Начетчик

Глава 1

Первое, о чем его попросили, это перестать волноваться. Видимо, заметили, как он утирает лоб платком.

В коридоре было прохладно. Вдоль крашеных зеленых стен стояли неудобные низкие лавки с обивкой из кожзама. Этаж был подземный. То ли минус второй, то ли минус третий. У Меркалова как-то выпало из памяти, на каком молчаливый молодой человек в гражданском костюме выпустил его из кабинки и показал рукой, куда идти. Слишком уж было не по себе. Жуткое, жуткое место. Вроде бы ни в чем не виноват, а так и чудится: «Именем революционного трибунала…»

Странно, что именно революционного.

На ватных ногах Меркалов прошел метров пять, пока не уткнулся в конторку, где пожилой мужчина в свитере под горло, видимо, отставной военный, хриплым голосом спросил у него направление.

Позади мужчины на гвоздике висела пустая кобура. В голову, конечно, полезли мысли о месте нахождения оружия. Как нарочно, направление пропало из кармана пиджака. В другом кармане его тоже не оказалось, и Меркалов, побледнев, в панике полез за пазуху.

– Простите, я сейчас, сейчас…

Мужчина за конторкой ждал, поджимая губы. Взгляд его с каждой секундой копошения делался острее. Почему-то верилось, что в пустотах конторки невидимая рука сжимает снятый с предохранителя пистолет. Наверное, есть какая-то отсечка времени, за которой последует выстрел.

Нет, как тут не потеть?

За пазухой в кармане Меркалов нащупал паспорт. Он достал его и в целлулоидном отвороте обложки с огромным облегчением нашел-таки искомое. Захватанный лист вспорхнул к чужому лицу.

– Вот, сказали явиться.

Мужчина выхватил направление двумя пальцами, утянул вниз.

– Вы, похоже к Качуре, – сказал он.

– Я не знаю, – сказал Меркалов.

– Тут же написано, – недовольно произнес мужчина. – Комната тридцать четыре. Это точно Качура.

– Да, наверное, – улыбнулся Меркалов.

Он хотел быть вежливым.

На ребро конторки опустился внушительный журнал. Мужчина повернул его к Меркалову.

– Где указано направление – фамилия, инициалы, и распишитесь.

Он подал шариковую ручку. Неудобно пристроившись, под пристальным взглядом Меркалов вывел свою фамилию и расписался. Расписался, правда, не так, как обычно, из полной фамилии получился коротыш, и несколько мгновений Меркалов, обмерев, ждал, что его заподозрят в том, что он нарочно исказил подпись. Но мужчина, вернув журнал, качнул головой в сторону близкого изгиба стены:

– Идите.

– Туда? – прохрипел внезапно осипший Меркалов.

– Вам же сказано: комната тридцать четыре. Направо, потом налево до конца коридора и снова налево.

Сидящий за конторкой привстал и нарисовал ладонью в воздухе, как идти.

– Спасибо, – сказал Меркалов.

Он прошел мимо двух дверей, одна из которых была обозначена табличкой с надписью «Хозяйственная часть» и свернул, как ему и было сказано.

Направо.

Поворот встретил его узкой щелью, коротким железным лестничным мостиком куда-то в подземную толщу, подсвеченную тусклым фонарем. В самом простенке, под сводчатой, обложенной кирпичами аркой, согнувшись, курил лысый мужчина лет тридцати. Был он в серых брюках и светлой рубашке. Сигаретный дым старательно выпускал из себя в дыру вентиляционного канала. Заметив Меркалова, мужчина прищурился.

– Куда? – спросил он.

– К Качуре, – ответил Меркалов, протянув мужчине направление, которое все еще держал в руке.

– Туда, – показал мужчина на зеленую стрелу коридора, не посмотрев в бумагу. – И налево.

– Спасибо, – сказал Меркалов.

Он отошел от мостика, наверное, шага на три, когда мужчина его окликнул.

– Эй!

– Да? – повернулся Меркалов.

– Чтец? – спросил мужчина.

– Нет.

– Странно.

Отпущенный взмахом руки с сигаретой, Меркалов двинулся дальше. Ему подумалось: а может я чтец? Он не особо понимал, для чего его вообще вызвали в здание, которое в обиходе, среди своих, иначе как «зиккуратом» не называли. Расположенное на южной окраине города, в промышленной застройке, среди контор, управлений и конструкторских бюро, ступенчатой пирамидой оно прорастало вверх на семь этажей, где каждый следующий этаж был по площади существенно меньше предыдущего. О подземных ярусах в народе распространялись мало, перешептываясь разве что о «расстрельных подвалах», но тут, видите ли, и они имелись в наличии. Ярусы, в смысле. Подвалов Меркалов еще не видел.

Занимало здание какое-то странное учреждение под патронатом Службы Государственной Безопасности. Раньше здесь обитала сама Служба, до нее – Чрезвычайное Бюро, а еще раньше, в дореволюционные времена, в нем находился банк «Авангардъ».

И вообще, конечно, Меркалову было страшно, несмотря на обилие гражданских костюмов. Те времена или не те, те люди или иные, а подступят к тебе в кабинете, посмотрят холодными, «рыбьими» глазами, приподнимут подбородок и спросят: «Были ли вы знакомы с… ну, хотя бы с Веннбаумом Людвигом Себастьяновичем?».

И все. Меркалов был знаком.

Стена по правую руку пестрела пожелтевшими от времени листками. Кто-то, не ясно по каким соображениям, расклеил страницы из непонятной инструкции. Резон наверняка был, только Меркалов, прочитав ближний листок размером в половину тетрадного, растерялся. Текст был следующий:

«При звоне в ушах – закрыть глаза. Найти дверь».

Он даже с шага сбился. Не поверил, вернулся, перечитал. Подумал оторопело: как это, сначала глаза, потом дверь? Должно же наоборот! Но нет, все верно. Может быть, ошибка? И что это, простите, за звон? Меркалов нахмурился. Следующий листок он изучил уже внимательно. До мелкого шрифта, указывающего номерную типографию и количество отпечатанных экземпляров.

«В т-локации без сопровождения вход строго запрещен!».

Типография четырнадцатая. Количество экземпляров – сто. И все бы ничего, локация – слово для подземных помещений вполне допустимое. Но буква «т» впереди смущала до расчесывания виска.

После третьего листка Меркалов почел за лучшее их вовсе не замечать. Прилеплены, и пусть. Так было проще. Спокойнее. Безопаснее.

«Неустойчивые объекты наблюдать в течение двадцати четырех часов. Важно! Не перемещать до деградации или распада!».

Однотонно окрашенную стену слева разнообразили прямоугольники дверей. Двери были простые, серые и бежевые, с номерками, как в гостинице. Ни узоров, ни табличек. Но перед дверью номер четыре имелся вполне домашний коврик. Там же стоял единственный в этой части коридора стул. Ни лавок, ни иной мебели для посетителей больше не имелось. Ни звука из дверей не слышалось.

Свет ртутных ламп довел Меркалова до конца длинного коридора, который ожидаемо уперся в перпендикуляр. При этом правый рукав был словно продолжением прежнего коридора с теми же зелеными стенами и редкими гостиничными номерами. Левый же выглядел инако. Мало того, что он был плохо освещен, так еще и окрашен в грязно-желтый цвет, делила который убегающая во тьму двойная красная полоса.

К ужасу Меркалова он забыл, куда надо повернуть в последний раз. Вылетело из головы. Направо, налево и… Направо? Налево? По логике, конечно, следовало пойти направо, поскольку там имелась некая преемственность пространства, знакомый зеленый цвет. Но смутное ощущение, отзвук напутствия в ушах говорили ему, что двигаться надо как раз в противоположную сторону. Он оглянулся назад. Уточнить было не у кого. Хоть беги обратно к конторке. Но нет, был же еще человек на мостике!

Быстрым шагом Меркалов поспешил к незнакомцу, размышляя по пути, что его осторожность легко объяснима. Это все-таки подвалы СГБ. Бог знает, куда его может занести. И бог знает, какой секретности процессы он может наблюдать, оказавшись не в том месте. Тут, извините, «при звоне в ушах – закрыть глаза, найти дверь».

Каково?

Мостик был пуст. От лысого курильщика остались лишь приспособленная под пепельницу банка из-под паштета с четырьмя или пятью торчащими окурками и легкая, сизоватая дымка, тающая в воздухе. Меркалов шагнул на железную ступеньку, но вглубь пролома, пропила за аркой не пошел, предпочтя вытянуть шею и с замиранием ожидать, не появится ли кто оттуда под светом фонаря.

Возможно, он прождал бы так, в неподвижности, минуту и больше, если своевременно не вспомнил бы, что курильщик тоже сказал ему, куда сворачивать. Ох, балда! Ох, дубина! Налево, конечно, налево!

Почти бегом возвращаясь к перпендикуляру, Меркалов отметил про себя, что, похоже, никому здесь не интересен. Должны же, наверное, следить. Все-таки организация, материальные ценности, незнакомый человек. Он, простите, то туда, то сюда, как шпион какой, и никто не выглянул, не встал поперек, не сдвинул грозно брови: предъявите–ка, пожалуйста, документ!

Странно.

Или нет?

В сущности, конечно, время СГБ прошло. Новые веяния и все такое. Флер всесильности и всезнания Службы пропал. Вот и это здание за ней уже не числится. А с другой стороны, юридически – не числится, по табличке – не числится, а фактически, например, используется той же Службой в полный рост.

Меркалов свернул налево.

Желтые стены уходили в подсвеченную тьму. Каменный пол то и дело перемежался рифлеными железными поддонами и решетками, сквозь которые можно было видеть, как, взблескивая, внизу вяло струится по желобкам вода. Двойная красная уткнулась в металлическую дверь со штурвалом запора и побежала дальше. Номера на двери не было, как, впрочем, других указателей.

Меркалов засомневался было в том, что выбрал правильное направление, но следующая дверь, возникшая перед ним через десяток метров, номер уже имела. Две цифры на табличке складывались в число: тридцать. То есть, до тридцать четвертой двери, где обитал Качура, было недалеко. Три двери буквально.

Меркалов испытал облегчение и утер лоб рукавом пиджака, царапнув кожу пуговицей на манжете.

Потом он услышал звон.

Возможно, тот самый, при котором советовали закрыть глаза. Звон для Меркалова был похож на трепет хрустальных подвесок на люстре в большой комнате, когда мама, забывшись, громко хлопала входной дверью. В блочном девятиэтажном доме от этого не только люстра, по ощущениям – стены тряслись.

Дли-и-инь. Динь-динь.

Меркалов замер. На всякий случай он закрыл глаза. На всякий случай сосчитал до трех и открыл. Почему-то подумалось про трещину в мироздании. Но нет, не было никакой трещины, не проявилась. И дверь за номером тридцать четыре Меркалов нашел совершенно не по прилепленной к стене инструкции.

Не вслепую.

Дверь была обита ярко-зеленым дерматином и из-за своего цвета выглядела сюрреалистически. Над ней светила бледная лампочка. На табличке под номером значилось: «Студия предварительного чтения». Еще ниже, в рамке, было отпечатано: «Зав. Качура М.Е.». Ручки у двери не имелось, но рядом Меркалов обнаружил кнопку с уходящим в стену шнуром. Помедлив, он все же вдавил кнопку пальцем. Сигнал, если он и прозвучал, остался для Меркалова не слышен.

Открывать гостю не спешили.

Потоптавшись, Меркалов достал паспорт и направление. Предварительное чтение, подумалось ему. Каким я-то боком? Или это маскировка, дымовая завеса? Так если бы у него было что-то за душой…

От раздавшегося неожиданно громкого лязга Меркалов едва не выронил документы. Мельком его обожгло: совсем рядом решетка, упало бы направление, нырнуло в щель, и все, стой дурак дураком.

– Здравствуйте.

Косая фигура яркого света вывалилась Меркалову под ноги. Он сощурился на темный человеческий контур, возникший в дверном проеме.

– Добрый… Доброе утро.

– По какому вопросу?

Меркалов протянул направление.

– Ага, – сказал обитатель кабинета. – Очень хорошо. Проходите.

Он подвинулся в сторону, и Меркалов, переступив порог, оказался в квадратном тамбуре с двухсотваттной лампой под потолком.

– Раздевайтесь здесь, – сказали ему, показав на вешалку с белыми халатами и одиноким серым плащом.

– До пояса? – спросил Меркалов.

Длинный засов с лязгом зашел в паз.

– Зачем до пояса? – удивился мужчина. – Просто верхнюю одежду. Но металлические предметы очень прошу сложить вот сюда.

Он вытянул из стеллажа в углу деревянный ящичек.

– То есть, часы, ключи… – сказал Меркалов, поворачиваясь, чтобы снять пальто.

– Скрепки, монеты, иголки, запонки, если есть. Аппаратура тонкая, а металл может, извините, давать помехи.

– А обручальное кольцо? – спросил Меркалов, разоблачившись.

– Да, лучше тоже.

– Его, извините, тяжело снять.

Мужчина улыбнулся. Черты лица его были мелкие и живые, глаза – темные, под носом – усики. Зубы тоже были мелкие, желтоватые.

– Тогда вам придется держать руку за спиной.

– А что я, собственно…

– Проходите.

Мужчина открыл Меркалову дверь в основное помещение.

Здесь свет был не так ярок. Стены и потолок были выложены словно пенопластовой, губчатой серой плиткой. Стоял кожаный диван. В углу ютилась тумба. Резиновое покрытие, волнистое, с геометрическим рисунком, слегка пружинило под ногами. Самой широкой частью коридор обладал на входе, у тамбура, через три шага выступ стены сужал его вполовину, а еще через шесть он превращался в узкий проход, где едва можно было разойтись вдвоем.

Две двери из коридора, в широком и среднем его отрезках, вели налево, последней, третьей, дверью оканчивался проход.

– Садитесь пока, – сказал мужчина, вчитываясь в направление.

Меркалов сел. Ладони были потные. Он отер их о колени. Совершенно не понятно. Ничего не понятно.

– Меркалов, Александр Юрьевич? – спросил мужчина, оторвав взгляд от бумаги.

– Он самый.

Меркалов попытался встать, но жест хозяина кабинета, прекратил его шевеления, усадив обратно.

– Участвуете в самодеятельности?

Меркалов растерялся. Вопрос был неожидан. Какой, извините, самодеятельности? К чему это?

– Так участвуете? – повторил мужчина.

Меркалов, вспомнив, кивнул.

– Смотр был. Выступал от лаборатории.

– Прекрасно. Когда?

Меркалов напряг память.

– Два месяца назад. На день космонавтики. Мы опосредованно связаны, ну, наш биоинститут… Я, правда, не понимаю…

Качуру, если, конечно, это был он, излияния Меркалова совершенно не интересовали.

– Что читали? – быстро спросил он.

– Стих, – ответил Меркалов.

– Какой?

Вспомнить оказалось неожиданно трудно. Пот выступил. Книжица паспорта, которую Меркалов почему-то прихватил с собой, а не оставил в том же ящичке, налипла в ладони. В горле сделалось противно и сухо. Меркалов вдруг испугался, что напрочь забыл, с чем выступал на смотре. Ведь с чем-то космическим, соответствующим дате. Но с чем? Спасите! Помогите! Умственный спазм! В животе, казалось, прихватывая кишечник, сложилась бумажная ширма.

– Наверное, «Чердачное окно отворено»? – подсказал мужчина.

– Точно! – обрадовался Меркалов. – «Освоение космоса», Бродский.

– Н-да, – задумчиво кивнул хозяин кабинета, – Иосиф Александрович.

– Нельзя было? – севшим голосом спросил Меркалов.

Мужчина смерил его взглядом.

– Почему? Можно, – сказал он. – Просто стихотворение, скажем, для праздника нетипичное. Но так даже лучше.

Меркалов сглотнул.

– Для чего?

– Сможете прочитать?

Лицо мужчины, словно осветившись, задвигалось и сложилось в скульптурный образ живого интереса. Глаза. Губы. Кончик языка.

– Здесь? – спросил Меркалов.

– Сейчас!

Мужчина даже вытянулся, приготовившись слушать. Меркалов заметил сединки в его волосах и нитку на лацкане импортного кожаного пиджака.

– Вам весь стих?

– Да!

Мужчина заставил Меркалова встать и подвинул в центр помещения.

– Вот здесь. Давайте!

Меркалову было непривычно. Он покашлял, прогоняя неожиданно возникшую в горле першинку.

– Я, в общем, не готовился.

– Ну же! – поторопил его мужчина.

– Чердачное окно отворено… – начал Меркалов.

Лицо мужчины выразительно сморщилось.

– Нет! Снова!

Меркалов облизнул губы.

– Чердачное окно…

– Нет!

Мужчина затряс головой, потом протянул к нему тонкие, артистические руки.

– Вы как читали на смотре? Так читайте и мне! Отдавайтесь тексту. С выражением. Как будто вы действующее лицо стихотворения. Вы – это поэтический герой Бродского. Снова, пожалуйста.

Меркалов набрал воздуха в грудь.

– А руку?

– Что?

– Руку – за спину?

– Сейчас не надо. Читайте.

Меркалов напряг шею.

– Чердачное окно отворено. Я выглянул в чердачное окно…

Мужчина закивал, прикрыл глаза. Слабая улыбка искушенного слушателя заиграла на его губах. Меркалов же читал дальше, и во время чтения – зыбкими наплывами – ему казалось, что он действительно, как того и требовали строчки, лежит где-то на чердаке посреди деревенской пасторали.

– …донес, что в космос взвился человек. А я лежал, не поднимая век…

– Достаточно. Очень близко.

«К чему?» – хотел спросить Меркалов, но поостерегся. Несколько мгновений тело было звонким, звенящим. Сбрасывая напряжение, он покрутил кистями рук. Мужчина походил перед ним, поскрипывая резиной под подошвами, потом вдруг подал ладонь.

– Качура, – представился он, – Максим Евгеньевич.

– Александр.

– Прекрасно, Саша! – обрадовался Качура. – Мы с вами поработаем…

– А направление?

– Как раз по направлению. У нас, знаете, ездит человек, пишет дикторов, артистов, певцов… научных работников, кстати, которые лекции читают. И ваш смотр он тоже записал. Получилось, собственно, совершенно случайно, но эта оказия привела вас к нам. Да. Не знаешь, где найдешь.

Качура улыбнулся и приложил ладонь к груди Меркалова. Лицо его сделалось хитрым.

– Вы тенор-баритон, Саша? – мягко, словно о нетрадиционной сексуальной ориентации спросил он.

– Кто? – побледнел, отступив, Меркалов.

– Тенор-баритон?

– Я не знаю.

– То есть, голос вам профессионально не ставили? – все с той же улыбкой продолжил допытываться Качура.

– Кто? Я ж не этот…

– Вот и замечательно! – Качура повернул Меркалова к двери в выступе стены. – Мы сейчас послушаем вас в студии. А то у тех, кто обучался декламации или вокалу, с голосом уже не то.

– Но я…

Качура наклонил голову.

– Что?

– Я, собственно, не понимаю… Я читать должен? Просто читать? Я думал, что меня вызвали для того, чтобы что-то пояснить. Или засвидетельствовать, дать показания по лабораторным опытам…

– Нет-нет-нет, – не согласился Качура. – Вас вызвали по делу государственной важности. А объяснить все я вам, Саша, смогу, когда послушаю вас в студии, а вы подпишете бумагу о неразглашении государственной тайны.

Он подтолкнул Меркалова к двери.

– Государственной важности?

Качура кивнул.

– Разумеется.

Он отжал дверную ручку, открывая Меркалову вход во тьму, взблескивающую крапинами металла.

– Но я могу… – повернулся тот.

– Да, вы сможете отказаться, – подтвердил Качура. – Но вам вряд ли захочется. Дело, знаете…

Пол у них под ногами вдруг дрогнул, раздался тонкий, быстро прекратившийся свист, похожий на свист вскипевшего чайника. Меркалова поразило, как изменилось в этот момент лицо Качуры. Оно застыло гипсовой маской, рот приоткрылся, глаза закатились, потом дрожь прошла по нему, как малярный валик, приставленный изнутри – вспучился лоб, потом глаза, потом скулы и щеки, рот и подбородок. Мгновение минуло – и лицо вновь стало прежним, подвижно-живым и выразительно повело глазами.

– Слышали? – спросил Качура.

Меркалов кивнул.

– Что это?

– Пока неудача, – непонятно сказал Качура и хлопнул ладонью по выключателю на стене. – Проходите.

Глазам Меркалова предстала небольшая комнатка без мебели, вся в светлых звукопоглощающих панелях и с темным стеклом в половину стены. У стекла из пола прорастала стойка с микрофоном. То, что Меркалов принял за крапины металла, оказалось кружками серебристой фольги, наклеенными без всякого порядка.

– Здесь уже руку, помните? – спросил Качура.

– Да.

Меркалов шагнул в студию, жмурясь на яркий свет потолочных ламп. Дверь за ним с чмокающим звуком закрылась. Тишина была ватной, полной. У Меркалова сложилось впечатление, будто его поместили в непроницаемую, плотно закупоренную банку с пониженным давлением. Он подвигал челюстью, сглотнул слюну, накопившуюся во рту, произнес: «Эва… Эва… Эвоно как». В ушах, слава богу, зашумело, проклюнулось ощущение собственного голоса.

Меркалов встал у микрофона.

– Саша.

Окно слабо осветилось, и на фоне играющей огоньками аппаратуры возник Качура, неслышно постукивающий ногтем в стекло с той стороны.

– Меня слышно?

Меркалов кивнул.

– Скажите что-нибудь, – попросил Качура, пощелкивая тумблерами на пульте.

За спиной его, наматывая магнитную пленку, закрутились бобины.

– Раз, раз, – сказал Меркалов.

– Замечательно!

Бобины остановились.

Качура, приблизившись к окну, показал на правый верхний от него угол стекла.

– Саша, лампочку видите?

Меркалов повернул голову. Утопленная по маковку, лампочка выглядывала из звукоизоляции, как красный нос осторожного зверька.

– Вижу.

– Прекрасно. Как загорится – читайте.

– Что читать?

– Все то же.

– Бродского?

– Да, то же стихотворение. Вы готовы?

Меркалов сосредоточился и кивнул. Ему почему-то подумалось: как в космос отправляюсь. Ключ на старт. Что там еще? Протяжка, продувка какие-нибудь. Очень соответствует стихотворению.

Будь оно, в сущности, неладно.

– Включаю запись, – сказал Качура.

«Зажигание!».

Лампочка плеснула красным. Меркалов сделал вдох. Качура в окне нетерпеливо махнул ему ладонью, будто сомневался в том, что его поняли.

«Отрыв!».

В последний момент Меркалов вспомнил про обручальное кольцо и спрятал руку за спиной.

– Чердачное окно отворено…

Он читал, не видя на стекла, ни Качуры за ним. Такое бывало с ним достаточно часто. С хорошим, эмоциональным текстом у Меркалова случалось выпадать из текущей реальности в другую, иллюзорную. В ту, что пряталась в написанных автором строчках. Тогда он видел многое: слонов, небеса, монахов, египтян, судьбы людей, дороги и погосты, берега, деревья, лица.

Ощущения были яркие, но очень кратковременные. И, казалось, вытягивали внутренности в струну. Струна звенела словами.

– …мы, если узнаем, то невзначай.

– Стоп!

– Все?

Меркалов поморгал, изгоняя образы чердака и радиоприемника «Родина» под рукой. Тело отреагировало породистой, крупной, «лошадиной» дрожью. Остановились бобины. Затылок склонившегося к пульту Качуры темнел в окне. Чем-то он был занят, что-то изучал, возможно, наблюдал, как перемигиваются индикаторы.

– Все? – снова спросил Меркалов.

– Сейчас.

Качура даже не поднял головы. Меркалов ждал, разглядывая обводы аппаратуры. Я в студии звукозаписи, завертелось в голове у него. Под землей. В «зиккурате». Служба госбезопасности. Банк «Авангардъ».

В руках у Качуры тем временем появилась бумага, выползла белой змеей. Он встряхнул ее, всматриваясь в текст.

– Александр! – прорезался его радостный голос. – Кажется, вы – уникум!

– Я? – удивился Меркалов.

– Да! Семьдесят два процента!

– Семьдесят… Это чего?

Качура пропал, выскочил из комнатки, и через три секунды появился у Меркалова.

– Вот, смотрите, Саша! – затряс он распечаткой у того перед носом. – Семьдесят два процента совпадения! Некоторые до шестидесяти пяти годами добираются. А у вас сразу за семьдесят!

На бумаге перед глазами Меркалова прыгали какие-то кривые.

– Не понимаю, – сказал он.

– Это потом, потом поймете… – Качура повел по графикам пальцем. – Это вот модуляции, это обертона… Внизу наложен образец, смоделированный, конечно, не стопроцентный. Но это не важно! Стойте здесь. Сейчас мы…

Его вынесло в коридор.

– Стою, – произнес Меркалов в сужающуюся дверную щель.

Единственное, что он понял, так это то, что его голос оказался похожим на чей-то еще. Возможно, подумалось ему, подбирают человека, способного продублировать голосовые команды. А какие это могут быть команды? Что если: «Всем сложить оружие!»? Или: «Это я. Я все еще жив»? Вдруг имеется какой-то электронный замок, что только на голос реагирует? И по-другому не открыть. Дело государственной важности.

Меркалов зябко шевельнул плечами. Не знаешь, во что и вляпаешься. Направление, конечно, направлением, как откажешься? Но ведь закроют, наверняка закроют с его-то процентами. Семьдесят два – не шестьдесят пять.

Мысль его сбилась, когда в студии вновь возник Качура.

– Вот. Смотрите.

Качура сунул под нос Меркалову небольшой кожаный футляр. Футляр имел замок и открывался крохотным ключом. Внутри, в выстеленной алым бархатом ложбинке, покоилась полоска бумаги. Уложена она была текстом вниз, но некоторые буквы все равно просвечивали сквозь.

– Берите, берите, – прошептал Качура.

Меркалов протянул руку, но остановил пальцы в сантиметре над полоской.

– Что это? – спросил он.

– Текст, – сказал Качура.

– А мне можно?

– Это малая часть. И вы, Саша, все равно не запомните.

– А подписка о неразглашении?

– Как раз после.

Меркалов посмотрел на бумажку, потом на Качуру.

– А потом вы меня закроете?

– Зачем? – очень натурально удивился Качура.

– Ну как, – сказал Меркалов, – если я буду под подпиской о неразглашении, то будет проще всего оставить меня здесь. Все-таки семьдесят два процента совпадения. И таким образом избежать утечек.

– Каких утечек?

Меркалов показал глазами на полоску бумаги.

– Этих.

Качура сначала недоверчиво улыбнулся, потом рассмеялся.

– Ох, Саша! Дорогой мой Александр. Зачем нам вас закрывать? Во-первых, времена изменились. Как вы понимаете, и страна уже не та, и Служба во многом растеряла былое могущество. Нет, мы еще могем, определенно, но в свете потепления в отношениях с заграницей и либерализации всего и ежечасно, у нас нет в этом необходимости. Другая эпоха, и Службе тоже приходится перестраиваться, быть мягче, гибче, аккуратнее, искать новые смыслы и цели. А во-вторых, и это главное, «закрывать» вас, Саша, как вы выразились, попросту незачем. Дело в том, что текст, а там всего три строчки, вы ни за что не запомните.

– Почему?

Качура пожал плечами, как бы подразумевая, что ответа это не требует.

– Ну, вот так.

– Вы серьезно? – спросил Меркалов.

– Более чем. Опробовал на себе.

– То есть, вы знаете, что там?

– Понятия не имею, – ответил Качура. – Не помню.

– Извините. Не может этого быть.

– Но есть.

– А аудиозапись?

Качура качнул головой.

– Саша, такие вещи не пишутся. Вот как раз такие – не пишутся. Но, кроме того, скажу вам по секрету, их и невозможно записать. На магнитной ленте они не фиксируются. Остается одно шипение.

– Какая-то мистика, – пробормотал Меркалов.

– Ну, что, попробуете? – Качура приподнял футляр с бумажной полоской.

– Честно говоря…

Меркалов и сам не понял, как полоска оказалась в его пальцах. Он посмотрел на нее с удивлением.

– Читайте, когда скажу, – ускользая, тронул его за плечо Качура.

Меркалов кивнул, пробегая текст на полоске глазами. Ничего особенного. Совершенно. Текст, каких тысячи. Розыгрыш, что ли? Он поднял голову и увидел за стеклом Качуру. Лицо у того было напряженное, почти торжественное.

– Это читать? – спросил Меркалов.

Качура медленно кивнул.

– Вы готовы? – донеслось из динамика.

– Здесь нет ничего…

Качура показал на угол стекла. Мгновение – и зажглась лампочка. Меркалов кашлянув, подшагнул к микрофону. Ну, раз так надо. Он приподнял бумажку.

– «Ссадили меня на окраине Притопок, деревеньки в сорока верстах от Сорокина, – прочитал Меркалов. – Казалась она продолговатой шишечкой среди черных, распаханных по весне полей. Домов, пожалуй, за двадцать, и на отшибе, за щеткой редколесья, гнездился еще пяток».

Это было все. Меркалов посмотрел на Качуру за стеклом. Тот стоял, зажмурившись и втянув голову в плечи, словно ожидал грома небесного и персональной молнии, соскользнувшей под землю сквозь перекрытия.

Вот уж странно.

– Я все, – сказал Меркалов.

Несколько секунд Качура не реагировал, но потом вздернулся, неуверенно улыбнулся Меркалову и вновь приобрел прежнюю порывистость движений и живость лица. Он появился в студии с футляром и предложил вернуть бумагу на место.

– Что-то случилось? – спросил Меркалов.

– Наоборот, – сказал Качура. – Не случилось. Хотя я, знаете, надеялся. Про звон в ушах в коридоре читали?

– Читал.

Меркалов положил полоску на бархат. Качура проверил и захлопнул футляр.

– Ни у кого с первого раза не получается, – сказал он.

– А должен…

– Это уже под подписку.

– И как я тогда? У меня – работа.

– К нам будете ходить, как на работу, – сказал Качура, определив футляр под мышку. – Оформим вам служебную командировку. Нет, перевод. Оклад – полуторный. А вообще – в зависимости от успехов.

Меркалов задумался.

– А успехи…

– После подписки, – улыбнулся Качура, выпуская Меркалова в коридор. – И для интриги, Саша: попробуйте вспомнить текст.

– Текст?

– Который сейчас читали.

– Ах, да.

Меркалов потер лоб. В голове ощущалась несвойственная ранее пустота. Даже не пустота, а склейка. Словно кто-то ножницами вырезал из памяти, как из магнитной ленты, минутный отрезок и соединил концы наживую.

– Там, кажется, про поезд, – сказал Меркалов.

– Да? – удивился Качура.

– Нет-нет, там другое.

Меркалов зажмурился. Простой же текст. Как он мог так просто? Он попробовал вернуться назад по времени. Вот он идет обратно, смотрит на стекло, читает… Что читает? Тонкая полоска бумаги. И микрофон. И лампочка. Гаснет красный свет. Гаснет – потому что реверс.

– Там про трактористов, – сказал Меркалов.

– Точно?

– Про северный Полюс!

– Хотите, проверим? – предложил Качура, делая движение, чтобы достать футляр из-под мышки.

– Нет! Пока не стоит.

Меркалова испугало, что он может оказаться не прав. Господи! Он не помнил ни строчки, и, более того, ни в одном слове, приходящем ему на ум, совсем не был уверен. Как так? Футляр, полоска текста. Не может же быть… Меркалов остановил взгляд на подвижном чужом лице.

Качура улыбнулся.

– Видите, да?

– Кажется, там про рыболовство на Енисее, – без всякой уверенности произнес Меркалов.

– Прекрасная версия!

Качура подхватил собеседника под локоть.

– Нет-нет, постойте! – засопротивлялся Меркалов, которому жизненно важным показалось вспомнить текст. – Это о голубях! О выплавке стали! О проращивании семян в условиях подзольной почвы!

Мотая головой, Качура со смехом повлек Меркалова к боковой двери в широкой части коридора.

– Не старайтесь, – сказал он. – Бесполезно. Кем только не проверено.

– О верблюжей шерсти!

За дверью оказалась небольшая комнатка, явно предназначенная для отдыха. Здесь стоял кожаный диван, имелись два стула и низкий столик, под потолком на кронштейне висел телевизор, одна стена, оклеенная фотообоями, выглядела как широкое витринное окно в лесной и солнечный мир. Один угол занимал холодильник. Другой содержал табурет с электрической плиткой и жестяным чайником. В третьем углу серым монолитом стыл сейф.

– Садитесь, – сказал Качура. – Будете чаю?

Меркалов кивнул.

– Кажется, текст был про чай, – сказал он, опускаясь на диван.

– Нет.

– Но вы-то откуда знаете? – не сдержался Меркалов, чувствуя досаду. – Дайте мне, я еще раз прочитаю.

Он протянул руки к футляру.

– Александр Юрьевич! – повысил голос Качура. – Забываетесь!

Лицо его сделалось бледным и злым. Меркалов осекся. Под сердцем в боку заныло.

– Простите. Что-то нашло…

– Вот это как раз нормально. Текст влияет на человека, это все ощущают и признают. – Качура повернулся к сейфу и, закрыв его спиной, завозился с замком. – Главное, держать себя в руках.

Массивная дверца сейфа бесшумно открылась. Качура положил туда футляр, потом повернулся к Меркалову.

– Мы оформим с вами трудовой договор, – сказал он, доставая бумаги. – Ну и подписку, соответственно.

– А договор именно со Службой? – спросил Меркалов.

– Нет, конечно.

Качура закрыл сейф, подтянул стул к столику и сел.

– Договор будет… – он посмотрел на первый лист, – …с научно-исследовательским бюро при НИИ «Спецавтоматика».

– И кем я буду числиться?

– Научным сотрудником. Там надо вписать фамилию, имя и отчество, а также паспортные данные. Печать и подписи с нашей стороны уже есть. Заработная плата – в дополнительном соглашении.

Качура подтолкнул к Меркалову документы, выложил шариковую ручку.

– Не спешите, прочитайте, подумайте, – сказал он, вставая. – Чаю-то хотите?

– Не откажусь.

Меркалов склонился к договорам. Их было два экземпляра. На трех листах некто Шумело, Дмитрий Олегович, директор научно-исследовательского бюро АКС, с одной стороны, и неизвестный (пробел) с другой, заключали договор. Неизвестный (пробел) принимался на работу в должности научного сотрудника в бюро, с окладом и премиями, устанавливаемыми в дополнительном соглашении. Адрес работы, время работы, права и обязанности сторон прилагались. Ничего необычного.

Качура тем временем наполнил чайник из крана, прорастающего прямо из стены, и включил плитку.

– Долговато греется, – пояснил он, возвращаясь к столику.

Меркалов, пробегая текст глазами, кивнул. Неожиданно он поймал себя на том, что старается повторить про себя только что прочитанное. Запомнилось? Запомнилось. А слова на полоске – нет. Что же там было? Про посевную? Про вечную мерзлоту? Про каналы на Марсе? Он, морщась, потер висок.

– Ну, как? – спросил Качура. – Какие-то сложности?

– Вспомнить пытаюсь.

– Текст? Бесполезно, поверьте.

Меркалов достал паспорт и, взяв ручку, принялся вписывать в последнюю страницу договора его номер и серию, кем выдан и адрес прописки.

– Понимаете, – сказал он, на секунду оторвавшись от письма и взглянув на Качуру, – это же ни в какие ворота. Я же читал…

– Читали, – с улыбкой кивнул Качура.

– Это не могло не отложиться.

– Увы.

– Какой-то нонсенс…

– Ну, что вы!

– Мистика.

Меркалов отложил паспорт и расписался в графе с расшифровкой подписи в скобках. Подпись на этот раз вышла, какая надо.

– На втором экземпляре, – подсказал Качура.

– Да-да.

Меркалов чиркнул ручкой. Качура подхватил оба договора со стола, проглядел их мельком и показал глазами на короткий листок, оставшийся на столе.

– Еще подписку, Саша, – сказал он.

– Простите, не заметил.

Меркалов навис над листком. Опять же, текст был короткий и запоминающийся. Не про не пойми что.

«Я (пробел), нанимаясь на работу в научно-исследовательское бюро при НИИ «Спецавтоматика», обязуюсь не разглашать ни устно, ни письменно сведения, составляющие государственную тайну. Об ответственности по статье 75 УК предупрежден».

Дата. Подпись. Вверху подчеркнуто: «Совершенно секретно».

Меркалов зябко повел плечами, но все же написал в отведенном месте: «Меркалов, Александр Юрьевич», проставил дату, чуть не перепутав год, и (с незаметным вздохом) расписался. Все, пути назад не было.

Может, зря?

Да нет, подумалось ему. Я же…

– Простите, Максим э–э…

– Евгеньевич, – подсказал Качура.

– Чем я, собственно буду заниматься? – спросил Меркалов, передавая подписку.

– Читать, – ответил Качура, присовокупляя листок к договорам. – Только читать, Саша. Но, скажу вам, это будет не простое чтение.

– В смысле?

Качура открыл сейф, убрал документы в его нутро и защелкнул дверцу.

– Ну, вы же сами поняли, Саша, что текст, – покрутил рукой он, – с некоторыми особенностями. И это только проверочный фрагмент. Теперь, после подписки, я могу вам сообщить, что есть и другие фрагменты, гораздо более… эм-м, необычные. Есть целая книга, из которой эти фрагменты надерганы.

– Американская? – спросил Меркалов, почему-то думая о мудреном западном изобретении.

– Как раз наша, – ответил Качура, шагнув к плитке, на которой уже посвистывал и дышал паром чайник. – Выпущена издательством «Современник» тиражом в двенадцать тысяч экземпляров около десяти лет назад. В свободное обращение, правда, поступила лишь тысяча. На нынешний день где-то на руках остается, наверное, экземпляров двадцать. Остальные нам удалось изъять.

– Простая книга?

– Угу.

Выключив чайник, из ниши над краном Качура выудил две чашки непрезентабельного вида. Он осмотрел их, словно сомневался, стоит ли подавать такую посуду к столу, но потом просто сполоснул каждую. Меркалов смотрел, как вода капает в отверстие, забранное дырчатой решеткой, у ног хозяина кабинета.

– Извините, – сказал Меркалов, – а куда сливается вода?

– Вниз, – ответил Качура.

– Там нет еще одного этажа?

– Ну, это уже вам знать незачем, Саша.

Качура выставил чашки на стол, из той же ниши принес сахарницу, полную рафинада, и коробку с чайными пакетиками.

– Извините, по-походному, – сказал он, снимая чайник с плитки.

– У нас также, – сказал Меркалов. – Выделили часть лабораторного стола под короткий перерыв. Чаевничаем, конечно, не из мензурок, но тоже, знаете, тем, что кто-нибудь из дома стащил.

– Ну, значит, вам не привыкать.

Качура разлил кипяток по кружкам. Меркалов успел опустить в свою чайный пакетик, и теперь тот, всплыв, казался бледным утопленником, наполненным черными червями. На несколько секунд Меркалов выпал в прострацию, потому что никак не ожидал от себя такого сравнения. Сравнение было чужое. Никогда бы он не увидел в чаинках такой жуткой ассоциации. Неужели текст влияет?

Меркалов спешно ложкой притопил пакетик, который, распространяя темный чайный цвет, теперь стал напоминать ему уже сброшенную в воду жертву огнестрельного ранения.

– Простите…

– Вы пейте, пейте, Саша, – сказал Качура и сосредоточенно отхлебнул из кружки.

Он явно думал сейчас о чем-то своем.

– Хорошо.

Кивнув, Меркалов принялся пить чай, не шибко, к слову вкусный. Он положил кусок рафинада и постеснялся добавить второй. Впрочем, когда-то в студенчестве он пил чай из листьев смородины. По рассказам родителей это был самый вкусный напиток их детства. Даже сахара было не надо. Даешь листьям час настояться на кипятке – и дуй хоть весь чайник. Но Меркалов, честно говоря, прелести не понял. То ли листья были уже не те, не по сезону, то ли процесс заварки он не выдержал. Словом, и смородиной пахло слабо, и вкус получился никакой, с едва заметной кислинкой.

Так что вполне сносный был в «зиккурате» чай. Вполне сносный.

– Что я читаю дальше? – спросил он.

– Дальше… – Качура поднял глаза. – Нет-нет, сейчас, Александр Юрьевич, вы идете домой…

– Домой?

– Режим у нас облегченный, но все же… Я закажу вам карточку, по ней будете проходить. Карточку вы должны всегда иметь при себе. Завтра я вас встречу, и уже тогда… Работаем мы с девяти. Вам не сложно приходить к девяти? – спросил Качура.

– Нет, – сказал Меркалов. – Я могу и сейчас…

Качура закачал головой.

– Отставить, Саша. Никакой самодеятельности. То есть, самодеятельность у нас есть, но именно как самодеятельность. Раз в год, на день Службы. Вы поняли?

Меркалов кивнул. Качура тем временем взболтнул остатки чая в кружке и пальцами выловил всплывший пакетик. Он отжал его обратно в кружку и сморщенным комком подложил к сахарнице.

– Завтра получите инструкции. Прочитайте внимательно. Все, что вызовет вопросы, я объясню. В том числе, расскажу про книгу и ее автора. Периодически вы будете встречаться с другими чтецами…

– А я – чтец? – спросил Меркалов.

– Да, вы чтец, Саша.

– А я видел у мостика… такой проход с вытяжкой…

– Там сидят группы сопровождения и выработки локации. Все узнаете в свое время, – нетерпеливо сказал Качура. – Так вот, периодически вы будете встречаться с другими чтецами. Настоятельно советую тесных контактов не иметь.

Прозвучало это неуютно. Меркалов кашлянул.

– Почему, можно спросить?

– Да, – Качура в один глоток допил чай. – Есть, грубо говоря, «наводки». Как бы вам… Ну, словно накапливающийся заряд статического электричества. Мы полагаем, что-то вроде такого заряда инициируется в каждом чтеце. При длительном общении может, извините, «закоротить».

– И что тогда?

Качура заглянул Меркалову в глаза.

– Тогда, Саша, приятного мало. Вплоть до сумасшествия. Не скажу, что случаев таких много, но один произошел при мне.

Меркалов похолодел.

– С сумасшествием?

Качура коротко улыбнулся.

– Нет, помягче. Но чтеца мы потеряли на полгода. И сейчас он очень редко когда вытягивает до шестидесяти. В общем, с текстом надо быть очень осторожным. И вам действительно сейчас лучше пойти домой и заняться повседневными домашними делами. Отдохните. Посмотрите телевизор. Поспите.

– А что мне сказать жене? – спросил Меркалов.

– Что перешли на другую, более денежную работу. И все, пожалуй.

– А как надолго? В том смысле, останется ли за мной место в лаборатории? Ну, если вдруг.

– Думаю, как минимум год мы с вами поработаем, – сказал Качура. – У вас очень хорошие показатели. Кстати…

Он остановил взгляд на руке Меркалова, держащей кружку.

– Что? – спросил тот.

– Вы ведь так и читали, да, Саша? Держали текст двумя руками?

– Да.

Качура вздохнул.

– Тогда понятно. Кольцо, Саша. В следующий раз его не должно быть. Как, например, ключей или мелочи в кармане. И это уже не просьба или рекомендация. Это внутренний протокол.

Меркалов побледнел и, опустив кружку, спрятал руку под стол.

– Я понял. А если я сейчас…

– Завтра. – Качура выпростал запястье из рукава, чтобы взглянуть на часы. – Дальше у меня другая работа.

– Тоже чтецы?

– Узнаете в свое время, Саша. Наберитесь терпения. Вы допили?

Меркалов кивнул, хотя чая в кружке оставалось еще много.

– Тогда на сегодня можете быть свободны, – сказал Качура. – Пойдемте, я вас проведу к выходу.

Они вышли в тамбур.

– А мне нужно как-то готовиться? – спросил Меркалов, одевая пальто.

Качура подал ему ящичек с ключами и монетами на дне со стеллажа.

– Вы про что, Саша?

– Про голос, – сказал Меркалов, рассовывая мелочь. Паспорт он сразу переложил во внутренний карман. – Ну, там яйца пить… не знаю… скороговорки…

– Ни в коем случае.

Качура открыл дверь наружу и вышел вместе с Меркаловым к желтым, простроченным красными линиями стенам.

– Не надо никакой искусственной работы с голосовыми связками и голосом вообще, – сказал он. – Я прямо вам это запрещаю. Если, конечно, вы еще хотите у нас работать.

Отогнув незаметный дерматиновый лоскут, он вставил тяжелый железный ключ в открывшуюся замочную скважину. Ключ со скрежетом провернулся. Щелкнул замок.

– Все, можем идти.

Вслед за Качурой Меркалов выбрался в зеленый коридор, миновал мостик с узким проходом в неясную, подсвеченную лампами тьму и, отворачивая голову от листков с чудной инструкцией («В т-локации без сопровождения…»), добрался до конторки с бдительным отставником.

– Привет, Терентьич, – склонился к конторке Качура.

– Выполз Максим, смотрите-ка, – с шутливым ехидством заметил отставник, привстав и пожав руку обратившемуся. – А то сидит, понимаешь, в своей норе, носа не показывает, ручки крутит.

– Хвосты, Терентьич, хвосты.

– А может и хвосты, – с готовностью согласился Терентьич.

Качура кивнул на стоявшего позади него Меркалова.

– Отметь Александра Юрьевича в журнале.

– Это запросто.

Терентьич зашуршал бумагами. Несколько секунд он сосредоточенно писал, потом выложил памятный Меркалову журнал на ребро конторки.

– Под роспись.

Под первоначальной записью о том, что Меркалов А.Ю. по направлению следует в тридцать четвертый кабинет к Качуре М.Е. с датой и временем, проставленными в отчерченных полях, появилась надпись, что Меркалов А.Ю. убыл.

Меркалов расписался. Терентьич вернул журнал себе.

– Это не все, – сказал он уже повернувшемуся Меркалову. – Вот.

Отставник протянул неровно остриженный квадратик серой бумаги с проставленной датой и синим оттиском печати. Вверху несерьезного квадратика было на машинке отпечатано: «Пропуск».

– Это отдадите на выходе.

– А кому? – спросил Меркалов.

– Охране.

– Ну, все, – заторопил Меркалова Качура, – пошли, Саша, пошли.

Он повел новоявленного научного работника к лифту. В вызванном лифте, как и раньше, ожидал молчаливый молодой человек.

– Я домой? – спросил Меркалов уже из кабинки.

Качура кивнул.

– Но завтра, не забудьте, к девяти!

Молодой человек, наклонившись, нажал нужную кнопку, створки сомкнулись, и кабинка поплыла вверх, унося Меркалова на волю.

Глава 2

Жену Меркалова звали Марта.

«Тот самый Мюнхгаузен» был еще свеж, восхитительно дерзок и полон очаровательных фраз. Немудрено, что Меркалов периодически воображал себя бароном Карлом Иеронимом и так далее, а жену – той самой молодой избранницей, которая сломалась после тридцать второго мая.

Нет, конечно, потом было: «Они положили сырой порох, Карл!», но в случае с его Мартой фраза эта не прозвучала.

Он ее любил, но чувствовал в их отношениях легкие, беспокоящие признаки отчуждения, которые жена пыталась скрыть то занятостью, то встречами с подругами, то банальной усталостью. Меркалов от этого уходил в себя, становился не раздражительным, но рассеянным. Выяснить причину разлада не пытался.

Детей у них не было.

Странно, но они все еще занимались любовью, и как минимум раз в неделю Марта дышала под ним, впиваясь пальцами в спину. Он видел, что ей хорошо. И вместе с тем, вместе с тем…

Меркалов, увы, не был похож на Янковского, не вышел фактурой и не обладал ни залихватской удалью экранного образа, ни гипнотическим взглядом, ни фантазией барона. Из-за работы и малоподвижного образа жизни набрал, наверное, десяток лишних килограммов, что при росте в сто семьдесят сантиметров сразу бросалось в глаза. Лицо у него было круглое, полное, хотя, если втягивать щеки… Нет, лицо было вполне приятное, но среднестатистическое, что ли.

Жили они у родителей Марты. У тех была трехкомнатная, и в одну комнату они пусть и со скрипом, с напряжением, но согласились пустить молодую семью. Марта тут же сподвигла Меркалова встать в очередь на жилье, но, судя по количеству желающих и темпам строительства, дожидаться своей квартиры им предстояло долго. Учитывая то, что вместе они прожили уже шесть с половиной лет, а подвинулись в очереди всего на триста человек, Меркалов прикидывал, что тесное соседство с тестем и тещей продлится еще лет пять. Или все десять. Или пятнадцать.

Но об этом думать не хотелось. В конце концов, долгое ожидание жилплощади в какой-то мере способствовало сохранению семьи. К тому же родители у Марты люди были неплохие, но своеобразные. Отец, Алексей Венедиктович, работал в местном издательстве редактором. Мать, Ольга Ивановна, заведовала домом культуры.

Культурная семья.

Алексей Венедиктович, видимо, в силу своей профессиональной деформации, любил поучать, сыпал лозунгами и сентенциями, за столом (без жены) брал на себя роль лидера и главы общественной ячейки, частенько «съезжая» в своих речах на политинформацию с разъяснением текущих политических моментов. Или же громил современных литераторов, которые непрофессионализм и апломб вкупе с нежеланием слушать и слышать то, что говорят им опытные люди, почитают чуть ли не достоинством.

Был он, впрочем, незлобив и обожал вкусно покушать.

Ольга Ивановна, в отличие от своего мужа, человеком казалась куда более жестким, колючим, высказывалась всегда резко, но позже, видимо, переоценив ситуацию, также резко и бесцеремонно смягчала свою позицию.

Загадка была, а не женщина. К тому же курила.

Меркалова, приехавшего из глубокой провинции и выучившегося на биолога в местном медицинском институте, они оба приняли с вполне понятной настороженностью. Объявление: «Мама, папа! Теперь Саша будет жить с нами!» ввергло их поначалу в задумчивость, потом Алексей Венедиктович спросил у дочери: «Ты уверена?», а Ольга Ивановна сказала, как отрезала: «Никогда!». Правда, первой же, где-то через полчаса сидения на кухне, добавила: «Пусть сначала на работу устроится».

В лабораторию при институте Меркалова приняли с распростертыми объятиями (там была какая-то дикая «текучка»), и он в небольшом, но дружном коллективе стал готовить питательные среды и культивировать бактерии. О, мясопептонные бульоны, желатин и шоколадный агар!

С Мартой они расписались через месяц. Въехали к Алексею Венедиктовичу и Ольге Ивановне и того раньше.

Знакомство с Мартой, кстати, вышло курьезным.

Меркалов не пользовался успехом у девушек в институте. Встречи были мимолетны и в подавляющем своем большинстве одноразовы. Нет, он не вызывал отторжения или неприятия, но по выражению одной из сокурсниц был совершенно пресным. Что есть, что нет. Не мужчина, а какой-то заменитель, эрзац.

Как стать другим, он не знал. Участие в институтской самодеятельности было как раз одной из попыток что-то в себе поправить. В КВН Меркалова не взяли, а вот на роль конферансье, объявляющего номера программы, и декламатора патриотических стихов он подошел. У института имелся свой актовый зал на двести человек, где, собственно, и проходили все праздничные мероприятия – и к Дню Победы, и к Дню Революции, и к Первомаю, и к прочим значительным датам.

Марту он выцепил взглядом, когда читал со сцены стих Рубинова «О революции». Где революция моя, там в светлом мире, в белом снеге, раскрыв пустые рты, как есть, лежат любители элегий, царя, собраний и коллегий, молитвы некому прочесть…

Ну и так далее.

Последние четыре строфы стихотворения при наполненном на две трети зале Меркалов читал только ей.

Марта была миловидной и невысокой, ямочки на щеках, плащик, шелковый платок на шее – дань французской моде. Год уже она работала продавцом-товароведом в магазине «Детский мир». На концерт ее привела подруга, у которой в институте на параллельном с Меркаловым курсе учился на медика жених.

Казус же оказался в том, что в первые же часы знакомства, когда из актового зала они как-то незаметно переместились в кафе, Меркалов прочитал ей Симонова. «Убей его». Пронзительно и проникновенно, глядя в глаза. Ну не дурак ли? Обаять девушку, призывая убить фашиста? Странно. Дико. Нелепо. На что можно рассчитывать в этом случае? Разве что на вежливое молчание.

Но Марту проняло. И Меркалову иногда казалось, что семейная жизнь их изо дня в день питалась энергией именно того впечатления.

Может, действительно что-то было в его голосе? Только не всегда срабатывало. Не на всех. Алексей Венедиктович, правда, декламационный талант зятя приметил и периодически просил его прочитать то один, то другой отрывок из присылаемых в редакцию творений. Говорил, что самая никчемная «писулька», когда ее читает Меркалов, начинает вдруг играть неожиданными гранями. Вроде дрянь дрянью, а рука так и тянется попридержать – есть что-то, что-то есть.

В общем, трясясь в полупустом автобусе, Меркалов думал, что все, наверное, складывается хорошо. Ну, да, Служба, «зиккурат», который родители Марты, особенно в свете последних публикаций (в тех же «Свече» и «Молодом комсомольце»), считали не иначе как гнездилищем адских тварей. Это да. Это не совсем приятно. Расстрельные подвалы и все такое. Хотя Меркалов и не особо верил. Но – не важно. Скорее всего, при одном упоминании о новом месте работы Меркалова в семье сразу запишут в сексота (Алексей Венедиктович) и продажную тварь (Ольга Ивановна), а также подвергнут если не казням египетским, то некоторому бойкоту и игнорированию нужд.

Марта… С Мартой не ясно, но вряд ли она пойдет против родителей. Возможно, маячило даже изгнание.

Другое дело, что ему вовсе не обязательно кричать о Службе, думал Меркалов дальше. Во-первых, Качура ему сразу посоветовал объявить лишь о том, что он нашел новую работу. Более денежную, это факт. Несомненно, это скажется на семейном бюджете. Во-вторых, договор у него не со Службой, а с неким научно-исследовательским бюро. С неким Шумело или Шептало в роли директора. Там даже адрес другой, как Меркалов заметил. Никакой ассоциации с «зиккуратом». Ни малейшей. Его оценили, предложили попробовать себя на новом месте. Он согласился. Что здесь предосудительного?

Ну и в-третьих. Подписка. Как законопослушный гражданин, Меркалов не имел желания наговорить себе на статью.

Да. Новая работа. Научный сотрудник. Все, этого достаточно. А по вопросу: «Где работа?» вполне приемлем ответ: «В промышленной зоне». Там же не один «зиккурат», там куча предприятий.

Меркалов снова попробовал вспомнить текст. Он представил злосчастные строки на желтоватой бумаге. Зажмурившись, он видел их, сливающихся в неразличимые издалека полосы, но стоило ему мысленно хотя бы сантиметров на двадцать-тридцать приблизить бумагу, как строки начинали, будто живые, ходить ходуном, изгибались и, выламываясь, взрывались словами и буквами, которые все также невозможно было разглядеть.

Удивительно.

Меркалов сошел у поликлиники, за остановку до своего микрорайона. Было тепло. Излет сентября радовал погожим деньком. Березы, насаженные вдоль тротуара, сопровождали шаги Меркалова тихим шелестом листьев. В шелесте ощущалась мимолетность времени. Все проходит, пройдет и это.

Меркалов без труда вспомнил, что такой текст был выгравирован на кольце царя Соломона. Пожалуйста, память не подвела. Не склероз. Хорошо, подумал он с несвойственным себе остервенением, что мне известно? По словам Максима Евгеньевича, это простая книга, выпущенная издательством. Простая. Скорее всего, художественная. Или научная? Двенадцать тысяч экземпляров. Понятно, у книги есть автор. Понятно также, что с автором что-то произошло.

Меркалов остановился и каким-то новым взглядом обозрел ограду, отделяющую территорию краснокирпичного здания поликлиники от улицы, фонарный столб, перекресток впереди и дом напротив. Из окна второго этажа на него с интересом смотрела кошка. Мимо прошла старушка в сером пальто.

Какие интересные выводы складываются в голове.

Меркалов опустился на одинокую скамейку с прореженными перекладинами спинки.

Какое-то время он сосредоточенно смотрел под ноги, фиксируя взгляд то на окурке, то на старых, вытертых кляксах краски, испятнавшей асфальт. Потом выпрямился.

Итак, почему с автором что-то произошло? Это просто. Книга всего одна. Было бы таких книг несколько, Максим Евгеньевич, пожалуй, так и сказал. Смысл ему врать? Но если книга всего одна, значит, автор уже десять лет никак не может написать следующую. Или утерял навык, или умер, исчез, сошел с ума. Вероятность не нулевая.

Мог еще сбежать на запад.

Мысль была неприятная, и Меркалов пошевелил плечами от продернувшегося по позвоночнику холодка. Он, впрочем, ничего не знает об авторе, может только предполагать. Версий множество. Как, пожалуй, и догадок, о чем все же был текст. О кораллах, Лаперузе, стратосфере или жизни за Полярным кругом.

А если, вдруг пришло ему на ум, совсем не текст был во главе угла? Если во главе угла был он, Меркалов Александр Юрьевич, с замечательно подходящими показателями? Не выступил ли он подопытным кроликом? Вполне, кстати, в духе Службы, если верить «Свече». Тогда и текст, и сопутствующая «легенда» – лишь туман, предназначенный для того, чтобы скрыть истину.

В чем же истина?

Известно в чем, в опыте. Над ним поставили опыт. Запустили в студию, сунули бумажку в руки: «Читай». Он и рад. А в это время за стеной, не за той, что со стеклом, а, наверное, боковой, какой-нибудь экспериментальный излучатель сверлил Меркалову мозг электромагнитными волнами определенной длины, стирая память о прочитанном.

И это прекрасно объясняет, почему он все остальное – помнит, а текст – нет. Ну не помнит! Белое пятно! Что там? Белочехи в Сибири? Секреты садоводства? Может, простой набор букв?

Странные инструкции, правда, выбиваются из стройной картины с подопытным кроликом. Не для него же их клеили на стены? Слишком жирно для поддержания иллюзии. И проход с мостиком. И договор.

Меркалов обхватил голову руками.

Что же там было? Ведь было же! Впрочем, подумал он, завтра. Завтра я снова увижу текст. Я прочитаю его, повторю про себя, еще есть метод Цицерона, когда саму студию можно превратить в средство запоминания, связывая слова с какими-то внутренними деталями, со всем, что попадается на глаза. Хотя, конечно, будет глупо, если сложится зарисовка о соловьях Подмосковья или фельетон о намывке песка. Вроде как – и чего? Здоров ли ты, Александр? Соловьи Подмосковья – неплохой повод для сомнения в том, что текст на самом деле о соловьях.

Меркалов нащупал в кармане пальто мелочь. По пути домой он зашел в продуктовый магазин и, потолкавшись в короткой очереди, купил бутылку молока и батон. О визите в «зиккурат» ни Марту, ни ее родителей он в известность не ставил, тем более, что это была не повестка, а какое-то странное направление, полученное от заведующего лабораторией с напутствием: «Не бойтесь, времена нынче не те». Отчего, конечно, у Меркалова случился мандраж. Собственно, и времени-то предупредить Марту у него не оставалось – он тут же собрался и поехал. Цигель, цигель, ай-лю-лю, в направлении все указано, куда и во сколько.

В общем, раннее возвращение в пенаты не планировалось. А так как обычно все обедали на работе (Марта и Ольга Ивановна – в местных столовых, Алексей Венедиктович – в ресторанчике рядом с издательством), то дома Меркалова ждали лишь остатки вчерашнего витаминного салата и, возможно, немного курицы.

Поэтому он выбрал вполне демократический, студенческий обед. Молоко и батон – ностальгия прямо-таки!

Молоко Меркалов выпил тут же, как какой-нибудь похмельный алканоид, костяшкой указательного пальца взломав кружок фольги на горлышке бутылки. Немного молока даже пролилось на грудь.

Уфф! Оставив немного на дне бутылки, он неторопливо побрел к дому, типичной пятиэтажке, затесавшейся в ряд таких же пятиэтажек, разделенных дорожками и липами.

Меркалов отщипывал от батона и жевал, наблюдая за происходящим вокруг. Тренировал память. Мужчина возился с автомобилем, забравшись под приподнятый капот. Автомобиль какой? Меркалов обернулся, проверяя себя. Правильно, вишневый «москвич». Или вот воробьи. Сколько их было на ветке дерева? Два. Теперь три. Нет, уже ни одного. Он подкинул им хлебной мякоти, и за спиной тут же вздулось ажиотажное чириканье. Будто в магазин сырокопченую колбасу завезли.

Меркалов вздохнул. Мимо пробежали размахивающие деревянными пистолетами дошколята. Синяя курточка, зеленая, один вообще в свитере без верхней одежды. Брюки серые, черные. Ботинки, кеды. Все в порядке с памятью.

Но текст…

Отделаться от ощущения занозы, засевшей в мозгу, не удавалось никак. Меркалов безотчетно перебирал варианты, надеясь, что память отзовется на какое-нибудь случайное слово. Бездомные животные. Желуди. Деревообработка. Увеличение надоев. Проблемы птицеводства. Что еще? Кооперация и хозрасчет.

Все мимо.

До дверей квартиры – все мимо.

Алексей Венедиктович неожиданно оказался дома. В тренировочных штанах и майке он лежал на диванчике в общей гостиной с полотенцем на голове и читал рукопись. Меркалов наличия в квартире тестя никак не ожидал, поэтому застыл на пороге комнаты с выеденным до половины батоном.

– О, Саша! – обрадовался Алексей Венедиктович, приподнявшись. – А ты почему так рано?

Вместе с поворотом головы его взгляд переполз с лица зятя на батон.

– Что-то случилось? – произнес тесть, по-своему расценивая замешательство Меркалова. – Ты ешь хлеб?

Меркалов спрятал батон за спину. Ситуация – глупее не придумаешь. Спонтанная реакция – еще хуже.

– Нет-нет, – сказал он. – Я просто не ожидал.

– Чего? Меня?

Меркалов простодушно кивнул.

– А зачем батон? – спросил Алексей Венедиктович.

Сморщившись, он бросил рукопись на колени и принялся ожесточенно массировать висок.

– Так я думал так, по-студенчески…

– Саша, не шути с желудком.

– Я не шучу, – заверил Меркалов.

– Я вижу.

Алексей Венедиктович поднялся. Рукопись соскользнула на пол, но он даже не удосужился ее поднять.

– Точно все в порядке?

– Ну, в целом.

Алексей Венедиктович подступил. Объемный живот не дал ему сделать это вплотную, но и небольшого расстояния, что осталось между ними, хватило для того, чтобы авторитетный вес Алексея Венедиктовича давил на собеседника.

– Ты что-то не договариваешь, Саша.

В выпуклых глазах тестя, поджатых жировыми мешочками, закопошилось подозрение. Подозрение было о нехорошем.

– Ты что-то натворил, Саша?

– Нет, Алексей Венедиктович!

– Тебя уволили?

– Не совсем.

– Ага.

Алексей Венедиктович отступил. Он наклонил голову, изучая Меркалова, как, наверное, детектив с дедуктивными способностями изучает предполагаемого преступника. Не измазаны ли чем-то ворот и рукава? Нет ли следов помады или царапин на коже? Не бледнеет ли, когда задают вопросы?

– То есть, не уволили?

– Наоборот, – сказал Меркалов.

– Вот как?

Алексей Венедиктович вздернул брови, свинтил полотенце с головы и решительно взял Меркалова за локоть. Они двинулись на кухню. Тесть при этом приговаривал:

– Это надо прояснить, Саша. Это надо прояснить.

На кухне, небольшой, но компактно устроенной, Алексей Венедиктович усадил Меркалова за стол, а сам полез в кухонный шкафчик специального назначения, где стояли бутылки водки, вина, прополиса и коньяка, иногда азербайджанского, но чаще грузинского. Бывал и молдавский, но редко. Для разъяснения ситуации Алексей Венедиктович выбрал коньяк. Собственно, к коньякам он был и так неравнодушен, а тут такое!

Две рюмки отметили места расположения. Меркалов отложил батон, которому достался очередной косой взгляд тестя.

– Я думал, что, если без обеда, то наскоро, – попытался объясниться Меркалов. – А на работу – завтра.

– На новую работу? – уточнил Алексей Венедиктович, разливая коньяк.

Меркалов кивнул.

– И какая это работа?

Алексей Венедиктович тяжело сел и поднял рюмку, глазами показав, чтобы зять сделал то же самое.

– Тоже научный сотрудник, но оклад – в полтора, – сказал Меркалов.

– О-о!

По молчаливому кивку Алексея Венедиктовича они стукнулись рюмками. Коньяк колючим комом прокатился по горлу. Меркалов, морщась, отвернулся, выдохнул в рукав и удивился, что, оказывается, сидит за столом в пальто. Он расстегнул несколько пуговиц и почувствовал себя свободнее.

– И где работа? – спросил Алексей Венедиктович, наливая себе вторую рюмку.

Свою Меркалов прикрыл ладонью.

– В бюро НИИ «Спецавтоматика».

– Оборонка?

– Кажется, да.

– Подписку взяли?

– Взяли.

– Значит, оборонка.

Алексей Венедиктович залпом опрокинул в себя коньяк и, поднявшись, определил бутылку обратно в шкафчик.

– Потому и оклад – в полтора, – объяснил он Меркалову, усаживаясь. – Но я думаю, это и неплохо. Правда, батон к такому событию…

Алексей Венедиктович в сомнении покачал головой.

– Это не к событию, – сказал Меркалов. – Я же помню, что у нас от вчерашнего ужина – только курица…

– И та уже далече, – вздохнул тесть.

– Как это?

– Съедена, Саша, – сказал Алексей Венедиктович и отщипнул от батона. – Оприходована. Мною. Мигрень как разыгралась, так я рукописи в портфель – и домой. Все равно никакого толку от меня с больной головой в издательстве нет. Полежу, думаю, почитаю творцов. А тут курица в холодильнике, половина грудки, не больше, нам бы вдвоем, честно, никак. Зато Оля обещала к ужину котлет принести, у них в кулинарии замечательные котлеты делают.

Меркалов тоже отщипнул от батона.

– Значит, батон – к месту.

Алексей Венедиктович, жуя, изобразил лицом задумчивость.

– Ну, если посмотреть в этом контексте, Александр… И все же я предлагаю перекусить яичницей и остатками салата.

– Я, в сущности…

– Что?

– Ну, как бы перекусил, – улыбнулся Меркалов.

Тесть снова, в который уже раз, с подозрением посмотрел на хлебобулочное изделие местного хлебозавода.

– Полбатона?

– И молоко.

– А-а! Ну, с молоком – это да. Я, правда, раньше, во времена оные, налегал на кефир. – Алексей Венедиктович закатил глаза и причмокнул. – Тот кефир, Саша, кефир моей молодости, был не чета нынешним. До сих пор помню его вкус. Где-то в области его делали. То, что мы имеем в магазинах сейчас, бледная тень того кефира. Так сказать, тень отца Гамлета. Кстати, Саша, ты меня с разговорами про батон в хорошем смысле возбудил, поэтому, думаю, неплохо бы нам организовать все же скромный, но обед. Как полагаешь?

Меркалов пожал плечами.

– Прекрасно! – оживился Алексей Венедиктович.

Сдвинув стул, он шагнул к холодильнику. Его внушительных пропорций фигура окунулась в недра агрегата любопытной тыковкой головы. Далее выстрелила рука. Раздалось постукивание посуды, и рука вытянулась с добычей – овальным фарфоровым блюдцем, на котором, замотанные в целлофан, лежали две небольших рыбины.

– Вот, что мы сделаем, Александр, – сказал Алексей Венедиктович, определяя блюдце на стол и поднимая руки, будто хирург перед операцией. – Это – селедка. Я ее чищу, заправляю растительным маслом, посыпаю лучком, предварительно порезав на дольки. Чувствуешь, как звучит? – обратился он к Меркалову. – Музыка! Гастрономическая симфония! Слюнки текут. Но, конечно, без оркестра селедка – не селедка. Поэтому, Александр, я хочу поручить тебе, так сказать, набрать музыкантов из доступного нам контекста.

– Из ящика в тумбочке? – спросил Меркалов.

– Ты улавливаешь мою мысль, Саша! – обрадовался тесть, вытер ладони о штаны и снова их поднял. – Думаю, пяти-шести картофелин нам будет достаточно.

– Провинциальный оркестр. Может быть, мне и под вечерние котлеты приготовить музыкантов?

Алексей Венедиктович хмыкнул.

– Мне нравится ход твоей мысли, Александр. Ты явно не понаслышке знаком с партитурой. Вопрос только, сколько у нас того картофеля в наличии.

– Килограмма три будет.

– О, тогда вперед, Саша! – сказал Алексей Венедиктович. – И подай мне нож, пожалуйста. И доску. И, если не затруднит, толкни ко мне мусорное ведро. Да, и газетку какую-нибудь еще.

Меркалову не составило труда все это исполнить, пока тесть, угнездившись, осторожно, по одной, вынимал рыбины из целлофанового узилища. Запах селедки усилился и наполнил кухню.

– Чувствуешь, Саша?

– А то!

– Это прекрасный запах.

Алексей Венедиктович принялся потрошить селедку. Делал он это с энтузиазмом, но несколько неряшливо. Отделенная селедочная голова, например, тут же прыгнула на пол.

– Ловите ее, Александр!

Меркалов поймал.

Потом вымыл руки, взял кастрюльку, наполнил ее водой, достал десяток картофелин и второй нож. Расположился за столом напротив тестя, который с одобрением кивнул. Кожура полезла из-под лезвия.

– Я тебе скажу, Саша, – проговорил Алексей Венедиктович, отложив уже выпотрошенную рыбину и шлепнув на доску вторую, – что это еще замечательный рыбный запах. Есть, знаешь, такая вещь, как сюрстремминг. Так, кажется. Шведы, которые мимо нас построили свой социализм, этот самый сюрстремминг просто обожают. Это я без крамолы какой и усмешки говорю. Вот там, я тебе скажу, неподготовленных людей от запаха просто выворачивает. Да и подготовленных тоже. А они это – едят.

Меркалов запустил первую очищенную картофелину в кастрюлю, как рыбу в аквариум.

– Так что этот сюрт… сюдстреминг?

– А, рыба. Та же селедка, – Алексей Венедиктович поднял рыбину за хвост и потряс ею перед Меркаловым, – селедка, Саша, только то ли протухшая, то ли скисшая. В общем, шведский деликатес.

– Бр-р-р!

Тесть рассмеялся, когда Меркалов гримасой выказал свое отношение к шведским гастрономическим предпочтениям.

– Не порежься, Саша!

– Как они это едят?

– Говорят, как бутерброды. Одну-две рыбки на хлебушек и – в рот.

Меркалов опустил в кастрюлю вторую картофелину, подобрал очистки, которых стало слишком много, и сбросил их в ведро.

– А вы сами пробовали?

– Упаси Бог! Нет, Саша, кто меня пустит в Швецию? Так, делились люди, которые там по всяким издательским да просветительским делам бывают. – Алексей Венедиктович вздохнул. – А вообще, грустно, Саша. Живут там явно лучше нас. Мы их и под Полтавой били, и в нейтральный статус загнали, когда они Финляндию потеряли, но как-то у них и жизнь, и достаток…

Он покачал головой.

– А селедка тухлая? – спросил Меркалов. – Тоже от хорошей жизни?

Алексей Венедиктович остановил руку с ножом.

– Здесь ты и прав, и неправ, Саша, – сказал он. – Может, такая селедка появилась и не от хорошей жизни. Как, скажем, рататуй во Франции или та же итальянская пицца. Ты знал, нет? Все это была простая, крестьянская еда, но со временем она получила распространение и признание во всех слоях общества. И теперь употребление того же сюрстремминга, я думаю, не является мерилом ни, собственно, социального положения, ни того, насколько ты беден или богат. Может, даже наоборот.

Меркалов пожал плечами.

– Ну, возможно.

Он очистил еще несколько картофелин. Алексей Венедиктович тем временем умял в ком газету с рыбьими потрохами. Хлоп! – ком упал в ведро на кожуру. Плохие чернила смазались, превратив текст в нечитаемый. Подбив ведро зятю, Алексей Венедиктович направился к раковине мыть селедку.

– Знаешь, что я думаю? – не оборачиваясь, спросил он. Вода зашумела, забрызгала. – Что-то не то у нас устроилось. Где-то мы не туда… Со всеми этими новыми начинаниями по индивидуальной трудовой деятельности и кооперативам мы, наверное, правильно поступаем. Давно пора. Но ведь главное-то – в головах. Мы или пресмыкаемся перед тем, кто выше нас поставлен, или уходим в себя, как в нору, как в отдушину, во внутренний мир. Солипсизм, да? Эскапизм. Еще хуже – ищем правильного поводыря, который приведет нас в светлое будущее. При этом о себе, как о самостоятельном субъекте, не думаем! О том, что я, как человек, должен сам добиваться успеха – нет, куда нам! В этом – определяющее отличие, Саша. Определяющее, почему там – не тут.

Алексей Венедиктович вернулся с вымытой селедкой за стол и принялся нарезать ее аккуратными ломтиками. Стеклянную миску, в которую отправлялись ломтики, он не забыл прихватить с собой.

– Я вот читаю наших авторов… Что я вижу? Каждый второй описывает собственный душевный упадок. Понятно, соцреализм вышел из моды, трудовой подвиг нынешним творцам, которые то и дело грозятся заткнуть за пояс то Толстого, то Достоевского, уже не интересен, знаний – с гулькин нос, окружающая действительность их жестоко разочаровала, потому что она кажется им скучной, пресной, несвободной, скованной Службой, как аппаратом подавления. Некуда им, талантливым, приткнуться. Знаешь, чем у них в большинстве своем занимаются персонажи?

– Нет, – сказал Меркалов, потому что по повороту головы тестя понял, что тому нужна ответная реплика.

Картофелина булькнула, Меркалов помешал ладонью воду в кастрюльке.

– Они занимаются тем, что пьют, – сказал Алексей Венедиктович, постукивая по селедке ножом. – Пьют и редко закусывают. Или ищут выпивку. Шляются, такие все из себя гордые, неприкаянные, непонятые, бродят в алкогольном угаре и галлюцинируют наяву. Рюмочные, закусочные, рестораны, какие-то подпольные квартиры и шалманы – вся их жизнь. Разговоры на кухне, вот как у нас с тобой, и то другие. Экзистенциальный бред, я по-другому и назвать, Саша, не могу. То есть, как бы понятно, но не понятно, и чем дальше, тем градус непонятности выше и выше. Киты в небе, трупы в мусоропроводе, тяжелое похмелье и краски дня, какой-то дикий сюрреализм, в котором милиционеры все повествование гоняют героя из дома в дом, чтобы в финале попросить закурить.

Меркалов очистил последнюю картофелину.

– И такое пишут?

– О! – воскликнул Алексей Венедиктович. – Сотнями страниц! Я удивляюсь, откуда это лезет! Что за люди? Что у них в головах?

Он достал из холодильника бутылку растительного масла, не жалея, пролил селедку, потом из темной ниши под подоконником выловил луковицу.

– Ты как там, Саша? – спросил он, сдергивая с луковицы шелуху.

– Все, – ответил Меркалов, сваливая в ведро очитки.

– Ну так и ставь, ставь на огонь, – кивнул Алексей Венедиктович.

– Сейчас.

Меркалов слил в раковину мутную воду из кастрюльки, наполнил ее по-новому. Картофелины желтели, не вызывая никаких странных ассоциаций. Просто картофелины, приготовленные для варки.

Меркалов вспомнил про текст. Удивительно, но в свете хозяйствования он как-то совсем о нем забыл. Мало того, сейчас эти три не задержавшиеся в памяти строчки воспринимались как казус, странность, каких в жизни внимательному человеку попадается достаточное количество. Ну, да, ускользнуло прочитанное. А дежа вю? А вещие сны? А предчувствия, интуиция, НЛО?

– Ох! Ффу-у!

Алексей Венедиктович отвлекся от нарезания луковицы и повернул к Меркалову слезящееся лицо.

– Ядреный лучок, Саша!

– Это заметно.

– Уф, – Алексей Венедиктович вытер щеку плечом и снова стал кромсать луковицу на прозрачно-белые кольца. – Я вот как раз сейчас читаю… Ну пьянка за пьянкой, водка, портвейн, водка, иногда «Букет Молдавии». Нет, конечно, со знанием дела, автор явно не новичок в употреблении и, так сказать, производных похмельного процесса. Но ведь никто, зараза, не пишет вкусно о еде. Так, чтобы прочитал, восхитился и побежал готовить. Как у тех же наших и не наших классиков. Между тем, Александр, я всерьез полагаю, что процесс приема алкоголя в тексте разрушительно действует на психику читателя.

Поставив кастрюльку с картофелем на газ, Меркалов вымыл руки.

– Я, в сущности, согласен, Алексей Венедиктович, – сказал он. – Тексты бывают странные.

– Да, об этом я и говорю! – кивнул тесть.

Он ссыпал нарезанный лук к селедке и перемешал их. Блюдо зазолотилось от масла.

– Я, кстати, думаю, – сказал Алексей Венедиктович, прибираясь на столе, – что неумение вкусно описать процесс поглощения пищи – один из признаков того, что автор – обычный ремесленник от литературы. Ведь о выпивке писать просто. Она не требует выдумки и фантазии в изобразительных средствах, потому что направлена, если можно так выразиться, на оскотинивание персонажа. «Мы сели и выпили. Ух, хорошо!». Что еще можно написать? «Собутыльник изменившимся лицом бежит в сортир»? Я, конечно, понимаю, что автору может быть любопытно разобраться в вывертах затуманенного сознания, показать через призму алкогольного опьянения искажение реальности в воспаленном мозгу. Но почему за это берется каждый второй?

Меркалов, приподняв крышку у кастрюльки, потыкал ножом в картофельные проворачивающиеся бока.

– Текст же о еде, – продолжил Алексей Венедиктович, – требует куда более серьезного подхода, чем «наливай да пей». – Он поставил на стол тарелки. – Он требует знания дела и, не побоюсь этого слова, таланта. Да, Саша, таланта. Мастерства. Написать вкусно дано далеко не всякому, прости Господи, писателю. Блюдо требует изображения, причем изображения, подходящего моменту. Картофель может быть грубо оструганный, плохо очищенный или обожженный до состояния уголька, а может быть золотистый, разваренный до бархатистости, разломленный вилкой напополам и исходящий парком. Также и селедка. Она может быть бледная, проложенная лучком, политая маслицем… Чувствуешь, Саша, как это звучит? А может быть слегка синеватой, с какими-нибудь молоками…

– Или сюрстреммингом, – сказал Меркалов.

– Да. И тогда, даже читая про него, ты почувствуешь рвотные позывы. Надо нам это? Нет, совсем нет. Вот, посмотри, какая красота.

Алексей Венедиктович приподнял блюдо с селедкой. Нос его поплыл над дольками, вбирая запах.

– Ну-ка, оцени, ‒ он поднес блюдо к Меркалову.

Меркалов, скорее, для видимости, исполнил ритуал вдыхания селедочного аромата. Разобрал разве что острые нотки лука.

‒ Очень даже, ‒ сказал он.

‒ А то! ‒ Алексей Венедиктович оставил блюдо и потянулся за буханкой черного хлеба. ‒ Мы сейчас такой натюрморт забабахаем ‒ город вздрогнет!

‒ Не хотелось бы катаклизмов, ‒ сказал Меркалов.

Тесть рассмеялся.

‒ Ну, хорошо, ограничимся жилплощадью, ‒ сказал он, кромсая хлеб. ‒ Насчет жилплощади не возражаешь?

‒ Нет.

Меркалов еще раз потыкал картошку ножом (натуральные пытки бедного корнеплода, если подумать) и прибавил газ.

‒ Кажется, скоро будет готово.

‒ Тогда не стой, Саша.

Алексей Венедиктович горкой выложил нарезанный хлеб на тарелку. Меркалов, вооружившись прихватками, через пять минут ожидания слил воду из кастрюльки. Пар из-под крышки рванул вверх и едва не обжег лицо. Тесть, заглянув, оценил количество продукта.

‒ Каждому по картофелине. Мне ‒ две.

‒ Слушаюсь!

Алексей Венедиктович уставился на зятя в шутливом изумлении.

‒ Быстро, Саша!

‒ В каком смысле? ‒ не понял Меркалов.

‒ Не успел устроиться в оборонное, как уже отвечаешь по-военному.

‒ Настоятельно попросили.

Алексей Венедиктович фыркнул.

‒ Серьезно?

‒ Так точно! ‒ гаркнул Меркалов. ‒ Угощаться будете?

Тараща глаза по-солдафонски, с кастрюлькой на вытянутых руках он шагнул к столу. Носок только не получилось высоко задрать из-за недостатка свободного места. Алексей Венедиктович захохотал.

‒ Браво, Саша! Браво!

Картофелины он, впрочем, забирая вилкой, мимо тарелки не обронил.

‒ На самом деле, Саша, я к нашим военным очень уважительно отношусь, ‒ сказал он, добавляя к картофелинам несколько ломтиков селедки. ‒ Они ‒ это щит страны против всяких америк и их прихлебателей. К Службе у меня отношение, конечно, более прохладное. Ты садись, садись.

Меркалов сел. Есть он, собственно, уже не хотел и за компанию выбрал самую маленькую картофелину и два скромных кусочка селедки.

‒ Служба теперь, наверное, другая, ‒ сказал он.

Алексей Венедиктович, успевший укусить хлеб, замотал головой.

‒ Ну что ты, Саша! Такие организации не меняются. У них свои функции. Это аппарат внутреннего контроля. Ты последнюю «Свечу» читал?

‒ Нет.

Алексей Венедиктович кивнул, словно и не ожидал ничего иного. С минуту он ел, кромсая картофелину и подбирая хлебом капли масла. Селедка пропадала во рту, как в погребах.

‒ Я тебе скажу, Саша, там интересный материал, ‒ Алексей Венедиктович отклонился на спинку стула, взяв передышку. ‒ Интервью с генералом в отставке. Из Службы, конечно. На очень многие процессы открываются глаза. На Новочеркасск, на устранение неугодных, на высылку неблагонадежных элементов из страны. Служба, по его словам, самый настоящий монстр, выросший на народной крови.

‒ И вы верите? ‒ спросил Меркалов.

‒ А какой смысл ему врать? ‒ Алексей Венедиктович дернул вилкой. ‒ Генерал! Не хрен с горы. Просто ‒ наконец-то открытость, Саша! Время. И совесть у некоторых проснулась. Мертвецы, наверное, толпами являются по ночам. Жуткие вещи творились! Людей ни за что ни про что, по доносам, по подозрению хватали, тащили в подвал и расстреливали! Без суда и следствия! А другим ‒ статья и десять лет лагерей.

‒ И у нас?

Тесть пальцами подобрал соскользнувший с зубьев кусок селедки.

‒ А мы что, какие-то особенные? Страна не та? ‒ он округлил глаза и отправил рыбу в рот. ‒ Про «зиккурат» наш слухи, думаешь, просто так ходят? Сколько там человек пропало, знаешь? И никто не знает!

‒ Я знаю только, что во время революции…

Алексей Венедиктович махнул рукой.

‒ Саша! Времена революции и гражданской войны ‒ это одно, это хаос и беззаконие, а в мирное время ‒ это другое. Это война против собственного народа. Беспощадная и бессмысленная.

Некоторое время они ели молча. Тесть постукивал вилкой, потом взял из кастрюльки еще одну картофелину. Меркалов, уговаривая свою крохотную порцию, больше наблюдал, как посредством Алексея Венедиктовича блюдо активно освобождается от содержимого. Аппетит у Алексея Венедиктовича был такой, что завидки брали.

‒ Ты вот, Саша, все же поторопился с батоном, ‒ выдохнул тесть, уничтожив последние ломтики селедки. ‒ У меня, знаешь, останова в этом деле нет. А от тебя помощи нет.

‒ Ничего, ‒ улыбнулся Меркалов.

‒ Как ‒ ничего? ‒ удивился Алексей Венедиктович. ‒ А нагрузка на желудок? А избыток холестерина? А полнота? В гроб меня вгоняешь, Александр.

‒ Ну, селедка-то все, кончилась.

‒ Уже?

Алексей Венедиктович с некоторым сомнением опустил взгляд.

‒ Да, ты прав, ‒ сказал он и перекинул в тарелку последние колечки лука. ‒ Что ж, можно сказать, сработал естественный предохранитель. Ничто так не влияет на человеческие потребности, как физическая невозможность их удовлетворить. А? Согласись, Саша, хорошо подмечено!

‒ Кем?

‒ Мной, Саша.

‒ Чаю?

Алексей Венедиктович раздумчиво похрустел луком.

‒ Да, если можно.

Меркалов поставил чайник.

‒ Алексей Венедиктович, а вы все, что читали, помните? ‒ спросил он, возвращаясь к столу с сахарницей.

‒ Что ж я тебе, архив, Саша? ‒ Алексей Венедиктович куском хлеба подобрал остатки растительного масла в блюде. ‒ Нет, разумеется. Как я могу все помнить? В общих чертах, если только. И то.

‒ А так, чтобы прочитали и тут же забыли? ‒ не сдался Меркалов.

‒ Да сплошь и рядом! ‒ сказал, жуя, тесть. ‒ Такое присылают, что Боже упаси! Если белиберда, как запомнить? Или уж такой казенный текст, что мозг просто отказывается воспринимать. Технический тоже, знаешь, у меня сразу мимо полушариев проходит, не задевая. Уж в чем не силен, в том не силен.

‒ Но вы же в общих чертах помните, о чем прочитали?

‒ Ну, если с этой позиции… ‒ Алексей Венедиктович пошевелился и подал Меркалову блюдо с тарелкой. ‒ В раковину кинь, Саша.

‒ Ага.

Сложив в раковине посуду, Меркалов снял с сушилки бокал Алексея Венедиктовича и свою, подаренную женой кружку. На стенке кружки куда-то летела чайка с выпуклым черным глазом. Меркалов подозревал, что глазом был скрыт производственный дефект. Чайник уже шумел, выдувая едва видимый парок. Минута ‒ и закипит.

‒ Чай новый заварить?

Меркалов заглянул под крышку заварочного чайничка. Темные листья плыли в темной воде. На две, на три чашки заварки должно было хватить.

‒ Не надо, Саша, ‒ махнул рукой Алексей Венедиктович. ‒ Что мы, эти… Черт! Слово вылетело! В общем, далеко нам до тех, кто выбрасывает продукты, едва они только подсохли или заветрились. Также и с заваркой. Тем более, что Марочка ее не вчера организовала, а сегодня утром.

‒ Понял.

Меркалов выключил газ. Чайник взял без прихватки и пожалел об этом. Ручка, хоть и с пластиковой накладкой, но обожгла пальцы.

‒ Ай!

‒ Ну что ты, Саша! ‒ Алексей Венедиктович подвинулся от грохнувшего на стол чайника. ‒ Надо же головой думать. Я понимаю, что у военных с этим туго, по общепринятому, так сказать, мнению, но ты-то только сегодня к ним перешел.

‒ Я не к ним, я в НИИ, ‒ сказал Меркалов.

‒ Тем более!

‒ Не думал, что нагрелась.

Меркалов взял чайник через сдернутую с крючка прихватку.

‒ Во-от! ‒ протянул Алексей Венедиктович, наблюдая, как кипяток плещет в бокал. ‒ Я о том и говорю.

Чай пили с вафлями. Вернее, с вафлями пил Алексей Венедиктович, но по-семейному и статистически кондитерскими изделиями наслаждались оба. Меркалов пил впустую, то и дело без причины взбалтывая напиток ложкой.

‒ У меня вот случай был, ‒ сказал Алексей Венедиктович, отхлебнув из бокала. ‒ Как раз по поводу. Пришла, значит, бандероль в редакцию. Внутри ‒ три толстых общих тетради. Исписаны от и до. Ну и, значит, объяснительное письмо, мол, я, такой-то такой-то, присылаю вам на предмет публикации свой роман о текущей жизни в деревне такой-то такого-то района. Километрах в ста пятидесяти от города, в общем. И не проигнорируешь ‒ ветеран труда, заслуженный работник.

Тесть откусил вафлю.

‒ Начинаю читать, ‒ продолжил он с глотком чая. ‒ Там, значит, претензия на «Тихий Дон» вместе с «Вечным зовом». То есть, эпопея. Несколько семей на одной стороне деревни, еще две семьи за речкой. Там Егор, здесь Федор. Там Мария, здесь Ольга с Настей. Потом ‒ Игнат, Еремей, Степан, Максим, Олег Кондратьевич, Галина, Глафира, Авдотья, Наталья Сергеевна, Инна.

Алексей Венедиктович выдохнул и качнул головой, словно удивляясь тому, что запомнил такое обилие имен.

‒ Читаю дальше. А там ‒ сплошные шашни. Все «крутят» со всеми, бегают из дома в дом, прячутся на сеновалах, в сараях, за тракторами, признаются в вечной любви и делают друг другу детей, кто по глупости, кто по пьянке, а кто и в отместку. Закрываю тетрадь ‒ ничего не помню. То есть, действующих лиц знаю, а кто, с кем, когда ‒ напрочь. Имею лишь ощущение какой-то дикой деревенской вакханалии. Причем, написано без стилистических изысков, предметно и грубо, чтобы что-то там забывать, но тем не менее… Заглядываю обратно: ага, думаю, Галина с Федором, Степан, значит, с Ольгой в подполе пытаются потушить вспыхнувшую страсть. Закрываю, в голове опять путаница, хоть схемы рисуй, кто с кем по очереди спал. И ведь понятно, что ветеран труда и заслуженный работник колхоза живописал все с натуры. Такая вот, Саша, избирательность памяти. Пришлось, кстати, написать неопытному литератору, что у него на фоне личных перипетий потерялись достижения социалистического народного хозяйства.

Меркалов фыркнул.

‒ Смешно. Но все же, Алексей Венедиктович…

‒ Да-да.

‒ Было ли, чтобы текст забывался сразу после прочтения?

‒ Буквально на следующей секунде?

‒ Да.

Алексей Венедиктович доел вафлю и посмотрел на зятя.

‒ Саша, это же чистая психология. Если мозг всецело сосредоточен на одной задаче, ему сложно переключиться на другую. У тебя, например, проблема, которая требует срочного внутреннего решения. Скажем, у тебя переезд. Или подходит очередь на гарнитур, а взять денег негде. И тут тебе в руки дают доклад по выращиванию масличных культур в среднерусской полосе и на Дальнем Востоке. Что ты будешь помнить, прочитав его с трибуны? Ничего, Саша! Где масличные культуры и где гарнитур? Что у тебя будет находиться в приоритете?

‒ Гарнитур, наверное.

‒ Вот и ответ, Саша. ‒ Алексей Венедиктович поднялся. ‒ Пойдем, почитаешь мне. Может, в той рукописи, что я взял на дом, имеются в наличии художественные достоинства, которых я в упор не вижу. На слух как-то легче.

‒ А про что рукопись? ‒ спросил Меркалов.

Тесть обернулся. Брови его приподнялись. Взгляд на мгновение ушел внутрь.

‒ Хоть убей, Саша, не помню.

Засмеялись оба.

‒ Вот тебе и ответ, ‒ повторил Алексей Венедиктович. ‒ Говорят, Саша, что есть два вида памяти.

‒ Я знаю, ‒ сказал Меркалов.

Алексей Венедиктович устроился на диванчике, подобрал с ковра рукопись и, листнув, передал ее Меркалову.

‒ Со второго абзаца, Саша.

Он подбил подушку и сцепил пальцы на животе.

‒ С «Тогда я пошел к Ларисе…»?

‒ Да, с Ларисы, ‒ Алексей Венедиктович поерзал и закрыл глаза. ‒ Я тебя внимательно слушаю.

Меркалов сел в кресло.

‒ «Тогда я пошел к Ларисе, ‒ начал читать он, всматриваясь в плохо пропечатанный на машинке текст. ‒ Лариса была дважды разведена, женщина отчаянная, но невезучая. Мужики ей попадались откровенно не те, с кем можно иметь хоть какое-то дело, ненадежные, вороватые, а хуже того, Ларису ни во что не ставившие.

Было у меня подозрение, что она таких специально отбирала. Интуичила не в том направлении. Но, возможно, злой рок ее преследовал, подсовывая характерно не тонущий контингент».

Меркалов перелистнул.

‒ «Взял я «Анапы» и кагора…»

‒ Вот, ‒ пробормотал Алексей Венедиктович, ‒ видишь, и здесь пьют. Нет в тексте счастья.

‒ «Взял я «Анапы» и кагора, шоколадку и, таким образом вооруженный, добрался до Соловьев (так мы называли улицу Соловьева-Седого). Лариса открыла мне с первого звонка в дверь…»

Читалось Меркалову легко. Правда, к пятой странице он заметил, что Алексей Венедиктович задремал, а к седьмой повернулся на бок. Меркалов прекратил чтение и под посапывание тестя оставил гостиную.

В своей комнатке он переоделся в домашнее, сложил брюки на стуле и устроился на кушетке у окна. Текст про Ларису он помнил великолепно. Не дословно, но вполне мог пересказать. («Жизнь, ‒ сказала мне Лариса, ‒ дана человеку не для того, чтобы размышлять о ее течении не туда…»). Может, действительно…

Глупости! ‒ тут же оборвал мысль Меркалов. Если бы все имело тривиальное объяснение, никто не взял бы его чтецом. Чтецом! Не обычным научным сотрудником для работы с биологическими культурами, а чтецом. Все-таки, кажется, есть разница. У него ‒ великолепные показатели.

Нет, все дело в самом тексте.

Он нахмурился. Зачем же читать текст, который невозможно запомнить и невозможно записать? Чего ожидал Максим Евгеньевич, когда слушал его за стеклом? Очень уж странное было у него лицо. Как будто вот-вот должны были разверзнуться хляби небесные, и оттуда прямо на них снизойти… Что, кстати? Благодать? Глас Божий? Или дождь огненный? Потому и студию опустили в землю, страхуясь?

Меркалов был материалист, но материалист, который не отрицал ни чудес, ни иных необъяснимых явлений в силу того, что считал их просто не исследованными или не понятыми пока феноменами.

Включи дикарю магнитофон, он обязательно посчитает голос, записанный на магнитной пленке, откровением, звучащим ниоткуда. Не поймет, возможно, ни черта, но посчитает. Еще пирамиду вокруг выстроит. А выстрел из ружья и сбитый пулей кокос в его представлениях потянут не меньше, чем на работу боевого заклинания. Ну, или на то, что у стрелявшего в подчинении находится разъяренный огненный демон.

Пожалуй, и он, Меркалов, выглядит таким же дикарем, когда пытается объять разумом то, что еще не имеет адекватного понимания.

Человечество, по сути, находится в узких рамках субъективных представлений, размышлял Меркалов. Оно выводит законы взаимодействия с окружающим миром исключительно эмпирическим путем, дает определения, строит теории, рисует формулы и следит за тем, чтобы эти формулы соответствовали тому, что происходит с предметом или процессом, ими описываемыми.

Но что случается, когда процесс или событие не укладываются в известные формулы и ломают непротиворечивую картину мира? Когда прежний понятийный аппарат и методы исследования не дают возможности ни описать причины, ни спрогнозировать последствия такого события?

Да, тогда человечество изобретает новую теорию. На смену аристотелевской механике приходит ньютоновская, за ньютоновской следует релятивистская, а там, говорят, недалеко и до квантовой механики, потому что прежние, видите ли, не могут объяснить взаимодействие атомных и субатомных частиц.

К частицам, кстати, добавляются волны, потом выясняется, что свет может вести себя одновременно как частица и как волна, что сам человек есть волновая структура, что наблюдатель является тем, кто влияет на исход эксперимента, или что растения в некоторой степени разумны и умеют чувствовать…

Мы ничего не знаем, думал Меркалов. Вернее, наши знания очень ограничены и в силу этого очень возможно, что ложны. Грубо говоря, мы судим о лесе, сидя в муравейнике. Да-да, весь лес состоит из хвои и коры. Он темен и тесен. И на него, конечно же, распространяются законы, выведенные в нашем муравейнике.

А на самом деле?

Также и с текстом. Стоит предположить, что те три строчки, которые ты прочитал и не запомнил, ‒ реальность, как приходит понимание, что мир совершенно не соответствует устоявшимся представлениям. И это не мракобесие, и не желание чудес. Это факт. Просто его не очень легко принять.

Меркалов поежился. Мракобесие, вздохнул он. Его потянуло к книжным полкам, и там он выцепил из стройного книжного ряда коричневый томик издания «Художественной литературы». Булгаков. «Белая гвардия». «Театральный роман». «Мастер и Маргарита». Раз уж мы про мракобесие…

Он снова прилег на кушетку, раскрыл книгу. Булгакова Меркалов помнил до запятых, до расцарапанной ногтем буквы «ю» в слове «приключилась», но не мог себе отказать в том, чтобы перечитать его. Особенно встречу Воланда с Берлиозом и Бездомным на Патриарших прудах. Образовательное произведение для материалиста о чудесах. Что вы еще хотите? «Однажды весною, в час небывало жаркого заката…»

Меркалов уснул, не дочитав и до слова «приключилась». То ли напряжение, испытанное им в «зиккурате», дало о себе знать. То ли уснувший Алексей Венедиктович так на него подействовал. Но, может быть, это было связано с теми самыми строчками, которых он не помнил.

Кто знает?

Во сне Меркалов слышал, как тесть, поскрипывая паркетом, осторожно пробирается в туалет, и ему чудилось, что тот на мгновение застывает в дверном проеме, глядя на Меркалова, но пропадает, не пожелав будить. Зеленые стены, проявляясь, сложились в коридор. Кушетка заскользила над полом. Конторка с Терентьичем выросла впереди, но ход почти сразу застопорился, и свесившийся Меркалов обнаружил, что обложен полосатыми конусами для обозначения дорожных работ и опасных участков. Не успел он удивиться, как рядом возник Качура и, укоризненно цокая, протянул ему бумажку. На бумажке было написано: «Неустойчивые объекты наблюдать в течение двадцати четырех часов».

«Ну-ка, назад!» ‒ толкнул кушетку Качура.

«Я домой», ‒ попытался объясниться Меркалов.

Но Качура был непреклонен.

«Назад, назад, неустойчивый объект».

Подбежал Терентьич, и вдвоем они с совершенно зверскими физиономиями принялись выталкивать Меркалова в антураж звуковой студии. Мелькнул, показывая на небо, всколоченный Бродский.

‒ Саша! Саша, ты спишь?

Меркалов разлепил глаза и увидел Марту.

Глава 3

‒ Ты спишь, Саша? ‒ спросила Марта.

‒ Задремал.

Меркалов сел на кушетке. Горел торшер. Из кухни доносились звяканье посуды и голос Алексея Венедиктовича. Убедившись, что с мужем все в порядке, Марта встала и подошла к бельевому шкафу.

‒ Почему ты так рано? ‒ спросила она, снимая блузку.

‒ Устроился на новую работу.

‒ Правда?

«Молния» вжикнула на юбке. Марта осталась в темных трусах и светлом бюстгальтере, мельком глянула в зеркало на дверце.

‒ Ну, что молчишь?

Меркалов, залюбовавшийся женой, встрепенулся.

‒ А, это… оклад в полтора, а профиль тот же.

‒ Хорошо, ‒ сказала Марта.

Она одела домашнее, коричнево-желтое платье.

‒ А ты как? ‒ спросил Меркалов.

‒ Устала, как собака, ‒ пожаловалась жена. ‒ «Султанша» весь мозг выела с учетом товара.

‒ Хочешь, поглажу?

Марта усмехнулась.

‒ Как собаку?

‒ Почему, как собаку? Как жену.

Марта посмотрела на него.

‒ В шутках ты не силен, Саша.

В ее взгляде Меркалов снова заметил то самое, наполняющее его беспокойством и тревогой легкое пренебрежение. Возможно, это было разочарование в том, каким он оказался после шести лет семейной жизни. Не принцем. Не красавцем. Не Карлом, черт его побери, Мюнхгаузеном из фильма Захарова. Обычный человек, каких миллионы. Нет, миллиарды. Иногда он успокаивал себя тем, что это не он, а сама семейная жизнь разочаровала Марту. И все же в груди холодело, а сердце щемило от ощущения надвигающейся катастрофы.

Катастрофы ведь бывают и тихие. Человеческие катастрофы в жизни отдельных семей.

Марта, помедлив, подсела к нему на кушетку.

‒ Что-то не складывается, да, Саша? ‒ сказала она, словно угадав его мысли.

‒ Наверное, ‒ ответил он.

Марта вздохнула.

‒ Мне кажется, уже ничто не имеет смысла.

‒ Почему?

Меркалов притянул жену к себе, и она, уступая, склонилась и устроила голову у него на плече. Сопротивление, реакция тела Марты были едва заметными, но все же осели в Меркалове неприятным, темным мазком.

‒ Жизнь как-то все мимо, мимо, ‒ глухо сказала Марта. ‒ Саш, мы вроде и живем, а как будто и нет. Копошишься, копошишься. Девчонки в магазине планы строят, Танька в Болгарию хочет, Анька беременна, Светка с мужем в очередь на машину встали…

‒ Мы тоже стоим, ‒ сказал Меркалов. ‒ На квартиру, если помнишь.

‒ Это не то, Саш. Это как по течению. А «Султанша», представь, записалась на курсы английского языка! Скоро, говорит, границы откроют.

‒ Ты тоже хочешь выучить английский язык?

Марта качнула головой.

‒ Нет, зачем мне? Не хочу. Но, понимаешь, я ничего не хочу. Как будто я в чужой роли ‒ ни слов не знаю, ни куда бежать и что делать. Стою, глазами хлопаю. Вокруг суетятся, чего-то добиваются… Живут, Саша! А я думаю: еще один день, еще один глупый, бессмысленный день. Прощай, день. Здравствуй, день.

Меркалов огладил плечо жены.

‒ А чего тебе самой хочется? ‒ спросил он.

‒ Не знаю, ‒ шевельнулась Марта. ‒ В этом, Саш, все и дело. Все кажется пустым. Но, может, оно и есть пустое?

Меркалов поцеловал ее волосы. В волосах жил сладковатый, едва уловимый запах какой-то парикмахерской химии.

‒ Яхта, пляж, красавец в кабриолете?

Марта фыркнула.

‒ Свой замок, вилла на Лазурном побережье и пятнадцать слуг!

‒ Убийца ‒ дворецкий.

За окном зажглись фонари.

‒ Видишь, Саша, все это цирк, бутафория. А жизни ‒ нет, ‒ тихо сказала Марта.

‒ У тебя кто-то есть? ‒ спросил Меркалов.

Он давно хотел это спросить, но горло каждый раз схватывало в начале фразы. Сейчас получилось как-то само.

‒ Саша, ‒ не видя лица жены, Меркалов уловил ее улыбку, ‒ если бы кто-то был, это была бы жизнь! Нет, ходят, заглядывают, только смотреть на них тошно. Некоторые, знаешь, чтобы произвести впечатление…

Марта умолкла.

‒ Что? ‒ спросил Меркалов.

‒ Мне ведь нет и тридцати еще, ‒ с удивлением сказала Марта. ‒ А я ничего не хочу. Вообще. Я не знаю, откуда это во мне. Как будто что-то сломалось, Саша. Маме, при разнице в двадцать лет, и то куда больше всего надо.

‒ Да, Ольга Ивановна живее всех живых. А ее умение превращать одним словом живое в мертвое…

‒ Саш.

‒ Я совершенно серьезно, ‒ сказал Меркалов.

Марта легко хлопнула ладонью по его проползшей к груди руке.

‒ Ты просто до сих пор ее боишься.

‒ Страх делает живым.

‒ Она давно сменила гнев на милость.

‒ Гнев?

‒ Неприятие, Саш. Сменила неприятие на расположение.

‒ Но все равно, похоже, считает, что я ‒ случайно прибившийся к тебе человек.

‒ А ты? ‒ спросила Марта. Приподнявшись, она повернула голову. Глаза ее заглянули в Меркалова. ‒ Ты что считаешь?

‒ А я тебя люблю, ‒ сказал Меркалов.

Поцелуя не вышло. Марта отвернулась, села прямо.

‒ Знаешь, Саш, ‒ проговорила она, ‒ иногда только это и спасает. Что кто-то ко мне что-то чувствует. Может, мне взять отпуск?

‒ И что? ‒ спросил Меркалов.

‒ Уехать.

‒ В глушь, в Саратов?

Марта сгорбилась. Меркалов смотрел на нее с болью.

‒ Нет, ‒ вздохнула она, ‒ не думаю, что можно сбежать от того, что внутри. Прости, Саша.

‒ Может, пройдет время…

‒ Может быть.

В дверь негромко стукнули.

‒ Эй, молодежь, ‒ раздался голос Алексея Венедиктовича, ‒ вы ужинать думаете? Мы уже едим. Присоединяйтесь.

‒ Да, папа, мы сейчас, ‒ сказала Марта.

Она застегнула пуговицы на платье. Меркалов потер щеки. По крайней мере, откровенно, подумалось ему. Откровенно. Ей плохо, да, но я что-нибудь придумаю. «Чердачное окно отворено…»

Почему это вдруг пришло в голову?

‒ Мы ждем, Марочка.

Алексей Венедиктович удалился. Марта подобрала белье, повесила в шкаф. Туда же отправились и брюки Меркалова.

‒ Ты собрался с духом? ‒ обернувшись, спросила Марта.

‒ Почти, ‒ сказал Меркалов, поднимаясь. ‒ Испытанием больше, испытанием меньше.

Марта улыбнулась.

‒ Какая у тебя, Саша, насыщенная жизнь.

‒ И не говори.

В коридор вышли один за другим. Меркалов шлепнул по клавише выключателя. Свет в комнате погас.

На кухне пахло котлетами. Котлеты, аппетитно-коричневые, зажаристые, были разложены по тарелкам, к каждой прилагались по две картофелины и горка салата из редиса, вареного яйца и зеленого лука. Башней высился треугольно нарезанный ржаной хлеб. В глубокой миске в центре натюрморта покоились остатки салата ‒ на добавку. Алексей Венедиктович с аппетитом жевал. Ольга Ивановна читала журнал, отвлекаясь на еду постольку-поскольку. Даже промахивалась вилкой.

‒ А вот и мы! ‒ бодро сказала Марта.

‒ Добрый вечер, ‒ сказал Меркалов.

Под острым взглядом тещи поверх журнала он отставил стул для Марты и сел только после того, как жена устроилась за столом.

‒ Добрый, добрый, ‒ кивнула Ольга Ивановна.

Она перевернула страницу.

‒ Я устроился на новую работу, ‒ сказал Меркалов, снимая верхний кусок с хлебной башни.

Получилось мерзко. Будто он нашкодил и теперь оправдывался.

‒ Леша меня уже просветил, ‒ отозвалась Ольга Ивановна.

Она еще не переоделась, и ее строгий серый костюм придавал семейному ужину официоз, от которого Меркалову хотелось куда-нибудь деться. Нож в правую, вилку в левую, салфетку ‒ за ворот.

И ‒ в тартарары.

‒ НИИ «Спецавтоматика», ‒ добавил Меркалов и получил в ответ благосклонный кивок.

‒ Ешь, Саша, ‒ сказала Марта.

‒ И чайник, будь добр, ‒ качнула головой теща.

Меркалов, уже откусивший хлеб и разломивший вилкой котлету, с незаметным вздохом поднялся. Умеет подгадать момент, стерва.

‒ Конечно, Ольга Ивановна.

Чайник пришлось доливать. Чиркнув спичками, Меркалов поджег конфорку. Не успел он сесть, как теща показала пальцем:

‒ И заварочный чайник, Александр.

‒ Конечно, ‒ сказал Меркалов.

Он слил старую заварку в унитаз.

Пока споласкивал, пока вскрывал кубик с цейлонским чаем, пока отсыпал чай в крохотное блюдце, приспособленное, как мерное, затылком чувствовал острые уколы тещиного взгляда. Мужа, конечно, отрядить на заварку Ольга Ивановна не догадалась. А, скорее всего, и не хотела. Надо же как-то зятя воспитывать. Муж-то что? Муж идиосинкразии не вызывает. Это он ‒ пришлый, так сказать, варяг…

‒ Я все же не понимаю, ‒ вдруг произнесла Ольга Ивановна, видимо, отвлекшись от чтения, ‒ с чего это НИИ «Спецавтоматика» понадобились специалисты по микробиологии? Интересные у нас институты!

Меркалов пожал плечами.

‒ У них есть лаборатория, ‒ сказал он.

‒ Да?

‒ Оля, у Саши подписка, ‒ сказал Алексей Венедиктович, ‒ он в любом случае не сможет тебе сказать больше.

‒ Ох, все у нас так! ‒ Ольга Ивановна царапнула тарелку вилкой, прежде, чем наколоть крохотный кусочек котлеты. ‒ Сейчас вот читаю.

Она тряхнула журналом.

‒ И что там, мама? ‒ спросила Марта.

‒ Не страна, а кубло змей, вот что! ‒ сказала Ольга Ивановна, почему-то подарив Меркалову многозначительный взгляд. ‒ Народ им ‒ ничто! Власть! За власть готовы удавить всех без разбора. Всякое ничтожество, чуть приподнявшееся над остальными…

Она яростно мотнула головой, переживая, видимо, ситуацию, описанную в журнальной публикации.

‒ Что у нас за страна такая? Что мы за люди-то такие?

‒ Оля! Ну что ты про всех? ‒ миролюбиво произнес Алексей Венедиктович. ‒ Все мы разные.

Ольга Ивановна махнула на него вилкой.

‒ Леша! Люди ‒ разные, а к власти почему-то выбивается… Вот не к столу будь сказано! У меня буквально глаза раскрылись. Пятьдесят лет прошло. Что со страной сделали, знаешь? Весь цвет, всю интеллигенцию, всех военных специалистов! До сих пор расхлебываем. Генетика эта несчастная… Миллионы, Леша! Только чтобы самим не посыпаться! Только чтобы народ не понял, кто встал у руководства страной! Чуть что ‒ враг народа!

‒ Ну, что-то, может, и было, ‒ признал Алексей Венедиктович, ‒ я все-таки помню двадцатый съезд с осуждением культа. Непростое было время. Но, мне кажется, ты драматизируешь.

‒ Я?

Ольгу Ивановну выстрелило из-за стола. Она нависла над мужем, а над ней птицей взвился схваченный за разворот журнал. Меркалов поймал себя на том, что, замерев, ждет, когда «Свеча» шлепнет Алексея Венедиктовича по макушке. Экспрессия Ольги Ивановны была ему хорошо знакома.

Слава богу, этого не произошло, и Ольга Ивановна просто сунула журнал под нос супругу.

‒ А ты почитай, почитай! ‒ потребовала она. ‒ Все ж написано! И про священнослужителей, и про командный состав. Про врачей, кстати. Как все происходило, какая кровавая машина была запущена. С приказами, записками, формулярами, отчетами. Борьба с народом под видом борьбы с контрреволюцией! Не Служба, а палачи!

‒ Я, конечно…

Алексей Венедиктович попытался выхватить «Свечу» из тонких женских пальцев, но остался ни с чем. Ольга Ивановна ловко спрятала журнал под мышкой.

‒ Это мой экземпляр, Леша. Но я и тебе купила, ‒ сказала она.

Ее фигура в стукотке туфель пропала в коридоре. Меркалов обнаружил, что за все время выступления тещи так и не притронулся к котлете, и торопливо заглотил отторгнутый вилкой кусок. Марта выключила чайник.

‒ Ты сиди, Саша, я заварю, ‒ сказала она.

Меркалов благодарно кивнул. Правда, через мгновение подумал, что Ольга Ивановна, заметив это, отзовется о нем со свойственной ей прямотой ‒ вслух.

‒ Вот!

Теща вернулась, потрясая не одним, а парой журналов.

‒ Зачем мне два? ‒ спросил Алексей Венедиктович.

‒ О! ‒ завела глаза Ольга Ивановна. ‒ Уровень современных романов явно упал, потому что ты, Леша, занимаясь ими, глупеешь! Второй журнал предназначен нашей молодой ячейке общества.

‒ Ну, уровень действительно…

Алексей Венедиктович прижал сунутый ему журнал к груди.

‒ Статья на двенадцатой странице, ‒ сказала Ольга Ивановна. ‒ Там и выдержки из интервью, и фотокопии документов, и лагерная статистика. Очень способствует просветлению в голове.

‒ Не за ужином же!

‒ А когда?

Ольга Ивановна уставилась на мужа, словно он, не разобравшись, ляпнул какую-то глупость. Лицо ее вытянулось, нос навис. Клюнет сейчас, подумал про себя Меркалов. Прямо в мозг.

‒ Позже, ‒ упрямо сказал Алексей Венедиктович. ‒ Не хочу портить пищеварение.

‒ А страна тебе не портит пищеварение? ‒ повысила голос Ольга Ивановна. ‒ А упыри в погонах? Марта!

Севшая на свое место Марта тут же получила запасной номер «Свечи» в руки.

‒ Мам, я тоже потом, ‒ сказала она, пряча журнал на коленях.

Ольга Ивановна с шумом выдохнула.

‒ Тебе, конечно, главное ‒ за мужа постоять.

‒ Мам.

‒ Он сам-то чай заварить не может.

‒ Мне это не трудно, ‒ сказала Марта, отвечая улыбкой на сухое выражение материнского лица.

‒ А ему? ‒ спросила Ольга Ивановна, опускаясь на стул. ‒ Ему уже трудно? Он у нас царь и бог? Новую работу нашел! Ох, господи! Дело-то какое! Кум королю, брат министру! Сразу ноги на стол! Тебе бы тоже почитать, зятек, ‒ обратилась она к Меркалову, ‒ чтобы знать, чем все кончается у этих твоих…

‒ У каких моих? ‒ спросил Меркалов, похолодев.

‒ У тех, кто, типа, на вершине горы! Всех расстреляли! Всех! Ягоду, Ежова, Агранова, латышей этих кровососущих! Потом и Сталину пришел черед, и прихвостню его, который, говорят, ни одной юбки не пропускал.

Алексей Венедиктович поймал руку жены.

‒ Ты, Оля, ешь, ешь, ‒ сказал он.

‒ Я ем, ‒ сердито ответила Ольга Ивановна.

Она качнулась, освобождая запястье, и ударилась локтем о край стола. Посуда вздребезгнула, нож прыгнул на пол, хлебная башня посыпалась блоками. Меркалов с Мартой принялись восстанавливать порушенное.

‒ Смотри, что наделал! ‒ Ольга Ивановна, морщась, потерла ударенное место. ‒ Ох, синяк будет. Честное слово, если спросят, скажу, что муж бьет.

‒ Оля!

Алексей Венедиктович не смог вынести такого наглого поклепа и принялся возмущенно надуваться и краснеть.

‒ Ну, все, все, я погорячилась, ‒ признала Ольга Ивановна. ‒ Мне это свойственно, ты же знаешь.

‒ Знаю.

‒ Ну. ‒ Ольга Ивановна легонько постучала ладонью мужа по груди. ‒ А ты опять разволновался.

Алексей Венедиктович накрыл ее руку своею.

‒ Я все контролирую.

Меркалов тем временем выстроил хлебную башню заново. Первоначальный вид ей вернуть не удалось, так как часть «строительного» материала еще до столотрясения употребил Алексей Венедиктович. Но, в целом, конструкция получилась. Марта подобрала нож и кинула его в раковину.

‒ Мама, тебе какой чай? ‒ спросила она, встав у плиты.

‒ А какой может быть чай, доча? ‒ фыркнула Ольга Ивановна, выпрямляясь. ‒ У нас не сто сортов. Это у них ‒ сто сортов. Потому что о народе думают, а не уничтожают. У нас же выбора нет. Краснодарский или грузинский, что, в сущности, одна и та же сатана. Не чай, а палки.

‒ Цейлонский, ‒ сказала Марта.

‒ Цейлонский ‒ не наш! ‒ отрезала Ольга Ивановна.

‒ Я могу мяты добавить.

‒ Думаешь, это поможет мне забыть то, что творилось в нашей стране? ‒ с вызовом спросила Ольга Ивановна.

‒ Мята, кстати, успокаивает, ‒ заверил глава семьи. ‒ Марочка, дочка, сыпь, не слушай мать.

‒ Леша, ты понимаешь, что делается? ‒ спросила его жена.

‒ В каком смысле? ‒ насторожился Алексей Венедиктович. ‒ В чайном? Тебе нельзя мяту?

Ольга Ивановна с шумом выдохнула.

‒ Я тебе сейчас почитаю!

На это Алексей Венедиктович ничего возразить не смог и только с сомнением шевельнул головой.

‒ Вы тоже слушайте, ‒ сказала Ольга Ивановна, устраиваясь чуть боком с опорой согнутой руки на спинку стула.

‒ Пять секунд, мам.

Марта выставила чашки, легкий мятный аромат поплыл над столом. Вид у Алексея Венедиктовича стал как бы задумчивый. Выхватив из сахарницы кубик рафинада, он принялся обжимать его пальцами. Меркалову удалось сунуть в рот еще один кусок котлеты, он осторожно зажевал.

‒ Ты все? ‒ спросила Ольга Ивановна у дочери.

‒ Да, мам, ‒ кивнула Марта, разложив чайные ложки.

‒ Так сядь!

‒ Уже.

Марта подвинула стул ближе к Меркалову.

‒ Голубки! ‒ фыркнула Ольга Ивановна и чуть согнула журнальный разворот. ‒ Слушайте. Как оно было на самом деле.

Она снова посмотрела на Меркалова.

‒ «Уже после убийства Кирова и разгрома троцкистского блока на июньском пленуме Центрального Комитета Коммунистической Партии ближайший соратник Сталина (видимо, выражая его мнение), секретарь Западно-Сибирской партийной организации Роберт И. Эйхе направил руководству записку о том, что в Западной Сибири существуют целые организации недобитых врагов народа, что продолжают борьбу с партией и Советской страной, при этом потребовал создать «тройки», наделенные правом выносить смертные приговоры, а также чрезвычайных полномочий для себя.

В июле его инициативу поддержали первые секретари областных комитетов и республик. Политбюро выпустило постановление об усилении борьбы с контрреволюционными элементами и даже спустило «разнарядки» на количество граждан к расстрелу».

Замолчав, Ольга Ивановна обвела семью торжествующим взглядом.

‒ Ну! ‒ сказала она. ‒ Понятно теперь? Как вам ‒ «разнарядка» на расстрел? Там и для ссыльных устанавливалось количество.

Алексей Венедиктович вздохнул.

‒ Да, Оля, жуткие были времена. И в прошлой «Свече» было.

‒ И все?

Ольга Ивановна потрясла журналом.

‒ Мам, ‒ сказала Марта, ‒ так уже почти пятьдесят лет прошло. Сейчас, кажется, никого не расстреливают.

‒ Это мы еще не знаем!

‒ Оля, чай с мятой, ‒ подвинул чашку жене Алексей Венедиктович.

Ольга Ивановна посмотрела в коричневый напиток, на плавающие в его толще темные успокоительные листья.

‒ Возможно, ты прав, ‒ сказала она. ‒ Чай. Но сначала еще абзац, нет, два абзаца, где про статистику. Вы обязаны…

‒ Саша почитает, ‒ сказал Алексей Венедиктович.

С необычайной, не подозреваемой в нем ловкостью он выхватил-таки «Свечу» из рук супруги и подал Меркалову.

‒ Саша.

Страницы рассыпались веером.

‒ Леша! ‒ вскинулась Ольга Ивановна.

‒ Он умеет, ‒ успокоил ее Алексей Венедиктович. ‒ Он хорошо читает. А ты выдыхаешься в конце каждого предложения.

‒ Я? ‒ Ольга Ивановна нахмурилась. ‒ Что-то ты мне раньше такого не говорил?

‒ А ты ведь и не бралась читать вслух, ‒ парировал Алексей Венедиктович. ‒ Так что пей, Оля, пей. Александр.

Меркалов нашел нужный абзац.

‒ «По статистике, которую органы НКВД вели скрупулезно, как всякий, уважающий себя репрессивный аппарат (тут уж им не было равных!), за предвоенные годы, то есть, с тридцать седьмого по сороковой, по пугающей пятьдесят восьмой статье Уголовного Кодекса РСФСР были осуждены…»

Текст был какой-то колючий.

Меркалов читал, и ему казалось, что в горле у него зреет болезнь, копошится кашель и собирается с силами острая ангинная резь. Он даже осторожно сглатывал в паузах. Нет, никакой внезапной простуды или воспаления миндалин не наблюдалось. Но сами слова были словно мелкий стеклянный порошок.

Неправильные слова, понял вдруг Меркалов. Неправильные. Неправильно составленные. Неправда.

Он умолк на середине предложения. Алексей Венедиктович вскинул бровь. Ольга Ивановна застыла с чашкой у губ.

‒ Дальше, Саша, дальше, ‒ произнесла она.

‒ Саша, ‒ тронула его Марта.

‒ Что? Да, простите.

Меркалов стиснул, помял рукой шею. Неожиданное ощущение неискренности, лживости текста возобновилось, стоило ему только опустить взгляд к «Свече». В горле застыл спазм. Вот тебе и сюд… сюрстремминг!

‒ Возьмите.

Он протянул журнал обратно.

‒ Что? Все? ‒ спросила Ольга Ивановна.

‒ Горло, ‒ прохрипел Меркалов.

Лоб его горел.

‒ Саша? ‒ заглянула ему в глаза Марта.

‒ Что-то схватило, ‒ объяснил Меркалов.

‒ Актер! ‒ фыркнула теща.

‒ Мама, ты же видишь! ‒ бросилась на его защиту Марта.

Меркалов уже вставал, в глазах у него двоилось и плыло, где-то в пищеводе стояла котлета, и было страшно, что она полупережеванным комом вдруг вывалится из него изо рта у всех на виду. Так сказать: буэ!

‒ Простите.

Меркалов успел мазнуть по родителям жены виноватым взглядом и вывалился в коридор.

‒ Цирк! ‒ выкрикнула Ольга Ивановна. ‒ Тебе, зятек, понятно, какой-нибудь стафилококк ближе…

Голос тещи канул как в вату.

‒ Саша!

Марта бросилась за ним. Меркалов плечом таранил дверь в комнату и, почти бессознательно перебрав ногами, упал на кровать. Там неожиданно ему стало легче. Он раскинул руки и с силой втянул в себя воздух со слабым запахом стирального порошка.

‒ Саша, что с тобой?

Обеспокоенный голос жены понудил Меркалова всплыть из покрывально-одеяльных глубин и, повернув шею, уставиться на Марту левым глазом.

‒ Как будто… помрачение, ‒ произнес он.

‒ Сердце?

‒ Нет.

‒ Ты перевернись, перевернись, нельзя на животе.

Подталкивая его в бок, Марта помогла мужу лечь на спину. Ее лицо показалось Меркалову хоть и искаженным, но удивительно близким, теплым. Таким он давно его не видел.

‒ Может тебе чаю? ‒ наклонилась Марта.

‒ Чаю, ‒ согласился Меркалов.

Горячие ладони ощупали его лоб и щеки.

‒ И аспирин.

‒ Мяту, ‒ попросил Меркалов.

Марта кивнула.

‒ Хорошо, чай с мятой. И валокордин, да, Саша?

‒ Да, ‒ улыбнулся Меркалов.

Марта поднялась.

‒ Марта, ‒ позвал он ее, готовую уже исчезнуть за дверью.

‒ Да?

‒ Чувствуешь?

‒ Что?

‒ Чувствуешь себя живой? ‒ спросил Меркалов.

‒ Дурак!

Марта вышла, насуплено постучав пальцем по косяку. В щель, будто сквозняк, хлынул неразборчивый бубнеж Ольги Ивановны. Но дверь прикрылась, и голос пропал. Меркалов вытянул из-под покрывала подушку и уместил на ней голову. Ощущение рези в горле растаяло, котлета уютно улеглась в животе, пространство обрело привычную резкость. Он неожиданно почувствовал себя симулянтом. Но валокордин, конечно, придется выпить. И чай с мятой тоже.

А что если, подумал Меркалов, это эффект текста? Максим Евгеньевич, кажется, о чем-то таком предупреждал. Раз уж с памятью нелады, то бог знает, с чем еще могут быть нелады. Так сказать отсроченное действие. Но надо бы, конечно, запоминать. Только оно это или не оно? Ну кто бы откровенную туфту стал в «Свече» печатать? Всесоюзный все-таки журнал, не с ума же они сошли.

Может, вообще не в «Свече» дело.

Может, в нем дело.

‒ Ну, как ты, Саша?

Марта вернулась в комнату с его чашкой, исходящей зыбким парком, и крохотным мерным стаканчиком, где в тридцати граммах воды были растворены два десятка капель валокордина.

‒ Лучше.

Меркалов попытался сесть.

‒ Нет, ты лежи, лежи.

‒ Я, знаешь…

‒ Лежи!

В голосе Марты прорезались строгие нотки Ольги Ивановны, и Меркалов, прервав начальное движение, предпочел вновь утопить затылок в подушке. Страшно подумать, что с женой станется через десять лет. Копия ведь, копия.

‒ Мар, я, честно…

‒ А я вижу! ‒ Марта сунула стаканчик в руки лежащему. ‒ Пей!

‒ Валокордин?

‒ Пей!

Меркалов покорно опрокинул жидкость в рот. Та протекла, оставив на языке мерзкий привкус. Марта отняла опустевшую посуду и подсела с чашкой.

‒ С ложечки будешь поить? ‒ спросил Меркалов.

‒ Буду! ‒ сердито ответила Марта.

Она взболтала чай ложечкой.

‒ И мята успокаивает, и валокордин успокаивает. Может, не будем смешивать?

‒ Ты, давай, без разговоров!

Марта поднесла ложку.

‒ Мне, на самом деле лучше, ‒ сказал Меркалов.

Глаза жены сделались колючими.

‒ Саша!

‒ Ну, дай я хоть приведу себя...

Марта подождала, пока Меркалов переместится к изголовью и придаст себе полусидячее положение.

‒ Все?

‒ Да.

Меркалов покорно открыл рот. Марта вдруг с улыбкой качнула головой. Ложка закачалась, стукнув Меркалова в нижнюю губу.

‒ Что? ‒ спросил он.

‒ Как птенчик, ‒ сказала Марта.

‒ Я могу и сам.

‒ Молчи!

Чай капнул, скатился в горло.

‒ Еще, ‒ сказал Меркалов.

‒ У-тю-тю, ‒ повела ложкой у его лица Марта.

‒ Ну, Мар.

‒ Ш-ш-ш.

Меркалов видел, как ей хорошо. Именно сейчас, именно в этот момент она наслаждалась своей ролью заботливой сиделки. Ради этого можно было снести и царапнутое мельхиором нёбо, и закапанный ворот рубашки. Право слово, пустое!

Вторая ложка, третья.

Марта вдруг задумалась.

‒ Марта, Марочка, ‒ позвал Меркалов.

Несколько мгновений по лицу жены блуждала странная, отсутствующая улыбка, потом глаза ее нашли мужа, и Марта словно опомнилась ‒ губы резко сомкнулись, мечтательность во взгляде исчезла, морщинка проклюнулась над переносицей.

‒ На!

Она втиснула чашку в ладони Меркалову. Чай едва не плеснул на живот.

‒ Марта?

‒ Глупо все это, Саша, ‒ сказала Марта, поднявшись. ‒ Ты думаешь, так и надо? Только не притворяйся, пожалуйста. Мне бы не хотелось. Мне и так страшно. Знаешь, когда все вокруг, словно одна дурацкая декорация…

‒ Я не притворяюсь, ‒ сказал Меркалов.

‒ Тогда еще хуже.

‒ Почему?

Марта отвернулась.

‒ Я к тебе привыкла. А если ты умрешь?

Сначала Меркалов подумал, что жена вдруг воспылала чувствами к бельевому шкафу, поскольку смотрела именно на шкаф, и только через секунду он, сообразил, что обращается она вовсе не к предмету мебели. Ох, тупица!

‒ Марта, я пока в загробный мир не собираюсь, ‒ сказал Меркалов и в доказательство шумно отхлебнул из чашки. ‒ Смотри.

Марта коротко улыбнулась.

‒ Я вижу, Саша. Но это ничего не меняет.

‒ Не понимаю.

‒ Ты себя видел? Бледный, как смерть. Что-то его, понимаешь, схватило! И по стеночке из кухни…

‒ Ну, бывает.

‒ А дальше, Саша, больше.

‒ Почему это? ‒ нахмурился Меркалов.

‒ Потому что ‒ жизнь, ‒ вздохнула Марта. ‒ Все стареют, дряхлеют, обзаводятся болячками и умирают.

‒ А сама что, не собираешься вместе со всеми?

‒ Как раз это беспокоит меня меньше всего, Саша. Я знаю, что когда-нибудь умру. Мне больно не это. Мне больно, что ничего вокруг не сохранится. Понимаешь? К чему бы мы все не стремились, взять все это с собой…

В дверь стукнули.

‒ Вы тут как? ‒ Ольга Ивановна просунула голову в образовавшуюся дверную щель.

‒ Все хорошо, мама, ‒ сказала Марта.

Теща кивнула.

‒ Он жив?

‒ Жив.

‒ Я жив, ‒ подтвердил Меркалов.

‒ Значит, Александр, ‒ сказала Ольга Ивановна не допускающим возражений голосом, ‒ я записала тебя к кардиологу в пятницу в нашу поликлинику. Изволь уж быть. Если уж сердце, то сердце, несмотря на твой возраст. Может, это порок какой. Кардиолог хороший, Анна Игоревна, кстати, Павлова, тезка нашей балерины знаменитой, которой так и не дали вернуться в Союз.

‒ А как же работа?

‒ Я тебя на вечер записала, я еще что-то соображаю, в отличие от некоторых!

‒ Спасибо, ‒ сказал Меркалов.

‒ И журнальчик почитай, ‒ напутствовала теща перед тем, как вновь скрыться за дверью.

‒ Хорошо.

Меркалов, повернувшись, поставил чашку на прикроватную тумбочку. Марта, помедлив, подступила ближе.

‒ Саш, а если это действительно сердце? ‒ спросила она.

‒ Секрет открыть? ‒ Меркалов сел и притянул жену к себе. Марта почти не сопротивлялась, когда он усадил ее рядом с собой. ‒ Секрет следующий. Это все-таки было горло. Как воздушная пробка. То ли неудачно вдохнул, то ли еще что. Еще «Свеча» эта, с обязательным чтением.

‒ Да, мама смешная.

‒ И не говори.

‒ Но ты уверен, что это не сердце?

‒ Совершенно.

Марта потерлась лбом о его висок.

‒ Это хорошо.

‒ Давай-ка я тебе почитаю, ‒ предложил Меркалов. ‒ Это лучше, чем предаваться унынию.

‒ Снова «Свечу»?

‒ О, нет-нет!

Видимо, лицо у Меркалова выразило такой ужас перед журналом, что Марта не удержалась и улыбнулась.

‒ А что тогда?

‒ Лондона, Джека Лондона.

‒ Не хочу Лондона, ‒ сказала Марта. ‒ У него ‒ правда жизни.

‒ Ну не Кэррола же! Там вообще правды нет!

‒ Может, Клапку?

‒ Клапку?

‒ Джерома нашего Джерома.

‒ Что ж, давай его, ‒ согласился Меркалов. ‒ Он, во всяком случае, смотрит на все превратности жизни со здоровым чувством юмора.

‒ Смотрел, ‒ сказала Марта.

‒ Почему это?

‒ Потому что умер.

‒ Но тексты-то его…

Встав, Меркалов перебрался к книжным полкам. Начинаясь в метре от пола, они узкими балконами вздымались к самому потолку. Внизу ‒ специализированная литература, это полка от силы. Выше, понятно, классика, Чехов, Достоевский, Толстые, Тургенев, Салтыков-Щедрин. Еще выше ‒ «Библиотека советского детектива» и Морис Дрюон с его «Проклятыми королями».

‒ …тексты-то его живее всех живых, ‒ закончил он.

«Трое в лодке» обитали на полках, где всякий порядок, и алфавитный, и жанровый, и прочий, уже игнорировался, и Майн Рид соседствовал с Крапивиным, а Александр Дюма заключал в трехтомные объятья Яна и Гансовского.

‒ Ага!

Меркалов вытянул зеленый томик Джерома и поспешил обратно. Серьезная, сосредоточенная Марта устроилась сбоку, головой на его левом плече. Меркалов открыл книгу.

‒ Джером Клапка Джером.

Он взял паузу, сосредотачиваясь и вспоминая, как читал Бродского в «зиккурате».

‒ Стучит, ‒ сказала вдруг Марта.

‒ Что?

‒ Сердце твое стучит.

‒ В этом его прелесть, ‒ сказал Меркалов. ‒ Оно ‒ стучит. Если б оно не стучало, я бы ‒ э‒э.

Он вывалил язык.

Марта, фыркнув, боднула его.

‒ На себе не показывают.

‒ Тебе, конечно, виднее, но в приличных обществах, среди истинных джентльменов, как ты сейчас убедишься, не только показывают, но и с усердием ищут в себе признаки любой заразы.

Меркалов начал читать.

Он «поймал волну» и читал так смешно (почему-то представляя себя самым что ни на есть Джеромом Клапкой Джеромом), что Марта, сначала попрыскивая и утыкаясь ему носом, губами в грудь, к исходу первой главы уже хохотала, как сумасшедшая.

‒ Саша, Саша, остановись! ‒ трепала она его за майку.

‒ Я?

‒ Ты меня убьешь!

‒ Это смех здорового человека.

‒ Ага!

Когда Меркалов прекратил читать, минуты три, наверное, Марта, постанывая, еще вздрагивала у него под боком. То и дело ей, видимо, вспоминались смешные моменты, и тогда она, урча, рыча, зарывалась в мужа и, хохоча, покусывала его.

‒ Марта! ‒ ерзал Меркалов.

‒ Все! Я уже все! ‒ вынырнула, наконец, лицом Марта. ‒ Все кончилось?

‒ Только первая глава.

‒ О!

‒ Мне продолжить? ‒ поинтересовался Меркалов.

‒ Нет!

Марта со смехом замахала на него руками, выдернула Джерома и уронила его на пол.

‒ Я подниму, ‒ дернулся за книгой Меркалов.

Но Марта не дала ему это сделать, задержав ладонями. Какое-то время она смотрела на него сверху вниз, нависнув, с прядками волос, обрамившими лицо, с блеском в глазах. На мгновение ее губы нашли губы Меркалова.

‒ Спасибо.

‒ За Джерома?

‒ Знаешь, ‒ сказала Марта, ‒ есть моменты, которые наполняют тебя жизнью. Я это чувствую. Я, наверное, только эти моменты и чувствую. Не знаю, почему так. И эти несколько минут…

Она улыбнулась.

‒ Эти несколько минут ‒ чистый свет, Саш, что-то незабываемое.

‒ Я могу тебе читать хоть каждый вечер, ‒ сказал Меркалов.

Марта снова поцеловала его.

‒ Ты не понимаешь, ‒ сказала она. ‒ Таких моментов не может быть много по определению. Они есть стечение обстоятельств, казус разнонаправленных сил, сопряжение эмоций. Это нельзя повторить.

‒ Я думаю, у меня все же есть способности, ‒ сказал Меркалов.

‒ Они есть, ‒ нежно огладила его щеки Марта. ‒ Но ты же не можешь сказать, как долго они будут проявляться. Чуть не то настроение ‒ и уже другой эффект. А Джером кончится, за что возьмешься?

‒ За Чехова.

‒ Ну, Чехова, пожалуй, можно попробовать.

‒ И попробуем!

Марта, выдохнув, успокоено легла, поймала пальцы Меркаловой руки, сплела их со своими.

‒ Сегодня ‒ хорошо, ‒ сказала она. ‒ Несмотря на «Султаншу», на маму с ее «Свечой». Необычный день.

‒ Это точно, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Тебя действительно взяли на новую работу?

‒ Угу.

‒ С прибавкой?

‒ А как иначе? Александр с прибавкой совсем иной, чем Александр без прибавки. Ты уже должна бы убедиться. Ольгу Ивановну я за ужином стойко перенес, чай с мятой, которую не люблю, выпил. Возможно ли это было без прибавки?

‒ Болтун.

Меркалов повернулся к жене так, чтобы смотреть ей в глаза.

‒ Я, знаешь, склонен верить не только в способности, но и в чудеса.

‒ Много ты их видел? ‒ спросила Марта.

‒ Видел.

‒ И где?

‒ Ну, вот здесь. Только что, ‒ сказал Меркалов.

Марта вздохнула.

‒ Это ты зря.

‒ Почему?

‒ На чудо лучше не обращать внимание. Как только ты его начинаешь пристально изучать, оно теряет все свое очарование, вянет, глохнет и портится. Все чудесное превращается в обыденное. Поэтому, Саша, если увидел чудо, просто ощущай его рядом с собой, пусть оно живет, как живет.

‒ Я ощущаю.

Меркалов приобнял жену. Пальцы его поползли по ноге Марты под платье.

‒ Хочешь сейчас? ‒ спросила Марта, опрокидываясь на спину.

‒ Угу.

‒ Чудеса продолжаются?

‒ Почему чудеса? Семейная жизнь. Хотя, возможно, она у нас ‒ чудесная.

Марта фыркнула.

‒ Ничего подобного!

Она чуть приподнялась, помогая мужу стянуть с нее трусы.

‒ Я думаю, ‒ сказал Меркалов, избавляясь от тренировочных штанов, ‒ что твои родители не станут бестактно ломиться в дверь.

‒ Они прекрасно подслушивают через стену.

‒ О, совсем не в стиле твоей мамы.

‒ Пфф!

В литературе, которую читал Меркалов, почти не было любовных сцен. Ну, разве что в отпечатанном на дохлой пишущей машинке романе «Тропик рака». В других текстах все подавалось или обиняками, или так смутно, скомкано, смазано, что было понятно, что происходит что-то если не постыдное, то явно не предназначенное для чужих глаз. Даже вот в «Тихом Доне»…

‒ Саша.

Марта помешала Меркалову додумать мысль. Ну и правильно. Дальше Марта заполнила все в его движениях, его дыхании, его голове. Но еще, правда, он подумал, что самому процессу больше все же подходит слово «соитие». Слово «любовь» обладает куда большим смыслом, оно широко, многогранно и объемно.

Уф!

Потом они просто лежали рядом. Меркалов ощущал плечо и бедро жены. Они были горячие. Марта смотрела в потолок, потом скосила глаза.

‒ Знаешь, что думаю? ‒ спросила она.

‒ Не знаю, ‒ сказал Меркалов. ‒ Скажи.

‒ Нам нужны дети, ‒ сказала Марта. ‒ Двое или трое.

‒ Сразу?

‒ Нет, я про перспективу.

‒ Хм.

Марта приподнялась на локте.

‒ Лучше, чтобы все же были не погодки, а с разницей в два года. Или в три. И лучше ‒ девочка, мальчик, девочка.

‒ Почему?

‒ Не знаю. Кажется правильным.

‒ Мы уже шесть лет пытаемся, ‒ сказал Меркалов.

‒ Потому что у нас чего не было? Энтузиазма масс! Если мы твердо решим завести детей, они у нас появятся!

‒ Если мы днем выйдем на детскую площадку, и я буду отвлекать мамаш…

‒ Меркалов!

Шлепок ладонью по голому участку груди вышел звонкий. Марта, похоже, и сама не ожидала такого звукового эффекта, потому что втянула голову в плечи и замерла. Замер и Меркалов. Три секунды, четыре…

‒ Марта! ‒ раздалось из-за двери. ‒ Что там у вас? Это Александр?

Смех закопошился в горле у Меркалова. Он надул щеки.

‒ Мам, нет, ‒ сказала Марта. ‒ Это случайно.

‒ Что случайно? ‒ спросила Ольга Ивановна. ‒ Он упал?

‒ Га! ‒ вырвалось из Меркалова.

‒ Мама, все хорошо! ‒ сказала Марта, одновременно накрывая подушкой голову мужа. ‒ Ты иди, иди!

‒ Куда мне идти? Я в своей квартире!

‒ В свою комнату!

‒ Вообще-то, я шла на кухню.

Меркалов закудахтал сквозь подушку.

‒ Ну, мам!

‒ Ладно, ушла, ‒ сказала Ольга Ивановна. ‒ Просто это было как выстрел. Я аж подскочила.

Меркалов вывернулся наружу.

‒ Как трепетная лань, ‒ прошептал он.

Тут уже не выдержала Марта. Что сделал Меркалов? Предложил ей подушку, которая легко погасила хохот. Ох уж эта Ольга Ивановна!

Когда Марта заснула, он, наверное, еще с полчаса размышлял, насколько серьезно она говорила про детей. Сам Меркалов не мог определиться, хочется ему или не хочется стать отцом. Дело вроде бы нехитрое. У каких-нибудь там султанов или падишахов счет детей переваливал за сотню.

Но Марте это точно пойдет на пользу. Ребенок все концентрирует на себе. Значит, ни о чем постороннем, о том, зачем жить, когда все равно все умрут, думать будет некогда. Простынки, пеленки, распашонки, кормление грудью. Попробуй что-нибудь еще втиснуть в голову!

Где только эту заразу Марта подцепила? Не в техникуме же! Кто ей надул в мозг? Как бы не обошлось здесь без первого мужа Ольги Ивановны. Алексей Венедиктович все-таки второй. До этого был какой-то доморощенный гений, понятно, никем не признанный, человек тяжелый, с заскоками и прояснениями сознания, по обмолвкам Марты. Марта как раз от него. И до первого класса наблюдала одну запойную ипостась отца за другой.

Но, возможно, что гены.

Меркалову вдруг подумалось, что те три строчки из футляра могли быть как раз про философию, про жизнь и смерть. Или про ближневосточного шейха. Или про его детей. Про гарем из тысячи наложниц. Хотя это он, наверное, махнул. Тысяча наложниц! Если даже по две в день…

Нет, хоть убейте, текст Меркалов не помнил.

Глава 4

Утро выдалось солнечное, яркое.

Шторы были распахнуты, золотистый свет ощупывал паркет и мазал обои. За стенкой постукивала пишущая машинка.

Меркалов потянулся и обнаружил, что находится в кровати один. На половине Марты цветным пятном поверх смятого одеяла пласталось вчерашнее платье. На стуле уже лежали, дожидаясь хозяина, выглаженные рубашка и брюки. Близко к окну стояла гладильная доска. Включенный без звука черно-белый «Рекорд» показывал чумазых рабочих на фоне нефтяной вышки. Рабочие, как птицы, слитно взмахивали руками.

На часах было семь двадцать.

Меркалов поднялся, натянул тренировочные штаны и майку, сделал несколько вращательных движений плечами, чтобы окончательно проснуться, и направился в ванную. Он надеялся, что она не занята.

‒ О, Саша, ‒ встретил его в коридоре Алексей Венедиктович, ‒ доброе утро!

‒ Доброе, ‒ кивнул Меркалов.

В руке Алексей Венедиктович держал кружку с горячим кофе. День у него всегда начинался с кофе, напитка хоть и вредного, но однозначно бодрящего. На ночь, конечно, никогда, но вот утром, когда одна половина мозга еще сон досматривает, ‒ очень, очень рекомендуется!

‒ Как здоровье? ‒ спросил Алексей Венедиктович.

‒ Все хорошо, ‒ сказал Меркалов.

‒ Но в пятницу, Саша, уж будь добр, ‒ сказал тесть, отхлебнув кофе. ‒ Хотя бы ради Ольги Ивановны.

‒ Я помню. Вечером. Кардиолог Павлова.

‒ Ну вот, а на память жаловался!

‒ Я?

Алексей Венедиктович привстал на носках и улыбнулся.

‒ А кто говорил, что чего-то там не помнит?

‒ Я же гипотетически, Алексей Венедиктович.

‒ Запомни, Саша, ‒ сказал тот. ‒ Чаще всего гипотетические вопросы имеют под собой вполне реальную ситуацию. Это, кстати, не стоит скрывать. Знаешь про такую болезнь, как Альцгеймер?

‒ Нет, ‒ качнул головой Меркалов.

‒ Ну, в твоем-то возрасте! В моем, конечно, тоже рановато об этом задумываться. Но! ‒ Алексей Венедиктович переменил руку, держащую кружку, и вздернул указательный палец. ‒ Я к чему? Ранний Альцгеймер характерен потерей кратковременной памяти. Факты, домашние заботы, только что прочитанное ‒ забываются на раз. А что важно? Профилактика! Диета в первую очередь, овощи, фрукты. Куркума! Замечательная, говорят, специя. Индийская. Не стоит с этим шутить!

‒ Хорошо, ‒ сказал Меркалов.

‒ Вечером, кстати, будет рис с котлетами. Так в рис мы добавим этой самой куркумы. Оля еще в прошлом месяце достала по случаю.

‒ Разрешите идти? ‒ вытянулся Меркалов.

‒ Ох, прости, если задерживаю, ‒ посторонился Алексей Венедиктович. ‒ Ты в ванную?

‒ Ага.

‒ Тогда кофту там мою переложи, пожалуйста.

Под светом лампочки в ванной влажно поблескивал кафель. И Марта, и Ольга Ивановна, судя по висящим на сушилке полотенцам, водные процедуры уже закончили. Вода была чуть теплая, но Меркалова это не испугало. Раз в месяц отключают да ремонтируют. Богатый опыт! Переложив на стул шерстяную серую кофту Алексея Венедиктовича, Меркалов встал под душ. Холодновато, но что уж! Потоптавшись в чугунной ванне, он намылил себя детским мылом и отдал себя на растерзание потоку воды.

Вытерся, стуча зубами.

‒ Александр!

Меркалов вздрогнул от настойчивого стука в дверь ванной.

‒ Да, Ольга Ивановна.

‒ Не стой долго под душем! ‒ потребовала теща. ‒ Сердечный спазм ‒ и ага! Сейчас это быстро.

‒ Я уже все.

‒ А, ну тогда завтрак ‒ на столе.

‒ А Марта? ‒ спросил через дверь Меркалов.

‒ Уже ушла. У нее ‒ дела.

‒ Ясно.

‒ И растирайся!

Когда Меркалов вышел из ванной, Ольга Ивановна уже стояла в прихожей, подкрашивая губы перед зеркалом, а Алексей Венедиктович держал ее плащ наготове. Он выглядел раздобревшим домашним слугой, находящимся в фаворе у хозяйки.

‒ Ну, все.

Ольга Ивановна протянула руки назад, и Алексей Венедиктович ловко продел в них рукава плаща.

‒ Александр!

Ольга Ивановна погрозила Меркалову пальцем. Алексей Венедиктович, наклонившись, чмокнул ее в щеку.

‒ Все!

Дверь за тещей закрылась.

На кухне слабо витал сигаретный запах. Прикрытая блюдцем, в тарелке стыла яичница с кусочком вареной колбасы. К яичнице и колбасе прилагался крохотный маринованный огурчик.

‒ Пища богов! ‒ скосил глаз на тарелку Алексей Венедиктович, ставя в раковину пустую кружку.

‒ А вы уже? ‒ спросил Меркалов, усаживаясь.

‒ Я с вечера!

Алексей Венедиктович рассмеялся собственной шутке и засобирался, распространяя вокруг себя разнообразные звуки. То в коридоре, то в комнате, то в прихожей у вешалки что-то непременно рядом с ним (и, скорее всего, им же вызываемое) звякало, шелестело, плюхалось, скрипело, вздыхало или издавало опасный треск. При этом не отставал и сам Алексей Венедиктович. Он пофыркивал, отпускал озадаченные междометия, с шумом внедрял пятерню в волосы и бормотал: «Да где же?.. А, вот… Не забыть еще… И, кстати… На сегодня или на завтра?»

Будь Меркалов чуточку любопытней, он заинтересовался бы особенностью тестя плодить звуковую сумятицу в ограниченном пространстве и, поразмышляв, пришел к неявному выводу, что: или Алексей Венедиктович старается показать себя на публику, то есть, зятю, или же просто является посланником изначального хаоса и не способен существовать без того, чтобы не порождать его каждую секунду.

Меркалову, впрочем, было все равно. Яичница под блюдцем еще хранила остаточное тепло, а огурчик попался замечательный, остренький, хрусткий.

‒ Саша!

Алексей Венедиктович, облаченный в легкое пальто, с потертым кожаным портфелем в руке предстал перед Меркаловым и жестом показал в сторону прихожей.

‒ Закроешь за мной?

‒ Конечно.

Меркалов отложил вилку и встал.

‒ Кстати, Саша, ‒ повернулся Алексей Венедиктович, задержавшись у входной двери, ‒ у меня есть рукопись… ну, твоего разряда. Наверное, уже вторую неделю пытаюсь ее прочитать. После двух-трех страниц, представь, начинает болеть голова.

‒ А текст?

‒ Муть какая-то! Как нам реорганизовать Рабкрин. Не в том смысле, что я против работы Владимира Ильича, Саша, а в том смысле, что сама работа утратила актуальность и, кажется, даже в свое время не рассматривалась на съезде. Так и здесь. Словом…

Тесть посмотрел на Меркалова.

‒ Вы хотите, чтобы я прочитал? ‒ спросил тот.

‒ Да, вслух, Саша, хотя бы несколько первых страниц. Чтобы, так сказать, мне сдвинуться с мертвой точки. Если тебя не затруднит, конечно.

Меркалов пожал плечами.

‒ Хорошо.

‒ Замечательно! ‒ обрадовался Алексей Венедиктович.

В чувствах он несколько раз хлопнул зятя по плечу, потом одернул пальто и шагнул за порог квартиры.

‒ Закрывайся, Саша.

‒ Уже.

Меркалов повернул замок и пошел доедать яичницу. Десять минут у него в запасе было. В неспешном процессе завтрака ему вдруг пришло в голову перечитать статью из «Свечи». Все же странный был эффект. Если, конечно, это статья на него так повлияла, а не присутствие Ольги Ивановны. Он сходил в комнату и взял журнал.

Для чистоты опыта освободил стол, сгрузив посуду в раковину и наскоро ее сполоснув. Вместо чая плеснул себе воды. Отпил. Раскрыл «Свечу» перед собой. Статья. Ага, вот статья. Меркалов листнул страницу, чтобы не начинать со старого места.

«…были почти всесильны. В то же время для утилизации многочисленных репрессированных, число которых все время росло, открывается ГУЛАГ ‒ Главное Управление исправительно-трудовых лагерей, которое вмещает в себя всю зверскую, кровожадную сущность новой партийной верхушки…»

На этот раз эффект был еще хуже. Яичница неожиданно толкнулась из желудка в горло, и Меркалов без промедления рванул в туалет, из последних сил сдерживая рвотные позывы. Над унитазом его скрючило. После секундной задержки, необходимой, чтобы поднять крышку, завтрак получил свободу, комковатой и склизкой массой хлынув на фаянсовое ложе. Кусочки огурца послужили «вишенкой на торте».

Отплевываясь, Меркалов спустил воду. Какой-то сюрстремминг, честное слово. Нет, его определенно чем-то облучили. Прямо в студии звукозаписи. Вернее, в комнате, подделанной под студию звукозаписи.

Он снова сплюнул. Руки как-то сами по себе принялись ощупывать тело на предмет больных мест и опухолей. Под душем вроде бы ничего…

Или это текст?

Все же началось именно с этого проклятого текста! Три строчки, а память вон. Теперь вот «Свеча». Хотя, с другой стороны, читал же он для Алексея Венедиктовича труд молодого прозаика, и ничего.

Меркалов вздрогнул.

Черт возьми! Накаркала Марта. Жизнь ей не жизнь, то не то, это не то, никакого, видите ли, интереса. А тут чем не интерес? О тараканах он прочитал, о непростых судьбах импрессионистов или о пользе солнечных ванн во время зимнего авитоминоза?

Загадка!

Меркалов постоял, слил набравшуюся воду еще раз и вышел из туалета. Одеваться пришлось в темпе «аллегро». Рубашка, пиджак, брюки. Кольцо! Забыл! Совсем забыл! Он завозился с обручальным кольцом, пытаясь свинтить его с безымянного пальца. Кожа на пальце сопротивлялась. Хоть клещами дергай. Нет, плоскогубцами! Чувствуя, как время подходит к критической черте, за которым последует опоздание в первый же день работы, Меркалов предпринял последнее усилие.

‒ Давай, зараза!

Так, подумалось, и попадают в «травму».

Кольцо не шло.

Сдавшись на этот раз, Меркалов с чертями на языке выковырял из тумбочки круглый жестяной медальончик с вазелином, смазал им палец и стиснул кольцо через отрез бинта, найденный там же на полке.

‒ Пое… хали.

В голове опять, рефреном, прозвучало: «Я выглянул в чердачное окно…». Какая связь? Ну, какая связь? ‒ удивился Меркалов, выкручивая кольцо через бинт. С «поехали» что ли? Поехали, Гагарин, а сбоку Иосиф Александрович? Может, конечно, быть. Может, может, может быть.

Он провернул кольцо, вскрикнул, когда оно, наконец, сдвинулось по пальцу, и с торжеством, с воплем освободился от него, как выдернул руку из капкана. Первой мыслью, конечно, было спрятать этот опознавательный знак семейного мужчины, но потом Меркалов подумал, что вовсе не собирается потворствовать некому устоявшемуся мнению, будто в отсутствии обручального кольца на пальце состоит первый признак близкой измены. Пошло, граждане! У него ‒ научный эксперимент!

Поэтому он оставил кольцо на видном месте. Если что, расскажет, что там стоят специальные детекторы, и ему приходится каждый раз выворачивать карманы, сдавая под учет даже копеечную мелочь.

Заглянув на кухню, Меркалов проверил газ, не горит ли, торопливо сунул ноги в растоптанные туфли и, прихватив куртку, захлопнул за собой дверь. Ключ ‒ в замочную скважину. Щелк, щелк, щелк ‒ три раза.

Все.

Он удивительно вовремя подоспел к автобусной остановке. Автобус с двойкой на табличке, прилепленной к лобовому стеклу, с усталым вздохом двигателя раскрыл перед ним скрипучие створки. «Двойка» шла через всю промышленную зону по проспекту Строителей,затем по улице Геологоразведчиков и сворачивала на Индустриальную обратно в жилые районы.

Как раз то, что нужно.

Меркалов поднялся в салон, в котором уже не было свободных сидячих мест, и ухватился за поручень. Полоска бледной кожи на пальце замозолила глаза. Сразу почему-то стало казаться, что окружающие искоса, украдкой тоже на нее поглядывают. Кто-то с понимающей ухмылкой, кто-то недоверчиво, кто-то с укором. Меркалов помялся внутри себя и переменил руку.

Асфальт был плохой. Автобус подпрыгивал на выбоинах. В глубине салона каждый раз звяком отзывалась чья-то стеклянная посуда. Солнце стреляло по окнам, пятнами усаживаясь на спины, затылки, шляпы окружающих.

Рядом с Меркаловым невысокий парень, вихрастый и толстощекий, видимо, студент или молодой работник, читал книжку. Мог ли Меркалов не окунуть в разворот взгляд? Увы, не мог.

Книжка оказалась любопытной.

«В этот день Людовик XV проснулся поздно и, не вставая с постели, привычно и вяло расставил руки...»

Автобус качнуло, и строчки уехали от Меркалова, который даже на цыпочки встал, чтобы дочитать через плечо. Раздался скрип тормозов, снаружи зеленым облаком застыла береза. Парень, заложив страницу пальцем, закрыл книгу и выбрался на остановку. Ни названия, ни автора Меркалов так и не разглядел.

В этот день Людовик Пятнадцатый, ‒ повторил он про себя, ‒ значит, расставил руки. Память работала. Никаких позывов не было. Разве что… Меркалов повел во рту языком. Да, некоторая слабоуловимая сладость присутствовала. Но это, пожалуй, от извержения над унитазом, а не от двух строчек из книги.

Расставил руки!

В «зиккурат» Меркалов прибыл вовремя, без пяти девять. В вестибюле было малолюдно, прохладой веяло откуда-то сверху. Солдат охраны провел его к регистрационному столу, где лейтенант с внимательным взглядом попросил паспорт и с минуту, наверное, изучал соответствие фотографии и стоящего перед ним оригинала. Раскрыв один журнал (в синей картонной обложке), он положил на него журнал поменьше (в зеленой обложке) и в обоих сделал записи.

‒ Вам полагается пропуск, ‒ сказал он, на секунду подняв глаза.

‒ Да, мне говорили, ‒ подтвердил Меркалов.

‒ Меркалов, Александр Юрьевич?

‒ Да.

Лейтенант покопался в ящике стола и выложил на поверхность светлый прямоугольник.

‒ Не терять!

На твердой, толстой картонке значилось: «НИБ НИИ «Спецавтоматика», также были напечатаны фамилия и инициалы Меркалова с припиской: «научный сотрудник». Сбоку шло: «Пропуск А5». На оборотной стороне, ближе к верхнему краю, имелась желтая полоса. Рамка под фотографию была пуста.

Лейтенант привстал.

‒ Приходите, ‒ взялся объяснять он Меркалову, ‒ пропуск показываете мне или другому дежурному офицеру, потом опускаете в прорезь.

Рядом со столом, сужая проход в холл, в глубину здания, к деревянной стойке прилепился железный ящик. Вогнутая крышка ящика имела узкую щель. Именно в эту щель и предлагалось вставлять пропуск.

‒ Загорается зеленый, идете. Загорается красный, стоите до выяснения.

‒ Понял, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Попробуйте, ‒ предложил лейтенант.

Меркалов повертел картонку.

‒ А как вставлять?

‒ Длинной стороной.

Прорезь проглотила пропуск до половины.

‒ Смотрите, ‒ сказал лейтенант.

Он повернул к Меркалову стоящий на столе небольшой телевизор, и тот увидел на черно-белом экране свое плохое фото с паспорта.

‒ Вы? Не вы?

‒ Я, ‒ сказал Меркалов в удивлении.

‒ Значит, можете идти.

На боковине загорелась покрашенная в зеленый лампочка. Меркалов шагнул за стойку.

‒ Куда? ‒ одернул его лейтенант.

Меркалов, побледнев, обернулся.

‒ Вы же сами…

‒ А расписаться?

‒ Простите.

Лейтенант повернул журналы, и Меркалов расписался сначала в зеленом, за выдачу пропуска, а потом в синем журнале, в котором фиксировалось время прибытия в «зиккурат».

‒ Теперь можно, ‒ сказал офицер.

‒ Спасибо.

Меркалов прошел в холл, встал на лифтовой площадке. Пропуск опустил в нагрудный карман пиджака. Лифтов было три, вчера это как-то не отложилось в памяти, но два, насколько он понял по табличкам, ходили исключительно вверх. Кнопка вызова, вдавленная пальцем, отозвалась едва слышным звоном. Значит, все, подумалось Меркалову, новая работа. И фоторожица в телевизоре.

Ожидая лифта, он смотрел, как по широкой, устланной темно-красным ковром лестнице в конце холла поднимаются и спускаются люди.

Костюмы. Рубашки. Редкие платья. Бюрократическая контора, а не Служба. То есть, впечатление складывается, что люди не охраной государства заняты, а рутинными, ежедневными делами вроде рабочих совещаний, подготовкой сводок и отчетов, составлением планов-графиков дежурств и необходимых закупок канцелярии. Алексей Семенович, у нас скрепки кончились! А у нас гвозди и микроскопы! Не беспокойтесь, товарищи, все будет! Заказаны два грузовика и прицеп.

И только этажом, двумя этажами ниже…

‒ Вы сюда? ‒ спросил Меркалова молодой лифтер, обнаружившийся внутри подъехавшего лифта.

‒ А? Да! ‒ очнулся от созерцания Меркалов. ‒ Мне вниз.

‒ Направление?

‒ Пропуск!

‒ «Спецавтоматика» ‒ прочитал лифтер на карточке, поданной Меркаловым, перевернул и кивнул. ‒ Минус второй.

Он чуть посторонился, пуская Меркалова в тесные, обшитые деревянными панелями недра.

‒ Тридцать четвертая комната.

‒ Конкретики не надо, ‒ сказал лифтер, нажимая нужную кнопку.

Он старался выглядеть серьезней и старше, чем был. На лице марал кожу над верхней губой рыжеватый пушок.

Створки бесшумно сошлись, раздался звон. Лифт стал опускаться. Меркалову почему-то подумалось о спуске в ад. Вроде бы не с чего, но вот поди ж ты, чертовщина полезла в голову. Хотя, если принять во внимание то обстоятельство, что текст, выпущенный в мир издательством «Современник», имеет не самую обычную природу…

Неясное чувство шевельнулось в груди. Ожидание? Томление? Предвкушение? Казалось, весь остаток вчерашнего дня и сегодняшнее утро он жил только тем, что скоро сможет вновь ощутить в пальцах полоску бумаги из серого футляра. Даже эпизод с женой был лишь прелюдией к настоящей страсти.

Меркалов еще с удивлением прислушивался к себе, к новой, выстроившейся внутри мысленной конструкции, как лифт прибыл.

Качура уже ждал его. Компанию ему составлял лысеющий невысокий мужчина в костюме. Вид у мужчины был сосредоточенный, взгляд ‒ изучающий.

‒ Александр Юрьевич!

Качура потряс руку вышедшему из лифта Меркалову.

‒ Здравствуйте, ‒ сказал тот.

Мужчина кивнул.

‒ Александр, это Петр Петрович, ‒ представил своего спутника Качура, ‒ наш непосредственный куратор. Его впечатлили ваши показатели.

‒ Да, очень неожиданно, ‒ сказал Петр Петрович.

Голос у него был приятный, глаза и волосы ‒ светлые, у левой брови белел давний рубец. Куратор был плечист, подтянут, и показался Меркалову чуть ли не погодком Качуры, которому было, наверное, едва за сорок. Хотя присмотревшись, Меркалов все же состарил Петра Петровича еще лет на пять. Рукопожатие у куратора оказалось крепкое, но до болевого ощущения Петр Петрович его не довел.

‒ Кольцо, смотрю, сняли, ‒ сказал Качура.

‒ Да.

‒ Замечательно! ‒ Качура повернулся к Петру Петровичу. ‒ В студию или на инструктаж?

‒ Сначала ко мне, ‒ сказал Петр Петрович.

Втроем они вышли к конторке. Некоторое время Терентьич изучал свежий пропуск, потом сделал запись в новом журнале и заставил Меркалова расписаться. В одном месте, в другом, в третьем.

‒ Василий Терентьевич! ‒ поторопил его Качура.

Охранник свел брови.

‒ Правила, Максим Евгеньевич!

‒ Все верно, ‒ сказал Петр Петрович, похлопав своего подчиненного по плечу. ‒ Не для того правила заводились, товарищ Качура.

Тот вздохнул.

‒ Так время, Петр Петрович.

‒ У нас полно времени, ‒ заверил его куратор.

‒ Через час соло у Булата должно быть.

‒ Уже?

‒ Тревожин с чего-то надеется на новую т-локацию.

Меркалов, чиркая ручкой, никак не мог отделаться от ощущения, что присутствует то ли на репетиции спектакля, то ли уже на театральной премьере. Голоса звучали фоном, пока завитки фамилии ползли по бумаге там, где указывал твердый, с желтоватым ногтем палец Терентьича. Обсуждали непонятное. Обсуждали что-то, не имевшее никакого отношения к реальности и прежней жизни Меркалова.

Соло. Т-локации.

Жутко. Страшно интересно. И где-то в подмышках шевелятся волосы.

‒ Все?

Меркалов вывел последнюю подпись.

‒ Готово, ‒ скользнув взглядом по строчкам, охранник убрал журналы со стойки. ‒ Проходите уже, товарищи, не толпитесь тут!

‒ Грозный ты, Василий Терентьевич! ‒ выдал Качура, ловя Меркалова за локоть.

‒ Это Иван ‒ Грозный, ‒ ответил Терентьич. ‒ А я ‒ строгий.

‒ Хорошо, не блаженный.

‒ Цыть!

Шутка, видимо, была старая.

Посмеиваясь, Качура повел Меркалова за Петром Петровичем. Куратор шел, не оглядываясь. «Хозяйственная часть», поворот, мостик. Двери без табличек и номеров. На повороте в конце коридора против ожидания Меркалова свернули не налево, в желтый рукав, а направо, в зеленый.

Метров тридцать, наверное, огибали каменный выступ. Под подошвами глухо отзывался бетон и позвякивал железный, решетчатый настил. Потом по левую руку потянулись обитые жестью двери.

Петр Петрович остановился у третьей по счету, вытащил из кармана одинокий ключ на бечевке и вставил его в замочную скважину. После двух оборотов ключа замок щелкнул, и Меркалов вслед за провожатыми шагнул в темное помещение без окон. Впрочем, тут же над головами вспыхнули лампы, и помещение словно раздалось, раздвинулось. Светлые стены, деревянные панели понизу, темно-коричневый с желтыми квадратами линолеум на полу, массивный стол с лампой под абажуром, сейф, три застекленных шкафа, как три высоких, под потолок, охранника, и стол поменьше с приткнувшимися к нему стульями.

Забранная решеткой вытяжка на пустом участке стены казалась диковинной гравюрой.

‒ Садитесь, ‒ распорядился Петр Петрович.

Сам он прошел за массивный стол к креслу и, повозившись, судя по звуку, с какими-то тумблерами под панелью у стены, с некоторым нетерпением посмотрел на вытяжку. Потом снова повернулся к панели.

Тумблеры защелкали снова, но усилия Петра Петровича, похоже, были тщетны, поскольку, выпрямившись, он сказал:

‒ Ну-ка, Максим, ты вроде с этой техникой на «ты».

‒ Сейчас.

Качура шагнул к начальству и присел перед панелью корточки. Одна его макушка только и осталась торчать. Все остальное скрыли стол и спинка кресла.

Щелк.

Петр Петрович сдвинулся, расстегнул пиджак и опустился на стул рядом с Меркаловым.

‒ Вот, Александр, техника, ‒ сказал он.

‒ А без нее? ‒ спросил Меркалов.

‒ Влажность, ‒ ответил Петр Петрович, ‒ через полчаса уже рубашку хоть выжимай. Это когда коллектив. Одному-то еще ничего, а нас трое. А баня, Александр, это совсем другое и в нерабочее время.

Щелк.

За решеткой вытяжки вдруг мягко загудело, замелькали лопасти. Меркалов ощутил на своем лице ток воздуха.

‒ Ага, пошло, ‒ сказал Петр Петрович. ‒ Все, Максим?

‒ Да, ‒ выбираясь из-за спинки кресла, сказал Качура, ‒ там, Петр Петрович, последовательность…

‒ Знаю, ‒ махнул рукой куратор.

‒ Тряпочку бы какую-нибудь…

‒ В среднем шкафу, внизу, ‒ сказал Петр Петрович, возвращаясь за свой стол.

Он устроился в кресле и задвигал ящики стола. Из их недр появилось несколько брошюр серой и желтоватой бумаги. Качура тем временем, открыв створку шкафа, разжился синеньким ситцевым лоскутом.

‒ Это? ‒ спросил он начальника.

‒ Бери-бери, ‒ ответил Петр Петрович. ‒ Это от старой простыни.

‒ Понял.

Качура, сев через стул от Меркалова, принялся оттирать пальцы на левой руке. Пальцы были словно в саже.

‒ Что Александр знает? ‒ спросил Петр Петрович, сортируя брошюры перед собой.

‒ Почти ничего. Я только вчера подписку взял, ‒ извинительным тоном сказал Качура.

Петр Петрович покачал головой.

‒ И что у нас здесь происходит, он, получается, тоже не имеет понятия?

‒ А что происходит? ‒ спросил Меркалов.

‒ Ты же чтец, Александр, правильно? ‒ поднял глаза от брошюр куратор.

‒ Да.

‒ Текст читал?

‒ Из футляра?

‒ Да, из него. Три строчки.

‒ Читал, ‒ подтвердил Меркалов.

У него вдруг засосало под ложечкой. Как в самолете, проваливающемся в воздушную яму.

‒ Что помнишь?

‒ Ничего.

‒ Не удивляет?

‒ Удивляет.

Петр Петрович улыбнулся.

‒ Немногословен ты, Александр. Качество, конечно, хорошее, но не всегда. Какие-нибудь проявления, эксцессы побочного плана после чтения текста были?

Меркалов помедлил и неуверенно кивнул.

‒ Какие?

Оказалось, что и Качура, и Петр Петрович очень внимательно на него смотрят.

‒ На языке, ‒ сказал Меркалов. ‒ Сладость на языке.

‒ Отчего? ‒ спросил Петр Петрович.

‒ Я думаю, что от Джерома Джерома.

‒ Ну-ка, подробнее.

‒ Я читал «Трое в лодке, не считая собаки» и почувствовал сладость на языке.

‒ Интересно, ‒ сказал Петр Петрович и повернул лицо к Качуре. ‒ Такое уже встречалось?

Качура кивнул.

‒ У Мирзали. У Половинчука. Массив текста во вкусовых ощущениях. Пресный, соленый, сладкий.

‒ Стандарт?

‒ Можно сказать, что так.

‒ Угу.

Петр Петрович, опустив глаза, вновь потеребил брошюры.

‒ В общем, Александр, дела такие…

Он неожиданно напрягся, приоткрыл рот, но через мгновение переменился, даже позволил себе кривую усмешку. Качура при этом остался спокойным.

‒ Не смотри так, Саша, ‒ сказал Петр Петрович Меркалову, ‒ это текст, он действует на всех, кто с ним знаком. По-разному, но действует. Самое распространенное, когда словно закладывает уши. Ожидание, предощущение чего-то. У тебя такого еще не было?

‒ Нет, ‒ ответил Меркалов.

‒ Будет, ‒ сказал Петр Петрович.

Прозвучало это, словно в киноновелле «Напарник» про Шурика. «У вас несчастные случаи на стройке были»?

‒ Так вот, ‒ продолжил начальник, ‒ есть текст… Каких трудов стоило его разбить на элементы, это отдельный разговор. Это не важно. Там есть пустые, ничего не значащие места, есть иные…

Петр Петрович умолк, видимо, соображая, стоит ли делиться с новым работником определенного вида информацией.

‒ В общем, ‒ сказал он, ‒ есть концепция, что мир следует воспринимать как единую энергетическую волновую структуру. Если ты не знал, Александр, то все мы ‒ тоже энергетические волновые структуры. Сложные, составные, но тем не менее. Все наши органы, кости, кожа, мозг сами по себе являются источниками слабого электромагнитного излучения. Но и это не все. Химические элементы, из которых мы состоим, из которых состоит все вокруг, также имеют волновые характеристики, в частности, излучают с определенной длиной волны при обработке атомов фотонами. Из этого астрофизики научились при помощи спектрального анализа определять составы звезд, отстоящих от нас на десятки световых лет. Что из этого следует? Все мы излучаем, Александр, так сказать, денно и нощно. Я, конечно, сейчас огрубляю концепцию, но смысл ее в том, что всякий элемент или часть окружающей нас среды имеет определенный волновой отпечаток. Своего рода, код.

‒ Это, кстати, вполне материалистическая концепция, ‒ сказал Качура. ‒ Только несколько расширенная.

Петр Петрович посмотрел на Меркалова.

‒ Сейчас тебя, Александр, наверное, мучает вопрос: причем здесь текст? Так?

Меркалов кивнул.

‒ Закономерно, ‒ улыбнулся куратор. ‒ Но давай развивать. Мы очень немногое знаем о нашем мире. Почти ничего не знаем о его волновой структуре, так сказать, в комплексе. Данные разрознены, а единой волновой теории, объясняющей и подводящей нас к возможности если не управления, то хотя бы использования ее на благо человечества, мы, пожалуй, до следующего, двадцать первого века, не дождемся. А уж американцам до нас… ‒ Петр Петрович махнул рукой. ‒ Тем не менее, есть текст. И было замечено, что определенные массивы этого текста, абзац, страница, иногда глава, способны…

Он побарабанил пальцами по столу.

‒ В общем, Александр, текст способен открывать дополнительные пространства. Небольшие территории. Т-локации. Не сам по себе, конечно, а с помощью чтеца, волновые показатели которого, отвечают определенным условиям.

Меркалов мотнул головой.

‒ Что, простите?

‒ Мы считаем, ‒ сказал Качура, ‒ что во время чтения фрагментов текста чтец порождает звуковые колебания определенной частоты, которые, как код от замка, волновой код, словно бы приоткрывают невидимую нам область пространства.

‒ Вы серьезно?

‒ Да.

‒ Голосом? Как заклинание какое-нибудь?

‒ Александр, ‒ сказал Петр Петрович, ‒ ты сам все увидишь и, полагаю, во всем поучаствуешь. Мы сейчас плотно работаем с шестью т-локациями. Возможно, с твоей помощью откроем еще.

Меркалов потер лоб.

‒ Я думал…

‒ Что? ‒ спросил Петр Петрович.

‒ Как-то это неожиданно.

Петр Петрович шевельнулся в кресле:

‒ Что тебя напрягает, Саша?

‒ Я как бы… ‒ Меркалов несмело улыбнулся. ‒ Разве такое может быть? Ну, это же не розыгрыш?

‒ Мы все-таки Служба, ‒ с укором сказал Качура.

‒ Я понимаю…

‒ Мы ‒ Служба, Александр, ‒ Петр Петрович выбрался из кресла и с брошюрами подошел к Меркалову. ‒ Именно такими вещами мы и обязаны заниматься. В общем, сиди, читай. Мы сейчас тебя где-то на час оставим, думаю, тебе этого времени хватит. Потом Максим Евгеньевич еще раз твои способности протестирует. А там уже будем думать, каким образом и в каком качестве подключать тебя к работе над фрагментами.

Он оглядел кабинет.

‒ Ничего не трогать. Вода в графине. Дверь я запру. Максим.

Качура поднялся.

‒ Саня, возникнут вопросы по мере чтения, я потом все объясню, ‒ тронул он Меркалова за плечо.

Петр Петрович пропустил его в дверь и замер на пороге.

‒ Читай, ‒ повторил он, наставив указательный палец. ‒ Не больше часа.

Меркалов вздрогнул от хлопка двери. Ключ провернулся в замке. Из всех звуков остались лишь шелестение лопастей за решеткой вытяжки, натужное гудение воздуха да пощелкивания ламп над головой. Ни голоса, ни шагов.

Меркалов сглотнул. Полное одиночество. Вот так взяли и оставили в кабинете начальника. Одного. Всегда так делайте с новым работником, научный сотрудник он или чтец. Гарантированно завернете ему мозги. Но, может, это, конечно, психологическая проверка. Кстати, почему нет? Меркалов оглянулся на дверь. Во-первых, кто знает, не кинется ли он сейчас по шкафам и ящикам в поисках секретной документации? За шпионами глаз да глаз нужен, товарищи. Шпионам в таких зданиях, как «зиккурат», медом намазано. А он, Меркалов, вполне может!

Во-вторых, не лишне понаблюдать, как человек ведет себя в несвойственной для него ситуации. Вдруг начнет паниковать? Вдруг неустойчив? Там, извините, текст, т-локации, а сотрудник в припадке лбом бьется. Куда годится?

Смешно.

Но есть и третье соображение. Сказали-то ему что? Читать. То есть, это элементарная проверка исполнительности. Через час дверь откроется, и Максим Евгеньевич, подергивая пальцами усики над губой, примется его гонять по брошюрам вдоль и поперек…

Ладно.

Меркалов перебрал книжки.

Первая, желтенькая, называлась: «Техника безопасности работы в т-локациях». Вторая, серая, была «Памяткой чтецу». Третья, тоже серая, содержала «Особенности обращения с предметами из т-локаций». По зрелому размышлению, ни «Техника безопасности», ни «Особенности обращения» непосредственного отношения к Меркалову не имели. Он же чтец? Чтец. Чтец что делает? Читает. Выразительно и от всего сердца, а не ползает в открывшиеся локации и не тащит из них чего не попадя. Если, конечно, им правильно понимались профессиональные обязанности.

Значит, две непрофильные брошюры можно оставить на потом. Самое важное, получается, ‒ это «Памятка чтецу». Вроде бы разумно.

Определившись, Меркалов раскрыл брошюру.

«Дорогой друг!» ‒ начиналась она. Меркалов хмыкнул. «Дорогой друг! Если ты не имеешь допуска к данному техническому тексту, настоятельно советуем: не читай дальше. Сведения, указанные ниже, секретны и не подлежат разглашению третьим лицам».

Дальше ‒ крупно ‒ был напечатан восклицательный знак.

Меркалов перевернул страницу.

«Здравствуйте, Чтец, ‒ побежали перед его глазами строчки. ‒ Начнем с того, что текст, с которым вы познакомились и будете работать в дальнейшем, есть лишь маленький фрагмент Книги. В разные моменты времени в зависимости от ваших показателей вам могут быть предоставлены определенные абзацы, иные страницы и даже целые главы.

Чтец, отчитавший больше двадцати страниц Книги и открывший, как минимум, две т-локации, считается крупным и редким специалистом и переходит из ранга «чтецов» в «начетчики».

Интересно, подумал Меркалов. Тут еще и ранги.

Дальше было написано: «Позволим себе небольшие рекомендации для Чтецов начального уровня. Первое. Не пытайтесь вспомнить текст. Это совершенно бесполезно. По мнению К. Ю. Зачинова в самой структуре текста заложено что-то вроде «защитного кода», который особым образом действует на память любого человека. Механизм «кода» расшифровке пока не поддается. Если же вы удивляетесь фрагментам, отпечатанным на пишущей машинке, то поясним, что набирались они «вслепую», сложным и трудозатратным методом, и количество их чрезвычайно мало. Они служат для тестирования новых Чтецов и, в сущности, выбраны потому, что не несут никакой содержательной нагрузки, позволяющей работать с пространством».

Меркалов остановился и перечитал. «…работать с пространством».

Холодок, обозначившийся в затылке, прополз к основанию черепа. Такое случалось с ним, но редко. Один раз в автобусе. Ему сделалось дурно, он сошел, а через сто метров в автобус на перекрестке врезался грузовик с отказавшими тормозами. Без жертв, слава богу, но холодок тогда очень ему запомнился. Как будто сразу после аварии кто-то участливо приложил ледяной компресс. Не переживайте, Александр, вы еще с нами.

Другой раз Меркалов увидел драку, и почел за лучшее свернуть в переулок. От тонкого вскрика там, где продолжалась драка, его пронзило внезапно и остро. Потом он узнал, что один из участников потасовки получил ножевое ранение.

Но, бывало, такое происходило с ним и перед выступлением. Волнение, мандраж ‒ это само собой. Но вдруг ‒ как холодная рука на затылке. Ничего особенного, никаких происшествий и аварий, но ‒ рука. Не предостережение даже, а непонятное запоздалое прикосновение.

Меркалов потрогал затылок.

Ощущение холодка пропало. Значит, с пространством, подумалось ему. Текст позволяет работать с пространством. И здесь, под «зиккуратом» работают с пространством, как и предупредил Петр Петрович. Почему-то эта мысль никак не могла уместиться в голове. Понятно, шахтеры в забое. Они как раз работают с пространством, выдавая проценты плана и вырабатывая угольные пласты. Они, собственно, пространства множат.

А здесь?

Вздохнув, он стал читать дальше.

«Сразу предупреждаем, что работа с текстом дается не всякому и не сразу. Некоторые Чтецы раскрываются после нескольких лет, казалось бы, чтения впустую. Но и они не бесполезны. Даже если у вас весьма средние показатели, вы всегда можете помочь «держать локацию», когда основной Чтец (или Начетчик) переводит дыхание или находится в состоянии «текста».

Запомните: бесполезных Чтецов не бывает!».

Меркалов качнул головой.

«При работе с текстом Чтецу необходимо соблюдать несколько простых правил. Первое: не иметь при себе металлических предметов. Металлы и их сплавы негативно влияют на сопряжение Чтеца с текстом и искажают звучание.

Правило второе: будьте сконцентрированы. При чтении Чтец должен убрать все посторонние мысли из головы и всецело отдаться начитке. При этом также не стоит сосредотачиваться на словах или пытаться их запомнить. Состояние должно быть медитативным, но контролируемым. Часто текст сам помогает выйти Чтецу на необходимый настрой, но пользоваться этим призываем с осторожностью, так как свойства текста и его влияние на человека (Чтеца) не изучены до конца.

Правило третье: замечайте все особенности, с которыми сталкиваетесь в процессе обращения с текстом, а также после него. Фиксируйте отсроченные последствия. Ведите дневник, записывайте, отчитывайтесь ведущему специалисту. Не скрывайте информацию, какой бы незначительной или противоречивой она вам не казалась.

Всякая информация о тексте заслуживает внимания!».

Где-то с минуту Меркалов размышлял, стоит ли сказать Качуре и Петру Петровичу о своей реакции на «Свечу», и решил пока воздержаться. Возможно, это разговоры о сюрстремминге подвели его вчера. Плюс селедка после батона с молоком. По зрелой оценке, не мудрено было получить к мимолетной дурноте еще и расстройство желудка.

И потом ‒ куда торопиться? Посмотрим, что дальше. Тем более, что про Джерома он сказал, и это признали стандартным побочным эффектом. Меркалов перелистнул страницу. Следующее правило было обведено рамочкой.

Меркалов его уже знал.

«Правило четвертое: при звоне в ушах ‒ закрыть глаза. Найти дверь.

Дорогой новичок, это одно из самых важных правил, которому мы советуем настоятельно следовать, пусть оно изначально и кажется, с точки зрения логики, абсурдным и не совсем понятным.

Дело в том, что у фрагментов текста есть своеобразная особенность, через которую так или иначе предстоит пройти каждому Чтецу. А некоторым ‒ не раз и не два. Во время произношения фрагмента Чтец по невыясненным причинам (с частотой ‒ раз в месяц, раз в полгода или даже год) погружается в состояние измененного сознания, которое нередко называют «состоянием текста».

Чтец замирает, не реагирует на голоса, свет, иные внешние раздражители, у него замедляется пульс, падает температура тела. При этом самому Чтецу, постфактум, кажется, будто он провалился в текст (или его затянул текст). Пространство текста в подавляющем большинстве Чтецы видят серой пустотой, в которой то и дело возникают буквы, слова, знаки препинания. Запомнить их ни у кого из Чтецов не получилось. Характерен также тонкий, будто стеклянный звон в ушах. Опытным путем выявлено, что, сосредоточившись только на звуке, Чтец имеет возможность выйти из «состояния текста» без применения к нему специальных процедур. Для этого достаточно закрыть глаза и представить воображаемую дверь.

Дверь может быть любой. Необходимо только взяться за ручку».

На следующей странице имелась поясняющая картинка: человек в халате стоял у проема, в который светили буквы.

Ох, не зря холодок бодрил затылок! Меркалов в волнении встал и прошелся по кабинету от стола до двери и обратно. Отражение взблескивало в стеклах шкафов. Чтец-то ты чтец, но, видно, не простой чтец. И текст у тебя ‒ хищник.

А там ‒ закрой глаза, найди дверь. Тебя слопали, ты найди дверь. Не задний проход, а дверь. Замечательно. С ума сойти. Текст, оказывается, может сожрать научного работника. И скольких, интересно, вывели из «текста» с помощью специальных процедур? Они здоровы? Или где-нибудь на нижних этажах, в отдельных, комфортабельных камерах… э-э, простите, номерах…

Во что ты вляпался, Александр? ‒ вдруг явственно услышал Меркалов голос тещи и даже обежал глазами кабинет.

Ольги Ивановны еще не хватало! Вот откуда она возникла в голове? Это реакция на стресс или еще одно побочное проявление? Давайте-ка, Ольга Ивановна, на выход, к себе, голубушка, к себе.

Интересные дела!

Меркалов постоял, безотчетно поглаживая ладонью спинку стула. Можно ли отказаться в свете… Нет, подумалось ему, кто мне даст? Подписка есть, договор есть. Будьте добры, Александр Юрьевич, исполняйте, на что оформлялись. Тем более, что свербит, свербит ведь: что там, зараза, было в этих трех строчках, а? Они были о светлом пути? О т-локациях? Об осторожности обращения с неизвестными грибами?

Он бросил взгляд на брошюру.

Тоже вот, кстати. Совершенно нейтральное отношение к тексту. Ни горечи, ни сладости. Ничего не чувствуется. То ли текст такой, то ли «побочка» выдохлась. Теперь, конечно, гадай.

Меркалов подцепил книжку пальцем.

Дальше, на следующей странице, было: «Дорогой Чтец! Ниже мы помещаем список рекомендаций, которые были выработаны нашими сотрудниками для адаптации к тексту, а также для того, чтобы, по возможности, ослабить (или, при случае, погасить совсем) негативные эффекты начитки.

Обязательно старайтесь больше пить. Чай, молоко, простая вода. Кофе растворимый. Сливки. Чайный гриб. Алкоголь желательно исключить, употреблять исключительно в минимальных дозах!

После начитки в течение двух часов бодрствуйте, чтобы минимизировать возможные последствия для психики, анализируйте мысли и поступки с целью выявления необычных, не свойственных вам раньше желаний.

Обращение с фрагментами текста не часто, но вызывает возбуждение, прилив сил, галлюцинации и даже параноидальные состояния, поэтому обязательно найдите себе текст-отдушину.

Текст-отдушина ‒ это книга или отдельная глава, которая позволит вам погасить проактивное состояние после начитки, как огонь гасят песком или водой. Обычно это книга, прочитанная в детстве или уже в юношеском возрасте, которая произвела на вас большое впечатление.

Носите ее с собой.

Ограничьте контакты с другими Чтецами вне профессиональных обязанностей. Избегайте присутствия на начитке текста другим Чтецом».

Последний разворот был украшен трафаретом книги с текстом в виде строчек, исполненных линиями разной длины. Ниже крупными буквами значилось: «Читайте на благо Родины!».

Меркалов закрыл брошюру.

Пить, повторил он про себя, фиксировать состояние, книга-отдушина.

На роль последней Меркалов сразу поставил «Робинзона Крузо». Классе в пятом, наверное, он прочитал «Робинзона» в первый раз и потом с полгода бредил парусными кораблями, путешествиями, делал запасы и мечтал, как однажды в кораблекрушении его вынесет на необитаемый остров. Спички, бумага, увеличительное стекло и два сухаря непременно были при нем, пожалуй, лет до семнадцати.

Как ни странно, и сейчас «Крузо» захватывал его с первых строчек.

Так что да, именно «Крузо» и будет его отдушиной. История сильного духом человека, четверть века прожившего в одиночестве и не утратившего в себе человеческого начала. В свете тех странностей, что сулила начитка в будущем, Меркалову это казалось немаловажным.

Что дальше?

Меркалов взял вторую брошюру. «Техника безопасности работы в т-локациях». Если уж начали, то продолжим.

Буквы были мельче, текст ‒ специфический. Спицфичский. Как в миниатюре Райкина. Получен по большому дефициту. Язык был казенный, шершавый, как наждак, от него дергало, будто от зубной боли, и Меркалову при чтении не раз приходило на ум, что текст составлял человек, совершенно лишенный литературных способностей. Прямой, как доска. Скорее всего, военный.

Собственно, там не было даже обращения: «Дорогой работник в т-локациях» по аналогии с «Памяткой».

«Понятия и определения, ‒ значилось на первом развороте. Далее шло: ‒ Т-локация ‒ обособленная область пространства, имеющая набор уникальных характеристик и открывающаяся посредством специальных техник и методик».

Это Меркалов понял.

«Т-локации различаются по объему (малые, средние, большие), времени удержания (минуты, часы или дни), наличию аномалий (простые или аномальные), степеням опасности (от нулевой до третьей), а также уровню заполнения (пустые, артефактные, обжитые). В отношении аномальных т-локаций применяются определения «стазисной т-локации», «реактивной т-локации» и «паразитной т-локации».

У Меркалова не хватило пальцев на руках. Четырнадцать, нет, пятнадцать видов локаций! И аномальные еще можно разделить на три.

«Ключ, ‒ прочитал он, ‒ человек, открывающий т-локацию».

Это Чтец ‒ Ключ? ‒ сразу возник вопрос. Или отдельный человек? О Чтецах (тем более, о Начетчиках) в брошюре не упоминалось ни единым словом, хотя из дальнейшего текста косвенно следовало, что именно о них в роли Ключей и идет речь. Об особом тексте и его начитке тоже не было ничего. Ни строчки. У Меркалова даже сложилось впечатление, что информация об этом опущена составителем брошюры сознательно, видимо, из соображений секретности. Что ж. Далее.

«Точка локации ‒ место возникновения локации. Период локации ‒ период жизни (экзиста) локации.

Период жизни (экзиста) локации имеет три фазы: начальную, промежуточную, финальную. Во время начальной фазы работники в целях безопасности находятся в изолированном помещении. Промежуточная фаза имеет название «рабочей». В промежуточной фазе происходит выход в локацию и непосредственно связанная с ней деятельность. Во время промежуточной фазы ношение наушников работником строго обязательно! Сообщения и инструкции передаются по радиосвязи на фиксированной частоте.

Во время финальной фазы работник должен незамедлительно покинуть локацию, несмотря на то, завершил он работы в локации или нет. О финальной фазе извещает радиосигнал в виде двух коротких и одного длинного гудков. Закрытие локации в течение пяти секунд обозначается сиреной».

Потом Меркалов прочитал об организации работ, экипировке, сопровождении и особенностях доставки и изъятия материалов и почувствовал в конце брошюры себя так, будто отпахал в т-локации четырехчасовую смену в защитном костюме и при цейтноте: голова плывет, мысли путаются, спину ломит, руки дрожат.

Все серьезно, понял он. Все очень-очень серьезно. Это не ерунда. Чтец открывает локации, люди в них работают.

Меркалов взялся было за третью брошюру и застыл. Внутри черепной коробки возникло давление, рот приоткрылся сам собой. Невидимая басовитая струна, словно проходящая сквозь него, неслышно грянула дрожью.

Меркалов зажмурился.

Ему показалось, он завибрировал вместе со струной, направляемый ей и звучащий сопутствующим обертоном. Несколько секунд Меркалов пребывал в неком пограничном состоянии, едва осознавая, что под ним стул, что вокруг шкафы, стены, препятствия, материальные объекты.

Весь он был звук, который оборвался также внезапно, как и возник в нем.

Очнувшись, Меркалов обнаружил, что смял брошюру в кулаке, и, наверное, с минуту потратил на то, чтобы привести ее в приличный вид ‒ расправлял, разглаживал серую бумагу ладонями, сгибал в обратную сторону, выпрямляя. Оправдываться за порчу пособия перед Петром Петровичем не хотелось.

Звук неуловимым эхом звенел внутри, предупреждая, что он еще здесь и может вновь набрать силу. Правда, после того, как Меркалову удалось разобраться с «Особенностями обращения», эхо неожиданно угасло. Остался только приоткрытый рот, и Меркалов от этого испытал неловкость, словно прилюдно поковырял в носу или запустил ладонь через ремень к паху ‒ почесать.

Он сжал челюсти.

Интересно, он один слышал звук или его слышали многие? И не связано ли это с непонятным соло у Булата? По времени-то как раз. Или это текст о себе напоминает? Мол, я здесь, Александр, ты меня еще не забыл?

Ха-ха!

Текст был о… Ну, скажем, о мобилизации, о запашке пойменных земель, о дефиците мясных продуктов или же… Ничего больше в голову не шло. Все темы перебраны, взвешены, признаны легкими. А теперь, многоуважаемые знатоки, вопрос: что в черном ящике? То есть, в тексте?

Ответ ожидает Александр М. из города Н.

«Особенности обращения с предметами из т-локаций» Меркалов не осилил. Нет, он пытался читать, он морщил лоб и таращил глаза, но смысл напечатанного ускользал от него. Подумаешь, делятся предметы, изъятые с локации, на стабильные и неустойчивые, на немые и звучащие! Что ж поделать, пусть делятся, он не против. Гораздо более важным Меркалову виделось иное.

Он неожиданно осознал, что посредством текста, возможно, оказался подключен к какой-то системе с необычными свойствами. Или же в нем запущен механизм неясного назначения. Если он чувствует произведения на вкус, а теперь и слышит не воспринимаемые обычным слухом сигналы, то не совсем понятно, что последует дальше. Насколько глубоки будут происходящие с ним изменения? На чем они остановятся? Не обретет ли Александр Меркалов способность к полету или невидимости? Герберта нашего Уэллса все читали. Александра Ломма с «Ночным Орлом» тоже.

А там…

Нет, что-то Меркалову все больше верилось в то, что он галлюцинирует наяву. Или, скорее всего, случилась авария, его травмировало, и обезболивающие и лекарства, которые ему колют, чтобы сохранить жизнь, вызывают длительные и связные видения. Почему бы нет? Головной мозг ‒ предмет темный. Поверил бы он позавчера, что его вызовут в «зиккурат» по поводу участия в самодеятельности, подсунут бумажку с текстом, примут на работу (или на службу?) Чтецом и расскажут про т-локации?

Да ни за что бы не поверил!

Но вот ‒ пожалуйста! «Любой предмет в т-локации подлежит первоначальному визуальному осмотру и тесту Вермака на восприятие, который проводится посредством опроса работников по сходным характеристикам предмета и данным телевизионного изображения при ведении съемки локации». Каково?

Меркалов скрутил участок кожи на предплечье, сжал пальцами и сморщился. Больно! Впрочем, можно ведь пригаллюцинировать, что тебе больно при проверке на галлюцинацию. Как тогда быть?

Меркалов вздрогнул от скрежета ключа в дверном замке.

Через секунду дверь распахнулась, и Петр Петрович, пряча ключ в кармане брюк, вошел в кабинет. Появившийся за ним Качура сразу подсел к столу. По их сосредоточенным лицам было понятно, что у Булата с его соло что-то, видимо, не сложилось.

‒ Ну, что, Александр? ‒ спросил Петр Петрович, усаживаясь в кресло. ‒ Прочитали наши талмуды?

‒ Два из трех, ‒ сказал Меркалов.

‒ Хотите, угадаю, на каком остановились? ‒ спросил Качура и, не дожидаясь ответа, кивнул на книжку, лежащую перед новым сотрудником: ‒ На «Особенностях обращения с предметами из т-локаций». Укладываетесь в девяносто процентов неофитов, Александр. Мистика!

Меркалов пожал плечами.

‒ Тема не интересная. Не по профилю.

‒ Вот, честный человек, ‒ хмыкнул Петр Петрович. ‒ И никакой мистики, Максим. Что ему предметы? Зачем ему предметы?

Он налил себе в стакан воды из графина и выпил ее мелкими глотками.

‒ А что за предметы? ‒ не смог не спросить Меркалов.

‒ Разные, ‒ уклончиво ответил Петр Петрович, с подозрением глянув на дно стакана через граненую стенку, ‒ но это потом, по мере, так сказать, роста доверия. По «Памятке» все понятно?

Меркалов помедлил и кивнул.

‒ У меня только не укладывается, ‒ сказал он, ‒ если голосом можно открыть иное пространство, то это как-то…

‒ Договаривайте, Александр, ‒ улыбнулся Петр Петрович.

Качура пробарабанил пальцами по столешнице.

‒ Антинаучно, ‒ сказал Меркалов. ‒ Диалектический материализм учит нас, что материальный мир есть первооснова, а идеальный, субъективный мир глубоко вторичен и подчинен материальному. Но если мы принимаем, что такая материальная константа, как пространство, зависит от человеческого голоса…

‒ Тю, Саша, ‒ перебил его Петр Петрович.

Он наклонился к невидимому ящику стола, открыв взгляду Меркалова светлую макушку, и с некоторым усилием вытянул оттуда растрепанную пачку бумаги внушительной толщины.

‒ Вот, Александр, ‒ сказал Петр Петрович, грохнув пачку на стол, ‒ это только выжимка научного обоснования. Три НИИ работали. Три! ‒ объявил он, почему-то показав четыре пальца. ‒ Если же тебе хочется, так сказать, углубиться в проблематику, то ‒ прошу! Вторая и третья полки.

Петр Петрович показал на крайний книжный шкаф.

‒ Восемнадцать томов, ‒ добавил Качура. ‒ Пронумерованы. С первого по четырнадцатый ‒ вверху, последние четыре ‒ внизу. Пять лет работы пятидесяти пяти человек с немалыми научными степенями. Два академика, три доктора физико-математических наук, четыре профессора…

‒ Хочешь прочесть, Александр? ‒ спросил Петр Петрович.

Меркалов мотнул головой.

‒ Я, наверное, не пойму.

‒ А люди старались, ‒ с укором сказал куратор. ‒ Но если, так сказать, к объяснению привлечь аналогию… Самую приблизительную, конечно. Возьмем радио, Александр. Ты ‒ на одном конце, твой абонент ‒ на другом. Но твой абонент, допустим, не человек, а приемное устройство, которое уловив колебания мембраны определенной частоты, вызванные твоим голосом, замыкает контакт, цепь…

‒ Запускает механизм, ‒ сказал Качура.

Петр Петрович кивнул.

‒ Запускает механизм, ‒ повторил он, ‒ который неизвестным пока способом и раскрывает нам пространственный отнорок. Где здесь, прости, победа идеалистического мировоззрения? Исключительно технологическое решение, к которому мы нашли подход. Ни мистики, ни магии.

‒ Ну, если так…

‒ Именно так! ‒ твердо сказал Петр Петрович. Он поднялся из кресла, не забыв убрать обратно в ящик стола бумажную кипу. ‒ Разночтений быть не может. Мы стоим на незыблемых материалистических позициях.

‒ А текст? ‒ спросил Меркалов.

‒ Перфокарта, ‒ сказал Качура. ‒ Программа для вычислительной машины.

Он тоже оставил свое место и мягкими, легкими движениями заставил встать и Меркалова.

‒ А кто тогда машина? Чтецы? И кто тогда автор? Приемное устройство?

Петр Петрович, подойдя, приобнял Меркалова за плечи.

‒ В твоих вопросах, Саша, как раз и содержится большая часть ответа. Я уже объяснял, ‒ он повлек Меркалова к двери, ‒ что человек ‒ есть не только органическая, но и энергетическая, волновая структура. Ты же воспринимаешь свет, звук? Это волновые явления. Ты все время находишься под воздействием разного рода энергий, гравитационных, электромагнитных, космических. Часть из них ты попросту не воспринимаешь, часть доходит до тебя ослабленными из-за планетарных и внутренних, заложенных в человеке защитных механизмов. Но все же они никуда не пропадают. И, представь, случается, что некая высокоэнергетическая волна находит нужный приемник, то есть, человека, через которого транслирует в его мозг сигнал, в ней содержащийся. Сигнал, возможно, искажается, но приемник, как существо сложное, творческое, перерабатывает его в текст. Я тебе, конечно, не скажу про механизм и возможную физическую природу преобразования, но факт того, что сигнал при переводе его в буквенное обозначение, не потерял своей силы, думаю, ты оспорить не сможешь. Есть вероятность, правда, и немаленькая, что преобразованный сигнал все же сильно отличается от изначального, но работоспособность его уже подтверждена.

Они, наверное, с минуту стояли у двери, и Петр Петрович не спешил доставать ключи.

‒ Надо признать, ‒ сказал он, ‒ система довольно сложна. Текст, Чтецы, звуковые модуляции. Но мы также должны согласиться и с тем, что данная область научных знаний для нас еще совершенно нова, и способы и инструменты изучения локаций, Чтецов, текста и сопутствующих всему этому явлений у нас ограничены и явно не достаточны. Возможно, здесь нужны иные принципы и иная, построенная на этих принципах измерительная аппаратура. Пока же…

Петр Петрович, наконец, вооружился ключом и толкнул дверь.

‒ Пока же, Александр, нам приходится заниматься тем, что, собственно, есть у нас под рукой.

‒ Мной, ‒ сказал Меркалов.

‒ Да. Чтецами. Локациями. Доступными операциями.

Меркалов вышел в желтый коридор. Качура подхватил его под локоть, и это было похоже на то, будто заботливый санитар испугался за не совсем здорового пациента.

‒ Вы как? ‒ спросил он.

Меркалов кивнул.

‒ Да. Много информации.

За спиной его хлопнула дверь и скрежетнул ключ.

‒ Слышали что-нибудь? ‒ посмотрел в глаза Меркалову Максим Евгеньевич. ‒ Что-то вы бледны.

‒ А что я должен был слышать?

‒ Звук! ‒ ответил Петр Петрович, шагнув между своими подчиненными. ‒ Один Чтец давал соло.

‒ Соло?

‒ Концерт!

‒ Простите, я же не галлюцинирую? ‒ жалко улыбнувшись, спросил Меркалов.

Петр Петрович, попавший в свет фонаря, резко, раздраженно махнул рукой.

Глава 5

Нет, думал Меркалов, хмурясь и переходя вслед за куратором и Качурой в желтый рукав яруса, человек никак не может быть волновым существом. Он органическое, белковое существо, построенное из клеток, порядок и назначение которых заложено в цепочках нуклеотидов. Клетки по программе, по составленному в них коду формируют органы, костную ткань, кожный покров, волосяной покров, кровь, лимфу, спинной мозг, головной мозг, то есть, собственно, человека. Из белков, фосфора, кальция, прочих элементов.

В каком месте это волновая структура?

То, что радио принимает и излучает акустические волны, не делает его волновой структурой. Высокочастотный генератор порождает колебания и электромагнитное поле. На несущую волну накладывается звук. Настроенный на определенную модуляцию контур принимает этот звук.

Радиопередатчик и радиоприемник разве волны?

Вот и человек. То, что я могу порождать звуковую волну, то, что внутри меня происходят какие-то биохимические, электрохимические процессы, создаются какие-то магнитные микрополя, вовсе не делает меня волновым существом. Энергетическим ‒ еще куда ни шло. Но не волновым же!

Тем более, что…

‒ Александр! ‒ окликнул его Качура.

Меркалов обернулся и обнаружил, что отмахал лишний десяток метров. Максим Евгеньевич, придерживая зеленую дверь студии, глядел на него в свете бледной лампочки. Тонкое лицо, усики. Человек из плоти и крови.

‒ Простите, перебежал.

Меркалов повернул обратно.

‒ О чем задумались? ‒ спросил Качура.

‒ Так, ‒ ответил Меркалов, пожав плечами. ‒ Общие соображения. А где Петр Петрович?

‒ Внутри. Решил вас послушать.

Они вошли в тамбур. Меркалов освободился от мелочи и ключей, сложил их в ящичек.

‒ Можете сразу в студию, ‒ сказал Качура, что-то вытряхивая из туфель.

‒ А что читать? Бродского?

‒ Нет, сразу текст. Я сейчас принесу. Готовьтесь.

‒ Тот самый?

Качура посмотрел с улыбкой.

‒ Другого у меня нет, Саша, ‒ сказал он, переворачивая снятую туфлю. ‒ А к остальным у вас пока нет допуска. В зависимости от результатов…

Из туфли посыпался песок. Обычный, коричневый, чуть рыжеватый. Максим Евгеньевич аккуратно, метелочкой, смел его в совок, совок же опустил в деревянный лоток. Песка в лотке было, наверное, уже килограмма полтора.

‒ В сущности, тоже артефакт, ‒ сказал Качура, вновь надевая туфлю на ногу. ‒ Песочек, понимаете, Саша, сыплется. Как из старика.

‒ От текста?

‒ От звука. Вы идите, идите в студию.

Меркалов, кивнув, вышел из тамбура. Петр Петрович сидел на кожаном диване. Глаза его были закрыты, голова откинута. Казалось, он спал. При появлении Меркалова Петр Петрович шевельнулся, вздохнул и, не открывая глаз, спросил:

‒ Ты готов, Александр?

‒ Да, ‒ сказал Меркалов.

‒ Что ж, послушаем. Возможно, из тебя получится настоящий Чтец. Да, хотел сказать, на минус первом есть столовая, по расписанию ты можешь подниматься туда на обед. Кормят сносно, бесплатно.

‒ Хорошо.

‒ Но ‒ по расписанию, ‒ поднял палец Петр Петрович.

‒ Я понял.

Меркалов шевельнул плечами. Перед лицом начальства он чувствовал себя сковано даже не от самого присутствия начальства, а, скорее, от ожиданий, которое оно словно бы распространяло вокруг.

Что, если ожидание есть волна?

Об этом стоило подумать. Исключительно умозрительно. Настроение есть волна. Всякая эмоция есть волна, распространяемая вовне. Иногда это импульс, обращенный к конкретному человеку. Или же посыл без адресата. Большая радость, большое горе. Неслышный крик в мир.

Но человек все же…

‒ Александр.

‒ Да?

‒ Не стойте, ‒ подтолкнул его Качура с футляром в руке. ‒ Я думал, вы уже в студии.

‒ Я тут с Петром Петровичем…

Оглянувшись, Меркалов обнаружил, что Петр Петрович переместился с дивана в комнатку с аппаратурой.

‒ Выпадаете из времени? ‒ спросил Качура с улыбкой.

‒ Не знаю, ‒ нахмурился Меркалов.

‒ Обычное дело. После соло ‒ почти всегда. За этим просто надо следить.

Качура завел Меркалова в студию и поставил у микрофона. Щелкнул замочек, распахнулось алое бархатное нутро футляра. Полоска бумаги, перевернутая текстом вниз, приковывала внимание. Такая небольшая, такая одинокая. Странная слабость образовалась у Меркалова в коленях, и слегка подвело живот. Он задержал дыхание.

Светловолосой тенью внимательно смотрел через стекло Петр Петрович.

‒ Берите, Александр, ‒ сказал Качура.

‒ Я? ‒ спросил Меркалов.

‒ Вы.

Меркалов поднял руку к футляру и опустил.

‒ Сейчас.

Он поиграл пальцами, чувствуя, как неохотно они отзываются на его команды. Казалось, что болезнь разбила суставы, и теперь каждое движение происходит со скрипом и страхом будущей боли.

‒ Советы из «Памятки» помните? ‒ спросил Качура.

Меркалов кивнул.

‒ Очистить разум, больше пить, дверь.

‒ Дверь?

‒ Закрыть глаза ‒ найти дверь.

‒ Время, Максим, ‒ донесся из аппаратной голос Петра Петровича. ‒ Я уже должен быть с докладом.

‒ Берите, ‒ сказал Качура, приближая футляр.

Меркалов улыбнулся беззащитной улыбкой.

‒ Я как-то… боюсь.

‒ Это нормально.

‒ Текст…

‒ Вас не съест, ‒ сказал Качура.

‒ Я уже, знаете, в этом не уверен, ‒ произнес Меркалов.

‒ Вот и замечательно, ‒ кивнул Качура.

Он неожиданно исчез из помещения, и Меркалов остался один. В пальцах его выгибалась бумажная полоска. Как она оказалась у него, он не имел понятия. Вроде и Качура ее не доставал, и сам он не проявлял инициативы. Прыгнула, должно быть, в ладонь по своему желанию. Если уж тексту приписываются некие чуть ли не магические свойства, то почему бы не ожидать таких же особенностей и от его носителя?

‒ Александр?

Меркалов поднял голову и увидел через стекло Качуру, потеснившего Петра Петровича.

‒ Вы готовы?

Меркалов кивнул.

‒ А что может произойти? ‒ спросил он.

‒ Если все будет удачно, ‒ сказал в микрофон Качура, ‒ нас слегка накроет.

‒ Накроет?

‒ Да. Кольцо? Кольца нет?

Меркалов, переложив бумажку, показал обесколеченную руку. Раздвинул пальцы, чтобы полоску более светлой кожи было лучше видно.

‒ Хорошо, ‒ кивнул Качура.

‒ Не подведите, Александр, ‒ добавил Петр Петрович, переместившись на кресло под огоньками аппаратуры у стены.

‒ Просто читать? ‒ спросил Меркалов.

‒ Да, ‒ подтвердил Качура. ‒ Зажжется лампочка, и вперед.

Меркалов выдохнул.

‒ В общем…

Утопленная в звукоизоляцию лампочка брызнула красным.

Странно, но за мгновение перед тем, как опустить взгляд к тексту, Меркалов успел передумать многое. И о глупой спешке, и о своей жизни, и о шероховатости бумаги, чуть заметно царапающей папиллярные линии, о статье в «Свече», о теще, о Марте, о селедке после молока, о звуках, о «зиккурате», о секретности, о ярусах ниже, о вытянувшихся в ожидании, напряженных лицах Качуры и Петра Петровича, о брошюрах, обедах по расписанию и о том, запомнит ли он текст со второго раза.

Далее все ушло.

Слова обняли Меркалова и утопили в себе.

‒ «Ссадили меня на окраине Притопок, деревеньки в сорока верстах от Сорокина. Казалась она продолговатой шишечкой среди черных, распаханных по весне…»

Вокруг был свет, и только собственный голос Меркалова создавал в пространстве некоторые возмущения. Свет колебался, будто волна, шелушился то вертикально, то горизонтально. В прорехи свешивались стеснительные кончики букв.

Где что? Где все? Не было ответа.

‒ «…гнездился еще пяток».

Выдох.

Где-то внутри Меркалова нарос, набрал силу гул, зазвенел в теле, пробуя отлепить мышцы от скелета. Меркалов приоткрыл рот, потом, не видя студии вокруг, ни панелей, ни стекла, ни микрофона, торопливо закрыл глаза. Мысли скакали среди букв, среди непонятных слов, это что же, сразу эффект, как из памятки, быстро, рекордными темпами… куда… в какие-нибудь… Можно ведь и хлопнуться… Да-да, в эту самую… в текстовую кому… Максим Евгеньевич, должно быть, уже лупит по щекам…

Дверь!

Меркалов напрягся и представил дверь. Почему-то это оказалась дверь в их с Мартой комнату ‒ белая, скромная, с прямоугольной рамкой-багетом. Нет, понятно, что за дверью не могла обнаружиться знакомая домашняя обстановка, просто потому, что это было бы уж совсем ‒ сквозь пространство. Но Меркалову на короткое мгновение привиделись и окно, поделенное шторой, и стул, с которого он утром сдергивал одежду.

Еще Марту давайте, подумалось ему.

Впрочем, он сразу же отказался от этой мысли. А ну как действительно? А ну как, ну как, Александр Юрьевич, вы чуть-чуть двинулись? Куда двинулись? Не «куда», а «чем». Да. Рассудком. Вот так просто. И буквы сейчас спляшут вокруг вас прекрасный индийский танец с Митхуном Чакроборти в заглавной роли. Джими-Джими. Ача-Ача. Помните, Александр, «Танцора диско»? Далеко, конечно, до барона Фридриха Иеронима, но тоже любим народом. Митхун. Первая буква ‒ эМ.

Меркалов зажмурился сильнее и таранил воображаемую дверь невидимым лбом.

Холодок протек под челюстью. Гул внутри оборвался, схлопнулся. Мироздание сотряслось. Меркалов открыл глаза в минус второй ярус «зиккурата», в студию, в аппаратную за стеклом и понял вдруг, что ход времени почти остановился ‒ последнее слово еще выдыхалось, еще формовалось губами.

‒ «…пяток».

Но он ведь уже выговаривал, слышал его! Диссонанс. Рассинхронизация. Нет ли такого, что он на долю секунды забежал вперед?

К тому же за тем же стеклом до того, как открыть глаза, Меркалов видел и Качуру, и Петра Петровича, и даже успел удивиться, что лица их расползлись вкось, исказились, словно между студией и аппаратной поместили какую-то невероятную линзу. И вот те же лица снова, без линзы, без искажения, он наблюдает уже вживую. Рты, напряжение, жилка на виске куратора. Испорченный кадр. Нормальный кадр.

Только ведь было и еще!

Самым краешком ухватил Меркалов протаявший сквозь помещение неровный провал. Он голубовато светился, этот провал. Стенки его сходились вверху. Он, скорее, казался расщелиной, образовавшейся от подвижек породы, чем искусственным сооружением. Возможно, Меркалов пробил его своим голосом.

Текстом.

Может же такое быть?

Но едва Меркалов об этом задумался, как провал погас, аппаратная замигала огоньками, а люди за стеклом ожили.

Он моргнул.

‒ Да-а… ‒ донесся до него потрясенный выдох Петра Петровича.

Выдох был, словно Петра Петровича придавило.

‒ Саня! ‒ закричал Качура. ‒ Ты ‒ монстр, Саня! Ты ‒ уникум! Ты ‒ Чтец, это я тебе говорю!

Он потряс кулаками. В глазах его плясал восторг. Из недр пульта поползла бумажная лента.

‒ Александр, ‒ Петр Петрович помотал головой. Голос у него скрипел. ‒ Это действительно…

‒ Я хорошо прочитал? ‒ спросил Меркалов.

Качура загоготал.

‒ Хорошо? Да я думаю, все уже на ушах стоят!

‒ Как это?

‒ Так не мы одни почувствовали! Бьюсь об заклад, даже до «маковки» дошло! Ты как дал! Сам-то что, не чувствуешь?

Под взглядом Качуры Меркалов пожал плечами.

‒ Это же пустой текст.

‒ Пустой! ‒ воскликнул Качура. ‒ В том-то и дело, что пустой! А звук был ‒ труба иерихонская. Я уж подумал, что во мне сейчас локация откроется! Так сказать, незапланированная опция!

‒ Да-а, ‒ поднялся Петр Петрович. ‒ Все, Александр, мы сейчас с тобой… ‒ Пошевелив плечами, будто от тесноты костюма, он задумался. ‒ Да, пойдем-ка мы с тобой к Леониду Владимировичу. Он должен быть на месте, я тебя представлю.

‒ А кто…

‒ Это человек надо мной, ‒ сказал Петр Петрович, указав взглядом на потолок.

‒ Ну, если надо… ‒ сказал Меркалов.

‒ Необходимо!

Петр Петрович вышел из аппаратной. Качура показал большой палец. Меркалов же обнаружил вдруг, что текста в его руках нет. Он затоптался, выглядывая бумажную полоску на полу, и нашел ее упорхнувшей к стене. О чем он только что читал, совершенно вылетело у него из головы. О моллюсках и ракообразных? О хищениях на обувной фабрике «Заря»? Нет, нет, кажется о положении рабочего класса в Ирландии в прошлом веке. Хотя это, конечно, не точно. Впрочем, ничего удивительного. Свойство текста. Теперь-то понятно. Но очень интересно подтвердить…

Чуть слышно скрипнула дверь. Уже наклонившегося к полоске Меркалова дернули назад.

‒ Не время, Александр, ‒ развернул его к себе Петр Петрович. ‒ Максим подберет.

‒ Я подберу, ‒ подтвердил Качура и проскользнул мимо.

‒ Я просто хотел бы… ‒ сказал Меркалов.

‒ Что? ‒ наставил на него светлые глаза куратор.

‒ Посмотреть, о чем там.

‒ В тексте?

‒ Да.

‒ Это не важно, Александр.

‒ Я же читал, ‒ вздохнул Меркалов. ‒ Но не помню.

‒ Никто не помнит, ‒ сказал Качура.

Щелкнул крышкой футляр.

‒ Жалко, ‒ сказал Меркалов, провожая футляр взглядом.

‒ У тебя еще этих текстов будет ‒ читать устанешь, ‒ сказал Петр Петрович, увлекая подчиненного за собой за локоть. ‒ Важен, Александр, не сам текст. Важен…

‒ Я пока здесь? ‒ спросил его Качура, выглянув из комнатки для отдыха.

‒ Да, Максим, ‒ кивнул Петр Петрович. ‒ У тебя же, кажется, сегодня еще одно прослушивание?

‒ Завтра.

‒ Все равно, посмотри записи. Кто там у нас еще на очереди? Видишь, какие люди чуть мимо нас не прошли? ‒ Петр Петрович потискал плечо Меркалова. ‒ И распечатку для доклада приготовь, хорошо? Цифры покрупнее.

‒ Сегодняшнюю?

‒ Конечно!

Петр Петрович вытолкал Меркалова в тамбур.

В тамбуре было холодно. Или Меркалову так показалось? Поежившись, он взялся за ящичек со своими вещами.

‒ Не бери пока ничего, Саша, ‒ сказал Петр Петрович, ‒ ты сюда еще вернешься. Мы ненадолго.

‒ А верхнее?

‒ Верхнее? ‒ Куратор с сомнением оглядел висящую на вешалке куртку. ‒ Нет, не стоит. Так о чем я? ‒ Он выпустил Меркалова в коридор и крикнул Качуре: ‒ Максим, закрой за нами!

Меркалов расслышал приглушенное дверью: «Сейчас!».

Вместо того, чтобы вернуться знакомым маршрутом, Петр Петрович повел его в продолжение зеленого рукава, объяснив это тем, что так короче. Меркалов шел, но ему казалось, будто он плывет. Ноги, шаги не чувствовались. Зато ощущение, что все вокруг покачивается, будто в воде, накатывало приступами.

Мучительно хотелось повернуть, посмотреть, что там в тексте. Расписание автобусных маршрутов? Изучение передового опыта литейного производства?

Редкие двери, неяркий свет ламп.

‒ Так о чем я? ‒ словно издалека заговорил Петр Петрович. ‒ Поверь, Саша, текст ‒ это что? Лишь некая заданная, упорядоченная структура. Представь, что это виниловая пластинка с нанесенной на нее звуковой дорожкой. Ты, грубо говоря, в этом случае выступаешь иглой звукоснимателя. Через тебя появляется звук. Но что для нас, для нашей страны является действительно важным?

Меркалов пожал плечами.

‒ Важным для нас является то, что появляется в результате звучания, ‒ сказал Петр Петрович.

‒ Т-локации? ‒ спросил «плывущий» Меркалов.

‒ Именно, Александр.

Коридор изогнулся. Впереди проявилась сваренная из арматурных прутьев решетка. Она перегородила проход. Правда, оказалось, что в решетке есть такая же решетчатая калитка. Без замка, без засова. Петр Петрович легко открыл ее и пропустил вперед Меркалова.

‒ Ну же, Александр!

‒ Простите.

Меркалов со второй попытки переступил высокий порог. Петр Петрович поддержал.

‒ Что, последствия? ‒ спросил он.

‒ Да, ‒ сказал Меркалов, ‒ но ничего серьезного.

‒ Это хорошо. А то уж читал ты…

Петр Петрович многозначительно умолк, шагая рядом. Под подошвами зазвенел металл.

‒ Со мной что-то было? ‒ спросил Меркалов.

‒ Н-нет. Не забивай голову.

Они подошли к железной клети подъемника. Лифтера не было. Вообще, создавалось впечатление, что подъемник ‒ служебный и используется для перемещения редко. Клеть была тесной, они едва уместились вдвоем. Плафон над головой у Меркалова еле светил. Сбоку на болтах был закреплен жестяной лист с инструкцией пользования подъемником. «Не запускайте подъемник при открытой ство…». Петр Петрович, чуть потеснив Меркалова, закрыл дверь-ширму и нажал кнопку. Клеть дрогнула и медленно пошла вверх.

‒ Поднимаемся, Александр! ‒ почему-то радостно объявил Петр Петрович.

Меркалов подумал о влиянии текста. В себе самом он чувствовал наплывы неконтролируемых состояний, то чесотку между пальцами, то беспричинную грусть, то резь в пояснице, то удивительную сытость, от которой хотелось рыгнуть. Нет, понятно, завтрак у него был плотный, но все же.

Зафиксироваться на ощущениях не удавалось, потому что они возникали, словно метановые пузыри на болоте, и также быстро исчезали. Одно беспокоило Меркалова: три строчки текста снова начисто выпали из памяти. Вроде бы и сказали ему ‒ особенность. А мозг все не мог смириться, стараясь перебором напасть на верные слова, которые вдруг отзовутся в памяти.

Текст, возможно, был о советских библиотеках и библиотечном деле. Хотя, нет, зачем? Текст был о послевоенной жизни, о карманниках, о городской шпане, в некотором роде даже автобиографичный. Почему нет? Вполне. Или же о том, как хитро переплетаются человеческие судьбы, зло возвращается к злодею, а хорошие люди обретают свое счастье. Половина художественной литературы… А вообще, решил Меркалов, текст был о тексте. Про то, что есть такие слова, которые ни черта…

‒ Александр.

Петр Петрович каким-то образом обнаружился вне подъемника и, судя по всему, ждал, что подопечный последует его примеру.

‒ Мы приехали? ‒ спросил Меркалов.

Соображалось туго.

‒ Именно, ‒ сказал Петр Петрович, придерживая ширму. ‒ Выходи, Александр.

‒ Простите.

‒ Ничего. Я-то уже привычный, а тебе, думаю, несладко.

‒ Да.

‒ Выходи.

‒ Да.

Меркалов сделал шаг. Его повело в сторону, и куратор, сказав: «От, черт!», не дал ему завалиться, поймал за рукав. Дальше уже сам Меркалов схватился за решетку ладонью, выпрямился.

‒ Я помню, ‒ сказал он.

‒ Что помнишь, Александр? ‒ спросил Петр Петрович, выводя Меркалова на ступеньки.

Глаза его поплыли перед лицом.

‒ Пить, «Робинзон Крузо»…

‒ Что?

‒ Фиксировать состояние.

Петр Петрович кивнул.

‒ Да-да, сейчас как раз будем проходить мимо столовой… Попить тебе бы действительно не помешало.

‒ Да.

Меркалов опустился на площадку между короткими пролетами в четыре ступеньки. Ноги не то, чтобы не держали, просто сесть казалось самым верным сейчас. Так чувствовалось. Сесть. Не двигаться какое-то время. Петр Петрович понятливо не стал трогать, отступил. Краем глаза Меркалов отследил, как он навалился на изгиб перил, ожидая, когда подчиненный придет в себя.

Мир казался зыбким.

Нет, пожалуй, не так. Все вокруг казалось не то, что зыбким, а, скорее, неустойчивым. Повернись не так, шевельнись в противоход потренькивающим внутри отголоскам, и окружающее слетит, как занавеска в ванне, на которую неосторожно наступили ногой. Сомнется, спадет, обнажая то, что пряталось за.

И ты вывалишься в это старательно скрытое, будто, оступившись, ахнешь за бортик той же ванны.

Меркалов был не совсем уверен, что ему этого хочется. Легкость, с которой реальность готова была смениться иной картинкой, не испугала его. Он был не в том состоянии, чтобы чего-то бояться. Но бродила где-то внутри, по загадочным пустотам, мысль, что правильней было бы оставить мир как есть. Кто он такой, чтобы…

‒ Кто я такой, ‒ прошептал Меркалов.

Он вздрогнул, отер лицо ладонью и поднялся.

Как ни странно, с этим движением мир оформился, застыл, обрел твердость и строгие линии служебной лестницы. Сделалось легко.

‒ Все? ‒ спросил Петр Петрович.

‒ Кажется, да. Но я не уверен, ‒ сказал Меркалов.

‒ Привыкай, Саша, ‒ сказал Петр Петрович.

Он поднялся по ступенькам к двери, которая открылась только тогда, когда к железной пластинке сбоку приложилась карточка пропуска.

‒ Давай, Саша, время.

‒ Даю, ‒ кивнул Меркалов.

Он прошел в придерживаемую Петром Петровичем дверь и оказался в светлом коридоре. Стены были из белой кафельной плитки, пол ‒ из белой, желтой и коричневой, уложенной без видимого порядка. Под бетонным потолком жужжали лампы дневного света. Стояли стулья. Висели круглые часы. На уровне двух метров разворачивалась лента транспаранта, где белой краской по красной материи шло: «Т-локации ‒ путь в коммунистическое будущее!».

‒ Сюда, ‒ показал в проем Петр Петрович.

Проем был, как и коридор, широк. Здесь играло радио. Пахло едой. Трое крепких мужчин лет тридцати в похожих на летные комбинезонах курили у вытяжки. Еще один, прислонившись к стене, читал книжку.

‒ Парни.

Проходя к светлым, двустворчатым дверям с окошками, Петр Петрович пожал руку каждому.

‒ Слышали, Петр Петрович? ‒ спросил один.

‒ О чем?

‒ Ну, звон. Смещение.

‒ Рябыкин говорит, что его группу даже в локации тряхнуло, ‒ сказал мужчина с книжкой.

Петр Петрович усмехнулся.

‒ Не слышал, парни, а видел. Собственными глазами. Знакомьтесь. ‒ Он подтолкнул к «летчикам» Меркалова. ‒ Наш новый Чтец.

‒ О!

Меркалова заинтересованно оглядели.

‒ Павел.

‒ Семен.

‒ Виктор.

‒ Слава.

Меркалову пришлось всем пожать ладони.

‒ Александр, ‒ представился он.

‒ Скромный молодой человек, ‒ оценили его.

‒ Я, собственно, второй день… ‒ произнес Меркалов.

‒ О, он случайно дунул!

«Летчики» захохотали.

‒ Пошли, пошли, ‒ потянул Меркалова Петр Петрович. ‒ А вы смотрите!

Он погрозил мужикам пальцем.

‒ Мы в курсе, Петрович, ‒ сказал за всех тот, кто назвался Павлом. ‒ Мы всегда, если что.

Помещение столовой было рассчитано, наверное, на одновременный обед полусотни человек. Треть помещения занимала раздаточная секция со стопкой подносов на одном конце и баков с чаем на другом. Угол с окошком в мойку и металлической полкой был выделен под грязную посуду. На остальном пространстве размещались восемь столов под синими клетчатыми скатертями. Шесть длинных столов были пусты. За еще двумя столиками, приставленными к стене, сидели по одному мужчина и женщина. Перед женщиной стоял одинокий граненый стакан с темно-коричневым напитком. Не коньяк ли? ‒ подумал Меркалов. Перед мужчиной же, кучерявым, достаточно внушительных габаритов, теснился целый выводок разнокалиберных блюд. Сам он хлебал из миски борщ, рядом в тарелке желтела горка пюре, подпираемая сбоку котлетой, чуть дальше располагалось блюдце с хлебом, а еще дальше слабо зеленел капустный салат.

‒ Ваши коллеги, ‒ кивнул на женщину и мужчину Петр Петрович.

‒ Чтецы? ‒ спросил Меркалов.

‒ Да.

Меркалов был удивлен. Он не думал, что женщины тоже могут быть Чтецами.

‒ А разве…

‒ Вам компот или чай? ‒ спросил Петр Петрович.

‒ Лучше чай, ‒ сказал Меркалов.

‒ Я сейчас принесу, а вы пока знакомьтесь, ‒ сказал куратор.

‒ А можно?

‒ Вам, скорее всего, работать вместе. ‒ Петр Петрович шагнул к раздаточной линии. ‒ Так что, пожалуй, можно.

О совместной работе Меркалов ничего не слышал, но к столикам подступил. Впрочем, нет, его потянуло.

‒ Здравствуйте.

Женщина отвела взгляд от точки на столе и медленно повернула голову. Волосы у нее были черные, лицо ‒ бледным. Странная, горшочком, стрижка казалась прикрывающей череп шапочкой.

Некоторое время они рассматривали друг друга. Меркалов смотрел на маленькие губы, карие глаза, заключенные в серые круги (недосып? усталость? перенапряжение?), родинку у виска и несколько большой, чуть портящий гармонию нос. Ему показалось, что женщина чересчур спокойна, словно заторможена. Может быть, спит на ходу? О том, какое впечатление произвел он сам, сказать было затруднительно. Во всяком случае, никакой эмоции на лице женщины не отразилось.

‒ Здравствуйте, ‒ сказала она.

Мужчина за соседним столиком при этом отвлекся от еды и с некоторым удивлением воззрился на женщину.

‒ Я ‒ Александр, ‒ сказал Меркалов.

Женщина посмотрела на протянутую ладонь.

‒ Ася, ‒ она легко пожала тонкими холодными пальцами его пальцы.

Мужчина по соседству с сомнением фыркнул и снова склонился к борщу. Ложка стукнула о дно миски.

‒ Так, чай, ‒ подошедший Петр Петрович, передал Меркалову граненый стакан с напитком. ‒ Я пока отойду. Постоишь?

‒ Хорошо, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Привет, Ася, ‒ сказал, обращаясь к женщине, Петр Петрович.

Ответа он не получил. Женщина не отвернулась, но словно и не заметила Петра Петровича.

‒ Ну, ладно, ‒ с улыбкой сказал тот. ‒ Я минут на пять.

Куратор направился к двери, ведущей, видимо, на кухню и в хозяйственные помещения.

‒ Вы ‒ новенький? ‒ спросила Ася.

Она безошибочно уловила момент, когда Петр Петрович покинул зал, хотя никак не могла видеть, что происходит у нее за спиной.

‒ Да, ‒ сказал Меркалов.

Чай был горячий, обжигал пальцы через стекло, но Меркалову почему-то хотелось выглядеть героем, который стойко терпит боль. Странное чувство. Глупость. Ася ‒ совершенно посторонний человек. Но хотелось, и все. Правда, руку все же секунд через пять пришлось переменить.

‒ Это вы сегодня читали? ‒ неожиданно спросила Ася.

‒ А кто еще? ‒ отпустил реплику со своего места мужчина, обставленный блюдами. ‒ Кого еще Лиса потащит ни с того ни с сего к Тетереву?

Меркалов мотнул головой.

‒ Какая Лиса? Какой, простите, Тетерев?

Его вопрос вызвал у Аси слабую улыбку.

‒ Это прозвища, ‒ пояснила она. ‒ Лиса ‒ это Копытов, Тетерев ‒ это Тетерный.

Видимо, непонимание на лице Меркалова было столь забавным, что улыбка у женщины сделалась шире.

‒ Копытов Петр Петрович, ‒ уточнила она.

‒ А-а!

Меркалов снова переложил стакан из ладони в ладонь.

‒ Да вы поставьте, ‒ сказала Ася, показывая на столешницу.

Почему-то Меркалову это показалось завуалированным приглашением сесть рядом.

‒ Да ничего.

Он храбро отхлебнул и обжег губы.

‒ А почему Лиса? ‒ спросил он.

‒ Это вот она придумала, ‒ ткнул вилкой в сторону Аси мужчина за соседним столиком.

Он расправился с первым блюдом и теперь принялся за второе, вывалив капустный салат прямо на горку пюре. Половины котлеты уже словно и не бывало. Меркалов перевел взгляд на Асю. Та легко, воздушно пожала узкими плечами.

‒ Потому что ‒ Лиса.

‒ Петр Петрович не похож на лису, ‒ сказал Меркалов.

‒ Похож, ‒ сказала Ася.

‒ Мы все согласились, ‒ подал реплику жующий мужчина. ‒ Теперь уже прилипло, не отлепишь.

‒ Все?

‒ Чтецы.

Меркалов посмотрел на Асю.

‒ А в «Памятке» сказано, что общение между Чтецами опасно, ‒ сказал он.

Женщина поставила локоть на стол. Подперев острый подбородок ладонью и чуть наклонив голову, она встретила взгляд Меркалова. В ее карих глазах плясал огонек интереса ‒ мол, откуда взялось такое чудо.

‒ Вы же сейчас с нами общаетесь? ‒ спросила она.

‒ Ну…

‒ Это не опаснее чтения, Александр.

‒ Перестраховка. Было всего два случая, ‒ сказал мужчина. ‒ Один закончился трагически. Но, насколько я в курсе, там произошло фатальное наложение фрагментов. Жуть, но чего уж теперь? Я, кстати, Игорь.

Он подал руку.

‒ Александр, ‒ пожал пухлую ладонь Меркалов.

Мужчина кивнул.

‒ Мы вас слышали, ‒ сказал он, возвращая внимание еде. ‒ Звенело, как на моей памяти всего раз было. Так что вы, можно сказать… ‒ Игорь подцепил вилкой капусту. ‒ Ну, что-то вроде уникума. По первым прикидкам.

Он зажевал.

‒ Я не знаю, ‒ сказал Меркалов. ‒ Я вообще не совсем понимаю, чем занимаюсь.

‒ Чтением, Александр, ‒ сказала Ася. ‒ Вы занимаетесь чтением. Вы же Чтец? Вот, этим и занимаетесь.

‒ Наверное.

Меркалов обнаружил, что чай остыл. Он отпил, памятуя, что негативные эффекты начитки снимаются питьем, хотя ощущал себя уже сносно. Как-то все устаканилось (ха-ха, стакан-то в руке!), улеглось, перестало плыть и подергиваться. Отголоски текста, истончившиеся было до периодического позвякивания где-то у солнечного сплетения, утихли.

‒ А можно вопрос? ‒ спросил он Асю.

Женщина не сразу отреагировала. Глядя в ее глаза, Меркалов наблюдал, как его голос словно возвращает ее из какой-то другой реальности. Осмысленность во взгляде проступала словно покадрово в череде моментальных снимков ‒ пустота, чуть-чуть, больше, еще больше, оп! ‒ готово!

‒ Да, Александр.

Меркалов обернулся на Игоря, вовлекая и его в беседу, и спросил:

‒ Вы помните текст?

‒ Что?

‒ Текст. Вы помните, о чем он?

‒ Текст?

Ася с улыбкой покачала головой.

Игорь же сначала пригнулся к тарелке, словно собрался нырнуть в нее лицом, а потом, откидываясь, захохотал, постукивая по столику пальцами. Щеки его затряслись.

‒ О, боже! Боже!

Хохоча, он кинул в Меркалова тонким, схваченным с тарелки ломтиком капусты. Бледно-зеленая полоска, не долетев, упала на пол.

‒ Текст никто… никто не помнит, кха-кха!

Чтец закашлялся, лицо его неожиданно побагровело. Меркалов не успел ничего сообразить, а Ася уже оказалась рядом с коллегой и, наклонив его к столу, словно он был плюшевый, гибкий, врезала кулаком ему между лопаток, обтянутых темно-серым кашемиром.

‒ Кх-ха!

Изо рта Игоря вылетела крошка. Оставляя влажный след, она прокатилась по столу и замерла под блюдцем.

‒ Спа… сибо.

Выдавив благодарность, Игорь стиснул пальцы на руке женщины. Какое-то время они вдвоем не шевелились, представляя из себя чуть ли не семейную скульптурную группу. Ася оказалась женщиной невысокой. На ней были длинная темная юбка и мешковатая серая кофта, ни ног, ни фигуры разглядеть не позволяющие. Но Меркалов обнаружил, что все равно испытывает к ней странное влечение. Нет, конечно, у него ‒ Марта, все так, а он ‒ Фридрих Иероним фон…

Может, это тоже влияние текста?

Багрянец на щеках Игоря выцветал, кожа приобретала естественный цвет. Меркалов снова упустил из виду Асю. Она исчезла из поля его зрения и объявилась за своим столиком, словно обладала средством телепортации.

‒ Ох, Саша, ‒ произнес Игорь, медленно наклоняясь к тарелке, ‒ бросьте вы это дурное дело.

Уже без всякой охоты он помял вилкой остатки пюре.

‒ Какое? ‒ спросил Меркалов.

‒ Попытки вспомнить, о чем фрагмент.

‒ Но мне кажется, это важно.

Игорь, жуя, вяло покивал.

‒ Да-да, именно это и важно.

‒ Но разве нет?

‒ Нет, ‒ ответила уже Ася со своего места. ‒ Вам, простите, зачем знать, о чем текст?

Меркалов почувствовал злость в ее голосе. Словно сказал что-то обидное, ненароком причинил боль.

‒ Не знаю, ‒ сказал он. ‒ Это как-то само собой. Все время крутится в голове.

Игорь мазнул вилкой по воздуху.

‒ Выбросьте. Выбросьте, если не хотите сойти с ума. Отвлекитесь. Займите себя чтением. Это, кстати, помогает.

‒ Да, я понимаю, ‒ кивнул Меркалов. ‒ Но не могу. У меня ‒ версии…

Игорь хохотнул, но тут же зажал себе рот ладонью.

‒ Вы так убьете меня, Саша, ‒ сказал он, шумно вдохнув. ‒ Я лично дошел до мистического значения жуков-скарабеев в Древнем Египте. Как вам? Но на этом осознал глубину и остановился.

‒ А я остановилась на цирковых животных, ‒ сказала Ася.

‒ Но как?

Ася пожала плечами.

‒ Поняла, что это не важно.

Она хотела что-то добавить, но вдруг напряглась и словно отстранилась, опустила голову. Пальцы протянутой руки безотчетно заскользили по граням стакана на столе. Меркалов увидел, как через зал к ним идет Петр Петрович. Ничего лисьего в его походке не было. Вообще ничего лисьего.

‒ Ну что, поговорили?

Петр Петрович смотрел на Меркалова, но тот заметил, что куратор слегка, совсем коротко мазнул взглядом в сторону Аси. Что-то между ними было. Меркалов откуда-то чувствовал неприязнь Аси и насмешливое настроение Копытова, который Лиса.

‒ Поговорили.

‒ Вот и ладно, ‒ Петр Петрович поймал Меркалова под локоть и повлек в коридор. ‒ Люди это по-своему замечательные, ‒ с улыбкой произнес он, ногой отпихнув створку, ‒ но все же прошу тебя, Александр, учитывать, что люди эти с особенностями, с вызванными текстом странностями, как, собственно, и ты сам…

‒ Я? ‒ удивился Меркалов.

‒ Это еще проявится, проявится, сам увидишь и мне расскажешь, ‒ сказал Петр Петрович. ‒ Так что прошу учитывать возможные эксцессы и не провоцировать конфликтные ситуации. Прямого запрета, конечно, нет, но общение между Чтецами мы иногда стараемся ограничивать, в том числе, и поэтому. Несовместность тонких натур! А так, конечно, разговаривайте, кто против?

Они прошли метров двадцать и, свернув, оказались у конторки, которая являлась копией конторки нижнего этажа. Только на стуле сидел не двойник Терентьича, а статный мужчина в костюме, подтянутый, тренированный, молодой. Моложе даже Меркалова. Поднявшись, он на мгновение встал перед Петром Петровичем «смирно», потом выложил на крышку конторки тонкий журнал.

Куратор, отступив в сторону, кивнул на журнал Меркалову:

‒ Пиши, Александр.

‒ Что писать? ‒ спросил Меркалов.

‒ Себя пиши.

‒ А пропуск?

‒ Сюда у тебя пропуска нет, ‒ сказал Петр Петрович, разглядывая плакат на стене. ‒ Так что пишите, Шура, пишите.

Молодой человек за конторкой заулыбался. Видимо, читал «Золотого теленка». Или фильм смотрел с Юрским в роли Бендера.

‒ А ручку?

Меркалову вручили шариковую ручку. Он вывел фамилию и инициалы и расписался под отчеркнутой двумя линиями датой.

‒ Время, ‒ сказал молодой человек за конторкой, ‒ поставьте время.

Меркалов дернул к глазам запястье, но вспомнил, что наручные часы остались в ящичке в тамбуре.

‒ А…

‒ Одиннадцать двадцать восемь, ‒ подсказал Петр Петрович.

Меркалов записал.

‒ Все?

‒ Да, ‒ кивнул молодой охранник.

По сигналу с пульта открылась дверь в щите из желтоватого оргстекла, перекрывающего проход.

‒ Александр! ‒ поторопил Меркалова Петр Петрович.

‒ Да-да.

Меркалов шагнул за куратором.

За дверью был тот же коридор, но обшитый светлыми деревянными панелями. Стены украшали информационные доски, с которых на Меркалова принялись глазеть серьезные пожилые люди, часто имевшие на груди медали, ордена и орденские планки. Никого из них Меркалов не знал, кроме председателя СГБ Чебрикова. Несколько досок были заполнены прикнопленными страницами с машинописным текстом, разобрать который не получилось ‒ буквы пропечатались едва-едва.

Петр Петрович, впрочем, и не собирался давать Меркалову время на расшифровку.

‒ Нас ждут, Александр.

У стен стояли стулья и низкие тумбы. Коричневая ковровая дорожка бежала в дальний конец, к гипсовому барельефу Ленина. Едва слышно шумела вентиляция. Где-то звенел телефон. Кабинеты шли через каждые пять-десять шагов, и обитые темной кожей двери проявлялись то слева, то справа от Меркалова.

Шаг у Петра Петровича был быстрый, и Меркалов едва не бежал за ним. Сидящий перед одной из дверей посетитель (костюм, папочка на коленях) мелькнул, как сон. Они почти добрались до барельефа, когда Петр Петрович остановился и неожиданно развернулся. Взгляд его сделался острым.

‒ Самочувствие?

Меркалов кивнул.

‒ Нормальное. Хорошее. Я попил чаю.

‒ Какие-нибудь эффекты, ничего не плывет, не искажается?

‒ Нет.

Петр Петрович секунды три вглядывался Меркалову в глаза. Подумалось вдруг, что еще немного, и он, как заправский эскулап, оттянет пальцами веко и попросит высунуть язык. Слава богу, все ограничилось лишь визуальным контактом.

‒ Никаких позывов? ‒ наклонился Петр Петрович.

‒ Нет, ‒ сказал Меркалов, обнаружив, что стоит, вытянув руки по швам.

‒ Я это потому, ‒ пояснил куратор, ‒ чтобы ты, Александр, в кабинете, например, в пляс не пустился. На моей памяти такое, между прочим, было, и не скажу, чтобы я был в восторге от неожиданно проявившегося артистического таланта. А если одновременно тебе еще и орут про раскинувшееся широко море…

Меркалов кое-как погасил улыбку.

‒ Я постараюсь держать себя в руках.

‒ Хорошо.

Петр Петрович стукнул костяшками пальцев в дверную накладку и сразу взялся за ручку.

‒ Разрешите?

Он заглянул в кабинет. Ответа Меркалов не услышал, но Петр Петрович произнес:

‒ Да, со мной.

Куратор открыл дверь шире. Меркалов увидел помещение в стенных панелях темного, лакированного дерева, поверху задрапированное светлой, кремового цвета тканью. Имелось даже фальшивое окно, задернутое шторами. Красная дорожка вела к массивному столу с двумя телефонными аппаратами и частью поверхности под стеклом.

В кресле за столом сидел мужчина лет пятидесяти-пятидесяти пяти, не седой, но морщинистый, с толстыми губами, толстым носом и маленькими колючими глазками на лице. Вся внешность его говорила о том, что кресло в этом кабинете он, возможно, взял с боем и без боя никому не отдаст. Во всяком случае, именно такое впечатление он произвел на Меркалова.

‒ Хм…

Человек в кресле подался вперед. Петр Петрович поддавил Меркалова ладонью, вынудив того сделать шаг вперед.

‒ Это вот Александр, Александр Юрьевич Меркалов, товарищ Тетерный.

‒ Вижу, вижу!

Рот человека в кресле треснул улыбкой, полной железных зубов. Некоторое время Тетерный, наклонив голову, изучал нового подчиненного. Меркалову казалось, что в глазах его то и дело вспыхивали огоньки, словно какая-то важная информация о стоящем перед ним человеке, особенности его личности была исследована и принята во внимание.

‒ Значит, новый наш Чтец? ‒ спросил Тетерный.

‒ Я надеюсь, ‒ сказал Меркалов. ‒ Наверное.

‒ А ты не трусись, не трусись!

Тетерный легко выбрался из-за стола.

Фигура у него оказалась почти квадратная. Ниже на полголовы, Тетерный встал перед Меркаловым и с чувством потряс ему руку.

‒ Слышали мы тебя, слышали! ‒ Он на мгновение обернулся к Петру Петровичу: ‒ Петя, ты сядь пока.

‒ Да, Леонид Владимирович.

Петр Петрович отступил, сел на один из приставленных к стене стульев и словно растворился.

‒ А ты уж дал! ‒ Охлопывая Меркалова по плечам, закачал головой Тетерный. Он как будто не мог до конца поверить. ‒ Я как раз наверху был, так и там… Совещание ‒ и звон! У всех рты, как у рыб!

Он рассмеялся, сверкая железом во рту.

‒ Вот ты думаешь, наверное: как же так? Если мне такое удалось, почему не толпятся вокруг? Почему не поздравляют? Где цветы? Где восхищенные поклонницы? Да?

‒ Нет, ‒ сказал Меркалов.

Тетерный шутливо погрозил пальцем.

‒ Думаешь, думаешь, ‒ сказал он. ‒ Но тут как? Если где взорвалось, то бегут не к эпицентру, а от него. Военная наука! Это только такие тертые калачи, как я или Петр Петрович, могут себе позволить сунуться в самое пекло. Но, в общем, поздравляю, поздравляю! Уважил старика!

Тетерный снова похлопал Меркалова по плечам.

‒ Я старался, ‒ сказал Меркалов.

‒ Вот, это хорошо! Без зазнайства, без задирания носа. Может, может еще наша земля рожать самородки! А то идут, знаешь, разговоры о том, что мы в тупике, что мы ничего стране дать не можем! Некоторые личности даже призывают закрыть наше направление, если в ближайшие год-два не случится никакого прорыва. Будто мы сопли из носа выковыриваем и на кулак их мотаем! Что мы на это им ответим?

Тетерный посмотрел на Меркалова.

‒ Ну-у… ‒ протянул тот.

‒ Смелее, смелее! ‒ потребовал Тетерный.

‒ Попробуем в прорыв, ‒ сказал Меркалов.

‒ Не попробуем, а совершим! Обязательно совершим! Земля нам вон какого орла!.. ‒ Леонид Владимирович ткнул в грудь Меркалову крепким пальцем. ‒ Мы же слышали! А это рабочий, как я понимаю, «пустой» фрагмент. Тьфу, а не текст! Страшно даже подумать, что случится, когда ты начнешь с серьезными фрагментами работать. Вот там, там!..

Тетерный погрозил кому-то невидимому кулаком и заходил перед подчиненным, делая напротив него короткие остановки. Говорить, правда, не прекращал.

‒ У нас ‒ страна! Великий Союз! Восточные дружеские страны! А против нас ‒ кто? НАТО во главе с Американскими Штатами! Капиталистические идолы! Думаешь, они нас любят? Во! ‒ Он показал кукиш Меркалову. ‒ Значит, мы должны стоять на страже. И мы стоим! Потому что не только танки и подводные лодки, но еще и текст!

Тетерный развернулся, шлепнув ладонью по столу.

‒ Ведь что такое текст? Сокровище! Во многом, конечно, еще не понятое, не исследованное, но жила! Золотая жила! Многие ж не понимают! Куда открывается локация, зачем открывается? То одно, то другое. Не соображают, что у нас противостояние! Что стоит моргнуть, и все, нет тебя! Запад спит и видит!

Он поймал Меркалова за лацкан пиджака.

‒ Мне вот тут втирают, ‒ проникновенно заговорил он, ‒ что не видят в локациях практического применения. Мол, есть локации и есть. Острова в океане тоже есть. Пещеры есть. Пропасти есть. Впадины Марианские. Такое, знаешь, мнение вредительское. А я им: надо вам арсенал спрятать ‒ пожалуйста. Никто не найдет. Не откроет, не отыщет. А представьте, что это боеголовки в специальном исполнении? А?

Тетерный заходил снова.

‒ Ладно боеголовки. Припасы! Амуниция! Золотой запас! Никому не подобраться. Местоположение неизвестно. Т-локация! А если мы с твоей помощью какую-нибудь сквозную локацию забацаем? Ты текстом пробьешь локацию здесь, а выход у нее будет, скажем, на Аляске. Или в Техасе. Двинем армию! Танки, артиллерию! Там расстояния совсем другие, иные, сжатые. Нет, не понимают!

А международное положение ого-го какое! Мы хоть и провозгласили открытость и стремление к разоружению, но должны быть готовы и к тому, что на нашем веку еще придется повоевать. Мы ‒ мирные люди, но наши ракеты… Не бронепоезд, Саша, а ракеты! Кого сейчас бронепоездом напугаешь, тем более, на запасном пути? А ракеты вроде бы нет, а отчитал ‒ и есть, и ничего с ней не случилось! Выложил ‒ смотрите, обалдевайте. Ракета четвертого поколения «Сатана», как они там ее называют.

Наверху вот придумали Службу сокращать. Мол, куда нам такой спрут! Новые времена у них, новые веяния, государственную безопасность теперь в каждом журнале полощут за былые пригрешения, делают из нас опричнину при партии и кровавых упырей. Одни призывают распустить, отказывая в дальнейшем существовании, другие ‒ перевести на хозрасчет. Службу ‒ на хозрасчет! Каково?

Тетерный всплеснул руками.

‒ Между тем, Служба ‒ это порядок. Невдомек идиотам…

Он говорил и говорил, но с какого-то момента его речь для Меркалова превратилась в фоновый шум. Это произошло само по себе, словно ручка настройки внутри выкрутилась до минимума. Плеск волн, треск костра, щебет птиц, выступление Тетерного. Но легкое напряжение, щелчок в районе горла ‒ и слова словно возвращались из этого фонового небытия, наполнялись эмоциями и смыслом.

‒ …нашем хрупком мире! Нет, я понимаю, когда ведомство или структура представляет собой нежизнеспособную конструкцию, не отвечающую современным запросам, Александр. Но мы отвечаем! Мы ‒ на острие! Мы…

Речь снова уплыла в шум.

Слушая ее и не слушая, Меркалов понял вдруг, что прозвище Тетерный получил вовсе не от сходства с фамилией. Тетерный токовал перед подчиненными как тетерев. Ду-ду-ду, мы, они, всегда, рубежи, отныне.

И так еще полчаса.

Глава 6

Когда Тетерный наконец иссяк, он вздохнул, заглянул Меркалову в глаза и спросил, все ли тот понял. Меркалов кивнул, но предупредил, что находится в качестве сотрудника всего второй день и, возможно, еще не во всем разобрался.

‒ С корабля ‒ на бал, Саша! ‒ развел руками Тетерный. ‒ Что делать? Темпора аморес, как говорится. Такие времена.

‒ Я могу идти? ‒ спросил Меркалов.

Тетерный повернул голову к Петру Петровичу.

‒ Петя?

‒ Да, Леонид Владимирович, ‒ ожил Копытов.

‒ Ты уже показал Александру все?

‒ Нет, после обеда хотел.

‒ Тогда пусть Александр пообедает самостоятельно, а мы с тобой кое-что обсудим.

‒ Я готов, Леонид Владимирович!

Петр Петрович встал. Меркалова же выпроводили за дверь. Он постоял на ковровой дорожке и двинулся от барельефа обратно, к перегородке из оргстекла. Ильич щурился в спину. Навстречу с распечаткой спешил Качура.

‒ Что, вы уже все? ‒ спросил он радостно.

‒ Отпустили в столовую, ‒ сказал Меркалов.

‒ А Петр Петрович?

‒ Там еще.

‒ Тогда подождите меня, Саша, вместе пообедаем. Вы не против?

‒ Да нет, ‒ пожал плечами Меркалов.

‒ Я скоро, ‒ сказал Качура и проскочил мимо.

Шелестнула «гармошкой» сложенная распечатка.

‒ Хорошо, я жду, ‒ сказал Меркалов в худую, подвижную спину.

Он пошел вдоль информационных щитов. Строгие официальные фотопортреты, казалось, перескакивали с одной панели на другую и теснились в длинной очереди в конец коридора. В нижнем правом углу иногда была пропечатана фамилия, иногда фамилии не было. Попадались и короткие текстовые заметки, смысл которых от Меркалова ускользал.

«Проведение праздничных мероприятий переносится на две недели в связи с неготовностью». «Посажены саженцы яблони и сливы ‒ лунный календарь, благоприятные дни ‒ вторник и четверг». «Лекция о перспективных методах обучения физиоиндукции отменяется в связи с болезнью лектора (умер)».

Плохо пропечатанные листы на части досок оказались докладом к какой-то памятной дате, где Меркалов завяз в бесчисленных реляциях и повышенных обязательствах, едва понимая не только отдельные слова, но и предложения. Ни т-локации, ни Чтецы не проскочили ни в одной строчке. Зато в избытке было обращений к съезду партии, новым временам, ускорению экономики и внедрению хозяйственного расчета, который необходимо увереннее и смелее применять везде и всюду.

Меркалов помотал головой.

Он оглянулся на дверь в кабинет Тетерного (где там Качура?) и снова пошел в ее сторону, считая лысых и волосатых сотрудников, отметившихся на щитах. Занятие было куда более осмысленным, чем чтение непонятного доклада. Лысые, к его удивлению, проигрывали локально и в целом. Их было меньше. То ли не доживали, то ли волосатые их нагло дискриминировали.

‒ Александр?

Меркалов поднял глаза. Качура, незаметно выбравшийся в коридор, смотрел на него с улыбкой.

‒ Подсчитываете, какие у кого награды? Могу вам сразу сказать: два героя соцтруда, четверо ‒ с наградными планками, у троих медаль «За безупречную службу», у одного ‒ орден Трудовой Славы, шестеро ‒ с военными медалями.

Меркалов выпрямился.

‒ Так-то я подсчитывал лысых и волосатых.

‒ Оригинально, я как-то не додумался, ‒ Качура показал на оргстекло. ‒ Ну, что, в столовую?

‒ Да, конечно.

Они вышли к конторке, Меркалов вновь расписался в журнале. Сотрудник кивнул ему, будто одобрил. В столовой было шумно, постукивали ложки и вилки, стоял гул голосов. Пять из шести длинных столов были заняты. Человек тридцать сидели за ними, переговариваясь и уплетая с тарелок и мисок первое и второе. Все были в комбинезонах, часть ‒ в серых с синим спецовках.

‒ Смена «путешественников», ‒ сказал Меркалову Качура.

Взяв по подносу, они встали к линии раздачи.

‒ Мне не рассказывали про «путешественников, ‒ сказал Меркалов. ‒ Есть и такие?

‒ Это я их так называю, ‒ улыбнулся Качура.

Он снял с раздаточного лотка борщ с плавающей по наваристой, красной поверхности сметанной амебой. Миловидная девушка на раздаче, вся в белом, поставила перед ними корзинку с хлебом.

‒ Приятного аппетита!

‒ Спасибо.

Меркалов тоже взял борщ.

‒ Кормят здесь хорошо, ‒ наклонился к нему Качура, ‒ по-домашнему. Даже лучше. Жаркое здешнее пробовали?

‒ Не успел, ‒ сказал Меркалов.

Качура рассмеялся, словно собеседник рассказал анекдот.

‒ Действительно, когда бы вы успели? ‒ Он оглядел раздачу. ‒ Увы, жаркого сегодня нет. Курица или биточки?

Меркалов пожал плечами.

‒ Биточки.

‒ Уважаю ваш выбор, Саша!

Качура принял из рук улыбающейся девушки две тарелки с биточками и пюре.

‒ Кушайте на здоровье! ‒ сказала та.

‒ А курица с чем? ‒ спросил Меркалов.

‒ Курица с рисом, ‒ ответила девушка, показав на тарелки в стороне.

‒ А если биточки с рисом?

‒ Биточки с пюре.

‒ Понятно.

Они продвинулись дальше. Качура взял и себе, и Меркалову по стакану со сметаной («Очень полезно, Саша»), поставил на поднос блюдце с салатом из картофеля, моркови, зеленого горошка и вареной колбасы. Меркалов ограничился пирожком с капустой.

‒ Все? ‒ спросил его Качура.

Меркалов, отклонившись, посмотрел на пройденное, сверкающее металлом пространство.

‒ Да, кажется.

‒ Тогда к кассе.

‒ Ирина Федоровна! Пробить хотят! ‒ крикнула девушка.

Меркалов в поисках денег захлопал себя по карманам.

‒ Саша! ‒ качнул головой Качура.

‒ Что?

‒ Бесплатно.

‒ Но сказали же…

‒ Это для учета.

Качура придвинул поднос к тумбе с глыбой кассового аппарата. Из подсобного помещения выплыла крупная женщина в синем и спросила:

‒ Вас двое?

‒ Да, ‒ кивнул Качура.

‒ Вы с ними? ‒ кивнула она на обедающих «путешественников».

‒ Мы сами по себе, ‒ сказал Качура, ‒ из второго отделения концерта.

Женщина, усаживаясь за кассу, фыркнула.

‒ Чтецы, что ли?

Качура посмотрел на Меркалова.

‒ Вообще-то…

Женщина, обрывая его, махнула рукой.

‒ В другом месте разводить секретность будете. Здесь все под подпиской. Давайте, что там у вас?

Качура передвинул поднос.

‒ Борщ. Пюре. Салат с картофелем. Сметана, ‒ принялся перечислять он.

Женщина застучала клавишами. Кассовый аппарат зазвенел, вытягивая из себя тонкую чековую ленту с фиолетовыми цифрами.

‒ Хлеб?

‒ Два куска.

‒ Чай или компот?

‒ Чай.

‒ Все?

‒ Все.

Женщина отбила финальный аккорд, кассовый аппарат разразился звоном и скрежетом. Чековая лента свесилась. Качура, перенеся свой поднос на столик рядышком, завозился у высоких баков с напитками.

‒ Давайте, ‒ обратилась кассир к Меркалову, обрывая чеки и убирая их в тумбу.

‒ У меня тоже борщ, ‒ сказал Меркалов, ревизуя поднос, ‒ на второе ‒ биточки, еще сметана и пирожок.

Дзынь! Дзынь-дзынь-дзынь.

‒ Новенький? ‒ спросила женщина, приподняв руки над клавишами, будто пианистка.

Меркалов кивнул.

‒ Хлеб?

‒ Два куска.

Дзынь!

‒ Чай или компот?

‒ Компот.

Кассовый аппарат выплюнул последний чек. Женщина наклонилась. Зеленые тени для век только портили ее глаза.

‒ В общем, ‒ сказала она, ‒ не крошить, не разливать, вести себя культурно. Место для подносов и грязной посуды видите?

Меркалов обернулся на окошко в конце зала.

‒ Вижу.

‒ Кто вы ни есть, а самообслуживание ‒ для всех. Поели, собрали за собой и сгрузили в мойку.

‒ Я понял, ‒ сказал Меркалов.

Женщина посмотрела на него с сомнением.

‒ Компот в первом баке, ‒ сказала она. ‒ Не перепутайте.

‒ Хорошо.

Качура уже обзавелся стаканом чая. Он подождал, пока Меркалов, повернув краник, нацедит себе бурого напитка.

‒ Выбирайте место, ‒ сказал он.

‒ Вон туда, ‒ Меркалов кивком показал на столик, где раньше сидела Ася.

‒ Замечательно!

Они пересекли зал. «Путешественники» поглядывали на них. Борщ колыхался, растворяя в себе сметану. Меркалов почувствовал, что здорово голоден.

Разложились. Уселись, сдвинув подносы к стене.

‒ Ну, что, Саша, приступим? ‒ спросил Качура, вздымая вверх кусок хлеба, как стартовый пистолет.

Меркалов кивнул. Первое погружение ложки в борщ неожиданно оказалось для него острым эмоциональным моментом. Почему, Бог знает. Возможно, текст был виноват. Он ел, обжигаясь и погружаясь во вкус картофеля, мяса, капусты, лука и тонко порезанной свеклы. Уловил нотки чеснока и обрадовался этому, как ребенок. Втягивал жидкость, ощущая, как она питает его ярким теплом. А потом огорчился, когда тарелка показала дно с синим оттиском общепита.

Как быстро!

Меркалов выпрямился, будто вывалился из гастрономической реальности. Борщ подарил приятную тяжесть и сонное благодушие. Где-то внутри он словно все еще раскладывался на составляющие, добавляя изумительного послевкусия. «Путешественники» за время освоения первого блюда исчезли, оставив лишь мокрые разводы на столах. Посуда нагромоздилась у мойки. Женская фигура, перегибаясь, сгружала ее в окошко.

Качура глядел с улыбкой.

‒ Ну как? ‒ спросил он.

‒ Очень, ‒ сказал Меркалов.

‒ Согласитесь, здесь умеют.

Меркалов закивал.

‒ Я такого борща еще не ел.

‒ Приступим к биточкам? ‒ предложил Качура.

Уговаривать Меркалова не пришлось. Биточки таяли на языке, как масло. Странное, казалось бы, дело, что он, разносолов не едал? Хоть и дефицит повальный вокруг, но были в жизни Меркалова и цыпленок табака, и копченый палтус, и с красной рыбой он однажды свел душевное знакомство. В ресторане с Мартой тоже отметился, наверное, трижды или четырежды, в том числе на юбилее у тестя, пробовал шашлык по-карски, икру, харчо, жюльен. Жюльен, кстати, под сырной шапкой был восхитительный.

В общем, черт знает что. Текст. Текст и только текст тому виной. Вряд ли что-то иное.

Не слишком разборчивый в еде, Меркалов внезапно включил Алексея Венедиктовича, большого любителя гастрономии, и смаковал каждый укус биточка чмоканьем и душевным мычанием. Качура смотрел с восхищением. Даже отложил свою порцию и откинулся на спинку стула.

‒ Ну вы даете, Саша!

‒ Это не я, ‒ сказал Меркалов, подбирая вилкой пюре.

‒ Текст?

‒ Да!

Меркалов скомпоновал куском хлеба остатки пюре на краю тарелки и накрыл их ртом. Выпрямился, жуя.

Варвар. Дикарь. Человек из голодного леса.

‒ Может, вторую порцию? ‒ улыбнулся Качура.

Меркалов прижал к губам салфетку.

‒ Нет, все.

Он ощутил сытость. Качура надвинулся, подмигнул.

‒ А еще что открылось, Саша?

Он, не глядя, утрамбовал биточек в пюре. Взгляд его был веселый и внимательный, но больше все же внимательный.

‒ Что-то должно было еще открыться? ‒ спросил Меркалов.

Качура медленно кивнул.

‒ У всех проявляется. Потом сходит. Или не сходит. Или сходит позже. Половинчук, например, через стены слышал.

‒ Как это?

‒ А так ‒ ладонь прикладывал и слышал. Кто ходит, о чем разговаривают, шаги слышал, телефонные звонки, когда мебель передвигали или дверцей в шкафу стукали. Даже шелест бумаги различал.

‒ Вы серьезно?

Качура фыркнул.

‒ Мы с вами где, Саша? В святая святых! Здесь текст на каждого действует.

‒ И на Петра Петровича?

‒ На всех! ‒ уверил Качура. ‒ Все мы с виду обычные люди, но стоит приглядеться…

Он многозначительно замолчал.

‒ И вы тоже? ‒ спросил Меркалов.

Заведующий аудиостудией энергично кивнул. Но, выставив палец, сказал:

‒ Периодически.

‒ А что… ну, если можно…

Качура улыбнулся невнятно сформулированной просьбе.

‒ Смотрите, Саша.

Он сдвинул тарелки в сторону, освобождая место, и поставил перед Меркаловым свой стакан с чаем. Потом несколько секунд встряхивал кисть правой руки.

Гремела посуда. Где-то звучало радио. Девушка с раздачи белым привидением ходила между столами.

‒ Видите, Саша, чай? ‒ спросил Качура.

‒ Вижу, ‒ подтвердил Меркалов.

‒ Смотрите внимательнее. Это не фокус.

‒ Понял.

Меркалов сосредоточил взгляд на стакане. Ему вдруг представилось, что Максим Евгеньевич сотворит с содержимым нечто библейское, то ли распределит напиток по граненым стенкам, оставляя сухую, до дна, перемычку, то ли вовсе превратит в вино. Так-то глупость, конечно, несусветная, но…

С текстом тоже, простите, не пойми что. И вообще.

Меркалов собрался.

‒ Пальцы, ‒ сказал Качура и поиграл пальцами.

Он зачем-то подул на них.

‒ Фаза первая.

Придерживая стакан левой рукой, Качура приставил к нему два пальца правой, словно пистолетный ствол.

‒ Фаза вторая. Можете наклониться ближе, ‒ предложил он.

Меркалов последовал совету. Взбаламученные чаинки опускались на дно стакана. Сквозь чай виделись стол и мазок рубашки, манжета рукава. Качура надавил на стекло. Он не скалился, не напрягал мышцы лица и шеи. Пальцы без какого-либо усилия проникли через грани и зашевелились в напитке, вызывая волны и подводное волнение.

Смотреть было странно. Несомненное чудо Меркалов почему-то воспринял как рядовое событие. Не мог по-другому. Надо бы: ах! Как так? Это же противоречит законам физики! Но все, что ему удалось выдавить, это:

‒ И не горячо?

‒ Горячо, ‒ кивнул Качура. ‒ Фаза третья, ‒ объявил он и медленно потянул пальцы назад.

Меркалову показалось, что стекло липнет к ним и с неохотой возвращается в исходное состояние. Свобода ладони ознаменовалась чуть слышным, чмокающим звуком, но стакан не треснул и чай не пролился. Качура с улыбкой продемонстрировал мокрые пальцы.

‒ Как вам?

‒ Но это же…

Меркалов оглянулся на пустой зал столовой.

‒ Что? ‒ спросил Качура, вытирая пальцы салфеткой.

‒ Это же… ‒ надвинулся Меркалов. ‒ Нас всех должны «закрыть»! ‒ прохрипел он внезапно севшим голосом. ‒ Это вопрос государственной безопасности! Это уникальные способности!

Качура улыбнулся.

‒ А мы где, Саша?

‒ Я понимаю, ‒ заволновался Меркалов. ‒ Но это как-то… Количество чудес на квадратный метр площади очень уж… Здесь все вокруг должно быть ‒ вышки и заборы, на многие километры, и мы с вами…

‒ Что?

‒ Под строгим надзором!

‒ Так и есть, Саша.

Качура поднял стакан, посмотрел его на свет и поднялся.

‒ Саша, вы посидите пока.

Со стаканом в руке он направился к окошку с мойкой, слил там чай и вдоль раздаточной линии пошел за новой посудой. Девушка за лотками что-то сказала ему, но Меркалов не расслышал ни ее слов, ни ответа Максима Евгеньевича. Он думал: все, теперь никуда, ни в Ригу, ни в Гагры.

Меркалов, собственно, не планировал отпуск ни туда, ни туда, но само отсутствие этой возможности угнетало. Куда выпустят Чтеца? Только в т-локацию, ха-ха!

‒ Здесь, Саша, все сложнее.

Вернувшийся Качура отхлебнул из нового стакана и, расположившись на стуле, продолжил разговор.

‒ Вот смотрите, ‒ сказал он, подвинув к себе второе, ‒ мы с вами находимся в некотором помещении на минус первом этаже здания. Куда нас еще прятать? И зачем? И так вполне себе казематы. Помещение находится в здании Службы. Это, если хотите, второй контур безопасности.

‒ А домой? ‒ спросил Меркалов.

Максим Евгеньевич пожал плечами.

‒ Пожалуйста.

‒ Но город?

Качура кивнул, торопливо закинул в рот половину биточка, прожевал и сказал:

‒ А город где, в безвоздушном пространстве? Город в Союзе, Саша. И не надо думать, будто город ‒ это просто город. Здесь все вокруг нашего текста вертится. Промышленность, общепит, институты, дома культуры, всякие пошивочные и инструментальные мастерские ‒ это так, антураж, декорации, призванные сохранить видимость обычного города. То есть, это и есть обычный город, город со славной революционной историей, областной центр со всеми присущими ему атрибутами. Но это только верхний слой.

‒ Но я не знал о тексте, ‒ сказал Меркалов.

‒ А зачем вам надо было о нем знать?

Качура поднял взгляд на собеседника.

‒ Ну, если весь город… ‒ смутился Меркалов. ‒ Я к тому, что информация обязательно просочилась бы. Если вы и я… пусть даже под подпиской…

‒ Вы пейте компот, Саша, ‒ напомнил Качура.

Он уткнулся в тарелку, добавил к пюре салат, насыпав его горкой. Несколько минут прошли в молчании. Постукивала вилка. С гудением заработала вытяжка, мигнул свет. Меркалов незаметно попробовал пальцем продавить стекло стакана, но не преуспел. У него, похоже, такой способности, не появилось.

Компот был сладкий.

Доев второе, Качура собрал пустую посуду на поднос.

‒ Нас незачем «закрывать», Саша, как вы выразились, ‒ сказал он. ‒ Ну, сболтнете вы о тексте, и что? Неприятности с нашей стороны, конечно, не заставят ждать, если станет известно. Но в остальном, согласитесь, фантастически звучит: я открываю порталы! Я читаю бог знает что и этим проделываю дыру в неизвестную реальность. Это, простите, к Булычеву с его Алисой или к кому-нибудь из американских фантастов. В том смысле, что воображение ‒ буйное.

‒ А шпионы?

‒ Ну, шпионы… ‒ Качура, подвигав лицом, вновь взял стакан. ‒ Какое ЦРУ клюнет на такое? Тем более, мы открыты. Мы всей душой. Только не все показываем. Приедет кто, значит, велком. Проведут шпиона по бюро «Спецавтоматики», ватманы, кульманы, рабочие места ручной пайки, все прилично, чертежи автоматов заряжания и гидравлических приводов. Вас, Саша, может даже посадят за стол в лабораторию с какой-нибудь вялой культурой в чашке Петри.

‒ Зачем?

‒ Чтобы показать, как вы, молодой специалист, работаете над изучением влияния агрессивных микроорганизмов на сплавы и бездымные пороха.

‒ Я…

‒ Я знаю, ‒ сказал Качура, ‒ вы по другому профилю. Но кому это интересно? Ну-ка!

Он отпил чаю, поставил стакан на стол и нацелил на него пальцы. Ноготь звякнул о стекло. Никакого проникновения не случилось.

‒ Все, ‒ вздохнул Качура, ‒ воздействие кончилось.

‒ Кончилось?

‒ Потому что краткосрочное. Вот вам и ответ с вашими чудесами на квадратный метр, Александр. Век их исключительно короток, и интерес они представляют, получается, только в том разрезе, что они, по крайней мере, есть. То есть, в чисто коллекционном и сравнительно-счетном смысле.

‒ А долговременные чудеса?

Качура улыбнулся.

‒ Саша, Саша. Как вы быстро из нашего материалистического лагеря кинулись в идеалистический, к Платону, Аристотелю и прочим. Ну какие чудеса?

‒ Так вы сами… ‒ смутился Меркалов.

‒ Я только за вами повторил.

‒ Нет, так-то я на материалистических позициях, ‒ оправдался Меркалов. ‒ Я комсомольцем в школе был. Просто как еще назвать, когда пальцем ‒ сквозь стекло? Не фокусом же?

‒ Не фокусом.

Качура откинулся на спинку.

‒ Здесь мы называем это неизученными способностями, ‒ сказал он. ‒ Кто-то зовет присадками, кто-то дополнительной опцией. В концепции человека как энергетической волновой структуры фигурирует такое словосочетание, как «резонансный трек». Включился такой «трек», и вы срезонировали, зазвучали на одной волне, понимаете? Как будто в макромолекулу ДНК, если вам это ближе, внедрили сегмент из нуклеотидов, которые наделили вас свойствами, которых у вас отродясь не было.

‒ Но их изучают, эти способности? ‒ спросил Меркалов.

‒ Боитесь попасть в «закрытый институт»? ‒ спросил Качура.

Меркалов кивнул.

‒ Саша, мы и так все в «закрытом институте», ‒ сказал Качура, допив чай и поднявшись. ‒ Вы вообще экстрасенсорикой интересовались?

Меркалов поднялся тоже.

‒ Ну, так, не особо.

Он собрал посуду и отнес к мойке. Просунул в окошко, прямо в женские руки.

‒ Спасибо, ‒ сказали ему.

Лица Меркалов не разглядел. Шипела вода, пар рвался вверх.

‒ Все, вы готовы? ‒ спросил Качура, когда Меркалов вернулся к столу.

‒ Опять в студию?

‒ Нет, покажу вам вашу комнату. Петр Петрович распорядился. О Кулешовой или Кулагиной что-нибудь знаете?

‒ Нет.

Они пошли к выходу. От столовой Качура взял вправо. Желтое, белое и коричневое кафельное царство прыгнуло в поворот и сменилось линолеумом и крашеными в зелень стенами. За двадцатью метрами пустого пространства в стенах забелели двери с номерами.

‒ А о Мессинге слышали что-нибудь? ‒ спросил Качура, уводя подопечного все дальше по коридору.

‒ Мессинг, Мессинг… ‒ сказал Меркалов. ‒ Мысли читал?

‒ Да, ‒ кивнул Качура. ‒ Выступал, между прочим, от «Госконцерта». И никто его никуда не «закрывал», как и Кулешову с Кулагиной. Кулагина даже предметы двигать могла.

‒ Серьезно?

‒ Совершенно. Есть черно-белый фильм с сеансами.

‒ И она двигала?

‒ Двигала.

Они остановились у двери под номером пять. Качура выловил ключ с деревянным брелком из кармана.

‒ Удобств особых нет, ‒ сказал он, ковыряясь в замочной скважине, ‒ туалет ‒ за поворотом, мужской, женский. А ванна, душ ‒ это, Александр, дома. В общем, не взыщите.

Максим Евгеньевич распахнул дверь.

Глазам Меркалова предстало узкое помещение с койкой, застеленной тонким коричневым одеялом, столиком у стены, двумя стульями и казенного вида бельевым шкафом. Стены ‒ серые, ковровая дорожка ‒ зеленая. Люстра ‒ одна, лампа на столе ‒ одна, тумбочка у койки ‒ одна. Меркалов имел представление о номерах в городской привокзальной гостинице, поэтому удивления не испытал.

Единственное ‒ окна не было. Его заменой выступала вентиляционная решетка.

‒ Ну, вот так, ‒ сказал, впустив его, Качура.

Он открыл дверцу шкафа и заглянул внутрь.

‒ Ничего, ‒ сказал Меркалов, ‒ я ‒ привычный.

‒ Конечно! ‒ с энтузиазмом подхватил Качура. ‒ Тем более, что это, скорее, место пересидеть, настроиться, отдохнуть. Если, например, по графику, вы читаете во второй половине дня…

‒ Будет график? ‒ спросил Меркалов.

Он сел на койку. Пружинная сетка скрипнула под ним.

‒ Да, будет расписание, ‒ кивнул Качура, ‒ но вы в любом случае приходите к началу рабочего дня, Саша. Так вот, если чтение намечено на вторую половину, свободное время вы проводите здесь. Это строго желательно. Не потому, что все должны сидеть по камерам… ‒ Он улыбнулся. ‒ Понимаете, да? А чтобы в случае чего мы могли вас быстро найти. Нештатные ситуации периодически происходят и требуют какого-либо специалиста в авральном порядке. Так что… Но свободное время прошу употреблять с пользой.

‒ Я понимаю. Настрой, отдых…

‒ Не только. Памятку Чтеца заучите, пожалуйста. Еще я принесу инструкции, с ними тоже внимательно. Обращение с текстом, открытие локации, работа в связке, примой, второй и так далее. Любимая книга?

‒ «Робинзон Крузо».

‒ Очень хорошо. Я выпишу. Кроме того, каждый день вы должны делать небольшой отчет о собственном состоянии. Утром ‒ за предыдущие сутки.

‒ В смысле здоровья?

‒ В смысле ощущений, влияния текста, Александр. И это уже может понадобиться как для вашего здоровья, так и для дальнейших рекомендаций другим Чтецам. Кроме того, так мы нарабатываем базу по неизученным способностям.

‒ А если нет никаких ощущений?

‒ Так и пишете, ‒ сказал Качура. ‒ «В прошедшие сутки измененных состояний сознания не фиксировал». Дата, подпись. У нас есть что-то вроде канцелярии, я покажу, отчеты относите туда. Лучше утром перед сеансом. В основном, они открыты до двенадцати. Сеансы, если я не занят прослушиванием, начинаются с десяти. Веду их или я, или Тревожин Алексей Игнатьевич, или Фауст Герман Викторович. Вы еще с ними познакомитесь. Да, с открывшимися особенностями обращайтесь осторожно. Если уж задумаете их как-то опробовать, то тоже здесь. Стены толстые.

Он хлопнул ладонью по стене рядом с выключателем.

‒ А текст? ‒ спросил Меркалов.

‒ Что ‒ текст? ‒ склонил голову Максим Евгеньевич.

‒ Ну, мне дадут другие отрывки?

Качура улыбнулся. Черты лица его сложились в веселую гримасу. Усики верховодили, коля щеки.

‒ Как Чтец, так о тексте. Будет вам текст, целые страницы будут. Обычные люди, кстати, текст воспринимают проще. Он быстро вымывается у них из памяти, и дальше он им не интересен. А вот для Чтецов ‒ Грааль!

‒ Скорее, тайна, ‒ сказал Меркалов.

‒ Ну, можно и так, ‒ согласился Качура. ‒ Пойдем дальше?

Меркалов поднялся.

‒ Да.

‒ Ключ, ‒ Качура подвесил на пальце кольцо с продетым в него простеньким ключом и брелоком.

‒ Спасибо.

Ключ перешел к новому владельцу.

‒ Не потеряйте.

‒ Да, я понял.

Они вышли из номера. Меркалов запер дверь и спрятал ключ в карман. Подергал ручку, на всякий случай.

Пятый номер. Пятый.

‒ Здесь находятся исключительно Чтецы, ‒ сказал Качура, взглядом показывая на двери, ‒ «путешественники» или рабочие и специалисты, проникающие в т-локации, обитают на другой половине этажа, если отмерять от столовой.

‒ Где стенды и Леонид э-э… Владимирович? ‒ спросил Меркалов.

‒ Нет. Там руководство и хозяйственная часть. «Путешественники» ‒ наискосок и напротив.

‒ Мы туда не пойдем?

‒ Незачем.

Качура остановился у пересечения двух коридоров, словно соображая, куда идти дальше.

‒ Налево, ‒ показал он ладонью, ‒ столовая, начальство, «путешественники». Направо ‒ аварийная лестница и технические помещения. Заблудиться ‒ не заблудитесь.

‒ А прямо?

‒ А нам как раз прямо.

Идти прямо, впрочем, получилось не долго. Через пять метров коридор загнулся и окончился квадратной площадкой и створками лифта. Качура нажал кнопку вызова, и буквально через секунду перед ними оказались внутренности кабинки ‒ светлые пластиковые панели и лифтер, тот же молодой парень, что спрашивал пропуск у Меркалова утром.

‒ Минус третий, ‒ сказал Качура, зайдя в лифт.

Меркалов, шагнув, прижался к стенке. Створки сошлись. Пауза длилась, длилась. Ничего не происходило.

‒ Минус третий, ‒ наконец повторил лифтер.

Лифт, дрогнув, поплыл вниз. Под днищем что-то щелкнуло. Плафон над головами мигнул. Меркалову вдруг подумалось, что он как-то удивительно спокоен. Второй день вокруг него хороводят чудеса, память играет шутки, люди пальцы сквозь стеклянные стенки протаскивают, про волновую природу человека говорят, а он ‒ ни в зуб ногой. Есть ‒ и ладно. Текст пространства открывает? Хорошо. Способности проявляются? Замечательно! Впереди нас ждет множество удивительных открытий!

Подумать ‒ кошмар.

Лифт остановился. Створки раскрылись.

‒ Минус третий, ‒ сказал лифтер.

Меркалов вышел боком, едва не отдавив ногу человеку, ожидающему посадки.

‒ Простите.

Мужчина, брюнет лет сорока, губастый, крупноносый, смерил Меркалова взглядом прищуренных глаз. Лицо его сложилось в брезгливую гримасу, но при появлении из лифта Качуры треснуло ухмылкой.

‒ Максим, что это за молодая и не слишком расторопная поросль? ‒ спросил брюнет, заложив руку за спину.

‒ Ты его, должно быть, сегодня слышал, Булат, ‒ сказал Качура.

‒ Хм.

Мужчина отступил на шаг. Он был в костюме спокойного серого цвета, в светлой рубашке с галстуком и желтых туфлях.

‒ Хм.

Меркалов почувствовал себя музейным экспонатом, который рассматривают на предмет включения в коллекцию. Названный Булатом брюнет ему не нравился. В нем сквозило высокомерие.

‒ Значит, это ваша новая надежда? ‒ спросил тот, качнувшись на носках.

‒ Возможно, ‒ ответил Качура.

‒ А когда-то этой надеждой был я, ‒ словно по дружбе, наклонившись, сообщил Меркалову Булат. От него пахнуло одеколоном. ‒ Сколько? Двух лет не прошло?

‒ Ты и сейчас хорош, ‒ сказал Качура.

‒ О, да! ‒ воскликнул брюнет. ‒ Только что-то соло сегодня не потянул.

‒ Бывает.

‒ Да, бывает, ‒ Булат как в забытьи похлопал Меркалова по плечу. ‒ Здесь все бывает. Все-таки мы работаем с чудесами. Все в чудесах. По уши. Несмотря на материалистическую концепцию.

‒ Вы едете? ‒ спросил его лифтер. ‒ Мне нельзя держать лифт долго.

‒ Я знаю!

Брюнет вошел в кабинку. Повернулся лицом к выходу. Створки сомкнулись. Но Меркалов успел уловить брошенный на него взгляд. Взгляд был мрачный. Не хватало только проведенного по горлу пальца. Меркалов шевельнул плечами. Похоже, в нем увидели конкурента на место.

‒ Сюда, ‒ повел его Качура.

Они обошли огороженный деревянными козлами участок. По серой стене вялой струйкой текла вода, собираясь в лужу на полу. Больше лужа не становилась исключительно благодаря тряпкам, целенаправленно выложенным к решетке слива.

‒ Это починят, ‒ сказал Качура. ‒ А на Булата вы не обижайтесь.

‒ Я не обижаюсь, ‒ сказал Меркалов.

‒ Он неплохой человек. Просто ‒ черная полоса.

‒ Он ‒ Чтец?

‒ Да.

‒ А сколько Чтецов всего?

‒ Шесть. Дееспособных ‒ шесть.

‒ Это вместе со мной?

Качура кивнул.

Коридор состоял из плохо оштукатуренных стен и каменного пола, напольные плиты изредка перемежались железными пластинами. Под потолком были протянуты кабели в черной оплетке, из решетчатых колпаков светили фонари. Ярус выглядел не в пример мрачнее и неуютнее своих собратьев, расположенных выше. Где-то имелись потеки, на пластинах цвела ржавчина, в нескольких местах штукатурка выкрошилась до арматуры.

Качура заметил растерянность Меркалова.

‒ Думаете, Саша, почему здесь так? ‒ спросил он.

‒ Ну, как-то уж очень, ‒ сказал Меркалов, огибая железный барьер, огораживающий трещину в стене.

‒ Это технический этаж. Здесь складированы оборудование, снаряжение, материалы для проникновения в т-локации. Это дальше. Сейчас свернем.

Они свернули.

Коридор стал светлее и шире, появились ниши и металлические ворота, в простенках между воротами, похожие на гигантские бруски пластилина, стояли лавки. На лавках сидели люди в спецовках, в сапогах, в касках, с респираторами, висящими на шее. Меркалову они напомнили пожарных, ожидающих вызова.

‒ Ребята.

Качура пожал руку каждому. Его знали, ему кивали. Меркалов подошел тоже, поздоровался, на вопрос: «К нам в отряд?» замотал головой: «Чтец». Захохотали. «Так, понятно, если с Максимом, он только своих водит».

Прошли дальше.

Из ворот, что были приоткрыты, доносились или голоса, или гудение генераторов, или звон металла. Напротив то и дело возникали узкие штреки с уходящими вниз, плохо освещенными ступеньками. Стало не то, что людно, но по сравнению с этажами выше присутствие даже пяти-шести человек казалось столпотворением. По стенам зазмеились толстые кабели. Коридор неожиданно раздвинулся еще, выбирая пустоту слева. По прикидкам Меркалова, эта пустота выходила уже за периметр «зиккурата».

Стена выгибалась. Кое-где были видны плохо замазанные трещины. Качура похлопал по стене ладонью.

‒ Вы думаете, Александр, это из-за времени или качества работ? ‒ спросил он.

‒ Ну, возможно, и из-за того, и из-за другого, ‒ ответил Меркалов. ‒ Дом еще дореволюционный.

Максим Евгеньевич улыбнулся.

‒ Все этажи ниже первого, это уже новострой. Сделаны под реконструкцию здания восемь лет назад.

‒ К тексту?

‒ Да, Саша. И это… ‒ Качура еще раз хлопнул по стене. ‒ Это его прямое влияние. Минус третий этаж ‒ самый многострадальный. Раз отсюда открывают локации, то, собственно, и первое воздействие принимает на себя он.

‒ Я тоже буду здесь?..

‒ Да. Смотрите.

Широкое панорамное окно в стене встретило Меркалова дальше. Окно казалось дырой во тьму. Рядом стояла секция из низких стульев, как в зале ожидания. На одном из стульев сидел мужчина лет тридцати пяти, в джинсах, в водолазке под горло, и разгадывал кроссворд в газете.

‒ О, Максимка! ‒ повернул голову мужчина. ‒ Какими судьбами?

‒ Работаем! ‒ весело ответил Качура.

Правда, Меркалов неожиданно сделал вывод, что разгадыватель кроссворда Максиму Евгеньевичу не особо приятен. Какая-то нотка в голосе сфальшивила.

‒ Ну, мы тоже, ‒ мужчина, словно в доказательство своих слов тряхнул газетой. ‒ А это кто с тобой?

‒ Новый чтец, ‒ сказал Качура. ‒ Меркалов Александр Юрьевич.

‒ Угу.

Мужчина поднялся. Он подал руку, словно для рукопожатия.

‒ Александр, ‒ представился Меркалов.

Ладонь его, впрочем, мужчина не пожал, а посмотрел на нее с некоторым даже удивлением. Круглое лицо с одной стороны пошло морщинами недовольства.

‒ Что это? ‒ спросил мужчина.

‒ Ладонь, ‒ сказал Меркалов.

‒ Пропуск давайте!

‒ А вы…

‒ Старший лейтенант Зимин.

Перед глазами Меркалова мелькнула красная книжечка. На развороте ‒ печать, фото, еще что-то.

‒ А, да, сейчас, ‒ кивнул Меркалов.

Он торопливо зашарил пальцами. Во внутреннем кармане пиджака пропуска не оказалось, в брючных карманах обнаружился только ключ. Меркалов похолодел, подумав, что пропуск остался в куртке.

‒ Извините, а если…

‒ Вот же!

Зимин за уголок вытащил из нагрудного кармана пиджака картонку пропуска. Она повисла у Меркалова перед глазами.

‒ Видите?

‒ Да, простите, ‒ смутился Меркалов. ‒ Я забыл.

Зимин повернул пропуск лицевой стороной к себе.

‒ И без фото.

‒ Я только второй день…

‒ Коля, ‒ попробовал вмешаться Качура, но был остановлен жестом старшего лейтенанта.

‒ Без панибратства, Максим Евгеньевич, ‒ попросил тот. ‒ У нас здесь режимный объект, секретность, необходимо быть бдительными и соблюдать меры предосторожности.

‒ Причем здесь это?

‒ Притом. ‒ Зимин вчитался в пропуск. ‒ Александр Юрьевич, так?

‒ Так, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Паспорт с собой?

‒ В студии… остался.

Зимин покивал, постукивая пропуском по ладони.

‒ Как же я пойму, что вы обозначенный на документе Александр Юрьевич? Вдруг вы вовсе и не он.

Меркалов растерялся.

‒ Ну, вот Максим Евгеньевич…

Зимин глянул на Качуру, который стоял с застывшим лицом.

‒ А его нет. Он закрылся, ушел в «несознанку», занят. У него срочные дела, он не может помочь и «вписаться» за товарища.

‒ Коля, ‒ произнес Качура.

‒ Это я раньше был Коля, до одного случая, ‒ сказал Зимин. ‒ А теперь даже и не знаю, что делать с гражданином, личность которого необходимо прояснить. Объявился тут… ‒ Он посмотрел Меркалову в лицо. ‒ Мать как зовут? Быстро!

‒ Ольга! ‒ выпалил, вздрогнув, Меркалов.

‒ Отца?

‒ Юрий!

‒ Не врать! ‒ рявкнул Зимин.

Он неожиданно хлопнул Меркалова газетой по щеке, по носу, и тот на мгновение действительно засомневался в имени родителя. Может, Михаил? Сергей? ‒ мелькнуло в голове. Но я же Юрьевич…

‒ Юрий!

‒ Ну, так лучше, ‒ спокойным голосом сказал Зимин. ‒ Я, собственно, о вас со вчера знаю, Александр Юрьевич, и фото ваше видел. Но служба. Тем более, минус третий. Вы на минус четвертый, кстати, не собираетесь?

‒ Не собираемся, ‒ сказал Качура.

‒ А без допуска и не получится! ‒ с улыбкой сообщил старший лейтенант. ‒ И не обижайтесь, Александр Юрьевич, ‒ он потрепал Меркалова за плечо. ‒ Делаем одно дело, я ‒ со свой стороны, вы, как говорится, со своей. И во врагах меня держать не советую. Должны понимать. Не обижаетесь?

Меркалов мотнул головой.

‒ Нет.

‒ Прекрасно. У вас, кстати, прилипло. ‒ Зимин аккуратно двумя пальцами снял со щеки Меркалова бумажный клочок и повертел его у Чтеца перед глазами. ‒ Видите?

‒ Это ваше, ‒ сказал Меркалов.

Зимин рассмеялся.

‒ Мое!

‒ Все? ‒ спросил Качура. ‒ Концерт окончен?

‒ А его и не было, Максим Евгеньевич, ‒ сказал Зимин. ‒ Это у вас ‒ концерты, чтения, декламации, а у меня ‒ исключительно забота о том, чтобы все здесь существовало и взаимодействовало согласно строгим, но необходимым правилам. Сознательность ‒ вот самое главное. Ну, желаю оставаться.

Старший лейтенант вложил пропуск обратно в нагрудный карман Меркалову («Не забывайте») и пошел по коридору. Качура глядел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

‒ Придурок, ‒ произнес он едва слышно, потом растянул губы в улыбке. ‒ Не обращайте внимания, Саша. Это, так сказать, поборник чистоты рядов и маршей нога в ногу.

‒ Он вас, кажется, не любит, ‒ сказал Меркалов, нащупывая картонку.

‒ Это я его не люблю, ‒ возразил Качура. ‒ А меня он искренне ненавидит. Хотя раньше мы считались друзьями. Но это дело прошлое. ‒ Он потянул Меркалова к окну. ‒ Хотите увидеть нечто замечательное?

Стекло было толстое, двойное или даже тройное, и, казалось, отделяло здание от безвоздушного пространства.

Сначала Меркалов ничего не увидел. Потом разобрал, что за окном ‒ изгиб каменного свода. Он подходил совсем близко и, природно-неряшливый, был полон каверн, неровностей и наростов. Впрочем, к достопримечательностям свод не относился. Смотреть надо было ниже, на что Качура Меркалову и указал. Там, на десятиметровой глубине, в свете софитов и светильников, установленных на длинных штангах, тонула округлая площадка, выложенная бетонными плитами. Площадку окаймляли два грузовых контейнера, вагончик-бытовка и трио электрических погрузчиков. Свободное пространство было расчерчено толстыми желтыми линиями на боковые сектора, задний, примыкающий к зданию прямоугольник и центральный «ствол», упирающийся в каменную стену. Еще имелись две высоких мачты, отставленные друг от друга на расстояние пяти-шести метров. Они стояли в самом конце «ствола», и Меркалов сообразил вдруг, что они, видимо, обозначают границы т-локации. Правда, самой т-локации он разглядеть не смог.

‒ Рабочая область, ‒ пояснил Качура. ‒ Минус четвертый.

‒ А т-локация? ‒ спросил Меркалов.

‒ Закрылась позавчера. А то, что у Булата не получилось, вы знаете. Дальше есть вторая рабочая область, но мы ее почти не используем.

‒ Почему?

‒ Чревато, ‒ сказал Качура. ‒ Открытые т-локации не очень хорошо взаимодействуют между собой. Но допустимо, когда одна схлопывается, а другую только начинают читать.

Он повел Меркалова дальше.

Коридор понизился на три ступеньки, на стене справа появились плакаты, объясняющие технику безопасности в т-локациях.

‒ Простите, Максим Евгеньевич, ‒ проговорил Меркалов.

‒ Можно просто Максим, ‒ сказал Качура.

‒ Да, Максим. Я вот что… Если чтение идет по одной лишь локации, то все остальные Чтецы, они, получается, ждут своей очереди?

Качура остановился у двери в стене, ведущей, казалось, наружу.

‒ Немного не так, Александр, ‒ он повернул ручку, ‒ рабочая смена при чтении ‒ три Чтеца. Это позволяет держать локацию необходимое количество времени. Проходите.

За дверью не было ни лестницы, ни пандуса. За дверью находилась застекленная площадка, словно повисшая над бетонными плитами. Стены были выложены звукоизоляционными панелями.

‒ Сюда.

Качура шагнул к остеклению. Здесь стояла высокая трибуна, под наклонной поверхностью, в нише, белел графин с водой. Направлена трибуна была к стеклу, а не к дверям. На это указывал и дырчатый микрофон на штанге, поставленный между трибуной и стеклом.

‒ С этого места открывают локации, ‒ сказал Качура.

Меркалов не без трепета подступил к трибуне. Пальцы сжались на выступах боковых стоек. Любой чтец, получалось, читал не невидимым зрителям, а каменной стене и двум мачтам за стеклом. Хорошо был виден выделенный светом прожектора участок, где гладкий, словно отполированный монолит тянулся ввысь черным прямоугольником.

‒ Динамики вон там, ‒ показал Качура на серые коробочки на мачтах. ‒ Звук направленный.

‒ А когда я…

‒ Скоро. Как будете готовы.

‒ Отсюда?

Качура кивнул.

‒ Да, Александр. А здесь, ‒ он открыл незаметную боковую дверцу, ‒ пультовая. Здесь сижу я, Алексей или Герман. Ну, в зависимости от смены. Я про них говорил. А дальше, ‒ Максим Евгеньевич прошел вперед, и уже в пультовой под его ладонью открылась еще одна дверца, ‒ кабинки для тех, кто работает вторым и третьим номером.

Меркалов по коврикам пересек пультовую.

Кабинки оказались крохотными, звукоизолированными закутками с совместным тамбуром и выходом обратно в общий коридор. Два стула, узкий аптечный шкафчик, плакат, призывающий к тишине.

‒ Собственно, ‒ сказал Качура, когда они выбрались из тамбура и вернулись к панорамному окну, ‒ это все, что мне надо было вам показать, Александр. Первый, то есть, минус первый этаж ‒ это жилой и административный ярус, второй, так сказать, это предварительное, подготовительное пространство, ну и третий, минус третий, ‒ самая что ни на есть рабочая область.

‒ А на четвертый мне нельзя, ‒ сказал Меркалов, глядя на площадку внизу.

‒ Привет.

‒ Здорово.

Качура наскоро пожал руки двум мужчинам в спецовках и ватных штанах, проходящим мимо. Мужчины были крепкие, плечистые, небритые. Чем-то они напоминали геологов или вахтовиков-нефтяников.

‒ Новичок? ‒ кивнули на Меркалова.

‒ Да.

‒ Может, шестую откроет?

‒ Идите вы!

Мужики посмеялись и пошли дальше по своим делам.

‒ «Путешественники»? ‒ спросил Меркалов.

‒ Они самые, ‒ кивнул Качура. Он умостился на одном из стульев секции. ‒ Садитесь, Александр.

Меркалов сел.

‒ Вы кого-то ждете?

‒ Да, сейчас придут читать.

Качура хоть и напустил на себя беззаботный вид, даже ноги вперед вытянул, но все же пребывал в напряжении. Меркалов это ощущал, видел, как тот косит взглядом в пустоту коридора. Потом Максим Евгеньевич вдруг принялся одергивать манжеты пиджака, занялся чисткой левой полы от невидимых пылинок, подергал пальцами усы.

‒ А что за шестая? ‒ спросил Меркалов.

‒ Шестая? ‒ Качура, казалось, с трудом понял вопрос, проверяя, все ли пуговицы застегнуты. ‒ Ах, шестая! Это локация, которую открывали всего дважды. Чтец, который открывал, Миша Половинчук, полтора года назад погиб, а больше никто срезонировать в открытие не смог. Ну и превратилась локация в некую притчу во языцех.

‒ А какого вида…

‒ Тсс, ‒ сказал Качура. ‒ Потом.

Он поднялся, мимоходом мазнув ладонью по виску. Навстречу ему шел плотный толстячок лет пятидесяти в мятых брюках и шерстяном свитере с узором на груди, похожим на кардиограмму. Волосы толстячка с высокого лба в борьбе с возрастом отступили к темени и спутались там высокохудожественной чащей. Толстячок был щекаст, имел два подбородка, маленькие, но светлые глаза и неторопливую походку человека, ощущающего излишний вес с каждым шагом.

Меркалов, глядя на него, в отношении Максима Евгеньевича подумал нехорошее, но тут из-за спины толстячка показалась Ася, и на сердце у Меркалова отлегло. Вот для кого прихорашивался Качура! Вот кого ждал!

Женщина шла за мужчиной, как провинившаяся ученица к директору, опустив глаза в пол. На ней была фиолетовая, ниже колен юбка и та же мешковатая серая кофта, которую Меркалов видел в столовой. Сейчас он наблюдал еще белые носочки, обнявшие худые икры, и старомодные коричневые туфли.

Качура пружинисто качнулся и с улыбкой шагнул к идущим.

‒ Герман Викторович! Анастасия Михайловна! Вот уж не ожидал вас увидеть!

Толстячок нахмурился и сбился с шага.

‒ Максим Евгеньевич, как это? Мы же по распорядку. Это у нас, простите, сеанс, а не у вас! Или я… или мы…

Он неуверенно оглянулся на Асю.

‒ Герман Викторович, вы разве не видите? ‒ сообщила та. ‒ Максим Евгеньевич дурачится!

‒ Дурачится?

‒ Я просто рад вас видеть! ‒ сказал Качура.

‒ Я, положим, тоже, ‒ неуверенно проговорил толстячок, пропуская человека с мотком проволоки, ‒ но, право, мы, кажется, встречались утром…

‒ Встречались. Но я все равно рад! ‒ заявил Качура. ‒ И вас, Ася, рад видеть тоже.

‒ Именно поэтому вы здесь?

Ася подошла к Максиму Евгеньевичу. Из-за невысокого роста ей пришлось поднять голову, чтобы заглянуть говорившему в глаза. Меркалов почувствовал себя неловко, словно на чужом свидании.

‒ Я вот… хотел представить, ‒ Качура отставил в сторону руку, чтобы поймать Меркалова за локоть.

Но не рассчитал, что тот стоит дальше. Пальцы схватили воздух.

‒ И кто это, кто? ‒ оживился толстячок.

Он обогнул Асю со спины и с интересом принялся рассматривать новичка. Мнение, видимо, Меркалов вызвал положительное, поскольку Герман Викторович через две секунды уже предложил ладонь для рукопожатия.

‒ Герман Викторович, ‒ представился он. ‒ Фамилия ‒ Фауст.

На язык так и просилось: «Александр Юрьевич, Мефистофель», но Меркалов сдержался. Глупая шутка. Кроме того, Герман Викторович был ему симпатичен. Он пожал руку.

‒ Меркалов. Александр Юрьевич.

‒ Очень приятно.

Толстячок аккуратно сжал пальцы.

‒ Вот, ‒ сказал Качура Асе, ‒ наш новый чтец. В моей группе теперь. У меня же была неполная…

‒ Так это вы? ‒ оживился Фауст. Глаза его заблестели. ‒ Сегодня? Это же вы сегодня утром?

Меркалов кивнул.

‒ Я только тестовый фрагмент… Сказали, удачно.

Герман Викторович, казалось, впал в экстаз и потерял дар речи.

‒ А мы с Александром уже познакомились, ‒ тем временем сообщила Ася. ‒ Петр Петрович привел его в столовую, когда мы с Игорем обедали.

Качура огорчился.

‒ А я думал, сюрприз сделаю.

‒ Это и есть сюрприз, ‒ улыбнулась женщина. ‒ Мы вас и не думали здесь застать. Здравствуйте, Саша.

‒ Да, ‒ кивнул Меркалов, ‒ здравствуйте еще раз.

‒ Я показывал Александру наше хозяйство, ‒ сказал Качура, прикасаясь к плечу Аси. ‒ Где ему работать, где отдыхать.

Ася повернула голову.

‒ Вам дали пятую, Саша? ‒ спросила она.

Меркалов вдруг утонул в ее глазах.

‒ Что?

‒ Вам дали пятую комнату?

‒ А, да, пятую, пятый номер.

‒ А я в третьей, ‒ сказала Ася.

‒ Так, все! ‒ ожил Герман Викторович. ‒ Нам надо работать! Александр, если вы захотите перейти в мою группу…

‒ Но-но! ‒ запротестовал Качура. ‒ Что это за гангстерское предложение?

‒ Я же не просто так, ‒ сказал Герман Викторович, тряся щеками, ‒ я в обмен, я без экспроприации. Я вам Игоря отдам.

‒ Вы мне лучше Асю отдайте!

Герман Викторович застыл, оскорбленный до глубины души.

‒ Максим Евгеньевич! Ася это же гарантированная вторая локация! Открываемость ‒ шестьдесят восемь процентов! Два из трех!

‒ И один раз из четырех ‒ третья, ‒ сказал Качура. ‒ Я знаю.

‒ А еще я вышивать умею, ‒ услышал шепот Аси Меркалов. ‒ И на машинке…

Ему сделалось смешно.

‒ Все! Все! ‒ Герман Викторович повлек подопечную к двери в помещение с трибуной. ‒ Рабочая группа, наверное, уже землю роет!

‒ Так вам еще текст не принесли! ‒ крикнул вдогон Качура.

‒ Уже, Максим Евгеньевич, уже!

Появление Зимина как-то прозевали все. Он оказался не один, а в компании хмурого мужчины лет сорока пяти в темном костюме и с жестяным кофром в руке. Меркалов заметил, как досадливо сморщился Качура и как схлопнулось, потемнело лицо обернувшейся Аси. Если Копытова в столовой она молчаливо игнорировала, то Зимин ее явно испугал, хотя через мгновение Меркалов уже не смог бы за это поручиться. Ася переборола себя и посмотрела на старшего лейтенанта без эмоций. Как на трещину в стене.

‒ Время, товарищи, время! ‒ захлопал в ладоши Зимин. ‒ Пора сеять доброе, вечное.

Глава 7

Как Ася открывает локацию, Меркалов с Качурой наблюдали через стекло в коридоре.

Пока происходили последние приготовления, пока внизу зажигали свет и двумя группами там, в боковых секторах за желтыми линиями, собирались «путешественники», Меркалов почему-то ощущал себя как на иголках. Словно читать должен был он.

Появился Игорь и, тяжело топая, скрылся за дверцей для второго и третьего номеров. Три человека в спецовках прокатили куда-то на тележке газовые баллоны и сварочный аппарат. С грохотом закрылись невидимые ворота. Фонари под потолком плеснули красным светом, оповещая о готовности. Мужчина с кофром и Зимин вышли в коридор и устроились на стульях секции с краю. Оба молчали. Зимин принялся разгадывать кроссворд. Мужчина установил кофр себе на колени.

‒ А у Аси тоже есть способность? ‒ спросил Меркалов так, чтобы никому, кроме собеседника не было слышно.

Качура, повернув голову, долго смотрел ему в глаза.

‒ Уже запали?

‒ Я?

‒ Да.

‒ Я женат, ‒ сказал Меркалов. ‒ У меня ‒ Марта.

Хоть убейте, он не смог вдруг вспомнить лицо жены. Просто Марта, знал, что Марта, но, пожалуй, если бы перед ним выложили фотокарточки десяти или пятнадцати женщин, выбрал бы наугад.

‒ Будьте поосторожней, ‒ сказал Качура. ‒ Марта ‒ это Марта, а Ася ‒ это Ася. Оглянуться не успеете…

‒ А вы?

‒ Что ‒ я?

‒ У вас с Асей…

Качура фыркнул.

‒ Это вот у него ‒ с Асей, ‒ показал глазами на Зимина Качура. ‒ А у меня… Асю перед сеансом нужно разогреть, это я вам, как новичку, по секрету… Она чуть заводится, у нее чтение лучше получается.

‒ Со мной также? ‒ спросил Меркалов.

‒ Ваших особенностей, Саша, я еще не знаю, ‒ улыбнулся Качура. ‒ Но если и вас понадобиться завести…

‒ За ухом почесать…

‒ Угу, и это тоже, ‒ кивнул Качура.

‒ Внимание! Тишина! ‒ зазвучало из динамиков. ‒ Начинается сеанс!

‒ Теперь смотрите, ‒ кивнул на окно Качура.

‒ А…

‒ Тссс.

Меркалов приник к стеклу. Несколько мгновений ничего не происходило, свет внизу заливал площадку, мачты поблескивали красными маячками, люди замерли в секторах и казались скульптурными группами. В черный камень упирались лучи прожекторов. Потом по стеклу, словно изгибая его, прокатилась короткая рябь искажения. Рядом напрягся Качура.

‒ Читает, ‒ неслышно, одними губами, произнес он.

Меркалов перестал дышать.

Между мачтами задрожал, словно от невидимого жара, воздух, свет поплыл, раздробился, один прожекторный луч вдруг искривился и золотистой колонной воткнулся в потолок. Каменная стена, казалось, сместилась и треснула косой щелью. Из щели полыхнуло синим, оттуда потек завитками туман, но завитки обжигались о свет и таяли.

Меркалову показалось, что этаж тряхнуло. У него подогнулись колени, но он, вцепившись в подоконник, устоял. На лице Качуры мелькнула усмешка. Он подмигнул, не обратив на толчок никакого внимания. Может, и не было никакого толчка? Щель явно стала больше, протянулась вниз и вверх. Синий свет плеснул, как вода, обрызгав центральный проход перед мачтами и щиты ограждения. Люди внизу зашевелились.

Снаружи звучал голос Аси, шипело, гудело электричество, наверняка, раздавались еще десятки самых разнообразных звуков, но через стекло не доносилось ни одного. Меркалову неожиданно захотелось узнать, что же за отрывок читает Ася. Он чувствовал это как жажду, как желание. Только, видимо, Качура тоже чувствовал это в Меркалове и прихватил его за предплечье, заставляя остаться на месте.

‒ Тише.

В груди у Меркалова требовательно бился колокольчик: иди! Иди! Но и хватка Качуры сделалась жестче.

‒ Зимин, ‒ прошептал он.

‒ Плевать, ‒ прошептал в ответ Меркалов.

‒ Все, открывается.

Качура отпустил руку.

Но Меркалов уже забыл, что куда-то рвался. Взгляд его прилип к окну. Там, внизу, трещина разошлась в мерцающий створ, будто высокие, исполинские двери распахнулись прямо вглубь камня.

Мачты, казалось, с трудом удерживали створ на месте. Меркалов видел, как тот подрагивал, пытаясь сместиться. Марево внезапно сошло. Площадка обрела четкость. Красные маячки уступили место желтым.

‒ Стабилизация, ‒ сказал Качура.

‒ Ася еще читает? ‒ спросил Меркалов.

‒ Нет. Локация открылась.

‒ И что в ней?

Качура покосился на Зимина.

‒ Аппаратура. Датчики. Неделю назад погрузили продукты, клетки с мышами, колбы с микробными культурами. Сейчас посмотрят, что с ними за это время случилось.

‒ А сколько держится локация?

‒ Вторая ‒ около восьми часов.

‒ Она большая?

‒ Пока не выяснили.

‒ Внимание! Выход группы! ‒ объявил динамик.

Группа из левого сектора в синих комбинезонах, в масках и с баллонами за плечами выдвинулась к створу первой. Двое держали странные ружья с длинными стволами. За ними везли тележку, нагруженную металлическими цилиндрами.

‒ Что это? ‒ спросил Меркалов.

‒ Вы про «ружья»? ‒ спросил Качура.

‒ Да.

‒ Это трубки газоанализаторов. В сумках на плечах сам газоанализатор. Видите?

‒ А зачем?

‒ Вторая локация, бывает, открывается с «сюрпризами», ‒ сказал Качура. ‒ Иногда при переходе в локацию фиксируется прослойка в несколько, до десятка, метров, заполненная непригодным для дыхания воздухом. В основном, угарным газом.

‒ Почему?

Качура улыбнулся.

‒ Пока не знаем, ‒ сказал он. ‒ Исследовали, исследовали да не выисследовали. Только не думайте, что мы ничего не делаем.

‒ Я не думаю, ‒ сказал Меркалов.

Группа тем временем скрылась в створе. Человеческие фигуры пропадали одна за другой, будто тонули и опускались на глубину. Несколько мгновений Меркалов видел темные силуэты, потом исчезли и они.

Прокатилась тележка.

Краем глаза Меркалов уловил движение над плечом Качуры и, повернув голову, обнаружил, что Зимин и мужчина с кофром зашли в помещение к Асе.

‒ А локация не может вдруг схлопнуться? ‒ спросил он.

‒ В смысле? ‒ нахмурился Качура.

‒ Ну, ‒ качнул головой в сторону двери Меркалов, ‒ допустим, текст вынесут, а локация…

Он сложил ладони в неслышимом хлопке. Будто по поданному сигналу Зимин с мужчиной тут же вышли в коридор. Безымянный мужчина не удостоил Меркалова взглядом. Зимин криво ухмыльнулся и едва заметно кивнул. В дверь за ним выглянула Ася, но заметив, что Меркалов ее видит, нырнула обратно. Зимин и мужчина пропали в повороте коридора.

‒ Нет, ‒ сказал Качура, наблюдая за второй группой специалистов в комбинезонах с желтой полосой, выстраивающихся внизу перед створом, ‒ схлопывания ни разу замечено не было. Угасание локации идет медленно. Видимо, такая природа.

‒ Зачем же тогда Чтецы-помощники?

‒ Бывает, что Чтец не вытягивает открытие локации, тогда подключаются дублеры.

‒ У них свой текст?

‒ Такой же. Но разнесенный. У одного ‒ начало, у другого ‒ конец. И не спрашивайте, почему так. Вы смотрите, смотрите.

Меркалов повернул голову к окну.

Внизу мужчина из первой группы всплыл к ожидающим в створе, показал большой палец, и вся большая, нагруженная рюкзаками и коробками группа номер два потянулась в локацию. Они неожиданно показались Меркалову хорошо экипированными туристами. Точно, «путешественники»!

‒ Вроде все штатно, ‒ сказал Качура.

‒ А к Асе сейчас можно? ‒ спросил Меркалов.

Качура отвел взгляд от окна.

‒ Александр, вас тянет к ней?

‒ Что?

‒ Тянет к ней сейчас?

Меркалов покраснел.

‒ Максим Евгеньевич…

‒ Это способность, Саша, ее способность, ‒ сказал Качура. ‒ Всех тянет. Все, кто рядом, испытывают желание. Копытов, Герман Викторович, ребята из рабочей смены, Зимин, хотя с ним куда сложнее…

‒ А желание…

‒ Необъяснимое. Желание общества, желание присутствия, желание поговорить и подержать за руку. У вас какое?

‒ Я… ‒ Меркалов мотнул головой. ‒ Я, Максим Евгеньевич, по тексту.

‒ Да? ‒ удивился Качура. ‒ А я уже не по тексту?

Меркалов смутился.

‒ Вы по тексту, но она Чтец.

Качура вздохнул.

‒ Ну, постучите, ‒ пожал плечами он. ‒ Они, впрочем, все равно сейчас выйдут. Герман Викторович не любит долго находиться рядом с локацией, говорит, что чешется весь. ‒ Он повернулся к окну. ‒ Все, группы ушли.

‒ И что теперь?

Меркалов посмотрел вниз, на площадку. Несколько человек в военной форме выбрались из бытовки, сбоку к створу подтягивали что-то вроде строительного компрессора, пары рабочих разматывали рукава шлангов и провода. Ребята из первой группы (синие комбинезоны) катили из локации пустую тележку. Фигуры из каменной толщи возникали как призраки. Не было, не было и ‒ хлоп.

‒ Теперь работа ‒ там, ‒ кивнул на площадку Качура.

‒ А мы?

‒ У меня ‒ еще ворох записей, которые надо прослушать, а у вас… Я дам вам под роспись инструкции и несколько отчетов для служебного пользования.

‒ Хорошо, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Почитаете у себя в номере. В шесть ‒ домой.

В это время в коридор вышел отдувающийся, красный Герман Викторович, еще более растрепанный, чем до открытия локации. Он вытер шею платком и дошел до ряда сидений. Плюхнувшись на крайнее, где раньше сидел Зимин, куратор группы вытянул ноги, подобрал одну руку к животу и стал удивительно похож на моржа на северном пляже. Меркалов недавно наблюдал моржей в «Мире животных».

‒ Тяжело, Герман? ‒ спросил Качура.

‒ Я ее, натурально, чувствую, ‒ произнес Фауст.

‒ Кого? ‒ спросил Меркалов.

‒ Локацию, конечно!

‒ Мы все ее так или иначе… ‒ сказал Качура.

‒ Вторая все же особенная, ‒ выдохнул Герман Викторович. Он откинул голову и закрыл глаза. ‒ Самая лучшая ‒ это третья. От нее сладкого чая хочется. С пирожными. От первой ‒ под лопаткой покалывает, то под правой, то под левой. И кашляешь, как туберкулезник. Четвертая ‒ это пятки. Тоже ничего приятного. Вроде хорошо-хорошо, а потом как приложит ‒ будто кто раскаленным прутом стегнул. Хоть тазик с водой для пяток рядом размещай. Так, наверное, закипит.

‒ А пятая и шестая? ‒ спросил Меркалов.

‒ Их я не открывал, не знаю, ‒ отозвался Фауст.

‒ Шестую давно уже не открывали, ‒ сказал Качура.

‒ Почему?

Герман Викторович шевельнулся, открыл глаза и посмотрел на Меркалова.

‒ Потому, молодой человек, что после Миши Половинчука никто шестую не вытягивает. Пятую-то после него лишь однажды вытянули, и то ее пришлось Булату с Асей и Леной втроем держать. Но это уже вам лучше с Алексеем, с Тревожиным поговорить… Если он, конечно, захочет.

Открылась дальняя дверь, вышел Игорь. Вяло покивав Меркалову и Качуре, он хлопнулся рядом с Германом Викторовичем, а так как комплекцией был ему под стать, то моржей на пляже прибавилось.

‒ Что-то тяжело сегодня, ‒ сказал Игорь.

‒ Мне тоже показалось, ‒ сказал Герман Викторович. ‒ Но это, пожалуй, субъективное…

Они слитно качнулись на стульях, и Меркалову показалось, что с ними, от их движения, сейчас опрокинется целый ряд. Но ничего не произошло, Игорь, чуть сместившись, упер ногу.

‒ Ася тоже сегодня… ‒ тяжело дыша, поделился Герман Викторович. ‒ Вроде и хорошо читает, а словно через силу. Как с ножом у горла. Я поэтому бочком, бочком…

‒ Ничего, сейчас выйдет, ‒ сказал Игорь. Он потер лицо и вдруг резко вздернул голову. ‒ А вы не хотите меня на четвертую попробовать?

Фауст вздохнул.

‒ А вы сможете, Игорь Борисович?

‒ Тут вон, ‒ Игорь показал рукой в сторону Меркалова и плаксиво заявил: ‒ Того и гляди последний хлеб отнимут!

‒ Ну, сначала его поставят на первую, ‒ сказал Качура.

‒ Но вы могли бы с Ли… с Копытовым поговорить?

‒ Игорь, ‒ сказал Герман Викторович, ‒ вы пока и третью-то с грехом пополам. Каждый пятый-шестой раз.

‒ Но процент же улучшается!

‒ Медленно. В час по чайной ложке.

Игорь снова показал на Меркалова.

‒ Просто если его ‒ на третью, то я что, получается, все время дублем работать буду?

Голос его истончился. Влажные глаза поблескивали обидой.

‒ Игорек, ‒ наклонился Качура, ‒ Александр пока никуда к Герману Викторовичу не собирается. Ни сам по себе, ни вас, родной мой, подсидеть. Он в моей группе. Она пока, так уж получилось, состоит из одного человека, но это не страшно. Вы останетесь в паре с Асей, Булат с Леной, а я ‒ с Александром.

‒ И Мирзали.

‒ Действительно, ‒ кивнул Качура, ‒ и со Славой Мирзали, но его пока мы вынесем за скоб…

Стукнула дверь. Появилась Ася, сосредоточенная, хмурая, и все кинулись к ней, зазвенели голосами:

‒ Ну как ты, Асенька? Все хорошо? Может, в столовую?

Качура пытался смотреть в глаза, Игорь держал за левое плечо, Герман Викторович прихватил ладони. Меркалов видел, как искреннее участие расцвечивает лицо Аси румянцем, как на нем появляется несмелая улыбка, как она, на мгновение застыв, словно пойманная, мягко, текуче, но все же ускользает от них в сторону.

‒ Ребята, ребята, все хорошо.

Она выставила руки в жесте, умоляющем троицу оставаться на месте.

‒ Точно? ‒ спросил Качура.

‒ Ты хорошо отчитала, но мне было неспокойно, ‒ объявил Герман Викторович. Он смотрел на Асю каким-то обиженно-щенячьим взглядом. ‒ Я даже предполагал, что тебе может стать плохо.

‒ Я в порядке, ‒ сказала Ася.

‒ Ну, я тоже… ‒ Игорь протянул руку, опомнился, и рука повисла в воздухе.

‒ Не надо.

Ася сделала еще шаг в сторону, за секцию из стульев, но ближе к окну и стоящему у него Меркалову. Он невольно залюбовался ею. Было в Асе что-то трогательное, загадочное и одновременно напряженное, электрическое. Как у шаровой молнии.

Словно услышав его мысли, Ася повернула лицо к Меркалову.

‒ А вы, Саша? ‒ спросила она.

‒ Да, ‒ выпрямился Меркалов.

‒ Вы хотите что-то сказать?

‒ Я?

‒ Да. Я же вижу.

‒ Я спросить… ‒ сказал Меркалов. ‒ Но лучше потом. Не здесь.

Ася посмотрела странно. Казалось, она ожидала другого ответа. В ее глазах мелькнула растерянность.

‒ Хотите, через час у меня? ‒ спросила она.

‒ У вас?

‒ В третьем номере, ‒ улыбнулась Ася.

Меркалов замер на секунду.

‒ А, да, я не против, ‒ кивнул он.

‒ Через час.

‒ Хорошо.

Ася, удаляясь, помахала рукой остальным.

‒ Пока, ребята.

Прощание Игоря, Качуры и Фауста было похоже на нестройное мычание. Когда Ася пропала за поворотом, все трое, не сговариваясь, повернули головы к Меркалову. Но этого было мало, троица обступила его, будто великовозрастная шпана.

‒ Что ты сделал, Саша?

‒ Ничего!

‒ Асенька еще никого… ‒ начал Герман Викторович.

‒ Только попробуй что-нибудь! ‒ погрозил пальцем Качура.

‒ Он еще и Асю нам испортит! ‒ хлопнул ладонями по бедрам, как ластами, Игорь. ‒ И это всего за два дня!

Лица мужчин были вопросительны и взволнованы.

‒ Я просто хотел про текст, ‒ сказал Меркалов, прижимаясь к подоконнику.

‒ Ты ее приманил? ‒ спросил Качура.

‒ Максим Евгеньевич, как?

‒ Не знаю! Может, это твоя способность!

‒ Вы простите…

‒ Ох, Саша, ‒ качнул головой Качура. ‒ Не играй с нами!

‒ Александр, вы еще не знаете нашей кухни, ‒ сказал Герман Викторович, оглаживая отвороты Меркаловского пиджака. ‒ Здесь все так тонко!

‒ Об Асе ‒ забудь! ‒ крикнул Игорь.

Меркалов, морщась, отвернулся от слюны, полетевшей в лицо.

‒ Товарищи…

‒ Ладно!

Качура за локоть выдернул его из окружения и потянул в глубину коридора. Игорь с Германом Викторовичем остались стоять, потом, что-то обсуждая, двинулись за ними. Мимо проходили люди в спецовках; взблескивая, позвякивали на тележках стеклянные колпаки с ростками растений, заключенными под ними. Из открытых дверей доносились то мерный рокот двигателя, то шипение воздуха.

‒ Она сама, ‒ попытался объяснить Качуре очевидное Меркалов. ‒ Вы же видели, я молчал.

‒ Но усиленно думал! ‒ сказал Качура.

‒ Я думал, что думать не запрещено.

Они остановились у лифта.

‒ А она ‒ ловит! ‒ со значением произнес Качура, нажимая кнопку вызова. ‒ Ты подумал, а она уловила.

‒ Но я же ничего… ‒ сказал Меркалов.

Скептическая улыбка Качуры заставила его умолкнуть. Лифт пришел и, звякнув, раздвинул створки.

‒ Куда? ‒ спросил знакомый парень-лифтер.

‒ На этаж выше, ‒ входя в кабинку, хмуро сказал Качура.

Меркалов шагнул следом. Места для Германа Викторовича и Игоря не осталось. Но они и не проявили желания.

‒ Мы следующим, ‒ сказал Фауст, словно отвечая на невысказанный вопрос.

Лифт сомкнул створки и поехал вверх.

Знакомые стены на минус втором желтели под редкими лампами, сигналили двойной красной. Меркалов шел за Качурой, который с лифта не проронил ни слова. Куратор вырвался вперед, и звук его шагов, тревожащих железо решеток и настила, сообщал о желании побыстрее разделаться с подчиненным и его делами.

Комната номер тридцать четыре била зеленым дерматином по глазам издалека. То ли освещение починили рядом, то ли что-то случилось у Меркалова с восприимчивостью цветов, но раньше, как он помнил, дверь так напоказ не зеленела.

‒ Постой здесь, ‒ сказал Качура, ковыряясь в замке ключом.

‒ У меня там… ‒ напомнил Меркалов. ‒ Я же все выложил.

‒ Ах, да.

Качура оставил ключ в скважине и обернулся. Несколько секунд он подбирал слова. Глаза его щурились, кончик языка то и дело трогал правый ус, словно хотел убедиться, что тот находится на месте.

‒ Александр.

‒ Да, ‒ сказал Меркалов.

‒ Тебе… Ничего, что я на «ты»? ‒ спросил Качура.

Меркалов пожал плечами.

‒ Я прошу тебя… ‒ сказал Качура. Видно было, что он сдерживает себя от резких выражений. ‒ Александр, пожалуйста, будь осторожен в своих желаниях. Спонтанные действия не доведут тебя до добра.

Прозвучало так, будто Меркалов что-то задумал, а дальновидный заведующий студией это вскрыл. Стало обидно.

‒ Максим Евгеньевич, я не собираюсь делать ничего плохого.

Наверное, секунд двадцать Качура, не мигая, смотрел Меркалову в глаза. Тот не отводил взгляд.

‒ Просто, если у тебя появилась способность…

‒ Способность?

‒ Да, новая способность, которую ты, возможно, даже неосознанно, решил опробовать на Асе…

‒ Нет у меня ничего!

‒ Честно?

‒ Кроме вкуса, когда я книги читаю, ‒ ничего! Максим Евгеньевич, что я, враг самому себе? Недели не прошло, думаете, я уже поплыл? Текст прочитал – и готово? Так меня в «психичку» какую можно…

‒ Саша…

‒ Нет-нет!

Внутри у Меркалова все дрожало, и как-то незаметно к этой внутренней дрожи добавилась внешняя. Задрожало лицо, задрожали руки, задрожал голос. Меркалов едва не утратил над собой контроль.

‒ Втроем накинулись, еще немного, и отбуцкали бы ногами! ‒ выговорил он. ‒ Ничего не сделал! Только согласился! А реакция такая, будто снял штаны и при всех домогался! У меня и так голова кругом…

‒ Тише, ‒ Качура взял Меркалова за плечи и легонько встряхнул. ‒ Верю. Но и ты пойми, Александр, Асю мы оберегаем.

‒ Я понял, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Она ‒ вторая после Булата. А у Булата ‒ непростые времена. Родственники, жена, нервы… А над нами, ‒ показал глазами наверх Качура, ‒ полковник Тетерный. А с него ‒ требуют. Срочно! Стране нужны локации! Новые! Как можно больше! Вы топчетесь на месте! Полгода протопчетесь ‒ закроем лавочку ко всем чертям!

‒ Как же… ‒ опешил Меркалов. ‒ Текст же…

Качура усмехнулся.

‒ Новые веяния, Саша. Дружба и разрядка. А то, что не дает скорого экономического эффекта ‒ вжжух!

Он провел рукой по воздуху, будто в ней была невидимая шашка.

‒ Они там, наверное, не понимают, ‒ сказал Меркалов. ‒ Это же ‒ неведомое. Что-то иное.

‒ Ох, Александр, чую, наплачемся мы с тобой. ‒ Качура открыл дверь. ‒ Заходи.

Меркалов вслед за куратором зашел в тамбур.

‒ Бери свое, ‒ кивнул на стеллаж Качура. ‒ И постой здесь.

‒ Да, хорошо.

Меркалов по монете собрал мелочь, вернул ключи в брючный карман и присел на лавку под рожками вешалки. Странные дела, подумалось ему. Наверное, можно сойти с ума. Ведь так, возможно, и сходят. Текст, локация, способности… Как в фантастическом романе. На трезвую голову ‒ ничего этого не может быть. Но есть. И четыре подземных этажа под «зиккуратом», и чтецы. Все эти выдержки из инструкции по безопасности…

Меркалов, морщась, потер виски.

А текст, наверное, математический, сплошные уравнения, иксы, игреки, потому и невозможно запомнить.

За приоткрытой в студию дверью ходил Качура, его почти не было слышно, но Меркалов видел его тень. Она мелькала в коридоре. Потом что-то стукнуло, щелкнуло, Качура появился в тамбуре, протягивая несколько сколотых скрепками отчетов.

Меркалов поднялся.

‒ Максим Евгеньевич…

‒ Потом, Александр, потом, ‒ с натянутой улыбкой ответил Качура. ‒ Работа не ждет. У меня завал из новых записей.

‒ Но текст…

‒ Вот как раз прочитаешь. Там и о тексте, и о его влиянии, и об обнаруженных способностях.

Он чуть ли не вытолкал Меркалова с отчетами в коридор.

‒ А что мне делать? ‒ спросил тот.

‒ Вы же советский человек? ‒ посмотрел в глаза Качура.

‒ Да, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Вот и поступайте, как советский человек. По совести, сообразуясь с общественными интересами.

Дверь закрылась. Лязгнул засов. Меркалов постоял, глядя себе под ноги, потом мельком пролистнул бумаги и двинулся привычным маршрутом к конторке. Только проходя мимо мостика, он сообразил, что ехали они наверх на другом лифте. То есть, возможно, и спускались из коридора у столовой на нем же.

Значит, лифта два?

Меркалов мотнул головой. Сложившаяся в уме топография подземных этажей дала неожиданную трещину. У второго лифта вообще никакой конторки рядом не было. Может, он внутренний и из него невозможно выбраться на поверхность? Не понятно. Кстати, есть еще аварийная лестница. Они вместе с Копытовым по ней поднимались, это точно. Меркалов попытался вспомнить, где был выход на эту лестницу, и обнаружил провал в памяти.

Кошмар.

А лифт, из которого он сейчас…

Меркалов чуть не повернул обратно. Надо же удостовериться, что лифт там действительно есть! Потому что если он увидит обычную, выкрашенную желтой влагостойкой краской стену без какого-либо намека на лифтовую шахту…

Нет, Качура же был с ним! И лифтер! Уж лифтер-то не был галлюцинацией!

‒ Александр Юрьевич!

Из-за конторки, привстав, с удивленным выражением лица выглядывал Терентьич. Меркалов неожиданно осознал, что вполоборота стоит перед дверью с табличкой «Хозяйственная часть».

‒ Да?

‒ Чего-то хотите?

‒ А, нет. Я просто… ‒ Меркалов подошел к охраннику. ‒ Скажите, ‒ наклонился он, ‒ лифта же два?

Терентьич хмыкнул.

‒ Вот тут вы ошибаетесь, Александр Юрьевич. Лифта никак не может быть два. Невозможно.

‒ Нет? ‒ с разочарованием произнес Меркалов.

Терентьич поскреб щеку.

‒ Лифтов здесь три, ‒ сообщил он. ‒ Но некоторые поговаривают, что есть еще один, четвертый, секретный.

‒ Три.

‒ Да.

Меркалов с облегчением выдохнул.

‒ Я подумал… Здесь все так странно, и я решил, что у меня это помутнение какое-то. Лифт один, лифт другой.

‒ Ну, вы ж чтец!

Меркалов кивнул.

‒ Чтец.

‒ Во-от. А люди попроще, обделенные, способностями, странности эти просто забывают, ‒ сказал отставник. ‒ Нужны им эти странности?

‒ А вы?

Терентьич усмехнулся.

‒ Я где-то помню, где-то нет. Поликарпов! ‒ позвал он попытавшегося проскочить мимо человека в рабочей одежде.

‒ Ну Василий Терентьевич! ‒ остановился тот.

Рыжеватый, вихрастый. С кольцом шланга на плече.

‒ В журнал! ‒ непреклонно сказал охранник.

‒ Мне тоже? ‒ спросил Меркалов.

‒ А тебе зачем? ‒ повел бровью Терентьич. ‒ У меня ты отметился. С тебя потом на выходе спросят.

‒ Понял.

Меркалов прошел к лифту.

‒ Куда? Не сюда! ‒ сердито выговаривал за его спиной незадачливому работнику, вписывающему себя в журнал, отставник. ‒ Ты нарочно, что ли?

‒ Почему? ‒ слышались оправдания Поликарпова. ‒ Вы, Василий Терентьевич, вечно пальцем ткнете ‒ поди угадай.

‒ Я тебе угадаю!

В лифте Меркалова ждал знакомый парень. Только Меркалов вдруг сообразил, что только что видел его в другом лифте. В таком же костюме, с тем же пушком над верхней губой, такого же серьезного. Не может быть! Не бегает же парень между этажами? Загадка ввела Меркалова в ступор.

‒ Едете? ‒ спросил из кабинки лифтер.

‒ Я просто видел… ‒ Меркалов показал в коридор. ‒ Десять минут назад в другом лифте. Вас или не вас?

Парень улыбнулся.

‒ Видели. Брата, ‒ пояснил он. ‒ Близнеца.

‒ Серьезно?

‒ Ага, ‒ кивнул тот. ‒ Не вы первый замечаете.

‒ А я уж подумал! ‒ Меркалов шагнул в кабинку. ‒ День ‒ мозги набекрень. На этаж выше, пожалуйста.

‒ С ветерком?

‒ Это как?

Парень спрятал улыбку.

‒ Простите. Местная шутка.

‒ Что ж, ‒ пожал плечами и развернулся Меркалов. ‒ Давайте с ветерком. Надеюсь, это быстрее, чем без ветерка?

Лифтер не ответил. Створки закрылись. Лифт с неохотой начал движение. Что-то щелкнуло. Мигнул свет.

‒ Все, ‒ сказал парень.

‒ Как ‒ все? ‒ спросил Меркалов.

Он стоял перед сомкнутыми панелями, которые совершенно не спешили расходиться.

‒ Приехали.

‒ Авария?

‒ Нет. Просто, если на один этаж всего, автоматика медленно соображает. Подождите, сейчас откроется.

‒ А, потому и «с ветерком»?

‒ Да.

Створки разомкнулись. Меркалов вышел в бело-желтый коридор, который не опознал. Прямо напротив находились несколько дверей, висел стенд со стенгазетой, посвященной Дню Советской армии и флота. Меркалов сделал несколько неуверенных шагов и, только дойдя до поворота, понял, что оказался в крыле, где размещались специалисты и работники, исследующие т-локации.

Двое курили у вентиляционной вытяжки. Один чуть в стороне читал газету, сложенную так, что нельзя было разобрать названия.

‒ Здравствуйте, ‒ сказал Меркалов.

‒ Привет, ‒ равнодушно ответили ему.

‒ А где столовая?

‒ Дальше.

‒ Спасибо.

Столовая действительно оказалась дальше, как и проход в административную часть с человеком за конторкой. Оглядываясь на двери напротив столовой, Меркалов заподозрил, что за одной из них как раз скрывается лестница, по которой они еще до обеда поднимались с Петром Петровичем.

Жива память, жива!

Один коридор сменился другим, кафель ‒ линолеумом и зелеными стенами. Меркалов дошагал до своей комнаты, открыл ее ключом с деревянным брелком, включил свет и снял ботинки на узком коврике. Огляделся. Шкаф. Стол. Тумба. Койка. Ничего никуда не делось, он правильно все запомнил.

Видимо, постоянные сомнения в ненадежности памяти теперь долго еще будут преследовать его. Все-таки текст, о чем он? Чего проще ‒ может быть он о т-локациях? Это, во всяком случае, логично. Если представить, что текст открывает т-локацию, то, прочитанный, он как ключ, оставленный в замке, уже недоступен. Ключ провернулся, замок сработал, слова произнесены. Как их можно запомнить, если они уже использованы? Три копейки, опущенные в прорезь автомата с газированной водой, также не вернуть. И по билету с оторванным «контролем» второй раз в кинозал не пустят.

Просто то, что текст является некой расходной частью, нелегко уложить в голове. Понимания не хватает. Меркалов вздохнул.

Шелестела вытяжка. Запахи земли и сырости были едва уловимы.

Меркалов словно очнулся. Что ж он стоит-то? Просто находка для завтрашнего отчета! «Было ли что-то необычное?». «Да, было. Стоял». «В смысле, стояли?». «Стоял на пороге своего номера». «И?». «Тупил, Максим Евгеньевич!».

Юмор в стиле бравого солдата Швейка.

Хотя отчет же не Качуре предназначается, а, кажется, относится в канцелярию. Был он в канцелярии или нет? Этого Меркалов не помнил. Он забрался на койку и под скрип панцирной сетки принялся читать переданные куратором документы. Первый был: «Инструкция по выявлению неадекватного состояния».

Самое то, подумал Меркалов.

«Инструкция предназначена для работников и специалистов Службы, участвующих в экспериментах, проводимых НИБ НИИ «Спецавтоматика».

Во время проведения экспериментов непосредственные участники, а также находящиеся рядом люди нередко подвергаются воздействию неустановленного типа, которое заключается в явных или неярко выраженных психических расстройствах, галлюцинировании и кратковременных и долговременных эффектах, оказываемых на человека».

Меркалов отложил бумаги.

Да, об этом стоит поразмыслить. О краткосрочных и долговременных. Насколько он понял, все чтецы и их кураторы так или иначе воздействие текста на себе испытывают постоянно. Качура может запросто пальцы сквозь стекло пропускать, Ася, значит, мысли чувствует, эмоциональные их оттенки, может быть. Герман Викторович, который Фауст, чешется. Игорь… Про Игоря Меркалов не знал. Но наверняка и Игорь, и прочие чтецы раз за разом познают все «прелести» текста на своей шкуре.

А «путешественники»? Те, кто ходит в локацию? Или их это обходит стороной? А тот же Зимин?

Короткий стук в дверь сбил Меркалова с мысли.

‒ Да-да.

‒ Можно?

Зимин был тут как тут, стоило вспомнить. Может, это его способность?

‒ Да, проходите, ‒ сказал Меркалов, вставая.

Холодок проскользнул между лопаток. Зимин с улыбкой шагнул в комнату. В джинсах. В водолазке. Коротко стриженный.

‒ О, смотрю, уже устроились.

‒ Только что.

‒ Угу, ‒ Зимин оглядел номер. ‒ Сядем? ‒ предложил он.

‒ Конечно.

Зимин прикрыл дверь. Они сели наискосок. Меркалову достался стул с продавленным сиденьем. Сидеть было неудобно. Выставив локоть на стол и зацепив пальцами выбритый подбородок, Зимин прищурился. Меркалов спрятал руки между коленями. С минуту они молча смотрели друг на друга. Меркалов отметил тонкий нос и рубчик у Зимина над правой бровью. Взгляд у старшего лейтенанта был сухой, равнодушный, неприятный. Будто энтомолог жучка рассматривал он Меркалова. Чудилось, что решал, сейчас наколоть на иголку или позже.

‒ Хотелось бы поговорить с вами, Александр Юрьевич, ‒ произнес Зимин.

‒ Да, я слушаю.

‒ Слушаете…

Взгляд серых глаз уколол и ушел в сторону, к вентиляционной решетке. Зимин куснул губу.

‒ У нас здесь режимный объект, ‒ сказал он. ‒ Свои правила. Своя «кухня». Вы понимаете?

‒ Не совсем, ‒ признался Меркалов, ощущая, как мурашки рассыпались по плечам.

‒ Вы здесь новенький, ‒ тихо проговорил Зимин. ‒ Можете наделать дел. Я, кстати, уверен, что вы простой и скромный человек, советский гражданин и ничего не замышляете против страны.

‒ Зачем мне…

‒ Тсс! ‒ Собеседник прижал палец к губам. ‒ Не перебивайте. У нас ‒ особенный коллектив. Но можно сказать, что коллектив с особенностями. Он небольшой, тесный, но все же составляющие его люди похожи на «черные ящики». Знаете, как в «Что? Где? Когда?». Угадай, что внутри. А внутри у каждого ‒ свои тараканы. Как в неухоженной комнате. Вы понимаете?

Меркалов мотнул головой.

‒ Простите.

Зимин улыбнулся.

‒ Не включайте дурачка, Александр Юрьевич.

Меркалов сглотнул.

‒ Чего вы хотите?

‒ Люди у нас разные, ‒ сказал Зимин, защемив кожу на подбородке. ‒ У Фауста ‒ больной ребенок. У Булата ‒ развод и какая-то сумасшедшая родня. У Игоря Борисовича ‒ двоюродный брат сидит за кражу со взломом. У Тревожина ‒ родственники за границей и большая нужда в деньгах. Если покопаться, у всех найдется какая-нибудь гнусная особенность, которую наши враги могут обратить себе на пользу. Так вот…

‒ А у меня? ‒ спросил Меркалов.

‒ Что?

‒ У меня ‒ какая особенность?

Зимин склонил голову.

‒ Зачем вам?

‒ Чтобы исправить, ‒ сказал Меркалов.

‒ Хм. Разве вы можете исправить свою жену?

Кровь ударила Меркалову в голову.

‒ А что, что с ней не так? ‒ разгорячился он. ‒ Она ‒ прекрасный работник, замечательный человек!

‒ И резала себе вены.

‒ Один раз!

Зимин кивнул.

‒ Но ведь было?

Меркалов ссутулился.

‒ Пять лет назад.

Он отвернулся. Ему было больно за Марту. В ее попытке самоубийства он видел свою вину. Не был, наверное, достаточно чуток, не был внимателен, не распознал вовремя то странное, дикое желание свести счеты со всем вокруг.

Он тогда на полчаса раньше вернулся из института, но все равно никуда не успел. Марту уже увезли, на стенке ванны и на полу темнела кровь. Крови было много. И лежали ножницы. Обычные. Совсем небольшие.

‒ Почему? ‒ спросил Зимин.

‒ Что?

‒ Почему резала, знаете?

‒ Нет.

‒ Не рассказывала?

‒ Нет.

‒ Вот видите, ‒ сказал Зимин. ‒ Именно это мы и должны предупреждать. А чтобы предупреждать, чтобы успеть среагировать, нам необходимо знать, что творится с людьми, в нашем случае, с теми, кто вокруг нас.

Меркалов потер висок.

‒ Вы предлагаете мне доносить на коллег? ‒ посмотрел он в глаза Зимину.

‒ Информировать.

‒ Я так понимаю, мы и так пишем ежедневные отчеты. Они, наверное, в свою очередь попадают и вам.

‒ Обязательно!

‒ Тогда я не понимаю…

Зимин улыбнулся.

‒ Александр Юрьевич! Ну что вы как ребенок! Думаете, все пишут правду? Думаете, все так вот из штанов и выпрыгивают, чтобы поведать, что с ними происходит? Происходит-то разное. Не подозревал в вас такой наивности. Кроме того, я не предлагаю вам вынюхивать и выпытывать информацию, шпионить, подслушивать и изображать доморощенного Шерлока Холмса. Для этого есть внутренний контроль, то есть, я и мои коллеги. В нашем сотрудничестве, если оно состоится, важно совсем другое.

‒ Что же?

‒ Во-первых, ваша наблюдательность. Во-вторых, любая информация, которая послужит тому, чтобы мы смогли оперативно среагировать на нештатную ситуацию в коллективе. И даже предотвратить ее! Не дать развиться! А для этого, согласитесь, необходимо иметь общую картину взаимоотношений и внутренних проблем, которая состоит из мелочей, которые нет-нет и проскальзывают в общении. Понимаете? Я прошу вас об участии не для того, чтобы потом манипулировать полученными сведениями и шантажировать сотрудников и коллег… Думаю, такая мысль сейчас бьется в вашей голове, так?

‒ Нет, ‒ сказал Меркалов, ‒ я слушаю.

‒ Очень хорошо, ‒ кивнул Зимин. ‒ Все это нужно для того, чтобы, по возможности, предотвратить психологические срывы и эксцессы с дальнейшей утратой работоспособности. А срывы у нас, извините, в наличии. Случаются, Александр Юрьевич, срывы, когда мы по этажам с пистолетиками бегаем. У Миши Половинчука, например, срыв случился со смертельным исходом. Вы хотите побывать в т-локации?

Переход был настолько неожидан, что Меркалов не сразу понял вопрос.

‒ Что?

‒ В т-локацию хотите? ‒ повторил Зимин. ‒ Во вторую или в третью. Есть такая возможность. Многие хотят.

‒ Чтецам же запрещено, ‒ сказал Меркалов.

‒ Не рекомендуется, ‒ поправил его Зимин. ‒ Не до конца ясны взаимодействия. Но в виде исключения…

‒ В виде пряника.

‒ Да, в виде пряника, если вы намерены именно так выстраивать наши отношения, ‒ кивнул Зимин. ‒ Пряник ‒ т-локация. Кнут… ‒ Он прищурил один глаз, глядя на Меркалова. ‒ Кнут я вам потом покажу. Если спровоцируете.

Меркалов непроизвольно фыркнул.

‒ Вы сейчас как Калягин, ‒ сказал он.

‒ Что?

‒ Ну, в «Здравствуйте, я ваша тетя!». «Я тебя поцелую. Потом. Если захочешь». Помните?

Круглое, чисто выбритое лицо Зимина треснуло морщиной на лбу. Будто кто-то тюкнул по нему сверху.

‒ Калягин? Я похож на Калягина?

‒ Я про ситуацию, ‒ объяснил Меркалов.

Зимин мотнул головой.

‒ Не смотрел. Водевиль что ли какой-то? Но это не важно. Вы определитесь, Александр Юрьевич, хотите вы, чтобы с моей стороны для вас включился режим наибольшего благоприятствия, или же мы в некотором роде занимаем разные баррикады и яростно противостоим друг другу.

‒ Простите, ‒ сказал Меркалов, ‒ но мы же одно дело делаем. Как мы можем ‒ по разные стороны баррикад?

Зимин качнулся на стуле.

‒ Ну, смотрите. Я, допустим, пулеметчик. А вы ‒ второй номер. Я расстрелял всю ленту с патронами и кричу вам: «Патроны! Александр Юрьевич, враги прут! Дайте мне еще один короб!». А вы ‒ раз! ‒ и отворачиваетесь. Смотрите себе вдаль. В носу ковыряетесь. То есть, не проявляете боевого товарищества. И вроде бы мы с вами по одну сторону, а получается, что в вашем лице мы имеем саботажника и предателя. Преступника, попросту говоря. И мне остается только одно ‒ развернуть пулемет в вашу сторону.

Он посмотрел на собеседника, как в прицел, и свел пальцы, будто нажимая на пулеметную гашетку.

Под прицелом, даже гипотетическим, было неуютно.

‒ Патроны же кончились, ‒ сказал Меркалов.

Зимин открыл рот, закрыл, вытаращился и вдруг захохотал, постукивая Меркалова по коленке.

‒ Уели! Уели, ‒ заговорил он, отсмеявшись. ‒ Патроны действительно кончились. Что ж это я? Но вы все же подумайте над моим предложением, Александр Юрьевич. Разве я требую от вас невозможного? Можете писать даже не мне, а сразу Тетерному, Леониду Владимировичу. Или это противно вашей натуре?

Меркалов почесал щеку.

‒ А нейтральный статус возможен?

‒ Как у Швейцарии, что ли?

‒ Как у Финляндии.

Зимин посмотрел странно. Будто не предполагал такого поворота беседы. Ему, видимо, открылось, что разговор ушел в какую-то другую, нежелательную, бесперспективную сторону.

‒ Мы, собственно, не на войне, Александр Юрьевич, ‒ сказал он. ‒ И я не собираюсь делать из вас сексота и наушника. Но в силу того, какие процессы начинают разворачиваться в стране…

‒ Какие процессы? ‒ спросил Меркалов.

Зимин улыбнулся.

‒ Вы разве не в курсе последних веяний?

‒ Вы про мирное сосуществование с Западом?

‒ Ага, ‒ кивнул Зимин. ‒ А также про модернизацию экономики, новые критерии эффективности, открытость и реорганизацию Службы.

‒ Разве это плохо?

‒ Всякие перемены имеют период бардака. Вы Союзную историю знаете?

‒ У меня было пять по истории, ‒ сказал Меркалов.

‒ Знаете, сколько длился наш бардак после революции?

‒ С семнадцатого по двадцать второй. Если мы о гражданской войне и Антанте. Пять лет.

‒ А военный коммунизм, а НЭП, Александр Юрьевич? Бардак у нас кончился только в начале тридцатых, с коллективизацией, индустриализацией и пятилетними планами. Так что можете со спокойной совестью прибавить к вашим пяти годам еще восемь. Итого тринадцать лет полной неопределенности в масштабах целой страны. Разруха, голод, бандитизм, коллапс целых отраслей народного хозяйства. Продразверстка, массовые выступления, саботаж, блокада со стороны Европы, попытки сшить страну заново. Наживо сшить! Это темный период в жизни государства, Александр Юрьевич, его даже признанные авторитеты, академики от науки, стараются обходить стороной, поскольку и для себя не всегда могут выстроить непротиворечивую картину в окружающем хаосе того времени. Декрет на указ, мандат на декрет, съезд на съезд, правый уклон, левый уклон, народные комиссариаты, чрезвычайная комиссия, ОГПУ… Понимаете? И я вас прошу хотя бы сигнализировать мне, если вдруг вы столкнетесь с вещами, которые вполне могут окунуть нас в этот самый бардак.

Меркалов задумался.

‒ Если вопрос будет стоять так, ‒ медленно проговорил он, ‒ сообщить вам об этом будет моей прямой гражданской обязанностью.

‒ Хорошо, что вы это понимаете.

Зимин потер колени и поднялся. Он уже шагнул к двери, но повернулся и несколько секунд разглядывал Меркалова, словно обнаружил в нем что-то новое, незнакомое, проявившееся только что.

‒ И еще, Александр Юрьевич.

‒ Да, ‒ сказал Меркалов.

‒ Насчет Аси… Анастасии Михайловны. ‒ Зимин помедлил. ‒ Вы, кажется, к ней сейчас собираетесь?

‒ Мы хотели…

‒ Не надо, ‒ качнул головой Зимин. ‒ Вы ‒ Чтец, она ‒ Чтец. Мало ли. Это я вам по-свойски: не стоит.

Меркалов хотел сказать: «Вы ведь ради этого предупреждения, на самом деле, и пришли?», но передумал. Такая проницательность вряд ли могла кому-то понравиться. Другое дело ‒ простодушная прямота.

Но кто, интересно, так оперативно сигнализировал?

‒ Простите, вы сами же только что предложили… ‒ сказал Меркалов.

‒ Я? ‒ удивился Зимин.

Меркалов кивнул.

‒ Конечно. Как можно выявить проблему в коллективе, не общаясь? Только в общении осознаются тонкие моменты.

‒ Серьезно? ‒ Кривая улыбка взморщила щеку Зимина. ‒ Играете со мной, Александр Юрьевич?

‒ Почему?

Меркалов стойко выдержал холодный взгляд.

‒ Осторожнее, Александр Юрьевич, ‒ посоветовал Зимин. ‒ Наживете неприятностей. К Анастасии Михайловне нужен подход. А вы точно дров наломаете по незнанию. Максимом Евгеньевичем лучше займитесь, Игорем Борисовичем, Булатом Мамбетовичем тем же… Непочатый край!

‒ Так отказаться?

‒ От чего?

‒ От приглашения.

‒ Она вас сама пригласила?

‒ Да, сама, ‒ сказал Меркалов.

Зимин задумался.

‒ Нет, отказываться нельзя, ‒ сказал он. ‒ Обидите. А это нехорошо. Сегодня сходите, но в дальнейшем…

‒ Воздерживаться.

‒ Да, воздерживайтесь в дальнейшем. Мы поняли друг друга?

Зимин подал ладонь. Меркалов пожал.

‒ Не огорчайте жену, ‒ сказал Зимин. ‒ До свидания.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Меркалов сел на койку, взял в руки переданные Качурой бумаги, но читать не стал. Несколько минут он глядел на серую, небрежно оштукатуренную стену. Панцирная сетка поскрипывала под ним. Меркалов раскачивался.

Как все странно, думалось ему. Текст, локации ‒ и совершенно приземленные интриги, соперничество, угрозы. Другой мир ‒ и этот. И это, несочетаемое, для всех прекрасно сочетается. А для него?

Меркалов мотнул головой.

С пистолетиками по этажам, вспомнилось ему. Голова кругом. Два дня ‒ и я уже на полпути в сумасшедший дом. Может, в тексте как раз записки сумасшедшего? Не гоголевского, а другого? Мозг просто не может переработать бессвязный бред и отказывает в запоминании.

Меркалов поднялся.

Может, действительно не идти? Но Ася ведь ждет. В конце концов, это не свидание. Ему просто нужно понять… Меркалов снова сел. А побывать в локации, наверное, было бы здорово. По проему ‒ размеры гигантские.

Меркалову представились величественные и пустые залы с уходящими вверх сводами, со светильниками, спускающимися из-под темных сводов на длинных цепях, со стреловидными окнами и рядами массивных колонн из мрамора или гранита. Зыбкий свет, тени, темнота в углах.

Он вздохнул. Вспомнилась Марта. Как она лежала, безучастная, бледная, на больничной койке. Левая рука у запястья перевязана бинтом. Что она тогда сказала, едва он зашел в палату?

«Я не смогла, Саша».

Меркалов потер лицо. К чему это? Зачем? Черт, разбередил Зимин! А ведь в его последних словах читалась скрытая угроза. Мол, если у Меркалова, не дай бог, сложатся отношения с Асей, какой-нибудь доброхот поведает об этом Марте. Как вовремя! Только у них какая-то связь наладилась, и Марта откровенно заговорила про свое странное, болезненное состояние. Только решилась доверить ему…

Случайно?

Меркалов сел, потом опять встал. А не затаился ли, подумалось, Зимин под дверью? Почему бы и нет? Контроль, он везде контроль.

Меркалов открыл дверь.

Ни Зимина, ни кого-либо еще у номера не обнаружилось. Пощелкивала лампа за обрешеченным плафоном. С некоторым удивлением Меркалов обнаружил в ладони ключ и, помедлив, закрыл им комнату. Если уж решил…

До третьего номера, номера Аси, он насчитал девять с половиной шагов. У самой двери Меркалов, наверное, с полминуты размышлял, насколько данный его поступок самостоятелен и свободен. Не Ася ли притянула.

Какого-то влияния, позыва, притяжения не ощутил. Шум в ушах взвился и погас. Меркалов сглотнул и стукнул в дверь.

‒ Ася?

‒ Да-да, входите, ‒ донеслось из комнаты.

Меркалов повернул дверную ручку.

‒ Здрас…

Ася стояла в центре помещения, между койкой и столом, завернутая в серо-зеленое одеяло и прихватившая его края пальцами. Голая шея, голые, до коленок, ноги. Напряженное лицо.

‒ Что? ‒ как-то зло, визгливо спросила она.

Меркалов почувствовал, что краснеет.

‒ Я, наверное, не вовремя… ‒ пробормотал он.

‒ Почему? ‒ Ася словно вздрогнула под одеялом. Голова ее наклонилась вперед, взгляд исподлобья просверлил гостя. ‒ Вы же за этим пришли, да? Все хотят одного и того же. За этим?

Она разжала пальцы, и одеяло шлепнулось на пол.

На Асе ничего не было. Ничего.

Глава 8

‒ Ася!

Меркалов шагнул навстречу и словно ударился об испуганный, ищущий куда бы спрятаться взгляд.

‒ Ася!

Одеяло оказалось в его руках, он накрыл им девушку, запахнул, заставил сжать пальцы. Как слепую, он подвел ее к койке, усадил, сел рядом, плечом к плечу.

‒ П-простите, Саша, ‒ сказала Ася.

Глядела она в пол.

‒ Зачем вы так? ‒ спросил Меркалов.

‒ Ошиблась. Мне показалось…

Ася умолкла. Меркалов не торопил. Под ними от каждого малейшего движения, даже от дыхания поскрипывала сетка. Ася вдруг начала дрожать. Ее колотило все сильнее, зубы постукивали, волосы прыгали над глазами. Меркалов не нашел ничего лучше, чем приобнять и теснее прижать ее к себе.

‒ Стояла б-босиком. П-пол холодный, ‒ объяснила Ася.

‒ Зачем же босиком? ‒ спросил Меркалов.

‒ Так б-было п-правильно.

Меркалов опустил взгляд на маленькие Асины ступни. Ася их тут же стыдливо спрятала под койку. С минуту или две они сидели молча.

‒ А я думал про текст поговорить, ‒ вздохнул Меркалов.

‒ Про текст?

Ася наконец посмотрела на него. Губы у нее еще дрожали. В глазах читалось сомнение.

‒ Вы серьезно, Саша?

Меркалов кивнул.

‒ А что? Вы, наверное, больше меня в тексте понимаете. Я всего два дня…

Ася прыснула.

‒ Господи, Саша, ‒ она легонько боднула головой его плечо, ‒ в тексте никто ничего не понимает.

‒ Но, может, вы помните…

‒ Ага!

Ася рассмеялась.

‒ Ну, не может же так быть, чтобы ничего, ‒ пробормотал Меркалов. ‒ Я вот читал. Три строчки всего. Этот, тестовый абзац. Казалось бы, чего проще ‒ запомнить три строчки? Нет. Начисто. Не формулы же там, не математика… Говорят, обычный текст, а о чем, не говорят. Не Паустовский же, не Бианки, не Марсель Пруст.

‒ Ой, Саша!

Ася захохотала, повалилась от Меркалова к изголовью. Хоть Меркалов и был рад, что настроение Аси выправилось, но легкомысленного отношения к тексту не понимал.

‒ Вот если бы мне всю книгу! ‒ мечтательно заявил он.

Ася мгновенно посерьезнела.

‒ Нет, Саша, это невозможно, ‒ сказала она. ‒ Представьте, насколько это опасно. Особенно вам, как чтецу.

‒ Я бы читал про себя, ‒ сказал Меркалов.

Ася сделала страшные глаза.

‒ Вот-вот. Читали бы про себя и в себе же бы локаций наоткрывали! Ходили бы весь в дырках!

‒ Как это? ‒ удивился Меркалов.

‒ Так!

‒ Прямо насквозь?

‒ Саша, ну что вы все за чистую монету…

‒ А, это гипотетически!

‒ Гипотетически, ‒ кивнула Ася. ‒ Никто еще текст не читал про себя. Тем более, в большом объеме. Ну, все, дайте мне одеться.

‒ Мне выйти? ‒ спросил Меркалов.

‒ Встаньте в угол и отвернитесь.

Меркалов прошагал к шкафу.

‒ Саша.

‒ Да? ‒ обернулся он.

‒ Одежда как раз в шкафу.

‒ А, простите.

Меркалов пересек комнатку и за неимением другого места прибился к столу, уперся глазами в шероховатую стену. Тесновато.

‒ Не подсматривайте, ‒ попросила Ася.

Меркалов уловил легкий перебег босых ступней. Скрипнула дверца. Зашуршала ткань. Совсем на периферии зрения Ася виделась как светлое пятно.

‒ Вы чувствуете? ‒ спросил Меркалов.

‒ Что? ‒ отозвалась Ася.

‒ Людей чувствуете?

‒ А, вы об этом. Скорее… Так просто не объяснить. Наверное, чувствую, на чем человек сосредоточен. Иногда ‒ эмоциональный фон. Но это не всегда, периодически. Очень часто ‒ перед чтением.

Дверца скрипнула снова. Что-то щелкнуло. Невидимая Ася переступала, что-то торопливо застегивала, Меркалов, кажется, уловил краем глаза взмах рукава.

‒ Мне сказали, что вы притягиваете людей, ‒ сообщил он.

‒ Серьезно? Как магнит?

‒ Возможно.

‒ Я знаю. Это, наверное, Максим вам сказал. У него ‒ бзик-версия.

‒ Ага.

‒ Все, можно, ‒ сказала Ася.

Меркалов обернулся. Ася стояла в синеньком платье, подвязанном пояском, на ногах ‒ шерстяные носки и тапочки.

‒ Так лучше? ‒ спросила она.

Меркалов кивнул. Ася подошла к столу, сдвинула стулья. Улыбка у нее была замечательная.

‒ Чаю хотите?

‒ Не откажусь, ‒ сказал Меркалов.

‒ В моей комнате есть розетка, а Герман Викторович пожертвовал свой электрический чайник. Так что я завариваю и пью чай у себя. Чай у меня, кстати, грузинский, но хороший. Вам кружку или стакан?

‒ Без разницы.

‒ Значит, кружку!

Пожав плечами, Меркалов сел. Ася воткнула в розетку угнездившийся на тумбочке перед койкой чайник.

‒ Недавно наполнила, ‒ сказала она, сев от гостя наискосок.

‒ Это хорошо, ‒ сказал Меркалов.

Он получил в пользование простенькую эмалированную кружку и завертел ее в пальцах.

‒ Саша, ‒ сказала Ася, пряча глаза, ‒ вы, пожалуйста, забудьте мою выходку. На меня, бывает, находит. Самой стыдно так, что провалиться хочется.

‒ Там второй подземный ярус, ‒ сказал Меркалов, ‒ а дальше третий. Серьезно провалиться не получится.

Ася покусала губы.

‒ Все равно. Просто забудьте. Хорошо?

‒ Хорошо. Только вы скажите, если можно, почему вы так меня встретили?

Ася нахмурилась и обхватила себя руками.

‒ Знаете, Саша, сейчас самой странно. Ничего того, что я чувствовала, когда вы постучались, в вас нет. А виделось: войдет и повалит.

‒ Я? ‒ удивился Меркалов.

Ася кивнула.

‒ Такое явное желание… Знаете, как запах. Но сложнее. Не запах даже, а дыхание. Нет, опять не так! ‒ разозлилась она и беспомощно посмотрела на Меркалова. ‒ Очень сложно объяснить. Понимаете, иногда для меня люди словно не люди, а как бы… ну, то, на чем они сосредоточены, чего они очень хотят в данный момент. Словно призрачные отпечатки плывут впереди них.

Застучал крышкой и выдул пар вскипевший чайник.

‒ Без чая, думаю, не обойтись, ‒ сказал Меркалов. ‒ Сложные вещи требуют чайной стимуляции извилин.

Ася склонила голову, разглядывая его.

‒ Что? ‒ спросил Меркалов.

‒ Знаете, какой вы для меня сейчас?

‒ Скажите.

‒ Туман.

‒ Туман?

‒ Растерянность ‒ это всегда туман, ‒ сказала Ася, наливая кипяток в кружку. ‒ Вы, Саша, сейчас такое большое облако.

‒ Ну, я действительно… Я не ожидал, что вы, Ася, вдруг…

Меркалов недоговорил. Ему показалось бестактным напоминать о том, что ему только что посоветовали забыть. Чтобы скрыть неловкость, он взял поставленную хозяйкой комнаты бумажную упаковку грузинского чая и выхватил щепотку сухих, пахучих листьев. Листья просыпались в кипяток и медленно, распространяя цвет, принялись тонуть. Два кубика сахара-рафинада были как глубинные бомбы, призванные добить выживших.

Бум. Бум.

‒ А сейчас? ‒ спросил Меркалов. ‒ Сейчас какой я? Туман? Или, может быть, чай?

Ася рассмеялась.

‒ С вами легко, Саша. Но вы все еще туман.

‒ Чай, он как-то вещественней. Хочу быть чаем. Вы себе-то наливать будете?

‒ А, да, конечно.

Пока Ася готовила себе чай в граненом стакане, Меркалов смотрел, как ходят ее пальцы, ставя, насыпая, размешивая. В их движениях ему виделась странная отточенность, заученность, словно они привыкли ходить только таким маршрутом и никаким другим. Почему я так вижу? ‒ подумал он.

‒ Ай!

Ася отдернула пальцы.

Они потерялись, нырнули наверх, к лицу, к мочке уха, ущипнув его, и Меркалов очнулся.

‒ Что, горячо? ‒ спросил он.

‒ Стекло. Нагрелось.

‒ Хотите, поменяемся? ‒ предложил Меркалов свою кружку. ‒ Я еще не пил.

Ася качнула головой.

‒ Не стоит. У вас тоже горячая. Просто пусть остынет немножко.

Оба умолкли. Меркалов смотрел на стакан. Стакан потемнел чаем. Казалось, он сделал это от стыда.

‒ Максим Евгеньевич пропускает пальцы через стекло, ‒ сказал Меркалов. ‒ Просто удивительно. Он показал мне в столовой. Насквозь. Я видел!

Ася снова улыбнулась.

‒ Вы еще не знаете, что делает Герман Викторович!

‒ Знаю. Чешется, ‒ сказал Меркалов.

‒ Пфф! ‒ фыркнула Ася. ‒ Герман Викторович ходит через стены!

‒ Не застревает?

‒ Не успевает, ‒ развеселилась Ася. ‒ Знаете, как мыло? Так ‒ чпок! ‒ и уже на другой стороне.

Меркалов представил внушительного, пузатого куратора, которого какая-то неясная сила утягивает в стену, а потом он выскакивает в коридор и выдергивает из нее штанину, приговаривая: «Да отдай ты! Ну, привязалась!».

Это было смешно.

Меркалов, неосторожно хлебнув чаю, едва не поперхнулся. Мотнул головой.

‒ Что? ‒ спросила Ася.

‒ Представил Германа Викторовича, ‒ поделился Меркалов. – У него ж ‒ комплекция.

‒ Ага! Но на самом деле, это редко происходит. Я видела всего один раз. Точнее, полтора.

‒ Это как?

‒ Один раз, когда он пропал и появился. А другой раз, когда просто пропал. Ушел через закрытую дверь.

‒ А вот в столовой…

‒ Да?

Ася смотрела выжидающе, постукивая ногтями по граням стакана. Меркалов, вздохнув, решился.

‒ Вы тогда от Петра Петровича отвернулись, ‒ сказал он. ‒ Это из-за того, что у него что-то плохое в мыслях?

Ася помедлила. Лицо ее словно смерзлось, потом расслабилось, но кривая морщинка сложилась на лбу. Ася потерла это место, словно уловив боль или в надежде, что кожа расправится сама. Когда она взглянула на Меркалова, Александр так и не смог разобрать, что за чувство светится в ее глазах.

‒ Он плохой человек, Саша, ‒ сказала Ася.

‒ Я, честно говоря, ничего плохого в нем не заметил, ‒ сказал Меркалов. ‒ Человек на службе.

‒ Он… Он как будто… Гуляли когда-нибудь по ночному лесу, Саша? Вокруг темнота, а у вас ‒ слабенький фонарик. Идешь ‒ и тени, стволы проступают, сучья, какие-то постукивания страшные, шорохи… Вот в нем так. И лес бесконечный, и темнота бесконечная, и батарейки вот-вот в фонарике сядут. Не знаю, почему так. Не могу на него смотреть. Колотить начинает.

‒ А почему он тогда Лиса?

‒ Лиса? А, это года два назад… Я тогда его так видела. Лисой перед курятником. Как бы проникнуть, кого бы съесть.

‒ Серьезно?

Ася пожала плечами.

‒ А теперь вот так, ‒ сказала она. ‒ Не Лиса, а тьма самая настоящая. Я думаю, это способности развиваются, я ведь и вторую, и третью локацию читала. Много читала. Четвертую тоже пробовала. Наверное, текст так действует. Я вижу мысли людей сейчас иначе. Четче, глубже, самую суть.

‒ Самую тьму.

‒ Получается, так.

Меркалов отпил чаю, посмотрел на Асю.

‒ Или Петр Петрович сам за это время изменился, ‒ сказал он. ‒ Ведь текст и его меняет.

‒ Ой, Саша! ‒ выдохнула Ася, словно он открыл ей глаза. ‒ А может быть и это! Я о таком варианте не думала совсем!

Ее лицо раскраснелось.

‒ Возможно, это он действительно изменился, ‒ с жаром заговорила она. ‒ Что-то с ним произошло, и он скрыл! Я только не смогу вспомнить, когда впервые заметила в нем эту перемену. Тьма точно сначала была маленькая, как червоточинка…

Ася задумалась. Меркалов готов был поклясться, что для нее в эти секунды не существует ни его, ни горячего чая, ни стен комнатки.

‒ Есть еще вариант, ‒ сказал он.

Ася подняла голову.

‒ Еще один?

Меркалов кивнул.

‒ Да.

‒ Вы вот так, на лету, рождаете варианты? Два дня и ‒ пожалуйста? Вас надо в ракетные войска.

Меркалов улыбнулся.

‒ У меня ‒ способность.

‒ От текста?

‒ Нет, с детства. Богатое воображение.

‒ Хорошо, ‒ сказала Ася. ‒ Что за вариант?

‒ Ну, по логике, ‒ сказал Меркалов, сцепив пальцы на коленях. ‒ Есть вы, Ася, и ваши способности. То есть, дело может быть в них. В вас. Согласны? ‒ Получив ответный кивок, он продолжил. ‒ Второе: есть Петр Петрович. Значит, дело может быть в нем. Но во взаимодействии вас и Петра Петровича есть еще и третья сторона.

‒ Третья?

‒ Да, третья. Эта сторона ‒ текст.

‒ Очень интересно. ‒ Ася улыбнулась. ‒ И как же текст может выступать третьей стороной?

‒ Здесь просто, ‒ сказал Меркалов. ‒ Вы же не знаете, что он представляет собой на самом деле? Никто не знает. Никто не помнит. Значит, мы можем предположить и манипуляцию, и искажение психики, индивидуальное или даже коллективное, а также искажение реальности. Ваши способности, способности, открывающиеся у всех нас, вполне могут быть неким родом манипуляции над нашим сознанием.

‒ Ну, вы, Саша, куда-то не туда…

‒ Почему?

‒ Вы признаете за текстом явно нечеловеческие возможности.

‒ Именно от этого и нужно отталкиваться! Нечеловеческие! Что есть текст? Буквы, выдавленные на бумаге. Но стоит их произнести ‒ пожалуйста, т-локация! Неужели это человеческое?

Ася кивнула с грустной улыбкой.

‒ Вы бы точно с Мишей Половинчуком нашли общий язык.

‒ Который погиб?

‒ Да.

‒ А что тогда случилось? ‒ спросил Меркалов.

Ася качнула головой.

‒ Не стоит об этом.

‒ Мне Зимин рассказал, что они с пистолетами по этажам бегали.

‒ Бегали, ‒ усмехнулась Ася. ‒ Только впустую. Миша не от этого погиб. Я вам потом… Будет настроение, я расскажу. Или Максим расскажет. Зимина только не спрашивайте, он соврет.

‒ Вы совсем чай не пьете, ‒ сказал Меркалов.

‒ Да-да.

Ася обхватила стакан двумя руками и сделала большой глоток. Взгляд ее затуманился. Она стала удивительно прекрасна, напомнив Меркалову девушку с Ренуаровского «Портрета Жанны Самари». Только у той волосы были рыжие или каштановые, а у Аси ‒ черные.

‒ У Миши была своя теория, ‒ произнесла она.

Молчание длилось с минуту. Меркалов не торопил.

‒ Миша думал, что случился пробой, ‒ сказала Ася. ‒ Как в электрической проводке. Космический пробой. Или даже ноосферный. Вернадский, Тейяр де Шарден. Из той области. Кодированная информация, сжатая в плотный пакет, из-за пробоя попала в человеческий мозг. Может, даже не весь пакет, а небольшой его кусочек. Понимаете? Мозг случайно сработал приемником. А так как принятая информация из-за алгоритмов чтения-записи и прочих особенностей, скорее всего, была не предназначена для человека и, соответственно, недоступна для понимания, мозг ее по-своему интерпретировал и преобразовал. Чтобы не убить или не свести с ума носителя.

‒ Вы про автора текста?

‒ Да, Саша!

‒ Интересная теория.

Ася кивнула.

‒ В результате у автора случилось гениальное озарение. То, что он смог уловить и пропустить через себя, он записал в виде текста. Символы ‒ в буквы, буквы ‒ в слова, слова ‒ в предложения.

‒ Издательство «Современник», двенадцать тысяч экземпляров, ‒ пробормотал Меркалов.

‒ Да. Но мы не знаем ни истинное назначение принятого кода, ни то, в каком виде автор текста его воспроизвел. Но чтец и текст в паре, видимо, включают некую функцию или свойство окружающего пространства. Так появляются т-локации.

‒ А что еще он говорил?

‒ Он считал, что продвижение чтеца по фрагментам текста, приближает его к пониманию кода. Говорил, что сам это чувствует. Говорил, что пятая локация воздействует на чтеца сильнее, чем первые четыре.

‒ Постой, ‒ сказал Меркалов. ‒ Но по его же теории информация, воспринятая и пропущенная через человеческий понятийный аппарат, вряд ли может отвечать первоначальному ее смыслу. С древними языками порой разобраться не могут, а тут что-то из космоса и как камешком по голове!

Ася улыбнулась.

‒ Парадокс! Искажено, но работает! Миша говорил, что, возможно, автор текста, сам не ведая, как, сохранил или даже создал рабочий алгоритм текста.

‒ Но текст вы не помните?

‒ Ни знака.

Меркалов вздохнул.

‒ Но ведь что-то же там написано!

Ася наклонила голову, всматриваясь в лицо собеседника.

‒ Вы совсем как Миша. У вас какие-нибудь способности уже проявились?

Меркалов кивнул.

‒ Некоторые тексты имеют вкус. Какие-то сладкие, какие-то ‒ как толченое стекло. Но я еще не уверен до конца, с чем это связано.

‒ Миша тоже чувствовал тексты на вкус. Вы бы точно спелись!

‒ Скорее, считались.

Ася хмыкнула. На лице ее промелькнула грустная улыбка.

‒ Знаете, Саша, он был очень хороший. И он думал, что чем дальше, тем больше будет понимать обо всем вокруг. Только почему-то становился все более молчаливым и нервным. В конце мы почти перестали общаться. Он открывал локации ‒ как семечки щелкал. Третью-четвертую, третью-четвертую, потом пятую. Говорил, у текста ‒ вкус воды. А перед гибелью…

Она умолкла. Молчание затягивалось. Тогда Меркалов решился и взял ее ладони в свои. Он и сам не понял, почему вдруг так поступил. Ощутил в Асе пустоту, словно трещину, в которую ее затягивает, и уже не медлил.

‒ Это что? ‒ спросила Ася мгновенно.

Она всмотрелась в Меркалова, словно тот был где-то далеко. Не силуэт даже, а точка, крапина.

‒ Я совсем не вижу вас, Саша.

‒ Потому что я ничего не думаю, наверное, ‒ сказал Меркалов. ‒ Мне только показалось, что вам нужна поддержка.

‒ Поддержка, ‒ эхом прошептала Ася.

‒ Да.

‒ Спасибо.

Меркалов чуть сжал Асины пальцы.

‒ Лучше?

‒ Да. Вы странный. Что-то… Не понимаю. У вас нет желания повалить меня в постель.

‒ О, это потому, что у меня есть жена.

‒ Вы ее любите, Саша? ‒ спросила Ася.

‒ Люблю. Но она ‒ странная женщина. Ее зовут Марта.

Последние слова вызвали у Аси невольный смешок.

‒ Марта…

Меркалов раскрыл ладони. Ася помедлила. Пальцы ее поджались, как птичьи лапки. Улыбка была подобна легкому ветерку.

‒ Знаете, что? ‒ Она вскочила. ‒ Мы с вами сейчас кое-что попробуем!

Ася присела перед тумбочкой. Меркалов смотрел, как из темных недр появляются книги ‒ одна, вторая, третья, четвертая.

‒ Вот!

Ася передала книги Меркалову. Потрепанная, тонкая книжка «Маугли». «Три возраста Окини-сан» Пикуля. «Мартин Иден» Лондона. «Хижина дяди Тома» Бичер-Стоу. Меркалов по очереди выкладывал их на стол.

‒ «Маугли» ‒ любимая? ‒ спросил он.

‒ Ага, ‒ сказала Ася. ‒ Прячусь в Киплинге. Как только начинаю «звенеть»…

‒ «Звенеть»?

‒ Вы же читали инструкцию?

Меркалов кивнул.

‒ Вы про «звон в ушах, представьте дверь»?

‒ Да, ‒ улыбнулась Ася, ‒ только не во время начитки, а позже. Если столкнетесь… Это словно вы находитесь внутри колокола, который только что отзвучал. Но звон еще живет вокруг, в воздухе, в вас, густой, басовитый. От него качает ‒ прямо не пройти. А руки или ноги могут даже подергиваться.

‒ Такого пока не было, ‒ качнул головой Меркалов.

‒ Вы мало читали, Саша.

‒ Это точно.

‒ Вот и запомните ‒ сразу беритесь за книгу.

‒ Хорошо, ‒ сказал Меркалов.

‒ Вы же уже, наверное, знаете, что будете читать, если что? ‒ с прищуром посмотрела Ася.

Меркалов провел ладонью по обложкам.

‒ «Крузо». Я выбрал «Крузо».

‒ Типично мальчишеский выбор, ‒ заявила Ася. ‒ Спорю, вы грезили неизведанными островами и пиратами!

‒ Не, тогда был бы Стивенсон с «Островом сокровищ» или Сабатини. Я грезил одиночеством.

‒ Почему?

В глазах Аси читался искренний интерес, но Меркалов не хотел касаться этой темы. От пережитого в детстве ему было больно до сих пор.

‒ Потом, ‒ сказал он. ‒ Если будет настроение.

‒ Хорошо, ‒ покусав губу, согласилась Ася. Но, отстранившись, спросила: ‒ Это вы мне в пику о Мише?

‒ Нет, ‒ сказал Меркалов.

Повисло молчание. В молчании тихо бродили незаданные вопросы. Ася глотнула чаю. Меркалов посмотрел в свою кружку и обнаружил, что она пуста.

‒ А мне нравится, что вы такой, ‒ сказала Ася, тряхнув головой.

‒ Какой?

‒ Таинственный. Ну что, Саша, готовы?

‒ К чему? ‒ удивился Меркалов.

Ася глазами показала на книжки.

‒ Я хочу вас протестировать!

‒ На вкус?

‒ Ага!

Меркалов пожал плечами.

‒ Пожалуйста.

‒ Хорошо! ‒ Ася завладела «Хижиной дяди Тома». ‒ Вы читаете и говорите, что ощущаете. Только честно!

‒ Я постараюсь, ‒ улыбнулся Меркалов.

‒ Страница наугад!

‒ Хорошо.

‒ Вот.

Ася развернула и подала книгу.

‒ Слушаюсь и повинуюсь, ‒ в шутливом поклоне принял томик Меркалов.

‒ Сосредоточьтесь!

Меркалов фыркнул. Ася вдруг напомнила ему Лиду из «Операции «Ы» и других приключений Шурика» в тот самый момент, когда Шурик за занавеской готовился изобразить Мессинга. Такое же решительное и напряженное лицо.

«Входите!».

‒ «В конце письма приводился список наук, которые Джорж изучал в школе, при чём название каждой из них начиналось с прописной разрисованной буквы»… ‒ начал читать он.

Казалось, слова скрипят и сочатся потом. Меркалов устал уже на втором абзаце, хотя ничего особенного, никакой напряженной работы там не происходило. Описывались отношения раба Тома и девочки Евангелины, дочери хозяина. Негр Том старался порадовать Еву то персиком, то апельсином.

Меркалов вспотел.

‒ Ф-фух! ‒ сказал он, закрыв книгу.

‒ Как на вкус? ‒ спросила Ася.

‒ Это сложно так сразу, ‒ сказал Меркалов.

Он задумался. Ася вытянула книгу у него из ладоней.

‒ Это хорошая книга или плохая?

‒ На вкус как пот с сиропом. Сейчас… сейчас… Это такие тонкие ощущения.

Меркалов зажмурился, пытаясь удержать в себе неожиданно возникшее понимание. Оттенки вкуса сплетались во рту, они были словно из завитков дыма, похожих на буквы. Что там оседает на языке, что там?

Солено.

‒ В ней много правды, ‒ сказал он.

‒ Чувствуете? ‒ спросила Ася.

Меркалов кивнул.

‒ Это книга о тяжести человеческого существования. Она безыскусна, как жизнь. Но тут еще… Мне кажется, что в ней многое преломлено через лукавый взгляд, через свое понимание, как если бы писал человек, у которого в голове сформировалась своя, не сказать, чтобы верная, система мира. Поэтому сироп, сладко.

‒ Нотки фальши? ‒ спросила Ася.

‒ Наверное.

Меркалов открыл глаза. Ася тут же втиснула ему в пальцы «Мартина Идена».

‒ Еще!

Меркалов вздохнул.

‒ Вы из меня какого-то подопытного…

‒ Что, уже не рады визиту?

‒ Рад.

‒ Тогда продолжим. Это все по заветам Миши Половинчука, ‒ заявила Ася. ‒ Способности необходимо развивать.

‒ Ну, да, какой чтец без способности.

‒ Именно!

Меркалов раскрыл книгу.

‒ «Мартин инстинктивно зажал в руке монету, ‒ прочитал он. ‒ В следующий миг он почувствовал, что не должен принимать этого подарка, но заколебался. Ведь этот золотой кружочек означал пищу, жизнь, просветление духовное и телесное, подъем творческих сил. Как знать! Может быть, он напишет что-нибудь такое, что принесет ему много таких же золотых монет».

Это было хорошо. Это была история восхождения с острым финалом, полным сожаления и тщеты. Бедный, бедный Мартин! Меркалов махом одолел одну страницу, вторую и остановился лишь тогда, когда рука Аси легла на разворот. Он читал «Идена» не в первый раз, но неожиданно смотрел на происходящее глазами главного героя.

Удивительно.

‒ Тише, Саша, вы взяли быстрый темп.

‒ Возможно.

Меркалову хотелось прижать книгу к себе и не отпускать. Он чувствовал ее всю, от начальных строк до последнего абзаца. Сердце его было исполнено жалости.

‒ Как? ‒ спросила Ася.

‒ Хорошо, ‒ сказал Меркалов. ‒ И больно.

‒ А вкус?

‒ Вкус… Я начинаю думать, что в хороших книгах неизбывно присутствует привкус горечи.

‒ А мне конец кажется дурацким, ‒ сказала Ася. ‒ Что за глупость ‒ выпрыгнуть с корабля! Обязательно надо покончить жизнь самоубийством?

‒ Он достиг всего, чего хотел.

‒ Нет, он разочаровался в том, чего достиг.

‒ Разве?

‒ Да!

‒ Но ведь достиг.

‒ Значит, это была неправильная цель.

‒ Почему же? ‒ возразил Меркалов. ‒ Не всегда понимаешь, что ждет тебя в конце.

Ася посмотрела на него с удивлением.

‒ Саша, ну что вы как ребенок-то? Неужели он, блестящего ума человек, создавший себя сам, поднявшийся с самого низа на слепящую вершину богатства и признания, не понимал, что в процессе достижения мечты сама мечта может растерять всю свою привлекательность? Путешествуя в первом классе, он вспоминает, как был кочегаром на подобного рода кораблях и тоскует о жизни кочегара. Так вперед! Лопату в руки – и закидывай уголек! Рай он, видите ли, утратил, а нового не нашел!

Ася разгорячилась так, словно Мартин Иден был близким для нее человеком. Словно она его искренне любила, а он взял и испортил ей жизнь. Предал, сбежал.

Меркалов улыбнулся.

‒ Ася.

‒ Что?

‒ Вы взяли быстрый темп.

‒ Я… ‒ Ася осеклась. ‒ Саша, мне просто обидно. Я до концовки была от Мартина без ума. А потом ему все наскучило, он расклеился, потерял разум… Кстати, вы «Цветы для Элджернона» читали?

‒ Нет, ‒ признался Меркалов.

‒ И зря! Не любите фантастику?

‒ Не очень.

Ася хлопнула себя по коленям.

‒ Вот кого из наших не спрошу, все не очень любят фантастику. Исключение ‒ Максим Евгеньевич, но он ‒ словно чтобы меня не огорчать.

Меркалов передал книгу Асе.

‒ Чего ж ее читать, если она ‒ вокруг? ‒ спросил он.

‒ Ваша правда, ‒ Ася отложила Лондона к Бичер-Стоу и взяла Пикуля. ‒ Но я все равно больше люблю, когда фантастика ‒ где-то далеко, в тексте. Когда она под боком, это не очень уютно.

Она огладила желтую обложку. Передавать книгу Меркалову не спешила.

‒ Да, по поводу «Цветов для Элджернона», ‒ сказала Ася. ‒ Это рассказ. Американский. Я вспомнила его потому, что Иден в конце находит томик стихов Суинберна. А имя у Суинберна было ‒ Элджернон. Забавно, да? А в рассказе так зовут мышь. И, кстати, он перекликается с романом. Во всяком случае, мне кажется, что есть некие параллели. Я их вижу.

‒ Там тоже про восхождение к вершине? ‒ спросил Меркалов.

Ася кивнула.

‒ Так и есть! ‒ сказала она, подняв глаза на Меркалова. ‒ В рассказе некий доктор делает хирургическую операцию умственно неполноценному парню. Ну, то есть, сначала мыши, мышонку по имени Элджернон, а потом уже парню. И главный герой ведет дневник, из которого мы и узнаем, как меняется его восприятие себя и окружающих, мира вообще, как он из человека, едва умеющего писать и связно мыслить, превращается почти в гения. Но главное не это. Главное, что у Лондона Иден в финале превращается в пресыщенного и злого человека, которому видится, что лучший выход в его существовании ‒ это смерть. Ну не глупость ли!

‒ А в «Цветах»? ‒ спросил Меркалов.

Ася улыбнулась.

‒ Я принесу вам, у меня где-то есть, ‒ сказала она. ‒ Там добрый конец. Но мы, кажется, отвлеклись.

Меркалов вздохнул, принимая томик Пикуля. Он чувствовал сытость.

‒ Что-то у меня такое ощущение, что я объелся.

‒ Текстами?

‒ Да. «Хижина» была как каша. А «Иден» ‒ как кусок мяса.

‒ Вы прочитали всего несколько абзацев.

‒ Сам удивляюсь. Не думал, что это будет так на меня воздействовать.

Ася наклонила голову.

‒ Ну еще книжечку!

Прозвучало как: «Ну еще ложечку!». Как будто он вредничал и не хотел есть. Меркалов нехотя согласился.

‒ Одну.

‒ Тогда ‒ эту!

Ася поменяла «Три возраста Окини-сан» на «Маугли».

‒ «Маугли», ‒ улыбнулся Меркалов.

Он взял тонкую, растрепанную книжицу. Видно было, что ее часто читали. Картон обложки поломался, скруглился на уголках.

‒ Вид непрезентабельный, простите, ‒ сказала Ася.

‒ Ничего.

Меркалов открыл «Маугли» на случайной странице.

‒ «Многие поколения юных обезьян смирялись и начинали вести себя хорошо, когда старшие пугали их рассказами о Каа, ночном воре, который мог проскользнуть между ветвями так же беззвучно, как растёт мох, и унести с собой самую сильную обезьяну в мире; о старом Каа, который умел делаться до того похожим на засохший сук или сгнивший кусок дерева, что даже самые мудрые обманывались, и тогда ветвь хватала их».

Он закрыл глаза, все еще улыбаясь.

‒ Саша, ‒ тронула его за плечо Ася.

‒ Сказка, ‒ сказал Меркалов.

‒ Киплинг.

‒ Да. Я просто… ‒ Открыв глаза, он посмотрел на Асю. ‒ Когда я читал Джерома, мне казалось, что все вокруг наполняется смехом. Полы трещат от хохота, стены похихикивают, шкаф, сохраняя мнимую серьезность, изображает скрип и кашель, хотя у самого того и гляди обвалятся полки.

‒ Даже так?

‒ Мимолетное ощущение.

‒ Это после чтения здесь? ‒ спросила Ася.

Меркалов кивнул.

‒ А сейчас «Маугли» ‒ как волшебство. Не знаю, почему. Джунгли, все стрекочет, ухает, тени обезьян…

Глаза Аси широко распахнулись.

‒ Вы это видели?

‒ Нет, я это словно прожил. Вот за несколько секунд чтения. Будто меня выдернули отсюда в мир Маугли. А потом также быстро поместили обратно. Вроде ничего не произошло, но с задержкой приходит осознание, вспыхивают картинки… свежие, яркие, очень настоящие, вещественные… ‒ Меркалов наклонился к Асе. ‒ Я бежал вместе с Багирой.

‒ Вы серьезно?

‒ Угу. Мои пальцы сейчас, например, чувствуют шерсть на ее загривке.

Ася всмотрелась Меркалову в глаза.

‒ Вы шутите, Саша.

‒ Нисколько.

‒ Вы первый, у кого… Даже у Миши было не так.

‒ А как у него было?

Ася вытянула книгу из ладоней Меркалова.

‒ Ну, на «Маугли» он сказал: «Бэ-э!»

‒ Почему?

Ася пожала плечами.

‒ Он не объяснил. «Хижину» обозвал пресной. «Трех мушкетеров» сравнил с винегретом. «Аэлиту» ‒ с селедкой. Детективы Агаты Кристи у него были как рулет с маком. А в «Пикнике на обочине» он видел овощной салат.

‒ Ему ничего не нравилось?

‒ Нет, он как раз называл эти тексты съедобными.

‒ У меня все же не так.

‒ А как?

‒ Я думаю, ‒ сказал Меркалов, ‒ я чувствую, насколько текст… насколько он естественен или искусственен.

‒ Правдив? ‒ подсказала Ася.

Меркалов кивнул.

‒ Художественная литература в этом смысле, конечно, не показатель, но мне кажется, я улавливаю, насколько автор реализовался в тексте, насколько он искренен, как ярко он видит то, о чем пишет. И все это через вкус.

Ася качнула головой.

‒ За два дня. Неполных. Славе Мирзали на это понадобилось полгода. А Игорь и вовсе ничего такого не чувствует. Способность открывается не у всех.

‒ А какие еще есть способности?

Ася фыркнула.

‒ Вам перечислить, Саша?

‒ Нет, нет, у меня другое предложение.

‒ Какое?

Меркалов заглянул Асе в глаза.

‒ Текст, ‒ сказал он.

Ася вздохнула.

‒ Зачем вы все портите, Саша? Поймите, текст ‒ это текст. Я вам, даже если бы захотела, ничего большего сказать не могу. Я не помню ни единой строчки. Ни единой. Компренде? Хотите еще чаю?

Она взяла в руки кружку и стакан.

‒ Нет, я все, ‒ сказал Меркалов.

‒ А я выпью.

Аня сходила к чайнику и вернулась с налитым в стакан кипятком, сыпнула в него чаю из упаковки, добавила кубик рафинада.

‒ Но вот когда вы читаете… ‒ начал Меркалов.

Смешивая воду и чайный лист, ложечка звонко заколотила о граненые стенки.

‒ Саша… ‒ С грустной улыбкой Ася посмотрела на Меркалова. ‒ Вы не собираетесь отступать?

‒ Нет.

‒ Что вы хотите знать?

‒ Текст…

‒ Не помню.

‒ А сколько фрагментов вы читали?

‒ Если не учитывать тестовый отрывок, то пять, ‒ сказала Ася. ‒ Пятая локация мне так и не открылась, четвертую удалось открыть всего раз. Предвосхищая ваш вопрос, Саша, не помню ни слова.

‒ Но ощущения…

‒ Ощущения? Вы терли когда-нибудь свеклу или морковь на терке?

Меркалов кивнул.

‒ Доводилось. У нас ‒ гастрономическая семья. Тесть любит готовить, но больше этого любит есть. Мы все вынуждены под него подстраиваться.

‒ Значит, терли?

‒ Тер.

‒ А случалось по ошибке проводить по терке не овощем, а пальцами?

‒ Бррр! ‒ повел плечами Меркалов. ‒ Это было. Но обычно я всегда успевал отдернуть руку. Так, чтобы серьезно, было всего один раз.

‒ До крови?

‒ Кожу замечательно ободрал.

‒ Согласитесь, мало приятного?

Меркалов посмотрел на давно зажившие пальцы.

‒ Помню до сих пор.

‒ Вот и ваши вопросы, Саша, ‒ сказала Ася, ‒ для меня похожи на любезное предложение сунуть руку под терку.

‒ Но я же…

‒ Саша!

Толчок ладонью Меркалова едва задел, но все же ясно выразил намерение Аси не продолжать эту тему больше.

‒ Все, понял, ‒ сказал Меркалов. ‒ Простите.

Молчание длилось с минуту.

‒ А вот знали бы вы, Саша, текст, ‒ произнесла Ася, рассматривая стакан с чаем, ‒ что изменилось бы?

‒ Наверное, ничего, ‒ сказал Меркалов, ‒ просто знал бы.

‒ А если там: «Мама мыла раму»?

‒ Хорошо, пусть «мама».

‒ И все? Никакого разочарования?

‒ Да.

‒ Тогда какой смысл стараться узнать?

‒ Потому что это скрыто.

‒ Ох, Саша. Вы ‒ Миша один в один. Но мне кажется, что у вас, как у Идена, неправильно выбрана мечта. Не важно, что там в тексте, на самом деле. Хоть мама с рамой, хоть перекрестное опыление, хоть секреты мироздания. Текст сам по себе в локацию не открывается. Он открывается посредством чтеца. Вот что надо изучать, Саша. Пристально и вдумчиво. Изучайте себя.

‒ Я изучаю!

‒ Каким…

Стук в дверь не дал Асе закончить.

‒ Ася! ‒ раздался напряженный голос Качуры. ‒ Ася, вы там?

Меркалов замер. Качура за дверью застал его врасплох. Он подумал, что для Максима Евгеньевича визит подопечного к Асе будет неприятным открытием. Его ведь предупреждали, он и сам заверял куратора, что совершенно не поддается чарам. Тем более, что надо соблюдать предосторожность в общении. Даже по инструкции. И вот, вопреки всем словам!

Зато Ася вскинулась, на мгновение стиснула коленку Меркалова, и лицо у нее сделалось веселое и хитрое.

‒ Тс! ‒ прижала она палец к губам, призывая Меркалова к молчанию.

Меркалову удалось кивнуть.

‒ Что вы хотели, Максим Евгеньевич? ‒ крикнула Ася в сторону двери.

Руки ее тем временем растрепали волосы на голове и освободили из петель две пуговички из трех на вороте платья, открывая шею и чуть-чуть грудь.

‒ Встаньте, ‒ прошептала она Меркалову.

Ничего не соображая, Меркалов подчинился.

‒ Вот так.

Ася вытянула край рубашки у Меркалова из брюк, и он повис неряшливым лоскутом. Весь вид и Меркалова, и Аси заговорил о том, что они стремились привести себя в порядок, но не сильно в спешке преуспели.

‒ Ася… ‒ бухтел из-за двери Качура. ‒ Я бы хотел поговорить, предостеречь по возможности…

‒ От чего? ‒ спросила Ася.

Она переставила стул Меркалова лицом к двери и заставила того сесть.

‒ Ася, ‒ выдавил Меркалов.

‒ И это.

Ася сунула ему в ладони свой стакан.

‒ Ну, как бы… ‒ промямлил за дверями Качура. ‒ Мы все понимаем, насколько тонка грань для всех нас. Не только для чтецов, но и для тех, кто поневоле… Для нас, которые опосредованно, тоже! Именно этим обусловлено мое беспокойство.

‒ Да-да, ‒ сказала Ася. ‒ Я понимаю.

‒ Вы откроете?

‒ Максим, я, по правде, несколько занята.

‒ Заняты?

‒ Да.

Последняя пуговичка на вороте Асиного платья выскочила из петли.

‒ Я, конечно, не настаиваю…

‒ Мы читаем, ‒ сказала Ася.

Меркалов, дернув горлом, издал задушенный звук. Мысли его взвихрились, пальцы чуть не выпустили стакан. Кровь зашумела в ушах. Что происходит-то? Видимо, в коридоре нечто подобное случилось и с Качурой.

‒ Мы? ‒ спросил он взволнованно. ‒ Кто это ‒ мы? Вы в третьем лице или у вас еще кто-то?

‒ Ох, сейчас!

Ася шагнула к двери и распахнула ее одним движением. Качура заглянул внутрь, и лицо его вытянулось, потому что он увидел Меркалова, который, сжавшись, изображал участника совместного чаепития.

‒ Александр Юрьевич…

Качура нетвердо двинулся в комнату.

‒ Здрасьте, ‒ только и смог сказать Меркалов.

‒ Простите, Анастасия Михайловна, ‒ Качура поворачивался вслед за Асей, закрывшей дверь и вернувшейся к столу, ‒ вы все же читаете… или чай пьете?

‒ Читаем.

‒ Пьем! ‒ сказал Меркалов и отхлебнул из стакана.

‒ Одно другому не мешает, Максим Евгеньевич, ‒ заявила Ася, сбив с плеча Меркалова невидимую пылинку.

‒ Но…

Качура остановил ошарашенный взгляд на глубоко расстегнутом вороте, потом перевел его на рубашку Меркалова.

‒ Если я… кха… помешал…

‒ Нисколько! ‒ весело сказала Ася.

‒ Нет-нет! ‒ замотал головой Меркалов.

Багрянец расцветил щеки Качуре.

‒ Ах, вы уже все!

‒ Вот! ‒ подлетела к нему Ася. ‒ Только об этом и думаете, Максим Евгеньевич! Я же вижу, какие вы себе картинки нарисовали! Я ‒ в роли соблазнительницы, подземной сирены, Саша ‒ в роли легковерного неофита…

‒ Нет, я вовсе… ‒ попытался оправдаться Качура, краснея еще гуще. ‒ Какая вы подземная, вы совсем земная…

Ася скрестила руки.

‒ А сейчас вообще меня и Александра воображаете в постельных тонах.

‒ Каких? ‒ спросил Меркалов.

Ася повернула к нему голову.

‒ Постельных, Саша. То есть, в постели. Только почему-то обстановка у Максима Евгеньевича как в каком-то французском фильме, балдахин, бархат, кисти. Исторические, так сказать, аналогии.

Качура закрыл голову руками.

‒ Анастасия Михайловна! Ася! ‒ Глаз его жалобно смотрел в образовавшуюся щель. ‒ Вы меня совсем! Вы не смотрите в меня! Это ж неосознанные мысли, из беспокойства. Как я их могу контролировать? Никак!

‒ Неужели это ваш самый большой страх, Максим Евгеньевич? ‒ спросила Ася мягко.

Качура опустил руки.

‒ Ася…

Ася поставила стул рядом со стулом Меркалова. Застегивая ворот платья, она опустилась на сиденье и подалась вперед.

‒ Я слушаю, Максим Евгеньевич.

Качура вздохнул.

‒ Анастасия Михайловна, простите меня!

Он опустил голову.

Меркалов вдруг подумал, что попал на выволочку ребенка-шалопая. Шалопай уже отстоял в углу, возможно, был лишен сладкого или прогулки и теперь, осознав ошибки своего поведения, просил прощения. Меркалову даже представилось, что Качура в шортиках на лямках, коленки голые, рубашка короткая.

И усики.

Прыснула, толкнула локтем Меркалова Ася, видимо, уловив образ. Ох, прочитал в ее мимолетном взгляде Меркалов, кому французские интерьеры, а кому ‒ детский сад. Что за компания!

‒ Что? ‒ спросил Качура.

Его взгляд исподлобья, полный осторожного ожидания, скользнул по Меркалову.

‒ Вы прощены, Максим Евгеньевич, ‒ сказала Ася. ‒ Только впредь следите за тем, что думаете.

Качура кивнул.

‒ Я слежу.

‒ И как вам спектакль?

‒ Спектакль?

‒ Вот этот.

Ася снова растрепала волосы. Несколько мгновений Качура смотрел непонимающе. Потом лицо его изменилось.

‒ Ах, это спектакль! ‒ оживился он, заблестев глазами. ‒ То есть, я правильно… Это все не по-настоящему, да? У вас ничего между собой не было? ‒ Голос его задрожал от радости. ‒ Вы как бы меня разыграли, получается?

‒ Боже, Максим Евгеньевич! А я о чем вам твержу! ‒ всплеснула руками Ася. ‒ Вы себе надумали, а нам было достаточно привести одежду в беспорядок, чтобы вы в этом утвердились.

‒ Хотя ничего не было, ‒ вставил Меркалов.

‒ Не было! ‒ воскликнул Качура.

‒ Именно! ‒ Ася встала. Настроение ее резко переменилось. ‒ Все, Максим Евгеньевич, выметайтесь.

Качура чуть ли не поклонился.

‒ С удовольствием, Анастасия Михайловна!

Ася обернулась к Меркалову.

‒ И вы, Саша.

‒ Выметаться? ‒ спросил Меркалов.

‒ Да.

‒ Я понятливый.

‒ Быстрее!

‒ Уже!

Меркалов поставил стакан на стол. Ася, отвернувшись, смотрела на вентиляционную решетку.

‒ Уже?

‒ Нет, но…

‒ Пошли! ‒ дернул Меркалова Качура.

Шаг, еще шаг.

‒ Ну же! ‒ крикнула Ася, словно у нее заканчивалось терпение.

Перед тем, как Качура вытянул его в коридор и захлопнул дверь, Меркалов успел обернуться. В память ему врезалось: Ася, прогнувшись, стоит на носках, руки откинуты назад, пальцы растопырены, лицо поднято к потолку. Жуткая была картина. Картина человека, изломанного захватившим врасплох спазмом.

Глава 9

‒ Что это с ней? ‒ спросил Меркалов.

‒ Вы с ней спали? ‒ развернул его к себе Качура.

‒ Нет. Что с ней?

‒ Ничего!

Меркалов выдернул рукав.

‒ Вы серьезно?

‒ Только не врите мне, Саша!

Они остановились у Меркаловского номера. Качура долго смотрел своему подчиненному в глаза. Но если и хотел что-то внушить или смутить и заставить оправдываться, то у него это не получилось.

‒ Я не вру! ‒ с вызовом заявил Меркалов.

‒ А рубашка? ‒ показал Качура.

‒ Вот!

Меркалов заправил рубашку в брюки.

‒ Как все складно! ‒ с усмешкой сказал Качура. ‒ Но это не снимает моих подозрений.

Глаза у него были тоскливые.

‒ По-моему, это не меня, а вас она приворожила, ‒ сказал Меркалов.

Качура поморщился.

‒ Саша, вы всего два дня… Вы во всем разобрались, чтобы судить здесь да рядить? Не много ли на себя берете? К самому нашему ценному кадру ‒ в постель!

Меркалов шумно выдохнул.

‒ Максим Евгеньевич, ну не было ничего! ‒ хлопнул он себя по ляжкам. ‒ Вы как сговорились! Один приходит, предостерегает, вы забегаете, всполошившись, как будто на пожар или на адюльтер!

‒ Име… ‒ Качура нахмурился. ‒ Кто приходит?

‒ Зимин!

Качура показал на дверь.

‒ К вам? Когда?

‒ Час назад, наверное, ‒ кивнул Меркалов. ‒ С предложением оставить Асю в покое.

‒ Ага, а мне Игорь… ‒ Качура потер подбородок. ‒ А Игорь не мог сам, ему несомненно кто-то…

Он вдруг заулыбался.

‒ Что? ‒ спросил Меркалов.

‒ Комбинация! ‒ подняв указательный палец, произнес Качура. ‒ Это, получается, Николай Александрович против нас с вами интригует. К вам зашел, после вас ‒ к Игорю зашел, а Игорь ‒ ко мне.

‒ Зимин?

‒ Ага. Узнаю брата Колю.

‒ Это из «Теленка»?

‒ Нет, это из нашей с вами реальности.

‒ Но зачем ему…

Качура сцепил пальцы перед носом у Меркалова.

‒ Потому что клубок, ‒ пояснил он, вращая получившуюся фигуру. ‒ Хитросплетения интересов и расчетов.

‒ Не понимаю. Мы же одно дело делаем. Он мне тоже ‒ про пулеметчика…

‒ Кто?

‒ Зимин. Дело одно, он ‒ пулеметчик, а я ‒ второй номер.

‒ И что?

‒ Что может расстрелять меня, как предателя.

Качура со значением качнул головой.

‒ Ох, Александр. Дело, может, делаем и одно, а расчеты у всех разные. Вы хотите тайны текста открыть, а тот же Тетерный хочет, чтобы его план с т-локациями наверху заметили, одобрили и приняли к исполнению.

‒ Какой план? ‒ спросил Меркалов.

Качура понизил голос.

‒ Ну, про ядерное оружие. Давно и всем нам известный план. Идея фикс у Леонида Владимировича ‒ боеголовки в локациях попрятать.

Меркалов кивнул.

‒ Это слышал.

Сама идея укрытия в т-локациях ядерного оружия казалась ему безумной, и когда Тетерный утром проводил что-то вроде политинформации, Меркалов никак не полагал, что полковник говорит это всерьез. Он мог согласиться, что укромное место получилось бы замечательное, но только в отдаленной перспективе. Если никто ничего досконально не знает ни про текст, ни про пространство, которое тот открывает, как можно что-то туда класть? А если есть какие-то отложенные эффекты? А если спрятанная таким образом боеголовка попросту пропадет? Или взорвется?

Бррр! Меркалов передернул плечами. Качура это заметил.

‒ Видите? ‒ сказал он. ‒ Вас это пугает.

‒ Пугает, ‒ подтвердил Меркалов.

‒ А Леонид Владимирович спит и видит. А дело одно. А Николай Александрович еще и личное отношение к делу приплетает.

‒ Насчет вас?

‒ И насчет меня, ‒ сказал Качура, ‒ и насчет Аси. Одно время он ей проходу не давал. Цветы, намеки, долгие беседы по отчетам. Так что я для Аси стал кем-то вроде подставного ухажера.

‒ И он отстал?

Качура поморщился.

‒ Вы плохо знаете Зимина. Он профессионал и любит свое дело. Он быстро обнаружил, что я не являюсь тем, кем хочу казаться. Ну, что между мной и Асей… Мы рассорились, потому что он считал меня своим другом. Не знаю даже, почему. Впрочем, Александр, это совершенно не ваше дело.

‒ Простите, ‒ сказал Меркалов.

‒ Вы не обижайтесь, ‒ потрепал его по руке Качура. ‒ Вы просто имейте в виду про Зимина. Ну и Асю… Вы же точно?..

Меркалов мотнул головой.

‒ Вы опять?

Качура прижал ладонь к груди.

‒ Нет-нет, я убедиться.

‒ Но вы видели, когда Ася нас выгоняла…

‒ Что?

‒ Ей же, кажется, было плохо, ‒ сказал Меркалов.

‒ Потому и выгоняла. У Чтецов такое бывает. Сами почувствуете. Это словно… ‒ Качура сделал шаг по коридору, вид у него сделался виноватый. ‒ Это, в общем, никому не хочется показывать. Поверьте, с Асей все будет в порядке.

‒ И что сейчас?

‒ В смысле? ‒ повернулся Качура.

‒ Ну, как мне быть?

‒ Не понимаю.

‒ Ну, сторониться ли мне Аси?

Качура вернулся и похлопал Меркалова по плечу.

‒ Вы, Александр, вот что. Собирайтесь-ка домой. К тому же, уже почти пять. День у вас сегодня был суматошный, нервный, чересчур продуктивный. Завтра мы посмотрим на ваше состояние. Кстати, не забудьте про обстоятельный отчет. Ну а послезавтра, если не случится ничего экстраординарного, попробуем открыть первую локацию.

‒ Первую?

Качура вскинул брови.

‒ Что за недовольство? Хотите сразу четвертую или, может быть, пятую локацию? Все, домой, домой. Вы же из студии все забрали?

‒ Все, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Тогда ‒ до завтра!

Качура пожал Александру руку и скрылся в повороте коридора. Подумав, Меркалов отпер свою комнатку, снял ботинки, лег на койку и несколько минут, не шевелясь, смотрел в потолок. Ему казалось, что на побеленном бетоне то и дело проступают прозрачные буквы. Правда, никак не складываются в слова. Бледнеют, смешиваются и, трансформируясь, теряют или приобретают части. В процессе рассматривания букв его, кажется, сморило, и очнулся он в странной позе ‒ одна нога отведена в сторону и согнута в колене, другая выпрямлена и тянет носок, левое плечо выше правого, левая рука под щекой, правая заведена к затылку. Но не сама поза наполнила Меркалова жутью, а то, что он, прекрасно осознавая, где и как лежит, и до кончиков пальцев чувствуя свое тело, тем не менее, не мог пошевелиться. Словно его закатали в невидимые лубки, в каркас, в гипс от ступней до макушки, ожидая превращения в живую статую. Еще выставят где-нибудь в Лувре, с подступающей паникой подумалось ему. Хотя какой Лувр? Максимум ‒ местный краеведческий.

О, Господи!

Меркалов напряг мышцы, и это только усилило эффект полнейшей беспомощности. Он попытался хотя бы перевалиться набок, но вызвал только нехороший хруст в шее и пояснице. И еще ‒ боли не было.

Не паралич ли?

Меркалов подышал, успокаиваясь. Подышал еще. Наверное, это то, о чем только что предупреждал Качура. Всякое случается с Чтецами. Влияние текста бывает и отсроченным. Интересно, не пытается ли текст слепить из него нечто? Какую-нибудь букву, а? Нет-нет, надо просто перетерпеть. Глупости всякие…

Буквой даже и не пахнет. Если бы текст через Чтецов пытался оставить им послания… Один застывает буквой «Я», другой буквой «Зю». А складываем… Складываем, например: «Дураки! Отстаньте от меня».

Меркалов дернул горлом, язык заходил во рту. Отмираем. Отмираем. Как же это преодолеть-то?

‒ Ааа, ‒ выдохнул Меркалов.

Невидимые оковы, словно испугавшись звука, спали, и он кувыркнулся с койки, потому что мышцы отреагировали на усилие, которым он только что пытался вывести их из «спячки». Коврик был маленький, бетон ‒ твердый.

Бом. Нет, хлоп.

Секунд десять Меркалов не шевелился. Замер. Ему казалось, что стоит дернуться, и его вновь, изломав, стиснет в изваяние. От пола в живот и ниже, в пах, протекал холодок, заставляя напрягать мышцы пресса.

Нет, невозможно.

Меркалов приподнялся, потом сел, опираясь локтем о койку. Тело слушалось. Мало того, разлет движений рук ощущался торопливым, излишне резким, словно конечности спешили реализовать свой потенциал. Поза, в которой его распластало на койке, сидела в памяти, и Меркалова то и дело подмывало попробовать ее повторить. Значит, одну ногу под углом, носок второй вытянуть…

Тьфу! Что за глупости?

Он поднялся. Шумела вытяжка. Слепо пялились серые стены. Им явно не хватало цвета, какого-нибудь плаката или картинки. Может, принести из дому и повесить несколько вырезок из журналов? Все-таки это теперь его комната. Неизвестно, насколько, но все же пока его.

Меркалов снова заправил выбившуюся рубашку, застегнул пиджак и, словно не по своей воле, встал на носок. Левое плечо выше правого, руку ‒ к щеке, руку ‒ к затылку. Черт-те что! Опомнившись, он сломал фигуру и встряхнул кистями, словно сбрасывая мышечную память. Так вот оно что у Аси!

‒ А! ‒ произнес Меркалов. ‒ А, бэ, вэ…

На «ж» отпустило окончательно.

Он поправил одеяло на койке, распрямляя складки, обулся, оглядел комнатку, словно приценивался к тому, как она выглядит и как он выглядит в ней, и вышел в коридор. Ключ с деревянным брелком провернулся в механизме замка. Щелк.

‒ Домой?

Услышав вопрос, Меркалов повернул голову. За ним, будто он мешал движению, стоял губастый Булат. Взгляд у Булата был пристальный и злой.

‒ Домой, ‒ сказал Меркалов.

Коллега качнулся на носках. Руки его нырнули в карманы, оттопыривая полы серого пиджака. Выразительное лицо Булата было мрачным.

‒ Торжествуешь?

‒ Почему? ‒ удивился Меркалов.

Булат развел губы в улыбке.

‒ Есть повод торжествовать. Я бы торжествовал.

Меркалов шагнул от двери.

‒ Вы про тестовый отрывок?

‒ Ага. ‒ Булат пристроился сбоку. ‒ Только ты смотри, ты еще щенок, ты ни одной локации не открыл.

‒ А вы? ‒ спросил Меркалов.

Булат побледнел.

‒ Так, да? Моей неудачей в нос мне тычешь? Мол, я не смог, ты сможешь? А ты дорос? Дерзкий, да? ‒ Он пихнул собеседника в плечо. ‒ Ты куда лезешь? Ты меня, меня слушай! Куда лезешь, да?

‒ Я не лезу.

‒ Лезешь, щенок! ‒ Булат продолжил пихаться все то время, пока они шли к лифту. ‒ Ты тут никто! Меньше, чем никто!

На них оглядывались.

‒ Вы чего хотите-то? ‒ спросил Меркалов.

‒ Я? ‒ возмутился Булат. ‒ Это ты чего хочешь? Пришел и сразу специалиста из себя корчит! Я ‒ Чтец!

Передразнивая, он брызнул слюной. Мелькнули двери столовой, кто-то, подпирая стену, мазнул по Меркалову насмешливым взглядом. Пятно лица ‒ не разобрать.

‒ Я ничего…

‒ Говори, да!

Булат перехватил его за плечо. Они пошли, обнявшись, как старые приятели. Булат задышал Меркалову в ухо. Глаза его сверкали.

‒ Ты мне сразу не понравился! Сразу с души ‒ вва!

Дернувшаяся щека показала, как Булата воротит от непрошенного коллеги.

‒ А вы ‒ мне, ‒ тряхнул рукой Меркалов.

‒ Смелый, да?

Проплыл стенд со стенгазетой. Меркалов заметил работника на стремянке, ковыряющегося в плафоне под потолком. Створки лифта забелели впереди. Булат подвинул Меркалова в сторону и, шагнув, нажал кнопку вызова.

‒ У нас ‒ тесный коллектив! ‒ сказал он.

‒ И?

‒ Ты не вписываешься!

‒ Это Максиму Евгеньевичу решать, ‒ сказал Меркалов. ‒ И Петру Петровичу. И еще Леониду Вла…

‒ Молчи! ‒ пихнул его Булат.

‒ Вы текст-то помните?

‒ Что?

‒ Текст.

Булат сморщился.

‒ Еще и дурак!

Лифт щелкнул и распахнул створки. Давешний знакомый молодой лифтер отступил, давая возможность зайти внутрь.

‒ Куда?

‒ Этого ‒ наверх! ‒ заявил Булат и пятерней подтолкнул Меркалова в спину. ‒ А я здесь подожду!

‒ Чего? ‒ спросил Меркалов.

‒ Следующего лифта!

Взмах руки с экспрессивно расставленными пальцами едва не превратил фразу в тост. Створки сошлись.

‒ Наверх? ‒ спросил лифтер.

‒ Да, наружу, ‒ кивнул Меркалов.

‒ Сложно все у вас.

Пощелкало. Лифт пошел наверх. Меркалову казалось, что он все еще чувствует тычки Булата. Пришлось даже потереть плечо.

‒ Куда? ‒ остановил его голос, едва он, выйдя из лифта, пересек холл.

‒ Туда.

Меркалов показал рукой на вестибюль и входные двери. Стекла дверей синели вечером. Сидящий за столом регистрации сержант милиции привстал.

‒ Пропуск.

‒ Ой, простите!

Меркалов вернулся в огороженное пространство к железному ящику и, вытянув картонку, опустил ее в щель. Помедлив, загорелся зеленый огонек.

‒ Все, идите, ‒ сказал сержант.

‒ Можно?

‒ Да, идите.

В компании людей, чинно прошествовавших из глубин здания, Меркалов пронзил двери. «Зиккурат» выпустил его в мир. Люди расселись по стоявшим у тротуаров машинам. Меркалов пошел к автобусной остановке. Тень соседнего здания держала его в себе, как в утробе, весь недолгий путь.

Булат, Булат… Мысли о Булате пропали.

На остановке стояли трое. Два парня одного с Меркаловым возраста и пожилая, строгая женщина с экстравагантной прической, в плаще, о которой он подумал, что она, наверное, или бухгалтер, или начальница какого-нибудь отдела. Уж больно вид ее соответствовал Меркаловским представлениям о том, как выглядят представительницы слабого пола, не один год имеющие дело с гроссбухами, журналами, ведомостями и подчиненными. Строгие, властные, волевые, способные обратить в бегство одним своим взглядом.

Как теща.

Подъехал «пятнадцатый».

Женщина погрузилась в него, один из парней, пожав руку другому, заскочил в уже закрывающиеся двери. Потемнело. Заморосило. Деревья, стоящие неподалеку караулом, зашелестели листвой.

‒ «Двойку» ждете? ‒ спросил оставшийся парень.

‒ Жду, ‒ ответил Меркалов.

‒ Минут через десять будет.

‒ Наверное.

‒ Я тоже.

Меркалов кивнул. Продолжать разговор ему не хотелось. Поэтому он изобразил, что увлекся автобусным расписанием, а потом ‒ наклеенной на стенд газетой с передовицей, многословно объявляющей об успехах областного животноводства. «…за три последних года поголовье крупного рогатого скота молочных и мясомолочных пород выросло по сравнению с прошлой пятилеткой на четырнадцать процентов».

Меркалов икнул.

Что за напасть? Он отпрянул от щита, и икота прошла также внезапно, как и началась. Удивительно. Ладно, подумал Меркалов, если все дело в тексте… Он выбрал фрагмент передовицы, расположенный правее.

«Как сказали редакции газеты в областном управлении «Потребкооперации», они готовы выполнить и перевыполнить план по производству молока и кисломолочной продукции, поставленный перед управлением на последнем партийном Съезде в контексте обеспечения населения продукцией местных хозяйств. В нынешнем году к молокозаводу «Красный Октябрь» присоединится фабрика «Ленинец», в которой откроются творожный и колбасный цеха. Таким образом, в области станет на два производителя молочной продукции больше, чем было до революции».

Икота напала на Меркалова. Даже отойдя к столбу с расписанием, он все никак не мог успокоить судорожные сокращения диафрагмы. Воздух толчками рвался из горла. Ик-аа, ик-аа. Да что такое? Меркалов постучал себя по груди. Не подействовало. Ноги сделались ватными, в глазах потемнело. Все вокруг стало видно как через кисею. Ничего себе ‒ дочитался, подумалось Меркалову.

Ик-аа.

Он обхватил столб покрепче.

‒ Эй! ‒ коснулись его плеча.

‒ Да? ‒ поднял голову Меркалов.

Парень с остановки проступил из мути перед глазами.

‒ «Двойка». Вы едете?

‒ Я… ик! …на следующем, ‒ удалось произнести Меркалову.

‒ Все в порядке?

‒ Ик-аа… Икота.

‒ А, бывает.

Парень пропал. Желтой тенью мелькнул автобус. Меркалов обнаружил, что смотрит под ноги, на мелкие крапины, возникающие на мокром тротуаре, как по волшебству. Плечи ходили, мир и асфальт вздрагивали, но все тише, тише.

Меркалов перебрался на лавочку под козырьком остановки. Икота улеглась. Стало вдруг удивительно хорошо.

Отпустило.

Меркалов заулыбался от того, какая нега разлилась по телу, посмотрел на щит с газетой и погрозил передовице пальцем. Ну и ну! Не текст, а какое-то… какая-то… Он чуть не подумал: «…гадость», но осекся. Передовица все-таки.

С другой стороны, после чтения текста на минус втором этаже «зиккурата», что-то, видимо, сделалось у Меркалова с организмом. Печатное слово стало воздействовать на него не только в эмоциональном плане, но еще и в пищеварительном. От передовицы ‒ пожалуйста! ‒ несварение и икота!

Хотя это, конечно, требует дополнительных исследований. Можно пока только предположить, что, следуя логике и учитывая Лондона, Бичер-Стоу и Киплинга, а также «Свечу» и Джерома ранее, если случилось несварение, значит, желудочно-кишечный тракт уловил что-то не то в напечатанных строчках. Что-то не то в передовице. Идем дальше. Логически. Если бы это было что-то то, какая была бы реакция? По аналогии, он почувствовал бы приятный вкус, вкус парного молока хотя бы, раз уж статья выдалась о молочной продукции. Во всяком случае, с Лондоном и Киплингом Меркалов нечто подобное чувствовал. То есть, не вкус молока, но чего-то…

Или нет, с Киплингом другое. С Киплингом было ощущение погружения. Но со «Свечой» абсолютно точно присутствовала тошнота. Целый арсенал набирается. Икота и тошнота. Тошнота и икота.

Дождь припустил, и Меркалов спрятал ноги под лавочку. Над головой его дробно застучало. Асфальт вокруг козырька потемнел, в неровностях задрожали лужицы. Сухое пространство сжалось до двух квадратных метров остановки.

Здание через улицу посерело и утратило очертания. Похолодало. Меркалов запахнул куртку, застегнул ее на кнопки.

Итак, если предполагать, что к некоторым текстам организм высказывает свое неприятие посредством реакции, возможно, эти тексты содержат некие элементы, которые эту реакцию вызывают. В случае со «Свечой» материал был исторический, об НКВД в тридцатых годах. Текст был ядовитый, злой. Может, поэтому?

А передовица? Это же совершенный противовес. Не о казнях, а об устремлениях, не об убийствах, а о надоях.

Меркалов потер лицо.

Автобус выскользнул из пелены дождя, будто желтый снаряд гигантского калибра, но не остановился, а прокатил мимо, вздув волну брызг, опавшую на тротуар. Номер на лобовом стекле Меркалов рассмотреть не успел. Зато разглядел, что автобус набит битком. Он отсел от протекшей сверху, в стык жестяных листьев, струйки.

Итак, что же общего у двух разных текстов? Собственно, версия первая. Оба текста ‒ публицистические, документальные. Его организм, видимо, такие плохо переносит. К художественной литературе терпим, а ко всякого рода журналистике проявляет взбрыки. Не по нутру ему журналистика.

Вполне возможно. Почему бы нет?

Но есть и вторая версия.

Версия очень интересная, поскольку в ее контексте неприятие определенного рода информации объясняется необъективностью этой самой информации. То есть, текст в тещиной «Свече» и текст на щите у остановки имеют некий момент, который их объединяет. А именно, оба пытаются выдать за правду то, чего не было или нет на самом деле. Попросту транслируют ложь.

Вот же способность открылась, а? Ася чувствует, что на уме у человека, подумал Меркалов, а я начал чувствовать, где в тексте наврано. Он усмехнулся. Впрочем, понятно, нынче мало кто верит газетным статьям. Слишком уж бравый тон задают передовицы, и все увеличивающиеся бумажные успехи в построении развитого социалистического общества резко контрастируют с действительностью, в которой вопреки растущим урожаям, приплодам и привесе все сложнее становится достать хорошую курицу и нормальную колбасу.

С молоком, правда, пока проблем нет.

Но что «Свеча»? Тоже врет? По зрелому размышлению, выходит, что да. Только не в сторону восхваления, а в сторону очернения. Он почувствовал, он сразу это почувствовал. Потому и с ног его свалило тогда. Слишком большая доза лжи на квадратный сантиметр организма.

Меркалов задумался. Перевирают, получается, историю страны и Службы безопасности, в частности. А зачем? Кто-то же пропустил статью, кто-то же был уверен в том, что такая статья увидит свет, что она нужна. Новые веяния? Тираж «Свечи», наверное, миллионный. И миллионам втиснут в головы, что это давно и тщательно скрываемая правда. Правда. Оглушительная. Страшная. Мерзкая.

Наконец-то она ваша.

Какая-то молодая женщина в легком пальто под зонтом простучала каблучками, подошла к Меркалову.

‒ Простите, ‒ спросила она, ‒ «двойка» уже проходила?

Меркалов даже не сообразил сразу.

‒ «Двойка»? «Опять двойка»? Это, кажется, Серов или Саврасов, ‒ сказал он. ‒ Но я не уверен.

Женщина нахмурилась.

‒ «Опять двойка» ‒ это Решетников. Я про автобус.

‒ Ах, про автобус!

Меркалов посмотрел на пелену дождя, скрывающую перекресток. Почему-то ему подумалось, что дождь, как рябящая завеса при открытии т-локации, отделяет одно пространство от другого. А транспортные средства, как исследовательские зонды из того мира, забирают обитателей здешнего, так сказать, местную культуру, к себе. Чтобы в тиши лабораторий под микроскопом с десятикратным, двадцатикратным увеличением…

Странная была мысль.

‒ Так был? ‒ нетерпеливо спросила женщина.

‒ Проезжал. Битком, ‒ сказал Меркалов. ‒ Даже не остановился. Но должен подойти следующий. Сам вот жду.

‒ Спасибо.

Женщина встала в метре. Светил уличный фонарь. С жестяного листа лилось на зонт. Капли интенсивно бомбили асфальт.

‒ Вы садитесь, ‒ сказал Меркалов, сдвигаясь на край лавки.

‒ Ничего-ничего, ‒ заверила его женщина, но секунд через двадцать все же шагнула под укрытие козырька.

Она сложила зонт.

‒ Как-то внезапно хлынуло, ‒ пожаловалась она Меркалову.

‒ Осень, ‒ ответил тот.

Женщина кивнула.

‒ И не говорите.

Она покопалась в сумочке. На свет появилась книжка в мягкой обложке. Названия Меркалов не разглядел, потому что женщина сразу углубилась в чтение, развернув книгу на заложенном месте. Буквы, буквы, переворот страницы. Меркалов обнаружил, что чувствует чуть ли не физический зуд от желания пробежать глазами хотя бы абзац. Как там? «В этот день Людовик Пятнадцатый…»

‒ Что читаете? ‒ не выдержав, спросил он.

‒ Кронина, ‒ ответила женщина, на мгновение подняв взгляд.

‒ «Замок Броуди»? ‒ предположил Меркалов.

Женщина качнула головой.

‒ «Звезды смотрят вниз».

‒ Не читал.

‒ Почитайте. Очень интересно.

‒ Про что?

‒ Про шахтеров в Англии. Еще до войны. Их использовали как рабов, за гроши, и они устроили забастовку.

‒ Обязательно почитаю, ‒ сказал Меркалов.

Он вдруг осознал, что наслаждается голосом женщины. Или нет, не голосом, словами, в которых не ощущалось ни нотки фальши. Правда, только правда. Хотя, конечно, это уже ни в какие ворота…

Что с ним?

Меркалов вздрогнул и затряс головой, словно в ухо ему залилась дождевая струйка.

‒ Все в порядке? ‒ спросила женщина.

‒ Да, трудный день.

От собственной лжи Меркалову сделалось кисло. Защипало язык, неприятное ощущение изжоги протекло в горло.

‒ Это тяжелый роман, на самом деле, ‒ сказала женщина. ‒ Все так безысходно там у них.

Незаметно, в приглушенном урчании, подошел автобус. «Двойка». Полная. Меркалов пропустил женщину вперед, и она юркнула в салон, от дождя прикрывая книжным разворотом голову. Пассажиры-соседи втянули животы. Сам Меркалов кое-как уместился на ступеньке. Створка со скрипом сомкнулась, попытавшись защемить рукав куртки. Ну, нет, Меркалов был внимателен.

Двинулись!

Весь путь до дома прошел для Меркалова в странном, неопределенном состоянии. Он держался за поручень, выскакивал, выходил на остановках, выпуская людей, забирался в автобус снова, потом даже сел на освободившееся место, но словно все это время находился в неподвижности.

Подозрительные копошения происходили у него в голове. Он не мог сосредоточиться, то и дело перед глазами мерещились буквы. Смотрел в окно, ничего не видел, кроме «Й», «м», «Ц». Ага, и «а»! Как крутит живот от несвежей пищи, предвещая приступ диареи, так хороводило у Меркалова в черепной коробке.

Пока он, вывалившись из автобуса, под дождем на автомате шел до своего дома, желание у него было всего одно ‒ лечь, обхватить голову руками, закрыть глаза. И чтобы никто не трогал и не приставал с расспросами.

«Ж», «к», «ю», «Р»!

А в подъезде вдруг отпустило. Как будто кто-то выдул туман, боль и буквы из его головы. Хлоп! ‒ и блаженная пустота.

Меркалов встал у почтовых ящиков в пространстве лестничной клетки, чувствуя себя счастливо перенесшим приступ или тяжелую, изнуряющую болезнь. Все казалось ярким и настоящим. Все казалось возбуждающе-живым. Даже трещинки на окрашенной штукатурке и соскобы с побелки.

Меркалов вдохнул воздух полной грудью.

Хорошо!

Он поднялся к квартире, но открывать своим ключом не стал, позвонил в звонок. Шесть часов с лишним, Алексей Венедиктович точно уже дома. Через полчаса подойдут и Марта, и теща.

‒ О, Саша! ‒ Тесть, открыв дверь, нацелил на него деревянную лопаточку. ‒ Ты удивительно вовремя!

Меркалов улыбнулся.

‒ Я старался.

‒ Заходи! Мне нужна твоя помощь. Я хочу удивить Олю. ‒ Алексей Венедиктович отступил, приглашающе загребая воздух лопаточкой. ‒ Давай-давай.

Меркалов шагнул через порог.

‒ Ольгу Ивановну?

‒ Это для тебя Ольга Ивановна, ‒ назидательно сказал Алексей Венедиктович, ‒ а для меня ‒ Оля. Я готовлю рыбу по-польски. Не хватает вторых рук.

Он двинулся в кухню.

‒ Я достал филе трески, ‒ зазвучал его голос. ‒ Хорошее филе, между прочим. Сейчас, Саша, такое днем с огнем не сыскать. Раритет! Не в том смысле, что треске этой бог знает сколько лет. Глупо было бы, не находишь? А в том смысле, что такие продукты – статья экспортная, нам, смертным, редко перепадает. Так что раздевайся, мой руки и подходи. Мне нужна компания и человек на соус.

‒ Понял.

Меркалов снял обувь и освободился от куртки, которая влажно блестела под электрическим светом.

‒ Там дождь, да? ‒ спросил Алексей Венедиктович.

‒ Вы удивительно наблюдательны, Алексей Венедиктович, ‒ сказал Меркалов, проходя в ванную.

Тесть хохотнул.

– Редакторский глаз наметанный!

– Сначала моросило, – сказал Меркалов. Он сполоснул руки и, вытирая голову полотенцем, вышел в коридор. – Потом как пошло топить! Не поверите, в пять минут – потоки воды, натурально, хлещет и хлещет!

– Разверзлись хляби небесные!

– Именно!

– А ты без зонта! – повернулся от плиты Алексей Венедиктович.

В кастрюльке под его рукой булькало. Пахло рыбой.

– Как видите, – Меркалов отер лицо.

Тесть качнул головой.

– Жалкое зрелище. Душераздирающее зрелище, – произнес он, подстраиваясь под голос мультипликационного ослика.

Видимо, вид у Меркалова был тот еще.

– Не важно. – Меркалов вернул полотенце в ванную. – Я готов!

Алексей Венедиктович показал глазами.

– В мокрых носках?

– Пардон!

Меркалов трусцой забежал в их с Мартой комнату, стянул носки, разместил их на батарее под подоконником и вбил ступни в тапки. Почему-то он чувствовал подъем. Дурашливое было настроение. Текст Меркалова отпустил, всякие побочные проявления пропали. Ничего не копошилось в голове, не отдавало желчью, не вызывало рвотных позывов. Разговор с тестем выходил домашним и совершенно безопасным. Какая это была легкость!

– Я здесь!

Меркалов возник на кухне. Был бы он в сапогах, непременно по-старорежимному щелкнул каблуками. Впрочем, Алексей Венедиктович оценил жест и без сапог.

– Чувствую твой боевой задор, Саша, – сказал он и посмотрел в кастрюльку, словно обмениваясь мнением с треской. – Знаешь, как готовить соус?

– Нет! – браво ответил Меркалов.

– Это ты зря.

– Обещаю исправиться!

– Тогда – вперед!

Алексей Венедиктович поставил на свободную конфорку небольшую сковороду.

– Что нужно делать? – спросил Меркалов.

– Поджечь и растопить сто грамм сливочного масла, – сказал тесть.

– Легко!

Меркалов нырнул в холодильник и достал початый брикетик масла, завернутый в пищевую бумагу.

– Это только первый этап! – предостерег Алексей Венедиктович, заглядывая в кастрюльку.

– Гипнотизируете рыбу? – спросил Меркалов.

Легкость и дурашливое настроение не проходили. Ах, хорошо!

– Была б это рыба, – отозвался Алексей Венедиктович, – но то ж филе. Как с филе разговаривать?

– Вот так.

Меркалов показал, беззвучно открывая и закрывая рот.

– Что-то ты сегодня игрив, Александр, – заметил тесть, глядя, как Меркалов на глаз режет масло. – Есть причины?

– Не-а.

– Не скажу, что мне это не нравится… Но все же это не может не настораживать. Такие вещи… Не с бухты-барахты же?

Меркалов поджег от спички конфорку.

– Не знаю, – сказал он, выкладывая на сковороду отрезанный кусок, – кажется, я на каком-то новом жизненном этапе.

– Да?

Вместе они принялись смотреть, как масло тает, расплывается и шипит на огне.

– Теперь добавь муки, – распорядился Алексей Венедиктович.

Меркалов полез в кухонный шкафчик.

– Много?

– Полстакана.

– Полстакана? Для Атоса – это слишком много, а для графа деля Фер…

– …слишком мало. Но для семьи из четырех человек, уверяю тебя, будет достаточно, – сказал тесть. – Чуешь запах?

Он перешел к холодильнику. Рыбный запах поднимался над кастрюлькой и наполнял кухню.

– Просто просыпать? – спросил Меркалов.

– До однородной массы, – сказал тесть.

Он достал из холодильника четыре вареных и уже очищенных от скорлупы яйца и принялся разминать их вилкой в неглубокой миске. Мельхиор позвякивал о фаянс. Яйца плевались желтками.

Меркалов тем временем дышал густым рыбным ароматом и деревянной лопаткой перемешивал высыпанную муку с маслом. Алексей Венедиктович, встав, глянул и одобрительно кивнул.

– Переходим ко второму этапу. На.

Он подал Меркалову миску с яйцами.

– Что делать? – спросил тот.

– Добавь к муке и маслу, – сказал тесть.

– Все?

– Разумеется.

Послушав старшего, Меркалов высыпал мелкое яичное крошево в сковороду.

– И помешивай, помешивай, – Алексей Венедиктович брызнул на опрокинутые яйца щепотью соли. – Сейчас филе дойдет, еще кой-чего добавим. Минутка осталась.

– Хорошо, не сюрстреминг, – сказал Меркалов, морща нос.

Алексей Венедиктович рассмеялся.

– Ну, Александр! Не нравится запах рыбы? Уверяю тебя, ты еще добавки попросишь, когда распробуешь. Только ее не будет!

Он побарабанил пальцами по поверхности кухонной тумбы, примыкающей к газовой плите.

– Сделаем из тебя настоящего гурмана.

– Я не против, – сказал Меркалов.

Алексей Венедиктович бросил взгляд на настенные часы.

– Еще минутку, и можно будет доставать рыбу! – объявил он.

– Все по часам?

– А как же! Это, на самом деле, точная наука! Не передержать на огне, но доварить. Ну и так далее. Я тебе скажу, Александр, что любое блюдо, чтобы именоваться произведением кулинарного искусства, требует очень точной выдержки рецепта, ингредиентных, температурных и временных показателей.

Меркалов улыбнулся.

Другой мир. Мир рыбы по-польски. Мир тестя, Марты, Ольги Ивановны. Мир дождя и улиц. И магазинов. И автобусов. Мир, словно кулисой, отделенный от подземных этажей «зиккурата».

Никакого текста.

Красота!

– Ты мешай, мешай, Саша! – потребовал Алексей Венедиктович. – Чего застыл?

– Да-да, – опомнился Меркалов и принялся придавать продуктам на сковороде вид однородной массы.

– Выключаем, – тесть погасил огонь под кастрюлькой.

– Что дальше?

– Чуть-чуть прибавим у тебя, – Алексей Венедиктович, присев, откалибровал ручкой горение конфорки под сковородой. – А теперь…

Он вооружился поварешкой, зачерпнул бульон из кастрюльки и вылил его на массу из муки, масла и яиц.

– А? – проторжествовал Алексей Венедиктович. – Учись! Учись, научный работник! В этом весь смак!

Бульон растекся и зашипел у стенок.

– Твой выход, Саша, – подтолкнул тесть.

– Что? Куда? – не понял Меркалов.

– Помешивай, помешивай, не дай подгореть.

– Понял!

Меркалов заторопился, орудуя лопаткой.

– Так, да, именно, – покивал Алексей Венедиктович, но придержал молодого кулинара за предплечье, – только нежнее, Саша, нежнее. А я займусь филе. И убавь теперь газ до слабого.

– Хорошо.

Меркалов исполнил. Он помешивал, пока тесть, угнездившись за столом, нарезал филе на ломтики и составлял его в порции на тарелках. Четыре тарелки, четыре порции. На каждого члена семьи. Правда, порция самого Алексея Венедиктовича выходила побольше остальных порций.

– Размешал? – священнодействуя над треской, спросил тесть.

– Да, – ответил Меркалов.

– Тогда выключай.

Меркалов щелкнул ручкой. Соус получился густой и бледно-желтый.

– Сковороду сюда! – распорядился Алексей Венедиктович.

– Мы, вообще, не рано… – поднес сковороду Меркалов.

– Нисколько!

Алексей Венедиктович вооружился большой ложкой.

– Я же говорю, Саша, это наука! Точный расчет! Через пять минут, – он зачерпнул соус, – объявится и Оля, и Марточка.

Соус пролился на тарелку. Бледные ломтики трески скрылись под произведением Меркаловского кулинарного таланта.

– Чуть наклони, Саша, – сказал тесть.

Через секунду соус благородно покрыл и вторую порцию.

– Красота! – оценил Алексей Венедиктович.

Три ложки ушли у него на третью порцию, еще три – на четвертую. Остатки тесть, забрав сковороду у Меркалова из рук, со вздохом жертвенно вылил на свою тарелку. Чего добру пропадать?

– Вот так, Саша! Ты расставь пока.

Алексей Венедиктович опустил сковороду в мойку и переместился к холодильнику. В руках его появилась стеклянная плошка с мелко порубленной зеленью. На тарелки, которые Меркалов на сторонах небольшого кухонного стола определил строго друг против друга, просыпались петрушка и укроп.

– Завершающий штрих!

Меркалов оценил порции.

– Алексей Венедиктович, к рыбе еще б гарнир. Ну, картошечку отварить. Тогда все, нет слов.

– А ты думаешь, я не подумал? – воскликнул, тряхнув головой, тесть. – Нет, мой дорогой Александр, ты плохо обо мне думаешь!

Он витиевато покрутил указательным пальцем перед лицом зятя. В это время раздался звонок в дверь, и Меркалов побежал открывать. Он чувствовал, что это Марта. Только она так осторожно давила на кнопку звонка. Раз – и хватит. Вот Ольга Ивановна, та могла разойтись не на шутку. Если теще казалось, что никто не спешит встречать ее на пороге, прихожую взрывала серия из длинных и коротких звонков, словно гневная тирада, переданная обитателям квартиры азбукой Морзе.

– Марта!

Меркалов, открыв, принял Марту в объятия. Плащ на Марте был мокрый, и он, конечно, тут же вымок сам, почувствовал это через рубашку.

– Саша.

Марта подставила щеку для поцелуя. Ей было и радостно, и неудобно. Словно Меркалов вышел за рамки приличия. Хотя кого стесняться-то?

– Дождь, да? – спросил он.

– Дождь, Александр, дождь!

Недовольный голос Ольги Ивановны, раздавшийся на лестничной площадке, объяснил смущение Марты.

– Простите, – прошептал Меркалов.

Ольга Ивановна прошла в квартиру, тряся сложенным зонтом. Звенели спицы. Летели капли.

– Я, конечно, понимаю, Александр, что ты рад видеть Марту, – проговорила теща, – но все же, думаю, тебе было бы несложно заметить и меня. Поле человеческого зрения – сто двадцать градусов!

– Оленька, это ты? – крикнул из кухни Алексей Венедиктович.

– Я, Леша, я, – ответила Ольга Ивановна. – И я, и Марта!

– Это замечательно! Тебе помочь?

– Мне сейчас Александр поможет.

Меркалов кивнул, хотя настроение у него испортилось.

– Конечно, помогу, Ольга Ивановна.

Он захотел снять плащик Марты, но та отстранилась, сместилась в центр прихожей.

– Маме, маме помоги.

– Сейчас.

Теща была нетерпелива.

– Александр, я жду.

Она повернулась лицом к вешалке. Пуговицы на легком своем пальто она уже расстегнула. Меркалов взялся за ворот. Почему-то в голове мелькнуло, будто он снимает кожу со змеи после линьки.

– Александр…

– Да-да.

Меркалов повесил пальто на крючок. На соседний крючок отправился светлый Мартин плащик.

– И обувь, Александр.

Ольга Ивановна подняла на приступку полную ногу, обутую в невысокий сапожок.

– Уже.

Меркалов, наклонившись, уцепил пальцами язычок «молнии». За расходящейся кожей сапожка проглянула коричневая ткань чулка.

– Вторую.

Ольга Ивановна переменила ногу. Краем глаза Меркалов заметил ступню Марты, нащупывающую тапок.

– Девочки, ужин готов! – возвестил из кухни Алексей Венедиктович.

– Мы уже идем! – отозвалась Марта.

– Вас ждет нечто незабываемое!

Ольга Ивановна чуть слышно фыркнула.

– В своем репертуаре.

Она двинула ногой, и второй сапожок остался у Меркалова в руке. В ванной зашумела вода. Ольга Ивановна прошла в комнату, которую делила с мужем.

– Леша, я сейчас.

– Конечно, Оля!

Меркалов сложил обувь тещи на коврик, рядом поставил туфли Марты, потом повесил зонты, оставленные на тумбочке. Отряхнул ладони. Уже двинулся в кухню, но вспомнил, что не выключил свет. Ольга Ивановна ведь не преминет упрекнуть.

Щелк!

– Девчонки, остынет!

Голос Алексея Венедиктовича стал похож на глас, вопиющего в пустыне. Он беспокоился, что его произведение не оценят по достоинству.

– Да, папа.

Марта появилась из ванной, и Меркалов поймал себя на том, что где-то внутри отсчитывал время, как долго там находится жена. Они встретились глазами, во взгляде Марты читалось: не волнуйся, я ничего с собой не делала. Меркалов одними губами произнес: прости. Марта улыбнулась.

– Так, Александр, не стой столбом!

Ольга Ивановна протиснулась мимо них в ванную. Она сменила пиджак и юбку на цветастое платье, перетянутое пояском.

– Ну, где вы там? – выглянул Алексей Венедиктович.

– Идем, папа, – сказала Марта.

– Сюда! Сюда! – Алексей Венедиктович отставил стул для дочери. – Александр, ты – сюда, – указал он на место у окна.

– Понял, – сказал Меркалов.

Он уселся на скрипучий стул. Ольгу Ивановну, Марту и Алексея Венедиктовича у окна могло продуть. Меркалов же по общему мнению обладал отменным здоровьем, и его организм переносил незаметный холодок, тянущий с улицы, с присущей ему легкостью. Ну, право слово, завидовать можно!

На каждой тарелке, к удивлению Меркалова, кроме рыбы под соусом присутствовали три или четыре мелких картофелины. Картофелины еще дышали паром, словно их только что сварили.

– А откуда? – спросил он.

– А вот, а вот! – со смехом ответил Алексей Венедиктович. – Саша твой удивляется, – обратился он к дочери, – откуда, видишь, я взял картофель? И невдомек ему, что тот уже полчаса как под «шубой» из полотенец томился.

Хлопнула дверь ванной.

– Что ж, вот и я, – сказала, появляясь на пороге, теща.

– Оленька!

Алексей Венедиктович отодвинул стул сбоку от Меркалова. Посадив супругу, сам он сел напротив зятя.

– Ну, что, как вам? – Алексей Венедиктович глазами показал на тарелки. – Нескромно будет сказать, но я думаю, что это шедевр!

– Выглядит аппетитно, – оценила Ольга Ивановна. – Это рыба?

– Рыба, – кивнул Алексей Венедиктович. – Но не простая рыба! А иностранная! Угощайтесь!

Он взял из корзинки ломтик батона. Меркалов вытянул кусок ржаного. Женщины обошлись без хлеба.

– Саш, ты знаешь, что это? – спросила Марта, зацепив вилкой кусочек филе.

Соус капнул.

– Рыба, – улыбнулся Меркалов.

– Он не только знает, – качнулся к дочери Алексей Венедиктович, – но и фактически является соавтором блюда. В соотношении где-то двадцать на восемьдесят. То есть, восемьдесят – мои.

– Ммм.

Марта, пережевывая филе, закатила глаза.

– Вкусно? – с жадным интересом поинтересовался Алексей Венедиктович.

– Божественно!

Пауза на первый подход к блюду длилась минуты три.

– Да, это хорошо, – сказала Ольга Ивановна, выдыхая и разламывая вилкой картофелину. – Ты, как всегда, на недосягаемой гастрономической высоте, милый.

– И Александр, – набив рот, добавил Алексей Венедиктович.

Ольга Ивановна кивнула.

– Ладно. И он тоже. Но пониже.

Меркалов, изображая свое положение, пригнул голову к тарелке. Марта фыркнула. Теща кивнула:

– Именно!

Рыба действительно удалась. Под звон посуды, шорохи, поскрипывания стульев и шипение поставленного на газ чайника Меркалов и не заметил, как филе исчезло с его тарелки. Оставшийся крохотный кусочек в желтом завитке соуса недолго служил напоминанием бывшего великолепия. Едва Меркалов потянулся за ним, как вилка Марты пригвоздила и вздернула его в воздух.

– Можно, Саш?

– Чего уж, – вздохнул Меркалов, – он ваш по праву, мадам.

– Спасибо!

Губы Марты сомкнулись, и кусочек трески пропал с вилки, исчез из поля зрения Меркалова. Алексей Венедиктович напротив него сноровисто подбирал хлебом разливы соуса. С рыбой по-польски он разобрался первый, и теперь смаковал то последнее, что еще красило посуду. Ольга Ивановна рыбу тоже съела всю, но картошку почему-то оставила, хотя и размяла ее в желтое комковатое поле.

– Марта, доча, будь добра, чашки, – сказала она.

– Сейчас, мама.

Марта встала. Чашки покинули насест сушилки над раковиной и по очереди перепорхнули на стол. Большая, пузатая, с благородным золотистым ободком – Алексея Венедиктовича. Темно-синяя, утонченная – Ольги Ивановны. Украшенная бледно-голубым узором – Марты. Ну и скромная, с чайкой, кружка – Меркалова.

Марта собрала пустые тарелки. К чашкам прибавились блюдца. Появилась сахарница. Ольга Ивановна водрузила в центр маковый рулет, видимо, приобретенный в «Кулинарии» по дороге к дому.

Длинный нож в ее руке превратил рулет в семь самостоятельных маковых пирожных.

– Марта, Марочка, – торопливо произнес Алексей Венедиктович, – не спеши складывать, картофель Оли я доем!

– Хорошо, пап, – кивнула Марта, отставляя тарелку.

Закипел, выдул мощную струю пара чайник.

– Ты, дочка, садись, садись, – поднялся тесть, – я сам чай заварю. Цейлонский, с мятой, расслабляющий. Я умею.

Он щелкнул ручкой на плите и склонился над кухонной тумбой.

– Александр, – спросила Ольга Ивановна, вперив в Меркалова немигающий взгляд, – ты дочитал статью?

– Статью? – не понял, переспросил Меркалов.

– Да, ту, которую мы начинали вчера?

– Мам, ну что ты опять! – сказала Марта.

Ольга Ивановна непреклонным жестом, как щитом, отразила слова дочери.

– Я не опять, дочка. Мы все должны знать, на чем стоит наше государство. На костях замученных им людей!

Алексей Венедиктович закашлял над тумбой.

– Оленька!

Он повернулся, и стало видно, что в руках его тарелка супруги с недоеденным картофелем.

– Мы так хорошо поужинали, – сказал он, дожевывая, – а ты опять о вещах, которые не способствуют пищеварению.

– Но это правда! – заявила Ольга Ивановна.

– Правда – это хорошо, но для нее должно быть место и время.

Теща качнулась на стуле.

– Ты, кажется, хотел заварить чай?

Алексей Венедиктович кивнул.

– Две секунды, и я займусь… Я уже занимаюсь!

Он отложил тарелку и стал что-то вслепую переставлять за спиной. Ольга Ивановна усмехнулась.

– Понимаешь, вот все у нас так, – сказала она с горечью. – Мы потому так и живем.

– Как мы живем? – Алексей Венедиктович застыл с вытянутым на свет, к животу, заварочным чайником. – Оленька, мы хорошо живем!

– На крови, Леша! – воскликнула Ольга Ивановна. – Мы все построили на чужой, невинной крови соотечественников!

Меркалова замутило.

– Возможно… – сказал он, борясь со вспухшим в горле комом. – Просто… Я думаю, это слегка ангажированная статья.

Ольга Ивановна повернулась к нему.

– Ты читал?

– Мама… – проговорила Марта.

– Оля, я тоже не очень уверен в том, что написано, – сказал Алексей Венедиктович. – Уж поверь…

– Там правда! – крикнула теща. – Нет, я понимаю, – всплеснула руками она, – в это сложно поверить человеку, оболваненному ежедневными «взвейся да развейся», всей этой чушью, что льется из газет и телевизоров! Но вам, с высшим образованием… В человеке же должны быть мозги!

– Так, мяты побольше, – решил Алексей Венедиктович.

Отвернувшись к тумбе, он принялся колдовать над заваркой.

– Ой, Леша! – махнула рукой на него Ольга Ивановна. Внимание ее переключилось на Меркалова. – Вот скажи мне, Александр, тебе нравится жить в мире, где все построено на лжи?

Она сцепила руки, ожидая ответа.

– Не нравится, – сказал Меркалов. – Кому такое понравится?

– Ну, хоть здесь мы сходимся, – сказала Ольга Ивановна. – Надеюсь, ты не будешь отрицать и того, что в истории нашей страны много не самых приятных страниц? Язычество извели, старообрядцев извели, республику в Новгороде…

– Мамая, поляков… – вбросил Алексей Венедиктович.

– Не ерничай, Леша, – раздражаясь, сморщилась Ольга Ивановна, – мы говорим о судьбе страны, о ее будущем. Так что скажешь, Александр? Есть в истории России неприглядные страницы?

– Есть, – согласился Меркалов.

– Мам, – сказала Марта, – ну что ты словно допрос устроила!

– Марта, – укоризненно произнесла Ольга Ивановна, – твой муж работает в институте под подпиской, а значит, по мере своих сил способствует укреплению обороноспособности и существованию того монстра, который есть наша страна. Мы все взрастили его.

– Сашу? – удивилась Марта.

Губы тещи сложились в узкую улыбку.

– Я понимаю, Марта, что ты иронизируешь по примеру отца, все хочешь превратить в шутку. Ты ни к чему не относишься серьезно. Даже к своей жизни. Для тебя все игра. Но наша страна – людоедский монстр. Мы потворствовали его аппетитам. Своим попустительством, своим незнанием, своей слепотой. Но теперь все кончилось. Открываются архивы, и жуткая, страшная правда, наконец, просачивается наружу. С признания ошибок и того, какие мы есть, начнется наше возрождение. Надо прямо сказать: да, мы – кровожадные уроды, мы – дикари, мы доносили и убивали…

– Оля…

Алексей Венедиктович склонил над чашкой супруги заварочный чайник. Полилась густая, чуть ли не черная заварка.

– Я лично никого не убивал, – проникновенно сказал Алексей Венедиктович.

Ольгу Ивановну это не смутило.

– Я в общем смысле, Леша.

– И в общем…

– Все, – сказала Ольга Ивановна, следя за наполнением чашки, – мне хватит. Долей кипятка.

– Марочка, – Алексей Венедиктович подал заварочный чайник дочери, – налей себе и Саше, пожалуйста.

Пока разливали, пока переставляли, возили посуду по столу, пока тесть всем по кругу добавлял кипятка, Меркалов смотрел на руки Ольги Ивановны. Она сжала пальцы в кулачки и держала их на скатерти. Кожа побелела от напряжения, четко обозначились, проступили косточки. Нет, бой теща еще не закончила.

Меркалову с удивлением подумалось, что Ольга Ивановна, должно быть, видит себя на войне. Война эта без пуль и штыков, без пулеметных очередей и разрывов авиабомб, но не менее убийственна. Миллионы людей зачеркнуты, объявлены негодяями и убийцами, поставлены к стенке из публикаций и расстреляны словами. Приговоры без оправдания, обвинения без защиты. Потому что – правда. В «Свече» же напечатали! Если бы в «Правде», еще имелись бы сомнения…

Как глупо.

Меркалов чувствовал себя неуютно. Возможно, как раз подтравливало из окна. Холодок прилип между лопаток и «ездил» там, чуть выше, чуть ниже. А еще покалывало пальцы, но не от холода, а словно от близкого электричества.

– Саш, тебе три ложки сахара или две?

Меркалов обнаружил, что смотрит уже не на тещу, а в лицо Марты, и моргнул.

– Прости, что?

– Сахар, Саша, – Марта поводила рукой перед его глазами. – Не спи.

– Я не сплю. Семнадцать ложек.

– Сколько?

– Сколько? – вместе с Мартой спросил Алексей Венедиктович.

Меркалов улыбнулся, незаметно под столом встряхнув руку. Ощущение покалывания не проходило.

– Две.

– Ффух, я уж испугалась, – сказала Марта.

Две ложки сахара просыпались в кружку, мельхиор в процессе размешивания чая звонко ударил в стенки. Дзонн!

Ольга Ивановна, словно получив знак, наклонилась к столу.

– Вы посмотрите, что получается, – сказала она. – Нас полстолетия, как каких-нибудь евреев, водили за нос!

Она уткнулась в Меркалова остановившимся взглядом.

– Решительно! – опустился на стул Алексей Венедиктович. – Решительно и бесповоротно пьем чай!

Он объявил это с примечательной картавинкой, подражая вождю мирового пролетариата. Вышло похоже и смешно.

– Леша, – скривилась Ольга Ивановна, – я понимаю, что тема, должно быть, неприятная, но мы должны, мы обязаны… Пойми, кому как не нам заявить во весь голос, что мы больше не намерены мириться с кровавым прошлым. Ведь материал – чудовищный! Если бы вы прочитали статью до конца…

Меркалов обжегся чаем. Он подумал, что Ольга Ивановна не угомонится и заставит всех, непременно хором, вслух, прочитать злополучный текст. Уверенности, что он перенесет это, не было. А ведь только казалось, что все наладилось.

Что делать?

– Ольга Ивановна, – сказал Меркалов, – давайте я вам лучше что-нибудь почитаю.

– Что? – Теща посмотрела, не понимая. Она сбилась с мысли. – В каком смысле – почитаешь?

– Просто почитаю, – улыбнулся Меркалов.

– Клапку! – предложила Марта.

– Да, Саша умеет, – кивнул Алексей Венедиктович, поддерживая предложение, – мы с ним буквально вчера… Вчера же?

– Вчера.

– И неплохой текст оказался.

Алексей Венедиктович разумно опустил, что заснул под произведение покойным детским сном. Ольга Ивановна нахмурилась.

– Вы меня что, разыгрываете?

Ее взгляд метнулся к Алексею Венедиктовичу, с него прыгнул на Марту, а с Марты перебрался на Меркалова.

– Нет-нет! – заверил супругу Алексей Венедиктович. – Мы совершенно серьезно. Александр – замечательный чтец.

Ольга Ивановна тряхнула прической.

– Я не понимаю, какая связь между тем, что Александр – хороший чтец, и тем, что мы обсуждаем?

– Мам, ну пусть почитает, – сказала Марта, найдя через стол руку матери.

– Ну, не знаю.

Ольга Ивановна торопливо высвободила пальцы из ладони дочери, уцепилась за чашку, глотнула чая.

– И что ты хочешь прочитать? – спросила она Меркалова. – Надеюсь, не программу партии и не решения двадцать седьмого съезда?

– Нет. Сейчас.

Меркалов выбрался из-за стола.

– Куда? – поинтересовалась Ольга Ивановна.

– За книжкой, – ответил Меркалов.

– За какой?

– За любой.

Поиск в книжном шкафу в гостиной длился недолго. Меркалов выбирал наугад. Поэтому вернулся на кухню с томиком не самого презентабельного вида. Сел, подвинул кружку с чайкой, развернул книжку.

– Готовы?

– Да, – выпрямила спину Марта.

– Думаю, это будет познавательно, – сказал Алексей Венедиктович. – Все-таки семейные чтения – весьма увлекательное занятие. Лучше телевизора.

– Что за книжка? – спросила Ольга Ивановна.

– Вы просто слушайте, – сказал Меркалов. Покалывание в пальцах утихло, едва он коснулся первых напечатанных строчек. Захотелось даже закрыть глаза. – Итак… «Родители у Коли сравнительно не старые – им еще сорока нет. А сами себя считают совсем молодыми, купили катер…»

Глава 10

Меркалов читал.

Ему было странно. Ему было хорошо. Текст был замечательный, легкий. Книжка оказалась детской, приобретенной Алексеем Венедиктовичем или Ольгой Ивановной еще до того, как Меркалов стал претендовать на Марту. Наверное, для нее и покупалась. Вроде бы недавно по ней вышел фильм.

Меркалов читал.

Он ожидал, что с погружением в текст будут трудности, что он ощутит приторный или какой-то другой, может быть, не слишком приятный вкус, что у него не получится полностью сосредоточиться, но словно поплыл по строчкам – раз абзац, два абзац, перелистываем, глава. И вот уже нет кухни, нет квартиры, нет ничего, а есть мальчик Коля, и сосед, и ключ, и задняя комната с необыкновенным шкафом.

Странно, да?

«Сто лет тому вперед». Даже с эффектом «Маугли» не сравнить.

Отстраненно, поверх страничной кромки, Меркалов наблюдал, как на его чтение реагируют родственники. Алексей Венедиктович вцепился в кромки стула и отклонился назад, словно человек, отважившийся прокатиться на «американских горках». На его лице одновременно с напряжением жил восторг. Глаза Марты были закрыты, но улыбка, то и дело пробегающая по губам, морщинки беспокойства, собирающиеся на лбу, и мимолетные гримаски говорили о том, что она воспринимает приключения Коли, как свои. Что же касается тещи, то она выгнулась на стуле, будто ее пришпилили булавкой. Руки в стороны, взгляд пуст, рот приоткрыт. Казалось, Ольга Ивановна не ожидала, что текст сделает с ней такое, так на нее повлияет.

Меркалов читал.

Он прочитал первую, вторую, третью главы, прочитал про зеленого котенка-лингвиста и синюю лошадь в аквариуме, потом про мангодыню и скороспелые бублики и только после курьезного знакомства с капитаном «Пегаса», где-то у автобуса номер три, следующего до проспекта Мира, почувствовал, что на сегодня, кажется, хватит. Заряд кончился.

Тогда он закрыл книжку.

Родственники опомнились секунд через десять только. Меркалов даже успел допить чай. Первой шевельнулась, вздохнула Марта. Открыла глаза и качнула головой, словно не веря, что перед ней кухня, а не Москва будущего. Алексей Венедиктович наклонился к столу и закрыл лицо ладонями. Какой-то лошадиный звук вырвался из него. Сквозь пальцы он с удивлением и сомнением смотрел на Меркалова. Ольга Ивановна обмякла на стуле, и взгляд у нее как был, так и оставался пустым.

– Кажется, я заснул, – признался Алексей Венедиктович.

– А я как наяву видела, – сказала Марта. – Это было чудесно. Все эти здания, люди, коты. Жаль только, что невзаправду. Сказочная другая жизнь.

– Нет-нет, – мотнул головой Алексей Венедиктович, – я точно спал. Иначе откуда такие яркие… Я даже знаю, как это называется. Как-то… – он пощелкал пальцами, пытаясь вспомнить. – Гипно… гипнотранс… Нет, какое-то другое слово. Но начинается с «гипно». Гипноиндукция!

– Нет, – шевельнулась Ольга Ивановна, – не гипноиндукция. Это называется гипнопедия, Леша.

– Ты тоже? – спросил жену Алексей Венедиктович.

Ольга Ивановна качнула головой как бы в сомнении.

– Александру надо отдать должное. Читал он замечательно. Я, конечно, не специалист, утверждать категорически не возьмусь, но, признаюсь, что некоторый эффект был мной испытан. И уж точно это была свободная Москва.

Алексей Венедиктович хмыкнул.

– То есть, мы втроем, когда Саша… Нет, это нечто удивительное! – воскликнул он. – Какой-то феномен! Оленька, ты ведь видела?

Ольга Ивановна кивнула.

– Вопрос, что я видела?

– Москву, мама, – сказала Марта. – Москву будущего.

– Не знаю, – поморщилась Ольга Ивановна, – уж больно расплывчато я ее ощущала. Все бегом, бегом.

– Это как раз говорит в пользу моей версии, – сказал Алексей Венедиктович. – Голос Александра нас усыпил, и мы стали видеть то, что он нам читал. Мы испытали некое коллективное сновидение.

– Как там было хорошо! – сказала Марта. – Жизнь!

– А мне вот захотелось попробовать мангодыню, – сказал Алексей Венедиктович. – Я почти ощутил ее на языке.

– Пап, мы же только что поужинали!

– Это десерт!

– А давайте спросим Александра, что он об этом думает, – предложила Ольга Ивановна. – Ведь думает же что-то?

Меркалов мгновенно стал центром внимания. Три пары глаз уставились на него. Только что разговор шел без его участия, и вот его мнение неожиданно оказалось интересно всем без исключения. Меркалов же, честно говоря, уже жалел, что взялся читать в семейном кругу. Нет, ему, конечно, с азартом естествоиспытателя хотелось попробовать, он предвосхищал некую необычную реакцию, он ожидал ее, но случившееся сразу со всеми погружение в текст, как в реальность, его испугало.

Он же просто читал! Как же это? Остаточный эффект? Проявившаяся способность? А потом он подумал: хорошо, не Ремарк. Не ужасы войны. Не какая-нибудь жуть. Марта бы снова…

– Александр, ты с нами?

Голос Ольги Ивановны вернул Меркалова за кухонный стол.

– Да. Да, я с вами.

Меркалов, как мог, выразил лицом заинтересованность.

– И что ты скажешь?

Ольга Ивановна смотрела со скучным ожиданием. Увы, мнение зятя ничего в ее отношении к нему поколебать не могло. Свое мнение о зяте она уже давно составила. Хотя да, прочитал, отчебучил. Артистично. Но ему ли ставить в заслугу то, что она словно побывала в кинотеатре? Ошеломление прошло, картинки затерлись. Может, они тут всей честной компанией несвежей рыбы объелись.

Почему нет?

Меркалов чувствовал Ольгу Ивановну так, словно она была разворотом книги. Обрывки мыслей и ощущений текли, как строчки, пробегаемые глазами. Меркалов ловил, Меркалов «читал» их. Скука, пренебрежение, легкая сонливость. Некомфортная тяжесть в желудке. Таблетку, таблеточку принять…

На мгновение ему захотелось, чтобы непоколебимость тещи треснула, как зеркало от внутреннего напряжения. Захотелось произнести с ехидцей: «Дорогая Ольга Ивановна, это я. Я заставил вас увидеть текст. Потому что я – Чтец. Настоящий. И там, в ненавидимом вами «зиккурате», мы чтением открываем т-локации, прорехи в другие пространства. Вы понимаете? Другие пространства!».

Но потом Меркалов вспомнил про подписку о неразглашении и подумал, что он и так непозволительно много себе разрешил. Нельзя! Возможно, связать с новой работой это происшествие никому в семье и в голову не придет. Но ведь необычно. Человек прочитал отрывок, и все три слушателя его словно наяву увидели прочитанное. Каждый, скорее всего, по-разному, но увидел!

Как бы теперь все заретушировать?

– О таких случаях я нигде не читал, – сказал он. – Вы все… – Меркалов обвел семью взглядом. – Вы точно все видели нечто, связанное с повестью?

– Я видела! – подняла руку Марта.

– А я о подобном в курсе, – сказал Алексей Венедиктович. – Есть методика обучения языкам во сне. Говорят, вполне действенная. У нас в Союзе даже были исследования по этой теме. Кто-то, кажется, и кассеты привозил.

– Я думаю, что просто так сложилось, – сказал Меркалов. – Звезды, что называется, сошлись. Для меня, честно говоря, самого удивительно. Я-то ничего не видел, когда читал. То есть, в любом случае что-то представляешь…

Он вдруг уловил, что чувствует Марта. Она все еще перебирала в уме картинки, что видела, и нотки восхищения соседствовали с нотками сожаления, что все уже прошло. Меркалов, в ее понимании, сейчас бормотал какую-то чушь. Ведь было, было! Ах, если бы повторить! В Марте трепетала надежда. Ну, Саша, что ты какую-то ерунду… И остановился. Зачем остановился?

– В общем, – сказал Меркалов, преодолев заминку, – я думаю, если будет желание, то я могу попробовать почитать снова.

– Сейчас! – схватила руку мужа Марта.

Ее глаза умоляли.

– Марта… – сказал Меркалов.

– Ну, это было бы занятно, – оповестила всех Ольга Ивановна, – но книжка нужна другая. Тургенев. Бунин. Набоков.

– Для чистоты эксперимента, – сказал Алексей Венедиктович, – каждый должен прочитать какой-нибудь отрывок. Так мы поймем, имеет ли место эффект в действительности. То есть, был он стохастический или же, скажем, завязан отдельно на Александра. Если же он вовсе не повторится…

Он развел руками.

– Саша, а помнишь вчера Джерома? – спросила Марта.

– Что? Что? – заинтересовался Алексей Венедиктович. – Это уже случалось? Это не первый раз?

– Там было другое, – сказал Меркалов. – Я просто смешно прочитал.

– Мы слышали, – кивнула Ольга Ивановна.

В ее голосе было: мы слышим все, что вы делаете за стенкой.

– Да, но так смешно! – сказала Марта.

– Нет, если картинок не было, то не считается. Ну, что? – тесть хлопнул в ладоши. – Попробуем?

– Я, честно говоря, устал, – сказал Меркалов.

– И я бы полежала, – поддержала его Ольга Ивановна.

– Тогда завтра? – спросила Марта.

– Я попробую, – сказал Меркалов. – Но ничего не обещаю. Я не уверен, что все повторится.

– Я понимаю.

Марта словно угасла.

– Да, давайте отдохнем, – сказал Алексей Венедиктович, поднимаясь, – я как раз хотел телевизор посмотреть. Оля.

Он подал руку супруге.

– Ох.

Ольга Ивановна сдвинула стул.

– Что? – наклонился к ней Алексей Венедиктович.

– Нет-нет, все в порядке, Леша, – выпрямилась Ольга Ивановна. – Просто слегка тяжело.

– Тебе дать что-нибудь?

Алексей Венедиктович повел жену из кухни.

– Ранитидина из нашей аптечки.

– Погоди.

Алексей Венедиктович прихватил чашку с недопитым чаем.

– Мне нельзя столько рыбы, ты же знаешь, – проворчала Ольга Ивановна уже из коридора. – А ты, как нарочно…

– Ты скажешь, плохая рыба? Рыба-то замечательная!

– Я согласна, Леша, что рыба замечательная…

Они ушли в свою комнату, и голоса их утихли. Меркалов с Мартой остались на кухне одни. Дособирали посуду, сгрузили в раковину. Меркалов протер стол и вернул масло в холодильник, а сахар – в кухонный шкафчик. Марта включила воду.

– Я помою, иди, – сказала она.

– Не обижайся, – приобнял ее Меркалов.

– Я не обижаюсь, – шевельнула плечом Марта.

Меркалов клюнул губами шею жены.

– Обижаешься.

Марта на секунду замерла.

– Знаешь, без разницы, – сказала она, подставив под струю одну из тарелок. – Если ты устал, то что ж?

– Мар, – погладил ее Меркалов, – тебе чуда надо сразу и много. И по первому желанию. Так не бывает.

– Я знаю.

Марта с остервенением принялась драить тарелку губкой.

– Я вообще не понимаю, что это было, – сказал Меркалов. – Книжка детская, без изысков…

Марта обернулась.

– Мне-то можешь не врать, – сказала она.

Меркалов вздрогнул.

– В смысле?

Марта ополоснула тарелку и поставила ее в сушилку.

– Не было бы Джерома, я бы тоже не понимала, – она вновь повернулась к Меркалову. – Но он был!

– Марта…

– Да-да, – кивнула Марта, предвидя его возражения. Ее глаза заблестели. – Там картинок не было, если ты это хочешь сказать. Ну и ладно. Для меня это все равно события одного уровня. У тебя открылся талант, Саша!

– Талант?

– Ты, возможно, уникум!

– Какой?

– Чтец-визуализатор!

Меркалов улыбнулся.

– Мар, тебе никакой фантастики не надо. У тебя – прекрасная фантазия.

– Саш…

Марта вдруг посмотрела на него так, словно увидела в Меркалове какую-то знаменитость. Бельмондо! Нет, Алена Делона!

– Сашка! – царапнула она его рубашку. – Знаешь, когда это началось? Я, кажется, знаю!

– Ну-ну, и когда?

– Помнишь, тебе плохо стало? Мама еще потребовала от тебя «Свечу» прочитать!

– Ты думаешь? – спросил Меркалов, чувствуя холодок, скользящий между лопаток.

Близко, очень близко!

Марта кивнула.

– Ага! У меня теперь все сложилось. У тебя проявилась какая-то скрытая способность! Ты, возможно, жил с ней все время, но она никак не могла в тебе до конца реализоваться. Ей был нужен толчок!

– А Рубинов?

– Саша! Точно! – Марта, задумавшись, коснулась ладонью губ. – Это был первый звонок! Я ведь этот стих запомнила наизусть. С твоими интонациями. Помнишь? «Где революция моя, там, в светлом мире, в белом снеге…»

– Думаешь, способность ждала шесть лет?

– А почему нет? Прорывалась раньше эпизодами, прорвалась сейчас.

– У меня фамилия – Меркалов, а не Мессинг.

– Меркалов – очень хорошая фамилия.

– Меркалов. Хливкие шорьки…

Марта хлопнула ресницами.

– Чего?

– Это в институте, – пояснил Меркалов, беря ее за руки. – Пытались ставить Кэрролла, «Балладу», «Бармаглота», что-то еще из стихов, и, кажется, Лешка Данилов… мы тогда репетировали, и я что-то показывал этакое, пластику, что ли, отрабатывал… А Лешка посмотрел-посмотрел на мои кривляния и выдал: «Меркалов. Хливкие шорьки…». Ну и так далее. Все как заржут.

Марта улыбнулась.

– Так ты стал Бармаглот?

– Неа, я стал Выркалов.

Марта не удержалась и прыснула.

– Тоже хорошая фамилия.

– Замечательная. Марта… – Меркалов поглядел жене в глаза.

– Я не обижаюсь, серьезно, – сказала она.

Меркалов кивнул.

– Я бы не хотел… – сказал он. – Если все-таки способность время от времени включается… Я не хочу втягивать в это твоих родителей. Пойми, единичный случай – это единичный случай. А если случится повторяемость…

Лицо Марты стало задумчивым.

– Да, тогда рано или поздно информация выйдет за стены квартиры, и наша доблестная Служба обязательно тобой заинтересуется.

– И я о том же, – сказал Меркалов.

Марта снова занялась посудой.

– Знаешь, Саша, – произнесла она. Ее пальцы поиграли струйкой воды из крана. – Я подумала, и пусть. Мне этого достаточно. Я видела! Как наяву. Ты читал, а я путешествовала по Москве.

– Я обязательно еще тебе почитаю, – шепнул Меркалов.

Марта, чуть отклонившись, прижалась к нему.

– Когда мамы с папой не будет?

– Ага. Только ты, пожалуйста, не жди, что сразу… Может ведь ничего и не получиться. Я не контролирую этот дар.

Марта фыркнула.

– Мы как заговорщики.

– Ото всех, – сказал Меркалов. – Тсс.

Марта повернулась. Несколько секунд она смотрела в Меркалова, словно что-то искала в его зрачках.

– Мне хочется жить.

– Ай! – воскликнул Меркалов.

– Что? – отпрянула Марта.

– Ты мокрой губкой…

Непонимание в глазах Марты сменилось весельем. Она рассмеялась.

– Когда обняла?

– Да.

– Я не заметила.

Губка плюхнулась в раковину.

– Мокро, – шевельнул плечами Меркалов.

– Давай обниму тебя без посторонних предметов, – сказала Марта.

– Это – пожалуйста, – согласился Меркалов.

Они поцеловались.

– Все, иди, – сказала Марта. – Я домою.

– Уверена?

– Ты знаешь, что ты мне должен.

– Ты про супружеский долг?

– И это тоже.

– В долгах, как в шелках, – притворно сокрушился Меркалов. – Копятся, копятся. А кто-то считает.

Марта брызнула в него водой.

– Я считаю.

– Вот куда податься? – шагнул из кухни Меркалов.

– Отработаешь!

– О!

– Не вздыхай!

– Я не вздыхаю. Я морально готовлюсь.

Смех Марты сопроводил Меркалова по коридору. В гостиной перед белым глазом телевизора в любимом продавленном кресле сидел Алексей Венедиктович. Шла «Международная панорама». Шахтеры Австралии боролись за свои права. Меркалов вспомнил о шахтерах Англии.

– Что там? – спросил он.

– Угнетают их, – сказал тесть. – Платят мало, руководители шахты плевали на технику безопасности.

– А вы Кронина читали?

Алексей Венедиктович повернул голову.

– Кронина? «Замок Броуди»? Знаю. Тяжелая вещь.

– А «Звезды смотрят вниз»?

Тесть задумался.

– У нас есть в библиотеке?

– Кажется, нет.

– А про что там?

– Тоже про шахтеров.

– А! – стукнул себя пальцем по лбу Алексей Венедиктович. – С этого, Саша, и надо было начинать! Помню-помню! Там, кажется, три главных героя. Или два? Авария на шахте, да? Прости, а что за вопрос? Ты хочешь нам почитать про шахтеров? Я, знаешь, в некотором смысле боюсь закрытых пространств. А все эти шурфы и штреки…

– Нет, просто женщина на остановке читала.

Алексей Венедиктович покивал.

– А, это. Люди читают. Люди любят читать. Мы, кажется, самая читающая страна. Потому что что?

– Что? – спросил Меркалов.

– Книга – лучший друг человека.

– Может, собака?

– Какая собака? – удивился тесть.

– Ну, обычно говорят, что собака – лучший друг человека, – сказал Меркалов. – Расхожее выражение.

– Вас эти друзья кусали? – спросил Алексей Венедиктович и на отрицательное движение Меркаловской головы потянулся к штанине. – А меня кусали! Вот! – Он собрал ткань в складки, предъявляя шрамы на лодыжке. – Привет из детства. Девять лет мне было, когда какая-то бродячая псина решила, что я вполне подхожу для ее зубов. Так что друзьями собак я назвать никак не могу. Для меня они, в лучшем случае, нейтральные, но полные скрытой агрессии существа.

Шрамы были давние, белые, некрасивые.

– Понимаю, – сказал Меркалов.

– Да, – вздохнул Алексей Венедиктович, – книга, книга – лучший друг. Это, если хотите, Саша – окно в другой мир. Звучит избито? Согласен. Но, читая Дюма, вы где? В трактире с мушкетерами или в будуаре королевы. Читая Бондарева, вы где? На войне, рука об руку с Дроздовским и Кузнецовым. Или же, читая Каверина, вы находитесь дома? Нет! – зачеркнул он воздух перед собой. – Вы с Саней Григорьевым ищете пропавшую экспедицию капитана Татаринова!

– Окно, – произнес Меркалов, вспомнив о тексте.

Даже не окно, а портал. Четвертый ярус под зиккуратом.

– Что?

– Я пойду, Алексей Венедиктович.

Тесть нахмурился.

– Тебе тоже нехорошо с рыбы? – спросил он.

– Нет, что вы! – Меркалов погладил себя по животу. – Рыба, кажется, вполне освоилась в моем аквариуме.

Алексей Венедиктович фыркнул.

– Вот где аквариум! – он выпятил свое внушительное пузо. – А у тебя так, жалкое подобие. Вместительность аквариума растет с возрастом! Хотя, конечно, не у всех. И потом, есть благородные аквариумы, а есть, так сказать, в некотором роде утилитарные, взращенные на пиве и неразумном потреблении всякого-разного. Да.

– Так я пойду? – спросил Меркалов, едва тесть взял паузу, отвлекшись на экран.

– Конечно, Саша, – кивнул Алексей Венедиктович. – Только постарайся не шуметь. Ольга Ивановна устала…

– Я знаю.

Под напористый голос международного журналиста в телевизоре Меркалов прошел в комнату, прикрыл дверь и повалился на кровать. За стенкой негромко стукнуло. Меркалов не первый раз предполагал в теще страсть подслушивать и так и представил, как Ольга Ивановна, сидя на стуле, встрепенулась и приставила к обоям пустую чашку. Хотя, возможно, это в нем мания развивается.

Меркалов потер лицо.

Так, так. Что теперь? Может, прекратить это все? Уволиться?

Он обнаружил, что тело его по собственной воле пытается сложиться в какой-то знак и с немалым усилием отнял ладонь, нырнувшую к ребрам, а также выпрямил правую ногу. Нет, это уже ни в какие ворота! Честно, ни в какие. Испуга не было. Было, скорее, недоумение, что такое, оказывается, возможно. Дома, ни с чего. Не хватало только, чтобы Марта заметила, подумал Меркалов. Никакими занятиями йогой не объяснишь. Решил я, видишь ли, Марочка, выучить несколько этих… асан. Поз, по-индийски. Очень, говорят, полезно. И такое во мне возникает небывалое сосредоточение…

Ага, ага, кивнет Марта. Разогнуться можешь?

Меркалов потер ногу, помассировал руки, повертел ими, сжимая и разжимая пальцы. Что за самодеятельность? Не своевольничаем, ребята. Так вы меня еще в каком-нибудь людном месте подловите. Вот пожалуюсь на вас в ежедневном отчете! А то моду взяли!

Он остановил движения. Руки легли на колени, спокойно легли, без позывов что-то изобразить. Ноги тоже вроде бы не выказывали желания пуститься в разгул. Только голень побаливала, где Меркалов мял.

Все?

Он снова лег, сложив руки на животе. Не понравилось. Будто покойник. Меркалов переменил позу, повернулся на бок, прислушиваясь к тому, как ведут себя конечности. В суставах, мышцах чувствовалось напряжение. Но, кажется, всякое шевеление было ему послушно. И хорошо, и ладно. Взгляд его без цели принялся изучать окружающее пространство – подушку Марты, отворот одеяла, тумбочку с выложенными на ней сережками и баночкой крема, зеркало в рамке, обои, струящие цветочный узор по диагонали. Ему стало интересно, сможет ли он различить обойный стык, и несколько минут глаза его блуждали по стене, выискивая стыковые несоответствия.

Скрипнула дверь.

– Саша.

– Я здесь, – приподнялся Меркалов.

– Привет. Спишь?

– Нет.

Марта вошла и встала у окна, высматривая из-за шторы что-то на улице.

– Что там? – спросил Меркалов.

– Ничего, – сказала жена. Она провела ладонью по стеклу и показала ее Меркалову. – Грязное.

– Свойство всякой вещи – привлекать к себе пыль и грязь.

– Это откуда? – обернулась Марта.

– Отсюда, – коснулся своей головы Меркалов.

– Да, не Ларошфуко.

– Жизненный опыт! А что на улице?

Марта пожала плечами.

– Дождь. Он, кстати, припустил. Люди набились под козырек «Службы быта». Вот такие новости.

Меркалов поднялся и подошел к жене. За стенкой снова стукнуло. Глаза Марты сделались веселыми.

– Мама, – прошептала она и приложила палец к губам.

– Подслушивает? – тихо проговорил Меркалов.

Марта кивнула.

– Это называется – нездоровится, – прошептал Меркалов. – Я всегда это подозревал.

– Моя мама – слабая женщина, – улыбнулась Марта.

– Она-то? – едва слышно возопил Меркалов. – Что-то я сомневаюсь. Она и здесь, и у себя всех строит…

– Саш.

– Нужно же понимать, что все мы взрослые люди…

– Сашка, хватит!

Меркалов выдохнул.

– Ладно. – Он обнял жену. – Дождь.

– Дождь.

Они стали смотреть в окно вместе. Муж, жена, и у каждого – своя тайна. По стеклу бежали капли, и улица со зданием «Службы быта» напротив их дома оплыла, потеряла строгий, четкий вид. Окно запотело.

– Хочешь, я тебе почитаю? – спросила Марта.

– Ты?

Меркалов пальцем начертил на стекле улыбку. Марта поставила выше две точки, добавляя к улыбке глаза.

Или нос?

– Да. У меня тоже есть способность.

– Какая, интересно?

Из соседней комнаты донесся скрип, и Меркалов хмыкнул.

– Все хотят знать про способности, – прошептал он.

Он так и видел теперь, как Ольга Ивановна, отстранив стул, распласталась по стене с чашкой, как подслушивающим аппаратом, под головой. Куда там хваленому Джеймсу Бонду! Марта подергала его за штанину.

– Что? – спросил Меркалов.

– Не смеши, – попросила Марта.

– Я?

– А кто еще?

Меркалов показал рукой на стену.

– Это все оттуда идет.

Марта прыснула.

– Пожалей маму.

– Я всей душой!

– Хватит!

Дождь припустил, будто дробью зарядил в стекло, и улица за окном превратилась в расцвеченную огнями абстракцию. Меркалов приобнял Марту, коснулся губами шеи, рядом с пятнышком родинки.

– Так что за способность?

Марта обернулась.

– А я могу тебе доверять?

– Конечно, – кивнул Меркалов. – И мне, и Ольге Ивановне.

– Хорошо, – Марта подавила смешок. – Я расскажу. Моя способность заключается в том, что мое искусство чтения вгоняет слушающего в сон. Если хочешь быстро заснуть, зови меня с книгой.

Меркалов улыбнулся.

– Это точно работает?

– Гарантия!

– Книга любая?

– Лучше учебник алгебры или физики. Восьмой, девятый классы. Это сто процентов!

Меркалов засомневался.

– Погоди, на ком это проверено?

Марта ткнула в себя.

– На мне. Я – самый лучший экспериментатор. Со школы как начинаю читать, так все, через пять минут дрыхну, как сурок. Хоть что ты делай!

– Не, – сморщился Меркалов, потеревшись о плечо жены носом, – так и я могу.

– Не можешь!

– Ха! Если ты дашь мне Гончарова или Манна… даже Хемингуэя!

Марта возмущенно крутнулась в его руках.

– Что?

– Да-да, даже Хемингуэя!

– Бедного Эрнеста? Мало тебе, что его свели с ума? – Марта ущипнула Меркалова. – Как тебе не стыдно?

– Ай! Сейчас стыдно.

– А за Гончарова?

– Ай! – Меркалов поймал беспощадные пальцы жены в ладони. – Вот за него не очень. Помилуй, Иван Александрович действительно…

– Что? – Марта приблизила лицо к его лицу.

– Этот его «Обрыв»…

– Так…

– И «Обыкновенная история»…

В глазах Марты заплясали веселые искорки.

– А чем тебе не угодила «Обыкновенная история»? – спросила она. – Вполне сносный роман. Очень даже легкий.

– Это не мой писатель, видимо, – сказал Меркалов.

Они поцеловались.

– А меня литература спасла, – прошептала Марта. – И Гончаров, и прочие. Если б ты знал… – она смутилась и отвела взгляд.

– Я знаю.

Меркалов снова обнял жену.

– Прости, – сказала Марта.

– Кстати, а я? – спросил Меркалов.

– Ты?

– Я надеялся, что я – прирожденный спасатель.

– Несомненно, – сказала Марта. – Ты тоже меня спас. Ты меня и сейчас спасаешь.

Меркалов принял гордый вид.

– Что я заслуживаю?

Марта рассмеялась.

– Конечно, награды.

– Прекрасно!

Меркалов задернул штору. Размытые улица и «Служба быта» пропали, а дождь превратился в чуть слышные постукивания капель по подоконнику снаружи. Марта замерла у окна. Меркалов, вихрем пройдясь по комнате, выключил люстру и щелкнул у пола переключателем на проводе торшера.

Потом, запыхавшийся, остановился напротив жены.

– И какая будет награда?

Абажур торшера зеленил его лицо.

– Думаю, ты оценишь, – с улыбкой сказала Марта, поправляя ворот мужниной рубашки.

– А как же! Оценю! Обязательно оценю!

– Ложись, – кивнула на постель Марта.

– Ах, вот как! – обрадовался Меркалов и шагнул к кровати. – Что-то такое мне и представлялось. Мне раздеваться?

– Конечно!

– Целиком?

– По желанию.

– Я лучше целиком. Айн момент!

Меркалов разделся. Надетая к ужину рубашка, брюки и майка, кое-как сложенные, угнездились на стуле. Потом были спущены трусы, и Меркалов в боевом настроении нагишом юркнул в постель.

– Готов!

– Точно?

– Посмотри!

Меркалов показал на приподнявшееся одеяло.

– О! – сказала Марта. – Тогда закрой глаза.

Меркалов зажмурился.

– Подглядывать можно?

– Нет.

Меркалов вздохнул. В темноте под веками плавали пятна. Он уловил скрип дверцы, потом легкие шлепки тапочек, шорох одежды. Перед внутренним взором вдруг поплыли, кривляясь, строчки: «Она стояла совершенно без ничего, и улыбка, расходясь все шире, раздирала ей рот».

Тьфу! Это-то к чему?

– Марта, – позвал Меркалов.

– Да, Саша.

Кровать со стороны жены примялась, и Меркалов ощутил, как Марта скользнула под одеяло. Ее колено задело бедро Меркалова. Электричество не электричество, а Меркалов едва не задохнулся от возбуждения.

– Это… Можно открывать? – просипел он, вслепую пробурив ход рукой под одеялом.

– Еще чуть-чуть, – попросила жена, перекрыв путь руке.

Она подбила подушку, устроилась удобнее, какой-то предмет, небольшой, положила на одеяло. Меркалов, гадая, что бы это могло быть, придвинулся. Ничем вроде бы предмет не пах. Почему-то подумалось о галстуке. Потом – о трубке, хоть он и не курил. Потом о фруктах, африканской маске, деревянной фигурке, полной скрытого эротизма, наборе ножей и футляре под очки, хотя их он не носил. Щелкнул ночник в виде цветочного бутона, прикрученный над кроватью.

– Все? – спросил Меркалов.

– Да, – сказала Марта.

Меркалов открыл глаза.

– Я тебе все же почитаю, – раскрыла книжку прямо перед его носом жена.

– Что? – взревел Меркалов.

Вздыбив одеяло, он вынырнул из него по грудь, этаким обитателем одеяльных глубин, и облапил Марту.

– Ай!

– Мне – книжку!

Марта смеялась, пока он преодолевал ее шуточное сопротивление.

– Это хорошая книжка! Смотри… «Но он не мог заснуть: виденные им лица, слышанные им речи то и дело вертелись и кружились, странно сплетаясь и путаясь в его горячей, от табачного дыма разболевшейся голове».

Страницы зашелестели перед его глазами.

– Книжку!

– Да! Тургенев. «Дым»!

– А я хочу другое! – рявкнул Меркалов.

– Что – другое?

– Тебя!

В соседней комнате стукнуло, брякнуло. Меркалову представилось, как Ольга Ивановна, словно нечистая сила от святой воды, отпрянула от стенки. Ах! У них там сейчас начнется сущее непотребство!

Марта замерла.

– Это мама? – шепотом спросила она.

– Не думаю, что в ряды благодарных слушателей таким образом влился Алексей Венедиктович, – также негромко произнес Меркалов.

– Там узко, шкаф и сервант.

– Значит, Алексей Венедиктович сменил Ольгу Ивановну на посту.

Марта улыбнулась.

– А телевизор?

Меркалов, подгребая жену под себя, прислушался. Телевизор из гостиной едва пробивался шелестом голосов.

– Это для отвлечения внимания.

– У тебя на все готов ответ.

Меркалов поцеловал Марту.

– Я очень люблю твоих родителей, честно, – сказал он. – Но иногда они ведут себя как дети. Непосредственно и бестактно. Особенно Ольга Ивановна.

– Да, мама у меня такая.

– Угу.

– Властная.

– Да.

– Саша!

– Что? – спросил Меркалов.

Марта смотрела на него с удивлением.

– Я лежу вся в нетерпении. А ты?

– Я?

– Чего ты застыл?

Меркалов обнаружил, словно очнулся, что навис над Мартой, как спортсмен на отжимании, в верхней точке, на вытянутых руках. Тут бы вниз, опуститься на жену, двинуться между ее ног, но никак.

На мгновение Меркалов испугался. Скрутило! В позу! В букву! В знак! И когда? Черт бы это чтение побрал!

– Саша?

– Да, милая.

– Тебя что, прихватило?

Мышцы ног и рук звенели от напряжения, затылку было холодно, пояснице – жарко. Но Меркалов улыбнулся.

– Нет, Марочка. Это я тебя распаляю!

Марта фыркнула.

– Ты сегодня какой-то…

– Какой?

Меркалову удалось приопуститься. Локоть левой руки со скрипом дал слабину. Еще бы немного, и было бы совсем замечательно.

– Необычный, – сказала Марта.

– Загадошный?

– Волшебный.

– Это я могу.

Чувствуя, как звенит копчик, деревенеют бицепсы и напрягается шея, Меркалов закрыл глаза. Что там в прошлый раз помогло? А, бэ, вэ, гэ, дэ… Или «Робинзон Крузо»? Дай Бог памяти… «Раньше всего я уложил на плоту все доски, какие нашлись на корабле; потом взял три сундука, принадлежавших нашим матросам, взломал замки и выбросил все содержимое. Потом я отобрал те вещи, которые могли понадобиться мне больше всего…»

– Саша?

В голосе Марты послышалось беспокойство, но тело уже сдалось, тело Меркалова испугалось побежавших в голове строчек и снова вернулось под его контроль. Обмякло, потяжелело, устало от позы.

О, наконец!

– Саша здесь.

Меркалов лег на Марту.

– Ты меня испугал…

– Ш-ш-ш, – сказал Меркалов.

– Ты…

– Да.

То ли желая компенсировать мгновения дурацкой неподвижности, то ли из-за испуга, что скрутить его может в любой момент, Меркалов выдал пятнадцать минут небывалой активности в исполнении супружеских обязанностей. Расстарался так, что когда они с Мартой разлепились, и Меркалов без сил, прихватив одеяло, распластался на своей половине кровати, в голове его был один чистый свет. И хриплое дыхание в этом свете. И лошадиный галоп сердца пульсировал где-то под глазными яблоками.

Марта не шевелилась.

– Саша, – произнесла она несколько минут спустя.

– Я за него, – отозвался Меркалов. – Но не в кондиции. Что-то я выдохся.

– И пусть.

Марта легла головой ему на плечо. Пальцы ее руки закрутили, путая редкие волоски, дорожки на груди Меркалова.

– Спасибо.

– За что? – спросил Меркалов.

– Просто. За то, что любишь.

– Это всегда пожалуйста.

Марта тихонько фыркнула.

– Странно.

– Что?

– Чудеса.

– Где чудеса? – встрепенулся Меркалов.

Он попытался изобразить ловца и укротителя этих самых чудес, которые, видишь ли, повадились к любимой. Сачок мне, клетку, мешок с веревкой! Я им сейчас! В шее хрустнуло, и Меркалов, прищурив один глаз, осторожно опустил голову на подушку. Вот же зараза! Марта, к счастью, не обратила внимания.

– Я была уверена, что никаких чудес уже не существует, – сказала она, все также выводя невидимые узоры у Меркалова на груди. – Какая же жизнь без чудес? Думаю, и не жизнь вовсе. Но, видимо, я была слепа, как курица.

Выдох щекотнул кожу. Меркалов сдвинулся, поцеловал жену в макушку. Правая нога пошла куда-то в сторону, и вернуть ее обратно удалось не сразу.

– Надо было подождать, – сказала Марта.

– Это точно, – согласился Меркалов.

Марта удобнее устроила голову, подложила руку.

– Твое сердце не дает спокойно подумать.

– Стучит?

– Бухает!

– Повышенные обороты! Сейчас попробую понизить.

– Уж пожалуйста.

Меркалов громко подышал.

– Лучше?

– Так себе. Я тебе рассказывала? Нет, наверное, нет.

Жена замолчала.

– Расскажи, – подождав, попросил Меркалов.

– Это тяжелая история, – сказала Марта. – Я думаю, что с нее все началось. Ну, когда словно и не живешь.

– Да, я понимаю.

Марта вздохнула. Приподняла голову.

– Не слушают?

– Твои родители?

– Да.

– Ты им не рассказывала?

Марта шевельнулась.

– Нет, как-то… Мне кажется, они лишний раз будут беспокоиться за меня. Искать какие-то нарушения.

– Вроде бы они оба сбежали на кухню, – прислушался Меркалов. – Мы их распугали. Можешь говорить спокойно.

– И ты им потом не рассказывай, – попросила Марта.

– Чужие тайны не выдаю.

– Хорошо.

Марте потребовалось несколько минут, чтобы собраться с духом. Меркалов не торопил. Он ощущал, как ей трудно решиться. Как ей жутко и страшно обнажать то, что составляет нынешнюю Марту.

Не ту, что открыта для всех. Изнаночную.

Пальцы жены продолжали «рисовать» у Меркалова на груди.

– Мне было пять. Я ходила в детский сад «Радуга», – тихо сказала Марта. – В таком возрасте мало что понимаешь, на самом деле. А потрясения остаются, впечатываются в психику, травмируют и потом трансформируются в черты характера или в задержки в развитии. Одно время мне было интересно разбираться в этом. У меня был подопытный экземпляр. Я сама была таким экзепляром. Возникала даже иллюзия…

Она хмыкнула, замолчав.

– Не тороплю, – подбодрил ее Меркалов.

Марта потерлась носом.

– Спасибо. Родители, наверное, лет десять ни о чем не догадывались. Потом уже… «Ты какая-то отстраненная, Марочка». «Неужели тебе ничего не интересно?». «В твоем возрасте, дорогая, хоть немного, но интересуются мальчиками!».

Меркалов словно увидел Ольгу Ивановну в строгом костюме и Марту в школьном платье, веточкой вытянувшуюся перед ней. Возможно, Ольга Ивановна еще и грозила дочери пальцем.

В твоем возрасте, дорогая…

– То есть, ты совсем не интересовалась мальчиками?

– Саш, не сбивай. Интересовалась. Меня просто считали тихоней, и никто не хотел со мной дружить.

– Дураки.

– Саш.

– Молчу.

– Еще слово, и я уйду в себя, – обиженно сказала Марта.

Меркалов вздохнул, но промолчал.

– У тебя были случаи, когда ты был на волосок от смерти? – спросила жена, словно забыла о том, что только что просила ничего не комментировать.

Меркалов задумался. Таких происшествий он не помнил. Разве что в детстве, лет в восемь-девять, чуть не провалился под лед. Так ведь не провалился, лед потрещал, потрещал и раздробился в полынью только после того, как он уже отбежал к берегу. Нет, вряд ли это может считаться, как «на волосок».

Хотя от черной воды, плеснувшей в том месте, где он всего несколько секунд назад стоял, Меркалов чуть не обмочил штаны.

– Нет. Сейчас не вспомню, – сказал он.

– Тебе, значит, повезло.

Марта поцеловала его в расчерченный пальцами узор. Ее внимательный взгляд вдруг всплыл к лицу Меркалова, она всмотрелась в его глаза, словно желая убедиться в том, что он ее слушает.

– Садик был у дороги, – сказала она. – А оградкой был деревянный заборчик. Но даже если бы был железный…

Марта издала тихий смешок.

– Мы гуляли. Кажется, перед обедом. Кто-то катался с горки, кто-то возился в песочнице, еще у нас был деревянный грузовичок, кабину которого обычно занимали мальчишки, они представляли себя водителями и за фантики или камешки везли тебя, куда скажешь. А у забора, я помню, все заросло ивами. И я туда отошла. Сначала я обиделась на Ирку Железнову, которая отняла мой совок… Смешно, да? А потом я увидела гусеницу на одном из листьев, она была зеленая, с крохотными ножками. Я стала изучать ее, погладила и попробовала пересадить с листка на листок.

Я даже ничего не поняла, Саш. Что-то надвинулось сбоку, прорычало, пролетело мимо, брызнули доски забора, плеснула земля, листья как дождик посыпались на меня сверху, меня опрокинуло, мелькнуло колесо, громадное, с мой рост, и круглая красная фара, яркая, застыла, наверное, в полуметре.

Потом крик…

– И родители не знали? – спросил Меркалов.

Марта снова подняла голову, всматриваясь.

– Об этом – знали, конечно. Но я получила всего лишь царапину на руке, меня ивовой веткой стегнуло. А так – ничего. Ни капотом, ни крылом, ни бортом не задело. Водитель даже пьяным не был. Выбоина, колесо и что-то с тормозами.

Мама, конечно, скандал устроила. Куда смотрят органы? Милиция, госавтоинспекция, прокуратура? Жалобу написала. Воспитателям тоже досталось. Где они были? Почему не бросились на машину, как на амбразуру? Но потом успокоилась. Я была жива. И никаких видимых последствий наезда автомобилем «ГАЗ-130» на забор и территорию детского сада не демонстрировала.

Но, знаешь…

Мы как-то смотрели фильм о войне. О блокаде в Ленинграде. И там вот люди, завернутые в мешки, лежали на санках. И дети тоже. Маленькие такие свертки. Я спросила тогда: «Что с ними?». А папа ответил: «Умерли. Их не стало».

И когда автомобиль проскочил мимо, в каких-то сантиметрах, наверное… У меня в голове словно кто-то сказал: «Марта умерла». Словно ту девочку, что была мной раньше, все же сбило и раздавило, размяло колесами. Осталась какая-то другая, мертвая я. Одна оболочка, а под ней…

Я не знаю, почему так.

Но я стала видеть себя будто со стороны. Будто мне дали саму себя в управление. Только в этом не было ничего занимательного, одна тоска. Ты ходишь, разговариваешь, ешь, о чем-то думаешь, но все это не вызывает ничего, кроме ощущения чужой, не своей жизни. Ты как бы гость, а все вокруг, хоть и обращено к тебе, но, на самом деле, не имеет к тебе никакого отношения. Все пустое.

В детстве все же было легче.

А когда я стала постарше, желание закончить со всей этой чужой действительностью иногда становилось непереносимым.

– Ты поэтому…

– Да, – сказала Марта. Она вдруг вжалась в Меркалова, как зверушка, ищущая спасения или защиты. – Ты прости меня, пожалуйста.

– А как же книги? Ты говорила, они спасали.

– Спасали. Они давали мне возможность проживать другие жизни. И я забывала о том, что по-настоящему не живу сама.

Меркалов обнял жену.

– А потом вышла замуж, – сказал он.

– Да.

– А потом…

– Не надо. – Марта накрыла рот Меркалову ладонью.

Меркалов смотрел на жену.

– Я не хочу об этом, – сказала она.

– Хорошо, – прошептал Меркалов.

Марта приподнялась на локте.

– Знаешь, у меня странное ощущение.

– Какое?

– Будто вот-вот распахнется горизонт. Будто я поднимаюсь в гору, и путь на вершину тяжел и страшен. Ничего не стоит свалиться, застрять или замерзнуть. Порезать… – Марта задохнулась. – Порезать руки. И вот осталось последнее усилие, и можно будет увидеть мир, простор, солнце. Такие моменты, они очень редки, Саша.

– И что на горизонте? – спросил Меркалов.

– Не знаю. Свет. Ты.

– Я?

– Ага. Я думаю, это с тобой связано.

– Ну, я все-таки муж.

– Да, но не только. Ты – генератор чуда.

– Серьезно?

– Да. С самого нашего знакомства.

– Что ж, я могу, – важно сказал Меркалов.

Марта рассмеялась и тут же нырнула лицом к его груди, испугавшись, что вышло громко.

– Знаешь, Саша, – сказала она, – мне кажется, сегодня день, с которого начнутся перемены. Хорошие перемены. Я как будто снова я, живая я. Спасибо.

Марта поцеловала Меркалова.

Он почувствовал, как внутри него разрастается и дрожит тепло, как оно щекочет горло, как поднимается выше и, ослепляя, выжимает влагу из глаз. Люблю! – звенело в Меркалове. Как же я люблю тебя, Марта!

Тугой комок скрутился в животе.

– Это еще не все чудеса, – сказал Меркалов.

– Я знаю, – прошептала Марта.

– Только – тссс.

– Конечно.

Марта приблизила лицо. В ее глазах горели огоньки ожидания.

– Нет, нет, еще рано, – сказал Меркалов.

– Рано?

– Ну, не все же сразу!

– Что ж, – Марта села, – тогда я тебе почитаю. Видимо, настало время.

Она потянулась за книгой, отложенной на тумбочку.

– Нет!

Меркалов соскочил с кровати.

– Куда? – засмеялась Марта.

– Срочное дело!

– Голышом?

– Ах, черт!

Меркалов закрутился вокруг стула в поиске трусов. Ягодицы и спина его то и дело отсвечивали зеленым. Марта раскрыла книгу.

– «Прощаясь с Литвиновым, Ирина снова стиснула ему руку и знаменательно шепнула: «Ну что? Довольны вы? Насмотрелись? Хорошо?» Он ничего не отвечал ей и только поклонился тихо и низко», – прочитала она.

– Ни в одном глазу! – заявил Меркалов.

– Ах, так!

Марта зашелестела страницами.

– Поздно!

Натянув тренировочные штаны и майку, Меркалов выскочил в коридор. Туалет был занят, и он прошлепал на кухню. У открытой форточки, одетая в цветастый халат, курила Ольга Ивановна. При виде Меркалова лицо ее сжалось, выразило мимолетное неудовольствие, но потом расправилось в равнодушную маску.

В стекле отражался профиль.

– Александр?

– Да я просто воды… – шагнул к раковине Меркалов.

– Выпей лучше молока, – сказала теща, выдохнув дым на улицу.

– Не уверен, что после рыбы это будет полезно.

Ольга Ивановна стряхнула пепел в хрустальную пепельницу, угнездившуюся на подоконнике между горшком с традесканцией и низкой плошкой с неясным, нарождающимся побегом.

– Значит, вот ты какой гусь.

– В смысле? – спросил Меркалов, налив воды в стакан.

Пить, на самом деле, он не хотел. Но и делать вид перед тещей, что передумал, не собирался. Ольга Ивановна прищурилась.

– Что-то в тебе все-таки есть. Я не разглядела. А Марочка нашла. С другой стороны, шесть лет изображать не пойми что…

– Я не изображал.

Теща махнула сигаретой.

– А кто ты был? Чудо в перьях. Пустое место. Лаборант?

– Младший научный…

– Ах, да! – Ольга Ивановна затянулась и снова выдохнула дым в форточку. – Сколько ты зарабатывал? Сто двадцать рублей?

– Сто десять.

– Пфф! И на что вы собирались жить?

– Как-то шесть лет…

– Именно, что как-то. Что ж, будем считать это прелюдией. Сейчас тебе сколько положили оклада?

– Сто шестьдесят, кажется, – сказал Меркалов.

– Это уже лишние пятьдесят рублей! – значительно произнесла Ольга Ивановна. –Можно и отложить, и купить что-нибудь Марочке из одежды или обуви. Пусть это и кровавые деньги…

– Какие?

Теща посмотрела с удивлением.

– Кровавые, Александр. Я помню, что «Спецавтоматика», да-да, и прекрасно знаю, что это за «Спецавтоматика»!

– Научно-исследовательский институт.

– И темы, скорее всего, закрытые. У Службы под крылышком. Уж ты-то должен быть в курсе. Подписку давал?

Меркалов кивнул.

– Давал.

– Все! – Ольга Ивановна с силой ввинтила окурок в пепельницу. – Больше тут и говорить не о чем. Надеюсь, ты никого не пытаешь.

Меркалов чуть не поперхнулся.

– Ольга Ивановна!

– Что – Ольга Ивановна? – Теща прошла к холодильнику и выудила из его недр ломтик сыра. – Вы там все повязаны.

Она демонстративно, глядя Меркалову в глаза, принялась грызть сыр.

– Так вы рады, что я перешел на новую работу, или нет? – спросил он.

– Это, конечно, подвижка, – кивнула Ольга Ивановна. – Но в свете той информации, что наконец-то становится доступна каждому ратующему за страну индивидууму, я тебе не завидую. Твоя новая работа, скорее всего, окажется краткосрочной. Службу во главе с упырем Чириковым скоро сметут.

– Почему?

Теща хмыкнула и села за стол.

– Ты придуриваешься, Александр? Я думала, ты умнее. Или просто вся кровь, так сказать, от головы, отлила? Тогда простительно. Но если ты считаешь, что это ничего не значит, – она подняла в воздух шелестнувшую страницами «Свечу», – то глубоко заблуждаешься. Это значит очень многое!

– Я никого не пытаю.

Меркалов слил в раковину недопитую воду.

– Возможно, – сказала Ольга Ивановна, – но горбатиться на Службу тебе должно быть зазорно. Что ты там делаешь, а? Скажи мне.

– Не могу.

– Правильно, – сухо улыбнулась теща. – Подписка. А подписку просто так не дают.

Она выпрямилась на стуле с торжествующим видом: мол, вот тебе и доказательство! Что, съел?

– Там, может, все выдумано, – предположил Меркалов.

– В «Свече»?

Ольга Ивановна изменилась в лице. Казалось, Меркалов на ее глазах совершил святотатство.

– Ты знаешь, что Карнович сидел? – с нажимом спросила она, вздернув брови.

– А кто такой Карнович?

Вопрос заставил Ольгу Ивановну побледнеть.

– Как? – У нее даже перехватило горло. – Т-ты… – выдохнула она. – Это же главный редактор, честь и совесть нашей несчастной страны! Замечательный, кристальной души человек, воплощение противостояния гнилой системе. Его посадили за его позицию, но соврали что он был замешан в махинациях с неучтенным текстилем. Выгнали из партии. Через три года, конечно, полностью реабилитировали. Подкопаться не смогли! Все ужасы лагерей прошел! Всю Службу знает изнутри.

– И что?

Ольга Ивановна вытаращилась на Меркалова.

– Как что? Как что? Разве такой человек, прошедший огонь и воды, будет врать? Возможно, он еще, жалея нас, оболваненных, не говорит полной правды, потому что та еще ужаснее, чем мы можем себе представить!

– Почему же раньше…

– Вот! Вот! – затрясла пальцем теща. – Именно в этом и дело! Невозможно стало скрывать! Нашлись люди, которым правда стала важнее, чем аресты, заключение и даже смерть. Да и наверху, – палец взвился к потолку, – наверху, кажется, поняли, что, продолжая обелять прошлое, рискуют потерять будущее!

Ольга Ивановна привстала, держа «Свечу», как икону. Коллаж из блеклой фотографии, на которой были изображены мужчины в кожанках и при револьверах, и пересекающим их наискосок кроваво-красным мазком, составленным из отпечатков пальцев, ударил Меркалова по глазам. Он не удивился, если услышал бы: «Во имя правды, покайся!».

– Ольга Ивановна…

Договорить Меркалову не удалось. Зашумела, громко заклокотала вода, и из двери туалета показался Алексей Венедиктович.

– Все-таки рыба по-польски поступила со мной по-иезуитски, – сказал он с виноватым видом. – Прошу прощения.

– Разрешите?

Меркалов потеснил тестя и скользнул в санузел.

Глава 11

Следующим утром Меркалов завтракал в одиночестве. Ольга Ивановна и Марта ушли раньше обычного. Они стояли в очереди то ли за импортными куртками, то ли за свежими курами. Меркалов сквозь сон не расслышал, за чем именно. Кажется, сегодня был финальный этап. А Алексея Венедиктовича увезла издательская «волга». У него было выездное мероприятие, посвященное круглой дате, связанной с городом и местной партийной номенклатурой.

Тело себе вольностей не позволяло, не складывалось, не раскладывалось. Буквы перед глазами не появлялись. Вообще казалось, будто действительно прошел приступ какой-то экзотической болезни. Меркалов даже испытал некоторое разочарование. Ну, в самом деле! Поманили и бросили! Хотя, конечно, подумал он об этом в шутку. Ничего приятного в ощущениях марионетки не было.

Газет, журналов и книг он решил пока даже не касаться. Брошенный на стуле «Труд» обошел по дуге. На работе его и так ждал текст. Или нет, вспомнил Меркалов, первую локацию ему дадут открыть завтра. Сегодня – отчет и, возможно, обследование, если он правильно понял Максима Евгеньевича.

Вода шла чуть теплая, и душ Меркалов принял в «темпе вальса». Мыло, шампунь, быстрые взмахи мочалкой. Уже вытираясь, он подумал, что человеческая психика все же является очень гибким инструментом. Вот показали ему чудо, самого его превратили в кладезь чудес (Марта и прочие подтвердят), а ничего, будто так и надо. Ну, открываются локации… А туннели в горах? А подземные хранилища? Мало ли как можно проходы делать! Или текст. Нечто уникальное, удивительное! А ты себе думаешь: чего только не бывает! Даже если непосредственно контактируешь. Да появись даже инопланетяне! – предположил Меркалов, шагая на кухню. По первости, конечно, испытаешь шок. А потом? Примешь, привыкнешь. Протянешь руку, пожмешь ласту или что там еще… Бурртых? Очень приятно! Александр Юрьевич! Прокатите до Центавра?

Может, осознание еще не пришло?

В холодильнике на тарелке лежали три яйца и два ломтика вареной колбасы. Как понял Меркалов, на завтрак ему предлагалось сделать себе яичницу. Рядом размораживались бледные, в панировке котлеты, но они, понятно, были для ужина. Гарниром, скорее всего, пойдет рис. Ольга Ивановна рис больше любит.

Что ж, подумал Меркалов, яичница так яичница. Как и вчера. Кто бы протестовал, но не он. Тем более, что времени у него было… Меркалов взглянул на висящие часы. Минут двадцать до автобуса. А ведь маловато. Следовательно: яйца откладываются. Как говорил Леонид Ильич, экономика должна быть экономной. Значит, сожмем завтрак, но растянем обед. В «зиккурате» обеды бесплатные.

Меркалов вернул яйца в холодильник, оба колбасных ломтика плюхнул на кусок батона, сыра не нашел, масла не захотел и принялся жевать бутерброд так. Вода в чайнике была теплая. Подогревать – убить минут пять. Глупо.

Меркалов плеснул воды в кружку, дожевал, запил. Готов к труду и обороне!

В коридоре его качнуло, но он выправился, легко оттолкнувшись ладонью от надвинувшейся стены. Вот этого не надо! Брюки, рубашка, носки. День вроде бы опять намечался теплый, небо, раскинувшееся над зданием «Службы быта», было голубое, без единого облачка, и Меркалов решил, что пиджак ему сегодня не нужен, легкой куртки будет достаточно. Если уж погода так расщедрилась, то почему бы и ему не уступить. Потрафить, так сказать. А вдруг дождь? – остановила его, уже полностью одетого и в ботинках, неожиданная мысль, вспыхнув перед самой входной дверью. Вчерашний дождь тебе наука…

Но, боже мой, какая скука, скакать по лужам под зонтом, ноги не вымочив притом, играть с природой в «кто догонит», где молния – язык драконий и гений – парадоксов друг пьют с каждой каплей твой испуг…

Что за бред?

Меркалов мотнул головой и обнаружил себя на улице.

Впереди задорным архитектурным сооружением дыбилась остановка с желтым расписанием маршрутов на вбитой в землю штанге. Человек семь или восемь скульптурной группой стояли на бетонном подъеме, но все, как один, смотрели почему-то на приближающегося Меркалова. Должно быть, он вышел без штанов! Стыд прожег Меркалова насквозь, но, опустив глаза, он не увидел ни голых ног, ни расстегнутой ширинки. Все было в порядке. Брюки, отглаженные «стрелки»…

Лицо! Что-то с лицом… Окровавленное? Избитое? Он приподнял было руку пощупать, но заметил, что смотрят выше. Куда? Наверх?

Над головой Меркалова тьма распустила перепончатое крыло. Посверк тонких железных когтей, близкий изгиб.

Меркалов шарахнулся, испытав животный, совершенно безумный страх, но через мгновение сообразил, что никакой тварью, падающей на него с неба, и не пахнет. Все было просто. В его руке, свободной, согнутой к плечу руке был зонт. Расправленный, раскрытый черный мужской зонт.

При отсутствии какого-либо дождя.

– Простите.

Он показал людям на небо и принялся торопливо закрывать зонт, что вылилось в пантомиму, укладывающую пантомиму Пьера Ришара в фильме «Укол зонтиком» на обе лопатки. Зонт оказался злобным и упрямым существом.

С остановки наблюдали в полном молчании. Меркалов дергал, уминал, стискивал телескопический шток как горло, а зонт в конвульсиях, как конечности, выбрасывал то одну, то другую секцию. Автобус подрулил спасением, и большая часть свидетелей неуклюжей борьбы Меркалова с устройством защиты от непогоды погрузилась в салон.

– Я думал, дождь, – объяснил он оставшимся, наконец усмирив зонт.

– Само собой, – прокомментировал мужчина в рубашке с коротким рукавом.

– Сейчас ливанет, – со смешком добавил мальчишка лет четырнадцати.

Он держал в руке книжку, на обложке которой тянулись вверх вытертые языки пламени. Автора Меркалов не разглядел. Ему почему-то жизненно-важным стало это узнать. Потянуло словно не по своей воле.

– Что читаем? – подступил он к мальчишке.

– Про войну, – ответил тот.

– А автор?

– Простите.

Мальчишка заскочил в подъехавший «ЛИАЗ». Это оказалось настолько неожиданным для Меркалова, что он в ступоре застыл. А как же? Как же я? – вспыхнуло в нем. Хотя бы страницу, абзац, строчку! Кто автор? Он чуть не ринулся за обладателем книги, но промедлил, соображая, его ли это маршрут.

«ЛИАЗ» тут же сомкнул двери и укатил, оставив Меркалова в обществе мужчины в рубашке с коротким рукавом.

– «Двойку» ждете? – спросил мужчина.

Меркалов кивнул.

– А это…

– Семнадцатый.

– А у вас… не будет…

Меркалов вдруг почувствовал дурноту. Хотелось читать. Что-нибудь. Любую заметку. Фразу. Буквы из наборного штампа. Это было сродни голоду. Казалось, он не ел, не читал уже пятый или шестой день.

Господи, это-то что такое?

– Вам плохо? – замаячила перед глазами вытянутая физиономия.

– Чи…

– У меня есть валокордин.

Меркалов оттолкнул доброхота.

– Я сам!

До щита с наклеенным газетным разворотом он добрался на ощупь, на запах, на шелест бумажного уголка. Очень хорошо, очень хорошо, здесь, прыгало в его голове, да-да, теснятся, буквочки родимые, ряд за рядом, снова ряд.

Газета «Правда». Правда, почему-то почти трехнедельной давности.

«Славу заводу, колхозу, стройке приносят люди. Так и на «Атоммаше». Он продолжает строиться, но уже активно участвует в реализации Энергетической…»

Меркалов чуть не уткнулся в щит лбом. Вот и полегче, полегче. Еще абзац, столбик, и будет совсем хорошо.

«…Спустя месяц, помню, приняли мы решение парткома о внедрении бригадного подряда…»

– «Скорую»? – не отставал короткорубашечник.

– Не надо, – выдохнул Меркалов.

– Точно?

– Отлегло.

– Сердце?

Меркалов кивнул. Объяснять что-либо было долго, глупо и бесперспективно. Простите, у меня голодный спазм от отсутствия текста перед глазами. Серьезно? Вы ж видите! Ай-яй-яй! Так вам, гражданин, наверное, следует со своим спазмом проехать в специализированное заведение. Да-да, я знаю, я там работаю.

Мужчина заглянул ему в глаза.

– Что ж вы так? – пробормотал он. – Такой молодой.

– Нет-нет, все в порядке.

Меркалов нашел в себе силы на улыбку. «Порой на стройке трудно решаются вопросы подготовки производства, – текли где-то краем спасительные строчки. – Причины разные».

– Так я… – мужчина указал на подкативший автобус. – Это мой… Еще опоздаю. Работа все-таки.

Он словно извинялся.

– Да-да, – кивнул Меркалов.

И ободряюще похлопал мужчину по плечу.

– Берегите здоровье!

Короткая рубашка исчезла, пропала из поля зрения. Вокруг шелестело, шаркало, смыкались створки, взблескивали стекла, шуршали шины, звук клаксона взвился, требуя к себе чьего-то внимания, и погас, за спиной зазвенели детские голоса – школьники торопились на уроки.

И все будто в стороне.

– Я в порядке, – прошептал Меркалов.

Или не в порядке?

«Если учесть, что хлопковые плантации, сады и виноградники давно шагнули на горные склоны…»

Он прочитал заметку из Андижана, потом вернулся к бригадирам из «Атоммаша», а после изучил статью о сельскохозяйственном производстве в Карагандинской области. В Карагандинской области падали показатели. Что-то намудрили там с показателями. Коровники не строились, директора менялись, дойные коровы задолжали государству молока на целых полгода вперед.

На языке появился кислый привкус, и Меркалов отошел от щита. Опять ощущение просроченного продукта. Карагандинская область, что же ты! Между лопатками было влажно, ломило левый висок. «Двойка», видимо, ушла, пока он боролся со спазмом, и теперь необходимо было ждать нового автобуса. В сущности, годилась и «пятерка», там пройти до «зиккурата» всего два квартала, но «пятерка» – гость довольно редкий, отлови ее еще. А время уже, наверное, к девяти.

Может, такси?

Меркалов постоял, глядя на жидкий транспортный поток и наполняющуюся людьми остановку, потом обнаружил в руке зонтик и удивился, что тот все еще при нем. И куда его? Как белая ворона с этим зонтом!

Нет, что-то не то с ним творится.

Неподалеку остановились «жигули» апельсинового цвета. Водитель, перегнувшись к открытому пассажирскому окну, махнул Меркалову рукой.

– Я? – спросил Меркалов.

Водитель закивал и замахал рукой еще энергичней. Мол, нет времени, можно побыстрее? Меркалов оглянулся на стоящих на остановке людей и шагнул к автомобилю с мыслью, не пропустить бы автобус снова. На третьем шаге его повело влево, и он, наверное, упал бы, но какой-то мужчина, оказавшийся поблизости, подхватил его сбоку.

– Осторожнее!

– Да-да, – улыбнулся Меркалов, у которого перед глазами все неожиданно расплылось в какую-то малопонятную кашу.

– Сюда.

Его направили.

– Голову, – сказал кто-то еще.

Меркалова заставили пригнуться, вежливо и аккуратно надавив на макушку. Через мгновение он очутился в салоне «жигулей».

– Мне… – сказал он.

– Мы знаем, Александр Юрьевич.

Меркалов откинулся на спинку. Знают. Кто такие? И справа, и слева от него сели молодые люди. Он подумал: это арест? Наверное, из-за того, что случилось дома. Ольга Ивановна кому-нибудь… Или даже сама…

Не американские шпионы же?

Пахло кожей и еще чем-то машинным. «Жигули» тронулись, мелькнула остановка, ряд деревьев проскочил дырявым частоколом.

– А мы куда? – спросил Меркалов, с трудом фокусируя зрение на одном из соседей.

– По назначению, – последовал ответ.

– К Петру Петровичу, – уточнили Меркалову с другого бока.

– Прекрасно, – сказал Меркалов. – Я ничего не вижу.

– Ну-ка.

Один из сидящих сунул ему под нос крохотную баночку. Острый запах эфирного масла ударил Меркалову в нос.

– Уф, – он выдохнул и тряхнул головой.

Мир приобрел четкость и какую-то подозрительную хрустальность. Еще чуть-чуть – и зазвенит. Или разлетится на осколки.

– Ну, как? Лучше? – услышал Меркалов.

Ему заглянули в глаза.

– Лучше, – кивнул он и отрубился.

Темнота. Ни букв, ни лиц, ни движения. И в то же время он чувствовал, как его высаживают из машины, как поддерживая, ведут незнакомым коридором, как пьяного, показывая раскрытую книжку возникающим из ниоткуда постовым.

Темнота. Всплеск света, из которого проступает обитая жестью дверь. Темнота. Новый всплеск света.

– Александр Юрьевич.

Меркалов поморщился. Имя казалось мухой, которая кружит над головой. Жужжит. Чего жужжит? Чего хочет?

– Александр Юрьевич.

Запах эфирного масла вновь протек в ноздри.

– Так что ж вы!..

Меркалов вскинулся, баночка куда-то со звоном отлетела, тень метнулась за ней вдогонку.

– Ну же! Ну же! Приходим в себя.

Его требовательно похлопали по щекам. На третьем или четвертом хлопке Меркалов созрел для того, чтобы, защищаясь, выставить руки.

– Я все, я в норме!

– Прекрасно.

Лицо Петра Петровича оформилось у Меркалова перед глазами. Петр Петрович всмотрелся и подмигнул.

– Очухался?

– Да. – Меркалов выпрямился. – А вы как?..

– А так!

Рядом с Петром Петровичем обозначился недавний пассажир в «жигулях».

– Я могу идти? – обратился он к начальству.

– Да, – отпустил его Петр Петрович.

– На всякий случай.

Прежде, чем исчезнуть за дверью, незнакомец оставил на столе пахучую баночку. Меркалов огляделся. Светили с потолка лампы. Стекла трех высоких шкафов отражали свет. Гудела вытяжка. Кроме Петра Петровича и Меркалова в помещении больше никого не было.

– Пожалуйста, простите за опоздание, – сказал Меркалов.

Он почувствовал неловкость и попытался встать. Ноги были ватные.

– Сиди-сиди! – рассмеялся Петр Петрович, замечая его состояние. – Александр, дорогой, ты и должен был опоздать!

– К-как?

– Сейчас объясню. Только...

Петр Петрович шагнул к сейфу. Брякнули ключи, клацнул замок. Сейф распахнул дверцу, и Петр Петрович на мгновение окунулся в его недра.

– Вот.

Под ламповый свет была извлечена бутылка коньяка и две крохотные стопки. Петр Петрович закрыл сейф и повернулся.

– Ты же, Александр, у нас не первый.

Подвигая бутылку и стопки по столу, он подошел к Меркалову.

– Первый был Миша Половинчук, второй…

– Мирзали?

Петр Петрович усмехнулся.

– Не угадал. Второй был Булат.

– Он?

– Да. Замечательные были задатки. Третью, четвертую локации – влет. На кураже. Но… – Петр Петрович вздохнул и выцепил пробку из бутылочного горлышка. – Леонид Владимирович наверх уже и доклад сделал, звезду героя себе, наверное, представлял… мне – орден… Но не срослось.

– Почему? – спросил Меркалов.

Начальник пожал плечами. Коньяк пролился в стопки.

– Выдохся Булат Мамбетович. Видимо, предел. Он уж и так, и сяк… – Петр Петрович поморщился, вбивая пробку обратно. – Пятую – с грехом пополам… Нет, пятая, это хорошо, это даже замечательно, только все-таки еле-еле.

Он подал стопку Меркалову.

– Что это? – спросил Меркалов, понюхав светло-коричневую жидкость в стопке.

– Коньяк, – просто ответил Петр Петрович. – Пей, Саша.

– А вы?

– И я, – кивнул Петр Петрович. – Только я – за компанию, а ты – в лечебных целях. Пей.

Не дожидаясь, когда решится Меркалов, он опрокинул свою стопку с коньяком в рот.

– Я, конечно…

– Давай-давай, – кивнул Петр Петрович. – Тебя, Саша, сейчас опять поведет, а виноват буду я, как ответственный за всю вашу компанию.

– Ну, если…

– Это приказ!

Меркалов выдохнул, посмотрел на Петра Петровича, который сидел, сложив руки на коленях, и выпил. Коньяка было грамм тридцать, но еще в горле он полыхнул у Меркалова огнем, а в желудок провалился жарким, колючим, неуживчивым клубком. Клубок рванул на осколки.

– Ох.

Обшитые понизу деревом стены кабинета поплыли. Петр Петрович пропал в вертикальной складке пространства, и только его залысина светила из складки в мир.

– Ты, Саша, по сути, уникум, – словно издалека пришел голос. – Это мы с Мишей Половинчуком не знали, что делать. Скрытный он был. Отчеты писал, конечно. Кто бы его без отчетов к тексту допустил? Но мы тогда еще ничего не знали о том, как текст влияет на всех, кто имел с ним дело. На нас, на вас, на тех, кто выше этажами. Спохватились, когда его складывать стало.

– Скла… – сказал Меркалов.

Большой и внимательный глаз Петра Петровича вывалился из заминки пространства и наставился на Меркалова.

– Ага.

Это «ага» ничего хорошего не предвещало. Меркалов попытался храбриться, но под пристальным взглядом чужого органа ему скоро стало нехорошо. Он отвернулся и неожиданно обнаружил, что стул, на котором сидит, одной ножкой висит над пропастью. Внизу, в умопомрачительной бездне, шипели темно-коричневые волны с желтой пеной.

Меркалов осторожно переместился на край, прочно стоящий на поверхности. Так было безопаснее.

– Ну-ка!

Вместо глаза к Меркалову просунулись пальцы, в которых была зажата стопка.

– Это что? – спросил Меркалов.

– Все то же. Коньяк.

– Я вам не верю.

– Пей!

– Пить или не пить?

– Не изображай Йорика, Александр! – раздражился Петр Петрович. – Не Смоктуновский.

«Не Йорика, а Гамлета», – хотел сказать Меркалов, но стопка, поднесенная ко рту плеснула коньяком. Губы обожгло.

– Давай!

Стопка стукнула о зубы. Коньяк проник внутрь, его теперь было больше, и эффект он оказал иной. Меркалова тряхнуло раз, другой, он выгнулся, но Петр Петрович, приговаривая: «Хорошо, вот – хорошо», его поддержал и не дал свалиться. Сама по себе дернулась левая нога. Потом дернулась правая рука. И Меркалов подумал, что кто-то наверху проверил, как к нему привязаны нитки. Кто он, как не кукла?

Он закашлялся. Петр Петрович несколько раз хлопнул его по спине, и с последним хлопком Меркалов вдруг почувствовал, что может внятно думать и вполне сносно соотносить окружающее с собой.

– Все! Все, я в порядке.

Ни пропасти, ни складки, Петр Петрович обнаружился сбоку, готовый в случае чего хлопнуть еще раз.

– Точно?

– Да.

Меркалов выпрямился.

– Ну, Александр, с возвращением, – Петр Петрович снова заглянул ему в глаза, что-то, видимо, высмотрел там и понес бутылку со стопками обратно к сейфу.

Меркалов потер лицо.

– Вы, значит, за мной следили, – сказал он.

Кабинет в его глазах еще нет-нет и норовил изогнуться и отпустить завиток-ракушку. В ушах стоял комариный писк.

– Разумеется.

Хлопнула дверца сейфа. Проскрежетал ключ. Петр Петрович вернулся к Меркалову, сел напротив.

– И это не просто прихоть, – объяснил он. – Потерять тебя, Александр, как в свое время мы потеряли Мишу…

Петр Петрович шевельнул плечами. Ему было неприятно вспоминать.

– Но я…

– Знаю, – сказал Петр Петрович. – Ты, пожалуйста, послушай меня. Это ни коим образом не от недоверия к тебе. Знаешь, какие у нас были перспективы? Никто не понимал ничего десять лет назад. Появилась вот книга издательства «Современник», а прочитать ее нельзя. Вернее, с читающими начинает происходить черт-те что. Прямо по инфернальному ведомству, если бы у нас такое было. У кого сетчатка отслаивается, кто голос теряет, кто, видишь, лысеет…

Он провел ладонью по своей голове.

– Петр Петрович…

– Ты дослушай, – остановил Меркалова Петр Петрович. – Дослушай. Взрослый человек, можешь ты со своими вопросами чуть подождать?

Меркалов пожмурился и кивнул.

– Хорошо. – Петр Петрович потискал запястья. – В общем, потом обнаружилось, что при чтении вслух происходит что-то с пространством. Выяснилось, что не всякий голос для этого подходит. Текст разобрали на кусочки, работали то с одним, то с другим. Сколько кусочков вообще рабочие, я и сам не знаю. Много оказалось пустых. А когда Слава Мирзали открыл первую локацию…

Он усмехнулся.

– Знаешь, как это выглядело? С текстом не здесь, в «зиккурате» работали, а дальше в промзоне, в большом цехе, который считался как бы плавильным. Печи, фермы, кран-балка над головой. Что-то настоящее, что-то фанера и картон. Спасательная команда, вооруженная баграми и огнетушителями, хотя мы тогда не имели понятия, как спасать, от чего спасать, нужны ли вообще спасатели. Тем не менее… Слава, значит, прочитал, голос его отзвенел под фермами… Тогда еще звук не направляли… Десять секунд ждем – ничего. Минуту ждем – ничего. Но потряхивает. Все чувствуют. А потом – раскрылось. Прямо перед Славой Мирзали. Черная дыра. Ничто.

– Это первая локация? – спросил Меркалов.

Петр Петрович кивнул.

– Да. Черная дыра.

– Я тоже ее открою?

– Должен. Локация – удивительная. В ней совершенно нет света. Но люди – светятся. Я там был.

– И светились?

– Светился. Но я не об этом, Александр. Что произошло? Слава Мирзали открыл нечто! Просто прочитав текст. Ты вдумайся! Я тебе скажу, что до нас только отголоски доносились, как там шумело на самом верху! У меня у самого в голове никаких слов, кроме матерных, не было. Мы сотворили нечто, что до нас никто… Никто! Комиссия из Министерства Обороны, комиссия от СГБ. Все – с открытыми ртами. Слава на бис выступал.

Но с открытым пространством решили не рисковать. Нам сразу отвели подземные этажи в «зиккурате». Было их два, через полтора года неафишируемых работ стало четыре. Видел, сколько вырублено известняка?

– Видел, – сказал Меркалов.

– Во-от! – Петр Петрович покачался на стуле. – Мы людей стали набирать. По тембру, по частотам, по обертонам. Появился Миша.

– Половинчук?

– Ага. Зараза редкостная. Колючий, как… Ничего ему поперек не скажи. Но локации щелкал! Бог! Первую, вторую, третью! У них со Славой даже что-то вроде соцсоревнования приключилось.

Петр Петрович похмыкал, вспоминая.

– Но там же и странности начались, – продолжил он. – Ну, с Мишей, в смысле. Под него, собственно, и отчеты ввели, и режимы наблюдения. У Славы, Булата и Аси все эти причуды были менее выражены, хотя…

Петр Петрович замолчал, склонив голову. Где-то на минуту он ушел в себя, и только большой палец на правой руке двигался, касаясь остальных пальцев, словно проверяя их на наличие.

– Я вот помню, – произнес он, – иду нашим коридором, который за дверью, «желтый-зеленый»…

Меркалов кивнул под взглядом Петра Петровича: да, знаю.

– Иду, а Миша стоит в темноте, у стены между лампами… На одной ноге, как йог какой-нибудь индийский… Тело изогнул, вторая нога каким-то образом на уровне пупка, и руки заплел над головой. Меня, честно скажу, оторопь взяла. Не то, что страшно, а какого черта? Я ему: «Миша, Миша», а он словно и не слышит. Смотрит на меня и не слышит. Потом губы у него медленно-медленно разошлись в улыбку…

Петр Петрович шевельнул плечами.

– Поэтому и присматриваем, Александр, – сказал он после паузы. – Чтобы ваше чтение трагедией не обернулось.

– Но если это так опасно…

– Почему нас не прикрыли с нашим текстом? – снял вопрос с языка Петр Петрович.

Меркалов кивнул. Петр Петрович потер щеку, и выражение его лица сделалось кислым.

– А, может, и прикроют, Александр, – сообщил он, вздохнув. – Через год или два, если никаких прорывов не будет, то прикроют обязательно. Как пить дать. И так уже на верхних этажах… Нет, Леонид Владимирович за нас горой, оборудование, финансирование… Но сверху требуют. Где, спрашивают, польза, где отдача? Какое оборонное или, на худой конец, народохозяйственное значение мы с вами можем иметь? Что можем дать стране и миру?

Петр Петрович наклонился ближе.

– А мы, – сказал он негромко, – по сути и предъявить ничего не можем. Ну, первая локация. Люди светятся. Ерунда ж полная. Даже не рентген, чтобы как-то в диагностических целях. Просто светятся. Никакой пользы. Со второй и третьей чуть получше, конечно, обстоят дела, особенности хранения, вновь приобретенные свойства некоторых материалов… Но, опять же, в очень локальных масштабах. Исследований – на годы вперед. На десятилетия. Но перспективы?

Пожимание плечами было оценкой перспектив.

– Четвертая – да, поинтересней. Размеры, пониженная сила тяжести… Знаешь, Александр, что в четвертой локации сила тяжести как на Луне?

– Нет, – сказал удивленный Меркалов.

– Знай. В четвертой – так. Хоть космонавтов запускай для тренировок. Чтобы они, значит, как на планетарном нашем спутнике. И держится около двух суток. Но открывать ее тяжело. Сейчас над ней, в основном, Ася работает. Как почувствует, что может, так и говорит. Но осечки частые.

Петр Петрович тяжело вздохнул.

– Нам бы, конечно, в пятую…

– Мне Максим Евгеньевич сказал, что после Половинчука ее всего раз открывали.

– Да, всего раз. Булат к этой локации как на Эверест… А там, знаешь, Александр, что? Вся таблица Менделеева под ногами. Кристаллы удивительные. Всего два скола удалось вынести, грамм на сто пятьдесят, так у физиков-химиков челюсти в результате исследования этих сколов посворачивало. Так не бывает! Невозможно! Фикция! Это мне академики наши, не стесняясь, говорили, – поделился Петр Петрович. – В глаза! Жалко, кристаллы попались неустойчивые.

– И что с ними? – спросил Меркалов.

– С академиками?

– С кристаллами.

– Исчезли, – развел руками Петр Петрович. – Нарушая физику пространства. При четырех свидетелях. Около двух месяцев продержались и – пок! Так что пятая локация теперь как несбыточная мечта.

Он вздохнул.

– Простите, – сказал Меркалов. – Можно вопрос?

– Да, пожалуйста.

– Я читал про локации…

Петр Петрович кивнул.

– «Техника безопасности работы в т-локациях».

– Да, – подтвердил Меркалов. – Там перечисляются виды локаций. Их там за десяток штук. Большие, малые, опасные, аномальные. А открыто, между тем, всего шесть. Как такое может быть?

Петр Петрович улыбнулся.

– Молодец. – Он крунул пальцем у виска. – Соображаешь. У самого-то версии какие-нибудь есть?

– Нет. Возможно, просто перечислены гипотетические состояния. Как бы весь букет, который может быть.

– Букет болезней… – пробормотал Петр Петрович. – Нет, Саша, не угадал. То есть, угадал частично. Можешь попытаться еще.

– Нет больше версий, Петр Петрович, – сказал Меркалов.

– Большая часть брошюры – это информация от Миши Половинчука. Только причесанная. Вот и весь секрет. Миша видел побольше всех остальных. Я к тому, Александр, – качнулся к Меркалову Петр Петрович, – что у нас сейчас одна надежда на таких уникумов, как ты. Видел, как Леонид Владимирович ожил?

– Н-нет.

– Ходил туча тучей. Где результаты? Нет результатов. А сейчас – расцвел. Орел, а не тетерев. Это между нами. С тобой, глядишь, и Булат подтянется, и Ася, и Лена. Поэтому следим. И, пуще того, бережем. Потому что знаем, что может случиться в противном случае. Без этого, извини, никак. Тема секретная, удивительная. И люди такие же. Вот так-то, Александр. – Петр Петрович потрепал Меркалова по плечу. – Ну, как ты, оклемался?

– Более-менее.

– Молодец!

Меркалов поднялся.

– Мне куда теперь?

Петр Петрович посмотрел на часы на запястье.

– Ты завтракал?

– Да.

– Тогда сейчас идешь в канцелярию. Помнишь, я тебя водил? Конторка, журнал, дверь из оргстекла. Вот в дальнем конце, у самого барельефа кабинет канцелярии и есть. У них там имеется специальная выгородка, там садишься и пишешь отчет по всему вчерашнему дню. Без утайки.

– А по сегодняшнему?

– Можешь и по сегодняшнему. Вплоть до этого момента. По собственному состоянию. Все лишнее опускаешь.

– Хорошо.

– Потом жди меня у столовой. Я отведу тебя в больничный корпус…

– Под землей?

Петр Петрович хмыкнул.

– Это-то зачем под землю прятать? Нет, ты сначала дослушай, Александр, а потом уже строй, понимаешь, предположения.

– Хорошо.

– Другое дело! Больница у нас через двести метров. Если через двор. Я тебе покажу, повожу по кабинетам. Там, значит, пульс, давление, электрокардиограмма, анализы. А потом уже – специалисты. Они снимут энцефалограмму, и к ним ты, как штык, каждую неделю, уже без меня. Это понятно?

Меркалов кивнул.

– Ну, замечательно, – Петр Петрович показал ладонью на дверь. – Иди. Или еще коньячку?

– Нет, спасибо.

Ответ отразился на лице начальника одобрительной гримасой.

– Все. И готовься, готовься.

– Я так-то готов, – сказал Меркалов.

Петр Петрович расстегнул ворот рубашки.

– Значит, завтра устроим тебе подход к первой локации. Если все получится, а я, Александр, почему-то в успехе не сомневаюсь, то дадим тебе в этой удивительной локации побывать. Проникнуться, так сказать.

– Чтецам нельзя же, – удивился Меркалов.

– Не рекомендуется, – точь-в-точь как Зимин сказал Петр Петрович. – Но, думаю, периодически, под контролем…

– Я понял.

Меркалов подумал, не рассказать ли Петру Петровичу о предложении «безопасника» по посещению в качестве вознаграждения второй и третей локации, но обнаружил, что подозрительно долго стоит на пороге. У Лисы-Копытова уже и взгляд стал настороженным. Еще секунда, и вновь усадит за коньяк.

– Все. В канцелярию и к столовой, – сказал Меркалов, толкнув дверь.

– Да, где-то через час, – проводила его реплика Петра Петровича.

Светил фонарь.

Меркалов двинулся по коридору, прислушиваясь к странному затишью, что образовалось в его мыслях и ощущениях. Тело было послушно. Под ботинками то постукивал камень, то позвякивало решетчатое железо. Ни вкуса на языке, ни каких-то несвойственных позывов и картин перед глазами.

Меркалов знал, что странности еще будут. Но у него возникло убеждение, что отголоски чтения и вообще знакомства с текстом накатывают волнами. Что в реакциях и в проявлениях текста есть некая трудноуловимая закономерность. Ради чистоты эксперимента, пожалуй, следовало бы отказаться от чтения посторонней литературы, всякой, любой, даже брошюр по обращению с текстом, чтобы ни строчки лишней. Тогда…

Тогда, наверное, он бы смог понять, что текст с ним, в нем пытается сделать. Что сказать. Возможно, конечно, что это просто механическое свойство, когда все вокруг текста обязано измениться просто потому, что такова его природа. Как снег тает на солнце. Как на руке появляется ожог, когда проливаешь кипяток. Изменения не имеют ни цели, ни смысла. Просто человек – такой материал, что этот смысл поневоле ищет.

И находит, что интересно.

Но пока – пока тихо.

Меркалов остановился. В задумчивости он прошел поворот и углубился в ту часть тоннеля, что вела к студии Максима Евгеньевича. Зайти? Или не стоит? Возможно, Качуры еще нет на месте. Есть вероятность, что он завтракает. И, вообще, зачем? У него, как Чтеца, сегодня как бы выходной. А у Максима Евгеньевича полно другой, не связанной с ним, работы. Чего, спрашивается, мешаться? Или это просто нежелание идти в канцелярию и препарировать себя для чужих глаз?

Где-то недалеко звонко бились о металл капли.

Что, в конце концов, за страхи? Напишет он. Пусть изучают. Пишут же люди автобиографии, и ничего. Меркалов сунул руки в карманы и пошел обратно к повороту, выводящему к простенку с железным мостиком и конторке с Василием Терентьевичем в непременном свитере под горло. Терентьич обрадовался Меркалову, как старому знакомому.

– О, Александр! – поднялся он со стула.

– Здравствуйте, – сказал Меркалов.

– А уже было, было! – обрадовал его Терентьич. – Здоровались. Олежка тебя вел, а ты: «Тереньтьич, ыбжиши!».

– Ыбжиши?

Охранник кивнул.

– Именно!

– Значит, я был немного… – Меркалов покрутил пальцами у головы.

– Это само собой, – Терентьич надвинулся, выставив локоть на конторку. – Но ты, значит, следи. – Он свел брови. – А то перекрутит тебя, и имя свое забудешь. Будешь потом на стенки бросаться.

– Как Половинчук?

Терентьич фыркнул.

– Не, Мишка в этом смысле был в порядке. Твердый парень. Стальной. Эта ваша гадость согнуть его не смогла. А вот он ее – мог.

– Вы про текст? – понизил голос Меркалов.

– Про него, ага.

– Почему же гадость?

– А что он есть, текст этот? – Несколько мгновений Терентьич, не мигая, смотрел Меркалову в глаза. – У каждого свои ощущения.

– А как же Половинчук потом…

Меркалов умолк. Но Терентьич был проницателен.

– Не при мне случилось, – сказал он. – Тут я тебе ничего сказать не могу. Но если бы при мне…

Щека охранника дернулась.

– Убили бы?

– Спас бы!

Они помолчали, каждый о своем. Меркалову представилось, как охранник всем телом принимает не предназначенные ему выстрелы.

– А кто же на стенки бросался? – спросил он. – Булат?

Терентьич усмехнулся.

– Булат! Булат – как павлин. Не без таланта, конечно. Орел, а не мужчина. Но под перьями – кто? Он тут после Мишки разве что не отплясывал. «Первый буду!». Уж я-то видел, чувствовал, как в нем играет. Хотя, может, это текст такую власть над ним взял. Я ведь что думаю? Чем человек сложнее, чем он внутренне богаче, чем в нем больше ограничений, сомнений, правил каких-то, тем он для текста недоступней, тяжело тексту такого человека сломать.

Меркалов задумался.

– Почему текст должен именно ломать?

– А что он делает?

– Не знаю.

– Эх, Александр, – Терентьич опустился на стул, – именно это текст и делает. Ломает. Всех нас.

Меркалов улыбнулся.

– Если бы это было так, нас бы давно закрыли. Людей поместили в клиники. А книгу сожгли.

– Именно так ты предлагаешь бороться с неведомой опасностью? – Терентьич разочарованно покачал головой. – Ну и молодые люди пошли!

– А что?

Охранник зашелестел страницами журнала.

– От то, что ты, Александр, предлагаешь спрятать голову в песок, как будто от этого опасность сама собой исчезнет. В мое время учили искать истоки и первопричины. Вместе с руководящей и направляющей силой партии.

– Я ищу, – заявил Меркалов. – Я пытаюсь!

– Иди, – показал глазами на поворот к лифту Терентьич. – Куда шел, в столовую? Вот и иди.

Настроение у него, похоже, испортилось.

– В канцелярию я шел, – сказал Меркалов.

– Тем лучше.

Терентьич потерял к новому научному сотруднику всякий интерес и сосредоточился на работе: брякнул дыроколом, выдвинул ящик, достал из него несколько новых журналов и раскрыл их все. Меркалов постоял в нерешительности, пожал плечами и двинулся, как и было посоветовано.

– Эй! – окликнул его Терентьич.

– Да? – повернул голову Меркалов.

– Мирзали на стенки бросался, – сказал охранник. – Слава Мирзали. Вот кому совсем несладко пришлось.

– Спасибо.

Терентьич, прогоняя, махнул рукой.

Лифт с лифтером поднял Меркалова на этаж выше. Мирзали, думал он. Мирзали. Мы же вроде в паре должны работать. Читающий и страхующий. Максим Евгеньевич сам признавал, что Мирзали – в его команде.

И где?

Створки разошлись. Внутрь порывисто шагнула женщина лет тридцати пяти одного с Меркаловым роста. Темное платье, светлая кофта, туфли. Лицо обычное, не сказать, что красивое, крупный нос портил его. Маленькие губы, высокий лоб, задумчивые глаза. Длинные волосы скручены в пучок на затылке.

Увидев, что в лифте уже есть люди, женщина отступила.

– Простите, – сказала она, встав у стенки.

– Я выхожу, – шагнул в освободившийся проход Меркалов. – Просто задумался.

Женщина вдуг подала ему ладонь.

– Лена.

– А… Александр.

Меркалов пожал руку. Женщина улыбнулась уголками губ.

– А текст в вас еще звенит, Александр, – сказала она. – Я вижу. Попробуйте больше пить.

– Я думал, читать…

Женщина качнула головой.

– Не всегда помогает. Текст бывает сильнее. Самое первое – больше жидкости.

– Вы – Чтец, – догадался Меркалов. – С Булатом в паре.

– Угадали, – женщина улыбнулась шире. – Мы еще побеседуем. Позже. Хорошо? Я уже опаздываю.

Она зашла в лифт.

– Вы завтра читаете?

Меркалов кивнул.

– Постараюсь.

– Пейте больше воды, – успела сказать Елена прежде, чем створки лифта сомкнулись.

– Хорошо.

По пути до конторки, предваряющей коридор с барельефом, легкая улыбка не сходила с лица Меркалова. Елена. Интересный человек. Чтец. Или Чтица? Про нее мало говорил и Качура, и Петр Петрович. Меркалов, сосредоточенный на внутренних ощущениях, отметил, что от мимолетной встречи словно согрелся и упорядочился. Все на своем месте – руки, ноги, голова. Текст – отдельно, он, Александр Меркалов, – отдельно.

Он расписался в журнале и под кивок шагнул за двери из оргстекла. Ковровая дорожка. Обитые кожей двери. Шелест вентиляции. Барельеф. Гипсовая голова Владимира Ильича вблизи оказалась серой и пыльной. На кончике бородки клинышком застыла капля желтой краски. Почему-то представилось, что Владимир Ильич ел жирный мясной суп и был не очень аккуратен.

Ох, мысли дурацкие!

Меркалов остановился напротив двери, обозначенной как «Канцелярия». Черная табличка, золотистая рамка, желтые буквы. Из-за двери доносился чуть различимый стрекот телетайпа.

Меркалов постучал. Стук вышел глухой, и его, видимо, не услышали. Тогда Меркалов взялся за ручку и потянул дверь на себя.

– Можно?

Он заглянул внутрь. Глазам его предстало небольшое помещение, которое занимали два ряда столов с пишущими машинками и стопками бумаг. В ближнем углу тянул из себя бумажную ленту телетайп. Лента сваливалась из специальной корзинки на пол. Вдоль двух стен стояли высокие, застекленные шкафы, внутренности которых пестрели папками и книжными корешками. Висели плакаты. Один был с изображением природы и надписью «Берегите лес!». Другой представлял собой революционное полотно с матросами и солдатами, сгрудившимися около человека в гражданском, держащим в руках разлохмаченные листки. «Ленинским декретам – шестьдесят!».

Имелся и «зеленый уголок», где в кадках и ящичках зеленели растения. Одно ползло по стене, как будто стремилось убежать.

– С отчетом?

Меркалов не сразу заметил женщину в очках, сидящую за отдельным, развернутым перпендикулярно остальным столом.

– Собственно, да, – сказал Меркалов.

Женщина выпрямилась.

– А где отчет?

– Мне Петр Петрович…

– Копытов?

– Да, он сказал, что можно написать у вас.

Женщина недовольно качнула головой.

– Дома писать нужно!

Меркалов кивнул.

– Я знаю, – сказал он. – Просто не было возможности.

– Не было? – взглянула поверх очков женщина, и Меркалов на мгновение словно вернулся в школьные времена, когда учительница спрашивала его, почему он не сделал домашнее задание.

– В следующий раз… – пообещал он. – В следующий раз – точно.

– Разрешите?

Мимо Меркалова протиснулся Игорь с двумя схваченными скрепкой листочками в руке.

– О, привет, – сказал он. – Сдался?

– Привет. Нет еще.

Меркалов пожал пухлую ладонь. От Игоря пахло столовой. Сметаной. Сырниками. В уголке губы спряталась хлебная крошка.

– Не тяни.

– Я понимаю.

Игорь прошел к тумбе, стоящей в нише между шкафами, и сложил листочки в лоток. Женщина отвлеклась от лежащих перед ней бумаг.

– Фамилию написали, Спиридонов? – спросила она.

– Обижаете! – Игорь приподнял свой отчет. – Все по форме! Фамилия, дата, тема сочинения.

Он развернул листки к женщине.

– Я не вижу, – сказала та, щурясь.

– Маргарита Сергеевна…

– Ладно, – махнула рукой работница канцелярии. – Идите сюда, Спиридонов.

– С листками?

– Без.

– Зачем?

В голосе Игоря прорезалась опаска.

– В журнале распишетесь.

– Раньше не надо было.

– А теперь надо. Новые правила. Не манкируйте.

Женщина выложила на край стола журнал в зеленой картонной обложке.

– Я не манкирую, – сказал Игорь, пробираясь между столами. – Просто никуда уже без бумажки или подписи…

– И правильно, – кивнула женщина. – Мы, между прочим, режимная организация. С пропусками и допусками.

Игорь вздохнул.

– Так ведь дурдом…

– Игорь Борисович! – воскликнула Маргарита Сергеевна.

Игорь, побледнев, сообразил, что сказал что-то не то, и прижал руки к груди.

– Я в хорошем смысле слова!

Притихший было телетайп вдруг затрясся и разразился стрекотом с новой силой, лихо закручивая бумажный локон. Меркалов от неожиданности вздрогнул, неловко переступил и задел бедром близкий стол.

Пищущая машинка на столе звякнула, и женщина выпрямилась, найдя Меркалова взглядом.

– А вы чего стоите? – спросила она.

– Собственно… – произнес Меркалов.

– Вы писать думаете или нет?

Напор женщины не предполагал возражений.

– Думаю.

– Так идите и пишите!

– А где? Здесь?

– В другую комнату. Видите? Открыто.

Маргарита Сергеевна, привстав, указала на неплотно притворенную дверь справа от стола.

– Туда? – уточнил Меркалов.

– Только не трогайте ничего.

– А ручка и бумага?

Женщина посмотрела с укором.

– У вас что, с собой нет?

Меркалов развел руками.

– Я как-то…

– Он – новенький, – подсказал Игорь.

– Я вижу, – Маргарита Сергеевна поджала губы, всем видом показывая, что с таким отношением к своим обязанностям у Меркалова нет никаких перспектив вырасти в достойного человека.

– Здесь писать? – склонился над журналом Игорь.

– Куда? – Женщина перелистнула журнальные страницы. – Вот, – поставила она палец. – Сразу за Мартыновой.

– А, Лена уже была…

– Была. И Письменная была.

– Ну, Ася всегда впереди…

– А вы, Спиридонов, могли бы хоть раз и уступить женщине второе место!

Игорь застыл, соображая.

– А, в смысле… – Он, хмыкнув, размашисто расписался. – В смысле, чтобы я на первом?

Маргарита Сергеевна повернула журнал к себе.

– Свободны, Спиридонов!

Игорь шутливо поклонился.

– Вельми понеже!

– Чего?

– Премного, значит, благодарен, – сказал Игорь. – Это так-то из «Ивана Васильевича», если помните.

– Идите, лингвист! – Маргарита Сергеевна захлопнула журнал и вновь обратила внимание на Меркалова. – Я что-то непонятно сказала?

– Держитесь, – шепнул, проходя к выходу, Игорь.

– Я бумагу. И ручку, – сказал Меркалов.

Улыбка вышла глупая, заискивающая. А что делать? Виноват. Женщина кивнула.

– Я помню. Фамилия?

– Меркалов.

– Ми? Ме?

– Ме. Меркалов.

Маргарита Сергеевна занесла фамилию в журнал.

– Инициалы?

– Александр Юрьевич.

– Ручку и бумагу найдете в комнате. Там полно и ручек, и бумаг. Предупреждаю: ничего не брать!

Меркалов, уже шагнувший в указанном направлении, засомневался.

– Но как же…

Маргарита Сергеевна покачала головой и, подняв очки на лоб, потерла глаза.

– Ничего другого не брать, – пояснила она. – Не лишено логики, не так ли? Бумагу и ручку – пожалуйста. Все остальное – нельзя.

Меркалов покраснел, как нерадивый ученик.

– Понял.

– Так проходите.

Помещение, в которое Александр торопливо прошмыгнул, имело стены, выкрашенные зеленой краской, фанерную выгородку, ряд железных шкафчиков и два стола – один против другого. Прелесть помещению придавал стеллаж, встречающий всякого входящего и наполненный деталями пишущих машинок и растрепанными стопками бумаг, с которых в глаза лезли графики, цифры и плохо отпечатанный текст.

Стеллаж перекрывал, наверное, половину прохода, и Меркалов еле увернулся от него, приняв к стене.

Ему тут же живо представилось, как он бьется о полки или ближнюю стойку всем телом, сооружение содрогается, и бумаги и железная требуха сыплются на него звонким дождем. Бум! Бам! Брям! Прш-ш-ш! Щелкают клавиши, скачут кожухи, раскатываются валики, винты и прочие детали, шелестят чернильные ленты. Его засыпает отчетами и докладами. А из соседней комнаты летит: «Ну что такое? Глаза-то есть или нет, Меркалов? Вам же сказано не трогать ничего!».

И не оправдаешься.

– Форма заполнения – под стеклом, – услышал он голос Маргариты Сергеевны.

– Да. Спасибо!

Меркалов прошел к столам, выдвинул стул, сел. Под стеклом, накрывшим столешницу, действительно нашелся образец, разъясняющий правила оформления отчетов. Фамилия, потом дата, потом – основной текст.

Несколько секунд у Меркалова ушло на то, чтобы сообразить, что письменные принадлежности, должно быть, находятся в ящиках. И они действительно оказались там. Меркалов достал чистый лист из стопки, подумал, прибавил еще два и вооружился шариковой ручкой с вытисненной на одной из граней надписью «Ленинград». Потом пересел лицом к двери, расписал ручку в нижнем крае листа и, по привычке слегка прикусив колпачок, приступил к сочинению.

Как в школе, подумалось ему. «Как я провел лето».

Глава 12

Писал он почти час.

И чуть ли не каждый эпизод оценивал, стоит или не стоит заносить. Утренние ощущения, которые вчерашние… Вроде ничего особого. Ах, да, «Свеча», яичница, тошнота… Это можно. Необычная реакция на некоторые тексты. Почему нет? Он об этом и так говорил, это многие слышали. Встреча с Петром Петровичем, брошюры, неожиданный звук под черепом… Да, это тоже годится. Столовая, попытки вспомнить текст… Разговор с Асей и Игорем, наверное, можно опустить, никакого отношения к объекту препарирования и отчетности не имеет… Обед с Качурой, когда тот показывал свою способность пронзать стекло пальцем без ущерба что пальцу, что стеклу… Это, пожалуй, тоже незачем. Что еще? Присутствие на «минус третьем», когда Ася открывала т-локацию…

Собственно, а какие были ощущения?

Булат, Зимин, локация, жажда текста… Что-то да, надо упомянуть, раздражение потом, в студии у Максима Евгеньевича… В сущности, конечно, по-человечески понятное раздражение, насели на него с Асей…

Странно, подумалось Меркалову, как я все хорошо помню, хоть по пунктикам расставляй и время записывай. Хотя нет, со временем тяжело. Нет ощущения. Время двигалось, как кинолента.

Так, а что было потом? Ах, да! Он тупил, стоял. Была неопределенность? Была. Что-то все время думалось и мнилось. Кстати, потеря ориентации тоже была. Отметить? Можно и отметить. Потерял. Нашел.

Следующий пункт – отдельный, закрепленный за ним номер. Подземная камера почти. Опять Зимин, дурные намеки. И о Марте-то ему известно… Меркалов поморщился. После того разговора Зимин вызывал у него стойкое отвращение. Как у статьи в «Свече», у него тоже был гадкий привкус. Относится ли только это к теме отчета? Пожалуй, что не относится. Как и визит к Асе.

Там было личное.

Меркалов вдруг перенесся в тот момент, когда Ася скинула одеяло, увидел ее всю, колючую и беззащитную, намертво сплетенную с текстом, то ли человек, то ли не совсем человек уже. Казалось, опять встал рядом, шагнул, чтобы поднять одеяло…

Руки ударились в кромку стола.

Меркалов выдохнул.

А вот это уже совсем необычно. Многим ли удается выпасть из реальности в подземной канцелярии «зиккурата» под глухой стрекот телетайпа за стеной? Возникшее лицо Аси смазалось, рот и глаза поплыли, превращаясь в блик на стекле, прижимающем столешницу. Галлюцинация наяву. Определенно, заготовка для завтрашнего отчета. Впрочем, идем дальше, не стоит останавливаться.

О том, как тело пыталось сложиться в ту или иную фигуру, Меркалов писать не стал. Ограничился неопределенным: «В теле периодически появлялись скованность и ощущение тесноты». Сам не знал, почему не был правдив до конца. Не шпион в стане врага вроде бы. Не чужой среди своих. На благо Родины, в конце концов, его просят излагать все с ним случающееся откровенно и без утайки! С чем столкнулись-то? С непонятным. С неизвестным. Странным.

А все равно.

Меркалову думалось: переборю сам. Думалось: чем мне помогут, вот чем? Специальных людей приставят, которые, увидев, как меня ломает и складывает, сломают и разложат обратно? Или, чего доброго, сломают совсем? А то попросят в какое-нибудь закрытое НИИ на изучение – будьте добры, Александр Юрьевич, за-ради науки… Разденьтесь, раскиньте руки, теперь сложитесь, пожалуйста.

Прекрасно. Возьмите конфетку. Ах, простите, вам в таком состоянии не до шоколада. Но – поделитесь ощущениями!

Нет, что-то не хочется к таким энтузиастам.

Хотя, конечно, где он сейчас? В фиктивном бюро при фиктивном институте «Спецавтоматика». В том же, в сущности, закрытом образовании. И, понятно, что даже если он что-то утаит, это не будет секретом. За ним же следят? Следят. Берегут. Охраняют. Наверняка также пишут отчеты. И люди там глазастые.

О Половинчуке знали, как его меняет текст? Знали. Петр Петрович точно знал. И, видимо, много кто еще. Зимин. Тетерный. Это навскидку. Хотя и прошляпили потом. Про Асю тоже. Качура предупреждал. Значит, и причина ее уединений в номере – не тайна. Подумаешь, фигуры! Пантомима! Не останавливают, не прекращают работы, не стремятся установить контроль. Вывод: не видят опасности.

Меркалов вздохнул над исписанным листом и все же решил повременить с рассказом о том, как его стискивало в малопонятные позы. Недели не прошло, куда торопиться? А если поинтересуются, почему, он скажет, что не посчитал нужным упомянуть в виду малозначительности и скоротечности эффекта. В конце концов, когда ломка станет длительной и не поддающейся контролю, тогда он и сделает на нее акцент. В каком-нибудь очередном отчете. Если не будет поздно, ха-ха.

Интересно, а Ася про то, как ее крутит текст, пишет? А Булат? А Лена? Типа: «Левую стопу повернуло на тридцать восемь градусов, мизинец и большой палец правой руки сомкнулись в кольцо, торс сместился на одиннадцать градусов против часовой от первоначального положения».

Меркалов подумал и добавил: «О некоторых эффектах сообщу позже, так как еще не разобрался в них сам».

Домашнее чтение Кира Булычева и семейное галлюцинирование он исключил из отчета сразу. Уж это совсем ни к чему! Так еще и Марту возьмут в оборот. Установят круглосуточное наблюдение, деликатное, но лишающее всякой приватности. Выглянешь в окно, а там крепкие работники из жилищно-коммунальной службы подозрительно долго возятся с протечкой. Раскапывают, закапывают, снова раскапывают. Или пойдешь в кино…

Ох! Меркалов похолодел от простой мысли, что, скорее всего, наблюдение уже установлено. У него же – показатели, он – надежда на новые локации. Конечно, его никак не могут оставить без внимания.

Ах ты ж!..

Меркалов потрясенно потер щеку. Ему внезапно пришло в голову, что следить за ним можно и изнутри. Из семейного круга.

Просто как дважды два.

Приятный молодой человек заходит к Алексею Венедектовичу или Ольге Ивановне по месту работы, они тихо беседуют, а по окончании разговора семья пополняется одним или сразу двумя внештатными сотрудниками, в обязанности которым вменено информирование органов безопасности обо всем, что происходит в пределах жилого помещения, когда в нем находится Меркалов Александр Юрьевич. Собственно, действия или бездействие означенного лица и составляют объект непосредственного интереса.

Марту бы трогать не стали. А вот Ольга Ивановна, при всей ее нелюбви к родным специальным службам…

Меркалов хмыкнул. Дилемма могла возникнуть у Ольги Ивановны. Не очень любимый зять и изверги, кровососы и держиморды. Хотя, пожалуй, в этом ракурсе Алексей Венедиктович как сексот являет собой наиболее перспективный экземпляр. Нейтрален. Оптимистичен. В семье пользуется уважением и всеобщей любовью.

Кандидатура!

Меркалов мотнул головой. Что за мысли? Глупые мысли! Не хватало еще всех подозревать и от всех таиться. Да и что такого? Хочется наблюдать? Пусть наблюдают. Все-таки текст. Чудо. И он работает с текстом. Он – Чтец. Где вы видели чудо без присмотра? Если видели, то «свистнули» его уже. Или предъявили права. Для того и «зиккурат» с подземными этажами, и маскировка, и Терентьич, и Зимин.

Меркалов закончил отчет на кислом привкусе газетных статей на щите у остановки. Ах, да, еще упомянул, как его выкинуло из подъезда с зонтом. Потом приписал: «Самочувствие нормальное». Подумал, правда, что из центра управления полетами про космонавтов точно также сообщают. Но исправлять не стал.

Вообще, получилось полторы страницы убористым почерком.

– Эй! – услышал он громкий голос Маргариты Сергеевны одновременно со стуком в дверь. – Меркалов, вы что там, заснули?

– Нет, – ответил Меркалов торопливо, словно был в чем-то виноват.

– Смотрите мне! – предупредила Маргарита Сергеевна.

Она заглянула в комнату.

– Я почти все.

Меркалов поднял исписанные листы, чтобы Маргарите Сергеевне было видно из-за стеллажа.

– Так сдавайте!

– Пять минут!

– Пять! Не больше!

Маргарита Сергеевна прикрыла дверь. В институте на экзаменах Меркалов меньше волновался. Он перечитал свой отчет. Удивительно, даже у собственного текста Меркалов различил вкус. Строчки были в осторожных, острых нотках недоговоренностей. Громоздкие конструкции предложений напоминали черствый, полежавший на открытом воздухе хлеб. Читаешь – и в горле начинает колоть от сухости. Да уж, писательского таланта Бог не дал. Впрочем, все же без вранья.

– Все!

Меркалов вышел в большую комнату, вновь едва не зацепившись за стеллаж.

– Свет! – сказала Маргарита Сергеевна.

– Сейчас.

Меркалов нашел выключатель у двери и перещелкнул его пальцем. Свет в помещении погас. Прощально взблеснула металлическая стойка.

– Александр Сергеевич! – Маргарита Сергеевна, сидящая за столом, в требовательном жесте протянула руку. – В темпе, в темпе!

– Я – Юрьевич, – подходя, сказал Меркалов.

Маргарита Сергеевна наклонила голову.

– А я уж думала – Пушкин, судя по времени!

Она встряхнула поданные Меркаловым листы.

– Ну, что тут? – Ее взгляд пробежал по первым строчкам, лицо выразило недоумение. – Это вчера? – подняла она голову.

– Да, – кивнул Меркалов.

– А почему даты нет?

– Как – нет?

Меркалов был уверен, что ставил дату. Точно ставил. Но ее не было. На бумаге, которую ему вернула Маргарита Сергеевна, дата отсутствовала. Хотя Меркалов писал и месяц, и число. Казалось бы, такая простая вещь – число, месяц.

Не было.

– Пишите, – подала ему шариковую ручку женщина.

– А какое… – спросил Меркалов.

– В смысле?

Маргарита Сергеевна уставилась на Меркалова, будто он сморозил глупость.

– Сегодняшнее или вчерашнее?

– Сегодняшнее, Александр Юрьевич. Странные вы люди! Пишите: «Тридцатое сентября».

– Хорошо.

Меркалов вывел дату ручкой. Собрал оба листка, закрыл глаза, открыл глаза – есть, никуда не делась. Тридцатое.

– Все? – спросила Маргарита Сергеевна, принимая отчет.

– Да.

– Свободны.

– Спасибо.

Мимо стрекочущего телетайпа Меркалов вышел в коридор. Ленин встретил его недобрым прищуром. В коридоре почему-то оказалось людно. На лавках у стен сидели несколько человек, видимо, приглашенных на совещание. Все в костюмах, все с папками, все в возрасте, только один в военном мундире. Кто-то седой, кто-то седеющий. На крайней лавке Меркалов заметил Леонида Владимировича. Тетерный сутулился, положив свою папку на колено и прижав ее локтем. На его морщинистом лице ходили толстые губы, словно он неслышно проговаривал заготовленную речь. По Меркалову он лишь мазнул ничего не выражающим взглядом. Увидел ли вообще – не ясно.

Петр Петрович уже ждал его у столовой.

– Александр Юрьевич, что-то ты…

Он покачал головой, пряча салфетку, которой вытирал губы, в карман.

– Извините, – сказал Меркалов. – Долго?

– Да. Ну, идем? – Петр Петрович подхватил его под локоть. – Или все же позавтракаешь?

– Нет, идем.

– Тогда – лифт.

На лифте они поднялись на первый этаж, но пошли не к выходу, а вглубь здания. Просторный светлый коридор, украшенный светильниками, вывел их в холл, где на трехметровой высоте звало к новым свершениям растянутое во всю стену панно. Красноармейцы падали под пулеметными очередями, за ними конной лавой неслись всадники, всплывали серп и молот, а в правом углу стыли головы Маркса, Энгельса и Ленина.

Две боковые лестницы уходили наверх, горели огнями люстры. По правую руку Меркалов увидел высокие створки и надпись «Актовый зал» над ними. Простор холла перегораживала изогнутая конструкция, мешая пройти сразу к стеклянным дверям, за которыми темнели асфальтовые дорожки и облетали клены внутреннего двора. По бокам конструкции были пристроены конторки с турникетами. За каждой из конторок сидело по милиционеру. Ближе к дверям слева располагался гардероб.

– Пропуск при тебе? – спросил Петр Петрович.

Меркалов кивнул.

– Тогда – вперед, – Копытов первым шагнул к конторке.

Он сунул прямоугольник пропуска молодому, строгому милиционеру, который приложил его к невидимому устройству где-то сбоку, вызвав к жизни короткий булькающий звук. На турникете загорелась зеленая стрелка.

– Проходите.

Петр Петрович вновь завладел пропуском и дождался, когда ту же самую процедуру с пропуском пройдет сотрудник. Устройство повторило бульканье, и турникет провернулся, когда Меркалов надавил на него бедром.

– Сюда.

Петр Петрович толкнул дверь.

Внутренний двор имел сложную форму, ограниченную состыкованными друг с другом бетонными секциями. Центральная дорожка вела прямиком к трехэтажному крипичному зданию, две другие, начинаясь параллельно, разбегались в стороны, но недалеко, только чтобы покружить у деревьев. В финале они все равно сходились.

Асфальт был усыпан листьями. На одной из скамеек под кленом сидела женщина в сером пальто, от здания к «зиккурату» шел мужчина с тростью. Петр Петрович задал невысокий темп ходьбы.

– Люблю осень, – поделился он, заглядывая вверх. – Пушкин, кстати, тоже… Помнишь, Александр? Унылая пора…

Меркалов кивнул.

– Октябрь уж наступил – уж роща отряхает…

– Знаешь, как дальше? – спросил Петр Петрович.

– …последние листы с нагих своих ветвей; дохнул осенний хлад…

– Все-все, – Копылов с улыбкой остановил Меркалова. – Разошелся. А я, стыдно признаться, кроме «унылой поры» и не помню ничего. Унылая пора, очей очарованье… Еще «очи» вот… Дальше – мрак. Со школы не дружу со стихами. Да и с литературой, честно говоря, не особо. Не воспринимаю как-то. Возможно, потому и курирую вас, чтецов. Любишь природу?

Меркалов пожал плечами.

– У меня родители – деревенские.

– А я – городской, – вздохнул Петр Петрович. – Для вас, деревенских, наверное, лес, речка, поле имеют утилитарное значение. Ну, по грибы, по ягоды… Рыбы наловить. Вы привыкли, что природа постоянно перед глазами. Вышел, и – пожалуйста, только руку протяни. А я, когда приезжаю в Мазепино… Домик у меня там… То брожу, брожу, любуюсь. И налюбоваться не могу.

Он кивнул мужчине с тростью. Тот молчаливо поздоровался в ответ, на миг прикрыв глаза.

– Все думаю, – продолжил Петр Петрович, – как бы все это сохранить в себе. Вдыхаю, как можно полнее, вбираю, тяну, чувствую запахи, звуки, ток воздуха. Но стоит отвернуться, и ничего не осталось. Как с текстом.

– А вы читали текст? – спросил Меркалов.

Они остановились перед самым зданием и, чтобы не мешать входящим и выходящим, сместились левее, к бетонной дуге, поддерживающей козырек, к табличке на стене «Многопрофильная поликлиника» и к урне, из которой вился дымок недотушенного окурка.

– Три или четыре фрагмента, – ответил Петр Петрович. – Таланта чтеца у меня нет, но так, для интереса, читал.

– Помните?

Петр Петрович рассмеялся.

– Ты, Александр, похоже, ко всем пристаешь с этим вопросом. Качуру терроризировал. Игоря с Асей пытал. Не помню. Но, поверь, это не важно. Мы, в сущности, и так ничего не знаем об окружающем мире. Ноль. Зеро.

Он сложил колечком большой и указательный пальцы.

– Я понимаю, – сказал Меркалов.

– При всем материалистическом подходе, – негромко произнес Петр Петрович, – мы не знаем, ни где находимся, ни кто мы сами. Может, подход слегка не тот? Ты знаешь, Александр, что мы элементарно не знаем, из чего состоим?

– Из волн. Человек – волновая структура.

– Это да. Приятно, что ты меня внимательно слушал, – улыбнулся Копытов. – Но я о другом. Считается, что мы на семьдесят процентов состоим из воды. На семьдесят! А может и больше! Но что такое вода?

– Аш два о, – сказал Меркалов.

– Да-да, замечательное соединение, которое настолько аномально, что просто голова кругом. Два атома водорода и один атом кислорода. Чего проще? Но это, оказывается, единственное вещество, которое в твердом состоянии имеет плотность меньшую, чем в жидком. И имеет еще с десяток свойств, которым ученые, как ни бьются, пока не могут найти объяснения. Не интересовался, Александр?

– Нет.

– А это мы! Ты, я, все вокруг. Две трети каждого! У воды может меняться структура, у разных источников – разный молекулярный состав, свое индивидуальное звучание. Горячая вода замерзает быстрее, чем холодная. Предполагают, что у воды есть даже память, и она реагирует на слова. И кто мы такие?

– Не знаю.

– Вот! – Петр Петрович потряс пальцем. – А вы все о тексте. Он, безусловно, важен. Он – то, с чем мы работаем. Но он не должен отвлекать нас от нашей цели. От нашей главной, глобальной цели.

– От какой? – спросил Меркалов.

Копытов улыбнулся.

– Мир во всем мире.

Меркалов задумался.

– Петр Петрович, простите, а как…

Улыбчивый бородатый мужчина в белом халате постучал им в стекло двери с внутренней стороны.

– Петр Петрович, извините, задержался, – высунул голову он. – Теперь можем идти. Все готово.

– Хорошо.

Копытов подхватил Меркалова под руку.

– Вперед, Александр!

Втроем они прошли светлый холл и мимо лавок и окошек регистрации сразу направились к лестнице на второй этаж. Народу было немного. Слабо пахло смесью лекарств. Стены были светло-зеленые. Висели плакаты о пользе профилактики гриппа и ежегодной флюорографии.

– Сюда.

Копытов и Меркалов вслед за провожатым поднялись по ступенькам. Доктор повел их в дальний, плохо освещенный конец коридора. Они прошли несколько кабинетов и нишу с планом эвакуации и лестничной площадкой запасного выхода. Судя по приоткрытой форточке и урне в углу, ниша и пациентами, и врачами использовалась как «курилка». Доктор искоса поглядывал на Меркалова.

– А вы, значит, новенький? – спросил он.

Петр Петрович похлопал Меркалова по плечу.

– Он, Дима, наша новая надежда, – сказал он.

Дима хмыкнул.

– Проверим.

На потолочном выступе впереди обозначилась надпись «Лаборатории».

Бородатый Дима приглашающе распахнул дверь, яркий свет за которой резанул Меркалова по глазам.

– Проходите, проходите.

– Уже.

Петр Петрович подтолкнул замешкавшегося Меркалова. Тот переступил и едва не запнулся о резиновый коврик. Тот скрипнул под ногой. Копытов помог выправиться. В небольшом отрезке коридора справа и слева темнели встроенные в стены ряды шкафчиков. Слева почти все были не заперты и дышали щелями.

– Верхнюю одежду – сюда, – встал у шкафчиков Дима.

– Ну, я тогда пойду, – Петр Петрович подал ему руку. – Оставляю нашего работника на ваше попечение.

– Да, хорошо.

Доктор пожал ладонь.

– Надеюсь, до часа управитесь? – спросил Петр Петрович.

Дима бросил взгляд на наручные часы.

– В крайнем случае, до половины второго. Если аппаратура штатно отработает. Мы бы хотели также…

Он нагнулся к уху куратора, и Меркалов, как ни старался, ничего разобрать не смог. Одно шу-шу-шу. Копытов, впрочем, прекрасно все понял.

– Серьезно? – посмотрел на доктора он.

Дима кивнул.

– Гарантируете? – уточнил Петр Петрович.

– Думаю, ничего плохого не случится, – сказал Дима. – Тем более, что в последнее время…

Он снова перешел на неразборчивый шепот.

– А с ним? – Копытов кивнул на Меркалова, снявшего свою куртку и теперь стоящего с ней в руках. – С ним-то ничего не случится? Мне Половинчука хватило – во!

Он провел ребром ладони по горлу.

– Непосредственного контакта не будет, – пообещал Дима.

Петр Петрович поморщился.

– Ладно, – сказал он и обернулся к Меркалову. – Александр, значит, это Дмитрий Валентинович…

– Семерик, Дмитрий Валентинович, – тут же отрекомендовался доктор.

– С ним, значит, по всем кабинетам…

– Я понял, – сказал Меркалов.

Петр Петрович шагнул за дверь.

– Смотри у меня, Дима, не дай бог, что-нибудь! – стукнул он пальцем по косяку и пропал.

Дима почесал висок, раздумывая. Несколько секунд он смотрел на закрывшуюся дверь, потом улыбнулся Меркалову.

– Получается, вы – Александр?

– Юрьевич.

– Новая надежда Копытова?

– Не знаю.

– Как Половинчук?

Меркалов пожал плечами. Дима вдруг смутился.

– Простите, просто… – он открыл дверцу одного из шкафчиков. – Куртку, пожалуйста, сюда.

– Спасибо.

Меркалов зацепил куртку за крючок в жестяных недрах.

– И обувь.

– Что?

– Обувь снимите, – сказал Дима. – Там тапочки на нижней полке. Здесь только в тапочках.

– Хорошо.

То одной, то другой рукой опираясь о стену, Меркалов переобулся. Без скамейки или хотя бы табурета это было не очень удобно. Правда, уже сменив обувь, Меркалов обнаружил, что дальше по коридору стоят две лавки. Что ж, сам виноват.

Дима закрыл шкафчик и отдал ему ключ с номерком на колечке.

– В некоторых кабинетах придется раздеваться до трусов, – предупредил он. – Вы готовы, Александр?

– Хотелось бы знать, к чему, – произнес Меркалов.

Доктор посмотрел на него, как на капризного ребенка.

– Ко всему, – сказал он. – Человек должен быть готов ко всему. К исследованиям и аннализам. Идите за мной.

В тапочках можно было только шаркать. Ш-ших. Ш-ших. Как будто чиркают спичечной головкой о полосу с красным фосфором. Несмотря на то, что доктор тоже был в тапках, ему как-то удавалось перемещаться беззвучно.

Короткий и светлый отрезок коридора за поворотом сменился длинным, пустым и сумрачным. Лампы под потолком, казалось, освещали только двери кабинетов. Ни одного пациента. Далеко впереди зеленела надпись «Выход». Первую дверь Дима прошел, у второй остановился.

– Проходите, – сказал он.

– А потом? – спросил Меркалов.

Дима улыбнулся, но не ответил.

– Проходите.

– Хорошо.

Меркалов взялся за дверную ручку.

Кабинет оказался небольшой. Пол был выложен зеленой и белой кафельной плиткой в шахматном порядке. Стояла ширма, за ширмой пряталась кушетка. Каждого входящего прямо от двери встречал стол. К столу был приставлен стул для посетителей. С другой стороны стола Меркалов обнаружил полную женщину в халате, которая смотрела на него, подперев пухлой рукой румяную щеку.

– Здравствуйте, – сказал Меркалов.

– Садитесь, – распорядилась женщина.

Глаза у нее были спокойные, голубые. На шее висел фонендоскоп.

– Да, конечно.

Меркалов сел, сложил руки на коленях.

– Были уже у нас? – спросила женщина, что-то записывая в журнале.

– Нет.

– Левую руку освободите от пиджака. Карточку заводим?

– Наверное.

Меркалов принялся дергать руку из рукава. Сидя это было не очень удобно. Он приподнялся, расстегнув пиджак.

– Значит, карточку.

Откуда-то из стола женщина достала книжку в картонной обложке и с кожаным корешком. «Медицинская карта, – прочитал Меркалов, – история наблюдений». Темнел оттиск штампа поликлиники.

– Жалуетесь на что-то? – подняла глаза женщина.

– Нет, – сказал Меркалов.

– Сердце, желудок, легкие?

– Тьфу-тьфу.

– Тьфу-тьфу, – кивнув, повторила за Меркаловым женщина. – Это возрастное, когда нет жалоб. Что-нибудь иное, особенное?

– Нет.

Голубые глаза вновь зафиксировались на Меркалове.

– Не надо изображать партизана. Я жду, что вы ничего не будете от меня утаивать, – строго произнесла женщина. – Это в ваших же интересах, в конце концов.

– Просто Петр Петрович…

– Что – Петр Петрович?

Женщина постучала тыльной стороной шариковой ручки по карточке, ожидая ответа.

– Он меня сюда привел, – сказал Меркалов.

– Прекрасно.

– И я не знаю, имею ли я право…

– Имеете.

– Не уверен.

Женщина наклонила голову.

– Хорошо. Имя, фамилию и отчество вы сказать мне хотя бы можете?

Меркалов кивнул.

– Меркалов Александр Юрьевич.

Женщина принялась заполнять медицинскую карту. Меркалов сказал, когда родился, чем болел в детстве, были ли у него травмы головы и переломы конечностей. Ручка в руке женщины чуть слышно поскрипывала. Меркалов думал о своем упрямстве. Почему ничего не захотел говорить? Странно. Внутреннего сопротивления не было, и наверняка в этом отделении поликлиники были в курсе того, чем занимаются сотрудники «Спецавтоматики». Кто бы иначе им разрешил работать с таким контингентом?

– Руку.

Женщина выложила на стол тонометр. Меркалов послушно опустил руку.

– В какую поликлинику ходили раньше?

Женщина распустила манжету, обернула ее вокруг плеча Меркалова, предварительно разгладив рукав, закрепила ушные трубки и взялась за грушу. Головка стетоскопа легла на сгиб локтя.

– Номер не помню, – сказал Меркалов. – На Комсомольской.

Женщина кивнула.

– Это вторая.

Манжета надулась. Бросив взгляд на манометр, женщина чуть открутила клапан под грушей. Меркалов наблюдал, фиксируя какое-то совершенно отстраненное состояние. После потери сознания он казался себе каким-то новым, спокойным, выдержанным. Не крутило, не болело, не пахло.

– Сто двадцать два на семьдесят семь, – сказала женщина.

Давление в манжете опало.

– Это нормально? – спросил Меркалов.

– Совершенно.

– Что теперь?

Женщина улыбнулась.

– Вам не терпится меня покинуть? – спросила она, записывая показания в медицинскую карту.

– Нет, я не в этом смысле, – стушевался Меркалов.

– Рубашку снимите, я вас послушаю.

– Там еще майка. Я лучше приподниму.

– Приподнимайте.

Женщина послушала легкие и сердце Меркалова («Дышите, не дышите, дышите»), потом измерила его рост на площадке за ширмой и проверила рефлекс, постучав резиновым молоточком по коленке.

– Все, партизан, – сказала она, сделав последнюю запись. – Берем карту…

– Ага.

Меркалов взял карту.

– И идем в кабинет напротив.

– Понял.

– Эй! – остановила его у двери женщина. – А сказать-то что нужно?

– Спасибо! – с чувством сказал Меркалов.

Женщина посмотрела на него как Маргарита Сергеевна из канцелярии, когда спросила его, почему нет даты. Один в один.

– Жду через неделю.

– Об… Обязательно, – кивнул Меркалов.

Он вышел за дверь, заправляя рубашку в брюки и держа карту под мышкой. Доктора Димы в коридоре не было. Вообще никого не было. Меркалов похлопал себя по груди и вернулся к женщине за пиджаком.

– Простите, забыл.

Он сдернул пиджак со спинки стула.

– Через неделю, – сказала женщина, не отрывая взгляда от раскрытой газеты.

Чтобы не видеть текст, Меркалов зажмурился.

Соседний кабинет встретил его заливистым смехом. Смеялась молоденькая и симпатичная медсестра, а Дима, видимо, был тем катализатором, что вызвал столь бурную реакцию. Он сидел на краешке стола, наклонившись к девушке, и с удовольствием наблюдал за ее реакцией.

– Так вот, Ирочка…

Дима обернулся на вошедшего Меркалова.

– Ага! – Он пружинисто соскочил со стола. – А вот и наш подопечный! Подзадержались, Александр.

Медсестра тем временем промокала глаза салфеткой.

– Карточку вам? – спросил Меркалов Диму.

– Карточку Ирочке… – Дима вытянул книжку из подмышки у Меркалова и переправил ее на стол медсестры. – А вы сами – сюда.

Он переместился к кушетке, рядом с которой стояла тумба аппарата. Кушетка была застелена голубоватой простыней.

– Ложиться? – спросил Меркалов.

– Раздевайтесь до пояса и ложитесь, – сказал Дима.

В руках у него появилась связка проводов с разноцветными электродами. Казалось, он приготовился украшать Меркалова как елку. Некстати подумалось, что Новый Год еще не скоро.

– Меркалов Александр Юрьевич, – прочитала Ирочка.

– Да, это я, – сказал Меркалов.

– Что там Светлана Андреевна? – спросил Дима.

Ирочка уткнулась в медицинскую карту.

– Все в порядке.

– Ну и хорошо. – Дима похлопал ладонью по кушетке, приглашая Меркалова лечь. – Александр!

– Да-да.

Меркалов сложил майку и рубашку на лавку у стены. Было ли холодно? Нет. Он лег на кушетку и уткнул взгляд в потолок. И опять не было никаких ощущений. Ни вкуса на языке, ни головокружения, ни букв перед глазами. Хотя почему они должны быть? Сколько он уже без тескта? Не тянет, и нет складки в мозгу, в которой замялись память и понимание и которую все хочется выправить. Но все же – обидно, если все кончилось.

– Ирочка! – потряс проводами Дима.

– Уже, Дмитрий Валентинович.

Медсестра вышла из-за стола. Халатик ей был коротковат.

– Помните? – спросил Дима. – Красный – черный, желтый – зеленый.

– Конечно!

Ирочка взяла гроздь проводов и принялась цеплять их к запястьям и щиколоткам Меркалова. Она наклонялась, Дима следил за ее движениями.

– Красный – правая рука, черный – правая нога…

– Правильно.

– Желтый – левая рука.

Медсестра обошла Меркалова, задев коленом ступню.

– И зеленый – левая нога.

У Меркалова возникло ощущение, что они, взрослые люди, играют во Франкенштейна, и ему выпало быть оживляемым чудовищем. Еще немного, ударит гроза, и Дима, зловеще усмехнувшись, дернет рубильник, чтобы атмосферное электричество своей удивительной силой вернуло как бы мертвого Меркалова к жизни.

– Все, – сказала Ирочка.

Меркалов непроизвольно дергнул ногой.

– Не шевелитесь, – погрозила ему пальцем медсестра, – иначе электрод выскочит, и результаты кардиограммы будут испорчены.

– Непривычно, – пожаловался Меркалов.

– Терпите.

Дима вывалил на грудь ему новую гроздь проводов.

– Что это? – приподнял голову Меркалов.

– Тоже электроды. Их мы присоединим сюда.

Пройдясь ваткой, смоченной в спирте, по коже, Дима принялся ловко лепить электроды на резиновых присосках на правую и левую грудь Меркалова.

– Четвертое и пятое межреберье и левые подмышечные линии, – то ли Ирочке, то ли пациенту объяснял Дима. – Ну вот, все.

Он поднялся, разглядывая электроды и Меркалова, как художник – только что завершенную картину.

– Я готов? – спросил Меркалов.

– О, вы готовы!

– Что дальше?

– Дальше мы снимаем с вас электрокардиограмму! – возвестил Дима.

Он подошел к тумбе, щелкнул клавишей, отчего гудение аппарата сделалось басовитым, и покрутил несколько ручек на боковой стенке.

– Дышите ровно, спокойно, не шевелитесь. Вся процедура займет не больше пятнадцати минут. Вам снимали когда-нибудь кардиограмму?

– Нет, – сказал Меркалов.

Ему захотелось вдруг положить руки под голову.

– Ну, это замечательно. Молодость, молодость. Сердце работает как мотор. Какая, к черту, кардиограмма?

В недрах тумбы родился стрекот, Дима, перегнувшись, что-то поправил и с треском оборвал выползшую бумажку.

– Тестовая, – помахал бумажкой он и, смяв, утопил ее в кармане халата.

Меркалов дышал и смотрел в потолок.

Ему подумалось, что, возможно, он «переел». Слишком много текста на единицу времени. Брошюры, статьи, Булычев, «Свеча», газеты. Большей частью, к сожалению, тексты были с «душком», как та шведская рыба, про которую рассказывал Алексей Венедиктович. Сюр… сюм… Из головы выскочило. Даже если он и не переел, то уж точно отравился. Оттого и в некотором опустошении.

Как будто желудок прочистили. Легко, но и пусто. А что? Вполне рабочая версия. И читать пока не тянет.

Аппарат застрекотал снова. Из него как язык выглянула рыжеватая бумага. Дима встал, разглядывая ее.

– Еще пять минут, – сказал он, присаживаясь обратно.

– Я никуда не тороплюсь, – сказал Меркалов.

– Это прекрасно. Вы не волнуетесь?

– Не волнуюсь. Я спокоен.

– Просто дышите.

– Дышу.

– Сейчас кардиограф отобьет основной массив. Он у нас своеобразный. Слегка строптивый, с характером.

– Как скажете.

– Посмотрим на импульс, на частоту сердечных сокращений. Ирочка, – обратился Дима к медсестре, – вы там потихонечку оформляйте.

– Я уже, Дмитрий Валентинович.

Ирочка зачеркала ручкой в книжке.

– Мда, – чему-то своему улыбнулся Дима, – интересно может получиться.

– Что? – спросил Меркалов. – Это по моему поводу?

– Да. – Тумба в очередной раз разразилась стрекотом, и Дима занялся потянувшейся на свет кардиограммой. – Должны, Александр, выявиться некоторые совпадения. Если я что-то понимаю в вашем брате.

Он оторвал и вздернул лист к свету потолочной лампы.

– А с кем? С кем я должен совпасть?

Дима фыркнул.

– Не вы, а кардиограмма.

– Да, я понимаю, – сказал Меркалов.

Дима наклонился к нему.

– Я тут заметил, – негромко сказал он, – что у кардиограмм двух моих подопечных, не обделенных, кстати, талантом, присутствует некая особенность. Аномалия, связанная, как выяснилось, с небольшим смещением сердца в грудной клетке.

– Это плохо?

– Это заниженный зубец. Эр-зубец.

– И?

Дима сунул кардиограмму Меркалову под нос.

– У вас – тоже.

Он отчеркнул ногтем по оранжевому с проступающими зигзагами сердечных ритмов. Меркалов мало что разобрал.

– И что это значит? – спросил он.

– Возможно, ничего.

Дима положил кардиограмму на стол к Ирочке и стал отлеплять электроды. Присоски отсоединялись с чмокающим звуком.

– Просто – тенденция.

– Тенденция – к чему?

Дима вздохнул.

– Въедливый вы тип. Тенденция к тому, что вы тоже, скорее всего, не простой специалист, раз у вас зубец такой же.

Он снял последние электроды и разложил их двумя гроздьями на тумбе.

– Мне по поводу того, что я какой-то уникум, и так вчера все уши прожужжали, – с неудовольствием сказал Меркалов.

– Неужели не приятно? – удивился Дима.

– Ну, так, – шевельнул плечами Меркалов. – К вам вот сопроводили. Можно одеваться?

– Конечно, – кивнул Дима. – А медицина, видите, склонна согласиться с вашей уникальностью.

Он перебрался за стол к Ирочке. Кардиограмма вновь очутилась в его руках. Меркалов надел майку.

– Ну, что? – сказал Дима, изучая данные. – У вас все в норме, Александр. Здоровый молодой человек. Ритм синусовый, частота сердечных сокращений… шестьдесят шесть. Ирочка, пишете?

– Да, Дмитрий Валентинович, – сказала медсестра.

– Интервалы… норма, электрическая ось смещена вправо…

– Написала.

– Нарушений проводимости нет, нарушений ритма тоже не фиксирую… Зубцы в пределах, но Эр-зубец все-таки занижен. На удивление, кстати, удачная кардиограмма, без помех. А то у нас бывает…

Дима подождал, пока Ирочка закончит писать, и передвинул книжку к себе.

– Дайте-ка мне вклеить.

Медсестра достала из ящика в столе тюбик канцелярского клея. Дима перевернул кардиограмму.

– Капать?

– Конечно!

Пока кардиограмма вклеивалась в медицинскую карту, Меркалов успел привести себя в божеский вид. Рубашка, носки, тапочки. Рубашку заправил в брюки. Дима некоторое время что-то еще писал. Ирочка улыбалась усевшемуся на кушетку Меркалову.

– Ну, вот! – Дима размашисто расписался. – Держите!

Меркалов взял книжку.

– Что дальше?

– Дальше – ЭЭГ!

Дима воздел руки над головой, словно желая испугать подопечного. Медсестра прыснула в ладонь.

– Простите.

– Я должен бояться? – спросил Меркалов.

– Ничего подобного! Глупая шутка, – Дима повлек его к двери. – ЭЭГ – это электроэнцефалограмма. Грубо говоря, карта активности головного мозга.

Меркалов шагнул за порог.

– Там тоже должна выявиться моя уникальность?

Дима пожевал губы.

– Необязательно, но я надеюсь.

Он пошел по коридору, проигнорировав кабинет по соседству. Меркалов последовал за ним.

– Вы, кстати, давно завтракали? – спросил Дима, подойдя к двери, уютно обитой темным дерматином.

– Часа полтора назад, – ответил Меркалов.

– Прекрасно. – Стукнув костяшками пальцев в накладку, Дима распахнул дверь. – Девушки! – На лице его расцвела улыбка. – Вручаю вам нашего подопечного. Неприхотлив, послушен, молчалив!

Он пихнул Меркалова внутрь.

– Здрасте, – сказал Меркалов, переступив порог.

Он оказался в просторном кабинете, разделенном на большую и меньшую части. В большей части находились аппаратура, два стола, шкаф и небольшая выгородка за занавеской. Аппаратура представляла собой массивный пульт с центральной щелью в горизонтальной плоскости и корзинкой для бумаг, помещающейся сбоку. Часть стены за пультом была застеклена, и через стекло наблюдалась меньшая часть кабинета, весь интерьер которой составляли кресло, столик на колесиках, несколько штативов и ящик, из которого к пульту тянулись провода.

Женщины, названные Димой девушками, встретили Меркалова с радостным энтузиазмом.

– Сюда, сюда! К нам!

Обеим было за сорок, но они не подурнели, не оплыли и не утратили женского очарования. Одна – в халате, другая – в блузе и юбке. Шатенка и брюнетка. Короткая стрижка и завивка «под барашка».

Меркалов и сам не заметил, как расстался с пиджаком и медицинской картой. Его усадили на стул и с улыбками, поглядываниями и подмигиваниями устроили настоящий допрос. Имя, фамилия, отчество. Возраст. Что принимали последние восемь часов. Алкоголь? Кофе? Медицинские препараты? Курим? Не курим. Завтрак. Плотный завтрак? Бутерброд. Запишем, бутерброд. Не очень хорошо. Голову мыли? Украшения, браслеты, кольца – пожалуйста, на стол.

Меркалов вспомнил о коньяке в кабинете Петра Петровича.

Женщины оживились. Коньяк! О, коньяк! Коньяк – это хорошо. Но для энцефалограммы – не очень. Впрочем, посмотрим. Сделаем тест. Сознание произвольно не теряли? Эпилептические припадки были?

Меркалов сказал, что не помнит за собой ни первого, ни второго. Но неожиданно вспомнил, как его повело дома после «Свечи». Нет, решил он, это совсем другое, и ничего больше не сказал.

Правда, тут же его обожгло: а сегодня-то, сегодня? Ведь терял сознание. Но ведь не вследствие патологии?

Далее последовал инструктаж: садитесь в кресло, глаза закрываете, не шевелитесь. Важно, чтобы было комфортно. Мы на вас наденем шапочку с электродами. Голову немножко намажем гелем.

Процедура занимает тридцать минут. Лежите, выполняете команды, если мы попросим. Зовут нас Ольга Викторовна и Мария Васильевна.

– Очень приятно, – сказал Меркалов.

– Собственно, – улыбнулись ему, – в процедуре надобности особой нет, но очень уж хочется проверить ваши ритмы.

– На уникальность? – спросил Меркалов.

– На совпадение.

– А с кем я должен совпасть?

– Пока не скажем! – ответили «девушки».

Сдвинув дверь, Ольга Викторовна провела его в закрытую часть кабинета и усадила на похожее на стоматологическое кресло.

– Комфортно? – спросила она.

– Неплохо, – отозвался Меркалов.

– Позвольте голову вашу.

Ольга Викторовна обошла кресло. В руках ее появилась розовая резиновая шапочка, утыканная проводками. За стеклом всплыло лицо Марии Васильевны.

– Гель.

Меркалов ощутил, как Ольга Викторовна выдавила ему на макушку какую-то массу. Ладони прошлись по голове. Это было приятно, как в парикмахерской после стрижки. Левый висок захолодило.

– Электроды.

Ольга Викторовна надела на Меркалова шапочку, долго ее фиксировала, подвязав под подбородком, потом отступила.

– Сядьте так, чтобы было удобно, – попросила она.

Меркалов поерзал, устраиваясь.

– Ну, вроде…

– Головой не шевелите.

Ольга Викторовна подложила под шею Меркалову валик.

– Маша! – крикнула она. – Откалибруй!

– Сейчас, – раздался голос из черной чашечки динамика у двери.

Меркалов не расслышал работы аппарата.

Ему думалось: кто те двое? Один, наверное, Половинчук. Если уж меня все время с ним сравнивают. А второй? Булат? Или Ася? Наверное, Булат, решил он. Но давно. В самом начале карьеры.

– Все, – послышалось из динамика, – откалибровала. Контакт четкий по всем отведениям, ритмы фиксируются…

– Что ж, Александр Юрьевич, – сказала Ольга Викторовна, – закрывайте глаза, расслабьтесь, но слушайте динамик.

– Хорошо.

Меркалов закрыл глаза. Ольга Викторовна вышла. Чуть скрипнула, закрываясь, створка. Стало совсем тихо. Под веками Меркалова вспыхивали и гасли слабосильные пятна, как световое эхо кабинетного освещения.

– Александр Юрьевич, энцефалограмма пишется. Необходимо пройти функциональную пробу, чтобы мы оценили контактность и уровень вашего сознания, – услышал Меркалов.

Последовала пауза.

– Откройте глаза, – попросила Мария Васильевна.

Меркалов исполнил.

– Теперь закройте глаза, – последовала новая команда через три секунды. – И еще раз закройте и откройте глаза.

Меркалов сделал и это.

– Хорошо.

Потом минут пять его не беспокоили. Меркалов потерял чувство времени, ощущение кресла под собой, но был удивительно спокоен. Он словно плыл куда-то. Куда? В нестрашную темноту. Возможно, в т-локацию.

– Ритмы считываются замечательно, – проинформировала его Мария Васильевна, – и альфа, и бета, и мю-ритм, частота и амплитуда в норме, патологической активности не наблюдается.

– Александ Юрьевич, – вступила уже Ольга Викторовна, – мы хотим поймать гамма-ритм. Пожалуйста, мысленно прочитайте какое-нибудь стихотворение. Первое, что придет на ум. Только достаточно длинное.

Меркалов задумался. Тут еще понять бы, что на уме. Давно он стихов… ну, кроме, как на прослушивании у Максима Евгеньевича…

Но в голове уже крутилось: «Из вереска напиток забыт давным-давно. А был он слаще меда, пьянее, чем вино. В котлах его варили и пили всей семьей малютки-медовары в пещерах под землей…».

Стивенсон и Маршак.

Ему даже представилось: бескрайние поля цветущего вереска, розовые, красные, фиолетовые, и в них – мертвецы, пронзенные стрелами и порубленные мечами. Горы. И два последних диких пикта, выковырянные из пещеры. Старик и мальчик. Упрямые, молчаливые, стоящие прямо под темным взором сидящего на коне шотландского короля.

Ух!

– Спасибо, Александр Юрьевич.

Меркалов, конечно, услышал, благодарность, но стихотворение все же дочитал. Не мог не дочитать. «А мне костер не страшен, пускай со мной умрет моя святая тайна, мой вересковый мед».

Все.

Он не сразу понял, что сидит с раскрытыми глазами, светло, а Ольга Викторовна возится с шапочкой с электродами. Ее пальцам все никак не поддается застежка. Ольга Викторовна возбуждена. Вересковые поля таяли, таяли, пока не пропали из глаз совсем.

– Все? – спросил Меркалов.

Ольга Викторовна отвлеклась от застежки и легко ущипнула его за щеку.

– Саша, вы просто!..

– Что?

Вместо ответа в ту же щеку последовал поцелуй.

– Я женат, – сказал Меркалов.

Женщина рассмеялась.

– Какой вы строгий, Саша! Я вовсе не в этом смысле!

– А в каком?

– Это вы у Марии Васильевны спросите, – Ольга Викторовно сняла с него шапочку. – Все, свободны.

Меркалов сполз с кресла.

– Я уникален, да?

– Дело не в уникальности, дело в подобии.

– Человек подобен Богу.

– Ну что вы, Саша, сразу в теологию-то? – удивилась Ольга Викторовна. – Посмотрите с научной точки зрения.

Вслед за ней Меркалов перешел за створку к Марие Васильевне.

– С научной точки зрения я, наверное, подобен Земле. Во мне сосуществуют миллиарды микроорганизмов, – сказал он.

– О!

– А еще я – волновое существо.

Ольга Викторовна фыркнула.

– Об этом я тоже слышала.

Мария Васильевна встретила его объятьями. Меркалову стало неловко. Ему казалось это чрезмерным. Ничего ж не сделал, даже первую локацию не открыл, одни авансы. Но вытерпел. Мария Васильевна потискала его и отступила.

– Александр! – торжественно произнесла она.

Глаза ее светились.

– Да, – сказал Меркалов, чувствуя себя если не на награждении медалью, то будто при объявлении благодарности.

«За смирное сидение в кресле, за доблестное нешевеление, за четкое исполнение команд награждается…»

– Вы меня удивили, Александр, – сказала Мария Васильевна. – В хорошем смысле. Я даже не ожидала.

– Дал гамма-ритма? – спросил Меркалов.

Мария Васильевна улыбнулась.

– Именно.

– Я рад.

– Под двести герц и замечательной амплитуды.

– Говорят, что гамма-ритмы такой частоты есть проявление шизофрении, но мы не согласны, – сказала Ольга Викторовна.

– Я тоже, – сказал Меркалов.

– В общем, у Петра Петровича Копытова действительно есть основания связывать с вами определенные надежды, – заявила Мария Васильевна.

Меркалов кивнул.

– Думаю, он как раз хотел в этом убедиться. Хотя я не понимаю ажиотажа. Я пока еще ничего…

Мария Васильевна подняла вверх указательный палец.

– Важен потенциал, Александр.

– Ну, это само собой.

– Энцефалограмму я вам в книжку сложила и вклеила. Она еще, конечно, требует детального изучения, но основные моменты я отметила.

– И что теперь? – спросил Меркалов.

Ольга Викторовна потянулась к его щеке рукой.

– Простите, я вас помадой испачкала, Саша.

– Ничего. – Меркалов отстранился и сам потер щеку. – Все?

– Все.

– Мне можно идти?

Женщины заулыбались.

– Конечно!

Меркалову вручили пиджак и медицинскую карту, распухшую от вложенных в нее бумаг.

– Извините, – обернулся он у двери в коридор, – а на кого я все же… У кого-то уже была такая гамма?

Мария Васильевна кивнула.

– Именно это нас и тревожит, и радует.

– Но больше радует, – добавила Ольга Васильевна.

– У Половинчука?

Мария Васильевна покачала головой, не собираясь отвечать.

– Идите, Александр.

Меркалов вздохнул и вышел. В коридоре его тут же подхватил энергичный Дима.

– Вы как? – охлопал его по плечам он. – Что-то вы какой-то снулый, Александр! Выше нос, вас ждут великие дела!

– Я не снулый, я задумчивый, – объяснил Меркалов.

– И зря! – Дима повлек его дальше по коридору. – Мне разрешили вас кое с кем познакомить.

– С кем же?

– С пациентом, который кукует у нас в отдельной палате уже три месяца. Думаю, и ему, и вам это будет только на пользу.

– Вы уверены?

– Ну, я надеюсь. – Дима улыбнулся. – Его зовут Слава Мирзали.

Глава 13

По лестнице, обнаружившейся дальше по коридору, они спустились на первый этаж. Через десять метров у крепкой железной двери им пришлось остановиться. Дима нажал на незаметную кнопку звонка.

– Сейчас, – пообещал он.

Несколько секунд мужчины ожидали. Меркалов надел пиджак, чуть не выронив карту. Дима, заложив руки за спину, гипнотизировал дверь. Откуда-то из задверных недр, казалось, он мысленно вызывает того, кто сможет их впустить.

Никто не явился.

– Ну, ни в какие ворота, – пробормотал доктор.

В этот раз кнопку он жал куда дольше.

– Если они в ординаторской, – объяснил Дима, извинительно глянув на Меркалова, – то могли не услышать. У них там радио, шумно может быть.

– А Мирзали, – спросил Меркалов, – это наш Мирзали?

Дима кивнул.

– А вы думаете – другой?

Меркалов пожал плечами. Дима улыбнулся.

– Ваш это Мирзали, ваш, – успокоил он спутника. – Других Мирзали у нас не водится. Он, если вы не знали, с самого начала вашей «Спецавтоматики» был.

– Я знаю, – сказал Меркалов.

Дима прищурился.

– А, вы думаете, это я не в курсе!

– Я под подпиской, – сказал Меркалов.

– О! – Дима приобнял его и прошептал: – Я тоже! И весь персонал этого крыла ее давал!

– То есть, вы знаете?

– Про чтецов и локации?

Меркалов кивнул.

– В первый раз слышу! – с улыбкой сказал Дима.

С той стороны двери, наконец, лязгнуло, и правая створка двери приоткрылась где-то на ладонь. Брызнул свет.

– Кто? – раздался строгий голос.

Говорящий при этом так и не показался наружу.

– Семерик, Дима, Геннадий Андреевич, – набрав воздуха в грудь, ответил Дима. – Не шпион, не надейтесь.

– Жаль.

За дверью разочарованно вздохнули. Створка раскрылась шире. Меркалов увидел тщедушного мужичка лет пятидесяти в брюках и в халате. Нижняя челюсть у мужичка выдавалась вперед, глаза утопали глубоко в черепе, а на голове во все стороны торчали короткие пегие волосы. Нос был гнутый и мятый, левый висок обжимали морщины. Очень своеобразной внешности был человек.

Меркалов почему-то ожидал обнаружить в руках обитателя задверного пространства охотничье ружье или револьвер революционной поры, но тот всего лишь держал в пальцах алюминиевую кружку, из которой не преминул отхлебнуть.

– Привет, – мужичок пожал Диме руку и кивнул на Меркалова: – А это кто с тобой?

– Александр, – сказал Дима. – Чтец.

– О! Это который вчера?

– Да.

– Претендент?

– Гость.

Мужичок посмотрел на Меркалова внимательней.

– Ага, – сказал он, отступая. – Ну, проходите.

Меркалов, мало что поняв в обмене репликами, шагнул в свет.

– Здравствуйте.

– Проходи-проходи.

Мужичок посторонился еще, запуская Диму, а потом бочком придвинулся обратно к створке и закрыл ее на толстый металлический брусок-засов.

– Мы к Мирзали, – сказал Дима.

– Так понятно.

Мужичок пошел по коридору к приоткрытой впереди двери ординаторской. Все громче звучало радио. Передавали концерт классической музыки. Легкая мелодия в фортепианном исполнении летела в коридор.

– Миха! – прокричал, взявшись за дверную ручку, мужичок. – Давай! Посетители к постояльцу!

– А шахматы? – пробасили из ординаторской.

– Доиграем позже.

– Знаю я тебя.

В дверь выглянул крупный, гладко выбритый и лысый мужчина, из которого, наверное, можно было составить пару Геннадиев Андреевичей. Он тоже был в халате. Мясистое лицо его назвать добродушным у Меркалова не повернулся бы язык. От сдвинутых к переносице светлых бровей и толстой нижней губы, поджимающей верхнюю, создавалось впечатление, что их хозяин сейчас сердито зарычит, а то и гавкнет.

– А, Дмитрий Валентинович, – мужчина пожал руку доктору. – С новым чтецом к нам?

Он сухо кивнул Меркалову, сразу давая понять, что до тесного знакомства и дружеского расположения еще далеко.

– Да. Хочу ему Славу показать.

Мужчина хмыкнул.

– Дело хорошее.

– Иди-иди, – щуплый Геннадий Андреевич, пытаясь протиснуться в ординаторскую, толкнул в бок своего напарника, закрывшего весь проем. – Растряси задницу, Миха. Тебе полезно.

Он проскользнул-таки внутрь.

– Ты смотри! – обернувшись, погрозил ему кулаком Миха. – Увижу, что пешку хапанул…

– Нужна мне твоя пешка! – донеслось из ординаторской в переливах музыки. – Когда это было? Один раз было всего!

– Я позицию помню.

– И пожалуйста. Я пока чай заварю.

Мужчина повернулся обратно к Диме и Меркалову.

– Ну, что, идем? – спросил он.

– Конечно, – сказал Дима.

– Предупреждаю, – в руке у мужчины звякнула связка ключей, – он может быть не в кондиции.

– Александру, в любом случае стоит его увидеть, – сказал Дима.

– Экспериментируете, доктор?

– Хочу добиться прогресса.

– О!

Мужчина направился по светлому коридору в дальний конец, где висел плакат, на котором работника в брюках и рубашке с коротким рукавом с одной стороны поджимал доктор в халате, а с другой держала под руку медсестра. В свободной руке у доктора находилась медицинская книжка, а у медсестры – шприц. Улыбались все трое. Надпись на плакате гласила: «Здоровье гражданина – наша забота».

– Пациент – в крайней, – пояснил мужчина, шагая мимо решетчатых дверей, сквозь которые проглядывали койки и столы.

Доктор и Меркалов следовали за ним. Меркалов шаркал.

– Как он вообще? – спросил Дима.

Мужчина шевельнул плечами.

– Наблюдаем. Вроде бы сегодня лучше, чем вчера. А вчера лучше, чем позавчера. Но сегодня его опять складывало, так что…

Он умолк, видимо, посчитав, что дальнейших пояснений делать не надо.

– Пришли.

Мужчина остановился у последней решетчатой двери. Оказалось, что у палаты имеется тамбур, в котором вполне можно разместиться на стуле, и вторая дверь, в мелкую проволочную ячейку, сквозь которую частично видно внутреннее убранство помещения. Из-под потолка ярко светила лампа. Из-за плеча провожатого Меркалову была доступна для наблюдения только левая сторона палаты. Там стоял стол, а к нему примыкала низкая железная тумба, которая, скорее всего, исполняла роль сиденья. И тумба, и стол были привинчены к полу.

Гладкую серую стену с потолка до пола испещряли символы, примитивные рисунки и слова, где-то нанесенные мелом, а где-то нацарапанные чем-то острым. Символы были непонятные, развесистые, отпускающие «рога» и «ветки», а в словах не находилось смысла. Меркалов прочитал «фитГТын» и «ЙсаТТаах» и не захотел читать дальше, почувствовав, как по плечам и затылку побежали мурашки.

Нет, спасибо.

– Слава! Слава!

Мужчина провел по решетке ключами, заставляя прутья отзываться немелодичными звуками.

– Идите вон, Михаил Николаевич, – послышался из глубины палаты разбитый голос.

– И все же, Слава…

– Обед еще не скоро, Миша. И мне не очень-то хорошо.

– К тебе гости, Слава.

– Когда человеку плохо, гости ему до лампочки, – последовал скрипучий ответ. – Я на всяких гостей насмотрелся.

Мужчина хмыкнул.

– Что-то ты совсем стал глухой, Слава.

– Я же говорю…

Находящийся в палате вдруг умолк. Меркалову сделалось зябко и тревожно, когда он увидел, как за проволочным ограждением с остающейся невидимой ему койки справа спустились на пол худые ноги в серых пижамных штанах.

– Ага, – с удовлетворением отметил Миша.

Человеческая фигура в пижамной куртке наклонилась к центру комнаты, показываясь Меркалову. Свет облил лысеющую голову.

– Здравствуйте, – сказал Меркалов.

Человек сухо кивнул.

– Чего – ага? – произнес он санитару и, поднявшись, качнулся к столу, да так в скособоченном состоянии и застыл. – Лучше чаю принеси.

– С сушками?

– С печеньем. Здравствуйте, Дмитрий Валентинович.

– Здравствуй, Слава, – сказал в ответ доктор.

Мирзали выпрямился. В спине у него громко щелкнуло. Он поморщился, закинул к больному месту руку и прогнулся назад.

– Не знаете, когда меня выпустят?

Дима покачал головой.

– Не знаю. Но ты сам-то как думаешь?

– Думаю? – Мирзали посмотрел на доктора. – Пока меня нельзя выпускать ни в коем случае. Процессы еще идут.

– Вот видишь.

– А его тогда зачем? – кивнул на Меркалова обитатель палаты.

Он вскинул руки и сделал несколько наклонов из стороны в сторону. Дима пожал плечами.

– Познакомиться.

Мирзали улыбнулся. Улыбка вышла вымученной.

– Ваша инициатива?

– Не только, – ответил Дима.

– Копытов?

– И санкция свыше.

– Вообще-то, инициатива опасная. Знаете же, два чтеца, которых текст взял в оборот…

Дима кивнул.

– Это осознается. Как осознается и ваше состояние. Вы закисли, Слава. С этим надо что-то делать. Вот мы и придумали визит. Прошу только при общении с Александром Юрьевичем не ломать решетку.

– Если такое произойдет, то это буду уже не я, – сказал Мирзали. – На Тетерного что, давят с результатами?

– Я не знаю, – дипломатично ответил Дима.

– Понятно.

– Ну, что? – хлопнул в ладоши санитар. – Мы за чаем?

– Да, пожалуйста, – сказал Мирзали.

– У вас будет минут десять.

Санитар и доктор двинулись к ординаторской, оставив Меркалова с Мирзали один на один.

– Александр, там есть стул, – раздался удаляющийся голос Димы. – Только не садитесь близко.

Мирзали фыркнул.

– Свидание нам устроили.

Он подступил к проему. Проволочные ячейки нисколько не мешали Меркалову разглядеть его в свете лампы.

Меркалов дал бы ему лет тридцать-тридцать пять. Мирзали был худощав, лицо его было вытянутым, очень подвижным, лоб бороздили складки. Щеки выбриты до синевы. Губы тонкие. Глаза прятались под мощными надбровьями. То, что Меркалов принял за лысину, оказалось очень короткой стрижкой. Вообще, по внешнему виду Мирзали у него сложилось впечатление, что тот действительно болен. Что-то трудноуловимое, но нервное, нездоровое чувствовалось в жизни лицевых морщин и складок, в проскальзывающем между губами кончике языка, а также в движении худых пальцев.

Да, пальцы. Пальцы Меркалова заворожили. Они путешествовали по проволочным кольцам двери, будто два пятилапых паука. Покачивались, замирали на время и вновь продолжали перемещаться то вверх, то вниз. Их владелец, казалось, не имел к ним никакого отношения.

– Садись.

Мирзали спрятал руки за спину. Меркалов выдохнул и очнулся.

– Да, спасибо, я, наверное, сяду.

Он вслепую нашарил стул, подвинул его к себе и сел, пока ноги не подломились сами. Голову кружило.

– Наверное, надо представиться, – сказал Мирзали. – Меня зовут Вячеслав Николаевич Мирзали. Но ты, полагаю, знаешь.

– Да, – сказал Меркалов.

Ему вдруг показалось, что стул заваливается влево, и он схватился за спинку и выставил ногу в сторону, чтобы остановить падение. Движение было судорожное. Мирзали уперся в ограждение лбом. На губах его появилась улыбка.

– Очень восприимчивый, да?

– Не знаю, – ответил Меркалов.

Ощущение грозящего падения прошло так же внезапно, как и нахлынуло. Меркалов, помедлив, разжал пальцы.

– Не обращай внимания, – сказал Мирзали. – Побочные эффекты. Теперь это с тобой надолго.

– Побочные эффекты – чего?

– Знакомства с текстом, конечно же. – Ограждение скрипнуло под давлением тела Мирзали. – Так как тебя зовут?

– Меркалов. Александр Юрьевич.

– Что ж, Александр Юрьевич, побеседуем?

– Я, собственно, не против, – неуверенно произнес Меркалов. – Только вы говорите, что это опасно.

– Немного.

Мирзали присел на корточки, чтобы не смотреть сверху вниз. Меркалов почувствовал вдруг, как его взболтнуло, словно жидкость в бутылке. К груди, по ощущению, приложили тихо-тихо работающий мотор, от которого по телу, тем не менее, пошла вибрация. Заныли виски, зубы и мышцы предплечий.

Несколько секунд – и отпустило.

Меркалов обнаружил, что смотрит Мирзали в глаза. Глаза поблескивали и подергивались в глазных орбитах, будто им было тесно.

– Пробирает? – спросил Мирзали.

В его голосе не было участия, а всего лишь любопытство исследователя.

– Да.

– Интересно. Давно в теме?

– Где?

– В тексте.

– Три дня. Может, четыре. Нет, три.

Меркалов был вообще не уверен во времени.

– Всего три? Три дня? Круто, – оценил Мирзали. – И необычно. Как ты так с текстом сладился?

– Я не хотел, – пробормотал Меркалов. – Я пришел, прочитал… Сначала Бродского, потом тестовый фрагмент…

– Я слышал.

– Ну, все и начали носиться. Максим Евгеньевич, Петр Петрович, Леонид Владимирович. Мол, я – новая надежда.

Мирзали стиснул в пальцах кольца двери. Лицо его приблизилось.

– Возможно, так и есть.

– Я не чувствую, – сказал Меркалов.

– Почувствуешь.

– А вы?

– Я?

– Да. Как… Почему вы здесь?

Губы Мирзали прорезала усмешка.

– Нам все же лучше на «ты», Александр. А то я начинаю воображать себя древним стариком. Хотя и могу зваться старожилом.

Он внезапно вздернул голову, мышцы на шее напряглись, проявились и вспухли вены, рот приотрылся в оскале. Казалось, он выкрикнул что-то в воздух. Меркалов не услышал ни слова, ни звука, но в ушах возник, вздулся и опал мягкий шелест, похожий на шум листьев на ветру.

– Зараза, – Мирзали зажмурился, открыл глаза. – Прости, о чем ты, Александр?

Меркалов шевельнулся на стуле.

– Я… Как ты оказался здесь?

– Это просто.

Мирзали отступил, потом перебрался на кровать, но согнулся, подался телом в проход, чтобы видеть Меркалова.

– Текст? – догадался тот.

– Да. Нет, у нас можно, конечно, сойти с ума по другим причинам. Врожденная патология, опухоль в мозгу, психологические факторы, алкоголизм… Алкоголя очень не хватает, но его мне не дают. Считаю, что правильно, тем не менее, иногда так хочется, что хоть на стенки лезь.

Мирзали кивнул на исписанные стены, словно именно в рисунках, знаках и буквах находилось подтверждение его словам.

– Текст меня взял в оборот, – сказал он.

– Как это?

– Как? – Мирзали задумался. – Видишь, я здесь, – он жестом обвел палату, больше похожую на одиночную камеру. – Когда ты даешь тексту проникать в себя, когда он начинает диктовать тебе, ты слегка утрачиваешь контроль. Над телом, над мыслями, иногда даже над раеальностью.

– Я тоже такое чувствую, – сказал Меркалов.

Мирзали рассмеялся.

– Поверь, он в тебе еще не глубоко. Буквы видишь?

– Сейчас – нет.

– А я вижу и сейчас. Над тобой, например, висит греческая «тэта», а чуть в стороне – финикийская «самех».

– Да?

Меркалов повернул голову, н ничего, естественно, не увидел.

– Прости, я лягу, – сказал Мирзали.

– Да-да, конечно.

Кровать скрипнула, собеседник Меркалова исчез из поля зрения, оставив видимой только опущенную к полу руку.

– Если хочешь что-то спросить, спрашивай, – предложил Мирзали.

– Ну…

– Не мешкай. Скоро чай принесут.

Словно в подтверждение его слов от ординаторской раздалось:

– Еще пять минут!

– Мне дали еще пять минут, – сказал Мирзали, вращая у пола кистью. – Думают, что ты благотворно на меня действуешь.

– А на самом деле? – спросил Меркалов.

– Я пока не определился. Спрашивай.

Меркалов потер виски.

– Текст…

– Ага.

– Вы… Ты знаешь, о чем он?

Мирзали то ли закашлялся, то ли рассмеялся. Кровать под ним взвизгнула.

– Пфф! Никто не знает, о чем текст. Это святая святых и краеугольный камень. Текст не познаваем, Александр.

– Но почему?

– Ты видел когда-нибудь электронно-вычислительные машины? – спросил Мирзали. – Громоздкие шкафы с телеэкранами, с магнитными катушками, с рядами кнопок и датчиков на пульте?

– БЭСМ видел, – ответил Меркалов.

– Серьезно? Где? В Ленинграде? В Москве?

– В журнале.

– В журнале… В общем, представление имеешь, и то ладно. – Мирзали качнул рукой. – Так вот, человек в нашем случае выступает такой БЭСМ. И текст – это как магнитная лента или дискета с заданием. Как БЭСМ ты не имеешь никакого понимания о том, что за задачу тебе определили. Ты считываешь условие и выдаешь результат, не важно, что у тебя за начинка – транзисторы или мозговое вещество. Задача – решение. Задача – решение. Ты – иструмент, больше от тебя ничего не требуется.

Это было жестко. Меркалов обиделся. Видеть в себе инструмент ему не хотелось.

– У БЭСМ, в общем-то, есть память.

– И у нас есть, только не про нашу честь. Второй вопрос.

Меркалов задумался.

– Половинчук.

– Мишка?

– Да. Как он… Что с ним случилось?

– Мишка…

Мирзали молчал, наверное, с минуту. И когда Меркалов уверился уже в том, что продолжения не будет, он вдруг заговорил.

– Знаешь, – как будто с улыбкой произнес он, – Мишка был старше меня. Ему было за сорок, когда он попал в «Спецавтоматику». За сорок, представь? Полноватый такой мужчина. Основательный. А все кажется – мальчика мальчишкой.

Но, конечно, это я был по сравнению с ним так, сопля зеленая. Несмотря на то, что открыл первую т-локацию и вообще считался как бы первопроходчиком, родоначальником всего направления. Со мной носились, Мишка везде и всюду носился сам. Все остальные локации, вплоть до шестой, первым открыл он. Ему, правда, вся эта слава, все это мельтешение высоких чинов вокруг, поздравления, благодарности – все было до лампочки. У него, как у тебя, на уме было одно: текст, текст, текст.

Свесившись, Мирзали посмотрел на меня.

– У тебя же так?

Меркалов пожал плечами.

– В последнее время – меньше.

– Это волнами, – отмахнулся Мирзали. Он снова лег на койку. – А у Мишки была идея-фикс. Он полагал, а перед смертью и вовсе был уверен, что сможет открыть локацию, которая всем людям на свете подарит счастье. Что она где-то во фрагментах есть, надо только одолеть, пройти, раскрыть малозначащие проекции. Они – как испытание. Ага. Пять, десять локаций, а потом – она, заветная. «Я все ближе, – говорил он мне, распаляясь. – Я чувствую, Слава. Я знаю». Щипал меня, представь? Больно щипал! Чтецы под воздействием текста много всякой пурги несут. Вот и он. Скоро-скоро, молочные реки, кисельные берега. С прочими, с Лешкой, с Максимом, с Асей, с Копытовым тем же он этим почему-то не делился. Со мной – да. И щипал. Понятно, службистам нашим я такое даже передавать постеснялся. Ах-ах, сейчас у вас молоко польется!

– В отчетах? – спросил Меркалов.

– Ага, в отчетах. Сказки же. Поручения Союзного съезда. Иногда они, конечно, становятся былью, как в песне, мы рождены, и прочее, нам как бы сам текст велел… Но, видишь ли, я тогда в Мишкины фантазии не особо верил, хотя он был чертов гений, а сейчас думаю и вовсе: провел его текст. Накрутил, нашептал, а после кукиш под нос сунул. Хрен, мол, тебе, а не всеобщее счастье. Я тексту сопротивлялся, а Мишка сразу в него, как в омут. Взрослый, казалось бы, человек. Но слабый, внушаемый. Ты тоже смотри!

Мирзали погрозил пальцем.

– Я смотрю, – сказал Меркалов. – А дальше что?

– Дальше? Дальше все печально. После шестой локации Мишка как-то... Взял и замкнулся. Надо сказать, она ему тяжело далась. Очень. Раньше у него как происходило? Встал к трибуне перед стеклом, прочитал текст, почти не напрягаясь – все, пожалуйте пользоваться. Вот вам проход, вот локация, неизвестность ждет групп гостей и исследователей. А с шестой… Не пошло. Я с ним вторым номером работал. Раньше они с Ленкой Мартыновой в паре читали, Лешка Тревожин у них куратором был, но потом Ленка ему отказала…

– Кому?

– Мишке. Он, конечно… – Мирзали вздохнул. – Ну, такой он. Втрескался. А у нее – муж. И мужа она – любит. Не то, чтобы Мишка ей прохода не давал, скорее, наоборот, сторонился, но потом не выдержал, объяснился. Мы все в курсе были. Чтецы все-таки, чувствуем, ощущаем, кто о чем неслышно звенит.

– Это способности?

– Это жизнь в тесном коллективе, Александр.

– И что с ним… Что с Половинчуком случилось?

– Ты о самой кульминации? – спросил Мирзали.

– Да, о смерти, – сказал Меркалов.

– И почему тебя это интересует?

– Не знаю.

– А я не знаю, что произошло, – негромко произнес Мирзали. – Я тогда, после шестой, пробовал с ним поговорить, но разговор вышел… Не вышло, в общем, разговора. Текст и его, и меня прижал. И Мишка был не Мишка, и я не я. Я, честно говоря, и не помню, что там между нами было, поскольку текст нами водил. Брошюрку читал, «Памятка Чтецу»? Чтецы между собой, бывает, входят в резонанс. Или текст их в него погружает. Вспоминаю, а перед глазами дичь какая-то, египетские танцы, свет, тьма, тени. Буквы, дьявол их побери! Голоса, шепот. В результате я попадаю сюда, в эту прелестную обитель, где кукую уже седьмой месяц, а Мишка… – голос Мирзали дрогнул. – Мишка Половинчук больше, получается, не откроет ни одной локации.

– Мне сказали, он с пистолетом…

– Ерунда!

– Мне Зимин…

Под Мирзали скрипнула койка.

– Это Ася от Зимина с его же пистолетом бегала.

– Он преследовал ее?

– Текст преследовал Аську. А Зимин… Ну, он тоже, конечно. Только, по логике, с пистолетом должен был бежать он. Он же «безопасник». А Ася – от него. А тут пистолет – у нее. И бежит она не за ним, а в другом направлении.

– Зачем?

Мирзали фыркнул.

– Ты меня спрашиваешь? – Он выглянул опять. – Над тобой, кстати, сейчас висит несколько пиктограмм майя. Вроде бы «небо» и «ребенок». Еще одну не могу разобрать. Она будто вытерта.

Он прищурился.

– Ты разбираешься в письме майя?

– Нет, – сказал Меркалов.

– А вообще в месоамериканской письменности?

В голосе собеседника послышался укор.

– Это как бы не мой профиль, – пожаловался Меркалов. – Я больше по размножению биокультур.

– Ты Чтец или так? – возмутился Мирзали. Его взгляд уплыл вверх. – От черт! – Он шлепнулся с койки на пол.

Это случилось так неожиданно, что Меркалов подскочил на стуле.

– Что?

– Некоторые побочные эффекты, – сказал Мирзали. – Не обращай внимания, Александр.

Но не обращать внимания было трудно, потому что, оказавшись на полу, пациент-старожил перекатился к небольшому столу и спрятался под него так, что ни колено, ни плечо, ни пятка не выглядывали наружу. Скомпоновался и вдавил голову. На худом лице его складки собрались вокруг глаз, губы поджались, почти исчезли, а щеки втянулись. У Меркалова создалось впечатление, что весь Мирзали – это одни глаза, встревоженные, испуганные, уставившиеся на него и, одновременно, словно ежесекундно останавливающиеся, заглядывающие в себя – все ли там в порядке.

– Вы… Ты что-то видишь? – спросил Меркалов.

– Тссс! – прошипел Мирзали.

Выражение его лица сделалось умоляющим. Он безмолвно просил, чтобы его гость умолк. Меркалов, встав, обвел тесную палату взглядом. Ничего подозрительного или страшного ему обнаружить не удалось. Бежали по стенам символы и буквы, выгородка у двери, видимо, скрывала отхожее место, над потолком Меркалов заметил узкую горизонтальную щель окна, разделенную вертикальными черточками железных прутьев.

Меркалов шаркнул тапочком. Мирзали придержал палец у рта: молчи, ни звука, и, казалось, сжался еще сильнее. Свет вдруг мигнул. Воздух помутнел, сделался видимым, зыбким, его словно вздуло парусом в палате.

Потом сквозь эту вздутость Меркалову почудилось странное, едва уловимое движение чего-то более темного. У него возникли ассоциации с днищем лодки, проскользнувшей в мутной воде у самого дна. Или с хищным змеиным телом, стремительно закрутившимся в смертельной близости.

Запоздало Меркалову подумалось, что это не лодка и не змея. Не зверь, не портовое сооружение.

Буква!

Темный концевой элемент, похожий на петлю. Возможно, нижняя часть латинской «g». Или нет? Может быть, «щ», только с фривольным хвостом, игриво скрученным по прихоти писца?

Буква, спустившаяся на глубину из океанического текста.

– Как же… – прошептал Меркалов.

– Заткнись! – взвизгнул Мирзали.

Он замер, завращал глазами и схватился за ножки стола. Пальцы его побелели от напряжения, но это не помогло. Какая-то невидимая сила, казалось, нашла беглеца. Меркалов вздрогнул, когда нижняя половина тела Мирзали внезапно вылетела из-под стола и вздернулась вверх, будто преодолела земное притяжение. Несколько секунд шла безмолвная борьба, но скоро и весь Мирзали повис вниз головой. Стол он так и не отпустил и бил по воздуху ногами. Оскал его был пугающ. По сути, Мирзали не имел какой-либо опоры. Штанины сползли к коленям. Пижамная куртка смялась, оголив тощий живот и ребра.

– Беги, – выдохнул он.

Бежать?

Меркалов, пожалуй, и побежал бы, если б мог. Только вот у него пропало ощущение, что у него вообще есть ноги. Кроме того, он обнаружил, что тесно прижался к проволочным кольцам двери и трясет их, продев в них пальцы.

Что-то звенело в нем. Звало.

Копошилась неуместная, глупая мысль о том, что, возможно, стоит зажмуриться. На чуть-чуть. Страшно же. А потом найти дверь. Хотя Меркалов не понимал, чем это могло ему помочь. Глупость какая-то. Потом – какую дверь? Дверей, простите, много. Двери разные. Деревянные, железные, каменные. Некоторые двери – от чужих миров. Ох, оговорился. От чужих квартир.

А еще есть запертые. Начнешь в такую ломиться…

Меркалова словно встряхнули. Не так, как будто посторонний человек взял за плечи. По-другому. Будто какой-то гигант спрятал в кулаке и заповорачивал его над своим гигантским ухом, прислушиваясь.

Ж-ж-ж. Муха или человек?

– Черт!

Все вдруг стало обычным. Мирзали упал на плечо, потом грохнулся на задницу, и поднялся, потирая ягодицы. На лице его отразилось страдание.

– Это я? – спросил Меркалов, отступив к стулу. – Я?

– Дурак!

– Это я сделал?

Мирзали хохотнул.

– Ага! А я Папа римский. – Он покрутил рукой, разминая ее. – Здесь люди вооще ни при чем. Это текст. Текст! – Он поднял вверх палец, акцентируя. – Его Величество.

– Но все кончилось? – спросил Меркалов, оглядывая палату.

В нем все еще гулял звон.

– Пфф! – выдохнул Мирзали. – Ничего не кончилось и не кончится никогда. Эта штука называется жизнь.

Он заправил куртку в штаны. Одернул манжеты. Потом помял лицо, словно возвращая ему утраченную форму.

– Жизнь кончается, – возразил Меркалов.

– О, не эта!

– Люди умирают, их хоронят.

Мирзали широко улыбнулся.

– Мы не люди, мы – чтецы.

Он шагнул к двери, словно намереваясь выйти.

– А Половинчук? – спросил Меркалов, отступая уже за стул. – Он же умер!

– Кто тебе сказал?

– Все.

Мирзали вскинул брови.

– Ты видел его тело?

– Нет, – ответил Меркалов. – Я только три дня в бюро…

– Ха!

– Но Половинчука же нет.

– Потому что он ушел, – сказал Мирзали, повращав кистью.

– Иносказательно?

– Нет, в самом прямом смысле.

Несколько секунд Мекралов вглядывался в глаза собеседнику. Распознать ложь он не сумел.

– Ушел?

Мирзали кивнул.

– Открыл локацию.

Он чуть прогнулся.

– Без текста?

– Воистину стал начетчиком.

– Кем?

Мирзали прищурился. Руки его прекратили ощупывать тело в поисках повреждений и застыли на пояснице.

– Ты же сказал, что читал брошюру.

Меркалов кивнул.

– Там о начетчиках…

Он свел большой и указательный пальцы, оставляя между ними крохотный зазор.

– Потому что настоящий начетчик был один, – сказал Мирзали. Он потер бедро. – Имя его – Миша Половинчук. Остальные не доросли.

Он повел шеей. Щелкнули позвонки.

Меркалову показалось, что его собеседнику после падения с высоты не слишком комфортно. Почесывания, покручивания, заломы рук, наклоны и прогибы следовали друг за другом, словно Мирзали не мог находиться в состоянии покоя. Возможно, у него что-то защемило. Или он проверял, не получил ли серьезную травму.

Все равно это было странно. И долго. Во всяком случае, если бы падение было по-настоящему чувствительным, Мирзали, скорее всего, попросил о помощи.

Но ведь нет!

– То есть, начетчик – это чтец, который может открыть локацию без текста, по своему желанию? – спросил Меркалов.

Мирзали покачал головой.

– Нет, – сказал он и хрустнул сплетенными пальцами. – Начетчик может открыть локацию потому, что текст в нем живет. Потому что сам он в какой-то мере становится текстом. Но для этого нужно быть таким же сумасшедшим, как Мишка.

– А текст…

– Я не смог, – вздохнул Мирзали.

Голова его склонилась на грудь. Взгляду Меркалова открылась стриженная макушка. Мирзали больше не шевелился.

– Вячеслав, – позвал Меркалов.

Ему подумалось: где там санитар с чайником? Пять минут, пять минут. Какие, к чертям, пять минут?

– Слава, – подался он вперед, – тебе нужна помощь?

Ответа не было.

– Я могу позвать…

Мирзали всхрапнул, словно спал стоя. Левая рука его, согнутая в локте, медленно пошла в сторону. Наблюдать это было жутко. Человек в палате не казался сколько-нибудь самостоятельным. Из воздуха над ним то и дело проступала какая-то структура, тонким острием упираясь в основание его шеи. Меркалов вцепился в спинку стула.

– Я, наверное…

Он сглотнул.

Мирзали вскинул правую руку. Тело его неожиданно изогнулось, словно не имело скелета. Меркалов и не подозревал, что человек может быть настолько гибким.

– Как же? – выдохнул он.

Мирзали поднял голову. Темные глаза его уставились на посетителя. Губы дрогнули и разошлись в широкой улыбке. Кажется, он что-то произнес, но Меркалов, как уже было раньше, не услышал ни слова.

Мирзали замер в странной позе. Растянутое по горизонтали тело, правая рука вверху, левая отставлена, одна нога поднята к животу, другая закрутилась винтом так, что сухожилия и мышцы, как ленты, проступили сквозь кожу. Казалось, будто скульптор, имеющий весьма смутное представление об анатомии, вылепил человеческую фигуру, сообразуясь исключительно со своими о ней представлениями.

В такой позе Мирзали должен был упасть. Но не падал. Он смотрел и смотрел на Меркалова, словно ожидая его реакции.

Несколько мгновений – и обитателя палаты скрутило новое движение. В этот раз его ноги приподнялись на носках, а голова глубоко утонула в плечах. Руки раскинулись как крылья, пальцы растопырились, только мизинцы остались поджаты.

Свет в палате словно утратил яркость.

Меркалов понял, что происходит. Мирзали складывало как Асю, как его самого в номере! Были это буквы чужого алфавита, обрывки неизвестного послания, передаваемого через человека, отголоски прочитанного текста, Меркалов не знал. Но тело свое Мирзали определенно не контролировал.

Спинка стула скрипнула в ладонях.

– Страшно? – спросил вдруг Мирзали, находясь в безостановочном и текучем движении.

– Противно, – ответил Меркалов.

Мирзали издал странный, булькающий звук.

– На себя посмотри.

– Зачем? – удивился Меркалов.

– Посмотри-посмотри.

Мирзали упер колено в стол и, зацепившись за столешницу ладонью, в изгибе взмыл вверх. Опять все было неправильно, все было невозможно, человек так не умел и не мог. Разве что держался за воздух или перемещался с целой системой цирковых лонж.

Посмотри.

Меркалов опустил взгляд и с изумлением обнаружил, что двигается тоже. Стул был откинут, левое колено вздернуто, ладонь нащупывала невидимую опору там, где ее быть никак не могло. Выдох – и тело Меркалова, копируя тело по соседству, поднялось вверх и изогнулось. Мир сместился, застыл в необычном ракурсе. Меркалов смотрел на пустоту под ладонью.

Нет-нет, подумал он, это же моя рука! Она моя! Почему же она подчиняется не мне? Кому она подчиняется? Что делает сейчас мое тело? Я же не слепой. Я вижу, ощущаю! Что вообще происходит?

Меркалов хотел рассердиться и остановить цирк, в котором участвовал, но вместо этого расхохотался и продолжил следовать за Мирзали. Тот воткнулся теменем в пол. Одна нога его завернулась и встала у уха, тогда как другая задралась и сложилась. Что оставалось Меркалову?

Только повторить.

Он приладил голову рядом с выбитой плиткой на полу, сплел руки за спиной и медленно опустил ногу.

– Я не хочу! – удалось простонать ему.

На что последовал ответ:

– Хотите.

– Нет!

– Не отрицайте действительность, – посоветовал Мирзали. – Это еще никому не приносило пользы.

– А если это не я? – выдохнул Меркалов, вытолкнув вверх вторую ногу. – Если это не я делаю?

– Кто же еще?

– Текст.

Мирзали переменил положение.

– Ну и прими это, – сказал он, обхватывая себя в плечах.

– Ты же сказал…

Верх и низ заняли у Меркалова привычное положение, и он, как по команде, поднял руки к шее, поспевая за движениями своего собеседника.

– Ты же сказал, что надо бороться с текстом. Ты же сам борешься с текстом! Это Половинчук, он не боролся…

– Конечно, – сказал Мирзали.

Они оба, пусть и отделенные дверью, застыли, как два скованных холодом человека. Затем Мирзали склонился к столу. Меркалов повторил позу.

– А что же…

– Что?

– Почему ты – так? Ты же борешься!

Похрустывая суставами, Меркалов уловил улыбку Мирзали.

– Потому что текст – внутри, – объяснил тот. – А то, что снаружи, это так, сопутствующие состояния. Вся борьба внутри.

– А я не хочу!

Меркалов дернулся, но тут же вслед за Мирзали завел одну руку к потолку.

– Не хоти, – сказал Мирзали.

Его движения сделались резкими, быстрыми, одна поза через секунду меняла другую, и тело Меркалова, отзываясь, заторопилось тоже. Несмотря на внутреннее сопротивление, скоро Меркалову стало казаться, что он улавливает некий рисунок, некие символы и смысл, в фигурах, которые они исполняли. Все вокруг кружилось, вставало с ног на голову и возвращалось обратно, раскачивалось и складывалось под невообразимыми углами. Меркалов ощущал, что еще немного, и он поймет, что же за сообщение кроется за тем, как их ставит и гнет. Как его гнет и ставит.

Вправо, влево, еще влево. Хорошо. Руку – лодочкой. Это промежуточный знак. Символ «айкэ». Нет, нет аналогов! А далее должен последовать направляющий символ. К нему – связующий, предваряющий последовательность.

– Да! – заорал Меркалов. – Да! Да!

Ему ответил хохот Мирзали.

О, они двигались уже синхронно. Только перемещения приобрели зеркальность. Шаг одного влево означал шаг другого вправо. Изгиб вперед – изгиб назад. Пятка, колено – колено, пятка.

– Да!

– Тише-тище-тише.

Голос успокаивающе зашелестел в ухе.

– Я подержу чайник, – донеслось издалека.

Что-то мелькнуло сбоку. Движения Меркалова вдруг сбились, утратили стройность, и он, как будто очнувшись, обнаружил, что его, обхватив крепкими руками под грудью, кто-то здоровый, сопящий, тащит из тамбура в коридор. Конечности еще пытались соответствовать, изгибались, вздрагивали, стремились нагнать темп, но их остаточное трепыхание было уже бесполезно.

В последнем усилии нога Меркалова зацепилась за решетку. Тащивший стукнул по ней ребром ладони, и палата с ее обитателем ушла в сторону, уступив место плакату с работником, подпираемым доктором и медсестрой.

Все кончилось. Меркалову стало невыносимо обидно.

– Вы что? – прошептал он. – Вы зачем?

Он заплакал.

– Ну, полилось.

Рядом обозначился доктор. Цокая языком, он прислонил Меркалова к плакату и принялся промокать ему лицо платком. Меркалов не сопротивлялся. Чувство утраты, чувство несвершившегося чуда оставило его без сил.

– Вы что сделали? – прошептал он.

– Не дали вам сойти с ума, Александр Юрьевич, – объяснил ему Дима. – Вы уж, извините, могли того.

– Чего?

– Кукукнуть.

– Да? – неуверенно спросил Меркалов.

– Несомненно, – сказал доктор.

Меркалов шмыгнул носом. От ламп освещения коридор расплывался в пятно. Утрата оседала где-то внутри.

– Тьфу! – Меркалов выплюнул край платка, застрявший в уголке рта. – Я почти понял! А тут вы!

– Мы, мы, – закивал Дима, отирая его щеку.

Из палаты тем временем доносился шум, громкий топот, кричали «Хватай! Хватай!». Звенела проволока, что-то стучало, рвалась ткань, с треском рвалась, голоса санитаров обращались друг к другу с просьбами держать крепче и не быть косоруким уродом (это если опустить мат), а в промежутках между репликами ревел, шипел и, в общем, истово сопротивлялся Слава Мирзали. Возможно, даже пытался улететь.

– Хотите как он? – кивнул на решетку Дима.

– Там окно маленькое, – сказал Меркалов.

– И что?

– Зачем вы его ловите? Он никуда не улетит.

– О!

Доктор легонько хлопнул Меркалова по щеке. Меркалов вскинулся, посмотрел на Диму одним глазом – так ему было лучше видно.

– Вы знаете, что такое текст? – спросил он.

– Имею некоторое представление. – Дима приобнял Меркалова. – Пойдем-ка в ординаторскую, Александр.

– Хорошо.

Меркалов переступил ногами.

– Текст есть ключ, – сказал он.

Дима поддерживал его. Звуки в палате, оставшейся за спиной, не прекращались, но становились тише и уже не задевали что-то в Меркалове.

– Над вами санскритские «бха» и «ва»! – донеслось вдруг оттуда.

Меркалов вздрогнул.

– Ага! – произнес Дима, словно реакция сопровождаемого ему что-то объяснила.

– Мне вовсе туда не хочется, – сказал Меркалов. – В смысле, в палату. В изоляцию. Ни за что!

– А вы не вырывайтесь! – прижался к нему доктор.

– Я не вырываюсь! – заявил Меркалов.

Но он именно что вырывался. Ноги его то и дело поворачивали обратно. Правда, Дима оказался на удивление силен, и потуги Меркалова превращал в зигзаги. Они шли как пара забулдыг в поисках места отдохновения. Направо-налево, направо-налево. У раскрытой двери ординаторской Меркалова посетило желание рассказать все, как есть.

– Текст попадает в чтеца, – сказал он. – Он там бродит, внутри.

Меркалов пальцами показал брожение в своем животе.

– Прекрасно! – отзывался Дима. – Очень натурально!

Он пропихнул Меркалова в помещение. Светлая прямоугольная комната с двумя зарешеченными окнами похвастаться каким-то убранством не могла. Все ее богатство составляли два стола не первой молодости, стулья, несколько тумбочек, шкаф, за стеклянными дверцами которого теснились банки, колбы и пузырьки, и диван с покрывалом, драпирующим спинку и сиденье.

– Сюда.

Дима повел Меркалова к дивану. Александр и сам готов был упасть куда-нибудь, даже на пол, потому что после кошмара, приключившегося в тамбуре, после всех этих стояний на голове и в прочих невозможных позах, тело его запросило паузу. Не иметь ничего общего с физической деятельностью, вот.

– Текст – это не просто текст, – сказал Меркалов.

Дима отпустил его, и он повалился на диван.

– О!

Лежачее положение было восхитительно.

– Хорошо? – наклонился Дима.

– Очень!

Легкими касаниями у Меркалова были проверены пульс и температура. На несколько секунд Дима пропал из поля зрения и вернулся со стаканом воды.

– Пьем.

Он приподнял голову Меркалова и одновременно приставил стакан к губам.

– Текст… – сказал Меркалов.

– Пьем.

– Он резони…

Вода полилась в него, теплая, кипяченая, с неприятным привкусом, ее пришлось глотать. Но удивительным образом после двух-трех глотков Меркалову стало легче, сознание его прояснилось. Он даже смог отвернуть голову, напившись.

– Во-от, – с удовлетворением сказал Дима.

В его представлении Меркалов, видимо, был не более, чем маленьким, капризным ребенком. Это слышалось в голосе.

– Вы это… – сказал Меркалов.

– Да?

– У вас допуск есть?

Дима с улыбкой кивнул.

– Есть. Вы меня уже спрашивали.

– А что вы улыбаетесь? – прищурился Меркалов.

– Меня радует, что вы пришли в себя, Александр, – ответил Дима. – Чем только что занимались, помните?

– Ну…

Вспоминать было тяжело и неприятно. Меркалов прикрыл глаза, чтобы не видеть заинтересованный взгляд доктора.

– Это был не я.

– А кто?

– Не совсем я.

– Текст? – предположил Дима.

– Вы сами все знаете, – недовольно произнес Меркалов. – Чего спрашиваете тогда? У вас вон, в палате, живой пример.

– Это да. Это буйный и живой пример.

Меркалов потянул на себя покрывало. Ему захотелось укрыться. Он даже подумал, не закрутиться ли наподобие египетской мумии.

– Зачем же вы меня – к нему? – спросил он с обидой. – Знали же, чем кончится.

– Вовсе нет!

– Предполагали.

Дима кивнул.

– Предполагал. Поэтому мы и были поблизости. Я, правда, надеялся, что вы окажете на Мирзали другое воздействие.

– Какое?

– Целительное.

Меркалов фыркнул. Он чувствовал, как боль натруженных мышц и сухожилий распространяется по всему телу.

– Я мог оказать такое воздействие?

Дима пожал плечами.

– Да, не случилось. Поэтому когда ваши танцы…

– Танцы?

– Да. А как еще назвать? Я не знаю, как назвать. И когда ваши танцы перешли в опасную стадию, мы их прекратили. Кажется, мы успели вовремя. На этом строился расчет. Вы же целы?

– Не знаю.

Меркалов сомневался. Внешне, возможно, он действительно был цел. Ни ран, ни переломов, это конечно. Но внутри? Меркалов чувствовал, как в нем оседает некая взвесь. Ни природы, ни свойств этой взвеси он не знал. Уж точно это не было полупереваренное содержимое желудка.

Взвесь вообще не имела, казалось, никакого отношения к материальному миру. Она просто будто бы выстилала его изнутри, тем самым формируя Меркалова, как человека. Социалистического человека, проповедующего материальный взгляд на окружающее. Удивительно? По-другому он не мог объяснить и себе.

И, вообще, он устал.

Тьфу на ваши расспросы!

– Еще воды? – спросил Дима.

– Нет. Спать, – объявил Меркалов.

Он закрыл глаза.

– Ну как спать, как спать? – затормошил его Дима. – Дома отоспитесь, Александр Юрьевич!

Самое противное, отогнать его не было никакой возможности. Меркалов лишь чуть шевельнул рукой. Тело ныло, и ладони доктора доставляли страшные неудобства. Почему-то они безошибочно определяли больные места.

Ох. Ух. Ай!

– Уйдите! – простонал Меркалов.

– Как – уйдите? – возмутился Дима. – Мне вас еще Петру Петровичу надо сдать! Вы слышите?

Меркалов поморщился.

– Я же не багаж. Я – человек. Куда меня сдавать? Я не сдаюсь.

Глаз он не открыл, продолжая стойко сносить попытки доктора его расшевелить. Покрывала, впрочем, все же лишился.

– Александр Юрьевич!

– Двадцать шесть лет уже Александр Ю…

Покрывало хлопнуло где-то над головой, край его мазнул Меркалова по лицу, как щеткой.

– Дми… Дмитрий Валентинович, больно же! – отреагировал он.

– Давайте, давайте!

Дима потянул Меркалова и придал ему сидячее положение, потом, чтобы тот не лег обратно, подсел к нему сам, подпер, как покосившееся здание, захватил плечо, предупреждая возможность завалиться в иную сторону.

– Я себя не очень хорошо…

– Это понятно.

– Как будто вы что-то… – Меркалов издал клокочущий звук и сплюнул накопившуюся в горле гадость в руку. – Видите?

– Вижу, – сказал Дима. – Слизистые выделения.

– Точно?

Меркалов почему-то был уверен, что откашлял буквы. Или знаки.

– Вы глаза откройте, – посоветовал Дима.

– Да?

Меркалов открыл глаза. Бледно-зеленый сгусток подрагивал у него на ладони. Какой-то неприлично большой.

– По-простому, это сопли, – сказал Дима. – Вода, соль, муцин, защитные секреты. Ничего интересного. – Покопавшись в карманах, он подал платок. – Вытрите.

– Спасибо.

Меркалов с отвращением очистил ладонь. Сгусток цеплялся за кожу, как живой, бугрился под тканью.

– Все, – он протянул платок обратно.

– Нет, спасибо, – улыбнулся Дима. – Оставьте себе, Александр.

– А для исследований?

Дима скептически фыркнул.

– У меня все болит, – пожаловался Меркалов.

– Это не удивительно.

Хлопнула дверь, и в ординаторскую ввалился Геннадий Андреевич. Несколько пуговиц на его халате отсутствовали. Сам невысокий санитар вид имел растрепанный, но боевой. Челюсь его украшала ссадина, под левым глазом темнел синяк. Он был похож на воробья, поучавствовавшего в жестокой драке с голубями за хлебные крошки. Так почему-то показалось Меркалову.

– Скрутили! – оповестил Геннадий Андреевич присутствующих.

В глазах его засветилось торжество.

– О, в этот раз Слава был на высоте! – воскликнул он. – Буквально! Михаил его, негодяя, с потолка! Висит, стервец, ногу – туда, ногу – сюда. Не отлипает! Пришлось где стул подставлять, где на койку забираться.

– Как вы его, не сильно? – спросил Дима.

– Мы? – Санитар распахнул халат, показывая отсутствие пуговиц и лоскут оборванного кармана. – Это он с нами – вот! До «мяса»! Казенная вещь, между прочим! «Фонарь» под глазом есть?

Он повернулся к сидящим пострадавшей половиной лица. Синяк, как показалось Меркалову, припух и очертился.

– Есть, – подтвердил он.

– Ну! Буйный, как перед праздником!

– А вы?

– А мы с ним бережно, – сказал Геннадий Андреевич. – Потому что понимаем: психика. Не в себе человек. Летает, видели, как? Летает! Явно не в себе. Пристегнули его к койке, болезного. – Он покрутил головой, взгляд его сделался обеспокоенным. – А чайник где? Пить хочется, сил нет! Вы куда чайник спрятали?

– Вы же с ним… – сказал Дима.

– Что? Да! – просиял и хлопнул себя по лбу Геннадий Андреевич. – Точно! Совсем забыл. Миха!

Он выскочил в дверь. Халат взмахнул белой полой.

– Счастливчик, – сказал вслед санитару Меркалов.

– Почему? – удивился доктор.

– У него только глаз и челюсть. Ему хорошо.

– Ну что вы, Александр Юрьевич! Вы просто утомились.

– Все болит.

Меркалову было плохо.

Глава 14

Копытова, встретившего его у выхода из поликлиники, бледный, пошатывающийся Меркалов заставил лишь с неудовольствием покачать головой.

– Да, Александр Юрьевич. Что-то ты…

Он обменялся взглядами с доктором, который вывел Меркалова в двери.

– Резонанс, – произнес тот.

– Резонанс? – Петр Петрович пожевал губами. – Хм. В целом, получается, не так уж и плохо, что Александр Юрьевич у вас побывал. Понятно, что с Мирзали пока ничего не ясно. Но резонанс… С кем еще такое было, а?

– С Анастасией Михайловной, – напомнил Дима.

Петр Петрович, поморщившись, с неохотой это признал.

– Ну, там особый случай, общая эмоциональная привязанность к Половинчуку, если можно так сказать.

– Мне плохо, – выдавил Меркалов.

Дневной свет казался ему слишком ярким, ветви деревьев вспарывали его изломанными ветвями, и свет рябил, действуя на глаза.

– Я бы пошел к себе, – просипел Меркалов.

– Ну-ну-ну, Александр.

Петр Петрович принял подчиненного из рук доктора и повел его по дорожке. Меркалов через шаг спотыкался. В голове его проносились быстрые тени, и он никак не мог распознать в них что-то ему знакомое, понятное. Он вообще не представлял, что такое возможно. Ладно во сне. Но он-то замечает такое наяву! Смазанное, шелестящее движение. Будто зверь, летучая мышь, листья скользят в пространстве за глазами.

– Присесть, – прошептал он.

– Присесть? Присядем!

Петр Петрович опустил Меркалова на скамеечку, оказавшуюся рядом по ходу движения. Ветер шумел в высокой кроне близкого дерева. Меркалов сосредоточился на звуке. Так было легче.

– Что со мной? – спросил он.

– Ничего! – жизнерадостно объявил Петр Петрович. – Вы познакомились с Мирзали. И слегка срезонировали.

– Я, кажется, висел в воздухе во время этого знакомства. Без опоры.

– Да, такое бывает.

– Невозможно же.

– Почему? У нас здесь на каждом шагу после отчитки люди за собой такие странности замечают, что хоть целый научно-исследовательский институт открывай. И я бы открыл, – доверительно сообщил, наклонившись к Меркалову, Петр Петрович. – Но наверху перспективы не видят. Даже Леонид Владимирович отнесся весьма скептически. «Куда тебе, Петя, еще двести человек?».

– Эффект краткосрочный.

– Это да. Но он есть!

Под веками у Меркалова гудело. Словно скоростной поезд несся от правого виска к левому.

– Мне все же не очень хорошо, – сказал он.

– Тошнит? – спросил Петр Петрович.

– Нет. – Меркалов прижал ладони к глазам. – Странные ощущения.

– Какие?

– Свет в голове. Тени.

– Хм. Интересно.

– Как я завтра читать буду?

– Читать? – удивился Петр Петрович.

– Вы же… Или Максим… Максим Евгеньевич… Я должен читать первый фрагмент. Открыть первую локацию.

– Ну, с этим мы погодим.

– Нет-нет, я бы хотел.

Желание было смутным. Жажда текста перестала мучить Меркалова совсем. Может, встречу с Мирзали для этого и организовали? Тогда что моргает внутри? Это пройдет? Надо бы переговорить с Игорем или с Асей.

Не с Зиминым же!

– Я бы хотел, – повторил Меркалов.

Петр Петрович вытянул руку.

– Сколько пальцев?

Меркалов прищурился на приближенную к нему ладонь. Это оказалось непросто. Сначала он видел лишь смазанное розовое пятно. Потом различил три пальца, но не успел сказать об этом, как пальцы Петра Петровича зажили самостоятельной жизнью и принялись исчезать и появляться.

Меркалов считал:

– Три… Два… Семнадцать…

– Сколько?

– Четыре.

Петр Петрович потрепал Меркалова по плечу.

– Что у нас завтра? Завтра у нас пятница…

– Пятница?

Обозначение дня недели ничего Меркалову не прояснило. Он сейчас совсем не думал о времени. Время было абстракцией. День, год, сегодня, завтра. Тысячелетие туда, тысячелетие сюда. Что-то звенело и мелко вибрировало внутри него. Вспышки пронзали мозг, заставляя жмуриться и гримасничать.

Помогало ли? Ни черта!

Петр Петрович, казалось, не замечал гримас.

– В общем, Александр, завтра у тебя выходной. Потом суббота и воскресенье. А в понедельник…

– Что?

– В понедельник, если ты будешь в порядке…

– Я?

Петр Петрович умолк и крепко ухватил Меркалова за нижнюю челюсть.

– Ну-ка!

Это было больно. Меркалов раскрыл рот.

– Открой глаза, Александр, – потребовал Копытов.

– Я уже.

– Нет, ты зажмурился.

– Я вижу.

– Что ты видишь? Меня ты видишь?

– Я…

Везде был свет и тени деревьев. Или это были не деревья?

– Открой глаза, Александр! Ну же!

Меркалов ощутил шлепок ладонью по щеке. Щека казалась наполовину чужой. Чужая ладонь – пришельцем издалека.

– Петр Петрович!

– Открывай, Саша.

Меркалов задохнулся.

– Да я во все… Да я во все глаза!

– Что? Нет, Саша, ты по-настоящему открой.

Голос Копытова странно гулял, становясь то громче, то тише, словно кто-то выкручивал на нем, как на радиоприемнике, ручку громкости. Меркалов не знал, как это – открыть глаза по-настоящему.

А сейчас он что?

– Я стараюсь.

Меркалов распахнул глаза во всю ширь. Он видел свет и плывущие мимо тени, которые меняли свои очертания по мере приближения и удаления. Дерево? Человек? Корабль? Ящер? Поди угадай.

От теней в небо тянулись темные лучи.

– Александр.

Петр Петрович был неуловим. Меркалов вбирал свет, но никак не мог разглядеть в этом свете своего начальника.

– Александр, ищи дверь.

– Что?

– Дверь. Ищи дверь.

– Дверь?

– Да.

– Мы же во дво…

Меркалов осекся, сообразив, что перед глазами у него находится вовсе не дворик между двумя зданиями, а нечто совсем другое, некое пространство, о котором нельзя сказать ничего определенного. Все существо этого пространства составляли свет, студенистый, желтоватый, больной, и тени, возникающие на едва обозначенном горизонте.

Ни дорожек, ни деревьев, ни скамеек.

Но как же…

Меркалов попробовал зажмуриться и не смог. Век, похоже, у него не существовало, как понятия.

– Дверь, Александр.

Настойчивость Петра Петровича была похвальна, но Меркалов никакой двери нигде не наблюдал. Мало того, он и Петра Петровича какое-то время уже не видел. Ладонь, которую тот протягивал с просьбой сосчитать пальцы, была последним предметом, запечатлевшимся у Меркалова на сетчатке глаз. После этого Петр Петрович перешел в состояние бесплотного, звучащего непонятно откуда голоса.

– Дверь…

– Я ищу, ищу, – пробормотал Меркалов.

– Просто войди в дверь.

– Здесь свет. Здесь нет никакой двери.

– Черт тебя дери, Саша! – раздражился Копытов.

Он дернул Меркалова за руку, потом стиснул шею, потом, чего Меркалов никак не ожидал, засунул язык ему в ухо.

– Чувствуешь? – крикнул Петр Петрович, повозив языком и отпрянув.

– Вы мне…

Меркалова передернуло. Ушная раковина казалась оскверненной. Слюна Петра Петровича стыла на коже и вроде бы затекала внутрь. Меркалов это ощущал! Господи, как это было противно!

– В ухо! Языком!

– Да.

– Зачем?

– Дверь ищи!

– Дверь?

Меркалов так разозлился, что свет вокруг потускнел. Да что такое! А если Петр Петрович еще себе что-то этакое позволит?

Он дернулся.

Не телом, нет. Но мыслью. Желанием. Он не знал, в какую сторону, просто хотелось оказаться от Копытова подальше. От начальства всегда хочется быть подальше, а уж от такого, что ничтоже сумняшеся слюнявит тебе ухо, и подавно!

Свет словно смялся в «гармошку» по горизонтали, тени сломались и выхлестнули вверх. Воздух колыхнулся, и Меркалов, словно какое-то зависимое существо, колыхнулся вместе с ним. Самое удивительное, в этот момент он разглядел прозрачную складочку, за которой темнела асфальтовая дорожка и зеленела травка. А если переместить взгляд выше, то становилась видна бетонная секция, огораживающая внутренний двор.

Уж не дверь ли это? – подумал Меркалов.

– Александр! Александр, – позвал его Петр Петрович. – Ты еще здесь? Ответь! Слышишь меня?

– Слышу, – сказал Меркалов.

– Прекрасно. Ищи дверь! Понял?

Что-то забренчало. Меркалов заоглядывался.

– Мне кажется…

– Ищи! – снова дернул его Петр Петрович. – Или я тебя поцелую! Взасос! Как учил незабвенный Леонид Ильич!

Раздался чмокающий звук.

– Вы уже? – ужаснулся Меркалов.

Он был близок к панике.

– Нет, это я тренируюсь. Разминаю губы. Ищи дверь!

– Ищу!

– Сколько пальцев?

– Не вижу! У меня – свет.

– Ясно, что у тебя свет, – вдруг спокойным голосом заговорил Петр Петрович. – Это как раз понятно. Такое и без текста бывало. Люди как будто проваливались из нашей с тобой действительности…

– Кто? – жадно спросил Меркалов.

– Половинчук проваливался, Чураев, Спиридонов один раз… Те, кто как раз работали с текстом. Как будто видели иное, не то, что находится вокруг. Избирательное восприятие, в общем.

– Я тоже вижу.

– Свет?

– И тени еще.

– Правильно. Поэтому ищи дверь.

– У меня ни рук, ни ног, вообще-то, – пожаловался Меркалов.

– На месте они, на месте. Ищи дверь.

– Я и без вас это знаю!

Раздражение непрекращающимися напоминаниями о поисках двери было настолько велико, что свет дрогнул и смялся во второй раз. В нескольких местах образовались неровные прорехи, в которые заглядывали то ветки, то небесная синь, то скользящий человеческий силуэт. Ага! – подумал Меркалов. Ему вдруг стало легко. Вот она, дверь!

– Петр Петрович, – выдохнул он. – Залезьте мне в ухо еще раз!

Копытов крякнул.

– Александр, мне твое ухо…

– Я понимаю, что звучит провокационно…

– Из окон смотрят, – предостерег Петр Петрович. – И я – взрослый человек. Почти на двадцать лет старше.

– К черту условности!

– Может, позовем кого-то еще? Дмитрия Валентиновича, а? Ты удивишься, как он много может. Он – ухо, а я, так и быть, взасос.

– Петр Петрович!

Свет пополз лоскутами. От злости Меркалова, от его недовольства причудами начальника, от дикого раздражения световая оболочка, в которую он был, по-видимому, заключен, растрескалась, принялась облезать участками и под звон и рефрен: «Ищи дверь, Саша» через несколько мгновений лопнула.

Пок!

Меркалов вскинулся, захлопал глазами, как задышал, вбирая в себя, как воздух, проступивший двор с дорожками и деревьями, запахами, бликами. Ветки, камешки, пятно краски на бетонной стене, корпус поликлиники, окурок, бруски скамейки, облачко, медленно плывущее по бледному небу.

– Ага!

Петр Петрович облапил Меркалова, прижимая к себе.

– Нашел дверь, нашел?

Он приподнял Меркалова над землей. От него веяло радостью и напором.

– Вроде бы, – стесненно произнес Меркалов.

Злость его улеглась.

– Видишь меня?

– Вполне отчетливо.

Плечо и часть головы Копытова держались в поле зрения. Редеющие светлые волосы, шрам рядом с левой бровью.

– Прекрасно! – Петр Петрович выпустил Меркалова из своих объятий. – Я рад. Тебе лучше?

– Да.

Меркалов действительно чувствовал себя лучше. Мир казался новым, необычно-ярким. Разве что иногда темнел, будто накрываемый тенью.

– Ты за ухо прости, – Петр Петрович обмахнул куртку на Меркалове от невидимой пыли. – Но так было нужно.

– Я понял.

– Сколько пальцев? – вскинул ладонь Петр Петрович.

– Два.

– Правильно!

– И куда теперь? – спросил Меркалов.

– Домой, домой! – сказал Петр Петрович.

Он хлопнул Меркалова по плечу.

– Но я…

– Ты меня уже испугал. Хватит, Александр, думаю, хватит. Торопиться нам некуда. То есть, конечно, в свете надвигающихся перемен…

– Перемен?

Меркалов обнаружил вдруг, что они идут по дорожке к «зиккурату». Как такое произошло, он даже не уловил. Только что они сидели и вот уже медленно гуляют мимо весенних кленов.

– Впереди новые времена! – провозгласил Петр Петрович. – Возможно, нас и прикроют. Разгонят, как неоправдавших доверия. Все экземпляры текста, все фрагменты чуда сдадут в Гохран. Чтецов раскидают по институтам, кого-то, например, тебя, Александр, вернут на прежнее место работы. Меня выпнут в какую-нибудь тьмутаракань, чтобы не мозолил глаза, Леонида Владимировича «уйдут» на пенсию. Но! Это при совсем уж неблагоприятном исходе событий.

Они вошли в здание. Стеклянные двери раздвинулись, и Меркалов каким-то образом оказался сразу в холле за турникетами. Он заоглядывался, но ни сидящие у турникетов милиционеры, ни входящие и выходящие служащие, ни даже Петр Петрович не выказали ни малейшего удивления.

– Что я хочу сказать, Александр? – говорил тем временем Копытов.

Он тоже каким-то образом миновал пропускной пост.

– А…

У Меркалова не нашлось слов, и он просто указал на конструкцию, переместившуюся за спину.

– Что, увидел кого-то? – наклонился к нему Петр Петрович.

– Нет, просто…

Меркалов умолк и нахмурился.

– Это остаточное, – вынес вердикт Петр Петрович и увлек его дальше. – Так вот, не все так безнадежно, Александр. Там, – шагая, он указал наверх, – многие сейчас находятся в состоянии турбулентности. Все ждут, все замерли, всех трясет. Скоро, скажу я тебе, по всей Службе могут пройтись катком. Читал «Свечу»?

– Последнюю? – спросил Меркалов.

– И последнюю, и предпоследнюю, и несколькими номерами раньше. Словом, с прошлого ноября. Соображаешь, кого из нас лепят?

Петр Петрович мимоходом кивнул кому-то знакомому.

– Из нас?

– Из Службы. Будто мы – корень зла. Во всем виноваты. Даже погода и неурожаи – это тоже мы. Все светлые головы расстреляли. Бездарей продвинули. Страну завели в тупик. И это неспроста, совсем неспроста. Если такие публикации не прикрыли…

– Еще в «Работнике», кажется, было, – невпопад произнес Меркалов.

Копытов кивнул.

– И в «Работнике», и в «Новом времени», и в «Собеседнике». И любой хоть что-то соображающий человек понимает, что такие публикация не могут появиться сами по себе. Им дан ход с самого верха. Это значит, что?

– Что? – эхом отозвался Меркалов.

– Что участь Службы предрешена. Что таким образом попытаются перезапустить Союз. Все было плохо, Александр, а теперь непременно будет лучше. Новая эпоха! Новые экономические отношения! Хозрасчет и кооперация! Дружба с Соединенными Штатами! Но надо отказаться от груза прошлого. От кровавых страниц истории. От тех, кто эти страницы писал! А кто у нас писал историю?

– Служба?

– Да, Александр. А со Службой тесно связана партия. Потому что все строилось по ее указке. Съезды. Пленумы. Государственное планирование. Диктатура пролетариата. Лагеря и военный коммунизм.

– Вы зачем мне… – произнес Меркалов.

Он чувствовал, что Копытов говорит опасные вещи.

– А затем, затем, Александр, – Петр Петрович поддернул его к себе, – что тебе нужен якорь в будущем бурном море, в которое скоро превратится вся наша славная жизнь. Держись меня, Александр, и я тебе обещаю, что я проведу тебя сквозь бурю с наименьшими потерями. Ты, кстати, партийный?

Меркалов моргнул.

– Нет.

Он заметил вдруг, что стоит в кабинете у Петра Петровича. Удивительно, но он совершенно не помнил, как в нем оказался. Надо же было спуститься на лифте, потом пройти длинным коридором, как-то миновав при этом Терентьича за конторкой. И Терентьич ему ничего не сказал? Что же это получается? Он периодами выпадает из реальности? Ходит как сомнамбула?

– Беспартийный? А что так? – продолжил интересоваться Петр Петрович, занявший свое кресло за столом.

– Ну…

Меркалов оглянулся.

– Что? – забеспокоился Копытов. – Все же видишь кого-то?

– Н-нет. Просто…

– Что?

– Не могу понять, как я… – Меркалов вздрогнул от завывшей вытяжки. – Я же сюда как-то дошел?

– Дошел, – кивнул Петр Петрович. – Ножками дошел. Самостоятельно.

Меркалов растерянно улыбнулся.

– А я не помню.

– Ничего удивительного, – успокоил его Петр Петрович. – Ты, Александр, пойми. Ты еще не вполне себя контролируешь. И это нормально. Это со всеми так. Знакомство с текстом – это как контузия.

– Контузия?

– Или сотрясение мозга.

– Но вчера…

Петр Петрович хмыкнул.

– Ты думаешь, что ты был адекватен вчера?

Меркалов кивнул.

– Более или менее.

– Вот! – выставил палец Петр Петрович. – Более или менее. Диапазон – широчайший. Просто сегодня – менее.

– Если бы вы не послали меня к Мирзали…

– То что?

Меркалов задумался.

– Наверное, не было бы… – произнес он и умолк.

Копытов кивнул.

– Саша, это понятно. Но ты подумай. Если бы мы тебя знакомили с нашей «кухней» по чуть-чуть, с текстом – по буковке, это я фигурально… Что бы получилось? В лучшем случае тебе бы доверили читать первый фрагмент где-то через полгода. Полгода! А до этого – лекции по технике безопасности, проверки, экзамены, собеседования. К Дмитрию Валентиновичу – через день. «Как со сном, как сердечко, как себя чувствуете?». Ходил бы и маялся, пока все остальные делом занимались!

– Но вам же самим…

– Именно! Ситуация такая, что если у нас есть возможность форсировать чтеца, вывести его сразу на уровень выше, чтобы он с ходу смог взять не одну локацию, а сразу вторую и третью, то грех этой возможностью не воспользоваться.

Предвидя возражения Меркалова, Петр Петрович покивал.

– Да-да-да, – сказал он. – Это определенный риск. Но ты, Саша, имеешь такие показатели, что риск мы с Леонидом Владимировичем посчитали оправданым. И пока – тьфу-тьфу – нет больших причин беспокоиться о твоем душевном здоровье.

– Но я же…

– Да?

– Я же выпадаю, – сказал Меркалов растерянно. – Я же не контролирую… У меня рука или нога могут сами по себе…

– Могут! – легко согласился Петр Петрович. – Но что это по сравнению с прикосновением к тайне? Ничто! Ничто, Александр! Уверяю тебя, что со временем ты даже перестанешь замечать, что у тебя какой-то непорядок с конечностями. Это перейдет в разряд обыденного неудобства. Или, тем паче, еще найдешь в этом некую прелесть. Перчинку, так сказать. Человек такое хитрое существо, что приспосабливается почти ко всему. Обстоятельства предопределяют человека.

– А если откроется что-то еще?

– Пфф!

Петр Петрович покинул кресло и, отражаясь в стеклах шкафов, подошел к Меркалову, застывшему у края стола.

– Откроется! Обязательно откроется!

Он похлопал Александра по плечу, и тот с изумлением увидел, что над бровью у Копытова пробился третий, изумрудно-зеленый глаз с беспокойным, снующим туда и сюда зрачком.

– У вас… – пробормотал Меркалов. – У вас там глаз!

Петр Петрович хохотнул.

– У меня их три! Периодически.

– Но это же…

Меркалов застыл с раскрытым ртом.

Кабинет Копытова куда-то пропал. Меркалов стоял на боковой улочке, «зиккурат» прорастал серой лесенкой в двадцати метрах слева, было солнечно и ветрено. Рядом поглядывал на часы на запястье молодой человек в темном костюме одного с Меркаловым возраста. Он явно его куда-то сопровождал.

– А Петр Петрович? – спросил Меркалов.

– Он в курсе, – пояснил молодой человек.

Он не удивился ни вопросу, ни самому присутствию Александра.

– А мы… мы куда-то собираемся? – спросил Меркалов, судорожно копаясь в памяти.

Память отказывала. В памяти присутствовала дыра. Мысли бились друг о друга. Как он здесь оказался? Только что был на подземном этаже! Какого черта? Опять сам, ножками? А его спутник, зачем он? Или это конвоир?

– Вы едете домой, – сказал молодой человек. – Мне поручили вас доставить.

– Домой?

На уточняющий вопрос Меркалова последовал скупой кивок. Через секунду провожатый, вытянув шею, устремил все свое внимание в дальний конец улочки.

– Вот и транспорт, – сказал он.

Блеклые «жигули», приближаясь, мигнули фарами.

– Я мог бы на автобусе, – предложил Меркалов.

Спутник качнул головой.

– Не стоит.

– Почему?

– Вы не в том состоянии.

– Я себя прекрасно…

– У меня – однозначные указания. Не волнуйтесь.

Молодой человек взял Меркалова под локоть. Хватка у него была крепкая. Меркалов почему-то испугался и рванул от обочины обратно к «зиккурату». Он даже хотел закричать что-то о похищении и шпионах, но в следующий момент ощутил под собой скрипучее автомобильное сиденье, а лоб его уткнулся в стекло, за которым скользили дома, обрамленные кустами и деревьями.

– Едем? – удивился он.

– А то! – весело ответили ему.

Ответил водитель, курносый, усатый, вовсе не тот человек, что стоял с Меркаловым на обочине. Больше в салоне автомобиля никого не было. Его что, посадили и оставили без присмотра? Меркалов назвал адрес. Потом повторил.

– Я знаю, – кивнул водитель.

– Вы простите, – сказал Меркалов. – Я могу вести себя необычно. Я, наверное, несколько не в себе.

– Это заметно.

– Да?

– Вид у вас…

Водитель позволил себе усмешку. В зеркале заднего вида, прикрепленном над лобовым стеклом, мелькнул изгиб губы.

– Что-то с лицом? – встревожился Меркалов.

Он ощупал скулы и подбородок.

– Нет, – сказал водитель, – глаза. Глаза у вас, как будто вы не понимаете, где находитесь.

– Я действительно… – Меркалов тряхнул головой. – Со мной случается. Видимо, я устал.

– Бывает.

Водитель повернул рулевое колесо. Автомобиль втиснулся в узкий проезд и покатил через дворы.

– Куда это мы? – спросил Меркалов.

Он забеспокоился, не узнавая проезжаемых мест. Дома были похожие, но незнакомые. Не те.

– К вам, – сказал водитель.

– Но…

– Я просто заехал с другой стороны. С Тимирязевской. Так быстрее.

«Жигули» обогнули площадку, заставленную ящиками и поддонами. Впереди мелькнул желтый фасад.

– А-а-а! – сообразил Меркалов.

Он помнил этот фасад. Магазин «Техника». Магазин «Радиодетали». Пятиэтажка. Она находилась за домом и наискосок. Если дом развернуть в пространстве, то есть, если изменить точку наблюдения, смотреть со стороны… Какой там улицы? Тимирязевской?

– Я понял, – повеселел Меркалов.

– Через два дома – ваш.

– Ага!

– Вы только в сиденье коленом не бейте, – попросил водитель.

– Я? Я не бью! – возмутился Меркалов.

– Ну как же! – Водитель обернулся и ладонью шлепнул Меркалова по колену. – А это что? Это не вы?

Опустив взгляд, Меркалов с оторопью увидел, что колено его подсунуто вплотную к водительскому креслу и сноровисто поддавливает спинку.

– Простите.

– Ничего, – водитель снова уставился на дорогу. – Вы не пихайтесь только.

Меркалов схватился за ногу двумя руками.

– Я стараюсь!

Он потянул ее на себя. Нога сопротивлялась. Водительское кресло было сферой ее жизненных интересов. От усилий в глазах Меркалова потемнело. Он выдохнул, сцепил под коленом пальцы и осознал вдруг, что декорации снова переменились, и его окружают наполовину коричневые, наполовину желтые стены лестничной площадки. Справа и слева темнели двери соседей. Под ногами морщился резиновый коврик.

Перед глазами выпирал квадратами дерматиновый прямоугольник двери в родную кватиру.

– У вас ключи-то есть?

Давешний водитель оказался рядом и наглым образом охлопал карманы Меркаловской куртки.

– Вы что? Вы зачем здесь? – вытаращился на него Меркалов.

– Сказали, довести до квартиры, – ответил водитель. – Эти ключи?

Он потряс извлеченной связкой у Меркалова перед носом.

– Да!

Александр вырвал ключи из чужих пальцев. Мысли в голове путались, дверь уплывала вдаль, Меркалов неожиданно позабыл, какой ключ из трех – от квартиры. Один – от комнаты, другой – от дачного домика, третий, понятно, от этой двери.

Но какой из них какой?

Меркалов пялился, не понимая.

– Открыть? – спросил водитель.

– Да, пожалуйста.

Меркалов уступил место у двери. Его спутник перебрал связку, посмотрел на замочную скважину и остановил выбор на плоском, потертом ключе. Через мгновение замок щелкнул, и дверь отворилась.

– Прошу! – сказал водитель и толкнул дверь внутрь, чтобы проход стал шире.

Меркалов неуверенно шагнул в прихожую.

– Спасибо.

– Только не закрывайтесь пока!

Водитель пропал. Торопливые шаги его прозвучали на лестнице. В глубине квартиры Меркалову почудилось движение.

– Кто там? – спросил он.

За дверями гостиной, имеющими вставки из мутного стекла, казалось, проплыла худая фигура.

– Ольга Ивановна? – вытянул шею Меркалов. – Алексей Венедиктович?

В руке его оказалась длинная ложка для обуви, предмет металлический и вполне устрашающий.

– Марта?

Ответа не последовало.

– Выходите с поднятыми руками!

Меркалов наставил ложку на двери гостиной. Как будто это было ружье. Требование, конечно, вырвалось донельзя глупое. Кому выходить? Какие руки? Кем он вообще себя вообразил? Детективом? Милиционером? Можно было просто палец наставить, выглядело б куда опасней.

– Предупреждаю последний раз!

– Это, значит, первое. Это второе.

Водитель выложил жестяные судки на кухонный стол, и Меркалов понял, что наблюдает, как тот освобождает холщевую сумку, стоя у окна.

Рядом с холодильником.

Кухня. Каким-то образом время вновь сместилось, отсчитало секунды и минуты и выбросило их из памяти Меркалова. Находился кто-то в гостиной или нет, дознаться уже было невозможно. Что происходило в период выпавшего времени, тоже составляло тайну, покрытую мраком. Обувная ложка, кстати, исчезла. С другой стороны, он все еще в квартире, а не где-нибудь в поле или в лесу. Но как спокойно это воспринимается!

– Это что? – спросил Меркалов, кивнув на судки.

– Обед, – ответил водитель. – Петр Петрович взял для вас из столовой. Он сказал, что вы не пообедали. И вот!

Он развел руки перед посудой.

– А больше… – Меркалов посмотрел с подозрением. – Больше вы в квартире никого не видели?

Водитель наклонился.

– А должен был?

– Кто-то ходил там, – Меркалов глазами показал себе за спину.

Водитель обернулся.

– Вроде никого не было. Я бы заметил. Ну, все, – он пожал Меркалову руку. – Вы обед лучше в холодильник, а сами поспали бы часик-полтора. Вам это точно не помешает.

Он двинулся в коридор.

– Постойте, – сказал Меркалов.

Мужчина остановился прямо напротив закрытых дверей в гостиную.

– Что?

– Вы можете заглянуть?

– Куда?

– В гостиную.

Водитель усмехнулся.

– Страшно?

– Вы просто проверьте, – попросил Меркалов. – Мало ли.

Голос его дрогнул.

– Хорошо.

Водитель качнул головой. Страхи пассажира были ему смешны. Он взялся за круглую дверную ручку, и Меркалов поймал себя на том, что затаил дыхание и большей частью тела спрятался за стену. Сейчас. Сейчас! Его вздернуло на носки.

– Открываю, – сказал водитель.

Щелкнула собачка замка.

Меркалов сглотнул. Водитель приоткрыл дверь, просунул внутрь голову, потом медленно отступил.

– Господи.

Он посмотрел на Меркалова расширившимися глазами.

– Что там? – спросил Меркалов, чувствуя, как тянет в животе.

Водитель рассмеялся.

– Ничего. Обычная комната. – Он открыл дверь в гостиную пошире. – Можете сами убедиться.

– А зачем пугаете?

Меркалов выступил из-за стены, но не весь.

– Ну, как-то вы уж очень… – объяснил мужчина. – Впечатлительны, вот. Вам точно поспать нужно.

– Я сам решу!

Меркалов шагнул в коридор из кухни.

– Может, вам свет… – предложил водитель.

– Не надо.

Меркалов пресек разговор и, поймав за плечи, решительно выпроводил гостя из квартиры.

– До свидания, – успел произнести тот.

– Ага.

Дверь захлопнулась. Меркалов выдохнул и развернулся лицом к гостиной. Никакой фигуры в комнате, конечно, не было. Дневной свет затекал в широкое окно. Тюлевая занавеска смялась, зацепившись за угол подоконника. Телевизор. Кресло. Показалось. Или зрение у него такое стало, со смещением? И одно видит, и другое, вовсе не существующее. Как на скамейке во внутреннем дворике.

Призраки всякие…

Протренькал входной звонок. Меркалов нахмурился и склонился к дверному глазку, закрывая в отверстии свет, идущий с лестничной площадки.

– Бу!

Возглас, раздавшийся снаружи, заставил его подскочить. Сердце сжалось, от затылка вниз пробежал холодок.

– Что?

Меркалов рванул дверь, но водитель уже с хохотом спустился на пролет и оттуда махнул рукой.

– Ложитесь спать!

– Да блин! – крикнул Меркалов, застыв на верхней ступеньке.

– Все-все, ухожу.

Водитель сбежал вниз.

– Тьфу! – сплюнул Меркалов.

Он вернулся в квартиру, закрыл дверь и, вслушиваясь, постоял в прихожей. Что за шутки дурацкие? Что за «Бу!»?

Нет, надо же, кого на Службу берут!

Ему вдруг показалось, что шутник крадется обратно, поэтому он с воплем выскочил из квартиры. В руке его вновь обнаружилась обувная ложка (откуда только взялась?), которую он занес над головой.

– Ага!

Меркалов огляделся. На площадке никого не было. И на лестнице – никого. И пролетом ниже – он перегнулся через перила – аналогично. Представив, как это выглядит со стороны, Меркалов покраснел от стыда. В голове так и звенел укоряющий старушечий голос: «А еще взрослый человек! Ученый! Чтец! Как выскочит, как выпрыгнет… Да с ножом, как есть, с ножом!».

Была у него в детстве сварливая старуха, которой не нравилось, как он быстро бегает, как он громко кричит, как мелькает у нее туда-сюда перед глазами. Сидя на лавочке перед подъездом, она трясла кулачком или от внутренней злости щелкала подошвой туфли по асфальту: «От стервец! Куда? Куда несешься? Так ведь человека собьешь и не заметишь! Окстись!».

Меркалова передернуло. Он словно услышал ее голос наяву.

Извините. Простите.

Меркалов отступил в квартиру, вновь закрыл дверь, мысленно сетуя на дурацкий день, на Петра Петровича, на доктора Диму, на Мирзали, которого ему предъявили и который решил внезапно с ним срезонировать.

Чтец чтеца видит за слогом «ца».

Вообще, стоило поразмыслить над тем, что вокруг него за хороводы плетутся. А хороводы плетутся. Или водятся? Плетутся, получается, узоры. Корзинки. Панамки. Но он хотел высказаться в том смысле, что его, возможно, используют втемную. У него есть задатки, есть потенциал, и его, получается, решили форсировать. Потому что постепенное развитие задатков происходит слишком медленно. Человек вырастает в чтеца за два-три года. Плодоносит как яблоня на третий год посадки. Или на четвертый. А необходим сейчас. Нужен рывок, скачкообразный рост. Все на поля, повышаем уровень!

А зачем?

Затем, что происходят события глобального масштаба, масштаба страны, по крайней мере, они еще невидимы, но уже слышны, уже рядом, как волны прибоя, готовые обрушиться на берег. То есть, все эти публикации в «Свече» – это не просто так. Это народу открывают глаза. У Ольги Ивановны глаза, например, уже давно и широко раскрыты. Она дождалась той «правды», которую приняла всем сердцем. От нее скрывали! От нее прятали! О, теперь понятно, почему мы не живем так, как на Западе!

Потому что – кровь, кровь, всюду кровь. На ней и на костях зиждется власть партии. На ней и на оболванивании простых людей выстроена вся государственная система. А может ли такая система быть правильной? Если она на крови? Если она на подавлении, низведении и расчеловечивании?

Нет, нет, тысячекратное нет!

Ага.

Меркалов поморщился. В нем еще жили мерзкий привкус от домашнего чтения статьи про Службу в предвоенные годы, копошение в горле и тошнота. То есть, если он правильно понимал себя, реакцию на текст, то статья, мягко говоря, была спорная. Или попросту – лживая. Значит, какая это правда?

Вот и Петр Петрович…

Меркалов задумался, вспоминая, что буквально сегодня говорил ему Копытов, и неожиданно ощутил во рту какой-то ком. Он двинул челюстью, размял ком зубами. Тот оказался съедобным. Картошка с чем-то. Опустив глаза, Меркалов увидел перед собой судок, в котором чуть колыхался рассольник. В правой руке Меркалов нашел ложку, в левой – кусок хлеба. Не то, чтобы это было неприятно…

Понятно, подумал он. Я сижу, я ем. И, возможно, лучше мне действительно прилечь. А то какой-то чертов калейдоскоп. Раз картинка, два картинка…

Он хлебнул супа.

Хороший рассольник. Только холодный. Вернее, чуть теплый. А он его даже не подогрел. Хотя где тут подогреешь? Вернее, когда? Секунду назад в прихожей стоял. Как-то эту внезапность надо брать в свои руки. Возможно, стоит четко контролировать каждый свой шаг, каждое свое действие.

Вот, скажем, ложка.

Меркалов поднял ложку на уровень рта. Скосил глаза вниз. В ложке покоилось одинокое зернышко перловой крупы. Если, скажем, сосредоточиться именно на том, что ты делаешь в данный момент, то…

Он медленно повел ложку к губам.

Если каждое мгновение действовать осознанно. Твердо и непоколебимо. Вот рот, вот ложка. Десять, двенадцать сантиметров расстояния между пунктами «а» и «б». Нет ничего проще. Ты ведешь, я веду, мы ведем. Ты ешь, я ем, мы едим. Где ложка? Где должна быть ложка?

Во рту!

Меркалов причмокнул и подбил подушку ладонью. Да, именно так, ложка во рту, яйцо в утке, утка в зайце…

Он рывком сел. Одеяло скатилось к ногам. Вокруг замыкались стены общей с Мартой комнаты. Подождите, чуть не крикнул вслух Меркалов, я же ел рассольник! Я рассольник ел! Я ложку… Он поискал ложку вокруг себя. Ложки не было, судка с супом не было, стола не было. То есть, он поел и лег спать? И сделал это так сосредоточенно, что оно напрочь вылетело из головы?

Кошмар!

Меркалов повалился на постель. Надо как-то… Надо противостоять! Надо все же взять себя в руки! Надо бороться как Мирзали. Хотя как Мирзали не хочется. Ничего нет хорошего в том, чтобы сидеть запертым в палате, похожей на камеру. Да еще и с двумя санитарами под боком впридачу.

Нет, это путь в никуда. В буквы.

Как там говорил Владимир Ильич после казни брата? Другим путем надо идти. Другим. А каким?

Меркалов задумался.

Подушка под головой. Шторы задернуты, но свет, пробивающийся в щель, совсем не вечерний. Наверное, часа три-четыре. Может, начало пятого. Ольга Ивановна возвращается когда к шести, когда к семи. Марта – к семи. Алексей Венедиктович… Да, он же на выездном мероприятии и, скорее всего, будет совсем поздно.

Значит, что? Можно поспать несколько часов со спокойной совестью. Сон! Крепкий сон! Как у Штирлица. Вот его способ!

Сон!

Меркалов закрыл глаза. Лишь бы ничего никуда не делось. Он потрогал подушку. На месте. Спать.

Сон, зараза, не шел. Закопошились мысли. Что там у нас с глобальными переменами? Да! Они впереди! Если грядет какое-то заседание по поводу Службы, где ее решат закрыть… Или не закрыть, а реформировать, внедрить в нее новые принципы существования и хозяйствования… Хотя сначала, наверное, председателю Службы придется повиниться. Мы решительно осуждаем… Да, во времена так называемого «красного террора» и позже, в предвоенную пору… Спасет ли это «Спецавтоматику»? Этого Меркалов не знал. Но чувствовал, прозревал будущее, в котором многочисленные проекты Службы сгорали в огне разоблачений и твердого решения раз и навсегда покончить с кровавым прошлым. Да-да, прошлое было кровавым, читайте «Свечу», читайте архивы, честные, совестливые, высокодуховные люди врать не станут. Приукрасят, может быть.

И, возможно, закрывать направления будут под предлогом того, что они ничего не могут принести народному хозяйству страны.

Где польза? Где прибыль? Где рационализаторские предложения? Где научные прорывы, в конце концов? Тысячи, сотни тысяч, миллионы народных рублей выделены, освоены, а отдачи уже десять лет нет никакой. Крохи. Крохи! Подумаешь, т-локация! Что это такое? Скрытое хранилище, только и всего, если не углубляться. У нас таких скрытых хранилищ по стране – десятки, если не сотни. Подземные, шахтные, замаскированные под гражданские объекты.

Что стране дают т-локации? Мало того, что к ним чтецы нужны и фрагменты текста, так, оказывается, они еще могут и не открыться! Десять лет – и частично изучены всего четыре локации. Четыре! А текст влияет не только на чтецов, но и на обслуживающий персонал, и на всех поблизости. Во что текст превращает людей, есть не самые хорошие примеры. Надо это стране?

И тут я, подумал Меркалов.

Я случился очень вовремя. И, возможно, в свете грядущих пертурбаций и для Тетерного, и для Копытова, и для тех, кому они подчинены, я – это возможность все же сохранить и «Спецавтоматику», и свои должности.

И, чем черт не шутит, еще и повышение получить.

Думают ли в такие времена о чем-то еще? Не только о желании выжить? О стране? О людях? Об осторожности? Об открытиях, как о чудесах? Этого Меркалов не чувствовал. В словах Петра Петровича не было вкуса. По крайней мере, Меркалов его не различал. Ни лжи, ни страха, ни манипуляции. Возможно, распознавание устной речи ему пока не давалось. Эх, хорошо бы сразу знать, врет человек или говорит правду, что от тебя хочет, его настроение и интерес…

Никаких секретов от него не было бы.

Он взял бы ладони Марты в свои и слушал, слушал, слушал. Пусть даже по сотому разу. У них больше не было бы недопонимания. Он узнал бы, что ее тревожит, что веселит, хорошее у нее настроение или плохое, действительно ли тот случай в детском садике…

– Саша!

Меркалов сел на кровати.

Был включен свет. Марта смотрела на него, как Барбара Брыльска на Мягкова при первом знакомстве в «Иронии судьбы». Перевязанный бечевкой пакет прижат к груди. В глазах – удивление и неверие.

– Привет, – сказал Меркалов, щурясь, – меня отпустили пораньше.

– И ты лег спать?

– Сначала поел, а потом – да, лег, уснул.

Испуг у Марты прошел. Она присела к нему на кровать. Лицо сделалось озабоченным, хмурым.

– Дай лоб потрогаю, – протянула она руку.

– Пожалуйста.

Меркалов и сам недоумевал, с какой стати забрался под одеяло. Причем, как оказалось, в одежде.

– Лоб холодный, – вынесла вердикт Марта.

Ладонь она продержала дольше положенного, словно ожидая, что температура в Меркалове вдруг выстрелит и зашкалит.

– Мне стало нехорошо на работе, – сказал Меркалов.

– Как недавно дома?

– Почти. Меня даже довезли.

– Саш, тебе надо обследоваться, – наклонилась Марта. – Это не шутки. Ты сознание теряешь.

– Мне просто стало дурно.

– Помнишь, тебя мама записала на завтра?

Меркалов ткнулся лбом ей плечо.

– Меня утром обследовали. Сердце, давление, даже мозг проверили.

Пальцы Марты взрыхлили волоски на Меркаловской макушке.

– Вскрывали?

– Череп? Нет, надели шапочку с электродами.

– Я шучу, – сказала Марта. – И как результаты?

– Сказали, что очень хорошо.

– Ну-ка, – жена заставила Меркалова выпрямиться. – Сядь прямо.

– Сел.

– Посмотри мне в глаза.

– Пожалуйста.

Меркалов стал смотреть Марте в переносицу. Взгляд Марты уткнулся ему в глаза и, казалось, заполз куда-то под веки.

– Ты какой-то сонный, – сказала Марта с неудовольствием.

– Уставший, – поправил ее Меркалов.

– Нет, я ничего не вижу в тебе.

Марта встала, подошла к шкафу, чтобы снять кофту.

– Ты можешь что-то разглядеть в человеке? – спросил Меркалов. – Вот так запросто?

Марта повернула голову.

– Ну, близких людей за достаточное время можно изучить вдоль и поперек. – Она сложила кофту на полку, оставшись в светлом платье. – Просто на какие-то вещи люди иногда закрывают глаза, и тогда для них поступки тех, с кем они прожили долгие годы, становятся неожиданным откровением. Но это самообман.

Она надела вязаную жилетку.

– Потом, когда привык смотреть на себя со стороны, легко беспристрастно оценивать остальных.

– И что ты видишь во мне? – спросил Меркалов.

Марта посмотрела странно.

– Ты какой-то…

– Фас? Профиль? – Меркалов повернул голову.

– Знаешь, я сейчас поняла, – сказала Марта. – Ты как на засвеченной фотографии для меня сейчас. Ничего определенного не сказать.

– Ну, и я так могу, – разочарованно протянул Меркалов.

Он поднялся, подшагнул к Марте.

– Что? – спросила она.

В ее глазах мерцало ожидание.

– Сегодня действительно был тяжелый день, – повинился Меркалов. – Я сейчас проспал, наверное, два часа.

Марта ткнулась лбом ему в грудь.

– Ты не отравился вчерашней рыбой?

– Нет, с этим к твоему отцу.

Марта фыркнула.

– Папа уже, кажется, это преодолел. Некоторые состояния помутнения, усталости, тяжелого дня объясняют солнечной активностью, возмущениями магнитосферы…

– Нет. – Меркалов погладил жену по спине. – Не уверен, что это как-то связано со мной. Я – не метеочувствительный.

– А вдруг?

– Думаешь, и моя неожиданная способность к чтению…

Марта сплела руки на шее Меркалова.

– Я не знаю, – проговорила она, – я боюсь загадывать. Даже если это больше не повторится…

– Погоди-погоди, – сказал Меркалов. Он напрягся, глядя в сторону. – Можно же посчитать. Ну да, Меркурий во втором доме, луна ушла…

– Сашка!

Марта ущипнула Меркалова.

– Что?

– Я тоже читала «Мастера и Маргариту», к твоему сведению!

– Я знаю. Я к тому, что прогнозы – дело неблагодарное. Особенно, если ты не Воланд. Или не Фагот.

Марта вздохнула. Меркалов чувствовал ее желание. Он ощущал, как слова дрожат в ее горле. Он видел: Саша, Сашенька, прочитай мне, пожалуйста, как в прошлый раз. Немного чуда, я не прошу больше.

Мгновение…

– Саш, ты голоден?

Меркалов заморгал. Это было неожиданно. Он ждал совсем других слов. Неужели ошибся? Но он только что так ясно слышал.

– Что ты говоришь? – спросил он.

Марта отстранилась.

– Я спросила: ты ел?

Ладонь жены снова легла ему на лоб.

– А ничего другого… – Меркалов сделал паузу. – Ты, наверное, хотела спросить о другом?

Марта качнула головой.

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– Нет-нет, – Меркалов с улыбкой перехватил руку Марты. – Мне казалось, что у тебя – другой вопрос.

– Какой?

– Я это и хочу узнать.

– Но я же уже сказала тебе, что ничего другого не думала.

– Странно.

Марта улыбнулась.

– Теперь я понимаю, почему тебя отправили домой. Что там у вас за работа такая?

– Обычная.

– По твоему профилю?

– Не совсем. Но да, почти, – сказал Меркалов.

Марта понятливо покивала.

– Ты под подпиской!

– Да!

– Если тебя там…

– Что?

– Если ты там участвуешь в каких-то опасных экспериментах…

– Я?

У Меркалова вдруг зачесалось под лопаткой.

– Я же вижу, – заглядывая ему в глаза, сказала Марта.

Меркалов отступил.

– Что ты видишь?

– Тебя там чем-то колют? – спросила Марта и тут же замотала головой. – Нет-нет, не отвечай! Тебе нельзя! Я сама догадаюсь! Вы что-то испытываете, да? Вы – первопроходцы. Ты прошел отбор.

– Марта…

– Я даже знаю, что!

Марта замерла, словно ее внезапно озарило. Взгляд сделался невидящим, пустым. Меркалов испугался неподвижности.

– Марочка, ты здесь?

– Саша…

Марта посмотрела на Меркалова, словно он изменился до неузнаваемости.

Во взгляде было столько жалости, гордости, любви, отчаянного стремления, что Меркалов поверил, что действительно что-то принимал и подвергался опытам. Ему даже сделалось тревожно за себя.

– Марочка…

– Саша, ты хорошо себя чувствуешь?

Меркалов покивал.

– Я знаю, чего они хотят! – прошептала Марта.

– Чего?

Меркалов притянул жену к себе. Подумал: Господи, какая мелодрама! В лучших традициях кино.

– Ты только сам не говори, – успокаивающе погладила его по груди Марта. – Я сама скажу. Я догадалась.

– Я под подпиской.

– Да, ты под подпиской.

– Мне нельзя.

– Да, Саша, да.

– Что же со мной? – спросил Меркалов.

Марта привстала на цыпочки. Ее дыхание коснулось Меркаловского уха.

– Тебя учат телепатии!

– Чему?

– Внушению собственных мыслей людям!

– Нет!

– Да! Только так можно объяснить то, что мы все увидели, когда ты читал! Эта твоя способность случайно ударила и по нам!

– Марта.

– Тссс. Я буду нема, как рыба. Мы все будем молчать. Саша, Сашенька, ведь так все сходится!

Меркалов замотал головой.

– Да! – обрадовалась Марта, обхватив его лицо ладонями. – Отрицай! Ты должен все отрицать! Только так тебя оставят в программе!

– Какой программе?

– Телепатической!

Меркалов вздохнул.

– Все несколько не так.

Марта закивала. Ее глаза блестели.

– Пусть! Пусть! Я могу где-то ошибаться. Но ты ведь участвуешь? Нет, не отвечай, – она прижала пальцы к щекам Меркалова, чтобы он даже жестом не смог себя выдать. – Я все понимаю. Но это чудо, Саш, чудо! Какое бы не было.

Марта всмотрелась в него.

– Ты страдаешь?

Меркалов вспомнил статью в «Свече», передовицу на щите у остановки, встречу с Мирзали.

– Иногда, – произнес он.

– Ничего, ничего, – с жаром сказала Марта, – это ради дела, ради чуда. Я знала, знала, что что-то такое будет!

Меркалову сделалось неловко. Он подумал об обмане, который Марта возводит вокруг его фигуры.

– Марта.

– Рыба! – успокоила его Марта. – Могила!

– А родители?

– Что – родители?

– Они ведь тоже… ну, были свидетелями.

Марта задумалась.

– Надо сказать, что им показалось! – объявила она. – Мама это примет. Но надо сказать как бы между прочим, спустя какое-то время. Через день, через два. Ты сегодня ничего не читай!

– Я и не собирался, – сказал Меркалов.

– И правильно! Ты устал, тебя пораньше отпустили.

– Так и есть.

– Может, тебе даже не выходить из спальни?

– Марта…

– Да-да, это привлечет лишнее внимание. Можешь сидеть в гостиной и смотреть телевизор!

– Все время?

– А что? У тебя появился свободный вечер. Папу привезут поздно. Ты решил потратить несколько часов на «Время», «Международную панораму» и фильм.

– Какой фильм?

– Не знаю, – пожала плечами Марта. – Какой-нибудь да покажут.

Меркалов поцеловал ее в губы.

– Фантазерка.

– Я? – удивилась Марта. – Это ты у нас с чудесами вась-вась.

– Вообще-то я это не афиширую, – напомнил Меркалов.

– Конечно-конечно, все, – Марта подобралась, сделала серьезное лицо, но через секунду не выдержала и прыснула в ладонь. – Все, – вскинулась она, – все, ты – самый обычный. Мой самый обычный маг.

Меркалов подумал: какой я маг? Мракобесие!

Я – Чтец.

Глава 15

Ольга Ивановна пришла домой через полчаса.

Меркалов успел показать Марте судки, остатки первого и второго, недоеденный салат и посетовал, что ни чая, ни компота ему не досталось.

– Давай я тебе сделаю чай, – сказала Марта, видимо, устав слушать его жалобы.

– Нет, – замотал головой Меркалов, – это принципиально! Первое, второе, компот! Мне положено!

Он стукнул по столу.

– А от меня ты чего хочешь? – спросила Марта.

– Понимания.

– Ну, я тебя понимаю.

– Понимаешь? – с надеждой спросил Меркалов.

Марта кивнула.

– Очень хорошо понимаю. Это называется: ожидания и действительность. Бывает, что в жизни они не совпадают.

– Значит, не понимаешь, – вздохнул Меркалов.

Он сел на стул. Его вдруг обуяло вселенское одиночество. Марта рядом, но так далеко. Все остальные – еще дальше. Не докричишься, не достучишься. Настоящий космос вокруг. Вроде бы стол, стены, газовая плита, посуда, земное притяжение, а ощущение, что на многие миллионы километров – безвоздушное пространство. Вакуум.

Меркалов загрустил.

– Саша.

Марта заглянула ему в лицо, но он склонился ниже, пряча взгляд.

– Саша, ну что ты?

– Ничего.

– Ты обиделся?

– Нет!

– Но я же вижу.

– Нет, не видишь.

– Вижу.

– Я не обиделся. Это другое!

Меркалов, удивляясь самому себе, чуть не заплакал. Глаза защипало. Уголки глаз набрякли влагой. Он, наверное, тут же, при Марте, и разрыдался бы, глотая слова и жалуясь на космический холод вокруг, но брякнул, затренькал вдруг входной звонок, и Марту («Саша, подожди!») унесло в прихожую.

Через секунду зазвучал недовольный голос Ольги Ивановны. Ей не нравилось, что она вынуждена полчаса ждать, когда ей откроют. Меркалов торопливо зашмыгал носом. Вскочив, он смочил лицо под струйкой воды в мойке. Как будто только что умылся. Зачем? Ох, странный вопрос. Не хотелось, чтобы теща насмехалась над ним. Поймет еще что-то не то. Все теперь понимают не то и не так.

Жуть.

– О, Александр, ты уже здесь! – услышал Меркалов и вздрогнул.

Он медленно повернулся. Ольга Ивановна смотрела на него с усмешкой.

– А чего мокрый? – спросила она.

– Так, – ответил Меркалов. – Вы не поймете.

– Ну, где уж нам!

Теща прошла к холодильнику и сунула в него несколько бумажных свертков. Потом, установив сумку на стул, выложила на стол буханку ржаного хлеба, батон и два треугольных пакетика молока. Последним появился толстый журнал, на обложке которого строгими синими буквами значилось: «Новый мир», стояли цифра «четыре» и под горизонтальной чертой – год.

– Вот, – указала на журнал Ольги Ивановна, – апрельский номер. И я тебе скажу, Александр, это бомба.

– Как – бомба? – встревожился Меркалов.

В глазах тещи промелькнул скепсис по поводу умственных способностей зятя.

– Информационная, Александр! – шлепнула ладонью по журналу Ольга Ивановна. – У всех глаза откроются!

– Опять про Службу?

– Нет! – Взгляд тещи приобрел странный блеск. – Здесь про Сталина! Про всю партийную верхушку! Про всех этих упырей! Как они грызлись между собой и нас в грязь втаптывали!

– Нас?

– Народ!

– Серьезно?

– А ты не знал? – всплеснула руками Ольга Ивановна. – Миллионы жертв! Раскулачивание, голод, гражданская!

– Мам, – сказала Марта, незаметно вставшая рядом с Меркаловым, – давай не сейчас.

– А когда?

– Потом.

Ольга Ивановна уперла руки в бока.

– То есть, вам не интересно, что у нас в стране расстреливали в тридцатые, в сороковые, в пятидесятые? Не интересно, что любого могли взять и увезти в лес и там расстрелять? Без суда и следствия! – Голос ее взвился к потолку. – Вы подумайте, до какого скотского состояния нас низвели! Народ десятилетиями держали за безмолвную скотину! В сладком неведении социалистических завоеваний. Все у нас хорошо, пшеница колосится, трудодни множатся, заводские трубы дымят! А чуть что – расстрел. Или статья. «Десять лет без права переписки». Усомнись, подними голову, спроси кого-нибудь, даже себя: «Почему я, собственно, должен жить в этом аду?» – и все, нет тебя уже!

Теща раскраснелась. Ее лицо дышало войной, священным походом на прошлое, вдруг оказавшееся таким жутким, что бросало в озноб, в дрожь, в трепет и в электрический экстаз.

– А я не уверен, что это правда, – сказал Меркалов.

Марта дернула его за руку, пытаясь остановить, но было уже поздно.

– Александр!

Ольга Ивановна в удивлении сделалась похожей на сову, которую ночью подсветили фонариком.

– Что ты такое говоришь, Александр? Ты хочешь стать моим смертельным врагом?

– Нет.

Теща прищурилась.

– У тебя есть шансы.

– Мам, он в шутку, – поспешила выгородить Меркалова Марта.

– В шутку!

Ольга Ивановна приподняла журнал и бросила его на стол с полутораметровой высоты. Звук был как выстрел. Буфф!

Марта вздрогнула.

– Александр, – теща уткнула палец в «Новый мир», – я понимаю, что тебя, должно быть, это шокирует. Обычному, взращенному в системе человеку тяжело принять, что система является глубоко порочной. Почти невозможно отринуть ее от себя, когда она составляет все твое существо. Мне самой было нелегко.

Ольга Ивановна качнула головой, вспоминая, видимо, свой тернистый путь к обжигающей правде.

– Я могу взять над тобой шефство! – заявила она внезапно.

– Мама! – крикнула Марта.

– Я не думаю… – произнес Меркалов.

– Как раз это ему сейчас и нужно! – с уверенностью заявила Марте мать и повернулась к Меркалову. – Александр, ты сейчас на перепутье. Мир, который вокруг тебя, кажется если не прекрасным, то уж точно не вызывающим отторжения. Но под пропагандой и ложью, которыми нам всем промывали мозги, прячется жуткий монстр. Монстр, пожиравший тех, кто не желал ему подчиняться, и просто случайных людей, попавших ему в лапы!

– Кто это? – спросил Меркалов.

Речь тещи запутала все в его голове.

– Ты издеваешься?

Ольга Ивановна скрючила пальцы с явным намерением вцепиться зятю в лицо.

– Это партия, – заслонила Меркалова Марта. – Это же партия, да, мама? Партия большевиков.

– Нет!

Ольга Ивановна притопнула ногой.

– Как нет? – опешила Марта. – Ты же сама…

– О, господи! Уж ты-то, доча! Я считала тебя умной. Впрочем, уже твой выбор спутника жизни, знаешь, настораживал.

– Но мам…

– Монстр – это мы! – страшным голосом произнесла Ольга Ивановна. – Мы! Покорные! Бессловесные! Забитые! Мы!

– А мы-то что? – тоже повысила голос Марта.

– Я про всех нас! – очертила круг руками Ольга Ивановна. – Это же мы слепо верим всему. Подчиняемся. Соответствуем. Соглашаемся.

– Я не согласен, – сказал Меркалов.

Теща скривилась.

– Ой, ты-то! Работу под подпиской получил, и все, большего тебе и не надо! Вот поэтому нас и жгли миллионами.

Меркалов не видел связи, но Ольга Ивановна пояснять не собиралась.

– Партия во главе с Лениным, Троцким, Сталиным и прочими хотела только одного – власти! Все эти греющие душу лозунги про братство, справедливость, равенство, землю – крестьянам, а фабрики – рабочим, были лишь способом запудрить мозги народу, чтобы вознестись по головам на самую вершину властной пирамиды. Фараоны, жрецы, царьки, вельможи – вот кем они себя видели!

Марта смотрела на мать большими глазами.

– Мама…

– Нет-нет, ты послушай. Они сотворили тюрьму. Никакой свободы! Никакого счастья! Один труд, труд, труд, труд. Но мы были рады, потому что считали, что ведут нас правильно, что мы строим великую страну, в которой не останется бедных и несчастных, оставаясь бесправными и униженными сами. Не сейчас, так в будущем. В близком будущем. Потом – в недалеком будущем. Потом – в едва проглядывающем будущем.

Люди работали на мечту, которая и не думала осуществляться. Они жили и умирали, не приходя в сознание. Люди стремились в рай, который им пообещали. А те немногие, что осознавали, что их обдурили, весь цвет России, ее интеллигенция, ее светлые умы, ее душа и капиталы, ее научная среда, все они были безжалостно растоптаны, уничтожены или нашли свой последний приют в лагерях. Вот так!

Марта всхлипнула.

– Мама, тебя посадят, – прошептала она.

Ольга Ивановна захохотала.

– Марочка! Марочка, проснись! Это уже в каждом журнале! Это не вернуть назад, не спрятать, не запихнуть обратно в секретные архивы! Мы будем свободны! Мы изменимся, вся страна изменится. И я тебе могу сказать, в лучшую сторону изменимся, Марочка. Как только мы выдавим из себя весь гной прошлого, как только мы признаем, что семьдесят лет строили тюрьму, как только мы, очистившиеся и светлые, откроемся миру, скажем: да, мы сделали много ужасного…

Марта обняла Меркалова.

– Мама, зачем?

Ольга Ивановна заморгала.

– Что – зачем, Марочка?

– Ты как будто…

Марта, не договорив, потянула Меркалова из кухни.

– Доча, ты куда?

Ольга Ивановна шла за ними по пятам, пока не оказалась перед дверью, которую Марта, втянув Меркалова в комнату, закрыла перед ее носом.

– Дочка!

– Мы хотим отдохнуть, мама! – крикнула Марта через дверь.

Ольга Ивановна молчала, но не уходила, стояла в коридоре. Меркалов чувствовал себя странно. Он ощущал напор тещи, ее взвинченность, ее торжество от того, что наконец-то наступает свобода от всякой цензуры, от идеологической шелухи, от тесных рамок, когда говорить что-то можно только с оглядкой. Полная свобода! Взмахни руками и лети! Все сравнять, все! И на пустыре, на обломках вырастить новое!

Но одновременно в нем нарастала растерянность Марты, ее смущение, ее чувство катастрофы, ее злость на мать, которая этого не понимала. Что мама говорит? Зачем она это говорит? Чему радуется?

Это противоборство заставило его сесть на стул.

– Марочка, я понимаю, – услышал он голос тещи, – это тяжело принять. Но это необходимо принять.

– Мама! – простонала Марта. – Прекрати!

– Мы потом, потом поговорим, – пообещала Ольга Ивановна.

Скоро что-то звякнуло на кухне, и Марта, до этого напряженно упирающаяся в дверь ладонями, обмякла.

– Ты в порядке? – спросил Меркалов.

– Она стала невыносима, – пожаловалась Марта, устало опускаясь на край кровати. – У нее такая радость от того, что все, оказывается, совсем не так, как мы считали раньше, что я маму просто не узнаю. Какой-то другой человек. Чем больше жути, тем лучше. А ведь это не так!

Она посмотрела на Меркалова.

– Это совсем не так, – сказал он.

– Как будто мы жили в дерьме, – прошептала Марта. – И вокруг дерьмо, и от этого ей радостно. Глаза открылись!

Меркалов, потянувшись, взял ее ладони в свои.

– Здесь другое, – сказал он. – Твоя мама… Она думает, что за сеансом саморазоблачения наступит счастливое время. Мы отряхнем прошлое, признаемся себе в том, что жили не так, как должны, что совершили массу ошибок, оттолкнувших от нас весь мир, и откажемся от всего, что держало нас семьдесят лет…

– Саша!

– Да?

Теперь уже Марта взяла его ладони в свои.

– Если мама так думает, – заглянула она в глаза Меркалову, – она – больна. Как можно отказаться от самих себя?

– Ты же слышала.

– Я не понимаю!

В уголках глаз Марты набрякли слезы. Меркалов ощутил, как в ней дрожит обида.

– Марта, – он пересел к ней на кровать, – ну что ты?

Жена щекой вжалась ему в плечо.

– Мне казалось, я только-только начала жить. По-настоящему, знаешь? Не как наблюдатель со стороны. Я увидела чудо! А она…

Марта шмыгнула носом, вжалась сильнее, ее голос стал глуховат, невнятен.

– Нет, говорит она, это все надо отменить…

– Ну, так она не говорит, – сказал Меркалов.

– Саша, это подразумевается!

– Ничего, может, это пройдет.

Марта фыркнула.

– Жизнь пройдет. А у мамы это навсегда. Она не откажется, даже если поймет, что ошибалась.

Меркалов стал гладить ее волосы.

– Как ты с ней сейчас будешь разговаривать? – спросил он мягко. – Она ничего не воспримет сейчас. Она в эйфории.

– Дух разрушения.

– Ольга Ивановна? – не поверил Меркалов.

Марта покивала, потерлась о его плечо.

– Она, наверное, думает, что сейчас все будет по-новому.

– Возможно, так и будет.

– Ты за нее? – удивленно вскинула глаза Марта.

– Нет, почему? – успокаивая, потискал ее Меркалов. – Вовсе нет. Между Ольгой Ивановной и тобой, уж прости, я выбираю тебя, а не тещу. Я тебя люблю. Но ее настроения понятны.

– А мне нет.

Марта отстранилась. Подобрала под себя ноги. Это была собранная, решительная Марта, готовая сражаться за свое будущее.

– Знаешь, Саш, может быть, да. Я чувствую, что что-то происходит. Возможно, мама тоже чувствует. Ей кажется, что ее все эти годы страшно угнетали, не давали дышать, что-то от нее прятали, как от ребенка…

– А Деда Мороза не существует, – пробормотал Меркалов.

– Да! – Марта затрясла руками, стремясь ухватить мысль, пришедшую ей в голову. В глазах ее зажегся лихорадочный блеск. – Ты очень точно… Она, как девочка, которая всю жизнь верила в Деда Мороза…

Меркалов просто не смог не подать реплику.

– Ничего себе – девочка!

– Саш, – укоризненно посмотрела Марта.

– Молчу.

Марта поерзала.

– Ты представь, – сказала она. – Ты живешь как бы в сказочной стране. Все пропитано Дедом Морозом.

– Хм.

– Что?

– Просто представил. Здесь дедов дух, здесь дедом пахнет! Куда не сунешься, всюду его запашок. Стариковский такой.

– Тебе смешно?

– Прости, – подобрался под взглядом жены Меркалов, – я слушаю.

Марта кивнула.

– И вот она живет, живет, вокруг, конечно, не то, чтобы сказка, совсем немного от сказки, но все говорят, что сказка. Что все построено по воле Деда Мороза, что Дед Мороз о них заботится, а самым примерным выдает разные подарки. Надо только быть хорошим и честным, и работать на Деда Мороза. А потом маме вдруг подсовывают бумажку, на которой написано: «Девочка, Дед Мороз вам врет!». Она обмирает, оглядывается, возможно, с ней случается истерика…

Меркалов качнул головой.

– Хорошо, – согласилась Марта, – такая истерика – это не про маму. Но она верит бумажке. Потому что видит, что подарков на всех не хватает, и многие помощники Деда Мороза живут не очень-то весело, трудно, что сказка – не совсем сказка, и у сказки есть декорации, и многое в ней задрапировано словами и на самом деле не существует, но на полном серьезе объявляется существующим.

– Например, коммунизм?

– Равенство, изобилие продуктов и товаров народного потребления. От каждого по способностям, каждому по труду. Это не важно, Саш. Во второй бумажке мама читает, что Дед Мороз на самом деле держит всех в заточении, что всюду колючая проволока и пограничные столбы. Да, пространство велико, но, отправившись в любую сторону, ты в результате все равно придешь к стене или шлагбауму. Мама принимает это всем сердцем. Обманули! Конечно! Она всегда чувствовала! Дед Мороз угнетал ее с самого детства! Почему ее усаживали на горшок? Почему ее заставляли спать в детском садике? Почему ее жизнь обставлена тысячами условностей – не ходи, не говори, не делай?

Марта перевела дыхание.

– А в третьей бумажке написано, – тихо произнесла она, – что Дед Мороз мертв!

– Мертв? – спросил Меркалов.

Фантазия жены показалась ему страшноватой.

– Да. Случилась подмена, и вместо Деда Мороза все служат чудовищу, которое присвоило себе его имя и владения. И что чудовище жрет людей. Выбирает тех, кто поумнее, тех, кто о чем-то догадывается. И жрет!

Эта бумажка уже не мятая, не обрывок, не клочок, а крепкий, беленый лист, отпечатана типографским способом, слова из ровных, глубоко оттиснутых букв западают глубоко в душу. О, да! Восстание! Мы – против! Надо убить монстра! Надо разрушить все, что как-то с ним связано! Все!

Марта вздохнула.

– Мама верит, что это – чудовище, Саша.

Она сгорбилась.

– Не знаю, что и сказать, – произнес Меркалов.

– У нее – кризис веры.

– Чего?

– Я читала, – сказала Марта. – Когда человек вдруг утрачивает то, во что он верил всю свою жизнь, он или теряет интерес к жизни, впадает в отчаяние, или становится непримиримым борцом с тем, во что верил.

– Думаешь, Ольга Ивановна выбрала второе?

Марта понуро кивнула.

– Ты же сам видишь.

Меркалов приподнял пальцами подбородок жены.

– Тогда мы будем ей противостоять! – сказал он, играя глазами.

– Как?

– Расклеим плакаты с лозунгами. Будем зачитывать передовицы. Вслух!

Марта фыркнула.

– А еще можно ходить по кухне кругами с флагом и песни петь. Папа будет за нас. Он еще не разуверился.

– С песней по кухне… Что-то в этом есть, – кивнул Меркалов.

Марта грустно улыбнулась.

– Мне страшно, Саша.

– Не думаю, что Ольга Ивановна настолько страшна, – сказал Меркалов. – Все-таки она – твоя мать.

Марта ущипнула его за руку.

– Тебе все шуточки. А у меня – ощущение катастрофы, которую уже нельзя остановить. Никак. Понимаешь, если бы мама была одна… Ты представь, сколько людей прочитают этот журнал, другие журналы и тоже станут ненавидеть свою жизнь, свою страну, свое прошлое? Возможно, что в статьях будет сколько-то правды…

– Мне кажется, что там ее нет, – качнул головой Меркалов.

– Тем более! Но люди поверят! Люди охотно верят в дурное! – горячо заговорила Марта. – Они выйдут на улицы! Они потребуют, чтобы им дали еще больше правды! Не утаили ничего!

– А дальше?

– Им эту правду вывалят. И вываляют в ней, как в дегте и в перьях. Они будут гордиться тем, какие они красивые в этой правде.

– И это все равно ничего не решит, – сказал Меркалов.

– Да. Но понимаешь, – Марта схватила мужа за руки, – кто-то все решит за них! Кто-то же дает им эту правду…

– Неправду.

– Пусть неправду, но дает. Как кость! Как кость собакам, чтобы они отвлеклись. Вот что меня…

Марта умолкла. Голова ее покачивалась.

– Марта, – прошептал Меркалов.

– Саша! – крикнула Марта. – Мне что, опять резаться? Я только… – Голос ее задрожал. – Мне только захотелось жить! А тут это! Ну как, как быть? Можно еще с ума сойти. Наверное, это выход.

Меркалов обнял ее.

– Я предлагаю ничего на нервах не решать. Все, что сейчас кажется критическим и непоправимым, по прошествии некоторого времени, скорее всего, таким уже выглядеть не будет. Утро вечера…

Марта скривила рот.

– Саша…

– Да?

– Что ты все присказками?

Меркалов ощущал звенящее в ней отчаяние. Чувствовал, как истончается ее желание слушать и слышать его. Марта вибрировала струной, готовой порваться. Напряжение исходило из нее, как электрический ток. Меркалов даже мельком подумал, что обнимать жену без резиновых перчаток может быть чревато.

А ну как шарахнет!

– Марта.

Он погладил ее.

– Что, Саша? – вытерла уголок глаза Марта. – Я, честно говоря, не представляю… Мне горько, и горечь, знаешь…

Она умолкла.

– Ну, хочешь, я почитаю тебе сегодня? – предложил Меркалов.

Глаза Марты зажглись.

– Честно?

Меркалов кивнул.

– А у тебя… Ты сможешь? – спросила Марта.

– Я попробую.

– Сашка!

Марта бросилась целовать его. Это была жаркая, лихорадочная благодарность за надежду. Губы Марты наводились на губы, щеки, подбородок и нос Меркалова.

– Спасибо! Спасибо! Спасибо!

– Я еще ничего не сделал, – сказал Меркалов, когда пыл Марты несколько подугас.

– Ну и что?

Марта повалила Меркалова на кровать. Нависла, впилась в нижнюю губу. Нет, пыла у нее еще было хоть отбавляй.

– Ты только не подумай, – сказала она, овладевая его рукой и запуская ее под подол своего платья, – я не специально.

– В смысле? – спросил Меркалов, хотя вопрос из-за пальцев, уткнувшихся в тонкую ткань нижнего белья, отошел в разряд совершенно бестолковых.

Ответ, впрочем, перестал волновать тоже. Думать можно было только об одном. Марта. Марта здесь. Это Марта. Моя Марта.

– Я не притворялась сейчас, – сказала Марта.

– Когда? – прохрипел Меркалов.

Брюки были тесны. В брюках было неудобно. Пальцы нашли интересное место.

– Когда говорила про маму. Мне действительно… – Марта выдохнула, смотря на него. – Мне было плохо.

Меркалов притянул ее к себе.

– Я знаю.

– Я не провоцировала тебя. Ну, чтобы ты решил мне… ах… почитать. Это вышло случайно. Как-то само.

– Глупая.

– Хочешь меня? – спросила Марта, стягивая кофту.

Меркалов улыбнулся.

– Хочу.

Они поцеловались.

– Марочка! – раздался стук в дверь. – Марочка, вы ужинать будете?

Марта ткнулась лбом Меркалову в грудь. Закусила пуговицу на рубашке.

– Удивительно вовремя, – прошептал ей на ухо замерший Меркалов.

– Ага, – согласилась Марта, давя смех.

– Это тоже талант.

– Еще бы!

В дверь стукнули снова.

– Марочка!

– Да, мама! – отозвалась Марта.

– Вы заняты? – поинтересовалась Ольга Ивановна.

– Вообще-то, да.

– А ужин?

– Мы будем через пять минут.

Марта перекатилась с Меркалова на кровать.

– Тогда я накладываю, – сказала Ольга Ивановна через дверь. – Пюре с котлетками. Если что, я еще постучу.

– Хорошо.

– Пять минут!

Ольга Ивановна ушла. Во всяком случае, Меркалов слышал, как по полу шлепнул тапочек. За дверью установилась тишина.

– Это много или мало, – вздохнул Меркалов.

– Мы можем попробовать, – предложила Марта.

– Не, – поморщился он. – Не люблю ограничений по времени. Не успеешь выскочить из штанов, как уже надо заскакивать обратно.

– Я тоже.

– Тем более, у меня сегодня был тяжелый день.

Марта приподнялась.

– Ты был очень странный, – заявила она. – Как будто совсем не в себе. Бормотал про буквы.

– Серьезно? – спросил Меркалов, холодея.

Он не помнил за собой ничего подобного.

– Говорил, что не все буквы – буквы. Что некоторые буквы только буквами притворяются, а сами несут в себе вирусы.

– Я такое говорил?

Марта кивнула.

– И пытался читать мои мысли.

– А! И ты решила, что меня учат телепатии! – воскликнул Меркалов.

Марта замотала головой.

– Я вообще такого не говорила!

– Да?

– Ты моментами словно выключался.

– Ну, это я мог… – Меркалов потер лицо. – Точно про телепатию не говорила?

– Нет.

– А про Ольгу Ивановну?

– Саша, ты придуриваешься?

Меркалов сел.

– Подожди. Говорила или не говорила?

– Мы только что ее обсуждали!

Марта поднялась и стала поправлять платье.

– И про Деда Мороза…

– Что?

– Про нашу страну, как Деда Мороза…

– Да!

Меркалов выдохнул.

– Ф-фух! Я уж подумал!

– Не пугай меня, Саша.

– Да нет, – улыбнулся напрягшейся жене Меркалов. – Я, наверное, переутомился. Может, сон видел. Очень реалистичный. Представляешь, сморило. Днем! Я тебе, кажется, это уже сообщал.

– Сообщал.

– Наверное, я видел тебя во сне. Вот все и запуталось.

Марта внимательно посмотрела на Меркалова.

– Знаешь, я думаю, что с необычными людьми такое случается. Ты, вообще, как сейчас себя чувствуешь?

Меркалов прислушался к себе.

– Нормально.

– Дай-ка.

Марта снова потрогала ему лоб.

– Горячий? – спросил Меркалов.

– Теплый.

– А нос?

– Шутишь?

Меркалов легонько боднул Марту головой в бедро.

– Сегодня столько всего произошло! Дурею. То одно кажется, то другое. Видимо, психика и сбойнула.

– Это точно рыба по-польски!

– Да ну! Все же ели!

Марта показала ему язык.

– Не один ты умеешь шутить. Все, подъем!

Какая она странная, подумал Меркалов, вставая. И милая. Ей тяжело жилось без меня. Ей непросто, это точно, жить со мной. Но она не сдается. Вернее, почти сдалась. Но держится. Надеется на чудо.

Я могу ей помочь?

Марта потянула его к двери.

– Я так-то не голоден, – сказал Меркалов, следуя за женой.

– Ну, про обед в судках ты мне уже все уши прожужжал. Или не помнишь? – обернулась Марта, выйдя в коридор.

Меркалов встал на пороге.

– Это как раз помню! – гордо объявил он.

– Мама, мы идем! – крикнула Марта и шепнула уже Меркалову: – Тогда просто посидишь со мной рядом.

– В виде громоотвода?

– В виде группы поддержки. Мне будет спокойнее.

– Главное, чтобы обед не перетек в обличительную проповедь.

– Вот и следи.

Меркалов пошел за Мартой, как слепой за поводырем, положив ладонь на ее плечо.

– Когда увидишь, что меня тошнит… – тихо произнес он.

– Цыц!

Марта вслепую двинула рукой и попала локтем Меркалову в ребро.

– Ай!

– Что там у вас? – выглянула из кухни Ольга Ивановна.

Она была вооружена. В руке ее была зажата двузубая вилка.

– Мы не сошлись во мнениях по поводу одного места из Блаженного Августина, – объяснил Меркалов, потирая бок.

– Что?

– Мама, это из кино, – сказала Марта.

– Из фильма по Стендалю? – озадаченно нахмурившись, вспомнила Ольга Ивановна. – Где еще Еременко был богословом?

– Нет!

Они прошли на кухню. На стол под синей скатертью были поставлены три тарелки, у каждой тарелки лежало по салфетке, на салфетках покоились ножи и вилки. Как будто в ресторане. В корзинке в центре стола темнел хлеб. На тарелках румянились котлеты, желтыми горками оттеняло их пюре. Две чашки тонкого фарфора на блюдцах с позолотой ожидали, когда в них нальют душистый чай. Из общего ресторанного антуража выбивалась только кружка с чайкой, принадлежащая Меркалову.

Она выглядела сущей нелепицей среди утонченной сервировки стола. Квазимодо в обществе позолоченной аристократии.

Ольга Ивановна не делала секрета из того, кто для нее был чужой, несмотря на шесть лет жизни под одной крышей. Раньше Меркалов считал, что она в своем праве, и он, в сущности, действительно пользуется добротой родителей Марты, что позволяют ему существовать в квартире.

Но сейчас это демонстративное выделение, обособление Меркалова неожиданно обидело. Он даже губы поджал, заметив свою кружку.

– Марочка, пюре, как ты любишь, – засуетилась Ольга Ивановна. – С молоком. Очень нежное.

– Спасибо, – сказала Марта.

Она села. Меркалов опустился на стул рядом.

– Котлеты, конечно, из кулинарии, но, кто пробовал, тем понравились. Александр, – обратилась к Меркалову теща, – открой еще банку с огурцами.

– В холодильнике? – спросил Меркалов, поднимаясь.

– В холодильнике.

Холодильник был ближе, конечно, к Ольге Ивановне, но как же не использовать рабочего зятя под рукой? Не пересядется. Пусть хоть этим поможет по хозяйству. Все какая-то польза. Доставая и вскрывая огурцы, Меркалов ловил обрывки эмоций. Скрытое неудовольствие в местонахождении Меркалова в квартире заставляло морщиться и неслышно скрипеть зубами.

– Возьми глубокую тарелку, – подсказала Ольга Ивановна.

Барыня! Меркалов с банкой сходил к сушилке. Взгляд не сразу остановился на нужной посуде.

– Не пролей!

– Мама! – вспыхнула Марта. – Ты чего?

– Ты посмотри, как он банку наклонил! – показала рукой на Меркалова Ольга Ивановна.

– Уже все, – Меркалов явил теще банку, находящуюся в вертикальном положении. – Видите? Ни капли мимо.

– Очень хорошо.

– Мама!

– Марочка, ты же знаешь, как папа любит маринад! – объяснила Ольга Ивановна. – А Александр твой не всегда внимателен к бытовым мелочам. Человек науки. Увлекающийся! Я немного знаю такой тип людей.

– Мне с ним все равно хорошо! – с вызовом заявила Марта.

– И слава Богу!

Меркалов наловил огурцов вилкой и выставил тарелку на стол.

– Пожалуйста.

– Спасибо, Александр.

Ольга Ивановна сразу полезла к огурцам пальцами, аккуратно повернула один, другой, выстраивая, видимо, какую-то эстетическую композицию, но взяла третий. Этот третий с краешка тут же приник к тещиному пюре.

– Вы ешьте, ешьте! – сказала Ольга Ивановна, порезав ножом котлету. – Для вас старалась!

Меркалов опустился на стул.

– Саша! – не дала ему взяться за кусок хлеба теща. – А банку обратно?

– Конечно.

Меркалов встал снова. Внутренне закипая, добавил из банки огурец в тарелку, закрутил крышку и поставил банку в холодильник. Все это – под внимательным взглядом Ольги Ивановны.

– И чайник поставь.

– Без проблем.

Меркалов отвернул от стола к газовой плите. Он чиркнул спичкой, повернул ручку, дождался, когда над конфоркой вспыхнут синеватые лепестки огня. От Марты сочилось сочувствие. Из Ольги Ивановны поплескивало ехидное злорадство. Как кипяток из кастрюли, накрытой крышкой. Меркалов ощущал это затылком и лопатками.

Странно, но такая способность уже не вызывала удивления. Возможно, это был тот же кратковременный эффект, что случался у сотрудников «Спецавтоматики». У Максима, у Германа Викторовича, у Аси.

– Теперь можно сесть? – спросил Меркалов.

– Конечно, Александр, – кивнула теща.

– Или что-то еще нужно?

– Занавесочку на окне…

– Да?

– Только не до конца.

Меркалов сдвинул узорчатый ситец по струне. Двор с беспорядочно посаженными липами скрылся на две трети.

– Все?

Ольга Ивановна растянула губы в улыбке.

– Спасибо тебе большое!

– Всегда пожалуйста.

Меркалов сел.

– Могу? – кивнул он на свою тарелку и посмотрел на тещу.

– Конечно. Заслужил, – ответила та.

– Спасибо.

Марта тронула его бедро под столом. Мол, не заводись. Меркалов вздохнул и принялся ломать котлету вилкой. Не то, чтобы назло Ольге Ивановне, но все же выставляя напоказ свои якобы приземленность и дикость. Где уж нам ножом! Не имеем такой привычки. А еще лопухами подтираемся!

Некоторое время ели молча. Меркалов хоть и был сыт, но агрессивно заталкивал в себя и пюре, и котлету, поддерживая не им придуманный образ не слишком утонченного человека. Труженик науки! Весь в пробирках и культурах. Культуры только, понятно, иные, не возвышенные, всякие бактерии, размножающиеся в питательной среде. Аэробные, анаэробные, молочнокислые.

Поэтому – бамс! – вилкой по котлете, и в рот!

– Александр, нож же есть, – не удержалась от напоминания Ольга Ивановна.

Видимо, стук железа по фарфору коробил ее слух.

– Ничего, так вкуснее!

Меркалов принялся жевать, причмокивая.

– Я выше этого, Александр, – улыбнулась Ольга Ивановна. – В этом отношении я давно поняла, что поговорки, характеризующие невозможность привить человеку какие-либо понятия или манеры, верны на сто процентов.

– Черного кобеля не отмоешь добела? – предположил Меркалов.

Теща качнула головой.

– Нет. Про свинью и стол.

Марта звонко ударила ладонью по поверхности стола.

– Что вы опять сцепились? – крикнула она под звон чашек. – Вам не стыдно? Взрослые люди! Саша! Мама, ты-то чего?

Меркалов вздохнул. Качнулся к Марте.

– Прости. День тяжелый.

– А я не буду извиняться, – заявила Ольга Ивановна. – В чем я не права? Всех вычистили, остались вот такие, как Александр. Не мне извиняться нужно, а ему – каяться!

– Мне? – удивился Меркалов.

– Мама! – взвизгнула Марта.

Она вызнялась над столом. Стул упал, не выдержав порывистого движения. Марта нависла над матерью. Лицо ее горело.

– Что такое? – холодно произнесла Ольга Ивановна, чуть приподняв голову и словно не понимая, чем вызвана резкая перемена в поведении дочери.

– Ты стала совершенно… – у Марты перехватило горло. – Как бу… – прохрипела она. – Не смей!

– Чего не сметь? – зашипела Ольга Ивановна, отставив тарелку. – Это я устроила кровавый террор? Это я расстреляла цвет русской нации? Это я продала величайшие сокровища народа заграницу? Я погубила миллионы в гражданскую и вторую мировую?

– Но ведь и не Саша!

Ольга Ивановна устремила взгляд на зятя.

– Не он. Но, возможно, кто-то в его роду…

– Мама!

Ольга Ивановна подала дочери огурец.

– Возьми огурчик!

Марта задрожала.

– Я…

Меркалов стиснул ее запястье.

– Фокус, – сказал он, чувствуя, как тянет в груди. – Он очень простой. Простой, но занимательный.

Меркалов поднял свободную руку, согнув ее в локте. Ладонь, направленная в сторону Ольги Ивановны, замерла у его лица. Все остальное Меркалов сделал безотчетно. Глядя, как теща расплывается в тонкой саркастической улыбке, он соединил отставленный большой и четыре остальных пальца, как бы призывая собеседника замолчать.

Это было все.

Тяжесть в груди исчезла.

– Все? – спросила Ольга Ивановна.

Меркалов кивнул.

– Он попросил тебя взять паузу, мама, – напряженно сказала Марта. – Саша, ты все? Ты поел?

Меркалов посмотрел на остатки пюре.

– В сущности…

– Пошли?

– Да, наверное.

Засвистел чайник, и Марта стремительно выключила конфорку.

– Чай мы попьем у себя, – сказала она.

Кипяток плеснул по чашкам и в кружку Меркалова, Марта торопливо вернула чайник обратно на плиту и подлила заварки из заварочного чайника. Казалось, вокруг пожар, но кровь из носу надо успеть угоститься.

– Сколько тебе ложек сахара?

– Три.

– А мне – две.

Ложечка засновала в сахарнице. Ольга Ивановна не мешала, только лицо у нее застыло обиженной, неверящей маской.

– Все, – Марта наскоро размешала сахар.

Она подала кружку Меркалову. Сама взяла свою чашку.

– Марочка… – наконец подала голос Ольга Ивановна.

– Посуду я потом помою, – сказала Марта, отступая от стола. – Или можешь ты. Если захочешь.

Ольга Ивановна покачала головой.

– Ты совсем разбаловалась. Как ты не видишь, в какой… в какой…

Ее горло дергалось, рот открывался, во рту ходил язык, но слова почему-то не могли поколебать воздух.

Ольга Ивановна выдохнула.

– Я хочу сказать, – вновь попыталась она, – что мы наконец-то… – Жилки на шее ее напряглись, как будто преодолевая неожиданное внутреннее сопротивление. – Мы знаем… крофь-фь… Фь!

Она мазнула по Меркалову испуганным взглядом.

– Завтра – пятница, – проговорила она. – Все нормально. Пятница. Это я могу. Почему же я не могу…

Ольга Ивановна прижала пальцы к губам, ощупывая их, словно они были чужие, наспех пришитые.

– Мама, ты меня пугаешь, – сказала Марта.

– Я? – Ольга Ивановна посмотрела на дочь, словно впервые ее увидела. – Как ты можешь…

– Ты, мама, ты!

Марта шагнула за кухонный порог. Меркалов двинулся за ней.

– Марочка! – крикнула Ольга Ивановна.

– Что? – обернулась Марта.

– Сейчас! Погоди, я сейчас! – Ольга Ивановна просеменила к дочери. – Со мной что-то… Я бы хотела…

Она умолкла, тронув горло.

На узком пятачке они образовали тесную компанию. До комнаты оставалось полметра, но Марта медлила. Ей хотелось примирения. Оно звенело в Марте тревожным колокольчиком, Меркалов чувствовал.

– Мам, я слушаю.

Ольга Ивановна закивала.

– Да-да, Марочка. Я просто не могу сказать…

– Почему?

– Ну… – Лицо Ольги Ивановны напряглось. – Не могу. Это странно. Я хочу, но словно мне что-то не дает.

– Извиняться всегда тяжело.

– Нет-нет, это не связано с извинениями.

– Тогда не понимаю, – нахмурилась Марта.

Ольга Ивановна сплела пальцы.

– Я и сама ничего не понимаю! Все было прекрасно. Я замечательно себя чувствовала. И вдруг!

– Мама, – устало произнесла Марта, – ты сама-то себя слышишь? Какое вдруг? Или это мы пришли и все тебе испортили?

– Ну, как вы…

Ольга Ивановна с сомнением посмотрела на Меркалова, и через мгновение глаза ее вспыхнули.

– Точно, Марочка! Это он! – заявила она, обвинительно выстрелив в зятя пальцем. – Он меня заколдовал!

– Мама!

– Ты видела, как он показал?

Ольга Ивановна повторила недавний жест Меркалова. Большой палец – к сложенным остальным.

– И что? – удивилась Марта. – Это призыв быть потише.

– О, нет! – Ольга Ивановна хохотнула. – Это вовсе не призыв! Это и есть несомненное колдовство!

– Какое колдовство?

– Вот у него и спроси, – кивнула на Меркалова Ольга Ивановна. – Он сделал, и я не могу говорить.

– Но ты говоришь!

– Да! Но я не могу сказать главное! – воскликнула Ольга Ивановна.

– А что главное? – спросила Марта.

– Ну-у…

– Что ты любишь меня? – тихо проговорила Марта.

Глаза ее испытующе посмотрели на мать.

– Это безусловно, безусловно! – всплеснула руками Ольга Ивановна, чуть не выбив кружку из пальцев у Меркалова. – Но сейчас, когда вся страна на пороге грандиозных перемен, когда все мы должны… фь! Фь! – засвистел выталкиваемый из ее легких воздух. – Ты видишь?

– Что?

– Я не могу сказать дальше!

Марта повернула голову к мужу.

– Это ты, Саша?

– Вы что-то совсем, – сказал Меркалов. – Я думал, у меня одного тяжелый день…

– Александр! Зачем, зачем ты показывал, чтобя я замолчала? – набросилась на него теща. – Зачем?

– Но вы же не замолчали.

– Тогда почему я не могу про тридцать… фь-фь!

Несколько секунд Меркалов внимательно наблюдал, как Ольга Ивановна силится вытолкнуть из себя строптивые слова.

– Не знаю, – пожал плечами он. – Наверное, какой-то спазм на нервной почве.

Лицо Ольги Ивановны пошло красными пятнами.

– Спазм?

– Ну, вы же очень переживаете по поводу нашего прошлого. Возможно, это каким-то образом…

– Это ты!

– Я?

– Ты!

Меркалов пожал плечами.

– Я же не в НИИЧАВО работаю.

– Где? Это «закрытый» институт?

– Это из книжки, мама, – сказала Марта, отодвигая Меркалова за спину. – Там как раз волшебники работали.

– Не знаю, кто где работал, но это твой муж наколдовал! – упрямо заявила Ольга Ивановна.

– Мама, это смешно, прости, – сказала Марта. – Неужели ты веришь в колдовство?

Ольга Ивановна пожевала губами.

– В сглаз многие верят, – не слишком уверенно произнесла она.

– Потом: где Саша мог так быстро научиться колдовству?

– Он скрывал!

Меркалов фыркнул.

– Ага! Сразу после учебы шел на курсы колдовства. Даже Марта не знала. Мы там резали лягушек и сворачивали головы черным курицам. И, конечно, пели заклинания. Вместо гимна.

– Может быть! – не отступила теща.

– Мама, – вздохнула Марта, – может, это действительно спазм?

Лицо Ольги Ивановны дернулось.

– Не знаю. Но выясню! – пообещала она и устремилась на кухню.

Марта покачала головой.

– Пошли, – сказала она, держа чашку у живота.

Меркалов открыл дверь комнаты.

– Власть большевиков держалась… фь! Фь! – донеслось из кухни. – Да что ж это такое? Ну-ка! Все, что могли эти мелкие… фь… После гражданской войны, вопреки чаяниям народа, никакого… фь!

Марта защелкнула замок и, прижавшись к двери спиной, несколько секунд буравила потолок невидящим взглядом. Меркалов отхлебнул из кружки. Чай остывал.

– Саша, это точно не ты? – спросила Марта.

– И как я это сделал? – пожал плечами Меркалов.

– Ну, приказал ей. Мысленно.

– Думаешь, я умею?

Марта, покручивая чашку в пальцах, посмотрела Меркалову в глаза.

– Ты сам говорил про телепатию.

Она села за стол. На столе лежали Меркаловские брюки, которым надо было поправить длину штанин, и несколько газет. Меркалов подсел напротив.

– Марта, это не телепатия, – сказал он. – Это внушение. Гипноз. Если, конечно, опустить более правдоподобную версию о спазме.

– Может, как раз гипноз.

Марта отпила из чашки.

– Остыл? – спросил Меркалов.

– Печенюшки не хватает.

– Вот если бы я умел в гипноз…

– Ну-ну.

– Я бы сделал так, – Меркалов щелкнул пальцами. – И ты бы сейчас ела воображаемое печенье и нахваливала.

Глаза Марты озорно блеснули.

– Так?

Она поднесла пальцы к губам и куснула воздух перед ними.

– М-м! Какая вкуснотища! Это «Юбилейное»? – Она подвигала челюстями. – Нет, «Ленинград»! Или «Лакомка»?

– Тульский пряник, – подсказал Меркалов.

– О!

– Жалко, что я этим даром не обладаю.

– Как? – Марта посмотрела на свои пальцы. – Здесь только что тульский пряник был! Верни мне пряник!

Меркалов развел руками.

– Увы мне.

– Знаешь, может ты сделал это неосознанно? – предположила Марта. – Я вот сейчас подумала: когда ты книжку читал, это тоже было внушение. Самое настоящее. Я не знаю, как мама с папой, но я воспринимала текст, как кино. Нет, даже не как кино. Как что-то, что происходит со мной сейчас! Тот мир из будущего был вокруг меня, вот что удивительно! Я жила в нем!

Меркалов вздохнул.

– Ты сидела на кухне, Марта.

– Ну и что? Я была там! Я до сих пор помню… – Марта вдруг светло улыбнулась. – Там такой воздух, Сашка! И небо! А в небе – стремительные точки кораблей. Инопланетяне ходят как туристы. Понимаешь? Там была настоящая жизнь. Там хотелось жить! Не заставлять себя, как было со мной раньше, не видеть окружающее через фильтр равнодушного наблюдателя, которому все равно, что случится с ним или с кем-либо еще… Жить! Идти черт-те куда, разговаривать с прохожими, просто смотреть в небо! Я, наверное, все бы отдала, чтобы там остаться!

– Марта.

– Я понимаю, Саша, понимаю. Я бы взяла тебя с собой. И папу, и маму. Всех! Чтобы мы все вместе…

Марта замотала головой. Зажмурившись, она представляла, как, взявшись за руки, широкий строй людей из настоящего идет по проспекту в будущее, а неподалеку взлетают странные аппараты, робот-гитарист перебирает струны, пристроившись на каменном столбике ограждения, и кто-то машет, машет рукой, их встречая.

Меркалов каким-то чудным образом видел все это.

– Марта, – сказал он, – это невозможно.

– Возможно, – упрямо сказала Марта.

Меркалов поймал ее пальцы.

– Ты осознаешь, что это лишь книга?

– Да. Но я знаю, к чему стремиться! Понимаешь, Саша? Нас ждет не это вот, – обвела взглядом комнату Марта. – Не это, – кивнула она в сторону окна со зданием «Службы быта». – А иное будущее!

– А если оно не настанет?

Марта рассмеялась, как будто Меркалов был ребенок, задавший наивный вопрос.

– Саша, а мы на что? Мы же делаем это будущее! Мы все делаем его. Изо дня в день. Все вокруг.

– Только видим по-разному.

– Значит, надо, чтобы люди увидели его, как я!

– Марта, – Меркалов накрыл ее лицо ладонями, разгладил, провел пальцами по бровям, по векам, под глазами.

Марта почти не дышала, отдавшись движениям его рук.

– Марта, – повторил Меркалов. – Неужели ты хочешь, чтобы я читал им всем?

– Если у тебя талант, Саша…

– Это случилось всего один раз. Где тут говорить о таланте? Тут ведь еще – какую книгу читать.

– Булычева. Крапивина. Ефремова.

Молчание длилось и длилось.

– Это было бы замечательное будущее, – наконец сказал Меркалов.

Он огладил лицо жены еще раз и убрал руки. Марта открыла глаза только через несколько секунд.

– Мне кажется, ты сам знаешь, что ты можешь, – сказала она.

– И тебе не страшно? – спросил Меркалов.

– Чего?

– Того, что я с таким талантом могу натворить?

Марта улыбнулась.

– Сашка, я же тебя знаю, – отставив чашку, она потянулась к мужу. – Ты, конечно, не очень инициативный человек…

Она щелкнула его по носу.

– Эй!

– Но талант меняет человека.

– Ну да, – со скепсисом отозвался Меркалов.

– Делает его сильным, смелым…

– Заносчивым.

– Нет, – сказала Марта, – решительным, с обостренным чувством, как должно быть.

Меркалов выставил заслон из ладони пальцам жены, которая сделала еще одну попытку носовредительства.

– Ты из меня монстра-то не лепи.

Марта фыркнула.

– Я леплю из тебя будущее!

– То есть, я уже и не человек? Я – будущее?

– Ага, – Марта поцеловала Меркалова. – И мой муж. Такой вот винегрет.

Меркалов вздохнул.

– Все смешалось в доме Облонских.

Глава 16

Потом они лежали в кровати.

Слушала их Ольга Ивановна через стенку или нет, им не было никакого дела.

После десяти домой был доставлен Алексей Венедиктович. Он долго топтался в прихожей, то ли не понимая, где он, то ли пребывая не в том состоянии, чтобы самостоятельно разуться и снять верхнюю одежду. Слышались его озадаченное бормотание и шлепки ладоней по стенам. Раза три или четыре он пьяно запевал:

– И вновь продолжается бой! Да!

Но дальше дело не шло. Через пять минут к нему вышла Ольга Ивановна и, шикая, загнала его в спальню. По пути Алексей Венедиктович пытался качать права («Женщина! Я твой муж!»), но, кажется, только собирал тычки и нелестные характеристики, озвучиваемые женой вполголоса.

Последнее, что услышал Меркалов, был вопль тестя:

– И вновь!.. прдолжаица!

Потом стало тихо.

Некоторое время они вслушивались в звуки за стенкой, пытаясь определить, заснули родители Марты или нет. Впрочем, Алексей Венедиктович захрапел довольно быстро. Ольга Ивановна один раз вышла в туалет, вернулась, кровать заскрипела, когда она поворачивала Алексея Венедиктовича набок, чтобы улечься самой.

– Наел задницу! – послышалось из-за стенки злое.

Далее все стихло окончательно. Постукивала секундная стрелка настенных часов. Ток-ток-ток.

– Спать не хочется? – шепотом спросил Меркалов жену.

– Неа, – ответила Марта.

Меркалов включил ночник. Свет полукругом рассеялся по кровати. За границей света комната потерялась в темноте. Один стул, придвинутый ближе к изголовью, с платьем Марты, перекинутым через спинку, стоял как слуга, ожидающий приказаний.

– Давай, – сказал Меркалов, подбив подушку.

Он сел на кровати.

– Вот.

Марта передала ему книжку. Меркалов зашелестел страницами.

– С самого начала или с места, где я остановился в прошлый раз? – спросил он.

– С места.

– Я ничего не гарантирую.

Марта притиснулась к нему.

– Я знаю.

– Я буду негромко, чтобы Ольга Ивановна не услышала.

– Да, хорошо.

Марта приобняла мужа.

– И не спи, – шутливо предупредил Меркалов.

– Я буду стараться.

– Сейчас. Мне нужно настроиться…

Меркалов выдохнул, вдохнул, пробежал пальцами по странице. Внутри, в центре груди, словно щекотнуло. Свет от ночника был тускловат и к чтению не располагал, но Меркалов обнаружил, что свет, чтобы видеть буквы, ему не особенно и нужен.

– Глава восьмая, – прочитал он тихо. – «Чемпион по мороженому».

Марта шевельнулась.

– Погоди, я поудобнее…

Она несколько секунд пристраивалась к Меркалову, чтобы и не мешать, и быть к нему так близко, чтобы не упустить ни слова.

– Все?

– Да.

– Итак. «Теперь следовало флипнуть до космодрома. Так сказал археолог Рррр»… – начал Меркалов.

Дыхание Марты касалось его ключицы.

Меркалов читал.

Это было странно. Ему вовсе оказались не нужны глаза. Он видел текст и так. Буквы складывались в слова, слова складывались в предложения, предложения прорастали в образы и смыслы. Как газовая ткань под порывом ветра, вздувался целый мир и, обретая четкость и краски, творил себя сам.

На лице у Марты цвела улыбка.

Меркалов не знал, кем она была там, в реальности повести, Колей Наумовым, Алисой Селезневой, археологом Рррр или просто случайным прохожим, любующимся городом, только видел, как каждое сказанное им слово делает для Марты будущее, созданное текстом, все более выпуклым и ярким, осязаемым.

Наверное, это было опасно. Марта могла посчитать мир повести куда более отвечающим ее устремлениям, чем действительность, в которой она жила. И все же Меркалов не прерывался. Он верил в Марту. Он знал, что Марта, несмотря на страшный период, когда она чуть не оставила их одних, порезав себя, человек все же сильный и не склонный к тому, чтобы обманываться.

Он прочитает ей еще много книг и покажет множество миров, в которых она будет невидимым призраком следовать за героями. «Мадам Бовари», «Лунный камень», «Робинзон Крузо» (да!), «Три мушкетера», «Мертвые души», «Аэлита», «Далекая Радуга», «Рассказы о пилоте Пирксе», «Леопард с вершин Килиманджаро».

Меркалов подумал: мечты, мечты.

– «Алиса помахала ему рукой, но не остановилась. Коля пошёл за Алисой». Все, – сказал он.

– Все? – выдохнула Марта.

– Конец тринадцатой главы.

Марта чуть приподняла голову, чтобы посмотреть Меркалову в глаза. Взгляд ее был туманен, словно она все еще видела Москву будущего.

– Спасибо.

Меркалов отложил книгу.

– Ты как?

– Знаешь, – сказала Марта, помолчав, – бывают такие фильмы, которыми ты словно живешь, которые выдергивают тебя из уютного кресла, из-за стола, стаскивают со стула и помещают в чужую жизнь. И ты дышишь вместе с героем, любишь и ненавидишь то, что любит и ненавидит он, страдаешь с ним, радуешься, меряешь шагами комнаты, злишься, волнуешься, умираешь…

– Давай все же без смерти.

Марта фыркнула.

– Я не о том, Саша.

– Хорошо, – Меркалов коснулся губами ее волос. – Говори, я слушаю.

– Помнишь «Семнадцать мгновений весны»?

– Помню. Чтобы я да не помнил?

Марта заерзала.

– Саш, не сбивай!

– Молчу.

– Ты послушай, пожалуйста. Что в этом фильме главное? Ты словно переносишься в Германию накануне ее краха. Понимаешь? Ты как будто сам Штирлиц. Или около него, все время рядом, выглядываешь из-за плеча, смотришь его глазами, смотришь в глаза этому… Как его? Броневому!

– Мюллеру.

– Да! Ты там, ты в фашистской Германии, весь, целиком, шпион на грани провала, отпечатки на чемодане, гестапо, задание из Центра. Кто выстрелил в Клауса? Ты выстрелил в Клауса! Кто медленно растапливал камин, слушал радио, жег рисунки в пепельнице? Мне казалось, что я. Или не я, но я точно была поблизости. Может быть, подглядывала. И запахи чудились, и вся эта рейхсканцелярия… Не Штирлиц, а я шла по коридору! И охранники вскидывали руку в приветствии. И сердце замирало: раскроют, не раскроют? Надо позвонить Шелленбергу…

Марта прижала пальцы к лицу, потом медленно убрала их. Она молчала так долго, что Меркалов забеспокоился.

– Марта.

– Да, Саш, – отозвалась жена. – Я просто… – Она погладила его по руке. – Это лучше кино. То, что ты умеешь. Лучше. Ярче. Живее. В кино ты видишь только то, что находится в кадре. Что-то, конечно, додумываешь, представляешь. Какие-то эпизоды видишь каждый раз по-разному. Но, в конце концов, ты ограничен тем, что тебе показывают. Коридор, Штирлиц, охрана. А обернуться? А постоять? А показать язык? Нет, этого нельзя. А когда, Саша, ты читаешь…

Марта вдруг тихонько рассмеялась.

– Что? – спросил Меркалов.

– Когда ты про мороженое читал… Я его чувствовала! Какое оно холодное и сладкое, шоколадное, яблочное…

– Ананасно-мятное.

– И пока Коля там с автоматом беседовал, я просто смотрела вокруг. Это было возможно! Там была такая красота! Дорожки, скамейки, зелень. Дома удивительные. Воздух! То человек пройдет, то нечеловек. Роботы все такие деловитые, но вежливые. Люди в каких-то немыслимых нарядах.

– Это нормально, – сказал Меркалов. – Просто человек так воспринимает текст, когда читает его или слушает. Это связано с особенностями обработки информации и эмоциональным откликом.

– Да?

– Да. Воображение. Твой мозг сам заполняет упущения в тексте, достраивая реальность такой, чтобы она казалась тебе цельной.

Марта перевернулась.

– Откуда ты это знаешь?

Меркалов пожал плечами.

– Знаю. Но не знаю, откуда.

– Все равно, – легкомысленно сказала Марта, – во мне сейчас четыре стаканчика вкуснющего мороженого, вот! А еще я видела пруд, прозрачный и с рыбами, космических пиратов, побывала на космодроме и на космическом корабле!

Меркалов улыбнулся.

– Я рад.

Марта потянулась.

– Знаешь, мне так хочется…

За стенкой у родителей Марты что-то вдруг стукнуло, и она испуганно накрыла рот ладонью. Несколько секунд они оба вслушивались, замерев и пытаясь понять, что происходит в соседней комнате.

– Леша! – раздался голос Ольги Ивановны.

– Тссс! – громко пристыдил ее Алексей Венедиктович. – Дети спят.

– Стой! Ты куда?

– Мне надо…

Алексей Венедиктович пошлепал босыми ногами. Скрипнула дверь.

– Стой!

– Мне надо флипнуть до туалета, Оленька.

– Что?

Марта посмотрела на Меркалова расширившимися глазами.

– Кажется, они все слышали, – прошептала она, выгребая из-под себя одеяло.

– Возможно, восприняли частично, – сказал Меркалов, выключая ночник. – Я же негромко. Я не думаю, чтобы каждое слово…

– А «флипнуть»?

– Ну и что?

Как маленькие напроказившие дети они спрятались под одеялом. Шума, конечно, произвели больше, чем если бы не стремились сделать это тихо. Меркалову было жутко стыдно. Получалось, он утаил от родителей Марты, что вполне способен читать дальше. Он им, правда, ничего не обещал, но все равно выходило некрасиво. Марта сопела, ее пальцы ощупывали Меркалова, словно сомневались, что он – это он.

– Страшно, да? – произнесла она в темноте.

– Стыдно.

– Но ты же не думал, что у тебя вновь получится!

– Меня теперь могут запереть на моей работе, – сказал Меркалов.

– Почему? – удивилась Марта.

Меркалов промолчал.

– Это как-то связано, да? – догадалась она.

Меркалов получил тычок, поскольку не отзывался.

– Саша!

– Я вообще не должен тебе ничего говорить! – прошипел Меркалов. – Я под подпиской! Государственная тайна!

В коридоре щелкнуло. Босые ноги прошлепали в дальний конец коридора.

– Оля! – раздалось там. – Я пришел.

– Ложись! – цыкнула на мужа Ольга Ивановна.

– Уже, рыбонька!

Алексей Венедиктович укладывался долго. Под ним мялась и поскрипывала кровать, он выдыхал, как кит, вынырнувший с глубины. Это было слышно.

– Жарко, рыбонька, – известил он через минуту.

Раздался шлепок, Алексей Венедиктович досадливо вскрикнул. Стало тихо.

– Спим? – спросила Меркалова Марта.

– Да, – сказал Меркалов.

Марта потянулась к нему, поцеловала в губы.

– Лучше кино, – прошептала она.

Меркалов вздохнул и провалился в сны.

Сны были обрывочные, несвязные, без начала и без конца. Крохотные фрагменты чужих жизней, где Меркалову отводилась роль наблюдателя, безмолвного и бесплотного. Какая-то женщина в ярко-красном платье бежала по коридору, а от платья тянулись нити, замедляя ее бег. Женщина была в ужасе. Кто-то стоял на вершине башни, лица его Меркалов не видел, видел со спины сутулую фигуру пожилого человека. А вокруг него стояла толпа изящно разодетых людей из семнадцатого или восемнадцатого века и обсуждала, стоит им еще подождать, когда человек сбросится вниз, или все же скинуть его самим. Девочка на кухне, присев на пол у подоконника, пыталась собрать разбитую чашку. Пальцы ее собирали осколки и прикладывали их к большому фрагменту с ручкой, но ничего не выходило – осколки, мгновение подержавшись, осыпались дождем.

Капали слезы.

Все это растворилось в Меркалове без следа.

Запомнил он только последний сон, и то, видимо, потому, что оказался его непосредственным участником. Меркалов был какое-то морское, океанское, глубоководное существо и находился в толще мутной воды, полной песчинок, перчинок, волосков и каких-то аморфных образований. Вода была теплой, уютной, и он чуть шевелил ластами, находясь в состоянии, близком к блаженству.

Потом рядом с ним появилось еще одно существо. Не рискуя приближаться, оно принялось наматывать вокруг большие, бурлящие круги. Слабое зрение Меркалова едва улавливало стремительный силуэт в водяной толще. Крупная голова, вертикальный гребень, раздвоенный хвост.

– Посмотри, посмотри на нас! – произнесло существо голосом Мирзали. – Посмотри, в кого он превратил нас!

Меркалов обернулся.

– Кто? – выдул пузыри он.

– Ты не знаешь? – изумился рыба-Мирзали. – Ха-ха-ха! Ты не знаешь!

– Мне и так хорошо, – сказал Меркалов.

Мирзали прекратил движение. Он вдруг повис прямо перед Меркаловым. Тот увидел пасть, полную острых треугольных зубов, и желтые глаза-блюдца. Муть скрывала зеленоватое туловище.

– Потому что ты – дурак, – заявил рыба-Мирзали.

– А ты – килька! – крикнул Меркалов.

Он обиженно повернулся, и весь океан качнулся вместе с ним. Меркалов плеснул хвостом.

– Я уплываю.

– Текст! – закричал рыба-Мирзали, которого понесло куда-то вдаль. – Это все с нами сотворил текст!

– Бу-бу-бу, – сказал Меркалов.

И проснулся.

Правда, первое время никак не мог расплести ноги. Они казались одним цельным хвостом. Глупости, конечно. Ну какая он рыба?

– Ты куда? – сказала Марта сонным голосом, стоило ему сбить одеяло.

– Не знаю. Сколько времени?

– Саш, рано еще.

– Рано…

Меркалов повернул голову. За окном было серо. Не три, не четыре часа ночи. Даже не пять утра. Но, возможно, ближе к шести.

– Я в туалет, – Меркалов спустил ноги.

Ощущения были неясными. Словно ты съел чего-то и не можешь определить, чем это тебе грозит – серьезным отравлением или просто расстройством желудка. Но, может быть, ты расходишься, и все пройдет.

Да, надо походить.

– Возвращайся, – сказала Марта и повернулась набок.

– Да, – кивнул Меркалов, нащупывая тапок, – я постараюсь.

– Не разбуди никого.

– Я не са…

Сообразив, что «самоубийца» совсем не то слово, что стоит произносить при Марте, Меркалов сказал:

– Я и не собирался.

Он осторожно выбрался в коридор. Несколько шагов в сторону санузла, и ему, как и в прошлый раз, почудилась призрачная фигура за стеклом двери в гостиную. Как будто мелькнуло платье или (тьфу-тьфу!) саван, пока он шел мимо.

Меркалов замер.

К Ольге Ивановне в ночнушке он был, пожалуй, готов. Также вполне допускал тестя, завернувшегося в простыню и меряющего гостиную тихими шагами. Почему нет? У каждого свои странности. Поверить в помрачение Алексея Венедиктовича было, на самом деле, даже легче, чем в помрачение тещи. Обильные алкогольные возлияния на празднованиях раскрепощают человеческую психику и порождают порой диковинные фантазии в измученном токсинами мозгу. Алексей Венедиктович мог вообразить себя римским патрицием в изгнании, борцом с окружающей тьмой или же отшельником в камере-одиночке, для спасения от холода натянувшим на плечи тонкое тюремное одеяло.

По поводу Ольги Ивановны у Меркалова было только одно соображение: она истово боролась с невозможностью выговорить некоторые слова. Ходила по ковру и сипела: сь… сь… крофь…

Меркалов готов был поверить и в одно, и в другое. Только что делать с ощущением, что Ольга Ивановна и Алексей Венедиктович находятся в своей комнате и мирно спят? Куда его, это ощущение, деть? Была, конечно, вероятность, что пока Меркалов разговаривал с Мирзали, прикинувшимся рыбой, один из родителей Марты тихо просочился в гостиную по коридору. Но верилось в это с большим трудом.

Тогда кто за дверью?

Меркалов сделал шаг назад, остановившись точно напротив входа в гостиную. Никакой белой фигуры.

Но страшновато.

Он взялся за ручку, помедлил и все же повернул ее. Створка чуть слышно скрипнула и родила щель.

– Есть здесь кто-то? – шепнул Меркалов, пытаясь в щель разглядеть сумрачную гостиную.

Зачем спросил? Кого? Непонятно.

Призрак, пожалуй, и не ответил бы. Они, в большинстве своем, как известно, бессловесны. Некоторые, правда, воют и гремят цепями. Только, кажется, само появление призрака обусловлено жестокой и несправедливой смертью в обозначенном месте того, кем призрак был раньше. Впрочем, здесь Меркалов не был готов поручиться. Не знаток. А потом, никаких казней в доме постройки шестьдесят пятого года не проводилось. Вроде бы. «Именем Двадцать Первого или Двадцать Второго съезда КПСС мы, будущие жильцы, закладываем в фундамент гражданина…»

Бред какой-то!

С другой стороны, куда более материалистической, вор, забравшийся в квартиру, уж точно не стал бы отзываться на дурной вопрос о своем присутствии.

Меркалов вздохнул и раскрыл створку шире. В зыбком полумраке выделялось окно, прикрытое шторами. Никто не затаился ни на диване, ни в кресле. Коротким и смутным бликом кинескопа обозначился телевизор. Глупость, конечно, но Меркалов не удовлетворился осмотром и шагнул в гостиную.

Дверь за ним закрылась. Меркалова обступило зыбкое серое ничто, кисель, сквозь который все казалось ненастоящим. Как будто он еще не совсем проснулся, и в глазах стоит туман. Здесь Меркалов почему-то вспомнил фильм «Пираты двадцатого века» с Еременко и, встав в стойку, несколько раз ударил в пустоту кулаками. Кха! Кх-ха! Дурак? Дурак! Кто так борется с воздушным киселем? С киселем, как и с тьмой, сражаются светом. Достаточно щелкнуть по выключателю. Шаг назад, Александр, шаг назад.

Эта простая и трезвая мысль заставила Меркалова отступить. Он шлепнул ладонью по стене, но не обнаружил выключателя в знакомом месте. Как так? Где же этот белый прямоугольник с клавишей? Меркалов провел рукой выше, ниже, взял ближе к двери и неожиданно сообразил, что движения его конечности имеют странную автономность. Что-то совсем не то вытворяла его рука.

Ах, черт! – подумалось ему.

За рукой и нога задвигалась самостоятельно. Прошло несколько секунд, и Меркалов зашелся в танце, то застывая странной, изломанной фигурой, то бешеным вихрем перемещаясь по комнате. У него как-то получалось делать это беззвучно, и ничего не задевая из мебели. Он кружил самозабвенно, какой-то частью себя пребывая в состоянии, близком к панике. Что это? Опять? Опять как больнице?

За ним как оттиски, как тени следовали отражения, бледные фотографические двойники, зафиксированные секундой раньше, шагом раньше. Двойники таяли, сменялись новыми. Меркалов скользил в призрачном хороводе, который распространялся за ним иссыхающей, все время укорачивающейся змеей.

Его движения, хоть и были похожи на танец с Мирзали, имели все же другую скорость, другую амплитуду. Смысл их медленно проклевывался в сознании Меркалова, шипел, как «Дюшес» во взболтанной бутылке. Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть и рванет! Ах, что откроется тогда!

Не шестая ли локация?

Меркалов поднялся в воздух. Просто взял и поднялся, будто воздух был также тверд и вещественен, как пол. Он попирал воздух ногами, и тот чуть пружинил, но одновременно был податлив и мягок там, куда несла Меркалова смутная внутренняя потребность. Круг вокруг люстры. Легкое касание складок штор. Оставление отпечатка пятки на диване.

Белая прозрачная фигура, которую он видел за стеклом дверных створок, сначала маячила с краю, словно опасаясь показываться в поле зрения, и отскакивала куда-то за спину, стоило Меркалову дернуть головой. Но после того, как он взлетел к потолку и, перевернувшись, встал на него ногами, осмелела и показалась вся. Тонкая, странно сплетенная, с косым отростком вместо головы и одной длинной конечностью, она застыла напротив Меркалова. Он заглянул ей прямо в узкие провалы, должно быть, заменяющие тени глаза.

– Кто ты?

Ответа, конечно же, не последовало.

Фигура качнулась, конечность выстрелила мимо Меркалова и свилась в спираль. По самой фигуре поплыла странная перфорация, мелкие дырочки, которые сделали ее двухцветной – наполовину светлой, наполовину темной.

Возможно, это и был ответ, но Меркалов не смог его понять. Он сложился, выпрямился, смял воздух перед собой. Это получилось у него естественно и легко, это показалось ему продолжением беззвучного, невербального диалога. Все, что было невозможно выразить словами, Меркалов исторг движением. Отставил одну ногу, согнул другую, очертил круг рукой. Тело его попыталось свернуться в рулон.

Фигура наблюдала.

После того, как Меркалов выдохся и застыл, широко и косо расставив руки, она тут же сжалась, перфорация переменила узор, и фигура стала похожа на диковинного арестанта в полосатой пижаме под горло: изначально белая полоса, темная дырчатая, снова белая, и так далее. Против длинного и энергичного выступления Меркалова ответная реплика была короткой, возможно, даже холодной – единственная конечность шевельнулась и загнулась под прямым углом в самом своем конце.

Что хотела этим сказать фигура, было не ясно. Ничего не открылось, не пыхнуло в мозгу, не осветило все вокруг озарением. Меркалов испытал досаду. Ну как так? – подумалось ему. Я тут весь из себя, по воздуху как по земле…

– Эй.

Он потянулся к фигуре, но встретил неожиданный отпор. Загустевшее, уплотнившееся пространство не дало ему приблизиться. А когда Меркалов попытался коснуться фигуры снова, пустота даже толкнула его в ответ, словно он перешел некие границы общения и знакомства.

Это было обидно.

– Дура, я же понять хочу, – тихо рассердился Меркалов.

Он упрямо надвинулся.

Его толкнули во второй раз. Даже не толкнули, а затолкали на то место, где он висел прежде. Это было совсем недружелюбно. Он тут, извините, пируэты выписывает, чтобы хоть как-то наладить контакт, не понятно с кем, между прочим, а его сразу отвергают. Природа его, конечно, человеческая, но тут ведь и не он явился в гости, а к нему. Значит, кто инициатор? Можно же как-то и помягче.

Меркалов предпринял очередную попытку сближения и получил тычок в плечо.

– Саша!

Голос был знакомый, раздаженный. Голос был Мартин.

Меркалов пощупал воздух под собой. Пальцы ткнулись в простыню, под которой упруго пружинила ткань матраса. Свет был как армия, выстроившаяся у стен осажденной крепости. Стоит приподнять веки – хлынет.

– Я где? – спросил Меркалов, не открывая глаз.

Марта фыркнула.

– Здесь.

– В нашей комнате?

– Да. Тебе что-то снилось. Ты куда-то бежал.

– Да?

– Ногой туда, ногой сюда. Все одеяло сбил.

Меркалов посопел.

– Это ты меня стукнула?

Марта взвихрила ему волосы.

– Ты не оставил мне выхода. Все наваливался и наваливался в своем сне. Подпихивал коленями. И рукой так…

Меркалов открыл глаза.

– Как?

Солнечный свет сквозь тюлевую занавеску разбегался по стене и полкам золотыми узорами.

– Так.

Марта стукнула вялой, расслабленной кистью Меркалову по носу. Потом – по лбу. Потом – по подбородку.

– Хватит.

Меркалов повернулся набок. Съежился, подобрал ноги.

– Ага! Не нравится?

У Марты было игривое настроение. Она с азартом задышала Меркалову в ухо. Ее пальцы впились ему в плечо.

– Марта… – недовольно произнес Меркалов.

– Что?

Пальцы вжались сильнее. Он почувствовал, как один или два ногтя врезались в кожу и, наверное, рассекли ее до крови.

– Марта!

– Тссс!

Голос был уже другой. Злой, но тоже знакомый.

– Что же вы, Александр Юрьевич… – прошептал голос.

Меркалов вдруг понял, что в его постели каким-то образом, ловко подменив жену, оказался Зимин! Неужели вылез из-под кровати? Куда тогда делась Марта? Оглушили и под кровать?

Меркалов дернулся.

– Тихо-тихо, – прошипел Зимин, прижимая Меркалова к матрасу. – Вас же предупреждали, Александр Юрьевич. Не оправдываете доверия.

– А что я?

– Не валяйте ваньку! Вам что было велено?

– Не знаю.

– Вот как?

Зимин развернул Меркалова к себе. Рот у Зимина был косо треснут, из прорехи в щеке вываливался язык.

– Тебе же сказали, – взяв за грудки, тряхнул Меркалова он, – все это – государственная тайна. А ты в дом понес.

– Я же не контролирую, – попытался оправдаться Меркалов.

– Ага! Верю!

Зимин тряхнул Меркалова еще раз. Один глаз «безопасника» неожиданно вылетел и заболтался на красной нити глазного нерва. Зимин вытянул язык, видимо, намереваясь подкинуть глаз обратно. Зрелище было тошнотворное.

– Вы как ко мне в квартиру…

– А у вас – не квартира, у вас – проходной двор.

– Что?

Зимин хохотнул.

– Мы же следим за всеми, Александр Юрьевич! В окошко подглядываем. В щелочку подслушиваем. Чтобы у нас и не было ключей от вашей квартиры? Смешно!

В Меркалове взыграло.

– Потрудитесь!..

Он схватил Зимина за руки. Болтающийся глаз ударил его по лбу.

– Вы бы за собой следили! – выдохнул Меркалов, сваливая «безопасника» с себя. – С ума сошли! Пробрались в спальню! Глаз у вас…

– Что – глаз?

Зимин барахтался в одеялах. Меркалов не давал ему встать.

– Глаз у вас, Николай Александрович, совсем плох!

– Неужели?

Зимин пальцами зашарил в пустой глазнице.

– Тьфу! – сморщился от вызывающей отвращение картины Меркалов. – Потрудитесь вон!

– Ой, как мы запели!

– Прочь!

Меркалов толкнул «безопасника» в бок.

– Саша!

Вскрик и ответный толчок жены заставили Меркалова окончательно проснуться. В спальне было серо, солнце вовсе не лезло в окно, как раньше.

Утро.

– Бррр! – сказал Меркалов, зажмурившись.

Он выдохнул и усиленно потер лицо. Спина была мокрая, липкая. Подумалось: лишь бы опять не сон во сне, лишь бы окончательно. Марта шевельнулась рядом, поддавила матрас локтем.

– Саша.

– Марта, это ты?

– Я.

– Точно?

Меркалов осторожно приоткрыл один глаз. Марта смотрела на него. Совершенно обычная Марта с чуть припухшим со сна лицом.

– Приехали. А кто еще? Или вы, Александр Юрьевич, кого-то другого представляли на моем месте?

– Лучше тебе не знать.

– Почему?

Меркалов приобнял жену.

– Это такой ужас, – он поцеловал ее в плечо. – Жуть.

Марта подвинулась еще ближе.

– То есть, женщина из сновидения была страшна и отвратительна? Требовала от тебя близости?

– Хуже! Это был мужик! – сказал Меркалов.

– Что?

– Коллега по работе.

– Пфф! – Марта села в постели. – Анекдотичные истории о коллеге по работе заиграли новыми красками!

Меркалов, приподнявшись, дотянулся губами до уха жены.

– Особист, – прошептал он.

– Да?

Меркалов кивнул.

– Это из-за того, что… – сообразила Марта.

– Да, – сказал Меркалов.

– Но мы же тихонько.

– Все равно.

– Несколько главок.

Меркалов пожал плечами, показывая, что никакой разницы в главке, целой книге или одной строчке нет.

Марта посмотрела в сторону окна.

– Что могу сказать? Твоя новая работа – очень странная.

– Наверное.

– И чего ты лежишь? – подпихнула Меркалова кулачком Марта.

– Мне дали выходной, вообще-то.

Марта повернулась.

– Вчера ты мне этого не говорил.

– Кажется, говорил.

– Говорил, что тебя отпустили пораньше.

– Да, – Меркалов поерзал под одеялом. – Но так как меня обследовали… Я тебе об этом тоже говорил…

– Об этом – да, – согласилась Марта.

– Вот! Потом мне сказали, что мне лучше отдохнуть денек. То есть, пятницу, субботу и воскресенье. Видимо, в первые дни на меня свалилась непривычная нагрузка… Меня еще, помнишь, повело…

– Нет, этого ты не говорил.

– А если я это? – Меркалов показал пальцем, закручивая его по спирали, как мысль путешествует от его виска к виску жены. – Если я тепепатически?

Последнее слово он произнес шепотом.

– Нет, – с задержкой качнула головой Марта, видимо, вспоминая, имело ли место что-то подобное. – Я не уловила.

– Жаль.

– Ты точно выходной?

– Да!

Меркалов вжал затылок в подушку и раскинул руки.

– Понятно.

Марта стянула ночнушку через голову и, не дав долго пялиться Меркалову на свое соблазнительно-нагое тело, накинула зеленый с желтым узорчатый халат.

– Только ты не думай, что раз выходной, то работать не надо, – сказала Марта, копаясь в белье на полках шкафа и выуживая вещи одну за другой. – Вы у меня, товарищ больной…

– Выходной…

– Больной выходной. Вы у меня займетесь домашними делами.

– Марта! – простонал Меркалов.

Марта чуть прищурилась.

– Ой, чувствую!

– Что?

– Телепатически чувствую, как ты думаешь: «Марта, ну, пожалуйста, ну не надо! Посмотри на меня, какой я бедный-несчастный».

– Так и есть! – сказал Меркалов. – Ты тоже можешь в телепатию!

Марта с улыбкой повернулась.