Начало партии

Пролог

Благословенна ранняя весна после удивительно холодной и снежной зимы. Окутанный цветущими садами Обри, главный южный порт Рингара, с началом судоходного сезона превращался в разбуженный многоязычный улей: на набережные и извилистые улочки выбирались торговцы, меж лотков и телег околачивались пронырливые мальчишки, по сходням тянулись вереницы грузчиков, а у питейных слонялись захмелевшие моряки.

На удивление, в этот вечер в таверне «Старая пристань» посетителей было немного. За длинным деревянным столом за игрой в кости потягивала пиво компания моряков. Чуть поодаль трое пожилых прокопчённых на южном солнце рыбаков пили эль и степенно обсуждали улов и прибывшие корабли. И только один из посетителей, расположившийся за столом у окна, привлекал взгляды, которые бросали на него украдкой и моряки, и служанки, да и сам хозяин таверны мэтр Амери.

Манерами и всем своим обликом гость походил на дворянина: статная фигура, безупречно вылепленное лицо, обрамлённое длинными белокурыми волосами, красный коттарди́ с золочёными пуговицами, но ни герба, ни слуг, ни меча или даже кинжала при нём не было. Мэтр Амери лично подавал вино на его стол, но лишь от одного взгляда голубых бездонных глаз, ему стало не по себе: гость был молод, но смотрел так, словно за плечами его был опыт старца, и он с лёгкостью листает книгу его души. Молодой человек сидел, покачивая в холёных пальцах незамысловатый медный кубок, и скучающе смотрел на улицу. Лишь на мгновение на лице промелькнуло что-то вроде лёгкой заинтересованности, ровно за мгновение до того, как в таверну распахнулась дверь, впуская двух завсегдатаев.

Сутулый верзила Жан с бесформенным носом на круглом рябом лице, чуть не поддев притолоку головой, остановился в дверях и, заложив за пояс пальцы крепких мозолистых рук, угрюмо осмотрелся. Его спутник Нил, будучи на голову ниже и вдвое ýже, с бегающими припухшими глазами, на которые опускались длинные сальные волосы, оживлённо махал руками и что-то рассказывал.

— Эй, Мэйри-Пышка! — кликнул служанку Нил, усаживаясь за стол.

— А вот и наши закадычные друзья, — весело отозвалась дородная служанка, забиравшая пустые кружки со стола и ловко уворачивающаяся от назойливых пальцев, что непременно хотели её ущипнуть.

— Принеси-ка нам с Жаном эля. Да чтобы свежий был!

— Кислятины не держим! — крикнула Мэйри, и вскоре простой глиняный кувшин появился на столе. Жан вложил в протянутую пухлую ладошку Пышки монеты и разлил эль по кружкам. Друзья выпили и крякнули от удовольствия.

— Славный эль, — просипел Жан, утираясь рукавом. — В «Пристани» не подадут тех помоев, что разливают в «Пьяном окуне».

— Верно, верно... — кивнул Нил и наполнил кружки заново. — Да вот стоит он здесь изрядно...

— Да не причитай ты! Сказал же, что заплачý, — буркнул Жан и сдул пену.

— Эх, дружище Жан, сколько же мы с тобой эля выпили и посудин разгрузили? Наглых рож набили сколько? Не сосчитать! Я за тебя кому хошь глотку перегрызу!

— А я за тебя!

— За дружбу до гроба!

Кружки сошлись с глухим ударом, и друзья выпили до дна.

Дворянин, сидевший у окна, оторвался от созерцания улицы и глянул на Жана и Нила. На лице его появилась лёгкая улыбка. Он пододвинул к себе кубок, провёл по ободку изящным пальцем и, замкнув круг, накрыл его ладонью. На мгновение пламя свечей затрепетало, будто его разом решил задуть коварный сквозняк.

Жан поскрёб пятерней щёку и нехотя сказал:

— Я тут давеча у Одиль был. Ну, той, что баба Кривого Жерома. И она мне кое-чего проболтала.

— У той, что передних зубов нет, а глаза в разные стороны Рингара смотрят? —ухмыльнулся Нил и подлил в кружки эля.

— Да чо мне рожа? В темноте-то. Горячая она, аж, волоса дыбом.

— Ну дела! И это при твоей-то Элизе? Родила уж четверых, а выглядит всё что девица. А ходит-то как, а? — Нил перешёл на шёпот и незаметно указал большим пальцем на дворянина. — Как блахародная.

— Ага, блахародная, — прошипел Жан и схватил кружку. — Одиль говорит, мол, слушок пошёл, что загуляла жёнушка моя. Ходит к ней кто-то, пока я в порту, — он злобно провёл взглядом по таверне. — Изловить бы обоих! Я эту гадину своими руками придавлю!

— Так я завсегда помогу тебе! Никуда не денутся, голубчики, — поддержал Нил и постучал ногтем по кувшину. — Обдумать надо.

— Этот ещё не допили!

— Делов-то!

Друзья принялись строить планы и выдумывать засады, не забывая промачивать горло. Время от времени Жан бил так кулаком по столу, что Нил еле успевал подхватывать кувшин. С каждой кружкой западни становились всё путаней, а морды краснее.

— Сколько же мы выпили? — крякнул Нил и потянулся к кувшину. Жан ничего не ответил. Он скроил грозную рожу и давил руками невидимую шею полюбовника жены.

— Да очнись ты! — дёрнул его за рукав Нил. — Говорят тебе, мы выпили с полдесятка кружек, а здесь... — он наклонил кувшин, и эль тут же полился из горлышка.

Не сговариваясь, они осушили кружки, тут же наполнили их до краёв и поочерёдно заглянули в кувшин. Он был полон, как если бы Пышка только что принесла его с кухни. Приятели обменялись растерянными взглядами и испуганно уставились на глиняный сосуд.

— Бездонный...- прошептал Нил и, нащупав под рубахой семиконечную звезду Единого, сжал её в ладони. Он подозрительно покосился на посетителей таверны, но те беззаботно тянули выпивку и не обращали на приятелей никакого внимания.

Жан шумно сглотнул:

— Колдовская дрянь. От греха подальше, снесём его в храм Негасимой Лампады Селестины-заступницы прямиком к сацерту[1]Миёму? Он-то избавится от этой скверной посудины.

— Он-то избавится...

Они тягостно вздохнули и тоскливо посмотрели на волшебный кувшин. Сопя и переглядываясь, они просидели несколько минут, пока Нил не выдержал и сквозь зубы не процедил:

— Ага, как же! Избавится он! Они сам выпить не дурак. Видал пузо у этого бурдюка? Никак, хлещет поболе нашего!

Жан облегчённо закивал, а Нил, ободрённый его согласием, принялся рассуждать далее:

— А я вот чо думаю, раз на всё воля Единого, то...

— ...значит, — он мой! — нетерпеливо закончил Жан и потянул кувшин к себе, но Нил тут же вцепился в его руку. Они сжали челюсти и сверлили друг друга взглядами.

— Единый говорит, что жадность грех, — прошипел Нил и стрельнул глазами по харчевне. — Ну зачем тебе? Лопнешь же, волчья ты сыть!

— А ты не кручинься, Нил, и тебе стакан налью. Я за него заплатил!

— Тебе на то ума и хватит, что в халупе своей торчать, да пить весь день! Только вот, через неделю на дыбе висеть будешь! — Нил хитро прищурился и по-дружески проворковал, — за колдовство.

— Ах ты, сморчок гнилой! — просипел Жан и сжал кулак.

Нил презрительно глянул в ответ:

— Ты как был Жан-Мордоворот, так им и остался. Это ж целое состояние сколотить можно. Вот рассуди сам. Много ли себе Амери гребёт?

— И чо с того?

Жан злобно смотрел на Нила, но спустя мгновение на красной физиономии расползлась понимающая улыбка:

— Так это что получается? Этого бездонного богатства нам с тобой до гробу хватит?

— Так, а я об чём?! Конечно хватит! Главное с умом распорядиться, — ехидно подмигнул Нил.

— Дело говоришь! Выпьем, друг?

— Давай, друг, — поддержал Нил, но пальцы не разжал. В две руки они наполнили кружки и, не сводя друг с друга глаз, осушили их. Спустя ещё пару кружек они уже обсуждали, как бы им разбогатеть с таким подарком судьбы, время от времени шикая друг на друга и мнительно осматриваясь по сторонам. В пьяных глазах засверкал блеск золотых монет и переливы самоцветов. Цветущие земли и заморские красавицы в причудливых одеяниях манили и лихорадили воображение, щедро сдобренное выпивкой.

Мэйри поглядывала на них, но ни эля, ни пирогов завсегдатаи «Старой пристани» сегодня не желали. «Засели с одним кувшином и цедят что господа заморское вино», — подумала она и вновь бросила взгляд на молодого красавца у окна. Тот неспешно наполнял кубок и изредка саркастически изгибал брови — то ли своим мыслям, то ли услышанным словам.

Жан в очередной раз заглянул в кувшин и убедившись, что эля не стало меньше, возбуждённо спросил:

— Говоришь, что и корабль потом купим? Неф!

Нил презрительно фыркнул:

— Неф... Торговый флот! И будем бороздить моря, да только грузчикам приказы раздавать!

Они хохотнули в кружки, и Жан мечтательно проговорил заплетающимся языком:

— За моря... Говорят, там всё есть. И бабы всяки-разны... — он подпёр щёку и устремил мутный взор в прокопчённый потолок таверны. — И скока хошь!

— А как же Элиза?

Жан пустыми глазами посмотрел на Нила, пытаясь понять, о ком он говорит.

— Ну, жёнушка твоя, как же?

— Да в Бездну её! Надоела, — буркнул Жан и вновь погрузился в мечты. — Новую себе заведу. Молодую. А старую выгоню.

— И то правда, — согласился Нил. — Сосцы как у дойной коровы, да ещё родимое пятно под грудью.

— Ага...- кивнул Жан. И лишь спустя три удара сердца мечтательная улыбка его одеревенела, а потом и вовсе сползла с багровеющего лица, а глаза налились злобой: — А ты откуда знаешь? — прохрипел он, медленно поднимаясь с лавки.

Нил испуганно стрельнул глазами по сторонам и примиряюще проговорил:

— Да какая уж разница-то. Ты только подумай, сколь...

Но Жан не слушал. Дрожащими от бешенства руками он схватил кувшин и с размаху опустил его на голову предателя. Эль окатил Нилу голову и плечи. Он широко раскрыл рот и, задыхаясь, ошарашено посмотрел на кучу глиняных осколков, разлетевшихся вокруг.

— Тупая ты скотина, Жан! — яростно прошипел он и бросился на приятеля.

Рыча как псы, они сцепились в бушующий ком. Припечатывая друг друга в стены, они сносили висящую утварь, сгребали друг другом со столов посуду и с грохотом опрокидывали лавки.

— Давай! Души его! Дави глаза! — заорали с диким улюлюканьем моряки. Раздался оглушительный свист и гогот, которым вторил визг служанок.

Выскочивший на шум хозяин, всплеснул руками и закричал:

— Да разнимите же их!

— Не лезь! Пускай дерутся!

— Болваны! — в сердцах вскричал Амери и замахал руками служанкам: — Скорее! Бегите за Холлом и Хервом! На дворе они!

Трактирщик обернулся и с ужасом увидел, как Жан с рёвом повалил Нила на стол богатого гостя, но тот, не поднимаясь с места, ловко подхватил кувшин и с удовлетворённой улыбкой наблюдал за дракой. Жан сцепил пальцы на шее Нила, сдавил, что было сил, бешено тараща глаза, в которых не осталось ни капли разума, и прошипел:

— Сморчок!

Собрав последние силы, Нил засадил коленом под рёбра Жану, и тот на миг ослабил хватку. В руке Нила блеснул нож:

— Всегда тебя ненавидел! — просипел он и ударил. Жан взревел, но рук не расцепил. Он вопил от боли и ярости, продолжая сжимать пальцы на шее закадычного друга. Нил бил и бил, но каждый удар становился всё слабее и слабее, пока нож не выпал из его безжизненных рук.

Жан продолжал душить заклятого друга, харкая кровью и шипя проклятья. Лишь спустя минуту он ослабил хватку и отпрянул от стола.

— Сморчок...

Это были его последние слова. Он тяжело рухнул на залитый кровью пол и замер с широко раскрытыми глазами. В зале таверны воцарилась странная тишина,- все как-то разом замолчали, и улица, казалось, опустела в миг — ни скрипа колёс, ни окриков, ни лая собак. В зал вбежали слуги и растерянно смотрели то на два тела, распростёртые на полу, то на хозяина. Наконец, мэтр Амери сдавленно проговорил:

— Холл, за стражей. Херв, живо убери...этих.

Слуги бросились исполнять указания хозяина, и таверна вновь ожила. Служанки, охая и причитая, собирали осколки разбитой посуды и спешили за водой, моряки рассаживались по местам, оживлённо обсуждая драку, а рыбаки лишь покачали головами и вернулись к своим разговорам. Бледный господин Амери виновато развёл руками и поспешил к дорогому гостю.

— Ох, простите господин, — проговорил он и, скинув полотенце с плеча, принялся оттирать стол от крови. — Эх, не досмотрел я! И выпили-то они всего один кувшин...

— Не унывайте, любезный, — ответил дворянин и кинул взгляд на дверь. — Лучше принесите ещё вина для меня и моих гостей.

— Сию минуту, господин, — облегчённо выдохнул Амери и покосился через плечо.

В таверну вошли двое молодых путешественников. Первый шёл налегке и внешним видом походил на ворона — в тёмно-антрацитовом дублете, с длинными чёрными волосами и глазами цвета зимней полночи. Войдя, он бросил надменный взгляд на зал харчевни и брезгливо посторонился с дороги слуги, тащившего на улицу тушу Жана. Второй с копной выгоревших на солнце льняных волос, увешанный оружием, дорожными сумками и футлярами для карт, весело оскалился, глядя на следы недавней драки:

— Я словно и не покидал Нурда!

Они осмотрелись по сторонам и, заметив дворянина в красном, направились к его столу. Тот, лучезарно улыбаясь, поднялся навстречу:

— Рад приветствовать вас в Рингаре, друзья!

[1] Сацéрт — священнослужитель третьей ступени Церкви Единого.

Глава 1. Орлы и рыси

Архисацерт[1] Ариус стоял у окна одного из залов базилики Пирра и задумчиво взирал на Аркенор. Глас большого колокола Соборного храма, подняв над черепичными и гонтовыми крышами голубиную метель, волной катился над столицей Рингарского королевства. Гнёт тягостных дум, не покидавших Архисацерта последнее время, наложил отпечаток бессонных ночей и усталости на его чело и высокую дородную фигуру. В дверь уверенно постучали.

— Войди, — не оборачиваясь, сказал он.

Придерживая ножны с мечом, в зал вошёл эспирий[2] Бастьен д’Орсено. Коли дело касалось срочных донесений, Орсено никогда не тратил времени на церемонии и, обладая твёрдым характером и внушительным ростом, легко преодолевал преграды церковной канцелярии. Вот и сейчас, дверь попросту закрылась перед носом растерянно протестующего иерефа[3] Гюстава — личного секретаря Архисацерта. Эспирий порывисто зашагал по залу, на ходу снимая капюшон длинного белого плаща и обнажая коротко остриженную голову. Породистое волевое лицо Орсено некогда было не лишено благородной красоты, но теперь левая его сторона, перепаханная глубокими рваными шрамами, представляла собой навеки застывшую полумаску, служащую напоминанием братьям-эспириям, что скверна Бездны имеет плоть и острые клыки, и когти.

— Всесвятейший, — приложив правую длань к груди, эспирий опустился на колено.

Архисацерт прошествовал к глубокому резному креслу и дал знак приблизиться. Орсено поднялся, в несколько широких шагов подошёл к столу и протянул кожаный конверт, перетянутый ремешками.

— Как давно пришло?

— Три дня назад, Всесвятейший.

— Благославен Путь Единого и идущих с ним, — напутствовал Ариус, отпуская гонца.

Как только за эспирием закрылась дверь он достал из конверта письмо. На сургуче стоял оттиск свечи и чаши. Адресатом значился травник Тибо Лозэ, хозяин скромной лавки в Западных торговых рядах Сарлёза. Ровные строчки, прямой убористый почерк, — человек, написавший письмо, был хорошо знаком Архисацерту. Он ждал это послание и надеялся, что вместе с ним его опасения и смутная тревога утихнут, но когда развернул письмо, то понял, — на это рассчитывать не стоит.

«Мой друг,

Пишу тебе из Шарнуа, куда я прибыл за день до праздника Клевии Жатвенницы[4]. Я остановился на постоялом дворе „Лисий хвост“ у мэтра Гранэ, по мнению коего день прошёл зря, коли он не поколотил жену, не обсчитал кого или не обругал скверными словами.

Я не был в Шарнуа более десяти лет и, приехав нынче, увидел разительные отличия от того, что я помнил об этом городе. Нынешний Шарнуа мне решительно не нравится.

Люди стали чрезмерно жадны и сварливы. Шарнуа утопает в грязи и равнодушии. Горожане и знать думают лишь о золоте, вине и разврате. Благородные дамы ведут такой распутный образ жизни, что скоро их носы начнут проваливаться. Мужчины не лучше! Я видел чрезвычайно жирного барона и, казалось, что он скоро лопнет, как бочка с пивом, забытая на солнце.

Толковых лекарей всё меньше, а над советами тех, кто остался лишь посмеиваются. Наивные дураки предпочитают лечиться заговорами, амулетами и прочей требухой, кои в изобилии поступают на местные рынки из-за моря, несмотря на все запреты. Стража (и не только стража!) получает изрядную долю от этих горе-целителей. Я знаю это!

Лекарям здесь тяжело работать, а вот торговцам микстурами сомнительного разлива и разного рода шарлатанам легко наживаться. Юг гниёт, как рыба, и я уверен, что лишь исключительно решительные меры спасут людей.

Писано в 504 год, 6-го дня месяца тир[5]

P.S. В столице мне повстречалась пара чумных собак: две борзые чёрной и золотистой масти. Уверен, что они больны. Мои попытки отловить их не увенчались успехом. Псы скрылись у Белой площади, но я найду их хозяев».

Ариус сложил письмо и мрачно взглянул на ларец с благоприятными известиями Верховного сацерта южных земель всеочего Фрагана. С его слов выходило, что на юге Рингара царили мир и благоденствие, но два месяца назад гложущее чувство тревоги заставило Архисацерта направить в Вестрейское герцогство человека, которому он всецело доверял.

«Лекарей всё меньше». Что же сталось с целителями душ? Какой порок теперь движет клиром юга? Страх? Глупость? Жадность?«

Ариус поднялся, подошёл к окну и устремил взор на Храмовый квартал. По левую руку от базилики, оспаривая величие у шпилей дворцовых башен, высилась серая громада Соборного Храма. Обрамлённый с двух сторон мощёными улицами, он являл свой суровый, но прекрасный каменный лик площади Всесветлого Агарта. Опоясанный аркатурами с барельефами, являющими деяния всесветлых, собор дышал аркадами и стрельчатыми окнами, играя на солнце разноцветной мозаикой витражей. Архисацерт взирал на удивительное творение рук человеческих, но мыслями пребывал на юге, в Вестрее.

«Два чумных пса». Неужели колдуны вновь решились ступить на наши земли? Гвельтас не мог ошибиться. Его сердце чувствует источаемые ими зло и тьму«. В дверь тактично постучали.

— Войди, Гюстав.

В кабинет бесшумно скользнул молодой, нескладный клирик.

— Владыка, прибыл маркиз де Ривайль, — пролепетал Гюстав.

— Ривайль? Ах, да. Уже полдень. Зови.

Ариус тягостно вздохнул. Ему предстоял нелёгкий разговор с непростым человеком. Бертрам де Ривайль был редким гостем не только Ариуса, но и церковь посещал лишь по значимым дням. Его просьба о встрече была неожиданной, и навряд ли он собирался говорить о душе и боге и с ним надо быть всегда осторожным.

Первый помощник сенешаля маркиз де Ривайль за дружелюбной и непринуждённой беседой ловко раскидывал сети так, что и не самые простодушные люди незаметно для себя выдавали свои и чужие тайны, делились планами и мыслями. А тот, кто хоть раз столкнулся с его железной волей, или имел несчастье попасть в расставленные им силки, за глаза называли маркиза Горбуном, в бессильной злобе насмехаясь над его природной немощью.

Дверь отворилась, впуская Бертрама де Ривайля. Он был невысок, сухощав, и находился в самом расцвете лет, хотя со спины выглядел согбенным стариком. Едва заметный горб делал его фигуру скошенной на правую сторону, а одно плечо выше другого и неизменный наклон головы создавали впечатление, что он постоянно смотрит исподлобья и к чему-то прислушивается. Маркиз предпочитал неброские тона в одежде, а из украшений носил лишь цепь первого помощника сенешаля, которую нынче дополняли серебряный пояс и гербовый перстень, с которым он никогда не расставался.

— Моё почтение, Всесвятейший, — сдержанно поклонился Ривайль. Архисацерт почувствовал в маркизе неуловимое напряжение и взволнованность. Дурной знак. — Как ваше здоровье?

— Милостью Единого. Как настроение его величества? После утренней службы я видел на его лице озабоченность и раздражение.

— Его величество всегда серьёзен и сосредоточен перед большим королевским советом. Предстоит обсудить множество важных вопросов, а советы проводятся так редко.

— Реже, чем бы вам того хотелось, Бертрам?

— Увы, — развёл руками маркиз и покосился в сторону входной двери. Архисацерт понимающе улыбнулся и посмотрел в окно:

— Последние тёплые дни. Мы могли бы насладиться этой чудесной погодой в саду.

Они вышли на свежий воздух и неспешно двинулись по открытой галерее в сторону ротонды, где Архисацерт любил размышлять в уединении или принимать особых гостей. Вокруг не было ни души. Внутренние сады ревниво укрывались от глаз мирян и суеты Храмового квартала высокими каменными стенами. Среди охряного великолепия вновь зацветали легкомысленные южные розы, которым необычайно тёплая осень сулила продолжение лета, но, на самом деле, лишь вселяла пустые надежды перед грядущей суровой зимой.

Маркиз задержал взгляд на одном из барельефов Соборного Храма:

— Деяния пресветлого Батиста. Глава пятая, стих седьмой?

— Истинно так, — ответил Ариус, усаживаясь в кресло. — Порою, Бертрам, мне кажется, что вы единственный из придворных, кто наизусть знает «Исток» и «Славословие Семи Добродетелей».

— Его величество, не единожды поправлял меня, — возразил Ривайль, осматривая сад.

Ариус скрыл улыбку и пригласил маркиза сесть.

— Ваша память и острый ум — есть дар Единого, Бертрам. От того вы так и искусны в шахматах.

— Благодарю, Владыка. Я думаю, что и вас заинтересовала бы эта игра.

— Отнюдь. Смысл любой игры — победа. Желание победы пробуждает азарт, а страсти, как вы знаете, разрушают душу. Кроме того, мне претит её циничность. Я даже не уверен, что смог бы пожертвовать пехотинцем ради победы.

— Иногда приходится жертвовать куда более важной фигурой и лишь для того, чтобы получить шанс на победу, но даже не быть уверенным в ней.

— Все ухищрения теряют смысл, если король попадёт под удар, — заметил Ариус, наблюдая за игрой света и тени на плитах ротонды. — Вся партия будет проиграна.

— В каждой игре я, прежде всего, думаю о защите короля и только потом о нападении.

— Так что же вас привело ко мне, сын мой?

Маркиз перевёл взгляд на свой гербовый перстень:

— Как и для всякого верующего, храм для меня — место, в котором я могу найти покой для души, охваченной волнением, унять тревоги и обрести силу для исполнения задуманного.

— Что же так взволновало вас?

— Несколько месяцев назад на большом королевском совете в беседе с королём вы упомянули «проклятие юга».

Ариус сложил руки в замок, сосредоточенно обдумывая слова маркиза и вспоминая тот разговор. Он крайне редко принимал участие в советах, но в тот раз король предложил провести его в базилике и Ариус дал на то согласие. По окончанию совета, улучив момент, когда советники разойдутся, и они останутся только втроём, Ривайль доложил Мейнарду о сведеньях, поступающих с юга: о недовольстве повышенными податями дворян и торговцев, об их дерзких речах и подозрительных гостях из-за моря. Он сокрушался их вольнодумству и жадности.

Король пожелал узнать мнение Всесвятейшего Глаголя церкви, и Ариус ответил, что там, где текут золотые реки, искушения особенно сильны, и немногие способны противостоять золотой болезни. «Проклятьем юга» это назвал сам Ривайль, и он не мог этого не помнить.

В тот раз Ариусу показалось, что маркиз желает настроить короля против кого-то из своих личных врагов и вплетает его в свою игру. Доносы и слухи, обличающие южан во всех грехах, начали поступать на следующий же день по окончании Зимы Двух Королей, когда за рингарский трон сцепились орлы севера и рыси юга, и зачастую их составителями были сами южане — дворяне сводили счёты, а торговцы избавлялись от конкурентов.

Полученное сегодня письмо и напряжённость маркиза утвердили Ариуса в его неутешительных предположениях. Но в беседах с Ривайлем всегда надо быть начеку. Маркиз, подобно охотничьему псу, может выгнать собеседника на нужную ему тропу разговора и затем вцепиться в любое необдуманно сказанное слово.

— Не совсем так, — ответил Ариус. — Я говорил о неутолимой жажде золота, подобной болезни, что поражает душу человека, и это не зависит от места, будь то юг или север. Захочет ли торговец получить два мешка золота вместо одного?

— Определенно захочет.

— А три?

— Столько, сколько сможет.

— А нужно ли ему столько?

— Торговцы строят корабли, вкладывают золото в купеческие гильдии и доставляют множество товаров по всему свету.

— Ради чего?

— Получить всё золото мира, — усмехнулся маркиз.

— А утолят ли они свой голод, обретя его?

— Сомневаюсь. Умеренность — самое тяжёлое испытание для человека, — ответил маркиз и обвёл глазами Храмовый квартал с его величественными строениями и садами.

Ариус сделал вид, что не обратил внимания на намёк Ривайля:

— Торговля — неотъемлемая часть жизни государства. Но пройти искушение жадностью выпадает немногим.

— И не только торговцам, — задумчиво добавил маркиз. — Кстати, вы помните барона д’Анже? Он бился на королевском турнире этим летом.

— Прекрасно помню. Но запомнился он мне, к сожалению, не столько своим мастерством, сколько источаемыми проклятиями и ругательствами. На богослужении он позволил себе задремать, а по окончании его, новиты долго ещё выветривали запах вина и лука.

— Так вот, — продолжил де Ривайль, — он прибыл вчера в столицу и, как мне кажется, его нрав стал смиренным.

— Я рад слышать, что его милость обрёл душевное спокойствие.

— Не думаю, что его кротость вызвана духовным озарением. Разгульный образ жизни разорил и без того скромную казну барона, в которой теперь хранятся только долговые расписки. Самым большим кредитором является герцог де Вираг, и в случае неуплаты долга золотом барон будет вынужден отдать часть своих земель.

— Речь идёт о землях, которые были переданы дому Анже по окончании Зимы Двух Королей? — уточнил Ариус.

— Совершенно верно. Для Вирагов потеря тех земель остаётся болезненной раной.

— За всё приходится платить. Кому-то за жадность, а кому-то за гордыню и непомерное тщеславие.

— На землях, что должны отойти герцогу, стоит замок Льетур, построенный прадедом герцога Вестрейского. Он располагается на переправе через Западный Танс и во время войны сыграл значимую роль. Но по окончании войны замок потерял свою важность и был передан роду Анже, который не тратился на его содержание. Сейчас Льетур представляет собой жалкое зрелище, но стоит чаше весов сдвинуться, и укреплённая переправа вернётся на шахматную доску.

Маркиз замолчал и некоторое время мрачно рассматривал сад.

— Д’Анже прибыл в столицу в поисках очередного кредита, — вновь заговорил он. — Но ни один ростовщик не готов ссудить барону ни единой золотой монеты. Он обратился ко мне за помощью в переговорах с ними.

— Барон должен благодарить Единого, что в столице есть человек, имеющий влияние на ростовщиков.

Ривайль усмехнулся.

— Я был бы самым счастливым человеком в королевстве, ежели все мои тревоги могли бы решиться росчерком пера на долговой расписке.

— Стало быть, не только Льетур беспокоит вас.

— Льетур это только один замок, пускай и важный. Много ли новых крепостей и замков было построено на землях мятежников по окончанию войны?

— Ни одной. Короли Рингара не давали разрешения на строительство новых крепостей, елико мне известно.

— Так и есть. А сколько новых храмов и церквей было возведено?

Ариус задумался.

— Не менее четырёх десятков.

— Сорок четыре, — уточнил де Ривайль. — И половина из них были построены за последние семнадцать лет. Вы когда-нибудь их видели, Всесвятейший?

— К сожалению, большую часть времени я провожу в Аркеноре. Моё последнее паломничество на юг свершилось около семи лет назад, Бертрам. Я был в Обри и Шарнуа. А новые храмы... Я получал письма от братьев, где они указывали, что возведения святилищ двигается без проволочек и затруднений, — ответил Ариус, но в душе теперь появились сомнения.

— Сие действительно так, — подтвердил маркиз. — И расположены они в живописных местах. Одни на холмах, другие у реки. Высокие толстые стены, глубокие колодцы...

— На что вы намекаете Бертрам?

— На юге живут потомки тех, для кого кощунство было в крови, а цель оправдывала любые средства.

— Вы не слишком подозрительны?

— Я бы очень хотел ошибаться, Всесвятейший, но лучше я буду излишне мнительным, чем недостаточно.

Маркиз поднялся и подошёл к перилам ротонды. Голос стал серьёзным и решительным:

— Быть безучастным свидетелем обретения злом формы и плоти, значит быть соучастником. Победа ближе к тому, кто принимает решения вперёд врага. Мы не можем более ждать и надеяться на лучший исход.

Ривайль развернулся и выжидательно посмотрел на Архисацерта. Ариус сложил ладони и, коснувшись лба кончиками пальцев, обдумывал ответ.

«Почему ты здесь, Бертрам, почему не у Мейнарда? Видимо, твои подозрения недостаточны для него, и тебе нужно моё влияние. Но ты говоришь о войне, а война слишком страшное испытание для королевства, и пока я жив, церковь никогда не развяжет её... Но, как же быть с дурными вестями и приторно благонравными письмами Фрагана?»

— Я есть Глаголь Единого, — наконец, произнёс он. — Моя сила в слове. Ваша же сила в действии.

— Ваши слова, Всесвятейший, могут сделать больше, чем целая армия или флот, гружёный золотом. Король может быть равнодушен к мнению совета, но никогда не пропустит ни слова из ваших уст.

— Церковь всегда поддержит его величество в борьбе за веру, сохранение покоя и искоренении скверны на благодатных землях Рингара.

Маркиз отвернулся и прошёлся по ротонде. Убедившись, что они по-прежнему наедине, он сел в кресло.

— Всесвятейший, вы помните, как окончилась Зима Двух Королей?

— Да, сын мой. Безумие Омера де Вирага привело его к нелепой и бесславной смерти.

— Омер де Вираг, прозванный Безумным, бросился к подножию Воробьиной башни Монтгро, а его сын, Бернар де Вираг, приняв герцогскую корону, сложил оружие и преклонил колено перед истинным королём Абелардом I. Так записано в Великой Летописи. Но в те времена ходили слухи, что герцог не собирался сдаваться, а его смерть — результат заговора.

— Слухи — это шёпот Бездны, — чуть раздражённо отмахнулся Ариус.

— Но, ежели допустить, что за смертью герцога стоят предатели, то я не знаю, как мне к ним относиться. С одной стороны, они клятвопреступники и негодяи. С другой, они спасли королевство от разрушения и прекратили братоубийственную войну.

Ариус поднял глаза на маркиза и встретился с пристальным взглядом зелёных глаз. Он понял, о чём сейчас спросит Ривайль.

— Всесвятейший, разрешите мой внутренний спор. Кто они, предатели или герои?

Ариус устало прикрыл глаза, чувствуя себя дряхлым стариком. Собравшись с мыслями, он заговорил, тщательно подбирая каждое слово:

— Церковь поймёт и простит любого, кто во имя защиты веры, короля и короны, преступит законы земные.

В непроницаемых глазах Ривайля мелькнуло удовлетворение:

— Вы успокоили мою душу. С вашего позволения, я покину вас сейчас. Скоро большой совет, и я должен быть с королём.

— Благословен Путь Единого и идущих с ним.

Ривайль церемонно поклонился и поспешил через сад к выходу. Ариус провожал его взглядом. Несмотря на телесный изъян, маркиз шёл быстро и уверенно. Он не оборачивался. Он получил то, за чем приходил.

«Он был бы ужасным королём, — размышлял Ариус. — Но ни один король не сможет обойтись без такого человека. Остаётся только молиться Единому, чтобы искушение властью не поразило тебя, Бертрам, и ты всегда помнил, что любая пешка может стать ферзём, но ферзь никогда не станет королём».

Архисацерт вернулся в кабинет. Он позвал Гюстава и велел пригласить маршала эспириев. В чём Ариус был полностью согласен с маркизом, так это в том, что ждать более нельзя.

Во дворе храмового квартала маркиза де Ривайля ожидал возок, на козлах которого сидел его возница и телохранитель Гаше. При появлении стремительно идущей фигуры хозяина он спрыгнул с облучка и открыл дверь. Ривайль, не говоря ни слова, поднялся и устроился на сидении. Дверь аккуратно закрылась, и они тронулись с места.

С широких улиц возок маркиза свернул в проулки поуже, где сбавил скорость, а потом лошади и вовсе перешли на шаг. Ривайль сдвинул защёлку на двери. Спустя несколько мгновений она отворилась, и внутрь запрыгнул человек, закутанный в плащ. Он откинул капюшон, обнажая светловолосую голову.

— Ваше сиятельство, — поклонился молодой человек. Гаше подстегнул лошадей и свернул на очередном перекрёстке.

— Где д’Анже? — пропуская церемонии, спросил Ривайль.

— С утра прибыл во дворец и ждёт вашей аудиенции. Уже начал выказывать недовольство и...

Ривайль еле заметно махнул рукой, получив достаточный ответ.

— Указания следующие, Анри, — Маркиз вытащил из-за пазухи запечатанное письмо, — Немедля отправишься в лавку ростовщика Ревера и передашь ему в руки. Убедись, что тебя никто не узнает.

Молодой человек кивнул и забрал письмо.

— Теперь, — продолжил Ривайль, — Вполне возможно, что на рассвете ты отправишься в Обри. Оказию я тебе подготовлю. На этом всё.

Анри чуть сдвинул занавеску и, подобрав подходящий проулок, стукнул по стенке возка. Возница сбавил ход. Накинув капюшон, молодой человек выскочил на улицу.

[1] Архисацерт — наивысший церковный чин.

[2] Эспи́рий — рыцарь-храмовник.

[3] Иерéф — священник.

[4] Праздник Клевии Жатвенницы — осенний праздник урожая, приходящийся на 21-й день месяца орайна, первого месяца осени.

[5] «Писано в 504 год, 6-го дня месяца тир» — год летоисчисления, принятый в государствах с единобожием — Рингаре, Данмаре, Генране. Месяц тир — второй месяц осени.

Глава 2. "Винная гусыня"

Зыбки и обманчивы тёплые осенние дни в Аркеноре: стоит солнцу коснуться горизонта, как в права вступают пронизывающие ветра, что заставляют прохожих кутаться в плащи и загоняют их по многочисленным тавернам столицы.

«Винная гусыня», стоявшая на перекрёстке улиц Сапожников и пресветлого Батиста, не отличалась от прочих таверн ни вином, ни гусями. Местные старожилы поговаривали, что когда-то старый хозяин мог так хитро замариновать гуся в вине, и так искусно потомить над углями, что его не стыдно было бы подать и на королевский стол. Рецепт он хранил в строжайшей тайне и даже сыновей в него не посвящал — опасался то ли их болтливых языков, то ли алчности, и лишь на смертном одре собирался раскрыть тайну. Но дожить до преклонных лет ему не довелось. Прогнившая ступенька подломилась под ногой хозяина и, скатившись кубарем по лестнице, он сломал шею. Долго потом братья пытались раскрыть отцовский рецепт, да всё не то выходило. Гусь то сухой, то сырой, то кислый. Плюнули они на эту затею и с тех пор корчма ничем примечательным не отличалась.

Редко, когда приезжий купец или молодые повесы из городской знати захаживали в «Винную гусыню», всё больше сапожники, да крестьяне. Но в этот вечер на втором поверхе таверны в комнатушке с низким потолком на покосившемся столе стояло изысканное вино из далёкого Далеонара и свежие исинские фрукты в корзине, которые и во дворце были не частым угощением. Тусклое неровное пламя свечи выхватывало из темноты двух сидящих друг напротив друга людей.

Рема́й Беро́н по прозвищу «Стервец» осторожно, чтобы не раздавить, брал сочные фрукты и с наслаждением отправлял их в большой рот с крепкими жёлтыми зубами. Зажмурившись от удовольствия, он изредка приоткрывал один глаз и поглядывал на того, кто принёс эти яства и терпеливо ожидал, сгорбившись на лавке и кутаясь в простой серый плащ.

Берон быстро закинул в рот ещё один чудесный фрукт, залпом допил кружку вина и, облизнув губы, хрипло протянул:

— Божественно. — Довольно цокнув языком и, вздохнув, он приложил руку к груди и поклонился, — Прошу меня простить великодушно, ваше сиятельство, я веду себя подобно свинье. Но чего ожидать от грязного бродяги?

Ривайль благосклонно улыбнулся:

— Угощайся. Я подожду.

Берон широко оскалился и склонил голову ещё ниже.

— Заставлять вас ждать может только полнейший глупец.

Маркиз взглянул на Берона, который всё также, склонив голову, посматривал на него. В глазах Стервеца горел азарт и неподдельное любопытство. Наёмник, вор, конокрад и по совместительству менестрель, Стервец истоптал сапогами, а порой и босой, не одну тысячу миль по дорогам Рингара. Да и не только Рингара. Не будучи красавцем, он обладал странным даром сводить женщин с ума и становиться закадычным другом их мужей. Давно висеть бы ему на суку, или сдохнуть в сточной канаве, будучи вспоротым ветвистыми рогами ревнивцев, но изворотливый ум и поразительная интуиция всегда его выручали, позволив дожить до первых седин. Ривайль не доверял удаче, но Ремай Берон был человеком, которому она улыбалась. По крайней мере, пока. «Ты, пройдоха, Берон, но далеко не глупец...» — усмехнулся про себя Ривайль и начал разговор:

— Что слышно на улицах столицы?

Берон подхватил из корзины апельсин, поднёс его к носу и жадно втянул цитрусовый запах.

— Ах, как, наверное, чудесно пахнут сады, в которых рождается такое солнечное чудо! — он подкинул апельсин и, ловко поймав его за спиной, принялся чистить. — Ничего необычного, — пожал он плечами, — Судачат о грядущей зиме, сватают детей и, конечно, мечтают попасть на турнир в Антлемар. Ведь сам Бегарский Медведь, граф де Бронгдар, вылез из своей берлоги и прибудет туда, дабы преломить не одно копье! Я уверен, что на этом турнире будет биться и барон д’Анже. Эх, — мечтательно вздохнул Берон, — как бы мне хотелось посмотреть на схватку Бегарского Медведя и Клерлемского Кабана!

Берон предложил дольку апельсина, но маркиз отказался.

— И когда ты собираешься в дорогу?

— Спроворю себе новые плащ и сапоги, — ответил Берон и подмигнул, — Ещё чуток золотых подружек в кармане и готов отправиться хоть на край света!

— На край света? — уточнил де Ривайль.

— Хоть за Пояс Бурь[1]! — хохотнул Берон и плеснул изысканного вина в простую деревянную кружку, не знавшую до сего вечера ничего благороднее прокисшего эля.

— Излишне далеко, и мнится мне, что за Поясом Бурь нет твоих любимых фруктов и вина.

Берон улыбнулся и вкрадчиво поинтересовался:

— Куда же посоветует мне отправиться ваше сиятельство?

— Молантар. Там превосходные ягодные вина и дивные сады.

— Ах, Молантар, — протянул Берон и прикрыл глаза, — Земля воинов и кузнецов, бесстрашных мужчин и пылких женщин!

— Ты ведь там бывал и знаешь их язык.

Стервец хохотнул и прошествовал к лавке, на которой покоились все его богатства — старая потрёпанная лютня и меч, видавший когда-то и лучшие дни.

— В самый раз, чтобы не умереть с голоду и протоптать дороги от побережья до самой столицы. Молантарцы благодарные слушатели. Особенно они были щедры, когда я горланил их песни!

Он подхватил лютню и, набрав полную грудь воздуха, вскинул пальцы над струнами, но маркиз оборвал не начавшееся выступление:

— Не стоит.

Берон выдохнул и пожал плечами. Небрежно поставив лютню на место, он вернулся к столу.

— С превеликим удовольствием посетил бы эту замечательную землю ещё раз. Но место на корабле, чтобы добраться туда стоит изрядно, да и поиск пропитания будет занимать всё время.

Ривайль аккуратно выложил на стол увесистый кошель. Берон уселся напротив и в полголоса спросил:

— Что я должен сделать?

— Выяснить, куда, и в который срок собираются наёмные армии Молантара.

— Будет не трудно. Наёмные дома всегда куда-то отправляются и кого-то набирают. Армия — не отряд. Сборы, приготовления, пьяные языки в трактирах...

— Меня не интересуют слухи.

Ремай Берон ухмыльнулся и сложил руки на груди. В глазах блеснул вызов:

— Большая армия?

— В несколько тысяч.

— Конные?

— Да.

Стервец прищурился и опустил подбородок на грудь, прикидывая, как бы ему провернуть дело.

— Берон, — оборвал его раздумья маркиз, — Не надо выкрадывать писем, проникать на переговоры, или прочим образом себя компрометировать.

— Хм?

— Подставляться.

— А как тогда? — развёл руками Стервец.

— На первое время ты будешь моими глазами и чуткими ушами. Меня вполне устроят проверенные сведения о том, где находятся наёмные армии, об их численности и снаряжении.

Ремай заговорщицки вздёрнул бровь и вполголоса поинтересовался:

— Разве у Перстня в Молантаре нет шпионов?

— У Перстня есть. Кроме того, вполне вероятно, что мне потребуются не только глаза и уши, а верная рука и изворотливый ум. Необходимость в действии может возникнуть в любой момент, и ты должен находиться уже там.

— Стало быть, может потребоваться и письмо выкрасть, и подслушать, и... — Стервец провёл большим пальцем по горлу.

Маркиз молча посмотрел на Берона. Тот хрипло рассмеялся.

— Что ещё я должен делать?

— Сообщать мне о прибывающих в Молантар людях из Рингара. Особенно тех, что ищут встречи с наёмными домами.

Берон почесал пятерней небритую щёку и покосился на мешочек с золотом.

— Одному такое дело не провернуть. У меня есть надёжные товарищи в Аркеноре.

— Отправишься один, — маркиз выложил ещё один мешочек, — Людей наймёшь за пределами Рингара. Доберёшься до Аэнтиса и сядешь в Циране на корабль до Молантара.

— Куда отправлять сообщения?

— Хозяину «Винной гусыни». И не скупись на гонцов.

Ривайль исподлобья посмотрел на собеседника и неспешно встал. Ремай тут же поднялся и низко поклонился.

— Будь осмотрителен, Стервец. Не заигрывайся, — бросил маркиз и направился к выходу.

— Выполню все указания, ваше сиятельство, — не разгибаясь, ответил Берон. — Вы тоже будьте осторожны, господин де Ривайль.

Маркиз остановился и вопросительно посмотрел на Стервеца из-за плеча. Тот широко улыбнулся и учтиво предупредил:

— Говорят, здесь бывают гнилые ступеньки. Можно оступиться и сломать шею.

Маркиз натянул капюшон и вышел из комнаты. В коридоре ожидал Райем, один из трёх телохранителей, что сопровождали его в прогулках по не самым спокойным улицам города.

Аккуратно спускаясь по лестнице, де Ривайль уже не думал о разговоре. Голову занимали мысли куда как более мрачные и обстоятельные. Он корил себя за неосмотрительность и самоуверенность. Теперь он отчётливо вспоминал те тревожные вести и слухи, что ещё год назад поступали во дворец. Разрозненные, а иногда и попросту странные, они не укладывались в единую картину. Не было той духоты и затишья, что появляются перед страшной грозой.

Год назад герцог де Вираг получил благословение его величества Мейнарда I на брак с принцессой Клементией Данмарской. Эта весть распространилась при дворе со скоростью лесного пожара. Придворные только и знали, что обсуждали юную принцессу, богатое приданное, которое она принесёт будущему супругу, и торжества, которые герцог де Вираг устроит в честь бракосочетания.

В то же время, в доверительной беседе с аркенорским ростовщиком господином Менаром, Ривайль узнал, что герцог Вестрейский уже более полугода, как начал брать большие займы у крупных ростовщиков юга и истребовать золото с собственных должников. Зная рачительность герцога Вестрейского, Ривайль усомнился, что полученные деньги будут потрачены на свадьбу. Вираг всегда отличался расчётливостью и разумной скупостью и предпочитал вкладывать золото в укрепление собственных земель. Он строил дороги и мосты, хранилища под зерно и мельницы, винокурни и кузни.

Будучи первым помощником сенешаля, маркиз решил приблизительно оценить прибыли и расходы герцогства. После недели бессонных ночей он выяснил, что несмотря на всю деятельность де Вирага, казна его планомерно пополнялась, и он скопил достаточно золота для... Для чего?

Размышляя над целями Вирага, маркиз рассмотрел все последние сведения в свете худшего из вариантов. Вывод напрашивался неутешительный. Герцог Вестрейский готовился к войне. Но делал он это так искусно и так скрытно, что изобличить его было крайне сложно. Обращаться к королю, не имея на руках хотя бы жалкого письма, или слов достойного человека, было бесполезно, — король терпеть не мог пустые подозрения и интриги. С остальными же советниками его величества Ривайль не рисковал быть откровенным, рассудив, что Вираг не решился бы на войну, не имея высокопоставленного сообщника при дворе.

И даже сейчас, пробираясь к задней двери харчевни по узкому тёмному коридору, Ривайль был больше сосредоточен на предателе, нежели на том, чтобы не переломать в потёмках ноги. Райем, бесшумно ступавший впереди с трепыхающимся на сквозняке огоньком на огарке свечи, предусмотрительно отодвигал висящую на стенах утварь и сердито шептал:

— Будьте осторожны, господин.

Маркиз задумчиво кивал, чем только вызывал кислую мину Райема.

У задней двери ожидал Ботрель, и втроём они двинулись по ночному переулку. Ривайль, поглощённый мыслями, совершенно не вглядывался в дорогу, полностью полагаясь на телохранителей, и когда от стены покосившегося дома послышался пьяный голос, он невольно вздрогнул:

— До-о-обрый господин, пода-а-айте на пропитание...

Ботрель и Райем уже сжимали под плащами длинные кинжалы и настороженно осматривались по сторонам, но маркиз узнал голос. Он дотронулся до плеча Райема, давая понять, что всё хорошо и сделал пару шагов в направлении того места, где привалившись к стене, сидел с протянутой рукой нищий.

Ривайль достал из кошеля две монеты — золотой клайм[2] и серебряную корну[3]. Несколько мгновений он смотрел на них, перекатывая в руке, будто решая, с которой из них он готов расстаться. Сделав выбор, он поддел большим пальцем клайм и подкинул его в сторону попрошайки. Коротко звякнув, монета исчезла в грязной руке нищего, по-змеиному быстро метнувшейся ей навстречу.

— Благословен будь, добрый господин! Да снизойдут на тебя благодати божьи! Да хранят тебя всесветлые...

Ривайль, не слушая его причитания, сделал знак своим людям, и они двинулись дальше. Дойдя до конца переулка, Райем напоследок оглянулся, но нищего и след простыл — растворился в тенях, словно его там никогда и не было.

[1] Пояс Бурь — протяжённый с севера на юг участок изведанного Грозового океана, омывающего материк Анд с востока, с непрекращающимися штормами и бурями.

[2] Клайм — золотая монета Рингара.

[3] Кóрна — рингарская серебряная монета, в простонародье называемая «ковшом».

Глава 3. Горбун

Избегая любопытных глаз, Ривайль со своими людьми дошёл до непримечательного возка и Гаше, сидевший на козлах, вопросительно посмотрел на маркиза.

— Дворец, — распорядился Ривайль, и через минуту они неспешно двинулись по ночному Аркенору. Он устроился на удобном сиденье и вновь вернулся к мыслям.

Очертив в своё время круг людей, приближенных к королю и советам, он терпеливо изучал каждого — собирал сплетни, подкупал слуг, подсылал воров и шпионов. Среди полученных сведений хоть и находились любопытные факты о придворных, но они не подтверждали связи с Вирагом. Маркиз сосредоточился на малом совете, — самых влиятельных дворянах Рингара.

Мейнард Благочестивый не выносил сплетен, наушничества и лжи и, вместе с тем, его ближайшее окружение состояло из лучших интриганов королевства. Отмести подозрения и решиться на откровенность с кем-либо из влиятельных персон — недопустимый риск, и посему его возможности были ограничены. Он мог погубить себя, а может быть и королевство. Единственный кому Ривайль доверился — архисацерт Ариус, с которым часто имел принципиально разные взгляды на жизнь государства.

Ривайль так глубоко задумался, что не заметил, что они уже проехали крепостную дворцовую стену. Возок остановился, и дверь услужливо открылась, впуская свет фонаря в руке Гаше — единственного из телохранителей, которого знали во дворце, как возницу маркиза. В отличие от Райема и Ботреля он сносно знал этикет и ликом не напоминал отъявленного головореза.

Маркиз вышел и направился ко входу, исподлобья осматривая двор. Навстречу выскочил Жулен — самый учтивый, если не сказать назойливый, из всех слуг маркиза. Опрятный молодой человек всегда был чуток и внимателен к господину, за что ему платилось солидное жалованье, которое, правда, не шло ни в какое сравнение с золотом, которое он получал от Гиойма де Фрера, хранителя малой королевской печати, за малейшие подробности жизни де Ривайля.

— Единый хранит вас, мой господин, — затараторил Жулен, — Такая ночь! Уже холодно и кромешная тьма, а вы совсем один. Очень неосмотрительно!

— Возможно, ты прав, Жулен.

Слуга заулыбался и махнул рукой на Гаше, давая понять, что далее о хозяине позаботится сам.

— Какие новости во дворце?

— Его величество удалились в опочивальню. Граф де Бронгда́р в пиршественном зале пьёт вино с друзьями, которых давно не видел, и чрезвычайно шумит. Камердинер уже не раз просил графа быть потише, но, увы.

— Что ещё?

— Поздним вечером прибыла госпожа де Валенри в сопровождении виконта де Фрера, — Жулен перешёл на шёпот, — Он спрашивал о вас, господин Ривайль. Как мне кажется, он хотел с вами встретиться.

— Уже поздно. Было бы неучтиво будить его.

— Его милость не спит, господин. Он читает в библиотечной зале.

— Как хорошо, что ты так осведомлён о жизни дворца.

— Я стараюсь быть предупредительным, мой господин. Сообщить господину де Фреру, что вы готовы его принять?

— Нет. Это будет неудобно. Я встречусь с ним в библиотеке. А ты пока займись горячей водой и ужином.

Маркиз направился в библиотеку. По пути он думал о предстоящей встрече с Фрером.

Виконт де Фрер не принял титула графа, передав его младшему брату только ради того, чтобы заботы графства не отвлекали от защиты короны. Член малого совета и хранитель малой печати короля владел самой распространённой сетью шпионов и осведомителей, состоящих из слуг, бандитов, торговцев и некоторых дворян. Оставаясь примерным прихожанином, он не боялся браться за самые грязные дела и доводить их до конца со всей тщательностью и педантичностью. В особых случаях он лично присутствовал в пыточных и вёл записи допросов, дабы избежать ошибки или невнимательности своих подчинённых. Сентиментальность и сочувствие, скорее могли быть инструментом в его руках, но не чертой характера. Из всех членов совета маркиз, пожалуй, предпочёл бы взять в союзники именно де Фрера, но именно его он и опасался более остальных.

В библиотеке стоял запах дерева, бумаги и чернил. Громады книжных шкафов с двускатными крышками, резными панелями и пилястрами, торцами примкнули к стенам и напоминали дома на улицах библиотечного города. Книжные переплёты выстроились ровными рядами, как боевые воинские порядки. Высокий потолок, забранный деревянными кессонами, поддерживали щиты с гербами знатных домов Рингара, и венчал их орёл Шеноров.

Не смотря на поздний час Гийом де Фрер, расположился с книгой в удобном кресле. На первый взгляд могло показаться, что он рассеянно её листает, но Ривайль знал, что привычка каждый день изучать не по одному десятку доносов и записок, выработала в хранителе малой королевской печати сноровку выхватывать из текста самую суть, потому читал он быстро.

От предков-северян Гийому де Фреру достался внушительный рост, при котором он умудрялся бесшумно и ловко передвигаться, как по полупустым коридорам дворца, так и меж придворных, толкущихся в ожидании короля. Туго зачёсанные в низкий хвост, когда-то густые светлые волосы, с годами поредели, и теперь их пронизывала седина. Бледная кожа, тщательно выбритый волевой подбородок, жёсткая линия рта, и под бесцветными бровями голубые, почти прозрачные глаза, всегда остававшиеся двумя осколками льда, даже, когда виконт улыбался, делали его похожим на призрака.

Заслышав шаги, Фрер немедля отложил книгу и встал, приветствуя маркиза.

— Рад вас видеть, господин де Ривайль.

— Доброй ночи, господин де Фрер.

— Ночь? Да, действительно. А вы, как всегда, не спите. Всё дела государственные?

— И не только, — ответил Ривайль, проходя, — Впрочем, и вы бодрствуете. Увлекательная книга?

— Нет. Она глупа и наивна, хуже того — куртуазный роман, — Фрер пригласил маркиза сесть в соседнее кресло. — Я читал её, скорее, от скуки, в ожидании вашего прибытия, и благодарю судьбу, что мне не пришлось прочитать её целиком.

— Я думаю, что вам часто приходиться читать то, что не вызывает спокойствия и благостного расположения духа.

— К моему великому сожалению, это так.

Они степенно уселись в кресла.

— Зачем же так себя было мучить господин де Фрер? В пиршественном зале веселье и отличная компания.

— О нет. Вырваться из лап Бегарского Медведя задача непростая, даже для меня. Окажись я в них, мы бы, в лучшем случае, встретились через несколько дней. И уж, конечно, я вряд ли смог бы сохранить в целости бутылку отличного вина.

Он указал на столик, где стояли пара серебряных кубков и пузатый керамический кувшин, оплетённый лозой. Маркиз одобрительно кивнул.

— Кирремийское? Одно из моих любимых.

— Значит я угадал.

Ривайль сдержанно улыбнулся и благодарно кивнул.

— За здоровье его величества.

Они подняли кубки и пригубили вино.

— Изумительно, — сказал Фрер, возвращая кубок на стол, — А ведь оно проделало столь длинный путь по океанам и морям под палящим солнцем и в невыносимой качке, но осталось всё таким же свежим и прозрачным. И мы знаем с вами, маркиз, причину такого чуда.

— Чудо? Скорее колдовские уловки.

— Что не мешает нам наслаждаться лучшими винами мира, не покидая Рингара. Даже на столе короля они занимают достойное место. Не считаете ли вы, Бертрам, что в колдовских уловках изредка бывает польза и они не так опасны, как кажутся?

Ривайль перевёл взгляд на кубок, поигрывая им в руках.

— С этим сложно не согласиться. Главное не перейти ту грань, где кончаются фокусы, и начинается угроза.

Фрер кивнул, но на лице мелькнула тень раздражения.

— Вы хотели со мной о чём-то побеседовать? — прервал паузу де Ривайль.

— Я хотел поговорить о письме, которое вы показали вчера. В нём ваш знакомый высказывал подозрения в причастности госпожи де Валенри к колдовству. Почему вы не показали его королю?

— Подозрения это только подозрения, особенно, когда дело касается благородной дамы. Но ежели речь идёт о колдовстве, которое ходит рука об руку с силами Бездны, я попросту не мог не обеспокоиться. Его величество великодушный правитель и может простить заблудшую душу, но совершенно не терпим к колдовству и суров с любым, кто к нему прибегает. Я оказался в трудной ситуации. Вопрос слишком серьёзен, чтобы не обращать на него внимания, но и подозрения, не есть доказательство. Прежде чем идти к королю, я решил обратиться к вам, господин де Фрер. Я считаю, что только вы сможете дать мне верный совет.

— Совет, — задумчиво повторил виконт и откинулся в кресле. — Прежде чем я дам совет, ответьте мне на один вопрос. Что вы знаете о семье Валенри?

— Не так много. Древний, но не очень знатный род. Управляют небольшим поместьем в Орвере. Шевалье Маре́н де Валенри служит во флоте. Адмирал де Льеф хорошо отзывался о нём. И как мне стало недавно известно, первенец шевалье тяжело болеет.

— Всё так. Целый год госпожа де Валенри приглашала в свой дом лекарей и травников. — Фрер вцепился глазами в Ривайля. — Один из них, не ваш ли знакомый?

Он ждал реакцию, но ни единый мускул не дрогнул на лице маркиза. Виконт рассмеялся и с сожалением заметил:

— Мне бы очень хотелось, Бертрам, чтобы мы были союзниками и друзьями.

— Мы с вами, господин де Фрер, и так союзники. Дело нашей жизни — защита и процветание короны и короля.

— Милостью Единого, — отозвался виконт. — Вернёмся к письму. Нынче утром я отправился в поместье Валенри в сопровождении иерефа Бальдара, — Фрер сделал многозначительную паузу. — Я могу подтвердить следующее. В доме применялось колдовство, точнее волшебный эликсир. Сама госпожа де Валенри к колдовству отношения не имеет.

— Использование колдовских снадобий или артефактов равносильно запретному ремеслу, — заметил Ривайль.

Фрер обречённо покивал головой.

— Вы совершенно правы, маркиз. Но, когда я прибыл в поместье моим глазам открылось жалкое зрелище. Голые стены, скудная пища, да пара старых слуг. Все средства госпожа де Валенри потратила на лекарей и снадобья. Всё без толку. И вот, посреди пустой комнаты меня встретила женщина, измученная бессонными ночами, истерзанная неотступными тревогами. Но её глаза! Глаза самой счастливой женщины на свете. Их сияние разгоняло мрак, что её окружал...

«Так легко не отделаешься, — думал маркиз, слушая де Фрера. — И откуда столько трагизма?» Маркиз покосился на роман, который читал виконт. «При обычных обстоятельствах, Ортензия уже давно висела бы на дыбе, разодранная твоими палачами. Нет, Перстень, в твою снисходительность и великодушие я не поверю. Её спасителем должен был стать я. Но что изменилось?».

Ривайль выслушал печальный рассказ виконта и вздохнул:

— Человек не всесилен, и таков замысел Единого. Вмешиваться в естественный ход вещей, значит возомнить себя равным богу.

— Бросьте, Бертрам, — виконт наполнил кубки. — Любая мать отдаст всё ради дитя. Золото, положение, жизнь, своя или чужая — всё в её глазах не стоит и мгновения жизни своего чада. Что уж говорить о каком-то лечебном эликсире.

Маркиз поднял на Фрера обеспокоенные глаза:

— Считаете, что это всего лишь лечебный эликсир?

— На Анде, да и в самом Рингаре, произрастают травы и цветы, обладающие не просто целебными свойствами, но и некоторым количества эфира, то есть волшебства. Церковь благословила применение этих растений для лечебных снадобий, которые часто готовят сами клирики. В том числе, для короля.

— И не одно, из известных нам снадобий, не помогло юному де Валенри. К тому же, они не вызывают явлений, подобных тем, что указаны в письме. Везде погас огонь, и все, кто находился тогда в поместье, почувствовали оцепенение, будто сама смерть подкрадывается к ним.

— И что же это был за эликсир, по-вашему? — Фрер пристально посмотрел на маркиза.

— Я не разбираюсь в колдовстве, господин де Фрер, поэтому и обратился к вам. Ежели вы считаете, что у моих подозрений нет оснований, то я буду только счастлив. Но, в любом случае, я должен сообщить королю.

Виконт прикрыл глаза и помассировал кончиками пальцев переносицу.

— Вы спрашивали моего совета, маркиз. Я готов его вам дать, если, конечно, вы в нём ещё нуждаетесь.

— Ваши советы дорогого стоят.

— Я совету вам, господин де Ривайль, не отвлекать его величество по незначительным проблемам.

Маркиз вопросительно посмотрел на собеседника.

— Да, конечно, вы правы, — согласился Фрер, — Несчастная мать не найдя лечения, среди привычных для нас средств, не оставила поиски. Эликсиры, подобные тем, что варят наши лекаря, готовят и за пределами Рингара, и из других растений, и другим образом. Само собой разумеется, что она начала поиски за пределами королевства. В этом её нельзя упрекнуть.

— В этом нельзя упрекнуть, — согласился маркиз.

— В итоге, она познакомилась с торговцем из Аэнтиса. Госпожа де Валенри поделилась с ним бедой, и он пообещал ей помочь. Я в чём-то понимаю его. Мадам Ортензия очень милая дама и очень несчастная, кроме того, за услуги он потребовал солидную сумму золотом, и она отдала всё, что у неё было. Я уверен, что госпожа де Валенри не имеет отношения к колдовству, и не имеет представления о природе лечебного эликсира.

— Тем не менее, она дала его сыну.

— Утопая в болоте, и за травинку схватишься. Думаю, она пережила самые ужасные минуты в своей жизни. Если бы она имела хоть какое-то понимание о действии снадобья, то вряд ли в доме оказался бы хоть кто-нибудь ещё. Как считаете?

— Думаю, что оставлять свидетелей было бы не разумно, — после некоторых раздумий согласился Ривайль. — Кто этот торговец?

— Она поклялась, что не раскроет имени. Таково условие сделки. Но, ручаюсь вам, я найду его. Можете не сомневаться, — Фрер посмотрел на маркиза, и с неохотой продолжил, — Дело не в этом торговце, и не в поступке мадам Ортензии. Дело в огласке. Каким образом поступит король, когда узнает о произошедшем?

— Король либо простит её, либо накажет. Я склоняюсь к первому.

— Я тоже склоняюсь к первому. Хотя, конечно, как подать, — Фрер криво усмехнулся и глотнул вина. — Мы пятьдесят лет держим юг в стальных тисках. Малейшее подозрение в колдовстве, торговле запрещёнными товарами или книгами, наказываются мучительной смертью.

— Что не мешает процветанию контрабанды.

— Запретное — самый дорогой товар, и не важно, что это будет. Запрети чернила, и за пузырёк прольют бочку крови. Золото ослепляет до тех пор, пока его блеск не померкнет за пламенем костра, на котором тебя жарят. Уличённые в колдовстве подвергаются казни независимо от происхождения. Аристократия юга будет возмущена, если король простит Ортензию де Валенри.

— Закон един для всех, — кивнул Ривайль.

— Верно. Но если на юге в обстоятельствах произошедшего никто разбираться не будет, то на севере ситуация совершенно другая. Ежели король накажет де Валенри, то уже здесь сие может вызвать недовольство и непонимание.

— Как подать...

— Как не подавай, — махнул рукой Фрер. — Ортензия пользуется симпатией и сочувствием дворян севера. Даже вдовствующая королева-мать Гальдра́да и её величество Селе́стия выразили сострадание к неутешной матери. Кроме того, как вы верно заметили, её супруг на хорошем счету у де Льефа, и на то есть причины. Благородный и бесстрашный дворянин, участник далёких плаваний, заслуживший уважение не только дворян, но и простых матросов. А так называемое «морское братство», как вы знаете, сплочённое и преданное. Свою дружбу они зачастую ставят выше законов земных, а порой и небесных.

— Не хотел бы показаться не учтивым, господин де Фрер, но я знаю вас, как человека принципиального и жёсткого. Некоторые даже считают, что у вас каменное сердце и стальные руки.

Фрер встал и неспешно прошёлся по залу, остановившись у одного из стеллажей с книгами, посвящённых Зиме Двух Королей. Он аккуратно провёл пальцами по корешкам книг и, сложив руки за спиной, заговорил:

— Время течёт. Поколения сменяются одно за другим, и сейчас уже мало кто вспоминает дела полувековой давности. От тех времён остались только обрывки воспоминаний. Но вот что осталось и укоренилось, так это ненависть. Зерно раздора было посеяно в Зиму Двух Королей, и за полсотни лет дало всходы.

— В чём, по вашему мнению, зерно раздора?

— Не надо быть предсказателем, чтобы увидеть неизбежность противостояния. Торговцы и дворяне юга обложены повышенными податями, в отличие от северян, среди которых есть те, кто и вовсе освобожден от каких-либо выплат, как знак благодарности от дома Шенор. Южане потеряли свои исконные земли, а их дома подверглись гонениям и унижениям. По окончании войны это казалось верным, но с каждым новым поколением то ощущение угасает, и внукам предателей уже не кажется таким справедливым. На севере же не найти ни одного рода, чей предок бы не пал в бою, или не сгорел в лихорадке красной бороны. Север сражался своими руками и проливал свою кровь, в отличие от юга, предпочитавшего бросать вперёд наёмников и пользоваться колдовством. Дома севера до сих пор ощущают последствия Зимы Двух Королей, в отличие от вновь цветущего и богатого юга. И внукам героев это тоже не кажется справедливым.

— Противостояния нельзя избежать?

— Поздно, — промолвил Фрер. — Возможность была полвека назад. Королю Абеларду де Шенору не стоило прощать мятежников, а уж более того, оставлять в живых род Вирагов. Выжечь до последнего все их семьи и, чем страшнее была бы расправа, тем лучше. Тот, кто оставляет врага живым, получит удар в спину.

— Бернар де Вираг склонил голову и прекратил войну, чем спас немало достойных жизней. Повинная голова...

— Лучше потерять тысячу жизней сейчас, чем потерять десятки тысяч потом. А насчёт повинной головы... Бернару Смиренному в знак прощения можно было сохранить жизнь, но только в каменном мешке без окон, с куском сухаря и святым писанием.

— Хм. В каменном мешке затруднительно читать.

— Именно.

Фрер вернулся в кресло и некоторое время молчал.

— Всю жизнь я посвятил защите короны и по сей день прикладываю все свои усилия, дабы пресечь малейшую угрозу, — вновь заговорил он. — Я никогда не верил в покорность юга. Как и следовало ожидать, он стал гнездом вольнодумства, крамолы и мятежных настроений. Тайные общества. Контрабанда, которой торгуют из-под полы. Полоумные фанатики на площадях, смущающие умы горожан. Добавить к этому доносы и пасквили, которые они друг на друга пишут... Клоака...

— Но ведь так было всегда, — заметил Ривайль, — И вас это никогда не останавливало. Многие с восхищением, а некоторые и с ужасом, вспоминают о том, как вы подавили мятеж в графстве Клама́сс. Многие считают, что вы до сих пор храните отрубленные пальцы графа де Рокле́за.

— Делать мне больше нечего, — отмахнулся Фрер и глотнул вина. — И с каждым годом недовольство на юге разрастается. А наш Благочестивый король всё надеется, что милосердие, терпение и прощение, куда как действенней железной воли и карающей длани. Мои доклады король обычно слушает вполуха и с большой неохотой. Но на предпоследнем большом совете даже вы поддержали меня в обличении юга, хотя вас больше волновала неуплата податей торговыми гильдиями.

Ривайль кивнул.

— Так вот, Бертрам, — продолжил Фрер, — спустя некоторое время после совета, я стал получать радостные вести с юга. Стража с завидной регулярностью начала изобличать участников тайных обществ, вешать контрабандистов и вылавливать по улицам фанатиков. Острые языки затупились, а иноземный сброд отправился восвояси.

— На том совете его величество проявил недовольство и потребовал принять меры. Король редко бывает так резок. Они не могли не отреагировать. Показное рвение?

— Я давно на службе короля и могу отличить показное рвение...

— От чего?

Фрер пристально посмотрел на маркиза:

— От чего-то большего. Надеюсь, что вы воспользуетесь моим советом. Огласка будет вредна сейчас.

— Вы абсолютно уверены в непричастности Ортензии де Валенри к чему-то большему?

— Мадам де Валенри прибыла во дворец, и я уверен, что личная встреча поможет принять решение и развеять сомнения. Её судьба в ваших руках.

— Я переговорю с ней.

— Вы окажете мне любезность, коль скоро сможете принять её и примите решение до рассвета, дорогой Бертрам.

— Я буду здесь.

Гийом де Фрер кивнул, поднялся с кресла и вышел.

Оставшись один, Ривайль опустил голову и закрыл глаза. Хотелось умыться и поесть, но разговор с Перстнем занял все его мысли. «Если отбросить начало беседы, где он действовал грубо и несвойственно себе, то потом он казался искренним и предельно откровенным, хотя и не конца. Вместе было бы проще действовать. С другой стороны, коли не можешь скрыть заговор, то возглавь тех, кто будет его изобличать. В любом случае, стоит предложить помощь. Возможно, удастся заглянуть в его карты, не раскрывая своих».

Он взял лампу и неспешно прошёлся по библиотеке, осматривая повороты и укромные места. Убедившись, что меж шкафов не притаился забывчивый и невнимательный слуга де Фрера, он вернулся в кресло.

Дверь аккуратно отворилась, и в зал библиотеки вошла Ортензия де Валенри. Ривайль последний раз видел её полтора года тому назад в Антлемаре. Полноватая и румяная молодая женщина танцевала на празднике по случаю рождения внука герцога Антилемского. Пышущая здоровьем и добродушием, Ортензия не была красавицей, но все сходились во мнении, что она обладает определенном очарованием. Сейчас она осунулась, бледность и мешки под глазами, выцветшее голубое платье с еле заметной вышивкой стало ей велико, а из украшений только обручальное кольцо, которое она придерживала нервными пальцами.

— Ваше сиятельство, — слабо произнесла мадам Валенри и склонилась в низком реверансе.

Ривайль кивнул и рукой указал на кресло. Ортензия спешно прошла и украдкой бросила взгляд на бесстрастное лицо маркиза.

— Вы хотели говорить со мной, мадам? — начал разговор Ривайль, и от слов его потянуло зимним холодом.

Мадам Валенри опустила глаза и, сцепив ладони, неуверенно ответила:

— Ваше сиятельство, я хочу всё объяснить... Умоляю вас, выслушайте меня.

— Я слушаю.

Она прерывисто вздохнула:

— Год назад мой сын, Эмиль, тяжело заболел. Страшный неведомый недуг стал забирать все его силы. Жар, лихорадка. Он перестал есть, почти не пил, и не разговаривал. Стал лёгким, как пёрышко. Он умирал... — Ортензия с трудом сдерживала слёзы. — Что я только не делала. Я приглашала самых искуссных лекарей со всего Рингара, самых знающих травников и аптекарей. Я безустанно молилась, но никто, никто не мог ему помочь. Все опускали руки...

Мадам Валенри подняла глаза на маркиза, надеясь увидеть понимание, но в его лице не было и капли сочувствия. Ривайль бесстрастно ожидал продолжения. Она вздрогнула от накатившего озноба, и слабым тихим голосом продолжила:

— Я слышала, про лекарства, что творят чудеса, и могут спасти, даже самого безнадёжно больного... Я нашла торговца. Иноземца. Он привёз лекарство... — Она на мгновенье закрыла глаза, и слёзы потекли по впалым щекам, — И Эмиль... ожил! Он говорит, ест, смеётся! Он — живой!

Её мысли вернулись к сыну и на лице появилась счастливая улыбка. Она достала платок и утёрла слёзы:

— Я готова понести любое наказание, ваше сиятельство. Умоляю, не карайте мою семью! Эмиль и Марен ни в чём не виновны!

— Только король вправе судить и выносить решение. Я всего лишь его преданный слуга.

Мадам Валенри сжала платок и прошептала:

— Его величество может прислушаться к вам, господин де Ривайль. Моя семья в ваших руках.

Маркиз к своему неудовольствию отметил, что де Фрер, видимо, слишком много поведал Ортензии. «О том, что письмо показал ему я, она видимо знает. Де Фрер отстранился, и коли я не доложу королю, то это будет только моя ответственность, а не его. Ежели де Валенри накажут, то станет известно, что это сделано по моему доносу и моему настоянию, а де Фрер не будет иметь отношения к страданиям несчастной матери... Неплохо, Перстень, но игра глубже, нежели ты думаешь».

Он посмотрел на Ортензию, и она содрогнулась, встретившись с безжалостным холодным взглядом. Ривайль заговорил, и в голосе его слышался металл:

— Когда дело касается женщины, ослеплённой горем и не в состоянии понять последствий своих поступков, это одно. Но, когда дело касается дворянина на службе короля, обязанного защищать королевство и корону и всецело нести ответственность за каждое решение, то это совсем другое. Особенно, когда он находится на самой важной границе королевства, морской.

Она испуганно посмотрела на маркиза и отрицательно закачала головой, пытаясь возразить, но Ривайль не обращал внимания.

— Лекарство, что вы дали своему сыну, носит много названий. «Эссенция плоти», «Кровь бога», «Жертвенник». И получают его ужасным способом. Колдуны и чернокнижники похищают, или покупают здоровых молодых людей, зачастую детей, и забирают их жизненные силы до последней капли, превращая их тела в иссушенные пустые сосуды. Даже в землях, где колдовство в почёте, презирают тех, кто промышляет подобным ремеслом. И, конечно, подобный эликсир стоит гораздо дороже золота. Я не знаю, что отдал ваш супруг взамен за сосуд чужой жизни. Оказал колдуну неоценимую услугу, отдал свою...

— Нет, нет... — испугано прошептала Ортензия, — Марен отдал только золото! Он бы никогда... — она закусила губу и с ужасом посмотрела на маркиза.

— Мне бы хотелось вам верить, — холодно ответил он.

Она сползла с кресла и, упав на колени, схватила руку маркиза.

— Умоляю! Не губите, господин де Ривайль! Я клянусь, вам, что мой муж отдал только золото! Он человек чести и никогда не предал бы ни бога, ни короля! Марен благороднейший человек, и только любовь к сыну, к своему наследнику, толкнула его на поиски лекарства. Он никогда не посмел бы... Пусть накажут меня! Если Марена обвинят, то... Эмиль... он... — она начала задыхаться и слёзы потекли по щекам.

— Он на всю жизнь останется сыном предателя, — закончил за неё Ривайль.

И без того бледное лицо Ортензии посерело.

— Он не выживет. Мой сын ещё так слаб, — прошептала она.

Ривайль помог мадам Валенри вернуться в кресло и налил вина.

— Назовите мне имя торговца, что привёз эликсир?

Она опустила голову:

— Я поклялась на «Истоке» жизнью сына, что не открою имени.

«Раз сейчас не ответила, стало быть, раскроет имя только под пытками. Вполне неплохо», — подумал маркиз, пододвигая кубок Ортензии, но она даже не взглянула в его сторону.

— Мне действительно хотелось бы вам верить, — уже мягче произнёс Ривайль, — Но вы должны меня понять. Королевский флот Рингара — оплот защиты государства. Как мы можем быть уверены в безопасности, ежели лучшие рыцари пренебрегают законами и порядком? Как считаете, госпожа Валенри?

— Вы, безусловно, правы. И мой супруг никогда не переступил бы черту запретного. Но наш сын...

— Сие серьёзный проступок, и он бросает тень не только на вашу семью, но и на весь флот. Причина поступка Марена мне понятна, но этот поступок обнажает наши слабости. Теперь у меня нет уверенности в твёрдости духа и веры защитников королевства. Заморские земли, богатые порты, удивительные товары... Трудно оставаться непоколебимым перед такими искушениями.

— Уверяю, Марен самый преданный рыцарь Рингара!

— А остальные?

Она озадаченно подняла брови и непонимающе посмотрела на маркиза.

— Искупить свою вину перед богом и законом трудно. Мы должны быть убеждены в тех, от кого зависит спокойствие нашего дома. Для этого необходимо знать, о чём они говорят, с кем встречаются и какие дела ведут.

— Марен рыцарь и честь для него превыше всего. Это низко. Он откажется.

Маркиз негодующе вскинул руки:

— Вам не кажется, что это лицемерие, мадам? Минуту назад вы умоляли меня поступить бесчестно, помочь вашей семье избегнуть правосудия. Теперь вы упрекаете меня в низости? Вы! Кто связался с колдовством и контрабандистами. Вы находите себе оправдание, что сие свершено ради дитя. Так вот, мадам, — маркиз сурово посмотрел на неё, — я не ищу себе оправданий. Всё, что я делаю, я делаю ради королевства. И никто, и ничто меня не остановит. Вы говорите о бесчестности, а я говорю об исполнении долга. Марен де Валенри обязан исполнять клятву, которую дал королю и богу. Только так он может искупить вину. И вы поможете ему в этом.

Обессиленно подняв глаза, полные слёз, она прошептала:

— Что я должна делать?

Ривайль устало посмотрел в окно. Начинало светать. Он подошёл к письменному столу и достал бумагу, перо и чернила.

— Для начала вы напишете супругу письмо.

Глава 4. Жребий

Льдистые зёрна звёзд усеяли небесное поле, и ярче прочих сияло Око[1]. Пять рыцарей-храмовников шествовали через сумрачные залы базилики Пирра, и белые плащи крыльями развивались за их спинами. Впереди шёл Ругер де Гийе, двадцать третий маршал эспириев — высокий, жилистый, весь как туго перевитый морской канат, с загрубевшим от солнца и ветра лицом в обрамлении длинных седых волос. Единственный факел, освещающий путь в лабиринте храмового дворца, был в его руках. Отзвуки шагов и лязга амуниции эхом метались по анфиладе залов, пока не стихали среди, вновь обрётших темноту, помещений.

Они свернули в просторный восточный коридор. В альковах стояли каменные статуи шестнадцати пресветлых братьев-храмовников — первых эспириев, коих Единый осенил своей милостью и даровал божественную искру видеть и выжигать истинное зло. У дверей в покои Архисацерта стояли братья-эспирии. Они отворили перед маршалом двери в залу канцелярии. Иереф Гюстав порывисто поднялся на встречу:

— Архисацерт ожидает вас, маршал.

Гюстав коротко постучал в дверь и, услышав: «Да», открыл её:

— Маршал де Гийе.

— Пусть войдёт.

Гюстав отступил, пропуская маршала, и закрыл за ним двери.

— Всесвятейший, — склонив голову, приветствовал Архисацерта де Гийе.

— Наши опасения подтвердились, — без промедлений начал Ариус, — И, как мне кажется, самые худшие из них.

Гийе сурово сдвинул брови. По щекам заходили желваки.

— Предательство?

— У меня нет сомнений в преданности ваших братьев по ордену, Ругер, но на поле боя, где орудием служат интриги и коварство, отваги и силы недостаточно. Теперь я уверен, что за каждым братом-эспирием, исполняющим священный долг на юге Рингара, неустанно следят. У Бездны множество ликов, глаз и ушей, и она осведомлена о каждом шаге эспириев в Вестрее.

— Даю руку на отсечение, что всё это соглядатаи Вирага, — сквозь зубы процедил Гийе.

— Молю Единого, чтобы это было не так. Скверна возвращается, и на теле Рингара могут вскрыться старые раны. Меня беспокоят Илленглетские болота...

— Одно ваше слово, и я направлюсь туда, дабы очистить раз и навсегда это место от приспешников Бездны!

— Единый щедро наделил тебя силой негасимого света, Ругер, и вера твоя непоколебима, но ты мне нужен здесь. — Архисацерт отомкнул небольшую шкатулку, — Тем не менее, мы обязаны убедиться, что письма от иерефа Северина из Обители Трёх Даров всесветлого Гаэтана, достоверны. Но о наших беспокойствах никто не должен знать. Времени у нас мало.

Гийе кивнул:

— Завтра же ночью я направлю эспириев в Сарт.

— Сие отворит врата, сомкнутые на их пути, — Ариус протянул маршалу серебряную печать с изображением семилучевой звезды на крепостных воротах.

— Благословите, Всесвятейший!

— Под дланью Единого, благословенны защитники Храма Его, под оком Его дарован им негасимый свет; и указует перст Его для видящих, на скверны греховные, и дарует силу воинам своим, во имя истины Его, — благословил маршала Ариус.

Бастьен д’Орсено верхом двигался по ночному Аркенору. Лунный свет высвечивал мощёную дорогу и робко заглядывал под капюшон белого плаща эспирия, отчего по изуродованной щеке пролегали тени, делая шрамы похожими на вспаханные борозды. Он почти не правил конём, только придерживая поводья, легко придавливал ногами его бока. Не смотря на резвый нрав и молодость, конь под крепкой рукой Орсено всегда был послушен. Но стоило хозяину набрать поводья и скомандовать, тот в мгновение ока срывался в галоп и выпускал наружу всю свою прыть. Сейчас же он шёл мерным шагом, отлично зная дорогу к Двору Мечей и не отвлекая хозяина от раздумий.

Орсено не спешил. Он выехал из храмового квартала после разговора с маршалом де Гийе и обдумывал полученные указания. До восхода солнца оставалось часа два, и впереди ждал нелёгкий день. Он должен выбрать спутника и подготовиться к опасному и тайному путешествию, а рыцари ордена эспириев не отличались хитростью, и даже притворство было для них неприемлемо. Выбор стоял не простой.

Он откинул капюшон и обратил взор на свободный от низких туч небосвод. Остановив взгляд на созвездии Единого, Орсено некоторое время следил за ним, сам не зная, чего ожидая. Падающей звезды? Сияющего мерцания Ока? Опустив голову, он усмехнулся собственной наивности. «Мы сами делаем выбор, но ни сердцем, ни разумом я не могу выбрать спутника. Значит, я отправлюсь с тем, с кем бывал и в пути, и в бою. С братом Итьеном», — решил он и направил коня рысью.

Стены и башни крепости эспириев каменной короной венчали главу пологого холма. По обеим сторонам от ворот, подсвеченные пламенем высоких жаровен, свисали длинные полотна светло-пурпурных стягов с семилучевой звездой на золотом щите. Четверо эспириев несли дозор у распахнутых врат.

— Мирной ночи, братья, — поприветствовал их Орсено и въехал в просторный внутренний двор.

В эту ночь брат Итьен нёс дозор во дворце и во Двор Мечей должен был вернуться только утром. Орсено отправился в свою келью, где забылся тревожным рваным сном.

После утренней службы он сидел на лавке во внутреннем дворе в ожидании Итьена и равнодушно наблюдал за учебными боями эспириев и послушников, желающих вступить в ряды ордена. Изредка, сквозь звон затупленных мечей и треск щитов, доносились грязные ругательства и даже проклятия, за которыми следовали строгие замечания наставников, а то и ощутимые удары.

— Ох, и сквернословная молодёжь ныне желает вступить в наши ряды, — посетовал знакомый голос. Орсено начал вставать, но крепкая старческая рука легла на его плечо, возвращая на лавку.

— Приветствую, брат Анстан, — склонил голову Орсено.

Пожилой эспирий сел рядом и обвёл двор выцветшими глазами.

— Даже ругательства на иноземные меняют. Чаще всего на ашессийские или молантарские. Думают, мы их не выучили. Стыдно подумать: вот прибудет какой-нибудь иноземец в столицу, встретится мне на пути, спросит что-нибудь, а я ему что?

— В пылу сражения нелегко сдержаться.

— Я с этим не спорю, Бастьен. Бой — это страсть, но тот, кто теряет самообладание в бою...

— ...тот теряет голову, — закончил Орсено, поглядывая на светлеющее небо.

— Ты выбрал себе спутника?

Орсено приподнял бровь и покосился на Анстана. Тот улыбнулся и ответил на немой вопрос:

— Ты самый хитрый из нас, но тебе не скрыть мыслей от своего учителя.

Бастьен усмехнулся:

— Хитрости ты меня не учил.

— Ты сам был прекрасным наставником. Ну, так как?

— Я выбрал. Итьена.

— Ты уверен?

— Лучшего спутника мне не найти.

— Наверное, это означает «нет», — вздохнул Анстан и посмотрел на небо. — Когда есть сомнения то, как разумно поступить?

— Спросить совета старшего?

— Я посоветовал бы тебе взять с собой Рейнхарда де Ланса.

— Кто он?

Анстан опустил голову и, проведя по двору взглядом, указал на молодого человека, облачённого в плотно набитую стёганку. Он кружил вокруг наставника, бодро орудуя щитом и делая лихие выпады. В движениях чувствовался и опыт, и юношеский задор.

— Он не эспирий, — сказал Орсено, присматриваясь к нему, — Он не прошёл всех испытаний.

— Мы каждый день их проходим, брат мой. Наивно полагать, что несколько, пусть и тягостных испытаний, могут определить судьбу и предназначение человека. Все мы, от мала до велика, от нищего до короля, преодолеваем трудности, делаем выбор и испытываем себя каждый день, каждый час. Сила эспирия не в белом плаще. Сила эспирия, как и любого, в мыслях, в сердце, в стремлениях. В его душе.

— Стать эспирием, значит отказаться от страстей, богатств и почестей. Не каждому по плечу подобное отречение. Я более полагаюсь на брата по ордену, нежели на юнца, что ещё не принял решение длиною в жизнь, и от которого нельзя будет отступиться.

Анстан посмотрел на свои руки и вздохнул:

— Когда мне было семнадцать лет мы обороняли Антлемар под командованием герцога де Гарро. Войска Омера Безумного плотным кольцом стояли вокруг города. Все дороги были в его руках. Подземные ходы рылись ежечасно, катапульты били без остановки, а в самом городе бушевала красная борона. Голод, холод и болезнь, что сжигала человека за считанные дни... Уныние и страх стучались в сердца защитников Антлемара.

Орсено покивал и процитировал Орденские Хроники:

— «И коснулся Единый дланью своею юного Анстана, что смог вложить свет и надежду в души защитников града. И повёл Анстан их на стены. И устоял град, и мор отступил. И прозван он был Анстан Антлемарским...»

— Тогда я не был эспирием, — заметил брат Анстан.

— Рейнхард де Ланс совершил подвиг подобный твоему?

Старик покачал головой и печально улыбнулся:

— Летописи хранят имена лишь тех, кого впишут летописцы. А у подвига всегда много имён, а не одно. Учёные мужи лёгким движением пера превращают кого-то в героя и забывают о тех, кто привёл его к свершению. Они пишут о людях и событиях, которые в глаза не видели. Да и соврут, не покраснеют.

— Ну уж лучше песен бардов и менестрелей, — брезгливо скривился Орсено.

— Точно-точно. В своё время их стараниями перещеголять друг друга я прибавлял по футу в год, пока не стал ростом с городские ворота Антлемара.

Они рассмеялись. Некоторое время Анстан молчал, но потом вновь заговорил:

— Я храню в своей памяти ту войну, ту осаду, те дни и ночи. И самое важное — я бережно храню память о людях, что стояли со мной плечом к плечу. Голод, холод, грязь и кровь, заколоченные дома и горы трупов с изувеченными красной бороной лицами, а ещё смрад и дым, в которых задыхался город... Мы уже не вздрагивали ни от грохота камней, летящих с катапульт, ни от сигнальных горнов, что звали к стенам. Рыцари, воины, горожане — нас оставалось немного и сами мы походили на призраков, защищающих склеп. Но их глаза... Живые, полные решимости и веры... Не было бы никакого Анстана Антлемарского без этих людей. И белых плащей они не носили.

Орсено поводил желваками и с сомнением посмотрел на Рейнхарда.

— Он достойно прошёл испытание плоти и испытание смирения, — вновь заговорил брат Анстан. — Ему предстоит Странствие. Не многие возвращаются в орден, вновь вкусив свободы после отречений. Наступает время раздумий и разговора с тем, от кого нельзя скрыть мыслей и желаний. С самим собой.

— И это испытание надо проходить одному, — закончил Орсено и нетерпеливо посмотрел на ворота крепости.

— И он его обязательно пройдёт, — настаивал Анстан. Мой совет тебе — возьми с собой Рейнхарда.

Орсено недовольно выдохнул и пристально посмотрел в глаза наставника, и не увидев в них ни капли сомнения, поднялся с лавки и направился к сражающейся паре. По пути он вытащил тренировочный меч с оружейной стойки и утяжелённый окованный щит. При его приближении брат-наставник остановил бой и приветственно кивнул. Рейнхард опустил меч, развернулся и несмотря на то, что запыхался, бодро произнёс:

— Доброе утро, господин д’Орсено. Желаете размяться?

— Если ты не устал.

— Пустое! — отмахнулся Рейнхард и, пользуясь передышкой, подошёл к бочке с водой и снял шлем. Светло-русые волосы потемнели от пота и прилипли ко лбу и щекам молодого человека. Зачерпнув большой ковш свежей воды, он принялся жадно пить, поглядывая на матёрого эспирия, который редко интересовался делами послушников.

Наставник протянул Бастьену плотный войлочный подшлемник и шлем со множеством вмятин.

— Что привело тебя в орден? — спросил Орсено, облачаясь.

Рейнхард замер, бросил взгляд на него и медленно отложил ковш.

— Моя вера. Я всем сердцем хочу служить Единому и бороться до последней капли крови с исчадиями Бездны.

— И каков же был твой путь?

— В мою восемнадцатую зиму я был посвящён в рыцари. В день, когда меня опоясали мечом, я получил от отца десять золотых, старый меч и крепкого мерина. Старший брат предложил остаться при родовом замке и стать десятником в его дружине, но тогда я мечтал о славе и подвигах. Я был обучен грамоте, отлично держался в седле и мечом владел лучше своих братьев. Я отказался. В то время я был очень горд.

Орсено с трудом сдержал усмешку, разглядывая молодого человека, в котором не видел и капли смирения.

— Где можно найти славы для рыцаря? — продолжал Рейнхард, — Конечно же, на войне или турнирах. Добыть богатые трофеи или пленить знатного дворянина и получить весомый выкуп! Но удача была не на моей стороне. В первом же турнире моё оружие и доспехи пришли в негодность, и я чудом избежал плена сам. Однако там я свёл дружбу с человеком по имени Горвеаль. Весёлый малый. Он-то и предложил мне присоединиться к военному походу на землях Деонского княжества. Так я стал наёмником и отправился на свою первую войну, в армию князя О́дгера ам Калвáлдера...

Рейнхард замолчал и тягостно посмотрел на меч в руках. Взгляд его помрачнел, а на щеках угас румянец. Опомнившись, он встряхнул головой и, пытаясь скрыть смущение, наигранно бодро закончил:

— Три года я провёл в походе, а по возвращении решил, что свою судьбу я желаю посвятить Ордену эспириев.

— Стало быть, ты приобрёл бесценный опыт в этом походе?

Рейнхард ничего не ответил, опустил забрало и изготовился к бою. В отличие от азартного поединка с наставником сейчас он был осторожен и собран. Крепко сбитый и высокий Орсено мог без труда продавить его в ближнем сходе, от того Рейнхард быстро менял позиции и делал хлёсткие удары с дистанции, выцеливая голову или колено. Орсено блокировал выпады, но сближаться не собирался и, постукивая мечом по щиту, предлагал наступать первым, но Рейнхард тактики не менял. Он ждал удачного момента.

Спустя минуту, Орсено перешёл в наступление. Мощные размашистые удары обрушились на щит Рейнхарда и с каждой секундой они становились всё быстрее и увесистее. Он надвигался, как огромный злобный медведь, не давая продохнуть и выскочить с линии атак.

Рейнхард отступал и отпрыгивал по кругу, держась подальше от стен. Улучая момент, он переходил в контратаку, но весь арсенал хитроумных приёмов разбивался об опыт эспирия. Он мог рассчитывать только на то, что легче и быстрее уже немолодого противника, и готовился пустить в ход простую связку, в которой важна скорость.

Очередной навал и, отпрыгнув, Рейнхард молниеносно кинулся в атаку. Обманный удар сверху, прыжок в сторону и проход в ноги. Но щит эспирия уже надёжно их прикрыл, а меч, рассекая воздух, опускался на голову Рейнхарда. Он успел вскинуть щит и попробовал отскочить, но «неповоротливый» медведь оказался рядом и подсек его ногу. Могучий удар щитом завершил дело. Мир полетел кувырком, и Рейнхард растянулся на засыпанном речным песком дворе. Отдышавшись, он хрипло пробормотал:

— Быстрый медведь...

— Других и не бывает, — усмехнулся Орсено, закидывая меч на плечо. Голос был спокоен, а дыхание размеренно. Рейнхард хмуро на него покосился, резко выдохнул и вскочил на ноги, занимая позицию.

— Не плохо для твоих лет. Веса и силы не хватает.

— Да на местных харч...- Рейнхард осёкся и быстро проговорил, — Трапезы послушников Ордена не располагают к излишествам.

Орсено усмехнулся и направился к оружейной стойке. Рейнхард с азартом ожидал, что же он выберет для следующего схода, но эспирий продолжать не собирался. Убрав оружие, он снял шлем.

— Сразиться с вами было честью для меня, господин д’Орсено, —поблагодарил Рейнхард, поднимая забрало.

Бастьен кивнул и некоторое время в раздумьях стоял у стойки. Решив что-то для себя, он вполоборота развернулся к Рейнхарду. От спокойного безразличия не осталось и следа — лицо окаменело, и холодные глаза смотрели теперь в самую душу. От голоса его повеяло стужей:

— Что привело тебя в Орден?

Рейнхард от неожиданности замер. Эспирий не сводил с него глаз и медленно надвигался, заслоняя собой происходящее вокруг. Рейнхард ощутил, как внутри всё сжалось, а руки, что никогда его не подводили, проняла дрожь. Стараясь унять её, он боролся с чувством вины и страха, будто мальчишка, которого уличили во лжи. Эспирий остановился в несколько шагах и сверлил его взглядом, ожидая ответа.

— Совесть...- Рейнхард сглотнул ком, подкативший к горлу. — Вернувшись из деонского похода, я поклялся, что отныне буду сражаться только с врагами Бога. Только они и есть истинное зло.

— И когда ты осознал это?

— Когда увидел войну также близко, как вас сейчас.

— Ты не выглядишь наивным. Ты не знал куда отправляешься?

Рейнхард опустил голову:

— На войне всё не так, как представляешь, и точно не так, как мечтаешь. Калвалдер самый мерзкий и жестокий человек, которого я когда-либо видел. Для него не существует ни чести, ни достоинства.

— Как мне известно, Калвалдер одержал победу и щедро, со всеми почестями, вознаградил тех, кто помог ему стать одним из князей Деона.

Рейнхард вскинул глаза на Орсено, и Бастьен увидел, как в них запылал гнев:

— Путь Калвалдера усеян невинными жертвами его кровожадности и свирепости! Требуя беспрекословного подчинения, он, как исчадье Бездны, не мог насытить свою алчность и жестокость, изощряясь в пытках и казнях! Он заживо сварил своих родственников, что не подчинились ему! Он не гнушался ничем. Как и его армия. Особенно наёмники, получавшие всё, что желали в захваченных поселениях.

— Ты был не рад трофеям?

— Нет! Крики, стенания, мольбы... Всё не так, — Рейнхард отвёл глаза. — Поначалу я говорил себе, что они иноверцы и меня это не касается, потом я попросту уходил. Я ничего не мог сделать. Даже после изматывающих сражений я предпочитал стоять в дозоре или отправлялся в разведку, — Рейнхард в отвращении скривил рот, — за что получил личную похвалу Калвалдера и приличный довесок золотом к жалованью.

— Ты забрал награду?

Рейнхард угрюмо кивнул.

— Мне щедро заплатили. Горвеаль не обманул. По окончании договора я немедля уехал. По пути домой я останавливался в каждом храме Единого и жертвовал золото, что заработал за три года, и по прибытию в Антлемар, при мне были только доспех, меч и конь.

Орсено не отводил испытующего взгляда:

— Удалось очистить совесть золотом?

— Нет. Но оно не жгло мне карманы.

Эспирий смерил Рейнхарда взглядом и сурово произнёс:

— Красивых благородных войн, воспеваемых бардами и менестрелями, не существует. Ты никогда не задумывался о том, что война, и то месиво из жестокости, грязи и крови, по которому приходится ступать всякому, избравшему эту дорогу, не твой путь? Может ты рождён для иного удела?

Глаза Рейнхарда вспыхнули возмущением:

— Я воин и готов сражаться, готов преодолеть все испытания на пути! Я должен сражаться со злом, исторгаемом Бездной, какое бы обличие оно ни принимало. Но только Бог может указать мне истинного врага. Орден эспириев выжигает зло, где бы оно не пряталось. И, если я не смогу стать эспирием, я не изменю своего решения. Я буду изводить приспешников Бездны.

Орсено усмехнулся:

— Как же ты поймёшь, кого разить своим мечом? Зло редко носит рога и копыта.

Рейнхард насупился, но всем видом дал понять, что как-нибудь разберётся. Скрипнули врата крепости, и во двор въехал отряд эспириев под предводительством брата Итьена.

— Возвращайся к тренировкам, — сказал Орсено помрачневшему послушнику и направился к другу.

Верхом на коне, высокий и широкоплечий Итьен в белом плаще эспирия заснеженной горной вершиной возвышался посреди двора. Подбежавшие послушники подхватили поводья. Он спешился и, подхватив молот, направился в сторону братских келий.

— Да хранит тебя Единый, брат Итьен, — громко приветствовал его Орсено. Итьен развернулся и на угрюмом лице появилось подобие улыбки.

— Да хранит тебя Единый, брат Бастьен!

В несколько широких шагов они сблизились и обнялись. Несмотря на свои немалые размеры Орсено утонул в объятиях друга, который был выше его на голову и фунтов на сорок тяжелее.

— Долго тебя ждать приходится, — посетовал Бастьен, хлопая Итьена по плечу, — И братьев с тобой заметно больше.

Итьен помрачнел:

— Приказ маршала. Гроза приближается. Я чую её. Ты ведь здесь тоже неспроста?

— Истинно, брат. Я собираюсь в дальнюю дорогу.

— Снова один?

— Не в этот раз, друг мой.

Итьен кивнул и тихо спросил:

— Когда?

— Этой ночью.

— Тогда успею выспаться.

Стояли погожие дни, и в эту ночь небосвод был свободен от туч. Лунный свет вычерчивал полотно дороги среди тёмных полей и перелесков. По Королевскому тракту неспешно двигались два всадника. Под неброскими шерстяными плащами позвякивали кольчуги, надетые поверх потёртых стёганок, а на поясах висели ножны с мечами. Небольшие деревянные щиты, обитые кожей, были закинуты за спины.

Рейнхард оглянулся на пустую дорогу и начал разговор:

— Мы достаточно отдалились от столицы?

Орсено кивнул.

— Куда же мы направляемся?

— Сарт. Обитель Трёх Даров всесветлого Гаэтана.

— Рядом с Илленглетскими болотами?! — оживился Рейнхард, — Логово графа-колдуна!

Орсено недовольно покосился на спутника:

— Сартом владеет граф Ремистан де Нелль.

— Это сейчас. Но во время Зимы Двух Королей эти земли стали оплотом колдовства и приспешников Бездны. Я множество раз перечитывал книги и Орденские хроники о походе Базиля де Лазарда и Бернара де Вирага.

— И о чём там сказано?

— С удовольствием напомню, господин эспирий, — заулыбался Рейнхард. — «Как отравленный наконечник стрелы, Тасарт засел в теле королевства. Окружённый неприступными топями, замок стал сосредоточием зла, извергающим красную борону, что выкашивала гарнизоны крепостей верных богопомазанному королю», — процитировал он кусок из орденских хроник, — Но враг не смог разбить дух и веру севера, и ход войны был переломлен. Охваченный безумием, Омер де Вираг не смог принять поражения и бросился с башни Монтгро. Бернар Смиренный, его сын, и отряд эспириев под предводительством капитана Базиля де Лазарда выступили к Тасарту, дабы выжечь язву и покончить с колдуном.

Рейнхард посмотрел на созвездие Единого, а на лице появилась решительность будто он сам в эту самую минуту пробирался по Илленглетским болотам вместе с отрядом Лазарда.

— Чем ближе было логово колдуна, тем страшнее появлялись на пути преграды. Чудовища, что колдун создал в ведьмином котле болот, вселяли ужас и страх, а размерами они превосходили верхушки самых высоких дерев...

— Россказни менестрелей, — недовольно прервал Орсено, — В Орденских Хрониках такого нет. «Размером немногим более человека, но приводили в ужас обликом и воем своим...»

— Да, да, — подхватил смутившийся Рейнхард. — А силой своей были подобны быкам, — он вопросительно посмотрел на Орсено, но тот не возражал. —Чудовища в костяных панцирях, усеянных шипами, таились в болотных водах и молниеносно атаковали. Клешни, шипы и клыки легко раздирали кольчуги и вспарывали животы...

Орсено недовольно засопел, и Рейнхард перешёл к финалу:

— Колдун обрушивал на атакующих огонь, камни и полчища чудищ, но ничто не могло остановить карающий меч господа. Лазард сокрушил в поединке графа-колдуна, но сам был смертельно ранен. Бернар де Вираг завершил дело. Он разрушил крепость до основания и сжёг всё дотла. Лазард упокоен в месте, на котором возвели Обитель Трёх Даров всесветлого Гаэтана, там же хранится его верный меч. Тело графа-колдуна сожжено, а пепел развеян над Илленглетскими болотами. Так закончил свою историю род...

Рейнхард запнулся, вспоминая фамилию владетеля Тасарта.

— Аррак, — напомнил Орсено. — Эста́н д’Арра́к, так звали колдуна. И все защитники Тасарта, живые и мёртвые, были сожжены вместе с замком, а их имена навеки забыты. Герб Арраков разбит и вымаран из всех королевских гербовников Рингара.

— Аррак? — переспросил Рейнхард, — Наверняка южанин, они всегда...

— Не имеет значения, — перебил Орсено. — Арраки были древним и благородным родом. Под их правлением Сартский удел разбогател и расцвёл, а Илленглетские болота были малы и ничем не отличались от остальных.

— Малы? Они по размеру не уступят баронству!

— С того дня, как люди поселились в Сарте, Илленглетские болота начали пожирать земли вокруг, — ответил Орсено и мрачно добавил, — И не только земли...

— Ежели Арраки были благородным родом то, как могло получиться, что Эстан д’Аррак стал колдуном?

— Я не знаю, но уверен, что дело в Илленглете.

— Так зачем мы туда направляемся?

— Выполнять свой долг.

Рейнхард недовольно выдохнул, но эспирий всем видом показал, что сказал достаточно.

— Почему в таком облачении? — Рейнхард смерил взглядом себя и спутника, — Мы выглядим, как наёмники. Причём, не очень удачливые.

— Поручение мы должны выполнить скрытно и быстро. Я буду звать тебя Рейн.

— Меня так приятели иногда звали, — пожал плечами Рейнхард. — А как мне звать тебя, дружище?

— Госс.

Рейнхард вздохнул:

— Опять в найме. Но ничего, мне не привыкать. Я, к слову, знаю много наёмничьих присказок и весёлых песен.

Бастьен смачно сплюнул.

[1] Око — самая яркая из семи звёзд в созвездии Единого.

Глава 5. Путь на Сарт

— Да сколько ж раз тебе повторять?! Нет! — рявкнул краснорожий толстый мужик, сидя на мешках, уложенных в лодку, — Мне плевать, что вас только двое! Шкура у меня одна, и я не желаю, чтобы её расписали плетьми!

— Даю корну, — настаивал Рейн, покручивая серебряную монету в пальцах.

— Да, хоть две! Очередь здесь! Двинься! Не видишь — мешаешься тут!

Мужик поднялся, сделал полшага вперёд, но оттолкнуть крепкого наёмника не решился, только засопел и недобро посмотрел на наглого просителя. Он бы и рад был перевезти через Сонору двух путников за целый «ковш», но ослушаться распоряжения герцога де Гарро не решился, уж больно зорко стража следила за порядком и очередью.

Рейнхард сжал в руке монету и спрыгнул на берег.

— Поищи других дураков! — крикнул ему в спину лодочник.

Сторонясь верениц крестьян, груженных мешками, он раздосадовано направился к спутнику. Орсено сидел на коне, придерживая за узду второго, и осматривал берег.

Деревня по правую сторону Соноры, и через реку примыкавшая к Антлемару, сейчас напоминала большую летнюю ярмарку, что начинается на неделю всесветлого Гилдуэна[1] и длится до начала зимы. Шатры, палатки, навесы, возки и телеги заполонили все пустыри и околицы, и со стороны можно было подумать, что под столицей герцогства Антилемского, разбила лагерь разношёрстная наёмничья армия.

Обозы торговцев и крестьян перекрыли унавоженный тракт, что и пешком пройти было сложно. Поля и канавы превратились в одно большое отхожее место. Ругань, смех, ржание лошадей, плач детей, окрики, удары топоров и скрип телег, груженных бочками с водой, поднимавшихся к лагерю от реки, наводнили окрестности возле переправы. От больших шатров доносилась музыка и охрипшие голоса бродячих музыкантов, старавшихся заработать место у огня и пропитание. Всюду дымили костры, ходили менялы, предлагавшие еду, пиво и дрова взамен на товары. И хотя герцог дозволил брать со своей земли сухостой для обогрева и кухни, дров не хватало, и некоторые наглецы ломили цену в «полковша» за сырые поленья.

Причиной всему стал ремонт моста Понмар, соединявшего Королевский тракт и столицу герцогства. В преддверии большого турнира, герцог де Гарро велел отремонтировать древнюю каменную переправу через Сонору. На состязание, в котором герцог выступил зачинщиком, должен был прибыть сам король Рингара, Мейнард I Благочестивый, которому герцог, со всеми полагающимися почестями, послал турнирный меч и грамоты. К удивлению многих, король принял вызов, хотя не слыл любителем турнирных забав, предпочитая благость церковной службы с торжественными хоралами в Соборном храме Аркенора, книги и упражнения в изящной поэзии. Тем не менее, не позднее, чем через неделю, монарх намеревался присутствовать на турнире со всем своим двором.

Каменщики, плотники и инженеры, не покладая рук, ремонтировали переправу и клялись герцогу всеми всесветлыми, что мост будет готов к сроку. Но весть о ремонте не успела разлететься по дорогам королевства и теперь по обоим берегам Соноры столпились торговцы, крестьяне и рыцари в ожидании своей очереди.

— Ни в какую, — кисло бросил Рейн, подходя к Бастьену, — Рожа то хоть и жадная, а видать и взаправду плетьми охаживают.

Д’Орсено передал поводья, и молча посмотрел на реку.

— Может попробовать с кем другим договориться, да заплатить поболее? — предложил Рейн и взобрался на коня.

— Думаешь, что торгуешься лучше, чем он? — спросил Бастьен, и кивнул на торговый обоз, стоявший невдалеке от них.

Рейн обернулся. Перед большим крестьянским домом был разбит навес из яркой полосатой парусины. Под ним на цветастых коврах стояла широкая низкая скамья, устланная бахромчатыми подушками, на которых со скрещёнными ногами восседал дородный исинский купец. Острые, загнутые к верху носы его войлочных сапог, какие носят в доме или в сухую погоду, выглядывали из-под шитого шёлком халата.

Исинец, нахмурившись, смотрел в сторону реки, и время от времени о чём-то справлялся у толмача-рингарца, сидевшего поодаль. Рингарец внимательно слушал исинскую речь, обдумывал перевод и неторопливо отвечал. Купец, перебирая одной рукой ониксовые чётки, другой оглаживал чёрную с проседью бороду, и кивал.

— Исинца, разве что хесс[2]переторгует, — хмыкнул Рейн, с интересом рассматривая чужеземца и его окружение.

За левым плечом торговца, сложив руки на груди, возвышался молантарский наёмник. По кожаным пластинам длинного доспеха шло рубчатое тиснение, делавшего его похожим на чешую невиданного зверя, а через левое плечо вместо плаща была перекинута шкура крупного волка, сколотая на груди массивной фибулой.

Рейнхард поразился его внешнему виду:

— Глянь, Госс, как этот вырядился! Как на турнир! — проговорил он.

— Это мелиор, — ответил Орсено, бросив взгляд на телохранителя торговца, — Мастер меча наёмного молантарского дома.

— Мастер ли?

— Не сомневайся.

Из крестьянского дома появилась смуглая девушка-наложница, закутанная в несколько кафтанов. Позвякивая браслетами, подвесками и монистом, она направилась к навесу и принялась разливать по пиалам горячий чай. Даже многослойный наряд не мог скрыть её плавных грациозных движений.

Рейн залюбовался её кожей и чарующими покачиваниями бёдер, а на лице появилась мечтательная улыбка. Молантарец то ли заметил, то ли почуял, что в их сторону смотрят и, склонив голову набок, провёл глазами по снующему народу, пока не наткнулся на Рейнхарда и Орсено. Положив руку на рукоять меча, он неторопливо вышел вперёд, перекрывая дивный вид, и прямо посмотрел в наглые глаза Рейна, на что тот отвесил небрежный поклон и тоже положил руку на рукоять меча.

— Отступись, — бросил Орсено и пустил коня к берегу.

Рейн ещё раз кинул взгляд на девушку, вздохнул и последовал за Бастьеном.

— Можно добраться до ближайшей деревни и найти лодку, — предложил Рейн, поравнявшись с Бастьеном. — Большая нам и не нужна. Хватит рыбацкой.

— Время потратим. Переберёмся вплавь.

— Вплавь?! — Рейн с сомнением посмотрел на реку. — Холодища, ветер, да и течение сильное. Ещё и коней надо в реку как-то затащить.

— Тебя в воду затащить сложнее, — проворчал Орсено.

Рейн поджал губы, набрал поводья и первым направился к реке.

— Левее держись. Всё равно снесёт. Надо к тем кострам выплыть.

Они разделись и, надёжно увязав вещи, вступили в холодную воду. Кони с удовольствием зашли в реку, чего нельзя было сказать о Рейнхарде, который дрожа от промозглого ветра, что-то бормотал под нос и аккуратно ступал по скользкому дну. Начав переправу выше по течению, они рассчитывали выбраться неподалёку от моста, где виднелись костры каменщиков. Расчёт Бастьена оказался верным, и они выплыли в шагах десяти от намеченной цели.

Дрожа от холода, Рейнхард торопливо шёл по каменистому дну, резко поддёргивая поводья. Он так торопился добраться до тепла костров, что потерял осторожность и с силой ударился пальцами ноги об острый камень. Бросив поводья, он согнулся от боли.

— Бездново отродье!

Конь возмущённо фыркнул и подался вперёд, поднимая ледяные брызги и бросив своего хозяина.

— Стой, проклятый! — Рейн попробовал ухватиться за поводья, но тот только дал ходу.

Превозмогая боль в пальцах и острые камни под пятками, Рейн рукой прикрыл своё естество и бросился следом, вызвав хохот сидящих возле костров каменщиков. Орсено вытащил скрученный плащ, и кинул его в спину Рейна. Тот развернулся, поднял плащ и, закутавшись, продолжил погоню. Когда Рейн скрылся в ивняке, Бастьен неспешно вышел на берег, достал шерстяное одеяло и, направился к кострам.

— Чудной у тя спутник, ой, чудной, — просипел, смеясь, коренастый мужичок, предлагая Орсено сесть, — Тут стражи-то полно. Не уведут коня-то.

— Дурной он.

— Кто? Конь?

После некоторых раздумий д’Орсено кивнул и протянул ноги к костру.

Пробираясь по проходам между палатками, грудами камней и уложенными брёвнами, Рейнхард искал чалого беглеца, попутно расспрашивая каждого, что встречался у него на пути. Многие его видели и, не скрывая улыбок, указывали направление. Свернув за очередную палатку, Рейн облегчённо выдохнул. Его коня держал под уздцы высокий широкоплечий рыцарь и разглядывал привязанные к седлу сумки. Рядом остановился вооружённый конный отряд в гербовых синих нарамниках с белой мостовой башней и семью водяными лилиями герцогства Антилемского.

— Может хозяин утонул? — предположил один из воинов. — Фабрис, что там за вещи?

— Не знаю, Герберт. Ни знаков, ни гербов. Но зато есть щит и меч, хоть и дрянные. Похоже, что наёмник.

— Наёмником больше, наёмником меньше, — Герберт брезгливо сплюнул.

Рейнхард насупился и, стараясь не дрожать от холода, широкими шагами направился к Фабрису.

— Благодарю, вас господин, — сказал он, приближаясь, — Я бы его ещё долго искал.

От вида Рейнхарда с дрожащей от холода челюстью, замотанного до колен в видавшего виды плащ, из-под которого выглядывали белые, покрытые гусиной кожей ноги, всадники разразились хохотом. Двое отделились от отряда и проехали ему за спину, рассматривая со всех сторон.

— Ты, сударь, никак на турнир явился, а? — спросил один, насмешливо скалясь.

Рейн повернулся ответить, но его перебил второй:

— Да какой ему турнир? Без порток и близко не пустят!

Рейн кисло улыбнулся и протянул руку забрать поводья.

— Можете ли вы доказать, что этот конь ваш? — раздался позади девичий голос.

Рейн стиснул зубы. «Ещё не хватало перед девицей оправдываться» — подумал он и, не поворачиваясь, сердито ответил:

— Моего слова вполне достаточно. Я не беру чужого, но и своего никому не отдам. Ясно вам?

Фабрис сурово сдвинул брови и убрал руку с поводьями:

— Тебе стоит быть гораздо учтивее, бродяга. Тебя удостоила чести говорить госпожа Орианна де Гарро! Назови себя и ответствуй!

Рейнхард на мгновенье замер, а когда развернулся, его взгляд тут же приковала юная всадница, затерявшаяся среди крепких мужчин. Изящная девушка в мужском костюме и с лёгким мечом на поясе с интересом взирала на продрогшего наёмника пытливыми глазами цвета тёмного янтаря. Внучка герцога де Гарро уверенно держалась верхом, и в её окружении не было ни одной придворной дамы, а сопровождавшие её рыцари недобро посматривали на горе-наёмника.

Рейнхард плотнее запахнул плащ и смущённо поклонился.

— Прошу прощения, госпожа де Гарро. Моё имя Рейн. Мой конь убежал, когда я вплавь перебрался через реку. Как видите, госпожа, оба мы вымокли, а в этом свёртке моя одежда, что мне в пору, а на мече клеймо мастера из Рейза.

Фабрис достал меч Рейна, притороченный к седлу, осмотрел клеймо и утвердительно кивнул юной госпоже. Орианна задержала оценивающий взгляд на Рейне, но всё же решив в пользу молодого наёмника посмотрела на Фабриса, благосклонно кивнула в ответ и повернула лошадь прочь. Рыцарь бросил поводья Рейну и тот склонился в след удаляющемуся отряду.

— Был счастлив знакомству, — простучал он под нос зубами и бросился одеваться.

Орсено потягивал горячий травяной отвар, радушно предложенный ремесленниками. Несмотря на грозный вид и внушительные размеры Бастьен легко находил общий язык с простыми людьми.

— Управимся, про то можно и не сомневаться, — уверял Илберт-Каменщик, посматривая на мост. — Ещё задолго до прибытия его величества уж готово будет, и в самом лучшем виде. Хотя и до этого-то мост крепок был. Его светлость за дорогами да переправами строго следит.

Остальные согласно закивали.

— Зачем тогда ремонтируете?

— Так от того и крепок, что ремонтируем!

Ремесленники вновь согласно закивали и принялись обсуждать мосты. На берегу появился Рейнхард, ведущий коня под уздцы. Вид у него был замёрзший, но на лице гуляла самодовольная ухмылка. Он уселся рядом и протянул руки к костру.

— Выпей горячего, парень, поди, обмёрз весь, — предложил каменщик, зачерпывая отвар из котла. — На-ка вот, глотни. Никакая хвороба не возьмёт.

— Да хранит вас Единый, — ответил Рейн, принимая кружку. Сделав первый глоток, он наклонился к Орсено:

-Знаешь кого я встретил, Госс?

-Своего коня, — безучастно ответил Орсено и забрал плащ, — Пей быстрее. Пора в дорогу.

Рейн насупился и вернулся, к парящему на холоде питью. Илберт-Каменщик почесал шею и сказал:

— Коли по Королевскому тракту поедете, то в Дамлене вам бы наняться торговца какого охранять, или вот хоть ба какой-никакой крестьянский обоз.

— Отчего же?

— Там дорога-то у сартского старолесья пролегает, и говорят, на дороге той нонче лихие людишки разгулялись. Его сиятельство граф Дамленский всё изловить их норовит, да только они в леса к соседу евоному уходят. Там рукой подать. А граф с дружиной на землю соседа не пойдёт.

— А что же граф Сартский?

— Да я сам толком не знаю. То ли захворал, то ли не до разбойников ему, — развёл руками каменщик. — Я чего говорю-то? Дружинники графа всех подозрительных людей прихватывают.

— Мы, что же, на лиходеев похожи? — вмешался Рейнхард.

— Вот так им и скажешь, когда они тебя в погреб отправят, — ответил ему крепкий чернявый мужик и смерил собеседников недобрым взглядом, — Видно же, что не из благородных. Оружие, вона какое. Да и в шрамах все. Лучше бы, с каким торговцем были.

— Благодарю за совет, — ответил Орсено и поднялся на ноги.

Ещё затемно они покинули Антлемар и двинулись на юг. В пути Рейнхард держался уверенно. В нём чувствовался опыт походной жизни и наёмничьи замашки. Он торговался за каждый эйф[3], не редко переходя на угрозы, сально улыбался юным простушкам, что попадались на пути и презрительно смотрел на их женихов, если конечно их не было больше числом, а по близости не виднелись вилы и топоры. Если бы Орсено не знал, что путешествует с послушником ордена эспириев, то принял бы его за лихого оборванца, что торгует своим мечом и жизнью.

«Анстан не ошибся. Рейн не плох и из него, коли на то будет воля Единого, выйдет толк», — думал Орсено, поглядывая на спутника. «Итьен и в молодые годы на наёмника не очень-то походил, а этот будто с кинжалом в зубах родился. Ещё бы дурных наёмничьих песен не пел, но я, видимо, слишком многого хочу».

Посланники маршала торопились, потому советом Илберта-Каменщика не воспользовались. Через несколько дней они миновали сторожевую башню Дамлена и свернули с Королевского тракта на дорогу, ведущую в Сарт. Разъезды пристально разглядывали двух вооружённых всадников и долго расспрашивали, но никого похожего в этих землях не разыскивали.

Лишь один раз им пришлось разоружиться и отправиться с разъездом в посёлок, где местный крестьянин утверждал, что видал главаря бандитов, и лицо того было всё в шрамах и ожогах. Сухощавый мужик с выпученными глазами внимательно вглядывался в лицо Орсено, после чего махнул рукой и раздосадовано сказал:

— Не! У того рожа красивше была, да и волосы рыжие!

— И вообще он баба был, — хмуро добавил Орсено.

Дружинники разразились хохотом, а капитан разъезда отвесил оплеуху крестьянину и отпустил наёмников с миром.

Спустя день, поутру они въехали в земли графа де Нелля. На распутье, забирая на запад, они свернули на древний Халвернский тракт. Веками попираемый тысячами копыт, ног и колёс, он ушёл в землю, и с обеих его сторон понимались земляные валы в половину человеческого роста, покрытые пёстрыми осенними мхами. Могучие дубы и вековые ели, раскидистые вязы, увитые плющом-зимовником, плотно смыкались над ним, превращая в тоннель. Сумрак сменялся солнечными пятнами, плясавшими на палой листве, укрывавшей дорогу плотным мягким ковром.

Умиротворение и покой царили здесь. Говорить не хотелось, потому они ехали молча, вдыхая пьянящий воздух леса. Когда впереди, в пелене света, показалась тень, Орсено и Рейн не сговариваясь придержали коней. В золоте и охре осеннего леса на дорогу спустился олень. Он повернул в их сторону величавую голову и потянул ноздрями воздух. Его горячее дыхание клубилось белёсым паром в лучах солнца. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, покуда царь сартских лесов не двинулся дальше, и не растворился среди подлеска как наваждение.

Вскоре дорога пошла на подъём и неожиданно вынырнула из живого тоннеля в светлый лес. Теперь их окружали белоствольные берёзы с остатками жёлтых листьев, редкие сизые ели, бурые папоротники и голый лесной шиповник с гранатовыми каплями ягод. Дорога шла меж неглубоких овражков и пологих холмов, и солнце скользило по их спинам, покрытых жухлой травой.

Уже за полдень они выехали на перекрёсток, и свернули на запад. С каждой милей лес становился всё гуще и темнее. Рейнхард оживился и норовил всё подстегнуть коня, чтобы поскорее оказаться в местах легендарных сражений. Он вспоминал орденские хроники и вглядывался в чащу, будто выискивая исчадий Бездны. Его мысли прервал голос Орсено:

— Впереди дозорный.

Рейн опустил руку на меч. Дорога шла по лесу и спускалась в низину, где протекала небольшая речка. Проведя взглядом по деревьям, Рейнхард ничего подозрительного не увидел и тихо спросил:

— С чего ты решил?

— Ветка качнулась. На дереве, что у спуска.

— Может птица?

— Разве что птица весом не меньше полутора сотен фунтов. Ветка толстая.

— Грош цена дозорному, что на месте усидеть не может, — заметил Рейн.

— Свернём.

Съехав с дороги на лесную поляну, они спешились, прошли с полсотни шагов и остановились в полумраке и полной тишине. Рейн покосился на коней, которые на удивление не фыркали и даже не пытались пощипать остатки зелёной травы, ещё не укрытой палой листвой. Он посмотрел на Орсено. Тот откинул капюшон и, подняв ладонь, дабы спутник молчал, прислушивался. Впереди три раза ухнула сова. Бастьен с досадой поморщился и посмотрел на дорогу.

— Похоже на разбойников, — тихо проговорил он, — Место там подходящее. Попробуем обойти.

— Может, избавим эти земли от душегубов?

— Их может быть не менее десятка, а местность знают лучше нас. Нам бы ещё не нарваться на них.

— А если не так? Если их немного?

— Если, — проворчал Орсено, — Мы не можем рисковать. Обойдём и предупредим разъезд или тех, кого встретим на пути.

Они начали осторожно пробираться по лесу, ведя коней под уздцы. Не успели они пройти и ста шагов, как тишину разорвал истошный крик. Впереди захрустели ветки. Кто-то нёсся со всех ног, не разбирая дороги.

— Люди! Помогите! Убивают!

Наёмники замерли и переглянулись. Орсено недобро посмотрел в сторону реки и закинул поводья на ветку дерева. Не сговариваясь, они вытащили мечи и двинулись навстречу. Рейн ускорил шаг, но крепкая рука прихватила его за плечо.

— Не торопись. Надо убедиться, что это не ловушка.

Они вышли к небольшой поляне. Крики стихли, но всё также отчётливо было слышно, как оглушительно трещат ветки. На поляну, не разбирая дороги, выскочил парень лет пятнадцати и бросился, куда глаза глядят. Босой, в окровавленной рубахе, с разбитым лицом, он то и дело оборачивался, словно за ним гнались все демоны Бездны. Рейнхард собрался выйти навстречу, но Орсено вновь удержал его на месте.

Споткнувшись, парень растянулся в жухлой траве. Поднимаясь, он замешкался, путаясь в рубахе, но вскочил на ноги и вновь припустил. Он почти пересёк поляну, как из-за деревьев, щёлкнула тетива и с лёгким жужжанием в спину ему впилась стрела. Беглец, судорожно всхлипнул, выгнулся дугой и повалился в траву.

Бастьен сдвинулся за ствол и присел на корточки. Рейнхард перехватил щит и опустился рядом. Сквозь заросли кустарников они теперь слышали только стоны умирающего, который всё ещё пытался ползти вперёд.

На поляну вышел лучник. Рослый, сутулый, с коротко остриженными волосами и клочковатой жидкой бородёнкой, он, не торопясь, как цапля вышагивал по высокой траве, не спуская глаз с добычи. Рваный плащ болтался серыми лохмотьями. Лук закинут за спину, а в руке нож, которым он ловко поигрывал, меняя хват. Бандит ощерил гнилые зубы и прогнусавил:

— Добегался, шлюший выродок? Пора освежевать тебя.

Он окинул взглядом лес и неспешно подошёл к парню. Орсено достал кинжал с пояса, перехватил за лезвие и начал медленно подниматься. Рейнхард с сомнением посмотрел на спутника — обычный кинжал, а даже к метательным ножам Рейн относился как к ярмарочной забаве.

— Сейчас будет очень больно, — прошипел бандит, и сплюнул.

Орсено резко выкинул руку вперёд, и холодная сталь сорвалась с ладони. Рейнхард глазом не успел моргнуть, как кинжал оказался по рукоять в горле душегуба. Тот схватился за шею и, изрыгнув кровь, рухнул рядом с беглецом.

— Невероятно, — пробормотал под нос Рейн и покосился на Орсено.

Эспирий не двигался с места и вслушивался в лес. Ни окриков, ни хруста веток. Убедившись, что следом за убийцей не следуют его подельники, он, пригибаясь, подбежал к раненому.

Парень ещё был жив, но смерть уже склонилась над ним. Бледный как полотно, он не понимал, что происходит и только хрипел, захлёбываясь кровью. Орсено опустился на колени и разорвал ему рубаху на спине. Осторожно прихватив древко стрелы, он переломил его и положил руки на рану.

— Лёгкое пробито, — тихо сказал Рейн, — Уже не помочь.

Орсено промолчал и кивнул в сторону реки. Рейн отбежал к краю поляны и замер, вслушиваясь, не пойдёт ли кто следом за лучником, но в лес вернулась тишина. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и изредка оборачивался на эспирия. Сквозь высокую пожелтевшую траву он видел, как Орсено сидел на земле, склонив голову, и то ли шептал молитву, то ли успокаивал умирающего.

В очередной раз обернувшись, Рейн вздрогнул. Бастьен также сидел на коленях, но теперь его бледное лицо с закрытыми глазами было закинуто к небу и перекошено болью, а изо рта тонкой струйкой текла кровь. Рейн кинулся к эспирию.

— Бастьен, что с тобой?! — прошептал он и, подхватил эспирия, решив, что тот теряет сознание. Эспирий открыл глаза.

— Всё в порядке, — поморщился он и утёр кровь кулаком.

К радости Рейна, смертельная бледность сходила с лица Орсено. Бастьен разжал кулак и в траву выпал окровавленный обломок стрелы с наконечником. Рейн глянул на парня и охнул. Тот без сил лежал в сырой траве и жадно хватал ртом воздух. Рана, что совсем недавно кровоточила, теперь затянулась свежим рубцом.

— Сколько их? — спросил Орсено, не обращая внимания на изумление Рейна.

Парень вздрогнул и испуганно перевернулся. Он затряс головой. Слова, какие и были, застряли в глотке. Орсено крепко взял его за руку.

— Сколько бандитов на вас напало?

— С д-де-сяток, г-г-господин, — ответил тот и покосился на тело, лежащее рядом.

— Кольчуги, мечи, арбалеты у них есть?

Тот замотал головой.

— Что везли?

— З-з-зерно, — простучал зубами парень и, подняв глаза, с мольбой в голосе проговорил, — Там отец и братья...

Орсено выдернул кинжал из шеи бандита и поднялся.

— Пошли, — бросил он Рейну.

Осторожно пробираясь по лесу, они услышали фырканье лошадей и приглушенные голоса:

— Бездна его раздери! Куда Камо запропастился? Идти уж пора!

— Не ной! От Камо этот сученок не убежит. Свежует его, поди. Эй, Сверчок, видать кого?

— Не-а! На дороге пусто. Эти двое, куда-то в лес свернули.

— Да демон с ним. Догонит. Дорогу-то знает.

— Ага! Этот говнюк налегке пойдёт, а нам спины ломай.

— Не тебе, пустая твоя башка, причитать! На кой ты этих прибил? Теперь на две спины меньше! Вот ты и попрёшь.

— Тады и мешки мои будут!

— Хребет переломится!

— Не переломится.

— Переломится! Я тебе обещаю!

— Не тебе пасть разевать, шавка!

Впереди поднялись хриплые возгласы и угрозы. Орсено повёл головой и прислушался.

— Не меньше восьми, — тихо произнёс он и двинулся вперёд.

— А ну, заткнулись, бараны! — гаркнул сиплый голос и разом все утихли.

— Девятый, — прошептал Орсено.

— Грузи мешки и пошли. Камо догонит, — скомандовал главарь.

Они никого не боялись. Десять душ, позабывших о всяком людском милосердии, вооружённые топорами, дубинами, копьями и луками, были самыми опасными хищниками в этом лесу.

Орсено указал рукой Рейну, чтобы тот направился в обход, а сам пошёл прямо. Пригибаясь и поглядывая себе под ноги Рейн, пробирался сквозь заросли пока не оказался у дороги. Тракт шёл под горку и пересекал неглубокую речушку, рядом с которой стояли две распряжённые телеги. Невдалеке, в луже крови, лежали два раздетых тела. Перегрузив мешки на лошадей, схваченных крестьян и собственные спины, головорезы направились вглубь леса. Поклажи было много, поэтому даже дозорный, рыжий парень лет шестнадцати по прозвищу Сверчок, взвалил мешок и плёлся с остальными.

Рейн последовал за ними. Он шёл на полусогнутых ногах, готовый прыгнуть в любой момент, и уже прикинул, что двое даже мешки скинуть не успеют, когда он их перерубит, да и третий вряд ли успеет достать топор. Рейн ждал сигнала Орсено. Но эспирий поступил не так, как он рассчитывал.

Впереди, меж еловых лап, пронеслась тень, и через мгновение один из бандитов оказался в руках Бастьена. Он крепко прижимал его за шею, приставив к горлу кинжал. Рейн уже было кинулся на замыкающих, но голос эспирия остановил его.

— Стоять! — рявкнул Орсено, и Рейну показалось, что приказ брошен не столько бандитам, сколько ему. Разбойники остановились. Награбленное попадало наземь. Руки потянулись за оружием.

«Да что ж ты делаешь, Бастьен!» — подумал Рейн и отступил назад.

— Освободите пленников, бросьте добычу и можете проваливать, — грозно проговорил Орсено, сжимая шею перепуганного разбойника. Главарь, рослый мужик с длинными спутанными волосами и такой же бородой, по-волчьи посмотрел на него.

— Гляньте-ка, уж не свинья ли ему рожу обглодала? — оскалился главарь и вокруг послышался глумливый смех. — А коли ослушаемся, тады чаво? — спросил он, вытаскивая из-за пояса кистень.

— Ваши души попадут в Бездну, — спокойно ответил Орсено и перехватил кинжал.

— Стало быть, там и встретимся. Убить его!

Рука Орсено взметнулась. Главарь бросился в сторону, но кинжал уже торчал у него из груди. Бастьен швырнул живой щит на наступающих и выхватил меч.

Лучники, готовые спустить стрелы, замешкались — цель, хоть и крупная, слишком быстро мелькала среди спин подельников. Переглянувшись, они отбросили луки и потянулись за топорами. Рейнхард кинулся на них со спины. Бил с замахом, наверняка. Первому меч вошёл под основание шеи, рассекая позвоночник. Второй успел закрыться рукой. Меч отсек кисть и вошёл в грудину, но недостаточно глубоко. Грабитель завопил и только следующий удар заткнул его.

Вопль привлёк к Рейну внимание. Двое резко развернулись и бросились на него. Справа заходил высоченный верзила с рогатиной, слева — коренастый низкий хряк, размахивающий длинным топором. Рейнхард кинулся вправо. Верзила прыгнул на встречу и выбросил ему в грудь отточенное жало на длинном древке. Рейн отбил выпад, но подобраться ближе не успел, помешало дерево. Хряк, оказавшийся за спиной подельника, выругался и, ломая ветки, кинулся в обход.

Верзила, дико скалясь, начал бешено орудовать копьём, делая выпады, то в голову, то в ноги, и отскакивая назад. Рейн отбивался щитом и выискивал шанс для атаки. Второй заходил сбоку и неотвратимо приближался. Очередной удар копья, отвод щитом и верзила, отпрыгнув назад, наткнулся спиной на дерево. Рейн кинулся вперёд. Тот судорожно отпрянул от дерева, но Рейн оказался быстрее. Сталь меча вошла в живот и прошла насквозь, натягивая кожаную безрукавку шатром на спине. Тот скрючился и сдавленно взвыл.

Рейн выдернул меч и развернулся как раз, чтобы увидеть, как второй разбойник продрался через подлесок и, замахнувшись топором, бросился на него. Увернувшись от топора, он вскинул меч. Удар, и хряк рухнул с прорубленной головой.

Рейнхард огляделся. На ногах остались стоять только двое. Орсено, выставив перед собой меч, неспешно приближался к рослому мужику, который злобно рычал и пятился назад, размахивая булавой. За спиной Орсено, шагах в пяти, на полусогнутых ногах замер рыжеволосый паренёк. Он подобрал кистень главаря и подкрадывался к эспирию.

— Госс! Сзади! — крикнул Рейн и рванул к ним.

Орсено повёл головой.

— Бей! — прорычал мужик Сверчку и кинулся на эспирия.

Орсено вскинул руку и точным ударом пронзил горло душегуба. Выдернув меч, он развернулся к парню.

Сверчка трясло от страха. Предсмертная агония, стоны, вывалившиеся внутренности и отрубленные конечности, почерневшие от сырости деревья, жухлая трава в брызгах крови, смыкались вокруг него, как зал Бездны, посреди которого возвышался безжалостный воин с разящей сталью в руках. Сверчок застыл, парализованный ужасом перед неизбежной смертью.

Рейн перешёл на шаг — сопляк и замахнуться не успеет, как Орсено срубит ему башку. Бастьен шагнул навстречу мальчишке и тот, сбросив оцепенение, выпустил из рук кистень и пустился опрометью в лес. Сверчок бежал, не разбирая дороги, и пронёсся рядом с Рейном и тому достаточно было раз рубануть, но Орсено отпустил его, и Рейнхард лишь с досадой посмотрел на эспирия.

Бастьен вытер пучком пожухлой травы меч и неспешно пошёл за кинжалом. Рейнхард осмотрелся и начал пересчитывать убитых. Закинув меч на плечо, он проходил меж тел пока взгляд не наткнулся на кистень.

— Хорошо сделан, — сказал он, поднимая его с земли, — Гиря не тяжёлая, цепь подходящей длины, да и скована ладно. Оружейник делал. Заберу, пожалуй. Я бы ещё и наконечники взял, дрянные, конечно, но в деревне сторговать можно...

Он осёкся. Среди стонов послышались глухие удары и злобное сопение вперемежку со всхрипами. Рейн заткнул кистень за пояс и снял с плеча меч. Осторожно пробираясь меж деревьев, он подошёл к зарослям малинника.

Один из бандитов, что дрался с Орсено, пытался скрыться, но со вспоротым боком далеко не уйти. Он лежал на животе, вцепившись в сырую траву, и с хрипом изрыгал кровь. Придавив его к земле, сверху сидел жилистый бородатый крестьянин с обрывками верёвки на руках. Зажав двумя руками окровавленный нож, он, остервенело вонзал его в спину дёргающегося в предсмертной агонии разбойника.

— Жак! — прошипел кто-то из кустов, когда Рейн приблизился, но тот не услышал, — Жак! — уже громче раздалось там же. Жак повернул голову и вскочил на ноги, сжимая в руках нож. Вымазанное кровью и грязью лицо, перекосил страх и бессильная злоба. Он с трудом разжал рот и дрожащим голосом сказал:

— Он убил нашего отца.

Рейнхард бросил взгляд в кусты:

— Выходите. Не трону.

Жак на негнущихся ногах обречённо поплёлся вперёд. Следом за ним из кустов показались ещё двое — лет двадцати мужик и тот самый парень, что ещё несколько минут назад валялся на поляне с пробитым лёгким.

«И вправду братья», — подумал Рейн, рассматривая их лица. Все трое русоволосые, всклокоченные, с широкими носами на вытянутых лицах. Кровоподтёки и ссадины добавляли сходства и, когда они почти одновременно утёрлись рукавом, Рейнхард пробормотал:

— С одной глины горшки.

Орсено ожидал их, сидя на сухом поваленном дереве. Увидев обезображенное шрамами лицо Бастьена, сдвинутые сурово брови и меч в руках, братья остановились. Старший из них, Жак, ошеломлённым взглядом обвёл вокруг себя. Кругом валялись тела и окроплённые кровью мешки. Младший дёрнул за рукав среднего и, кивнув в сторону Орсено, испуганно, что-то шепнул ему.

— Господин, — робко заговорил средний, — Господин милостивый... Вы от погибели нас упасли! Вы братку нашего младшого у смерти с рук сняли! До гроба молиться за вас будем! Господин милостивый... А батюшку... батюшку нашего?

Орсено посмотрел на них и отвёл взгляд:

— Я не чудотворец.

Он поднялся и направился прочь, на ходу бросив Рейну:

— За лошадьми пошли. И так задержались.

Когда они выехали на дорогу и пересекли речушку, Рейн повернулся к Орсено:

— Ты говорил, что нам не стоит рисковать.

— Да.

— Тогда правильно было бы напасть без предупреждения.

— Я дал им возможность одуматься.

— Одуматься?! — возмутился Рейн, — Не много ли чести для грязных негодяев и головорезов?! Они сделали свой выбор, когда взялись за ножи и забыли о боге!

— Начать жить по законам божьим никогда не поздно.

— Для них уже поздно, — возразил Рейн. — Но зачем ты рыжего отпустил?

— Он бросил оружие.

— Но он грабитель и убийца! Он должен быть наказан!

— Я похож на графа де Нелля?

— Что? Нет!

— В таком случае, судить и наказывать не моя обязанность.

Рейнхард отпустил поводья и развёл руками:

— Ты эспирий. А я, как и любой рыцарь, при посвящении поклялся защищать слабых и нести справедливость! Делом, словом и мечом.

— Слабых мы защитили.

— А как же справедливость?

— Настанет время и каждый из нас предстанет перед Богом и получит по деяниям своим.

— Тогда можно сидеть и ничего не делать, — отвернулся Рейн, — Нет ничего хуже равнодушия. Этот рыжий повинен так же, как и его подельники! Его место в петле.

— А коли он в жизни ещё никого не убивал? — вдруг спросил Орсено, — И ступить на скользкую дорогу его подтолкнула нужда? Неурожай, немощь родных, непомерные подати? Что если он ищет пропитания для малолетних братьев и сестёр?

Рейн фыркнул и покосился на Бастьена.

— Ты в это веришь?

— Это не вопрос веры. Вопрос правосудия. Каким бы оно ни было.

— Правосудие? А ежели его нет? — настаивал Рейн.

— Я не судья и не граф сартских земель, — пожал плечами Орсено, — Лучше я отпущу виновного, нежели повешу невинного.

— Но это неправильно! — не унимался Рейн, — А что, если тот Сверчок прирежет ещё добрых людей? То будет наша вина!

— Это будет его вина.

— Каждый должен нести наказание за преступление.

Орсено обернулся и пристально посмотрел в глаза Рейна:

— Каждый?

Рейн опустил глаза.

— Каждый, — мрачно ответил он.

Почти до вечера они ехали молча, чему Орсено был только рад. Рейн ехал сумрачный и погруженный в воспоминания. Леса становились всё дремучей и к беседе мало располагали. Чем ближе они подбирались к цели своего путешествия, тем мрачнее и безлюдней становились земли Сарта. Уже в сумерках они доехали до покинутой деревни, которую ещё не успели поглотить болота, но близость к ним погнала крестьян с родных обжитых мест. Дорога начала зарастать, дома по самые гнилые соломенные крыши закрывал бурьян, а из колодцев воняло стоячей водой.

Орсено выбрал для ночлега брошенное жилище с крепким скотным двором, в котором нашлось стойло для лошадей. Хозяйский дом покосился, а сквозь провалившуюся крышу, заглядывало чёрное беззвёздное небо, но путники предпочли хоть какое-то укрытие и дымящий очаг, сырому промозглому лесу.

Утром подморозило, и на лужах появилась тонкая корка льда. Рейнхард развёл огонь в очаге и поставил согреваться котёл со вчерашней похлёбкой.

— Мы сегодня будем в Обители? — обратился он к Орсено, который резал остатки хлеба на ломти.

— Должны.

— Может мне пора узнать о цели нашего путешествия?

Эспирий зевнул и хрустнул шеей.

— А я разве не рассказывал?

— Бастьен! — возмутился Рейн, — Как я могу выполнить приказ, когда ничего не знаю?

Орсено придирчиво рассматривал подошву своих сапог, прежде чем их натянуть, а потом нехотя сказал:

— Пожалуй, ты прав, — Орсено протянул руки к огню. — Граф-колдун, Эстан д’Аррак, был вторым сыном графа Фернана д’Аррака. По традициям рода Арраков младшие сыновья становились капитанами, торговцами или водили наёмные отряды. По достижению десяти лет отец отправил Эстана в Обри, откуда они должны были выйти в море в торговый поход. Арраки были очень деловым родом.

— Даже слишком деловым, — буркнул Рейнхард и попробовал похлёбку.

— Но, несмотря на всю свою хватку, они не смогли избежать проклятия Илленглета. Чем деятельней Арраки были в Сарте, тем обширней становились болота, и тем чаще беды и напасти сыпались на их головы. Илленглет слыл дурным местом задолго до графа-колдуна. Род Арраков начал угасать и единственным наследником остался Эстан. Разыскали его с большим трудом. И вот, спустя тридцать лет с того дня, как он покинул отчий дом, он вернулся.

— Где он пропадал всё это время и чем занимался?

— Мало кто знал тогда, а сейчас и подавно. Но вернулся он с тьмою внутри.

— В путешествии он стал колдуном?

— Я не знаю, когда в нём открылась тёмная сила. Но по возвращению в Сарт Эстан д’Аррак уже был полон запретных знаний, — Орсено замолчал и некоторое время смотрел на огонь. — Но каким бы сильным колдуном он не был, его могущество преумножилось в Тасарте. Он будто впитывал тьму и злобу Илленглета, как если бы они были связаны невидимыми узами.

— Может Илленглет и есть врата Бездны? — тихо спросил Рейн.

— Нет. Врата Бездны находятся гораздо ближе, чем ты думаешь.

— Где же?

Орсено, посмотрел на котёл:

— Сейчас похлёбка подгорит.

Рейнхард бросил недовольный взгляд на спутника и принялся мешать ложкой в котле.

— После гибели графа-колдуна и падения Тасарта, узы эти были разрушены, — заговорил Бастьен после недолгого молчания. — Но сила и зло Илленглета никуда не исчезли. Болота не остановили поход на Сарт, а дурная слава этих мест всё также завораживает и манит колдунов и прочих приспешников Бездны. Приказ маршала: добраться да Тасарта и убедиться, что никто не посещает эти гиблые земли.

[1] Неделя всесветлого Гилдуэна — период летних ярмарок, берущий начало с 15 дня месяца беал — первого месяца лета.

[2] Хесс — зловредный дух Бездны низшего чина, перекочевавший в демонологию церкви Единого из языческой мифологии Древних.

[3] Эйф — медная монета Рингара.

Глава 6. Охота на кабана

Барон Клод д’Анже, который день был весьма доволен собой. В столице он на удивление быстро уладил дела с получением золота у аркенорских ростовщиков и теперь в его руках покоился увесистый ларец, доверху набитый клаймами. Уже скоро он расплатится с этим отродьем Бездны, герцогом Вирагом, и свободно вздохнёт! Его обоз из пары десятков вооружённых всадников и нескольких скрипящих повозок, доверху нагруженных бочками и укутанными в солому глиняными кувшинами, неспеша тянулся по дороге. Крепкие тяжеловозы тащили телеги на холм, где каменными приземистыми башнями и невысокими стенами грузно расплылось родовое гнездо д’Анже — замок Клерлем.

Ни промозглый ветер с мелким дождём, ни усталость от изнурительного путешествия по раскисшей дороге не могли испортить настроения барона. Он и его люди возвращались домой с хорошими новостями и, хрипло посмеиваясь, обсуждали столичных дам.

В Аркеноре они застали тёплые солнечные дни, но по пути назад погода изменилась. С хребтов Валанлона потянуло дыханием Стиарха[1], самого господаря зимы. Небо укрылось пеленой низких облаков и то и дело принимался идти дождь. В спины подгонял студёный северный ветер и все, как один желали поскорее добраться до жарко растопленного очага и горячей пищи.

Съёжившийся от холода пожилой мужчина, сидевший на повозке с бочками, не разделял общего веселья. Кутаясь в плащ и натягивая поглубже капюшон, он бормотал себе под нос:

— Раньше мы были должны полторы тыщи золотых, а теперь на полтыщи больше. И главное кому?! Проклятому лихоимщику Реверу! А ростовщики хуже любого герцога... — он содрогнулся от налетевшего ветра и горестно скривил рот, — Ах, когда б полученные с таким трудом деньги потратить рачительно. И хозяйственные службы в замке давно уже требуют ремонта, да и крышу кордегардии надо бы подлатать, и кладовые пополнить, и сукна бы прикупить... Да много чего!

Он угрюмо посмотрел на бочки с вином. Сидеть подле них было неудобно — на кочке то в бок толкнут, то в поясницу, но господина Парнэ, кастеляна барона д’Анже, больше заботила их стоимость. «Опять вино! Да какое дорогое!» — думал он, когда золотые монеты перетекали из громадных лап барона в бездонные карманы торговцев. «Такое же вино можно было купить в Шарнуа и гораздо дешевле!» Но барона приводило в ярость любое упоминание о столице Вестрея и, тем паче, фамилии Вираг, неотрывно с Вестреем связанной.

Ещё в лавке ростовщика Ревера, когда они пересчитывали золото, барон приказал написать письмо герцогу Вирагу с извещением, что золото будет уплачено в срок и в полном размере. Парнэ с большим трудом удавалось успевать придерживать чернильницу, которая то и дело подпрыгивала от грозных ударов барона по столу, и благодарить Единого, что д’Анже не любит ни только писать, но и читать. Даже собственных писем. Если бы Парнэ написал всё, что наговорил барон... От этих мыслей кастелян передёрнул плечами и посмотрел на своего господина.

Размерами и повадками похожий на матёрого кабана, чья голова красовалась на гербе дома Анже, барон, восседая на сером «в яблоках» мерине, напевал разбойничью песню и крепко прижимал к себе заветный ларец с золотом, который не выпускал из рук от самой столицы. Впрочем, как и родовой меч. Нечёсаная борода с застрявшими в ней крошками сыра и солонины, бодро двигалась в такт залихватскому мотиву, который он настукивал толстыми пальцами по окованному сундучку.

Ворота Клерлема гостеприимно распахнулись, и обоз въехал во внутренний двор. Оказавшись под защитой стен родового замка, барон перестал петь, а губы его недовольно скривились. У входа в донжон, прячась под деревянным навесом от ветра и дождя, его ожидала супруга в окружении двух старших дочерей пятнадцати и тринадцати лет. Сухощавая невзрачная женщина в скромной меховой накидке равнодушно смотрела на мужа. Третья дочь графа де Кона, за которой Клод д’Анже получил солидное приданное, не слыла красавицей, но при этом оставалась гордой и высокомерной дамой. Кроме того, она была неглупа, но барон не ценил этого качества в женщинах, в отличие от соседей, которые при каждом удобном случае отвешивали ей комплименты, что вызывало в Анже приступы ярости. Но хуже всего было то, что она рожала ему только дочерей. Пять девок и каждой достань, да подай приданое! И это при том, что по окружным деревням бегало с дюжину розовощёких мальчуганов — бастардов барона.

Барон кивнул и небрежно махнул рукой, заканчивая церемонии. Баронесса д’Анже, поджав губы, склонилась в подобии реверанса, подобрала полы шерстяного плаща, и ни слова не сказав, удалилась, увлекая за собою дочерей, которые во всём подражали матери. Он проводил их взглядом и в сердцах сплюнул.

— Единый хранит тебя, Клод д’Анже! — разнёсся по двору весёлый, вечно осипший от холодного эля, голос.

Барон обернулся. Не замечая луж и грязи, к нему направлялся его закадычный друг и соратник шевалье Эмерик Клебер. Барон довольно осклабился. Со своим долговязым собутыльником он вздёрнул на сучьях вдоль тракта с десяток разбойников, загнал в Герронском лесу не одну лань и испортил в округе не одну крестьянскую девку.

— Меч и кабанье чутье хранят меня, Эмерик! На, держи! Да покрепче! — он всучил увесистый ларец в руки шевалье. Тот пошатнулся от внушительного веса сундука, чем вызвал хохот барона. Анже спешился и обнял друга, крепко хлопая его по спине.

— Какой тяжёлый. Фунтов сорок? — спросил Клебер, перехватывая сундучок. Барон притянул его за шею и вполголоса проговорил:

— Две тысячи клаймов.

У Эмерика отвисла челюсть, и он изумлённо покосился на барона, который подмигнул и тихо проговорил ему на ухо:

— По чести сказать, его там уже поменьше.

Не сговариваясь, они оба глянули на бочонки с вином и загоготали. Парнэ сокрушённо покачал головой и, несмотря на ломоту в промёрзших костях, остался во дворе следить за разгрузкой. Эмерик посмотрел на ларец и подозрительно спросил:

— Пора к осаде готовиться?

Веселье слетело с лица барона. Он крепко сжал рукоять меча и зыркнул на друга. Эмерик приблизился и заговорщицки прищурился:

— Поди, вся столичная стража за тобой гонится, с ростовщиками во главе? А, разбойник?

По внутреннему двору вновь прокатился хохот. Анже подтолкнул Эмерика ко входу в донжон и пояснил:

— Горбун помог.

Тот озадачено посмотрел в ответ.

— Ну этот... — Анже сгорбился и скособочил голову на сторону, — Тот, что в помощниках сенешаля ходит.

Клебер свёл брови, пытаясь понять, о ком говорит барон:

— Герб-то какой?

— Демон его разбери. В турнирах не бьётся, а по наряду не понятно. Одевается как писарь, — ответил Анже и, почесав бороду, повернулся к своему кастеляну, — Эй, Парнэ! Каков герб у Горбуна?

— На лазурном поле чёрная гора с серебряной башней, — отозвался кастелян.

Анже и Клебер переглянулись и, пожав плечами, вошли в донжон. Поднимаясь по каменным ступеням, Эмерик бережно нёс ларец и посмеивался, восхищаясь удачей барона.

— Ежели отец скверны ещё не сожрал мою память, Вираг ждёт от тебя полторы тысячи золотых. Для чего ещё пять сотен?

— А какая мне разница, хессы их всех разорви, сколько этим кровопийцам отдавать?! Сотней больше, сотней меньше. Расплачусь с Вирагом, а дальше хоть Бездна.

— Перед Бездной надо бы и с остальными соседями расплатиться, — усмехнулся Клебер.

— Обождут, — махнул рукой Анже.

Они поднялись в покои барона. Каменное логово Клерлемского Кабана, увешанное оружием и потускневшими гобеленами, ещё не успело прогреться, и внутри стоял дым из очага.

— Ленивые бездельники! — грозно рявкнул на слуг барон, — Шкуры бы с вас поснимать!

Те виновато засуетились, расставляя скудный обед из пересоленного окорока и чёрствого сыра, после чего кинулись снимать хозяйские сапоги, которые за долгое путешествие намертво прилипли к мощным ступням барона. Только кувшин привезённого вина, уже стоявший на столе, смягчил его раздражение. Он с грохотом подвинул массивное кресло к огню и грозно прорычал:

— Пшли вон, ротозеи!

Анже уселся в кресло и кинул взгляд на Клебера:

— Руки не отсохнут?

Эмерик поставил ларец на стол и ответил:

— Угодная тяжесть. И как звенит, а? Будто девки распутные хохочут!

— Всё тебе о бабах, — ухмыльнулся барон, — Вина налей.

Шевалье наполнил до краёв медные кубки.

— А когда-то были серебряные, — подметил барон, принимая кубок и делая большой глоток. — Кстати, о бабах... — начал он и недоговорил, задумчиво уставившись в камин, где неохотно разгорались поленья.

— В твоё отсутствие на землях Клерлема тишь, да благодать.

Барон, сопя, переваривал эту новость, а потом зычно захохотал. Клебер подлил вина.

— А в крепости? Гости были? — скосившись на Эмерика, уточнил барон. Тот оторвался от кубка и отрицательно мотнул головой. Анже удовлетворено кивнул, посмотрел на ларец и поморщился.

— Я уже отправил гонца с письмом к этому торгашу Вирагу, дабы он ожидал золото не позднее дня Благих Даров[2].

Клебер захрюкал, чуть не поперхнувшись вином. Откашлявшись, он глубоко вдохнул и подмигнул барону:

— Надо поторопиться, чтобы успеть доставить подаяние к сроку! Могу свои старые портки и сапоги добавить!

Оба разразились смехом. Барон, утирая слезы, спросил:

— А встречаться с Вирагом в чём будешь?

Смех Эмерика оборвался:

— Я? Не ты?

— Велика честь! — глаза барона налились злобой. — Пускай меня поднимет на рога демон Бездны, когда б я ещё хоть раз ступил на проклятые земли Вестрея, не обнажив меча!

Он злобно поводил челюстью, вспоминая то унижение, которое испытал при последней встрече с герцогом. Он просил отсрочить возврат долга, но тогда Вираг высокомерно бросил ему в лицо: «Вы скоро пропьёте свою честь, д’Анже. Настало время платить. Отсрочки не будет. Попробуйте сохранить хотя бы своё честное имя. Ступайте». Барон невольно сжал подлокотник кресла и остановил взгляд на висящей на стене секире. Он отчётливо помнил надменные лица прихвостней Вирага, которые, не скрываясь, зубоскалили и перешёптывались, пока он шёл через роскошные палаты замка Шотур.

— Безднов выродок... — прорычал барон и одним глотком допил вино. Клебер молчал, зная, что вспышки гнева барона никакие увещевания и уговоры не усмирят.

От веселья Анже не осталось и следа:

— Отправишься на рассвете. Возьмёшь двадцать человек, что посмышлёней, да понадёжней. Поедешь по старому тракту через Льетурский мост. Да смотри в оба! И собак не забудь!

Клебер поднялся и отставил кубок.

— И не задерживайся там, бабский угодник, — уже с шутливой грозностью произнёс барон, — Нам ещё в Антлемар ехать, Бегарского Медведя гонять!

Они вновь расхохотались.

Спустя два дня отряд шевалье Эмерика Клебера, миновав крепость Льетур, остановился в лесу на ночлег. До границы герцогства Вестрейского оставалось полдня пути. Заветный ларец с золотом стоял в телеге, прикованный к ней цепями и надёжно укрытый мешками с провиантом.

Эмерик Клебер сидел у костра закутанный в шерстяной плащ, накинутый поверх истрёпанной бригантины, и пил столичное вино. Гложущее чувство опасности угнездилось в нём, как только они пересекли мост, и не давало ему насладиться терпким вином. Да и кусок в горло не лез.

Дружинники, которых он взял с собой не раз участвовали в опасных затеях барона. Кроме охоты Клод д’Анже любил вылавливать бандитов, хотя с некоторыми из них и водил дружбу, усмирять крестьян, нарываться на драки с соседями или любым, кто осмелился косо на него взглянуть. Стычки не всегда заканчивались в пользу барона и порою им приходилось давать дёру, пробираясь к Клерлему по лесам, которые они знали, как свои пять пальцев. Вот и сейчас опытные воины сами не слишком отличающиеся от головорезов, промышлявших на трактах, вели себя тихо и уверенно.

Клебер неспешно прикладывался к бурдюку и подозрительно вслушивался в осенний лес, но в ночной тишине раздавалось лишь фырканье лошадей, да треск костра. Всё было спокойно, но врождённое чутье заставляло его устремлять взор в тени меж деревьев и вскидываться от каждого подозрительного звука. Нехорошее предчувствие заворочалось ледяным полозом, выпуская яд тревоги.

Он сделал глоток и заткнул пробкой бурдюк, легонько свистнул, подзывая пса. Большой лохматый волкодав тут же вскочил с нагретого места и подбежал к хозяину.

— И ты спокоен, — проворчал Клебер и потрепал пса по загривку, — А в меня вино не лезет...

Он ещё раз осмотрел лагерь и направился проверить дозорных. Выйдя из света костров, он опустился на колено и настороженно прислушался. Пёс послушно лёг рядом. Спустя несколько минут заухали филины, и голос каждого из них был знаком ему. Он хлопнул пса по спине, и они двинулись дальше.

Крепко держась за меч и вглядываясь в темноту, Клебер аккуратно ступал по земле. Совсем рядом каркнул ворон, и он стремительно развернулся, вытаскивая меч. Птица шумно взмахнула крыльями и перелетела с ветки на ветку. Клебер сплюнул и решил уже убрать меч, но рука замерла. Пёс, подняв морду, смотрел на хозяина, но даже ухом не повёл в сторону крикливой птицы.

— Что-то не так, — прошептал Клебер и посмотрел на лагерь. Воины, укутавшись в плащи, мирно спали, и лишь несколько караульных подкидывали дрова в костры. — Что-то не так, — повторил он и громко скомандовал, — Подъём!

Бойцы, звеня кольчугами, начали подниматься и, бросая взгляды по сторонам, потянулись за оружием. Внезапно деревья со стороны дороги зашумели под резким порывом ветра, который ледяным вихрем налетел на поляну и загасил языки костров. Ещё минуту назад ярко пылающие поленья вмиг превратились в еле тлеющие дымящие головни. Лагерь поглотил мрак.

— Хворост! Факелы! — крикнул Клебер.

Кто-то из дружинников закинул на угли подготовленную копну подсушенной опаши, но ни хворост, ни факела не разгорались.

— Бездна и все приспешники её! — выругался Клебер и на ощупь рванул к светлому пятну повозки. В поднявшемся шуме он чудом услышал тугие щелчки спускаемых тетив арбалетов и бросился на землю. Поляну заполонили звуки, вонзающихся в плоть болтов и воплей раненных. Кто-то из его людей рухнул рядом.

— Щиты! Кольцом вокруг телеги! — закричал он, выдирая щит из рук умирающего. Тот захлёбывался кровью, схватившись за болт, торчащий из груди. Выставив перед собой щит и пригибаясь, Клебер отходил спиной к телеге:

— Сомкнуть ряды! Факелы! Огня!

В темноте и дыму, натыкаясь друг на друга, воины подтягивали раненых и пытались собраться в кольцо, но их ряды таяли с очередным залпом арбалетов. Нападающих было немного, но били они точно и со всех сторон. Ни малейшего движения среди стволов деревьев и ни единого промаха, словно сама ночь ополчилась на них, разя сталью из мрака.

Клебер забросил щит на спину и рванул к повозке. Он кинулся на груду мешков и начал сбрасывать их, пробираясь к ларцу.

— Держать строй! — не оборачиваясь, кричал он и судорожно отстёгивал цепи.

Вновь тренькнули тетивы и запел осиный рой болтов. Раздались вскрики боли. Наконец, сундук оказался в руках.

— К лошадям! Бегом! — крикнул он, но сам затаился в ожидании.

Способные бежать, бросились в сторону лошадей. Пронёсся очередной гул смертоносной стали, скашивая бегущих. Клебер спрыгнул и кинулся к лесу в надежде вырваться из кольца атакующих, пока те перезаряжали арбалеты. Оставалось несколько шагов до кромки леса, но, озаривший поляну свет, заставил броситься вниз и укрыться за поваленным бревном.

— Шевалье Эмерик Клебер, — размеренно произнёс высокомерный голос, — Ну что же вы уподобляетесь свинье, копаясь в земле? Вы всё-таки рыцарь. Не заставляйте убивать вас в спину.

Эмерик медленно поднял голову. По стволам деревьев плясало зарево от разгорающихся костров, а позади утихали стоны умирающих, которых добивали кинжалами.

— Знакомый голос, — просипел он, поднимаясь с земли.

Оказавшись на ногах, Клебер резко развернулся, перехватывая щит и выставляя меч. У центрального костра, горевшего, как ни в чём не бывало, стоял темноволосый молодой мужчина. Капюшон и полы плаща были откинуты назад, обнажая добротный доспех. На лице гуляла самодовольная улыбка.

— Де Бонн, — процедил сквозь зубы Эмерик, — Жалкий выкормыш Вирага. Оба вы — отродья Бездны! Давно пора вас всех сжечь!

Бонн лишь усмехнулся и обошёл костёр, неторопливо вытаскивая из ножен меч. Стоны раненых окончательно затихли и за его спиной появились фигуры, плотно укутанные в плащи с капюшонами. В руках они держали взведённые арбалеты с воротом.

«Со щенком Бонном я в два счета разделаюсь, — думал Клебер, пересчитывая противников, — но с остальными один не слажу. Вот кабы повалить его, да кинжал к горлу. Можно прикрыться... Шанс есть».

Он поставил ногу на ларец и смерил противника презрительным взглядом:

— Трусливый, ты, пёс, Лотер де Бонн! — бросил Клебер и сплюнул, — Ты даже не в силах грабить без колдовских фокусов?! Ты не воин, а ничтожество! Хватит ли тебе духу сразиться со мной или ты уже обделался от страха?!

Бонн брезгливо скривил губы и дал знак своим подельникам. Те отступили. Клебер скрыл за щитом злобную ухмылку и изготовился к бою. Виконт, помахивая клинком, пригласил Клебера наступать. Ни щита, ни кинжала во второй руке у него не было.

— Я с тобой и ножом бы разделался, — проговорил Клебер и перехватил щит за ремни, будто собираясь его откинуть.

В один прыжок он подлетел к де Бонну, швырнул щит в голову и кинулся в ноги, но тот резво отпрыгнул и насмешливо заметил:

— Полноте вам, шевалье, в грязи валяться!

Эмерик вскочил и бросился на виконта размашисто нанося удары. Тишина заполнилась звоном стали и проклятиями Клебера. Он всю жизнь сражался: и с рыцарями на турнирах, и в лесах с разбойниками, в наймах, или попросту от безделья. Бонн же всегда был при герцоге и меч обнажал редко, но Клебер не мог подобраться к нему. Тот ловко парировал удары, издевательски скалясь, кружил и отпрыгивал, не давая приблизиться, или же быстрой атакой заставлял отойти от кромки леса.

Эмерик отступил и, тяжело дыша, смотрел на врага. Ни капли пота не выступило на уверенном надменном лице виконта. Он также легко держал перед собой меч, предлагая продолжить бой. Но его глаза... Эмерик вглядывался в них, чувствуя подвох и фальшь. Он замер от удивления и ошарашено пробормотал:

— Ты...

Но договорить он не успел. Щёлкнул арбалет и болт пробил грудь. Последним волевым приказом Клебер с глухим рычанием бросил себя вперёд, но противник не собирался давать ему и последнего шанса. Бонн выбил меч из его слабеющих рук, рубанул по бедру и завершил дело ударом в горло. Эмерик Клебер замертво рухнул к его ногам.

— Рысь задрала кабанчика, — громко рассмеялся Бонн и вытер меч о плащ поверженного противника. Он обернулся и осмотрел поляну.

— Сколько тел насчитали?

— Девятнадцать, ваша милость!

— Жиль сообщил, что вместе с Клебером из крепости выехало двадцать. Ищите ещё одного!

Двадцатый ни живой, ни мёртвый от страха, всё время поединка таился в зарослях кустов, вжимаясь в землю и молясь всем всесветлым, чтобы Лотер де Бонн со своей шайкой забрали золото и убрались прочь, но услышав приказ, вздрогнул и оцепенел. Нападавшие начинали зажигать факелы. Он затравленно оглянулся. Чёрный лес окружал поляну, от которой всё шире расходился свет от разгорающихся костров. Сердце его бешено колотилось. Не поднимаясь на ноги, дрожа от страха, как в лихорадке, он пополз, не переставая молиться. Как только свет от мечущихся факелов остался позади и темнота вокруг стала гуще, он поднялся на ноги и, что было сил, побежал.

К Бонну подошла невысокая фигура в длинном сером плаще. Капюшон, скрывающий лицо, коротко кивнул в сторону кустов, где ещё недавно прятался единственный выживший из людей барона д’Анже.

— Проследи, моя милая, чтобы наш поросёнок в полной безопасности добрался до Льетура, — приказал Бонн и направился к ларцу. В его пальцах блеснул золотой клайм. Он подкинул его в воздух, ловко поймал и тихо промолвил: — Полторы тысячи клаймов... и ещё один.

[1] Стиа́рх, господарь зимы — герой сказок и преданий, отвечающий за сезон зимних холодов.

[2] День Благих Даров — 25 день месяца тир — второго месяца осени, который верующие посвящают помощи нищим и обездоленным: подают еду, деньги, одежду, и т.п.

Глава 7. Охота на рысь

По ступеням замка Шотур, придерживая меч на богатой перевязи, поднимался невысокий, но крепкий молодой шатен. На зелёном бархатном коттарди нервно поблёскивала серебряная фибула в виде латной перчатки, держащей кубок — гербовая фигура рода де Бонн. Завидя рыцаря, слуги вжимались в стены или сворачивали с его пути, не желая ни на миг стать ему препятствием. Виконт Лотер де Бонн был одним из многих молодых рыцарей, служащих при дворе герцога Вестрейского, но его преданность, более присущая псам, и готовность без промедления исполнить приказ, проложили ему путь в ряды доверенных людей герцога Вестрейского.

Этим утром виконт получил донесение от своего человека, шпионящего в Клерлемском замке за бароном д’Анже, и теперь спешил явиться к герцогу де Вирагу с недобрыми вестями. Широко шагая, он вышел в коридор, ведущий в зал совета. У резных дверей с изображением гербовых рысей дома Вираг стояла личная охрана герцога. При виде стремительно приближающегося виконта, стражник негромко постучал и, получив дозволение, открыл перед ним массивные двери.

Кабинет Грегуара де Вирага напоминал военный штаб и вместе с тем библиотеку учёного мужа. В центре, на широком деревянном столе, покоились слои расстеленных карт. Поверх лежало полотно самой большой и подробной из них — карты Рингара, и прилегающих к нему королевств и княжеств. Вдоль стен размещались открытые шкафы с книгами и свитками. На пюпитрах лежало несколько раскрытых фолиантов. На полках и тумбах стояли, искусно выполненные, модели катапульт, требушетов и баллист.

Над жарко растопленным камином висел портрет благородного мужа в годах. Его седые волосы спускались на чёрную с золотым шитьём котту. Герцогская цепь, украшенная изумрудами, покоилась на крепких плечах. Левая рука его покоилась на массивном манускрипте «Истока», убранного золотом и самоцветами, а правая сжимала навершие фамильного меча. Бернар де Вираг, некогда окончивший войну Зимы Двух Королей, и прозванный Смиренным, умиротворённо взирал с полотна на карту Рингарского королевства.

Его единственный наследник Грегуар де Вираг сидел в кресле, сосредоточенно читая письмо. Орлиный нос, упрямый подбородок и высокий лоб были слепком с лика отца. Всегда гладко выбрит и ни фунта лишнего веса в уже немолодые годы. У ног его лежал огромный сизый волкодав, внимательно теперь смотревший на Лотера де Бонна. Сам герцог Вестрейский на появление виконта никак не отреагировал.

— Ваша светлость, — поклонился виконт, — Пришло сообщение... — но он тут же осёкся, заметив ещё одного человека в зале. Граф Дэмиар д’Аранье, статный молодой мужчина с длинными волосами цвета воронова крыла, стоял, прислонившись плечом к шкафу, и скучающе листал страницы книги. Бонн поклонился графу в приветствии, на что тот бросил на него взгляд исподлобья и небрежно кивнул, вернувшись к чтению. У виконта заходили желваки от такого обхождения.

Герцог задумчиво сложил письмо и вопросительно посмотрел на Бонна. Тот снова бросил взгляд на Аранье, но поняв, что герцог не собирается избавиться от его присутствия, шагнул ближе:

— Пришло сообщение из Клерлема. Наш человек подтвердил, что барон прибыл из столицы с золотом, и отправил Эмерика Клебера ко двору вашей светлости для уплаты долга.

Герцог безразлично покивал головой и поднялся из кресла. Подойдя к окну, он устремил задумчивый взор на город. Шарнуа жадно вдыхал прохладный осенний воздух, выдыхая в небо дым из печных труб. Тут и там колыхались разноцветные вымпелы и флаги, пестрели навесы и паланкины, завезённые в Вестрей исинцами, и которые пришлись по вкусу местной знати, особенно дамам. На его улицах и рынках кипела жизнь — двигались всадники и пешие горожане, торговцы местные и иноземные, ремесленники и крестьяне, и шлялся всякий сброд, коего всегда пруд пруди в любом крупном торговом городе. Остановив взгляд на Вихревой башне северных городских ворот, возвышавшейся над крышами домов, герцог, наконец, прервал молчание:

— Он должен выяснить, кто содействовал барону в получении займа в столице.

— Будет исполнено, — ответил виконт и поклонился.

Прошуршала очередная страница и раздался спокойный голос графа:

— Получить заём у ростовщика в Аркеноре вызывает большие трудности?

Бонн бросил возмущённый взгляд на наглеца Аранье, посмевшего вмешаться в разговор, но герцог, не отрываясь от созерцания города, задумчиво ответил:

— Д’Анже последний человек в Рингаре, которому стоит давать взаймы даже медный эйф, только ежели ты не готов силой вернуть его. Без высокопоставленного покровителя он ничего не получил бы. А такого у Кабана нет.

— Удачное стечение обстоятельств? — рассеянно пробегая глазами по странице, спросил граф.

— Последнее время слишком много случайных стечений обстоятельств.

Аранье оторвался от книги:

— Каких же, ваша светлость?

Вираг перевёл взгляд от окна на карту Рингара и остановил его на графстве Сарвей, в котором располагался Обри — крупнейший порт юга.

— Несколько лет назад в Обри прибыл богатый купец из Исина, Керуш салил Джэвед аль Таллис. Он долгое время путешествовал по Рингару и, находясь на севере, восхитился работой столичных кузнецов. После чего изъявил желание поставлять оружие и доспехи в Мералай, в котором, как вы знаете, высоко ценится сталь.

— Почему с севера? Кузнецы юга хуже?

— Качеством хуже и количеством меньше. На юге, железо плохое, много примесей, — холодно ответил герцог. — В течение нескольких лет Керуш исправно доставлял товар в Обри, откуда отправлял его за море на исинских кораблях.

— Отправлял, или должен был отправлять? — с усмешкой поинтересовался граф и, закрыв книгу, аккуратно вернул её на полку. Бонн, возмущённый тоном Аранье, молча сверлил его взглядом.

Герцог поднял на Аранье ледяные серые глаза:

— Должен был. Весь товар, что приобрёл купец, нонче тайно хранится на складах Обри и ждёт своего часа. Полгода же назад Керуш заключил крупную сделку на поставку оружия и доспехов. Корабли исинца уже вторую неделю стоят в порту и ожидают обоз из Аркенора, что должен был прибыть десять дней назад.

Аранье прошествовал к столу с графинами цветного далеонарского стекла, облачёнными в серебро изящных крышек и ручек. Он по-хозяйски подхватил графин и налил вина, чем вызвал очередной приступ ревности и гневного раздражения у Лотера де Бонна, не позволявшего себе фамильярностей в присутствии своего господина.Взяв кубок, Аранье повернулся к герцогу:

— По какой причине они опаздывают?

— Торговый обоз отправился по Королевскому тракту через земли герцогства Антилемского. Его столица, Антлемар, стоит на слиянии Соноры и Таэнны, и там есть крепкий каменный мост, способный без труда выдержать повозки гружёные сталью, — герцог указал пальцем на город на карте. Аранье подошёл к столу.

— Но за два дня до прибытия обоза, герцог де Гарро начал ремонт моста. Другая подходящая переправа, располагается западнее, в Меви́ле, что в шести днях пути от Антлемара, — герцог провёл пальцем по карте с востока на запад, описывая крюк от одного города до другого. — Объезд займёт не менее двух недель. Дороги там хуже, а вскоре начнутся дожди.

— К тому же, нельзя исключать того, что и там могут начать ремонтировать мост, — заметил Аранье. Герцог утвердительно кивнул и вернулся к окну.

— Лодки или плоты для переправы груза через реку? — решил уточнить Аранье.

Бонн пренебрежительно фыркнул:

— Думаешь, что это легче простого: найти подходящие лодки, разгрузить обозы, груженные сталью на несколько сот воинов, и переправить их через реку? И даже, ежели тебе это удастся, то ещё попробуй по эту сторону реки найти тяжеловозов и крепкие телеги под такой груз и в достаточном количестве, в противном случае, их тоже надо переправлять.

Граф пожал плечами и равнодушно ответил:

— Возможно, вы правы, виконт. Для меня реки никогда не были преградой.

Герцог внимательно посмотрел на Аранье:

— Очень хорошо граф, что реки для нас не преграда.

Аранье отвесил лёгкий поклон и посмотрел на карту:

— Подобные совпадения наводят на мысль о том, что ваши планы стали известны. Мейнард Благочестивый оказался не так-то прост?

Вираг презрительно скривился:

— Мейнард — безвольный тюфяк, вымаливающий милость Единого для себя и королевства, которого не достоин. Он — не король. Ни опыта, ни ума Мейнарду на такое не хватит. Он не представляет опасности для меня.

Герцог сжал губы, отошёл к окну, и оперевшись руками по разные его стороны, устремил взор на двор донжона, будто выискивая кого-то взглядом.

— При нём есть кто-то... Кто-то достаточно умный и прозорливый, чтобы вмешаться в мои планы. И от него необходимо избавиться.

— Тот, кто входит в совет короля? — предположил Аранье, с интересом наблюдая за герцогом.

Вираг прищурился и задумчиво ответил:

— Вероятно. Но он очень осмотрителен. Ни на больших, ни на малых советах Мейнарду не докладывали о приближающейся буре.

— Отчего же?

— Потому как Мейнард — не король и его трепетному сердцу чужды подозрительность и коварство. А тот, кто вмешивается в мои планы, не имеет на руках ничего кроме подозрений. По крайней мере, пока.

В наступившей тишине раздался короткий стук по стеклу и требовательное «Кр-ра-а-а!» Бонн покосился в окно. По ту сторону восседал крупный ворон и крутил головой, заглядывая то одним глазом, то другим, и самым наглым образом извещал о своём присутствии.

— Виконт, будьте любезны, отворите окно, — вежливо попросил Аранье, не отрываясь от карты.

Бонн брезгливо скривился, но взгляд, брошенный на него герцогом, красноречиво давал понять, что надо выполнить странную просьбу графа. Сдвинув защёлку, он толкнул тяжёлую раму. Ворон слетел с парапета и, сделав круг над двором замка, спланировал в открытое окно. Влетая, он задел крылом щёку виконта и взгромоздился на один из пюпитров.

— Благодарю, ваша милость, — сказал граф.

Вытирая щёку тыльной стороной ладони, виконт негромко процедил:

— Всегда к вашим услугам... ваше сиятельство.

Волкодав у кресла поднял голову и утробно заворчал на птицу.

— Тихо, Багар, — проговорил герцог и пёс послушно умолк.

Отставив кубок, Аранье подошёл к ворону, который нетерпеливо топтался по пюпитру, время от времени шаркая по нему клювом и встряхивая перьями. Граф вытянул руку, и он перепрыгнул на предложенное место и протяжным «Кра-а-а!» потребовал лакомства.

— Терпение, терпение, — тихо заговорил с ним Аранье. Он пробежал взглядом по обсидиановому оперению, и остановил его на птичьем оке. Приоткрыв клюв, ворон замер, лишь изредка топорща перья на зобу.

Герцог заинтересованно смотрел на графа, который и сам подобно ворону не шевелился, погрузившись в чёрную пелену птичьего глаза. Спустя несколько минут, прошедших в полной тишине, граф отвёл глаза и ворон, отряхнувшись, вернулся на пюпитр. Аранье приподнял бровь и обратился к Вирагу:

— Имя вашего человека в Клерлеме — Жиль?

— Да, — подтвердил де Бонн.

— В таком случае, я думаю, что Жиль, более никогда не передаст важных сообщений из логова Кабана.

— Довольно загадок, Аранье, — злобно бросил Бонн. Герцог же терпеливо ожидал продолжения.

— Этой ночью, в полдне пути от замка Льетур, на обоз с золотом напали разбойники. Клебер мёртв и люди его перебиты, кроме одного счастливчика, что смог сбежать и добраться до Клерлема. Нападавшие применяли колдовство и пользовались им весьма умело.

Герцог вернулся в кресло. Он скрестил руки на груди и, остановив взгляд на портрете отца, погрузился в раздумья. Бонн порывисто развернулся и выпалил:

— Я не удивлюсь, коли выяснится, что барон-кабан сам раструбил на весь белый свет, что выклянчил золото в столице и везёт его в клерлемский хлев! Не исключено, что за ним следили от самого Аркенора! Разбойники вызнали, что Анже отправил золото, следили за ним и воспользовались колдовством, дабы ограбить. Кабан водит дружбу со всяким отребьем и поплатился за это!

Аранье утомлённо закатил глаза:

— Не слишком ли много совпадений? И потом, — нарочито безразличным тоном продолжил граф, подхватывая с блюда орех и на раскрытой ладони, скармливая лакомство ворону, — я и не знал, что вы, виконт, оказывается, пользуетесь колдовством и водите дружбу с разбойниками.

Бонн заскрежетал зубами:

— Вы пьяны? При чём здесь я?

Граф ответил без тени улыбки:

— Эмерик Клебер пал от руки Лотера де Бонна.

Виконт вытянулся в струну. Его рука крепко сжала рукоять меча. Кровь бросилась в голову, заливая лицо и уши краской. Он покосился на герцога, но тот и бровью не повёл.

— Объяснись! — прошипел Бонн, раздувая ноздри.

Аранье, чётко проговаривая слова, холодно ответил:

— Выживший видел своими глазами, как Лотер де Бонн убил Эмерика Клебера и похитил золото, и слышал собственными ушами имя шпиона, который, я думаю, в самом скором времени будет висеть на дыбе и рассказывать о том, что долгое время отправлял донесения в Шарнуа.

— Десятки благородных людей видели меня при дворе нынешнем утром и накануне вечером! — вскричал Бонн, — Нападение на Клебера могли совершить обыкновенные грабители с помощью колдуна, прибывшего из-за моря!

При этих словах разгорячившийся виконт чуть было не ткнул указательным пальцем на Аранье. Граф выгнул бровь на неприкрытый выпад и спрятал улыбку за кубком с вином. Бонн резко развернулся к герцогу и замер в ожидании, всё больше заливаясь краской, но Вираг не обращал никакого внимания на перепалку. В повисшей тишине были слышны только треск горящих поленьев в камине, да возмущённое сопение виконта. Молчание прервал недобрый смех Вирага. Встав с кресла, он подошёл к столику с вином и наполнил кубок.

— Мой противник предпочитает агрессивный дебют, — с мрачной улыбкой сказал герцог, — Жертва, и сразу вилка. Любые мои решения не в мою пользу.

Виконт непонимающе нахмурился и озадаченно произнёс:

— Кабана ограбили на его земле, а не в герцогстве. К нам это не имеет никакого отношения. К тому же, нападение случилось неподалёку от Сарта. Рядом с Илленглетскими болотами. А де Нелль после смерти жены не уделяет должного внимания своим землям. Там могут прятаться бандиты и колдуны!

— Светлая мысль, Лотер, только её надо бы продолжить, — ответил Вираг и пригубил вино. — До сего дня ни у Мейнарда, ни у Ариуса не было ни единого повода обвинить меня хоть в сколь значимом нарушении клятв и законов.

— Из-за бредней какого-то приспешника Анже? — не выдержал Бонн. — Моё слово против слова сбежавшего труса. Я готов поклясться на «Истоке» перед Архисацертом, что не причастен к ограблению и убийству Клебера!

— А в чём ты ещё будешь готов признаться, Лотер? — прервал его герцог. Бонн сжал губы и потупил взор. — И что ты скажешь, ежели ларец с золотом найдут в подвале твоего дома на Тисовой улице?

Герцог окинул взором помрачневшего виконта и спокойно продолжил:

— Даже если поиски и не приведут в твой дом, и ты окажешься не причастен к колдовству, то для Мейнарда всё одно это будет повод прислать в мои земли эспириев подкреплённых дружинами северян, и я не смогу помешать этому. Они перевернут весь юг в поисках колдунов и запретных товаров. Найдут ли они их? — Бонн ничего не ответил. — Отряды эспириев будут уже в Шарнуа, а войска северян на подходе к моим границам. Партия будет, завершена не начавшись.

— А что, если мы подыграем им? — воодушевлённо заговорил Бонн. — Сами найдём золото и изловим бандитов?

— С вами во главе, ваша милость? — раздался голос Аранье из-за спины.

Бонн, не поворачиваясь, процедил сквозь зубы:

— Морок! И дураку понятно! Что, если нам изловить банду и какого-нибудь колдуна, — виконт покосился в сторону графа, — казнить их, и тела с золотом предоставить Мейнарду?

Аранье, нарочито громко, поставил кубок на стол.

— Это ничего не изменит, — равнодушно отметил герцог, — За исключением того, что я собственными руками отдам полторы тысячи золотых в казну Мейнарда. Тот, кто стоит за нападением обладает проницательным умом и железной хваткой. Глупо надеяться, что он её ослабит.

— Что же делать, господин?

Герцог подхватил кубок и допил его одним глотком:

— Начинать войну. Она начнётся раньше, нежели я планировал, и не с теми силами, на которые полагался. Сейчас самое главное протянуть время. Мы должны устоять хотя бы полгода и удержать Шарнуа любой ценой. Остальное мы вернём. К тому же у нас есть несколько козырей в рукаве, — закончил герцог и посмотрел на Аранье.

Граф прохладно улыбнулся и чуть склонил голову. Вираг обратился к виконту:

— Лотер, через два часа я жду капитанов в зале совета. Своего золота я, судя по новостям, не увижу, а значит, я заберу Льетур у Кабана силой.

Бонн криво улыбнулся. Герцог вновь наполнил кубок:

— Только вот что. Мой противник знает о предстоящей свадьбе и приложит все усилия, чтобы её сорвать. Этого нельзя допустить.

— Его величество Одвард дал слово и благословил ваш союз с принцессой Клементией, — уверенно заметил Аранье, позволяя ворону взобраться на руку и скармливая ему очередной орех.

Губы герцога пренебрежительно скривились:

— У меня нет сомнений, что мой противник умеет ловко управляться с королями и, в случае необходимости, избавится от девчонки. Завтра же вдвоём отправитесь за моей невестой и привезёте её в Шарнуа до наступления зимы.

Аранье и Бонн переглянулись, но перечить не посмели. Когда дверь за дворянами закрылась, герцог посмотрел на портрет Бернара де Вирага прозванного, с лёгкой руки северян, Смиренным.

— Война начнётся раньше, отец, но мы так долго к ней готовились, — проговорил он и осушил кубок до дна. — Идём, — позвал он пса и вышел из кабинета.

Спустя два часа герцог направлялся в зал совета, погруженный в раздумья. Рядом трусил верный Багар. Вираг не сразу обратил внимание на звуки лютни, разливающиеся по коридорам замка. Сладкозвучный голос музыкального инструмента и незамысловатая, но дивная мелодия, чаровали.

— Как кстати, — еле слышно произнёс герцог и свернул в комнату, из которой доносилась музыка.

Откинувшись в глубоком кресле и протянув ноги к огню, напротив камина сидел молодой белокурый дворянин и неспешно перебирал струны лютни. Сочетание клёна и ели придавали её звуку мягкость и, порою казалось, что в мелодию вплетался человеческий голос. Красный коттарди с золочёнными пуговицами был небрежно брошен на соседнее кресло, рядом с дорожной сумкой. Откинув голову, он меланхолично всматривался в огонь.

— Мне не докладывали, что ты вернулся, — вместо приветствия произнёс герцог.

Дворянин ответил не сразу. Ещё мгновенье он зачарованно смотрел на языки пламени, после чего накрыл струны рукой и поспешно встал. Волкодав опустил голову и угрожающе зарычал. Шерсть на загривке приподнялась.

— Сидеть, Багар, — скомандовал герцог, и пёс замолчал, облизнулся и нехотя уселся, неотрывно следя за гостем.

— Моё почтение, ваша светлость, — низко поклонился молодой человек и, аккуратно отставил лютню. — Не по нраву я вашему псу.

Герцог потрепал волкодава по голове и прошёл к очагу, оставив замечание без ответа. Дворянин улыбнулся:

— В замке много гостей. Я посчитал разумным не попадаться им на глаза. Хотел доложиться сам, но вы были очень заняты.

— Пришли вести, которые требовали срочных решений.

— Дурные вести?

— Враг знает о моих планах и готовится их сорвать.

Молодой человек удивлённо вскинул брови:

— Предательство?

— Возможно. Но, чем ближе война, тем сложнее скрывать приготовления, следить за шпионами и отрезать болтливые языки.

— Вы уверены в ваших подозрениях?

— В Антлемаре в ближайшие дни состоится турнир. Излишне щедрый турнир. Герцог де Гарро выступил зачинщиком, где промеж победителей будет поделён сундук золота, а на пиру объявят о помолвке его любимой внучки Орианны. Почти все рыцари севера со своими дружинами прибудут на состязание. По моим сведеньям в Антлемаре сейчас запасов провизии достаточно, дабы снабдить крупную армию минимум на полгода.

— Причина вашего беспокойства — герцог де Гарро?

— Старик определенно причастен, но не он сплёл паутину. Де Гарро сражался в Зиму Двух Королей и с тех пор прослыл вернейшим защитником короны и господа. Он никогда не коснулся бы колдовства.

— О, Боже! Колдовства?!

Вираг проигнорировал сарказм, и спокойно продолжил:

— На днях у Ариуса появился повод прислать в Вестрей дополнительные отряды эспириев и сацертов с севера. Учитывая произошедшее, я не вправе буду ему отказать. Повод основательный, выполненный умелыми руками и не без колдовства. Тёмного колдовства.

— Какое лицемерие! — с улыбкой заметил молодой человек, — Желаете, чтобы я нашёл паука, ваша светлость?

— От него обязательно следует избавиться, но это сделает другой человек. Ты мне нужен здесь, Мелионáр.

— Всегда к вашим услугам, ваша светлость.

— Ты беседовал со всеми, кого я указал?

— Со всеми.

— И все они выразили готовность выступить на моей стороне?

— Именно так.

— Война начнётся раньше и при мне не будет тех сил, на которые я рассчитывал. Изменит ли это их решение?

Мелионар откинул голову назад и начал загибать пальцы, перебирая в уме имена.

— Для половины изменит точно, — ответил он. — Хотя, конечно, многое будет зависеть от вашей решительности и пламенных речей.

— Речей? — пренебрежительно переспросил герцог.

— Конечно! Пламенные речи заменяют продовольствие, тёплую одежду, лекарства и даже войско. Жаль, что ненадолго.

— Пока кишки не слипнутся от голода, или ноги не почернеют от мороза. Оставь сие уличным фанатикам. Те, чья поддержка мне нужна, прежде всего, считают золото и думают о рисках для своей шкуры и своей власти. Они — не бездумная толпа.

— А кто они без толпы? Что стоит твоя власть, ежели толпа стучит в твою дверь?

— К чему ты ведёшь?

— Ваша светлость, я вижу в вас не просто могущественного правителя, но и великого освободителя, — вкрадчиво заговорил Мелионар. — Не только дворяне и торговцы стонут от тирании севера и Ариуса, но и простой люд. Крестьяне, ремесленники, простые дружинники мечтают сбросить оковы непомерных податей и запретов.

— Опасная тропа.

Герцог с сомнением посмотрел на собеседника, но Мелионар подобострастно склонив голову, с улыбкой проговорил:

— Простых дорог к власти не существует.

— Пламенные речи — твой удел. — Вираг отвернулся к огню. — Я предпочитаю слову дело.

— С вашего дозволения я подготовлю обращение к людям, что так долго ждут истинного короля.

Герцог махнул рукой, давая согласие.

— Меня интересует Ремистан де Нелль, — сказал он.

— Граф не выступит на вашей стороне. По крайней мере, пока. Но обстоятельства могут измениться.

Вираг недовольно скривил губы, всматриваясь в огонь:

— Ему же хуже...

— Не хотел бы вас расстраивать, ваша светлость, — прервал раздумья герцога Мелионар, — но я обязан вас предупредить. Дабы вы могли беспрепятственно владеть Илленглетом, потребуется содействие Ремистана, в противном случае эти болота не будут принадлежать вам.

— Отчего же?

— Чтобы владеть Илленглетом, надо чтобы Илленглет владел тобой, — загадочно улыбнулся Мелионар, — Он ключ к тому, чем вы желаете обладать. Без этого ключа дорога по болотам может занять всю жизнь.

— Даже если сие так, то этим ключом я не располагаю.

— Обстоятельства изменчивы. Я приложу все усилия, ваша светлость.

— Я щедро вознагражу тебя. — Герцог смотрел в упор, пытаясь разглядеть в бездонных голубых глазах Мелионара подвох или алчность, но ничего кроме преданности и готовности внимать приказам, не увидел.

— Ваша светлость изволит поручить мне дело? — прервал затянувшееся молчание Мелионар.

— Да, — Вираг злобно поводил желваками и неохотно проговорил, — Время сжимается, и пока у меня недостаточно сил. В предстоящей войне я должен выглядеть жертвой жадности севера и коварства Ариуса.

— Полагаю, это возможно устроить. Но нам потребуется содействие верховного сацерта Вестрея, всеочего Фрагана.

Герцог презрительно усмехнулся.

— Этот ключ в моих руках.

Глава 8. Шемер

Шемéр Аэддáх Хисáл из Гинзáха, маг третьего круга Ложи Тан-Этэр[1], набивал трубку душистым хисейским табаком, стоя на балконе паласа замка Шотур, и всматривался в горизонт на севере. Низкое хмурое небо сулило скорый снег. Он поёжился от налетевшего ветра, поплотнее запахнул подбитый войлоком парчовый халат, и зажал мундштук трубки меж крепких зубов.

«Дикая земля, тёмные людишки, молодой бог. Отличное начинание. Все условия для возвышения и выигрышной партии».

Он приложил указательный палец к чаше, придавил табак, и начал раскуривать трубку. Через мгновение табак под пальцем, тлея заалел, и появились первые завитки дыма. Шемер с удовольствием втянул в себя дым и выдохнул струю вверх. Ветер тут же разметал сизое облачко, не оставив и следа.

«Проклятый холод! Пробирает до костей! А ведь, зимой будет ещё хуже».

Далеонарец окинул взглядом город, раскинувшийся вокруг замка. Островерхие двускатные крыши, с мечущимся на ветру дымом из печных труб, невзрачные каменные и глинобитные дома, самое высокое в два поверха, узкие и грязные, на его взгляд, улочки.

«Ни размаха, ни величия. Как же далеко этим дикарям с их навозной мелочной вознёй до блистательного и величественного Далеонара с его библиотеками и городскими поместьями, храмами в окружении многоуровневых садов, акведуков с чистейшей горной водой. Куда им до богатейших рынков и лавок? О банях и домах наслаждений они даже не слыхивали». Шемер прикрыл глаза, перебирая воспоминания о родине.

Далеонар — империя, расчётливо расширяющая границы. Сплетая сети интриг вокруг намеченной жертвы, медленно и верно стягивая их, удушает и присваивает себе её народ, знания, богатства и, даже богов. Империя, не ведающая поражений, имеющая сотни тысяч остро отточенных мечей и боевой магический круг, чтобы держать в страхе присоединённые провинции. Империя, не знающая жалости к гордецам, отказавшимся преклонить колени перед императором и Магической Конгрегацией, выжигающая дотла их дома, заковывающая в цепи их детей, низвергающая в забвение их богов, стирающая саму память о существовании непокорного народа. И, наконец, империя, где считается плохим тоном, если ты, стремясь в касту богатых и влиятельных людей, не плетёшь интриг.

Лёгкая эйфория гордости за Далеонар омрачилась досадой и ревностью, нахлынувшими в сердце. Зеленовато-жёлтые глаза его сузились, и на лице появилась желчная гримаса:

«Великая империя, в которой я всего лишь маг третьего круга, вынужденный подчиняться этим недалёким глупцам, для которых возня под дверью Ложи — единственный путь возвыситься. Ревностные хранители тапочек, вожделеющие послаще облобызать пятки магистров! Ничтожества! По силе и праву я должен быть магистром, и когда на моей груди запылает сен-тан[2], уже они будут виться передо мной, в надежде заполучить крупицу моего внимания».

Он довольно хмыкнул и на лице вновь воцарилось спокойствие и уверенность.

«Чем быстрее я добьюсь успеха здесь, тем свободнее будет путь в магистры Ложи, а там, и до капитулярного магистра проторю дорогу! Шемер Аэддах Хисал — капитулярный магистр Имперской Магической Конгрегации, архимагистр Андского Магического Ордена. Звучит очень неплохо!»

Позади хлопнула дверь, прерывая его размышления, но он не посчитал необходимым обернуться.

— Демоны побери эти сквозняки! — с досадой произнёс женский голос.

Послышались лёгкие шаги и нежные ручки обняли его за плечи. К спине прижалась полная грудь и, несмотря на ветер, сладкий запах далеонарского жасминового масла, ударил Шемеру в нос. «Боги! Они ни в чём не знают меры! Как дорвавшиеся до сладостей дети!»

— Я вас потеряла, господин Шемер.

Далеонарец развернулся с заготовленной улыбкой:

— Прекрасная баронесса Исмэй, — он взял её ручку и принялся целовать пальчики с острыми ноготками, ещё этой ночью впивавшиеся ему в спину и ягодицы, — Вам не стоило выходить. Здесь так холодно.

Откинув со лба чёрные вьющиеся волосы, Исмэй игриво улыбнулась и прижалась всем телом к Шемеру:

— Я соскучилась. И, да, я замёрзла. Но я знаю, что меня согреет!

Васильковые глаза баронессы де Роан похотливо блеснули. Она взяла его руку и запустила к себе под тёплый милеасский кафтан, расшитый лотосами и соловьями, который она беззастенчиво позаимствовала в сундуке Шемера. Под ним ничего не было кроме горячего обнажённого тела. Она направила его ладонь к груди, заставила сжать её, и тут же сладострастно прикусила нижнюю губку. Шемер наклонился к ней и поцеловал в шею, поигрывая пальцами с соском.

— Сильнее, — хрипло прошептала Исмэй. Он сжал её грудь и мягко прикусил там, где нежная кожа шеи переходила в смуглое плечико. Она откинула полы его кафтана, подалась бёдрами к его паху, и удовлетворённая тем, что там почувствовала, томно застонала.

— Ты подобна Алот, о прекрасная Исмэй, — страстно зашептал Шемер ей на ухо, — богине плотской любви и страсти!

О том, что Алот богиня не только плотской любви, но также ненасытности, лжи, коварства и склок, Шемер предпочитал умалчивать.

— О! — выдохнула баронесса и окинула мага взглядом хищницы, поймавшей добычу. Взглядом хозяйки. Он улыбнулся. «Наивна под властью страстей. Как же легко тобой управлять, маленькая ненасытная кэвах[3]!»

— Иди, поцелованная Алот. Я хочу видеть тебя на ложе, когда вернусь.

Шемер нежно коснулся губами её губ и мягко, но настойчиво отстранил, не давая поцелую затянуться. Исмэй многообещающе улыбнулась, провела язычком по зубам и направилась в опочивальню мага. Далеонарец проводил любовницу взглядом и повернулся к городу.

Табак в трубке погас. Он вновь её раскурил и задумчиво устремил взор в далёкий серый горизонт с чёрной полосой леса, отсекавшей землю от неба. Открывающиеся перспективы в этом диком краю, воодушевляли его. Докурив, он вытряхнул пепел и двинулся к дверям во внутренние покои Шотура, отведённые для него.

Растопленный камин, три медных жаровни, в которых беспрестанно меняли угли и множество зажжённых свечей согревали и освещали комнату, но была бы воля Шемера, он с удовольствием добавил бы ещё тепла и света.

— В этой варварской стране за такой пустяк можно оказаться на, костре. Вот уж где и впрямь полно тепла и света, — пробормотал он себе под нос.

Его голос заставил встрепенуться двух юных наложниц, тихо беседовавших на мягких подушках, разложенных у жаровни. Перебирая стройными ножками, они подбежали к господину и замерли в ожидании. Шемер провёл глазами по комнате в поисках третьей. Она стояла у входной двери и, чуть приоткрыв её, негромко разговаривала.

«Наложница, как простая рабыня, встречает посетителей. Уже обыденность. Да чего уж там! Я и сам теперь почти не обращаю внимания на раскатистые трели отрыжек рыцарей за столом. Особенно жирной свиньи — де Жерена! Порой мне кажется, что он делает это нарочно, дабы меня позлить».

Шемер поморщился. Третья наложница тихонько прикрыла дверь и поспешила к хозяину.

— Господин, прибыл Гаáла, — пролепетала она на далеонарском в низком поклоне. — Он просит дозволения встретиться с вами.

Шемер покосился на дверной проём, ведущий в спальню, из которого виднелось подножье широкой кровати с откинутым пологом. На белоснежных простынях лежали ножки баронессы. Она вытянула одну из них и любовалась тонким золотым браслетом на узкой точёной лодыжке.

— Займитесь баронессой, — бросил он, переходя на родной язык. — Меня никто не должен беспокоить.

Наложницы поклонились и, подхватив подносы с фруктами и вином, направились в спальню. Шемер уселся в приземистое кресло и небрежно пошевелил пальцами, заставляя дверь приоткрыться. В комнату вошёл Гаала — высокий, в годах, но ещё не старый далеонарец, с побледневшим загаром на вытянутом бесстрастном лице. Он управлял в Шарнуа лавкой, принадлежащей Шемеру, в которой торговал далеонарскими маслами, благовониями и мазями.

Шемеру пришлось открыть торговое дело, дабы уклониться от излишних подозрений и вопросов. Поначалу лавкой он интересовался мало, однако дела пошли хорошо, и торговля начала приносить солидный доход. А, как говорится в Далеонаре: «Кошель полнится по одной гхи[4]».

Гаала нёс в руках толстую учётную книгу и небольшой ларец. Подойдя к господину на почтительное расстояние, он низко поклонился и монеты, ласкающим слух шелестом, отозвались в ларце. Шемер улыбнулся и указал на место подле себя.

В покоях мага зазвучала далеонарская речь. Шемер вёл разговоры о своих делах только на гинзахском наречии далеонарского языка, справедливо полагая, что среди местных невежд мало кто образован настолько, чтобы перевести хоть слово.

— А когда-то была маленькая шкатулка, — заметил он и протянул руку за книгой.

— Очень скоро я не смогу поднять этот ларец, господин, — вкрадчиво ответил Гаала и деликатно поставил его на стол. Шемер открыл книгу и пробежал глазами по столбцам с выручкой и затратами, выведенными аккуратной рукой Гаалы. Небрежно отрывая виноград, он остановил взор на графе с прибылью.

— Не хватает трёх золотых.

— Они указаны в непредвиденных затратах, господин, — управляющий склонил голову.

— Я не ослеп, Гаала, — бросил Шемер и перевернул страницу, — Что произошло?

— Вчера лавку посетили две дамы. Они пришли вместе и желали приобрести керримский бальзам, но, к огорчению, остался только один флакон. Они начали беззаботно торговаться промеж собой, но очень скоро торг перерос в ссору и две достопочтенные дамы вцепились друг другу в волосы, — с сожалением говорил Гаала, но заметив усмешку хозяина, осторожно улыбнулся сам, — Флакон разбит, а дамы спешно покинули лавку.

Шемер вопросительно поднял бровь.

— Эмилия де Варрей, племянница капитана городской стражи, и Иветта Петти, дочь старшины оружейного цеха, — Гаала тяжело вздохнул, — Я лишь велел убрать осколки и вытереть пол.

— Теперь половая тряпка благоухает лучше, нежели большинство жителей этой варварской страны. А ведь кто-то считает Рингар оплотом благородства и благовоспитанности, — Шемер закрыл книгу и сдвинул её к Гаале. — Отправишь им письма с извинениями за свою непредусмотрительность, а лучше отправляйся сам и подари что-нибудь недорогое, но броское. Обязательно извести их о прибытии новых товаров.

— Слушаюсь, господин.

Шемер лениво поднялся и, прихватив ларец, прошёл к сундукам. Гаала немного поёжился в кресле и нерешительно откашлялся.

— Что-нибудь ещё? — не оборачиваясь, спросил Шемер.

— Прибыл посланник из Нарля с ответом от маркизы де Каррель.

Шемер замер перед сундуком.

— И каков же ответ?

— Маркиза вернула подарки и велела вам передать, — голос Гаалы дрогнул, — Что подарки она принимает только от своего супруга, и что она достаточно обеспечена, чтобы купить всё, что пожелает.

Шемер прикрыл глаза и улыбнулся. «Какая приятная неожиданность! В ней определенно что-то есть. Глупая похотливая Исмей, конечно, не чета Алиеноре де Каррель. Молодость и красота? Пустяки. Мимолётное преимущество. А вот ум и характер — совсем другое дело. Можно разгладить морщины и вернуть румянец на щёки, но нет настоек ума или эликсира смелости. Коли человек дурак и трус, то он им и останется».

Он открыл сундуки и осмотрел их содержимое. В одном сверкающей чешуёй покоились золотые монеты со всего Анда, в другом — золотые же, усыпанные самоцветами и жемчужными гроздьями, запястья, шпильки и гребни, фибулы и коронеты, ожерелья, серьги, перстни и подвески. Золото всегда радовало Шемера, но сейчас мыслями он был в маркизате Нарлез. Он равнодушно ссыпал золото в сундук с монетами.

«Только от своего супруга, — мысленно повторил Шемер, наблюдая за переливом монет, — Нет, Алиенора, супруг твой — мямля и дурак. Ты сама прекрасно знаешь, что союз ваш лишь сделка, и любовью там и не пахнет. И об этом говорят твои глаза цвета грозового моря полные усталости и тоски. Но, каков же ответ!»

Шемер закрыл сундуки и с досадой отбросил ларец на пол. Гаала вздрогнул и обеспокоенно посмотрел на хозяина.

— Собери обоз. Направь его в замок Нарль. Если маркиза желает купить товар, да будет так.

Управляющий склонился в поклоне, забрал пустой ларец и спешно покинул комнату. Шемер потянулся и прошёл в спальню. Из курильниц поднимался благоуханный дымок, наполнявший покои запахом погостемона, сантала и миристики. Одна из наложниц перебирала струны ситара, и чудесные звуки плыли по комнате, сплетаясь с ароматами благовоний. Вторая — разминала баронессе ступни, а третья мягко массировала голову.

— Наконец-то, — прошептала Исмей, извиваясь на простынях. — Твои рабыни решили меня усыпить.

Шемер на ходу скинул халат и, не торопясь, подошёл к изножью широкой кровати, давая Исмэй полюбоваться своим подтянутым загорелым телом. Перехватив ножку баронессы, он нежно её поцеловал.

«Как мало тебе надо. Как ничтожны твои желания. Достаточно позолотить клетку, и она вместит весь твой мир. Но мне пока нужны твои чуткие ушки и цепкие глаза. И я готов платить за них».

Исмей упёрлась второй ножкой в грудь Шемеру, призывно глядя на него и он прильнул к её разгорячённому телу. Она стонала и впивалась ногтями в спину далеонарца, закатывала глаза, прикусывала губы и ненасытно двигала бёдрами, извиваясь на любовнике. Её страсть забавляла Шемера, но в глазах его пылал огонь, а горячие руки ласкали грудь баронессы. Исмей изогнулась, застыла и, вскрикнув, откинулась на подушки. Некоторое время они молча лежали и нежно поглаживали друг друга.

— Тебе удалось узнать, что я просил? — прервал молчание Шемер.

— А что ты просил? Я забыла, — игриво ответила Исмей, распахнув невинные глаза. Шемер скрыл раздражение за улыбкой и сделал знак наложнице подать вина.

— Меня интересовали книги, которые читает Эсэгар.

— Ах, это. Да, мне кое-что удалось узнать, — она дождалась, пока наложница наполнит и подаст им кубки, и жадно глотнула далеонарского вина, — Он читает книги про Рингар. Легенды, мифы и даже сказки.

— А что особенно его интересует?

— Он молчун, — пожала плечами Исмей, — Я сама-то этих книг не читала. Со времени появления здесь, он ни с кем дружбы не завёл, ни с кем не флиртовал, — она мило хихикнула, — Разве, что со старыми вдовушками. Они так оживляются и щебечут, когда обсуждают его.

— От чего же?

— Эсэгар ведь лекарь, и как выяснилось, очень умелый. А вдовушки постоянно жаловались на свои болячки, которые ни один другой излечить не смог. — Она хихикнула, — Теперь Эсэгар — шевалье их сердец!

— Он искусен в создании лечебных мазей и примочек?

Исмей прижалась к Шемеру и тихо заговорила:

— В том-то и дело, что лечил он их не лекарствами, а своими руками, — она дождалась удивления на лице Шемера и, довольная собой, зашептала дальше, — Я думаю, что ни одна мазь не сможет унять ломоту в их дряблом мясе, и срастить их трухлявые кости. От старух только скрип стоял и вечные причитания по всему замку. Когда появился новый лекарь они накинулись на него, и он смог унять их страдания. Вечно хромающая, как больная утка, мадам Фредерика, поведала мне, как это было.

Она замолчала и неспешно принялась смаковать вино, поглядывая на Шемера. Тот изобразил на лице нетерпение.

— М-м-м, то было очень возбуждающее лечение. Он хватал её за ноги, сжимал, отпускал и снова сжимал, поднимаясь всё выше и выше... — Исмей, не сдержавшись, захихикала, — А когда он закончил, Фредерика выскочила из комнаты, и влетела вверх по лестнице, как молодая козочка, позабыв про свою трость.

— Эсэгар что-нибудь читал, или бормотал, когда тискал мадам Фредерику?

Утирая выступившую слезу, Исмей отрицательно замотала головой и протянула пустой кубок Шемеру:

— Он врачевал её с каменным лицом и в полной тишине.

Шемер забрал кубок и поднялся с кровати. К нему тут же поспешила наложница с кувшином.

— Другое, — сказал он на далеонарском, — Сонаган.

Наложница низко поклонилась и отправилась за серебряным кувшином, инкрустированным бирюзовой эмалью.

«Странно, — размышлял Шемер, — Без мазей, курений и заговоров. Без лекарских атрибутов. Так пользоваться эфиром могут немногие. Но зачем он пользовался руками? Уж вряд ли хотел пощупать эту толстую старуху. Для отвода глаз? Тогда уж лучше было сварить мазь на корешках. Так-так. Что же получается? Жрец? Но только какого бога? Надо обязательно выяснить. Но в нём я пока всё равно не вижу конкуренции, в отличие от...»

— Где же моё вино, господин Шемер? — прервала его размышления баронесса. Он повернулся и, блуждая взглядом по обнажённому телу баронессы, спросил:

— А что слышно о графе д’Аранье?

Исмей мечтательно закатила глаза и томно вздохнула.

— Далеонарцы страшны в порывах ревности, — с наигранной суровостью проговорил Шемер. Баронесса притворно испугалась, но тут же протянула руку за кубком.

— Граф д’Аранье и виконт де Бонн завтра отправляются в Данмар за принцессой Клементией. Его светлость принял решение провести свадьбу раньше намеченного срока.

— Отчего так?

— Я не знаю, — пожала плечами Исмей. — Разве владыка юга должен объясняться? Может Роббилард знает. Но разве она скажет?

— Даже тебе, моя сладкая?

Исмей хмыкнула и недовольно надула губки.

— К мадам Роббилард не стоит совать свой нос. Она быстро его укоротит! — Баронесса глотнула вина, и встряхнула головой, — В любом случае, чем скорее свадьба, тем лучше. Не люблю ждать! Наряды, гости, танцы, вино и, конечно же, турнир!

— Моя прелесть, ты любишь турниры?

— Обожаю! — глаза Исмей загорелись, — Столько страсти и ярости! Дух захватывает! Там соберутся лучшие клинки юга!

Шемер приподнял бровь и с интересом посмотрел на любовницу.

— Я вновь охвачен ревностью! Кто же эти, так называемые, лучшие клинки?

Исмей с упоением начала болтать о воинах, что восхищали её, и припоминала в подробностях их стяги, облачения и сражения на турнирах. Шемер бросил взгляд на вместительный окованный сундук в углу комнаты. В его глазах появилась грусть. Внутри сундука покоились доспехи и короткие парные клинки, которые он возил с собой, но использовал всё реже и реже. Чем выше он поднимался по ступеням Ложи и, чем могущественней становились его заклинания, необходимость в них отпадала. Но, как прилежный ученик, он полюбил обязательную дисциплину академии Тан-Этер — владение оружием, ибо только тот, кто управляет телом и знает бой, способен управлять разрушающей силой огня.

Исмей продолжала говорить и потянулась за персиком на подносе.

— Я думаю, что вскоре многие будут восхищаться де Жереном, — произнесла она и впилась в сладкий фрукт. Шемер поднял брови, и кисло усмехнулся.

— Разве в турнире можно участвовать тем, кто занимает всё ристалище?

— Нет же, — рассмеялась Исмей, — Я говорю о Хардгарде, старшем сыне Родрига де Жерена. Он в полном расцвете сил, огромный и свирепый! Говорят, он бьётся, как его отец в молодости!

«Как полоумная свинья», — мысленно добавил Шемер, а вслух спросил:

— А граф д’Аранье, по-твоему, хорошо владеет мечом?

— Дэмиар? — изумилась Исмей, — Думаю, что нет. У него тонкие изящные пальцы. Ни шрамов, ни увечий. Я его даже в доспехах представить себе не могу. Скорее, его слуга много сражается.

— Его, кажется, зовут Эрик? — припомнил Шемер, — Весёлый нурдец.

— С лихвой весёлый, — смеясь, подтвердила Исмей. — За полгода, что они здесь, навряд ли можно найти служанку, не знающую пару слов на нурдском. Кстати, господин Шемер, вы знаете сей дикарский язык?

— Самую малость.

— Тогда, может, попробуете кое-что перевести?

— Конечно, моя дорогая. Что он говорил? — оживился Шемер.

Исмей, ломая язык, попробовала повторить незнакомые слова и с любопытством посмотрела на Шемера. Тот нахмурился и озадаченно пробормотал:

— Что-то про оленей, кашу и корабль.

— Что сие значит?

— Сейчас сложно понять, — задумчиво ответил Шемер, и вкрадчиво продолжил, — Но если бы служанки более внимательно прислушивались к его речам...

Исмей понимающе кивнула и провела ноготочками по груди Шемера. Тот нежно положил руку поверх её и, поглаживая пальчики, спросил:

— С кем Дэмиар встречается? О чём говорит?

Она оперлась подбородком на плечо Шемера и задумалась.

— Хм. Он говорит обо всём и не о чём одновременно. В замке он бывает крайне редко. Когда начинаешь его расспрашивать, он ловко меняет тему разговора, и сказывает так интересно, что забываешь, что хотела спросить. Он такой умный, и так много всего знает.

Шемер недовольно закатил глаза и спросил:

— А с Эсэгаром они давно знакомы, как думаешь?

— Вряд ли. Мне кажется, что они не встречались. И, кроме того, они такие разные.

«Разные. Разные, настолько, насколько могут быть разными жрец и маг. Жрец неведомого мне пока бога, и маг из Эленгарда».

— Он взял из библиотеки несколько книг о ястребиной охоте. Охоту, кстати, я тоже очень люблю, — и баронесса пустилась в красноречивые описания охот, на которых бывала. Шемер восхищённо вздымал брови и недоверчиво качал головой, но почти не слушал, погрузившись в свои мысли.

«Как занятно. Д’Аранье — охотник. Керавн — камень посреди моря, где водятся только чайки. Какая там дичь? Хотя, пожалуй, их можно назвать охотниками. Вот только их интересуют не длинноногие лани и свирепые кабаны, а осколки мудрости древних, их артефакты и источники силы. В этом мы схожи. Но только в этом. Эленгардцы слишком осторожны, если не сказать трусливы, чтобы пользоваться своим могуществом. Город „мудрецов“, как некоторые называют Эленгард. Но, чего стоит твоя мудрость, если за ней не стоит сила?»

Шемер скрыл за улыбкой равнодушие к щебетанию Исмей и дал знак, чтобы принесли ещё вина.

«Стало быть, Дэмиар прибыл поохотиться за знаниями древних или, хуже того, за артефактами первой эпохи. Он служит герцогу. Что же заставило мага из града мудрых преклонить колено? Он мог бы сам заняться поисками своей добычи, но тратит время на герцога, значит, это „что-то“ есть только у Вирага. Что бы это могло быть? А, главное, откуда? Может, всё-таки реликвии Единого в храмах севера? Например, Чаша всесветлого Агарта, первого пророка?»

От этой мысли он поморщился и в глазах сверкнула ревность.

— Я что-то не так сказала? — робко спросила Исмей.

— Нет, нет. Прости. Я не хотел напугать тебя, моя сладость, — он взял её за ручки и принялся нежно их целовать. Исмей довольно хмыкнула, но больше об охоте не говорила.

— Но кое-что о Дэмиаре я могу поведать, — она отобрала кубок у Шемера и стрельнула глазками.

— Я весь внимание.

— Поговаривают, что у него роман с одной очень интересной особой.

— Кто она, и чем так интересна?

— Агнетт Боалнэ.

— Хм. Это имя мне не знакомо.

— Её вам и не представляли. Но я думаю, что вы её не могли не запомнить, — Исмей чуть поморщилась и надула губки. — Она молода и красива. У неё рыжие кудри и огромные зелёные глаза, как у кошки. Предпочитает красные одеяния и жемчуга.

— Ах, да. Кажется, припоминаю.

— Боалнэ прибыла из Аэнтиса незадолго до вашего появления. Она даже не дворянка. То есть... — баронесса запнулась и нахмурила лоб, вспоминая политическое устройство, соседствующего с Рингаром государства.

— Она не дочь господского дома Аэнтиса, — помог Шемер.

— Точно. Она из простых, но, всё же, герцог принял её и дозволил остаться при дворе.

— Чем же она заслужила такую милость?

— О, господин Шемер, — лукаво заулыбалась баронесса, — Я думаю, вы бы тоже её оставили при своём дворе.

— Мне ни к чему. У меня есть всё, о чём я мечтаю, — прошептал Шемер и прильнул к шее баронессы. — Но с её стороны опрометчиво проявлять знаки внимания к д’Аранье, ты не находишь?

— Страсть, — Исмей вцепилась в плечи Шемера, — Страсть ослепляет всех без исключения. И даже Годивьева де Роббилард подвержена страстям!

Когда Исмэй, измождённая любовными играми, уснула среди подушек, Шемер осторожно поднялся с постели и вышел в приёмную залу своих палат. Наложницы до скрипа обтёрли его губками, смоченными в горячей воде, втёрли в грудь и плечи масло с ароматами имбиря и сантала, и подали свежую одежду. Шемер придирчиво осмотрел себя в зеркале, и удовлетворённый безукоризненностью отражения, вышел из покоев.

Постельные забавы с баронессой де Роан были делом хотя и приятным, но отнимающим много времени, а Шемер ничто так не ценил как время. Не в его правилах было сидеть без дела, когда можно пройтись по замку в поисках болтливых языков, а если повезёт, стать свидетелем любопытных событий. Он неслышно, как кот, ступал в мягких тапочках по каменным плитам коридоров, прислушиваясь и высматривая добычу.

Не повстречав ничего интересного на пути, он решил направиться в главный зал паласа. Пройдя галерею, он миновал половину лестницы, когда услышал внизу торопливые шаги. Тихо спустившись на несколько ступеней, он выглянул из-за колонны. Через зал, с объёмистой сумкой на плече, торопливо шёл граф Дэмиар д’Аранье.

Шемер хищно прищурил глаза и прошептал простенькое заклинание, пристально глядя на сумку графа. Он почти был уверен, что увидит внутри всполохи эфира, но её цвета поблекли, как и всё окружающее. Исключением был только сам Аранье, чей эфирный портал излучал ровный жемчужно-серый свет.

Аранье замедлил шаг и остановился.

— Ваше любопытство не имеет границ, — не оборачиваясь, произнёс он.

Шемер, уже не таясь, спустился в зал.

— Прошу прощения, граф, — язвительно улыбнулся Шемер. — Всё от скуки. Зимы в Рингаре навевают тоску.

Аранье развернулся и чуть кивнул в знак приветствия.

— Я принимаю извинения. Но должен вас предупредить, — он серьёзно посмотрел на Шемера. Далеонарец застыл с улыбкой, но глаза источали лёд.

— О чём же? — вкрадчиво спросил Шемер.

— Тоска — есть путь к унынию, а уныние — есть смертный грех.

Шемер рассмеялся и вальяжно подошёл к Дэмиару.

— Благодарю за заботу. А я и не догадывался, что в Эленгарде чтут постулаты Единого.

— В Эленгарде, прежде всего, с уважением относятся к любым знаниям, и ценят традиции всех народов.

Шемер пропустил намёк мимо ушей и так же дружелюбно спросил:

— Вы не видели Эсэгара?

— Нет, — ответил Аранье и кивнул, заканчивая разговор. — Я тороплюсь.

Он развернулся и направился на выход, но слова Шемера заставили его остановиться.

— Всё носишься с поручениями Вирага. Достойно ли тебя такое занятие?

— Не менее, нежели для вас — торговать в лавке, — не поворачивая головы, ответил Аранье. Шемер подошёл ближе и негромко заговорил:

— Дэмиар, ты ведь понимаешь, что Вираг не более, чем претендент на деревянный стул. Очередной. Из сотен таких же.

— Считаешь, что этот разговор уместен здесь и сейчас?

Шемер пренебрежительно скривил губы:

— Нас никто не подслушивает. В этом-то я и ты разбираемся.

— Продолжай.

— Вместе мы добьёмся наших целей значительно быстрее, — Шемер пристально посмотрел в глаза Дэмиару, — Нет ничего дороже времени. Даже для нас с тобой.

— Ты говорил с Эсэгаром?

— Его встретить ещё сложнее, чем тебя, — увильнул Шемер и подошёл ближе. — Подумай, Дэмиар. Вираг ничем не владеет. Всё, что он получит, добудем для него мы. Так зачем усложнять путь? Зачем унижаться и тратить время?

Дэмиар выслушал его с каменным лицом.

— Я подумаю.

Скрипнула входная дверь и в помещение ворвался холодный сквозняк вперемешку с ворчаниями на нурдском:

— Вёр ханс яттарна дэн? Отта дет ёр дагс[5].

Шемер озадачено посмотрел на графа, но тот и бровью не повёл.

— Какой занятный язык, — заметил Шемер. — Нурдский?

— Именно так.

Глядя себе под ноги и откидывая на ходу капюшон, в зал вошёл крепкий беловолосый нурдец. Он сделал несколько шагов по залу и остановился. Глянул на Шемера и, чуть подумав, поклонился. Помедлив мгновение, он посмотрел на д’Аранье и поклонился ему ещё ниже. Шемер поднял бровь, но ничего не сказал.

— Эрик, отнеси в возок, — Аранье протянул сумку нурдцу, и они обменялись быстрыми взглядами. Эрик не особо учтиво перехватил её за ремень и двинулся на выход. Когда за слугой графа захлопнулась дверь, Шемер сказал:

— Люблю путешествия, но в такую погоду они противны и унылы.

— Я уверен, господин Шемер, что в скором времени и вам предстоит прочувствовать все тяготы рингарских дорог, — сдержанно улыбнулся Дэмиар, кивнул, прощаясь, и направился к лестнице, ведущей в крыло паласа, где располагались его комнаты.

— Посмотрим, хватит ли тебе духу сыграть свою игру, — тихо прошипел себе под нос Шемер, провожая ледяным взглядом, удаляющуюся спину графа. Сложив руки за спиной, и нацепив доброжелательную маску, он двинулся в сторону библиотеки, где по слухам, можно было повстречать Эсэгара — неуловимого лекаря его светлости.

[1] Ложа Тан-Этэра — дословно Ложа Огня, являющаяся одним столпов основания, далеонарской имперской Магической Конгрегации.

[2] Сен-тан — с далеонарского дословно «знак огня», отличительный знак высших магистров магического ордена Тан-Этэр в Далеонаре.

[3] Кэвáх — с далеонарского — «блудница».

[4] Гхи — серебряная монета империи Далеонар.

[5] «Вёр ханс яттарна дэн? Отта дет ёр дагс» — дословно с нурдского: «Где его ятты носят? Есть уж пора». Ятты — великаны в нурдской мифологии.

Глава 9. Аэнтис

В час, когда закатное солнце, разлившись по Цирану, окрасило улицы янтарным и розовым, Ремай Берон въехал в город. Ему пришлось пришпорить коня, чтобы успеть до закрытия ворот и не остаться ночевать под стенами богатейшего города Аэнтиса, рискуя быть обворованным всяким сбродом, который он знал не понаслышке, и всё потому, что и сам был таков.

Лиловые тени, осмелев, выползали из переулков, стлались по мостовым и взбирались на стены домов, опасливо подбираясь к крышам, по которым ещё гуляло закатное солнце. День гас на глазах, уступая права грядущей ночи, но на улицах Цирана было многолюдно: горожане завершали дневные труды, припозднившиеся путники устраивались на постоялых дворах, а лавочники поторапливались обменять товар на звонкую монету, пока солнце окончательно не село, ибо с его заходом все торговые дела сворачивались, а те, что вершились в сумерках, считались заведомо неудачными.

В святилищах возжигались курения, и набожные циранцы спешили к вечерним служениям, чтобы благодарить, просить и чтить своих многочисленных божеств. А на соседних улицах через распахнутые двери выдыхали ароматами стряпни и пива таверны, манили тёплым живым светом и гулом голосов со взрывами смеха, заглушающими звучание лютни и тимпана.

Берон не раз бывал в Циране, но каждый раз не уставал восхищаться лёгкости бытия, царившей в городе. Циран с радостью принимал любого, кто был способен удивить его жителей, пресытившихся вечным праздником. На площадях выступали жонглёры и глотатели огня, танцовщицы и менестрели, трюкачи и фокусники любого пошиба — от мошенников, выдававших ловкость пальцев за волшебство чистой монеты, до «чародеев», освоивших простейшие алхимические секреты, и поражавших воображение публики, разноцветным огнём.

Здесь запросто можно встретить гостей из далёкого и загадочного Мералая, смуглых и степенных исинцев, горделивых и надменных молантарцев, деловитых и хитроватых далеонарцев и их соседей — торговцев и мастеров из свободных нерканских городов, ашесийцев — детей моря, и грубых и прямолинейных нурдцев.

В отличие от Рингара Аэнтис не сторонился чудес, с превеликим удовольствием покупая магические эликсиры, алхимические сплавы и всевозможные защитные амулеты, а маги были желанными гостями. С одним только «но»: колдовать им было запрещено. И всё это из-за уважения к своему могущественному соседу — Рингару, который на дух не переносил колдунов и не потерпел бы даже намёка на магический орден.

Берон свернул с Морского тракта, рассекавшего Циран на две части, и углубился в восточные кварталы, забирая ближе к побережью. Ему предстояло подыскать корабль до Молантара. Но этим он собирался заняться утром, а сейчас он намеревался найти давнего друга — Сагáрру Арнáса[1].«Надеюсь, старый друг, что ты жив, а не повис кишками на аэнтийских кинжалах!»

В излюбленном трактире Сагарры на расспросы Берона хозяин лишь кисло усмехнулся и предложил обратиться к компании мордоворотов, цедившей в углу пиво. Выпив с ними, Берон выяснил, что они уже вторую неделю ищут «трусливую водяную крысу, именующую себя Сагарра», и успели обыскать все злачные места Цирана. Стервец пожелал им удачи и направился дальше.

Он свернул ко двору наёмного дома, где и сейчас, с заходом солнца, слышался звон мечей. Золото не держалось в карманах Сагарры, и когда дела шли из рук вон худо, он продавал своё мастерство, хотя наёмником себя и не считал. Спешившись, Берон стряхнул дорожную пыль, пригладил волосы и толкнул калитку в воротах. Во дворе, при свете факелов, сходились в поединках несколько пар молодых мечников. За ними наблюдал мастер. Лысая голова его блестела от пота, и даже со спины было понятно, как он раздражён.

— Твёрже руку! Бросьте свои обезьяньи пляски! Двигаться по дуге! Вокруг противника, а не пятиться от него!

Берон подошёл к нему и откашлялся. Уши на лысой голове мастера дёрнулись, но он даже не оглянулся.

— Достопочтенный джеин[2] мастер, могу ли я завладеть вашим драгоценным вниманием на пару минут?

Мастер едва повернул голову, и на Берона скосился сердитый глаз.

— Говори.

Берон подошёл и, приложив руку к груди, с достоинством начал свою речь:

— Я проделал долгий путь, полный опасностей и приключений! В дороге я встретил и лихих бандитов, и алчных стражников, и прекрасных дам. Моими спутниками стали и холодный дождь, и промозглый ветер...

Мастер отвернулся и рявкнул:

— Мечом машешь, как баба веером! Руби, а не мух отгоняй! — он раздражённо бросил визитёру, — Ну?!

Берон глубоко вздохнул и поклонился:

— Я прибыл к вам, c нижайшей просьбой, мастер. Вы ведь самый искусный клинок. Сам Сагарра Арнас!

Мастер поперхнулся воздухом и развернулся к Берону.

— Моё имя Мéнди Барнáт! А тот, кого ты ищешь — драчливая скотина и пропойца!

— А мне сказывали...

— Мало ли, что тебе наговорили! — перебил мастер Менди, — Сагарра мог бы стать мастером меча, но ремесло не терпит ленивых разгильдяев. Теперь он нужен лишь кредиторам и ревнивым мужьям. Зачем он тебе?

— Ох, многоуважаемый джеин Менди, — вздохнул Берон, — Я мечтал сражаться на мечах! И скопил немалую сумму оплатить обучение.

— Сколько? — прищурился мастер.

Берон схватился за кошель и гордо ответил:

— Цельный золотой!

Менди Барнат зычно захохотал. Берон смущённо опустил глаза и спросил:

— Он уже кого-то учит?

— Учит, учит.

— Кто же тот проныра, что успел вперёд меня?

— Проныра? — ухмыльнулся мастер, — Я бы посмотрел, как Дорреáнди взгреют тебя за такие слова.

Берон озадаченно почесал голову:

— Тогда, может, меня будете учить вы, а я буду вещи стирать и мечи точить?

— Проваливай, бродяга, — бросил мастер и вернулся к тренировке.

Берон покачал головой и, вздыхая, побрёл на выход.

«Жив, старина. Да ещё неплохо устроился, — думал Берон, скрывая довольную улыбку, — Полдела в кармане!»

Он схватился за ручку калитки, когда услышал позади смутно знакомый голос. Говорящий изъяснялся на аэнтийском, но с сильным рингарским акцентом. Берон бросил взгляд за спину и тут же отвернулся. Чёрная шёлковая мантия, берет с серебряной брошью, мягкие изящные туфли, не могли скрыть от Берона человека, что привык носить старенькую бригантину, тяжёлые сапоги и простой шерстяной плащ. Он узнал Горвеаля, бывшего наёмника, решившего, что торговать своим мечом, не так выгодно, как торговать чужими.

Горвеаль знал капитанов отрядов, договаривался с заказчиками и рекрутировал новых наёмников, выискивая их на турнирах среди безземельных рыцарей, оруженосцев и простых зевак. Как раз на турнире в Ормасе они и свели знакомство. Горвеаль был отличным собутыльником и знал кучу захватывающих историй и, возможно, Берон и обрадовался бы неожиданной встрече, но лощёный вид старого знакомого, и город, в котором их свела судьба, заставили Берона накинуть капюшон и тихо выскользнуть наружу. Он отвязал лошадь и, взяв её под уздцы, отошёл к перекрёстку.

«Занятная встреча. Что он здесь делает, да ещё в наёмном доме? Вряд ли предлагает услуги рингарских коллег. А вырядился-то как!»

Берон покосился на закрытые ворота и прикусил губу. Любопытство с каждой секундой распаляло азарт, а руки зачесались.

«Ривайль велел быть осторожным, — Берон подтянул подпругу, потом ослабил, и вновь подтянул. Уезжать ему не хотелось. — С другой стороны, уже ночь и сегодня я Сагарру не найду. Отдохнуть самому с дороги? Бездна дери! Я не усну! — убеждал себя Берон. — Ривайля интересовали наёмники и люди из Рингара. Он не будет против», — решил за маркиза Берон и удовлетворённо улыбнулся.

Он начал осматривать приземистый забор, подмечая, где нет света факелов, но тут ворота открылись и на улицу выехали три всадника. Берон вновь принялся за подпругу. В центре ехал Горвеаль в сопровождении двух воинов, держащих фонари.

«Охрана для прожжённого наёмника? Всё любопытнее и любопытнее».

Берон пропустил их вперёд и двинулся следом. Спустя полчаса они остановились у постоялого двора «Хмельная пчела», откуда доносились хриплые песни и пьяный смех. Горвеаль вальяжно спрыгнул и зашёл внутрь. Берон выждал и подъехал поближе. Привязав лошадь, он осмотрелся и подкрался к окнам.

За крепкими дубовыми столами выпивала шумная компания не менее тридцати человек. Шрамы и грозный вид выдавали в них воинов. Рассадив на колени грудастых баб, они глотали вино, играли в кости и зычно хохотали. Горвеаль неспешно поднимался по лестнице, придерживая под локоток девицу с золотыми кудрями и широкими бёдрами. Других знакомых внутри не было.

Берон подобрал сумку и, спрятав лютню под плащ, направился ко входу. Он потянул дверь и на него пахнуло перегаром, по́том и жареным луком.

— Мест нет! — с порога гаркнул хозяин, завидев путешественника.

— Хотя бы горло промочить с дороги, — взмолился Берон, закрывая дверь и проходя к стойке.

— Вина нет. Только пиво, и того немного, — хозяин покосился на компанию и натужно улыбнулся высоченному амбалу, тискающему захмелевшую краснощёкую служанку. Берон разглядел свежий кровоподтёк на скуле хозяина.

— Я так устал с дороги, многоуважаемый и добрый хозяин, что готов заплатить вдвойне, — вздохнул Берон и носком сапога пнул глиняный осколок. — К тому же я не бью посуду.

— Деньги наперёд, — пробурчал хозяин.

На стол выпала серебряная монета. Хозяин довольно хмыкнул, сгрёб её и налил кружку пива.

— Шумная компания? — поинтересовался Берон и сдул пену.

— Нет хуже гостей, чем наёмники.

— Странно, — Берон сделал глоток и довольно крякнул. — Говорят, наёмники не скупятся. Золото в могилу не унесёшь. Тратятся без меры.

— Так это, когда они дело сделали, — покачал головой хозяин. — А сейчас карманы их пусты. Наёмник без денег, хуже разбойника.

Берон повернул голову в сторону шумной компании.

— А разве те самые вино и пироги, что снились мне в пути, не у них на столах?

— Да платит тут за них один...джеин.

— Заказчик?

— Да какой он заказчик, — фыркнул хозяин. — Одет прилично, а рожа такая же. Договорились об одном, а сам...

«Точно Горвеаль» — подумал Берон и, отставив кружку, удивлённо вскинул брови.

— Как не заказчик? Почему же он платит за них?

— Рингарец он, — махнул рукой хозяин. — Послали наёмников искать. В Рингар собираются. Поскорей бы уж!

Среди столов в дребезги расколотился глиняный кувшин.

— Эй, Терзо! Запиши на мой счёт! — расхохотался один из наёмников.

— Нет! На мой! — возразил второй, и ударил кулаком по столу.

— Ха! На мой пиши! — вскочил третий.

Зал разразился гвалтом хохота, а Терзо вымученно заулыбался.

— Скоты, — процедил он сквозь зубы.

Берон сам с трудом сдерживал смех, но вернув на лицо сочувствие, обратился к хозяину:

— И кто же нанимает сих славных воинов?

— Да Бездна их знает, — буркнул Терзо и налил ещё пива, — Не удивлюсь, ежели и сам рогатый.

Берон принялся за вторую кружку и провёл пальцами по лютне, спрятанной под плащом.

«Эх, — вздохнул он, — Публика, что надо. Пара песен и через час они сами всё выложат, да Горвеаль признать может, — Берон цокнул языком и в пару глотков осушил кружку, — А вот Сагарру он не знает. Найду старого друга, и глядишь, выудит он из Горвеаля что-нибудь ценное».

Отодвинув кружку, Берон распрощался с хозяином и вышел на улицу. Взобравшись на лошадь, он подъехал к приоткрытому окну второго поверха, откуда доносились страстные вздохи. Достав лютню, Берон сыграл первые аккорды баллады «Скопец и дева». Когда из окна высунулось раздухаренное лицо Горвеаля, менестреля и след простыл.

Расспросив трактирщика о доме Дорреанди Палагориа, Берон ещё засветло покинул трактир, послуживший ему ночлегом, и отправился искать Сагарру на пересечение улиц Львов и Кубков, где располагалось поместье знатной семьи Цирана. Дворец в три поверха из солнечного песчаника утопал в садах, окутанных золотом осени. Роскошь огненно-рыжих оттенков, пылающих в восходящей заре, не пряталась за кирпичными стенами, а красовалась за кованой оградой, дабы каждый мог восхищаться и завидовать хозяевам дома.

Берон медленно ехал вдоль ограды и любовался садом, попутно высматривая сквозь кусты и деревья Сагарру, но никого похожего не заметил. У ворот стояли трое стражников. Опираясь на копья, они лениво беседовали и поглядывали на прохожих. Берон спрыгнул с лошади, взял её под уздцы и, широко улыбаясь, подошёл к страже.

— Моё почтение, многоуважаемые джеины воины, — низко поклонился Берон, — Для меня честь, приветствовать благородных и храбрых защитников дома Дорреанди Палагориа, который я безмерно уважаю.

Стражники смерили взглядом гостя, переглянулись и ничего не ответили.

— Моё имя, Ремай, — продолжал Берон, — Я путешественник и менестрель. И, должен заметить, отменный менестрель. Мои выступления — жемчужина в украшении досуга достопочтимого эрре[3], его семьи и домочадцев!

— Потускнела жемчужина, — рассмеялись стражники.

— Ах, это! — Берон скинул пылинку с плеча, — При мне всегда гребень, мыло и чистый наряд. Таз горячей воды, и я готов поразить самого требовательного слушателя!

— Зря стараешься. Хозяина дома нет.

— Я могу усладить слух домочадцев и гостей, столь знатного дома.

— Только эрре Дорреанди решает, кто войдёт в его дом.

— В таком случае... — он крутанулся волчком на месте и, раскинув полы плаща, низко поклонился, — Я был бы счастлив усладить слух достойнейших джеинов, дабы они могли оценить моё мастерство и отрекомендовать скромного музыканта хозяину сего благородного дома.

— Не велика ли для нас честь, скромнейший из скромных?

— Моя награда не звон монет, а восторг публики!

Стражники переглянулись и, пожав плечами, дали дозволение. Берон ловко выхватил лютню, откашлялся и бойко ударил по струнам. Пританцовывая и кружась, он пел озорные песни про лихих наёмников, бравых рыцарей и легкомысленных красавиц. Раскладывая партии на голоса, он не забывал грозно хмурить брови, дуть губки и застенчиво улыбаться, стреляя глазами. Уже на третьем куплете стражники от души смеялись и отбивали такт ногами и копьями. Проходя вокруг, Берон толкал их плечом, слал воздушные поцелуи и невзначай поглядывал за ворота.

Мало-помалу, выступление Берона собирало у ворот дома Дорреанди зевак. После второй баллады на мощёной дороге, что тянулась от ворот до ступеней крыльца особняка, появилась рослая фигура, закутанная в плащ с головы до ног. Но даже глубоко натянутый капюшон не мог скрыть орлиного носа Сагарры. Он повёл головой в сторону ворот и сделал несколько шагов навстречу. Под капюшоном блеснули голубые глаза, а большой рот растянулся в улыбке. Берон подмигнул и, перескочив через добрую половину баллады, свернул выступление. На землю полетели медяки.

— Озорные песни, — усмехнулся стражник, — Да только, кабы ты посмел их петь перед эрре Дорреанди, быть тебе битым.

— О, храбрейшие из храбрых, для взыскательных слушателей у меня припасено немало баллад о целомудренных девах и достопочтенных рыцарях, — поклонился Берон, заодно подбирая медяки, — Да только, вам бы я петь их не стал.

— Это ещё почему?

— Стражам дома не позволительно спать, — подмигнул Берон, взбираясь в седло.

Отъехав до следующего поворота, он остановился и вновь спешился. Через полчаса из ворот поместья вышел Сагарра, в том же плаще с накинутым капюшоном. Окинув улицу взглядом, он заметил Берона и, широко шагая, направился к другу. Друзья обнялись и, не говоря ни слова, рассмеялись.

— Рядом есть отличный кабак, «Львиная доля». Снимем комнату и славно отметим встречу! — предложил Сагарра, поглядывая по сторонам, — Только договариваться придётся тебе.

Берон подбросил пальцами невидимую монету и вопросительно посмотрел на друга.

— А я думал, это ты меня ищешь? — ответил Сагарра.

— Как всегда, проницателен, — вздохнул Берон.

За отдельную комнату, горячий обед и пару кувшинов вина, Берон отдал золотой, но ни на миг не пожалел об этом. Растопленный камин, резная мебель и остеклённые окна располагали к беседе двух знатных господ или торговцев, но никак не отъявленных пройдох и авантюристов. К столу подали пышущие жаром пироги и жирный рыбный суп, сдобренный острыми специями. Друзья обвели глазами яства, переглянулись и расхохотались. Берон потянул к себе горшок с супом, Сагарра же взялся разливать вино.

— Твои баллады стали приносить немалый доход, дружище? — начал разговор Сагарра.

— От случая к случаю, — махнул рукой Берон и отломил кусок пирога с гусем. Уплетая похлёбку и закусывая, он бросал взгляды на Сагарру.

— Да и ты, я смотрю, неплохо устроился, — заметил Берон и вытер пот со лба.

— Временное убежище, — вздохнул Сагарра, — Обучаю юного Дорреанди Палагориа Маттео владеть мечом, кинжалом, копьём, и всем, чем не зазорно защищать свою честь благородному джеину.

— Необычного учителя выбрал эрре Дорреанди Витáрио, — Берон потянулся за очередным пирогом.

— Меня выбрал сам Маттео, после нашего знакомства.

— Хм?

Сагарра откинулся на спинку стула, глотнул вина и ухмыльнулся.

— Горячая кровь Дорреанди бурлит в Маттео, заставляя ввязываться в сомнительные авантюры.

— Так ты тоже Дорреанди?! — воскликнул Берон.

— Я Сагарра, — гордо отозвался аэнтиец, — Но Маттео молод и горяч. С полгода тому назад он взял привычку переодеваться в скромный наряд и посещать вечерами не самые благополучные районы Цирана.

— Отец позволял ему?

— Ему пятнадцать, да и слонялся он не один. Месяц назад он забрёл в таверну в Рыбьем тупике и решил испытать удачу в картах. Спустя три кона он повздорил насчёт колоды. Мы вышли в закоулок, где продолжили спор, и там уже я повздорил с его охраной. Они до сих пор держат обиду на меня.

— Раз они живы, значит, возмущения были неспроста? — подмигнул Берон. Сагарра вопросительно поднял бровь, и Берон, помахивая куском пирога, рассудил, — Любому, кто посмел оболгать тебя, ты срубил бы голову.

Сагарра фыркнул и пожал плечами.

— Но я же не мог дать себя убить.

Берон согласно закивал.

— Когда он остался один, ему пришлось раскрыть себя, — продолжил Сагарра. — Ну, а мне пришлось предложить помощь и сопроводить до дома, ибо лихих людей в порту не мало. Так я стал учителем.

Берон вытер руки о штаны и потянулся за вином.

— Как тебя принял эрре Витарио?

— Он не обсуждал решение сына, но взял с меня слово аэнтийца, что я не стану головной болью его дома. И слово моё...

— ...крепче стали и дороже золота, — вздохнул Берон и почесал затылок, — Стало быть, ты связан условиями договора?

— За свои уроки я получаю у Дорреанди кров, обед и жалование, — Сагарра приложился к бутылке и тоскливо вздохнул, — Оно небольшое, но копить удаётся, и к весне я решу все затруднения.

— Тебя сейчас не хватятся?

— Нет. Витарио с младшими сыновьями уехал на турнир в Антлемар. Говорят, в нынешнем году богатые трофеи и знатная невеста, — Сагарра озадачено нахмурился, — А ты почему не в Антлемаре?

— О, мой друг, я отправляюсь в путешествие до Молантара! — Берон воодушевлённо раскинул руки, — Чудные земли, пылкие красавицы и ягодные вина! Я буду счастлив, если ты составишь мне компанию. Мы прекрасно проведём время и неплохо заработаем. Ты забудешь обо всех затруднениях!

Сагарра горестно усмехнулся и тоскливо посмотрел на Берона.

— Ты, видимо, забыл, что Молантар лежит за морями.

— Сегодня я намереваюсь найти корабль, и у меня есть чем платить.

Но эта новость не улучшила настроения Сагарры. Берон озадаченно посмотрел на друга и с досады хлопнул себя по лбу. Сагарра тяжело вздохнул и глотнул вина.

«Проклятье! Дырявая моя голова! — воскликнул про себя Берон, — Я совсем позабыл, что авантюрист и бродяга Сагарра страдает морской болезнью!»

— Но у тебя же был амулет? — припомнил Берон.

— Был, — пожал плечами Сагарра, — Теперь его нет. А новый стоит, как латный доспех и боевой мерин с упряжью. Целое состояние.

«Не меньше четверти того, что дал мне Ривайль» — мысленно проворчал Берон, но продолжил настаивать:

— Так есть же снадобья, что помогают в морском путешествии.

— От них ещё хуже, — отмахнулся Сагарра.

— Не надо с вином их мешать, — уже вслух проворчал Берон и, подхватив чашу, подошёл к окну. Неспешно глотая креплёное вино, он задумчиво рассматривал прохожих и размышлял о том, как бы уговорить, так нужного ему, компаньона.

— Ты кого-то высматриваешь? — спросил Сагарра и потянулся за пирогом.

На лице Берона промелькнула улыбка.

— Высматриваю? — переспросил он, — Не так, чтобы. Но твой рассказ напомнил мне странную встречу сегодня утром.

— Что за встреча?

— Тут рядом есть рыночная площадь. И рано утром я видел, как несколько крепких парней расспрашивали о тебе.

Сагарра бросил пирог и с трудом проглотил, что было во рту.

— Как они выглядели?

Берон живо описал мордоворотов, коих видел вчера в трактире.

— Проклятье, — процедил он и резво подошёл к окну. — Как они узнали?! Я носа не кажу на улицу!

— Наверное, это не так-то просто делать, — заметил Берон, покосившись на орлиный профиль друга.

— За такие шутки я укорачиваю языки и носы, — грозно пробурчал тот.

— То есть над собой ты не шутишь? — не удержался Берон.

Сагарра лишь отмахнулся.

— Ты опасаешься этих троих? — удивился Берон.

— Я разделаюсь с ними в два счета, — презрительно усмехнулся Сагарра, — Но следом придут другие. А я дал слово, что не стану головной болью дома Дорреанди.

Берон сочувственно покивал, хлопая друга по плечу. Сагарра провёл взглядом по улице и цокнул языком.

— На рынке меня видели. Эх, не так много вина подают за столом у Дорреанди.

— Может всё обойдётся?

— Я не могу рисковать словом, которое дал. — Сагарра угрюмо глянул на Берона, — И надолго мы собираемся в Молантар?

— Пока не заскучаем, — подмигнул Берон и вернулся за стол. — Я хочу позвать с нами Армэля. Знаешь где он?

— Он выступал в театре джеина Сéльджи Амáто, — припомнил Сагарра, — По крайней мере, этим летом.

— Сможешь его найти?

— Попробую. Сколько времени у нас будет?

— Я отправлюсь на поиски корабля. Только, мой друг, у меня к тебе просьба.

— Говори.

— В «Хмельной пчеле» собирается компания разношёрстных наёмников и ты оказал бы неоценимую услугу, когда б смог узнать, что, да как.

— Неоценимую?

— Сочтёмся.

Сагарра рассмеялся и кивнул.

Вечером этого же дня в порту, у таверны «Золотая мель», встретились трое авантюристов. К Берону и Сагарре присоединился уроженец Генрана, Армэль. Худощавый молодой мужчина, с убранными в хвост длинными золотистыми волосами, прямым благородным носом и светлыми голубыми глазами, широко улыбнулся и, раскинув руки, воскликнул:

— Единый хранит тебя, Ремай Берон!

— Единый хранит тебя, Армель!

— Лучше бы фехтовать учились, — заметил Сагарра и подтолкнул друзей к дверям таверны.

За длинными столами сидели моряки, грузчики и торговцы. Они пили пиво, закусывали и громко перекрикивались в тщетных попытках услышать друг друга. На краю одного из столов сидел бард с обшарпанной лютней, и перебирая струны, выводил волшебные мелодии далёкого Исина.

В центре зала танцевала стройная смуглая девушка. Многослойная юбка с длинными хвостами бахромы, уходящей из-под широкого пояса с чешуёй чеканных подвесок, плотно облегала бёдра, а расшитый бисером и медными бусинами лиф поддерживал полную грудь. Огненные блики плясали по бронзовой коже и колокольчикам в длинных чёрных волосах. Движения шеи, плечей и изящных рук, увешанных массивными браслетами, немыслимый изгиб стана, то мелкая дрожь, то плавное покачивание бёдер, подобных нефу на крутых волнах Смарагдового океана, игриво выглядывающие из-под юбки изящные стопы в лёгких остроносых тапочках, — всё сплеталось в единый узор танца и мелодии. Полуприкрыв большие миндалевидные глаза, она полностью отдавалась танцу, не замечая окружающие её раскрасневшиеся от вина лица и ненасытные взгляды.

Сагарра замер и приподнял капюшон, любуясь красавицей. Берон бросил на друга взгляд, сокрушённо покачал головой и принялся искать свободные места на лавках.

— Она ведь не исинка, — проронил Сагарра, когда Берон потащил его к столу, схватив за локоть.

— Нет, не исинка, — подтвердил Армэль и последовал за друзьями. — Хотя похожа.

Они уселись и Берон толкнул в бок Сагарру, вновь отвернувшегося к танцовщице.

— Ты был в «Хмельной пчеле»?

Тот устало вздохнул и, опустив капюшон поглубже, повернулся к Берону.

— Был. И разговаривал с человеком, представившимся мне Горвеалем. Он собирает отряды и вручает им сопроводительные письма.

— Кто же их нанимает?

— Купцы и дворяне Рингара, — пожал плечами Сагарра и нахмурился, — Только есть одна странность. Наёмники хоть и не прочь столоваться за чужой счёт, но предпочитают звон монет в кармане. И неделю назад сами нашли корабль до Обри за умеренную плату, но Горвеаль сказал, что они отправятся только на том корабле, который укажет он.

— Что за корабль?

— Никто не знает. Да нет ничего проще. Можно проследить. Мне кажется, ждать недолго.

— На рассвете мы отплываем в Молантар на «Морской Лани», — с досадой ответил Берон и задумчиво почесал шею, — Кстати, я должен убедиться, что всё готово и планы капитана не поменялись. — Он достал несколько серебряных и вручил их Армэлю. — Закажи выпить, а главное поесть. Я весь день на ногах и голодный, как медведь по весне. Скоро вернусь.

Перед тем, как отправиться на пирс, Берон зашёл в лавку почтовой гильдии Аэнтиса. Заспанный управляющий зевал, недовольно косился на ночного гостя, но выдал бумагу с пером, чернила и огарок свечи. Он почти уснул за конторкой, пока Берон, высунув язык, старательно выводил кривые буквы, с трудом вспоминая грамоту.

— В чьи руки должно быть передано письмо, многоуважаемый джеин? — спросил управляющий, одной рукой прикрывая зевоту, второй разогревая сургуч над свечой.

— Жослéну Пишé — хозяину трактира «Винная гусыня», что в Аркеноре, — ответил Берон и добавил, — Самым быстрым и надёжным образом.

— Один золотой, многоуважаемый джеин, — сказал управляющий и поставил на письме печать гильдии. Стервец сокрушённо вздохнул и нехотя отдал восьмиугольный гейт[4].

Когда Берон подходил к «Золотой мели», двери её распахнулись и навстречу выскочил взъерошенный парень и, сломя голову, бросился бежать по ночной улице. Берон замедлил шаг и прислушался. В таверне было тихо. Он осторожно приоткрыл дверь и, не заходя, осмотрелся.

Посетители, прихватив кружки, стояли вдоль стен и, тихо переговариваясь, смотрели на затевающуюся драку. В центре зала с мечом наголо возвышался Сагарра. Напротив него, держа табуреты на манер щитов в одной руке, и длинные аэнтийские кинжалы в другой, стояли три амбала. За спиной Сагарры, распахнув огромные чёрные глаза и обхватив себя руками, замерла танцовщица, и непонимающе смотрела по сторонам.

Стервец проскочил внутрь и пробрался за спины посетителей, где с кружкой и куском копчёной селёдки в руках стоял Армэль. Он неспешно потягивал пиво и с интересом смотрел на происходящее. Берон, не говоря ни слова, выхватил кусок рыбы, запихнул в рот и вопросительно зыркнул на Армэля.

— Сагарра возмутился неподобающему обращению к прекрасной даме и решил за неё вступиться, — пояснил тот, поднося кружку ко рту, но и её отобрал.

— Кто такие? — бросил он и жадно глотнул пива.

— Вроде как дружки Уго-Костолома, — пожал плечами Армэль, — главаря одной из портовых банд.

— Что ж ты Сагарру не предупредил? — буркнул Берон и приложился к кружке.

— А ты думаешь, он не знает?

— Ежели, вам, дороги носы и уши, — угрожающе произнёс Сагарра, — то проваливайте. Я позволю вам уйти.

— Позволишь?! — прохрипел тот, что стоял в центре, утирая рукавом кровь, льющуюся из сломанного носа, — Да мы тебя сейчас выпотрошим, как свинью!

— Только не здесь, не здесь, уважаемые! — лепетал трактирщик, — Решите свой спор на улице!

— Заткнись! — бросил амбал, и кивнул дружкам. Те начали заходить на Сагарру с разных сторон.

Берон отставил пустую кружку, обвёл взглядом таверну прикидывая, что делать, и с тоской посмотрел на очаг, над которым висел котёл с горячим жирным супом.

Бандиты, не решаясь подойти к Сагарре, размахивали ножами и пытались перегородить ему путь к двери. Сагарра ухмыльнулся.

— Вы отнимаете моё время. Я предлагал вам спасти ваши шкуры, но теперь поздно.

Он выставил меч и уверенно подступил к ближайшему бандиту. Тот отпрыгнул назад, а его приятели уже собрались обрушить табуреты на дерзкого противника, когда на их спины обрушились лавки. Третий, оставшийся на ногах, тут же получил крепкую зуботычину от Сагарры и кулем свалился на пол. Зал заполнился возбуждёнными возгласами и смехом.

— Чистая победа, — заявил Сагарра и убрал меч в ножны.

— Бежим! — крикнул Берон, перепрыгивая через перевёрнутые лавки, попутно хватая варёную курицу с чьего-то стола.

— Скоро дружки их будут здесь! — подтвердил, пробегающий, Армэль, увешанный сумками.

Берон и Армэль выскочили на улицу и осмотрелись. В конце улицы показались факела. Берон с досадой сплюнул и покосился за спину. Из таверны широкими шагами вышел Сагарра, держащий на руках танцовщицу.

— Брось её! — злобно прошипел Берон.

— Я не могу бросить даму в беде, — отозвался Сагарра.

— Она с тобой в большей беде, — огрызнулся Берон.

На их удачу, ночь была безоблачна. Яркие звезды и луна освещали беглецам путь по кривым улочкам портового района. Впереди бежал Армэль, задевая сумками пустые бочки, за ним Берон, не выпускающий курицу из рук, и замыкал цепочку Сагарра с прекрасным грузом в руках. Они залетели в проулок и, тяжело дыша, прислонились к стене. Армэль выглянул за угол.

— Вроде, никого.

Берон утёр пот со лба и покосился на добычу в руке. В горле пересохло и есть уже не хотелось.

— Лучше бы ты кувшин вина прихватил, — заметил Сагарра.

— Лучше бы ты не лез не в свои дела, — проворчал Берон. — Сейчас бы пиво пили и пирогами закусывали, а не торчали в подворотне.

— Я всего лишь указал место мерзавцам, — гордо отозвался Сагарра. — Она не шлюха, а танцовщица. Самая прекрасная из всех, что я видел. Как тебя зовут, красавица? — обратился Сагарра к девушке, которая тихонько лежала на его руках и непонимающе улыбалась.

— Сайдьи[5], — чуть слышно пролепетала она.

— Сайдьи? — переспросил Сагарра, и та быстро закивала. Он опустил её на землю и с достоинством представился, — Сагарра Арнас. А это мои друзья — Берон и Армэль.

Берон покосился на друга и оторвал зубами кусок остывшей курицы.

— Не хотела бы ты отправиться с нами в путешествие, Сайдьи?

Девушка вновь закивала и показала на тонкие расшитые тапочки.

— Не беда, — улыбнулся Сагарра, — Мы обеспечим тебя всем необходимым.

Берон чуть не поперхнулся, но возразить не смог,- прожёвывал слишком большой кусок.

— Я думаю, никто не будет возражать? — обратился Сагарра к друзьям.

— Путешествие с прекрасной дамой лучше, нежели путешествие без оной, — лучезарно улыбнулся Армэль.

— Много ты путешествовал, — проворчал Берон, утираясь рукавом, — Я договаривался с капитаном на троих.

— Делов-то, — отмахнулся Сагарра. — Заплатим ещё.

— Коли ты не заметил, она танцовщица. Тебе в голову не приходило, что её будут искать? А если проведём девицу тайно на корабль, и обман вскроется, то, капитан вышвырнет её за борт, ибо спокойствие в команде куда как ценнее самых сладострастных бедёр.

— Я не позволю ему этого сделать.

— Тогда отправишься следом, — усмехнулся Берон, — Оставь её. Не хватало ещё влипнуть в беду из-за этой девки. Мы, между прочим, всё ещё по эту сторону моря.

— Где же твой азарт, Стервец? — прищурился Сагарра, — Ты лучший музыкант, что я встречал. Армэль певец и лицедей, а Сайдьи прекрасная танцовщица. Ты только представь восторг публики и звон золота! Вы сможете выступать в лучших домах Молантара.

— А ты чем будешь заниматься? — поинтересовался Армель.

— Я буду защищать вас от лихих людей!

— У тебя будет другое дело, — возразил Берон, но всё же задумался о словах Сагарры. Он откусил ещё кусок курицы и принялся задумчиво жевать, присматриваясь к девице. Танцовщица переминалась с ноги на ногу и сдержанно улыбалась, испуганно поглядывая на новых знакомых.

— Ты готова отправиться с нами, Сайдьи? — спросил Берон.

— Та, — закивала девушка, зябко обнимая себя за плечи.

Берон вздохнул и усмехнулся:

— Ладно, рискнём.

[1] В аэнтийском языке первой идёт фамилия, а у благородных родов две фамилии, и только потом личное имя.

[2] Джэи́н — с аэнтийского «господин».

[3] Эрре — дословно с аэнтийского «глава дома».

[4] Гейт — золотая монета Аэнтиса.

[5] «Сайдьи́» — с этминского переводится как «холодно». Этми́н — царство, присоединённое к Далеонарской империи в ходе войны, и ставшее одной из её провинций.

Глава 10. Тень над Гарранлоном

«... Найди меня, любовь моя... Найди...»

Абель звала его. Её голос доносился из сумрачной пелены, укутавшей всё вокруг. Впереди, среди стволов полусгнивших деревьев, торчащих из чёрной глади болотной воды, мелькнул призрак её белого платья.

— Абель! Абель, подожди меня! Я уже иду!

Он рванулся туда, где мгновение назад видел жену. Движения были медлительными и скованными, словно он пробирался сквозь толщу воды, чувствуя всем телом давящее сопротивление. Выискивая путь по кочкам, он поднял глаза убедиться, что она стоит всё ещё там, но белый морок растаял.

Он остановился, всматриваясь в туман. Абель теперь стояла ближе, по щиколотку в воде, протягивая к нему руки. Тёмная торфяная влага напитывала ткань платья и поднималась по подолу вверх. Он с ужасом осознал, что она дюйм за дюймом погружается в болото. Губы её зашевелились, но голоса он не услышал, будто она стояла не в двадцати шагах, а в полумиле. Он дёрнулся, вырывая ноги из трясины, и тут до него докатился звук её голоса:

«... Найди меня, любовь моя... Найди...»

— Абель! Я иду! — закричал он и рванулся вперёд. Нога с чавканьем поднялась из болотной жижи, опустилась на поваленный ствол дерева и тут же соскользнула в чёрное водяное зеркало.

Вода накрыла его с головой и ужас затопил всё его существо. Он забарахтался, пытаясь нащупать дерево и уцепиться, и рука наткнулась на что-то склизкое и холодное. Он сжал пальцы, но они погрузились в мягкую гниль того, что некогда было златолистным дубом, и сорвались. Он пробовал найти ногам опору, но дна не было. Попытался всплыть, но его камнем тянуло вниз, в темноту, — всё глубже, и глубже. Лишь неясное пятно всё ещё светлело над ним, еле пробиваясь сквозь бурую воду с мельтешащей мутью ила.

Его тащило в пропасть, распахнувшую под ним глотку, и злая воля к жизни отступала перед обречённостью и смертной тоской. С каждым мгновением силы и желание сопротивляться покидали его. Он посмотрел вниз в бездонную тьму и увидел Абель — парящее в воде платье, бледная луна лица в ореоле волос, и протянутые к нему руки.

«Абель», — мысленно позвал он и потянулся к ней.

«... Найди меня, любовь моя... Найди...»

Граф Сарта Ремистан де Нелль распахнул глаза. Перед ним всё ещё стояло видение из сна. Болота... Чёрная вода... Он тонет... И вновь не может дотянуться до Абель... Он судорожно дышал, уставившись широко раскрытыми глазами в предрассветный мрак пока сон не оставил его. Камин уже погас и в опочивальню проникал стылый осенний воздух.

Обессиленно поднявшись с постели, Ремистан босиком прошёл до окна и, распахнув ставни, замер отрешённо глядя в отступающую ночь. До рассвета оставалось не менее часа. Восток светлел и звезды на его полотне растворялись, а синие сумерки неохотно таяли и пятились на запад, где в ночных туманах лежали Илленглетские болота.

Он смотрел, как свет возвращается в мир и думал о том, что его ждёт ещё один день наедине с мыслями, в которых он был себе и судья, и палач. Ночами его мучил один и тот же сон — он ищет на болотах жену, и когда видит её, не может нагнать, не может спасти, и гибнет сам. А днём его разум вращал жернова мучительных дум: верно ли он поступил, заперев Абель в башне Гарранлона наедине с её безумием? Не его ли вина, что она осталась одна в ту злосчастную ночь, когда исчезла из замка словно призрак?

Он должен был увезти её из Сарта, как можно дальше и возможно она излечилась бы, не будь рядом этих проклятых болот! А если бы не помогло... Бездна и полчища демонов её! Он мог бы снарядить корабль и отправить его на поиски чудодейственного снадобья или заморского лекаря. Да хоть колдуна! Но он не сделал этого. Он искал спасения у клириков Церкви и не нашёл его. Искал у рингарских лекарей, но и они оказались бессильны против илленглетской хвори. От этих мыслей он погрузился в горькие воспоминания о прошлой весне, когда солнце для него навек померкло.

Стояли первые тёплые дни. Сидя в малом зале Гарранлона, Ремистан склонился над учётной книгой. Абель вошла в залу и, стараясь не шуметь, подошла к нему.

— Любовь моя, ты можешь уделить мне толику времени?

Он оторвался от книги и, нежно взяв её за руку, улыбнулся:

— Я готов отдать тебе всю свою жизнь.

От смущения она опустила взор лучистых светло-карих глаз, а на щеках заиграл лёгкий румянец. Он усадил жену на колени. Никогда ничего не просившая Абель, тихо проговорила:

— Могли бы мы отправиться в Обитель?

— Конечно, любимая. Когда?

— Как только у тебя на то появится время, — ответила она, но в её глазах он заметил тревогу.

— Ты чем-то взволнована?

— Пустое, — улыбнулась Абель и нежно провела рукой по его волосам, — Всего лишь дурной сон.

На следующий день графский возок с эскортом выдвинулся в сторону Илленглетских болот. Если бы он знал, чем закончится их паломничество! Уже к вечеру они въехали на двор Обители Трёх Даров всесветлого Гаэтана. Ночь супруги провели в разных кельях, а с восходом солнца Ремистан отправился за Абель, дабы вместе посетить утреннюю молитву, но застал только заправленное ложе и не отпертый сундук. Абель бесследно исчезла.

Графиню искали и в Обители, и в деревне неподалёку, и на берегу Танса, и на тракте, ведущему к Гаррану, но всё тщетно. И лишь, когда люди графа готовили факелы, чтобы отправиться прочёсывать лес на границе с Илленглетом, Абель появилась сама. Она вошла во двор Обители мертвенно бледная и совершенно потерянная. Выпачканный грязью и болотной ряской подол платья мокрым шлейфом волочился за нею. Абель дошла до колодца и как подкошенная упала.

Ремистан не отходил от жены пока послушник, сведущий во врачевании, осматривал её. Ни ссадин, ни ран на ней не было, но в сознание её не могла привести даже нюхательная соль. Ею завладел мучительный сон, заставлявший вскрикивать и метаться на подушках. Так он и уснул в кресле подле неё.

Проснулся Ремистан от ощущения, что на него кто-то смотрит. Открыв глаза, он натолкнулся на взгляд Абель и содрогнулся, таким пустым и чужим он стал. Она смотрела на него, не узнавая, и что-то невнятно бормотала, перебирая тонкими пальцами тесёмки камизы. Он кинулся к ней, звал и прижимал к груди, но Абель не отвечала ни на его зов, ни на поцелуи, ни на мольбы.

Ремистан забрал жену в Гарранлон и приставил к ней лекаря и служанок, но с каждым днём ей становилось всё хуже. Ночами она сомнамбулой бродила по комнате, то кричала в ужасе, то бормотала неясно и беспрестанно, а порой её одолевал безумный хохот, переходящий в душераздирающие рыдания. К утру, казалось, кошмары оставляли Абель и она забывалась сном, но просыпаясь, никого не узнавала и вновь погружалась в омут видений и бреда.

Месяц бессонных ночей вымотал Ремистана. Он почти не ел и с трудом занимался делами графства. Он писал письма в поисках лекарей, и принимал тех, кто поспешил на них откликнуться. Тщетно. Все они выходили из покоев графини обескураженные и задумчивые, а некоторых зрелище, представшее перед ними, пугало до дрожи. Но все сходились в одном — это не болезнь, что можно вылечить настойками и припарками. Дело касалось души. Но и клирики оставались бессильны. Их молитвы не смягчили волю Единого, и он не даровал чудесного исцеления юной Абель.

Ремистану пришлось запереть жену в Южной башне Гарранлона. Он приказал прислуге денно и нощно находиться при Абель, но спустя неделю она таинственно исчезла посреди ночи. Служанки, стоя на коленях и обливаясь слезами, молили не губить и клялись на «Кодексе милосердия», что глаз не сомкнули всю ночь и госпожа не покидала покоев.

Разрываясь между горем и гневом, именно тогда он впервые ощутил давящее чувство вины, не покидавшее его отныне. Всё это время Абель мучилась, пребывая в запредельном мире ужаса и безумия, а он не смог её уберечь. И вот теперь он один.

Граф собрал людей и кинулся на поиски. Крестьянские дети рассказали, что ещё утром видели молодую босую девушку, явно из благородных, на старом тракте, ведущем к лесу у Илленглетских болот. Ремистан немедля направился с отрядом туда.

На кромке леса овчарки взяли след. Отряд миновал две затопленные деревни, которые болото забрало пять зим тому назад. Там, где совсем недавно стояли крепкие деревянные дома, теперь могильными курганами возвышались поросшие осокой и рогозом холмы, а на месте колодца проступало чёрное око торфяной воды.

Они прошли не более трёх миль, когда лес стал меняться, превращаясь в заболоченные дебри. Собаки заартачились идти дальше и, скуля, жались к ногам псаря. Разговоры утихли и повисла гнетущая тишина. Люди переглядывались, но никто не решался высказать свои страхи и нежелание идти в топи. Ремистан видел это, но несмотря ни на что, приказал двигаться вперёд.

За неделю он потерял на болотах пятерых, а ещё двое слегли с лихорадкой. Капитан графской дружины, деонец Хи́твальд Рáмволд, убеждал Ремистана прекратить бесплодные поиски на Илленглете, да и воины с надеждой поглядывали на графа. Болот боялись, веря в то, что Илленглет не оставляет в живых тех, кто слишком далеко заходит и Ремистану пришлось вернулся в Гарран. Он отдал необходимые распоряжения, и пополнив запасы, отправился искать жену в одиночку. Хитвальд попытался отговорить его от безумного шага, но взглянув в глаза графа, увидел в них нечто, что до дрожи напугало бывалого деонца, и он повиновался.

Ремистан искал жену на болотах всё лето. В замке и в Гарране поползли слухи. Приплели сюда и проклятого колдуна из Тасарта. Но ему было наплевать на то, что о нём думают и говорят. Абель на болотах, и она жива. Он знал.

Осознание этого пришло к нему, когда он, проведя в одиночестве на болоте четыре дня, чудом не утонул. Он выбрался на сухой островок, лёг на спину и, глядя на бегущие облака, рыдал от бессилия. Он не помнил, как провалился в сон, но разбудило его прикосновение тёплой руки к щеке. Он открыл глаза и увидел в ореоле солнечного света склонившуюся над ним Абель.

— Найди меня, любовь моя...

Мгновение и солнце ослепило его. Ремистан рывком сел и увидел её, уже идущую по топкому берегу болота. Он сидел в странном оцепенении ни в силах вымолвить ни слова. Абель смотрела на него, и взгляд её был осмысленным и живым. А потом она скрылась в зарослях ольхи. Лишь когда Абель исчезла, будто её и не было вовсе, он вновь стал чувствовать тело. Он огляделся и увидел рядом с собой след лёгкой, почти детской ступни.

— Слышишь ли меня?! Я клянусь! Любовь моя, жена моя... Я найду тебя! — кричал он.

И он искал. Искал, ненадолго возвращаясь с болот в замок, пополнить запасы и набраться сил. Так минуло лето, и вступила в свои права осень. Вернувшись в Гарранлон накануне, Ремистан планировал провести в замке не более трёх дней, чтобы вновь отправиться на Илленглет. Времени оставалось всё меньше — скоро ледяные ветра Валанлона принесут зиму и болота станут ещё опаснее.

Содрогаясь на утреннем холоде, он стоял у окна до тех пор, пока на востоке не заалела полоса рассвета. Он продрог, но присутствие пробирающего до костей влажного холода стало уже привычным. Ремистан подошёл к сундуку и быстро оделся сам, не желая звать слугу. Натянув сапоги, он вышел из опочивальни и быстрым шагом направился вниз.

Над растопленным камином главного зала, раскинув на всю стену могучие ветви, высился каменный барельеф — дуб де Неллей. Жёлтый свет от огня разгонял сумрак большого зала и играл светом и тенями на его волнистых листьях и желудях. Стрельчатые окна внутреннего балкона, опоясывающего зал, светлели наливающимися лазурью осколками утреннего неба и казались фреской, выписанной умелой рукой мастера.

Он остановился у стола, плеснул в кубок вина и, только сделав глоток, понял, что держит в руке обычный глиняный кувшин, из каких потчевали его домочадцев молодым невыдержанным вином «одной ночи». Он пожал плечами и допил вино.

— Ваше сиятельство! Вы вернулись!

Граф покосился на голос. На длинных нескладных ногах к нему спешил Хорас. Пожилой слуга всплеснул руками и сцепил их молитвенно перед собой, воздев к потолку взор мутных голубых глаз:

— Слава Единому! Я не находил себе места, господин! В сей раз вас не было семь дней!

Ответом ему было холодное молчание.

— Вы должно быть голодны, мой господин? — продолжал лебезить Хорос, — Я немедля же распоряжусь, чтобы эти ленивые негодницы подали вам завтрак! Где желаете откушать?

— Нет, я не голоден, — хрипло проговорил Ремистан. — Распорядись, чтобы подали вино в малый зал. Я займусь делами там. Просителей приму после полуденной молитвы. Где Фрабер?

— Господин Фрабер, почивает. Велите разбудить, господин?

— Нет. Передай ему, как он поднимется, что я ожидаю его.

Ремистан уже направился к двери, но его остановил заискивающий голос Хораса:

— Мой господин, позвольте доложить? — Хорас согнулся в неловком поклоне. — Накануне вечером в замок прибыл торговец из Шарнуа. Он остановился на ночь в Гарране.

Хорас сделал паузу, испытующе глядя на графа.

— И?

— Господин, он привёз для вас сундучок, который ему передал человек в Винлоне, дабы тот с оказией доставил его вашему сиятельству.

Ремистан хотел было отмахнуться, но подумав, бросил на ходу:

— Принеси в малый зал.

Граф скрылся за дверью кабинета, не глядя на подобострастные поклоны Хораса. Как только дверь закрылась, слуга выпрямился, и подобострастная улыбка сползла с его лица.

— Щенок, — прошипел он себе под нос. — Весь в отца. Заносчивый и надменный. Гнёшь спину перед голубой кровью, старина Хорас, подтираешь им сопли, убираешь их дерьмо, а из благодарности — объедки, да обноски! Не ценят они преданных людей. Мы — грязь на их сапогах и только. Вот за гордыню Единый и карает их!

Воровато оглянувшись, не оказалось ли невзначай рядом свидетелей слабости его болтливого языка, старый слуга поковылял за вином и посылкой для графа.

Ремистан читал письма, когда Хорас бочком протиснулся в малый зал, неся в одной руке серебряный кувшин, а под мышкой второй — деревянную шкатулку, запечатанную сургучом. Он поставил вино и, перехватив шкатулку обеими руками, как великое сокровище, возложил её на край стола, за которым сидел граф. Хорас уже было направился налить господину вина, но Ремистан небрежно обронил:

— Оставь. Я сам.

Хорас остановился, шаря глазами по малому залу в поисках причины, по которой он мог бы задержаться и хоть одним глазком посмотреть, что лежит в сундучке.

— Ступай.

Слуга повернулся к графу и натолкнулся на взгляд, от которого всё внутри заледенело, и он спешно ретировался за дверь. В главном зале он остановился. Старое сердце бешено колотилось, а потом принялось пропускать удары и на мгновение замерло. В панике он ударил себя кулаком по груди, заставляя его вновь забиться.

— Всесветлые чудотворцы! — выдохнул Хорас, озираясь по сторонам. Немного отдышавшись, слуга поспешил прочь от дверей малого зала, будто это были врата в Бездну. — Единый, избави меня от глаза дурного, от языков поганых, от лихоманок и немощи, от происков нечистых и скверны, Бездной исторгаемой. Милостью Твоей, да пребудем мы в благоденствии и свете...

Бормоча молитву под нос, Хорас то и дело оглядывался. Он не мог избавиться от ощущения, что спину ему сверлит чей-то взгляд, долгий, как самая долгая ночь в году, холодный, как могильная тьма, и неумолимый, как сама смерть.

Граф какое-то время смотрел на закрывшуюся за слугой дверь, а потом отложил бумаги и придвинул к себе шкатулку. Он провёл пальцами по скромной ореховой крышке. На сундук она не тянула, будучи всего лишь двенадцати дюймов в ширину, пятнадцати в длину, а высотой не более десяти. На ней не было ни резьбы, ни украшений, за исключением бронзовых петель и двух простых замочков, соединённых кожаным ремешком с двумя сургучными печатями.

На сургуче стоял оттиск. Ремистан присмотрелся. Несущийся галопом конь и над ним падающая звезда. Печать была ему не знакома. Срезав ремешки, он сдвинул крючки на замках и открыл крышку. Она мягко откинулась и застыла, придерживаемая изнутри бронзовыми цепочками.

На красной бархатной обивке лежала книга. Почти чёрная от времени кожа переплёта блестела, отшлифованная сотнями прикосновений. По периметру шёл оттиск в виде гирлянд из цветов áлиса-бессмертника. В центре проступал бронзовый узор в виде лабиринта, заключённого в ромб. Ремистан дотронулся до него и провёл пальцем, следуя линиям к центру. Что-то больно кольнуло подушечку, и он отдёрнул палец, смазав ребром узора крохотную бусинку крови.

Аккуратно подняв фолиант из его ложа, Ремистан уложил его на стол. Переплёт стягивали две бронзовые защёлки, но, прежде чем открыть книгу, он тщательно осмотрел нутро шкатулки в поисках письма, но ничего не обнаружил. «Странно... Кому понадобилось делать мне столь дорогой подарок и даже не приложить письма?»

Он бросил взгляд на двери, ведущие в главный зал, быстро подошёл к ним, прислушался, и как можно бесшумнее сдвинул засов. «Как вор или шпион, — невесело усмехнулся он. — И когда я начал запирать двери в собственном замке?»

«Когда случилось ЭТО! — напомнил ему внутренний неумолимый голос, — ТЫ запер ЕЁ в башне». На мгновение он застыл перед дверью, глядя на неё пустыми глазами. Он смотрел внутрь себя и не видел ничего кроме пустоты, смертельной тоски и, ревниво оберегаемой от здравого смысла, надежды. Он чувствовал, что, если прекратит поиски Абель, жизнь будет кончена.

Отодвинув на задний план угнетающие дух мысли, Ремистан вернулся к столу. Он взглянул на книгу со смутным беспокойством, но спустя пару минут любопытство взяло верх и, отщёлкнув замки, он открыл его. С пожелтевших листов манускрипта с ним пытался заговорить древний, почти забытый язык.

— Старое деонское наречие, — пробормотал он себе под нос, рассматривая ровные ряды рун. — Когда-то фра Одрик заставлял меня учить его. Посмотрим, что осталось в моей памяти...

Ремистан сел за стол и, пододвинув к себе манускрипт, прочитал заглавие:

— Лирáэ код адди́р, — он прикрыл глаза, воскрешая в памяти обрывочные знания древнего языка. — Ода ушедшим. Или песнь ушедшим. Нет. Память. Песнь памяти об ушедших — так будет ближе всего.

Он переписал несколько строк из книги. Многое приходилось домысливать, что-то оставлять непереведённым, надеясь, что когда фраза сложится, то он дополнит недостающие элементы по смыслу. Книга увлекала его в сокровенные чащи рун, как Илленглет уводит в непролазные топи неосмотрительного путника и навеки становится ему пристанищем — безымянному, потерянному, обречённому бродить бледным призраком среди его чёрных вод.

Переведя первое шестистрочие, Ремистан перечитал написанное:

Памяти нерушимые цепи

Скуём молотом песни

О тех, чьё бессмертие дремлет

Шкурой земли укрыто.

Кровь говорит с кровью,

Величие их не забыто.

— «Кровь говорит с кровью...», — пробормотал он. — Пожалуй, сие означает предания о героях древних, передаваемые от отца к сыну. «О тех, чьё бессмертие дремлет...» Как это понимать? Видимо, значение некоторых строк мне откроется, ежели я переведу хотя бы несколько листов. Но может их смысл не откроется мне никогда.

Ремистан перевернул страницу и увидел небольшой клочок бумаги, заложенный меж страницами.

«С благодарностью, Ваш преданный друг с И. болот».

Ни имени, ни адреса в записке не значилось, но Ремистан и сам уже понял, кто прислал книгу.

Два месяца тому назад, когда он бродил по болотам и звал Абель, то услышал крик о помощи и поспешил на зов. Посреди топей под чахлой берёзкой сидел молодой мужчина с головы до ног, перемазанный болотной грязью. Он тяжело дышал и озирался по сторонам, а все его попытки подняться ни к чему не привели, так он был обессилен. «Он услышал, как я зову Абель», — подумал тогда Ремистан.

— Я здесь! Помогите! Я здесь! — умолял бедолага охрипшим голосом. — Ради бога, умоляю, помогите! Не оставьте заблудшего путника умирать на болотах!

— Оставайтесь на месте, — отозвался Ремистан. — Я выведу вас.

— Живой голос! Во плоти! А то уж я думал, что схожу с ума, и мне мерещатся голоса.

— Всё может быть, — проговорил тихо Ремистан, отыскивая надёжный путь через топи. — Выбраться с болот — полбеды, а вот сохранить рассудок...

— Вы что-то сказали? Боюсь, у меня звенит в ушах от слабости и мошки́, которая решила заживо меня сожрать, коли я не утону.

— И чьи вам мерещатся голоса? — спросил Ремистан, приближаясь к незадачливому путнику.

— Всякие... Мужские, женские, детские... От того становится ещё ужаснее в этом месте.

Ремистан добрался до сухого участка, на котором сидел мужчина.

— Держите, — граф протянул флягу с водой.

— Благодарю, — прохрипел путник и принялся жадно глотать тёплую воду.

Ремистан рассматривал его. На совесть скроенная, но простая одежда, удобные сапоги для верховой езды, серебряное обручальное кольцо на пальце. Ни меча, ни кинжала, ни ножен для них. Он не был похож на дворянина, но речь выдавала в нём человека образованного и воспитанного.

— Кто вы и как здесь оказались?

Путешественник поднял на Ремистана бездонные голубые глаза и вернул флягу.

— Позвольте представиться, сударь, — он попытался встать.

— Сидите, — остановил его Ремистан.

— Моё имя Бруно Манури. Я родом из Винлона и служу писарем при книжной лавке. Месяц назад отправился в Нанлет повидать сестру, где она живёт с мужем и детишками. Наш батюшка скончался по весне, и я отвозил причитающуюся ей часть наследства. Обратный путь я решил сократить через Гарран.

— Нанлет и Гарран разделяют болота и Срединный Танс. Там нет ни моста, ни дороги.

— Теперь-то я это понимаю, сударь. Но когда переписывал карту, то видел обозначение мощёной дороги и каменного моста.

— И что же это была за карта?

— Карта, составленная фра Рапасом. Считается очень подробной и точной.

— То, что касается Илленглетских болот, карта фра Рапаса безнадёжно устарела. В своё время здесь действительно было много дорог, мостов и деревень. Теперь их нет.

— Я намеревался обогнуть болото по краю, но вместо этого углубился в топи, потерял коня со всеми запасами, а сам заблудился. Я бы погиб, кабы не вы!

— Вы в силах идти?

— И идти, и бежать. Знать бы только, куда, — с наигранной бодростью в голосе произнёс Бруно. Ремистан достал из сумки вяленое мясо и протянул ему.

— Ешьте. Силы вам понадобятся.

Манури набросился на еду.

— Здесь темнеет рано. Нам лучше поторопиться.

Бруно согласно покивал и, дожевав последний кусок, посмотрел в глаза Ремистану:

— Я отдам вам всё золото, что у меня есть.

— Золото меня не интересует, — холодно ответил Ремистан.

— Как же мне отблагодарить вас? Чего вы хотите?

— Прежде всего, отвести вас в безопасное место. Пойдёмте.

К вечеру следующего дня они выбрались из болот со стороны Обители Трёх Даров. За то время Бруно пришёл в себя и оказался разговорчивым и интересным собеседником.

— Слава богу! — воскликнул Бруно, увидев возвышающуюся из-за перелеска колокольню.

— Обитель Трёх Даров всесветлого Гаэтана, — указал в её сторону Ремистан. — Там вы найдёте пищу и отдых перед дорогой домой.

Бруно остановился и воздел руки к небу:

— Я не сдвинусь с этого самого места, пока не узнаю, чем смогу отблагодарить вас!

Ремистан помедлил, но всё же ответил:

— Вы окажете мне услугу, ежели никогда более не заплутаете в этих болотах.

— За это можете не беспокоиться! Ноги моей там больше не будет! — он оглянулся на болота и передёрнул плечами. — Ни в моём золоте, ни в моих услугах вы не нуждаетесь. От этого я чувствую себя неблагодарным. Может быть книга? — не сдавался он. — В лавке, где я служу, встречается множество книг со всего Анда и даже из-за моря. Иной раз попадаются настоящие жемчужины — старинные манускрипты на древних языках.

Ремистан устало посмотрел на спутника:

— Пусть будет книга.

— Какую книгу вы желаете? — оживился Бруно.

— Об истории земель Сарта.

— Куда мне прислать книгу?

— Гарранлон. Графу Ремистану де Неллю.

— Я никогда не забуду вашей доброты, ваше сиятельство, — с низким поклоном ответил Бруно. Они вместе дошли до развилки дорог. Бруно решил направиться в деревню, которая виднелась в полумиле от подворья храма, а граф свернул в Обитель забрать коня.

Прошло время и Ремистан напрочь забыл об этой встрече, и тем паче, про уговор о книге. Все дни были заняты мыслями об Илленглете и Абель, а ночи — кошмарами, из которых он вырывался, как из болотной трясины. «Не удивительно, что это стёрлось из моей памяти, — подумал он. — Бруно сдержал слово. Его благодарность, наверняка, стоила ему немало золота. Если „Песнь памяти об ушедших“ хотя бы немного приоткроет завесу тайны Илленглета...»

Ремистан кропотливо переписывал строки из книги, пытаясь их переводить. Время летело незаметно. В дверь постучали. «Кого ещё там принесло?!» — с досадой подумал он.

— Ваше сиятельство, это Фрабер.

«Ах, да! Я же велел Хорасу передать Фраберу, что я его жду...»

— Сейчас! — отозвался он, собирая исписанные листы. Сложив их в шкатулку и накрыв книгой, он убрал её в сундук и запер на ключ. Ремистан отодвинул засов и открыл дверь, — Входите, Фрабер.

Кастелян с кипой листов и большой домовой книгой степенно вошёл и низко поклонился графу. Сзади показался Хорас, который услужливо закрывал дверь и попутно шарил глазами по столу графа, но к его разочарованию тот был пуст. Потоптавшись у закрытой двери, он в сердцах плюнул и побрёл на кухню, где всегда было тепло и можно найти непыльную работу для старого ленивого слуги. Больше всего он любил помешивать суп, да приглядывать за пирогами в печи. Медленно ковыляя по Гарранлону, он раздавал подзатыльники мальчишкам, таскающим дрова в комнаты, и прикрикивал на служанок.

— Эй, Хорас! — окликнул его грубый низкий голос.

Старик вздрогнул и развернулся к алькову, углы которого тонули в густых тенях. Свет, скупо пробивающийся сквозь узенькое окошко, освещал только несколько ступеней лестницы, скрывая в темноте лицо человека, окликнувшего его. Но Хорас узнал голос шевалье Эмильена де Броссó.

Броссо подался немного вперёд, и свет обрисовал его профиль с обрюзглыми щеками и чересчур крупным носом.

— Садись-ка, Хорас, — с показным радушием пригласил Эмильен и указал на лавку напротив, — Устал, поди. Выпьем. Угощу хорошим вином.

Хорас заулыбался и проковылял в альков. Броссо ему нравился, прежде всего тем, что в нём не было того высокомерия и показного благородства, которое он ненавидел в Неллях, что в старшем, что в младшем. А вот Броссо вёл себя, по мнению Хораса, как и полагается рыцарю — был прямолинеен, глуповат, любил выпить, пожрать от пуза, да потискать девок по углам. А самое главное, он никогда не смотрел на Хораса, как на ничтожество.

— Держи, старина, — Эмильен сунул флягу в костлявую грудь Хораса. Тот крякнул и быстро схватил флягу.

— Ох, и крепкий, — выдохнул Хорас после первого глотка, и тут же сделал второй.

— А я разбавленное и не пью! — хохотнул Броссо, — Я не церковная крыса.

— Настоящий рыцарь, — закивал Хорас и нехотя вернул флягу.

— Да, пей! Пей! — настаивал шевалье.

Хорас приложился вновь. Вино было крепким и кислым, зато дармовым.

— Что это за гости такие давеча к нам пожаловали? — спросил Эмильен.

— Торгаш какой-то, — махнул рукой Хорас.

— Чего хотел-то?

Хорас оторвался от фляги и прокряхтел:

— Ларец притащил.

— А в ларце что же?

— Да Бездна его знает, — поморщился Хора. — Но не золото. Не звенело, это точно. Да и не тяжёлый был.

— Может книга? — прищурился де Броссо.

Хорас хмыкнул и почесал затылок.

— Да. Похоже на то.

— А торгаш-то откуда?

— Из Шарнуа, вроде как.

— Из Шарнуа...- протянул Эмильен и загадочно улыбнулся. Старый слуга кивнул и приложился к фляге. — Вот что, дружище, — шевалье склонился к Хорасу, — А достань-ка мне хорошего вина из погребка.

— Да что ты, что ты! — запричитал тот и обнял флягу, опасливо выглядывая из алькова — не услышал бы кто.

— В первой что ли? — подмигнул де Броссо.

— Фрабер тока позавчера всё пересчитывал. Вона, к де Неллю докладываться пошёл.

— Так значит и пересчитывать нескоро будет. Где перельёшь, где разбавишь...

Хорас поёжился и вернул флягу. Шевалье цапнул её одной рукой, а второй вложил что-то в ладонь старого слуги. Тот поднёс руку к самому носу и близоруко присмотрелся. На ладони красовалась изящная серебряная брошь в виде бутона розы, украшенная каплями горного хрусталя. Хорас взял её в пальцы, поднял к свету и радостно осклабился, глядя, как блестят грани камней, но толстые пальцы де Броссо крепко сошлись на его худом запястье.

— Только вот что Хорас, — грозно зашептал шевалье, — Чтобы вино самое лучшее было и в стеклянной бутылке. Понял?

Хорас переводил взгляд то на брошь, то на шевалье и, нервно поджав губы, всё-таки кивнул.

— Я тебя за воротами ждать буду.

Эмильен кутался в тёплый плащ и нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании Хораса. Тот появился спустя полчаса. Воровато озираясь, он нетвёрдой походкой направился к шевалье.

«Лишь бы не разбил, старый олух!» — подумал Эмильен и сделал несколько шагов навстречу. Хорас подошёл вплотную и, не говоря ни слова, вытащил из-под полы шерстяной накидки стеклянную бутылку. Эмильен выхватил её из ненадёжных рук и, быстро развернувшись, направился вниз с замкового холма в город. Гарран полумесяцем окружал замок и успел перебраться на другой берег Восточного Танса, но слава проклятых болот удушливым маревом висела над городом, не давая ему расти и дальше.

Спустившись с холма, Эмильен перебрался по деревянному мостку через неглубокую канаву и двинулся по улице к постоялому двору «Вертел и ковш». Прижимая к пузу бутылку, он торопился навстречу к юной и пылкой любовнице Эстер. Ни одна женщина Сарта, чего уж говорить о его жёнушке, не могла сравниться с нею по красоте и страсти.

Они встретились полтора месяца назад на ярмарке в Гарране. Зеленоглазую огненно-рыжую Эстер Единый одарил крутыми бёдрами и пышной грудью и среди толп зевак Эмильен сразу же обратил внимание на горячую фигуристую южанку, торговавшую цветастыми платками, лентами и всякой мелочью для шитья. Он беззастенчиво пожирал её глазами, а она была не против.

Эмильен прибавил ходу. Обходя лужи, он самодовольно вспоминал, как тогда он растолкал горожан, толпившихся вокруг лотка, и сразил Эстер красноречием и напором, проложив путь в её постель. А теперь она вернулась. И вернулась неспроста.

У дверей таверны он остановился отдышаться. «Главное не торопиться, — думал де Броссо, утирая пот со лба, — Эта Эстер, по всему видно — не дурёха деревенская. Сразу в меня вцепилась и не только потому, что я бык в постели». Он сально ухмыльнулся. «Знамо дело чего она хочет — из простушек вырваться, и не абы как, а сразу в благородные! Ух, и бестия! Посмотрим, что она там придумала. Меня не проведёшь».

Эмильен поправил плащ и осмотрелся по сторонам. «Ещё не хватало, чтобы меня здесь жёнушкины соглядатаи увидали» — подумал он и решил сначала заглянуть в окна. Не увидев ни одного знакомого лица, Броссо натянул капюшон, и вошёл в таверну. Проскочив на второй этаж, где располагались комнаты для гостей, он постучал в заветную дверь.

— Это ты, мой милый? — раздался томный женский голос.

— Я, — довольно отозвался Эмильен.

Дверь отворилась. Эстер стояла в одной белоснежной рубахе и, запустив руку в копну огненных волос, игриво улыбалась. Эмильен вальяжно прошёл в комнату и небрежно поставил бутылку вина на стол. Она восхищённо подняла бровь и протянула изящные ручки снять мокрый плащ с массивных плеч ухажёра. Эмильен подошёл к жаровне и стянул перчатки.

— Ты оказалась права, — без предисловий начал он, стараясь не отвлекаться на упругие формы любовницы. — Торговец передал де Неллю шкатулку и, похоже, в ней книга.

— Небольшая ореховая шкатулка с двумя сургучными печатями? — спросила она и, покачивая бёдрами, направилась к сундучку, стоявшему возле кровати. Она наклонилась и достала две медных пиалы. Рубаха была слишком тесна. Ткань натянулась, облегая бедра, и шевалье отвернулся, почувствовав тепло не только, в отогреваемых над жаровней, пальцах. Он закусил губу и потёр ладони.

Эстер наполнила пиалы вином и подошла к Эмильену. Упираясь грудью в его спину, она протянула пиалу и поднялась на цыпочки:

— Я видела ту книгу, что привёз торговец. Ещё в Шарнуа. И видела того подозрительного типа, что передал её для графа де Нелля. Этот тип — иноземец и он очень хотел скрыть свою личность. А самое главное, — она приблизилась к уху шевалье и зашептала, — он сказал, что если торговец встретит на пути в Гарран эспириев, то ему было бы лучше съесть книгу вместе со шкатулкой.

По спине Эмильена пробежали мурашки, и он вздрогнул.

— Что там за книга? — сдавленно спросил он.

— Увидев её любой дурак бы понял, что она полна запретных знаний. Мне даже показалось, что переплёт перетянут человеческой кожей.

Эмильен заглотил вино, не разбирая вкуса. Он почувствовал, как слабеют колени и пододвинув к жаровне стул, уселся. Эстер чуть пригубила вина и облокотилась на его плечи.

— Какое восхитительное вино, — прошептала она. — Какой у тебя благородный вкус, Эмильен. Ты истинный дворянин!

Броссо пропустил её слова мимо ушей и нервно повёл челюстью.

— Значит, ты думаешь, что де Нелль связан с колдовством?

— Я не знаю графа де Нелля, мой милый. Только ты можешь сказать, кто он.

Эмильен презрительно скривил губы:

— Пришлый род с севера. Чужаки. Много о себе думали. Хотели тут порядок свой навести. Да только Единый наказал их за гордыню, — он злобно усмехнулся и принялся загибать пальцы, — У покойного графа де Нелля из всех детей один только Ремистан и выжил, это раз. Два — жёнушку его рассудка лишил, а три — теперь и за самого де Нелля принялся.

— Граф безумен?

— Ха! Я бы не назвал разумным того, кто по болотам бродит, да пропадает там неделями. Да и нас туда водил, — прошипел он. — Вот только всё возвращается целый и невредимый.

Эстер вновь склонилась над ним:

— Точь-в-точь, как Эстан д’Аррак?

Эмильен порывисто обернулся, стряхивая с плечей руки Эстер, и сдавленно прохрипел:

— С ума сошла?! Нельзя называть его имени!

— То, что его имени не называют, вовсе не означает, что его не было, — примиряюще проворковала Эстер. Она вернула руки на плечи Эмильена и вкрадчиво продолжила, — Де Нелль, подобно графу-колдуну, пропадает на болотах и собирает запретные книги. Эстан д’Аррак принёс множество страданий и смертей на земли Рингара. И ведь никто, никто не смог его остановить вовремя.

Броссо засопел и злобно прищурился, обдумывая услышанное. Эстер терпеливо ждала. Наконец в глазах Броссо вспыхнуло озарение:

— Это должен быть я, — прошептал он и сжал кулаки. — Я остановлю его!

— И как же ты намерен сие исполнить, мой герой?

Рука де Броссо потянулась к кинжалу, на что Эстер брезгливо поджала губы и прикрыла глаза.

— Слишком рискованно для нас с тобой, — зашептала она, — Достаточно будет отправить письмо в столицу, виконту де Фреру. Перстень живо разберётся с предателем и щедро наградит преданного рыцаря короны. — Она нежно укусила его за мочку уха и добавила, — Сарту потребуется новый хозяин. Умный, решительный дворянин, который уж точно не будет шастать по проклятым местам и читать запретные книги.

Эмильен посмотрел в её изумрудные глаза и плотоядно осклабился. Рука его нырнула под рубаху Эстер.

— Бестия, — заворожено прохрипел он и схватил её за ягодицу. — Я так и поступлю! Но сначала мы хорошенько потрахаемся!

Она охнула и сладострастно улыбнулась. «Вот болван! Надеюсь, он хоть писать умеет», — думала Эстер, поглаживая Броссо по спутанным волосам, пока он зубами тянул тесёмку рубахи, высвобождая её грудь.

Глава 11. Илленглетские болота

Плотная туманная мгла заволокла Илленглетские болота. Пронизывающий северный ветер не мог рассеять её и лишь перемешивал, как густую кашу. Непроницаемые туманы цеплялись за обломанные ветви мёртвых деревьев, рвались гнилой холстиной, и плыли неприкаянными клочьями среди кочек и поросших рогозом и камышом плавней. Осень входила в позднюю пору и небо заволокли грузные тучи полные дождя. Солнце не могло пробиться сквозь них и сумрак туманов, чтобы осветить это гиблое для человека место.

Ещё летом Илленглет, оживлённый птичьим базаром и лягушачьим хором, комариным звоном и всплесками валящихся в воду сгнивших чёрных стволов, ныне безмолвствовал. На крохотных островках топорщилась блёклая щетина трав. Выцвела, ушла в корни до самой весны их зелень. Убелённая изморозью осока, седыми гривами нависла над рваным покрывалом торфяной воды, от которой тянуло мертвенным холодом.

Порой дрейфующие пласты тумана расползались и тогда посреди топей проступали очертания небольшого заросшего ивами и ольхой острова с базальтовыми изломами руин Тасарта. Сильнейший пожар полувековой давности разрушил замок, а спустя время болота затопили его предместья. Большая часть разрушенных огнём башен и стен просела и обрушилась, и лишь донжон всё ещё возвышался развороченным полусгнившим зубом.

Но что не одолел огонь, поглощала болотная гниль. С каждым годом болота подбирались к нему всё ближе, и ближе. Но Тасарт, казалось, обладал своею потусторонней волей. Он словно пустил корни в проклятую землю и мёртвой хваткой вцепился в последний сухой участок земли, не давая ему уйти под воду.

Последний робкий вечерний свет таял, уступая права грядущей ночи. В плотных войлочных туманах разливалась мгла, размывая грань между воздухом и водой. В безмолвии Илленглетских болот, послышался тихий всплеск. Вода вокруг камней разрушенной надвратной башни, отозвавшись на него, легонько толкнулась в камышовые заросли, заполонившие всю прибрежную полосу острова.

Из тумана показалась лодка. Вёсла её были подняты и лежали на бортах, но она плавно двигалась сама по себе, раздвигая ряску, и еле слышно шуршала днищем по тине. В лодке стоял человек в серой рясе фравера церкви Единого. Лицо его скрывал глубокий капюшон.

Приблизившись к острову, человек поднял руку и жестом направил лодку сквозь заросли камыша. Иссушенные стебли выгибались в стороны, и тихо шелестя, расступались, давая проход. Наконец, лодка с глухим стуком ткнулась носом в камни и замерла. Человек подобрал походную сумку и уверенно шагнул на берег. Вытащив из сумки обломок коричневой берцовой кости, шершавой, от покрывавших её некромантских рун, он нашёл место свободное от камней и воткнул её острым концом в податливую болотную землю. Тут же костяной амулет, надёжно сокрытый под одеждой, легонько вздрогнул на груди.

Некромант медленно обвёл взглядом руины замка. Повсюду лежали нагромождения камней от обрушившихся стен, светлели на фоне неба сквозные бреши оконных и дверных проёмов, зияли чернотой провалы в затопленные подземелья. Осмотревшись, он неспешно двинулся к донжону.

Во внутреннем дворе Тасарта царил плотный сумрак, но некромант шёл без огня, ибо тот, кто может смотреть глазами мёртвых и незрячих, не нуждается в свете. Деревянная лестница, ведущая внутрь, сгорела, но каменная насыпь от рухнувшей стены позволяла добраться до входа. Осторожно взобравшись по ней, он шагнул в темноту. Коридор выдержал и пожар, и сырость. Мощные тёсаные камни стен всё ещё удерживали своды потолка, с которого капала вода, собираясь в лужи на полу. Тут и там на стенах встречались изъеденные ржой кованые держатели под факелы и барельефы, рисунка которых уже было не разобрать под плесенью и мхом.

В конце коридора светлело пятно дверного проёма. Он вошёл в главный зал. Часть западной стены и потолочных сводов обрушилась, позволяя вечернему тусклому свету проникать внутрь, но чёрные от копоти стены поглощали его почти без остатка. Одна из колонн рухнула, раздробив каменный стол возле большого очага и усеяв плиты пола обломками.

Некромант прошествовал к центру, опустил сумку к ногам и развёл руки. Низко опустив голову, он зашептал заклинание. Каменные обломки от мала до велика дрогнули, а затем начали подниматься вверх, утягивая за собой и каменную крошку. Они взлетали всё выше, пока с гулким стуком не коснулись потолка и не замерли на нём.

Убедившись, что более ничто не мешает, некромант достал кожаный тубус испещрённый чёрными знаками. Бледные пальцы развязали узел волосяного шнурка, откинули крышку, и из-под капюшона раздался неразборчивый шёпот. Воздев руку с тубусом вверх, он наклонил его, высыпая перед собой содержимое. Под ноги посыпалась сухая серая земля, смешанная с пеплом. Сам он стоял недвижим, продолжал шептать, сплетая смысл, звук и такт в полотно заклинания.

Высыпанная земля зашевелилась, словно в ней заходили мускулы. Она то медленно стягивалась в горку, то, дрожа, рассеивалась, заполняя собою трещины в плитах. Её становилось больше. Серая масса набирала объём и потоки эфира наделяли её свойствами воды, заставляя двигаться по руслу странного узора.

Монотонный шёпот стал чуть громче, и земля, повинуясь мёртвому языку, вздрогнула. Приливной волной она подалась к ногам заклинателя, тут же отринулась от него, так и не прикоснувшись к полам рясы, и собравшись в широкий двойной круг силы, замерла.

Отложив опустевший тубус, некромант достал из дорожной сумки объёмный предмет, завёрнутый в потрёпанную дерюгу. Он откинул края ткани, освобождая массивную каменную чашу. По краю шли засечки и сколы, а внутри она была спиралевидно иссечена чёрным руническим письмом, в желобках которого виднелась засохшая кровь. Несмотря на её размер и внушительный вес, он легко держал чашу одною рукой.

Бережно, словно дитя, некромант перехватил чашу обеими руками, и возложил её на плиты пола. Он вновь вернулся к походной сумке, из недр которой появились небольшая бутыль тёмного стекла и две костяные плошки. Отмерив ладонью нужное расстояние от чаши, он поставил плошки по обе стороны от неё и плеснул в них из бутыли дурно пахнущего масла. Зашептав, некромант провёл над ними ладонью и в каждой из них появились языки бледно-зелёного, почти прозрачного пламени. Ни тепла, ни света они не давали, но странные, огромные тени, заходили по залу, искажали его геометрию, создавая иллюзию метаморфоз — то заставляя стены и уцелевшие колонны надвигаться на круг силы, увеличиваясь в размерах, то удаляться от него, исчезая в кромешном мраке.

Вслед за плошками из сумки появился изогнутый ритуальный обсидиановый нож и кожаный мешочек, из которого колдун вытряхнул на ладонь чёрный, с алыми прожилками, камень душ и выложил его на дно чаши. Закатав правый рукав, он воздел руки над чашей и зашептал новое заклинание. От его слов два языка мёртвого пламени то поднимались, окрашиваясь в серо-зелёный цвет, то почти угасали, становясь бесцветным. Тьма в дверных проёмах и галереях второго этажа поползла вниз, напитывая тени, блуждающие по залу. Скорбный сумеречный свет из пролома в стене рассеивался в них и угасал с каждым произнесённым словом.

На четвёртом круге заклятья некромант положил лезвие ножа на правую руку и, медленно надрезая кожу, заговорил громче. Бесстрастный уверенный мужской голос зазвучал под сводами Тасарта. Кровь выступила из пореза, быстро наполнила ладонь и устремилась в чашу. Темнота обретала плотность, заполоняя собой всё вокруг, минуя лишь круг силы. Звуки живого мира окончательно умолкли, и безмолвие Илленглета показалась бы сейчас шумным южным рынком.

Кровь капала и притягивалась к рунам у ободка чаши, устремляясь по спирали к её центру на дне. Когда она окрасила последнюю из них, колдун убрал руку, и чаша впитала его дар. Тьма сгустилась, внимая. Некромант бросил в чашу горсть мелких костей и заговорил:

— Не имеющие слуха, но внемлющие; не имеющие очей, но зрящие; не имеющие плоти, но пребывающие; не имеющие покоя и жаждущие, явитесь на мой зов.

С последними его словами руны в чаше бледно вспыхнули зеленоватым светом, и кости, лежащие на дне, начали тлеть, распространяя жжёный запах. Дым становился всё гуще и поднимался вверх белыми клубами. Как только он немного рассеялся по залу, чаша издала низкий, еле слышимый, гул. Колдун поднял глаза. Перед ним, за чертой круга силы, стояло несколько фигур.

Когда-то они были живы, но теперь не имели плоти, — мятежники и отступники, заживо сожжённые вместе с Тасартом. Он переводил взгляд с одного призрака на другого, пытаясь понять, кто явился на его зов. С переломанными босыми ногами, в истлевших рубищах, пустыми глазницами они взирали на него с обезображенных в пожаре лиц.

— Эстан д’Аррак, взываю к тебе, — позвал он, но ни одна фигура не шевельнулась.

— Чернокнижник из Тасарта, явись ко мне!

Чаша вторила ему гулом, но опять он встретился лишь с чёрными провалами глаз, неподвижно стоящих призраков.

— Эстан из рода Арраков, прозванный Тасартским Чернокнижником, явись! — почти выкрикнул он, но в ответ была тишина. Он ещё раз обвёл взглядом, стоящие перед ним фигуры, и заговорил вновь: — Гаёль Бартет, взываю к тебе!

Одна из фигур медленно подняла голову. Когда-то Гаёль Бартет, один из немногих кому доверял Эстан д’Аррак, был крепким воином, но теперь перед колдуном стоял призрак того, что осталось после пыток и пожара.

— Отвечай мне, где тот, кого я ищу?

Призрак Бартета разлепил прикипевшую к зубам плоть, некогда бывшую губами, и разинул рот, неестественно низко опустив челюсть:

— Убирайся, — тихим эхом пронеслось по залу из неподвижно распахнутого рта мертвеца.

«Сопротивление?» — с лёгким удивлением подумал некромант. Он поднял нож и опустил его лезвие на ободок чаши.

— Я всегда получаю то, что ищу, — бесстрастно сказал он и провёл ножом по чаше. Каменный сосуд завибрировал под обсидианом и по залу разошлись неслышимые живым волны звука. Призраки отпрянули от круга силы, но удерживаемые заклятьем, не могли покинуть этого места. Рты их исказились в безмолвном крике, бесплотную их форму выгибало и корчило в муках, пока лезвие ножа двигалось по камню, оставляя за собой белёсую царапину. Как только нож замер, призраки в ярости кинулись к нему, но не в силах преодолеть защитный круг, застыли в пяти шагах перед колдуном.

— Подчинись, Гаёль Бартет! — некромант провернул острие ножа на ободке чаши, от чего призраков смяло незримой силой и пригвоздило к каменным плитам зала. — Отвечай мне!

— Тебе... не найти... здесь... души, которую... ты ищешь... Нет... ни среди живых... ни среди умерших... — ответил призрак.

Некромант посмотрел на камень душ, лежащий на дне чаши.

«Значит, ты обманул всех. Ускользнул. Скрылся...»

Он сжал кулак над чашей и резко его разжал, отпуская тех, кого вызвал из мира мёртвых своим колдовством. Бледный огонь в плошках погас и призраки вмиг растворились во тьме, отступающей из зала.

«Опрометчивое решение, Эстан. Я найду анамкар[1], что стал для тебя убежищем и бессмысленной отсрочкой перед неотвратимым».

Костяной амулет под рясой начал заметно охлаждаться. Кость, что он воткнул в землю на берегу, предупреждала о приближении угрозы. Некромант закрыл глаза и мысленно потянулся к эфирному зерну амулета, а через него и к болотам, в поисках того, что потревожило костяной жезл.

...Уверенные шаги... Двое... Страха нет... Воины... Идут глубже в болота... В сторону руин... В одном открыта сила... Форма и цвет — жреческие... Эспирий... Какая ирония. Вновь эспирий направляется в Тасарт в поисках чернокнижника. — Он открыл глаза и скользнул взглядом по сводам зала. — В этот раз исход будет другим«.

Он вновь коснулся амулета и прислушался. Они ещё далеко. Будут здесь только завтра. Разумно избавиться собственными руками, но время дорого. Пока дорого... Некромант посмотрел на свои обмёрзшие, покрытые паутинкой морщин руки, и стиснул зубы. «Ещё полшага, и время не будет властно надо мной. Никто не сможет мне помешать — ни люди, ни жрецы, ни Ты!» Он сдвинул рукав на правой руке и провёл пальцами по чёрному шраму в виде змеи, свернувшейся в спираль. Взгляд его наполнился злобой и презрением. «О, я знаю, Ты слышишь меня! Знаю, Ты боишься меня! — Он стоял, словно ожидая ответа, но ничто не нарушило тишину Тасарта. — Молчишь... Как всегда — надменна и нема. Скоро, я возвышусь, и время не будет властно надо мной!»

Уложив всё в сумку, некромант воздел левую руку и зашептал заклинание. Серая земля, служившая кругом силы, начала стягиваться к его ногам. Он перешагнул через неё и прошёл ко входу на винтовую лестницу, ведущую на верхние этажи донжона, и начал подниматься по истёртым обкрошенным ступеням. Его интересовал лабораториум последнего хозяина Тасарта, и он должен был обыскать ту часть крепости, которая вопреки бесновавшейся внутри стихии огня, всепроникающей власти болот и движению жерновов времени, выстояла на протяжении нескольких последних десятилетий. Поднявшись на самый верх, он так и не увидел ничего похожего на библиотеку или кабинет.

— Попробуем иначе.

Легко касаясь стены, колдун зашептал заклинание и начал спускаться. Дойдя почти до нижнего этажа, он ощутил покалывание на кончиках пальцев и остановился. На глухой стене, покрытой ровным слоем копоти, не было ни единой трещины или щели в кладке.

Некромант достал льняной мешочек и вытряхнул на ладонь дувир[2] — ноздреватый кусок стекла, размером с крупную монету, который в Мералае называли «глазом Эшани[3]». Волнистое, с пузырьками воздуха внутри и радужным блеском, стекло было излюбленным инструментом маститых воров, промышляющих кражей особых ценностей, надёжно укрытых от взоров простых смертных. Подняв его перед глазами, он принялся изучать стену.

Воровская безделушка не подвела. Через муть стекла он увидел более светлый рычажный камень в самом низу стены. Тысячи прикосновений запечатлели на нём эфирный след, а вглубь стены уходили истончившиеся до человеческого волоса, нити силы, оплетающие дверной механизм. Теперь оставалось дело за малым, — чтобы он сработал. Он убрал стёклышко и осторожно надавил рычаг. С большим трудом камень ушёл на пол оборота внутрь кладки, заставляя часть камней открыть проход на потайную узкую лестницу.

Ступени привели его к двери, окованной позеленевшей медью. Некоторые пластины, несущие когда-то на себе охранные печати, были смяты ударами молота, иные же и вовсе отсутствовали. Он потянул дверь за кольцо. С оглушающим скрежетом она поддалась, впуская его в лабораториум Тасарсткого Чернокнижника — последнего из рода Арраков.

В восьмигранном зале царили разруха и запустение. Несмотря на то, что пожар не добрался до этих палат, здесь явно побывали люди, но точно, среди них не было эспириев, иначе это место было бы уничтожено.

«Они смогли пройти ловушки, открыть дверь и закрыли её за собою, — думал он, осматривая святая святых Тасарсткого колдуна, — Значит, Бернар Смиренный бывал здесь прежде и знал, как сюда попасть».

Ставни валялись на полу под узкими высокими окнами, истлевшие от времени гобелены, до которых не добрались руки палачей, свисали выгоревшими, позеленевшими мочалами. Мох и плесень заполонили комнату, разрослись по обломкам мебели и полу зелёно-бурым ковром, оставив нетронутым лишь круг силы в центре. Все до единого столы для алхимических работ были расколоты на куски, и всюду — стеклянные и глиняные осколки реторт, колб, кувшинов и чаш. Тончайшей работы медные трубки перегонного куба лежали теперь раздавленные, будто кто-то в страхе и отвращении растаптывал их, как червей.

Прежде крепкие и громоздкие, а ныне трухлявые, книжные шкафы и картотеки, стояли, покосившись, с выломанными дверцами и разбитыми полками, либо лежали на полу, иссечённые зарубками от топоров. Явно, здесь искали тайники. Содержимое шкафов валялось на полу и гнило, поражённое болотными миазмами, и теперь на раскрытых и заплесневелых листах фолиантов невозможно было разглядеть чернила вытравленные влагой. Некоторые книги также были изрублены то ли мечом, то ли топором, в порыве гнева и животного страха перед высоким и непостижимым для невежд, языком науки.

— Дикари, — прошелестел из-под капюшона сдавленный шёпот.

Некромант склонился над грудой разлагающихся во мраке и сырости книг. Из широкого рукава балахона протянулась бледная рука и аккуратно подняла одну из них. Он осторожно приподнял переплётную крышку фолианта. Слипшиеся страницы, истосковавшиеся по живым людским рукам, податливо раскрылись в середине тома. Среди тёмных пятен от поплывших чернил и плесени он с трудом разобрал несколько строк на исинском:

«...Сия секреция ... млечный сок. В малых мерах молоко обсидиановой шаатсу[4]......... разбавлять кровь.......... В чрезмерном обилии же, ... не унять. Спасение ищи в белом корне, ... в месяц шаари......... звезда Нур-Саддах взойдёт над Дланью Кара-Сири...»

— Арифал аль Джаддáх, мог ли ты предположить, что твой бесценный труд, проделав долгий путь из одной части света в другую, в конечном итоге, будет гнить среди рингарских болот? — прошептал колдун, бережно закрывая книгу и возвращая её на место.

Ещё раз, осмотревшись вокруг, он прошёл, к грубо отёсанному камню внушительных размеров, служившему когда-то заклинательным столом. В отличие от остальной мебели монолит камня был без единой лишней царапины. Среди резьбы на его столешнице отчётливо выделялось место под магический фолиант и держаки под кристаллы и чаши с эссенциями, которые ныне были пусты.

Некромант перешагнул через опрокинутую на пол массивную жаровню и вошёл в магический круг. Он достал из сумки небольшой бурдюк и, опустившись на колени, вылил воду на камни. Шепча заклинание, некромант коснулся её пальцем, и вода, повинуясь, разошлась на отдельные лужицы.

— Ищи... ищи... ищи... — послышалось из-под капюшона.

Водяные линзы начали разбегаться в разные стороны. Встречая препятствие, они делились, взбирались, обтекали его, и преодолев, вновь сливались. Вода поднималась по стенам, двигаясь по стыкам камней, ощупывая каждое углубление, проникая в каждую трещину, и он чувствовал и осязал через неё. Некромант искал тайник, в который Эстан д’Аррак мог укрыть особо ценные книги, заклинательные кристаллы и камень, подобный тому, что он принёс с собой — вместилище души после смерти тела, её спасение. Или её проклятие...

Шло время. На болота опустилась глубокая ночь. Фигура в балахоне, согнувшись над плитами пола, оцепенела посреди лабораториума и только еле слышный шёпот: «Ищи... ищи...», нарушал безжизненную тишину Тасарта.

Он провёл в поисках несколько часов к ряду, но они не увенчались успехом. Все потайные ниши лабораториума были пусты. Колдун открыл глаза. Сквозь тенета истлевших гобеленов проникал бледный свет луны, растворенный в туманах. Он с трудом поднялся, ибо холод и долгая неподвижность сказывались на живом теле.

«Анамкара нет... Впрочем, как и действительно значимых инструментов для работ с эфиром. Колбы, реторты, кубы — это всё мелочь, которую легко достать. Книги, хотя и редкие, но не жемчужины библиотеки Аррака, — размышлял он, растирая окоченевшие руки, — Хроники утверждают, что Лазард погиб в сражении с Арраком. Дело завершил Бернар де Вираг. Бернар Смиренный. — Он презрительно усмехнулся, — Не такой уж и смиренный! Хотя, нельзя исключать того, что камень с душой Аррака отправился в чьём-то кармане на север Рингара, а не на юг. Что ещё ждать от крыс в их возне?»

Разочарование от неудачи в поисках, и досада от ощущения слабости живого тела, требующего тепла, пищи и сна, поднимали волну раздражения. Амулет под рясой оставался всё также холоден. Некромант поморщился от его прикосновения. Мысль о незваных гостях усилила недовольство. Где-то внутри его существа сдвинула ледяные змеиные кольца злость, которую он так усердно и тщательно усыплял, стремясь сохранять рассудок холодным и беспристрастным.

Он подошёл к окну. В молочном мареве высвеченных луной туманов, чернели лишь скелеты сгнивших деревьев. Ни шороха, ни всплеска.

«Они пока далеко и у меня нет времени их ждать. Но прежде, чем я уйду, надо подготовить встречу...»

Подхватив сумку, некромант вышел из лабораториума и закрыл тайный проход в него. Пройдя главный зал, он развернулся к нему лицом, развёл руки, и зашептал, замыкая магическую формулу. Каменные обломки, поднятые им к потолку, оторвались от сводов, и медленно полетели вниз, возвращаясь на свои места и, пряча под собой истощённую сухую землю защитного круга. Убедившись, что следы его пребывания в зале донжона скрыты, он двинулся на выход.

В полной тишине он добрался до лодки. Опустив сумку на землю, некромант присел и, закрыв глаза, начал водить надо мхом руками, выискивая участок земли без крупных обломков камней. Чувство притяжения в ладонях подсказало, что он нашёл то, что искал. Медленно запуская пальцы под мох, он зашептал заклинание. Напоенная влагой земля податливо впускала в себя, отзывалась силой, шептала в ответ.

Множество жизней оборвалось здесь. Чья-то мгновенно, чья-то в муках. Это место, его плоть — земля и камень, его кровь — болотная стоячая вода, всё вокруг, было пропитано холодом смерти, отголосками её могущества и неизбывного присутствия. Сила, питающая болота, скрывающая мрачные тайны ушедших веков и даже тысячелетий, была рядом, он это почувствовал.

«Источник здесь, и ты добрался до него, Эстан, но не смог воспользоваться его могуществом сполна. Могуществом, пред которым все жрецы Единого бессильны, а он сам — лишь дрожащий мальчишка, стоящий пред ожившим вулканом, способным снести всё, что глупцы считают нерушимым и незыблемым. Хуже того, ты связался со смертными, чей ограниченный разум и жалкая душонка алчут сиюминутной власти и славы, и в результате — закономерный исход для тебя. Я найду источник. Я не допущу твоих ошибок и тогда...»

Злоба вновь брала верх. Некромант выдохнул и отогнал лишние мысли, впуская холодное спокойствие в свой разум. То, что он задумал, требовало концентрации. Вновь закрыв глаза, он запустил руки в болотную землю ещё глубже, и перешёл ко второму кругу магической формулы. Земная толща, изголодавшаяся по живым душам, ответила, мягко расступаясь под его пальцами.

Он искал. Искал то, что скрывает болото. То, что мертво, но не уничтожено. То, что укрыто под гнилью и водой. То, что ждёт своего часа. И он нашёл. Осталось лишь пробудить. Пробудить и оставить приказ. Его голос из шёпота перерастал в тихий напев, который прерывался немым мычанием и хрипом. Дыхание сбивалось. На лбу выступил холодный пот. Это оказалось сложнее, чем он полагал, но прерывать колдовство нельзя.

Сила, вложенная в слова заклятья, лилась через его руки в землю, смешивалась с болотной водой, насыщавшей берег, уходила камнем ко дну, тонула в его илистом месиве, и расходилась глухим колокольным набатом, взывая к тем, кто покоился в его глубинах. И они откликнулись на его зов.

Некромант почувствовал ледяное прикосновение к своему сознанию и зашептал окончание заклинания, вплетая в него свою волю: те, что явятся сюда вслед за ним, не должны уйти живыми. Бесстрастное согласие было ему ответом.

Получив желаемое, он попытался разорвать связь, но чуждая нечеловеческая воля, обволакивая, уже тянула его в глубины безвременья. Илленглет пожирал его. Страх пронзил тысячами игл, лишая сил сопротивляться, но сильнее страха была его злоба, и он воззвал к ней. Он не боялся смерти и презирал рабов, потому и его посмертие должно принадлежать только ему.

«Я никогда не подчинюсь! Я! Никогда! Не подчинюсь!»

В нос ударил резкий болотный запах. Некромант открыл глаза. Он стоял на коленях, низко склонившись, и перед самым его взором, на расстоянии ладони от лица, в бледном свете луны блестел мох. Руки его почти по плечи засосала земля Илленглета. Сумка, что лежала возле лодки, почти полностью ушла в землю.

Упираясь коленями во влажную землю, он с усилием потянул руки из болотной земли, не желавшей его отпускать. Злость и холодная решимость подавляли страх и придавали сил, и всё же малодушная мысль, что его, не оставив и следа, может поглотить Илленглет, мелькала на грани сознания, сбивая дыхание и заставляя сердце учащённо биться.

Вырвавшись из плена, он поднял перед собой онемевшие руки. Чёрные от болотного перегноя, расчерченные жилами стекающей воды, они были усеянные жирными телами присосавшихся червей-кровососок. Некромант сжал кулаки и их тела, съёживаясь и истлевая, отваливались с его плоти, оставляя тонкие ручейки крови. Илленглет вновь напомнил ему, что он — живой, а значит слаб.

Некромант стиснул зубы, поднялся, и по телу тут же прокатился холодный озноб. Он бросил взгляд на сумку — она с каждой минутой уходила всё глубже в землю. Непослушными руками он ухватился за её ремень и потянул. С глухим вязким чавканьем она вышла из ямы, куда тут же устремилась болотная вода. Переводя дыхание, он посмотрел на небо. Угольно-чёрная пелена облаков, гонимая сменившимся ночью ветром, неумолимо наползала с востока, заволакивая мелкий бисер звёзд.

«Вторгнувшихся в Тасарт, встретят стражи Илленглета. А я должен найти Источник. Но впредь стоит быть осторожнее...»

Первые облачные вуали потянулись к болезненно бледному лику луны, скрадывая её свет. Некромант ступил в лодку и развернулся лицом к руинам крепости. Окинув бесстрастным взглядом обломки стен и башен, он устало опустился на лавку. Подняв левую длань ребром вниз, он медленно поворачивал ладонь к земле и, повинуясь его воле, лодка пятилась от берега на открытую воду, а рогоз выпрямлялся, закрывая плотной стеной прореху.

Через несколько минут луну полностью скрыло непроницаемое одеяло туч, и замшелые камни разрушенного замка погрузились в непроглядную тьму. Лодка призраком растворилась в туманах, и ни единый всплеск так и не потревожил ночную тишину.

[1] Анамка́р — дословно с древнего — «каменное узилище души», драгоценный камень, который используется в магических практиках, как сосуд для души. Также называется камнем душ.

[2] Дуви́р — дословно с мералайского — «глаз бога», особый вид стекла, позволяющий видеть сокрытое магией.

[3] Эша́ни — божество мералайцев; зрящий истину, повелитель времени.

[4] Обсидиановая шаа́тсу — ядовитая змея, обитающая в центральной части материка Исин.

Глава 12. К логову голодного зверя

Рейнхард и Орсено подъехали к обители Трёх Даров всесветлого Гаэтана, когда уже стемнело. В пути они вымокли под дождём, а к концу дня начало заметно холодать, и теперь, на промозглом вечернем воздухе их дыхание превращалось в пар. Ворота обители уже были закрыты на ночь. Рейн спешился и загрохотал кулаком по деревянной створке.

— Эй! Пустите переночевать!

Ответом ему была тишина.

— Странно, — сказал он и повернулся к Бастьену, — Должен же быть привратник, что сторожит ворота ночью?

Орсено ничего не ответил. Нахмурившись, он водил глазами по сторонам. Ни собачьего лая, ни звука скрипнувших дверных петель, ни единого отблеска света в привратной башенке обители. С лугов наползали белые туманы, и в сумерках уже было не разглядеть деревни, через которую они проехали к храму.

— Странно, — наконец эхом отозвался он.

— Коли не откроют, придётся вернуться в деревню.

— А ты думаешь, там тебе откроют? — проворчал Орсено и хрустнул шеей.

Рейнхард пожал плечами и снова заколотил в ворота. Наконец, во дворе обители стукнула дверь.

— Иду! Иду! Ну, кого ещё нелёгкая принесла?

— Мы прибыли посетить обитель и поклониться дарам всесветлого Гаэтана! Вымокли в пути! Милосердием Единого, братья, пустите переночевать! — прокричал Рейн.

Орсено ухватился под плащом за рукоять меча и, прищурив левый глаз, смотрел на ворота. В калитке отворилось окошко, и появился свет факела, осветивший бородатое лицо привратника. Он некоторое время взирал на них, пытаясь разглядеть в темноте.

— Дайте-ко взглянуть на вас, путнички, а то вдруг вы тати лесныя? — раздалось из-за ворот. — Подите-ко ближе, да осветите себя.

Через окошко вывалился запалённый факел. Рейн оглянулся на Орсено и тот кивнул. Он наклонился, поднял факел и легонько помахал им, давая разгореться. Привратник щурился, то одним глазом, то другим, жевал ус и долго пялился на них.

— Не томи уже! — рявкнул Орсено. — Отворяй! Промёрзли тут, как псы.

— Гнев — греховен, сударь, — буркнул привратник, но всё же взялся скидывать засов. С протяжным стоном отворилась створка ворот, и в проёме появился фра-привратник: — Просим-ко, милостью Единого, путнички, просим-ко.

Рейн подхватил под уздцы коня и первым прошёл во двор обители. Орсено пустил коня вперёд и, пригнувшись, въехал в ворота, искоса разглядывая привратника. Как только они оказались во дворе, тот поспешил закрыть ворота.

— Тама у нас, значится, конюшня, — указал факелом фра-привратник, — Тута вот — колодец...

— Овса бы лошадям задать, — поглаживая по шее коня, развернулся к нему Рейн.

— Чай, не постоялый двор! — сердито пробурчал привратник, — Слыхали? Неурожай в сём годе. Всюду во славном Сарте побило поля градами.

Он осёкся, оказавшись лицом к лицу со спешившимся Орсено. Изуродованное шрамами лицо рыцаря и суровый взгляд мигом охладили его пыл, и он пролепетал:

— Токма с разрешения настоятеля... Келаря у нас теперя нету, да обратит Единый истинный свет на его душу.

— А что с ним сталось? — поинтересовался Рейн.

— Так этим летом лихорадка его прибрала. Уж отмаливали его, отмаливали... Всё эти болота треклятущие!

— А настоятель? Жив ли, здоров? — спросил Орсено, осматривая двор.

— Милостью Единого, — покивал привратник. — Так отдыхает уж, наш иереф Северин. Поздно уж. Кто ж в такую темень-то по дорогам шастает?

Орсено повернулся к привратнику обезображенной щекой и небрежно ответил:

— Наёмники мы. Меня Госсом кличут. Он — Рейн. В Сарт прибыли разбойников изводить, серебром разжиться, а ежели повезёт, то и клаймами. Перед делом решили благословение получить, да дарам поклониться. — Орсено вплотную склонился к привратнику и нахмурил брови, — Дары-то на месте?

Тот судорожно сглотнул и истово закивал.

— А меч Лазарда? — спросил Рейн.

— А куда ж ему деться-то? — вновь вздрогнул привратник и с натужной бравадой затараторил, — Да кто ж посмеет тронуть дары всесветлого Гаэтана и меч пресветлого Лазарда? Эдакого нечестивца ждёт гнев божий и людской.

— Не тревожься, — ухмыльнулся Орсено, — мы почитаем заповеди Единого.

— А я и не тревожусь, — буркнул привратник. — Пойдёмте ужо. Холодища-то эвон какая.

Они прошли к обители. Внутри было ненамного теплее, чем на улице и фравер торопливо повёл их в небольшую трапезную, которая служила и кухней.

— Тут вона хворост есть, тута вода, тута лавки, — говорил он, запаливая лучину и зажигая от неё пару свечей. — Здеся ложитесь. Токма тихо, и по обители чтоб не шастали! Я проверю! Как пойду фраверов к ночной будить, так и загляну!

Он суетливо потоптался, оглядел, все ли лари закрыты, после чего быстро вышел. Рейнхард сбросил плащ и принялся ломать хворост для очага. Орсено сложил на лавке сумки, подошёл к приоткрытой двери и прислушался к тишине обители.

— Осмотрюсь, пожалуй, — он прихватил со стола свечу и двинулся на выход.

— Осторожней, Госс, — улыбнулся Рейн, — Как бы тебя обухом по затылку не огрели.

Орсено неодобрительно глянул на Рейна и направился в храм. Медленно шагая по плитам бокового нефа, он вёл ладонью по холодным камням стен и вслушивался в звук собственных шагов. Несколько лампадок пред статуей всесветлого Гаэтана еле-еле разгоняли темноту. Сердце его было спокойно, а душа умиротворённо отдыхала в обители Единого и, казалось, все тревоги остались за вратами, на холодной, скрытой туманами, дороге. Эспирий прикрыл глаза, вслушиваясь в благодатную тишину.

— Благословен путь, сын мой, — произнёс тихий старческий голос.

Бастьен развернулся и опустил голову в поклоне:

— Долгих лет и да хранит вас Единый.

Перед ним стоял худой высокий старец, облачённый в синюю шерстяную рясу, из-под капюшона которой выглядывали редкие седые волосы. Тусклые глаза внимательно смотрели на Орсено.

— У тебя очень проницательный взгляд, сын мой, — улыбнулся старик. — Я — иереф Северин.

Орсено достал письмо, которое должен был передать иерефу. Свойственная ему осмотрительность заставила сначала прислушаться к собственному чутью, но теперь под взглядом Северина, Бастьен ощутил неловкость. Он протянул письмо настоятелю и снял с шеи печать с семилучевой звездой на вратах.

— Не стоит, Бастьен. Я знаю, что ты преданный воин Единого.

Орсено поднял бровь и спрятал печать под рубаху.

— Мы уже встречались. Только тогда я был моложе, а на твоём лице ещё не было отметин сражений с исчадиями Бездны. Это было давно. В то время вокруг молодого послушника ордена эспириев кружилось много юных девиц, очарованных его статью и дерзким взором.

Орсено смущённо усмехнулся.

— Пойдём, Бастьен.

Они разместились в келье иерефа.

— Владыка желает знать изменилось ли, что в наших землях, — заговорил Северин, прочитав письмо, и печально взглянул на Бастьена. — Не изменилось. Болота с каждым годом всё ширятся, урожаи всё хуже, а люди бегут от болезней и голода. Деревня, что стоит рядом, осталась последней на этом тракте. Да и сама дорога скоро зарастёт. Илленглет гонит нас отсюда, подобно злобному зверю в чьи угодья попал непрошеный гость. — Иереф покачал головой, — Нам не совладать с ним...

— Ежели голод зверя не укротить, то он вырастет до размера Сарта. А может, и больше, — мрачно заметил Орсено. — И к зверю этому тянутся жадные до власти руки колдунов и чернокнижников.

— Думаю, они и сами не ведают, в чью пасть лезут. Жажда власти ослепляет и губит.

— Нам от этого не легче.

— Владыка вопрошает о тех, кто появлялся в последнее время здесь. Никого. Ни торговцы, ни путешественники, ни даже разбойники не заглядывают в наши края. А в обитель, когда-то полную пилигримов и богомольцев, никто уже не совершает паломничества. Нет. Чужаков здесь не было.

Северин остановил взгляд на пламени свечи, будто оно могло избавить его от почти осязаемого, гнетущего мрака Илленглетских болот.

— Последний раз обитель была полна гостей и прихожан во время свадьбы Ремистана де Нелля и Абеллины Аффрэ, — на лице Северина появилась грустная улыбка. — Они любили друг друга. И любовь эта была настоящей. Даже тоска и мгла болот отступили в тот день.

— Так что случилось с супругой де Нелля?

— Никто не знает, — развёл руками иереф. — Я возносил молитвы за здоровье Абель, но рассудок так и не вернулся к ней.

— Илленглет свёл её с ума?

— Забрал её... И разум, и тело...

— А граф?

— Ремистан убит горем. Первое время он неустанно молился, искал лекарей и проводил всё время возле неё. Но после исчезновения Абель... он и вовсе отстранился. На службах бывает редко, хотя обитель посещает постоянно.

Орсено вопросительно посмотрел на иерефа Северина.

— Мы ближе всех к болотам и Ремистан прибывает сюда, дабы переночевать, оставить коня и с первыми лучами солнца отправиться на поиски супруги. Он проводит там помногу дней, но возвращается. Вымокший, голодный и грязный, но милостью Единого, в здравом рассудке.

— Похоже на одержимость.

— Ремистан силен духом и разумом, но и по сей день любит Абель больше жизни. Он ищет её... живую или мёртвую. — Северин посмотрел на барельеф созвездия Единого, высеченного на стене кельи. — Я каждый день молюсь за графа де Нелля, дабы Господь дал ему силы пережить горе.

— Он сейчас на болотах?

— Нет. Елико мне известно, сейчас он в Гарранлоне.

— На рассвете мы отправимся в Тасарт.

Иереф Северин понимающе прикрыл глаза.

— Я разбужу вас и проведу к мощам пресветлого Базиля. Его заступничество не будет лишним. А сейчас вам надо отоспаться. Путь вас ждёт опасный и долги.

Орсено и Рейнхард вышли из обители ещё затемно, и вот уже несколько часов пробирались по лесу. Лошадей пришлось оставить, потому как дорога на замок Тасарт за последние полсотни лет полностью заросла. Лес легко вернул себе то, что с большим трудом когда-то отвоевали у него люди.

Просека, бывшая некогда дорогой, петляла, то исчезая в разросшемся подлеске, то вновь выныривая из него. Лес был тёмен, влажен и полон буреломов. Мох и густые заросли папоротника плотным ковром покрывали землю. Некогда высокие и могучие деревья, теперь напитываясь влагой, гнили на корню и валились наземь, чтобы превратиться в труху. Ручьи, пробившие себе новое русло, размыли дорогу, превратив её в небольшое болотце, и чем дальше она уходила к Тасарту, тем ýже, она становилась, превращаясь в тропу, и всё ближе к ней подступали мочажины. Казалось, что воздух здесь сам как стоячая вода — ни ветерка, ни шелеста в кронах, — вязкий настой из запахов перепревающих трав и болотной гнили.

Орсено и Рейн шли молча, настороженно прислушиваясь к лесу и себе. Илленглетские болота издревле пользовались дурной славой, к которой пятьдесят лет назад, в войну за рингарскую корону, добавилась ещё одна жуткая страница истории этих мест, навеки нарёкшая замок Тасарт — Проклятым.

Живой лес начал редеть и, наконец, превратился в погост из чёрных стволов, торчащих из воды местами затянутой ряской. Дальше дороги не было. Гладь коричнево-чёрной торфяной воды перемежалась небольшими участками суши, поросшими ивняком и рогозом. Они остановились. Рейн тоскливо посмотрел вперёд:

— До нитки вымокнем. Тропа сохранилась?

— На это даже не надейся, — хмуро ответил Бастьен и обвёл глазами болота, — Всё больше и больше.

Рейн пожал плечами и пошёл к крепким с виду деревьям. Вскоре он вернулся с двумя длинными слегами.

— Тебе стоит остаться здесь.

От слов Орсено он поначалу опешил, но после коротко замешательства в сердцах бросил слеги, и упёрся руками в бока готовый спорить до хрипоты:

— Бастьен, неразумно идти по болотам одному. Ежели с нами, что и случится, то иереф Северин сообщит маршалу.

Орсено сложил руки на груди и прищурил левый глаз:

— И часто ты обсуждал приказы в армии?

— Нет, но ко мне и не относились, как к принцу.

— Принц...- буркнул Орсено, — И много вы по болотам ходили, ваше высочество?

— Было дело, ходил, — упрямо выпятил подбородок Рейн. — Как мне стать эспирием, коли меня будут беречь, как принцессу?

— Уже принцесса, — проворчал Бастьен и отмахнулся. — Да не берегу я тебя.

— Раз не бережёшь, значит, думаешь, что я не справлюсь, или подведу тебя?

Бастьен поводил желваками и в сердцах сплюнул.

— Ладно, пошли.

Рейн бодро поднял слеги и протянул одну эспирию.

— Теперь слушай внимательно, — начал наставления Бастьен, снимая перевязь, — Меч крепи к щиту, щит за спину. Стёганку скрути, сверху оберни рогожей и на плечи. Я пойду первым. След в след идти нельзя. На одном месте долго не стой и не топчись. Вес на двух ногах держи. Провалился — не дёргайся. На пузо, и слегу поперёк. Выбирайся ползком, как змея извивается.

— Да это-то я знаю.

— Посмотрим.

Они шли медленно и осторожно. Прощупывая слегой дно, Рейнхард с трудом представлял, как здесь могла пройти целая армия, но вскоре уже думал только о том, как бы не отстать от Бастьена. Задыхаясь от усталости, он в очередной раз взобрался на сухой островок, дабы перевести дух, и чуть не столкнул с него Орсено.

— Устал? — спросил эспирий, придерживая его.

— Ерунда, — выдохнул Рейн и оперся на слегу. — Отдышусь только.

— А я устал. Ноги уже не идут. Скоро темнеть начнёт. Заночуем здесь.

— Как скажешь, — согласился Рейн и повалился на землю.

Орсено рубил прогнившие стволы, обломанные ветки, кусты, и сбрасывал их к месту будущего костра. Рейн с сомнением посмотрел на сырые трухлявые дрова и попробовал разжечь костёр. Он достал огниво, трут, бережно припрятанный в недрах сумки, и настрогал мелкой щепы из сухого на вид полена. Трут тлел и загорался, но хворост лишь дымил и не прихватывался.

— Давай я попробую, — предложил Орсено и бросил очередной ворох хвороста под ноги. — Мясо пока нарежь.

Рейн досадливо поджал губы и полез в сумку за куском солонины. Бастьен опустился на колени и наклонился к тлеющей растопке. Прищурившись от едкого дыма, он бережно накрыл её ладонями и принялся терпеливо выдувать огонь. Щепа прихватилась, и посреди болот и вечернего сумрака вспыхнуло робкое пламя. Отсыревшее дерево дымило и не давало много тепла и света, но в сердца путников вернулась уверенность. Рейн улыбнулся и сел поближе.

Вокруг костра сушились насквозь промокшие вещи и сапоги, а путники кутались в стёганки и отогревались крепким вином, закусывая ломтями солёной свинины.

— В Деоне в чести похлёбки, — прервал тишину Рейн, — горячие и жирные. От одного вида потеешь.

— Такие и у нас в чести, — отозвался Бастьен и глотнул вина.

— Там другие, — мотнул головой Рейн и мечтательно вздохнул, — Почки, свиная вырезка, грибы, жареный на сале лук, морковь и много чеснока. Он такой густой, что...

— Уймись, — оборвал Бастьен и живот его недовольно заурчал. Он закрыл фляжку и размял шею. — Хвороста до утра не хватит, главное сапоги просушить и обмотки. Дежуришь первым, так что переворачивать их не забудь и убери, коли дождь примется. Завтра доберёмся до лодки. Выйдем на воду, и будет попроще.

Бастьен завернулся в плащ, поджал ноги и вскоре засопел. Рейнхард подкинул хвороста и плотнее запахнул стёганку. В опустившейся тишине слышался лишь треск костра, да шелест камыша и сухой травы под лёгким дыханием вечернего ветерка.

Когда совсем стемнело, где-то вдалеке, что-то натужно застонав, с оглушительным плеском повалилось в воду. Рейн вскинулся с мечом в руках, встревожено всматриваясь в темноту, но плотная, почти осязаемая, тишина вновь окутала всё вокруг. Он уселся поближе к огню, от которого шло живое тепло и какой-никакой свет. Несколько раз он вставал, разминал спину и обходил свой небольшой пост, замирая, вслушиваясь и безрезультатно всматриваясь в ночную тьму болот, но в эту ночь они были недвижимы.

Возвращаясь очередной раз к костру, Рейн наткнулся взглядом на кинжал Орсено, что лежал рядом с рукой эспирия. Он вспомнил, как ловко бросал его Бастьен и с того самого момента хотел посмотреть на него поближе, но случая не представилось, а потом и вовсе забыл. Рейн поскрёб шею и, решив, что не дело оставлять оружие в сырой траве, аккуратно подобрал кинжал. Лезвие из добротной стали длиною в полторы ладони, деревянная рукоять и простой упор. «Обыкновенный кинжал, — подумал он, рассматривая его в отблесках костра. — Такой толком-то и не метнуть. Разве что...»

Он склонился к огню и принялся рассматривать кинжал в поисках рун и знаков. Проведя три года в Деоне, он изредка видел оружие и доспехи, наделённые колдовской силой. Мечи разрубающие железные щиты вместе с руками, копья лёгкие и послушные руке хозяина, способные пронзить латы, кинжалы, оставляющие страшные, незаживающие раны. Он никогда не держал ничего подобного в руках, но обратил внимание, как порою знаки на таком оружии вспыхивали багровым светом.

На кинжале Орсено знаков не было, только клеймо орденского кузнеца. Рейн хмыкнул и осмотрелся. Рядом возвышался покосившийся ствол гнилого дуба. Тихонько поднявшись, Рейн перекинул кинжал за лезвие и отвёл руку, выцеливая точно посередине.

— Утопишь кинжал, сам за ним нырять будешь, — пообещал Орсено. Рейн смущённо откашлялся и положил кинжал, где взял.

— Ложись. Я отдохнул.

Рейн хотел было поспорить, но эспирий поднялся и, не глядя на него, указал на нагретое место. Пришлось подчиниться, и вскоре он провалился в глубокий сон.

Глава 13. Тасарт

Рейнхарду снился Деон, взятие крепости Ба́ргрен. Коварный горячечный сон поднимал из глубин памяти мельчайшие подробности, оживляя и наделяя голосами призраков, заставляя ныть старые раны, и погружая душу в явь былого...

— Готовьтесь, псы войны! — рычал Янгор-Клевец, — Ещё до заката этот каменный хлев должен пасть, а свиньи изрублены, все до одной — и старые хряки и поросята, — он обвёл своим единственным глазом отряд, и в грязной бороде сверкнула хищная ухмылка, — Калвалдер даст нам день, и мы отымеем всех белокостных шлюх Баргрена, и не одна из них не увидит следующий закат! Ни один из тех, кто теперь сидит за стенами Баргрена его не увидит! Князю нужна крепость, ему не нужны эти скоты, и чем мучительней будет их смерть, тем лучше!

Его слова утонули в яростном гуле воодушевления. Глаза наёмников горели жадностью и предвкушением кровавого пира, и только один из них потупил взор.

Они вошли в город первыми. Защитники Баргрена бились отчаянно, до конца дрались за свой город, за свои семьи, за своё право ненавидеть и не бояться Калвалдера. Они не просили пощады. От отряда наёмников осталась половина, но они победили. Он выжил в Баргренской бойне, но получил глубокие раны, от которых потом долго излечивался. Но первой ночью в павшей крепости не раны мучили его. Он лежал в одной из сторожевых башен и молил бога только об одном — провалиться в сон или впасть в беспамятство. Но Единый оказался глух к его мольбам. Голова кружилась от потери крови, раны острой болью отзывались на каждое движение, тело горело от жара, но сознание не покидало его, и он слышал, он всё слышал...

Люди Калвалдера всю ночь вытаскивали из подвалов жертву за жертвой. Истошные срывающиеся крики, визги, мольбы и пьяный смех. Пахло кровью и горелой плотью. Палачи выпускали женщин и устраивали охоту в стенах крепости, и Рейнхард смутно слышал топот босых ног, крики ужаса, возбуждённые кличи охотников и лай собак. Погоня заканчивалась, и коридоры наполнялись истошным рёвом, который вскоре прекращался, и всё начиналось заново.

Рейнхард сходил с ума. То ли от жара, то ли от бессилия, он начал истово молиться. Он молился за души жертв, и ему было всё равно, что они принадлежали другим богам. Рейнхард метался в лихорадке, стены и потолок ходили ходуном, его мутило. Боль от ран языками пламени обжигала сознание и ему казалось, что он глохнет от криков и стенаний, и мукам этим не было конца. Бесконечная ночь...

— Рейн, — крепкая рука трясла его за плечо.

Рейнхард с трудом разлепил глаза. Холодный липкий пот пропитал одежду. Его колотило. Догорающие остатки хвороста выхватывали из темноты встревоженное лицо Бастьена. Не говоря ни слова, Рейн поднялся и потёр ладонями лицо, в тщетной попытке отогнать сон. Орсено протянул фляжку с вином. Сделав несколько жадных глотков, и посмотрев на небо, Рейн хрипло спросил:

— Когда восход?

— Ещё не скоро. Тебе надо отдохнуть.

— Я не усну.

— У тебя начинается лихорадка. Ложись я приготовлю отвар. Огня должно хватить.

Рейн посмотрел на бледные дрожащие руки, покрытые гусиной кожей. Озноб пробирал до костей.

— Проклятые болота, — процедил он сквозь зубы и тяжело опустился у костра. — Пару часов назад я был здоров, как бык.

Орсено ничего не ответил и достал из сумки травы. Он налил из бурдюка немного воды и поставил котёл к огню. Рейн отвернулся от света огня и опустошённо вглядывался в темноту. Сон не отпускал его, и посреди болотной тиши мерещились крики, озверелый смех и лай собак. Он опустил голову и сжал дрожащие пальцы в кулак.

— После смерти мы все предстанет перед судом божьим, и получим по делам своим, — тихо проговорил он.

— Так и есть, — отозвался Бастьен.

— А что с теми, кто поклоняется алчущим крови богам, лики которых не что иное, как сама жестокость? С теми, кто на их алтари приносит чужие жизни, злато и власть? Их души будут спасены и никогда не получат того, что действительно заслужили? Они будут пировать в чертогах своих богов, а не страдать за злодеяния в Бездне?

— До поры до времени, — промолвил Бастьен, помешивая ложкой в котле. — Бездна пожирает всё, что подвластно страстям. Боги не исключение. И со временем они сгинут, оставив после себя только руины своих капищ.

Он перелил отвар в чашу и протянул её Рейну.

— Пей и ложись.

— Теперь я обуза, — угрюмо усмехнулся Рейн.

— Уныние — прямая дорога к отчаянию. Спи, а не рассуждай.

Рейнхард выпил горький отвар и нехотя улёгся. Костер погас, и на них вновь опустилась давящая тишина и мрак. Он закрыл глаза, но внутренний страх вернуться в ту ночь не давал уснуть.

— Верую в бога Единого пастыря нашего, и милость Его... — начал читать молитву Орсено и Рейнхард мысленно вторил ему и сам не заметил, как вскоре уснул.

Он проспал бы дольше, но Бастьен разбудил его, как только на востоке засветлела тонкая полоска рассвета. Рейн поднялся и почувствовал, что лихорадка отступила, и ему удалось отдохнуть, несмотря на жуткую ночь. Он жадно впивался в жёсткие куски солонины. Сон, вернувший его в Баргренский кошмар, отступил, но Рейн был уверен, что он затаился в отступающих туманах, в ожидании следующей ночи.

Они выпили по глотку крепкого вина и продолжили путь. Островки встречались всё реже, топи становились всё глубже, и с утра пошёл мелкий холодный дождь. К тому времени, когда им, наконец, удалось добраться до клочка суши, густо поросшего ивняком, они вымокли до нитки. Орсено и Рейн вышли к небольшой расчищенной поляне, на которой стоял подлатанный шалаш. Подле него лежала перевёрнутая вверх дном простая рыбацкая лодка.

— Кто его построил? — спросил Рейн, указывая на шалаш.

— Братья эспирии. И лодку тоже они сюда дотащили. — Орсено отодвинул плетёную из ивовых прутьев дверку. — Здесь сухо. Обогреемся и перекусим.

— Сюда приходит дозор храмовников?

— Каждое лето. Тасарт не оставляют без присмотра.

— Стало быть, в этом году братья уже приходили сюда? — спросил Рейн, усаживаясь под камышовый навес, и стягивая сапоги.

— Да, — коротко бросил Орсено и занялся костром.

— Коли так, почему мы снова здесь?

Орсено промолчал и Рейн уже подумал, что ответа не удостоится, но Бастьен тихо сказал:

— Мы там, где зло поднимает голову...

— ...дабы отсечь ея, — закончил Рейн цитату из орденского кодекса и все невзгоды пути к Тасарту теперь показались ему прогулкой. Он почувствовал в голосе Бастьена мрачную решимость, почти уверенность в том, что впереди ничего хорошего их не ждёт.

Больше они не разговаривали. Немного обсушившись и поев, они спустили лодку на воду. Рейн в изумлении смотрел на запад, на простирающийся до самого горизонта лабиринт из чёрной воды, островков и кочек, поросших ивняком и утыканных огарками гнилых стволов.

— Весла не забудь. Пойдём с жердью, но и они понадобятся.

Когда Рейн подошёл к берегу с их походными мешками, Бастьен сидел возле воды, опустив в неё пальцы, и всматривался вдаль.

— Что-то не так?

Орсено молчал и не шевелился. Рейн закинул вещи в лодку и терпеливо ждал.

— Подготовь несколько факелов подлиннее, — прервал молчание Бастьен. Голос прозвучал глухо и напряженно.

Рейнхард отрубил пять толстых веток, достал промасленную паклю и спроворил факелы. Они погрузились в лодку, Орсено взялся за жердь и оттолкнул её от берега. Он правил, лавируя по водным тропам Илленглета, а Рейн устроился на носу, держа под рукой вторую слегу и меч. Дождь превратился в изморось, и в воздухе повисла стылая влага.

К концу дня впереди показался силуэт разрушенного донжона Тасарта.

— Он затоплен?

— Тасарт выстроен на холме и ещё этим летом там было сухо, — ответил Бастьен, вглядываясь в сумрак.

— Что нас может там ждать?

— Не знаю. Это место всегда таило угрозу, но сейчас... есть что-то ещё.

Чем ближе они подбирались к руинам, тем неспокойнее на душе становилось у Рейнхарда. Он то и дело оглядывался на Бастьена, неотрывно смотревшего на руины замка.

Они добрались до острова, чьи берега полого уходили в воду и густо поросли кустарником и камышом. Из его макушки чёрными зубьями торчали остатки стен и башен Тасарта. Рейн с мечом в руке первым выбрался из лодки и подтянул её на берег.

— Зажги факел, — скомандовал Орсено.

Рейн высек искру с огнива, провернул факел в руке, давая огню захватить побольше пакли и поднял его. Свет выхватил маслянисто чёрные камни кладки, изъеденные пятнами лишайников. Вокруг царила давящая тишина.

Орсено достал меч из ножен и ступил на проклятую землю. Он забрал факел и кивнул, давая знак следовать за ним. Они осторожно прошли по остаткам боевого коридора наполовину обрушенной надвратной башни и ступили во внутренний двор. Постоянно осматриваясь по сторонам и едва дыша, Рейнхард вслушивался в каждый шорох, но различал только стук собственного сердца. Мелкая морось сплелась с сумраком и обступила их непроглядной завесой.

Они поднялись по груде камней и остановились у входа в донжон. Свет факела вырывал из пелены ночи очертания разрушенной башни, но отказывался проникать в чёрную пасть входа.

— Готовь второй, — еле слышно произнёс эспирий и шагнул в коридор. Рейн переложил меч к щиту и вытащил из-за спины заготовленный факел.

В коридоре порыв воздуха пригасил огонь и обдал их ледяным дыханием. Рейн поёжился и огляделся. Дрожащее пламя едва вырывало из мрака чёрные от копоти стены и пол, усыпанный камнями, обломками мечей и костями защитников замка. Сводчатый потолок грозил обрушиться в любой миг и навеки похоронить непрошеных гостей.

Когда они дошли до центрального зала факел почти прогорел. Рейн зажёг следующий и передал Орсено. Каменное чрево зала пожирало свет и казалось, что они стоят посреди бесконечной пустоты. Рейн вернул меч в руку и поднял щит. От былого задора не осталось и следа. Липкие пальцы страха сомкнулись на горле, а по спине струился холодный пот.

Орсено крепко сжал факел и поднял его над собой. Питаемое искрой божественного дара, пламя с новой силой вспыхнуло ярким белым светом, разгоняя непроглядный мрак. Рейнхард обвёл взглядом зал и оцепенел.

— Бастьен... — прошептал он и попятился назад.

Орсено резко развернулся и поднял меч. На стенах появились дрожащие тени, которые не могла бы скрыть ни сажа, ни самая тёмная ночь. Тени людей, недвижимо стоявших в зале по кругу, и невидимых обычному взору.

— Кто это? — чуть слышно проговорил Рейн, сжимая меч.

— Неупокоенные души защитников Тасарта. Точнее их тени.

— Разве у призраков есть тень?

— У всего есть тень, но не каждый свет покажет скрытое.

Рейн покосился на факел.

— То есть они совсем близко к нам, и граф колдун один из них?

— Возможно.

— Почему они не в Бездне? Им там самое место.

— Прикованы к замку нерушимыми цепями. И только, когда последний камень Тасарта превратится в пыль, они исчезнут навсегда.

— Они могут причинить нам вред? — встревожился Рейн.

— Ежели призраков боишься.

— Как это?

— С испугу побежишь, сломя голову, и расшибёшься об стену.

Рейн хмыкнул и чуть опустил меч, но взгляда от теней не отвёл, выжидая малейшее движение.

— Однако же, отчего они здесь? — пробормотал себе под нос Орсено, хмуро осматривая зал, — Словно ждут чего-то.

— Или кто-то их здесь собрал.

Орсено сделал несколько шагов по залу, внимательно разглядывая пол в круге света факела. Взгляд его замер на обломках камней, из-под которых выглядывала пепельная сухая земля.

Он опустился на корточки и положил меч рядом.

— Что это? — спросил Рейн, кинув взгляд из-за плеча Бастьена. Орсено взял щепотку земли и потёр её в пальцах, внимательно рассматривая песчинки.

— Могильная земля, — мрачно произнёс он и поднёс её к факелу. — В ней есть остатки эфира. Мало, но ещё недавно она была полна им. — Он поднял глаза на тени, — Похоже, кто-то желал говорить с мёртвыми.

Бастьен подобрал меч и настороженно поднялся. В зале потянуло леденящим сквозняком. По коридорам и анфиладам замка эхом прошелестели слова:

...смерть... близка... эспирий... расплата... близка... мы... ждём...

Рейн вздрогнул и оглянулся по сторонам.

— Держись меня, — велел Орсено и, перешагивая через обломки, направился к выходу. Они быстро шагали по коридору, но не прошли и половины, как пробирающий до костей звук, заставил их остановиться. Размеренные хлюпающие шаги, шершавый лязг и скрежет железа о каменные стены. И не единого признака живых — ни света факелов, ни голосов.

Орсено выставил факел вперёд и поднял повыше. Разогнав тьму, белый свет дотянулся до источника звука, и Рейн пожалел, что смог разглядеть то, что к ним приближалось. По коридору на них неумолимо и безмолвно надвигалась сама смерть. Рваные заиленные кольчуги, склизкие лохмотья сгнивших стёганок и проломленные шлемы, закрывающие почерневшие безглазые гримасы вместо лиц. Узловатые руки, перевитые тёмными жгутами жил и мышц, сжимали топоры и булавы.

Рейн оцепенел и только проронил:

— Мертвецы...

— Назад! В Зал! — рявкнул Орсено и толкнул Рейнхарда.

Оцепенение слетело, и тот бросился обратно. Рейн оторвался от Бастьена и первым оказался в тёмном зале. Свет факела, маячившего позади, освещал лишь проём, из которого он выбежал. Он обернулся и краем глаза успел различить мелькнувшее во мраке движение и выставил щит, принимая сокрушительный удар изъеденным ржой мечом, будто били с размаху молотом. Он отшатнулся, поднимая руку со щитом.

Второго удара щит не выдержал. Рейн вскрикнул от боли и рубанул наотмашь. Клинок с чавканьем вошёл в вязкую плоть. Пахнуло тошнотворной болотной гнилью. Мертвец даже не вздрогнул и замахнулся вновь. Рейн отпустил застрявший меч, отпрыгнул назад, еле успев убрать руку, как рядом просвистела ржавая сталь. Он споткнулся и повалился на пол.

В зале стало светлее от факела в руке Орсено. Прикрываясь расколотым щитом, Рейн судорожно шарил здоровой рукой в поисках хоть какого оружия, с ужасом взирая не приближающегося мертвеца. Он схватил камень и с криком швырнул его в нависающую над ним тварь. Камень попал в оскал безгубого рта и вышиб мертвецу часть коричневых зубов, да и только. Рейн видел, как на него стремительно опускается меч, и он закрыл глаза. В то же мгновение по векам резанул яркий белый свет, и по залу разнёсся скрежещущий рёв умертвий.

— Вставай! — проорал Орсено.

Рейн распахнул глаза. Мертвец, только что стоявший над ним, лежал в стороне и беспомощно шевелил обрубками рук. Зал наполнился светом факела, которым, подобно второму мечу, орудовал Орсено. Он крутился и бил, разбрасывая вокруг себя мертвецов, отрубая им ноги и руки. Белый свет факела расчерчивал пространство кольцами и дугами. Смерть не поспевала за ним. На мгновенье Рейну показалось, что на плечах эспирия развивается белоснежный плащ, а сам он облачен в сверкающий доспех. Рейнхард опёрся на здоровую руку и вскочил на ноги.

— Факел! — крикнул Бастьен и отшвырнул очередного мертвеца.

Зал заполнялся всё новыми и новыми умертвиями. Они лезли из затопленных подвалов и через проломы в стенах, заполняя центральный зал. Огонь начал гаснуть. Рейн на ходу выхватил факел и протянул Бастьену.

— Держись рядом! — скомандовал Орсено, — Будем прорываться наверх.

Среди развалин и шевелящихся на полу тел Рейн увидел на полу секиру и скинул разломанный щит. Левая рука отозвалась болью, но пальцы шевелились, и он бросился к ней. Бастьен поднял факел и очертил им круг, высвечивая мертвецов, обступавших их с Рейном со всех сторон.

— Чем ближе к свету, тем слабее они будут. Факел будет ярким, но скоро сгорит. Мешкать нельзя. Готов?

Рейнхард кивнул и сжал покрепче древко секиры. Орсено выставил перед собой факел и уверенно шагнул вперёд. Огонь вспыхнул с новой силой, заливая стены ярким светом, и первые ряды мертвецов отпрянули. Их движения стали медлительными, словно они вновь оказались в толще ила.

Бастьен и Рейн врезались в строй неупокоенных. Сила в мёртвой плоти угасла и их удары уже не были так сокрушительны. Не обращая внимания на боль, Рейнхард подсекал и рубил, прикрывая Орсено по левую руку. Они уложили не меньше дюжины мертвецов, прежде чем добрались до первых ступеней лестницы. Рейн вскочил наверх и, убедившись, что впереди никого нет, развернулся. Факел в руке Орсено почти погас, и враг вновь обретал неведомую мощь. Рейн выхватил предпоследний и поджёг.

— Не отставай! — выкрикнул Бастьен и схватил факел. Они рванули на третий поверх донжона. Орсено, не раз бывавший здесь, наизусть знал все ходы и коридоры, и только одна мысль стучала в голове: «Лишь бы не было новых завалов!»

Они перебирались через обрушившиеся стены и провалы, пока не добрались до башни, почти наполовину разрушенной ядрами катапульт. От перекрытий осталась только одна балка, выдержавшая и штурм, и пожар. Промозглый, невесть откуда взявшийся, ледяной ветер качнул огонь на факеле. Балансируя на скользкой от дождя перекладине, они добрались до края и взобрались на замковую стену. Внизу было тихо.

— Верёвку, — прохрипел Орсено.

Рейн вытащил верёвку и начал искать, куда бы её привязать, но Бастьен всучил Рейну в руки факел и выхватил её конец.

— Спускайся, — приказал он, наматывая её на руку.

Рейн крепко схватился и, упираясь ногами о стены, начал спуск. Левое плечо простреливала острая боль, и он сцепил зубы, стараясь не выпустить верёвку из рук. Ещё до того, как его ноги коснулись земли, рядом пролетел факел, а следом секира. Он только и успел поднять гаснущий факел, как на его плечо упал второй конец верёвки, а сверху послышался голос Бастьена.

— В сторону!

Рейн отшатнулся и рядом, на мягкую болотную почву, приземлился Орсено. Они помчались к лодке. Впереди показалась надвратная башня, и Бастьен сбавил ход, чтобы осмотреться, но в тишине внутреннего двора уже слышались шаги умертвий.

Они выбежали на берег и, навалившись вдвоём, вытолкнули лодку на воду. Тем временем из надвратной башни показались мертвецы — безошибочно выискивая два живых бьющихся сердца, они двигались следом неумолимым маршем. Орсено и Рейнхард запрыгнули в лодку и, схватив слеги, начали судорожно отталкиваться от берега.

— Давай! Давай! — хрипел Орсено.

Факел прогорел. В полной темноте, задевая коряги и ветки, они отдалялись от берега, но умертвия продолжали идти точно за лодкой, скрываясь с головой в чёрной воде.

— Не уйдём, — задыхаясь, проговорил Рейн, — Скоро мельче станет, застрянем! Не видно ничего!

— К другой стороне давай. Там глубже, можно на вёслах пройти.

— Где мы окажемся?

— Подальше от них...

Они навалились на жерди, и лодка сменила курс на запад от Тасарта. С этой стороны было чище и немного светлее. Рейн, что было сил, навалился на вёсла, и с каждым гребком лодка отдалялась от замка, уходя в глубь Илленглетских болот. Орсено развернулся по ходу движения и, подхватив жердь на изготовку, высматривал преграды на пути и отдавал команды.

— Легче...Левее бери...

Рейн стискивал зубы и грёб, не обращая внимания ни на стук в висках, ни на боль в руке. В какой-то момент команды прекратились. С глухим ударом они задели дрейфующее бревно и Рейнхард обернулся. Опустив голову на борт лодки, Орсено лежал с закрытыми глазами.

— Бастьен!

Эспирий не шевельнулся. Рейн затабанил и вытащил вёсла из воды. Пробравшись к носу, он развернул Бастьена за плечо. Его бледность испугала Рейна. Он достал флягу и приподнял голову эспирия.

— Ты ранен? — Рейнхард пытался разглядеть в темноте следы крови.

Бастьен сделал глоток и слабо проговорил:

— На вёсла... Мы почти у Танса... Течением потащит...

— Что с тобой?

— На вёсла...

Рейн оставил флягу и вернулся.

— Не может быть... Тасарт слишком далеко от Танса, — хрипло пробормотал он, но останавливаться было нельзя и, собрав последние силы, Рейн навалился на вёсла.

Он не помнил, сколько ещё прогрёб, прежде чем усталость переросла в изнеможение. Небосклон начал сереть и в неверном свете грядущего рассвета, насколько хватало глаз, расстилалось извилистое озеро в окружении плотной стены рогоза. Лодку волокло дремотным течением. Рейн поднял вёсла на борта и сполз на дно. Глаза закрывались сами собой, и он забылся сном, положившись на волю судьбы.

Глава 14. Под знамёнами василиска

Рейна разбудил холод. Ноги и руки окоченели, а грудь разрывал кашель. Он осмотрелся и не поверил своим глазам — лодка уткнулась носом в заросший крутой берег с живым лесом. Их окружала чистая вода и запах сосен. Он откашлялся и обеспокоенно посмотрел на Бастьена, который свернувшись, лежал на носу.

— Бастьен, — вполголоса позвал Рейн, пробираясь к эспирию, — Мы выбрались, Бастьен!

Орсено не ответил. Сердце Рейнхарда сжалось, а руки проняла дрожь. Он развернул Бастьена к себе лицом. Бледный, осунувшийся, с посиневшими губами тот едва дышал.

— Бастьен, — повторил Рейн, стараясь привести в чувства Орсено, — Держись. Сейчас выберемся на берег и отогреемся у огня.

Он накинул на него плащ и сел на вёсла. В поисках места, где было бы удобно пристать, он прогрёб вниз по течению с четверть мили, пока не нашёл пологий спуск. Забыв про боль, голод и холод, он вытащил Орсено на берег, и занялся костром. И хотя лес был по-осеннему сырой, на сей раз Рейн без труда разжёг огонь. Бастьен приоткрыл глаза и молча за ним наблюдал.

— Держи, — Рейн протянул флягу и вытряхнул из сумки котёл, мясо и травы. — Что с тобой? Я не нашёл ран или увечий.

— Устал... — прошептал Бастьен.

Рейн подтащил Бастьена поближе к костру и принялся перебирать травы, принюхиваться и показывать Орсено. Тот одобрительно кивал, делая небольшие глотки.

— Эти мертвецы... дело рук колдуна?

— Некроманта.

— Кто это?

— Тот же колдун, только сила его в эфире смерти.

Рейн нахмурился и непонимающе посмотрел на Бастьена.

— Эфир смерти? Разве все они не прислужники Бездны?

— Бездна пожирает живые души, некроманты порабощают души умерших. Они не меньшее зло, чем Бездна. А может быть, в чём-то и хуже.

— Что может быть хуже Бездны?

— Ни одна душа не попадёт в Бездну, не сделав в её сторону хотя бы шага. Некромантам же воля безразлична.

Орсено прикрыл глаза и откинулся на сумку. У Рейна была куча вопросов, но сначала надо было обсушиться и отогреться. Он развёл костёр пожарче, поставил котёл и стянул сапоги, сначала с Бастьена, потом с себя. Нарезал солонину и, задрав рукав стёганки, осмотрел левую руку. Предплечье опухло и покрылось фиолетовым кровоподтёком. Боль отдавалась в локте. Рейн поморщился и полез в сумку в поисках холстины.

— Помогу, — приоткрыл один глаз Бастьен.

Рейн бросил поиски и протянул больную руку в ожидании чуда.

— Перевязать помогу, — уточнил Орсено.

— Я подумал, что ты исцеляешь прикосновением, — смущённо усмехнулся Рейн и вернулся к сумке.

— Только сила Единого исцеляет болезни, изгоняет тьму и вселяет надежду. Я только её проводник и мои силы имеют предел.

— Ты был на грани смерти...

— За всё приходится платить.

— Даже за дар Единого?

Орсено протянул ноги к костру, и закашлялся.

— Ты встречал людей, наделённых неимоверной силой?

— Конечно, — Рейн протянул Бастьену перевязку и начал намазывать кровоподтёк мазью. — На турнире я видел, как барон д’Анже на спор поднял гружённую телегу целых три раза.

— Его сила — это дар Единого.

— Милостью Его, — Рейнхард с трудом скрыл усмешку, вспоминая похабные песни, что горланил д’Анже в сильном подпитии.

— Поднял бы он телегу десять раз?

— Хм. Думаю, что с трудом, а коли и поднял, то уж точно надорвался бы.

— Человек не всесилен, и я не знаю, сколько бы мы продержались в Тасарте.

— Но всё равно... — Рейн посмотрел на Бастьена, — Я смогу стать таким как ты?

— Ты должен стать лучше.

Бастьен перемотал руку Рейну и половину утра они отогревались, ели и отдыхали. Горячий травяной отвар придал сил и унял кашель.

— Пора отправляться, Рейн, — сказал Орсено, натягивая сапоги, — Мы должны сообщить новости маршалу. — Он вытащил из-под рубахи печать с семилучевой звездой, — Это печать архисацерта. Всякий, кому она предъявлена должен оказать любую посильную помощь посланникам церкви.

— Мы не очень-то похожи на посланников.

— Так её и не надо показывать первому встречному. Нам следует добраться до ближайшего храма или замка, где есть иереф. Он подтвердит подлинность печати, невзирая на наш вид.

Орсено убрал печать и поднялся на ноги.

— Сперва спустимся по реке. Нужно найти деревню или дорогу.

— Ежели это Танс, то какой рукав?

— Будем надеяться, что Восточный.

Они почистили, как смогли, оружие и одежду, и двинулись по течению. Их окружал здоровый крепкий лес, а в воде гуляла рыба, набирающая жир к зиме, будто ни река, ни земли округ неё не ведали об Илленглетских болотах. Спустя час ходьбы они выбрались на дорогу. Пройдя по ней с полмили, они вышли к хлипкому деревянному мосту, перекинутого через обмелевшую за лето речушку, и двинулись дальше, в надежде выйти к деревне до наступления темноты.

Орсено отдал щит и меч Рейну, а сам забрал секиру. Они торопились, но путешествие по болотам и вчерашнее сражение сказывалось на каждом шаге. Только к вечеру они добрели до деревушки, встретившей их пустыми убранными полями, да лаем собак. Подходя ближе, они услышали ржание лошадей и приглушенные голоса.

— Нам везёт, — воодушевился Рейн, — Здесь есть лошади.

— Многовато для такой деревни, — мрачно заметил Бастьен.

Они подошли к ближайшему дому, но стоило им зайти на двор, как от амбаров и загонов, послышались уверенные шаги. Орсено перехватил секиру, а Рейн вынул из ножен меч и скинул щит со спины. Левая рука дрожала и простреливала болью, но он только крепче сжал кулачный ремень.

Свет факелов осветили кольчуги и жёлтые стёганки, с вышитыми на них зелёными василисками. Вооружённые копьями, топорами и щитами, дюжина воинов окружила двух наёмников. Среди щитов мелькнули арбалеты.

— Да хранит вас Единый, доблестные воины! — приветствовал Рейн, не опуская щита.

— Милостью Его, — раздался грубый голос. — Токмо хранит он честных людей, а проходимцам одна дорога, на дыбу и крюки. Кто такие?

— Моё имя Рейн, а это Госс. В болотах заплутали, еле дорогу нашли.

Вперёд вышел крупный парень, поигрывая толстыми пальцами по рукояти двуручного меча, покоящемся на его плече. На пальце блеснул золотой перстень. Для своих лет он был настоящим великаном — ростом под шесть с половиной футов, и не менее двухсот пятидесяти фунтов живого весу. Облачённый в добротную бригантину, обшитую жёлтым бархатом с зелёным василиском на груди, он остановился напротив Рейна и Бастьена, и презрительно окинул их с ног до головы.

— Один из сыновей барона де Жерена, — почти одними губами прошептал Орсено, — Держи ухо востро.

Рейн и Бастьен опустили оружие и склонились в поклоне. Брезгливо вывернув толстую губу, Жерен поводил тяжёлым подбородком и, уставившись на пришлых выпуклыми зелёными глазами, лениво промолвил:

— Чего на болотах забыли?

Рейн взглянул на него и поспешил с ответом:

— Господин, мы наёмники и исполняли договор, — он разогнулся и увидел, как на лице рыцаря появилась заинтересованность. — В Сартском графстве продыху от грабителей нет. Режут всех подряд, а господину графу не до них, вот и бесчинствуют.

Жерен повернулся к коренастому дружиннику с рябым обветренным лицом, и тот утвердительно кивнул.

— Сарт по ту сторону Илленглета, бродяга. Здесь как оказались?

— В том-то и дело, господин. Мы взялись помочь извести бандитов, что на болотах прячутся. Собрались по утру вместе с деревенскими. Холодища такая стояла, а с ночи ещё и дождь зачастил...- сочинял Рейн на ходу, да так увлекательно, что Жерен сначала с сомнением, а затем всё с большим интересом слушал его. Орсено и сам напряженно внимал повести своего спутника, стараясь не упустить деталей, но тщательно скрывал это и только изредка кивал, поражаясь, как ладно у будущего эспирия получается врать. Тем временем Рейн, оживлённо жестикулируя, продолжал:

— ...оставшиеся, бросились врассыпную, будто кошель разорвался, и монеты по болоту посыпались! А нам что делать? Каждая голова по два «ковша», а какая и по три!

Дружинники Жерена загоготали, но оружие всё также было у них в руках, и Орсено не сомневался, по первому велению они пустят его в ход.

— Мы в погоню. Нарубили с десяток серебра. И всё... — Рейн развёл руками, — Темнотища, холодища, да болота кругом. Вот три дня и бродили, Бездна его знает где. Головы выкинуть, конечно, пришлось...

— Ну и болваны! — расхохотался Жерен. — Кто ж в Илленглет-то ходит, олухи?!

— Милостью Единого, выжили, господин. Никак сам господь вывел нас к людям, подальше от проклятых мест. Сами не знаем как...

Рыцарь покосился на рябого. Тот пожал плечами.

— Наёмники, говоришь? — лицо Жерена вновь стало хищным, — Проверим, пожалуй.

Он сделал знак рукой и один из дружинников вышел вперёд. Рослый детина, облачённый в кольчугу двойного плетения, со щитом и топором, разминая шею, оскалил гнилые зубы и приготовился нападать. Орсено подхватил секиру и сделал шаг навстречу.

— Не ты, — остановил его Жерен. — Болтун пускай покажет себя.

Бастьен бросил взгляд на Рейна.

— Ерунда, — еле слышно отозвался Рейн и поднял щит.

Они сошлись. Голодный, обессиленный, с болью в руке, Рейн резво бросился на противника, будто и не было всех этих дней, проведённых на болотах. Противник уверенно защищался и не давал задеть себя. Рейн больше полагался на ноги, чем на щит, но не пользоваться им не было никакой возможности, и каждый удар приносил неимоверную боль. Рейнхард сжимал зубы и морщился, но тут же отвечал. В какой-то момент противник отбил его атаку, отпрыгнул и опустил топор и щит.

— В чём дело, Брок? — недовольно спросил Жерен.

— Рука у него хворая, господин Айвен. Грязная победа.

— От кого я это слышу?! — расхохотался рыцарь.

— Коль ваша милость изволит прикончить этих голодранцев, так проще прирезать, — проворчал Брок, — А коль проверить, на что способны, так этот сопляк меч в руках держать умеет.

Айвен перевёл взгляд на Рейна.

— Почему не сказал, что ранен?

— Раны наёмника — трудности наёмника, ваша милость.

Айвен де Жерен одобрительно усмехнулся.

— Единый, и вправду, хранит вас, псы войны. Мне вскоре понадобятся воины.

— Сколько платит, ваша милость? — спросил Орсено.

— Вам хватит, — пренебрежительно обронил Айвен. — Разместите их.

Дружинники опустили оружие и повели двух наёмников к приземистому дому.

— Айвен, — обратился рябой, молчаливо до сели наблюдавший за сценой во дворе, — А коли так-таки разбойники?

— Плевать! Толк в ратном деле имеют, — отмахнулся Айвен, — Потом повесим. Главное, что они не эспирии.

Брок довёл Рейнхарда и Бастьена до крестьянского дома и, грохнув кулачищем по ставням, по-хозяйски пробасил:

— Эй, кто там есть?!

На крик его из дому появился сухощавый крестьянин лет сорока.

— Вот тебе постояльцы, Игнас. Накормишь и уложишь спать.

Крестьянин молча смерил взглядом гостей и кивнул. Брок развернулся и зашагал прочь. Игнас впустил в дом Рейна и Орсено и молча указал на лавки у очага, занятые его семьёй. Махнув рукой, он согнал детей, которые из-под овчины, как любопытные кутята, пялилась на шрамы Орсено и перешёптывались.

— Ивонн, — позвал он жену, сидящую за прялкой, — Накорми гостей.

Женщина кинула опасливый взгляд на двух вооружённых мужчин, встала из-за прялки и пошла за котлом. Подле матери, перебирая руно, сидела худая нескладная девчонка лет четырнадцати, украдкой наблюдавшая за Рейном. Проходя мимо, мать дёрнула её за рукав:

— Воды со двора принеси.

Девчонка зарделась, пойманная матерью за интересом к молодому воину, послушно поднялась и выскользнула из дому. Рейн усмехнулся, провожая её взглядом, и опустившись на лавку, протянул сапоги к очагу.

Жена хозяина выставила на стол ещё горячую чечевичную похлёбку, разломила хлебный каравай и подала кувшин кислого эля. Рейн и Орсено жадно набросились на простую крестьянскую пищу. От еды по телу разлилось тепло и стало клонить в сон. Покончив со скромным ужином, Рейн довольно утёрся рукавом и повернулся к хозяину дома, латавшему сапоги при свете лучины.

— А что, Игнас, много ли разбойников в этих землях?

— Здеся-то? — отозвался хозяин, не поднимая головы, — Чо бы им тут? Чай, не тракт. Да и господин наш, барон де Жерен в суровости земли свои бережёт. Лютая смерть лихим людям припасена.

— А господин Айвен, он кто? — потянулся Рейн.

— Третий сын его милости де Жерена, хозяина всего на здешних землях.

Рейн кивнул и улёгся на лавку.

— Так если грабителей нет, зачем разъезд большой? — спросил Орсено.

— Зачем, — проворчал Игнас, — За припасами, да людями. На войну собираются.

— С кем же?

— Ведомо с кем. С соседом, бароном Анже.

— Чего не поделили?

— Нам-то, простым людям, почём знать, — пожал плечами Игнас, — Да, говорят, мол, это сеньор нашего барона с Кабаном воевать затеял. Его светлость герцог Вестрейский.

Рейн бросил взгляд на Бастьена, но тот никак не отреагировал, а только протяжно зевнул и тоже принялся устраиваться на ночлег.

Солнце ещё не поднялось из-за верхушек деревьев, когда отряд Айвена де Жерена выдвинулся из деревни. Орсено и Рейна определили на повозки с провизией и дали глотнуть креплёного вина. Рейн тоскливо посмотрел на быстрых лошадей дружинников и наклонился к Бастьену:

— Айвен рыцарь и дворянин. Неужели он откажет в помощи, посланникам церкви?

Орсено провёл глазами по гербам дома де Жерен, убедился, что их никто не подслушивает и чуть слышно ответил:

— Отец Айвена, Родриг де Жерен — коварный, жестокий и решительный человек, а их род — преданные вассалы Вирагов. После воззвания церкви в Зиму Двух Королей, отец Родрига, Ристаф де Жерен, остался на стороне Омера Безумного и был с ним до последнего дня в Монтгро. Оружие он сложил только, когда герцогом Вестрейским стал Бернар Смиренный. Но не минуло и месяца, как вместе с ним он отправился штурмовать Тасарт.

Рейн озадаченно нахмурился и недоверчиво прошептал:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что некромант связан с Жеренами... или Вирагами? Скорее он связан с де Неллем.

— Или ни с кем из них. Маршал приказал выполнить поручение скрытно. Но вести чрезвычайно важные и мы должны выбрать верное решение между осторожностью и срочностью. И пока я предпочитаю осторожность.

— Поднять руку на эспирия? — возмущённо возразил Рейн, — Они не посмеют.

— На эспирия нет, а на двух бродяг, укравших печать — да. Будут ли они разбираться, зависит только от их желания. — Бастьен ещё раз оглянулся и, сняв с груди печать, сунул её в сапог. — Выберемся из Вестрея, а там видно будет.

Весь день они тянулись по узкой просёлочной дороге, пока не добрались до деревни на тракте, вокруг которой горели десятки костров, а луг у реки заполонили шатры и палатки с вышитыми на них гербами Жеренов и их вассалов. Смачивая горло вином и элем не менее двух дюжин рыцарей со своими оруженосцами и дружинами, мерялись силой, гоготали и горланили песни, не забывая восхвалять барона де Жерена и герцога де Вирага, попутно осыпая проклятьями семейство д’Анже.

На въезде в лагерь дежурили воины с зелёными василисками на стёганках. Они приветственно подняли копья при появлении Айвена.

— Хардгард, прибыл? — бросил он, поравнявшись с ними. Вперёд вышел десятник.

— Нет, ваша милость. Прибыл гонец с вестями. Ваши отец и брат будут завтра. Сопровождают его светлость.

— Дальфин?

— У Луковой Гривы видали подозрительных бродяг. Он поехал проверить. Ещё не возвращался.

— За шпионами Кабана он поехал, как же! — загоготал Айвен, — За вином и бабами помчался! — и хриплый хохот соратников вторил ему. Айвен поднял руку, требуя тишины.

— Раз Дальфина нет, то кто же командует?

— Госпожа Катарина.

Лицо Айвена свела гримаса усталого раздражения, и он пренебрежительно махнул рукой. Воины посторонились, и отряд въехал в лагерь.

Чуть поодаль от лагеря, на пригорке, возвышалась наспех сколоченная виселица. Окружённые роем мух с её перекладины свисали три окровавленных тела, подвешенные на крюках за рёбра. Сквозь клочья пропитанной кровью материи еле угадывалось то, что некогда было людьми. Парень лет шестнадцати всё ещё был жив, но по всему было видно, что оставалось ему недолго. Он водил опустошённым взором по земле и небу, и еле шевелил разбитыми губами, покрытыми коркой крови.

— Кто они? — спросил Рейн Брока. Тот злобно сплюнул в сторону виселицы.

— Воры.

— А что украли?

— Пытались обоз с мукой уволочь.

— Только и всего? Всыпали бы плетей.

— Следы от плетей быстро зарастают, — оскалился Брок и повернулся к наёмникам, — Воров, проходимцев и бандитов на землях де Жерена ждёт только один конец.

Отряд остановился у большого шатра, сшитого из широких полос холстины, выкрашенных в гербовые цвета Жеренов. Под его навесом дежурило два рослых воина, вооружённых секирами. Полог шатра откинулся, и на улицу вышла Катарина де Жерен. Коренастая толстая девица в стёганке и походных сапогах, не боясь замараться, смело шагала по грязи навстречу брату. Высокий выпуклый лоб, усеянный угрями, маленький вздёрнутый нос, напоминающий пятачок, и крохотные глазки делали её похожей на поросёнка. Рыжеватые волосы, туго утянутые в жиденькие косы, спускались по обеим сторонам лица ко второму подбородку, словно бармицей закрывающего, и без того короткую шею, и крысиными хвостиками болтались на широкой плоской груди.

Правая рука Катарины де Жерен покоилась на рукояти шестопёра, висевшего на широком кожаном поясе, левая же крепко сжимала, капающий жиром варёный петушиный окорочок. Следом за ней вышли высокий худощавый парень, с иссечённым шрамами лицом, и сутулый мужик с крючковатым носом и глубоко посаженными глазами.

— С приездом, братец, — приветствовала Катарина, и от сладости в её голосе у Айвена свело скулы, но он сделал над собой усилие и небрежно кивнул.

— Успешна ли была твоя поездка? Хранил ли Единый в пути?

— Хранил, — отмахнулся Айвен и прошёл мимо.

Катарина провела взглядом по обозу и остановила его на Рейне и Бастьене. Прищурив и без того мелкие глазки, она обратилась к рябому дружиннику Айвена.

— Что привезли, Морт?

— Зерно, овёс, три плотника, крестьян покрепче. Да, вона, ещё пара наёмничков.

Катарина оторвала зубами кусок мяса и махнула остатками окорочка, подзывая двоих, что вышли из шатра вместе с ней. Бастьен и Рейн спрыгнули с телеги и, подхватив оружие, уже направились за Броком, но голос Катарины остановил их.

— Эй, вы, двое! И, где же вы повстречались моему разлюбезному братцу Айвену?

Бастьен и Рейн развернулись и низко поклонились.

— Госпожа, мы встретились с вашим братом в деревне, что в дне пути отсюда, — Рейн указал рукой в сторону дороги, по которой они приехали.

— И как же вы там оказались?

— Это отменная история! — расхохотался Брок и хлопнул по спине Рейна, — Давай, расскажи!

И Рейн принялся живо описывать приключения на болотах. Дружинники вновь довольно загоготали, но Катарина слушала с непроницаемым лицом и только размеренно жевала окорочок. Когда Рейн замолчал, она поковырялась мизинцем в зубах и, выплюнув остатки мяса, покосилась на Морта.

— Вы их хоть обыскали?

Морт почесал шею и пожал плечами:

— Айвен не распоряжался.

— Ну, так я распоряжаюсь.

Рейн и Бастьен переглянулись и бросили вещи на землю.

— Кому служили раньше? — спросила Катарина, пока воины вытряхивали содержимое сумок.

— Я полгода как вернулся из Деонского похода, где сражался за О́дгера ам Калва́лдера, — начал Рейн, — Хорошо получил, да тока уж спустил всё. Теперь вот перебиваюсь случайным заработком.

Катарина искоса глянула на высокого парня, что вышел с ней, и повела бровью. Он кивнул и быстро скрылся среди шатров. Сутулый опустился на корточки и придирчиво рассматривал вещи, разворачивая свёртки и принюхиваясь к флягам. Катарина выкинула обглоданную кость, за которую тут же сцепилась пара псов и, вытерев руки о стёганку, подошла к Бастьену.

— А ты кому служил? — спросила она, беззастенчиво разглядывая шрамы Орсено.

— Одному старику в Аркеноре, — чуть поклонился Бастьен. — Охранял дом и семью. Старик разорился. Теперь ищу новую работу.

— И где же ты получил такие шрамы? — она провела жирным пальцем по левой щеке Бастьена. Орсено не шелохнулся и прямо посмотрел в ответ.

— Десять лет назад во время осады замка Коаре́ль. Во время штурма начался сильный пожар. Дышать было нечем, и я снял шлем, за что и поплатился шрамами и ожогами.

— И на чьей стороне ты сражался?

Бастьен показал большие пальцы рук и сухо ответил:

— Перстня.

Катарина ухмыльнулась и посмотрела на сутулого, копошащегося в вещах. Он откинул сумку и повернулся к хозяйке.

— Ничего.

Она с досадой цокнула языком.

— Раздевайтесь.

Рейн обвёл взглядом вокруг. С десяток крепких воинов и свора злых псов, от которых они не отбились бы, даже если бы оружие и оказалось в руках. Он шмыгнул носом, и вытер его рукавом.

— Обмёрзнем, госпожа де Жерен, — попробовал увильнуть Рейн, снимая стёганку.

— Без кожи тем паче холоднее, — оскалился сутулый и поднялся с корточек.

Бастьен недобро посмотрел на него.

— Мы нарушили закон?

— Сейчас увидим, — холодно ответил тот. — Тебе помочь?

Бастьен сжал челюсти так, что на скулах взбугрились желваки, и начал раздеваться. Ни бандитских клейм, ни следов от плетей на телах наёмников не было, но и этого было недостаточно для Катарины де Жерен.

— Теперь сапоги, — сказала она, когда они остались по пояс голые, дрожащие от промозглого осеннего ветра.

Рейнхард опустил взгляд на меч, лежащий рядом, но сутулый уже встал на него ногой.

— Рейн-Волчок! Ты ли это?! — раздался нетрезвый возглас и его подхватили осипшие улюлюканья. На поляну перед шатром вывалило с дюжину воинов в истрёпанных, выцветших коттарди и плащах, накинутых на простые рубахи. Вооружённые мечами, кинжалами и бурдюками с вином, они приветственно ими замахали и всем гуртом двинулись к Рейну. С ними шёл парень, которого отправила Катарина. Возглавляющий пьяное шествие широкоплечий наёмник, с чёрными, как смоль волосами, остриженными в кружок, крепко хлопнул Рейна по плечу и расхохотался:

— Знаю ли я этого бродягу?! Да это же Волчок!

— Легар-Три-Ножа! — с неподдельной радостью воскликнул Рейн и развёл руки для объятий, — Жив, пройдоха!

— Единый ещё не дал мне заказа на рогатого отца скверны!

Они обнялись и на Рейна посыпались увесистые хлопки по спине и пьяные расспросы от бывших соратников, которые тут же накинули плащи на замёрзших Рейна и Бастьена.

— О! Госпожа де Жерен! — Легар не сразу заметил Катарину, холодно смотрящую на тёплую встречу. — Наше вам почтение!

Наёмники склонились до земли, плохо скрывая улыбки и смешки. Кто-то чуть слышно всхрюкнул. Сутулый повёл головой в поисках наглеца, но Катарина равнодушно махнула ему рукой.

— Ты его знаешь? — обратилась она к Легару.

— Да, госпожа, — ответил наёмник и закинул руку на плечо Рейна, — Это Рейн-Волчок! Отличный боец и надёжный соратник. Мы три года проливали кровь в Деоне.

— Чужую! — загоготала наёмничья братия.

— А этого? — невозмутимо спросила Катрин, и показала на Бастьена.

— А этого... — почесал затылок Легар, разглядывая Орсено, — А этого я бы взял в найм в саму Бездну!

— Ручаешься за них? — размеренно спросила Катрина и пристально посмотрела на Легара.

— Ручаюсь!

— Тогда и отвечать будешь, — бросила Катарина и направилась к шатру. Сутулый смерил взглядом Легара и последовал за хозяйкой.

Легар фыркнул ему в спину и повернулся к Рейну и Бастьену. Закрыв один глаз, он бешено завращал другим, и дико оскалился.

— Натягивайте своё барахло, псы-войны! — грозно захрипел он, брызгая слюной, — Хворые — это грязь, что мешает идти! Это говорю вам, я, Янгор-Клевец! Тьфу! Легар-Три-Ножа!

Орсено замер и озадаченно поднял брови, а Рейн с остальными сложился от хохота.

— Похож, — отсмеялся Рейн. Он скинул плащ и, натягивая рубаху, спросил, — Так что, Клевец получил заказ на рогатого?

Легар досадно вздохнул и махнул рукой:

— Жив.

— Он здесь?

— В Деоне остался, при Калвалдере.

Рейн и Бастьен оделись и с остальными пошли к кострам наёмников.

— Остался в Деоне? — вернулся к разговору Рейн.

— Калвалдер назначил Клевца капитаном над теми, кто решил и дальше воевать за князя.

— Он же добился, чего хотел. Стал князем Деона.

— Но не Великим князем Деона, — усмехнулся Легар, — Только демоны знают, где границы его властолюбия. Неужто забыл?

— Не забыл, — помрачнел Рейн и обвёл взглядом бывших соратников, — А вы, что же?

— Сперва решили в Рингар вернуться. Добычу потратить, да от Клевца отдохнуть. За три года по горло наслушались, — Легар провёл большим пальцем по шее. — Да и в Деоне надоело торчать, посреди язычников, гаркающих на зверином, — он остановился и обратил взор к звёздам, — Да и исповедоваться надобно было. Грехи — не кровь, в реке не смоешь.

— Ну как, смыл?

— А то, как же! В Соборном храме Аркенора золота за целую жизнь оставил, — Легар рассмеялся, — Правда, уж опять измарался!

Рейн кисло улыбнулся в ответ. Они подошли к простым палаткам. Не менее сотни бойцов грелось у костров в ожидании предстоящего похода. В котлах варились похлёбки, а по рукам ходили бурдюки с элем.

— Садитесь, брюхо набивайте, — по-хозяйски распорядился Легар, — Суп с кабанятиной по-деонски.

Рейн подтащил котёл и заглянул под крышку. Густая, как жаркое, похлёбка, пахла чесноком, почками и жареным луком.

— Эта та самая, о которой я рассказывал, — начал было объяснять Рейн, но в руках у Бастьена уже появилась ложка, и он не слушал. Рейн присоединился к спутнику. Жирный, горячий, густой суп изгонял из тела усталость не хуже лекарственных отваров.

— Вам разрешили охотиться в лесах? — спросил Рейн и облизнул ложку.

— Разрешили? — ухмыльнулся Легар, — Хардгард велел изловить не менее трёх кабанов. Хотя всё кроме голов дозволил оставить нам.

— Для чего?

Легар указал пальцем в сторону. Рейн обернулся и увидел, торчащее из земли копье с насаженной кабаньей башкой.

— С собой возьмём, — пояснил Легар и протянул флягу.

— Так, значит, решили не возвращаться в Деон? — спросил Рейн и глотнул эля.

— Думали возвращаться, — Легар размял свою бычью шею и потянулся, — Да в Аркеноре нас Горвеаль разыскал. Предложил на службу к Жеренам пойти. А что? Барон платит не хуже, а дома и стены помогают! Конечно, смотря с какой стороны стены ты окажешься.

— Разве Жеренам нужны те, чей меч приходится покупать? — спросил Бастьен.

— Коли мы здесь, значит, нужны. Кровь наёмника своих сапог не замарает.

— Хорошо платят?

— Не переживай, — махнул рукой Легар, — Жерены платят исправно и много. А людей до сих пор ищут. И не только в Рингаре.

— Неужто своих не хватает?

— Бездна его знает, — пожал плечами Легар. — Из тех с кем мы с тобой плечом к плечу шли на Баргрен — кто в Деоне остался, а кто на север подался, язычников резать. Герцог де Гарро тоже отряды нанимал. Горвеаль говорил, что ему ещё повезло, что нас нашёл. Выпили, договорились. Мы сюда, а он в Аэнтис отправился.

Рейн покосился на кабанью голову:

— Так что Вираг с Анже не поделил?

— Да что благородные меж собой-то делят? — усмехнулся Легар, — Землю, золото и власть. А нам-то что? — он положил руку на плечо Рейна и затянул песню, которую подхватили хриплые, пьяные голоса:

Нам злато дороже любого герба,

И земли чужие нам вместо гроба,

Ласкает нам слух хохот монет,

Мы кровью заплатим за сладость побед!

Кровью — за сладость побед!

Не лей по мне слезы, старая мать,

Ушёл я за ветром удачи искать,

Не плуг, и не посох в ладони моей,

А крепкая сталь, что нету острей!

Сталь, что нету верней!

Вы слышите, братья? Рог боевой!

Кувшины, и девок с коленей — долой!

Седлайте коней, отправляемся в бой!

Заглянем в глаза погибели злой!

В глаза погибели злой!

А коль суждено мне сгинуть в бою,

Спустите на эль долю мою!

Пустите по кругу чашу хмельную,

И спать уложите в землю сырую!

Спать в землю сырую!

Глава 15. "...речи словно кувшины..."

По Королевскому тракту к столице герцогства Антилемского приближалась торжественная кавалькада во главе с его величеством Мейнардом I. До переправы Понмар оставался час пути, но, несмотря на холод и время от времени принимавшийся дождь, процессия не торопилась. Колыхались на ветру вымокшие знамёна, грузно проседая на рессорах, тянулись дормезы[1] с высокородными дамами и отпрысками знатных господ, сопровождавших королеву и наследника, а в хвосте тянулись телеги со слугами, провиантом, шатрами и доспехами.

В авангарде шёл отряд закованных в латы рыцарей под командованием капитана королевской стражи Стефана де Фребагне. Следом за ними ехал король в сопровождении свиты. По правую руку от его величества двигался граф де Бронгдар, хранитель северных границ Рингара, прозванный за свирепость и недюжинную силу Бегарским Медведем. Слева, на огромном мерине, возвышался эспирий Итьен. Его белый плащ с нашивкой орденского герба намок и посеревшим полотнищем лежал на широких плечах. Он угрюмо посматривал по сторонам и неохотно участвовал в беседах, в отличие от дворян и рыцарей из свиты короля.

Среди общего воодушевления спокойным оставался, ссутулившийся под тёплым плащом, отчего горб его казался больше, и погруженный в мысли, маркиз де Ривайль. Большую часть пути он проделал в возке, читая книги, письма и донесения, но, как и положено рыцарю, въехать в крепость зачинщика турнира должен был верхом и при оружии. Облачённый в кольчугу, сплетённую под его фигуру, и гербовое сюрко, он молчал и лишь изредка вежливой улыбкой поддерживал настрой спутников. Мысли о возможном предателе в малом королевском совете не покидали его.

Размышляя о Вирагах, об их расчётливости и умении продумывать каждый шаг, маркиз не мог поверить, что герцог Вестрея не заручился поддержкой кого-либо при дворе короля.

Ривайль перевёл взгляд на коннетабля[2]. Бенуа де Рикар, плотный широкоплечий северянин, более двадцати лет, служивший первым военным советником, обладал суровым нравом и прямотой в речах, за которой, впрочем, часто скрывались дальновидные планы и собственные интересы. Его сын командовал королевскими лучниками и претендовал на должность отца, зять служил старшим конюшим, а младшая дочь недавно стала придворной дамой её высочества принцессы Арансы, супруги младшего брата короля. Кроме того, де Рикар состоял в хороших отношениях со старшинами оружейных цехов Аркенора, для коих война всегда считалась отличным заработком.

Так, пятнадцать лет назад, ещё при правлении Абеларда II, де Рикар смог убедить короля в необходимости защитить людей, принявших веру Единого, и живущих у границ Рингара со стороны Деона. В ходе трёхлетней войны Рингар расширил свои владения, а захваченные земли отошли маркизу Ормаса, чья старшая дочь была невесткой Рикара.

Всего три года спустя Рикар возглавил армию, отправленную в княжество Гаривальд для помощи в войне с тем же Деоном. Сняв осаду со столицы, он было уже собрался наступать на земли самих деонцев, но срочный приказ Абеларда II не позволил ему начать большую войну, о которой де Рикар всегда говорил: «Война неизбежна! Князья Деона вероломные дикари, алчущие земли и крови. Нашей земли и крови! А мерзкие демоны, коих они почитают божествами, ненавидят и страшатся господа нашего, ибо слабы перед светом и мудростью Его. Рано или поздно эти грязные язычники ударят. Мы не должны ждать! Война неизбежна!»

Ривайль не раз слышал эти слова, но всегда обращал внимание на вывод, на котором настаивал Рикар: «Мы обязаны быть готовыми! Мечи заточены, колчаны забиты стрелами, люди обучены, а стены укреплены! Скупость обернётся поражением!»

Единственный кто сопротивлялся напору Рикара, был камерарий[3] Эрнальд д’Ож. Он замечал, что траты на оборону могли бы быть гораздо меньше, если бы Рингар был терпимее и дипломатичнее с соседями. Но Абелард II принимал сторону Рикара и оружейники Аркенора без устали ковали мечи и латы, а на дорогах и переправах рядом с Деоном возводились новые крепости и сторожевые башни.

Ситуация изменилась с восшествием на престол Мейнарда. С началом его правления Рингар не участвовал ни в одной войне, а усилиями Ривайля и Фрера удалось заключить несколько договоров с великим князем Деона.

«Амбиции Рикара слишком воинственны для миролюбивого правления Мейнарда, — размышлял Ривайль, — Они скорее укладываются в представления Вирага о политике. С другой стороны, отец и дед Рикара погибли в Зиму Двух Королей, а он сам не раз называл Вирагов проклятым родом и пренебрежительно относится к дворянам юга. Но чего стоят слова?»

Пребывая в раздумье, Ривайль негромко произнёс:

— И страстные речи, словно кувшины,

Из золота есть, серебра, или глины.

Разлиты в них яды и вина простые,

Но чаще они — совершенно пустые.

— О, господин де Ривайль, вы что-то сказали? — высоковатый голос оторвал его от размышлений.

Ривайль повернул голову и приветственно улыбнулся. С ним поравнялся маркиз Нарлеза Хелиар де Каррель. Один из хранителей восточных границ Рингара не отличался ни ростом, ни стройностью, ни воинственностью, зато превосходно разбирался в моде и изысканных блюдах. Как и Ривайль, большую часть пути он провёл в возке, но вместо скучных дел предпочёл весёлую компанию, игру в шашки и последние сплетни.

Маркиз де Каррель обожал пиры, на которых щеголял в новых нарядах. Турнирам же он отдавал меньшее предпочтение, так как обладал мягким нравом, а пухлые ухоженные пальцы не были созданы держать меч. Но самым тяжким испытанием для маркиза были церковные посты, во время которых он совсем тускнел, а то и вовсе покидал столицу, держа путь к уединённым монастырям, до которых, впрочем, не всегда добирался. В своих же родовых землях Каррель проводил немного времени, перекладывая дела маркизата на супругу Алиенору, которая вполне успешно справлялась с заботами Нарлеза и ежемесячно высылала расточительному супругу немалые суммы денег.

Вот и сейчас он ехал в лёгкой бригантине гербовых цветов Каррелей — пурпур с золотым теснением и золотой заколкой в виде пчелы, инкрустированной изумрудом.

— От скуки вспоминал стихи, господин де Каррель, — ответил Ривайль.

— Ах, — вздохнул Каррель, — По моему мнению, скука — самый страшный враг благородного человека.

— От чего же?

— Скука приводит к тоске. А тоска — прямой путь к унынию, что есть страшный грех.

— Ваши речи полны мудрости, — согласился Ривайль. — И как же вы разгоняли скуку в пути?

— Я проводил время за деловыми беседами и оттачивал ум за игрой в шашки...

Его оборвал сиплый голос шевалье Лорана де Бувье:

— Господин де Каррель!

Маркиз Каррель раздосадовано закатил глаза и оглянулся.

— Ваше сиятельство, я хотел бы выразить восхищение вашему новому роскошному доспеху.

— Благодарю, господин де Бувье, — сухо отозвался Каррель.

— А вы не опасаетесь его испачкать? Или, хуже того, испортить на предстоящем турнире?

Голоса поутихли и рыцари с интересом ожидали ответа маркиза кто, скрывая улыбки, а кто и с долей пренебрежения во взгляде. Каррель положил руку на меч:

— Не опасаюсь.

— Я так и думал, господин де Каррель, — ответил Бувье.

Ривайль покосился за спину и успел заметить недвусмысленные презрительные улыбки. Каррель раздражённо пробурчал:

— Грубиян и невежа.

— Думаю это зависть. У вас действительно замечательный доспех.

— Благодарю, маркиз, — кисло ответил Каррель и окинул скромный наряд Ривайля унылым взглядом. Получилось это так явно, что он смутился и попробовал исправить неловкую ситуацию, — Скромность и простота это важнейшая благодетель...

Ривайль понимающе закивал, от чего Каррель смутился ещё больше и было пустился в пространные рассуждения о целомудрии, но Ривайль остановил собеседника:

— Нет, нет, господин де Каррель. Я не вижу ничего дурного в красивых и ярких нарядах, но, к сожалению, у меня нет вкуса. Не требуется много ума нарядиться в роскошные одежды, нацепить золотые украшения и превозносить себя, как эталон красоты и манер, оставаясь при этом не более чем разнаряженным огородным пугалом. Я предпочитаю простые и скромные одежды, дабы не быть посмешищем, — Ривайль тягостно вздохнул и с толикой восхищения посмотрел на Карреля, — Но вот кто точно может не опасаться кривых взглядов, так это вы, маркиз, ибо ваш вкус безупречен.

Каррель приосанился:

— В силу моих скромных возможностей.

— Но в Аркеноре мало кто может по достоинству оценить ваш талант, маркиз. Скорее в Вестрее найдутся ценители красоты.

— Всё так, — вздохнул Каррель, — Но и при дворе Вирага, обитают пёстрые фазаны и павлины.

— Иноземцы?

— К сожалению, рингарцы. А вот иноземцы при дворе герцога, хотя и одеваются непривычно нам, но, на мой взгляд, весьма красиво.

— И много ли иноземцев при вестрейском дворе?

— Не так чтобы очень, но один из них даже гостит при замке. Его зовут Шемер аэдд..., — Каррель нахмурился, вспоминая непривычное имя, но потом махнул рукой, — и, что-то там дальше, я не помню, но все его зовут Шемер. Он хозяин лавки в Шарнуа и продаёт масла, благовония и мази.

— Простой иноземный торговец — гость герцога де Вирага? — удивился Ривайль, — Не много ли чести?

— О, Бертрам, знали бы вы какие изумительные и дорогие товары можно найти в его лавке! — Каррель мечтательно прикрыл глаза и вздохнул, — Такого гостя лучше держать поближе. Кроме того, он обаятельный и интересный человек. В честь нашего знакомства он подарил мне восхитительные благовония и пару курильниц, кои уже украсили часовню Нарля.

— Торговец Далеонара всегда больше, нежели просто торговец, — заметил Ривайль.

— Шемер милейший человек и не плетёт политических интриг, — заверил Каррель и поправил заколку на груди.

— Как скажете, — согласился Ривайль, не собираясь спорить. — А вы были единственным из придворных короля на пиру?

Каррель озадаченно нахмурился и, приглаживая волосы:

— Точно присутствовал господин д’Ож. Других не припомню... Но вы ведь знаете, что на праздниках в Шарнуа всегда много гостей, среди которых и знать, и иноземные торговцы, и даже ростовщики.

— Только не говорите мне, что господин д’Ож, вёл с ними длительные беседы, — сокрушённо произнёс Ривайль. — От мысли, что камерарий Рингара ведёт переговоры с ростовщиками, мне становится дурно, особенно если они проходят за закрытыми дверями.

— Не переживайте, дорогой Бертрам, — беззаботно рассмеялся Каррель, — Наш камерарий не вёл никаких переговоров. Господин д’Ож очень устал с дороги и, выказав почтение герцогу, покинул пир. Он остановился даже не в Шотуре, а в поместье своего зятя. Скорее герцогу предстоит вести дела с этими кровопийцами.

— Почему вы так думаете?

— А предстоящая свадьба? — всплеснул руками Каррель так, что его смирная кобылка недовольно мотнула головой, — Только представьте какие сие траты. Праздники и пиры Шарнуа вовсе не похожи на те, что проводят в Аркеноре.

— Герцог стеснён в средствах?

— Я нисколько этому не удивился бы. Большую часть дохода со своих земель он отдаёт короне, но при этом строит мосты, дороги, возводит лечебницы и храмы. Амбиции Вирага чересчур затратны и, на мой взгляд, без помощи ростовщиков он не справится.

Ривайль задумчиво покивал головой и согласился. На горизонте показалась Западная сторожевая башня моста Понмар, что вызвало оживлённые возгласы. Каррель приподнялся на стременах и, найдя взглядом короля, обратился к Ривайлю:

— Простите господин де Ривайль, но я должен быть рядом с его величеством.

— Конечно, господин де Каррель, не смею задерживать.

Каррель направил коня к свите Мейнарда. Провожая его взглядом, Ривайль размышлял о господине д’Оже. Маркизу казались подозрительными визиты камерария Рингара ко двору Вирага. Немолодой советник короля с трудом переносил тяготы путешествия, но за этот год уже два раза посетил Шарнуа проведать родственников, коих в южных землях у него не мало, но Ривайль не считал камерария, отвечавшего за казну Рингара, столь сентиментальным.

От размышлений его оторвал, вновь заговоривший Бувье:

— Ставлю десять клаймов, что на выставленных шлемах и знамёнах мы не увидим пчелы Нарлеза, — Бувье обернулся по сторонам, — Кто поддержит пари?

— Я не настолько богат, Лоран, дабы за так отдать десяток золотых, — расхохотался один из рыцарей. Его поддержал второй:

— Спор стал бы уместней, ежели бы госпожа де Каррель прибыла на турнир.

Рыцари рассмеялись, похлопывая друг друга по плечу.

— Полно вам, господа, — раздался спокойный надменный голос, и пыл остряков поутих. — Не пристало рыцарям короля въезжать в город подобно своре наёмников.

«А вот и ещё один советник короля, — подумал Ривайль, поворачивая голову в сторону говорящего, — Сутра его не видно было».

Ловчий Рингара и член малого королевского совета граф Регис де Морэ был немногим моложе Ривайля и обладал острым умом, широким кругозором, а также прекрасно разбирался в тонкостях охоты и придворных церемоний. Высокий и худой, как борзая, с тонкими чертами лица и лукавыми глазами, де Морэ зачастую становился объектом внимания, как молоденьких придворных камеристок, так и замужних благородных дам. Мужская же половина двора искала с ним дружбы, ибо устраиваемые графом охоты славились на весь Рингар своим размахом и азартом. Несмотря на то, что король не жаловал охот, его высочество Бертеланд, младший брат Мейнарда, с присущим молодому принцу азартом готов был проводить на них дни и ночи.

Ривайль придержал коня и, поравнявшись с графом, приветственно кивнул:

— Я уже начал переживать, господин де Морэ. Я не видел вас весь день.

Морэ окинул взглядом окружавший лес и ответил:

— С рассвета я позволил себе проехаться по лесам и посмотреть на охотничьи угодья герцога Гарро, — граф повернулся к Ривайлю и улыбнулся, — Надеюсь, ваш кузен, граф Несский, не сочтёт за наглость мою прогулку по землям своего батюшки? Я-то уж точно знаю, как ловчие ревностно относятся к своим владениям.

— Уверен, что не сочтёт. Успешна ли была прогулка?

— Весьма. Леса герцогства Антилемского полны добычи. Мне повстречались и кабаньи, и оленьи следы. Кстати, вы не договаривались об охоте?

Ривайль вопросительно поднял брови, а Морэ припомнил:

— Ежели мне не изменяет память, вы ещё месяц назад были в Антлемаре с посланием от короля.

— Я прибыл к герцогу де Гарро, дабы обсудить подготовку к предстоящему турниру. Мы не обсуждали охоту.

— Очень жаль. Мы могли бы славно провести время. Вы ведь заядлый охотник, господин де Ривайль, и к тому же искусный. Мне кажется, вы могли бы стать замечательным королевским ловчим, — заметил Морэ.

— Его величество не любит охоту, — улыбнулся Ривайль.

Морэ понимающе рассмеялся и одобрительно покивал:

— К сожалению это так. Его величество редко принимает участие в турнирах и охотах, хотя и проводит их постоянно.

— Мудрый король всегда помнит, чьи плечи его опора.

— Вы совершенно правы, однако сейчас осень, — вздохнул Морэ, — а осень подходящее время для охоты, нежели для турнира. — Он покосился на накрапывающий дождь. — Представить только, во что превратится лагерь и ристалище. Месиво из грязи и соломы.

— Сражаться надо уметь при любой погоде.

— Но турнир — это ещё и зрелище. Наблюдать за жаркими поединками и любоваться прекрасными дамами, куда как увлекательней в солнечный день и сухую погоду. — Морэ перевёл взгляд на осенний лес, — Охоту же я считаю не менее благородным занятием, но значительно безопасней. История знает немало несчастных случаев на турнирах.

— Чуть меньше, чем на охотах, — заметил Ривайль. — В пылу погони и лошадь может споткнуться и добыча броситься на охотника. На всё воля Единого.

— Милостью Его, — отозвался Морэ и, скинув с плаща опавшей жёлтый лист, задумчиво произнёс, — Однако настоящее удовольствие от азарта можно получить, только рискнув.

— Елико мне известно, соколиная охота сочетает в себе и размеренность и страсть. Хотя она не очень популярна в наших краях.

— В наших, пожалуй, так, но на юге Рингара она приобрела известность и считается охотой королей.

Ривайль вопросительно посмотрел на Морэ.

— Этим летом я побывал в Вестрее, — ответил граф. — Как раз собирался приобрести несколько птиц.

— Вы встречались с Вирагом? — небрежно спросил Ривайль и посмотрел в глаза графа, тщательно скрывая любопытство. Лицо Морэ было спокойным, но ответил он не сразу:

— Нет. Герцога в городе не было, но меня встретили со всеми почестями, а перед своим отъездом он распорядился предоставить мне трактаты об охоте и дал указание сокольничим отвечать на любые вопросы. Но, к сожалению, я чувствовал, что они были не вполне искренни. А знания без практики не так полезны.

— Возможно, ежели бы вы встретились с герцогом, то он раскрыл бы некоторые тайны?

— Не думаю, — усмехнулся Морэ. — Ловчими птицами увлекался его отец, а Грегуар предпочитает собак. Но мне удалось приобрести двух притравленных ястребов.

— И когда же вы порадуете нас соколиной охотой?

— Очень скоро, маркиз.

Впереди послышались радостные крики и восторженный гул. Народ высыпал на дорогу и, сняв шапки, радостно махал руками, приветствуя кавалькаду. Королевская стража с трудом справлялась с толпой, растянувшейся от предместья до самых ворот Западной сторожевой башни Понмара. Ни болезненные тычки древками копий, ни страх быть затоптанным лошадьми не могли остановить восхищённую толпу, мечтавшую воочию увидеть монарха.

Король Мейнард I Благочестивый, стройный молодой человек с одухотворённым взглядом, восседая на белоснежном коне, покрытом лазоревой попоной, расшитой золотыми орлами Шеноров, с трудом сохранял бесстрастное спокойствие. Скромный в нарядах и добродетельный в речах, Мейнард не любил пристального всеобщего внимания, но та искренняя радость, с коей народ приветствовал его, растрогала короля до глубины души.

У ворот сторожевой башни его величество встречали посланники герцога в сопровождении отряда воинов. Ривайль, насколько мог, поднял голову в попытке рассмотреть среди встречающих де Фрера, отправившегося в столицу герцогства заранее, но рослой фигуры хранителя малой печати не увидел. Среди встречающих он заметил своего кузена графа Несского Коларта де Гарро, капитана стражи Антлемара шевалье Обера де Лемери, и Гвенаэля д’Оврара графа Дамлена. Они спешились и вышли навстречу.

— Ваше величество, да хранит вас Единый, — поклонились де Гарро и д’Оврар. Лемери преклонил колено и замер в ожидании.

— Милостью Его, — король повёл рукой, разрешая встать.

— Для нас великая честь сопроводить ваше величество, — произнёс граф де Гарро. — Его светлость с нетерпением вас ожидает.

Антлемар встретил монарха и его свиту вычищенной Каменной улицей, которая уходила до замка Браэмар, серой скалой возвышавшегося над городом. Молодой король был нечастым гостем у своих вассалов, предпочитая проводить всё время в столице, посему на улицах собрались толпы народа.

Над мощёной лентой дороги трепыхались на ветру вымпелы и флажки. Окна в домах, украшенные, где гирляндами из сребролистного падуба и лазурника, где ткаными покрывалами, были распахнуты, несмотря на непогоду, и из каждого махали женщины и детишки. Всадники герцога де Гарро двигались впереди, заставляя толпу раздаться от дороги ближе к домам. Среди гула толпы и выкриков во славу короля и герцога, разносились и восхищённые приветствия графу де Бронгдару — Бегарскому Медведю.

— Люди с нетерпением ждут ваших поединков, граф, — заметил Морэ, обращаясь к нему с лёгкой улыбкой. Бронгдар брезгливо провёл взглядом по толпе и пророкотал:

— Я равнодушен к пустым забавам. Истинно — лишь настоящий бой покажет, кто чего стоит, — он ухмыльнулся и покосился из-под своих кустистых бровей на рыцарей, приветствующих короля. — Я прибыл забрать золото и получить выкупы.

— Думаю, барон д’Анже будет определенно против ваших намерений.

— Кабан? — Бронгдар недобро усмехнулся, — Д’Анже, пожалуй, единственный с кем я хотел бы сразиться.

— Два года назад ваш поединок так и не выявил победителя, — припомнил Морэ, — Герольды остановили бой.

Медведь бросил хмурый взгляд на левое предплечье.

— От того я и не люблю эти игры. Правила, турнирные доспехи, турнирные мечи... — он было хотел послать их в Бездну, но в присутствии короля сдержался.

— Барон д’Анже ещё не прибыл, — подал голос Коларт де Гарро, — Но я уверен, что у вас будет немало достойных соперников, граф. На турнир прибыли рыцари со всего севера, а также рыцари из Генрана и благородные воины Аэнтиса.

— Мне всё равно за кого брать выкуп, — отмахнулся Бронгдар.

Морэ многозначительно посмотрел на Коларта де Гарро:

— В любом случае, мы получим огромное удовольствие от поединков. Победители турнира получат солидные трофеи. И, конечно же, приложат все усилия, дабы показать себя с самой лучшей стороны.

Гарро холодно посмотрел в ответ и учтиво кивнул.

— Господин де Рикар, — обратился Коларт к коннетаблю, — по вашей просьбе мы пригласили инженеров из Аэнтиса.

— По моей просьбе? — переспросил Рикар и вопросительно воззрился на Гарро, — Напомните мне, граф, когда я интересовался аэнтийскими инженерами?

— На королевском турнире прошедшим летом.

Рикар нахмурился, пытаясь припомнить.

— Разговор состоялся накануне первого дня состязаний, — уточнил Ривайль. — Герцог Антилемский поведал о впечатливших его осадных орудиях, которые собирают аэнтийские мастера. Вы же в свою очередь усомнились в их эффективности и заметили, что те, кто не умеет строить замки, не умеют и разрушать их.

— Да, — отрешённо кивнул Рикар, — Припоминаю тот разговор.

— Ваш спор закончился на том, что вы измените мнение, только тогда, когда своими глазами увидите поделки аэнтийцев.

— Ха! — вскинул голову Рикар, — Де Ривайль, я в очередной раз поражаюсь вашей памяти! Действительно припоминаю. И я нисколько не изменил мнения. Аэнтис земля не воинов, а торгашей, ростовщиков и безбожников...

— Мне кажется, господин де Рикар, — перебил его голос короля, который всё это время прислушивался к разговору позади себя, — вы опрометчивы в суждениях. Супруга моего брата родом из благородного дома Аэнтиса. И я не отмечал подобных качеств, кои вы перечислили.

Рикар склонил голову и вкрадчиво проговорил:

— Её высочество Аранса для меня навсегда стала благороднейшей дамой Рингара и преданной дочерью Единого.

Король еле заметно кивнул, а коннетабль благоразумно замолчал.

Колонна выехала на торговую площадь и разделилась. Монаршая семья и высшая знать направились за стены Браэмара. Рыцари с дружинами двинулись дальше Королевским трактом по направлению к мосту Понле, за которым на южном берегу Шаэнны раскинулось турнирное поле. Остальные же, не столь почётные гости, отправились на поиски ночлега на городские постоялые дворы и в предместья Антлемара.

Перед распахнутыми воротами донжона в ожидании короля стоял герцог Ален де Гарро — крепкий беловолосый старик, облачённый в шерстяную синюю котту, с вышитыми серебряною нитью башнями и двумя мостами Антлемара и семью лилиями. Несмотря на почтенный возраст, держался он прямо, с высоко поднятой головой, и крепко сжимал рукоять меча.

Подле мужа находилась и герцогиня Радгонда де Гарро, урождённая де Ривайль. Невысокая миниатюрная женщина с выцветшими зелёными глазами, светившимися энергией и незаурядным умом, буквально тонула в меховом плаще. Она держала за руку Орианну — обожаемую внучку, которую воспитывала с самого рождения. Юная Орианна, сама того не замечая, от волнения крепко сжимала пальцы бабушки. Её огромные, как у лесной серны, блестящие тёмно-янтарные глаза, пробегали по гостям, наводнившим замковый двор.

Браэмар замер в почтении. Не опуская головы и уверенно ступая, герцог вышел навстречу королю. Мейнард соскочил с коня и сам направился к герцогу, которого безмерно уважал и всегда относился к нему, как к символу неотступной веры и твёрдости духа перед любыми испытаниями. Не говоря ни слова, они обнялись. Под восторженный гул и радостные крики, заполонившие двор, король с герцогом и свитными прошествовал в донжон.

Пока во дворе замка царил многолюдный хаос, Ривайль, не спускаясь с коня, осмотрелся в поисках рослой фигуры хранителя малой печати, но и здесь де Фрера не увидел. Однако у входа он заметил королевского гонца Анри Тэвиля, поглядывавшего в его сторону.

Рядом уже крутился Жулен и заискивающе смотрел на маркиза:

— Какие будут распоряжения, ваше сиятельство?

— Перенеси вещи из возка и жди меня в покоях, — Ривайль оперся на плечо подоспевшего конюшего, спрыгнул на землю и направился вслед за свитой короля. Анри Тэвиль последовал за ним. Пройдя центральный зал и, свернув в галерею, ведущую в замковую часовню, маркиз остановился за одной из колонн.

— В ближайшее время его величество будет занят и не скоро отправится в часовню при замке, — негромко доложил Тэвиль и перешёл на шёпот, — Для вас есть письмо из Обри.

Анри подошёл вплотную и достал из-за пазухи небольшое запечатанное письмо. Маркиз спрятал его в перчатку и, отпустив гонца, быстрым шагом направился в восточную часть замка.

В часовне царила тишина. Вся праздничная суета со множеством любопытных глаз и ушей осталась за толстыми дверьми. Сломав сургучную печать, Ривайль развернул письмо и пробежался глазами по строчкам. Ровный почерк и выдержанность в каждом слове. Ривайль удовлетворённо кивнул. Марен де Валенри понял, что письмо будет читать не его супруга, а потому написанное предназначалось не ей, и подошёл он к делу ответственно: имена дворян, не брезгующих волшебными безделушками, и моряков, провозящих в вещах запретные эликсиры на продажу. Но в письме не было самого важного — ни слова про адмирала де Льефа. Ривайль покрутил письмо в руках и вернул в перчатку.

«Нет, Марен. Оставаясь безучастным соглядатаем, пользы много не принесёшь. Тебе придётся проявить больше рвения, дабы твоя семья была уверена в будущем».

Маркиз закинул руки за спину и закрыл глаза.

«Итак. Об адмирале де Льефе сведений у меня пока нет, — он загнул мизинец. — Военные амбиции коннетабля Рикара больше, чем намерения Мейнарда, — безымянный примостился рядом. — У камерария д’Ожа много родственников на юге, в том числе и в торговых домах, — средний палец последовал за двумя предыдущими. — Королевский ловчий де Морэ недавно гостил в Шотуре, — присоединился к ним указательный. — Остаётся Перстень». Большой палец лёг поверх остальных. Ривайль мрачно усмехнулся. «Никто или, хуже того, все».

Тихо отворилась дверь в часовню, впуская герцогиню Радгонду де Гарро.

— Ваша светлость, — склонился Ривайль.

— Брось, Бертрам, — отмахнулась она. Ривайль сделал несколько шагов навстречу и предложил опереться на руку.

— Я очень рада видеть тебя, мой дорогой, — сказала герцогиня, беря его под руку. — Но мне кажется, что ты стал ещё суше и бледнее. А на твоём челе я вижу следы тревожных мыслей, — она покачала головой и вздохнула. — Хотя ты всегда был молчалив и задумчив, с головой уходя в книги и летописи. Читать ты выучился раньше, чем держаться в седле.

— Сверстники решили, что горб мой от любви к чтению, оттого и держались подальше от книг, — улыбнулся Ривайль.

— И кто теперь из них советник короля?

— У его величества немало достойных советников, — ответил Ривайль и помог герцогине сеть на скамью.

— Ежели так, — глаза Радгонды иронично прищурились, — то Мейнард может обойтись без тебя хотя бы день. И ты можешь посвятить его охоте, так любимой тобой. Коларт может её подготовить, — она устало закатила глаза, — В охоте он разбирается.

— Боюсь, что кузен будет очень занят, — заметил Ривайль. — Во время турнира всё ещё будут проходить переговоры о помолвке Орианны.

— И причём здесь Коларт? — проворчала герцогиня. — Если бы я доверила сыну самостоятельно выбирать мужа для Орианны... — она поджала губы и недовольно выдохнула, — Единый щедро наградил его прямотой и честностью Гарро, но проницательности и ума Ривайлей ему не хватает.

— Прямота и честность — благородные качества, — без тени усмешки заметил Ривайль.

— Тогда почему ты ими не пользуешься?

— Я применяю их при первой возможности.

Радгонда приглушённо рассмеялась и согласно покивала.

— Я уверена, что Орианна может объединить в себе и непоколебимость Гарро, и хитрость Ривайлей.

— Я разделяю вашу уверенность, тётушка, — согласился маркиз.

— Но дабы взрастить крепкое древо, нужна плодородная почва.

Ривайль нетерпеливо посмотрел на перстень, чем вызвал еле заметную улыбку герцогини.

— Теперь о делах, мой дорогой. Исинский купец, что вёз оружие в Обри, выехал из Антлемара два дня назад и, как только пересёк южную переправу, тут же отправил гонца вперёд.

— Де Фрер или кто-нибудь из его людей встречались с купцом?

— Нет. По крайней мере, из тех, о ком мы знаем. Но кто в действительности может сказать, сколько шпионов и соглядатаев есть у Перстня?

— Возможно, что он сам не знает точно, — ответил Ривайль и мрачно добавил, — Но, сколько бы их ни было числом, их оказалось недостаточно. Только если... — он на мгновенье вернулся к подозрениям и бросил взгляд на большой палец, — Нынче я не видал его. Где он сам?

— Он прибыл в город три дня назад и вместе с ним двое его сподручных — Тео Канже и Джосс Пиларт. Супруг мой пригласил де Фрера в Браэмар, и насколько мне известно, он всё ещё в замке. Его же помощники поселились на постоялом дворе и три дня выискивали по городу болтливые языки.

— Более ничего?

— Относительно де Фрера, всё. Что же касательно твоей просьбы, — она сделала паузу и посмотрела на Ривайля, — Ты уверен, что малый совет состоится и будет проведён в Браэмаре?

— Непременно, — без раздумий ответил маркиз. — В ближайшие дни Мейнард соберёт самых доверенных людей.

— В таком случае, всё готово. Я выбрала наиболее расторопных и надёжных людей, дабы множество глаз внимательно следило за теми, кого ты указал, как в замке, так и в городе. Но... — она нахмурилась, — Ты уверен, что столь коварный человек рискнёт отправить сообщение на юг немедля?

— Не уверен. Но решения, принятые на совете и их важность, потребуют от предателя незамедлительно сообщить их Вирагу, ибо каждый день будет на счету. Ему придётся выбирать между срочностью и осторожностью, — он чуть склонил голову и проговорил, — Дабы загнать зверя, сперва его надобно поднять.

— Но будь осторожен, мой дорогой племянник, — Радгонда взяла его за руку. — Он не заяц, а скорее снежный волк.

Ривайль чуть усмехнулся и кивнул.

— Я думаю, что в скором времени его величество посетит часовню. Кому как не тебе, тётушка, знать, что герцог Антилемский не самый лучший собеседник.

Герцогиня оперлась на предложенную руку Ривайля:

— Ты прав. Мне пора идти. Останешься здесь?

— Пожалуй, что так. Здесь тихо.

— Тишина для мыслей, что горн для руды, — промолвила герцогиня и бросила лукавый взгляд на Ривайля, — К тому же Мейнард благоволит тем, кто, сперва посещает храм, а уж потом думает об отдыхе с дороги.

К вечеру похолодало. В голых ветвях предместных садов завывал студёный ветер. Он трепал языки пламени в кострах и упрямо норовил сорвать знамёна с флагштоков дворян, разбивших лагерь у турнирного поля. Оруженосцы подтягивали ослабшие верёвки шатров, у телег суетились слуги, а рыцари, собравшись шумными компаниями, пили вино и горланили песни, в предвкушении скорого состязания. Но в шатре, над которым развивался стяг с двухголовым псом, было тихо.

У растопленной жаровни сидел Перстень и при свете фонаря просматривал свежие донесения, принесённые Джоссом Пилартом. Сам Джосс стоял в сторонке и дыханием отогревал пальцы, не решаясь подойти ближе к господину, дабы случайно не увидеть лишнего. Де Фрер пробегал глазами по письмам и, немного обдумав прочитанное, отправлял их или в огонь, или в сундучок, стоявший рядом на столе.

— Захолодало, — прервал тишину Джосс, потирая пальцы, — Не изволит ли господин, дабы я распорядился поставить ещё жаровен?

— Я скоро вернусь в Браэмар, а ты останешься здесь и поставишь жаровен сколько тебе будет угодно, — ответил де Фрер, не отвлекаясь от письма. — Хотя, на мой взгляд, лучше всего отогреваться в весёлой компании.

В коротко остриженной бороде Джосса мелькнула понимающая ухмылка.

— Все прибывшие гости в замке?

— Насколько мне известно, да. — Джосс пожевал ус и с сомнением продолжил, — Но полной уверенности нет. По прибытию короля в Антлемар герцогиня де Гарро отправила из замка слуг по деревням за дополнительными запасами. К прискорбию, среди них оказались и мои хорошие знакомые.

— Урождённая Ривайль, — под нос проговорил Фрер и бросил очередную записку в жаровню. — Где Горбун?

— Маркиз де Ривайль находится в замке при его величестве, — заверил Джосс и добавил, — А ещё нынче в Антлемар прибыл королевский гонец Анри Тэвиль.

Де Фрер отрицательно покачал головой:

— Не сегодня. Я приметил его ещё днём, и у него были чистые сапоги и слишком отдохнувший вид для такой погоды.

— Тогда почему он не остановился в замке?

— Потому как королевскому гонцу надлежит быть подле короля, а не дожидаться его приезда, — спокойно пояснил де Фрер, берясь за новое донесение.

Джосс непонимающе вскинул брови, и хотел было уточнить, но Перстень продолжил, предваряя вопрос:

— Вероятно, Тэвиль не хотел показываться раньше, чем смог бы переговорить с Ривайлем или передать ему письмо.

— А что за письмо? — подозрительно прищурился Джосс.

Де Фрер перевернул лист и жестом подозвал Джосса. Тот подошёл ближе и, чуть повернув голову набок, склонился, дабы услышать ответ. Де Фрер почти шёпотом произнёс:

— Представления не имею.

Джосс разогнулся и, смущённо откашлявшись, попятился на прежнее место.

Прочитав донесения и записки от соглядатаев, де Фрер приступил к личным письмам. Их было немного. Всех отправителей он хорошо знал. Кроме одного. Покручивая письмо в руках, де Фрер внимательно рассматривал его. На бумаге виднелись отпечатки жирных пальцев, пара клякс, а перо, коим писан адресат, на взгляд де Фрера, давно не знало доброй заточки. Неровные строчки с прыгающими буквами гласили, что письмо предназначалось «Хранителю малой королевской печати его милости господину де Фреру. Лично в руки».

— Кто доставил письмо? — спросил Перстень, стараясь разглядеть смазанную печать на сургуче.

— Гонец прибыл к вашему поместью в Аркеноре три дня назад и слугам представился, как Аланс дэ Броссо. Был груб и нетерпелив. Когда же узнал, что вы отбыли в Антлемар, всучил письмо слугам и ушёл.

Де Фрер сломал печать и развернул послание.

«Его милости Хранителю малой королевской печати виконту де Фреру.

Милостивейший господин вы есть зоркое око закона и справедливости на землях Рингарских и к вам обращены взоры всех верноподданных ега величества в поисках защиты от козней и происков лихих людей.

Уповаю на вашу милость и вкладываю в десницу вашу сие письмо в мольбах предотвратить великое злодеяние кое измышлено тем, кому вверена забота о землях Сартских. Моя твёрдая уверенность в грядущем злонамереньи и моё беспокойство за земли графства и жизни всякага живущага на оных землях сподвигли меня писать вам. Я как истинно верующий и как верный и преданнейший слуга ега величества не имею сил и права молчать боле.

Посему сообщаю вам что граф Сартский Ремистан де Нелль забросил дела графства так что скоро пустит по миру своих вассалов и слуг а сам повадился ходить в одиночку на Илленглетские болота где и пропадает днями а то и неделями и по возвращении мрачен душою и нелюдим и на богослужения не ходит. А на днях он сподруки торговца из Шарнуа обзавёлся книгою кою хранит подальше от глаз всякага домочадца и читает ея токма ночами от чего вся псы окрест воют до первых петухов.

Памяти о проклятье постигшем Сарт полвека тому назад ещё живы в сердцах наших и смрадная язва Илленглетских болот губит год от году всё больше душ верноподданных ега величества.

Истово молю вас милостивый господин обратить взор свой на преданнейших слуг королевства Рингарского и отвратить беду нависшую над землями Сарта не позволив явиться миру второму проклятому графу-колдуну!

Преданный и благародный рыцарь Рингара Эмилен де Броссо

Писано в 504 год, 22-го дня месяца тир».

Де Фрер прикрыл глаза и, массируя пальцами переносицу, продолжительно выдохнул.

— Плохая весть, господин? — осведомился Джосс.

— И не одна, — ответил Перстень и вновь бросил взгляд на письмо, — Первая — это грамотность преданных и благородных рыцарей Рингара.

Джосс ухмыльнулся, и осторожно уточнил:

— А вторая?

Фрер ничего не ответил и убрал письмо в сундучок.

[1] Дормез — карета для длительных путешествий, приспособленная для сна в пути.

[2] Коннетабль — высшая военная государственная должность.

[3] Камерарий — казначей.

Глава 16. С церемониями покончено

Шемер грел вино. Третий раз за день и третий раз в жизни. Колдовство было несложным. Молча сжимая флягу, он через ладони и пальцы, наполнял её теплом. Горячее кирремийское теряло терпкий и изысканный вкус, но на студёном пронизывающем ветру Шемер более не мог пить холодное вино — оно, словно кинжал, резало горло. Местная одежда оказалась не такой тёплой, как он предполагал, и два дня пути он проехал, закутанный в подбитый зайцем зимний плащ. Шемер предпочёл бы соболей, но выглядеть богаче герцога, было не разумно.

Герцог Вираг ехал рядом, погруженный в мысли и, прищурившись от встречного ветра, равнодушно смотрел на дорогу. Шемер опустил шарф и приложился к фляге.

— И всё-таки я прибываю в недоумении, ваша светлость, — обратился он к герцогу. Вираг медленно повернул голову и вопросительно посмотрел на далеонарца. — Мы двигаемся со скоростью самой медленной телеги. И мне думается, что столь благородному дворянину и командующему армии, было бы безопаснее и удобнее ехать в возке.

— Здесь так не принято, — ответил Вираг, и во взгляде его мелькнула насмешка. — Рыцарю в походе подобает всегда быть вооружённым и верхом.

«Что за глупость, — подумал Шемер. — Надеюсь, ритуальных танцев перед боем не будет». Он глотнул вина, поморщился от его вкуса, но гримаса раздражения так и осталась на лице.

Впереди показался отряд в жёлто-зелёных нарамниках, возглавляемый бароном Родригом де Жереном. Не узнал бы барона лишь слепой. Не обладая достаточным ростом, Родриг де Жерен был поперёк себя шире. На грушеобразной голове выделялся непомерно огромный рот с мясистыми губами, а бурдюк второго подбородка полностью скрывал шею. Выпуклые, почти прозрачные зелёные глаза барона, коими он одарил всех своих отпрысков, прятались в складках сонно прикрытых век, и давали ощущение безразличия к окружающему. Родриг де Жерен напоминал Шемеру огромную жирную жабу. Далеонарец ухмыльнулся: «Да, жаба и есть, да в придачу, взгромоздившаяся на лошадь».

Как Родрига де Жерена не составляло никакого труда узнать издалека, так и его сына Хардгарда, скакавшего подле отца, и превосходящего его, как в росте, так и ширине плечей, но не успевшего пока обзавестись огромным брюхом. По всадникам были и кони. Как два валуна Жерены катили навстречу герцогу. Шемер приветливо заулыбался и заготовил поклон.

— Да хранит Единый и не оставит в пути вашу светлость, — приветствовал барон, подъезжая. Его макушка, еле прикрытая короткой седой щетиной, парила теплом на холодном воздухе.

— Милостью его, — ответил Вираг и хлопнул барона по плечу. — Какие вести, Родриг?

— Успел собрать три десятка рыцарей и полтыщи воинов, включая сотню лучников, и сотню наёмников. В обозах два камнемёта и запасы на пару месяцев, — Жерен громко шмыгнул носом и чуть больше приоткрыл правый глаз, взирая на небо, — Дороги проверены и, ежели не будет дождя, то к вечеру доберёмся до Льетура и разобьём лагерь.

— Эспирии на дорогах встречались?

— Не было ни эспириев, ни священников.

— К утру мы должны взять замок, — холодно вымолвил Вираг и двинул коня вперёд. Жерен склонил голову и, нахмурившись, проводил его взглядом.

— К утру? — изумлённо хмыкнул Хардгард и покосился на отца, — Мы только день фашины вязать будем, да сколько времени ещё уйдёт мантелеты колотить...

Жерен не слушал. Наконец признав Шемера в непривычном для того облачении, он понимающе осклабился.

— Отправляйся к войску и предупреди, что вскоре мы выступим.

Хардгард без разговоров набрал поводья и, придавив бока мерину, пустил его в галоп, поднимая с земли комья грязи. Проезжая мимо ожидавшего отряда, он махнул рукой, и те двинулись следом.

— Шеме-е-ер, — Родриг дружески хлопнул далеонарца по спине, так, что тот чуть не вылетел из седла.

Шемер скрипнул зубами и повернулся к барону, одарив того радушной улыбкой.

— Моё почтение, господин барон. И пусть здоровье и удача не покида...

— Ха, — перебил Родриг и окинул его взглядом, — Я смотрю, ты решил одеться по-мужски?

— Я всегда восхищался вашими нарядами и, благодарю судьбу, что мне выпала возможность примерить её, — ещё благодушнее ответил Шемер.

— Только зачем ты намазал лицо маслом?

— Сие мазь, не дающая коже огрубеть и треснуть на холодном ветру.

Родриг скорчил удивлённую гримасу и вылупил на Шемера круглые глаза:

— Да разве это холод? Вот моя вторая, ныне покойная, супружница, храни её душу Единый, в постели и то холоднее была! А ветер? Да разве это ветер? Ветры, что пускают мои сыновья с гороховой похлёбки и то сильнее будут! А ежели бы я знал, что ты как девица мажешься, то захватил бы свиного жира.

— Как занимательно, — ответил Шемер и смерил взглядом барона, — Я так понимаю, его принимают вовнутрь?

Родриг недобро ухмыльнулся, оставив выпад далеонарца без ответа, и направился вслед за герцогом.

Когда солнце поднялось в зенит, войско герцога соединилось с войском барона Людям и лошадям дали отдых, а Шемер имел удовольствие ближе познакомиться с семейством Жеренов. Трое сыновей, за исключением самого младшего, и единственная дочь. Все в отца, как на подбор. «Один другого толще, — подумал далеонарец, уважительно кланяясь, — И тупее». Больше всего ему была отвратительна дочь Родрига де Жерена, Катарина, и потому самые изысканные комплименты он сделал именно ей.

Закончив знакомства, он направился прогуляться по дороге, попутно перекусывая сухофруктами и орехами. Шемер шёл вдоль телег и небольших костерков, вокруг которых грелись люди барона, когда мимолётный всполох стороннего эфира, словно круги на водной глади от упавшей капли, отозвался в его эфирном портале. Он закинул в рот пару орехов и, неторопливо осмотрелся по сторонам. Судя по облачению и гомону, тут остановились наёмники. Кто сидел на телегах и ел солонину, кто справлял малую нужду у обочины, а кто решил и поспать впрок. Только двое, — матёрый наёмник с остриженными в кружок волосами и рослый русоволосый парень, громко смеясь и переругиваясь, разминались неподалёку.

Не заметив ничего обычным зрением, Шемер прищурил глаза и прошептал заклинание. Цвета мира поблекли, но появились чуть заметные красноватые всполохи на разномастном оружии наёмников, выкованном иноземными мастерами. Хотя символы и узоры, выгравированные на лезвиях и рукоятях, стояли повсеместно, но только на двух топорах, да одном мече они были больше, чем украшение. Эфир лёгкими завитками выбивался из незамысловатых рун.

Шемер склонил голову набок и присмотрелся к топору, висящему на поясе у одного из воинов. Деонские руны были ему не знакомы, но он без труда разобрался в сплетённой формуле кузнеца. Топорище было чуть легче положенного, реже тупилось, да и никогда бы не слетело с захвата. Шемер разочаровано цокнул языком.

«Неужели в землях, где так мало эфира, мой портал стал чувствителен к столь примитивной работе и столь ничтожному проявленью силы? Или, может, дело не в этих поделках?» Он набрал из мешочка горсть сухофруктов и вальяжно пошёл меж наёмников. Поддерживая заклинание «истинного» зрения, он обводил взглядом воинов и иногда поднимался на приступки телег.

Сзади раздался топот тяжёлых копыт. К Шемеру подъехал второй сын Жерена, Айвен, такой же широкий, как отец, но на полголовы ниже старшего брата. Остановившись рядом, он хрустнул шеей и небрежно бросил:

— Выдвигаемся.

— Благодарю, ваша милость, — ответил Шемер, — Я немедля отправлюсь собираться.

Айвен потерял интерес к далеонарцу и, поднявшись на стременах, оглушительно по-разбойничьи свистнул и, набрав воздуха в лёгкие, гаркнул во всю глотку:

— Выступаем!

Шемер поморщился от звона в ушах и, завязав мешочек с перекусом, пошёл к лошади. Сзади поднимался гул голосов и лязг металла.

— Эй, парни! Видал ли кто Госса?

— На телеге храпел, вроде.

— Да нет его там. Госс!

Шемер на ходу обернулся. Русоволосый парень, стоя на телеге, у которой минуту назад был Шемер, оглядывал стоянку и звал соратника.

Крепость, которую так стремился вернуть герцог Вестрейский, и которая играла не последнюю роль в его партии, кандалами сковывала Западный Танс. На северном берегу реки расположился барбакан, защищавший крепкий высокий каменный мост, перекинувшийся на берег южный, и вонзавшийся в замок Льетур, окружённый крепостными стенами и рвом, заполнявшимся водами Танса.

За последние дни барон д’Анже, как мог, подготовил замок к осаде и штурму. Были смазаны механизмы решётки и подъёмного моста южной надвратной башни, припасены камни и стрелы, дабы метать их во врага с машикулей, привезена смола и дрова, дабы под нею не угасал огонь, с окрестных деревень свезли запасы пищи. И всё же барон чувствовал, что что-то упускает.

В главном зале Льетура, своими малыми габаритами и низкими потолками больше походившего на склеп, царил полумрак. Единственным источником света служил растопленный камин, у которого стояло старое деревянное кресло. Развалившись в нём, дремал Клод д’Анже. С улицы донёсся, приглушенный толщей камня, зов сторожевых горнов, и из коридора, ведущего в зал, донеслись торопливые шаги. Клод д’Анже приоткрыл глаз и протяжно зевнул.

— Ваша милость! — прокричал ворвавшийся оруженосец, — Армия Вирага на дороге!

Он запыхался и смотрел на барона в ожидании приказов, но тот и головы не повернул. Спустя пару минут, Анже лениво поднялся с кресла, потянулся и, почесав в паху, пробурчал:

— Наконец-то.

Он подобрал двуручный меч, прислонённый к камину и, закинув его на плечо, вразвалку направился во внутренний двор.

— Доспехи тащи, — бросил он оруженосцу, проходя мимо.

Анже вышел во двор и осмотрелся. Гарнизон готовился к обороне: усиливали дозоры, лучники взбирались на стены, а под котлами со смолой разводили костры. За короткий срок, с того самого дня, когда он получил весть о гибели Клебера и краже золота, барон успел собрать с десяток рыцарей, да пару сотен дружинников. Он рассчитывал удержать переправу хотя бы в течение недели, пока в Клерлеме собирается подмога. Его жёнушка, которую никак не хотел к себе прибрать Единый, пока писала письма с призывом о помощи своему батюшке графу де Кон и всем братьям и дядьям, которых могла упомнить, извела столько бумаги и чернил, сколько, по мнению барона, мог извести только легист или удачливый ростовщик.

Анже поднялся на стену и, переступая через груды заготовленных булыжников, подошёл к краю стены. Облокотившись о мерлон, он выглянул в бойницу, приглядываясь к дороге. В вечерних сумерках к Льетуру приближалась вражеская армия. Барон хищно оскалился и размял плечи. Раздался крик дозорного:

— Всадники!

По дороге, ведущей к крепости, верхом двигалась коренастая широкая фигура в сопровождении пяти рыцарей с зажжёнными факелами. Анже ухмыльнулся и направился к надвратной башне. Спустя какое-то время по ту сторону рва остановился барон де Жерен. Он провёл глазами по бойницам и, увидев в одной из них Клерлемского Кабана, приветственно поднял руку.

— Единый хранит тебя, сосед!

— Хранит, хранит... — отмахнулся Анже, — И тебя, я смотрю, хранит. Ты всё толще и толще, Родриг.

— И то верно, — расхохотался Жерен и хлопнул толстопалой пятерней по стальным пластинам доспеха, — Второй нагрудник за пять лет.

Анже присмотрелся к латам Жерена и одобрительно покивал.

— Много отдал?

— В Аркеноре заказывал за двадцать клаймов, — ответил Жерен и рассмеялся, — Могу старый уступить, Клод.

— Обойдусь, — надменно прохрипел Анже и злобно посмотрел на армию, разбивающую лагерь, — Я с вами и в стёганке расправлюсь.

Жерен покосился за спину и, шмыгнув носом, обратился к барону:

— Вираг желает с тобой говорить. Каков будет ответ?

— Так и быть, я выслушаю его последнее слово перед тем, как он ляжет тут, на моей земле!

Жерен кивнул, развернул коня и вместе с рыцарями направился к герцогу.

В лагере разжигали костры, выставляли дозорных и возводили шатры. Тишь осеннего леса наполнилась голосами, звуками топоров и лаем собак. Тут и там звучали разговоры, приказы и перекрикивались дружинники, конюшие и наёмники. Вираг стоял у костра и, скрестив руки на груди, всматривался в пламя. Скрывая зевоту, рядом прохаживался Шемер.

— Анже готов говорить, — доложил Жерен, не спускаясь с лошади.

— Разве этот разговор будет иметь смысл? — поинтересовался Шемер, с сомнением посматривая на Льетур.

— Так принято, — бросил Вираг, взбираясь на коня.

— В таком случае, ваша светлость, позвольте мне сопровождать вас.

Жерен громко всхрюкнул и пренебрежительно посмотрел на далеонарца:

— Ты-то там зачем?

— Насколько я понимаю, — начал говорить Шемер, не обращая внимания на барона, — д’Анже весьма вспыльчив, зол и бесчестен, не говоря о его дружбе с разбойниками. Можно ли доверять такому?

Герцог промолчал, но Жерен, двинув коня к Шемеру, надменно произнёс:

— Анже дворянин и рыцарь. А ежели в Далеонаре не знают, что такое честь, то горе вам.

Шемер сжал губы и подошёл к герцогу. Благодушное лицо стало серьёзным, а в глазах промелькнуло раздражение.

— Ваша светлость, я бы очень желал, дабы вы разделили мою обеспокоенность. Наши дела подразумевают долгое сотрудничество, а история знает случаи, когда малая непредусмотрительность разрушала великие начинания. Яды в кубках, отравленные стрелы и удары кинжалом.

Вираг пристально посмотрел на Шемера и вопросительно изогнул бровь.

— Защитный амулет, что я рекомендовал, — вполголоса проговорил Шемер, — поистине могуществен и убережёт от яда и кинжала, но будет бессилен перед сворой бойцов или колдовством мага.

— Такого, как ты? — осведомился Вираг, не сводя глаз с далеонарца.

— Как выяснилось, в этих землях я не единственный, кто разбирается в колдовском искусстве, — сдержано проговорил Шемер, — Но именно для меня ваша безопасность превыше всего, ибо мне не найти более достойного и мудрого делового партнёра, чем вы.

Вираг кисло усмехнулся и холодно бросил:

— Поехали.

Спустя четверть часа отряд из десяти человек подъехал к переправе через ров, окружающему Льетур. Вираг взял факел и дал рассмотреть себя защитникам замка. За стеной загремели цепи, и подъёмный мост, подрагивая, медленно опустился. Следом открылись массивные ворота, за которыми через решётку боевого коридора виднелась фигура д’Анже, держащего в руке факел.

Вираг соскочил с лошади и двинулся вперёд. Шемер и Жерен шли позади. Заскрежетала поднимаемая решётка и громыхнул опускаемый мост. С поднятым забралом, в тяжёлой бригантине и с мечом на плече, Клерлемский Кабан уверенно ступал навстречу Вирагу.

Они встретились на середине моста, в пяти шагах друг от друга. Свет факела вырывал из темноты дрожащую от ярости косматую бороду д’Анже и грозно сведённые брови. Он испепелял Вирага взглядом. Герцог с непроницаемым лицом высился перед ним каменным утёсом.

— Я прибыл получить то, что принадлежит мне, — отчеканил Вираг и в голосе его звучала сталь.

— Тебе?! — прорычал д’Анже, сжимая рукоять меча, — Всё, что тебе принадлежит, это могила, последний из проклятого рода! Тебе ещё хватает наглости явиться сюда и распускать свой поганый язык, что-то требуя?

Он шагнул вперёд, и воины Вирага потянули из ножен мечи, а Шемер мигом сложил пальцы, готовясь бросить защитное заклятье. Анже, злобно скалясь, обвёл глазами рыцарей герцога.

— А где же Бонн, твой верный пёс? Сидит в конуре и дрожит от страха?!

Герцог молчал, надменно и бесстрастно наблюдая за ярящимся Клерлемским Кабаном. Анже сплюнул и в упор посмотрел на Вирага:

— Тебе, отродье Бездны, я ничего не должен. Ты будешь кормить червей под стенами МОЕГО замка! А трусливую шавку Бонна я повешу, как грязного разбойника.

Вираг не шелохнулся и, наконец, снизошёл до ответа:

— Лотер де Бонн не причастен к смерти Эмерика Клебера.

— Ложь! — проревел Анже, — Каждое твоё слово — ложь! Я вызываю тебя на поединок, Грегуар де Вираг! Хотя бы раз в своей никчёмной жизни поступи, как рыцарь!

Герцог смерил барона взглядом и, развернувшись, направился к лошадям.

— Трус! — прохрипел ему в спину Анже.

К возвращению герцога слуги подготовили шатёр, и вокруг выстроилась внушительная охрана. Откинув полог, Вираг вошёл и за ним проследовал Шемер и барон де Жерен, успевший по пути прихватить бочонок вина и зажжённый светильник. В центре шатра стоял стол, кресло и несколько лавок. Вдоль стен разместились сундуки и стойка под оружие и доспех.

— Очень надеюсь, ваша светлость, — начал Шемер, — что с церемониями покончено?

— Покончено, — бросил Вираг, подходя к одному из сундуков. Он открыл крышку и бросил недовольный взгляд на лампы, развешанные под сводами. Слуги их ещё не успели зажечь, и он было собрался подозвать Жерена, но Шемер, уловив его взгляд, щёлкнул пальцами и светильники разом зажглись.

— Фокусник, — ухмыльнулся Жерен и, бухнув бочонок на стол, уселся на лавку.

Шемер сдержанно улыбнулся и, сложив руки за спиной, терпеливо ожидал герцога, не позволяя себе сеть раньше его. Вираг достал из сундука свиток, и вскоре на столе была развёрнута карта с обозначениями местных земель и план Льетура.

— Айвен сказал, что уже присмотрел подходящее дерево под таран, — начал говорить Жерен, бросая взгляд на карту, — Но камнемёты ещё и не начали собирать. Их даже не разгрузили, — он сделал паузу и посмотрел на герцога, — Как ты и распорядился.

— Главное, что Анже знает об их наличии, — ответил герцог, рассматривая карту, — Если бы твой противник не привёз на штурм осадных орудий, что бы ты подумал?

Жерен задумчиво хмыкнул и откупорил бочонок:

— Подумал бы, что у него нет средств или мозгов, — Жерен посмотрел на Вирага, — Ну а если бы именно ты не привёз осадных орудий, значит, у тебя есть хитрый план, и надо быть настороже.

Барон начал осматриваться по сторонам в поисках кубков, но Шемер уже выставлял их на стол. Жерен одобрительно крякнул и, разливая вино, кивнул в сторону далеонарца:

— Это и есть наш хитрый план? Фокусник?

Шемер пододвинул первый кубок герцогу и заметил с непринуждённой улыбкой:

— Мне понадобилось бы не более пяти минут, дабы обратить ворота замка в горящие обломки и мелкую щепу.

— Таков план? — обратился он к герцогу.

Вираг взял кубок и, сделав глоток, отрицательно покачал головой:

— Пока не время раскрывать все силы. — Он указал пальцем точку на карте, — Мы возьмём Льетур через подземный ход.

— Разве он не обрушен и затоплен во время осады в Зиму Двух Королей? — удивился Жерен, грузно поднимаясь с лавки.

— Частично, — подтвердил Вираг, — Но мы сможем восстановить проход.

— За ночь?

— Это не займёт и четверти ночи, — учтиво заметил далеонарец и с толикой превосходства посмотрел на барона. Тот в два глотка осушил кубок и, утирая рукавом губы, парировал:

— Д’Анже матёрый рыцарь и обязательно назначит людей слушать землю.

— Они ничего не услышат, — заверил Шемер, — Даже если вы, ваша милость, будете пробираться под землёй.

Жерен не обратил внимания на выпад и посмотрел на герцога. Не увидев в нём и тени сомнения, он поджал губы, понимая, что решение уже принято:

— Какие будут распоряжения?

— Ширина подземного хода достаточна для крепких воинов в латах. Первым пойдёт мой отряд, и он свяжет боем силы Анже во дворе южной башни. Вторым отправится твой, и он должен открыть ворота. Собери тридцать человек и дай им выспаться. Мы ударим перед рассветом. Сейчас надо подготовить плоты и направить людей на ту сторону Танса. — Вираг обвёл пальцем на карте Льетур, — Отрядишь тех, кто хорошо знает здешние места, и усилишь их наёмниками. Они будут ждать тех, кто попробует сбежать.

Барон бросил короткий взгляд на Шемера:

— Насколько я понимаю, Грегуар, о нашем фокуснике никто не должен знать.

— Именно.

Жерен вскинул брови и тяжко вздохнул.

— С вашего позволения, — воспользовавшись паузой в разговоре, вмешался Шемер, — я должен подготовить всё наилучшим образом.

Герцог кивнул, отпуская мага. Шемер покинул шатёр, а Жерен некоторое время мрачно смотрел на закрывшийся полог.

— В чём дело Родриг? Порой мне кажется, что твои остроты, брошенные в Шемера, больше, чем просто неприязнь.

Жерен поднял бочонок и разлил вино по кубкам:

— Грегуар, ты заметил, что он постоянно мажется маслами и от него несёт то цветами, то фруктами?

— Сие сложно не заметить.

— Так вот, — прокряхтел Жерен, усаживаясь, — Духи нужны, дабы скрыть вонь. Его лоснящаяся рожа, да сладкие речи — обман, за которыми скрывается истинное лицо. Я хочу, чтобы маска слетела, и он предстал как есть. — Он покосился на герцога, — И не только предо мною.

— Считаешь меня наивным? — холодно спросил Вираг.

— Нет. Но взгляд твой устремлён за горизонт и того, кто копошится под ногами, легко упустить из виду. Особенно пропитанного ложью и лицемерием колдуна, — ответил Жерен, покручивая кубок в руках. — Ты ему доверяешь?

— В пределах нашей сделки.

— И что он хочет получить?

Вираг откинулся на спинку кресла и, поднеся кубок к губам, проронил:

— Кончик пальца.

Глава 17. Штурм Льетура

Тусклый шарик эфирного светильника парил в паре футов над землёй, разгоняя темноту, ровно на столько, чтобы не переломать ноги в лесу. Трое дружинников, отобранных лично герцогом, сопровождали далеонарца к подземному ходу. Шемер был собран, и всё же лёгкое возбуждение от предстоящего дела вызывало у него довольную улыбку.

Петляя меж деревьев, маг то и дело выставлял перед собой руку с широко растопыренными пальцами и шептал заклинание, пытаясь почувствовать пустоту в толще земли, но ничего кроме мышиных ходов пока не попадалось. Как поведал герцог Вираг, выход из тоннеля выходил посреди леса недалеко от реки. В Зиму Двух Королей при отступлении армии Вестрея по приказу Омера Безумного он был надёжно скрыт. Оставалось теперь его найти, плутая среди осин и разлапистых елей.

Они всё ближе заворачивали к Льетуру. Шемер начал беспокоиться, что даже такой крохотный огонёк, который он сотворил, могут заметить со стен крепости, но, наконец, в его ладонь толкнулась пустота. Он остановился, и дружинники замерли, неуверенно переглядываясь. Шемер поводил рукой вокруг, выискивая под землёй тело тоннеля, и закрыл глаза, концентрируясь на воздухе. Хотя эта стихия и не была родной для него, но он хорошо ею владел, ибо воздух питает пламя.

Ладони легко коснулся эфир, указывая направление слабого сквозняка. Продираясь через заросли молодых тонкоствольных берёз и осин, Шемер двинулся вдоль него, пока еле заметный ток эфира не стал плотнее. Он остановился, вслушиваясь в ощущения. Воздух слабым дыханием исходил из-под земли, устремляясь наружу.

— Здесь. Отойдите! — скомандовал он, и дружинники молча повиновались. Шемер видел недоверие в их глазах и криво усмехнулся.

Он сам отошёл на несколько шагов от места, где покоился под слоями земли, мхов и переплетённых корней, вход в тоннель. Достав из сумки первый заготовленный свиток, привезённый им из Далеонара, он лёгким пасом руки заставил его развернуться и зависнуть в воздухе. Сомкнув вместе ладони, Шемер выставил руки перед собой и заговорил с землёй, читая заклинание, подготовленное магом Ложи Рах-Этэра[1], Ложи Земли. Его голос потерял всякую мягкость и слащавость. В нём теперь звучала воля, подчиняющая и повелевающая. Слова на чуждом воинам Вестрея языке сплетались в формулу, наливались силой, заставляя землю вспучиваться горбом и вздымать щетиной мелкие деревца и кустарники.

Шемер разомкнул ладони, завершая колдовство, и свиток, висящий в воздухе, истлел и рассыпался в пыль. Земляной холм с шелестом ветвей и треском ломаемых стволов разошёлся в стороны, обнажая провал в земле. Пахнуло развороченным нутром земли.

Он удовлетворённо взглянул на дело рук своих и оглянулся на дружинников. Один из них, с выпученными от страха глазами, запихивал под язык серебряную монету, которая по местным суевериям может защитить от колдовства и порчи, и хватался за семилучевую звезду на груди. Двое других же опасливо косились на далеонарца и, доверяя больше стали, нежели кругляшу из серебра, держались за рукояти мечей.

Шемер ухмыльнулся, весьма довольный собой, и подошёл к спуску в тоннель. Он направил в него светящийся шар, увеличивая его в размерах и добавляя света. Каменная кладка стен уходила вниз и терялась за поворотом лестницы. Поставив вокруг себя защитное заклятье, он начал спускаться.

Каменные ступени прекрасно сохранились и уходили вниз на глубину не менее двадцати футов. Стараясь не касаться склизких стен, Шемер дошёл до конца лестницы. Изнутри тянуло сыростью и плесенью. Брезгливо сморщившись, он двинулся по коридору.

Он прошёл не менее пяти сотен шагов, когда путь ему перегородил обвал. Часть кладки стены не выдержала, и теперь спрессованная сырая глина, перемешанная с камнями, перекрывала проход почти до потолка. Шемер достал второй свиток и, пробежав глазами по строкам магической формулы, принялся читать. По завалу поползли трещины, и он начал проваливаться внутрь себя, утягивая камни и глину. Когда земляная грыжа втянулась, освободив проход, Шемер задержался, чтобы начертать на стене и потолке скрепляющие знаки и продолжил путь.

Вскоре показались ступени, уводящие ниже и скрывающиеся в стоячей протухшей воде. Влага гроздьями собиралась на потолке и капелью срывалась в чёрное зеркало подтопленного коридора. Шемер добрался до рва Льетура.

Он начал спускаться по ступеням в воду и, поскользнувшись на камне, чуть не полетел в её ледяные дурно пахнущие объятья, но гибкое тело хорошо помнило годы подготовок в тренировочных куполах Тан-Этэра. Шемер удержал равновесие, даже не коснувшись заплесневелых стен.

Миновав подтопленный участок по пояс в воде, он добрался до лестницы, ведущей наверх. Замер, но, не услышав ничего кроме собственного дыхания, начал подъём. Вода противно хлюпала в сапогах, но маг на это не обращал внимания. Здесь и сейчас вся его надменная позолота властолюбия потрескавшись, отслаивалась, и вместо неё выступали азарт, природный голод боя и страсть к утверждению превосходства над врагом.

Лестница упиралась в каменную кладку. Шемер присмотрелся. Камни хотя и были плотно подогнаны друг к другу, но скрепляющего раствора почти не использовали. Люди герцога быстро разберут её. Теперь осталось узнать, что ждёт по ту сторону.

Снизу тянуло сквозняком. Пришлось вставать на колени, чтобы коснуться его и заставить ощупать пространство по ту сторону. Лёгкий воздушный поток, завихряясь, послушно сменил направление. Он взмыл от пола к низкому сводчатому потолку и пустился исследовать помещение. Он шарил по холодным стенам, перетекал на полки, уставленные кувшинами, парил меж подвешенных на крюки мешков, от которых несло солониной, скользил по бочкам с элем, покуда не наткнулся на деревянную дверь с врезным замком.

Шемер удовлетворённо выдохнул, отпустил воздушный поток и, поднявшись с колен, повернул назад. Он вышел на поверхность на исходе ночи. Тщетно пытаясь оттереть грязь с ладоней шёлковым платком, он подозвал к себе старшего из сопровождавших:

— Тоннель готов, — бросил он и потянулся к фляге с вином.

Ещё до рассвета два отряда со знаками рысей Вирага и василиска Жеренов собрались у спуска в подземный ход. Первым командовал виконт де Бри, второй вёл Хардгард де Жерен.

Над входом склонился Родриг де Жерен и, ворочая факелом, придирчиво его разглядывал. Рядом крутилась Катарина и, хрустя сочным яблоком, посматривала то на вход, то на Шемера.

— Куда он выведет? — обратился Жерен к магу.

— В Южную башню донжона. На пути будет фальшстена. За ней — кладовая. Из кладовой ведёт деревянная дверь с замком.

— Может у тебя и ключ имеется?

— Я думаю, что ваш могучий сын может заменить собой ключ к любой двери, — улыбнулся Шемер.

Жерен посмотрел на Хардгарда. Тот, прислонившись к дереву, надменно разговаривал с Айвеном, который завистливо поглядывал на него. Заметив взгляд отца, Хардгард отпрянул от дерева и, задев плечом Айвена, подошёл.

— Пора, — промолвил барон де Жерен.

Хардгард кивнул и, обернувшись к своему отряду, поднял руку вверх. Дружинники, подхватив копья, топоры и щиты начали выстраиваться у спуска в подземный ход. Лицо Хардгарда исказилось в хищном оскале, и он исподлобья посмотрел на Льетур. Жерен нахмурился и, грубо прихватив его за шею, придвинул к себе.

— К Кабану не лезь, — сквозь зубы процедил Жерен. В глазах Хардгарда вспыхнула злоба, но суровый взгляд отца заставил сына покорно кивнуть. Барон гулко хлопнул его по спине, — Выполни, что должен.

— Береги себя, братец, — нарочито ласково напутствовала Катарина и хрустнула яблоком. Хардгард презрительно сморщился и, выхватив факел из рук ближайшего дружинника, начал спускаться вниз.

Разобрав фальшивую кладку, люди Вирага заполонили хранилище Южной башни. Двое, что покрепче, взяв наизготовку молоты, пробрались к двери и разом ударили. Спустя считанные мгновения проход был свободен.

Наверху затрубил горн. Несколько подоспевших воинов Анже встали в узком коридоре, пытаясь задержать прорвавшегося неприятеля, но копья оказались бессильны против тяжёлых лат рыцарей де Бри. Его отряд продавил первых защитников и вырвался в центральный зал. Завязался ожесточённый бой. Пространство наполнилось лязгом оружия и хриплыми проклятьями.

Люди де Бри теснили противника к лестницам и проходам, но в зал стекалось всё больше воинов, а сверху всё ближе доносился яростный рёв Кабана. Во взгляде Хадгарда мелькнула гремучая смесь азарта и злобы и, крепко сжав булаву в одной руке и топор в другой, он развернулся к центральной лестнице в ожидании хозяина замка.

— Господин, мы должны открыть ворота! — прокричал кто-то, — Приказ вашего отца!

Хардгард заскрипел зубами и, в гневе раздробив голову подвернувшемуся противнику, рявкнул:

— За мной!

Защитники замка, что ночевали во дворе, успели схватить оружие, но толком не понимали, что происходит. Лучники взбегали на стены в ожидании штурма, другие же ринулись к донжону на подмогу барону.

Дверь башни распахнулась. Хардгард стальной мельницей врубился в первые ряды бойцов Анже, заставляя остальных пятиться, а некоторых и вовсе разбегаться. Над Льетуром взревел горн, возвещая о приближении армии Вирага.

— К воротам! — скомандовал Хардгард.

Хотя защитников и было больше числом, но сумятица и неразбериха поглотили самые ценные первые мгновения.

— Собрать строй! — отчаянно орали десятники Анже, — Защищать ворота! Лучники!

В утренних сумерках засвистели стрелы. Первый залп приняли на себя закованные в латы рыцари, но стрелы скользили и отлетали от стальных нагрудников. Только пара арбалетных болтов так и остались торчать короткими деревянными иглами, увязнув между стальными пластинами в слоях войлока.

И всё же кому-то из людей Анже удалось собрать отряд для защиты ворот, и против Хардгарда выстроился десяток воинов со щитами и топорами. Из-за их спин щетинился копьями и парой алебард второй ряд бойцов.

Хардгард бросился вперёд, возглавляя клин. Копья бессильно соскользнули по латам, но даже оттолкнуть тяжёлого и могучего, как бык, Жерена не получилось. Он вломился в строй и, орудуя то топором, то булавой, пробивал головы и ломал кости.

Отбрасывая противников и попутно отражая выпады, нацеленные в забрало, Хардгард не выпускал из виду рослого бойца, всё норовившего обрушить на него клинок алебарды. Этому молодцу хотя и хватало выучки, но силы и выносливости было не занимать. Он в очередной раз замахнулся, выцеливая голову, и Хадгард бросился на него. Удар пришёлся древком по наплечнику, и алебардист попробовал рывком повалить противник, но лишь подтянул его ближе. Хадгард со всей удали всадил латной рукавицей ему по челюсти и размозжил булавой голову.

Вырвавшись вперёд, он оказался в окружении врагов. На него обрушился град ударов, а кому-то даже удалось вонзить кинжал ему в подмышку. Только тяжёлая кольчуга, да плотная стёганка спасли Хадгарда от страшной раны. Вонзившееся острие хотя и пустило кровь, но растекающееся тепло по рёбрам только разъярило его ещё пуще. Он отпихнул и рубанул нападающему топором по шее.

Строй врага дрогнул, сломался и истаял под натиском отряда Жерена, но уже спешила подмога, а к летящим со стен стрелам добавились булыжники, сбрасываемые с надвратной башни.

— Кросс, перебей свиней наверху! — тяжело дыша, скомандовал Хардгард и десятка воинов, возглавляемая его оруженосцем, бросилась по лестнице на стену.

Он бросил взгляд за спину. Бой из донжона вырвался наружу, и среди сражающихся, как ему показалось, было не так уж и много воинов с золотыми рысями на щитах и стёганках. Барону Анже удалось выбить отряд де Бри во внутренний двор, и теперь воодушевлённые дружинники Кабана готовились расправиться с захватчиками.

Хардгард схватил с земли алебарду, которой ещё пару минут назад пытались проломить ему голову, кинулся к двери в надвратную башню, и обрушил на неё могучие удары. Отряд, встав полукольцом, отбивал разрозненные атаки дружинников Анже.

Защитники высовывались из бойниц и швыряли булыжники, приправляя их проклятиями. Только пара камней достигла целей. По касательной булыжник попал и по шлему Хардгарда, от чего у него зазвенело в ушах, а по плечу разлилась тупая боль, но он продолжал разносить дверь. Нынешний хозяин Льетура не слишком тратился на содержание крепости, и старое дерево на глазах разлеталось на куски.

— За мной! — прорычал Хардгард и, перехватив алебарду на манер копья, ворвался в проход через проломленную дверь.

На тёмных лестничных пролётах завязывались ожесточённые схватки, но Хардгард колол, рубил и ступень за ступенью поднимался наверх. Опустив шлем, дабы не дать поразить себя в узкую щель забрала, он толком и не видел врагов, но будто чувствовал их. Наверху тоже шёл бой, — Кросс прорвался в башню через стену, — и теперь противника теснили с двух сторон.

Скорость и неумолимость, с которой отряд Хардгарда прорвался в галерею, посеяли страх. Только двое судорожно пытались рубить цепи подъёмных механизмов, но было поздно. Первому Хардгард воткнул острие алебарды с такой силой, что она прорвала стёганку и прошла насквозь. Второй, с обезумевшими от страха глазами, бросился вперёд, размахивая топором. Выпустив из рук алебарду, Хардгард выхватил кинжал. Уклонившись от удара, он бросился на врага и вогнал остро отточенную сталь тому в глазницу.

Тяжело дыша, Хардгард развернулся, выискивая новых врагов, но галерея надвратной башни была уже захвачена. Теперь предстояло её удержать.

— По пол дюжине на лестницу и выходам на стены! Оставшимся — поднять решётки и опустить мост! — откинув забрало, прохрипел он. Пот лил градом, застилая глаза, и он потянулся за шерстяным плащом, валявшимся под ногами, дабы утереться, когда услышал грохот копыт и боевые горны армии Вирага.

— Живее! — рявкнул Хардгард и сам схватился за рукоятки ворота механизма. Заскрежетали цепи, затрещали канаты и заходили тяжёлые противовесы, а следом раздался гулкий удар опустившегося моста.

— Вот и всё. — Хардгард подобрал валяющийся плащ и, утирая лицо, прошёл к внешней бойнице.

Над лесом уже показалось солнце. По дороге, в холодном мареве утреннего тумана, поднимая комья грязи, неслась конница Вирага. Среди штандартов он разглядел и зелёного василиска Жеренов. Отряд возглавлял Айвен. Хардгард криво ухмыльнулся и перешёл к бойнице, ведущей во двор.

Анже удалось хорошенько проредить и оттеснить отряд де Бри к стенам, где они ожесточённо отбивались, защищая виконта. Сам же де Бри сидел, прислонившись к стене — правая рука его безвольно лежала на коленях, а из-под шлема текла кровь, заливая нагрудник. От его отряда осталось не больше дюжины и, вряд ли бы они продержались долго, но открытые ворота посеяли панику среди того сброда, что собрал Анже, и на чью смелость ему пришлось положиться. Самые опытные и верные его люди погибли вместе с Эмериком Клебером.

Кто-то ещё пытался отбить надвратную башню, кто-то оттолкать телеги и преградить путь конным рыцарям, но большинство потеряло всякое управление. Одни спешно скрывались в донжоне, другие же со всех ног бежали к северному мосту, чтобы перебраться на другой берег Танса, и уже сами поднимали решётки и открывали ворота, чтобы дать деру.

— Сколько людей мы потеряли, Кросс? — спросил, Хардгард оглядывая двор.

— Трое убитыми. Раненными ещё пятеро, — отозвался оруженосец. Хардгард одобрительно кивнул и, переведя взгляд на остатки отряда де Бри, надменно поднял голову:

— Мы добились большего успеха, чем де Бри. Кто его сразил?

— Краем глаза я видел, как он и его оруженосцы бились с самим Кабаном. — Кросс указал рукой на два закованных в латы тела, лежащих посреди двора, — Вот они — Бренно и Полле.

Бренно был убит точным колющим ударом в забрало, и теперь заливал кровью истоптанную солому. Полле с развороченным коленом и пробитым шлемом лежал рядом. Даже толстая сталь не уберегла его от ярости Анже. Хардгард невольно провёл рукой по своему шлему и исподлобья посмотрел на донжон:

— Долго он там не просидит.

— Он и не собирается там запираться, — усмехнулся Кросс и указал на фигуру барона Анже, шагающую к конюшне, — Кабан трусливо бежит.

Все отчётливее становился топот конницы, и победа была за Вирагом, но в неразберихе и сумятице Анже мог выскочить из замка.

— Уйдёт, — просипел Хардгард и, резко развернувшись, направился к двери, ведущей на стену.

— На дороге засады! — попытался остановить его Кросс, — Кабан никуда не денется. Дальфин там... — он осёкся. Хардгард в жизни не уступил бы младшим братьям. Особенно, если дело касалось победы над Клерлемским Кабаном.

По дороге Хардгард вырвал секиру из рук своего дружинника и распахнул дверь на стены. Кросс бросился за ним, но Хардгард, не оборачиваясь, прорычал:

— Держи башню!

Кросс остановился и сжал от негодования зубы.

Хардгард не сводил взгляда с Анже, который в сопровождении трёх воинов уже добрался до конюшни.

— Анже! — проревел Хардгард, — Ты жалкий трус!

Его голос громом разлетелся по двору, перекрывая крики и стоны. Сопровождавшие Анже воины развернулись и изготовились сражаться.

— За лошадьми, олухи! — рыкнул Анже. На его плече покоился двуручный топор, обагрённый кровью. Сам барон был на полголовы ниже Хардгарда, да и латы куда как тоньше, но он лишь пренебрежительно сплюнул и, перехватив топор, занял боевую стойку.

Размахивая секирой, Хардгард бросился на него. Анже уворачивался, блокировал и быстро отводил топор, не давая сцепиться оружию между собой. Хардгард давил удалью и силой, и на мгновенье ему показалось, что Анже долго не продержится, но тот лишь приноравливался к молодому, но сильному противнику.

Хардгард вновь замахнулся. Анже налету перехватил свой топор обратным хватом, так что топорище оказалось внизу. Шагнув вперёд, он заблокировал удар и ткнул окованным концом древка, в забрало. Хардгард мотнул головой и, на миг потеряв из виду противника махнул секирой перед собой, но Анже, пригнувшись, крутанулся и обрушил удар в левое колено противника.

Взревев от боли, Хардгард рухнул и ударил наотмашь, но Кабан успел резво отпрыгнуть и рубанул его по латной перчатке. Удар пробил сталь и раздробил правую кисть. Выбитая секира рухнула рядом. Хардгард опёрся на здоровую руку и поднял голову. Топор Анже взмыл над ним. Хардгард сжал зубы и с ужасом смотрел на Клерлемского Кабана, но топор так и застыл над его головой. Борода барона тряслась от злобы, а горящие глаза остановились на гербе Жеренов, выгравированном на нагруднике Хардгарда.

— Живи, щенок, — просипел Анже и, опустив топор, обвёл взглядом воинов, не решавшихся подойти. Сзади послышалось ржанье лошадей. Анже нагнулся к Хардгарду и, вытащив его меч из ножен, направился к лошадям.

— Стой! — хрипел Хардгард, кривясь от боли, и пытаясь встать, но Анже даже не обернулся и вскочив на лошадь, пустился в галоп к открытым северным воротам.

Во дворе ещё кипела неразбериха, и передовые отряды Вирага не сразу обратили внимание на беглецов. Кто-то бросился в погоню, но лошади Анже были полны сил, в отличие от тех, что совершили рывок от лагеря до замка. Кабан с соратниками выскочил на мост и, проскочив барбакан, понёсся по дороге на Клерлем.

Проскакав галопом чуть меньше мили, Анже сбавил темп и бросил взгляд за спину. Погоня отстала. Он перевёл взгляд на возвышающийся на горизонте донжон, и лицо его исказила лютая ненависть. Ехавшие рядом воины молчали, с опаской поглядывая на барона.

— Бездново отродье, — прошипел Анже и повернулся к дороге.

Он уже начал строить планы и прикидывать в уме, сколько сможет собрать людей и сколько потребуется для этого золота, но кабанье чутье вырвало его из раздумий. Он так часто ловил бандитов и разбойничал сам, что мысль о неплохом месте для засады появилась сама собою.

Впереди был деревянный мосток через ручей, и ещё не до конца сбросившие листья густые заросли ивняка, подходили к нему вплотную. После мостка дорога резко поворачивала, и не было видно, что или кто может на ней ждать. Он перевёл коня на шаг и окинул местность пристальным взглядом. В осеннем лесу царила полная тишина, ни крика птицы, ни шороха мыши.

— Пройдём через лес, — негромко скомандовал Анже.

Стоило им спешиться и, взяв под уздцы лошадей, направиться с дороги в лес, как тишину разорвали многоголосый крик и звон кольчуг. Воины Вирага, сидевшие в засаде по обеим сторонам мостка, кинулись в погоню. Анже бросил поводья и, подобно настоящему кабану, начал ломиться через лес.

Преследователи полные сил сокращали расстояние и гнали добычу с азартом охотников. Они растянулись цепью и, когда Кабан резко развернулся и бросился первым, то самые быстрые из них рухнули под ударами его топора. Остальные замедлили шаг и начали собираться вместе.

Пока Анже, тяжело дыша, пересчитывал врагов, к нему присоединилась его четвёрка. Пятеро против двенадцати. Для Анже это был не худший расклад, но у врагов были ещё и арбалеты, которые те спешно скидывали со спин и начинали взводить, а за их спинами уже мелькала рослая фигура, закованного в латы второго по старшинству отпрыска барона де Жерена, Дальфина.

— Да сколько же он вас наковал?! — возмутился Анже и грозно скомандовал, — Бежим!

Звякнули тетивы арбалетов, но в этот раз удача была на стороне беглецов, и стрелы прошли мимо.

Пока погоня уходила глубже в лес, два наёмника, участвовавших в преследовании, но не далее, чем до ближайших зарослей орешника, вернулись на дорогу.

— Нам везёт, — усмехнулся Рейнхард, подходя к лошади, щиплющей траву в ожидании хозяина, — Овса бы ещё раздобыть по дороге.

— Будем надеяться, что не понадобится, — ответил Орсено, забирая под уздцы коня барона, — Доберёмся до Клерлема, а там сменим лошадей.

— Они позволят?

— Мы должны добраться раньше Анже. Подлинность печати подтвердит местный иереф, и мы, как посланники церкви, получим все необходимое и продолжим путь. — Орсено посмотрел на лес, в котором уже затих шум погони, и добавил: — Главное — опередить Клерлемского Кабана.

Когда Льетур полностью перешёл в руки людей Вирага, во двор замка въехал сам герцог. При его появлении двор наполнился возбуждёнными криками, ударами оружия по щитам и звуками рожков.

Вираг приветственно поднял руку, но на лице его не мелькнуло и тени улыбки. Для него это было лишь первое сражение. Рядом ехал Родриг де Жерен и с интересом оглядывал захваченный замок. Шемер же сославшись на усталость, остался в лагере. Сзади тянулись телеги с запасами. За отцом ехала Катарина и, скрывая зевоту за толстой пятерней, равнодушно смотрела по сторонам.

Навстречу герцогу выехал Айвен де Жерен и в глазах его горел восторг.

— С победой, ваша светлость! — провозгласил он, вскидывая вверх руку с мечом, и оглушительный рёв десятков глоток разнёсся по двору Льетура.

— Тебя с победой, Айвен, — произнёс Вираг, проезжая дальше.

Айвен зарделся и, гордо вскинув подбородок, прокричал:

— Да здравствует, его светлость, герцог Вестрейский!

И двор снова заполнился радостными криками. Айвен довольно заулыбался. Сейчас не было той извечной тени старшего брата, и именно он получал почести от самого герцога.

— Где Хардгард? — сурово спросил отец, поравнявшись с ним.

Айвен кисло ухмыльнулся и кивнул головой в сторону, где у телеги стоял Кросс с воинами. На ней, прислонившись спиной к борту, лежал Хардгард. Без доспехов, с перемотанными окровавленными холстами рукой и коленом, он тяжело дышал и, морщась от боли, угрюмо смотрел на отца. Жерен покачал головой и, одарив сына тяжёлым взглядом, последовал за герцогом, словно потеряв всякий интерес к своему первенцу. В отличие от Катарины, которая, заметив брата, тут же направила лошадь к нему. При её приближении Хардгард скривился, как от приступа огненной изжоги.

— Могу ли я помочь тебе, мой разлюбезный братец? — осведомилась Катарина, не спускаясь с лошади. Хардгард стиснул зубы и молчал. Она досадливо поцокала языком и обвела взглядом сначала брата с головы до ног, а потом и двор вокруг.

— Может быть, мне поискать твой меч? Где ты его обронил? — без тени усмешки поинтересовалась Катарина. Лицо Хардгарда побледнело, а массивный подбородок задрожал от гнева.

— Убирайся прочь, жирная дура, — выдавил он, задыхаясь больше от кипящей злобы, чем от боли. Ощерив свои мелкие зубки, Катарина громко рассмеялась. Позади неё скалились двое её прихвостней — Хьюг и Гуайон. Отсмеявшись, она сняла с пояса флягу с вином.

— На кабана сворой охотятся, братец, — криво усмехнулась Катарина и, бросив флягу рядом с братом, развернула лошадь, нашла взглядом отца и направилась к нему. Хардгард схватил флягу здоровой рукой и крепко сжал. Он хотел швырнуть ею в спину сестры, но сдержался, зубами вытащил пробку и сделал большой глоток креплёного вина.

Жерен и Вираг остановились посреди двора и слушали доклады капитанов. Весть о том, что Клерлемский Кабан сбежал, нисколько не огорчила герцога, но Жерен всё же заметил:

— Пару дней, и мы бы взяли Льетур в полную осаду. Никто бы не сбежал.

— Пару дней, — мрачно повторил Вираг, — Мне дорог каждый час, Родриг. — Он окинул взором донжон, — Я сегодня же отправляюсь в Монтгро. Ты же останешься здесь и подготовишь оборону Льетура.

— Считаешь, что Анже успеет собрать армию до зимы?

— В Антлемаре Мейнард соберёт королевский совет, и на нём примет решение идти войной на юг. К Вестрею с севера ведут две дороги. Одна из них лежит через Льетур, и Анже не придётся долго искать союзников, дабы отбить переправу.

— Месяца через два уже могут начаться крепкие морозы. Неразумное решение.

— Южные зимы, что наше лето, — процитировал герцог поговорку северян, — Кроме того, как ты думаешь, возжелают ли завистливые стервятники поживиться золотом Вестрея, под видом... — он поводил подбородком и с ненавистью выговорил, — священной войны?

— Я думаю, что в такой ситуации стервятники найдутся не только на севере, — вполголоса ответил Жерен. — Стало быть, они соберут две крупных армии и попробуют быстро покончить с нами?

— Главное удержать Шарнуа до конца весны, после чего всё изменится.

Жерен с сомнением посмотрел на герцога и недовольно выдохнул. Вираг улыбнулся в ответ и хлопнул барона по плечу:

— Фокусы могущественнее, чем ты предполагаешь, Родриг. Следуй за мной.

Они подъехали к телеге с плотно утянутым тентом, у которой стояла охрана из личной гвардии герцога. Спешившись, они подошли ближе, и Вираг, развязав узел, чуть приподнял холстину. Жерен непонимающе проговорил:

— Это просто большое ядро для катапульты. Только на нём какая-то резьба и странные каракули.

— Двадцать лет назад, во время своего путешествия в Далеонар я собственными глазами видел, как подобный снаряд разрушает толстые стены и превращает окованные ворота в кучу обломков.

Жерен недоверчиво крякнул и, присматриваясь к ядру, скептически заметил:

— Таким бы ещё попасть надо для начала. Какой прок если не долетит?

— Его запускают не из катапульты или иной машины. В полет его отправляет маг, и именно он наделяет его могуществом, как они говорят, вкладывают эфир в форму. И несётся он подобно арбалетному болту. Только точно и всегда в цель.

— Так уж всегда? — пробормотал Жерен и, разогнувшись, ухмыльнулся, — Стало быть, Шемер не фокусник, а катапульта?

— Он может многое.

— И слишком многое зависит от одного колдуна.

— Он не единственный. — Вираг посмотрел в сторону телеги, где лежал Хардгард. — Отправь сына в Шотур, к моему лекарю, и через день он будет здоров.

— День? — рассмеялся Жерен, — Гордыню и глупость за день не вылечить, — он вновь посмотрел на ядро, — Ядра нужны для штурма. Будет ли прок в осаде?

Вираг наклонился к телеге и достал небольшой сундучок. Он снял с шеи серебряную цепочку с ключом и отомкнул замок. Внутри на бархате, лежали пузырьки разной формы и разного цвета.

— У меня припасено немало фокусов, Родриг, — он протянул сундучок Жерену, — Это необычные эликсиры. Я объясню их суть и желал бы, дабы ты лично убедился в их действии.

Жерен нахмурился и недоверчиво покачал головой:

— И много ли подобных?

— Долгие годы я готовился к этой войне.

— Колдуны, ядра, эликсиры... — пробормотал Жерен, — Не слишком ли дорого это нам обойдётся, Грегуар?

Герцог положил руку на плечо Жерена и ответил:

— Победа спишет все долги.

К вечеру замок Льетур вновь ожил, но на флагштоках теперь развивались стяги Вирага. Дозоры расставлены, ворота закрыты, а в зале жарко растоплен камин и сдвинуты столы, за которыми праздновали победу, вознося тосты за герцога Вестрейского и барона де Жерена. Вираг отбыл в Монтгро ещё днём, а барон, наведя порядок в замке и отужинав, удалился, оставив Айвена наслаждаться почестями и восхвалениями, коль уж его упрямый старший брат лежит, прикованный собственной гордыней к постели.

Родриг де Жерен спускался по каменной лестнице, держа в одной руке светильник, другой придерживаясь за стены, опасаясь оступиться на узких и скользких от сырости ступенях, ведущих в подвал. Спустившись, он прошёл по коридору до пыточной и толкнул тяжёлую дверь, из-за которой доносились хриплые крики и стоны.

Комната тускло освещалась жаровней да парой свечей. На дыбе висел кто-то из дружинников Анже, но узнать его было бы уже совсем невозможно. Голый, в крови и грязи, со свисающей срезанной кожей он вскрикивал и что-то бормотал. Перед ним с довольной улыбкой, больше напоминавшей звериный оскал, ссутулившись, сидел на корточках Хьюг. Рядом, прислонившись к стене и сложив руки на груди, стоял Гуайон, парень с изуродованным шрамами лицом, который, по мнению барона уж слишком часто крутился вокруг его дочери.

Сама же Катарина сидела за столом у жаровни и, кутаясь в меховую накидку, ужинала. При появлении барона Хьюг и Гуайон развернулись и низко поклонились. Барон кивнул им в сторону двери, и те без промедления вышли. Катарина отодвинула котёл с горячей похлёбкой и хотела встать, но барон махнул рукой.

— Кушай-кушай, — благодушно произнёс Жерен и сам взял большое яблоко из миски. Катарина пододвинула котёл и продолжила трапезничать, выуживая глубокой ложкой из похлёбки гущу с кусками мяса.

Барон осмотрелся. Стулья были предназначены для пыток, и барон взгромоздился на стол. Тот жалостно скрипнул, так что Катарина на всякий случай подхватила котёл, но стол выдержал.

— Ну что? — спросил Жерен, указывая яблоком на пленного.

— Десятник Анже, — с набитым ртом ответила Катарина, — Говорит, что запасов в Клерлеме мало, а золото, что у Кабана осталось, тот на наёмников бережёт. Через неделю кто-то уже в Клерлемском замке начнёт собираться. Сколько и кто, вроде как не знает, не слышал, — она утёрлась рукавом и собиралась продолжить, но барон махнул пятерней и откусил половину яблока.

Катарина отправила в рот очередную ложку похлёбки, с любопытством поглядывая на отца. Тот прожевал и, поковырявшись в зубах, повернулся к дочери:

— В последнее время я постоянно замечаю Гуайона рядом с тобой. С чего бы?

Катарина застыла с ложкой в руках, шмыгнула носом и смущённо ответила:

— Любит меня.

— А ты его?

Катарина смутилась ещё больше и пожала плечами. Жерен усмехнулся и, чуть наклонившись, многозначительно подмигнул:

— Ну а...?

Катарина нахмурилась и резво замотала головой.

— Ну и зря, — вздохнул барон и вторым укусом прикончил яблоко. Катарина ещё раз шмыгнула и решила сменить тему:

— Дальфин вернулся?

— Вернулся, — бросил Жерен, слезая со стола, — Потерял с десяток бойцов, заблудился, вымок и, похоже, простудился.

Катарина захрюкала, так что пришлось прикрывать рот, чтобы похлёбка не вылетела наружу. Оттирая капли супа от стёганки, она задумалась и, прищурив мелкие глазки, спросила:

— А те, которых он потерял, все мертвы или кто-нибудь тоже заблудился?

— Не знаю. У него спроси, — проворчал барон. Он прошёлся по камере и, остановившись у стола с пыточными инструментами. Пробежав по ним глазами, он подхватил нож и с размаху вогнал его по рукоять в сердце пленного десятника.

— Для тебя есть поручение, Катарина, — голос его стал серьёзным и строгим. Катарина тут же переставила котёл на жаровню и, утираясь рукавом, внимательно посмотрела на отца.

— На рассвете выберешь людей, по своему разумению, и отправишься в Обри. — Жерен хрустнул яблоком и продолжил, — Мне нужно, чтобы ты для меня провернула одно дельце.

[1] Ложа Рах-Этэра — дословно Ложа Земли, являющаяся одним из столпов основания далеонарской имперской Магической Конгрегации.

Глава 18. Королевский совет

Два дня прошло со взятия Льетура и все два дня Рейнхард и Бастьен, сменив не одну пару лошадей и не раз вымокнув насквозь, спешили доставить донесение маршалу де Гийе. Посланников церкви с печатью самого архисацерта с готовностью принимали во всех храмах и сторожевых башнях, но они лишь меняли лошадей, брали провизию и продолжали путь.

Встретившийся на пути разъезд стражи Антлемара остановил двух грязных с ног до головы всадников, и всё пытался выяснить кто они такие и откуда, но Орсено в ответ лишь показал печать, потребовал не чинить препятствий и проводить их к маршалу эспириев. Командир разъезда, ещё раз окинув их взглядом и рассудив, что в любом случае оставлять таких без присмотра было бы не разумно, согласился сопроводить их в замок.

Последний день месяца тира[1] клонился к закату, когда Орсено и Рейн въехали во двор Браэмара. Несмотря на постоянные дожди, промозглые ветра и слякоть под ногами, замок герцога Антилемского выглядел всё также торжественно, как и в первый день турнира, а на фоне многочисленных слуг в опрятной одежде и вычищенных сапогах, посланники церкви выглядели, как двое бродяг. Доехав до конюшни, они спешились и, переглянувшись, устало усмехнулись друг другу. Грязные, обросшие, в насквозь мокрых от дождя и пота стёганках, они всё-таки добрались до своей цели.

— Ждите здесь, — бросил десятник разъезда и, оставив их под присмотром стражи, удалился. Рейнхард прислонился к стене и, придерживая ноющую руку, прикрыл глаза. Постоянная скачка и холод не способствовали её излечению.

— Отдал бы золотой за очаг и ведро горячей воды, — пробормотал он, не открывая глаз.

— Лучше бочку в жарко натопленной мыльне, — подхватил Орсено и попробовал хоть немного привести в пристойный вид свою одежду. Услышав во дворе знакомый басовитый голос, он бросил это занятие и поднял голову. Рядом с десятником разъезда шёл брат Итьен, пристально приглядывающийся к двум оборванцам.

— Единый хранит тебя, брат Итьен, — приветствовал его Орсено, поднимая руку. Итьен изумлённо вскинул брови, а на лице его появилась улыбка. Он ускорил шаг и развёл руки, дабы обнять друга.

— Не стоит, Итьен. На мне грязь не с одной дороги, — но тот не послушал и сжал его в медвежьих объятьях.

— Единый хранит тебя, брат Бастьен.

Заметив за его спиной Рейна, Итьен приветственно кивнул и хлопнул того по плечу:

— И тебя хранит, Рейнхард.

Рейн не успел ни возразить, ни увернуться и, сдавленно охнув, схватился за руку.

— Ты ранен?

— Ерунда, — разгибаясь, выдавил Рейн.

— У меня срочные донесения для маршала, — тихо проговорил Орсено.

— Я проведу тебя, — кивнул Итьен и обратился к десятнику, — Я подтверждаю, что эти двое посланники церкви. Мы должны увидеть маршала де Гийе. Отведите парня к эспириям.

Итьен и Орсено направились в донжон. Рейнхард проводили их спины взглядом и, переглянувшись с десятником, проворчал:

— Так всегда.

Эспирии спешно поднимались по ступеням Браэмара.

— Маршал участвует в королевском совете. Видимо, пришли плохие вести, — сказал Итьен и бросил взгляд на Бастьена, — Твои тоже недобрые?

Тот лишь кивнул. У входа в малый зал, где проходил совет, стояла стража, а на каменной лавке сидел пожилой камердинер, который недовольно поморщился при виде Орсено. Он встал и преградил им путь.

— Остановитесь, господа. Разве вы, господин Итьен, не знаете, что за этими дверями проходит королевский совет, и никому не дозволительно мешать?

— Мы должны немедля встретиться с маршалом де Гийе, — тоном, не терпящим возражений, отчеканил Итьен, остановившись в полушаге от камердинера, и тому пришлось задирать голову, дабы видеть лицо эспирия.

— Умоляю вас тише, — шикнул на него камердинер. — Когда его величество посчитает нужным призвать вас, только тогда вы войдёте в эту дверь. А пока можете обождать здесь, — камердинер указал на лавку и, бросив взгляд на Орсено, добавил, — А лучше бы привели себя в надлежащий вид.

— Если вы не сообщите маршалу, то это сделаю я, — не сбавляя тона, отрезал Итьен. Камердинер всплеснул руками и обернулся на стражу. Те переглянулись, но перекрыли проход к двери. «Ещё скандала не хватало» — подумал он и раздражённо проворчал:

— Я сообщу маршалу. Ждите здесь.

За столом малой залы Браэмара собрались самые влиятельные дворяне рингарского севера. По велению короля к малому королевскому совету присоединился герцог де Гарро и маршал эспириев де Гийе. Все кресла были заняты и лишь пустовало место его величества, который стоял напротив камина и, всматриваясь в огонь, ворочал кочергой горящие поленья.

Как часто бывало и ранее, в словесной дуэли сошлись Рикар и Ож, но при появлении камердинера разговоры утихли, и все взгляды обратились к вошедшему.

— В чём дело, Ромэн? — недовольно вопросил герцог де Гарро.

— Прибыл посланник к маршалу де Гийе. Сообщение чрезвычайной важности.

Маршал повернулся к королю, ожидая его решения.

— Ступайте, господин де Гийе, — спокойно проговорил Мейнард. — Ежели эти новости так важны, я желаю их знать.

Как только за маршалом закрылась дверь, Рикар вернулся к спору с камерарием д’Ожем:

— Вы подвергаете сомнению слова барона д’Анже?

— Я лишь заметил, что указанные в письме выводы получены со слов двух деревенщин, — парировал Эрнальд д’Ож, — Причём, спасшийся от разбойников дружинник — трус, бросивший соратников, а слуга барона... как там его?

— Жиль.

— Так вот, этот Жиль и вовсе дал показания под пытками.

— Жиль держал у своего зятя двух почтовых голубей, коими в тайне и отправлял сведения в Шарнуа, — настаивал Рикар.

— Их тоже допрашивали?

Королевский ловчий господин де Морэ не смог сдержать смешка, но поймав негодующий взгляд Рикара, умолк, нацепив благочинную мину.

— Вы, господин д’Ож, судя по всему, выступаете в этом деле на стороне Вирага?

— Отнюдь. Я всегда выступаю на стороне короля. И смею заметить, что, по моему глубокому убеждению, преждевременные выводы опасны для государства.

— Запоздалые ещё опаснее, — грозно проговорил Рикар, но чуть успокоившись, продолжил, — Да будет по-вашему. Попробуем разобраться в этом деле.

Ож учтиво кивнул и откинулся на спинку стула. Рикар выставил перед собой ладонь и начал загибать пальцы:

— Вираг всё ещё желает вернуть Льетур и после того, как проклятому роду вырвали клыки и когти, их оружием стало золото. Коварством и хитростью этот торгаш вынудил д’Анже влезть в долги, за которые тому пришлось бы отдать Льетурскую переправу. — Рикар недовольно покосился на вновь ухмыльнувшегося Морэ. — Но барон д’Анже был готов расплатиться по долгам, о чём, к вашему сведению, Вирагу сообщил его шпион в Клерлеме — злосчастный Жиль. И это разрушило коварный план Вирага.

Рикар опёрся о край стола и подался немного вперёд, пристально глядя на камерария:

— И он послал де Бонна с колдуном, дабы не дать д’Анже расплатиться по долгам и получить повод захватить Льетур силой. И то, что выживший смог рассказать о подробностях нападения на обоз с золотом — это не трусость, а провидение господне, дабы известить нас о грядущей опасности.

— Какой же? — недоумённо вскинулся Ож.

Рикар повернул голову в сторону Перстня, сидевшего рядом:

— Не вы ли, господин де Фрер, предупреждали совет о том, что на юге языки стали длиннее, а иноземцы наводнили Вестрей?

Фрер, не проронивший ни слова за весь совет, молча кивнул. Рикар посмотрел на Ривайля:

— Господин де Ривайль, и вы не раз извещали совет о ваших подозрениях касаемо уменьшения сбора податей и возросшими перед королевской казной долгами южных торговых гильдий.

Ривайль, сидевший в окружении учётных книг, положил руку на одну из них:

— К моему сожалению, для сих подозрений есть основания, — сокрушённо отозвался он.

Рикар посмотрел на Ожа:

— Грядущая опасность — это Вираг, господин камерарий.

— Домыслы, господин коннетабль, — отмахнулся Ож, — и очень опасные. У нас на руках нет ни одного доказательства, кроме слов дружинника д’Анже. — Он повернулся к королю, и заговорил чуть громче, — И если о подобных домыслах станет известно дворянам севера, то я опасаюсь даже представить коим образом они будут требовать правосудия. — Ож посмотрел на Рикара, — Стремление восстановить справедливость, приправленное жаждой наживы, приводит к непредсказуемым последствиям.

— Жажда наживы?! — воскликнул Рикар, одарив Ожа ироничным взглядом, — Насколько мне известно, многие дворяне севера имеют дружеские и родственные связи с южанами.

Камерарий прищурил глаза и, язвительно улыбнувшись, собрался ответить, но спор прекратил король:

— Довольно, господа. — Мейнард повернулся к совету, — Кто ещё желает высказаться?

Морэ поднялся и проследовал к столику с винами, рассуждая по пути:

— Я считаю, ваше величество, что господин де Рикар рассудил всё верно и подобные совпадения не могут быть случайны, — Морэ разлил вино по двум кубкам, — Вираги всегда отличались коварством и решительностью. Может быть только за исключением Бернара Смиренного, — он протянул кубок королю и, пригубив из своего, продолжил, — Хитрый план Вирага погубила случайность, впрочем, так часто бывает, и только Единый разумеет будущее, и все случайности — есть его провидение.

Мейнард, так и не прикоснувшись к вину, прошёлся вдоль стола и остановился напротив хранителя малой королевской печати:

— Господин де Фрер?

— Рано или поздно, но конфликт севера и юга неизбежен, — уверенно ответил Фрер. — Чем раньше мы окончательно потушим угли ненависти и ересей, укрепим королевскую власть на юге, тем меньше мы потеряем.

— А уж не раздуем ли мы их? — вновь вмешался Ож, чувствуя, что остаётся в меньшинстве. Перстень промолчал.

— Ваше мнение господин де Гарро? — обратился Мейнард к убелённому сединами старцу.

Герцог поднялся, и склонив голову, ответил:

— Ваше величество, я приму любое ваше решение, — он прямо посмотрел в глаза королю, — Но государству грозит беда, коли на теле его чумные язвы.

Ож обречённо вздохнул и взглянул на Ривайля, в надежде обрести в его лице поддержку. Маркиз на этом совете был немногословен и предпочитал больше внимать, нежели говорить. Он скромно сидел в конце стола, покручивая пальцами свой гербовый перстень, и ждал, когда король обратится к нему. Проследив за взглядом камерария, Мейнард повернулся к Ривайлю:

— Господин де Ривайль?

Маркиз выпрямился в кресле насколько позволял его горб, и тщательно подбирая слова, ответил:

— Я соглашусь с многоуважаемым, господином д’Ожем, что любое решение должно быть основательно взвешено. Возможно, было бы разумным призвать герцога де Вирага и виконта де Бонна ко двору, где мы могли бы услышать их представление о случившемся.

— Время, господин Ривайль, время! — проворчал Рикар, — Вам ли не знать, что тот, кто захочет протянуть время, найдёт уйму причин. А через два месяца даже в Вестрее наступят холода.

Ривайль не стал спорить. Король решительно прошагал к своему месту во главе стола.

— Наше решение следующее, — проговорил Мейнард. — Мы обратимся к Всесвятейшему Глаголю церкви, Архисацерту Ариусу, дабы он послал отряды эспириев и дознавателей Багровой палаты в Вестрей. Мы заверим их полномочия для любых действий и решений.

Рикар недовольно выдохнул и, нахмурившись, заметил:

— Полномочия лучше всего подтверждает армия у стен неприятеля. Ежели виконт де Бонн и герцог де Вираг не причастны к колдовству, убийству Клебера и похищению золота, посланники церкви выяснят сие. Но ежели опасения не напрасны?

Мейнард опустил голову. На молодом лице короля появилось сомнение. Он колебался. В этот момент дверь в малый зал открылась, и вошёл маршал эспириев. Мейнарду хватило одного только взгляда на де Гийе, чтобы понять, что и он получил дурные известия.

— Говорите, маршал.

— Ваше величество, ещё этой осенью на Илленглетских болотах, в руинах Тасарта, побывал колдун. — Маршал сделал паузу. — Могущественный колдун. Некромант, что черпает силу в смерти и поднимает мертвецов в служение себе. Руины Тасарта кишат неупокоенными. Мои братья столкнулись с ними и лишь милостью Единого выбрались с болот живыми.

В зале воцарилась тишина. Никто и помыслить не мог, чтобы усомниться в словах эспириев. Повисшее молчание нарушил тихий голос Морэ:

— Вираг, колдун и Тасарт. История имеет удивительное свойство повторяться.

Фрер прикрыл глаза и заметил:

— Только в этот раз Вираг учтёт ошибки предков. Учтём ли мы наши?

Рикар решительно поднялся из-за стола:

— Мы должны довести дело до конца и окончательно очистить земли от смутьянов и ереси! — Он положил руку на рукоять кинжала, — В Антлемаре собрались достойнейшие рыцари с лучшими из своих дружинников. Я готов поклясться, что каждый из них готов, хоть завтра, выступить на Вестрей, коли на то будет воля его величества.

— Позвольте, господин де Рикар, но откуда они сейчас возьмут фураж и провизию? — с долей ехидства осведомился камерарий.

— Я готов снабдить всем необходимым на первое время, — вступил в разговор герцог де Гарро, — И не прочь и сам принять участие в походе.

Мейнард обвёл взглядом сидящих за столом. Советники молча взирали на него, ожидая, что он скажет.

— С завтрашнего дня начнём собирать знамёна, — глухо проговорил король. — Мы лично возглавим войско. С благословения Архисацерта и с божию помощью, мы призовём Вестрей к повиновению и предадим нашему суду всякого преступившего законы божьи и законы Рингара.

Участники совета поднялись и склонились в глубоком поклоне.

— Ваше доверие — честь для нас, — произнёс Рикар и, посмотрев на угрюмое лицо Мейнарда, решил его подбодрить, — В землях Вестрея хорошие дороги, но на них нет крепостей и замков. На пути нам встретится только Монтгро.

— Теперь ещё и Льетур, — добавил маршал Гийе и, увидев удивление на лице коннетабля, объявил, — Мои посланники доложили, что Льетур захвачен герцогом де Вирагом и его вассалами, а барон д’Анже бежал.

Рикар, быстро справившись с изумлением, небрежно повёл рукой:

— Нам всё равно было бы разумней двигать основные силы через Монтгро. У Вирагов немногочисленная армия, а оружейных цехов по пальцам руки можно пересчитать, не говоря о том, что хорошего железа там никогда и не водилось.

— Не далее, чем три дня назад, через Антлемар проехал обоз посланника исинского купца, в полста телег, — заметил герцог де Гарро. — Он вёз в Обри латы и оружие. Отменные, надо сказать, латы и оружие.

— Я полагал, что они уже давно в Обри, — недовольно скривился Рикар. — Ежели Вираг узнает о столь ценном грузе, то он приложит все усилия, дабы заполучить его. Он расправился с людьми д’Анже, чего уж говорить о шайке молантарцев.

Фрер поднял бровь:

— И много ли молантарцев охраняет обоз?

— Не достаточно, — бросил Рикар и обратился к королю, — Нам следует их задержать здесь, ваше величество, по крайней мере, до тех пор, пока дорога до Обри не будет безопасна, а колдун изловлен.

— Невозможно! — возмущённо вскинул руки Ож, — Менее чем через месяц на море придут шторма и все корабли, оставшиеся в порту, встанут на зимовку в бухте. В торговле важны сроки, господин коннетабль.

— Для меня превыше всего интересы государства, а не заработок торгашей.

— Пустая казна не отвечает интересам государства!

Они сцепились взглядами. Хотя Рикар и был на две головы выше камерария, но тот не уступал ему ни упрямством, ни решительностью.

— Я думаю, что есть решение, — негромко проговорил Ривайль, воспользовавшись паузой. — Мы можем послать отряд для сопровождения обоза до порта Обри и, ежели маршал де Гийе не будет иметь возражений, то направить вместе с ними несколько эспириев, дабы они могли справиться с колдуном.

— Отправлять эспириев, дабы они защищали груз исинского торговца? — брезгливо скривил рот Рикар, — Не много ли чести?

Мейнард вопросительно посмотрел на маршала, и де Гийе без промедления дал согласие.

Совет затянулся допоздна. Ближайшие советники короля стояли вокруг карты, на которой уже были расставлены шахматные фигуры. Каждый из них чувствовал, что нынешняя ночь — одна из судьбоносных ночей правления Мейнарда I, и с первыми лучами солнца из Антлемара понесутся гонцы со срочными письмами и приказами.

Ривайль записывал поручения, изредка участвовал в обсуждениях, внимательно приглядываясь и прислушиваясь к членам совета. Но все они рассуждали и предлагали ровно так, как того от них и ожидал маркиз. На мгновение Ривайль подумал, что он, возможно, слишком подозрителен, но без промедления откинул эту мысль. Пожалуй, только Фрер был излишне молчалив и задумчив, а по окончанию совета он испросил у короля дозволения остаться для личной беседы.

Когда заседание совета окончилось, Ривайль, раскланявшись, направился в свои покои, по пути высматривая Анри Тэвиля. Завернувшись в плащ и прислонившись к стене, тот дремал на лавке в алькове у лестницы. На каменном приступке стоял пустой кувшинчик, пустая тарелка и прогоревшая свеча. Если бы не торчащие к проходу сапоги, то Ривайль, скорее всего, и не заметил бы его. Он коснулся плеча Тэвиля и, поставив светильник, сел напротив. Тот приоткрыл глаз и, прищурившись от света, протяжно зевнул. Разлепив глаза, он увидел маркиза и резво уселся:

— Ваше сиятельство, — пробормотал Тэвиль, прогоняя остатки сна.

— Всё готово?

— Её светлость велела передать, что слуги из самых надёжных неустанно будут следить за теми, кого вы указали. За каждым окном, откуда может вылететь голубь и за каждым визитёром. А стража на всех воротах получила приказ, что им следует расспрашивать всех всадников о том, кто такие и куда направляются. А наиболее подозрительных так и вовсе досматривать.

— Где Тео Канже и Джосс Пиларт?

— В покоях де Фрера. — Тэвиль посмотрел на прогоревшую свечу, — По крайней мере, вечером были там.

— Ты видел, кто доставил сообщение де Гийе?

— Вроде как два эспирия, но одеты были под наёмников, хотя одного, как мне кажется, я ранее видел.

— Ступай спать, — сказал Ривайль, поднимаясь с лавки. — Завтра во все концы Рингара отправятся гонцы, и ты в их числе.

Маркиз забрал светильник и направился в свои покои. Ему предстояла бессонная ночь и десятки писем, кои он должен был подготовить к завтрашнему дню.

Виконт де Фрер рассматривал карту Рингара, пока король читал письмо Эмильена де Броссо. Каждая прочитанная строка добавляла теней бледному усталому лицу Мейнарда, пролагая контраст между его молодостью и тем полувековым грузом, который достался ему в наследство от предков, и теперь полностью занимал все его мысли. Вестрей, показавший когти, колдуны, разгуливающие по Рингару, скверна Илленглетских болот, которая губит рингарцев и манит чернокнижников со всего света, и ко всему этому — извечные доносы и интриги дворян, находящие любой предлог, чтобы очернить друг друга в глазах короля.

— Вы знаете Эмильена де Броссо? — сухо осведомился Мейнард, бросая письмо на стол. Ему хотелось омыть руки после того, как он касался его.

— Я не встречался с ним лично, ваше величество, но знаю, что Броссо были вассалами Арраков. Правда, в войну они перешли на сторону Шеноров, а ныне являются вассалами де Нелей.

— И что вы думаете об этом письме, господин де Фрер?

— К сожалению, подобные письма не редко попадают ко мне в руки, и зачастую в них нет ничего кроме зависти или злого умысла. Но последние события вынуждают относиться к ним с особым вниманием.

— Де Нелли древний и знатный род. В Зиму Двух Королей они были верною опорою нашему дому. Ещё мой прадед, Абелард I, передал графство Сарт де Неллям не столько, как награду, но как землю, коей требовался особый надзор, ибо доверял им.

— В своё время и Арраки были благородным домом, далёким от запретных знаний.

Мейнард с неприязнью посмотрел на письмо:

— Мы непременно должны убедиться в том, что земли Сарта находятся в верных руках. Но ситуация очень деликатная и я лично выберу тех, кто отправится к графу де Неллю с визитом, в том числе эспириев.

— Я бы рекомендовал, ваше величество, отправить с ними дознавателя Багровой палаты, иерефа Бальдара.

— Пусть будет так, — согласился король. — На этом всё. Действуйте.

Фрер поклонился и вышел. В отведённых ему покоях его ожидали Тео и Джосс, коротая время за элем и игрой в карты. При появлении господина они живо поднялись и, прижав пальцами карты к столу, поклонились. Фрер махнул рукой и подошёл к окну. За последние дни захолодало, и яркие звезды отчётливо виднелись на небосводе.

— Тео, де Бонн мог бы расправиться с Клебером? — спросил де Фрер.

— С Клеберем-то? — усмехнулся Тео, не сводя глаз с карт. — С Кабана-то три пота сходило, прежде чем до него добирался, — он сбросил последнюю карту и, довольно оскалившись, подтащил горсть серебра к себе. — Лотер де Бонн знает с которого конца за меч браться, и сражается неплохо, но он слишком вспыльчив, а в бою сие помеха.

Джосс досадливо шмыгнул носом и покосился на господина:

— Так вроде ж как колдовство там было?

— Не в этом дело, — задумчиво проговорил Фрер. — Вираг расчётлив и посылать де Бона для такого дела не дальновидно. Да и прочие странности...

Тео и Джосс переглянулись.

— Какие же, господин?

— Прежде всего, откуда у Кабана полторы тысячи золота?

Джосс задумался и, почёсывая бороду, припомнил:

— Так Кабан в Аркенор приезжал в поисках займа.

— Так он его, видать, и получил, — подхватил Тео, — В непотребном доме ещё гульбище устроил, и одна белокурая прачка шепнула мне, что д’Анже вином дорогим забил аж две телеги.

— Кто бы ему взаймы дал, — пробормотал Фрер. — Да и засаду подготовить время требуется.

Джосс встал, а Тео шустро собрал колоду и, засунув её за пазуху, тоже поднялся. Как два пса, почуявших добычу, они уставились на Фрера. Тот закинул руки за спину и повернулся к ним:

— Джосс, на рассвете отправишься в Аркенор и выяснишь, с кем встречался д’Анже и чьи дома посещал.

Джосс кивнул и подобрал свой плащ.

— Тео, надеюсь твои знакомства с разбойничьими братствами Аэнтиса ещё в силе.

— Аэнтиса? — изумился тот.

— То, как ограбили обоз д’Анже, весьма напоминает руку аэнтийских ильцáле[2].

Тео задумался:

— И то верно. В тех краях разбойнички любят применять всякую колдовскую дрянь.

— Уж не там ли ты так в карты навострился играть? — проворчал Джосс.

Тео хотел уж было съязвить, но Фрер его прервал.

— Отправишься в Аэнтис и расспросишь своих приятелей: не озолотился ли кто из них, или, быть может, Рингар посещал недавно.

— Будет исполнено, господин.

Как только дверь за ними закрылась, Фрер устало уселся за стол и, достав из сундучка бумаги, перо и чернильницу, принялся писать письма. К бессонным ночам ему было не привыкать, но к утру надо было успеть многое подготовить.

Холодный дождь лил стеной второй день, и в примостившемся у дороги на Монтгро трактире «Жаровня и колпак», в эту ночь было многолюдно и шумно. В натопленном зале за сдвинутыми дубовыми столами, ломившимися от снеди и кувшинов с крепким элем и вином, пировали рыцари герцога Вирага. Пажи и виночерпии еле успевали убирать объедки и выставлять новую партию пирогов, дичи, соусов и питья. Музыканты выбивались из сил, играя одну за другой баллады о славных победах прославленных рыцарей прошлого, перемежая их с откровенно скабрёзными куплетами.

Каждый из сидящих за столом старался перекричать соседа, похваляясь своею удалью, проявленной при штурме Льетура, и каждый без исключения утверждал, что лично срубил не менее десятка голов и видел улепётывающего во все лопатки Кабана. Но любому бахвальству должно знать меру, тем паче, коли твой сеньор присутствует на пиру, потому поднимался то один рыцарь, то другой и провозглашал тост во славу герцога Вирага, не чураясь, впрочем, заимствовать куртуазные обороты речи из услышанных здесь же баллад. Сам Вираг сидел во главе стола и сдержанно принимал поздравления.

Хозяин трактира, плотный мужичок с блестящей от пота лысиной и красными щеками, заискивающе улыбался и старался угодить самым благообразным манером, и всё обеспокоенно поглядывал на гостя, сидевшего у очага, в стороне от общего веселья, и с равнодушным видом потягивающего вино. Трактирщика смущало в госте всё — и чересчур смуглая даже для южанина кожа, и мерцающий огненными всполохами рубин на ухоженных длинных пальцах, и тем более взгляд желтовато-зелёных, почти змеиных глаз. Да и вина местного он не пил — всё сам подливал себе из кувшина, что принесли ему с одной из телег. Но, как умудрённый опытом человек, трактирщик знал, что излишнее любопытство — верная дорога в могилу, посему он гнал от себя ненужные мысли и спешил занять себя делом.

В трактир вошёл дружинник и вместе с ним человек в промокшем насквозь, заляпанном грязью плаще. Вираг узнал в нём одного из своих гонцов и сразу же дал знак подойти. Тот пробрался через тесно заставленный столами и лавками зал и молча передал свёрнутую полоску бумаги.

— Когда? — негромко спросил герцог.

— Вчера днём, ваша светлость, — склонился гонец.

Вираг отпустил его и развернул записку. Почерк он узнал.

«Из Антлемара выступают через три дня. Клерлем готовится. За грузом отправили эспириев — сопровождать до корабля. Игрока пока не изловил».

Герцог поднялся, прошёл к очагу и, смяв записку, бросил её в огонь. Шемер проследил, как бумага обращается в пепел, и с любопытством посмотрел на Вирага.

— Завтра утром выступает армия из Антлемара. Вскоре выступит и вторая — к Льетуру, — проговорил Вираг.

— Как вы и предполагали, ваша светлость, — учтиво ответил Шемер, но заметив раздумье на лице герцога, решил уточнить, — Есть ли для меня поручение?

— Как скоро ты можешь передать письмо в Обри? Именно письмо, а не птичье послание.

Шемер тоскливо посмотрел на жарко растопленный очаг и вздохнул:

— Коли я отправлюсь немедля, то буду там не позднее полутора дней. Адресат?

— Керуш салил Джэвед аль Таллис.

[1] Тир — второй месяц осени.

[2] Ильцáле — с аэнтийского «убийца».

Глава 19. На дорогах Сарта

— Нормóн! — прокричал возница, и следом раздался свист и щелчок хлыста. Иереф Бальдар плотнее запахнул на груди тёмно-синий плащ, откинул штору и выглянул из возка. К полудню умеренный западный ветер сменился на северный и заметно захолодало. Он пригнал с собою стада туч, грозя к вечеру заполонить ими всю небесную твердь и осыпать землю снегом.

Справа показался поворот, ведущий в речную долину, усеянную заплатками убранных полей. На изгибе реки расположился небольшой городок и скромный замок, и даже с такого расстояния Бальдар легко различил шпиль часовни и стяг на донжоне, извещающий, что владелец пребывает дома. Этим летом иерефу минул шестой десяток, но он, милостью Единого, ни на зрение, ни на здоровье не жаловался. Сухой и высокий, как жердь, Бальдар обладал, казалось, неистощимым запасом энергии, которому мог бы позавидовать мужчина в расцвете сил. Но эта гонка так измотала его, что, когда колесо возка в очередной раз сначала подскочило на кочке, а потом ухнуло в глубокую колдобину, он болезненно сморщился.

Ни мягкая обивка сиденья, ни подушки не спасали пассажиров от ям и ухабов, по которым возница подгонял шестёрку лошадей. Который день иереф и двое фраверов тряслись в возке по землям графства Дамлен, а теперь и по дорогам Сарта.

Иереф Бальдар был готов продолжить путь верхом, пусть даже это не соответствовало его сану и особому положению, но поручение, с коим капитул Багровой палаты срочно направил его в Сарт, требовало секретности, а главное — деликатности. Посему, иерефу Бальдару приходилось скрывать от любопытных глаз свой алый скапулярий[1]в неприметном возке, испытывая все тяготы пути по разбитым непогодой дорогам.

А дело и впрямь могло повернуться непросто, коль уж по приказу короля его сопровождали благородные дворяне и каждый со своим отрядом. Граф Стефан де Фребагне, барон Гаспар де Леваллон, граф Энрик де Корнуа и виконт Эврар де Гаргален. Эти четверо готовы были загнать лошадей и не знали отдыха, как и трое рыцарей-эспириев, коих отрядил с иерефом маршал де Гийе.

Весь путь от Антлемара иереф молил Единого, чтобы спешка, с которой они покрывали милю за милей, оказалась напрасной, но на душе у него становилось всё тревожнее по мере того, как они приближались к Гаррану. В последний год тёмные дела творились повсеместно — лживые наветы на неугодных соседей, история безутешной матери, что в стремлении спасти умирающее дитя прибегла к колдовскому соку жизни, исчезновение женщин во Врановой дубраве, что под Валенраком. Иереф отдавал себя без остатка, дабы разоблачить зло и карать приспешников Бездны, но ни одно из этих дел само по себе, ни вместе взятые, не могли сравниться с тем, что ему предстояло.

Весть о том, что посреди Илленглетских топей рыскает могущественный некромант пробудила в душе иерефа Бальдара самые скверные предчувствия. «Проклятый Тасартский чернокнижник! Подобно горделивым глупцам, мы уверовали, что со смертью твоей и тьма исчезла навеки... Слепцы! Тьма вновь поднимает свои бесчисленные головы, и никогда не знаешь, чей лик узришь на одной из них. Неужели всё повторится?»

Хуже того, Ремистан де Нелль сам может оказаться тем самым некромантом, и тогда вся эта слезливая история о пропаже жены предстаёт в ином свете. Кто знает, может несчастная погибла от его рук?

В том, что графиня мертва, иереф не сомневался. Никому ещё не удавалось выжить более двух дней на Илленглетских болотах, а те, кого это чудовище отпускало — не прожили и недели. За исключением Ремистана де Нелля. «Что он есть теперь? Малодушный глупец, ступивший на проклятый путь в отчаянии, или же безумец, взалкавший власти от щедрот тьмы, и намеренно ставший сосудом для скверны? Это и предстоит узнать, и да поможет мне Единый!»

Иереф оторвался от созерцания пейзажей и взглянул на братьев-в-свете-истинном, сопровождавших его в каждой поездке. Оба широкоплечие, немногословные, в одинаковых серых шерстяных туниках, с низко надвинутыми капюшонами, которые бросали тень на глаза, скрывая половину лица — неотличимые друг от друга, как близнецы. Фра Эмебéрт дремал, спрятав крепкие длани в рукава и свесив голову на грудь. Губы фра Бернó шевелились в неустанных молитвах. Он бодрствовал, ибо была его очередь хранить покой иерефа. Более верных Церкви и долгу помощников, более надёжных инструментов для вершения суда божьей истины, Бальдару было не сыскать, и в душе он был горд тем, что в своё время рассмотрел их среди прочих фраверов и приблизил к себе.

Но в остальных спутниках он был не так уверен. Если капитан королевской стражи граф де Фребагне и граф де Корнуа не вызывали сомнений, то двое молодых повес, что ходили в приятелях короля, казались ему не столь подходящими для серьёзного дела.

Ровесник короля барон де Леваллон, как и его величество, почитал поэзию и музыку, но в отличие от Мейнарда Благочестивого, посту предпочитал пирушки, а богослужениям и паломничеству по святым местам — посещение турниров и непотребных женщин. Кроме того, он был упрям, как баран, а язык его не знал управы.

Виконт Эврар де Гаргален немногим старше его величества, и того подавно не внушал доверия иерефу. Южанин от пяток до корней волос, виконт позволял себе непомерные траты на скакунов и охотничьих псов чистых кровей, доспехи от именитых мастеров и азартные игры, что вогнало его в неприличные долги. Бальдар не сомневался — королевская казна уже хранит не один десяток долговых расписок от этого молодого транжиры.

То ли дело эспирии! Белые плащи уравнивали отпрыска дворянского рода с простолюдином, и коли уж и тот и другой волей Единого прошли испытания и посвящение, то это значило, что отныне они братья, и кровь не имеет значения. В Гарран иерефа Бальдара сопровождали брат Итьен, брат Сенери́к д’Игý и брат Альси́д Баснáж.

Из этих троих иереф особо выделял брата Итьена. Сын деревенского кузнеца вступил в орден эспириев, когда ему было семнадцать. Уже тогда он отличался огромным ростом и недюжинной силой. С тех пор минуло два десятка лет и за плечами брата Итьена появился богатый опыт сражений с исчадиями Бездны, кои всё ещё встречаются в отдалённых и глухих местах Рингара, а порою осмеливаются пробираться ближе к жилищу человеческому. В одном из сражений в Итьене проснулся дар Единого — зажглась искра силы, позволяющая чувствовать ложь, исцелять, видеть и разить тьму, в каких бы обличиях она не скрывалась. Истовое и беззаветное служение вознесло его к вершине ордена, но власть не интересовала Итьена. Иереф Бальдар же видел в нём инструмент угодный себе, а значит и Багровой палате. Но инструмент этот ещё предстояло приноровить к рукам.

Вскоре дорога пошла ровнее и в размышлениях о людях, с коими его свела судьба в богоугодном деле, иереф задремал. Из сна его вывела очередная кочка, на которую налетело колесо. Он открыл глаза и, откашлявшись, спросил:

— Где мы?

Фра Берно приподнял на него свой капюшон и почтительно проговорил:

— С час назад мы миновали Брас, пастырь.

Иереф выглянул в окно. С неба сыпала снежная крупа. Их окружали холмы, покрытые лесами, у подножья которых бежали мелкие речушки. Местность пошла малолюдная, трактиров тут не ставили, и Бальдар всего лишь раз заметил крышу, затерянного среди лесов поместья.

Долго любоваться природой Сарта иерефу не пришлось. Во-первых, среди холмов поползли туманы, снаружи крепко захолодало и пришлось завесить окно шторой, чтобы не выхолодить возок окончательно. А во-вторых, его уже ждала трапеза. Бальдар не притрагивался ни к мясу животных, ни к рыбе, довольствуясь простой пищей, которую дарует земля. Посему фра Берно и фра Эмеберт доставали из вместительной корзины хлеб, варёные овощи, мешочки с орехами, чеснок, лук и кувшин с водой, запечатанный деревянной пробкой.

Помолившись, он разделил скромную трапезу с фраверами и снова погрузился в размышления. На сей раз иереф обдумывал свой новый трактат, который посвятил природе скверны и путях, коими семена её, попадая на благоприятную почву слабых верою душ, произрастают и множат зло на земле. «Сады скверны», так он решил назвать научный труд, который по его измышлению должен будет занять достойное место в библиотеке Багровой палаты, и по которому верные делу палаты клирики будут постигать науку борьбы с проявлениями Бездны.

Дорога пошла под уклон и вскоре они спустились в распадок. До Гаррана оставалось не более трёх часов пути. От размышлений его отвлёк окрик Стефана де Фребагне:

— Сто-о-ой!

Кортеж остановился и снаружи послышались голоса, среди которых иереф узнал графа де Корнуа и барона де Леваллона. Они о чём-то спорили.

— Очень кстати, — проговорил он, чувствуя зов природы.

Фраверы расторопно выскочили из возка и ждали у дверцы. Иереф Бальдар, поддерживаемый под руки с обеих сторон, спустился и, нахмурившись, осмотрелся. Кругом висела молочная пелена, словно они въехали в облако. Туман, густой настолько, что очертания холмов по обеим сторонам дороги растворялись в нём, укрывал распадок.

Пользуясь остановкой, путешественники справляли нужду, разминали спины и давали отдых лошадям. Иереф Бальдар в сопровождении эспириев и обоих фраверов пружинистым моложавым шагом направился вперёд, туда, где всё ещё продолжался спор, к которому уже присоединился Фребагне.

Рыцари спешились и стояли на развилке дорог.

— Нет, господа, всё-таки вправо это в Лаэ. А влево — к столице Сарта, в Гарран, — доказывал Гаспар де Леваллон.

— Дорога, которая, как вы утверждаете ведёт в Гарран, на самом деле приведёт нас в Маль, — раздражённо бросил граф де Корнуа, — а вот эта, что уходит направо, в Гарран.

— Но мы проехали поворот на Маль!

— Что-то я этого не припомню, — протянул Корнуа.

— Не мудрено было его не заметить в таком тумане! — фыркнул Леваллон.

— Нет, Гаспар, — с сомнением всматриваясь в туман, возразил Фребагне.

Леваллон недовольно сложил руки на груди:

— Куда же, по-вашему, ведут эти дороги, господин Фребагне?

— Откуда мне знать? Знаю одно — у поворота на Лаэ стоит часовенка, а здесь её нет.

Гаргален всё это время молча восседал верхом на лошади, и с пренебрежительной усмешкой смотрел поверх голов спорящих, но как только заметил иерефа, приосанился. Дворяне развернулись к Бальдару и почтительно склонили головы. Остановившись перед кряжистым капитаном королевской стражи, и глядя на него сверху вниз, Бальдар осведомился:

— Затруднения?

— Никаких, пастырь, — уверенно вздёрнул подбородок Фребагне.

— Милостью Его. — Иереф Бальдар посмотрел за спины дворянам на развилку дорог, — Мы едем по правой дороге?

Фребагне оглянулся, потом внимательно посмотрел на иерефа, и ответил:

— Да, пастырь, по правой.

— С божьей помощью в путь, — кивнул иереф и направился к возку.

— Вот увидите, мы сделаем крюк и потеряем время. Вряд ли мы доберёмся до Гаррана к вечеру. Может статься, нам придётся ночевать посреди леса, — не унимался Леваллон. Ему очень не хотелось делать лишние мили, и тем более коротать холодную ночь посреди Сартских лесов. Услышав его слова, иереф порывисто развернулся и уставился на барона.

— Стоило ли отправляться в путь, опасаясь промочить ноги и замёрзнуть? — отчеканил он, и не дожидаясь ответа, широко зашагал к возку. Леваллон шумно вдохнул через нос и, поджав губы, направился к своему коню.

Спустя несколько минут кортеж свернул на дорогу, уходящую вправо, и двинулся неспеша, ибо в таком тумане дальше ста футов совершенно ничего было не разглядеть. Влажный холод пробирался под одежду, проникал с дыханием в тело, и вырывался белёсыми клубами пара, воруя драгоценное тепло.

Шло время, но туманная мгла и не думала рассеиваться. Дорога всё также петляла меж холмов, но чем дальше они продвигались, тем хуже она становилась. Возок всё сильнее кидало из стороны в сторону на раскисших колдобинах, хотя при таком холоде грязь должна была бы смёрзнуться. Всё чаще возница пускал в ход хлыст, щёлкая им над тяжеловозами. Лошади тащили повозку, выбиваясь из сил, но она как будто с каждым поворотом колеса становилась всё тяжелее и тяжелее, пока намертво не встала в глубокой колее. Возница понукал лошадей, но те, как ни упирались, сдвинуть возок не могли, словно их запрягли стащить с места скалу.

Иерефу и фраверам пришлось сойти. Бальдар, нахмурившись, осматривал колёса повозки и не видел причины, по которой она так глубоко увязла. К нему подошёл граф де Фребагне:

— Не беспокойтесь, пастырь. Мы вытащим его.

Бальдар рассеянно ему кивнул и отошёл, чтобы не мешаться. Фребагне подозвал к себе дружинников и начал раздавать приказы. Под колёса подкладывали срубленные ветки, а в повозку впрягали ещё пару лошадей. Хотя дружинники трудились споро, но сами притихли и только всё чаще поглядывали в туман, будто опасаясь, что слова, утопающие в белёсой пелене, утянут их за собой.

Иереф Бальдар стоял, закрыв глаза и прислушиваясь к своему чутью клирика, что никогда, милостью божьей, его не подводило. Нет, не просто так, откуда ни возьмись, появился сей туман на их пути. В нём было что-то — незримое, бесплотное, холодное и бездушное. Он не знал, как долго простоял так, но с каждым ударом сердца звуки истаивали, а в сознании всё явственнее возникала картина места, в котором они оказались. Он обвёл внутренним взором округу и, наконец, увидел. Тонкие еле заметные щупальца страха и уныния тянулись с холма, оплетали сердца людей и, сжимая, вгоняли в смертную тоску. Бальдар распахнул глаза. Он стоял спиной к дороге, а перед ним разливалось непроглядное безмолвие.

Иереф Бальдар прошагал к Фребагне, наблюдающему за тем, как безуспешно дружинники пытаются вытолкать из колеи возок.

— Повозку надобно вытащить, как можно скорее. Приложите все силы, а ежели понадобится — то и сверх того.

Получив заверения Фребагне, иереф Бальдар зашагал прочь от дороги. Фраверы двумя тенями неотступно следовали за ним.

— Итьен, ступайте за мной, — кинул он на ходу эспирию.

В суете почти никто не заметил, как клирики и рыцарь ордена ушли. Только виконт Гаргален подозрительно смотрел им в след, пока они не скрылись в тумане.

Чем дальше они отходили от дороги, тем холоднее становилось. Всё вокруг — деревья, камни, трава, поседело от инея. Туман становился плотнее, превращаясь в войлок, и звуки, доносящиеся с дороги, с каждым шагом угасали. Бальдар шёл вперёд, ведомый внутренним чутьём. Когда они начали взбираться на холм, брат Итьен подал голос:

— Что вы ожидаете найти, пастырь?

— Пока не знаю, брат Итьен, — почти не задыхаясь ответил иереф Бальдар. — Меня направляет длань господня, а я всего лишь повинуюсь ей.

Итьен с сомнением посмотрел на путь, выбранный иерефом, но решил промолчать. Думая о том, как они будут возвращаться назад, по пути он надламывал ветки и ставил засечки на деревьях.

Восхождение на холм давалось с большим трудом. Чем выше они забирались, тем тяжелее становилось идти. Воздух здесь был густ, как кисель, под ноги то и дело лезли выпиравшие из земли корни сосен, сапоги скользили на коварных камнях, и ничего не было видно дальше десяти шагов. Где-то им приходилось сворачивать, встречая на пути слишком крутой подъём, но иереф Бальдар, столкнувшись с препятствием, каждый раз находил обход. Уже и клирики, да и сам брат Итьен дышали тяжело, с усилием вдыхая плотный воздух, а каждый выдох, казалось, капля за каплей вытягивает из них силы.

Они шли по миру призраков, лишённого звуков, запахов и самого времени, и Итьену казалось, что путь их на вершину холма бесконечен. Он сбился со счёта сколько оставил отметок на деревьях.

Неожиданно для всех иереф Бальдар остановился.

— Здесь, — выдохнул он.

Итьен обошёл фраверов и встал рядом с ним. Они дошли. В пяти шагах впереди виднелись древние каменные ступени, наполовину скрытые под опавшей хвоей. Эспирий перехватил молот и первым поднялся на ровную, словно срезанную ножом, верхушку холма. В центре площадки высились две покосившихся каменных колонны с истёртой временем резьбой, еле проглядывавшей из-под лишайников. За ними среди пожухлых папоротников лежала груда каменных тёсанных блоков некогда бывших входом в каирн, но когда-то давным-давно они обрушились и вросли в землю.

Иереф Бальдар решительным шагом направился к колоннам.

— Пастырь! — предостерегающе окликнул его Итьен.

— Дайте нож, — не обращая внимания, потребовал иереф.

Итьен протянул ему кинжал. Бальдар размашистыми движениями прошёлся сталью по лишайникам, оголяя грубовато выполненную вязь охранного узора. В середине было изображено древо, сплетённое корнями с таким же древом, только помещённого на узор кроной вниз. От двух дерев расходился лабиринт переплетённых трав, среди которых застыли в вечном беге олени.

— Алантрáтов каирн... — сдавленно вымолвил иереф Бальдар. — Значит, вот куда нас занесло. Нечистое место...

— Это совсем недалеко от поворота на Халвернский тракт, — сказал Итьен. — Странным образом мы сделали огромный крюк.

Бальдар сурово посмотрел на эспирия.

— Нас всё дальше уводят от цели. Дорога должна была вывести к Восточному Тансу, но вместо этого, она перекинулась в другую, подобно богомерзкому оборотню, и завела нас сюда. Это всё происки Бездны. Нас хотят задержать, посему нам следует немедля отправляться далее. С молитвой и божьей помощью мы выберемся из этого гиблого места.

Метки, которые оставил Итьен на деревьях, помогли вернуться назад. Уже смеркалось, когда они спустились к дороге. Дружинники всё ещё пытались вытащить возок. Впрягли ещё лошадей, а сзади и по бокам его толкали крепкие воины, но все усилия были тщетны. Лошади и люди месили грязь, вагон возка, с притороченным сзади вместительным ящиком, раскачивался, но колёса даже не проворачивались, словно вросли в землю. Фребагне, уперев руки в бока, уже не командуя, угрюмо посматривал на них.

— Пастырь, — обратился он к иерефу Бальдару, — надобно снять тот ящик, что закреплён в задней части. Всё что вам из него понадобится, мы заберём с собою. Боюсь, что нам придётся оставить повозку.

— Нет, — коротко бросил иереф, — Мы не опустим руки при первой же трудности и не пойдём на поводу сил зла. Мы вытянем возок и продолжим наш путь.

За спиной кто-то нарочито громко фыркнул. Иереф развернулся в сторону наглеца.

— Вы явите нам чудо, пастырь? — съязвил Эврар де Гаргален, с сомнением глядя на Бальдара.

Иереф окинул его обжигающим взором:

— Чудеса — удел слабых духом и верой, виконт.

Лицо Гаргалена застыло, а в глазах нехорошо блеснул лёд гнева, но Бальдар уже отвернулся и, обращаясь к остальным, заговорил громко и уверенно:

— В миг, когда тьма и уныние испытывает души наши, только в преданности богу мы найдём спасение! Вера — вот копьё, разящее тьму! Сотворим же святую молитву!

Гаргален уже было открыл рот, дабы высказать своё мнение, но стоящий рядом Леваллон, положив руку ему на плечо, что-то прошептал на ухо. Дружинники и рыцари начали готовиться к молитве, а Бальдар повернулся к Итьену:

— Благословляю тебя, Итьен, рыцарь Единого, — он коснулся лба эспирия, — И силу твою, — коснулся его правого плеча, — И уповаю на веру твою, — коснулся груди. — Пойди же и сними с земляного капкана сию повозку.

Итьен смотрел в глаза иерефа Бальдара и видел в них несгибаемую силу убеждённости в том, что эспирий сможет сделать то, что не удалось десятку лошадей и двум десяткам человек. Он отступил, и повернулся к Стефану де Фребагне:

— Господин де Фребагне, прикажите выпрячь лошадей из возка и подготовиться тащить его в обратную сторону. Тут и лошади сгодятся. Ещё понадобятся щиты, на которые мне придётся встать, дабы не увязнуть. А у переднего моста надобно обкопать, дабы не сломать его или не лишиться колеса, да выложить под ним опору.

Фребагне принялся отдавать приказы и люди засуетились вокруг повозки.

— Сие не очень-то напоминает молитву, — усмехнулся Гаргален, выискивая место почище, где мог бы преклонить колени.

— О, Эврар, ежели Мейнард спускает с рук твои выходки, то с Багровой палатой надобно быть осмотрительней, — заметил Леваллон, идущий рядом. — К тому же не забывай, — ухмыльнулся он, — Ты ведь — выкормыш юга.

— Бери выше, — пренебрежительно махнул рукой Гаргален, — Приспешник Бездны!

Пока выпрягали и отводили лошадей, крепили верёвки и вожжи к задней части повозки, пристёгивали пару тяжеловозов и подкладывали опору под передние колёса, Итьен говорил с братьями эспириями. Они выслушали его и согласно кивнули. Скинув на руки фра Эмеберта свои плащи и перевязи, рыцари ордена направились к возку.

Эспирии уложили в развороченную грязь щиты, и простые дружинники последовали их примеру, выстилая путь к обочине дороги. Иереф начал читать молитву и два фравера вторили ему. Голос Бальдара гулко раздавался, постепенно набирая силу, и Итьен чувствовал, как крепнет в нём уверенность в словах иерефа.

Он подошёл к повозке и потоптался на щитах, выискивая устойчивое положение. Присев, он ухватился за заднюю часть кузова и потянул возок вверх. Поначалу грязь отказывалась выпускать увязшие колёса, но Итьен сжал зубы и потянул вновь. Кровь бросилась ему в лицо, на лбу и шее вздулись вены, пальцы побелели. На этот раз деревянная махина поддалась и пошла вверх. Повозка медленно поднималась пока не застыла в руках, вставшего во весь рост эспирия. Послышались изумлённые возгласы. Пара коротких вдохов и выдохов сквозь зубы, и очередной рывок. Пытаясь шагнуть в сторону, он, оскалившись зарычал, но возок, жалобно заскрипев, так и не сдвинулся.

— Смотрите! — раздался возглас Леваллона, — Колёса! Что это?

Иереф Бальдар опустил взгляд, и сначала ему показалось, что это стекает вязкая грязь, но когда он присмотрелся, то успел увидеть, что обод колеса оплетают мочала то ли корней, то ли длинных волос, и тянутся они из самой земли.

Первым опомнился Гаргален. Он выхватил меч и бросился к возку. Сталь завязла и перерубила лишь часть волокон, но второй и третий удары довершили дело. С противоположной стороны уже орудовал кинжалом один из его дружинников. Когда задние колёса освободились от пут Итьен смог сдвинуть возок на пару дюймов.

— К передним колёсам! — прокричал Гаргален.

Те тоже были опутаны, но, когда и они были освобождены, дело пошло быстрее. Шаг за шагом, ступая по щитам, проседающим в грязь, и не позволяя задним колёсам касаться земли, Итьен тянул возок из самой настоящей топи. Как только он вывернул колёса на обочину, раздался зычный голос Стефана де Фребагне:

— Тянем!

Мужи разных сословий действовали, как один, и мало-помалу возок выкарабкивался на подмёрзшую землю. Когда дело было сделано раздался общий крик радости. Уставшие, но воодушевлённые кто усаживался передохнуть и отскрести налипшую на сапоги и руки грязь, кто с опаской лез в развороченную колею достать щиты.

— Не время отдыхать, чада божьи! — раздался голос иерефа Бальдара, и радость на лицах стала сменяться у кого недовольством, а у кого и беспокойством. — Как можно скорее нам следует покинуть сие проклятое место!

Стефан де Фребагне посмотрел на иерефа, отёр рыжеватую с проседью бороду и скомандовал:

— Выдвигаемся!

Иереф подошёл к Фребагне и тихо заговорил:

— Мы сделали большой крюк, господин Фребагне, но в том нет нашей вины. Бездна показала нам здесь свой лик. Видите основание сего холма? Это не что иное, как Алантратов каирн.

— Не может этого быть!

— Но сие есть так. Как только мы минуем это место, дальше станет легче. Сама Бездна чинит нам препятствия! Мы должны добраться до Гаррана, как можно скорее!

Погода быстро портилась. Ледяной ветер безустанно трепал полы плаща. К вечеру, как зерно из прохудившегося мешка, посыпалась ледяная крупа, и ветер бросал её колючие пригоршни в лицо, заставляя постоянно придерживать капюшон.

Он устал. Плоть ныла и требовала тепла, пищи и отдыха, и это раздражало. Две седмицы он провёл на Илленглетских болотах в тщетных попытках найти Источник, коим полвека назад пользовался чернокнижник Аррак. Илленглет вымотал тело, уже немолодое, но пока ещё живое, и потому такое слабое, опустошил его эфирные силы, оставив злость и горечь разочарования от потерянного времени.

Некромант прожил немало для мага, а по меркам простого смертного — две, а то и все три жизни. И вот настало время задуматься о бессмертии, о существовании в мире живых, пребывая в мёртвой оболочке. Он так долго шёл к этому, так много возложил на алтарь своей цели! Ради неё он отрёкся от семьи, разорвал все узы дружбы, отвернулся от богини, бросив в надменные лица наставников, что сила дана ему не ради того, чтобы он прозябал коленопреклонный перед каменным идолом, и навек покинул родные края в поисках своего пути.

Это был очень длинный путь, и теперь он близок к тому, чтобы раз и навсегда лишить себя телесных слабостей — усталости и боли, голода и холода, болезней и страха небытия. Но даже эта трансформация всего лишь ступень к тому, что всегда его влекло — власти и могуществу. Он готов принять телесную смерть и переродиться, но прежде необходимо завершить начатое, пока ещё тело его принадлежало миру смертных.

Отправляясь на встречу с Илленглетом, он был уверен, что обнаружит следы тасартского колдуна — его неупокоенный дух, или, что ещё лучше, анамкар — камень, в который мог спрятать свою душу Аррак перед тем, как его сожгли вместе с замком. Всё впустую. Ни колдуна, ни источника силы.

На Анд его привело знание, что ещё за тысячу лет до зарождения Рингарского королевства, на этих землях стояли каменные города, руины которых встречаются по всему востоку материка. Задолго до появления Единого здесь возводились храмы тёмным богам, жадным до человеческой крови; насыпались курганы и каирны для захоронения правителей и военачальников, колдунов и жрецов, а в безлюдных местах, и по сей день можно найти замшелые дольмены.

Жрецам Единого может казаться, что вместе с ушедшими в прошлое народами, мертвы и забытые боги, которые правили здесь циклом жизни и смерти, и уже никогда в их разрушенных святилищах не прольётся кровь, чтобы утолить их жажду. Но это далеко не так. Посвящённые знают, что силы эти лишь дремлют среди руин, в толще камня и земли, сокрытые до срока от взоров простых смертных.

Последние несколько дней его преследовала мысль, что, не зная тайны болот, сам он отыскать эфирный узел Илленглета не сможет. На это могут уйти годы, и время снова играло против него. Удачно складывающиеся обстоятельства на Анде даровали подходящий момент действовать, и другого шанса в ближайшее время может не выпасть. Пока вечность не принадлежала ему, он не мог себе позволить ждать, и все неудачи, постигшие его, лишь подстёгивали мрачную одержимость идти вперёд, сминая на пути любого.

Появление эспириев на болотах смешало ему карты. Он не ожидал такого скорого их прибытия и их появление обеспокоило его. По утверждению Вирага, эспирии бывают там не чаще раза в год, и этим летом они уже посетили руины Тасарта. Что привело их в Илленглет? Хотели убедиться, что в Тасарте не завёлся новый Аррак? Или суеверия и стенания черни привели их туда? В любом случае, если они сунутся глубже и смогут добраться до замка, там они и останутся.

Следует поторопиться. То, что сотворил Эстан д’Аррак во время Зимы Двух Королей, — настолько стремительно, настолько смертоносно, — говорило о том, что он смог найти силу Илленглета и сполна черпал её, не ограничивая себя в практической магии. Но даже если Тасартский Чернокнижник развоплощен, должны были остаться его дневники и книги с заметками. Лабораториум не пострадал в пожаре, но его нашли и многое из того, что хранилось там, вывезли, в этом некромант не сомневался. Но кто и куда?

При взятии Тасарта эспириям и в голову бы не пришло заниматься такими вещами, — они попросту спалили бы всё, что там увидели. Так они, впрочем, и поступили. Разве что только не было иного приказа... Например, привезти книги и свитки по магическому искусству, трактаты, писанные рукой чернокнижника Аррака, дабы учёные мужи из числа доверенного архисацерту клира, могли бы изучать, как гласит «Исток» «тёмное ремесло, что есть ни что иное, как семена зла и порока в руках слабодушных, коих сама Бездна подталкивает к растлению души». И всё это не ради знаний, пролагающих путь к истине и могуществу, а ради того, чтобы больше знать об оружии «врага».

«Эти узколобые богомольцы никак не желают отличать Бездну от Всемирного Эфира, чего же мы хотим от них? Все мы, — колдуны, маги, алхимики, жрецы иных богов — для них мазаны одним миром. Все мы — исчадия Бездны и проводники её воли. А раз так, то если рукописи и артефакты на севере, то и анамкар с духом Аррака уже уничтожен фанатиками Единого, а тексты изучены и сокрыты, и о них знают лишь единицы церковников...»

Некромант гнал от себя эти мысли. Если бы таковое произошло, Церковь приложила бы колоссальные усилия только бы избавиться от опасности, источаемой Илленглетом, и потратила бы столько богатств, что болота стали бы называть Золотыми.

«Они считают, что причиной красной бороны был Аррак. В этом они правы. Но только отчасти. Избавившись от Тасартского Чернокнижника, они лишь выиграли немного времени для себя. Тот, кто обладает знаниями и способен управлять эфиром, в силах повторить и приумножить деяния его, если найдёт путь к сердцу Илленглета». Некромант поморщился. «Если...» Он терпеть не мог это слово. «Когда! Когда Я найду путь...» — поправил он себя.

Но другое дело — герцог Вестрейский. Вираг не упустил бы возможности завладеть тем, что в будущем помогло бы ему или его потомкам отомстить. «До́лжно, как можно скорее встретиться с герцогом и выяснить всё о тайниках Аррака. Если дневники в Шарнуа, есть шанс, что и анамкар пылится где-нибудь в сундуке с „запретными“ вещами». Он отбрасывал саму мысль о том, что камень душ мог запросто быть утерян на болотах. «Главное — убедить Вирага допустить меня к тайным сокровищам Тасарта, пока этого не сделал пронырливый далеонарец или надменный эленгардец».

Воспоминания о коллегах вызвали у некроманта брезгливое раздражение. «Близорукие мыши, а не колдуны! Довольствуются крохами, падающими со стола хозяина!»

Ветер становился всё злее. Некромант двигался на юг по дороге, стиснутой с обеих сторон глухими сартскими лесами. Непролазные дебри почти не гасили дыхания стужи, пробирающей до самого нутра. Деревья гнулись, шумя ветвями, стонали и трещали от порывов ветра.

Опять принялись ныть кости, превращая каждый шаг в пытку. Какое-то время ему удавалось не замечать боль в ногах и спине, но пройденные мили усиливали её. Из пугливой назойливой ящерицы, боль разрослась до саламандры, свившей пульсирующие гнёзда в суставах. Он остановился, потёр закоченевшими руками колени и посмотрел на небо.

— Скоро начнёт темнеть, — тихо, почти шёпотом проговорил некромант. Голос прозвучал сдавленно, — непривычно и чуждо.

Он осмотрелся по сторонам. Палая смёрзшаяся листва покрывалась белым бисером снежной крупы. За весь путь от болот ему не повстречалось ни отворотов со старой дороги, ведущих к полянам с костровищем, ни самодельных навесов. Только один поросший бурьяном и подлеском брошенный трактир с проваленной крышей. Лес сплошной стеной теснил дорогу, заставляя её извиваться змеёй меж раскидистых, сбросивших весь лист, дубов, перемежённых участками мачтовых сосен и тёмных разлапистых елей.

Некромант стянул перчатки и выдохнул тепло на ладони. Дыхание окутало руки белёсым паром. Немного растерев пальцы, он достал из сумки кожаный мешочек, вытряхнул из него на ладонь несколько корней ала́ники[2], и закинул их в рот. Вяжущая горечь наполнила слюну и впилась в язык. «Поможет, но ненадолго». Размеренно двигая челюстями, он натянул перчатки, поплотнее запахнул плащ и прибавил шагу. Через четверть мили боль начала стихать.

Солнце неотступно катилось к закату. Сквозь неутихающий шум леса ветер донёс волчий вой. Спустя некоторое время он повторился, но теперь ближе. Резко остановившись, некромант зашептал заклинание. Теперь он чувствовал живое. Волчья стая. Шесть хищников. Двигаются в его сторону с запада.

Он шагнул с дороги к раскидистой ели и, достав из сумки нож, отмахнул от ствола тонкую веточку. Бормоча под нос простой заговор, он скрутил её в кольцо, размером не больше браслета и, оторвав нитку от потрёпанного подола плаща, завязал несколько хитрых узлов. Подыскав подходящий еловый сучок, он повесил кольцо, и посмотрел в чащу.

— Ну, покрутитесь, покрутитесь теперь...

Некромант вернулся на дорогу и, не оглядываясь, зашагал дальше, зная, что хищники потеряют его след и будут охотиться за мороком.

[1] Скапулярий — длинная широкая лента с прорезью для головы. Скапулярий надевается поверх туники и носится таким образом, что один его конец лежит на груди, другой на спине.

[2] Ала́ника — цветок, применяемый лекарями для утоления боли.

Глава 20. Странноприимный дом всесветлого Бертеланда

Лес шумел и стенал под порывами разгулявшегося к ночи ветра. Старая Сартская дорога узкой полосой, обглоданной по краям подлеском, ещё светлела в сумерках. Дорогой почти перестали пользоваться с тех пор, как окаянные Илленглетские болота подобрались к ней с запада. Странноприимный дом всесветлого Бертеланда оставался на ней единственным пристанищем для путников, и дремучий лес вплотную подходил к его небольшому подворью.

Они подошли ко двору братьев-в-свете-истинном, когда солнце, показав из-под ковра туч свой красный бок, торопилось завалиться за верхушки деревьев. Восемь душегубов, жадных до чужого добра и жизней, притаились в лесных тенях по обе стороны дороги, и их ненасытные взгляды были прикованы к тыну, из-за которого раздавались голоса и скрип колодезного ворота.

Главарь шайки Лихо грязными обкусанными ногтями задумчиво почёсывал спутанную бороду, прикидывая, как бы накрыть разом всех, да так, чтобы никто не утёк. Не нравилась ему эта затея, ох, не нравилась. Лихо злобно сплюнул.

Холод погнал их с лесного лагеря ближе к деревням, где можно было бы разжиться тёплой одёжей и жратвой. Кабы не эта болтливая расщеколда Марва, они бы уже пировали в Мельничной Горке у его свояка и тискали бы тамошних бабёнок. Марва, — язык бы ей вырвать! — начала болтать, что в богадельне на старом тракте в такую погоду завсегда кто-то останавливается, и было бы неплохо остричь овец, пришедших в загон. Сказала, что пыл к соломе поднесла. Тут же забубнил Косматый Жон об отмороженном заде, который он погрел бы в тёплом местечке, и ему начали поддакивать Сивый и Фин. А Жано-Топор только раззадоривал их.

От размышлений его отвлёк сиплый голос Фина:

— Пора?

— Ждём, — протянул Лихо, не поворачиваясь.

— Чего ждать-то? — не унимался Фин. — Телега одна, лошадь одна — и та дрянь. Трое мужиков, да две бабы. А фраверов тама и того меньше. Не уйдут! Наскочим разом и быстро угомоним!

— Не тявкай, — раздалось позади.

Фин скривился и обернулся на Жано-Топора. Тот улёгся на спину под кустом бересклета и с закрытыми глазами водил пальцем по лезвию ножа, проверяя заточку. Фин уж было собирался послать его куда подальше, но тут забубнил Косматый Жон:

— Лучше б до темноты управиться...

Жон хотя и был немалого росту и широк в плечах, но башка у него была пуста, как дупло, а в деревенские суеверия и приметы он верил истовее, чем во всех чудотворцев Единого.

— Бабка моя говаривала, мол, пока не сверкает с неба Око, так значит и не зрит господь чего внизу творится...

— Дурень, — прохрипел Жано-Топор, — Бог-то, он всё зрит. Чо ему день, чо ему ночь? И тебя, грешника, всесветлые до самой Бездны палками гнать будут! И гореть тебе всеми лихорадками, пока демоны тебе брюхо раскалёнными каменьями набивать станут! — и по-ослиному, захлёбываясь, рассмеялся.

Жон насупился и с сомнением посмотрел на странноприимный дом. Лихо бросил лишь взгляд на него и понял, что этот увалень уже подумывает, как бы отсидеться в лесу.

«Гадючий язык у Жано. Это он, знамо дело, намеренно. И поперёк меня вечно лезет! С таким языком не долго тебе, Жано, с целым брюхом ходить...» — подумал Лихо, а вслух сказал:

— Ты, Жон, делай, чо велю, да не суетись. Мы тут и отпущение грехов получим. Это ты не сумлевайся. Грехи, что грязь — раскаешься, да помолишься, что в бане отмоешься.

В лесу смеркалось быстро. Верхушки деревьев тёмным частоколом высились на фоне неба. За то время пока шайка сидела в лесу, по дороге к странноприимному дому больше никто не проехал.

— А вот теперя пора, — пробормотал под нос Лихо и приподнявшись тоненько и отрывисто засвистел, подавая знак подельникам.

Восемь человек короткими перебежками от дерева к дереву подобрались к забору странноприимного дома. Со двора слышался стук топора, редкое хлопанье дверей и разговоры.

«Зайдём, припугнём и дело, считай, сделано. А кто ерепениться будет — под нож, остальных повяжем. Отогреемся, баб оприходуем, да завтра с добром в лес уйдём. Два дня и на Мельничной Горке будем» — подбадривал себя Лихо, оглядывая своих головорезов, но холодная гадюка сомнения всё ворочалась под сердцем. Убедившись, что все на местах, он ухватил Марву за старую замусоленную телогрейку, рванул к себе и глянул ей прямо в глаза:

— Не вздумай отсидеться в кустах. Прибью.

И без того одутловатую рожу Марвы со свёрнутым набок носом ещё пуще перекосило от страха, и она часто закивала. Лихо отпихнул её от себя и посмотрел на Жано-Топора, засевшего возле ворот. Тот словно почуял, обернулся, и Лихо утвердительно ему кивнул. Жано, перехватив поудобнее топор, поднялся и заколотил в ворота:

— Эй! Люди добрыя! Пустите обогреться!

Голоса за забором стихли.

— Эй! Есть кто?! — вновь заколотил по створке Жано, — Не дайте сгибнуть!

— Иду! — отозвались из-за тына. Послышалось, как отодвигается засов, и фигура в серой тунике отворила наружу створку ворот.

— Мир тебе, путн...

Жано, размахнувшись, опустил топор на голову фравера и втолкнул его во двор, окровавленного, выпучившего в изумлении глаза. Раздался оглушительный свист, и следом за Жано на подворье ворвались разбойники. Лихо сквозь зубы грязно выругался.

От колодца раздался истошный женский крик. Крестьянка, бросив ведро, кинулась к часовне, но с диким улюлюканьем на неё налетела Марва. Повалив на землю и усевшись на беглянку, она сорвала с голосившей крестьянки плат и, вцепившись одной рукой в волосы, второй принялась осыпать её остервенелыми ударами. Мелькнула пущенная стрела, и у колоды с дровами повалился наземь крестьянин.

Лихо метнулся к странноприимному дому, держа наготове нож, встал слева от закрытой двери и прислушался. В доме слышались торопливые шаги и возбуждённые голоса.

— А ну выходи! Жизнь оставлю! — прокричал Лихо. Шаги и голоса затихли. — А не то всех выпотрошим! — пригрозил он и вновь прислушался.

По ту сторону двери скрипнула половица. Лихо глянул на Косматого Жона и кивнул на дверь. Верзила сглотнул и неуверенно шагнул к двери. Покрепче стиснув топор в одной руке, второй он рывком распахнул дверь, и тут же в живот ему вонзилась рогатина. Вытаращив глаза, он заверещал, выронил топор и быстро попятился. Яростно рыча и налегая всем весом на древко, из дверей его выталкивал крепкий седобородый мужик.

«Вот и конец Косматому Жону» — мелькнула у Лихо мысль, и он кинулся на мужика. Тот резко вырвал острие рогатины из Жона, но развернуться уже не успел. Нож Лихо пропорол ему овчинную телогрейку и, ткнувшись во что-то твёрдое, соскользнул глубже, входя в тело по самую рукоять. Мужик со стоном осел на колени и завалился на бок, выпустив рогатину из рук. Лихо яростно наносил удар за ударом, пока седобородый не перестал дёргаться под его рукой.

Косматый Жон валялся на земле и, зажав рану руками, выл, обливаясь слезами. Его шерстяная рубаха на глазах темнела от крови. Он вылупил на Лихо глаза, но тому было не до него. В дом уже ворвались Фин и Обух, и оттуда доносился грохот переворачиваемых лавок, ругань и блеяние фраверов, умолявших о пощаде.

Лихо, обтерев нож о рубаху мужика, направился ко входу, когда из дома послышался короткий вскрик одного из братьев-в-свете-истинном и глухой удар упавшего тела. Когда Лихо вошёл, один фравер уже лежал на грубом дощатом полу, и вокруг его головы растекалась лужа крови. Над ним склонился Фин с кистенём и обшаривал шерстяную тунику в поисках ключей.

Третий и последний фравер ползал на коленях перед Обухом и скулил, сложив в мольбе руки.

— Звать как? — спросил Лихо.

— Я — фра Анстан, — дрожащим голосом промямлил фравер.

— В лекарском деле знаешь?

— Немного...

— Этого не тронь пока, — распорядился Лихо. — Пусть глянет на Жоново брюхо.

Лихо осмотрелся по сторонам. В очаге пылал огонь, добавлявший паре глиняных светильников немного света. По углам — корзины и мешки со скудной провизией. В алькове с ликом всесветлого Бертеланда мелькал огонёк простой бронзовой лампадки.

Всё вышло не так, как замыслил Лихо. «Столько крови пролили, а толку никакого! Нечем тут поживиться! Это всё Жано-Топор. Кабы он не зарубил того фравера в воротах, так и не было бы этой резни! Убью!» Он в сердцах пнул мешок с луком и чуть не растянулся на полу, поскользнувшись в луже крови. Понося, на чём свет стоит, этот дом, фраверов и тупых подельников, он уселся поближе к очагу и принялся отогревать руки.

Позади послышались всхлипы и причитания. Марва толкала перед собой двух крестьянок с вёдрами воды. Лицо той, что постарше, уже начинало опухать. Следом, спотыкаясь и кряхтя, Обух и Сивый тащили Косматого Жона. Его уложили на лавку поближе к очагу. Жон обливался холодным потом и стонал, стискивая зубы так, что их скрежет когтями проходился по загривку Лихо и сводил скулы.

Бабы, подвывая, принялись смывать кровь с пола, а Марва взгромоздилась на стол и, жуя луковицу, следила за ними.

— Гляньте-ка, кого я тут нашёл! — раздался от двери голос Гиля-Худого Рта.

Он тащил за шкирку тощего лохматого мальчишку. Глаза Гиля блестели от предвкушения. Лихо поморщился.

— Единым молю вас, не трогайте его! — дрожащим, но ясным голосом проговорил фра Анстан. — Мальчик слеп. Творить зло убогим — большой грех! Подумайте о душах своих!

— Что-то ты, фра, больно раскукарекался! — подал голос Жано-Топор, входящий следом за Гилем. Он прошёл к столу, распинывая крестьянок, и уселся подле Марвы. — Надо бы тебе язык укоротить. Ну-ка, Обух, волоки сюда этого святошу.

Обух схватил фра Анстана и, плотоядно улыбаясь, потащил к столу. Лихо тяжело поднялся с табуретки.

— Эй, Обух! — позвал он и, когда тот обернулся, со всей силы обрушил кулак ему в челюсть. От неожиданности Обух свалился на пол, увлекая за собой фравера. — Что, башка баранья, запамятовал, кто здеся старшой?

Смерив Обуха презрительным взглядом, Лихо сплюнул и двинулся к Жано. Марва соскочила со стола и бочком, бочком ретировалась, почуяв, что дело запахло жареным. Жано-Топор с наигранным недоумением посмотрел в ответ и спустил ноги на пол, уже сжимая за спиной рукоять ножа. Лихо насмешливо оскалился и, не доходя пару шагов до Жано, внезапно засадил ногой тому в пах и коротким ударом в голову свалил его на пол. Пока Жано-Топор скулил, обливаясь кровью из сломанного носа, Лихо заломил ему руку, отобрал нож и, приставив к горлу, яростно зашипел:

— Знай своё место, пёс! Коли мне померещится, что ты, Жано-Топор, метишь на моё место, я порву тебе глотку! — Он разогнулся и отступил от Жано и, указывая отобранным ножом на притихших подельников, сипло проговорил: — А теперь ты, Фин, и ты, Сивый, и ты, Топор, живо во двор и стащите тела в конюшню. Да ворота заприте. Марва, притащи воды. Гиль, проверь чего есть из харчей в телеге, и загляни в амбар. Обух, поищи в доме шкуры и одеяла, ночка сегодня будет холодная.

Зыркая исподлобья на главаря, разбойнички двинулись выполнять приказ. Лихо поймал взгляд Фина и глазами дал указ поглядывать за Жано-Топором. Когда они вышли, главарь шагнул к фра Анстану:

— Подымайся фравер, да займись-ка Жоном, — велел он. — И раз уж язык остался при тебе, чтоб я слышал, как ты читаешь молитвы за нас всех.

Фра Анстан с трудом поднялся и проковылял к лавке, на которой стонал в начинающейся лихорадке Косматый Жон. Лихо подошёл к мальчишке, который стоял, обхватив руками столб, подпирающий крышу. Схватив его за волосы, он запрокинул ему голову и заглянул в затянутые бельмами глаза.

— И впрямь слепой.

От его голоса мальчик вздрогнул. Лихо протащил мальчишку в угол. Завязав хитрый узел на верёвке, он накинул петлю ему на шею, подтянул к самому горлу и толкнул на мешки. Привязывая другой конец верёвки к вбитой в стену скобе, он прошипел:

— Будешь дёргаться — удавишься. И чтоб ни звука от тебя не было, понял? А то быстро петлю на шее потуже сделаю.

Мальчишка, судорожно кивнув, сполз за мешки.

На улице стремительно темнело. Вскоре явилась Марва с ведром воды. Грязно ругаясь и отвешивая пинки немного поутихшим крестьянкам, она заставила их и дальше оттирать кровь с пола. Гиль нашёл в телеге пару бочонков эля, а у амбара освежёванную тушку зайца и тут же уселся заправлять мясом и крупой котёл. Обух притащил одеял, и Жона, которого бил озноб, укутали целым ворохом. Явились и Сивый с Фином, таща в руках по мешку с обувью и одёжей, снятой с убитых. Только Жано всё не возвращался.

— Чего он там? — недовольно спросил Лихо.

— Пошёл сена набрать, чтобы спать мягче было, — отозвался Фин.

— Ну и Бездна с ним. Давай-ка, Обух, разлей нам по чарке из бочонка, что притащил Гиль!

От предвкушения глотнуть эля всю шайку в миг посетило благодушие. Угрюмо молчавшие до сих пор, они загомонили все разом, позабыв и про крестьянок, и про фравера, и про своего умирающего товарища.

Эль оказался крепким и с голодухи быстро бил в голову, развязывал языки и горячил кровь. Они принялись горланить непотребные песни, а Марва, взобравшись на стол и задрав на груди рубаху, выплясывала среди глиняных кружек. Глаза соловели от выпитого, похоть горячила чресла, и вот они уже созрели обратить внимание на двух женщин, в страхе жавшихся друг другу. Богохульствуя и отвешивая затрещины, душегубы вершили надругательство над их плотью.

— А что, фравер, отпустишь грехи нам? — изрядно захмелев, спросил Лихо, которому уже не казалось, что зря они сюда заявились.

Фра Анстан сидел на полу возле Косматого Жона и тихо шептал молитвы. Все его попытки остановить насильников окончились избиением пленниц и угрозами оттяпать им пальцы. Это придумала Марва, и это сработало. Он отступился.

Вопрос застал его врасплох. Фра Анстан поднял голову и окинул всех отрешённым взглядом.

— Лишь истинное раскаяние ведёт к искуплению. Но нет прощения тем, кто впустил скверну Бездны в сердце своя, ибо тот, кто творит зло над ближним, есть перст ея, и глас ея, множащий беды, аки тварь чумная.

Все затихли и уставились на него, не в силах поверить, что он осмелился такое сказать. Обух, на соседней с Жоном лавке приходовавший молодуху, остановился, хрипло дыша. Фра Анстанс трудом поднялся и простёр руку, указывая на разбойников:

— Не будет вам отпущения грехов! Будьте вы прокляты, изверги! Один вам путь — в Бездну!

Фра Анстан хотел сказать что-то ещё, но Обух, опомнившийся первым, вскочил и накинул ремень ему на шею. Фравер захрипел, забрыкался в его сильных руках, царапая шею и выписывая коленца худыми ногами. Лишь спустя бесконечно долго тянущиеся минуты он перестал биться в конвульсиях, обмяк и с выпученными глазами затих на полу. Повисла гнетущая тишина. Только сдавленные всхлипы крестьянок, да стоны Косматого Жона нарушали её.

— Сам катись в Бездну, сраный святоша! — завопила Марва и, подскочив к телу, приложила его сапогом в пах.

Раздался дружный пьяный гогот. Они хлопали себя руками по ляжкам, задыхались и корчились от хохота, и никак не могли остановиться. Они так долго смеялись, что начало сводить животы. И только Косматый Жон, вынырнувший из лихорадочного забвения, плакал, как ребёнок, глядя на мёртвого фравера.

Понемногу нахлынувшее безумное веселье отступило. Фин заливал элем икоту, а Обух оттащив тело фравера в угол поближе к выходу, вернулся к лавке, где дожидалась его жертва. Сивый и Гиль спорили, кто следующий будет приходовать вторую бабу и решили, что партия в кости их рассудит. Лихо всматривался в темноту под крышей странноприимного дома. Нервный холодок гнал по спине мурашки, заставляя передёргивать плечами и вслушиваться в вой ветра на улице. Он гнал прочь от себя мрачные мысли, наливая очередную кружку эля.

Жано-Топор проторчал на скотном дворе не меньше часа. Сразу вернуться в тёплый дом не решился. Вдруг Лихо сговорился с Фином или Сивым, чтобы ночью удавить его?

Он забрался на сеновал, закопался в душистую копну сухой травы и сам не заметил, как уснул. Проснулся Жано от холода, да и желудок сжался в урчащий ком, так хотелось жрать. Он спустился вниз и поплёлся на улицу.

Ветер всё ещё бушевал, и лицо секла мелкая снежная крупа. Кутаясь в драную овчинную безрукавку, то и дело спотыкаясь в темноте и бормоча проклятья, Жано-Топор поковылял от конюшни на звук пьяных голосов. По дороге он наткнулся на валяющееся на земле ведро.

— Волчья сыть! — он пнул его, и оно с грохотом покатилось по двору. — Марва, мокрая, ты, курица! Вечно бросаешь всякое дерьмо на дороге!

Он смачно харкнул и провёл взглядом по двору. Кое-где скопилась снежная крупа, немного высветляя землю, но мрак осенней ночи не позволял видеть дальше пятнадцати футов. Жано поозирался по сторонам и принялся мочиться возле колодца. Справив нужду, он побрёл к дому.

Он почти дошёл до него, как позади скрипнула створка ворот, ведущих на подворье. Жано остановился, втянув голову в плечи, сжался, готовый к прыжку, и развернулся на звук. Рука метнулась к топору. Вперившись невидящим взором в темноту, он просипел:

— Есть кто? Эй...

Ответом ему был шум леса. Некоторое время он стоял, пытаясь рассмотреть или услышать хоть что-то в ночи, но потом выпрямился и двинулся к воротам, не спуская с них глаз.

— Трахнутый Обух! Вырвать бы его кривые лапы и засунуть в глотку, чтоб до кишок проняло! Оставил ворота настежь, псячий выродок!

Подойдя, он убрал руку с топора, облокотился о столб и уже потянулся за створкой ворот, но движение смутной тени на границе зрения, заставило его поднять глаза. Ледяные сильные пальцы сомкнулись на горле, перекрывая дыхание, сдавливая голосовые связки, сминая податливую плоть. Жано дёрнулся, вцепился в холодную руку в попытке разжать хватку, захрипел, разевая рот, как огромный карп, но чужие пальцы с каждым мгновением всё сильнее сдавливали горло.

Он отнял одну руку и судорожно лапал пояс, где должен был быть нож, но того на месте не оказалось. «Лихо! Лихо забрал!..» — успел подумать Жано и вспомнил о топоре, но тут его ноги оторвались от земли. Боль в горле стала нестерпимой, и он почувствовал солоноватый вкус собственной крови, а через мгновение шейные позвонки хрустнули, и ночь померкла, перестав существовать.

— Где там носит этого выродка? — потянувшись за элем, спросил Лихо, но ему никто не ответил, и он махнул рукой — никуда Топор не денется. Замёрзнет, сам придёт. — Эй, Марва! А ну, подь сюды!

Марва, пританцовывая и щерясь гнилыми зубами, подалась к Лихо и плюхнулась ему на колени. Заливаясь пьяным сиплым смехом, она позволила его левой руке шарить под рубахой, а когда правая нырнула под юбку, кружка с выпивкой перекочевала от главаря к ней. Жадно, по-мужицки, Марва глотала крепкий эль и чувствовала блаженную радость. Ведь это она придумала пойти сюда. Ах, какая была удачная придумка!

Лихо, лапая Марву, осоловелыми глазами наблюдал, как голозадый Обух, вздёрнув на ноги молодуху, заламывает ей руки и прижимает к стене. Несчастная сдавленно стонала, пока Обух задирал юбки и пристраивался. Она вскрикнула и тихонько завыла. С каждым толчком она ударялась в ставни, то зажмуриваясь, то распахивая глаза. Она забыла все молитвы, коим её научила мать, и теперь просила только одного — быстрого избавления. Сознание отказывалось покидать её, и она отстранённо смотрела в щель промеж ставень и не могла оторвать взгляда от тёмного пятна на фоне забора.

На улице бесновался ветер, и сквозь рваные прорехи туч изредка проглядывала луна, освещая двор странноприимного дома. Вот она снова показала свой изъеденный бок, заливая призрачным светом двор и частокол забора с зёвом открытых ворот, и женщина забыла, как дышать. Тёмное пятно, которое так приковывало взгляд, обретало очертания. А мгновение спустя, когда луна показалась полностью, несчастная истошно закричала, но вместо вопля раздался только гнусавый задыхающийся вой. Посреди двора стоял её муж. Раскроенный булавой череп зиял чёрным месивом. Кровь на лице и ошмётки плоти смёрзлись с грязью и соломой в безобразную маску.

— Чего скулишь?! — Обух с силой дёрнул её за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Говори, ну! Чо, не глянулся я тебе? К муженьку свому хошь?!

Теперь она не видела того, что стояло на улице, но продолжала разевать рот и мычать. Выжигающий ужас вмиг смёл пепел всех мыслей о скором избавлении и теперь вцепился раскалёнными когтями в душу.

— Немая она, — подала голос разомлевшая Марва.

Обух отвесил крестьянке затрещину, от чего она свалилась на пол. Сдавленно скуля, женщина тут же забилась под лавку, и всё косилась в ужасе на окно. Обух подозрительно на неё глянул и прильнул к ставням.

Луна мелькала среди туч, но хватило даже её неверного света, чтобы увидеть фигуру человека посреди двора. Обух всё никак не мог его толком рассмотреть ни одним глазом, ни вторым, как ни примерялся. Человек стоял неподвижно, словно вкопанный столб. Загривок Обуха похолодел, и по спине прошла ледяная волна озноба. Он отпрянул от окна:

— Лихо... Там... Там кто-то есть...

Блаженная улыбка сползла с лица главаря, и он раскрасневшимися глазами подозрительно уставился на Обуха.

— Жано?

— Не. Не он.

— А кто?

— Так темнотища, не видно ни дыры...

— Так с чего ты взял, что там не Топор по двору шляется? — встрял Фин.

— Ростом не вышел, — возразил Обух. — Жано высокий, что жердь, а тама стоит ни то, ни сё.

— Так пойди, посмотри! — рявкнул Лихо и спихнул с колен Марву.

— Пусть вона Сивый али Худой Рот сходют, — огрызнулся Обух, — Или вона пусть Фин глянет. Мне ещё портки напяливать!

— А ты так иди! Глядишь своим червяком всех там со смеху уморишь! — зашлась сиплым смехом Марва. Фин и Гиль заржали в голос. Сивый к этому времени уже заснул поверх истерзанной бабы и веселья их не разделял.

Обух шагнул к Марве и замахнулся, чтобы выбить ей последние зубы, но вертлявая тварь уже стояла за главарём, а в руке у неё поблёскивал нож.

— Ну, давай, попробуй, грязный боров! Я тебе вмиг твой стручок укорочу! — ощерилась она.

— Захлопни пасть, крыса! — наливаясь злобой, прошипел Обух, но приблизиться не рискнул.

— А ну позатыкали свои выгребные ямы! — грохнул кулаком по столу Лихо. — Гиль, пойди, глянь.

Худой Рот отупело уставился на старшего и тому пришлось повторить приказ. Гиль попытался подняться, но его повело, и он рухнул обратно на лавку, пьяно хихикая.

— Фин, — позвал Лихо и кивнул на дверь.

— Всё одно отлить собирался, — кивнул тот и принялся натягивать телогрейку.

Лихо, тяжело опираясь на стол, поднялся, прошёл к окну и наклонился к ставням. Как он ни старался что-либо рассмотреть, но тучи, как назло, скрыли луну, и ночная мгла затопила всё вокруг. Может Обуху спьяну померещилось? Али это Жано-Топор там рыщет?

— Жано сюда приведи, — бросил он Фину, который подхватив топор, шатаясь, направился к двери. И тут луна выглянула из-за туч и Лихо, наконец, увидел. Тёмные фигуры стояли во дворе. Не одна, и не две. Лихо насчитал четверых. — Стой! — окрикнул он Фина. Тот остановился и недоумённо глянул на главаря.

Хмель начинал отпускать. Лихо глянул на дверь и похолодел. Крепкий, грубо скованный крючок был откинут с петли. Столько раз ходили справить нужду, что и не упомнишь, кто его не накинул обратно. В горле отчего-то разом пересохло, но он попытался выдавить из себя, чтобы Фин запер дверь:

— А ну-ка...

Договорить он не успел. Дверь заскрипела и приоткрылась, впуская морозный сквозняк. Порыв ветра со снежной крупой ворвался внутрь, рванул дверь и окончательно распахнул её, грохнув о стену. Большая часть свечей погасла под его натиском, и в комнате воцарился сумрак, но и этого хватило, чтобы рассмотреть входящего. В дверях стоял Жано-Топор.

— А вот и Жано! — обрадовался Фин и оглянулся на подельников.

— Это не Жано, — просипела Марва.

Через открытую дверь в комнату ворвался ледяной ветер, гася свечи одну за другой. Осталась гореть свеча возле Косматого Жона, да крохотный синий огонёк всё ещё цеплялся за фитиль светильника на столе. Фин подхватил его и, прикрыв от ветра рукой, направился к двери. Огонёк трепыхался, но всё же зарделся оранжевым, немного разгораясь.

— Эй, Жано, чего ты встал в дверях? Выстудишь дом! — Фин поднёс светильник к лицу Жано-Топора и застыл от ужаса.

Снежная крупа забилась Жано в волосы, налипла под носом и на губах, и уже не таяла. Скособоченная шея распухла и почернела, словно по ней проехалось колесо телеги. Его широко распахнутые, багровые от крови глаза, слепо пялились сквозь Фина. А позади Жано-Топора стояла фигура мёртвого фравера с проломленной кистенём головой.

— Боже единый и милостевый, — только и успел еле слышно пролепетать Обух. Жано-мертвец коротко замахнулся и с нечеловеческой силой вонзил Фину промеж глаз свой любимый топор. Светильник выпал у того из рук, и он рухнул навзничь. Лезвие топора с чавканьем вышло из расколотой головы, и Жано шагнул в дом, а следом за ним мёртвый фравер.

Лихо подскочил к ставням, думая выбраться через окно, рванул их на себя и тут же отпрянул. С той стороны стоял парень с месивом вместо лица. Лихо захлопнул ставни и опустил засов, и тут же по доскам пришёлся первый глухой удар. А за ним ещё, и ещё. Доски затрещали, лопаясь вдоль волокон.

Рядом истошно заорала Марва и следом за ней крестьянка, пытающаяся свалить с себя упившегося Сивого. Под лавкой выла, в конец обезумевшая, немая баба.

Лихо загнанно оглянулся. В свете очага и трепыхающегося пламени свечи он увидел, как в дом заходят все те, кого они убили вечером. Впереди шагал Жано. Обух вскочил, перехватив поперёк лавку, и с диким рёвом озверело размахивал ею перед собой.

Раздался треск костей и душераздирающий крик Гиля, которого руками рвали на куски седобородый мужик и фравер, первым павший от руки Жано. Его крику вторили женские визги, срывающиеся на предсмертный хрип. Так и не очухавшемуся Сивому раздавили горло.

Лихо заорал и бросился к двери в надежде проскочить на улицу, но рука Косматого Жона схватила его за штанину, и он растянулся на полу. Лицо Жона кривилось от рыданий, он что-то блеял, но Лихо ни слова не разобрал.

— Пшёл ты! — рявкнул он и, не глядя пнул, но Жон всё никак не желал отпускать его. Драгоценные мгновения ускользали. Лихо выхватил из-за пояса нож и, развернувшись, полоснул Жона по руке. Тот раззявил от боли рот и разжал пальцы. Лихо почти поднялся, но тут на него рухнул Обух, и он приложился подбородком о доски пола.

В глазах потемнело, а рот заполонила кровь и обломки его же зубов. Кажется, он прокусил себе язык. Обух дёргался на нём в предсмертных конвульсиях. Как смог Лихо глубоко вдохнул и вытянул вперёд руку, стараясь выползти из-под туши Обуха, и тут на ней сомкнулась стальная холодная хватка. Руку рвануло, и острая боль пронзила его с головы до пят. Он заорал и поднял глаза.

Последнее, что Лихо увидел в своей жизни — мёртвое перекошенное лицо фра Анстана и тускло мерцающий огонёк лампады в алькове перед ликом всесветлого Бертеланда, а потом всё заполонила боль, но и она канула в черноту небытия.

Некромант переступил порог странноприимного дома. В нос ударил медный запах крови. Свечи погасли и валялись на полу, и в полумраке комнаты висела пелена дыма. Лишь в зёве очага алели рубины углей, в которые вдохнул жизнь сквозняк, потянувшийся через распахнутую дверь, да еле мерцал огонёк лампады.

Умертвия стояли немы и неподвижны. Тишину нарушали только его шаги, да капель от разлитого эля. На полу, лавках, столах — всюду растекались лужи свежей крови. Чёрно-вишнёвые ручейки выискивали русло на грубо отёсанных досках и стекали меж половиц.

Он медленно двинулся вперёд, перешагивая через перевёрнутые лавки и кровь. Все в доме, кто ещё несколько минут назад были живы, теперь лежали истерзанными окровавленными кулями. Лица их теряли цвет жизни, превращаясь в бледные маски ужаса, оттенённые багровыми потёками.

Некромант прошествовал к алькову с деревянным ликом всесветлого Бертеланда, скорбно взирающего на него в слабом свете лампады.

— «...молитесь, о чада Его, и будете вы услышаны, и покров света истинного защитит вас от тьмы, скверн и смертного небытия». «Славословие Семи Добродетелей», стихословия всесветлого Бертеланда. Отчего же ты их не защитил? Неусердно молились?

Бертеланд не ответил. Глубокие тени пролегли в его глазницах, будто он закрыл глаза. Некромант ухмыльнулся.

— Можешь и дальше делать вид, что тебя это не касается.

Он сжал кулак и огонёк лампады погас. Жестом он заставил дверь захлопнуться, отсекая путь холоду, прошёл к очагу и уселся на табурет, давая отдых ногам. Действие аланики уже прошло, и боль возвращалась. Протянув руки к огню, он довольно поморщился, когда тепло начало проникать в онемевшие пальцы. Не мешало бы подкрепить тело пищей и водой, дать ему отдых, и если не сон, то хотя бы несколько часов покоя. И хотя он не горел желанием ночевать среди крови и вони немытых остывающих тел, выбирать не приходилось.

Он долго просидел в тишине, наслаждаясь теплом, и почти задремал, но тело требовало пищи, и отказать ему он не мог. Над углями висел котелок. Некромант приподнял крышку, и из него повалил пар и аромат тушёной зайчатины. Он удовлетворённо кивнул и собирался было снять его, как позади брякнули осколки разбитой посуды. Некромант медленно оглянулся.

У стены, испуганный шумом задетых черепков, устилающих пол, стоя на четвереньках, дрожал тощий мальчишка. С шеи у него свисала верёвка с размахрённым концом. Тёмные волосы закрывали лицо, и виден был только острый подбородок.

Некромант склонил голову набок, рассматривая его. Казалось, время замедлило свой ход, и минута тишины, когда один, вслушиваясь, забыл, как дышать, а другой с интересом за ним наблюдал, тянулась целую вечность.

Выждав, мальчик нащупал стену и начал осторожно подниматься. Оказавшись на ногах, он нашарил дверную ручку и толкнул дверь. С улицы потянуло холодом, угли в очаге ярко полыхнули от налетевшего порыва воздуха и на их фоне обрисовалась тёмная фигура, но мальчик даже не повернулся туда. Цепляясь за дверной косяк левой рукой, правую он вытянул перед собою, словно пытался дотянуться до чего-то на улице. Одной ногой он нащупывал порог, и его судорожное дыхание белёсым паром вырывалось изо рта.

Колдун посмотрел на мертвецов. Умертвия стояли среди погрома и мёртвых тел, но ни один из тех, кого он поднял, никак не реагировал на мальчишку. «Как ему удалось выжить?» Он зашептал заклинание, выискивая искру жизни, но она не откликнулась ему. Колдун изумлённо изогнул брови.

Мальчик отцепился от дверного косяка и шагнул в снежный рой, неистово мечущийся на ветру. Он сделал несколько коротких неуверенных шагов, шаря перед собой руками, а затем повернул голову в сторону ворот и замер, вслушиваясь.

«Живой, но не зрим мёртвым. Здесь что-то необычное... Попробуем иначе...» Сила откликнулась и послушно устремилась в сплетаемую формулу заклинания, меняя всё перед взором некроманта, и мир окрасился во все оттенки серого.

Растерзанные тела слились с бесцветным фоном комнаты. Как только их коснулась смерть и астральные тела покинули свои земные сосуды, краски угасли, и трупы отныне ничем не отличались от бездушных кусков глины. Над застывшими же умертвиями колыхались короткие чёрные завихрения эфира, питаемые из портала некроманта. В походной сумке приглушённо пульсировало бледно-зелёное облако чаши и змеились эфемерные антрацитовые жгутики, поднимающиеся от ритуального ножа.

Некромант перевёл взгляд на слепого. Тот стоял посреди двора, такой же серый, как и окружающий его мир.

— Не может быть...

Он коснулся мальчика заклинанием, изучая мимикрирующий эфирный покров. То была не наведённая волшба и не сработавший амулет, но грубо созданный кокон, слепленный почти животным страхом, пробудившим волю к выживанию. Некромант поднялся и зашагал на выход.

Мальчишка встрепенулся на шум шагов, попытался бежать, но тут же растянулся на земле. Судорожно шаря рукой перед собою, он на четвереньках пополз прочь от дома, и наткнулся на колодезный сруб. Поднявшись на ноги, он завертел головой в попытках услышать приближающиеся шаги, но ничего не услышал.

Решив, что его не заметили, он двинулся вокруг колодца. Ледяной ветер трепал волосы и рваную рубаху. Добравшись до края сруба, мальчишка остановился. За те недели, что он провёл в странноприимном доме, он знал, что от колодца до ворот десять и десять шагов. Содрогаясь от пронизывающего ветра и страха, он убрал руку от колодца и, загибая пальцы, начал считать шаги. Не пройдя и половины пути, он остановился. Позади послышалась шаркающая поступь нескольких пар ног. С каждым шагом они приближались.

Его нутро, дыхание, биение сердца — всё смёрзлось в ледяной ком. Крик рвался наружу, но он не мог его вытолкнуть. Мальчик заставил себя сдвинуться с места, но не сделав и пары шагов, споткнулся о колодезное ведро и опять растянулся на земле.

— Встань, — прозвучал тихий голос, который показался ему громче набата. С трудом поднявшись с колен, мальчик замер перед некромантом. — Не сопротивляйся, — приказал голос, и жёсткие пальцы сомкнулись на его плече.

Отчаяние и страх заполнили сознание, вытесняя все мысли и чувства. Его вели обратно в дом, туда, где пахло смертью и ужасом, но он даже не пытался кричать и вырываться.

Некромант шёл к дому, не примериваясь к шагам мальчишки. Тот спотыкался, но крепкая хватка не давала ему упасть. Они зашли в дом и позади них захлопнулась дверь. Некромант поставил мальчишку перед собой, положил руку ему на загривок и подтолкнул вперёд, направляя его. Они прошли до очага, минуя лежащие на полу тела и опрокинутую мебель, и он усадил мальчика на табурет, а для себя придвинул лавку. Положив ладонь ему на лоб, некромант тихо произнёс:

— Внимай. Внимай мне. Внимай гласу моему.

С каждым словом, лицо мальчика расслаблялось, дыхание выравнивалось, и сердце замедляло свой галоп. Серый защитный кокон силы терял форму, бледнел и таял. Некромант устремил взгляд к солнечному сплетению мальчика. Да. Он не ошибся. Теперь он видел собственными глазами и чувствовал силу в пульсирующем комке портала.

«Ничего особенного, хотя при должном обучении может и добьётся чего. Кокон более интересен. Не такая уж и простая формула для интуитивного воплощения. Удача или чьё-либо покровительство? Для избранника у него слишком чистый и нейтральный источник эфира. А боги предпочитают метить своих любимчиков... Странно».

— Внимай гласу моему, — вновь тихо проговорил колдун. — Повинуйся и отвечай, когда я вопрошаю. Сколько тебе зим от роду?

— Двенадцатая зима, — послушно ответил мальчик.

— Каким именем тебя нарекли при рождении?

— Рин.

— От рождения ли ты слеп?

— Да.

— Где твои родители?

— Мертвы. Две зимы назад их забрала болотная хворь.

— Веруешь ли ты в Единого?

— Да.

«Верует. И всё-таки — нейтральный. Детское тело — слабый сосуд для портала, но и он сгодится в моем деле».

— Внимай. Внимай мне. Внимай гласу моему. Повинуйся ему. Ты забудешь то, откуда ты родом, забудешь родичей и всех, кого знал, забудешь все знакомые тебе голоса. Ты забудешь своё имя, ибо отныне принадлежишь мне, и я даю тебе имя Эймор. Ты будешь звать меня мастер Гериат... Ты устал и теперь уснёшь...

Мальчик сомкнул веки и погрузился в сон. Мастер Гериат стащил с лавки овчину, бросил возле очага и уложил на неё мальчишку.

— Спи теперь. С рассветом твоя жизнь изменится.

Глава 21. Роковая ночь

Гарранлон спал, погружённый в непроглядную ночную тьму, а над его башнями и крепостными стенами буйствовал ветер. Он гнал по небу стада рваных угольно-чёрных туч, меж которыми порой выглядывало безумное око луны. Врываясь в малый зал через неприкрытые ставни, он заставлял плясать пламя свечей и ворошил углы исписанных листов, в беспорядке лежавших на столе.

Камин прогорел, и в перине золы багрово мерцали угасающие угли. Граф де Нелль сидел за столом и сосредоточенно писал, не обращая внимания на царивший в зале холод и завывание ветра за окном. Перо в его руке живо бежало по очередному листу, то выводя строчку за строчкой, то вычёркивая отдельные слова и внося над ними правки. Иногда он откладывал его, и тогда в тишине слышался шелест переворачиваемых страниц «Песни памяти ушедших».

Перевод книги поглотил Ремистана. Он подолгу запирался в малом зале и, теряя счёт времени, исписывал лист за листом. Он работал как одержимый, стремясь скорее добраться до сокровенной соли познания, и чутьё подсказывало, что с каждой страницей он приближается к чему-то очень важному.

Ремистан выуживал крупицы смысла из витиеватого текста древнего языка, как золотой песок из водного потока горной реки. Книга хранила предания о столь древних и тёмных временах, когда мир был юн, а боги жили бок о бок с первыми людьми, что он с трудом мог подобрать перевод к некоторым строкам. Он был почти уверен, что истинное значение слов затерялось в веках, будучи многократно переведено и переписано разными людьми.

При прочтении некоторых строф он испытывал странный, почти физический трепет, как если бы брал в руки хладное пламя. Существо его кричало о том, что он сгорит, как только прикоснётся к этому знанию, но сокрытая в строках сила нехотя поддавалась ему, не причиняя вреда.

Шли дни, пролетали ночи и, наконец, Ремистан нашёл то, что так искал — текст, посвящённый Илленглету. Его глаза лихорадочно бегали по ровным рядам рун, а перо скрипело по очередному листу бумаги. Когда он окончил перевод первых трёх шестистрочий об Илленглете и отбросил перо, во дворе завыл пёс.

Ремистан посмотрел в чёрную пропасть окна и поёжился от налетевшего сквозняка. Он зажёг ещё одну свечу и склонился над нервно плясавшими строками:

Вскормленный тьмою предвечной,

На кромке Эрейи[1] спящий,

Грезит в бездушном мраке,

Как времени нить вьётся,

Врата Пустоты хранящий,

До срока, как нить оборвётся.

Костью земной заперт,

Неведом, незрим, спрятан

Путь до его чертога,

Сетью корней опутан.

Ждёт погибель любого

В туманах, что он окутан.

Голоса нет и лика

У воли слепой и бесстрастной.

Прозван Стражем Времён,

Теми, чья жизнь — мгновенье,

В плоть земли облачён

Эленгрэтта́х — Забвенье.

Перечитав несколько раз написанное, Ремистан тяжело поднялся из-за стола и прошёл к окну. Мир перевернулся, и душа его была готова погрузиться в омут отчаяния. «Забвение...Нет... Этому не бывать... Я найду Абель...с божьей помощью или без».

Он слепо уставился во тьму за окном. Запад сожрала ночная тень, но он знал, что там, во мраке, укрытый туманами безмолвный зверь по имени Илленглет дремал в ожидании его возвращения. Или стоит отныне это называть его древним именем?

— Эленгрэттах, — прошептал Ремистан, пробуя имя на звук, и тут же спину окатило хладной волной страха. Ладони вспотели, и он судорожно сжал кулаки, чтобы унять дрожь в руках.

Звуки разом стихли, словно Гарранлон погрузился в толщу ледяной воды, и в выстуженном зале стало влажно и душно, как в замурованном склепе. Ремистан стоял у окна и затылком чувствовал присутствие чего-то зловещего, заполняющего зал, вытесняющего остатки воздуха и его самообладания. Позади что-то росло, надвигалось, и он чувствовал это кожей — волоски на руках вздыбились, и ему казалось, что и волосы на голове шевелятся, как у пса на загривке. В груди распускался цветок ужаса — пульсирующий, удушающий, парализующий. Кровь стучала в висках. Дыхание превратилось в судорожные короткие вдохи, не способные наполнить лёгкие воздухом. Он задыхался, тонул, как в своих кошмарах, погибал, бессильный противостоять власти болот.

«Нет... Только не так... Я приду... Приду сам! Чем бы ты ни было, тебе здесь не место!»

Несмотря на холод, по спине струился пот. Он боролся с чужой, непостижимой волей, сминающей его существо.

— Убирайся! — сдавленно выкрикнул он.

Страх ослабил хватку и нехотя попятился прочь. Сердце Ремистана бешено колотилось. Он как можно глубже вдохнул и, собрав волю в кулак, повернулся. В малом зале кроме него никого не было, но он всё ещё ощущал присутствие, чего никогда не испытывал, даже пропадая неделями на болотах. Он готов был уже сделать шаг от окна, но увиденное заставило его замереть на месте.

Огненные языки свечей с длинными хвостами копоти склонились в сторону и недвижимо застыли. Бумаги и страницы книг замерли, взъерошенные сквозняком. Небрежно брошенное перо сдуло гуляющим по комнате сквозняком, и теперь оно висело в воздухе, стремясь очином к полу, который был для него также недосягаем, как и звёзды. Время остановило свой ход на вечном сейчас, и всё вокруг вмёрзло в его прозрачные льды.

Ремистан нерешительно шагнул вперёд и с первым его шагом мир пришёл в еле заметное движение. От окна робко потянуло морозным дыханием ночи. Бесконечно медленно, как во сне, перо продолжило падение, страницы начали разгибаться, а пламя свечей выравниваться. Он двинулся к столу и ощущение чужого присутствия ослабло.

С каждым его шагом время возвращалось к привычному течению. Наконец, пламя свечей затрепетало на фитилях, перо упало на пол, а книжные и рукописные листы теперь беспрестанно шевелились. Ремистан поднял перо, тяжело рухнул в кресло и уставился перед собой ничего невидящим взором. Он был опустошён.

Оно здесь.

Оно явилось сюда вместе с ним.

Он позвал это...

Ремистан не знал сколько времени так просидел, но душевное оцепенение спало, и он возвращался к действительности. Свечи почти прогорели, и кругом царил полумрак и холод. Шевелиться не хотелось, но голова прояснилась. Прикрыв рукой глаза, он принялся перебирать в голове строки об Илленглете.

«Страж врат пустоты. Забвение. Неужели нет никакой надежды, что я смогу найти Абель? Неужели мы обречены? Думай, думай... Не давай отчаянью овладеть твоим разумом, ибо это — погибель для тебя и для неё... Пока ты дышишь, пока у тебя есть цель, — ты жив, ты можешь бороться! Думай, думай! Странная встреча на болотах... Случайность? Теперь я в этом сомневаюсь».

...тревожно...

«И эта книга, которая приблизила меня к Абель больше, чем все мои поиски... Она жива. Я жив. И я не прекращу поиски». Ремистан потянулся к листу и ещё раз перечитал шестистрочия. «Оно безлико и немо. Оно видит время и хранит врата пустоты. Оно — забвение... Но! Здесь идёт речь о пути к его чертогу! „Костью земли заперт“. Значит ли сие, что путь берет своё начало в нашем мире? Кость земли... Камень? Скала?»

...тревожно...

«Сетью корней опутан». Лес? Когда-то Сарт славился своими лесами... «Ждёт погибель любого в туманах, что он окутан». Туманы — не редкость на Илленглете. Стоит ли мне искать место, где они никогда не рассеиваются? «В плоть земли облачён». Да... Оно здесь... Осталось, ещё быть может, с сотворения мира...«

От размышлений его отвлекло нарастающее чувство тревоги. Он прислушался к нему. Нет, оно было несравнимо с тем, что он испытал, когда позвал это. Теперь страха нет. Скорее предчувствие беды.

На дворе вновь взвыл пёс, но теперь как-то коротко и обречённо. Ветер стих, и небо заволокло непроглядной чернотой. «Что-то грядёт...» Он посмотрел на стол. «Надо бы всё убрать и...»

С улицы послышался шум. Колотили в ворота. На псарне залаяли собаки, перекрывая голоса стражи и полуночных гостей, и следом заскрипели отворяемые ворота. Раздался дробный стук конских копыт.

«Отворили ворота, но не калитку... Всадники... Много... Кого там принесло посреди ночи? И кто, Бездна его прибери, впустил их в мой дом без моего ведома?»

Ремистан подхватил перевязь с мечом и направился в северную галерею. Выйдя в её коридор, он выглянул во двор через узкое окно. В свете факелов спешивался большой отряд. Несколько дворян со своими воинами, на чьих гербах он узнал чёрного пса Гаргаленов, белую лань Корнуа и червлёную лису Леваллонов. Но более всего его удивила латная, оружная мечом, золотая рука — герб капитана королевской стражи графа де Фребагне.

Встречал их Эмильен де Броссо. При нём стояли Ив Орнэ и Джоселин Ферн, безземельные рыцари, коих Ремистан принял на службу по рекомендации Броссо. Все трое были облачены в доспехи и вооружены.

Если его величество желал призвать графа Сарта пред свои очи, то довольно было бы гонца с письмом, а не капитана королевской стражи. Что королю могло понадобиться от него?

Он перевёл взгляд на рыцарей в белых плащах, и сердце его ухнуло вниз. Эспирии! И среди них высокий худощавый иереф в сопровождении двух мрачных фраверов.

Ремистан поспешил в главный зал Гарранлона. Он вошёл как раз в тот момент, когда в него входил Хитвальд Рамволд и следом за ним вездесущий Хорас.

— Господин, — начал Хитвальд, — в Гарранлон прибыли посланники короля во главе с графом Стефаном де Фребагне. У него послание с королевской печатью. И ещё с ним приехали клирики и трое эспириев.

Ремистан выслушал Хитвальда с каменным лицом. Скверное предчувствие вонзилось жалом и не давало покоя.

— Кто отворил ворота Гарранлона без моего дозволения?

— Де Броссо. Фребагне именем короля потребовал впустить их.

Ремистану хотелось немедля спросить с Броссо за самоуправство и напомнить этому наглецу, где его место, но он сдержался, хотя внутри клокотал гнев.

— Ночь холодна... — проговорил он и повернулся к Хорасу. Глаза старого слуги лихорадочно блестели. Он молчал и, не отрываясь, смотрел на графа. Губы его подёргивались то ли в нервной судороге, то ли в кривой полуусмешке. — Хорас, поди в людскую, разбуди слуг. Пусть растопят камин и запалят факелы.

Хорас, неразборчиво что-то пришёптывая, споро заковылял прочь. Как только старый слугавышел, Хитвальд испытующе посмотрел на Ремистана:

— Ваши люди уже на ногах, господин.

Граф холодно усмехнулся и с достоинством проговорил:

— Я чист перед богом, честью и королём. Мне нечего опасаться, Хитвальд. Особенно в моём доме. Зови гостей в дубовый зал. Да будет мне свидетелем пресветлый Филиберт[2], де Нелли никогда не выказывали неуважения к путникам. Тем паче, к служителям церкви и благородным дворянам.

Хитвальд кивнул и поспешил во двор.

«Что же привело их сюда? — думал Ремистан, — В любом случае, стоит убрать книгу и записи...» Он направился в малый зал. Пара свечей ещё горела, разгоняя темноту по углам. Бумаги, оставленные им на столе, колыхались на сквозняках. Ремистан бросился к столу. Он торопился и так был поглощён мыслями, что не видел, как за спиной чуть приоткрылась дверь и за нею показалась чья-то тень, жадно всматривающаяся в полумрак зала.

Захлопнув книгу и собрав в стопку ворох исписанных листов, он подхватил их и прошёл к стене с гобеленом. На его полотне, под сенью раскидистого дуба, среди диковинных трав и цветов, шествовали золотистые олени. Ремистан приподнял угол гобелена и, сдвинув в стене камень, вложил книгу с бумагами в скрытую нишу. Дверь позади него бесшумно прикрылась.

На миг ему показалось, что за ним следят, но бросив взгляд на закрытую дверь, успокоил себя тем, что чересчур взволнован. Убедившись, что всё надёжно укрыто, он вернулся в дубовый зал.

Здесь уже суетились слуги, растапливая камин, зажигая факелы и свечи. Их сварливо подгонял Хорас. Опоясанные мечами, дожидались приказов его дружинники: двое деонцев Виберт и Фардульф, пришедшие с Хитвальдом Рамволдом и принятые на службу ещё покойным отцом Ремистана, чуть в стороне от них вечно мрачный Гилем, а подле него убелённый сединами Богарт и, нервно сжимающий рукоять меча, юный шевалье Арсени. Все они бросали на графа встревоженные взгляды.

В коридоре послышались голоса, шаги, бряцание кольчуг и мечей. Двери открылись и в сопровождении Эмильена де Броссо, Хитвальда Рамволда, Ива Орнэ и Джоселина Ферна, в зал прошествовали вооружённые люди.

Впереди шёл капитан королевской стражи граф Стефан де Фребагне — левая рука на навершии меча, в правой конверт с королевской печатью. Чуть позади него, выстроившись в шеренгу, шагали ещё трое дворян. Граф Энрик де Корнуа, смотрящий прямо, но отчуждённо, сквозь Ремистана, словно того здесь и не было, барон Гаспар де Леваллон, стягивающий на ходу перчатки, и осматривающий зал, а вернее, присутствующих в нём, и виконт Эврар де Гаргален, с хищным блеском тёмных глаз и предвкушающей полуулыбкой на смуглом лице.

За ними шествовал настоящий гигант в белом плаще эспирия, из-за которого почти не было видно ни иерефа, ни фраверов, идущих следом. Замыкали процессию ещё двое рыцарей ордена эспириев.

Ремистан всегда считал дубовый зал Гарранлона просторным, но сейчас он показался ему крохотным. Так тесно в нём не бывало даже в те дни, когда его батюшка был жив, и за столами народу собиралось гораздо больше, чем этой ночью.

Посланники хотя и имели весьма усталый и потрёпанный вид, но держались решительно. Фребагне прошёл вперёд и остановился в пяти шагах от графа.

— Моё имя Стефан де Фребагне. Я капитан королевской стражи, — чуть склонив голову, представился он, и в напряженной тишине зала его слова прозвучали, как набат. Затем он поочерёдно представил своих спутников и продолжил, — Граф де Нелль, мне велено доставить вам срочное послание от его величества, — Фребагне протянул конверт, — А также, мне и сим достопочтенным дворянам, велено сопровождать вас.

Ремистан недобро посмотрел на полуночных гостей и принял письмо. Оно было кратким. Его величество Мейнард I призывал Ремистана де Нелля немедля явиться ко двору.

Граф быстро пробежал глазами по строчкам и почувствовал чей-то пристальный, острый взгляд, вонзившийся ему в грудь, словно кинжал. Он медленно поднял голову. В стороне от дворян стоял иереф Бальдар, укутанный в синий плащ: бледное вытянутое лицо, жёсткая линия плотно сжатых губ, сурово сведённые брови, впалые щёки и костистые скулы. Он стоял, не шелохнувшись, и пристально всматривался в грудь Ремистана, будто ничего важнее этого созерцания сейчас в мире и не было. Повисла пауза, но спустя несколько мгновений клирик поднял глаза, и Ремистан встретился с ним взглядом. В глазах иерефа мерцал гнев, смешанный с презрением.

В полной тишине откашлялся Фребагне, привлекая к себе внимание графа. Ремистан ещё раз бросил взгляд на послание и, неспешно складывая письмо, произнёс:

— Я отдам необходимые распоряжения, и завтра же отправлюсь в Антлемар, и не имею ничего против вашей компании. Сейчас же я приглашаю вас и ваших спутников отужинать и отдохнуть в моём доме.

— Благодарю, господин граф, — кивнул Фребагне, — Но, дело очень срочное, и нам следует отправиться, как только начнёт светать.

— Я отправлюсь, как только буду готов, — чуть раздражённо проговорил Ремистан, — но я приму к сведенью ваши пожелания, господин де Фребагне.

Фребагне шумно выдохнул через нос, и было собрался согласиться, но голос иерефа Бальдара опередил его:

— И какие же дела могут быть важнее воли его величества?

Ремистан прямо взглянул иерефу в лицо и холодно ответил:

— Я — граф Сарта и, прежде чем покинуть свои владения, я должен отдать необходимые распоряжения.

— Вот как? — язвительно удивился Бальдар, делая несколько шагов навстречу Ремистану, — А нам показалось, что земли Сарта остались без должного внимания хозяина. Запустение, беглые крестьяне, разбойники...

— При всём моём уважении, пастырь, — оборвал его Ремистан, еле сдерживая закипающую злость, — дела земные оставьте тем, кто должен ими заниматься.

— А занимаетесь ли вы ими, господин де Нелль? — не сбавляя тона, продолжил иереф, — Или быть может помыслы ваши и душа уже не принадлежат вам?

У Ремистана кровь хлынула к голове, а рука крепко сжала рукоять меча. Уже не скрывая негодования, он сверлил взглядом иерефа Бальдара:

— Извольте объясниться, пастырь.

В зале явственно повеяло грозой и холодом, заставляя присутствующих поёжиться. Бальдар же весь подобрался, как перед прыжком. Он выбросил в сторону Ремистана руку, с обвиняюще выставленным указательным пальцем, и из-под его плаща огненным всполохом мелькнул алый скапулярий Багровой Палаты:

— Твой разум и душа черны, Ремистан де Нелль, как гнилые болота Илленглета! Ты принял изжигающий душу дар Бездны! Ты принял ея проклятие! — Бальдар повернулся к Фребагне, — Я свидетельствую — граф Ремистан де Нелль есть колдун и должен быть схвачен и предан суду!

Посланники короля потянулись за оружием, но деонцы Ремистана оказались проворнее. Хитвальд выхватил меч и, заслоняя собой графа, прорычал:

— Защищать господина!

Виберт и Фардульф уже стояли рядом, а Гилем, сняв со стены алебарду, развернулся к гостям.

— Броссо, зови подмогу! — не поворачиваясь, скомандовал Хитвальд. Броссо переглянулся со своими людьми, и кивнул им, но вместо того, чтобы исполнить приказ капитана стражи Гарранлона, они атаковали тех, кто оставался верен графу.

— Измена! — успел выкрикнуть шевалье Арсени, но тут же получил от Ива Орнэ увесистый удар сзади по голове и рухнул на пол.

Хитвальд развернулся на крик и понял, что со своими земляками оказался окружённый со всех сторон. Гилем отходил спиной к камину и, размахивая алебардой, не давал никому подойти близко, и, хотя верных Ремистану воинов и было больше числом, но предательство Броссо застало их врасплох. Почти все они были уже или обезоружены, или припёрты к стенам.

— Мерзкий предатель! — прохрипел Хитвальд, задыхаясь от ярости, — Гнить тебе в смрадном чреве Риэсис[3]!

— Захлопни пасть, проклятый язычник, — огрызнулся Броссо, — Прихвостень колдуна! Я, Эмильен де Броссо, не допущу, чтобы в землях Сарта укоренилась власть скверны и чернокнижника!

Будто испугавшись собственной храбрости, Броссо покосился на бывшего господина. Ремистан де Нелль стоял с опущенной головой, недвижим и безмолвен. Фребагне сделал несколько шагов к де Неллю.

— Отдайте мне ваш меч, граф.

Ремистан не шелохнулся.

— Всё кончено, де Нелль! — выкрикнул иереф Бальдар, — Истинное раскаяние и неустанные молитвы ещё могут спасти твою душу.

— Раскаяние? — тихо, почти шёпотом, повторил Ремистан, не поднимая головы, — Я раскаиваюсь лишь в том, что не уберёг Абель, но более ни в чём.

От голоса графа Броссо почувствовал прилив леденящего ужаса, который поднимаясь по ногам вверх, подбирался всё ближе к груди и тянулся к сердцу. Он порывисто вздохнул, словно собирался нырять, и услышал, как позади сдавленно заскулил Хорас.

Граф де Нелль поднял глаза и исподлобья уставился на иерефа. Пролёгшие по лицу тени делали его глаза двумя глубокими и пустыми колодцами. В зале с каждым ударом сердца становилось ощутимо холоднее, и дыхание превращалось в пар.

— Вы вошли в мой дом, и я встретил вас, как почётных гостей, — заговорил Ремистан, и с каждым его словом темнота, смелея, заполоняла зал, отвоёвывая пространство у света факелов и вытесняя воздух.

Леваллон и Гаргален переглянулись и начали обходить графа с разных сторон. Корнуа бросил вопросительный взгляд на Фребагне, но тот смотрел только на де Нелля и сам был готов в любой момент выхватить меч.

— И вместо благодарности, — продолжал Ремистан, — вы обвиняете меня в преступлениях против бога и короля по навету мерзавца и лжеца? — Побелевшее от гнева лицо графа исказил злобный оскал, — Вы хотите мой меч? Вы получите, что желаете!

Ремистан выдернул из ножен клинок, и Фребагне, Леваллон и Гаргален бросились на него разом. Ремистан вскинул перед собой меч, и в тот же миг неведомая сила плеснулась из-за плечей и разошлась вокруг него, отбрасывая всё и вся. Гаргален и Леваллон кубарем покатились по полу, а Фребагне сгорбившись и прикрываясь рукой, как от сильного ветра, попятился назад.

Лёгкая мебель и посуда с грохотом разлетелась в стороны, сбивая с ног всех без разбору, и разбиваясь о стены и колонны. Послышались первые возгласы недоумения и испуга. Столы и лавки, протяжно заскрежетав по полу, двинулись к стенам, тесня тех, кто устоял на ногах. С оглушающим лязгом повалились тяжёлые напольные подсвечники, выбивая из плит осколки камня, и огоньки свечей захлебнулись в воске. Часть факелов еле тлела, отплёвываясь искрами, а огонь в камине погас, и лишь отсветы тлеющих дров красным маревом освещали его жерло. Зал погрузился в полумрак и люди превратились в безликие тени.

Мгновения назад всё гремело и неслось прочь от Ремистана, но вот всё замерло, а затем резко рванулось обратно к нему, втягиваясь в, набирающий силу, водоворот. Сам он теперь висел в эпицентре, в шести футах над полом и вокруг него с воем и грохотом проносились обломки мебели, багровые кометы дров из очага, осколки посуды и каменное крошево. В громе бушующего шторма слышались крики и обрывки молитв.

Но и сам Ремистан прибывал в кошмаре. Не веря собственным глазам, он с ужасом взирал на происходящее, но ничего не мог сделать. Сила, что пребывала сейчас в Гарранлоне — не подчинялась ему. Она взвивалась вокруг него, и Ремистану казалось, что дай он ей волю, впусти он её в свою душу так, как об этом говорил иереф Бальдар, все они уже канули бы в омут забвения.

Он сомкнул веки. Перед внутренним взором проносился калейдоскоп странных не то видений, не то ощущений — то чего-тоциклопически огромного, необъятного и вечного, то чего-то настолько ничтожно малого и мимолётного, но столь значимого, что оно раскалённой иглой вонзалось в сознание, и тут же бесследно растворялось в бесконечности того, что лежит в посмертии. Он видел, но не мог осознать того, что ему дозволили узреть, и ему казалось, что он сходит с ума, растворяется в чём-то огромном и непостижимом.

Ремистан закричал и распахнул глаза. Сквозь бесновавшуюся в зале тьму к нему стремительно приближалась огромная фигура в белоснежном плаще. Сжимая в руках молот, Итьен неумолимо шёл вперёд, и чем ближе он подбирался, тем свирепей становилась сила, окружающая де Нелля. Эспирий продирался через плотные слои водоворота, и несомые яростным потоком обломки и пылающие угли в последний момент меняли направление, облетая рыцаря. Итьен лишь сжимал зубы и, шаг за шагом, сокращал расстояние до своей цели.

Ремистан смотрел на него, как заворожённый. Внутри неистовствовало чувство опасности, и внутренний голос вопил: «Сопротивляйся! Защищайся! Борись!», но разум отказывался верить и принимать действительность. Взмах молота очертил нестерпимо сияющую белую дугу, и чудовищный по силе удар в грудь отшвырнул его через половину зала, припечатал спиной и затылком о стену, и он свалился на пол.

Тотчас буря прекратилась. С грохотом разлетелось по всему залу и попадало то, что мгновение назад кружило, грозя искалечить любого, кто решился бы приблизиться к графу де Неллю. В наступившей тишине слышались только стоны боли и причитания. Факелы, глотнувшие воздуха, ярко вспыхнули, освещая разгромленный дубовый зал Гарранлона. Кругом валялась перевёрнутая и разломанная мебель и битая посуда, тут и там чадили разбросанные угли, а средь всего этого лежали вперемежку дружинники, дворяне и клирики. Лишь эспирии остались на ногах. Тем, кому повезло больше, поднимались на ноги сами и оттаскивали обломки мебели, под которыми лежали раненные.

Фра Эмеберт, аккуратно придерживая под локоть иерефа Бальдара, помогал тому подняться. Быстро проведя глазами по залу, иереф остановил взор на Итьене. Тот стоял с молотом в руках над телом Ремистана де Нелля.

— Мёртв? — прохрипел Бальдар и зашёлся кашлем.

— Жив. Без чувств, — отозвался Итьен, настороженно приглядываясь к Ремистану. Бальдар вырвал локоть из рук фра Эмеберта и раздражённо глянул на него:

— Оковы! Живо!

Фра Эмеберт суетливо поклонился и побежал к сумке.

— Проклятый колдун, — болезненно поморщился иереф, потирая ушибленное колено, — Скоро ты предстанешь пред людским судом, а позже и пред божьим.

— Стоит ли ждать? — еле слышно просипел кто-то за спиной.

Бальдар оглянулся и увидел Эмильена де Броссо, нервно сжимающего в руках меч. Он тяжело дышал и с опаской поглядывал в сторону де Нелля.

— Стоит ли ждать, пастырь? — уже громче произнёс Броссо, стараясь придать голосу уверенность, — Сейчас подходящий случай. Я готов избавить мир от проклятого чернокнижника.

— Достойное стремление, господин де Броссо, — промолвил Бальдар, — Но судьбу де Нелля решит суд.

— Но после всего того, чему мы все стали свидетелями здесь, — Броссо обвёл взглядом зал, — да какое же ещё решение может быть? Я лично гото...

— Порядок и закон! — перебил его Бальдар, — Без них мир обратится в хаос, господин де Броссо. Будьте уверены, Церковь высоко оценила вашу преданность и содействие.

Толстые губы Броссо расползлись в довольной улыбке, а в глазах мелькнуло предвкушение. Он выжидательно смотрел на иерефа, но Бальдар более ничего не добавил и, хромая, направился к Итьену.

Положив молот на плечо, эспирий угрюмо смотрел на Ремистана. Фра Берно и фра Эмеберт заковывали графа де Нелля в кандалы. Итьен бросил взгляд на оковы и подивился прозорливости иерефа Багровой палаты, который словно знал, что их ждёт в Гарранлоне и захватил с собою кандалы из цертила — металла, что сдерживает любую волшбу, не давая ей выхода. Даром, что таких оков на весь Рингар было лишь три пары.

Сами кандалы выглядели отвратительно. Браслеты странной округлой, сглаженной формой напоминали то ли жирных червей, то ли пиявиц-кровососок. На свету по тёмно-серому металлу пробегали бледно-зелёные и лиловые отливы, ломаясь на почерневших бороздках, отмеряющих частые сегменты «тела». Итьену на миг показалось, что оба браслета словно живые жадно прильнули к запястьям графа де Нелля.

— Ты уберёг нас от верной гибели, Итьен, но вижу я — твою душу снедают сомнения, — обратился к нему, иереф Бальдар.

Эспирий нахмурился и некоторое время молчал, подбирая слова:

— В нём грозная и могучая сила, да вот только... как по мне, не знает он, как управляться с силою этой. Будто одержим он ею. Как если бы только в тот момент и понял, что она в нём самом-то и есть. Да и говорил он искренне.

— Принявший дар Бездны обращается в мастера лжи и притворства, — строго пресёк его сомнения иереф. — Эспирии сильны на поле брани, Итьен. Вера, меч и отвага — великое оружие, коим вы разите силы тьмы, но ваша честность и прямота ходит рука об руку с излишней доверчивостью.

Убедившись, что де Нелль надёжно закован, иереф Бальдар удовлетворённо вздохнул и уже снисходительно добавил:

— Суд разберётся во всех обстоятельствах и накажет всех тех, кто преступил законы людские и божьи, под какими бы масками они не скрывались.

Итьен кивнул:

— Неисчислимы обличия зла.

[1] Эрейя — общее название мира, вышедшее из языка предтеч.

[2] Пресветлый Филибéрт — почитаемый церковью Единого пилигрим и проповедник.

[3] Риэсис — древняя богиня лжи, предательства, наговоров, сплетен, интриг из пантеона богов народов центрального, восточного и северного Анда.

Глава 22. По разные берега

Иереф Бальдар никак не мог унять беспокойства, что не покидало его с того самого момента, как он закончил допрашивать слуг и дружинников де Нелля. Он бы посвятил этому не один день, но торопился доставить чернокнижника на суд как можно скорее. Кроме того, он душою и телом ощущал гнетущее молчание Гарранлона. Проходя опустевшими коридорами замка, иереф порою останавливался и оборачивался, чувствуя затылком чей-то тяжёлый взгляд, но позади никого не было.

Да и быть не могло, успокаивал себя Бальдар. Слуги выложили всё как на духу и сидели в людской, тихо, как мыши, не смея покидать её без надобности. Верных же людей де Нелля заперли в темнице замка, куда иереф лично спускался вести дознание. Их следовало бы забрать с собою, чтобы и они предстали перед судом короля и Церкви, но поминая путь до замка, капитан королевской стражи отговорил его от этой затеи.

Люди Фребагне обыскали каждый закоулок в замке, а старый слуга де Нелля отвёл Бальдара к тайнику в кабинете, где обнаружилась и богомерзкая книга, и листы, исписанные нечестивыми псалмами. Но, Бальдару этого было мало. «Чем больше будет свидетельств и улик, тем скорее король сочтёт необходимым передать земли Сарта под руку Церкви, но главное, — не будет иного выбора, как возвысить Багровую палату, — размышлял он, — И тогда, мои знания и опыт, пригодятся, дабы возглавить борьбу против приспешников Бездны».

Фребагне избрал Эмильена де Броссо комендантом Гарранлона, и оставил при нём Гаргалена и Леваллона, коим было поручено присутствовать при допросах и сборе свидетельств против де Нелля. И хотя иереф был недоволен выбором этих двоих на роли дознавателей, но смирился, ибо за неимением лучшего, приходится довольствоваться тем, что есть.

Ночь, когда Бездна явила свой лик, казалось, не кончится и во век. В Гарранлоне никто толком не сомкнул глаз, и люди были на ногах второй день — уставшие и поражённые до глубины души увиденным, но полные мрачной решимости убраться подальше из Сарта. Стефан де Фребагне тоже не желал задерживаться, опасаясь, что весть о пленении графа Сартского быстро распространится меж его вассалов, и они могут попробовать освободить его. Посему, только-только скорбный утренний свет забрезжил над миром, они покинули замок.

Холодные туманы заполонили долину, и только скрип колёс возка, да всхрапывание лошадей разносилось далеко и ясно, нарушая тревожную тишину. Гарран будто вымер — ни лая собак, ни голосов, ни ударов молота в кузне. Никто им так и не повстречался пока они проезжали по городу. На мгновение Бальдару показалось, что они единственные живые души в округе, но он чувствовал, что через закрытые ставни и двери за ними наблюдают.

Перебравшись по каменному мосту через Восточный Танс, отряд двинулся на север, к Брасу, но и по эту сторону реки царило необычайное безмолвие. Серое траурное марево заволокло небо, цвета поблёкли, а звук блуждал приглушённым эхом.

— Затишье перед бурей, — пробормотал, иереф Бальдар, глядя на замерший туманный лес, и фраверы согласно закивали. Он встрепенулся, словно только заметил их, прокашлялся и уже громче сказал: — Помолимся!

Фра Берно и фра Эмеберт сложили молитвенно руки.

— Возблагодарим всесветлого Есиса — поборника правды и праведности, что направил нас этим нелёгким путём, — начал молитву иереф, а про себя добавил: «и укрепил меня в уверенности, что предосторожность не будет излишней. Кандалы усмирили чернокнижника, а ящик, что я не позволил снять, когда повозка увязла, сдержит заключённое в него зло».

Но и молитвы не заглушили смутного чувства тревоги, не оставлявшего иерефа ни на миг, и он всё всматривался в чащу сартского леса.

Ремистан пришёл в себя от тряски и застонал. Тело занемело, голову сдавили тиски боли, а в груди немилосердно ломило, и каждый вдох приносил страдания. Его встряхнуло с новой силой, и мутная волна боли захлестнула сознание.

Спустя время волна схлынула, оставив на опустошённом береге разума слабое удивление, что он ещё жив, и смертельную усталость. Но что-то мешало провалиться в болезненный сон — звучало, связывая незримой нитью с явью. Постепенно звук возвращал к действительности. В монотонном гуле Ремистан начал различать скрип колёс, фырканье лошадей и приглушённые голоса.

Он попытался разлепить глаза, но понял, что это бесполезно — их закрывала плотная повязка. Попытался сглотнуть, но тому помешал кляп. Всё, чем он располагал — обоняние, слух и боль. Ремистан осторожно шевельнулся, стараясь не вызвать вспышку боли, которая грозила отправить в беспамятство, и понял, что сидит на узкой лавке скованный по рукам и ногам. Цепи обвивались вокруг щиколоток, поднимались к коленям, и выше — к поясу и груди. Возок качнуло, и Ремистан завалился набок, но цепь не дала упасть.

И тут телесная боль померкла в сравнении с болью душевной. Тёмные воды памяти всколыхнулись, обнажая прошлое, и на Ремистана обрушились воспоминания о роковой ночи предательства и поражения. А следом за ними пришли страх и отчаяние.

Он не находил иных объяснений той силе, что пробудилась в нём, кроме того, что отныне заклеймён проклятьем Илленглета, и это заставляло душу трепетать в ужасе. А чем больше Ремистан вспоминал о том, что произошло в Гарранлоне, тем сильнее им завладевал страх перед будущим. Он понимал, что проиграл. Он был слеп в одержимости отыскать Абель, и не разглядел среди своих же людей отъявленных мерзавцев и клеветников. И теперь его ждут бесчестие и смерть. Но страшнее смерти лишь то, что он более никогда не увидит жену, и её душа канет в забвение. Одна эта мысль повергла в мучительное отчаяние, и сейчас Ремистан был готов продать душу Бездне за один только шанс освободиться.

Спокойная и ясная мысль пришла, словно из ниоткуда: «Позови, и, возможно, оно явится. Ты же знаешь имя. Назови его». Ремистан вздрогнул от нахлынувшего озноба. Да, он знал имя, даже видел его сейчас — вот оно, лежит поверх всех воспоминаний, начертанное его же собственной рукой на листе бумаги. Надо только решиться. Ещё один шаг глубже во тьму, где он и так потерян навеки. И он мысленно позвал, со всем отчаянием, страхами, надеждой, покорностью: «Эленгрэттах».

Стоило облечь намерение в мысленный зов, как невыносимая боль впилась в запястья, пронзила каждую частицу тела обжигающе ледяными иглами и всё нарастала, вскипая в груди. Ремистан закричал. Заглушённый кляпом крик перешёл в хриплый стон, и затих, когда он впал в беспамятство.

Очнулся он от того, что кто-то плеснул холодной водой ему в лицо. Сердце колотилось, запястья ломило, а грудь, куда пришёлся удар эспирия, жгло. Повязки на глазах не было, и когда Ремистан с трудом разомкнул веки, дневной свет ослепил его. Он зажмурился и мотнул головой. С мокрого лица сорвались капли воды.

— Очухался, — произнёс кто-то рядом и, сняв с него кляп, приказал: — Пей!

Ремистан, захлёбываясь, жадно глотал ледяную воду из фляги, а напившись, открыл глаза. Перед ним стоял эспирий Итьен и пристально на него смотрел. Убрав флягу, эспирий потянулся к кляпу.

— Дайте... — просипел Ремистан, — Дайте отдышаться, прошу вас... — и Итьен, не спуская глаз с пленника, молча отступил.

Ремистан тяжело дышал, но боль постепенно стихала. Откинув голову, он осмотрелся из-под полуприкрытых век. Его везли в деревянном ящике, притороченном к возку. Стены и потолок изнутри были покрыты резьбой — именами всесветлых, семиконечными звёздами и молитвами, призванными сдерживать зло, а на полу виднелась часть надписи, идущая по окружности: «...есмь печать бога света истинного и щит от скверн...»

Ремистан перевёл взгляд за спину эспирию. В тридцати футах за ним, на лесной дороге, виднелись всадники в зелёных стёганках с белой ланью дома Корнуа. Людей Гаргалена и Леваллона среди них не было, но размышлять об этом у него не было сил. По краям дороги высились полуголые дубы с остатками бурой листвы. «Мы ещё в Сарте, — подумал Ремистан с тоской, — Никогда боле не ходить мне лесными тропами среди златолистных великанов, не чувствовать азарта, загоняя дичь, не испытывать радости от возвращения домой, где ждёт меня Абель. Я лишён всего — и жены, и дома, и будущего. Да и жизнь мою скоро отнимут...»

Его размышления прервал гневный возглас иерефа Бальдара:

— Сомкните же скорее уста и скройте взор этому порождению скверны, ибо в них таится зло!

Ремистан распахнул глаза, когда эспирий Итьен шагнул к нему.

— К чему тряпка, коли я и так заперт в этом подобии гроба? — проронил он, но эспирий, не церемонясь, подтянул его к себе рукой насколько позволяла цепь, и крепко завязал повязку. А следом вернулся на место и кляп.

— Ключ! — протянул руку Бальдар, и Итьен повиновался. Иереф сам накинул замок на дверь, запер и привесил ключ себе на пояс. — Вы, трое, за мной! — скомандовал он эспириям и порывистым шагом направился прочь.

Остановившись в двадцати шагах от возка, Бальдар резко развернулся к Итьену, Сенерику и Альсиду.

— Я полагал, братия эспирии, что вы осознаёте опасность, исходящую от этого... человека. В нём гнездится скверна! Его малодушие распахнуло двери и впустило тьму. И, может статься, что на его совести многия жизни, сгинувшие на проклятых болотах. — Всё более распаляясь, Бальдар воздел руку с перстом осуждающим в сторону повозки, — Вот новое воплощение того ужаса, что полвека тому назад породил красную борону!

Заметив, что на них смотрят Фребагне и Корнуа, иереф возвысил голос:

— Церковью и королём на нас возложена важная миссия и наш священный долг — исполнить её. Но малейшая оплошность может нас погубить, и преумножить беды, источаемые Бездной. По сему — не сметь открывать пленнику глаз, ибо чрез них зрит Бездна! Не давать говорить, ибо язык его принадлежит отцу лжи! Чернокнижник предстанет перед судом!

Отповедь подействовала на Сенерика и Альсида. Они виновато переглянулись и покорно склонили головы. Итьен же спокойно выслушал и лишь кивнул.

— А теперь, в путь, — уже спокойнее проговорил Бальдар и, придерживая на поясе ключ, также стремительно направился к возку.

По дороге встречались деревни и крохотные городки, миражами исчезая в туманах, и порою Бальдару думалось, — не плутают ли они в бесконечном лабиринте, уводящем прочь от благословенной земли прямиком в Илленглетские болота. Но когда день уже клонился к вечеру, поднялся ветер, разогнал белёсую мглу, стало легче дышать. Мир ожил, наводняясь звуками: шуршала под копытами коней палая листва, шумел в кронах ветер, нет-нет, да и подаст голос какая птаха. Послышались первые разговоры, знаменующие, что люди воспряли духом.

Тревога утихла, и Бальдар позволил себе подумать о будущем. В нём крепла уверенность, что его деяние не останется незамеченным ни Архисацертом, ни всем церковным клиром, что он ещё на шаг приблизился к вожделенному сану сацерта. «Пора подвинуть сановников высоких кровей, засидевшихся в курии Архисацерта. Грядёт время пожинать плоды от трудов наших. Ах, сколько надо успеть сделать! Сколько мыслей облечь в слова, а слова в трактаты. Сколько...»

Возок замедлил ход, остановился, и Бальдар потерял нить мысли.

— В чём ещё дело? — сварливо вопросил он.

— С вашего позволения, пастырь, я схожу узнаю, — вызвался фра Берно.

— Да, да.

Фравер вышел из возка и направился в голову колонны. Вскоре он вернулся:

— Пастырь, впереди река и мост через неё подтоплен. Их сиятельства Фребагне и Корнуа решают, стоит ли рисковать и двигаться по нему на ту сторону.

— Подтоплен? В это время года? Зрит Око небесное — не столько дождей пролилось на земли Сарта и Дамлена, чтобы подтопить мост! — возмутился Бальдар, намереваясь встать и выйти, но зацепился ключом от ящика, и сел обратно. Раздражённо выдернув ключ из-за лавки, он выскочил из возка, и направился к реке. Фраверы неотступно следовали за ним.

Река и впрямь оказалась полноводной, хотя и небольшой, — от силы пятидесяти футов в ширину. Вода поднялась и перехлёстывала через деревянный мост, затапливая его на пару дюймов. Напротив моста стояли Стефан де Фребагне и Энрик де Корнуа, и иереф Бальдар направился к ним.

— Почему остановились? — сходу спросил он.

— Пастырь, мы опасаемся, что мост ненадёжен, — ответил Фребагне.

— И думаем, что лучше выбрать другой путь, — продолжил мысль Корнуа.

— Другой путь?

— Да, — кивнул Фребагне. — Придётся сделать крюк и пересечь реку по надёжному каменному мосту возле обители пресветлой Маевы, что в Берже́.

— И когда, по-вашему, мы сможем там оказаться? — раздражённо спросил Бальдар.

— Уже к этому вечеру, пастырь, — ответил Корнуа. — Людям и лошадям нужен отдых, а при обители есть странноприимный дом.

Иереф Бальдар сверкнул на него очами и повернулся к капитану королевской стражи:

— Вы же понимаете, господин де Фребагне, что к этому вечеру мы должны оказаться в Брасе, а никак не в обители пресветлой Маевы?

Стефан де Фребагне глянул на мост, потом на иерефа. Их положение сейчас до жути напоминало спор на перепутье, когда дорога-оборотень увела отряд к Халвернскому тракту.

— Мой долг — доставить пленника живым.

— Именно поэтому Бездна строит нам козни и норовит водить кругами, уводя от намеченной цели. Она испытывает нашу решимость! С божьей помощью и под покровительством всесветлых, преодолеем же сие препятствие!

По всему было видно, что капитану королевской стражи не по душе идея переправляться через реку по подтопленному мосту, но обдумав возможности, Фребагне принял решение:

— Что ж, пастырь, доверимся вашему чутью.

— Не чутью, но вере всепобеждающей! — поправил его Бальдар, и направился к возку.

Стефан де Фребагне с подозрением посмотрел на мост.

— Молю бога, чтобы он оказался прав, — проговорил граф де Корнуа.

— И я, — тихо ответил Фребагне.

Отряд выстроился перед мостом. Стефан де Фребагне отправил вперёд двух своих людей. Пробравшись по колено в воде через залитый участок дороги, они подошли к переправе, к которой успело натащить топляка. Мутная тёмно-ржавая река переливалась через мост светлым рыжим потоком и вскипала за ним пенными бурунами. Придерживаясь за перила моста, они неторопливо двинулись вперёд. Оказавшись на той стороне реки, они осмотрели берег и повернули обратно.

— Ну? — нетерпеливо спросил Фребагне.

— Неспокойная река. Течение сильное. Но мост должен выдюжить.

Фребагне остался не удовлетворён ответом, но посмотрев на возок, из которого выглядывал иереф Бальдар, решил, что тянуть с переправой не стоит. Он отдал приказ десятнику спешиваться и переводить коней в поводу, и первым со своими людьми направился к реке. Проходя по мосту, он то и дело поглядывал на торчащие из воды чёрные коряги и стволы сгнивших дубов, гадая, что за плотину прорвало, притащив их сюда.

Благополучно перебравшись на другой берег, Фребагне махнул рукой, давая сигнал двигаться возку. Вперёд вышли эспирии Сенерик и Альсид, ведя в поводу своих коней. Двое дружинников Фребагне подхватили под удила впряжённых в возок коней. Следом шёл Итьен, а граф Корнуа должен был замыкать колонну, и судя по кислому выражению лица, ему это было не по нраву.

— Пастырь, не сойти ли нам с повозки? — робко спросил фра Эмеберт.

— Нет. Моё место здесь, — отрезал иереф Бальдар, поудобнее устраиваясь на скамейке. Эмеберт неуверенно кивнул, спрятал дрожащие руки в рукава и покосился на фра Берно, но тот с отрешённым видом сидел с закрытыми глазами, и молился.

Возок дёрнулся и поехал. Кони послушно шли вперёд, ведомые людьми. Иереф Бальдар сосредоточенно смотрел на реку. Он вслушивался в свои ощущения, что не раз предупреждали об опасности и подсказывали верный путь, как это было и на дороге в Гарран, но ничего дурного не чувствовал. «Длань божия направляла нас тогда. Сверни мы на левую дорогу, кто, знает, куда бы нас завела прихоть Бездны? Не исключено, что мы бы очутились посреди леса, а дорога попросту бы исчезла», — размышлял он.

Повозку тряхнуло, когда колёса вышли на деревянный настил моста и на мгновение Бальдару показалось, что что-то шевельнулось у противоположного берега. Вцепившись в раму окна, он вглядывался в серо-бурую стену ивняка и, наконец, увидел. Ниже по течению, в ста шагах от переправы, в воде стоял олень. Вот он сделал шаг дальше в воду, наклонил голову с огромными ветвистыми рогами и принялся пить. Возок замедлил ход, дёрнулся и остановился. Послышался недовольный храп лошадей и Бальдар отвлёкся от созерцания прекрасного божьего создания.

— Фра Берно, узнайте, в чём заминка, — велел Бальдар и фравер выскочил из возка. Загребая голыми ногами ледяную воду, он прошёл по мосту вперёд. Послышались голоса возницы и дружинника графа Корнуа:

— Лошади артачатся! Не хотят идти!

— Тпру, тпру, волчья сыть! Всё пятиться норовят!

Бальдар раздражённо выдохнул и отвернулся в окно. Олень всё ещё был там, но теперь он застыл, повернув голову в сторону застрявшего посередине моста возка.

Возница пытался заставить идти упирающихся лошадей и возок дёргался, но, наконец, он медленно двинулся вперёд.

— Милостью Единого, — выдохнул фра Эмеберт и Бальдар рассеянно кивнул. Им завладевала неясная тревога, но он всё заворожённо смотрел на оленя.

Не проехав и шести футов, под испуганное ржание лошадей, возок резко остановился, и эспирии бросились на помощь вознице и дружинникам графа.

Олень сорвался с места и, поднимая тучи брызг, понёсся по мелководью подтопленного берега. «Что же это?» — успел подумать Бальдар, и только олень скрылся в лесу, как мост мощно содрогнулся, накренился вправо, и иерефа бросило на фра Эмеберта и лишь благодаря этому он не разбил себе голову.

Лошади бились в панике. Калеча людей, они проваливались по самый круп меж, вставшими горбом, брёвнами настила, и визжали, ломая ноги и вспарывая животы об острые коряги. С треском лопнула оглобля и, уходя глубже под воду, мост потащил с собою и возок. Пахнуло кровью и гнилой болотной гнилью. Бурая вода с грязной кровавой пеной, хлынула в кузов, сдавила в студёных объятьях, погружая в темноту.

По стенам глухо загрохотал, ломая доски, высвобожденный потоком топляк. Возок перевернуло, протащило дальше от моста и опустило на дно. Бальдар зашарил руками в поисках оконного проёма и наткнулся на неподвижное тело фра Эмеберта. В испуге иереф распахнул глаза. В сумраке, отчасти перекрытое фра Эмебертом, светлело пятно окна.

Бальдар оттолкнул утопленника и попытался подтянуться к окну, но что-то удерживало его. Иереф судорожно провёл рукой по поясу и наткнулся на цепочку с ключом, застрявшим между лавкой и стеной. Ужас осознания того, что он сам забрал ключ у Итьена, который станет его погибелью, пронзил всё существо Бальдара. Он забился в панике, как рыба, пойманная в сеть, пытаясь выдрать проклятый ключ из-за лавки, но тот не поддавался.

Ужас сменился гневом: это всё Бездна, её выкормыш чернокнижник де Нелль и сила проклятых болот! Бальдар выпустил из рук ключ и дёрнул узел пояса. Хвала Оку небесному — он никогда не вязал крепких узлов. Высвободившись из пут, он ринулся к пятну окна и едва протиснулся в него.

Сердце стучало как бешеное, лёгкие горели, но милостью Единого, река оказалась не так уж и глубока. Оглушённый жаждой жизни, Бальдар вынырнул, жадно хватая ртом воздух.

Ремистан тонул, как в преследующих его снах, и одна только мысль вспыхнула и эхом металась в голове: «Вот и всё». Душа оцепенела, но тело не готово было расстаться с жизнью. Не смотря на боль, он забился в цепях. Силы быстро истаивали. В ушах стучала кровь, и Ремистан дёрнулся, когда чья-то рука потянула за цепь, которой он был прикован к ящику. Белый свет проник сквозь повязку и веки. Кто-то схватил его за одежду и потянул, но больше он не мог сопротивляться. Вода устремилась в лёгкие, тело забилось в конвульсиях и последней его мыслью стало: «Нет...»

Люди Фребагне бросились к иерефу Бальдару, помогли выбраться на берег, раздели, стащили обувь, укутали плащами и помогли сесть. Он с трудом дышал, и сквозь шум в ушах прорывались крики. Дружинники Фребагне сновали вдоль берега, высматривая выживших, разводили костры, отводили подальше испуганных лошадей. На берегу стояли эспирии мокрые с головы до ног — брат Сенерик и брат Альсид, и напряжённо вглядывались в реку. А по ту сторону разрушенного моста столпились люди графа Корнуа, указывая руками на воду.

Бальдар не сразу заметил, что подле него, дрожа всем телом, стоит на коленях фра Берно и что-то говорит ему.

— Что? — хрипло переспросил Бальдар.

— Фра Эмеберт, пастырь... Он..?

— Утонул.

Фравер всхлипнул:

— Фра Эмеберт хотел, чтобы мы сошли с возка, пастырь... Он не умел плавать...

Горечь утраты разлилась в душе иерефа, но следом за нею явилась холодная ярость. Он положил руку на голову плачущего Берно и тихо проговорил:

— Фра Эмеберт пожертвовал жизнью и закрыл меня своим телом, и клянусь всеми всесветлыми — жертва эта не будет напрасна.

Берно поднял горестные глаза на иерефа и испугался. Как же разилось, что и как говорил пастырь, с его ненавидящим взглядом, устремлённым на противоположный берег! Берно обернулся. Из воды широкими шагами выбирался великан Итьен и на плече у него лежал чернокнижник де Нелль. «Утоп!» — злорадно подумал Берно, но через некоторое время пленника откачали, завернули в плащ и усадили к костру, а Итьен ни на шаг от него не отходил.

— Если бы он кинулся выручать вас, пастырь, а не чернокнижника, то и брат Эмеберт был бы жив, — процедил сквозь зубы фра Берно, но Бальдар ничего не ответил.

К клирикам подошёл Стефан де Фребагне.

— Видимо придётся воспользоваться мостом у обители пресветлой Маевы.

— Нет, — глухо ответил Бальдар, — Пусть перебираются вплавь.

— Мы потеряли четверых, пастырь, и более рисковать я не намерен.

Бальдар с трудом поднялся и повернулся к Фребагне, — вымокший до нитки, дрожащий от холода, но не сломленный. Строгие глаза его светились решимостью.

— Неужели вы не понимаете? Если отступим сейчас, если подобно скоту пойдём туда, куда нас направляет чуждая, богопротивная воля, то смерти их потеряют смысл?

— Но разве может Бездна направлять к святой обители? Разве не пребудем мы под защитой на земле пресветлой Маевы? — возразил Фребагне.

— До обители ещё надо добраться, и путь этот таит больше опасностей, чем река. Взгляните на меня, господин де Фребагне. Вот он я, стою перед вами, — слабый продрогший старик, и стою я по эту сторону реки.

Фребагне угрюмо молчал, и тогда Бальдар, как был бос, зашагал по стылой земле к Сенерику и Альсиду.

— Братия эспирии! — воззвал он так, чтобы все его слышали, — собирайте плот, отправляйтесь за братом Итьеном, и помогите ему перебраться с чернокнижником на эту сторону!

Стефан де Фребагне сжал зубы, — иереф Бальдар опять всё повернул так, как надо ему.

— Кенель! — подозвал он десятника, — Отправьте людей вверх по течению отыскать подходящее место для переправы, и вниз по течению — может найдут погибших. И... помогите эспириям.

Глава 23. Северный ветер

— Два дня! — восхищённо воскликнул маркиз де Каррель, оглядывая собирающуюся армию. — Господин де Рикар, всего два дня и войско его величества готово выйти в поход! Я-то прекрасно знаю, как обычно долго длятся подобные сборы. — Коннетабль с большим сомнением посмотрел на маркиза, но тот воодушевлённо продолжал, — Три сотни рыцарей и тысячи дружинников. Отряды эспириев во главе с маршалом. Даже хитроумные аэнтийские машины! Сие впечатляет не только величием, но и красотой, а...

— К сожалению, господин де Каррель, — нетерпеливо перебил Рикар, — вскоре от лоска не останется и следа. А как только армия свернёт с Королевского тракта и двинется на Монтгро по землям Сарта, то мы все без исключения будем по уши в грязи, а точнее — по самую макушку.

— Как жаль, что я не смогу проделать с вами весь путь, — вздохнул Каррель, — По указанию его величества я должен вернуться в Нарлез и подготовить армию.

— Вы всё ещё здесь, — заметил Рикар.

— Не переживайте, господин коннетабль. Господин де Ривайль был так любезен, что отрядил королевского гонца, дабы я мог самым быстрым и надёжным образом отправить важнейшие поручения моей супруге, — маркиз чуть обернулся и учтиво поклонился Ривайлю, стоявшему по обыкновению тихо и не заметно. — Уверен, что к моему возвращению почти всё будет готово.

— И какие же поручения вы отправили госпоже де Каррель?

— Готовить армию, — беззаботно проговорил маркиз и, сжав пухлыми пальцами рукоять меча, с гордостью произнёс, — Я возглавлю войско под стягами Нарлеза, а моя дражайшая супруга пока что его соберёт. Она справится.

— Я тоже считаю, что госпожа де Каррель справится, — кивнул Рикар и взглянул на восходящее солнце. — Скоро прибудет король и мы немедля выступим. Всё же отправитесь с нами, маркиз?

— Сопровожу его величество до сворота на Сарт, после чего направлюсь в Нарлез. Возможно, для меня будут ещё важные военные указания. Тем паче, что последние дни король мрачен, и я считаю своим долгом быть рядом с ним, так долго, пока сие возможно.

Ривайль откашлялся и негромко поинтересовался:

— Желаете занять место эспирия Итьена подле короля?

— Итьена? — смутился маркиз и, громко рассмеявшись, замахал руками, — Нет, нет, господин Ривайль. Какой же из меня эспирий! Хотя, действительно, Итьена, как и графа де Фребагне нет при его величестве. Вы не знаете, господин де Ривайль, куда они отправились?

— Я всего лишь заведую бумагами. Дела военные — прерогатива господина де Рикара.

— А вы не знаете, господин де Рикар? — обратился к коннетаблю любопытный маркиз. Ривайль также с интересом перевёл взгляд. Срочное отбытие доверенных лиц короля вызвало в нём настороженность, особенно после беседы Мейнарда с Перстнем.

— Мне сие не известно, но я уверен, что они выполняют поручение короля.

Ответ показался Ривайлю искренним и, согласившись с коннетаблем он вернулся к размышлениям. Каррель ещё некоторое время пытался разговорить Рикара, но стоило маркизу заприметить своего слугу, спешащего к нему, он тут же откланялся.

— Не иначе показались стяги его величества, — произнёс Рикар, провожая взглядом пухлую фигуру Карреля. — Порой мне кажется, что для всех было бы лучше, ежели армию Нарлеза возглавила бы Алиенора де Каррель.

— Ещё лучше, ежели бы у нас и вовсе не возникло необходимости в армии Нарлеза, — заметил Ривайль. — Она потребуется, только если Вираг решит захватить Обри.

— Вряд ли на то у него будут силы, — отмахнулся Рикар, — В чём Каррель прав, так в том, что у Вирага нет времени собрать под свои знамёна большую армию или дождаться наёмников из-за моря. Для нас же всё сложилось удачно. Большой турнир с лучшими рыцарями севера и их дружинниками, большие запасы, коими готов нас снабдить де Гарро и тот спасённый божественным провидением воин, что сообщил о кознях Вирага, — коннетабль обратился к Ривайлю, — Сам Единый желает раз и навсегда выжечь эту язву. Что же это, как не проявление Его воли?

— Милостью Его, — отозвался маркиз. — Считаете, что мы легко добьёмся успеха?

— Ни одна война не обходится без пота, крови и смерти. Но время и инициатива в наших руках. Вираг не сможет встретить нас в поле, а, стало быть, спрячется в Шарнуа, где мы его и раздавим.

— Город с большими запасами, а вскоре зима.

— Южная зима, — ухмыльнулся коннетабль, — Нам хватит запасов на полгода. Да и, кроме того, — Рикар нахмурился и нехотя продолжил, — вчера я наблюдал за теми машинами, что привезли инженеры Аэнтиса и вынужден признать, что они впечатляют и дальнобойностью, и точностью. Главное — не терять время. Чем раньше мы выступим и, чем позже об этом узнает Вираг, тем проще нам победить.

Затрубили горны, возвещающие о прибытии Мейнарда и советники короля, вскочив на лошадей, выехали навстречу.

«Чем позже узнает Вираг, — мысленно повторил Ривайль, — Стало быть, шпиону Вирага стоило поторопиться с отправкой донесения, но либо я просмотрел, либо у него железная выдержка. Осторожная гадюка стократ опаснее. Но только покажи хвост, и я доберусь до твоей головы».

После королевского совета за каждым из его членов внимательно и безотлучно следили, но никто из соглядатаев не заметил ни голубя, выпущенного с окна, ни подозрительных визитёров. Советники короля поступали ровно так, как и должны. Все государственные поручения и письма передавались с королевскими гонцами, а личные отправлялись на север теми людьми, коих Ривайль хорошо знал. Даже господин Ож посчитал не допустимым для себя сообщить дочери о приближающейся войне. Смирившись с решением короля, он немедля направился в столицу, дабы следить и управлять теми расходами, что непременно возникнут в самое ближайшее время. Королевский ловчий Морэ отправил только одно письмо в родовой замок, дабы те готовились собирать дружину и припасы, и всё же позволил себе короткую поездку по здешним угодьям. Сопровождавшие его охотники заверили, что тот ни с кем не встречался.

С Перстнем было сложнее всего, ибо он отправлял не по одному гонцу и почтовому голубю в день во всех направлениях королевства, что, впрочем, было обыденным делом для хранителя малой королевской печати. И уследить за каждым из посланников Перстня, а уж тем более, узнать поручение или содержание письма не представлялось возможным.

Единственный участник малого совета, кто не присутствовал в Браэмаре, был адмирал де Льеф. Он оставался пока той фигурой, о которой Ривайль знал не более, чем все остальные и надежды, возложенные на донесения де Валенри, всё ещё себя не оправдали.

Ехавший рядом Рикар, вызывал теперь менее всего подозрений. Коннетабль Рингара при желании мог бы вполне обоснованно растянуть сборы войск на неделю, но, по мнению Ривайля, приложил много усилий, дабы войско вышло в поход без проволочек. И всё же, он в очередной раз решил проверить собственные выводы.

— Пожалуй, я соглашусь с де Каррелем, — начал разговор Ривайль. Рикар удивлённо хмыкнул и вопросительно посмотрел на маркиза, — Два дня это впечатляющий срок, но именно от того меня и терзают сомнения. Уж не торопимся ли мы чрезмерно?

Коннетабль снисходительно покачал головой:

— Всё от того, господин Ривайль, что вы слишком увлечены бумагами и цифрами. Война хоть и требует точности в расчётах, да только все расчёты пойдут прахом, коли время будет упущено. — Рикар обвел взглядом армию, — При иных обстоятельствах, я бы просил не менее двух недель, дабы дождаться подкрепления и подбить запасы.

Ривайль изобразил на лице искреннее удивление, на что Рикар только усмехнулся:

— И я обязательно дождусь запасов, укреплю армию и проведу манёвры, да только сделаю я это уже под стенами Шарнуа.

— Разумнее и удобнее подготовиться в Антлемаре, — засомневался Ривайль, — Уж не слишком ли это серьёзный риск?

— Всё необходимое на первое время у нас с избытком. И на то была воля Единого, — уверенно заявил коннетабль, — Дороги, господин Ривайль, дороги. Вот что главное. Во-первых, они ещё сухие, дабы мы без задержек могли пройти. Во-вторых, подобно артериям, дороги снабжают армию самым необходимым. И чем быстрее мы перережем их, тем меньше сил соберет Вираг.

— Однако его величество ещё не принял окончательного решения, — заметил Ривайль, — У нас нет безоговорочных доказательств причастности Вирага к колдовству или убийству Клебера.

— Будет слишком поздно, когда они появятся, — раздражённо покосился Рикар, — В делах государственных стоит исходить из действительного положения дел, а не из формальных мелочей. Это удел легистов, а не... — коннетабль замолчал, подбирая слова.

— А не первого помощника сенешаля? — закончил за него Ривайль.

— У меня и в мыслях не было в чём-либо упрекнуть вас, — нехотя ответил Рикар, — Ваша скрупулезность, особенно в мелочах, бесценна в делах государства. Но не в этот раз. Решения надобно принимать своеобразно времени.

— Но всё же окончательное решение будет за королём.

— Я уверен, что решение принято. И никто не сможет на него повлиять.

— Никто? — задумчиво переспросил Ривайль, — Даже архисацерт Ариус?

Рикар промолчал, но Ривайль понял, что именно его коннетабль и имел в виду.

— Благодарю, господин Рикар, что развеяли мои сомнения, — учтиво произнес Ривайль. Коннетабль кивнул и, прижав бока лошади, отправился навстречу королю.

«Рикар опасается, что архисацерт может отговорить Мейнарда от решительных действий. Вероятно это тоже весомая причина его спешки, ибо армию на марше уже не остановить, — маркиз посмотрел на развивающиеся стяги, — Миролюбивость Ариуса могла бы стать препятствием, но в нашу последнюю встречу, мне удалось убедить его в том, что война неизбежна».

Действия и слова Рикара убедили Ривайля, в том, что коннетабль, скорее, настроен заполучить земли и богатства Вестрея, нежели быть сподручным Вирага. Остались четверо: д’Ож, де Морэ, де Льеф и де Фрер.

Громогласные крики и лязг оружия отвлекли от размышлений. Король прибыл к войску. Мейнард приветственно вскинул руку, и на лице его царила уверенность и собранность.

— Выступаем! — скомандовал король и будто разбудил огромного и хищного зверя. Затрубили горны, забили гулкие барабаны, и рёв предвкушения прокатился по рядам бойцов. Северный ветер подхватил воинственный клич и понёс его на юг.

Глава 24. Именем короля

Войско короля вышло в поход. Рыцари смеялись, храбрились и бились об заклад, кто больше нарубит голов ненавистных предателей. Эспирии молчали, изредка бросая раздражённые взгляды на особо скабрёзные шутки и споры. С ними ехал и Рейнхард де Ланс. Послушник ордена эспириев опустил голову и бросал сумрачные взгляды по сторонам. Только когда к нему подскакал рыцарь, облачённый в алый нарамник с двумя перекрещёнными серебряными копьями, на лице его появилась улыбка.

— Брат! Вот ты где, — воскликнул рыцарь, — Мы не виделись лет пять, а ты будто прячешься от меня!

— Ноэль! У меня и в мыслях не было скрываться!

— Отчего же ты не едешь с нами, Рейнхард? Да и одет как наёмник?

— Скромность — одна из высших благодетелей для послушника ордена эспириев, — улыбнулся Рейн, — Она украшает даже баронов, ваша милость.

— Всё так же остёр на язык, — рассмеялся Ноэль, — Но на твоих плечах пока нет белого плаща.

— Если я буду путешествовать с тобой, то мне его точно не видать.

— Это верно, — усмехнулся Ноэль и окинул взглядом эспириев, — Мы едем на войну, а стало быть, мечи остры, а вино крепко. Время терпения и прощений закончилось. Мы не просто прижмём хвост исчадию Бездны Вирагу, а окончательно избавим Рингар от его рода, — он сдвинулся к брату и негромко проговорил, — Возможно, тебе стоит повременить со вступлением в орден. Впереди война, и я хотел бы разделить чашу победы с тобой.

Рейн взглянул в глаза старшему брату. Ему очень хотелось с ним поговорить и многое рассказать, но в ответ только отрицательно покачал головой.

— Как знаешь, — выдохнул Ноэль, — Но знай, брат, мои двери всегда для тебя открыты.

— И мои для тебя.

Ноэль хлопнул брата по плечу и пустил коня вперёд. Рейнхард вздохнул и потёр ноющую рану.

— Так ты никогда не излечишься, — заметил ехавший рядом эспирий из-под глубоко натянутого капюшона.

— Целительные способности ордена сильно преувеличены.

— Ты мог остаться в Антлемаре, — не поворачивая головы, парировал Орсено, — Маршал не возражал.

— Не мог.

— Ты получил дозволение отправиться с нами. Отчего же у тебя такой кислый вид?

Рейнхард обвёл взором тянущиеся обозы и рыцарей.

— Порой мне кажется, что благородные люди Рингара вперёд думают о том, как поквитаться с южанами и завоевать трофеи, нежели о процветании королевства.

— Одно другое исключает?

— Не знаю. Знаю только, что предпочёл бы вернуться в Тасарт и сразиться с некромантом и его прихвостнями.

— Эспирии не участвуют в войнах, Рейн. Но вести слишком тревожные, и никто не знает, кто, или что нас ждёт в армии Вирага.

Рейнхард молча кивнул.

— В Антлемаре ты почти не говорил с братом, — продолжил разговор Орсено.

— Я очень хотел, но... — Рейн замялся, подбирая слова.

— Поговори с ним, — не стал дожидаться ответа Орсено, — На стоянке будет время. Коли придёшь под утро и хмельным, я и слова не скажу.

— Мне дежурить сегодня в ночь...

— Я сменю тебя.

Рейн поднял брови и оживлённо развернулся:

— О, господин д’Орсено, вы будете варить похлебку, и следить за костром?

— Ты не единственный послушник в ордене, — проворчал Орсено.

После дневного перехода армия Мейнарда встала лагерем вдоль Королевского тракта, и Рейн, собравшись с мыслями, отправился к брату. Орсено сдержал слово и на рассвете, придерживая под уздцы коня молодого послушника ордена, молча смотрел, как Рейнхард пытается на него взобраться.

— Весёлая попойка? — осведомился Орсено, — Возможно тебе всё-таки стоит остаться с братом?

— Не дождёшься, — буркнул Рейн.

Следующие дни пути Рейнхард воспрянул духом и принялся донимать Орсено расспросами о колдунах, мертвецах и некромантах. Эспирий отвечал неохотно, но от вопросов не уходил.

— Так что же, — размышлял Рейнхард, — этот колдун, то есть некромант, вселяет в усопшие тела прихвостней бездны и от того они словно живые?

— Подобным промышляют демонопоклонники, а в тех, что встретили мы, была формула колдовства смерти. Это называют некромантией.

— В чём же разница? Если покойники разгуливают словно живые?

— Разница есть, и дабы побороть врага, надобно разбираться в них. — Орсено замолчал и, подбирая слова, негромко продолжил, — Ремесло колдунов в отличие от происков Бездны, походит на науку. Законы и формулы. Колдун не всесилен. Его могущество ограничено умом, знаниями и тем эфиром, что от рождения в нём открыт.

— Та сила, коей он наделён, разве не проклятье Бездны?

— Взамен на душу и вечное рабство Бездна дарует могущество алчным глупцам. Колдуны же владеют силой от рождения.

— Откуда она в них?

— Я не знаю.

Рейн озадаченно нахмурился и, не менее осторожно выбирая слова, рассудил:

— Ежели колдовство, подобно науке, а колдун учёному, то силу свою он может использовать и во благо?

— Может, — тихо ответил Орсено, — Но сила дарует власть, а искушение властью, пожалуй, далеко не всякому под силу преодолеть. В стремлении подчинить своей воле законы земные они грезят уподобиться богу. И путь этот низвергает их в Бездну.

— Много кто к власти не равнодушен, — угрюмо заметил Рейн.

— Да только простой человек не сотворит столько бед и горя сколько колдун.

— Дабы знать, как бороться с колдовством, надо разбираться в чёрном ремесле, — к недовольству Орсено, продолжил развивать мысль Рейн, — Стало быть, в библиотеках Ордена хранятся запретные книги и знания?

«Лучше бы песни пел», — мысленно проворчал Орсено и ничего не ответил. Рейн удовлетворённо хмыкнул и, нагнувшись к спутнику, негромко спросил:

— Неужели и знания графа-колдуна?

— Нет, — отрезал Бастьен, — Подобные знания слишком опасны. Все его книги и записи были сожжены Бернаром Смиренным, и пепел их развеян над болотами.

Рейн хотел больше расспросить эспирия о колдунах и их силе, но затрубили горны, извещающие о завершении дневного перехода и в ближайшие часы, Рейну стало не до разговоров — надо было заняться палаткой и ужином, а при посторонних болтать о таком он бы не осмелился.

Поздней ночью, когда лагерь уже крепко спал, и только дозорные, зевая, ёжились в тёплых плащах, Бастьен д’Орсено сидел в шатре маршала де Гийе и угрюмо слушал последние вести из Гарранлона. Закончив рассказ, маршал заложил руки за спину и испытующе посмотрел на Орсено:

— Иереф Бальдар не имеет не единого сомнения в причастности де Неля к скверне множащейся в Сарте. Что думаешь ты?

Орсено ответил не сразу, но когда заговорил, смотрел прямо и уверенно:

— Я никогда не встречался с графом де Неллем, но то, что случилось, указывает на его причастность к запретным силам. В этом нет сомнений.

— Так в чём они есть? — прямо спросил маршал.

— Я не разделяю уверенности иерефа Бальдара в том, что де Нелль колдун, а тем более — некромант.

— Проклятье Илленглетсикх болот, словно чума пожирает хозяев этих земель. Сначала Арраки, теперь Нелли. После потери супруги граф впал в отчаянье, кое и привело к погибельному решению — просить помощи Бездны.

— Но графиня де Нелль ведь так и не вернулась, — возразил Орсено.

— Только глупцы верят в честность демонов, — отчеканил маршал, — Объяснись, Бастьен, почему ты считаешь, что мертвецы не дело его рук.

— Тот, кто заключает сделку с Бездной ради колдовской силы, получает её подобно волшебной безделушке, исполняющей желания. Они толком-то и не понимают, как ею управляться, и зачастую их сила оборачивается против них.

— Именно это и произошло в Гарранлоне.

— Но не на болотах, — вновь возразил Орсено, — Те умертвия, что заполонили руины Тасарта — дело рук колдуна, что точно знает своё ремесло, того, кто посвятил десятки лет изучению запретных наук. Я в этом уверен.

— Ты забываешь историю Эстана д’Аррака, Бастьен, — ответил маршал, складывая руки на груди, — Граф д’Аррак поначалу был обычным человеком, а не колдуном.

— Прежде чем Эстан д’Аррак стал графом Сарта, он три десятка лет путешествовал по миру.

Маршал помрачнел и молча сел на лавку рядом с Орсено.

— Ежели де Нелль не колдун, то сие вовсе не означает, что они не могут быть заодно, — в раздумьях проговорил де Гийе, глядя на угли в жаровне, — А ежели они сообщники, то некромант может решиться освободить его. Но там Итьен. А, стало быть, колдун предпочтёт коварство.

Орсено понимающе кивнул и спросил:

— Где сейчас Нелль?

— Фребагне решил не оставаться в землях вассалов де Неллей, и теперь они в Брасе, ожидают прибытия короля.

— Коли выехать перед рассветом, да менять коней, то к вечеру доберусь.

— Отправишься, как всегда, не в орденском плаще? — спросил маршал и, не дожидаясь ответа, встал и подошёл к столу, — Я выпишу подорожную. Возьмёшь кого с собой?

Орсено потёр изуродованную щёку и тяжело вздохнул.

— Рейнхарда де Ланса.

Маршал бросил взгляд на Орсено и, обмакнув перо, в чернила приступил к письму.

— Считаешь, что де Ланс сможет стать эспирием?

— Только испытания покажут.

Маршал раздражённо выдохнул и покачал головой:

— Бастьен, твоё умение уклоняться от прямого ответа более подходит придворным короля.

Орсено ничего не ответил.

Ночью выпал снег. К утру он выбелил поля, припорошил грязь на дорогах, оставляя нетронутыми пятна луж, а в лесах едва прикрыл палую листву. Белая притихшая земля дожидалась нового дня. Стоило небу на востоке засветлеть и выхватить из тьмы очертания Королевского тракта, как два наёмника покинули лагерь и стремглав понеслись в Брас, оставляя на белом полотне дороги первые следы.

Весь день Рейнхард и Орсено провели в сёдлах, не останавливаясь ни поесть, ни отдохнуть, да и на разговоры времени не было. К полудню потеплело. Белоснежная патина истончалась, впитываясь в землю, и к вечеру от светлого покрова не осталось и следа. Орсено и Рейн въехали в Брас, когда заходящее солнце коснулось верхушек деревьев. Во дворе баронского замка они спешились и повели усталых лошадей в конюшню.

— Что-то мне это напоминает, — усмехнулся Рейн, — Взмыленные лошади, грязи по уши и пустые желудки. — Когда же их вышел встречать Итьен, Рейнхард невесело рассмеялся.

— Единый хранит вас, братья, — приветствовал их Итьен, — Дурные вести?

— Милостью Единого, всё в хорошо, — ответил Бастьен и обнял друга. Итьен хотел было в знак приветствия хлопнуть Рейнхарда по плечу, но тот благоразумно отступил и склонил голову.

— Хозяин замка гостеприимен. Вас ждёт горячая похлёбка и растопленный очаг, — кивнул в сторону донжона Итьен, — Но что вас привело в Брас?

— Приказ, — негромко ответил Орсено, — Нам велено помогать тебе с охраной пленника до прибытия маршала.

— Так его уже забрали, — удивился Итьен и озадачено свёл брови, — Не более получаса назад.

— Кто?

— Жермен де Вилье в сопровождении своих людей. У него было письмо к Стефану де Фребагне от его величества короля. — Итьен понизил голос, — В письме говорилось, что сподвижники колдуна могут попробовать освободить его, а посему велено тайно вывезти его из Браса, а нам надлежит делать вид, что он всё ещё в здешней темнице.

— Ты уверен, что это был приказ короля?

— По сему поводу был горячий спор, — поморщился Итьен, — Иереф Бальдар ни в какую не хотел отдавать де Нелля. Де Фребагне пришлось показать ему письмо. Иереф вертел его и так, и сяк, да никакого колдовства или морока ни на письме, ни на печатях нету. Он сам порывался отправиться с ними, но захворал в пути и ещё слишком слаб. Однако с ними отправился брат Альсид.

— А сам Фребагне, что сказал о письме?

— Сказал, что у него нет сомнений, ибо он прекрасно знает гербовую бумагу, почерк и печать короля.

Рейнхард удивлённо хмыкнул и заметил:

— По пути мы не встретили никакого отряда.

— Так дело тайное, — пожал плечами Итьен, — Де Нелля посадили в бочку, и увезли на телеге. А одеты они были неприметно, как вы.

— Неприметно, как мы... — повторил Орсено, — Так же? Припомни, Итьен, — грязные с головы до ног, и на взмыленных лошадях?

Итьен задумался и проговорил, меняясь в лице:

— Плащи и заляпанные, да не так чтобы очень... Да и кони — не уморённые...

— Этого не могло бы быть, коли они скакали от ближайшей заставы, — мрачно проговорил Орсено. — Итьен, нам срочно нужны свежие лошади.

Несмотря на свои великанские размеры, эспирий рванул к конюшне подобно снежному волку, по пути раздавая приказы. Орсено резко выдохнул и, подойдя к бочке с водой, плеснул в лицо ледяной воды.

— Может они просто отправились раньше нас? — без особой уверенности в голосе предположил Рейн, набирая флягу в соседней бочке.

— Нет, — мотнул головой Орсено, — Гонец Фребагне прибыл в лагерь поздним вечером, а ночью выпал снег. Перед нами точно не проезжал отряд.

Итьен, широко шагая, вышел с конюшни и направился к Орсено и Рейну. За ним поспешал конюх, ведя в поводу двух осёдланных лошадей.

— Это самые быстрые из тех, что есть, — сказал Итьен. — Я положил в сумки по связке факелов. Предупрежу де Фребагне и сразу отправлюсь следом за вами. Бастьен, по-твоему, куда они отправились?

— Из города ведут двое ворот. Стража не могла не заметить такой отряд. Раз они нам не встретились по пути, то скорее на запад, к Сарту, — Орсено вскочил в седло, — Попробуй убедить де Фребагне хотя бы в том, что стоит отправить разъезды по дорогам.

— Даже если он и не согласится, я всё одно поеду за вами!

Орсено сжал губы и, придержав коня, повернулся к Итьену. Он говорил громко и чётко:

— Я, Бастьен д’Орсено, посланник маршала де Гийе, и мне велено предупредить Стефана де Фребагне, что его величество Мейнард никаких писем и гонцов к нему не направлял.

— Но... — Итьен на мгновенье смутился, но, всё поняв, нехотя кивнул. Орсено натянул поводья, и они с Рейном направились к выезду из замка.

— Ежели мы ошибёмся, то нам за такое несдобровать, — тихо заметил Рейн, когда они проезжали под воротами.

— Ежели я ошибся, то я буду рад. Остальное переживу.

Они сорвались с места к западным воротам. Стражники подтвердили, что здесь выезжал отряд с подорожной грамотой и телегой, гружённой бочками. Когда Орсено и Рейн во весь опор мчались на запад, солнце уже наполовину скрылось, а стоило ему кануть за горизонт, как всё погрузилось в синие сумерки. Темнело быстро и им пришлось сбавить ход, ибо лошади всё неуверенней держались на дороге. Орсено остановился и вытащил факел.

— Они нас заметят, — усомнился Рейн, доставая огниво.

— Пусть. — Факел в руке эспирия вспыхнул ярким белым светом. — Главное хоть немного задержать.

Через полмили, там, где дорога делала поворот, изгибаясь крутой дугой, Рейн что-то заметил грязи у обочины.

— Стой! — выкрикнул он, придерживая лошадь.

Орсено натянул поводья и выхватил меч, оглядываясь по сторонам. Никого не заметив, он раздражённо повернулся к Рейнхарду. Тот, уже спешившись, присел и подобрал из грязи кусок белой ткани.

— Похоже на обрывок плаща эспирия, — произнёс Рейн и поднял обеспокоенный взгляд на Орсено, — Он в крови!

— Где-то здесь они оставили телегу или ушли в лес, — хладнокровно ответил эспирий, — Поищем следы.

Очень скоро они нашли телегу. Заговорщики торопились и оттолкали её неглубоко в лес, лишь бы на дороге не стояла. Среди бочек, с пробитым затылком и перерезанным горлом, лежал эспирий Альсид Баснаж. На нём не было ни орденской бригантины, ни белого плаща.

Рейнхард яростно скрипнул зубами и провёл взглядом по лесу, будто убийцы всё ещё могли быть здесь. Он взялся за тесёмки своего плаща, дабы накрыть Альсида.

— Потом, — бросил Орсено, и быстрым шагом двинулся к лошадям, — Здесь мы не найдём их следов. Они поехали дальше.

Рейнхард ослушался. Он живо сбросил плащ и, укрыв им тело эспирия, тихо произнёс:

— Упокой Единый душу брата Альсида.

— Рейн!

Он со всех ног бросился к лошади и, сходу вскочив в седло, пустился уже догонять Орсено.

Они проскакали около мили, когда на дороге показался постоялый двор. Ставни на окнах были плотно закрыты, а на дворе безлюдно, только от конюшни хрипло залаял старый пёс. Орсено погасил факел. Взявшись за рукояти мечей, они осторожно подошли к дому и прислушались. Среди разноголосого храпа донёсся скрип половиц и продолжительное сладкое позёвывание. Орсено негромко постучал.

— Кого там опять принесло? — глухо проворчал голос за дверью, и уже громче добавил: — Кто тама?

Орсено прижался к стене и кивнул Рейну.

— Путник я, господин. Обогреться бы, — дрожащим несчастным голосом взмолился Рейн, — Заплутал в потёмках, да промёрз до костей.

Щёлкнул засов, и из приоткрывшейся двери появилась сухая рука с огарком зажжённой свечи.

— Ладно, проходи, коли есть чем платить, — прокряхтел старческий голос.

Только дверь немного открылась, как Орсено в мгновение ока выдернул на улицу хозяина постоялого двора. Старик даже пискнуть не успел, как массивная ладонь зажала ему рот.

— Не шуми, — просипел Орсено. Уже готовясь отдать Единому душу, тот всё же судорожно кивнул. — Нынче вечером здесь проезжал отряд — где они сейчас?

Старик с ужасом смотрел на обезображенное шрамами суровое лицо. С трудом сглотнув, он затряс головой и Орсено приоткрыл ему рот.

— Тока что, уехали, — проблеял старик, — Купили вина и солонины, да сразу и умчались.

— Сколько их?

— В потёмках не разобрал... С десяток может... Эспирий вроде бы был...

Орсено пару мгновений пристально смотрел ему в глаза, а потом всё же отпустил:

— Ступай с миром.

Старик на дрожащих ногах скрылся за дверью и грохнул засовом. Пёс всё не унимался, надрывно лая, но окна постоялого двора так и остались темны.

Рейнхард подвёл лошадей и достал заготовленные факелы.

— Мы их нагоним, — решительно сказал он, взобравшись в седло. Орсено взял лошадь под уздцы. Он с сомнением смотрел на постоялый двор. — Бастьен, — позвал Рейн, сжимая поводья, — Чего мы ждём?

— Тот, кому хватило ума выкрасть колдуна из-под носа капитана королевской стражи и клирика Багровой палаты, стал бы задерживаться ради вина и солонины?

— Но они сделали это, — отмахнулся Рейн, — Слишком уж легко у них всё вышло, вот и потеряли осторожность. Бастьен, мы теряем время!

Орсено вскочил на коня и посмотрел сначала в сторону Сарта, куда они направлялись, потом в сторону, откуда приехали.

— Можем разделиться, — нетерпеливо предложил Рейн, — Я могу хотя бы проследить за ними.

Бастьен ещё раз всмотрелся в сторону Браса, словно искал малейший знак, который развеет его сомнения, но потом всё же кивнул:

— Так и сделаем. Отправляйся дальше по дороге на Сарт.

Рейн набрал поводья и, придавив бока лошади, сорвался с места. Но сколько бы прыти не было в молодом послушнике, ему пришлось сбавить ход, ибо факел в его руках не горел столь ярко.

Вскоре его нагнал вооружённый отряд с гербами Фребагне, который возглавлял Итьен. Дабы не стать помехой, Рейн свернул на обочину и изготовился присоединиться к погоне. Как только кавалькада пронеслась мимо, он собрался подстегнуть коня, но вместо этого бросил взгляд за спину. Еле различимая полоска дороги уходила в холодную тьму. Жажда мести, азарт погони и предвкушение боя с колдуном подстегивали его вперёд, но тревожные мысли гнали назад. Бастьен остался один. А вдруг он окажется прав?

— Вдруг, — пробурчал Рейн, разворачиваясь, — Да нет там никого. Всю ночь будем бродить в потёмках по лесу, окончательно продрогнем и никого не найдем. А вся слава в поимке колдуна достанется тем, кто его проворонил.

Он с досадой поджал губы и отправился на поиски Орсено. Как и предполагал Рейнхард, тот неспешно ехал по дороге и всматривался в лес в поисках следов. Рейн, ни слова не говоря, поравнялся с ним и принялся за дело.

Ночной холод пробирался под одежду, пальцы на руках коченели и плохо слушались. В свете факелов среди деревьев двигались причудливые тени, и взгляд напряжённо метался от одного морока к другому. Усталость брала своё, и лихорадка погони всё больше уступала желанию оказаться в тепле, поесть досыта и выспаться. Рейн с горечью подумал о том, что возможно сейчас на дороге в Сарт эспирий Итьен нагоняет заговорщиков, и что там обязательно завяжется бой. А его там не будет. Кто-то другой, а не он покарает убийц Альсида, кто-то другой, а не он схватит сбежавшего чернокнижника.

Мысли его обратились к графу де Неллю. «Каков он? Готов биться об заклад, что де Нелль — мерзкий согбенный старикашка, с мертвецки жёлтой кожей и безумными глазами. Небось, это он и сгубил на болотах свою красавицу-жену и всё ради того, чтобы зло, скрывающееся на Илленглетских болотах, наделило его могуществом».

Рейнхард передёрнул плечами. Совсем недавно он сам убедился в том, что зло существует. Нет, не то понятное и повсеместное человеческое зло, а Зло — необъяснимое, неумолимое, всепожирающее. И если не встать у него на пути, оно извратит, искалечит и погубит многие невинные жизни и души. Встать, не жалея собственной жизни, как это делают эспирии. Как это сделал брат Альсид.

— Бастьен, — тихо проговорил Рейн, — ежели мы с тобою ничего не найдём, то нам стоит забрать тело Альсида.

— Так и поступим, — глухо отозвался Орсено.

Рейнхард хотел ещё что-то спросить у Бастьена и, наконец, вспомнил — хотел узнать про загадочное письмо. Как так вышло, что письмо короля привезли заговорщики?

— А то письмо, что де Вилье пере... — Рейн осекся и, остановив коня, приподнялся в стременах. Орсено наблюдал за спутником, пока тот не опустился в седло. — Язык не поворачивается назвать это знаком божьим... Скорее... удача?

— Да что ты там увидел? — проворчал Орсено, подъезжая ближе.

— Смотри, там, возле осины, — показал рукой Рейн.

Орсено пригляделся, после чего негромко проговорил:

— Свежее конское дерьмо — это удача, а вот то, что ты в темноте его разглядел — провидение божье. Идём. Поищем и другие следы.

Глава 25. Никогда

Крепкое ледяное вино жгло горло, но Ремистан не мог остановиться. Делая большие глотки, он не обращал внимания ни на людей сидящих рядом, ни на сбитые цепи, что лежали подле него.

Когда его ослабшего и потерянного вытащили из бочки и, закинув на лошадь, как тюк с соломой, повезли куда-то в лес, у него не осталось сил ни сопротивляться, ни задавать вопросы. Холод завладел его телом, отчаяние — разумом. Он не понимал, что происходит вокруг, куда его везут и что его ждёт. Но вот теперь он сидел у костра закутанный в плащ, протянув босые ноги к огню, и тепло от огня медленно растекалось по телу. Стоило ему немного отогреться, как вино ударило в голову, а в душе забрезжила слабая надежда. Ремистан, наконец, оторвался от фляги и посмотрел на оковы, что до сих пор впивались в его запястья.

— К сожалению, ваше сиятельство, здесь и сейчас мы не можем снять эти оковы, — произнес басовитый голос, — Ключ остался у фанатика Бальдара. Вздорный старикашка всё порывался отправиться с нами, да, к сожалению, захворал.

От упоминания о Бальдаре губы Ремистана презрительно скривились, а кулаки сжались. Он посмотрел на говорившего. Это был коренастый мужчина средних лет, с коротко остриженными светлыми волосами и гладковыбритым выпирающим подбородком. На его алой котте белела ладья под парусом.

— Мне... — попытался заговорить Ремистан, но приступ кашля, мучавшего его с того дня, когда он по милости Бальдара чуть не утонул, оборвал его. Кашель раздирал лёгкие и отзывался пульсирующей болью в груди.

Ему подали чашу с горячим питьём, и он пил короткими глотками, покуда кашель не унялся. Ремистан осторожно вдохнул и заговорил вновь:

— Мне кажутся знакомыми и ваш герб, и ваше лицо, сударь, но, память подводит меня. Мы встречались?

— Шевалье Жермен де Вилье, — представился тот, — Мы встречались в столице, при вашем знакомстве с моим отцом, бароном де Вилье.

— Вы — северянин, — скорее утвердительно проговорил Ремистан, и Вилье кивнул. — И вы не скрывали ни имени, ни герба...

— Вас держали не под одним замком, ваше сиятельство. Моё имя и мой герб отомкнули один из них. Но теперь пришло время их сокрыть. — Вилье поднялся и, снимая котту, скомандовал, — Гербы долой.

Трое воинов последовали его примеру. Четвёртый же, по мнению де Нелля, более походил на крестьянина. Он сидел в стороне и беспокойно поглядывал то на лошадей, привязанных у переломившегося вяза, то в лес, то на Ремистана.

— Вам, тоже стоит переодеться, господин граф, — шевалье протянул сверток с одеждой, поверх которого лежали меч в ножнах и кинжал, — Ночи ныне холодные.

Ремистан переоделся, не без труда натянул сапоги и, завернувшись в плащ, подсел ближе к огню. Один из воинов протянул Ремистану увесистый кусок солонины. Но до того как наконец-то утолить жуткий голод, что терзал его последние дни, Ремистан ещё раз обвёл взглядом людей вокруг. Сейчас своим видом они походили на наёмников или бандитов. Сам же Вилье неспешно потягивал вино из фляги и разглядывал амулет, висящий на его широкой груди.

С первого взгляда могло показаться, что это грубо исполненная семиконечная звезда, но, присмотревшись, Ремистан понял, что он и отдалённо не напоминает символ Единого. Амулет выглядел так, будто в форму его отлили на скорую руку, — ноздреватый металл, искривлённые длинные шипы по краям. И всё же, примитивный и хищный вид его странным образом притягивал взгляд. Может быть, всё дело было в камне, заключённом в самом сосредоточии амулета: дымчато-серый, изрезанный странными глифами и точками, намертво соединённый с застывшим металлом.

Шевалье почувствовал взгляд.

— Вам стоит хорошенько поесть, — произнёс он, посмотрев на кусок солонины в руке Ремистана, — попробовать отогреться и выспаться. Нам предстоит долгое путешествие. И в большинстве своём оно будет не по дорогам.

— Каково моё положение? — сухо спросил Ремистан.

Вилье развел руки и улыбнулся:

— Вы абсолютно свободны, ваше сиятельство.

— И всё же, как вам удалось вызволить меня?

— У вас есть могущественный покровитель, господин граф, — начал говорить шевалье, и от этих слов Ремистан вздрогнул. Он был почти уверен, что шевалье говорит об Илленглете, но тот глотнул вина и продолжил: — Могущественный и благородный покровитель при дворе короля. И его благородство, прежде всего, заключено в том, что совесть и честь он ставит превыше долга.

Первое облегчение от того, что эти люди вырвали его из рук Багровой палаты не для того, чтобы отвезти на проклятые болота, сменилось подозрением, что он стал разменной фигурой в чьей-то игре. Ремистан мрачно посмотрел на Вилье, но промолчал. Шевалье подкинул в костёр хворост и, глядя, как в ночное небо уносятся искры, тихо, но ожесточённо проговорил:

— Как истово верую я в господа нашего, также истово презираю я тех, кто, прикрываясь именем Его, набивает мошну свою золотом и землями. Неужели вы думаете, что ваш арест осуществили из-за жалкого доноса ничтожества де Броссо?

Ремистан молчал.

— Это заговор Ариуса и его прихлебателей, дабы заполучить земли Сарта! Всё им было на руку — и горе, постигшее вас, и дурная слава болот, и клеветник среди ваших людей, — убеждал он, всё больше распаляясь, — Этого уже достаточно для нашего богобоязненного короля, что внемлет любым словам архисацерта, нежели голосу разума!

Слушая его, Ремистан никак не мог отделаться от чувства, что эти слова в уста простого шевалье, далёкого от подковёрной борьбы вельмож и владетельных господ, были кем-то вложены. Кем-то рассудительным и влиятельным.

— Неужели, граф, вы думаете, что хотя бы один благородный рыцарь Рингара поверит, что род де Нелей связан с колдовством?

Ремистан отвёл взгляд. Он боялся, что Жермен заметит его смятение.

«Я уже и сам ни в чём не уверен, — думал он, протягивая руки к огню, — Но рассказать о произошедшем в Гарранлоне стало бы верхом глупости. Да и могу ли я доверять Вилье и загадочному покровителю? — Ремистан горестно усмехнулся, — Я и себе-то с трудом доверяю. Но я должен найти Абель и это шанс...»

— Кто вас послал освободить меня?

— Я смогу назвать имя только после того как мы доберемся до Обри, — ответил шевалье, приложившись к фляге.

— Я не собираюсь покидать Рингар, — со сталью в голосе произнёс Ремистан. Он настороженно ожидал реакции, но Вилье в ответ лишь пожал плечами.

— И куда вы отправитесь, граф?

— Я вернусь в Сарт.

— Как будет угодно, — поморщился Вилье, — Должен только предупредить, что цепные псы Ариуса будут искать вас именно там. Направляясь в Сарт, вы станете лёгкой добычей. Оттого я и не раскрываю имени благородного человека, что рисковал своей положением и жизнью ради вас.

— А как же вы, шевалье?

— Между честью и положением, я всегда выберу честь. Пусть мне придётся покинуть родные земли, но я буду изгнанником сохранившем достоинство, — уверенно проговорил Вилье, — Я отступлю, дабы, когда настанет срок, вернуться назад. Я верю в справедливость и в то, что время правды придёт.

«Возможно, он прав, — подумал Ремистан, — Разумнее всего затаиться и избавиться от оков, и только потом искать путь домой. Но кто же этот таинственный покровитель? Я вновь плыву по течению...»

— Ежели я отправлюсь с вами, шевалье, вы поможете снять оковы?

— Я в этом не разбираюсь. Меня предупредили не пытаться избавиться от них грубой силой, ибо это может навредить вам. Но велено заверить вас, что возможность избавиться от этой колдовской дряни есть, хотя это и непросто, да и стоить будет изрядно, — ответил Жермен, что-то прикидывая в уме. — Господин де Нелль, всё же, вам стоит хотя бы сейчас отправиться с нами. У нас есть подготовленный путь. Завтра доберёмся до реки, где ждет лодка и запасы.

— Я с благодарностью приму ваше предложение, шевалье, — обречённо проговорил Ремистан. «Я вновь плыву по течению...»

Вилье удовлетворённо улыбнулся:

— Это мудрое решение, господин де Нелль.

Поев, Ремистан лёг у костра и бездумно уставился в небо. Луна как вор кралась по небосклону, скрываясь за рваными лохмотьями облаков, и когда её ущербный бок выглядывал из-за белёсой пелены, холодный свет рассеивал темноту ночного леса. Ремистана клонило в сон, но заснуть не давал непрекращающийся кашель. Горячее питьё немного помогло, и он задремал. Разбудило его появление дозорного Вилье.

— В чём дело, Рул? — настороженно спросил Вилье.

— По нашим следам идут, — быстро прошептал Рул, указывая в лес, — Двое. С факелами, без гербов, но оружные. Идут уж больно споро. Таким шагом вскорости на свет костра выйдут.

— Ты уверен, что их только двое?

Тот кивнул. Ремистан положил ладонь на рукоять меча и покосился в непроглядный мрак леса.

— Быстро они, — хмуро протянул Вилье. — Утра дожидаться не станем. Выйдем ночью. Луна нам в помощь. Но сперва я разделаюсь с преследователями.

Шевалье поднялся и, размяв шею, огляделся по сторонам.

— Укройтесь в лесу и дождитесь, пока я разберусь.

— Вы уверены в своих силах? — спросил Ремистан, поднявшись на ноги.

— Уверен, — отозвался Вилье, и в голосе его Ремистану послышалось злое предвкушение.

Когда его люди и де Нелль скрылись в лесу, Вилье взялся всей пятерней за амулет, висящий на груди, и изо всех сил сжал его. Острые шипы впились в ладонь, и из-под пальцев потекла кровь, оставляя бурые пятна на его бригантине. Жгучая боль пронзила руку до самого плеча, и Вилье, стиснув зубы, зашипел. Он с трудом разжал пальцы. Кровь на амулете, вспениваясь, чернела и иссыхала, покрывая его глянцевой коркой, а на ладони зияли почерневшие ранки. Но боль утихала и на смену ей, волнами накатывало ощущение безграничной мощи.

Рейн и Орсено пробирались через лес, ведя лошадей в поводу. Факелов надолго не хватало, но без них, и думать было нечего, искать следы. Благо влажная лесная земля ещё хранила память о тех, кто недавно прошёл здесь, и им попадались то примятый мох, а то и отчётливые следы конских копыт.

— Дымом тянет. — Орсено остановился, прислушиваясь, но тишину осеннего леса нарушал только ветер в ветвях. — Оставим лошадей здесь и дальше пойдём при свете луны.

Рейн коротко кивнул. Они привязали лошадей, погасили факелы и, обнажив мечи, двинулись по лесу.

— Костёр! — возбуждённо прошептал Рейн.

Впереди, и впрямь мигнул огонь костра, а мгновение спустя, пламя вспыхнуло ярче, освещая деревья мерцающим тёплым светом.

— Они могли нас заметить, — тихо проговорил Орсено, — Будь готов ко всему.

Как бы они ни старались идти скрытно, лошади беглецов почуяли их, и насторожились, фыркая. Когда Рейн и Орсено подобрались к небольшой поляне, у ярко пылающего костра сидел человек, закутанный в плащ, и неторопливо попивал из фляги. Рядом лежала тяжёлая секира. Кроме него и нескольких лошадей, привязанных у поваленного дерева, на поляне больше никого не было. Орсено достал с пояса кинжал и, перехватив его за лезвие, вышел вперёд.

— Где Ремистан де Нелль? — без предисловий начал Орсено.

— Представились бы для начала, господа, — развязано ответил Вилье, поднимаясь, и откидывая полы плаща, — Глядишь, накажу отслужить по вам упокой на Ниэлу-поминальницу.

Орсено отступил на шаг назад и пристально посмотрел на амулет, висящий на шее Вилье.

— Не лезь к нему, — велел он Рейну, — Спину мне прикроешь.

Рейнхард хотел возразить, да только удивленно распахнул глаза, когда Вилье поднял увесистую секиру за конец древка, и на вытянутой руке указал ею на Орсено:

— Сначала ты. — Даже не дрогнув, секира двинулась в сторону Рейна: — А потом и ты.

Вилье держал её так, будто она была из соломы, но, когда секира в руках шевалье описала круг, воздух гулко запел. Покручивая ею, словно сухой ветвью, он направился к Орсено. Кинжал сорвался с руки эспирия, но Вилье играючи отбил его.

— Тебе бы на ярмарках выступать, — зло ухмыльнулся Вилье. Глаза его покраснели от излившейся в белки крови и, не мигая, следили за Орсено. В них пылала одержимость и жажда крови. Вилье кинулся вперёд, рассекая секирой пространство перед собой.

Бой был странным и невероятно быстрым. Вместо звона стали лишь тяжёлое дыхание и треск деревьев. Орсено даже не пытался блокировать удары, а только отпрыгивал и уворачивался, не давая себя задеть. Он изредка контратаковал, выцеливая голову и кисти противника, но коренастый Вилье не уступал ему в скорости, а силы в нём было столько, что попадающиеся на пути секиры деревца, разлетались в щепки.

Рейнхард поначалу вглядывался в лес — не кинутся ли приспешники Вилье тому на помощь: «Ведь нас всего двое. Могли бы изрубить в куски!», но на поляну так никто и не вышел. «Видимо увели колдуна и спрятали. Да только могут вернуться в любой момент» — подумал он и решился напасть на Вилье со спины. Рейн сделал к нему шаг и тут же отшатнулся, ибо лезвие секиры, пронеслось в паре дюймов от его лица. Шевалье бросил взгляд на Рейна и, покачав осуждающе головой, двинулся вокруг костра, меняя позицию, чтобы видеть обоих противников.

«По крайней мере, у Бастьена появилось несколько мгновений перевести дух» — успокаивал себя Рейн, отступая.

— А ты шустрый, — произнёс Вилье, указывая секирой на Орсено, — Но нам пора заканчивать.

Бастьен, тяжело дыша, согласно кивнул. Вилье со звериным рыком замахнулся секирой и сиганул через костёр прямиком на него. Орсено едва успел уклониться от удара, который мог бы рассечь его от плеча до бедра. Он перекатился в сторону, выхватил из костра горящую ветку и, выставив её перед Вилье, закрыл глаза. Огонь вспыхнул таким ярким светом, что Рейн на мгновенье ослеп. Вилье, потеряв противника из виду, взревел как раненный медведь и сделал пару шагов вперёд, размахивая перед собой секирой. Орсено бросился сбоку. Край секиры прошёлся по груди эспирия, разрывая кольчугу и стеганку под ней, но и колющий удар Орсено пришёлся точно в глазницу шевалье. Бастьен зарычал от боли и, выронив меч, осел на колени. Рядом рухнуло бездыханное тело Жермена де Вилье.

Наступившую тишину разорвали хриплые крики и проклятия. На поляну выскочили трое воинов и бросились на Орсено. Рейн рванул наперерез. Он орудовал мечом и щитом, не давая подойти к Бастьену, и в какой-то момент ему показалось, что он не сдюжит, но трое нападавших неожиданно ослабили натиск, и Рейн бросил взгляд через плечо. Тяжело дыша, с бледным и злым лицом, сжимая меч в руке, за его спиной возвышался Орсено. Неподалёку хрустнули ветки. Кто-то спешно удирал по лесу.

— Найди колдуна, — просипел Орсено, — Я разберусь.

Рейнхард кинулся вдогонку. Выглянувшая из-за облаков луна залила мир призрачно-белым светом. Он бежал на удаляющийся звук ломаемых под ногами веток. Замерев на миг, чтобы определить, куда удирает беглец, Рейнхард еле-еле заслышал, как кто-то сдавленно кашляет совсем в другой стороне. Его осенило: «Я же не знаю, как выглядит де Нелль! Но колдун наверняка дряхлый старик, а тот, что улепётывает — полон сил. Он уводи меня от колдуна!»

Рейн повернул и направился туда, откуда послышался и затих кашель. Он ускорил шаг и в лунном свете заметил два силуэта, пробирающихся через лесную прогалину.

— Молю вас, господин, тише, тише... — шептал первый. Второй, опираясь на плечо спутника, с трудом перебирала ногами.

— Остановитесь! — грозно приказал Рейнхард.

Первый испуганно вскрикнул и, скинув с себя обузу, бросился прочь. Второй же развернулся и выставил перед собой меч. Клинок дрожал в его слабых руках.

— Брось! — произнёс Рейн, посматривая по сторонам.

— Никогда, — еле слышно ответил тот.

— Всё кончено! Сдавайся.

— Никогда...

Рейнхард выставил перед собой щит и уверенно пошёл на него. Он отбил первый удар, сбил второй и, не давая упрямому старику вновь поднять меч, толкнул его плечом, прикрытым щитом. Противник полетел навзничь и выронил оружие. Но даже слабый, не способный дать равный бой, поверженный к ногам противника, Ремистан де Нелль судорожно тянулся к мечу. Рейнхард скинул щит и шагнул к нему. Он связал колдуна по рукам и ногам, взвалил на плечо и потащил обратно.

Когда Рейн подходил к костру, отблески огня осветили его довольную улыбку. Орсено же, напротив, морщился от боли и усталости. Опираясь на меч, он рассматривал амулет Вилье, что держал руке. Рядом лежали тела четверых сражённых им врагов. Рейн сбросил Нелля у костра и сел на корточки перед Орсено, осматривая разорванную кольчугу и окровавленную стёганку.

— Как я могу помочь?

Орсено посмотрел на флягу шевалье. Рейн принёс её, на всякий случай принюхался и, убедившись, что в ней вино, отдал эспирию. Оглянувшись на колдуна, он понял, что перед ним не старик, но молодой мужчина немногим старше его самого.

— Я думал он старик, — удивлённо проговорил он.

Орсено не ответил. Только сделав глоток из фляги, он выдохнул и негромко проговорил:

— Оправляйся на дорогу и приведи помощь. Я постерегу колдуна.

Рейнхард кивнул и, оглянувшись по поляне, восхищённо заметил:

— О тебе будут слагать песни, Бастьен!

Орсено поморщился и, как показалось Рейну, вовсе не от боли. Когда послушник ордена эспириев скрылся в лесу, Орсено перевёл взгляд на графа де Нелля. Тот лежал у костра и безучастно смотрел на языки пламени.

Глава 26. Невеста

Кортеж принцессы Клементии Данмарской медленно тащился по раскисшему от дождей Нанскому тракту. По дороге растянулась пёстрая вереница всадных рыцарей, возков и носилок со свитными, и телег гружёных сундуками и мебелью в сопровождении пеших слуг. То и дело телеги вязли в грязи, и их приходилось стаскивать с дороги и оставлять позади.

В голове кортежа, влекомый восьмёркой серых тяжеловозов, запряжённых цугом, шёл дормез, на дверце которого красовался ромбовидный герб данмарской принцессы, — три коронованных чёрных волка на золотом поле. Внутри дормеза было уютно и тепло: стены, обитые войлоком и гобеленами, не пропускали промозглого ветра, а в закрытые жаровни слугами то и дело добавлялись угли; глубокие сиденья, заваленные подушками и меховыми покрывалами, при надобности превращались в ложе.

Принцесса Клементия отложила книгу и взглянула на спутниц. Хевен де Бревер, молоденькая белокурая камеристка, немногим старше Клементии, дремала, уложив голову на плечо нянюшке Манон. Няня, дородная дама в годах, мирно спала, — пяльцы с шитьём лежали на её коленях в расслабленных руках.

Стараясь не шуметь, Клементия приоткрыла крышку сундучка, что стоял подле неё, и достала костяную резную коробочку, в которой была её самая большая драгоценность на свете — небольшое зеркальце, принадлежавшее её покойной матушке. Из всех чудесных вещей, окружавших принцессу, этой она дорожила более всего, потому любовалась ею наедине.

Клементия осторожно откинула крышку и взглянула в отражение. Нынешней весной ей едва минуло шестнадцать, но уже сейчас она славилась красотой. Золотистые косы, высокая изящная шея, лазурные глаза, опушённые густыми тёмными ресницами, узкие кисти и изящные длинные пальцы, — по истине, Единый не поскупился, одаривая её. Но не гордыня или тщеславие направляли её руку к зеркалу. Глядя в него, Клементия видела черты покойной матушки. Сердце сжалось от тоски и, тяжело вздохнув, она спрятала зеркало. Чтобы отвлечься от печальных мыслей Клементия выглянула в окно.

Куда ни глянь, изредка перемежаясь прозрачными перелесками, тянулись убранные поля, скупо прикрытые снегом. Ей был чужд такой простор. Она привыкла к тенистым буковым рощам и пышным дубравам у лазурных озёр Данмара, к заливным лугам, расстилавшим в летнюю пору цветущие ковры вдоль каменистых рек.

«Герцогские послы расхваливали сады Вестрея. Что ж, весну я уже встречу супругой герцога Вирага, — думала Клементия, взирая на поля, тянувшиеся до горизонта. — О, Единый, помоги мне достойно снести бремя тоски по отчему дому, ведь всё что я любила, осталось в дорогом моему сердцу Данмаре».

Полгода назад она и подумать не могла, что жизнь её так скоро переменится. В начале лета в Нарион[1]от герцога Вестрейского прибыли граф Дэмиар д’Аранье, дабы от имени его светлости просить руки принцессы.

Граф д’Аранье, обладая безукоризненными манерами и, ловко жонглируя учтивыми речами, уверенно ставил парус по ветру и шёл к поставленной цели. Его проницательные чёрные глаза светились умом и иронией, и это вызывало в Клементии симпатию, но порою она замечала, как в них проскальзывает тень превосходства над окружающими, и она гадала, каков же Дэмиар д’Аранье на самом деле? Из слуг при нём неотлучно находился нурдец Эрик, и куда бы ни направился граф, туда же следовал и его слуга. Черноволосый красавец д’Аранье и его слуга с копной белых волос и глазами, в которых мерцал злым весельем лёд Нурда, были как ночь и день.

Пролетали солнечные дни всецветущего беала[2], а король Одвард всё не давал ответа послам герцога, и Клементия гадала, что за торги идут за закрытыми дверями. Послы отбыли, так и не получив ответа. Прошёл месяц, и двор уже позабыл о неудавшимся сватовстве, как благая весть разнеслась по королевству — мачеха Клементии, её величество королева Аннелия, в тяжести. В тот же день король Одвард, наконец, принял решение отдать руку своей единственной дочери правителю Дова и Шерана, герцогу Вестрейскому Грегуару де Вирагу.

Начались спешные приготовления к свадьбе. Долгие сборы Клементия коротала за вышивкой камизы для будущего супруга. Послы не привезли с собою портрета жениха, потому придворные дамы только и знали, что обменивались слухами о его светлости Грегуаре де Вираге.

По словам дамы Клелии слуга графа д’Аранье поведал ей, что герцог обладает безвольным подбородком, который он прячет под косматой седой бородой, да и вообще, весь он покрыт густой шерстью. Дама Мелина утверждала, что тот же слуга графа говорил о том, что у герцога жидкая козлиная борода, большой нос, и он совершенно не умеет вести себя за столом. Им возражала дама Лауретта, которой тот же белокурый нурдец по большому секрету рассказал, что де Вираг худ, сутул, низок и бороды не носит.

Клементия не вмешивалась в споры придворных, но успела немного расспросить графа Аранье до его отъезда:

— Господин д’Аранье, поведайте мне, каков мой будущий супруг?

— Ваше высочество, это честь для меня, — вы оказываете моему мнению и моим словам бесценное доверие, — поклонился граф. — Герцог Вестрейский обладает высоким ростом и широкими плечами. Он не худ и не толст, на вестрейский манер не носит ни бороды, ни усов, а нрав у него хотя и суровый, но справедливый.

День за днём миновали летние месяцы, наполненные хлопотами, а столько всего ещё надо было успеть, но герцог Вираг оказался весьма нетерпелив. Уже осенью ко двору Данмара с большим эскортом вновь прибыли Аранье и Бонн, чтобы сопроводить принцессу в Вестрей. В день отъезда, на рассвете, когда ещё были видны утренние звёзды, Клементия направилась в храм, где верховный сацерт справил утреннюю службу и благословил её. Попрощавшись с батюшкой и мачехой, Клементия взошла в дормез, и под приветственные крики толпы началось её путешествие в Вестрей.

Прерывая её воспоминания, с возком поравнялся Лотер де Бонн. Руки его крепко сжимали поводья, молодое лицо — сурово и сосредоточено, словно он направлялся на сражение, а не двигался с кортежем невесты. Этот человек внушал принцессе смутные опасения. Одной из причин тому был его взгляд — холодный и жёсткий. И хотя он был неизменно учтив, Клементия чувствовала, что для виконта она всего лишь товар, который он должен довести в целости до своего господина.

— Ваше высочество, не имеете ли вы нужды в чём-либо? — поклонился виконт.

— Вашими заботами, сир де Бонн, я не имею ни в чём недостатка.

— Ещё два дня, и мы прибудем в Шарнуа. — Бонн замялся, соображая, чего бы ещё сказать. — Уверяю вас, уже завтра дорога станет лучше.

— Благодарю за беспокойство, сир, — чуть кивнув, поблагодарила Клементия. Она видела, как нелегко даются Лотеру де Бонну учтивые речи, да и сама не испытывала желания разговаривать с ним дольше, чем того требовало соблюдение приличий, но в этот раз она решила немного развлечь себя.

— Сир де Бонн, соблаговолите оказать мне услугу.

— Приказывайте, ваше высочество.

— Спросите его сиятельство графа Аранье, не окажет ли он любезности отужинать с нами нынче вечером? — с невинным видом сказала Клементия, невозмутимо наблюдая, как наливаются краской уши виконта. Благодаря Хевен, которая приносила ей сплетни от придворных, принцесса знала, что Бонн терпеть не может Аранье, и старается, насколько это возможно, реже пересекаться с ним. Теперь же ему придётся быть посыльным. Глаза Бонна сверкнули.

— Да, ваше высочество, — ответил он, пряча взгляд за очередным поклоном, — Я немедля же справлюсь у графа об ужине.

— Вы, конечно же, тоже приглашены, сир Лотер.

Бонн ещё раз поклонился и, натянув поводья, приостановил коня, давая возку проехать дальше. Клементия удовлетворённо улыбнулась и задёрнула штору. Разбуженная голосами Хевен открыла глаза и улыбнулась:

— Ваше высочество, вы даже не вздремнули?

— Сон не идёт.

— Вам надо больше отдыхать, моя госпожа. Сие хорошо для здоровья и тем паче для свежего вида, — защебетала Хевен, пощипывая скулы для румянца. — А кто это был? С кем вы беседовали? — лучезарные глаза Хевен лукаво заблестели, — Граф д’Аранье?

— Ты же знаешь, его сиятельство не любит трястись верхом по грязи и бездорожью.

— Да, его сиятельство предпочитает путешествовать в возке, совсем как придворная дама, — хихикнула Хевен.

Клементия сдержалась, чтобы не рассмеяться:

— Хевен! Как тебе не стыдно?

— Нисколечко. Пред взором Единого я чиста и душою и в помыслах своих, — ответила девушка, молитвенно сложив руки и благочестиво устремив взгляд к небесам.

— Твои мысли о графе д’Аранье не очень-то целомудренны, дорогая моя.

Хевен в ответ лишь мечтательно улыбнулась и кокетливо прикрылась рукавом:

— Ах! У графа Аранье такая холодная отстранённая красота. Она одновременно и манит, и внушает опаску! И вместе с тем, он мало похож на рыцаря. О графе шепчется ваша свита, госпожа, а я всего лишь птичка, которая приносит вам новости.

— Моя свита обожает посудачить, а твоё любопытство когда-нибудь доведёт тебя до беды, моя добрая Хевен.

— Так чей же голос я слышала, ваше высочество?

— Сира Лотера де Бонна.

Хевен скорчила недовольную гримасу:

— Чего же надо было от вас этому мужлану?

— Сир Лотер интересовался, не нужно ли чего мне.

— Конечно нужно! — возмутилась Хевен, и начала перечислять, загибая пальчики в голубой замшевой перчатке: — Купальня с горячей водой, жарко растопленный камин, изысканный ужин, мягкая постель...

— К слову об ужине, — прервала её Клементия, расправляя складки мехового покрывала на коленях, — Я пригласила графа д’Аранье на вечернюю трапезу.

— О, поскорее бы доехать до постоялого двора, — глаза Хевен засияли в предвкушении, но опомнившись, она сделала пристойную мину: — и отогреться, как следует!

— Я слышала слово «ужин», — пробудилась нянюшка Манон. — Мы прибыли? Уже свечерело?

— Нет, нянюшка, — ответила Клементия. — Солнце ещё высоко.

Манон недоверчиво отодвинула штору и выглянула в окно. Низкая серая пелена затянула небо от края до края и сыпала на землю крупными белыми хлопьями мокрого снега.

— Стара я стала для таких путешествий. Все кости растрясла на вестрейских дорогах. Того гляди и душу вытрясут они из меня! — ворчала нянюшка, поплотнее прикрывая штору. — То ли дело в Данмаре? Дороги подобны скатерти на пиру, гладкие и прямые, словно пресветлый Филиберт прошёл по ним!

В этот момент опять послышался стук копыт и недовольное ржание лошади, которой слишком сильно натянули удила. Чуть отодвинув завесу, Хевен выглянула. Рядом с дормезом на огромном пепельно-вороном мерине ехал капитан стражи Флóриан де Алáрд. За внушительный рост и силу барона Аларда в Данмаре прозвали Каменным Туром. Молчаливый и скупой на эмоции он напоминал скалу. Лицо его казалось высеченным из гранита, словно творец несколькими небрежными движениями отсек лишнее, только наметив грубые контуры.

Подле Аларда, на нервно пританцовывающей кобыле, двигался Эрик — слуга графа д’Аранье. Он, склонив голову и с правой рукой у сердца, что-то негромко говорил Каменному Туру, а сам тайком посматривал на оконце дормеза. Хевен встретилась взглядом с наглыми смеющимися глазами Эрика с Нурда и, зардевшись, прикрыла завесу, оставив небольшой уголок, чтобы подглядывать. Алард, выслушав, кивнул, и Эрик и лихо развернув лошадь, понёсся в заднюю часть обоза, туда, где шёл возок его хозяина. Алард подъехал ближе к дормезу.

— Ваше высочество, — позвал он, и Клементия дала знак Хевен открыть окно. — Ваше высочество, его сиятельство граф д’Аранье передаёт со всем почтением, что будет рад присутствовать на вечерней трапезе.

— Благодарю, сир Алард. Долго ли нам осталось до постоялого двора?

— Ещё до заката мы прибудем к «Ячменному оленю», что на большом перекрёстке. Люди уже отправлены туда, моя госпожа. К вашему приезду всё будет готово.

Позади сира Аларда появились данмарские рыцари, сопровождающие принцессу в Вестрей — сир Ордерик де Фолкард, дворянин средних лет с серьёзным лицом, обрамлённым рыжеватыми волосами и тёмной короткой бородой, и сир Теоберд д’Эберальф, молодой красавец-брюнет в яловых красных сапогах для верховой езды и лихо заломленном берете с фазаньим пером. Не сговариваясь, они одновременно склонили головы перед принцессой. Обоим так и не терпелось покрасоваться перед Клементией. Хевен хихикнула, но сдержалась и ничего не сказала, хотя глаза блестели весельем.

Как только штора была задёрнута, Хевен защебетала:

— Как же пригож господин д’Эберальф в этом берете! И ни единого пятнышка на сапогах или плаще.

— Щёголь, да и только, да простит мне Единый моё злословие! — проворчала нянюшка Манон, и тут же зашептала, касаясь груди, где под тёплой накидкой висела на цепочке семилучевая звезда, — Грех... грех...

— И вовсе не щёголь! — возразила Хевен. — Он статен, хорош собою и со вкусом одет.

Манон только молча поджала губы, чтобы ещё не нагрешить словом. Она с большим неодобрением относилась к молодым дворянам, отирающимся при дворе и, по её мнению, спускающим нажитое их отцами и дедами состояние на вино, наряды и азартные игры.

— И как уверенно господин д’Эберальф держится в седле! — не унималась Хевен, продолжая осыпать комплиментами молодого дворянина. Клементия слушала её с лёгкой улыбкой.

— Не уверенней Ордерика де Фолкарда, — сварливо возразила нянюшка. — Уж на что я не жалую все эти турниры, где мужи и юноши калечат друг друга, а то и лишают жизни, да только, что-то ни разу не видала на поле господина д’Эберальфа. А вот, сир Фолкард никогда не избегает случая преломить копье.

Хевен возмущённо фыркнула:

— Между прочим, сир Эберальф пишет стихи. А сир Фолкард не удержит перо, чтобы написать своё имя, так загрубели от меча его руки.

— Хороши ли стихи? — поинтересовалась Клементия.

— О, ваше высочество, он прекрасно владеет рифмой и утончённым слогом, воспевая красоту данмарских дам.

— Прокладывает путь в их опочивальни, не иначе, — буркнула себе под нос нянюшка Манон, и Хевен обиженно надула губки. — Когда бы дамы больше времени уделяли чтению "Кодекса милосердия" и "Славословия", а не сладким речам кавалеров, так и об их благочестии не приходилось бы беспокоиться ни их отцам, ни мужьям, ни иерефам.

Принцесса протянула Хевен книгу.

— Почитай нам, милая Хевен.

— С превеликим удовольствием, моя госпожа! — жизнерадостно проговорила камеристка, принимая книгу со сказаниями о девах и рыцарях.

Чтение коротало время в пути. Даже нянюшка Манон внимательно слушала, изредка хмыкая себе под нос или неодобрительно качая головой. Когда бледная лампада солнца, еле видимая за пеленой облаков, уже клонилась к горизонту, нянюшка принялась увещевать Клементию отдохнуть:

— Дитя моё, вздремните, нам ещё так долго ехать. Герцог должен увидеть вас цветущей и полной сил.

— Герцог даже не потрудился встретить её высочество на границе Рингара! — вмешалась Хевен, — Как сие неучтиво!

— Негоже судить о благородном человеке, не узнав его, как следует, — возразила нянюшка. — У его светлости множество забот. Он — правитель и благодетель земель Вестрея. Многие хлопоты под его дланью. И казна, и суды, и торговые дела. И старых традиций он не нарушает, нет. Говорят, он выстроил множество новых храмов по всему Вестрею! Да осенит герцога Вирага Единый своею милостью за деяния его. Ваша матушка была бы счастлива, знай она сколь достойный муж избран вам судьбою.

Клементия опустила глаза и с тоской посмотрела на коробочку с зеркальцем. Хевен нежно положила руку поверх ладони Клементии и с сочувствием проговорила:

— У вас скоро начнётся новая жизнь, ваше высочество. Полная счастья и любви.

— Моя наивная Хевен, — грустно улыбнулась Клементия, — Моё счастье — это быть верной опорой супругу и стать матерью его наследников. А любовь...

— Любовь приложится, — уверенно добавила Манон.

— Я ни минуты не сомневаюсь, что герцог будет без ума от нашей прекрасной госпожи, и влюбится как мальчишка!

— Хевен! — возмутилась Манон, — Не подобает так рассуждать о степенном муже!

— Я всего лишь говорю, что думаю.

— Тогда стоит думать, что думаешь, — заявила Манон и озадаченно свела брови. Хевен и Клементией переглянулись и рассмеялись, от чего нянюшка ещё больше смутилась и обиженно поджала губы.

— Дорогая нянюшка, это очень мудрые слова, — попыталась успокоить её Клементия.

— Не обижайтесь, госпожа Манон, — прощебетала Хевен, приобняв её за руку, — Но разве я не права? Герцог будет очарован.

— Вот с этим-то я согласна, — одобрительно кивнула нянюшка, — Конечно же, будет очарован.

Клементия посмотрела в окно и, проведя взглядом по гербам рыцарей сопровождающих домрез, тихо произнесла:

— Герцогу не столь важно придусь ли я ему по сердцу, главное для его светлости — рождение наследника. Здорового и крепкого.

— Волей Единого, да будет так, — Манон молитвенно сложила ладони и зашептала короткую молитву.

— А я в этом уверена, — заявила Хевен, — Герцог в полном расцвете сил. Моя троюродная кузина, гостившая со своим супругом при дворе его светлости, находила герцога мужественным и хорошим собой. А ещё она слышала от придворных дам...

— Хевен, — холодно оборвала её Клементия, — избавь меня о слухах о моём будущем супруге. Мне они безразличны.

— Слушаюсь, ваше высочество, — пролепетала Хевен и опустила голову. Манон неодобрительно покачала головой и тяжело вздохнула.

Спустя минуту Хевен украдкой посмотрела на Клементию и, увидев, что принцесса смотрела в ответ с мягкой улыбкой, тут же расцвела и вновь потянулась за книгой, отодвигая шторку.

— Опять этот ворон! — возмутилась она, указывая на птицу, сидящую на ветке дерева, — Он летит за нами с самого Данмара.

— Тебе кажется. Все вороны похожи друг на друга, — присмотрелась Клементия.

— Тот же самый, — упрямилась Хевен, — Толстый, важный и лоснится весь.

Будто почувствовав интерес к своей персоне, ворон протяжно каркнул и, спланировав с ветки, скрылся в перелеске.

— Плохая птица, — проворчала нянюшка Манон, — Никакой от неё пользы.

— Птица, как птица, — пожала плечами Клементия. — Говорят, что вороны умны и даже могут повторять за человеком слова. А что наряд его траурный, так на то воля Единого. Не всем же щеголять подобно заморским певчим птицам.

— Ах, — вздохнула Хевен, — На вашей свадьбе, моя госпожа, будет множество гостей! — и совершенно позабыв о книге, Хевен пустилась мечтательно представлять церемонию: кто и во что будет одет, какой кортеж будет у герцога и его невесты, какие яства и вина будут подаваться на столы, и как музыканты будут ласкать слух гостей куртуазными кансонами.

Нянюшка Манон с удовольствием подхватила:

— Я так и вижу сияющий сотнями свечей храм! Гирлянды остролиста, ягодные и пшеничные венки, перевитые лентами, новиты несут блистающие золочёные звёзды перед молодыми, и сацерт ожидает их в окружении иерефов. Братия и сестры-в-свете-истинном поют «Благовестие» на хорах ...

Под их разговор Клементия задремала. Ей снился Данмар, дорогой сердцу Нарион, и украшенный к свадьбе собор всесветлого Есиса, сиял в лучах солнца, выстилая древние плиты центрального нефа разноцветными пятнами. Безликая толпа стояла вдоль уходящих ввысь стен. И на границе зрения — высокая фигура мужчины, ожидающего её у алтаря...

[1] Нарион — столица королевства Данмар.

[2] Беал — первый месяц лета.

Глава 27. Дэмиар

В монотонности пути день тянулся нескончаемо и Дэмиар д’Аранье коротал его за чтением книг. Снаружи повозка не казалась большой, но внутри была на удивление просторна. В светильниках ярко горели свечи, а на откидном столе лежали книги и письменные принадлежности. В громоздком дорожном сундуке с хитроумным замком, под аккуратно сложенной одеждой хранились весьма занимательные вещи, кои попадись на глаза эспириям или толковым фраверам Багровой палаты, вызвали бы пристальный интерес к персоне д’Аранье.

Несмотря на промозглый порывистый ветер, внутри возка было жарко. Дэмиар, полулежал в распахнутой рубахе среди вороха атласных подушек, читал и изредка прикладывался к кубку с вином. Перед отъездом он позаимствовал в библиотеке Шотура книгу посвящённую ястребиной охоте. Трактат касался вопросов приучения и притравки гнездарей тетеревятника, и был написан со знанием тонкостей и нюансов. Отдельным украшением книге служили детальные изображения птиц, и сцен охоты, выполненные послушниками храма всесветлой Благодатной Лауретты в Шарнуа, покровительствующей изобразительным искусствам и музыке.

К охоте Дэмиар относился весьма прохладно, но его заинтересовал автор трактата — Бернар де Вираг, отец герцога Вестрейского Грегуара де Вирага. В своё время Бернар «Смиренный» слыл заядлым охотником, но превыше прочих, ставил охоту с ловчими птицами.

Эрик с самого утра отправился «в люди». Его непоседливая натура не терпела скуки, а чтение, по его мнению, было ничем иным, как наихудшей формой безделья, потому как требовало дорогостоящих вложений. Единственное что он мог простить книгам, так это картинки. Как бы Дэмиар не пытался обучить его грамоте, Эрик находил сотни оправданий своей неусидчивости. Вот и сейчас он предпочёл проехаться вдоль обоза, поболтать о том о сём, со слугами, а особо со служанками, и сыграть с дружинниками в пальцы на пару медных эйфов, чем проторчать весь день в возке.

Наконец впереди показался постоялый двор «Ячменный олень». Харчевню в два поверха украшала деревянная вывеска с выгоревшими на солнце красками, на которой гарцевал красный олень в окружении жёлтых ячменных колосьев. Позади харчевни виднелись конюшня, несколько амбаров и скотный двор с птичником, а по левую руку, — едва припорошенный подтаявшим снегом, чернел стволами фруктовый сад.

Когда возок остановился, Дэмиар выглянул из окна и с досадой посмотрел на столпотворение из людей, лошадей, крытых повозок и телег, творящееся на постоялом дворе. Напитавшаяся осенними дождями земля на глазах превращалась в месиво из грязи и навоза, и слуги не успевали таскать солому, чтобы хоть как-то выстелить путь от возков до харчевни. С колодцев беспрестанно таскали воду, из подвалов поднимались бочонки с лучшим пивом, а с телег снимались сундуки и посуда, ковры и гобелены, перины, одеяла и подушки — всё необходимое для покоев благородных постояльцев. Для принцессы везли деревянную купель, которую уже поднимали на второй поверх, чтобы наполнить горячей водой.

— Этому конца и края не видно, — обречённо выдохнул Дэмиар и окинул взглядом двор в поисках Лотера де Бонна.

Хозяин «Ячменного оленя» всё суетился, приговаривая: «Милости просим, господа! Милости просим! Большая честь для нас!», стараясь угодить гостям, но на постоялом дворе уже хозяйничали слуги её высочества и герцога Вестрейского. Дормез принцессы стоял возле входа в харчевню, и как только он отъехал, Дэмиар увидел Лотера де Бонна в окружении старшего слуги и двух десятников. Бонн, с неизменно сосредоточенным лицом, сдвинутыми бровями и левой рукой, покоящейся на рукояти меча, отдавал распоряжения, словно готовил замок к осаде. «Замечательно, что есть, кому заняться этой суетой». Дэмиар поудобнее устроился на лежанке и вернулся к чтению. Но не успел он прочесть и страницы, как его отвлёк стук в дверь возка. Колотили кулаком, по-хозяйски и без соблюдения хотя бы видимости почтения.

— Что случилось, Эрик? — спросил граф, отрываясь от книги.

— Приехали! Выходи!

— Ты же знаешь, я не люблю суматоху и шум. Почитаю, пока не станет хотя бы малость спокойнее, — ответил д’Аранье и вернулся к книге.

— Стьёнрьёв[1], — проворчал Эрик и недовольно засопел.

Дэмиар ухмыльнулся:

— Ты мог бы отправиться в харчевню. Я даже отсюда ощущаю запах сочного зажаренного поросёнка в яблоках.

— Ха! Я тоже его чую, — буркнул нурдец в закрытую дверь и добавил, — Отсюда!

— Так в чём дело, Эрик?

— В трактире сейчас столько светлости и сиятельства, что он скоро вспыхнет как солнце! — проворчал Эрик и, сплюнув, добавил, — Меня не пускают.

— Когда тебя это останавливало?

— А ещё они хотели заставить меня работать!

Дэмиар широко улыбнулся, и произнёс с деланным сочувствием:

— Тогда придётся подождать.

— Мне холодно, — не унимался Эрик.

— Открой дверь и войди. Здесь тепло.

Эрик пробурчал что-то неразборчивое и пожаловался:

— Мой зад холоден, как морской валун, живот пуст, как житница бедняка к концу зимы, а глотка пересохла, что колодец хиксы Дэгрун-Вересковой вдовы[2]. Брось заумные письмена, и войдём же в дом, где женщины усадят нас к огню и подадут питьё и снедь!

— На крыше возка были запасы крепкого вина. Если ты от них, конечно, что-нибудь оставил, — терпеливо ответил Дэмиар.

По грязи прохлюпали шаги, а через некоторое время возок качнулся, когда Эрик полез на крышу в поисках бочонка с вином. Некоторое время он там возился, но, судя по всему, бочонок оказался пуст. Поминая на родном языке всех морских и пещерных яттов с их многочисленной роднёй, Эрик вернулся к двери. Стукнув кулаком по стенке возка, он угрюмо заявил:

— Мне скучно.

Дэмиар схлопнул книгу и раздражённо выдохнул. Скучающий Эрик мог оказаться ещё той головной болью.

— Хорошо, — обречённо ответил Дэмиар. — Давай отогреемся и выпьем в харчевне.

— Я добуду стол у огня и самое жирное мясо для своего господина! — довольно хохотнул Эрик и бегом удалился к харчевне.

Дэмиар накинул плащ и осторожно спустился по скользким от мокрого снега ступеням возка. Брезгливо поглядывая себе под ноги и пытаясь не вымараться, он широкими шагами прошёл в таверну. Быстро проскочив внутрь, и стараясь не обращать на себя внимания, он огляделся по сторонам. Эрик был прав. Дворяне двух королевств, заняв все лавки и табуреты, отогревались, пили вино и громко разговаривали. Слышались разговоры, смех, стук деревянных и глиняных кружек, шаги, рычание псов, которые уже устраивали под столами свару за брошенные объедки.

Но гвалт таверны стих, когда раздался оглушающий грохот и противный скрип. Причиной тому был Эрик, толкающий тяжёлый деревянный стол поближе к очагу. Он шутливо прикрикивал на снующих на пути служанок. Но не только им приходилось уворачиваться от стола, подобному ладье, продирающейся сквозь нурдские льдистые воды, но и благородным гостям. Путая светлостей, милостей и сиятельства, он громогласно прикрывался именем своего господина, стараясь всю вину за неудобства возложить на него.

— Хоть величеством никого не назвал, уже хорошо, — пробормотал Дэмиар и сухо улыбнулся, поймав очередной возмущённый взгляд. Он отошёл к стене и, сложив руки на груди, стал терпеливо дожидаться, когда всё будет готово.

Напор, а порой и угрозы, которые, правда, были ловко сокрыты в мешанине рингарской и нурдской речи, обеспечили удобства у очага. Эрик взмахнул рукой и указал на стол, приглашая своего господина, и низко поклонившись при его приближении, сам уселся поближе к очагу отогревать промёрзшую поясницу. Дэмиар снял плащ и, аккуратно повесив его на спинку стула, сел напротив. Тут же у стола появилась румяная служанка.

— Чего изволит господин? — блеснув карими глазами, радушно спросила она.

Эрик ответил первым:

— Господин изволит дорогого вина, два кувшина эля, половину поросёнка и блюдо маленьких куриц!

Служанка непонимающе улыбнулась и посмотрела на господина:

— Цыплят?

— Куропаток, — пояснил Дэмиар.

— Ох, господин, они уже кончились...

— Вём фьёрст от кьомр, дьёр фьёрст маль[3], — хрипло пробурчал Эрик.

Служанка испуганно дёрнулась и виновато пролепетала:

— У нас есть вкуснейшие пироги и с крольчатиной, и с рыбой...

— Ха! — вновь заставил её вздрогнуть Эрик, — Рыба?! По-твоему, женщина, господин рыбы никогда не ел? — он оглянулся по сторонам и ткнул пальцем на вертел, — Гуся тащи!

— Слушаюсь.

Провожая её бёдра взглядом, Эрик наклонил голову и почесал шею:

— Хороша. А как на меня смотрела, а!

— Мне казалось, что ты без ума от Хевен?

— Она тоже хороша, — ответил Эрик и протянул ноги ближе к очагу, — Мне много женщин в Данмаре понравилось.

Дэмиар поднял бровь и улыбнулся:

— Ты же говорил, что женщины Данмара строги и целомудренны, а одежды на них подобны доспехам на рыцаре. Вестрейские женщины, наоборот, распущенны и похотливы, и их лёгкие одежды вмиг упадут к твоим ногам, стоит тебе пророкотать что-нибудь на нурдском.

— Какая мне радость брать крепость без стен? — угрюмо ответил Эрик и подпёр рукой подбородок, — Так каждый дурак может повалить бабу на стол, да...

Эрик осёкся, увидев служанку с подносом. Он выпрямился, широко улыбнулся, обнажая ряд крепких зубов, и лукаво прищурился. От смущения она зарделась, но принялась аккуратно выставлять на стол вино, эль и кружки. Эрик прихватил её за руку и негромко спросил:

— Как твоё имя?

— Розетт.

— Розетт, эфха, хафат. Грётьир руяр тана фьёртигр[4]? — хрипло произнёс Эрик, жадно заглядывая в глаза служанки. Она ещё больше залилась краской и растерянно глянула на Дэмиара.

— Мой слуга восхищён и очарован твоею красотой, — перевёл тот, пододвигая кувшин с вином. Розетт смутилась ещё больше и, высвободившись из руки северянина, поспешила на кухню.

— Смотри, как-нибудь землетрясение вызовешь своим заклятьем, — предостерёг Дэмиар, наливая в кубок вина.

— Не вызову. Сам же говорил, что во мне дыры нет.

— Портала, — поправил Дэмиар, — Но не будем об этом, — он сделал небольшой глоток и поинтересовался, — Розетт? А как же крепости с неприступными стенами?

— Сноровку не потерять, — беззаботно ответил Эрик и осушил кружку эля. — Не понимаю. Вроде, один язык, один бог, а живут по-разному, что Рингар, что Данмар.

— Елико мне известно, север Рингара по укладу и порядкам похож на Данмар, — задумчиво проговорил Дэмиар, — но вот юг напоминает мне скорее империю Далеонар, хотя и очень отдалённо.

— Как же юг и север могут ужиться вместе?

— Для того нужна мудрость или сила. А лучше — и то, и другое.

— Мудрость и сила? Это как мы с тобой, — заявил Эрик и добавил, — Да только ты не очень-то силён.

— Я рассчитывал на мудрость, — заметил Дэмиар.

— Даже не рассчитывай, — Эрик упёрся локтями в стол и пододвинулся ближе, — Зачем мы вообще ввязались в эту затею? Я не верю ни златовласке, ни герцогу, а уж тем более, Шемеру — далеонарскому пройдохе. Ты сам всегда держался подальше от властителей. Ты опасался стать деревянной игрушкой в их руках.

— Шахматной фигурой, — поправил Дэмиар и устало вздохнул, — Ты прав, но за достижение цели приходится платить. Твоё раздражение вызвано голодом.

— Не только, — буркнул в ответ нурдец, но стоило ему заприметить Розетт с подносом еды, как беззаботное веселье вернулось: — Наконец-то!

На столе появился пышущий жаром гусь и румяный бок поросёнка. Для начала Эрик накинулся на гуся, высвобождая из его нутра пропитанную жиром кашу.

— Мой разлюбезный слуга, — обратился Дэмиар, разглядывая свою пустую тарелку, — Вероятно, сначала надо бы поухаживать за хозяином?

— Зачем? — искренне удивился Эрик, — Ты сегодня с принцессой ужинаешь. Негоже сытым идти.

— Ах, да, — поморщился Дэмиар и тяжко выдохнул. — Как бы то ни было, у слуг есть обязанность ухаживать за хозяином.

Эрик согласно покивал головой, запихивая в рот целую ложку жирной каши.

— Мне надо умыться и переодеться перед ужином.

— Угу, — промычал Эрик, проглатывая очередную ложку каши, — Сапоги почистить, не забудь.

— Благодарю за совет. Пожалуй, стоит найти настоящих слуг, — заметил Дэмиар, наблюдая, как Эрик жадно впивается в сочную гусиную ножку, и одновременно с этим кивает, всем своим видом показывая, что полностью с ним согласен.

— Мне понадобится малый сундук с вещами, — сказал Дэмиар, поднимаясь из-за стола. — Только руки от жира отмой.

Постоялый двор, не смотря на свои внушительные размеры, не мог принять подобающим образом всю процессию. Высокородные дворяне были вынуждены тесниться и ночевать в одних комнатах, а слугам и дружинникам отдыхать придётся и вовсе на лавках и сундуках в общем зале, да и то не ранее, чем окончится ужин господ. Для посланников герцога Вестрейского подготовили скромную комнату с небольшим остеклённым окном. Дэмиару предстояло разделить комнату с виконтом де Бонном, что не радовало их обоих.

В комнате уже горели свечи и мерцали угли в жаровнях. На широкой лавке остывал кувшин с тёплой водой. Дэмиар застал Лотера сосредоточенно расчёсывающим спутавшиеся на ветру волосы. Они переглянулись и, не говоря ни слова, занялись своими делами. Дэмиар скинул коттарди и рубаху, и от его внимания не укрылся уничижительный взгляд де Бонна, когда тот заметил на его груди семиконечную звезду.

Дэмиар кинул взгляд на дверь, и замок, запираясь, клацнул. Небрежным жестом он заставил кувшин плавно подняться над лоханью и, медленно наклоняясь, словно его держал невидимый слуга, поливать водою руки Дэмиара.

В дверь грубо и громко постучали, судя по всему, ногой. Дэмиар щёлкнул пальцами: кувшин опустился, а в замке снова щёлкнуло. Очередной стук распахнул дверь, впуская Эрика с сундуком в руках. Он небрежно бухнул его на пол и, разогнувшись, обвёл глазами комнату. Встретившись взглядом с Лотером де Бонном, Эрик с кривой усмешкой отвесил господам поклон и, не дожидаясь, когда его отпустит хозяин, ретировался в коридор. Напевая под нос незамысловатый мотив, он поспешил вниз к своей ладье с элем и поросёнком.

— Твой слуга больше напоминает грязного разбойника, — прервал молчание Бонн, убирая гребень.

— Отчего же грязного? — отозвался Дэмиар, поднимая крышку сундука. — Кстати, виконт, в одной из лавок Шарнуа я приобрёл весьма занимательную вещь. — С этими словами он достал из сундука гребень, уложенный в сафьяновый чехол, и продемонстрировал его виконту: — Вырезан из панциря черепахи и зачарован в магической лавке Далеонара. Чрезвычайно прочен и без труда вычёсывает любые колтуны.

Лотер бросил взгляд на гребень и презрительно скривился:

— У меня нет времени шляться по лавкам.

Он хотел добавить что-то ещё, но сдержался, хотя во взгляде всё ясно читалось: «Это удел женщин и хлыщей». Уши виконта порозовели, он с вызовом поднял голову, демонстрируя подбородок упрямца и гордеца. «Или у вас попросту нет столько золота на безобидную магическую безделушку» — говорил взгляд Дэмиара, но вслух он продолжил:

— Как мне показалось, вы больше тратите времени, пользуясь своим гребнем. Для того, кто ценит своё время и, кстати, волосы, было бы разумно выбрать подобный моему. Или, виконт, вы опасаетесь, что вас сожгут на костре за волшебную безделушку?

— Мне ли опасаться костра, граф? — недобро ухмыльнулся Бонн и вышел из комнаты.

Оставшись один, Дэмиар кликнул служанку, вручил ей заляпанные грязью сапоги и пару эйфов, а сам закончил приводить себя в порядок: умылся, почистил ногти и оделся. На улице уже стемнело, когда стекло оконного переплёта коротко цокнуло. За стеклом, нетерпеливо кланяясь, сидел ворон. Набрав орехов из мешочка, Дэмиар погасил все свечи кроме одной, открыл оконную створку, впуская птицу, и выложил часть лакомства на подоконник.

— Любитель орехов, я же не разрешал тебе приближаться, когда вокруг столько народу, — пожурил его Дэмиар. Дождавшись, когда ворон расправится с орехами, он всмотрелся в птичий глаз и среди обрывочных воспоминаний полёта нашёл, хотя и короткое, но яркое, единое и осмысленное. Ворон принёс ему послание.

Глазами ворона он видел свои покои в Шотуре. В распахнутое окно врывался холодный ночной ветер, заставляя трепетать на столе единственную зажжённую свечу, и странные тени шевелились на пологе и стенах. Из полумрака выдвинулась женская фигура, прижимающая к груди его рубаху. Но вот она подошла ближе, и огонь свечи вызолотил медь волос, заплетённых в косы, и отразился холодным блеском на нитке жемчуга. Это была Агнетт. Она подошла к ворону, сидевшему на спинке кресла, и с живым интересом воззрилась на него, но когда потянулась, чтобы дотронуться, ворон недовольно щёлкнул клювом у её пальцев, и она отдёрнула руку.

— Строптивая ворона, — нахмурилась Агнетт и тут же усмехнулась: — Весь в хозяина.

Дэмиар невольно улыбнулся.

— Я стосковалась по тебе, ариматэа[5]. Возвращайся скорее, — прошептала Агнетт. Не выпуская рубахи, она крепко обняла себя руками и прошла к окну, растворяясь в полумраке.

Дэмиар глубоко вздохнул, разрывая связь с птицей. Он вознаградил ворона остатками орехов, и когда тот потребовал добавки, открыл окно и сказал:

— Ну, полно. Лети. Я позову, когда ты мне понадобишься.

Ворон соскочил с карниза и, спланировав над крышей конюшни, растворился в темноте. Дэмиар закрыл окно. Посмотрев в глаза своему отражению в стекле, он тихо проговорил:

— А теперь пора спуститься к ужину и исполнить свою роль.

[1] «Стьёнрьёв» – в дословном переводе с нурдского - «каменный зад».

[2] Дэгрун-Вересковая вдова – ведьма из нурдских сказаний.

[3] «Вём фьёрст от кьомр, дьёр фьёрст маль»– с нурдского: «Кто первый пришёл, тот первый смолол».

[4] «Розетт, эфха, хафат. Грётьир руяр тана фьёртигр» – буквально, с исинского: эфха, хафат – «Розетт, откройся, красивая», с нурдского - «Каша олень бочка корабль?»

[5] Ариматэа – дословно с аэнтийского «душа моя».

Глава 28. "Ячменный олень"

Дэмиар вошёл в общий зал и, осмотревшись, выглянул на улицу. В маленьком окошке его возка горел свет. Он усмехнулся. Судя по всему, Эрику пришлась по вкусу книга о соколиной охоте, ибо недостатка в картинках в ней не было. Дэмиар вернулся в зал и присоединился к гостям.

Первым спустился барон Флориан де Алард. Следом шли маркиз де Фиргайн и принцесса в окружении четырёх придворных дам. Замыкали шествие данмарские рыцари.

Конрад де Фиргайн приходился Клементии дядей по материнской линии и был избран королём Одвардом в качестве посаженного отца принцессы. Маркиз был уже не молод, и седина полностью обелила его голову и бороду. При невысоком росте он был грузен, но, несмотря на свои годы, при данмарском дворе слыл человеком весьма темпераментным и словоохотливым. Маркиз стойко переносил все неудобства и тяготы путешествия, потому как на его плечи легла большая ответственность — под всевидящим оком Единого вверить принцессу Клементию в руки будущего супруга.

Спустившись с лестницы, маркиз развернулся, подал руку племяннице, и они направились в малый зал. Трактирщик светился от счастья и постоянно утирал пот со лба. Он, то расплывался в глупой нервной улыбке, то злобно шикал на своих нерадивых слуг, которые побросали дела и сами, разинув рты, рассматривали Клементию Данмарскую.

Хевен уложила длинные золотистые волосы Клементии, забрав их сеткой жемчуга. Высокая изящная шея, целомудренно прикрытая тончайшим батистом, большие лазурные глаза, опушённые густыми тёмными ресницами, чуть надменный излом бровей и алебастровая кожа с лёгким румянцем, оттенённая голубым бархатом платья, делали её воздушной и неземной. Дэмиар и сам невольно залюбовался принцессой, провожая её хотя и восхищённым, но печальным взглядом.

Место во главе стола отвели по праву старшинства маркизу Фиргайну, по правую руку от него сели Клементия и сир Алард. Дэмиар и виконт де Бонн разместились по левую руку от маркиза. Остальных рассадили вперемежку, дабы дворяне могли поближе познакомиться за непринуждённой беседой.

После соблюдения всех любезностей под звуки лютни с кухни вереницей потянулись слуги с подносами, уставленными яствами. Маркиз де Фиргайн тоскливо посмотрел на жирного каплуна в соусе и перевёл взгляд на свою тарелку, на которой лежала варёная курица в окружении чернослива и орехов. Он удручённо вздохнул, но быстро, напустив на лицо раздражение, обратился к старшему слуге:

— Морис, ты ничего не напутал?

— Я почти напутал, ваше сиятельство, — с низким поклоном ответил Морис и украдкой посмотрел на принцессу, — но её высочество вовремя мне напомнила о возможной ошибке.

Раздражение на лице маркиза сменилось доброй усмешкой и, чуть нахмурившись, он склонился к Клементии:

— Ох, и ничего-то ты не забываешь, моя дорогая.

— Я обещала маркизе, что буду присматривать за вами, — с улыбкой ответила принцесса. — И возьму с вас обещание, дядя, что на обратном пути вы будете осмотрительны.

— Да, да, — покивал маркиз и насупился, — Нашли же кого на пир отправить.

Дэмиар бросил взгляд на ужин маркиза и поинтересовался:

— Мучает подагра, ваша сиятельство?

— Она самая, граф. Пять лет уже, — ответил Фиргайн, разрезая ножом курицу. — Моя благоверная супруга, леди Солейн, страсть как уважает учёных людей, особенно тех, что сведущи в медицине. Угадайте, граф, сколько лекарей кормится при моем доме?

— Двое? — наугад сказал Дэмиар.

Маркиз рассмеялся:

— Двое? С двумя бы я справился. Их пятеро! И спасу никакого от них нет. Порой мне кажется, что уж лучше бы я и не привечал лекарей. Хоть ел бы, как полагается рыцарю, пусть даже и жизнь была бы короче.

— Дядюшка! — возмутилась Клементия.

— Вот-вот, — с напускным ворчанием ответил маркиз, — Всегда так. Мои любимые дамы своей заботой так и превратят меня в дряхлого, выжившего из ума старика. Моя супруга по наущению этих учёных мужей велела вырыть новый колодец специально для меня. Его рыли три года! Да простят меня благородные дамы, я уж думал, не в Бездну ли они копают его?

За столом прокатились учтивые смешки. Бонн саркастически ухмыльнулся и бросил взгляд на Дэмиара, но тот сделал вид, что ничего не заметил.

— За последние пять лет я выпил воды больше, нежели за всю свою жизнь, — пожаловался маркиз, — Изредка, когда не видит моя благоверная, я пью вино. Но на самом деле, я мечтаю о нескольких кружках хорошего пива. — Маркиз посмотрел на столы, где воины поднимали глиняные кружки: — Когда молод, всё по плечу, всё впереди и нет границ. Но за всё приходится платить. Кто-то расплачивается своей головой, кто-то всем своим имуществом, а я вот подагрой отделался.

— Весёлая молодость, ваше сиятельство?

— А молодость и не может быть другой! Разве можно быть в молодости скучным и занудным?

Дэмиар искоса бросил взгляд на Лотера де Бонна. Тот сосредоточенно разделывал куропатку, стараясь сделать это наиболее аккуратным манером, и был настолько сосредоточен, что в разговоре не участвовал. Но, почувствовав на себе взгляд соседа, он поднял глаза и вопросительно поднял бровь. Дэмиар отвернулся к маркизу и пожал плечами:

— Я думаю, что можно.

Рядом хрустнуло сухожилие куропатки. Дэмиар поднёс кубок с вином к губам, пряча усмешку, взглянул на принцессу и с интересом для себя отметил, что эта сцена от неё не укрылась, и Клементии стоит больших усилий сдержать улыбку.

— Единый наделяет молодость силой, смелостью и мечтами, чтобы ввязываться в любые авантюры, и не даёт ни мудрости, ни рассудительности от них отказаться.

— А если была бы возможность вернуть молодость и начать всё заново?

Бонн потянулся за кувшином и вместе с этим наступил под столом на носок сапога графа. Дэмиар сжал губы и, сдержанно улыбаясь, выдернул ногу. Маркиз задумчиво потёр подбородок и ответил:

— Я бы отказался, граф.

— От чего же, ваша светлость? — удивился Дэмиар, который крайне редко встречал людей, не желающих вечной молодости.

— Только представьте, граф, во чтобы превратился наш мир, если бы люди перестали умирать?

— В хаос?

— Именно так. Наш мир создан Единым.

Дэмиар чуть не ответил: «Допустим», но вовремя спохватился и склонил голову:

— Милостью Его.

— А значит и старость, и смерть, есть воля Его и никто не вправе нарушать замысла Его, — завершил мысль маркиз Фиргайн.

Клементия опустила ресницы, стараясь никак не выдать тоски, всколыхнувшейся в душе. Маркиз положил ладонь на её тонкие пальцы и задержал взгляд на принцессе, с каждым годом всё более походившей на мать. Но, негоже пестовать печали, молодым и подавно, и маркиз прервал паузу, возвращаясь к беседе:

— Граф, сколько сортов винограда вы знаете?

Дэмиар откинулся на стуле, держа в руках кубок, прищурился, перебирая варианты, и ответил:

— Я знаю не менее трёх десятков. Хотя их около полутысячи.

— И все они разные и сладкие, — покивал маркиз. — Но ведь раньше виноград был один, и он был кислым. Только с новым поколением он становился разнообразнее и слаще. Так и с людьми. Старики должны взращивать в молодых лучшее. Должно быть движение, постоянное движение, иначе всё окончится. — Он приложил руку к животу, — Только вот движение по вестрейским дорогам может растрясти ещё и какие-то камни в животе.

Бонн поднял голову:

— Завтра мы минуем обитель пресветлой Эулалии, ваша светлость, и дорога до столицы станет значительно лучше.

— Странно, — нахмурилась Клементия.

— Что именно, ваше высочество? — с неохотой спросил Бонн.

— Вестрей богатое герцогство. Здесь развита торговля, а сам путь пролегает недалеко от скалистого побережья Анда. Там есть камень, щебень, известняк и мел. Можно уложить крепкую насыпь и вырыть кюветы. Хорошая дорога — залог хорошей торговли.

Бонн от удивления приоткрыл рот и не нашёлся, что ответить.

— У вас очень широкий кругозор, ваше высочество, — пришёл на выручку Дэмиар, упреждая паузу, грозящую затянуться.

— Я много читаю, граф, и круг моих интересов должен касаться вопросов важных для государства. А дороги для государства, как артерии для человека, и знать о них моя обязанность. Так почему дорога так плоха?

Граф внимательно посмотрел на принцессу:

— Ваше высочество, в ваш круг интересов ещё не попали вопросы войны и логистики. Хорошая дорога важна не только для торговцев, но и для армий.

Клементия удивлённо воскликнула:

— Вы считаете, что Данмар нападёт на Рингар?

Маркиз, быстро подоткнув кусок курицы, положил его в рот и, медленно жуя, с интересом наблюдал за тем, как граф будет выкручиваться. Дэмиар собрался уже ответить, но тут вмешался Бонн:

— Нет, нет, ваше высочество, — жарко возразил виконт и вновь попробовал наступить на ногу графу, но тот заблаговременно убрал её под стул, — Конечно нет. Товары из Вестрея в Данмар лучше доставлять по морю. Так быстрее и безопасней.

— Благодарю за разъяснения, господин де Бонн, — обронила Клементия, но, не удовлетворившись ответом, вновь обратилась к графу, — Но, мне кажется, что вы, господин д’Арнье, что-то не договариваете.

— Не договариваю? На самом деле, ваше высочество, я в последнее время весьма разговорчив, — улыбаясь, ответил Дэмиар. — Вот, кто действительно не договаривает и, вообще, мало говорит, так это его милость господин де Бонн. Расскажете нам что-нибудь занимательное, виконт?

Бонн покосился на графа, поводил желваками и, оперевшись о край стола, холодно ответил:

— Я предпочитаю не говорить попусту, а только по делу. Я не запоминаю пустой трёп и байки. Занимательные истории — ваш удел, господин д’Аранье.

Каменный Тур глянул из-под бровей на виконта и одобрительно хмыкнул. В чём сир Алард и был согласен с Лотером де Бонном, так это в том, что пустые разговоры — помеха трапезе, хотя, чего уж кривить душой, сам он любил послушать и бардов, и сказителей.

— В таком случае, может, вы будете столь любезны, граф, и порадуете нас увлекательной историей? Я слышала, вы много путешествовали, — обратилась к Дэмиару Клементия.

«А она не так проста. Ещё ребёнок, конечно, но всё же...», — подумал Дэмиар, позволив себе лишь на мгновение дольше задержать взгляд, встретившись с её лазурными глазами, в которых за наивностью и прямотой он разглядел озорство и хитрость.

— С превеликим удовольствием, ваше высочество.

На минуту он задумался, а потом, мечтательно улыбнувшись, окинул присутствующих пространным взглядом и начал свой рассказ. Он выбрал исинские притчи про земли, полные чудес, и про отважных и благородных героев. Дамы вздыхали и ахали, мечтательно закатывали глаза, представляя Исинское царство, раскинувшееся златотканым покрывалом в землях за далёким Аморийским[1] океаном. Были в нём и песчаные моря, называемые пустынями, и живительные оазисы, драгоценными камнями, лежащие среди волн барханов, и дремучие влажные джунгли, полные чудных животных и птиц, и бескрайние степи с тучными стадами и пылевыми вихрями, поднимаемыми табунами дивных коней.

Дэмиар говорил, и далёкие города, никогда не знавшие снега и хранящие спасительную тень в прекрасных садах, грезились слушателям сказочными миражами, а Хевен, затаив дыхание, внимала, зачарованно любуясь его одухотворённым лицом.

Клементия вела себя сдержанно, как и полагается принцессе, но глаза выдавали живой интерес. Маркиз удивлённо вздымал брови, но быстро улавливая суть притч, многозначительно качал головой и понимающе улыбался. Даже Каменный Тур, что усердно разделывал свиные рёбра, бросал на Дэмиара заинтересованные взгляды и презрительно ухмылялся, когда речь заходила о предательстве и коварстве.

Только виконт де Бонн, скрестив руки на груди, скучающе рассматривал потолок и стены таверны, демонстрируя всем своим видом равнодушие к сказкам далёкой страны. Улучив момент после очередной истории, он откашлялся и обратился к маркизу:

— Ваша светлость, завтра нам предстоит проделать долгий путь до обители. С вашего позволения, я собираюсь проверить всё ли готово и раздать распоряжения своим людям.

— Восхищён вашей собранностью и серьёзностью, господин де Бонн. Вы совершенны правы. И нам всем тоже не мешало бы набраться сил перед завтрашней тряской.

Гости стали подниматься. Пользуясь небольшой сумятицей, к Дэмиару подскочила Хевен и, лучезарно улыбнувшись, поинтересовалась:

— А вы сами бывали в Исине, господин д’Аранье?

— С торговой экспедицией. Пару лет назад.

— Вы так много путешествуете?

— Увы.

Невинно распахнув ресницы, Хевен поинтересовалась:

— А как же госпожа д’Аранье переживает разлуку?

Дэмиар учтиво улыбнулся:

— Я не связан узами брака.

Она уже собралась задать следующий вопрос, но позади послышался строгий голос нянюшки Манон:

— Хевен!

Девушка грациозно склонилась в прощальном поклоне и упорхнула к принцессе.

Пока Бонн раздавал указания воинам, Дэмиар проскочил в комнату, забрал плащ и направился в возок. Он устал и хотел отдохнуть в тишине и спокойствии, и уж точно не был настроен на словесную дуэль с виконтом.

Закутавшись в ворох одеял и шкур, на лежанке сопел Эрик. В возке было холодно и темно, а запах скинутых сапог не добавлял уюта. Дэмиар поморщился и, закрыв за собой дверь, прошептал заклинание. Вспыхнул бледный огонёк в фонаре и в одно мгновение воздух стал свежим, как если бы Дэмиар распахнул окно в морозный зимний день. Он засыпал в жаровню угля, провёл над нею рукой, и они налились багряным мерцанием, отдавая тепло. Сняв плащ, он устало опустился на край лежанки.

— Всё подъели? — раздался голос из-под одеял.

— Нет. Сейчас слуги столуются.

Эрик поднялся на лежанке. Небрежно задев Дэмиара плечом, он уселся рядом. Продолжительно и громко зевнув, нурдец уставился на жаровню и сонно пробурчал:

— Пойду поем.

— Ты не наелся?

— Впрок. Завтра так готовить не будут.

— Для принцессы, я думаю, приготовят.

— Я-то не принцесса, — заметил Эрик и поскрёб пальцами небритую щёку. Дэмиар придирчиво осмотрел его и был вынужден согласиться.

Натянув сапоги и накинув сверху меховой плащ, Эрик подвинул графа и вышел из возка. Дэмиар с трудом сам стащил сапоги и быстро забрался в тёплую постель, заняв, так своевременно освободившееся место. Укутавшись, он быстро провалился в сон.

Посреди ночи его разбудил женский крик. Высунув голову из-под одеяла, он прислушался. Спустя мгновение крик повторился, но теперь стало понятно, что это страстный стон удовольствия. Ему вторил заливистый лай собак.

Дэмиар осмотрелся и, не обнаружив Эрика, перевернулся на другой бок. Закутавшись в одеяло с головой, он попытался уснуть, но звук распахнувшейся двери таверны вновь заставил его прислушаться. Торопливые шаги, бряцанье оружия и возбуждённые мужские голоса удалялись в сторону исступлённых стонов. Среди прочих он без труда признал голос виконта де Бонна.

Он скинул одеяло и с досадой выдохнул. Попытка натянуть непослушные сапоги не увенчалась успехом. Дэмиар в сердцах отбросил сапог. Всунув ноги в мягкие овчинные тапки, он накинул плащ и выскочил из возка.

— Проклятье! — прошипел он, едва не растянувшись в грязи.

Воины герцога с зажжёнными факелами направлялись к амбару, в который уже была настежь открыта дверь и плясал свет от фонаря в руках первого зашедшего. Из амбара уже доносились ругательства, и через несколько мгновений из двери вперёд спиной вылетел виконт де Бонн. Быстро перебирая ногами, он чудом удержался на скользкой земле и замер, свирепо глядя в амбар. Выпрямившись и рыча сквозь зубы, он потянулся к мечу. Фонарь в левой руке осветил его лицо, перекошенное злобой, и пылающие красные уши. Воины потянулись к мечам.

Если бы у Дэмиара был меч он, пожалуй, поступил бы также. Чёрный провал ворот, ведущих в амбар, сейчас походил на вход в логово разъярённого ятта. Из темноты послышались рыкающие хриплые ругательства, словно чудовище набрало полную пасть камней и теперь пытается отплеваться. Воины виконта крепче сжимали рукояти мечей и топоров, и только де Бонн смотрел в амбар холодными злыми глазами.

На вид чудовище оказалось не так ужасно, как могло показаться. Из одежды на Эрике была только рубаха, еле прикрывающая срам, да топор в руках. Он вышел из амбара и, обведя взглядом встречающих его воинов под предводительством де Бонна, громко расхохотался. Он сыпал проклятиями на нурдском и поочерёдно тыкал топором в направлении каждого из них, приглашая напасть первым. Те, злобно оскалившись, переглядывались и ждали приказа виконта. Бонн протянул фонарь ближайшему из них и, подняв меч, начал приближаться к Эрику.

— Я научу тебя манерам, свинья, — процедил сквозь зубы виконт.

Эрик с готовностью вздёрнул руки вверх и изготовился к драке. Он сплюнул себе под ноги и воинственно прохрипел:

— Я... приношу свои извинения, ваша милость!

Воины оторопело переглянулись и даже Бонн на мгновение замер. Но больше всех удивился Эрик.

— Я не разобрался в темноте! Я никогда не позволил бы себе проявить неуважение к вам!

Воины озадаченно нахмурились. Бонн подозрительно прищурился и повёл головой, разглядывая нурдца. Эрик крепко сжал зубы и раздул ноздри. Он уже не доверял своему языку и кинулся вперёд, но тут же запнулся и растянулся на земле. Через мгновение от поверженного тела донёсся раскатистый храп.

— Да этот скот пьян вусмерть!

— Чего ещё ждать от нурдцев? Пьянствуют и лезут на рожон!

Бонн всё также судорожно сжимал меч в руках.

— Заткнитесь, болваны! — цыкнул он на них и, нехотя, убрал меч в ножны. — Как проснётся, всыпать ему десяток палок.

Воины двинулись к Эрику, но холодный голос остановил их:

— Любой, кто попробует поколотить слугу, пускай сначала попробует поколотить его хозяина.

Бонн развернулся на голос. Господин взбалмошного нурдца выглядел под стать своему слуге — криво накинутый шерстяной плащ и измаранные в грязи тапочки. «Даже топора в руке нет» — тоскливо подумал Дэмиар, ловя насмешливые взгляды людей герцога.

Но сталь в голосе и надменное лицо графа д’Аранье вкупе с вымораживающим нутро взглядом, не оставляли сомнений, что от слов он, не колеблясь перейдёт к делу, результат которого явно им будет не в радость. Бонн махнул рукой, и воины отступили от Эрика. Он подошёл к Дэмиару и, плохо сдерживая ярость, процедил:

— Если твоя нурдская свинья, ещё, хоть раз, попробует...! Я клянусь...

— Не стоит, виконт, — перебил Дэмиар ледяным тоном. — Слова не так пусты, как кажутся. Особенно — клятвы.

— ...он закончит свой путь, болтаясь в петле, — закончил Бонн. Они сцепились взглядами и молча смотрели друг на друга. Виконт злобно ухмыльнулся и, задев плечом Дэмиара, направился в таверну. Его люди последовали за ним.

— Не простудитесь, граф, — бросил он, не оборачиваясь.

Дэмиар посмотрел на вымокшие тапочки и, поморщившись, подошёл к Эрику. Несмотря на громкий храп, тот был в сознании, но единственное, что он был способен делать по своей воле, только бешено вращать глазами и пускать слюну вместо слов. Убедившись, что они остались наедине, Дэмиар коснулся его затылка и вместо храпа услышал сиплое:

— Я тебе голову оторву!

— Вот и вся твоя благодарность.

— Благодарность?! — захрипел Эрик, отплёвываясь от земли, — Только верни мне силы в руки, и я тебя сожму в благодарных объятиях!

— Тогда не верну.

— Верни! — требовал Эрик и, злобно выдохнув, добавил, — Не трону я тебя.

Дэмиар расплылся в улыбке и хлопнул его по спине. Эрик заворочался и, кряхтя, поднялся.

— Ничего, у меня и на колдунов управа есть, — проворчал он, размазывая грязь по рубахе в тщетных попытках очиститься.

— А кто тебе её дал?

— Не отдам, — буркнул Эрик и поднял топор.

— Я уже ног не чувствую от холода, пойдём в тепло, — устало произнёс Дэмиар и кивнул на возок.

— Да что мне твои ноги?! — огрызнулся Эрик, вскинув руки, и указывая топором на таверну. — Каков позор?! Все всё видели!

— Если ты не прекратишь так задирать руки в своей короткой рубахе, то все действительно увидят всё, — предупредил Дэмиар, бросая взгляд на окно комнаты камеристок принцессы. Он без труда разглядел прелестные личики, вглядывающиеся в темноту двора из-за приоткрытого гобелена.

— Зачем вмешался?! Зачем спас жизнь этому хоурóйхюлю[2]?

Дэмиар не успел ответить. Из амбара выскочила тень, укутанная в плащ и, ткнув ком одежды с сапогами в руки Эрика, убежала в таверну.

— Это же — не Розетт, — заметил Дэмиар, провожая тень взглядом.

— Другая подвернулась, — пожал плечами тот и принялся натягивать штаны, — Зубы не заговаривай! Зачем вмешался?

Дэмиар устало выдохнул.

— Потому что твоя драка с де Боном и его людьми никак не вписывается в цели нашего пребывания в Рингаре. Кроме того, раз мы с тобой здесь, то мы попросту обязаны уважать местные традиции.

— И что я нарушил? — фыркнул Эрик, — Я трахаю бабу, она верещит. Чем громче, тем лучше! Что не так?

— Здесь принцесса, — заметил Дэмиар.

— И что? — недоумённо покосился на него Эрик. — Её везут, чтобы её трахал герцог. Она тоже будет верещать, если, конечно, герцог ещё способен на что-нибудь.

— Пора заканчивать, — тоном, не терпящим возражений, прошипел Дэмиар, подталкивая Эрика к возку. — И больше не смей брать эликсиры без спросу. Боюсь представить, что могло бы произойти, перепутай ты флаконы!

[1] Аморийский океан — омывает западное побережье Анда.

[2] Хоуро́йхюль — дословно с нурдского «голова в заду».

Глава 29. Шарнуа

Вот уже второй день пронизывающий северный ветер метал в стылом воздухе лебединый пух снега. Утомлённая слякотью земля подмёрзла, и снег ложился на неё и уже не таял. До Шарнуа оставалось полдня пути и ещё накануне, туда умчался гонец с известием о скором прибытии невесты герцога и её свиты. Маркиз Фиргайн перебрался в дормез племянницы, дабы скрасить себе и Клементии последний день путешествия за беседой и игрой в "четыре времени года"[1]. Компанию в шахматной партии им составили граф д’Аранье и Хевен.

За окном дормеза проплывали городки, звоном колоколов приветствующие невесту герцога, а после полудня потянулись живописные деревушки предместья Шарнуа. Наконец, тракт устремился к берегу Срединного Танса, туда, где привольно раскинулась столица Вестрейского герцогства.

Шарнуа встретил кортеж принцессы оглушающим рёвом толпы. Клементия попросила Хевен отодвинуть штору, чтобы она могла взглянуть на город и его людей. Казалось, всё население Шарнуа, — от бродяг, непотребных девок и компаний пьяных наёмников, до состоятельных горожан и приезжих торговцев, — высыпало на улицы поглазеть на невесту герцога. Любопытные лица облепили все окна и дверные проёмы и тянулись нескончаемой чередой вдоль стен глинобитных и деревянных домов. Толкаясь и давя друг друга, задние ряды напирали на впередистоящих, угрожая выпихнуть их под копыта лошадей.

Во главе кортежа двигался отряд всадников под предводительством виконта де Бонна, и впереди, то и дело, раздавался зычный голос глашатая:

— Дорогу слугам его светлости! Дорогу её высочеству принцессе Клементии Данмарской!

Люд расступался, пропуская кавалькаду, и смыкался позади неё, заполняя улицу.

— Сколько народу встречает ваше высочество! — восхищённо шептала Хевен. Клементия же чувствовала, что над толпою витало нетерпеливое предвкушение скорого празднества и веселья. Толпа жаждала зрелища.

Вырвавшись из объятий тесных улочек Нижнего города, они миновали крепостные стены и въехали в Старый город. Низкие деревянные и глинобитные дома здесь сменили добротные каменные здания в два, а то и в три поверха, с богатыми лавками и мастерскими на первых этажах, поместья с непривычными для данмарцев кованными оградами и воротами, и храмы Единого с богадельнями и больницами.

Пока они двигались по Старому городу, Клементия с удивлением отметила большое количество колодцев и лекарских лавок. А ещё на улицах Шарнуа было множество собак — откормленных и лоснящихся от сытной жизни дворняг, считавших своим долгом облаять проезжающий кортеж.

— Почему на улицах так много псов? — надув губки, спросила Хевен.

— Его светлость любит собак, а Шарнуа отражение своего господина, — ответил Дэмиар. — В предместье выстроен большой псарный двор с полутысячею борзых, гончих и волкодавов лучших кровей. Кроме того, парфорсная охота — страсть герцога. Он не так увлечён соколиной охотой, в коей был большим мастером его батюшка Бернар де Вираг, нежели псовой.

— Пожалуй, такое поголовье собак съедает немало золота? — заметил маркиз Фиргайн.

— Преданность стоит дороже золота, а герцог чтит преданность превыше всего, и собаки обладают этим качеством сполна, — ответил Дэмиар.

— Мы в Данмаре предпочитаем волков, — улыбнулся маркиз.

Они как раз проезжали мимо длинного строения не похожего ни на торговые ряды, ни на казармы, ни на конюшни, и Клементия указала на него:

— Это здание, господин д’Аранье, что это?

— Зерновые хранилища, ваше высочество. Герцог заботится о сохранности урожая и о том, чтобы его люди не знали голода.

— Милостью Единого! — тихонько воскликнула нянюшка Манон и возвела глаза к небу, молитвенно сложив ладони. — Да хранят всесветлые герцога Вестрейского! Не всякий владетель земель так печётся о простом люде. Нынче же в церкви я помолюсь за здравие и долгие лета его светлости.

Дорога пошла в гору и кортеж потянулся на замковый холм. Над городом царила доминанта замка и Клементия очарованно рассматривала каменного великана, надменно вознёсшегося над людскою толчеею городских улиц. Узкие бойницы с безразличием взирали, как на нищих и безродных, перебивающихся подаяниями у храмов, так и на дворян благородных кровей, и на купцов, без устали набивающих мошны золотом и серебром.

Дэмиар, уловив её заинтересованный взгляд, заговорил:

— Замок Шотур. Родовое гнездо и твердыня герцогов Вестрейских. Город в городе. Не одно столетие он перестраивался, расширялся и укреплялся.

Клементия сдержанно улыбнулась, скрывая волнение и нетерпение.

— С южной стороны от донжона — палас. С восточной вы можете видеть шпиль часовни Всесветлого Нитарда — покровителя благословенного юга.

— Богатый город, — проговорил маркиз Фиргайн. — По всему видно, что Шарнуа не скупится на своё великолепие.

— Сие так, ваше сиятельство, — согласился Дэмиар. — Благодаря своему богатству Вестрей всегда был лакомым куском для алчных соседей. Мы миновали крепостные стены Старого города, которые Шарнуа перерос давным-давно. А когда-то эти стены укрывали богатства города. Но прошли те времена, когда оплот вестрейских правителей задыхался в осадах, а горожане выходили на стены плечом к плечу с дружиной герцога, дабы отбить штурм.

— Как вы думаете, граф, благодаря чему Вестрей устоял? — спросила Клементия.

Дэмиар поднял на неё чёрные глаза, и Клементия заметила в них ироничный блеск.

— Благодаря изворотливому и предприимчивому уму предков нынешнего герцога, не раз сумевших отстоять город, где подкупом, где интригами, а где и сталью, — ответил он.

— А также семейной традиции не оставлять в живых опасных врагов, — добавил маркиз Фиргайн и довольно хохотнул, на что граф лишь улыбнулся.

— Шарнуа возвысился и стал одним из самых богатейших южных городов восточного Анда, — продолжил Дэмиар. — С окрестных и заморских земель сюда стекались товары и золото. Город обрастал новыми улицами с ремесленными мастерскими и торговыми лавками, а на этой плодородной и изобильной земле и крестьянам всегда жилось сыто. Росло богатство Вирагов, а с ним распространялась и их власть, и вскоре весь юг склонил головы перед Вестреем.

— Я слышала, что власть герцогов Вестрея когда-то не уступала королевской, — проговорила Клементия.

— О, да, дитя моё, — отозвался маркиз Фиргайн. — Некогда Вестрей был самостоятельным. Его вольница окончилась с восшествием на рингарский престол Алаберта V Объединителя. В его правление Рингар расширил свои границы до побережья Миталасского моря на юге Вестрея. Великий был стратег и полководец.

Кортеж поднялся на пологий холм и въехал под своды надвратной башни Шотура. В нишах горели факелы, и глубина коридора поразила Клементию. Но вот свет вновь озарил всё вокруг, и дормез въехал во двор замка, но не остановился, как ожидала Клементия, а миновал широкую арку, соединяющую галереей две башни, и двинулся дальше, вдоль домов и хозяйственных служб.

— Поистине город в городе, — прошептала Клементия, поражённая до глубины души мощью Шотура.

Наконец они достигли просторного внутреннего двора, вымощенного тёсанными каменными плитами, в который выходил парадный фасад паласа. На стенах, по обеим сторонам от распахнутых створок массивной двери, висели огромные полотнища штандартов герцога Вестрейского — чёрные с золотыми рысями в окружении восьми золотых монет. Бронзовые горизонтальные флагштоки и тяжёлые кисти на хвостах не давали им вольно колыхаться на ветру.

Несчётное количество конюших и слуг вытянулись вдоль двора в ожидании приказов. У широких ступеней паласа стояла пышно разодетая делегация встречающих — дородный иереф в окружении фраверов, вельможи в шитых серебром и золотом коттарди и роскошных, на аэнтийский манер, уппеляндах, и придворные дамы, нарядам которых могли бы позавидовать королевы рингарского и данмарского престолов. Среди этого пёстрого собрания мрачным пятном выделялись три пожилые дамы в чёрных вдовьих облачениях, а подле них белокурый молодой человек в красном.

— Вот мы и прибыли, — проговорил Дэмиар, вглядываясь в группу людей у лестницы, но, не обнаружив среди встречающих того, кого ожидал увидеть, едва заметно нахмурился.

Возок остановился, и к нему поспешили слуги. Перед дверцей выставили деревянные ступени. Первым вышел маркиз Фиргайн. Он неуклюже спустился на затёкших ногах и развернулся к возку, подавая принцессе руку. Клементия вложила пальцы в широкую ладонь дяди и аккуратно вышла. За нею появился Дэмиар, помогая спуститься Хевен и нянюшке Манон, а заодно высматривая Лотера де Бонна. Виконт уже спешился и выслушивал новости от слуги и, судя по выражению его лица, они его немало огорчили.

Встречающие почтительно склонились перед принцессой. Навстречу Клементии вышел черноволосый мужчина средних лет.

— Ваше высочество, величайшая честь встречать вас в Шотуре, — проговорил он и склонился в лёгком поклоне, но серые глаза, не отрываясь, изучали лицо Клементии. — Маркиз де Фиргайн, позвольте выказать вам глубочайшее почтение и приветствовать вас, как посажёного отца на предстоящей церемонии.

Маркиз Фиргайн степенно кивнул, а Клементия, еле сдерживая трепет, во все глаза смотрела на подошедшего мужчину, выделявшегося среди остальных и статью, и благородною красотою лица, полагая, что это и есть герцог Грегуар де Вираг, но мгновение спустя, ожиданиям её суждено было развеяться.

— Позвольте представиться. Ангерран де Лесерф, граф Рейвигский, — граф церемонно поклонился. — Мы с превеликой радостью и нетерпением ожидали вас.

Маркиз Фиргайн немного нахмурился, полагая увидеть герцога, но вслух ничего не сказал. Ресницы Клементии чуть дрогнули от смущения, но она сохранила на лице достоинство, мысленно укорив себя за столь поспешные выводы. Только сейчас она заметила золотую фибулу с рубинами в виде плода гранатового древа, что красовалась на груди графа Рейвигского.

— Благодарю вас, граф.

— Ваше высочество, позвольте представить вам госпожу Годивьеву де Роббилард, — Ангерран де Лесерф чуть обернулся к яркой брюнетке средних лет, и та подошла ближе, склоняясь в глубоком реверансе. — Мадам де Роббилард — придворная дама. Его сиятельство препоручил заботы о вашем комфорте в её надёжные руки.

— Я счастлива вас приветствовать в Шотуре, ваше высочество! — сверкнула чёрными глазами мадам Роббилард. У неё оказался глубокий красивый голос. Тёмные блестящие волосы были забраны на затылке в золотую сетку, а голову венчала золотая диадема. Своим роскошным нарядом она, пожалуй, могла бы затмить исинскую царицу из сказок, что совсем недавно рассказывал граф д’Аранье.

Клементия сдержанно улыбнулась:

— Благодарю, мадам.

— Ваше высочество, — мягко проговорила мадам Роббилард, — позвольте мне проводить вас в ваши покои. Вы, верно, утомились с дороги.

Клементия благосклонно кивнула. Вестрейские придворные почтительно замерли в поклонах, когда принцесса прошествовала мимо них, и даже старухи в чёрном склонились в реверансах, насколько им позволяли их годы.

Когда данмарские и вестрейские придворные потянулись вслед за принцессой, Дэмиар направился к молодому человеку в красном, стоявшему на ступенях паласа.

— Единый хранит вас, господин д’Аранье, — улыбнулся молодой человек и склонил голову.

— Видимо, он не забывает и про вас, господин Мелионар, — прохладно отозвался Дэмиар. Тот улыбнулся ещё шире и, выглянув из-за плеча Дэмиара, проводил взглядом принцессу:

— Она очаровательна, не так ли?

— Весьма. Кроме того, неглупа и своенравна.

Мелионар удивлённо хмыкнул и печально заметил:

— В таком случае, её путь в качестве супруги герцога будет тернист.

— Отчего же?

— От того, мой друг, что власть и богатство притягивают хищников, жаждущих получить хотя бы крупицу сего могущества. Потому покорная и простодушная супруга даже и не заметит змей и пауков, что неисчислимы при дворе властителя Вестрея. Такая будет верной женой, любящей матерью, и в награду получит простое женское счастье. А вот неглупая и своенравная жена будет ревностно защищать то, что её по праву. А для того надобно терпеть, страдать и убивать. — Мелионар окинул взглядом Шотур, — Когда отсекаешь голову змее, требуется немалая ловкость, дабы избежать ядовитых клыков.

— Ты допускаешь мысль, что хоть кто-то может позволить себе причинить вред супруге герцога?

Мелионар рассмеялся и, указав на стену замкового сада, предложил:

— Пройдёмся?

Оглянувшись на Эрика, Дэмиар кивнул ему, дабы тот следовал за ними. Они поднялись в галерею. Приезд невесты герцога поднял на ноги всех без исключения и потому здесь было безлюдно и тихо. Лишь ветер шелестел по серым плитам подбитыми морозцем палыми листьями.

— Всё-таки, мой друг, вы эленгарцы очень далеки от придворных интриг и коварства, — продолжил прерванный разговор Мелионар.

— Какая удача, что при герцоге есть ты, — равнодушно заметил Дэмиар, — Меня не интересуют людские страсти и слабости.

— Напрасно. К примеру, Шемер уже обзавёлся не одной парой глаз и ушей.

— Эка невидаль — маг Далеонара плетёт интриги и рвётся к власти. Сие меня мало касается.

— Как знать, — лукаво блеснул глазами Мелионар, — Впрочем, ты уже стал участником тех игр, коих всегда сторонился. Я слышал, его величество Одвард ожидает рождение наследника этою зимою?

— Ничего сложного, — отмахнулся Дэмиар. — Эликсиры и толика магии.

— Но без этой толики фигура данмарского короля могла бы играть за другую сторону, так что не скромничай. В определённом смысле ты изменил судьбу королевства. Точнее даже двух.

Дэмиар остановился и внимательно посмотрел в бездонные голубые глаза Мелионара, а спустя несколько мгновений спросил:

— Убедился?

— В чём же?

— В том, что мне безразлична власть и игры королей, — промолвил Дэмиар, — Я исполнил волю де Вирага и не более того.

Мелионар досадно цокнул языком и вздохнул.

— К сожалению, это так. Наступит день, когда ты исполнишь свою часть сделки, а я исполню свою, и ты отправишься в путь, а Рингар останется лишь туманным воспоминанием. Хотя...

— Что ещё?

— Я думаю, что в редкие минуты передышки от бега по выбранному тобой пути, ты будешь вспоминать принцессу Клементию.

— Ты бываешь невозможен, — закатил глаза Дэмиар, на что Мелионар добродушно рассмеялся и хлопнул его по плечу:

— Разве я не прав?

— Где герцог? — решил сменить тему разговора Дэмиар.

— Его светлость успешно захватил Льетур, а теперь направляется в Монтгро, дабы встретить армию короля Мейнарда. Противник не дремлет и, к моему глубочайшему сожалению, первые ходы в этой партии принадлежат ему.

— Ты говорил, что ещё не все фигуры на доске.

— Всё так, друг мой, всё так, и нам следует поспешить, чтобы обзавестись ещё одною.

— Кто на этот раз?

— Граф Сарта, Ремистан де Нелль. — Мелионар закинул руки за спину и, прищурившись, посмотрел на солнце, — Доверенный человек герцога при короле не смог освободить графа, и теперь де Нелль ожидает своей незавидной участи в Брасе. Во что бы то ни стало, нам надо успеть до казни де Нелля.

Дэмиар недобро ухмыльнулся и с тоской посмотрел на замок.

— Боюсь, тебе не придётся нынче понежиться в банях в объятьях огненноволосой Агнетт, — заметил его взгляд Мелионар, — Ты слишком долго отсутствовал, и она подалась в сёстры-в-свете-истинном.

На подозрительно прищуренный взгляд Дэмиара, Мелионар невинно распахнул на него глаза:

— Она уже в Брасе и посвятит тебя в детали нового плана. Скажи, как быстро врановые крылья перенесут тебя из Шарнуа в Гарранлон?

— Как скоро требуется?

— Не позднее кануна Имриама-разбойника.

— В таком случае мне стоит отправляться немедля, — устало вздохнул Дэмиар и кивком подозвал Эрика, и без того стоявшего непочтительно близко, но усердно делавшего вид, что ничего не слышит.

— Должен только предупредить, — понизил голос Мелионар, — Как выяснилось, среди братьев-эспириев попадаются весьма хитрые и наблюдательные рыцари. Будь осторожен, мой друг.

[1] «Четыре времени года» — шахматная игра для четырёх игроков на стандартной доске 8×8. Количество фигур у каждого игрока аналогичное: король, ладья, слон, конь и четыре пешки.

Глава 30. Вестрейское гостеприимство

Мадам Роббилард вела Клементию через анфиладу светлых залов. Своды с кессонами украшали гербовые рыси, вестрейские розы и виноградные лозы. В высокие стрельчатые окна заглядывало солнце, и его лучи, преломляясь чрез стекло в свинцовых переплётах, оживляли каждый завиток росписи.

Богатство Шотура поражало. Всюду, куда бы они ни зашли, стены щеголяли дубовыми панелями, великолепными гобеленами и панно с оружием, по полу, небрежно прикрываясь исинскими коврами, вилась мраморная мозаика, и бронзовые напольные подсвечники, скалящиеся рысьими головами, держали десятки свечей. Шотур выставлял напоказ свои сокровища, заявляя, что такого добра в его залах не счесть.

Истинно, Клементию приняли по-королевски. В южном крыле паласа для неё были готовы просторные покои, которые по её первому впечатлению, более приличествовали бы храмовым залам, нежели покоям будущей молодой хозяйки Шотура. Всё кругом — от помпезных колонн и высоких сводчатых потолков, до массивной мебели и пышного убранства ложа заявляло о поистине королевском могуществе и богатстве, и подчинению вкусам и прихотям герцога Вестрейского.

Молчаливые и расторопные слуги внесли скромный багаж принцессы, ведь приданое, гардероб, мебель, книги и дары, ещё двигались к Шарнуа. Годивьева де Роббилард уверенно командовала, указывая, что и куда ставить. Она нисколько не терялась среди роскоши покоев. Она соответствовала. Горделиво вздёрнутый подбородок, внимательный взгляд из-под полуопущенных ресниц и блеск драгоценных камней подчёркивали её положение при дворе герцога.

«Сдаётся мне, что мадам Роббилард повелевает в Шотуре не только камеристками...»- подумала Клементия.

— Ваше королевское высочество, — прервала её размышления мадам Роббилард, — к превеликому сожалению, его светлость отбыл по неотложным делам. Он распорядился, чтобы я подготовила для вас покои, и смею заверить, я выбрала всё самое достойное вашего высочества, чем только располагает Шарнуа, а Шарнуа — сокровищница Вестрея. Да что Вестрея, всего Рингара!

Клементия окинула взглядом большой зал, в котором при желании можно было бы устроить пир, и вежливо улыбнулась.

— Его светлость оставил для вас дары, — продолжала мадам Роббилард, -которые, как он надеется, скрасят дни вашего высочества, в ожидании церемонии бракосочетания. Позвольте преподнести их.

— Я с благодарностью приму дары моего наречённого, — величаво кивнула Клементия.

Мадам Роббилард подала знак и в покои потянулась вереница слуг. Длинный стол в гостиной зале быстро заполонили ларцы, сундучки, шкатулки, отрезы атласа и бархата. Клементия, не желая рассматривать подарки жениха в присутствии посторонних любопытных глаз, как только слуги вышли, повернулась к Годивьеве:

— Мадам Роббилард, извольте распорядиться, дабы мне подготовили воду для купания.

Точёные ноздри Роббилард дрогнули и глаза чуть сузились, но грациозно склонившись, она ответила:

— Всё уже готово, ваше высочество.

— И распорядитесь заложить возок. До вечерней службы я собираюсь посетить храм Благодатной Лауретты.

— Я обо всём позабочусь, ваше высочество, — после секундной заминки, ответила мадам Роббилард.

— Можете идти, — обронила Клементия, и успела заметить, как лёгкий румянец заливает скулы Годивьевы. Мадам Роббилард склонилась в реверансе, выпрямилась, и с прямой спиной направилась к дверям.

— Мадам, — окликнула её Клементия. Годивьева остановилась, как вкопанная, но развернувшись к принцессе, всем видом излучала чуткое внимание. — Не прилагал ли его светлость письма к дарам?

Глаза Годивьевы блеснули под полуопущенными веерами ресниц. Елейным голосом и с благожелательной улыбкой на устах она проворковала:

— Нет, ваше высочество.

Клементия чуть вздёрнула подбородок.

— Ступайте.

Как только двери за Годивьевой де Роббилард закрылись, защебетала Хевен:

— Нет, ну какова эта Роббилард! Обставила покои, как для рыцаря. Вы только взгляните, какие багровые тона и громоздкая мебель! Никакого изящества. Поскорее бы прибыл обоз с вашими вещами.

— Зато просторно и камин хорошо растоплен, — довольно проговорила нянюшка Манон, отогревая пальцы у огня. Хевен хихикнула и закружилась по зале:

— Скорее открывайте подарки жениха, моя госпожа! Как же любопытно, чем герцог решил задобрить невесту.

От вида улыбающейся Хевен на душе посветлело и Клементия, легко рассмеявшись, поспешила к столу. В одном из ларцов лежали бутыли ароматных эссенций, во втором два изумительных золотых кубка с чеканкой тончайшей работы, в малом сундучке обнаружился богато расшитый кошель, полный клаймов, в большом — диадема, усыпанная рубинами и аметистами.

Но более остальных, принцессу привлекла шкатулка из благоуханного сандала. Она прикоснулась к ней и почувствовала, что ей не хочется прерывать прикосновения к душистому и тёплому дереву, ибо в отличие от прохладных окованных серебром ларцов, сандал, казалось, впитал в себя силу солнца.

Клементия аккуратно откинула крышку. На пурпурном бархате лежал золотой кулон на цепочке, в центре которого мерцал крупный тёмный рубин. Клементия нанизала цепочку на пальцы, любуясь игрой света, зажёгшего в камне алые всполохи. Подойдя к зеркалу, она надела его. Из всех подарков герцога этот покорил её с первого взгляда.

— Ах, какая прекрасная вещица! — воскликнула Хевен, — Рубина такого глубокого цвета я ещё никогда не видала!

— Да, — заворожено вглядываясь в отражение рубина, проговорила Клементия. Взгляд притягивало к его центру, где в такт её сердцу мерцали огненные искры.

В дверь постучали, и нянюшка Манон пошла впустить слуг с вёдрами горячей воды и позвать вторую камеристку. В отдельной комнате, где также жарко пылал камин, стояла большая купель, и над нею поднимался пар. Розалия, молодая девушка с медовыми волосами и кротким взором, достала лавандовое масло и капнула несколько капель в воду.

— Дитя моё, позвольте вас искупать с дороги, — позвала принцессу нянюшка Манон.

Клементия прошла к купели и девушки раздели её.

— Кулон? — спросила Хевен.

Клементия опустила взгляд на подвеску, мирно покоящуюся на груди под семилучевой звездой Единого, и отрицательно покачала головой:

— Нет. Не хочу с ним расставаться. Он похож на сердце.

— Ах! — умилённо выдохнула Хевен. — А его светлости герцогу не чуждо чувство высокой поэзии.

Клементия осторожно ступила в купель и с удовольствием погрузилась в горячую воду. Прикрыв глаза и тая от удовольствия, она вполуха слушала болтовню камеристок и старалась не уснуть. Из полудрёмы её вырвал ласковый голос нянюшки, которая принесла подогретые у камина простыни:

— Пора, пора! Вашему высочеству и нам всем ещё надобно посетить храм и помолиться об успешном завершении путешествия и благоденствии вашего батюшки и вашего будущего супруга.

Клементии пришлось себя заставить подняться из купели, так она в ней пригрелась. Принесли обед. Блюдами заставили весь стол так, что ими можно было накормить шестерых взрослых мужчин. После трапезы, пока её облачали и укладывали волосы, она бессознательно крутила в пальцах кулон и любовалась игрой огня в его гранях, думая о новой жизни, что ждёт её впереди.

Облачившись, она спустилась во двор замка, где уже ожидал сир Флориан де Алард и свита из кавалеров, дам и слуг. Клементия осмотрела сопровождающих. На фоне сосредоточенных данмарцев, одетых в спокойные зимние тона, вестрейцы выделялись яркостью и богатством одежд, и живостью бесед.

Ни графа д’Аранье, ни виконта де Бонна среди них не было. Она почувствовала лёгкий укол обиды, будто эти двое, наконец, избавились от неё, как от обузы, передав на попечение Годивьевы де Роббилард и графа Рейвигского. Клементия еле заметно поджала губки и с высоко поднятой головой направилась к свите.

Двор приветствовал её высочество поклонами. Крепкие слуги выносили вестрейским дамам паланкины, для данмарских готовили лёгкие возки, кавалерам же подводили лошадей. «Определенно, мы привлечём к себе внимание», — подумала она, осматривая своё многочисленное сопровождение.

— Дядюшка не отправится с нами? — спросила Клементия сира Аларда.

— Его сиятельство отдыхает, — ответил рыцарь.

«Бедный дядюшка. Эта поездка отобрала у него много сил. Как бы мне хотелось видеть его сейчас», — с тоской подумала Клементия.

Всю дорогу мадам Роббилард без умолку щебетала, рассказывая о Шарнуа — о богатстве его лавок и рынков, о чудесных садах в предместьях, и конечно же о предстоящей свадебной церемонии.

Спустившись с холма, кавалькада выехала на Белую площадь, главным украшением которой служил храм. Облицованный белым известняком, он, казалось, парил в небе огромным облаком. Порталы увивала филигранная растительная резьба, а над ними сверкала витражом ажурная роза окна.

Кортеж остановился напротив храмовой паперти. Ангерран де Лесерф помог принцессе спустилась из возка и, не выпуская её руки из своей, тихо проговорил:

— Ваше высочество, сие храм Благодатной Лауретты. Именно в нём состоится ваше венчание.

Клементия с благоговением взирала на храм, пока придворные данмарские дамы и нянюшка Манон восхищённо охали.

— Благодатная Лауретта покровительствует искусствам. Лучшие резчики работали над его камнем, а лучшие художники — над его сводами, — продолжал говорить Лесерф и тихий голос его убаюкивал. Пока все любовались храмом, он любовался Клементией.

— Самый прекрасный храм на всём юге, — вмешалась Годивьева де Роббилард. — По величию и красоте храм Благодатной Лауретты может сравниться с Собором Всесветлого Нитарда, что в восточной части Шарнуа, и Соборным Храмом Аркенора.

Клементия почувствовала неловкость и высвободила пальцы из рук графа Рейвигского. Граф де Лесерф молча отступил.

— Я верю вам, мадам, хотя и не имела чести лицезреть ни собора Шарнуа, ни собора Аркенора.

— Вас будет венчать верховный сацерт Фраган, — продолжала мадам Роббилард, — пастырь рингарского юга, чью резиденцию вы можете видеть по ту сторону площади.

Клементия повернулась, и её взору предстал грандиозный палас с обелисками на крыше, не уступающий храму по богатству убранства. От него веяло роскошью и властью. У высоких, окованных бронзовыми пластинами дверей, стояла городская стража. По начищенным до блеска алебардам и шлемам плясали блики зимнего солнца.

— Прекрасный дворец, но храм Благодатной Лауретты поразил моё сердце и душу. Мадам Роббилард, я счастлива знать, что буду обвенчана со своим будущим супругом именно здесь, — искренне ответила Клементия, стараясь не обращать внимания на взгляды Лесерфа.

— Годивьева, ваше высочество. Зовите меня Годивьева, — улыбнулась Роббилард и повела принцессу к храму.

— Вы не находите странным, Годивьева, что на паперти нет ни одного нищего? Я подготовила кошель для милостыни, но здесь некому её раздавать.

— При храме есть больница, где ищут исцеления несчастные, так нуждающиеся в милосердии, — с неохотой поведала мадам Роббилард.

У входа их встречал сацерт Элалий в окружении церковных сановников. Невысокий, упитанный, и улыбающийся так, что глаза его превращались в две узкие щёлки, он приветливо протягивал руки навстречу принцессе, отчего его синяя туника и шитый золотом скапулярий, приподнимались над белоснежным блашемом[1].

— Ваше высочество, душа моя возрадовалась, как только я получил благословенные известия о вашем прибытии! Мы не переставали возносить молитвы, дабы Единый не оставил под взором своим ваш путь!

Голос у сацерта был высокий и звонкий. Говорил он громко, как на проповеди, дабы все присутствующие могли слышать каждое слово. После полагающихся приветствий сацерт провёл принцессу и её свиту под своды храма Благодатной Лауретты.

Клементию поразили не столько роскошное убранство храма и великолепные росписи его стен и сводов, и не столько благоуханные курения, во множестве чадившие в курильницах, сколько толщина его стен и изукрашенный мрамором, и укрытый кованной решёткой колодезь в центральном нефе. Нянюшка Манон не переставала охать и ахать, восхищаясь благолепию и помпезности храма. Данмарские дамы в благоговении притихли, так поразило всякое их воображение святилище, созданное руками человеческими.

Сацерт Элалий поднялся на амвон. Он торжественно развернулся к свите принцессы с распахнутыми, как для объятий, руками и начал богослужение:

— Возблагодарим же Единого, милосердного и ниспосылающего нам свет истинный, за неусыпное око Его, хранящее нас от бед, и перст Его, указующий путь чистоты и раскаяния средь мрака греховной скверны.

На эмпорах зазвучало пение. Чистые голоса певчих сливались в мелодию неземной красоты, прикасавшуюся к душам, и пробирающую до дрожи. Каждое слово, произнесённое сацертом Элалием, взлетало к сводам храма, и подхваченное хоралом, разносилось к нефам и галереям.

Впервые за последние дни Клементия почувствовала успокоение и мир в душе. Она взирала на золотую звезду, распростёршую семь лучей, и играющую солнечными бликами над статуей Благодатной Лауретты. В сердце затеплилась пока ещё робкая надежда на то, что она, дочь короля, рождённая не для простого женского счастья, всё-таки сможет прикоснуться к нему.

Она украдкой бросила взгляд на Ангеррана де Лесерфа. Он стоял с полуприкрытыми глазами и, кажется, был полностью поглощён богослужением, и Клементия возблагодарила Единого, что они не встретились взглядами.

По окончании богослужения сацерт Элалий лично препроводил принцессу со свитой в больницу при храме. Они пересекли широкий двор и вошли в просторное здание. Сацерт, извинившись, и прикрывая нос надушенным платком, быстро прошмыгнул к апсиде, справиться о делах больницы у иерефа Архелая.

Десятки хворых и покалеченных лежали в огромной общей палате, по размерам своим не уступающей храмовому нефу. Сестры-в-свете-истинном и новиты ходили за больными, подавая воду и меняя повязки. Городские лекари и фраверы, знающие толк во врачевании, осматривали больных и готовили лечебные отвары, компрессы, а коли того требовал случай, пускали кровь или очищали раны. Воздух был пропитан запахами сладких курений, терпких лекарственных настоев и тем тяжёлым духом, сопровождающим телесные хвори, без которого невозможно и представить ни одно больничное богоугодное заведение.

Мадам Роббилард, остановившись в дверях, бросила взгляд на одного из встречающих иерефов. Иереф степенно приблизился. Не глядя на него, она полушёпотом процедила сквозь зубы:

— Иереф Раго, я надеюсь, здесь нет заразы, готовой вцепиться в плоть любого, рискнувшего появиться в этом месте? Да и новое платье не хотелось бы сжигать.

Раго меланхолично повёл глазами по палате и, перекинув зерно коралловых чёток, невозмутимо прошелестел:

— О, мадам, вам не стоит проявлять беспокойства. Никогда здесь не держали тех, чьи хвори могут быть опасны для окружающих. Ни лепры, ни чумы, ни холеры, ни дизентерии здесь нет.

Годивьева недоверчиво фыркнула, но всё же прошла под своды больницы.

Появление высокородных персон прокатилось по больничному залу волной возбуждения. Клементия проходила меж рядов с больными, когда рука, вся в потемневших от крови и сукровицы бинтах, с трудом оторвалась от ложа и протянулась к ней, но тут же бессильно опала. Человек, лежавший перед нею, был почти полностью замотан в льняные холсты. Говорить он не мог. Лишь сиплый неразборчивый хрип срывался со спёкшихся губ.

Возле него стоял лекарь, сухощавый мужчина с узким лицом, на котором выделялся орлиный нос и внимательные карие глаза. Он опустился на колени и низко склонил голову.

— Как ваше имя, мэтр? — обратилась к нему Клементия.

— Гвельтас, ваше высочество.

— Подымитесь, же мэтр Гвельтас, и поведайте мне беду этого несчастного.

Лекарь поднялся.

— Его имя Бертан. Он булочник с Восточной Пекарской улицы. Этой ночью в его доме случился пожар. Пламя забрало у него всё, и сам он вряд ли доживёт до завтрашнего утра. Я лишь пытаюсь облегчить страдания его плоти.

Мадам Роббилард, наблюдая эту сцену, брезгливо поморщилась:

— Милостью Единого, пожар не перекинулся на соседние дома, иначе, из-за глупой небрежности этого безродного ничтожества, нам пришлось бы тушить целый квартал.

— Этот человек получил страшные ожоги, пытаясь остановить пламя и спасти семью, которая, к моему глубочайшему прискорбию, осталась без крова, а к утру останется и без кормильца, — продолжил мэтр Гвельтас, но Роббилард окинула лекаря равнодушным взглядом.

— Сир Алард, — позвала Клементия. — Я желаю помочь семье булочника Бертана. Извольте отрядить конюшего, дабы тот передал десять клаймов его супруге, и проследите, дабы это было свершено сегодня же.

Рыцарь молча поклонился и зашагал на улицу.

— Святоперстный отец, — обратилась Клементия к сацерту Элалию, — мой долг пожертвовать на благое дело врачевания.

Сацерт, молитвенно сложив ладони, возвёл очи к небу:

— Мы молимся за вас, ваше высочество, и благодарим Единого и пресветлых, что они привели вас в нашу юдоль.

Как по волшебству рядом с принцессой оказался проворный фравер с ларцом для пожертвований, и Клементия опустила в него кошель с золотом. Она подозвала к себе Розалию и Хевен и распорядилась обнести мелкой монетой всякого страждущего. Свитные, дабы не потерять лица, тоже потянулись меж лежанок, раздавая милостыню.

После посещения лечебницы граф Рейвигский откланялся и отправился по делам, а принцесса со свитой вернулась в Шотур, когда солнце коснулось края горизонта. Клементия в сопровождении Каменного Тура, нянюшки Манон, Хевен и Розалии направлялась от возка к паласу, как во дворе показалась долговязая фигура мужчины, ведущего на сворке двух огромных волкодавов. Раздалось басовитое, набирающее силу, рычание, переросшее в свирепый лай.

Испуганные лошади попятились, пытаясь встать на дыбы, лёгкий возок заскрипел и заходил ходуном. Несколько грумов повисли на упряжи, пытаясь удержать огромных тяжеловозов. Рядом взвизгнула Хевен, послышались женские испуганные вскрики, так неожиданно и разом всё произошло. Сир Алард уже стоял с обнажённым мечом и закрывал собою принцессу, а подле него сир Фолкард с кинжалом в руке.

Волкодавы рвались с поводков, поднимались на задние лапы, висли на ошейниках. Их перекошенные яростью морды с оскаленными пастями и горящими глазами, говорили о том, что они, не задумываясь, бросятся рвать чужаков, и не перестанут этого делать до последнего вздоха, или слова, брошенного им хозяином. Псарь с трудом удерживал псов, но никто из слуг не пытался броситься помогать ему, не рискуя быть порванным в клочья.

Эта картина подробно, до последних мелких деталей запечатлелась в памяти Клементии: псарь, левый глаз которого был навеки закрыт изуродованным веком, с оскаленными от натуги зубами, и намотанным на кисть ремнём сворки, на концах которой беснуется пара остервенелых псов, смотрит на неё своим единственным глазом, в котором нет ни капли стыда или страха, но азартный блеск и пытливость того, кто любит причинять боль.

Клементия стояла с широко распахнутыми глазами. Ноздри её трепетали, пальцы судорожно сжимали полу плаща.

— Дюф! — раздался властный голос мадам де Роббилард, — Убери псов, болван! Немедля!

Одноглазый словно очнулся ото сна. Он крепко ухватился обеими руками за сворку и потащил надрывающихся собак обратно в конюшню. Глядя на него, Клементия поняла, сколько силы в этом человеке, раз он смог удержать двух огромных псов. Каменный Тур провожал его тяжёлым взглядом. К Клементии подлетела мадам Роббилард и затараторила:

— Ваше высочество! С вами всё в порядке?

— Мадам, что всё это значит? — пророкотал сир Алард, разворачиваясь к Роббилард, и указывая мечом в сторону конюшен, где скрылся псарь.

— О, господин Алард, это всего лишь недоразумение, уверяю вас! Для вящей безопасности её высочества, господин Юг де Варрей, капитан городской стражи, распорядился усилить охрану Шотура. Олух Дюф выбрал неудачное время исполнить приказ. Я велю его выпороть!

Клементия посмотрела на перепуганную нянюшку Манон и жмущуюся к ней Розалию. Подле дрожащей, как осиновый лист, Хевен, уже суетился невесть откуда появившийся сир д’Эберальф, и алый берет подчёркивал бледность его лица.

Испуг уступал место гневу, и Клементия повернулась к мадам Роббилард.

— Я очень надеюсь, мадам, что подобное боле не повторится, — тихо, но с нажимом проговорила она, и не дожидаясь ответа, направилась в палас. Ни на шаг от неё не отставал Флориан де Алард.

Сир Фолкард вбросил кинжал в ножны и обвёл взглядом двор, выискивая тех, кого могла позабавить эта сцена, и от него не укрылось, как в чёрных глазах мадам Роббилард промелькнуло удовлетворение.

[1] Блашем — белая длинная нижняя туника с узкими рукавами, носимая сановниками церкви Единого.

Глава 31. Канун Имриама-Разбойника

На лестнице, ведущей в подвалы Гарранлона, послышались шаги и невнятное ворчание. Шаря рукой по каменной кладке стен, вниз спускался Хорас. Он шёл почти на ощупь, ибо света от факела, горящего внизу, едва хватало, чтобы обрисовать крутые ступени.

С той ночи, когда графа де Нелля заковали в цепи, а его людей бросили в темницу замка, минула неделя. Капитан королевской стражи Стефан де Фребагне назначил Эмильена де Броссо временным комендантом Гарранлона, а господа Гаспар де Леваллон и Эврар де Гаргален со своими людьми остались в замке по велению короля.

После отбытия слуг короля и иерефа Багровой Палаты, пленникам крепко досталось. Давая волю старой неприязни, Броссо решил показать, кто нынче в замке хозяин и тешился вволю, избивая их и моря голодом. Даже шевалье Арсени, которому едва минула семнадцатая зима, не обошла стороной сия чаша.

Последние ступени лежали в круге света и Хорас осторожно выглянул. Несмотря на сквозняки в караульной несло элем, плесневелым хлебом и мочой из отхожего ведра. На лавке, протянув ноги к жаровне, храпел Богарт. Хорас скривил бескровные губы в довольной ухмылке. Хотя он терпеть не мог Богарта, эту плешивую крысу, переметнувшуюся к Броссо, но нынешним вечером ему было на руку, что тот налакался эля и спит.

— Хорошо же ты, старый пропойца, сторожишь бывших приятелей, — пробормотал Хорас. — Ну, да ничего, ничего. Вот обстряпаю свои дела, и доложу Эмильену. Мигом отправишься на мороз отрабатывать кормёжку.

Зачерпнув ковшом воды из бочки, Хорас снял со стены ключи и поковылял в коридор с камерами. Напротив одной из них горел факел. Остановившись перед дверью, старый слуга поднял руку с ключами и потряс ими перед зарешёченным окошком.

— Эй, Хитвальд, — позвал Хорас. Ему никто не ответил. Он заглянул в окошко, но внутри было темно, лишь едва светлело пятно полусгнившей соломы. — Ты ещё не сдох?

Ответом ему была тишина.

— Я принёс тебе водицы.

— Убирайся, — раздался глухой охрипший голос из-за двери.

Старый слуга шумно глотнул из ковша и тут же пожалел об этом, — от ледяной воды заныли зубы.

— Не надоело слизывать воду со стен? Скажи то, что я желаю услышать, и я дам тебе напиться.

— Мне нечего тебе сказать.

— Чего ты упрямишься, язычник? Мы ж оба знаем, что в Гарранлоне полно тайников. После Арраков, поди, остались, да и старый граф, небось, знал о них и припрятал туда золотишко. Ты исходил с его сынком весь замок вдоль и поперёк. Скажи мне про них и, так и быть, к ковшу чистой воды я добавлю краюху хлеба.

Он повернулся ухом к двери и прислушался, но Хитвальд молчал. Хорас с досадой сжал зубы, отчего нижнюю челюсть пронзила боль.

— Проклятый зуб! — зашипел он, скривившись. Из камеры раздался хриплый смешок.

— Посыпались твои гнилушки, а Хорас? Броссо и его псы аж лоснятся от жиру, а тебе, значит, мослы обгладывать кидают?

— Заткнись, хессов прихвостень!

Хитвальд замолчал. Хорас потрогал языком ноющий зуб и злобно зыркнул на дверь камеры. Он уже решил уходить, но тут его осенила мысль. Он ухмыльнулся, подошёл к двери и полушёпотом затараторил:

— Скоро твоего хозяина спалят на костре, а ты, дурень, сдохнешь тут от голода и холода! И, главное, за что? За то, что род де Неллей проклят! А вот не будь ты дураком, так открыл бы мне, где припрятаны сокровища и, глядишь, я бы отпер дверь и вывел тебя через калитку за стену...

За дверью послышались шаги и на прутья легли грязные пальцы. В окошке показалось осунувшееся лицо Хитвальда. Он внимательно посмотрел на Хораса, насторожённо замершего напротив, и проговорил:

— И то верно. Но из нас двоих, дурак ты. Знаешь почему?

Хорас покачал головой.

— Да потому, что поведай я тебе о тайниках, ты ж всё Броссо выболтаешь. И меня сгубишь, и сам останешься с носом.

— А вот и нет! Сам рассуди, он своё получил, так и я хочу! Зачем мне ему отдавать то, что я заслужил? Выкупи жизнь, и я выведу тебя из Гарранлона!

— Поклянись.

— Клянусь!

— А ты и впрямь меня за дурня держишь. Единым богом и его всесветлыми клянись, старый брехун!

Хорас прикусил левую сторону языка, сложил за спиной кукиш и прошамкал:

— Кленуфь погом Етиным и вшеми вшешветлыми!

— Другое дело, — кивнул Хитвальд. Прильнув к решётке, он поманил Хораса рукой, — Подойди, а то неровен час, Богарт проснётся и подслушает.

Хорас шагнул к двери.

— Ближе.

Старый слуга склонился к самой решётке и тут крепкие пальцы ухватили и натянули его ворот так, что он повис на нём, как пёс на ошейнике. Звякнули упавшие на пол ключи, и Хитвальд с досады зарычал, но не ослабил хватки. Хорас упёрся руками в дверь, но вырваться не получалось. Он задёргался, багровея, и захрипел:

— Пусти-и...пусти-и...

— Слушай внимательно, вша чумная, — прошипел Хитвальд, яростно сверкая глазами. — Каждая ложь, каждый навет на Ремистана де Нелля, станет камнем в твоём брюхе! Заруби себе на носу, гнусный хорёк, Броссо и предателей, что пошли за ним, ждёт петля! Висеть вам всем вверх ногами на златолистном дубе, да так высоко, чтобы всякий, ещё издали, видел, что ждёт крыс, которые кормились в господском доме, а потом решили сами стать хозяевами! Я всё сказал! А теперь убирайся!

Он отпустил ворот Хораса, и тот с размаху полетел на пол. Глотая разинутым ртом воздух, старый слуга подобрал ключи, даже не подозревая, чем могло бы всё закончиться, не оброни он их с испугу. Встав на колени, он подхватил ковш с водой и с трудом поднялся на ноги. Потирая шею и тяжело дыша, Хорас проковылял к горящему факелу.

— Ты ещё пожалеешь, язычник, что так обошёлся со мною! — просипел он и плеснул водой на факел. Коридор погрузился в полумрак.

Надрывно кашляя, он прошаркал до караульной. Богарт всё также храпел на лавке. Хорас злобно сплюнул и швырнул ключи на бочку, служившую страже вместо стола, и направился на улицу. Выйдя из донжона, он осмотрелся, нет ли кого, но двор оказался пуст. Лишь пронизывающий ветер метал в лицо колючий снег, и всё норовил забраться под одежду.

Проковыляв мимо конюшни, Хорас шмыгнул в амбар. Порывшись за мешками с овсом, он достал кожаную флягу и присосался к её горлышку. Отменное южное вино полилось в саднящую глотку. Не зря он последнюю неделю сливал его из бочонка, вот и пригодилось!

Пока Хорас сидел в амбаре и утешался краденым вином, на улице начало смеркаться. Он припрятал флягу, вышел во внутренний двор замка и, прихватив со стены горящий факел, направился к Южной башне.

К вечеру завьюжило. Снег застил глаза, пронизывающий ветер трепал пламя факела, и Хорас почти бегом ввалился в башню. Ему не столько хотелось укрыться от непогоды, как поскорее добраться до чужого добра и запустить в него руки. Но дыхание сбилось уже на середине подъёма. Он тяжело переставлял ноги и, задыхаясь, поносил на чём свет стоит, Эмильена де Броссо:

— И дался ему этот сундук... Это же надо было погнать меня на такую верхотуру из-за каких-то тряпок. — Но отдышавшись, он принялся сам себя увещевать, — И всё же, почтенный Хорас, уж лучше самому порыться в сундуках, чем это сделает кто-то другой... Да, да, кто первый сундук отомкнёт, тому и награда... Хорошо, что Эмильен ленив, как раскормленный боров...

Старый слуга еле-еле осилил последний пролёт. Лёгкие с влажным сипом и присвистом гоняли холодный воздух, а сердце заходилось так, что того и гляди выпрыгнет наружу. На дрожащих ногах он доплёлся до лавки возле запертой двери и опустился отдохнуть.

Башня пустовала с того самого дня, как исчезла Безумная Абель. Граф де Нелль распорядился запереть все двери, а ключи держал при себе, никому не позволяя подниматься в покои жены. Но теперь-то всё изменилось. Теперь-то можно заглянуть в лари и сундуки, а попадись какая мелкая вещица, так можно её и прибрать.

Огонь факела трепетал на порывистых сквозняках, гуляющих на лестнице, и не давал достаточно света, и потому Хорасу пришлось повозиться, чтобы отыскать нужный ключ на связке. Броссо отобрал у кастеляна Фрабера все ключи, а сегодня и вовсе дал Хорасу в руки ключ от покоев Южной башни. Хорас чувствовал бы себя почти хозяином замка, если бы не Фрабер. Гнать бы его поганой метлой, да только кто кроме него разберётся в учётных книгах? Броссо как-то проговорился, что жёнушка уже отписала братцу, мол, ждёт его место при замке. Да только сам Эмильен не в восторге от такого расклада, вот и держит при себе Фрабера.

Хорас отомкнул замок и, согнувшись в полупоклоне, словно ожидая увидеть хозяйку, осторожно заглянул. Стоило ему отворить дверь, как в дымоходе замогильно взвыл ветер, а сквозняки заколыхали гобелены на стенах, отчего ему на миг казалось, что светом живого огня он потревожил тени мёртвых. Но взгляд его упал на резной ларь возле стены и, отринув страхи, Хорас направился к нему.

— Где это видано, дарить платья проклятой утопленницы своей жене? — бормотал он себе под нос. — Да и разве налезут они на эту корову? Был бы я на его месте, не взял себе ничегошеньки от проклятой бабы. Лучше продать...

Он ковырялся с замком на ларе, когда краем глаза заметил светлое пятно у стены. Меж лопаток пробежал холодок. Хорас передёрнул плечами, медленно повернул голову, да так и замер. Под окном лежала белая скорчившаяся фигура.

Ледяной ужас навалился на плечи и стиснул сердце. Содрогаясь всем телом, Хорас вытянул вперёд дрожащую руку с факелом. В ушах гремела кровь, глотку стиснула хватка ужаса, а глаза заволокла влажная пелена. Он, как заколдованный сделал шаг вперёд, ещё один, сморгнул... и с облегчением выдохнул. С того дня, как граф запретил посещать Южную башню, прислуга так и не смогла подготовить покои к зиме — окна ничем не завесили, а ставни не закрыли, и теперь на полу белел снег.

Страх отступил, а облегчение сгинуло в приступе злобы, и Хорас зашипел, брызгая слюной. Он, что есть силы, пнул скамейку для ног, отправив её в камин, и в то же мгновение из каминного зёва с душераздирающим карканьем вырвался сгусток тьмы и кинулся ему в лицо. Острые когти полоснули по лбу и щекам, оставляя глубокие кровоточащие царапины. Чуть не наделав в штаны, Хорас пригнулся и взмахнул факелом, но ворон ловко увернулся и, заложив петлю по комнате, вновь кинулся на него.

Старый слуга взвыл, уронил факел и замахал руками, пытаясь защититься от птицы. Как обезумевший, он кружился на месте, но ворон с остервенением атаковал его вновь, и вновь, рассекая кожу острыми когтями, пока Хорас не запнулся и не рухнул на пол. Сбивая колени, он пополз к двери, но прямо у него перед носом порывом ледяного сквозняка её с грохотом захлопнуло. А позади с деревянным стуком прокатился по полу факел и, ткнувшись в снег под окном, зашипел и погас. Темнота заполонила комнату.

Не помня себя от страха, Хорас поднялся на колени, нашарил и потянул ручку, толкнул дверь, но она не поддалась. Он навалился плечом, но и это не помогло. Внезапная тишина накрыла его плотным саваном. Более не слышалось ни хлопанья крыльев, ни карканья, ни воя ветра за окном, но загривком Хорас почувствовал, что на него смотрят, и сердце его пропустило первый удар. Он затравленно оглянулся. В шаге от него стояла фигура в тёмном плаще.

— Больно не будет, — прозвучал спокойный мужской голос, и на лоб Хорасу легла холодная ладонь. — Спи.

Когда на улице совсем стемнело, в дверях покоев графини де Нелль показался Хорас. Царапин на лице и руках, как и не бывало. Он придирчиво осмотрел себя и деликатно, двумя пальцами, снял с рукава чёрное перо. Поудобнее перехватив факел и узел с платьями, он лёгким шагом направился вниз.

Войдя в донжон, он, пришаркивая, направился на кухню, где готовились к вечерней трапезе. После ареста графа де Нелля прислуги в Гарранлоне осталось немного, потому кухарке помогали двое её сыновей, да растрёпанная служанка. Всучив последней узел с платьями, Хорас пробормотал: «Перестирать!» и окинул прислугу испытующим взглядом. Разговоры смолкли. Все, как один, усердно занялись делами, не поднимая глаз. Хорас повозился у кадушек с водой, заглянул во все горшки в очаге и сунул нос в кладовую.

— Пора ли подавать? — проскрипел он, остановившись у кувшинов с вином, и глянул на кухарку. То ли тени так пролегли на его лице, то ли зрачок широко раскрылся, да только кухарка испуганно дёрнулась, глядя в его чёрные глаза:

— Уж должно быть собрались за столом.

— Так чего встали, олухи?!

Сыновья кухарки засуетились, подхватывая блюда, и поспешили в дубовый зал. Служанка было потянулась к кувшинам, но Хорас шлёпнул её по рукам и кивнул ей на хлеб и сыр, а сам, взяв в обе руки по кувшину, двинулся следом за слугами.

В главном зале Гарранлона горели свечи и пылал камин, а во главе стола, в окружении шести сподручных и двух гостей, восседал Эмильен де Броссо и гремел на весь зал, как пустая бочка:

— Жёнушку когда привезу?! А чего ей тут делать? Пускай сидит дома, пока я занимаюсь важными государственными делами! А, Хорас, налей-ка вина!

Хорас растянул губы в самой подобострастной улыбке и наполнил кубок Броссо.

— Смею предположить, что ваша супруга уже спит и видит, как стать хозяйкой в Гарранлоне, — усмехнулся Эврар де Гаргален, пододвигая свой кубок. Хорас, налив ему до краёв, двинулся обносить вином остальных.

— Обойдётся, — буркнул Броссо. — Коли ей позволить приехать, господин де Гаргален, будьте уверены, она притащит сюда весь курятник де Баше — всех своих вдовых тёток, сестёр с выводком племянников, и незамужних кузин, и тогда нам, воинам его величества, никакой жизни тут не станет.

За столом послышались смешки. Их веселья не разделял лишь Ферн:

— Тогда уж она могла бы привести сюда и мужчин, которые встали бы под твоё знамя, Эмильен, — без тени улыбки, проговорил он. — Я привёл троих, Орнэ ещё пятерых, а скольких нашёл ты?

Броссо вмиг побагровел и процедил:

— Следи за языком, Ферн. Сейчас я тут хозяин, и это у меня грамоты от самого Стефана де Фребагне, капитана королевской стражи.

Гаргален и Леваллон переглянулись, криво ухмыляясь, но промолчали, ожидая, чем повернётся разговор.

— Но Ферн прав, Эмильен, — вмешался Орнэ. — Люди нам пригодились бы. Глядишь, за твои заслуги его величество и титул тебе пожалует, и тогда ты станешь полноправным хозяином Сарта, а не только комендантом Гарранлона.

— Так и будет, — грохнул пустым кубком по столу де Броссо и Хорас поспешил наполнить его.

— За коменданта Гарранлона! — широко улыбаясь, произнёс Леваллон, и все подняли кубки. Броссо поднялся и опрокинул в себя чашу. Он так торопился, что вино переливалось и текло по подбородку, заливая рубаху.

— Я стану владетельным графом! — отдышавшись, заявил он. — Мне о том было знамение!

— Уж не рыжая ли бестия нагадала тебе? — ухмыльнулся Ферн, и остальные с интересом уставились на де Броссо.

— А хоть бы и нагадала, — осклабился Эмильен.

Во взгляде Гаргалена промелькнул интерес:

— О, расскажите нам, Эмильен, о красавице, что ведает знаками судьбы.

— Ух, и горячая же девка, я вам скажу! Ляжки белые и гладкие, как исинский шёлк, а меж ними пылает огонь, что из бездновой ямы!

Броссо задал тон разговора, и за столом принялись бахвалиться подвигами в постельных утехах. Хорас прислушивался, но в разговор не лез, а лишь сновал тенью вокруг уставленного едой стола и следил за тем, чтобы у господ кубки были полны.

Но кувшины пустели быстрее котла с похлёбкой, словно вино лили в песок. Хорас сам лично ходил в кладовую за вином. В очередной раз, проходя мимо спуска в темницу, он приоткрыл дверь и, убедившись, что она не заперта, нырнул в альков напротив. Пошарив за пазухой, он достал стеклянный шар, не крупнее сливы, и вгляделся в чёрную субстанцию, ожившую в его нутре. Тьма, заключённая в сферу, свиваясь в спирали, льнула к пальцам. Хорас поставил сферу на лавку, и она замерла, удерживаемая неведомым притяжением. Пора.

— Рэф’элуам, — повелительно произнёс Хорас.

Заклинание-ключ разомкнуло магическую формулу замка, и сфера, вспыхнув чёрными искрами, пошла трещинами. Стекло отслаивалось тончайшими чешуями и осыпалось на лавку, а в появившиеся прорехи потекли вуали тёмного эфира. Амулет на груди запульсировал, отсчитывая драгоценные мгновения. Время пошло и его очень мало.

Хорас вышел из алькова и направился к спуску в подвал. С каждым его шагом свет факелов тускнел, а звуки голосов стихали. Гарранлон засыпал. У двери он остановился и прислушался. Тишина. Он потянул за ручку, и тяжёлая дубовая дверь беззвучно открылась. Хорас шагнул на лестницу, уводящую вниз, и тёмные языки тумана потянулись за ним.

Снизу лился приглушённый свет. Старый слуга быстро и бесшумно спустился по лестнице и осторожно выглянул. На лавке спал пожилой дружинник. Рядом стояли жаровня и бочка, а на бочке лежала связка ключей. Хорас подошёл и потянулся к ключам, но с лавки раздался простуженный голос:

— Хорас? Чего тебе тута надо?

От неожиданности Хорас дёрнулся и обернулся к старику, и тот в ужасе отпрянул:

— Всесветлые защитники!

Сторож судорожно схватился за костяную рукоятку ножа, но так и не смог его вытащить из-за пояса, а только ловил ртом воздух и смотрел, как на его глазах оплывает лицо Хораса, превращаясь в кошмарную маску.

Чтобы хоть как-то согреться и забыться сном, Хитвальд закопался в гнилую солому, но холод пробирал до костей и вгрызался в истерзанное тело. Броссо отыгрался на нём, да так, что дышать до сих пор приходилось через раз.

Хитвальд не заметил, как забылся беспокойным сном. Ему снилось, что он бредёт через болота по пояс в воде, а впереди маячит спина Ремистана де Нелля, легко шагающего по тропе. И как бы ни пытался Хитвальд выбраться на неё, он всё время оказывался в трясине. Он окликнул графа, и Ремистан повернулся. Вместо глаз зияли провалы пустых глазниц. Его спёкшиеся губы с трудом разлепились, и он прошептал: «Эс’этуам».

Хитвальд лежал с широко распахнутыми глазами, едва дыша. Его окутывала тишина, но на этот раз она была плотная, будто в уши натолкали пакли. Не слышалось ни храпа Богарта, ни шагов у лестницы, выходящей в коридор замка, ни шебуршания крыс. Мёртвая, давящая тишина.

— Что за хе́ссхартова погань тут творится? — прошептал Хитвальд.

Он кое-как поднялся на затёкшие ноги, подошёл к двери и выглянул в коридор. Факел, что торчал в стене возле лавки, на которой скорчился спящий Богарт, еле горел, но даже этого света было достаточно, чтобы различить клубящуюся по углам тьму. Она расползалась по полу, вздымала протуберанцы чёрного тумана, наползала на стены, тянулась сама к себе, вливалась, и медленно, но верно, заполняла коридор.

— О, мать Энви́л[1], помоги мне! Колдовство...

Хитвальд вцепился в решётку окна и прокричал:

— Богарт! Богарт, старый ты пердун! Да проснись же, наконец!

Но старик даже не шевельнулся. «Жив ли он ещё?» — успел подумать Хитвальд и пламя на прогорающем факеле замигало.

— Нет... Нет, нет, нет!

Жёлтые языки огня тускнели, опадали и вот последний голубоватый лепесток колыхнулся и погас. Подвал погрузился в кромешную тьму.

— Богарт, ты живой? — позвал Хитвальд ещё раз, но голос его прозвучал неуверенно, и недостаточно громко. Он попросту боялся шуметь. Детский страх темноты, таившийся где-то глубоко в душе, вырвался и вцепился в душу, резал острым серпом мыслей: что, если Богарт мёртв? Что, если все в замке мертвы?

— Хитвальд Рамволд, — позвал его приглушённый незнакомый голос, и Хитвальд прильнул к решётке, — Коли ты верен клятвам, что принёс своему господину, отправляйся за ним на болота...

Движение плотного воздуха прошлось по лицу Хитвальда и на мгновение ему показалось, что тьма сгустилась напротив двери и в ней мигнули два бледно-зелёных огонька.

Он отпрянул и попятился к противоположной стене, пока не уткнулся в неё спиной. Когда стало некуда отступать, Хитвальд напряг слух, чтобы уловить хоть какой-то звук. Он вслушивался до гула в ушах, и потому тихий скрежет в замочной скважине прошёлся по спине морозом, а отодвигаемый засов, прозвучал как грохот опускаемой решётки в воротах Гарранлона. Хитвальд вздрогнул и вжался в стену.

Засов оглушительно лязгнул, резко выходя из стенной пазухи. Дверь заскрипела, приотворяясь, и затихла. Дальше по коридору раздался металлический скрежет отпираемых замков, и каждый раз Хитвальд вздрагивал и старался не дышать. А потом всё стихло.

Он смотрел в приоткрытую дверь, пока, наконец, сердце не перестало колотиться, как птаха в силках, а глаза не различили более светлую полосу дверного проёма. В коридоре всё ещё еле мерцал отсвет от жаровни.

— Эй... — тихо позвал он, но ему никто не ответил.

Он подошёл к двери. За нею никого не оказалось, даже крыс, вечно снующих вдоль стен.

— Морок...

Он лихорадочно соображал. Его освободили, но кто и зачем им это нужно? Хитвальд бросил взгляд на неподвижного Богарта и, придерживаясь о стену, на ощупь двинулся к двери соседней камеры. Он отодвинул засов, опустился на колени и пополз вперёд, покуда не наткнулся на лежащего на соломе человека. Коснувшись его плеча, в надежде, что он ещё жив, Хитвальд тихо позвал:

— Эй. Живой?

Пленник вздрогнул и ухватил его за руку.

— Хитвальд? Ты чего тут делаешь? Нас отпустили?

В осипшем голосе Хитвальд признал своего земляка Виберта.

— Можешь подняться и идти?

— Если наш путь лежит на свободу, я встану и пойду, а если ещё скажешь, что мы пустим кровь Броссо и его лизоблюдам, то побегу впереди тебя, — пробурчал Виберт.

Хитвальд промолчал. Он помог Виберту подняться, и они вышли в коридор.

— Эй, Хитвальд, чего тут так темно и тихо, как в хессовом брюхе? — прошептал Виберт, когда они двинулись к следующей камере.

— Дохгалдрáу[2], — тихо ответил Хитвальд на деонском, отпирая дверь, — Не кликай...

Они отворили дверь в камеру Фардульфа. Здоровый, как медведь, Фардульф, выслушав их, встал, не сказав ни слова, и втроём они освободили Гилема и, еле держащегося на ногах шевалье Арсени. Остальные камеры оказались пусты.

У выхода из подвала Хитвальд запалил от углей свечу и все замерли, глядя на старика Богарта. Он лежал на боку и пялился в пустоту слезящимися, широко распахнутыми глазами. На штанах расползлось мокрое пятно, а из перекошенного рта стекала вязкая слюна.

— Милосердная Энвил, — прошептал Виберт, — Никак старый пердун кончился?

Фардульф запустил руку Богарту под рубаху и положил ладонь ему на грудь.

— Тёплый. Дышит, — проронил он, и достал у старика из-за пояса свой нож с резной костяной рукояткой.

— А что, Фардульф, знать, не набрехала твоя бабка, когда говорила, что нож этот ковали хьольвéнны[3], — зашептал Виберт, — И потерять его не можно, и что он завсегда к тебе вернётся, коли ты его не продашь или не проиграешь в кости?

Подкинув его на ладони, Фардульф удовлетворённо хмыкнул и кивнул.

— Надо уходить, — поторопил их Гилем.

Они вышли в коридор и, крадучись, двинулись вперёд. Здесь, как и в подвале, по полу клубился тёмный туман, скрадывая звуки шагов. Путь на свободу пролегал через дубовый зал. Они беспрепятственно добрались до него и Виберт, невысокий и ловкий, как вьюрок[4], приоткрыл дверь и проскользнул внутрь. Через пару минут он появился в дверях:

— Там Броссо, Ферн, Орнэ́ и те двое молодых дворянчиков, что приехали с иерефом. А с ними ещё четверо, не знаю их. Все перепились и спят.

— Гилем, останься с Арсени здесь и смотри, как бы кто не пошёл из слуг или стражи, а мы глянем, что там, — скомандовал Хитвальд.

Втроём они вошли в зал. Свечи погасли и лишь в камине тлели почерневшие обугленные поленья. Хитвальд направился к столу.

— Стой, — прошипел Виберт, схватив его за рукав, — Ты что задумал?

— Разоружим их и наберём еды, — прошептал в ответ Хитвальд. Он подхватил лучину, запалил её от углей, и зажёг свечу. За столом, уставленном едой и вином, обмякший и расплывшийся в кресле графа де Нелля, сопел Броссо. Подле него, уронив головы на стол, спали его люди и два гостя.

Когда деонцы подошли, одна из свечей на столе вспыхнула. Они замерли и переглянулись.

— Времени мало, — прошептал Хитвальд, — Быстрее!

Снимая с де Броссо перевязь, Хитвальд увидел, что тот не постыдился присвоить себе меч старого графа де Нелля, отца Ремистана. Фардульф возился с перевязью Орнэ, когда тот, причмокнув губами, зашевелился. Голова его начала подниматься. Он открыл глаз и уставился на Хитвальда и де Броссо. В его зрачке вспыхнуло осознание того, что происходит. Он потянулся к мечу и попытался встать рывком, но Фардульф, нанёс сокрушительный удар, свернувший челюсть Орнэ на сторону. Тот свалился на пол и притих.

— Давно хотел это сделать, — прогудел Фардульф и встряхнул кулаком.

— Уже вторая свеча горит! — прошипел Виберт, — А вот и третья вспыхнула!

Они подобрали скинутые плащи, побросали в один из них хлеб, сыр и варёное мясо. Фардульф вопросительно посмотрел на Хитвальда и, кивнув на Броссо и остальных, провёл большим пальцем по горлу. Хитвальд отрицательно покачал головой:

— Коли нашумим, то без чести поляжем здесь. Сочтёмся ещё.

По пути им так никто и не повстречался. Гарранлон спал крепким мертвенным сном, и лишь одной душе не повезло — старику Богарту. Беглецы прошли мимо стражника, спящего у выхода из донжона, и вышли на высокую деревянную лестницу. Несмотря на то, что на улице разгулялась метель, снаружи оказалось гораздо светлее, чем в замке. Девственно белое полотно во внутреннем дворе разбавляло мрак ночи. Когда беглецы спустились во двор, с псарни раздался одинокий, но остервенелый лай.

— Надо выбраться за стены, — проговорил Гилем и поудобнее перехватил ослабшего Арсени. — Собаки чуют скверну. Скоро они всех перебудят.

Хитвальд повернулся к друзьям:

— Гилем, Виберт, на конюшню. Мы с Фардульфом займёмся воротами.

Они разделились. Арсени укутали в плащ и усадили у надвратной башни. Пока Виберт с Гилемом седлали коней, Хитвальд и Фардульф уложили спать проснувшегося стражника и, скинув засов, открыли ворота.

— Ну, где они?! Чего так долго возятся?! — прошипел Хитвальд, — Давай к ним.

Фардульф, несмотря на весь свой рост и немалый вес, быстро и тихо пересёк двор и исчез за воротами конюшни. Хитвальд перевёл взгляд на окна дубового зала, в которых всё ярче теплился свет. Он уж было собирался и сам отправиться вслед за друзьями, но, наконец, Фардульф, Виберт и Гилем показались верхом на лошадях, ведя в поводу ещё двух.

— Хитвальд, если нас словят, чего нам будет? — спросил Виберт, подъезжая.

— За конокрадство? — невесело оскалился Хитвальд, помогая Арсени взобраться на лошадь, — Плетей всыпят. А могут и руку отсечь.

— Которую?

— Правую, — взбираясь в седло, ответил Хитвальд.

— Это ещё ничего, я левша... А за побег и воровство?

— Вздёрнут... — начал говорить Хитвальд, но истошный крик оборвал его.

— Воры! Держи их! Грабят!

У Южной башни, с чадящим факелом в руке, стоял Хорас и орал срывающимся голосом. Всё его лицо было исполосовано красными царапинами. Дверь из донжона распахнулась, и в проёме показался Броссо. Неверной походкой он вывалился на лестницу, а следом за ним появились четверо стражников.

— Остановить! — взвыл де Броссо. — Живыми, или мёртвыми!

Лицо Эмильена перекосило от страха и ненависти. Из-за его спины, по высокой лестнице, уже сбегали воины. Рядом с ним появился Орнэ. Придерживая рукой челюсть, он, шатаясь, подошёл к поручням и сплюнул кровь на снег. Глаза его полыхали яростью.

На псарне заливались лаем собаки. Прожужжал арбалетный болт и звякнул о стену надвратной башни.

— Живее! — крикнул Хитвальд.

Они вырвались из замка в ночь. Копыта гулко простучали по укрытому снегом мосту. Дорога, огибая замковый холм, шла под уклон и спускалась к просыпающемуся Гаррану. Беглецы подгоняли коней, рискуя рухнуть вместе с лошадьми на оледенелой дороге, но коли не поторопиться, то рискуешь быть пронзённым стрелой. Не успел Хитвальд подумать об этом, как перед ним, высекая крошки льда, воткнулся в землю арбалетный болт.

Пригнувшись, они понеслись к подножию холма. Снежная ночь размывала очертания всего вокруг, морозный воздух впивался в неприкрытую разгорячённую кожу, сжимал в ледяных тисках лоб и пальцы, но беглецы не замечали этого. Кости судьбы брошены, и никто не знает, как они лягут, но ощущение свободы горячило кровь и заставляло быстрее биться сердце.

Впереди показалась развилка. Вправо дорога уходила в Гарран, где из труб уже поднимались столбики дымов, и кое-где горел свет в окнах. Прямо дорога уводила в сторону обители Трёх Даров, и Хитвальду показалось, что он видит на ней всадника, зовущего за собой. От ледяного ветра слезились глаза, но Хитвальд узнал его. Это был Ремистан де Нелль.

— Уходим к болотам! — скомандовал Хитвальд.

Миновав одинокий и нагой златолистный дуб, стоявший под холмом, они пронеслись по заснеженной дороге к Илленглетским болотам, оставляя на снегу, выбитые конскими копытами, следы. А позади них уже собиралась погоня.

— Коней! Седлайте быстрее, вы, никчёмные увальни! — орал Броссо, лапая пустой бок, где ещё недавно была тяжесть графского меча.

— Ты! — Броссо ткнул пальцем в Хораса, — Принеси мне меч! Живо!

Хорас метнулся в донжон, едва не налетев на господина Фрабера, молча взирающего на царящий хаос.

— А ты, — перевёл Броссо палец на Фрабера, — Ты заплатишь мне за это!

Кастелян вопросительно изогнул бровь на непроницаемом лице:

— Позвольте справиться, господин де Броссо, вы меня в чём-то обвиняете?

Но Броссо уже отвернулся, не удостоив его ответом, продолжая отдавать распоряжения:

— Ферн! Выпускай псов! Догнать! Догнать и выпустить кишки этим треклятым ублюдкам!

Из донжона вышел Леваллон.

— Де Броссо, что происходит?

Эмильен совсем забыл о том, что в Гарранлоне гостят придворные короля. Он постарался добавить голосу уверенности и повернулся с оскалом, который должен бы был изображать улыбку:

— Собирайтесь, господин Леваллон, да прихватите своего приятеля — нынче устроим охоту на прихвостней Ремистана де Нелля!

— Они сбежали? Но как?!

— И после всего того, чему мы с вами стали свидетелями в дубовом зале, вы спрашиваете меня, как они могли сбежать? Я вам отвечу! Колдовство!

Леваллон попятился и кинулся в донжон за Гаргаленом.

— Эмильен!

Броссо кинул яростный взгляд вниз.

— Г-господин де Броссо, — у подножия лестницы стоял запыхавшийся дружинник, — Сёдла...

— Что?!

— Подпруги порезаны...

Над внутренним двором Гарранлона раздался крик бессильной ярости.

— Ищи, тупой выродок! Они не могли порезать всю упряжь! — взвизгнул Броссо.

Пока он метался по двору, брызжа слюной и раздавая тумаки дружинникам, Хорас принёс ему плащ, потёртую замусоленную жирными пальцами перевязь, и меч с простым навершием. Броссо злобно зыркнул на Хораса и поднял руки, давая себя опоясать.

Воины выводили с псарни гончих. Псы, почуяв скорую волю, висли на поводках, вывалив на бок языки, почти не касались передними лапами земли, и тянули их вперёд. Чтобы управиться с собаками они охаживали их ремнями по мускулистым спинам, но гончие, казалось, этого даже не замечали.

Кое-как собрав целую упряжь, битые разозлёнными дружинниками конюхи, наскоро оседлали лошадей и бегом вывели их во двор.

— Говорил же я этому сухому хрящу Бальдару, что надо их вздёрнуть, так нет же, велел держать их до суда! — сквозь зубы прошипел Броссо, взбираясь в седло.

— Они поскакали прямо, к обители Трёх Даров! — крикнул со стены стражник.

— Проклятье! — рявкнул Броссо, натягивая удила испуганной лошади. — Орнэ, оставайся в замке, и чтобы ни одна мышь не выскользнула за его стены!

Под неистовый лай собак из ворот Гарранлона вывалила погоня, но скатившись с холма, она убавила прыть, а на развилке и вовсе остановилась, сбившись в толпу.

— Ферн, возьми с собой людей и езжай к Ручьям, — скомандовал Броссо, — они могут свернуть туда. Господин Гаргален, отправляйтесь с Ферном. Господин Леваллон, вы со мной, к обители!

Броссо и Леваллон направились вслед за беглецами, Ферн и Гаргален двинулись через заснеженные поля к кромке леса. С вершины златолистного дуба за ними наблюдал ворон. Как только отряд разделился, он распахнул крылья и полетел вслед за Ферном и Гаргаленом. Ещё над полем он оставил позади преследователей и понёсся к лесу, забирая на запад.

Метель усиливалась, заметала следы, скрывая в белом мельтешении всю округу. Наконец, среди лесов показалась старая дорога, уводящая от болот на юг, а на ней пятеро всадников, спешащих за мороком Ремистана де Нелля.

Обогнав беглецов, ворон спланировал на поваленное дерево. Мгновение спустя вместо птицы на нём сидел черноволосый молодой мужчина. Амулет на груди перестал пульсировать — сердце его остановилось, исполнив своё предназначение. Дэмиар размял плечи и достал из рукава шахматную деревянную фигурку рыцаря. Сжав пальцы, он переломил её, зная, что в этот самый момент морок де Нелля растворится в снегопаде.

Осмотрев себя, он поправил плащ и направился к дороге. Настало время познакомиться и сменить курс, в противном случае, встречи с преследователями не избежать, а им надо успеть, во что бы то ни стало.

Из-за поворота послышались голоса:

— Да где же он?!

— Мы отстаём. Он впереди.

— Отчего же граф не дождался нас?

— Хитвальд, да, тут и следов нет. Никто перед нами не проезжал...

— Может он свернул с дороги раньше?

Всадники появились из-за поворота. Увидев одинокую фигуру в припорошённом снегом плаще, они придержали коней. Озираясь по сторонам, — уж не засада ли, — они потянулись к мечам. Дэмиар развёл руки, показывая, что не вооружён, и двинулся навстречу.

— Ты ещё кто таков? — с вызовом спросил Хитвальд.

— Моё почтение, господа, — спокойно поприветствовал их Дэмиар, остановившись в десяти шагах, и также учтиво продолжил, — Как и вы, я иду дорогой, что ведёт к графу де Неллю.

Хитвальд подозрительно глянул на незнакомца и посмотрел в сторону Илленглетских болот. Проследив за его взглядом, Дэмиар отрицательно покачал головой:

— Нет. Он не там. Сейчас граф де Нелль в Брасе, где ожидает суда, который, без всякого сомнения, приговорит его к казни.

— С чего бы мне верить первому встречному?

— С того, господин Хитвальд, что дорога на Илленглетские болота лишь начало пути, — проговорил Дэмиар, и на миг в его чёрных глазах сверкнули бледно-зелёные всполохи. По спине Хитвальда прошёл озноб, и он крепче стиснул рукоять меча.

— Погоня близка, а следы ещё не скоро заметёт, — продолжил Дэмиар, — Нам стоит поторопиться.

Хитвальд обернулся и посмотрел на друзей. Фардульф невозмутимо ждал его решения, Виберт с недоверием посматривал на колдуна, Гилему явно было не по душе то, что происходило, и лишь Арсени, едва держащийся в седле, решительно кивнул.

— Ладно, колдун, веди. Дальше бездны не заведёшь...

[1] Энви́л — богиня жизни, богиня-мать, из пантеона старых богов.

[2] Дохгалдрау — дословно с деонского «чёрное колдовство».

[3] Хьольвéнн — дословно с деонского «полчеловека». Согласно деонского мифологии, хьольвены — жители подземного и подгорного царств, дети одного из прабогов, Безара. Славятся умением слушать жилы, а также мастерством работы с металлами и камнем. Скрытные, боятся солнечного света и птичьего пения.

[4] Вьюрок — певчая птица, величиной не больше воробья.

Глава 32. Город на восьми ветрах

Выстроенный на развалинах крепости древних, Брасский замок, продуваемый всеми ветрами, навеки стал прибежищем для сотен сквозняков. В покоях, отведённых первому помощнику сенешаля Рингара, в трёх больших жаровнях багрово мерцали угли, но как бы ни старался Жулен, протопить комнату ему никак не удавалось. Брас накрыла снежная хмарь и, хотя часовой колокол храма всесветлой Иты возвестил полдень, за окном царил почти вечерний сумрак, и трепещущее пламя свечей только усиливало ощущение скоротечности зимнего дня.

Жулен потёр над жаровней руки и, взяв с неё кувшин, направился к гонцу, дожидавшемуся возвращения маркиза.

— Ещё подогретого вина, господин Тэвиль?

— Пожалуй, — ответил Анри и, поплотнее закутавшись в плащ, устало прикрыл глаза. Всю неделю он провёл в седле, собирая донесения, и теперь осталось вручить солидную пачку писем маркизу Ривайлю.

— Вы, верно, утомились в дороге, — посочувствовал Жулен, наполняя кубок, — Откуда прибыли на этот раз?

Анри сдержал ухмылку и ответил, не открывая глаз:

— Отовсюду. Нонче много поручений.

Жулен не собирался отступать и намеревался расспросить Тэвиля побольше, но дверь отворилась, и в комнату вошёл Ривайль. Анри живо поднялся и склонил голову.

— Моё почтение, ваше сиятельство.

Ривайль коротко кивнул в ответ и, подняв голову насколько позволяла увечная шея, взглянул исподлобья на Жулена:

— Найди Гаше. Пусть готовит возок.

— Слушаюсь, — поклонился слуга. Ривайль прислушался к удаляющимся шагам и только после этого прошёл к креслу.

— Зачем вы держите при себе Жулена? — спросил Анри.

— Он исполнителен и учтив.

— Но он более предан Перстню нежели вам.

— Я не склонен считать сие недостатком, — улыбнулся Ривайль, усаживаясь в кресло. — Жулен не слишком сообразителен и меня вполне устраивает, что за мною шпионит именно он.

Анри с сомнением покачал головой, но спорить не стал. Он достал из сумки письма и, протягивая их Ривайлю, сообщил:

— Исинский купец Керуш салил Джэвед аль Таллис покинул Обри.

— Как скоро?

— Спустя три дня после королевского совета. Для всех сие решение стало неожиданностью.

— Отчего же? — спросил Ривайль, перебирая письма и раскладывая их по стопкам.

— Буквально за пару дней до своего решения, он заверял, что в любом случае дождётся груз, ибо он обошёлся ему весьма дорого, а до сезона штормов ещё есть время. Теперь же он заберёт товар только следующей весной.

Ривайль отвлёкся от писем.

— Прибывал ли к нему кто-либо в эти дни?

— Люди, что безотлучно следили за ним, уверяют, что из дома он не выходил и гостей не принимал, — ответил Анри и добавил, — Но даже королевский гонец, так быстро не добрался бы из Антлемара. Возможно всё-таки совпадение?

Ривайль задумался, размышляя о причинах решения исинского купца. Анри откашлялся, нарушая затянувшееся молчание, и осторожно поинтересовался:

— Теперь Вираг не получит оружие и доспехи от торговца. Разве нам подобное решение не на пользу?

— Я не уверен в том, что оружие и доспехи хоть когда-либо грузились на суда достопочтенного Керуша аль Таллиса, — задумчиво ответил Ривайль, — Обри единственный подходящий порт для швартовки, а выгружать на берег подобный груз лодками много мороки. Кроме того, не стоит забывать о риске быть раскрытым. Куда как проще всё провернуть, когда товар ещё на складе или в пути.

Анри озадаченно свёл брови:

— Нынешний груз охраняют эспирии, и они должны были проследить, дабы товар был загружен на судно. Стало быть, Керуш пускай и с трудностями, но мог бы выгрузить оружие на берег. А по поводу риска быть раскрытым... — Анри развёл руками, — Предстоящая война с Вестреем не тайна. Теперь скрытность не имеет значения.

— Как раз сейчас сие имеет значение, — возразил Ривайль. — Одно дело, когда солидный исинский купец совершает хотя и скрытные, но вполне законные сделки с благородным герцогом Вестрейским. Другое дело, когда он ведёт дела с бунтовщиком.

— В таком случае, Вираг не получит груз, а Керуш попросту решил не тратить времени, потому и отбыл, — предположил Анри, но заметив сомнение на лице Ривайля, уточнил, — Вы считаете иначе? Что смущает вас, господин?

— Рачительность и расчётливость Вирага. Пусть он и не получил бы оружие, но он мог бы продать его тому же Керушу аль Таллису и вернуть хотя бы часть потраченных средств.

— Почему он этого не сделал?

— Потому как уверен, что сможет добраться до груза. — Ривайль тяжко вздохнул и задумчиво добавил, — Знать бы ещё, откуда в нём такая уверенность.

— Де Льеф?

Ривайль ничего не ответил и, быстро перебирая письма, нашёл то, что предназначалось Ортензии де Валенри. Как и все письма Марена де Валенри до этого, оно оказалось подробным и бесполезным. Ничто не бросало тень на адмирала флота Рингара.

Ривайль отложил письмо в сторону и взял следующее. Это было послание от Ремая Берона, отправленное хозяину «Винной гусыни». Корявые буквы с трудом складывались у Стервеца в слова, а слова в лихо пляшущие строки, но в чём нельзя было отказать его письму, в отличие от языка без костей, так это в лаконичности. В нескольких предложениях он извещал о тайной отправке наёмников из Цирана в Обри.

— Неплохо, Стервец, — промолвил Ривайль, — Хороший повод проверить де Льефа.

Анри кинул взгляд на письмо и вопросительно наклонил голову.

— Вираг готовился к войне, и, ежели запасы провизии и лекарств можно объяснить хозяйственностью герцога, то запасы оружия и прибытие наёмников надобно скрывать, — рассуждал Ривайль, покручивая перстень на пальце, — Коли де Льеф причастен к заговору, то именно он и покрывает их прибытие.

— Как бы нам сие проверить?

— Думаю, мне удастся уговорить короля подготовить приказ де Льефу, в котором тому будет велено в поисках запретных вещей тайно проверять все суда, прибывающие из Аэнтиса. В свете последних событий, произошедших в Брасе, подобный приказ не вызовет подозрений.

— Но ведь искать надо наёмников, — смутился Анри.

— В том-то и дело. Коли де Льеф не причастен к заговору, то наёмники, что скрывают себя, вызовут подозрения, и он будет выяснять обстоятельства их прибытия. А ежели он причастен, то найдёт пару контрабандистов для отвода глаз и не более того. А вот Марен де Валенри и проследит за тем, как адмирал будет выполнять приказ короля.

Анри одобрительно хмыкнул:

— Вы не исключаете из причастных графа Сарвейского? Именно де Газаль владеет землями графства.

— Не исключаю, однако земли графства принадлежат короне, а де Газаль занимается лишь их управлением. Ключевая же фигура в Обри, а тем более в порту, это адмирал де Льеф. Гарнизон города состоит из его дружины, а капитаны кораблей подчиняются именно ему. И всё же Вираг с самого начала планировал вернуть под свою власть Обри и порт. Отрядов наёмников недостаточно для победы. Ему нужна армия и снабжение. Ему нужен Обри.

Ривайль бросил взгляд на письмо от Марена де Валенри и досадно цокнул языком.

— Вина, господин маркиз? — предложил Анри и, получив согласие, налил кубок Ривайлю, — Однако, ваше сиятельство, карты Вирага спутаны. Война начнётся раньше, и, ежели и был план, то ему не суждено осуществиться.

— В том плане есть предатель. Вот что не даёт мне покоя.

— Шевалье Жермен де Вилье, что пытался освободить де Нелля. Возможно, это он?

— Сомневаюсь. Он скорее исполнитель чужого замысла, — измышленного на скорую руку, но, тем не менее, подготовленного недурственно.

Ривайль сделал несколько глотков и, отставив кубок, вернулся к письмам. Он успел ответить на некоторые из них, прежде чем королевский слуга известил маркиза о том, что король призывает его в малый зал. Ривайль прихватил с собой учётные книги, хотя и догадывался, что разговор будет совсем не о хозяйственных делах королевства.

В стылом зале, в ожидании короля собрались те, кого хотел выслушать Мейнард. В кресле возле растопленного очага, дававшего больше света, нежели тепла, сидел бледный, с испариной на лбу иереф Бальдар и зябко кутался в меховой плащ. Он негромко беседовал с маршалом Ордена эспириев Ругером де Гийе. Тут же, наклонившись над столом, уставленным мерцающими на сквозняках свечами, виконт де Фрер внимательно рассматривал письмо, с коим Жермен де Вилье явился в Брас. В заложенных за спиной руках он держал небольшую, изящную шкатулку. Ривайль поприветствовал собравшихся и, по своему обычаю, тихонько встал в стороне.

Долго ждать не пришлось. Двери в зал распахнулись, впуская короля в сопровождении капитана королевской стражи Стефана де Фребагне. Маршал де Гийе помог иереф Бальдару подняться из кресла, и все склонились перед его величеством. Стремительно шагая, Мейнард заговорил с порога, завершая всякие церемонии:

— Господа, что каждый из вас думает о случившемся в Брасе?

Первым заговорил иереф Бальдар:

— Сей случай есть звено той цепи событий, что имели место быть с самого начала порученного нам дела. Произошедшее не что иное, как очередное явление тёмных деяний Бездны и её пособника — герцога Вестрейского. Искушения Бездны, подобно чёрной хвори, отравляют душу и обращают волю в рабство. Ремистан де Нелль и Жермен де Вилье пали пред искушениями, и...

— Думаю, пастырь, — прервал его де Фребагне, — что нам стоит сосредоточиться на том, каким же образом колдун де Нелль едва не обрёл свободу.

Бальдар одарил Фребагне ледяным взором:

— Только проведение господне уберегло нас от роковой ошибки, несмотря на всё изощрённое коварство Бездны. Тьма пожелала лишить меня жизни, утопив в ледяных водах. Милостью Единого я остался жив, но хворь, поразившая тело, забрала мои силы, кои я без остатка отдал бы, в надежде убедить вас, господин де Фребагне, не вверять чернокнижника в руки Вилье.

Фребагне выпрямился и отчеканил:

— Я не смею ослушаться приказа короля, ни устного, ни письменного. Вы, пастырь, своими глазами видели приказ, что привёз Вилье.

Бальдар глянул на письмо, лежащее на столе, словно на гадюку, и нехотя согласился:

— Сие истина — ни в бумаге, ни в чернилах, ни в печати колдовства нет. Но...

— ...но писан приказ нашею рукою и заверен нашею малою печатью, — перебил иерефа Мейнард, — Как, мы вас спрашиваем? Как подобное могло произойти?

— Сие не ваш почерк, ваше величество, — произнёс де Фрер, — Филигранная подделка. Разница еле заметна глазу, но я могу указать на отличия. Однако тот, кто решился подделать приказ, прекрасно владеет письмом и неоднократно видел подлинный почерк короля, — де Фрер повернулся к Ривайлю.

Тот невозмутимо посмотрел в ответ. Де Фрер продолжил:

— Дабы не быть голословным, господин де Ривайль может также указать на неточности.

Ривайль прошёл к столу и, не дотрагиваясь до письма, внимательно его осмотрел.

— Я соглашусь с господином де Фрером. Подделка выполнена излишне старательно. В завитках нет некоторой небрежности, свойственной руке его величества, — заключил Ривайль, — Однако оттиск, на первый взгляд, подлинный.

Де Фрер поставил на стол шкатулку и аккуратно открыл её. На лазоревом бархате лежала малая королевская печать.

— Ежели сие будет угодно его величеству, как хранитель малой королевской печати я могу поклясться на «Истоке», что за все семь лет моего служения короне она не пропадала и не бывала в чужих руках. — Он повернулся к королю: — Эта печать, ваше величество, принадлежала ещё вашему прадеду, Абеларду I. Смею лишь предположить, что некогда, не исключаю, что с помощью колдовства, была создана точно такая же, и ваши враги лишь ожидали случая пустить её в дело.

Мейнард скрестил руки на груди и, пройдя вдоль стола, холодно проговорил:

— Господин де Ривайль, требуются новые печати. Малая и большая. И как можно скорее.

— Будет исполнено, ваше величество, — поклонился Ривайль.

Король вновь обратился к де Фреру:

— Считаете, что письмо было написано шевалье Жерменом де Вилье?

— Я так не думаю. Вилье не только не отличался хорошим почерком, он и читал-то с трудом...

— Жермен де Вилье, — вмешался иереф, — насквозь порочный и порабощённый греховными страстями, но тем не менее, рыцарь. Он не мог не понимать, какое злодеяние против короны и Церкви он свершает! Позволю себе напомнить, господа, что по свидетельствам братьев-эспириев Вилье прибег к помощи тёмных сил, заключённых в нечестивый амулет. На его совести кровь эспирия. Рука Бездны направляла его на сей путь, и он должен, хоть и посмертно, но предстать перед судом!

После речей Бальдара в зале воцарилась гнетущая тишина и все взгляды были устремлены на короля. Мейнард посмотрел на письмо, скреплённое его малой печатью, и угрюмо произнёс:

— Вилье очернил имя своего рода и навеки покрыл себя несмываемым позором, свершив предательство, подлог и убийство. Господин де Фрер, мы приказываем вам отыскать и заключить под стражу того, кто написал сие письмо и передал Жермену де Вилье. Мы приказываем провести самое тщательное дознание и выявить всех причастных к сему делу, дабы они предстали перед нашим судом и понесли заслуженное наказание.

— Ваше величество, — обратился Бальдар, — Прошу вас оказать мне великое доверие.

— Слушаю, пастырь.

— Позвольте мне выступить обвинителем на предстоящем суде над графом де Неллем.

— Обвинителя в судах над колдунами назначает Всесвятейший Глаголь.

— Вы совершенно правы, ваше величество, — мягко согласился иереф, но следующие его слова были полны решимости: — Но пройдёт не менее месяца, прежде чем будет принято решение. Армия не может ждать. Оставлять колдуна в Брасе или везти с собой — недопустимый риск, тем паче по дорогам Сарта. Чем скорее колдун предстанет перед судом и приговор будет приведён в исполнение, тем скорее мы очистим земли Рингара от скверны.

Ривайль взглянул на иерефа, в котором несмотря на телесную слабость от перенесённой болезни, чувствовалась несгибаемая воля и упрямая непреклонность. «Бальдар намерен перепрыгнуть через голову Ариуса? Что же им движет — фанатичная вера или игра во власть? Вероятно — и то, и другое. А стало быть, это первые шаги к возрождению Багровой Палаты. Что ж, время выбрано очень удачно. — Ривайль посмотрел на короля. — Да вот только, Мейнард, столь полезный об эту смутную пору инструмент, никогда не будет всецело принадлежать тебе».

После некоторых раздумий король принял решение:

— Суд состоится завтра. Иереф Бальдар выступит обвинителем.

На том совет завершился, и Ривайль, подхватив учётные книги, собрался озвучить заранее подготовленную причину, дабы переговорить с королём наедине, но Мейнард сам велел ему остаться после совета.

— Господин де Ривайль, — начал король, усаживаясь в кресло, — за последний год на советах я вижу чаще первого помощника сенешаля, нежели его самого.

— Господин де Боффранд всецело посвятил себя делам королевства, — заверил Ривайль.

— Я безмерно благодарен его светлости за столь долгую и преданную службу, — устало ответил король, — Но ещё когда вы только поступили на службу, граф де Боффранд уже был не молод. В последних же письмах он сам сетует на возраст и здоровье.

— Человек не вечен. Позвольте поинтересоваться, его светлость рекомендовал того, на кого стоит обратить внимание в вопросе выбора нового сенешаля?

— Разумеется.

— Для меня будет честью, ежели мне удастся сохранить свой пост.

— Вы чрезмерно скромны, маркиз, — улыбнулся Мейнард. — Новым хранителем большой королевской печати я желал бы видеть именно вас.

Ривайль приложил руку к груди и слонил голову:

— Благодарю, ваше величество. Но так уж сложилось, да и не только в Рингаре, что второй человек королевства больше политик, нежели государственный деятель. — Он провёл пальцами по учётным книгам: — Цифры, письма, приказы и отчёты — сие слишком скучно для политика, но, по моему мнению, куда как полезнее для королевства.

— Знаю, знаю, — отмахнулся Мейнард. — Род де Боффранд приложил немало усилий, дабы мой прадед одержал победу в Зиму Двух Королей, и Абелард I щедро отблагодарил всех, кто присягнул ему. Однако новые времена бросают нам новые вызовы, и именно сейчас меня должны окружать люди, думающие о делах королевства, а не о собственных амбициях. Я остановил свой выбор на вас.

— Великая честь для меня, ваше величество, — Маркиз благодарно склонился и, выдержав паузу, обратился к королю, — Могу ли я просить вас уделить мне ещё несколько минут вашего времени?

— Я весь во внимании, господин де Ривайль.

— Учитывая тревожные события последних дней, я подготовил несколько предложений, что помогут нам в борьбе с контрабандой запретных товаров.

Мейнард одобрительно кивнул и дал знак продолжать.

— Прежде всего мы должны обратить наш взор на порт Обри, но сделать всё тайно и деликатно. Я уверен, что адмирал де Льеф самая подходящая кандидатура, дабы выполнить всё наилучшим образом.

— Сие разумный выбор. Я бы желал услышать подробности.

— Конечно, ваше величество, — ответил Ривайль и приступил к изложению плана.

Покинув совет, де Фрер поднимался в свои покои и на ходу обдумывал, как исполнить приказ короля, когда снизу послышались торопливые шаги. Уже в коридоре его нагнал Джосс. От него несло лошадиным потом и крепким элем, волосы прилипли к лицу, борода спуталась, а плащ, что он держал в руках, был всё ещё насквозь сырой. Путь, который он проделал, был не близок, да и с погодой не свезло, и всё же, несмотря на усталость, в глазах его читалось удовлетворение.

Де Фрер оглянулся по сторонам и кивнул головой, веля следовать за ним. Нечего было и думать разговаривать в коридоре, ибо Брасский замок напоминал теперь пчелиный улей — столько в нём было народу. Брас не смог вместить всех знаменосцев короля, и теперь возле города расположились два крупных лагеря, усеяв луговины шатрами и огнями костров.

Как только они вошли в покои, де Фрер сразу же перешёл к делу:

— Выяснил? — вполголоса спросил он.

Джосс утвердительно кивнул.

— Говори.

— Ох, ваша милость, и не просто же это было, — также тихо заговорил Джосс. — Д’Анже строго настрого запретил своим людям распускать языки о том, где и с кем он был этой осенью в Аркеноре. Грозился вздёрнуть болтуна на первом же суку.

— Как же удалось выяснить?

— Кабан сам, почитай, и проболтался, — ухмыльнулся Джосс, — Захотелось ему вина купить, да не абы какого, а такого, что намедни пил.

— И где же его вином угощали?

— А вот тут-то и самая жила. В лавке ростовщика Ревера.

— Проверил?

— Видали его на той улице, — подтвердил Джосс.

— Поистине удивительно, что мэтр Ревер проявил такую неосмотрительность и выдал заём тому, кто и так кругом в долгах. — Де Фрер отрицательно покачал головой: — Нет, Кабан не смог бы уговорить его. Без покровителя здесь не обошлось. Ревер, Ревер... — Он прошёлся по комнате и вдруг остановился перед закрытыми ставнями окном: — Хм. А ведь этим летом младшая дочь Ревера была представлена ко двору её высочества Арансы.

— Кабан провернул?

Де Фрер повернулся к Джоссу и некоторое время изучал своего сподручного, прежде чем страдальчески закатить глаза. Тот виновато шмыгнул носом.

— Нет, — со вздохом ответил де Фрер. — Ко двору её представил де Боффранд.

— Сенешаль Рингара? — хмыкнул Джосс. — Тут надо бы расспросить Горбуна. Он посвящён в его дела поболее всех остальных.

— А вот в этом ты, пожалуй, прав, — согласился де Фрер, — Но сперва стоит уточнить подробности у Жулена. Найди-ка его.