Начало бурь

Пролог

Огонь не умирает сразу.

Даже когда пламя уже не ревёт и небо перестаёт дрожать от жара, он ещё держится в мире — в красноватых трещинах на камне, в горячем дыхании земли, в горьком запахе гари, который въедается в кожу и не хочет уходить.

Юноша стоял посреди выжженной дороги и не двигался.

За его спиной темнели Великие горы Харим. Впереди тянулось то, что недавно было столичным трактом: разбитая карета, разломанные копья, мёртвые лошади, тела, над которыми ещё поднимался тонкий пар.

Дождя пока не было, но воздух уже налился тяжестью, как перед бурей.

Пахло железом, мокрой золой и чем-то сладковато-горьким, от чего мутило сильнее, чем от крови.

Его глаза светились.

Сначала — холодной синевой, чистой и глубокой, как вода в горных расщелинах.

Потом под радужкой вспыхивал алый.

Не отблеск. Не игра света.

Будто внутри, за глазами, кто-то дышал огнём.

Синий.

Красный.

Синий.

Красный.

Глухо прокатился гром.

Где-то в стороне догорали деревья. Огонь уже не жрал лес с прежней жадностью — только лениво облизывал почерневшие стволы, словно и вправду насытился. Земля под ногами местами спеклась до стеклянного блеска.

Юноша медленно опустился на колени.

Движение вышло тяжёлым. Не таким, каким у человека, только что выжившего. И не таким, каким у победителя.

Скорее как у того, кто ещё не понял, почему стоит на ногах, если всё, что должно было держать его в этом мире, осталось позади.

Пальцы сжались в кулак.

Слишком сильно.

Серебряный перстень с синим камнем врезался в кожу. Он был тяжёлым, как всё, что теперь предстояло нести.

С рукава медленно стекала кровь.

Капли падали в пепел густо, тёмно, почти лениво.

— Прости... — сорвалось с его губ.

Хрипло. Так тихо, что эти слова могли быть просто выдохом.

Он смотрел в почерневшую землю перед собой.

Туда, где среди золы и грязи ещё можно было различить расплавленные застёжки плаща, клочья дорогой ткани и тёмные, обугленные пряди волос.

Он не протянул руку.

Не потому, что боялся.

Потому что уже трогал.

И до сих пор чувствовал на ладонях то, что не смог удержать.

— Наверное, это глупо, — проговорил он, не поднимая головы. — Сидеть здесь. Говорить с тем, кто уже не ответит.

Губы дёрнулись в короткой, сломанной усмешке.

— Но уйти я всё равно не могу.

Тишина.

Только редкий треск догорающего дерева.

Только собственное дыхание — слишком рваное для человека, который пытается казаться спокойным.

Он закрыл глаза.

И сразу увидел не пепелище.

Увидел руку, вскинутую в последнюю секунду.

Услышал чужой голос — резкий, сорванный, невозможный в такой миг.

Не приказ.

Не крик о помощи.

Имя.

Его имя.

Юноша резко втянул воздух сквозь зубы.

Голубой свет в глазах вспыхнул ярче. По сухой, спёкшейся земле от его коленей побежала тонкая трещина.

Он распахнул глаза.

— Не надо, — сказал он уже жёстче. — Только не сейчас.

На миг алое подступило ближе.

Почти затопило синеву.

Но удержалось под кожей, как зверь за хрупкой дверью.

Небо всё-таки прорвало.

Дождь ударил внезапно — тяжёлый, холодный, злой. Крупные капли зашипели на горячей золе. От земли поднялся пар. Вода потекла по его волосам, по лицу, по шее, смешиваясь с кровью и копотью.

Он не шевелился.

Плечи дрогнули один раз.

Потом второй.

Но плакал он или нет, было уже не разобрать.

Дождь милосерден к тем, кто не хочет, чтобы их видели слабыми.

Он не знал, сколько прошло времени.

Может, несколько минут.

Может, целая вечность между тем, что случилось, и тем, что теперь придётся сделать.

Когда он наконец поднялся, мир вокруг показался чужим.

Слишком тихим.

Слишком пустым.

Слишком целым для мира, в котором это уже произошло.

Он шагнул вперёд — и едва не упал. Рана под одеждой вспыхнула болью так резко, что на миг потемнело в глазах. Что-то внутри откликнулось на эту боль слишком охотно, слишком знакомо: алый свет рванулся наружу, будто хотел не просто выжечь остатки дороги, а довершить то, что здесь не успело закончиться.

Юноша стиснул зубы.

— Хватит.

Слово прозвучало негромко, но в нём было больше приказа, чем в интонациях многих королей.

Алый отблеск задержался ещё на удар сердца.

И отступил.

Сквозь шум дождя донеслось тихое, испуганное ржание.

Где-то у кромки леса.

Юноша замер.

Прислушался.

Звук повторился — надломленный, нервный.

Живое.

Здесь ещё оставалось что-то живое.

Он пошёл на звук, раздвигая мокрые ветви. Кусты цеплялись за плащ, грязь липла к сапогам, но он почти не замечал этого.

Конь стоял между деревьями, весь в пене и саже, с расширенными от ужаса глазами. Поводья запутались в мокрых ветвях.

Юноша остановился в нескольких шагах.

Протянул ладонь.

— Тише.

Голос сорвался на хрип.

Он сглотнул и повторил уже ровнее:

— Всё кончилось.

И сам не понял, кому лжёт.

Коню.

Себе.

Или пустоте, оставшейся там, на дороге.

Животное дёрнулось, но не шарахнулось прочь. Он осторожно освободил поводья, погладил мокрую шею и одним точным движением поднялся в седло.

Тело знало это движение с детства, но рука, державшая поводья, дрожала сильнее, чем должна была.

Перед глазами вновь на мгновение потемнело.

А потом из темноты выплыло одно-единственное слово, тяжёлое, как приговор:

Аирдэн.

— До столицы, — выдохнул он. — Только бы доехать.

Он тронул коня.

Назад не оглянулся.

Не потому, что не хотел.

Потому что знал: если оглянется, не уедет.

Дорога до Аирдэна растянулась в серую, вязкую бесконечность.

Дождь постепенно ослабел и превратился в холодную морось. Лес по обе стороны тракта стоял неподвижный, без птиц, без зверей, без единого звука, кроме стука копыт и редких раскатов грома вдали.

Иногда ему казалось, что рядом кто-то едет.

Чуть левее.

На расстоянии вытянутой руки.

Достаточно повернуть голову — и увидишь знакомый профиль, мокрые волосы, упрямо сжатый рот, весёлый взгляд, который даже сейчас нашёл бы что сказать.

Он не поворачивал головы.

Один раз всё-таки повернул.

Рядом никого не было.

Только дождь.

Только пустая дорога.

Только тень от собственной вины, которую уже нельзя было сбросить.

Он сжал поводья крепче.

Перстень врезался в палец слишком сильно.

Когда впереди поднялись стены Аирдэна, его глаза были голубыми.

Стража у ворот поначалу не узнала всадника. Он подъехал слишком тихо, слишком прямо, слишком один для того, кого ждали не одного.

Копья скрестились перед конём.

— Назовите себя.

Он медленно поднял голову и откинул капюшон.

Стражник побледнел так быстро, словно из него разом вытянули всю кровь.

— Ваше Высочество...

Голубой взгляд встретился с его глазами.

На одно короткое мгновение в нём полыхнуло алым.

Как удар сердца.

Как предупреждение.

Стражник отшатнулся и тут же склонил голову ниже, чем требовал этикет.

— Простите, милорд.

Ворота распахнулись.

Во дворце о прибытии уже знали.

Но ждали не этого.

Не молчания вместо объяснений.

Не взгляда, от которого служанка у стены разом прижала ладонь ко рту, а пожилой распорядитель, кланяясь, не решился поднять глаз.

По коридорам он шёл молча.

Люди замирали при виде него.

Кто-то поспешно склонялся.

Кто-то отступал к стене.

Кто-то, заметив кровь на рукаве и грязь на сапогах, бледнел так, будто уже понял всё раньше слов.

Он не смотрел ни на кого.

Или делал вид, что не смотрит.

На самом деле он видел слишком много.

Видел, как один слуга быстро вывел пальцами старый знак от дурного глаза.

Видел, как молодая придворная дама, ещё утром, возможно, смеявшаяся в галерее, теперь прикусила губу, чтобы не спросить вслух то, что уже читалось у неё на лице.

Видел, как на полированных плитах за ним остаются мокрые следы.

Один человек.

Одна тень.

И тишина, от которой становилось только хуже.

Он шёл вперёд, будто если остановится, тело наконец вспомнит о боли и рухнет. Будто если хоть кто-то сейчас коснётся его плеча, он либо оттолкнёт человека в стену, либо сам рассыплется в пепел прямо посреди коридора.

Двери зала аудиенций распахнулись без объявления.

Разговор за длинным столом оборвался сразу.

Кто-то из советников поднялся слишком резко.

Другой машинально схватился за пояс, где не было оружия.

Третий просто замер, уставившись на перстень с синим камнем, с которого всё ещё капала вода.

Талрен поднял голову.

Несколько секунд он молча смотрел на вошедшего.

На грязь.

На кровь.

На прямую спину.

На лицо, ставшее за одну ночь старше на годы.

— Подойди, — произнёс король.

Он подошёл.

Шаги были ровными.

Слишком ровными для человека, который только что лишился половины собственной жизни.

Перстень с голубым камнем тускло блеснул в свете магических огней. Пальцы сжимали его так, словно это было последнее, что ещё не рассыпалось у него в руках.

Талрен смотрел в лицо своему ребёнку, будто пытался понять масштаб беды раньше слов.

Глаза напротив вспыхнули алым.

И снова стали голубыми.

В зале стало так тихо, что было слышно, как с края плаща падает вода на каменный пол.

— Что произошло? — спросил король.

Он вдохнул.

На миг показалось, что сейчас вместе с голосом выйдет вся боль: о дороге, о пламени, о крике.

О том, что вместе с одним телом на той дороге умерло кое-что ещё — детство и прежняя жизнь.

Но вместо этого сказал только то, что ещё мог заставить себя сказать.

— Мертва.

Пауза вышла короткой.

И всё же именно в ней что-то окончательно переломилось.

Губы едва заметно дрогнули.

— Айнера мертва.

Больше он не произнёс ни слова.

Где-то глубоко — под болью, под страхом, под огнём и водой, всё ещё сталкивавшимися внутри него, — что-то треснуло окончательно.

И эта трещина прошла не только через него.

Глава 1

Король бы рад забыть былое,

Да память служит не ему.

Кто раз любовь сгубил покоем,

Тот после платит за тишину.

(Шут)

Дворец Риониса редко бывал по-настоящему тихим.

Даже ночью в его стенах что-то жило своей жизнью: шорох шагов в дальних галереях, звон оружия у постов, приглушённые голоса стражи. Но этой ночью весь дворец будто говорил вполголоса.

Король Талрен Рионис стоял у окна и смотрел на огни Аирдэна.

Город лежал под ним спокойно, будто ничего не изменилось. Башни, мосты, редкие золотистые окна, цепочка фонарей вдоль внешней стены, тёмная лента реки. Всё было на месте. Всё выглядело так, словно мир по-прежнему держится на привычном порядке.

Талрен знал цену таким иллюзиям.

За его спиной в камине догорали поленья. На столе лежали донесения из приграничья, неразобранные письма Совета и карта северных дорог. Читать всё это сейчас он не мог.

Лорения наконец-то вернулась.

Зима тянулась почти бесконечно. Сначала он думал, что королева задержалась в Хариме из-за обычной прихоти. Потом пришло первое письмо: недомогание, снег, перевалы. Потом второе. Потом третье.

В последнем письме были строки, которые он знал почти наизусть.

…Недавно я узнала, что у нас будет сын. Прошу простить меня, что не могу сообщить вам это лично. Моя простуда почти прошла, но ребёнок сильно меня выматывает. Я берегу себя и его, поэтому не тревожьтесь. Боюсь, в таком положении мне будет трудно преодолеть столь долгий путь…

Подпись стояла привычная.

Лорения аль Хамарэ.

Не Лорения Рионис.

Не королева Риониса.

И даже не его жена.

Каждый раз, дочитав письмо до конца, он задерживал взгляд на этих двух словах дольше, чем следовало.

Она делала это намеренно.

Напоминала, что прежде принадлежит горам, и только потом — короне, браку и дворцу.

Талрен отвернулся от окна.

У него уже была дочь — принцесса Ариана. Этого было достаточно, чтобы двор шептался о слабости династии тише, чем хотел, но не переставал шептаться вовсе. Наследник всё ещё не родился. Мир с Харимом держался на браке и усталости обеих сторон. Любая трещина в одном легко становилась трещиной в другом.

А теперь Лорения вернулась не с одним ребёнком, а с двумя.

Он услышал лёгкий стук в дверь ещё прежде, чем слуга решился подать голос.

— Ваше Величество.

— Что?

— Кормилицы ушли. В детской только дети.

Талрен уже шагнул к двери.

— И королева?

Слуга опустил глаза.

— Её Величество у себя.

Разумеется.

Он ничего не ответил и вышел в коридор.

Дорога до детской заняла всего несколько минут, но за это время он успел вспомнить слишком многое. Ариану — новорождённую, красную от крика, с крошечными пальцами и тяжёлой тишиной вокруг её колыбели. Лорению — бледную после родов, но всё равно смотревшую на него так, будто это он оказался перед ней в долгу. Себя самого — стоящего тогда у двери, чужого даже в собственной семье.

Он почти не заходил к старшей дочери в первые месяцы её жизни.

Потом заходил редко.

Позже уже не знал, как это исправить.

К четырём годам Ариана говорила слишком правильно, слишком спокойно и рано научилась не тянуть к нему руки. В ней не было детской неприязни — только аккуратная вежливость, от которой иногда хотелось выйти из комнаты раньше, чем она договорит.

Талрен хорошо понимал, чья это работа.

Но понимание ничего не меняло.

У дверей детской стражники поклонились. Он остановился лишь на миг, затем вошёл.

Комнату освещали камин и несколько невысоких светильников. Запахи тут смешались особые: молоко, лекарственные травы, тёплое дерево, воск, ткань. За окном ночь уже перевалила за середину. В комнате стояли две резные кроватки.

Дети не спали.

Талрен приблизился медленно.

В одной кроватке лежал мальчик. Он шевельнул рукой, словно почувствовал чужое присутствие, но не заплакал. Лицо у него было удивительно спокойное для младенца. Светлые ресницы, тонкие золотистые волосы, ровное дыхание. Когда Талрен поднял его на руки, ребёнок только моргнул и посмотрел на него ясно, почти внимательно.

У короля неожиданно потеплело в груди: наследник.

Это чувство не было ни счастьем, ни восторгом. Скорее чем-то опасно похожим на облегчение.

Талрен долго не сводил глаз от сына.

Когда-то он так же держал Ариану. Но тогда был моложе, злее и слишком глубоко увяз в том, что предшествовало тому браку. Девочка с самого рождения стала для него не началом, а напоминанием — о союзе, который он не выбирал сердцем, и о прошлом, которое не удавалось похоронить, сколько ни пытайся.

Он не гордился этим.

И всё же правда от этого не становилась мягче.

— Может, тебе повезёт больше, — тихо сказал он мальчику.

Ребёнок шевельнулся, коснувшись его мантии маленьким кулаком.

— Может, ты вырастешь лучше своего отца.

Слова прозвучали почти без иронии. Талрен сам не был уверен, шутка это или признание.

Он перевёл взгляд на вторую кроватку.

Девочка лежала тихо, в светлом одеяле, слишком неподвижная для младенца, если не считать едва заметного движения губ. Будто ей снилось что-то, вызывавшее тень улыбки.

Из писем он уже знал, что с ней не всё так, как должно быть.

У Рионисов дочери не наследовали стихию рода. Таков был порядок. Столетия за столетиями сыновья принимали силу, девочки оставались в стороне.

Иногда это считали благом. Иногда — несправедливостью. Но порядок не менялся.

Лорения писала иное.

Кормилица обожгла ладони. Девочка вспыхивает, когда кричит. Женщины Харима не могут держать её долго.

Тогда это показалось ему почти нарочитым. Удобным поводом для новой игры, явным заходом на разговор, который Лорения наверняка собиралась однажды начать.

Сейчас он чувствовал жар даже отсюда.

Негромкий, но настоящий.

Талрен посмотрел на мальчика у себя на руках и внезапно понял, что медлить бессмысленно.

Обряд дарения в роду Рионисов всегда проводил отец. Не просто называл имя — связывал ребёнка с линией рода и силой, что текла сквозь поколения. Когда один король умирал, другой принимал не только трон. Дарение было первым узлом этой связи. Без него сила могла стать дикой и слишком тяжёлой для тела, которое ещё не научилось её нести.

Он не хотел созывать совет, звать придворных, превращать эту ночь в зрелище. Хватит и того, что дворец уже знает о двух детях вместо одного.

Талрен положил ладонь на грудь мальчика, туда, где под тонкой тканью билось маленькое сердце.

— Твоя стихия — вода, — произнёс он ровно.

Мальчик затих совсем, будто слушал.

— Пусть она сделает тебя терпеливым. Научит ждать, когда ждать нужно, и не тратить силу там, где её всё равно не хватит.

Он на мгновение замолчал.

— Но помни и о другой стороне нашей крови. Будь твёрдым, когда придётся действовать. И не уступай того, что принадлежит тебе по праву.

Слова шли сами. Не пафосные, не праздничные. Те, которые действительно хотелось сказать.

— Когда мой путь закончится, сила рода перейдёт к тебе. Прими её достойно. И не дай ей обратиться против тех, кого ты должен беречь.

Он наклонился ниже.

— Имя твоё — Райнер.

Воздух в комнате вздрогнул.

Не резко — как если бы невидимая струна натянулась и ответила на прикосновение.

Талрен произнёс полное имя уже тише, но твёрже:

— Райнер Алрой Рионис.

На этот раз отклик пришёл мягко. На столике тонко звякнул край медной чаши.

Мальчик всхлипнул и наконец заплакал — не истошно, а обиженно, как будто ритуал нарушил его право на покой.

Талрен невольно усмехнулся и осторожно уложил сына обратно. Покачал кроватку рукой, совсем машинально напевая старую мелодию, которую когда-то слышал ещё ребёнком — задолго до короны, до войны, до Харима и всех решений, что делали мужчин старше их лет.

Плач утих быстро.

Райнер уснул так же легко, как и проснулся.

— Хорошее начало, — пробормотал Талрен.

Тихий звук справа заставил его обернуться.

Пока брат плакал, девочка лежала смирно. Теперь же она проснулась окончательно и шевелилась с заметным недовольством, словно её раздражало, что внимание опять досталось не ей.

— Да? — спросил он почти серьёзно. — Теперь твоя очередь?

Поднял её на руки.

Тепло ударило сразу.

Не жар камина и не обычное детское тепло, а огонь.

Он не обжигал кожу напрямую, но ощущался слишком отчётливо, чтобы это можно было спутать с чем-то другим. Глубинный, неровный, живой. Талрен непроизвольно крепче перехватил младенца и в тот же миг понял, что сделал это зря: девочка распахнула глаза и уставилась так прямо, что стало ясно — схватил её слишком резко.

Глаза у неё были тёмно-красными.

На секунду Талрену стало по-настоящему не по себе.

В роду Хамарэ близнецы были не чудом, а повторяющейся линией крови. У Рионисов — никогда. Вероятно, силы разделились: вода отошла сыну, огонь — дочери.

Он подошёл к окну с ребёнком на руках. За стеклом лежал ночной Аирдэн. Город не знал, что в эту минуту в башне короля старый порядок дал трещину.

Талрен посмотрел на девочку.

Если не проводить ритуал — она останется без связи с родовой силой. Огонь будет расти сам по себе. Без узды, без привычного для их крови пути.

Если проводить — он признает то, чего прежде не бывало.

Признает перед собой раньше, чем перед двором.

Девочка сжала его палец.

Талрен усмехнулся едва заметно.

— Ты даже не даёшь сделать вид, что у меня есть выбор.

Он вернулся к кроватке, положил ладонь на её грудь и почувствовал, как под пальцами отзывается не только сердцебиение, но и что-то тонкое, колкое, нетерпеливое.

— Твоё имя — Айнера.

Пламя в камине качнулось.

Он не отвёл взгляда.

— Твоя стихия — огонь. Пусть он не сожрёт тебя раньше, чем ты научишься им владеть.

Девочка смотрела на него молча.

— Будь смелой, когда мир вздумает сломать тебя. И верной тем, кого сама сочтёшь достойными этой верности.

Здесь он замолчал, подбирая слова.

— И будь опорой брату, если однажды это понадобится.

Имя он произнёс мягче, чем собирался:

— Айнера Аэри Рионис.

На этот раз отклик вышел сильнее.

Не свет — отклик.

Талрен почувствовал, как изнутри что-то потянуло, словно ритуал взял больше, чем полагалось. На миг ему показалось, что ноги подкашиваются. Удержался, только сильнее прижав ребёнка к себе.

Айнера не заплакала.

Лежала спокойно, только пальцы всё крепче сжимали его руку.

— Вот как, — тихо сказал он. — Значит, ты из тех, кто берёт сразу.

Он стоял неподвижно, переводя взгляд с одной кроватки на другую.

Сын и дочь.

Наследник и трещина в порядке.

Одна и та же кровь, одна и та же ночь — и уже два разных будущих удара по дому Рионисов.

Дверь открылась без стука.

Лорения вошла так тихо, будто не входила в детскую после долгой дороги, а просто возвращалась в комнату, которую ненадолго покинула. Свет камина коснулся её лица и волос. Она была бледнее обычного, движения чуть медленнее, но держалась прямо. Следов слабости на ней почти не осталось — во всяком случае, таких, которые она позволила бы кому-то заметить.

Талрен смотрел на неё несколько секунд.

За месяцы разлуки она не стала ему ближе.

Просто снова оказалась рядом.

Лорения перевела взгляд на ребёнка у него на руках. Что-то едва заметно дрогнуло в лице — и сразу исчезло. Подошла ближе, задержалась у кроватки Райнера, потом вновь посмотрела на Талрена.

— Любопытно, — сказала она. — Я и не знала, что король Риониса способен держать младенцев на руках.

Он промолчал.

Лорения подошла ещё на шаг.

— Когда родилась Ариана, вы не проявили такого любопытства.

Слова были произнесены спокойно. Почти мягко. Именно это и раздражало сильнее всего.

Талрен опустил Айнеру в кроватку, прежде чем посмотреть на жену.

— Я это помню.

— Неужели?

Она слегка наклонила голову, как делала всегда, когда хотела ударить точнее.

— Тогда вы не выглядели человеком, склонным к воспоминаниям.

Талрен почувствовал, как в нём поднимается усталое раздражение. Не ярость — она ушла годы назад, оставив после себя более неприятную вещь: привычку ждать удара заранее.

— Сегодня я пришёл не затем, чтобы слушать о том, чего уже не изменить.

— Нет? — Лорения скользнула взглядом по кроваткам. — А зачем?

Пауза была короткой, но нарочно выверенной.

— Потому что среди них сын? Потому что наконец появился наследник? Или потому, что мои письма вас всё же заинтересовали?

Он знал этот тон. Почти ласковый. Самый опасный в её голосе.

— Я пришёл увидеть своих детей.

Лорения улыбнулась так слабо, что другой мог бы и не заметить.

— Своих?

Талрен поднял на неё холодный взгляд.

— Не начинай.

— Я уже давно начала, Талрен. Просто ты не всегда слышишь.

Его пальцы на спинке кроватки побелели.

— Я не горжусь тем, как всё было с Арианой, — сказал он после короткого молчания. — Но ты последняя, кто может упрекать меня в этом.

Лорения выдержала паузу.

— Правда?

— Да, - твёрдо произнёс Талрен.

Он не отвёл глаз.

— Ты вылепила из неё идеальную принцессу. Настолько идеальную, что в ней почти не осталось ребёнка.

На этот раз она не ответила сразу.

— Она не плачет. Не спорит. Не требует. Говорит так, будто ей не четыре года, а тридцать. Даже смотрит на людей так, словно уже заранее извиняется за то, что занимает место в комнате.

— Она умеет держать себя, — ровно сказала Лорения.

— Она умеет исчезать вежливо.

Впервые за весь разговор что-то жёсткое мелькнуло в её взгляде.

— И это говоришь ты? Человек, который заметил дочь только тогда, когда стало поздно учиться быть ей отцом.

Талрен усмехнулся без веселья.

— А ты заметила её раньше? Или просто решила, какой она должна быть, и не оставила ей ничего другого?

Пламя в камине треснуло громче.

Несколько секунд они смотрели друг на друга в молчании, от которого в комнате стало теснее.

Лорения первой опустила глаза — не в сторону, а вниз, на детей.

— Райнер спокоен, — сказала она. — Это хорошо.

— Для кого?

— Для Риониса. Для двора. Для тех, кто уже завтра начнёт считать, сколько в нём от тебя, сколько от меня и чего из этого стоит бояться.

Талрен помолчал.

— Ты привезла их поздно.

— Перевалы были закрыты.

— Снег в письмах становился всё выше от месяца к месяцу.

Лорения чуть усмехнулась.

— Как и ваше недоверие.

— Не без причин.

— Конечно.

Она подошла к окну, провела кончиками пальцев по подоконнику, будто проверяла, не осела ли за время её отсутствия пыль.

— Но я всё-таки вернулась.

Талрен взглянул на Айнеру.

— С девочкой были трудности?

Лорения обернулась.

— Ты уже почувствовал.

Это не был вопрос.

— Да.

Она кивнула, словно подтверждая собственные расчёты.

— В Хариме её не могли долго держать на руках. Даже женщины моего рода. Две кормилицы отказались в первый же день. Третья осталась только потому, что ей хорошо заплатили.

— И ты решила, что место ребёнка здесь?

— А разве нет?

Талрен не сводил с неё глаз.

Лорения подошла ближе к кроватке Айнеры.

— Мы могли оставить её в горах. Объявить, что родился только сын. Так было бы проще для всех.

Он похолодел.

— Проще?

— Не делай вид, будто не понимаешь.

Она провела взглядом по лицу девочки. Нежности в её лице не было. Но и отвращения тоже. Скорее трезвый расчёт человека, который смотрит на редкую, опасную вещь и уже думает, кому она достанется.

— С такой силой, — продолжила Лорения, — её всё равно нельзя было бы спрятать надолго.

Талрен выпрямился.

— Говори прямо.

Лорения посмотрела на него. На губах мелькнула тень улыбки.

— Когда она вырастет, для неё найдётся достойная партия в Хариме.

Он ничего не сказал.

Этого и не потребовалось.

— Один из лордов гор будет рад такому браку, — продолжила она, будто речь шла о чём-то уже наполовину решённом. — Сильная кровь. Связь между родами. Польза для обеих сторон.

Талрен шагнул к ней.

— Нет.

— Ты слишком торопишься с ответом.

— Я понял тебя сразу.

— Не думаю. Тогда бы ты понимал и то, о чём я ещё не сказала.

Она говорила всё тем же ровным тоном, от которого хотелось ударить кулаком по камню, лишь бы услышать в ответ хоть какой-то живой звук.

— Девочка всё равно станет фигурой на чьей-то доске, Талрен. Вопрос только в том, на чьей именно.

Он схватил её за локоть раньше, чем успел решить, стоит ли это делать.

Движение вышло резким. Почти грубым.

Лорения не вздрогнула. Только перевела взгляд на его руку.

— Даже не думай, — процедил он.

Её лицо осталось спокойным.

— О чём именно? О том, что дети королей редко принадлежат самим себе? Это не мысль. Это устройство мира.

Хватка стала сильнее.

— Ни один лорд твоих гор не получит мою дочь.

Тогда Лорения подняла на него глаза — и в них наконец проступила старая, ровная ненависть.

— Твою? — переспросила она. — Забавно слышать это от человека, который четыре года почти не замечал первой.

Талрен сжал зубы.

— Осторожнее.

— Или что?

Она не вырывалась.

Не пыталась отступить.

— Ты снова перестанешь смотреть в сторону собственных детей? На это ты уже способен, я видела.

Он резко отпустил её.

Лорения поправила рукав, будто всего лишь зацепилась за резной край стола.

— Вот видишь, — сказала она после паузы. — Мы оба прекрасно понимаем, как устроен наш брак. Не надо притворяться, что девочка вдруг стала для тебя просто ребёнком.

Талрен посмотрел на детей.

Райнер спал.

Айнера лежала тихо, но её кулак был сжат так крепко, словно она держалась за что-то невидимое.

— А для тебя? — спросил он. — Она кто?

Вопрос прозвучал спокойнее, чем он ожидал.

Лорения ответила не сразу.

— Возможность, — сказала она наконец.

И от этого слова в комнате стало холоднее, чем если бы она назвала дочь обузой.

Талрен покачал головой.

— Иногда мне кажется, что в тебе не осталось ничего человеческого.

— Иногда? — переспросила она.

На миг он даже почти улыбнулся.

Это выглядело бы смешно, если бы не стало таким привычным.

Лорения сделала шаг назад.

— Разговор бессмыслен, — сказала она. — Ты всё равно услышишь только то, что хочешь.

— Я услышал достаточно.

— Нет. Достаточно ты услышишь позже. Когда девочка подрастёт и весь двор начнёт задаваться вопросом, почему у дочери Рионисов огонь в крови. Когда Харим тоже начнёт задаваться этим вопросом. Когда выяснится, что такие дети никому не достаются просто так.

Талрен молчал.

Потом Лорения задержала взгляд на Айнере дольше, чем прежде, и лишь после этого посмотрела на Райнера.

— Сына ты защитишь, потому что он нужен трону.

Она перевела взгляд на мужа.

— Посмотрим, на что ты пойдёшь ради дочери.

С этими словами она развернулась и направилась к двери.

У порога остановилась.

— И да, — сказала она, не оборачиваясь, — я рада, что ты всё-таки провёл дарение.

Талрен напрягся.

— Откуда ты знаешь?

Лорения чуть повернула голову.

— Весь север крыла почувствовал всплеск силы. Первый — мягкий. Второй — куда интереснее.

Она ушла, оставив за собой тишину, которая всегда делала её отсутствие заметнее присутствия.

Некоторое время Талрен стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь.

Потом медленно выдохнул.

Комната снова стала детской. Камин, две кроватки, тихое дыхание младенцев, огни за окном. Но разговор уже успел остаться в воздухе, как остаётся запах дыма после потухшего факела.

Он подошёл к скамье у стены и сел между кроватками.

Райнер дышал ровно.

Айнера во сне чуть нахмурилась, будто ей уже снилось что-то, с чем она не соглашалась.

Талрен провёл ладонью по лицу.

Усталость навалилась разом. За последние месяцы он почти не спал без просыпаний, а последнюю неделю и вовсе жил между письмами, советом и ожиданием гонца с южной дороги. Теперь, когда дети были здесь, облегчения не пришло.

Только новая тяжесть.

Он наклонился и осторожно поправил одеяло Райнера. Потом, поколебавшись, коснулся края покрывала Айнеры.

— Возможность, — повторил он себе под нос.

Нет.

Не для неё.

Он не знал, как именно сдержит это обещание. Не знал даже, сможет ли.

За окном начал бледнеть край неба.

Талрен и не заметил, как задремал, сидя вполоборота к камину.

Разбудил его не детский плач.

Сначала — быстрые шаги в коридоре.

Потом — резкий стук в дверь.

Он поднял голову мгновенно, ещё не успев окончательно выйти из сна. Рука уже легла на подлокотник, где обычно лежал клинок, и лишь потом память вернулась: детская, дети, ночь.

Дверь распахнулась. На пороге стоял капитан стражи, бледный и слишком прямой.

— Ваше Величество. Простите.

По тому, как он это сказал, Талрен понял сразу: извинения здесь не за вторжение.