неужели? Неужели так сложно было сделать то, о чем я тебя прошу?! Единственный. Единственный раз за жизнь я обращаюсь, и даже теперь ты отказываешь...». Это письмо Волконский отправил так же, как и предыдущее – из правого полушария до левого, эти письма доходили без задержки, где после получения подлежали утилизации. Как, впрочем, и на телефоне Адель, с той лишь разницей, что туда письма не доходили вовсе. К счастью, сие неприглядное обстоятельство никоим образом не мешало Волконскому общаться с Адель, живущей в его голове. Зачастую он даже обсуждал с ней важные вопросы.

Глава XXI

Волконский не спал – он лежал в полной темноте, плотно сомкнув веки. Перед глазами мелькали картинки со сценами, прожитыми за последние несколько дней. Сменяя друг друга, появлялись и эпизоды, прожитые много раньше.

Волконский шёл по полю из подсолнухов, чьи яркие желтые лепестки тянулись до горизонта на сколько хватало глаз. Налитые семенами, их головы клонились под собственной тяжестью. В спину дул ветер, в душноватом воздухе висел запах полевых цветов. Волконский шел между мощными зелеными стеблями, а подсолнухи, смотрели сквозь него на солнце.

Земля под ногами была сухая, временами чувствовались мелкие сорняки. Отражаясь в скорлупе семян, лучи с неба слепили глаза. Волконский шёл быстрее, прятал взгляд от слишком яркого света: смотрел в землю, вверх, куда-угодно, только бы не ловить зрачками яркое солнце. Орбиты уже болели, Волконский начал тереть веки кулаками, а солнце, вставшее, казалось, в зенит, доставало его, куда бы он от него не отвернулся. Он уже не видел ни подсолнухов, ни поля, ни неба, все это слилось в жгучий белый отблеск. Сквозь стену света, Волконский бежал вперёд, не разбирая дороги, подсолнухи хлестали его по рукам, падали, когда он неосторожно на них наступал. Волконский пробежал ещё несколько метров, изрезанными об острые листья ладонями закрыв лицо. Сделав ещё несколько неловких шагов, его нога запуталась среди стеблей растений, и Волконский упал на землю. Он перевернулся на спину, думая встать, но какая-то увесистая сила заставила его не шевелится.

Пряча глаза за пальцами, Волконский пролежал еще несколько секунд. Руки нагревались от солнечного света. От бессилия и отчаяния он чуть было не заплакал, но вовремя стиснул зубы и сказал себе: Нет! Как-то неуверенно сказал. Так сказал, что сам себе не поверил. И тут на запястьях проскользнуло что-то легкое и невесомое. Прозрачная капелька скатилась с кончиков ногтей на ресницы. С каждой секундной капель становилось все больше, и они стали шуршать о подсолнухи слева и справа. Через мгновение Волконский раскинул руки в стороны, и они тут же утонули в зелёном цвете растений.

С неба лил дождь. Серые тучи плыли совсем низко, гонимые ветром, и исчезали из поля зрения где-то за спиной. Воздух становился свежий, жара спала; обтекая лицо, капли дождя до нитки промочили рубашку и брюки, ритмично и с удовольствием шелестели на все четыре стороны. С дождем в руки налило немного воды. Смакуя каждую часть этого момента, Волконский опрокинул левую ладонь себе на лицо. По скулам, щекам, губам и бровям потекли дождевые ручейки. Подождав ещё немного, Волконский и правой рукой умыл испачканное пылью и пеплом лицо. Как же сильно не хотелось вставать с мокрой, холодной земли, но уступая инстинкту наслаждения, Волконский продолжал тонуть в длинных косах дождя.

Глава XXII

За невысокой плетенью жизнь Киева продолжала играть и бурлить всеми своими красками: сигналили машины, люди куда-то спешили. Насыщенный день остывал в невидимой идиллии вечера посреди рабочей недели. За двухместным столиком напротив Волконского сидел широкоплечий, но не очень высокий мужчина. С отцом Волконский виделся не так часто, как ему хотелось бы.

– Как учеба? – спросил отец, кладя в рот кусочек стейка. Волконский усмехнулся.

– Время идет, вопросы не меняются, – иронично заметил он.

– Время идет – ответы не меняются, – с серьезным видом поправил Волконского отец.

Волконский вытянул губы в ниточку, посмотрел в свою тарелку и взял в руки приборы. Стейк был сочный и мягкий.

– Да как, все как прежде: несложно, много, стараемся – одним словом… Как стейк?

– Мамин не хуже, я думаю, – проговорил отец, разжевывая очередной кусок. В его интонации Волконский уловил удовлетворенность ответом и решил, что разговор на тему университета окончен.

– Завтра к маме? – спросил он.

Отец кивнул. Волконский вытащил из портфеля небольшой коробок, завязанный синей лентой.

– Передай ей от меня.

– Ты мог бы и сам ей передать, – сказал отец, беря в руки коробок. Волконский бессмысленно поднял и опустил брови.

– Как получится поехать, что-нибудь другое сам отвезу.

Официантка принесла два невысоких бокала с коньяком. За плетенью становилось темнее, фары машин светились все ярче. Улица постепенно затихала, хотя людей меньше не становилось. Сегодня было как-то теплее, чем раньше. Волконскому захотелось даже расстегнуть рубашку.

– Жаль, что завтра тебя не будет в городе, – сказал Волконский, поднимая бокал. – Нарушаем традицию.

Бокалы стукнулись, издав глухой звук, который через секунду растворился в воздухе.

– За победу.

Коньяк был горьким поначалу, а потом, будто раскрываясь как цветок, становился сладким, и, скользя по языку вниз, грел тело изнутри. Волконский поболтал бокал немного в руке и поставил на стол. 8 мая, сегодня 8 мая – зачем-то подумал Волконский.

– Так что, ты планируешь приехать на выходных? – отец вырвал Волконского из мыслей.

– Не знаю. Билет я не брал на поезд, если что, то машиной. На этих скорее всего нет.

– Ну, решай сам.

– А ты как? – вдруг спросил Волконский. Отец посмотрел на него не столько удивлённо, сколько уставши.

– Я как? Да никак, все, как всегда – работаю. – Он откинулся на спинку стула и забарабанил пальцами по столу, – посчитайте нас, пожалуйста, – попросил он официантку. – Ты же ничего больше не будешь?

– Да нет, ничего. Десерт как-то не хочется уже.

– Скажи, Андрей, как тебе только не скучно одному жить? – спросил отец, перестав барабанить по столу.

– Ты вроде раньше не спрашивал, – удивился Волконский.

– Спрашивал, спрашивал, ты просто не помнишь.

– Гм… – Волконский задумался, – не знаю, я всегда при деле, когда слишком много свободного времени, я играю в шахматы. Потом, ко мне часто заходят друзья. И, ты знаешь, осознание того факта, что через неделю-две вы с мамой ко мне заедете, не даёт чувству одиночества быть.

– Странно, если честно, – отец пожал плечами. – Тебе пока что не шестьдесят лет, чтобы ты спокойно жил один.

– А что, в шестьдесят лет люди живут одни?

– Не то, чтобы… но относится к этому можно иначе. А ты молодой совсем, студент, а уже…

– Может я постарел? – пошутил Волконский.

– Может, – слишком серьезно ответил отец.

– Ну, такая обстановка благоприятна для творчества, и я никому не мешаю спать тем, что сижу по ночам с ноутбуком.

– Да… – Отец напрочь отказывался улыбнуться на иронию Волконского, – и от того, произведения у тебя получаются серые и грустные. Всё-таки мне стоило настоять на том, чтобы ты от нас не уезжал так скоро. Теперь все твои персонажи живут одни.

– Ты утрируешь, – Волконский улыбнулся, делая ещё один глоток «Шабо».

– Отнюдь.

– Зато все они знают, что где-то их всегда ждут.

– Отговорка засчитана, – сказал отец и опрокинул остатки своего коньяка в рот.

Официантка принесла деревянный ящичек, на дне которого лежал счёт. Волконский, словно ковбой, выхватил счет, пробежал по нему глазами так быстро, что не успевал читать, и вместе с бумажкой положил в ящичек кредитную карту.

– Секунду, – сказала официантка и удалилась.

– Ну зачем так? Вместе же ели, – с поддельной строгостью упрекнул Волконского отец.

– Там немного совсем, и потом, это же я тебя позвал.

– Андрей, ты расточитель и ставишь меня в неловкое положение, – отец наконец-то подарил сыну короткую улыбку, но она согрела Волконского как ничто иное.

– Я трачу деньги на еду и на квартиру, раз в полгода заправляю машину и покупаю вам подарки.

– Только нам? – в глазах отца блеснул еле заметный огонек.

– Ну, ещё 12 мая, вот скоро будет.

Улыбка с лица пропала, отец вздохнул так, слово ему позвонили вечером в пятницу и попросили выйти на работу в субботу, а он, в силу своей ментальности просто не может отказать.

– Это всё той женщине?

– Пап, ты мог бы придумать другое слово и убрать из голоса такое осуждение.

Отец коротко махнул рукой.

– Андрей, ты вот умный парень, а иногда… такой дурак.

– Ну, спасибо, пап.

– Да нет, ты не обижайся, просто…

– Я знаю, – перебил его Волконский, – мне достаточно часто озвучивали это «просто».

Официантка пришла снова. Волконский быстро набрал четыре цифры и забрал карту. Отец оставил чаевые, и они вышли из ресторана. Секунду стояли перед выходом, словно боясь раствориться в толпе.

– Подвезти тебя? – спросил отец.

– Если ты не обидишься, то я пешком, – сказал Волконский, – вечерний город так завораживает.

– Как хочешь, – отец протянул сыну руку, – ну, спасибо, что вытащил, рад тебя был увидеть.

Волконский обнял отца.

– Взаимно, пап.

Сделав три шага до своей машины, отце обернулся:

– Женщине твоей привет от меня передавай.

– Она же тебя не знает.

– Вот поэтому и передавай.

Волконский беззвучно кивнул. Дверь машины захлопнулась, и автомобиль выкатился на проезжую часть. Любовь до белых фольксвагенов была семейной. Волконский смотрел, как силуэт машины ищет свободное место в потоке. Телефон в кармане завибрировал. Что-то забыл? Нет, пришло сообщение от товарища. Он просил его подвезти до вокзала вечером в четверг. Послезавтра вечером смогу, – подумал Волконский, – ладно, потом отвечу. Отец наконец нашел свободное место в пробке, вдалеке красный свет сменился зелёным, и белый фольксваген, мигая поворотником, уехал в ночь.

Глава XXIII

Может, я правда постарел? Волконский стоял и смотрел в окно. Он Севастопольскую площадь уже давно изучил до мельчайших деталей. Она казалась ему очень красивой, особенно в ночные часы, когда площадь освещалась фонарями и проезжающими машинами. Бессонница, кажется, чаще проявляется у пожилых людей. А мне уже третью ночь подряд не хочется спать. Если в такие минуты в голову не приходили идеи для стихов, Волконский считал такие ночи бесполезными – ни сна, ни творчества. А это глядение в окно… непонятное и странное для него явление.

Тут Волконскому пришла в голову идея. Он направился к журнальному столику, где стояла шахматная доска. Не включая свет, на ощупь, Волконский расставил фигуры. Он, в принципе, мог играть в шахматы и без фигур, и без доски; но присутствие в комнате движущихся фигур скрашивали ощущение одиночества. Иначе говоря, так было проще даже не играть, а жить.

Сам с собой Волконский разыграл свою любимую «итальянскую» партию, или «итальянку». Правда, на десятом ходу, когда все развивающие ходы уже закончились, пришлось думать. Причем думать и за черных, и за белых. Думать в двойне, ибо переиграть свои собственные идеи было непросто. К счастью, наконец стало клонить ко сну. Переставив белого коня в центр, Волконский добрался до кровати и упал головой в подушку. Сон накатился довольно быстро, Волконскому даже не захотелось открыть окно на проветривание.

Глава XXIV

Из письма Риммы Волконскому:

«…не знаю. Не знаю, и не хочу знать, что есть ты, чем ты живёшь, как смотришь на мир, кого любишь и кого ненавидишь. Во мне нет жажды до этих мелочей, но я хочу, чтобы ты был сейчас здесь, прямо сейчас, рядом со мной. Можешь молчать, можешь говорить, можешь плакать и можешь смеяться, но прошу тебя, дай мне еще раз испытать это проникновенное чувство, как когда ты обернулся и посмотрел в мои глаза там, в многолюдном переходе, и в это мгновение, не осталось больше ни души во всем мире, кроме тех серых глаз, что смотрели на меня из другого, непонятного, неизведанного, неприкасаемого и нетронутого никем мира. Дай мне еще раз заглянуть за ширму этой бесконечной вселенной, упокоенной за подрагивающими радужками твоих бегающих от неловкого прикосновения глаз.

Я не знаю, какой ты есть. Я не знаю, из чего сделаны твои мечты, но я лишь в одном уверена точно: ты нужен мне. Я не знаю почему, не знаю, как могло так выйти, что еще секунду назад незнакомый человек теперь может невольно закрыть собой пустоту, вырывающуюся из каждого угла этих дней – нескончаемых и мертвых. И пускай ты не поймёшь меня, пускай ты такой же обыкновенный, коих миллионы ходят мимо меня каждый день, но сейчас прошу тебя об одном – будь возле меня, будь рядом со мной… будь в моей душе…»

Глава XXV

Телефон заиграл раньше положенного. Волконский посмотрел на мир одним приоткрытым глазом, надеясь, что ему показалось. Увы. Телефон продолжал звонить, и при этом – весьма настойчиво. В голове предательски проскочила мысль, и огонек ее тут же погас – Адель! Давайте без глупостей. Наверняка, звонили из университета. Кому-то что-то должен, где-то что-то забыл, и все это непременно важно и срочно раз звонят так рано – не позднее восьми, как говорит внутренний будильник. А сегодня, 9 мая, ещё и выходной. Волконский тихонько взвыл, предчувствуя серьезный разговор.

– Я слушаю вас.

Звонил незнакомый номер, и голос представлялся Волконскому таким же незнакомым.

– Ты всем так серьезно отвечаешь? – спросил голос, чье звучание более напоминало шелест листьев в весеннем лесу. До боли знакомый голос… Чей же, чей же..?

– Почти всем, а что… вернее Вы, кто?

– Андрей, если ты сейчас же не узнаешь, я брошу телефон и никогда больше тебе не позвоню, – ласково возмутился голос.

Извилины в голове напряглись, по нейронам побежали электрические импульсы. От дендритов к аксонам, по ним до ядра, и так, будто бы листая записную книжку.

– Риммочка! – выпалил Волконский, даже не зная, почему он так ее назвал. Он засмеялся, и радовался, как ребенок, – Римма, Римма, как же я тебя не узнал?

– Да просто ты спал ещё вот и все, – рассмеялся голос по ту сторону телефона. – Пора вставать! Ты видел сколько время?

Волконский обернулся и сел на полу, облокотившись спиной на стену. Взгляд его быстро поймал настенные часы, ожидая увидеть стрелки где-нибудь вверху циферблата.

– Теперь увидел, и к слову, сейчас всего только половина восьмого.

– У меня за это утро уже была целая жизнь! – важно сообщила Римма. – Мой день начинается в 6, между прочим, замечательная привычка.

– Быть может, – промычал Волконский, протирая пальцами переносицу.

– Я знаю, что кроме как по делам тебе в такое время не звонят…

– Почему ты так решила?

– Абсолютно уверена, знаешь. Ладно, какие планы у тебя на сегодня?

Какие планы были у Волконского? Да ровно те же, что и при их первой встрече – ближайшее время не переставать дышать.

– Для тебя – никаких! – гордо объявил Волконский.

– Для меня, значит, никаких планов? – у Риммы отлично получалось выказывать маленькую обиду нежным голосом.

– Ну…! Ты же отлично меня поняла, если ты хочешь что-то предложить, я всегда за! – поправился Волконский.

– Ну ладно, Бог с тобой, – рассмеялась Римма, – я хочу, чтобы ты побыл моделью.

– Моделью? – искренне удивился Волконский.

– Моделью, и не смей отказываться! Хоть я и любитель, но иногда фотографии получаются более чем стоящие. Сегодня получатся замечательные.

– Ну, хорошо, как скажешь. Можешь сообщить больше деталей?

– М-м… нет. Я приеду к тебе в половине одиннадцатого, и мы поедем вместе. Надеюсь, ради такого случая ты прокатишь ещё раз свою машину.

– Конечно, прокачу. Ты больше ничего не хочешь рассказать?

– Какой ты любопытный! – Римма улыбнулась. – Я хочу, чтобы это был сюрприз.

– Ладно, не смею тебе мешать, – с наслаждением выдохнул Волконский.

– Жди меня!

Римма положила трубку. Волконский запрокинул голову и закрыл глаза. Что это вообще такое? Когда такое было? Не желая думать об этом, он сам рассмеялся. Смеясь, уронил телефон на пол, а затем продолжил строками Симонова: …и я вернусь. Только очень жди! Жди, когда наводят грусть жёлтые дожди…

Глава XXVI

На Волконском была синяя клетчатая рубашка и белые штаны. Он не так долго думал, что ему следует одеть, чтобы побыть моделью. Моделью… Ему не очень нравилось это слово.

На улице солнце светило ярко, чем очень удивляло существо Киева. Волконский поначалу даже прикрыл глаза рукой. Скоро он разглядел Римму, которая шла к нему, держа одну руку на сумке с фотоаппаратом. Она улыбалась, и солнце светило из-за ее спины. Когда Римма подошла ближе, в Волконском что-то переключилось, улыбка расплылась по лицу сама собой, он сделал шаг ей навстречу, и, не дожидаясь, пока она успеет что-либо сказать, подхватил ее руками, трижды обернулся вокруг своей оси, так что ветром раздувало ее волосы, и наконец замер на месте, глядя в ее глаза, остановившиеся в тридцати сантиметрах от него. Не убирая налетевшие на лицо волосы, Римма обхватила двумя руками Волконского за шею, быстро и нежно прикоснулась к его губам, они оба закрыли глаза, и от того даже не заметили, как с головы Риммы скатилась шляпа, и, прокатившись по земле, остановилась, опираясь на кроссовки Волконского. Она смотрела на него, будто бы пытаясь спрятать взгляд, и в тоже время, не желая глазами отпускать его.

– Ты сделал мне маленький сюрприз, я не остаюсь в долгу, – сказала Римма.

– А как же твой большой сюрприз, если можно так сказать?

– Большой, ну, выходит, потом ты мне будешь должен такой же большой сюрприз, – улыбнулась Римма.

Волконский поставил ее на землю. Римма наклонила голову к плечу, пряча глаза от яркого света.

– Ну что, поехали?

– Поехали, конечно, только скажи куда.

– На ипподром, конечно.

У Волконского мгновенно созрел миллион вопросов, но задавать их немедленно он не стал. Не помню, когда последний раз я с таким удовольствием мог позволить всему идти своим чередом.

Глава XXVII

Белого жеребца Волконского звали Муса́си, ну, или Мусаси́. Это имя Волконский выбрал ему сам, когда Мусаси был еще маленьким гнедым жеребенком. Сейчас коню было шесть лет. Когда Волконский уехал учиться в Киев, Мусаси поехал вместе с ним. В университет он, правда, не ходил, но Волконский навещал его всегда, когда мог. Летом после первого курса, Волконский заездили своего жеребца, а после третьего, когда не было практики, ездил с Мусаси на соревнования. Сейчас конь снова ждал лето. На это лето было запланировано столько поездок, что, если бы Мусаси про них знал, непременно подавился бы сеном, воображая сколько ему придется прыгать.

Волконский поздоровался и бегло сообщил свои планы начальнице ипподрома, после чего они с Риммой направились в конюшню. В конюшне пахло соломой и лошадьми. Волконский удивился бы, если бы застал своего любимца за другим занятием – помимо прочих, их объединяла одна любовь: любовь стоять и смотреть в окно. Сложно сказать, о чем думает Мусаси, выглядывая из денника на улицу, но как только услышал позади знакомые шаги, он обернулся, и высунул нос через толстые прутья на двери. Волконский погладил его по морде, и конь выдохнул, издав звук, похожий на хрип.

– Мне казалось, что лошадь приветствует хозяина иначе, – сказала Римма.

– Мусаси приветствует не хозяина, он приветствует друга, но приветствие почти всегда такое.

Через пол часа, все трое направились в небольшой сад у ипподрома. Еще через пол часа фотографирования, Римма озадаченно сказала:

– Да, Андрей… у тебя постоянно одинаковое выражение лица. Вот прямо на всех фотографиях, – Римма просматривала готовую пленку. – На всех!

– Все наши фотографии с Мусаси – с соревнований, во время прыжков, так рядом нас никто не фотографировал, и я не знаю, какое у меня должно быть лицо.

– Можешь спросить у своего коня, он отлично позирует, кстати, – заметила Римма.

Волконский сел на упавшее дерево, подтянув коня чомбуром. Мусаси потерся носом о рубашку хозяина и своими большими мягкими губами стал водить по ладони Волконского выпрашивая чего-нибудь поесть. Волконский обнял коня за шею, медленно почесывая белую гриву за ухом. Выбирая позицию поудобнее, Римма обошла их со всех сторон, периодически останавливаясь, чтобы пощелкать фотоаппаратом. Она то вставала, вытягиваясь в свой полный невысокий рост, то приседала, кладя камеру на землю, то пряталась за деревом так, чтобы оно попадало в кадр. В какой-то момент Римма сказала:

– Так и сидите…

Волконский, в принципе, и так не двигался. Еще час они ходили по маленькому пустынному парку, останавливаясь то тут, то там. Волконский поймал себя на мысли, что он будто абстрагировался от мира, от его шума, даже от Риммы. Напротив, рядом с собой он чувствовал дыхание большого мощного животного, которое следует за ним от легкого движения руки. Кладя руку на крутые скаты шеи, Волконский не мог не вспоминать, каким маленьким и робким когда-то было это создание, боящееся отойти слишком далеко от матери, и еще не имеющее возможности есть с земли, потому что ноги слишком длиннее шеи. Волконский помнил и мальчишеский задор Мусаси, когда тому исполнился год. Он любил выпустить коня в леваду, все еще под бдительным присмотром матери, а потом бегать с ним наперегонки между стволами деревьев, смеясь, падая и снова вставая. В отличии от большинства других лошадей, Мусаси не был против седла на его спине, он довольно быстро смирился с тем, что его друг теперь мог ездить на нем, свесив вниз ноги. Это раздражало маленького жеребца до тех пор, пока в один прекрасный день, когда он, проверяя Волконского на прочность, рванул вперед, ударил воздух задними ногами, а всадник, вместо того, чтобы наказать его за ненужный толчок, уперся пятками в бока, и Мусаси полетел вперед, словно ветер, в какое-то мгновение осознав, что они могут быть, как единое целое, одновременно дышать, и даже два их сердца могут биться синхронно. Это было что-то совершенно новое для него, новое и прекрасное, и никогда больше не пропадало это чувство. Всегда на соревнованиях, прогулках и тренировках, чуть только Волконский садился в седло, они превращались в единый организм, способный думать и действовать одновременно, чувствовать каждую эмоцию друг друга, распознавать наислабейший сигнал или команду. Мусаси не раз спасал Волконского на сложных маршрутах, вытягивая из пропасти волевым напряжением всех имеющихся ресурсов, и даже там, где любая другая лошадь остановилась бы, и всадник не смел бы ее наказать; а Волконский, любя Мусаси, как сына, даже в трудные недели непременно находил несколько свободных часов, чтобы приехать к деннику коня, часто даже не садясь верхом, а просто услышать, почувствовать его дыхание, погладить между встревоженных ушей и сказать: Не беспокойся, я здесь… дружище. Такой он был – белый жеребец Волконского, безраздельная любовь, гордость и зеркало души, показывающее все даже самые сокровенные черты хозяина. Он всегда был таким. Он всегда был. Был рядом, несмотря ни на что. Пусть не под рукой, как пес, но где-то там, в получасе пути, Волконского всегда ждала пара навостренных белых ушей и бездонных огромных карих глаза, в которых без сомнения отражался весь мир. Как же сильно хотелось Волконскому познакомить Адель с Мусаси. Соединить две свои любви. Соединить две части одного себя.

Глава XXVIII

Перед глазами появилась шахматная доска. Фигуры из вчерашней партии стояли, не двигаясь. Волконский думал всего несколько секунд. Черный конь побил в центр, произошёл размен, и тут, как-то неловко, белые ряды сдвоили свои пешки, Волконскому хватило минуты, чтобы наказать белых за ошибку. Оставшийся черный конь запрыгнул на убийственно удобное поле в центре доски. Равная партия перевернулась с ног на голову. Волконский чувствовал себя уверено, когда перед ним появлялись черные фигуры, и мучительно считал варианты, чтобы не попасть в собственную ловушку, когда ход был за белыми.

– Осторожно! – Римма выдернула Волконского из партии, когда он думал, как ему не выпустить черного ферзя, который выйдя со своей стоянки уничтожил бы позицию белых.

– В чем дело? – спросил Волконский.

– Ты мог наехать на собаку, – пожаловалась Римма. Волконский улыбнулся и посмотрел на нее почти снисходительно.

– Прости.

Римма все-таки ждала, что он чуть больше ей скажет. Ей уже хотелось сообщить об этом Волконскому, когда машина остановилась на светофоре, и его глаза снова застыли в одной точке, а зрачки расширились. Мгновенно, почти невидимо, лицом Волконского пробегали морщины, на лбу появлялись борозды и тут же исчезали. Брови хмурились, и немедленно, не простояв в таком положении и секунды, разглаживались. Мышцы играли в свою непонятную, несвязанную, бессистемную игру, при этом как нельзя более точно отражая каждый нервный импульс, который отчаянно бегая между нейронами, ищет ответ на один вопрос: Что мне делать с чёрным ферзем?!

Римма положила руку на ладонь Волконского, и тут же почувствовала, как Волконский переключил передачу. В этом движении было что-то потерянное. Не было. Не было хода, чтобы удержать черного ферзя.

– Поехали в парк Шевченко, – вдруг предложила Римма.

Вот как она сейчас это сделала? – подумал Волконский.

Глава XXIX

Никогда, ни один спутник Волконского, за исключением родителей, не выдерживали в парке Шевченко более одной партии в «классику» и четырех партий в «блиц», и потому Волконскому справедливо казалось, что Римма скоро пожалеет о своем решении.

Но прошел час, затем второй. Оппонент Волконского имел плачевную ситуацию на доске и уже находился в цейтноте, поэтому у Волконского появилось время, чтобы понаблюдать за Риммой. Удивительным образом Римма не доставала телефон и не начинала листать приложения, как все его друзья, которые в этом парке откровенно зевали. При этом она и не следила за игрой на доске. Волконский не представлял, что возможно просто так сидеть, периодически прогуливаясь между шахматными столиками, более одного часа, при этом не наблюдая ни за одной доской.

Волконский так увлекся этими размышлениями, что не заметил протянутую ему руку. Соперник коротко кивнул, расставил свои фигуры на исходные поля и встал. Волконский откинулся на спинку стула и сел в пол оборота. Вдоль столиков в его сторону шли мужчина и женщина. Увидев Волконского, мужчина остановился, наклонился к своей спутнице и сказал:

– Аля, ещё одну партию.

– Еще одна партия, и мы приедем в Славянск поздней ночью. Ты не мог бы воздержаться?

– Алла, пожалуйста, – сказал Михаил, уже подходя к Волконскому. – Приветствую.

– Добрый день.

Михаил сел напротив.

– По пол часа, иначе Алла Сергеевна меня съест, – сказал он.

– И правильно сделает, – подчеркнула Алла.

Михаил походил пешкой и нажал на часы. После нескольких ходов Волконский спросил:

– Вы едете в Славянск?

– Да, едем. Отец давно уже приглашал, сегодня уговорил Аллу Сергеевну поехать. Утром встретились с торговым партнёром…

– А потом пришли сюда, потому что Мише, он маленький ребенок, захотелось поиграть в шахматы.

– Аллочка, Анатолию Карпову, если я не ошибаюсь, сейчас шестьдесят четыре, и он довольно активно играет в шахматы. А самому пожилому гроссмейстеру Юрию Авербаху 96. Он стал гроссмейстером в 1955.

Волконский пытался придержать уголки губ, которые от души разъезжались в стороны, когда он переводил взгляд с Михаила на его супругу.

– Спасибо за интересную информацию, Миша. Ты бы так запоминал даты наших встреч, – Алла демонстративно закатила глаза, – твой гроссмейстер с 55-го года отличное подтверждение тому, что вы, мужчины, не взрослеете вовсе.

Говорит, прямо, как Адель – подумал Волконский.

– Так уж и не взрослеют?

И Волконский, и Михаил обернулись на этот голос, неожиданно прозвучавший рядом. Римма стояла все это время у стола и слушала разговор, но сама ничего не говорила.

– Мне казалось, что у них меняется восприятие мира.

– Да, они начинают понимать, что написание отчета важнее игры в шахматы.

– А Вы работаете в отельном бизнесе, если не секрет?

– Вы, я вижу, из романа Конан Дойла? – спросила Алла.

– Я больше люблю Агату Кристи.

Волконский и Михаил, до этого сдерживающиеся, теперь от души прыснули, глядя на женщин.

– Вот что сейчас было смешного? – недовольно спросила Алла.

– Боюсь, что Ваша серьезность, – сказала Римма и тоже рассмеялась.

Алла, глядя на весь этот беспорядок, секунду стояла, а потом тоже улыбнулась. Шахматы поднимают настроение.

Глава XXX

– Надеюсь, ты доиграл свою партию, – сказала Римма.

Волконский посмотрел на нее удивленно, но слишком настойчиво выглядело ее лицо.

– Мы же вроде уехали оттуда.

– Нет, Андрей, я про ту партию, что ты играешь в своей голове.

– Ее? Нет, Римма, ее я не доиграл. Очень сложно выиграть, когда играешь сам с собой.

– Очень сложно, но все-таки можно?

Машина остановилась во дворе многоэтажного дома. Римма жила там, на одном из последних этажей.

– Можно. Можно выиграть партию у самого себя. И я нашел. Нашел спасительный ход белыми. После долгой защиты, в конце тоннеля блеснул свет. Черные пропустили маневр белых, и теперь белый ферзь врывается на предпоследнюю горизонталь. Черные несут потери, и у белых появляется шанс!.. – Волконский замолчал, – правда, мне кажется, ты не понимаешь сейчас технических моментов. Прости, что загружаю. Ты понимаешь гораздо больше… Даже то, что я сам не всегда понимаю. Но знаешь, Римма, быть может, одна партия, которую я играю уже много лет закончится сегодня. И я буду очень рад ее проиграть, – Волконский смотрел на Римму, он поражался тому, как она понимает быстрее его самого его же мысли.

Римма наклонилась к нему, взяла рукой за шею, притянула к себе, и остановилась в сантиметре от его губ.

– Тогда хочу, чтобы ты завтра приехал ко мне. И остался на ночь, – Римма нежно и страстно поцеловала его, – если хочешь – сыграем с тобой в шахматы. Сегодня ты с Михаилом сделал серьезную ошибку, когда походил h3, счастье твое, если бы его не отвлекали, он мог бы легко выиграть.

Римма поцеловала его еще раз и прошептала совсем тихо:

– Спокойной ночи. Как приедешь – напиши.

Глава XXXI

В двери постучали. Волконский открыл глаза и несколько секунд глядел в потолок. Показалось. В двери постучали снова. Первый раз он решил лечь пораньше.

Волконский встал, накинул на плечи халат. Проходя мимо тумбы, он положил в карман складной нож. От греха подальше, кто там приходит в половине двенадцатого.

– Кто? – коротко спросил Волконский у двери.

Дверь молчала.

– Кто? – повторил он.

Волконский повернул ручку. Тут же что-то рассудительное в его голове сказало: «нет!», но было поздно. Волконский открыл дверь. Никого не было. Он осмотрелся, думая, что причинило стук в дверь, но в коридоре ничего не наблюдалось. Волконский уже собирался закрыть дверь и вернуться в кровать, когда все же решил заглянуть за дверь. Длинный коридор, по левой стене которого были несколько дверей, освещался двумя лампам, и, говоря откровенно, был довольно жуткий. В конце коридора Волконский разглядел женский силуэт. Всего одного шага хватило, чтобы он узнал эту походку.

– Адель!

Девушка обернулась. Растрепанные волосы и потерянный бегающий взгляд совсем не походили на ту Адель, которую Волконский знал и привык видеть в компаниях друзей. Адель развернулась и медленно пошла к Волконскому. Дважды ее качнуло, и Волконскому показалась, что она пьяна, хотя он знал, что Адель пьет очень редко и по чуть-чуть. Когда она остановилась перед ним и посмотрела ему в глаза, Волконский понял, что ни одна капля алкоголя не касалась ее губ.

– Прости… прости, что так некстати… – Волконский видел, каким усилием даётся ей эта фраза, чтобы голос не сорвался, – мне просто не к кому идти… можно…

Волконский взял ее за плечи и втянул в квартиру. Он посадил Адель в гостиной на стул, снял с нее легкую джинсовую куртку и повесил ее в прихожей. Когда Волконский вернулся, Адель сидела ровно в том же положении, ни на миллиметр не сдвинувшись. Волконский присел рядом с ней, взял руками ее маленькую ладонь, посмотрел в лицо и спросил:

– Кофе или что-то покрепче?

Адель просмотрела на него, ее бегающие зрачки в один миг застыли, впившись в переносицу Волконского.

– Кофе.

Волконский отыскал на кухне кофе, поставил кипятиться воду, затем скептически взглянул на чайник, достал приземистый стакан и налил в него немного «Шабо».

– Держи.

Адель, ничего не спрашивая, выпила немного коньяка, посмотрела озадаченно на стакан и допила то, что в нем осталось. Волконский забрал у нее стакан и протянул маленькую плитку шоколада.

– Держи.

Волконский сходил вымыл стакан и вернулся уже с кофе. Адель сидела в кресле, все так же не шевелясь, и Волконскому показалось, что она дрожит. Из своего шкафа он достал тонкий шерстяной плед и набросил ей на плечи. Пока Адель пила кофе, Волконский присел сзади и обнял ее за плечи. Она и правда немного дрожала. Что же с тобой случилось, что ты пришла ко мне? Я же знаю, что ты придешь сюда только если будет уже совсем плохо. Сквозь плед и футболку Адель, подушечками пальцев, Волконский почувствовал, как стучит ее сердце. Чуть быстрее, чем нужно, но не критично.

Когда кофе осталось совсем немного, Волконский запустил руку между спинкой стула и Адель, второй рукой сжал ее колени, и поднял так легко, будто она не была тяжелее воздуха. Держа Адель на руках, Волконский сел с ней в единственное кресло в своем доме, напротив высокого окна, откуда открывался вид на Севастопольскую площадь. Через несколько минут Адель перестала дрожать, и положила голову на грудь Волконскому. В комнате было совсем темно, и от этого обострялись другие органы чувств. Волконскому казалось, что он слышит, как ударяется в венах пульс его гостьи, как смыкаются ее веки, как шуршат локоны пледа, как Волосы Адель переворачиваются на его груди от каждого вздоха.

Глава XXXII

Волконский стоял перед окном, глядя в ночь. Он оперся лбом на стекло, от которого сразу повеяло холодом.

– Зачем ты пришла? – вдруг спросил он.

Волконский слышал, как открылись ее глаза, как расширенные зрачки всматриваются в его силуэт на фоне горящей огнями Севастопольской площади.

– Нет, зачем ты пришла в мою жизнь? – спросил Волконский, не дожидаясь от нее никакого ответа. – Не раньше. Я знаю, зачем ты пришла в мою жизнь раньше. Боль, которую ты мне причинила, совершила становление моего характера, создала мой поэтический стиль, во многом соткала самого меня таким, какой я сейчас… Но сейчас? Зачем ты пришла сейчас?

Волконский посмотрел себе под ноги. Он говорил сам с собой. Просто впервые при этом диалоге присутствовал второй слушатель, который, к счастью, молчал. Волконский был благодарен Адель за то, что она ничего ему не говорит.

– Я знал, что ты придешь. Еще пять лет назад знал. Знал, что ты придешь в тот день, когда я искренне захочу проиграть эту партию. Уже тогда я знал: неважно, произойдет это через неделю, или через десять лет – ты в любом случае придешь после этого события. Всё именно так и случилось.

В комнате установилось молчание. Полная тишина забралась в каждый угол комнаты. Волконский подошел к Адель, поднял ее с кресла, снял с нее штаны и футболку и положил на свою кровать. Сверху он накрыл Адель одеялом, на секунду задержав руки на ее хрупких плечах. В темноте он поймал ее взгляд, но и здесь не дал ей сказать ни слова:

– Я на диване. Спи, Севастополь, уже поздно.

Волконский вытащил из ящика подушку и взял с кресла плед. Он на секунду остановился перед шахматной доской.

– Боюсь, что белый ферзь может не вылезти из этой западни. Слишком далеко он ушел от своих фигур, – Адель не поднимала голову и вообще не двигалась, но Волконский добавил, – ничего, ничего… так, шахматы... Спокойной ночи.

Волконский направился в ванную. Просто у него не было дивана. Была только раскладушка, доставать которую он не хотел. Зато была просторная ванная, в которой иногда размещались гости. Порой даже по двое.

Глава XXXIII

Шея немного затекла, но через открытую дверь, солнечные лучи ласкали лицо Волконского. Он потянулся за телефоном и выключил будильник. Не вставая из ванны, Волконский потянулся и зевнул. Чего это я тут делаю? Ах, да, у нас сегодня в гостях Адель.

Эта мысль принесла Волконскому бодрости, и он двинулся навстречу ночному приключению, которое утром обязано было выглядеть иначе. Волконский не стал заходить в гостиную, а сразу пошел на кухню, где набрал два стакана апельсинового сока.

– Доброе утро, – объявил он.

Никто не ответил. Кровать была идеально заправлена, вещи убраны, а в гостиной не было ни души. Секунду стоял Волконский, все еще держа в руках апельсиновый сок, потупив взгляд о пустую комнату. Сны… такие сны – подумал Волконский. Да, уже не впервые утро безжалостно вырывает его из замечательных сновидений, из мест, где прекрасно все, где происходит чудо, где люди делают друг для друга чудо. Нет, никого не было. И подумать только, от чего бы это интеллигентной девушке приходить к нему ночью без приглашения. Но как же реалистичен был этот сон, как честны и неподдельны были в нем лица, слова, касания, линии… Так реалистичен, что Волконский перебрался в ванную, не расстилая свою кровать. Наверное, он перед сном зачем-то стал придумывать себе несуществующую сцену, и так увлекся, что не понял, что в его дверь никто не стучал.

Волконский поставил на стол один стакан, второй выпил залпом и тоже поставил на стол. Стакан стукнулся о чашку из-под кофе. Волконский был секунду озадачен, а затем вытащил листик бумаги, исписанный красивым почерком, из-под чашки.

Глава XXXIV

Из письма Адель Волконскому:

«Я всегда знала, что ты удивительный человек, Андрей, и я не говорю сейчас про твой ум, или про твои стихи. Ты заставил меня поверить в то, что я была не права. Так легко, так звонко рассыпалась стена из лжи, выстроенная за эти годы. Я люблю тебя, и уверена в этом потому, что пять лет ушло на то, чтобы это понять. И я понимаю тебя. Понимаю, что мне никогда не понять то, что ты испытал, то, что пережил. Понимаю и то, что ты никогда не простишь меня до конца, даже если станешь убеждать меня и себя в обратном. Я понимаю, что ты скажешь, и что подумаешь, но я хочу на одно мгновение поверить в немыслимое чудо, то самое, которое люди делают друг для друга. Я никогда в это не верила, но хочу хотя бы на миг почувствовать что-то общее между нами.

Я ухожу потому, что нет сил сказать все это, глядя в твои голубые, словно океан, глаза. Я верю, что, если ты захочешь ответить – ты найдешь способ. Ты найдешь меня, как находил пол десятилетия до этого. Всё с той лишь разницей, что теперь я буду ждать. Буду ждать тебя.

Твоя

Адель»

Глава XXXV

Вокзал шумел, люди ходили по нему туда и сюда. Вокзал не спал никогда. Вокзал – в принципе, как аэропорт, только здесь гораздо больше грязных углов, где сидят люди в испачканной одежде. Оно и понятно – вокзал гораздо реже приходилось показывать иностранным гостям. Но у вокзала были и свои прелести: хотя бы и то, что вокзал слышал больше искренних слов, чем ЗАГС, ещё вокзал не врал, показывая истинное лицо любого города.

Волконский мысленно уже ехал к Римме, но всё-таки решил проводить товарища до поезда.

– Универ прогуливаешь… – сказал Волконский.

– Та ну що, те, шо там буде, я потім перездам, нічого складного, – ответил одногрупник.

Много кто в их группе говорил по-украински. Волконский тоже мог говорить по-украински, но родной его был русский. И чтобы там ни кричали в телевизоре, их группа отлично понимала друг друга, и никогда никаких вопросов на этот счёт не возникало.

Поезд натужено пыхнул, когда Волконский и товарищ подошли к нему.

– Ну, дякую, що підкинув…

– О чем речь… ладно, давай запрыгивай, а то уедет без тебя.

Волконский пожал другу руку, и услышал в ладони какой-то шелест. Но одногрупник уже закинул чемодан в вагон и сам забрался на первую ступень. Когда Волконский разглядел в руке двести гривневую купюру, то развел руками.

– Э…?!

– То за проїзд, дякую!

Товарищ скрылся в вагоне. Пока Волконский доставал кошелек и прятал туда деньги, поезд медленно тронулся. Он поднял глаза и увидел, как товарищ смотрит на него из окна. Рука последнего быстро поднялась к виску и застыла. Волконский улыбнулся. Это забавное приветствие, выдуманное ещё года три назад. Волконский тоже отдал честь, прикрыв голову рукой.

Набирая скорость, поезд уезжал в даль. Колёса стучали о рельсы все быстрее, последний вагон пронесся мимо Волконского, обдав его струёй теплого ветра. Волконский ещё не знал, что этот поезд уезжает не просто в ночь. Этот поезд уезжает в жизнь. Последний поезд, уезжающий в жизнь, под удары о рельсы, скрылся в многочисленных тусклых огнях железной дороги.

Волконский пошёл к своей машине. Маленький белый фольксваген ждал его на обочине. Автомобиль завелся и бесшумно покатился по дороге. На перекрестке Волконский остановился. В его голове произошел размен фигурами. Ферзи ушли с доски. Казалось, что положение белых не настолько ужасное. Куда же мне ехать…? – вдруг подумал Волконский.

Глава XXXVI

Римма открыла двери.

– Поздно ты.

– Ну, сразу, как только смог, – Волконский пожал плечами.

– Проходи.

Волконский сразу пошел в ту комнату, где открывался вид на Киев. Откуда Киев казался красивым и огромным, лежащим на берегах Днепра. Римма зашла вслед за ним, остановилась сзади, провела рукой по его плечу, локтю и остановилась на запястье.

– Кофе или что-то покрепче?

Волконский уже давно не удивлялся, и решил не отходить от известного курса.

– Кофе.

Римма вернулась через минуту и протянула Волконскому бокал.

– За тебя.

– Уж лучше за нас.

Волконский сел на пол, подогнув колени и облокотился на кровать. Римма села рядом и обняла его за плечи.

– Ну хорошо, как скажешь…

Коньяк был мягкий и сладкий. Волконский запрокинул голову. Стало очень тепло и уютно. Отсюда Киев мог показаться совсем бесшумным. Где-то там, внизу, лежал ипподром, возле которого, глядя в окно, стоял Мусаси. Где-то там, ближе к реке, была квартира его отца, который уехал сегодня, и должен был вернуться туда с мамой через пару дней. Где-то там раскинулась маленькая Севастопольская площадь, где стояла пустая чашка из-под кофе, забытая утром, а рядом с ней лежало письмо Адель.

– Киев так завораживает, если смотреть на него отсюда, – тихо проговорила Римма.

– Из окна моей квартиры вид поскромнее, но я тоже его люблю. Иногда можно писать стихи. Но, как показала практика, от вида это зависит редко.

– Я думала, что это зависит от того, что внутри.

– Римма… – Волконский обнял ее свободной правой рукой. В голове носилась буря мыслей, он хотел всем этим поделиться с ней, но не знал, ни как сказать, ни что она ему ответит. Но он знал, что должен сказать ей, потому что считал это низким и подлым не говорить того, что она заслуживала услышать вполне, – Римма…

Она наклонилась к нему. Волконский испугался, что она ждёт того, что он скажет. Но Римма упредила весь поток того, что он мог сказать всего одной фразой:

– Да. У тебя всегда есть время. Есть столько, сколько я могу тебе дать.

Глава XXXVII

Тяжело было дышать. Каждый вдох давался огромным усилием, словно на груди лежала бетонная плита. Волконский перевернулся на бок и открыл глаза. На широкой кровати он лежал один. Риммы не было, хотя ее место все еще было теплым. Дверь в комнату открылась, Волконский ждал, как оттуда появится Римма, но это была не она. В комнату зашел невысокий, но уверенный мужчина, остановился напротив Волконского, откуда-то зажегся яркий свет, и Волконский увидел перед собой Волконского. Он даже протер глаза. Нет, перед ним действительно стоял он сам. Тогда кто же я?

– Ты трус! – ответил Волконский напротив.

– Что?!

– Ты трус!! – повторил он, – боишься признать себе! Пять лет боялся признать, что Адель больше нет в твоей жизни. Пять лет!

– Я признал это! Я знал, что люблю не ее, а образ, который создал сам!

– И что? Сделал выводы? Сделал шаг вперед? Ты любил ее как образ, и теперь встретил девушку, которая тебя полюбила, как образ. Которая тебя возвела тебя в ранг икон, которая, зная тебя пять дней, готова тебе доверить себя! А ты еще позволяешь себе сомневаться!

– А я? Я люблю ее? Я не хочу сделать с ней тоже самое, что Адель сделала со мной. Я не хочу отнять у нее то, что она могла бы иметь…

– И снова! Твоя нерешительность, твоя трусость! Ты боишься рискнуть, боишься бросить всё ради надежды, ради веры! Хотя ты всегда об этом пишешь. И пять лет, тебе комфортнее было оставаться в кандалах собственного разума, свято веря в счастливый исход с девушкой, которая безмерно желала тебя забыть!

– Да, так было! Но сейчас, сейчас, когда я пришел к цели спустя пять лет, неужели надо все бросить?! Да, звучит это романтично, но это глупо, и я понятия не имею, как закончится все это! Это…

– А иногда… такой дурак!

Волконский вздрогнул. Отражение напротив превратилось в его отца, блеснуло, словно на плохом экране.

– Такой дурак!

– Я дурак лишь в том, что был предан своей любви и себе последние пять лет?!!

– Ты просто трус, – сказал снова появившийся Волконский. – Ты так боишься перемен, что готов терпеть боль сколько понадобится, идя на компромиссы с собственной совестью. С собственным Я. А все из-за девушки, которая пришла к тебе за пять лет единожды, которая гроша ломаного не стоит!

Волконский вскочил с кровати, подскочил к своему отражению, и с размаху ударил его по щеке. Волконский упал.

– Не смей так говорить про Адель!

– Дурак! – ругнулся Волконский, вытирая с подбородка кровь кулаком. – Я это и есть ты. Это не я так про нее сказал. Это ты.

Отражение встало, снова замигало, задергалось, перед Волконским появился Михаил. Он стоял спокойно, и смотрел на Волконского.

­– Ладья бьет а1.

– Что? – испуганно и растерянно пробормотал Волконский.

– Мат. Черные. Ставят. Мат. – безапелляционно сказал Михаил. – Вы проиграли, Андрей. Хотите вторую партию реванш?

Михаил снова заморгал, снова появился Волконский.

– В жизни не бывает ни вторых партий, ни реванша. А ты проиграл, – Волконский вдруг понизил голос, в нем почувствовалась пустота, – Ладья бьет а1. Один из нас выиграл партию. Не знаю, кто… – Волконский закрыл глаза руками, – ты же хотел проиграть эту партию, правда?

– Не знаю… – честно прошептал Волконский. – Я не знаю, чего я хочу… Я в этой партии сделал за белых все, что мог…

По спине Волконского проползла рука. Остановилась возле левого уха. Под правым ухом Волконский почувствовал мягкую подушку. Волконский напротив моргнул несколько раз и исчез, в комнате стало темно, только из-за застекленной стены пробивались далекие огоньки большого города. Сквозь сон Римма обняла Волконского, прижимаясь к нему всем телом.

Глава XXXVIII

Было ранее утро. Над Киевом висели низкие синие облака, но где-то далеко над горизонтом было видно восходящее над землей солнце. Отсюда было видно, как город окутала тонкая пелена дождя.

Волконский стоял перед окном. Наступало 11 мая. Он проснулся ночью, и больше не засыпал. В мысли залез один вопрос. В его рюкзаке лежал подарок, которой он завтра должен был вручить Адель на ее день рождения. Волконский думал о том, имеет ли смысл ждать завтра, или истинный адресат лежит сейчас сзади него и спит. Казалось бы, еще пять дней назад ни одного сомнения в его голове не возникло бы. Даже при всей своей фантазии, он не мог представить, что такое количество красок жизнь может принести в его жизнь всего за неделю. Это не укладывалось в голове. Пытаясь прогнать в памяти ленту событий от прошлой пятницы до сегодняшней, Волконский вечно путался, спотыкался о невидимые ступени, возвращался к началу, и все равно терялся в днях, в часах, в минутах.

– По бульварам гуляли влюбленные пары… – проговорил Волконский так тихо, чтобы не разбудить случайно Римму, – Сердца их стучали под теплым дождем…

Тут яркая стрела с ослепительной вспышкой пронзила мрачные облака над Киевом, и, словно гигантская капля дождя, врезалась в город, а через секунду Волконский увидел, как над Киевом надувается огромный шар от атомного взрыва, похожий на мыльный пузырь. Ветер влетал через открытую форточку в квартиру на Севастопольской площади; высунув морду, через решетку смотрели на просыпающееся утро большие карие глаза Мусаси; плотно сомкнув заплаканные веки, спала Адель; далеко в Славянске дремали Михаил и Алла. Мыльный пузырь надувался невероятно быстро, и все равно в голове Волконского пролетела вся жизнь. Когда от мыльного пузыря до оконного стекла оставался один сантиметр, Волконский успел подумать:

– Какая же банальная развязка… Ладья а1. Мат… До встречи, моя дорогая…