Начало

Пролог. Ночь Фиолетовой Луны

Велес потом много раз пытался вспомнить, с чего всё началось, и каждый раз приходил к одному и тому же: с тишины.

В Альказаке никогда не бывало тихо. Даже ночью город скрипел, звенел, ругался, стучал ставнями. На арене кто-то добивал последнего противника под свист трибун. В тавернах Нижнего города спорили о ставках и о том, чей клан сильнее. Над крышами кружили вороны, у фонтана болтали новички, только что выбравшиеся из тёплой воды после первой своей смерти, и кто-то обязательно смеялся, потому что смерть здесь была делом привычным и почти смешным. Тридцать секунд, голубое окно, мокрые сапоги. Ничего страшного.

А в ту ночь город замолчал.

Велес стоял на северной стене, у старой сторожевой башни, и слушал, как тишина ползёт по улицам. Она начиналась где-то в центре, у площади, и расходилась кругами, как от камня, брошенного в воду. Сначала стихли таверны. Потом арена. Потом перестали кричать вороны. Последним умолк фонтан, и вот это было по-настоящему страшно: за все годы, что Велес помнил эту площадь, вода в чаше не останавливалась ни разу.

— Ты слышишь? — спросила Вайт.

Она сидела на зубце стены, поджав ноги, белая от макушки до кончика пушистого хвоста, и в темноте казалась пятном снега, которое забыли убрать. Голос у неё был спокойный. Это и выдавало её сильнее всего: когда Вайт было по-настоящему страшно, она говорила так, будто заказывала чай.

— Слышу, — ответил Велес. — Ничего не слышу.

— Вот именно.

Он поднял голову.

Над Альказаком висела луна. Обычная, белёсая, чуть надкушенная с одного края, какой она была здесь всегда, сколько он себя помнил в этом мире. Алзи никогда не утруждал себя тем, чтобы менять фазы как следует. «Людям не нужна астрономия, — говорил он, — людям нужна лампа». И луна висела лампой, одной и той же, ночь за ночью.

Только сейчас по её краю ползла тонкая фиолетовая трещина.

Велес смотрел на неё и не сразу понял, что видит. Сначала решил, что это облако. Потом — что у него что-то с глазами, усталость, слишком много ночей на стене. Потом трещина раскрылась шире, и из неё на луну, как вино на скатерть, потёк цвет.

Фиолетовый. Густой, тёмный, почти чёрный по краям и нестерпимо яркий в середине. Он растекался по белому диску, заполнял его, и луна наливалась этим цветом, как наливается кровью синяк.

— Вайт, — сказал Велес.

— Вижу.

— Это Алзи?

Она не ответила. Это тоже был ответ.

* * *

Потом стало светло.

Не как днём. Днём свет ложится сверху и делает вещи понятными. Этот свет шёл отовсюду сразу: из-под мостовой, из стен, из воздуха между домами. Фиолетовый, ровный, без тени. Велес посмотрел на свою руку и увидел её всю, до последней морщинки на костяшках, и в то же время не увидел ничего, потому что рука была того же цвета, что и камень под ней, и воздух вокруг, и небо. Мир стал плоским, как рисунок на стекле.

А потом рисунок пошёл трещинами.

Первым он увидел дом у подножия башни. Старый, двухэтажный, с покосившейся вывеской сапожника. Дом стоял, как стоял всегда, а потом его край, угол крыши, просто перестал быть. Не обрушился, не сгорел. Исчез, как исчезает слово, которое стёрли с доски. На его месте остался квадрат пустоты, ровный, с идеальными краями, и в этой пустоте мерцали мелкие белые искры, похожие на снег, который падает вверх.

Квадрат был не один. Они появлялись везде. На стенах, на крышах, на мостовой. Одни маленькие, с ладонь, другие размером с телегу. Город покрывался ими, как старая картина покрывается сеткой кракелюра, и каждая клетка этой сетки гасла.

Внизу закричали люди.

Тишина кончилась сразу, будто её прорвали. Крик поднялся над Альказаком один, общий, без слов. Велес слышал в нём всё: страх, непонимание, и ещё что-то, от чего у него свело желудок. Удивление. Люди кричали так, как кричат, когда с ними происходит что-то, чего не может происходить. Как кричат во сне, когда понимают, что не могут проснуться.

— Они не уходят, — сказала Вайт. Она стояла уже на ногах, хвост вытянут в струну. — Велес, они не уходят.

Он знал, о чём она. Каждый, кто пришёл в Альказак из другого мира, мог уйти. Закрыть глаза, сосредоточиться на чём-то, что ждёт его там, по ту сторону, на запахе кофе, на голосе матери, на тяжести одеяла, и проснуться. Велес видел это тысячи раз. Человек моргает, лицо у него на миг становится пустым, а потом он тает, и на мостовой остаётся только чуть тёплое пятно. Утром или вечером он возвращается. Так устроено.

Сейчас люди внизу закрывали глаза. Он видел это с высоты стены: сотни лиц, запрокинутых к фиолетовой луне, сотни зажмуренных век. И никто не таял.

Они открывали глаза снова и снова, и смотрели на свои руки, и снова закрывали. Кто-то бил себя по щекам. Кто-то сел прямо на мостовую и стал раскачиваться. Женщина у колодца кричала одно и то же имя, детское, короткое, кричала в небо, как будто ребёнок был там, наверху, за луной.

— Двери закрыли, — тихо сказал Велес. — Кто-то закрыл двери.

Он не знал, откуда пришла эта мысль. Она просто легла на язык, тяжёлая и точная. И Вайт посмотрела на него так, что он понял: она думает то же самое.

* * *

Велес спрыгнул со стены, не дожидаясь лестницы.

Он упал на мостовую, перекатился и побежал раньше, чем успел подумать, куда. Квадраты пустоты вспыхивали вокруг, и он огибал их, как огибают ямы, не глядя. Одна клетка раскрылась прямо перед ним, на уровне груди, и он увидел внутри неё не тьму, а комнату. Обычную комнату, белую, с ровным светом сверху и металлическим столом. На столе лежал человек. Над человеком наклонялся кто-то в маске. А потом клетка погасла, и снова был фиолетовый камень, и улица, и бегущие люди.

Велес не остановился. Он запомнил эту комнату на всю жизнь, но тогда не остановился.

Вайт бежала рядом, легко, почти не касаясь камня, и белый хвост её светился в фиолетовом мареве, как фонарь.

— Площадь, — бросила она.

— Знаю.

Фонтан стоял, как стоял. Огромная чаша из белого камня, и над ней две статуи, спиной к спине: он и она. Велес с мечом, опущенным остриём к воде. Вайт с поднятой ладонью, как будто останавливает кого-то, кто идёт навстречу. Алзи поставил их сюда в первый же год и смеялся, когда Велес возмущался. «Ты бессмертный, — говорил он. — Привыкай, что на тебя будут смотреть».

Вода в чаше стояла. Гладкая, неподвижная, как стекло, и в ней отражалась фиолетовая луна.

А вокруг фонтана лежали люди.

Велес не сразу понял, что они живые. Они лежали так, как лежат те, кто только что умер и ждёт тридцать секунд, и над каждым висело голубое окно. Он видел эти окна тысячи раз. «До воскрешения: 30 секунд». Цифры, которые бегут вниз. Сейчас цифры стояли. Над каждым лежащим, над всеми сразу, в сотне голубых окон, горело одно и то же: «До воскрешения: —».

Прочерк.

Велес присел над ближайшим. Мальчишка, совсем молодой, из новичков, с нашивкой клана на плече, Велес даже помнил его в лицо. Глаза открыты. Губы шевелятся. Живой. Мёртвый. Ни то, ни другое.

— Велес.

Он обернулся.

На краю чаши стоял Алзи.

* * *

Он не был похож на бога. Велес вообще ни разу не видел, чтобы Алзи был похож на бога, разве что в те редкие минуты, когда он злился, а злился он редко. Обычно это был просто человек в длинном фиолетовом одеянии с капюшоном, худой, сутулый, с длинными пальцами, которыми он всё время что-то крутил: монету, перо, кусочек мела. Лица его под капюшоном Велес почти не помнил. Помнил голос, мягкий, усталый, и привычку говорить так, будто он уже давно знает ответ и просто ждёт, когда ты сам до него дойдёшь.

Сейчас пальцы у него не двигались.

— Это не я, — сказал Алзи раньше, чем Велес успел спросить. — Это снаружи.

— Что снаружи?

— Всё. — Алзи посмотрел на луну. — Они закрыли выход. Там, у себя. Кто-то решил, что так будет лучше. Или дешевле. Или безопаснее. Я не знаю, Велес. Я только вижу, что двери больше нет.

— Сколько их здесь?

— Всех, кто был внутри в эту минуту. — Алзи помолчал. — Много. Очень много. И мир не рассчитан на то, чтобы его не покидали.

Квадрат пустоты вспыхнул у самой чаши, отрезав кусок мостовой вместе с лежащей на нём девушкой. Девушка не закричала. Она просто перестала быть, и прочерк над ней погас вместе с ней.

Вайт тихо, сквозь зубы, выругалась. Велес никогда раньше не слышал, чтобы она ругалась.

— Его рвёт, — сказал Алзи, и голос у него впервые дрогнул. — Понимаешь? Мир был сделан, чтобы в нём гостили. Приходили и уходили. Теперь все остались, и он не выдерживает их веса. Он начинает стирать лишнее. Он не злой. Он просто не знает, что делать.

— А ты знаешь?

Алзи долго не отвечал. Капюшон его был повёрнут к северу, туда, где за крышами, за стеной, за Ледяными землями начиналась темнота.

— Я знаю, что держит, — сказал он наконец. — Одну вещь. Я положил её туда давно, на самый крайний случай, и надеялся, что она мне не понадобится.

— Что за вещь?

— Огонь.

* * *

Велес увидел его через минуту.

С севера, со стороны старых клановых замков, над крышами поднялось пламя. Не рыжее, не красное, как горят дома. Фиолетовое, того же цвета, что и луна, но живое. Луна была плоской и мёртвой, а это пламя двигалось, дышало, тянулось вверх длинными языками и опадало обратно. Оно не жгло. Велес понял это сразу, как только первая волна прокатилась по площади и накрыла фонтан. Он ждал жара, а пришло тепло, как от печки в холодный вечер. Пламя обтекло его, обтекло Вайт, лизнуло лежащих людей, и над мальчишкой с нашивкой клана голубое окно мигнуло.

Прочерк исчез. Появилась цифра.

«До воскрешения: 30 секунд».

Цифры побежали вниз.

Двадцать девять. Двадцать восемь.

Велес поднял голову. Пламя шло по городу, по улицам, по крышам, и там, где оно проходило, квадраты пустоты затягивались. Не все. Не сразу. Некоторые оставались зиять, и в них так и мерцали белые искры. Но клетки переставали расти. Мир, который рвался по швам, вдруг будто вспомнил, как держать себя в руках.

— Адское пламя, — сказала Вайт. Она смотрела на огонь так, как смотрят на дикого зверя, который почему-то не нападает. — Алзи. Это же Адское пламя.

— Да.

— Ты сам говорил, что оно…

— Я говорил, что оно опасно. — Алзи наконец пошевелил пальцами, сжал их в кулак и разжал. — Оно и есть опасное. Оно чужое этому миру, оно ломает его законы. Оно как болезнь, Вайт. Но сейчас мир болен сильнее, и только болезнь может его удержать. Яд против яда. Понимаешь?

Мальчишка у фонтана вздрогнул. Тело его стало прозрачным, растаяло, и через миг он вынырнул из воды, мокрый, ошалевший, захлёбывающийся, живой. Вода в чаше снова побежала, переливаясь из верхней чаши в нижнюю, тихо, мерно, как ни в чём не бывало.

Вслед за мальчишкой из воды стали подниматься другие. Десятки. Сотни. Они выбирались на мостовую, кашляли, плакали, хватали друг друга за руки. Кто-то смеялся тем страшным смехом, каким смеются люди, у которых внутри что-то сломалось.

Велес стоял посреди этого и смотрел на север, на фиолетовое зарево над старыми замками.

— Кто его держит? — спросил он. — Пламя. Кто-то же должен его держать.

Алзи не ответил. А Велес увидел.

* * *

На крыше дальнего дома, на самом краю, стоял человек.

Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо. Велес видел только силуэт: чёрные волосы, тёмный плащ, раскинутые руки. Пламя шло из него. Не от него, не вокруг него — из него, из ладоней, из груди, как будто он был не человеком, а трещиной, через которую огонь пробивался в этот мир из какого-то другого места. Человек стоял, раскинув руки, и не двигался, и Велес вдруг понял, что ему больно. Так стоят люди, которые держат на себе что-то слишком тяжёлое и знают: если опустить руки хоть на секунду, оно рухнет и придавит всех.

— Кто это? — спросил Велес.

— Человек, — тихо сказал Алзи. — Просто человек из клана. Любит сидеть по ночам на крышах и смотреть на город. Огонь выбрал его. Я не выбирал.

— Он выдержит?

— Не знаю.

Пламя полыхнуло последний раз, высоко, до самой луны. На миг Велесу показалось, что оно лизнуло её фиолетовый край и луна отшатнулась. Потом огонь опал. Человек на крыше качнулся и исчез из виду, упал за конёк, и Велес так никогда и не узнал, сам он спрыгнул или его сбило.

Стало темно. Обычная ночь, обычные звёзды. Луна висела над Альказаком, и она больше не была белой. Она осталась фиолетовой, тусклой, будто выцветшей, и с тех пор, сколько Велес ни смотрел на неё, она такой и оставалась.

* * *

Утром они считали.

Велес шёл с Вайт по городу и записывал. Улица за улицей. Дом за домом. Клетки пустоты, которые не затянулись. Люди, которые не поднялись из фонтана. Кланы, у которых не стало замков. Списки росли, и он перестал понимать, сколько страниц уже исписал, и только в какой-то момент заметил, что рука у него дрожит так, что буквы налезают друг на друга.

На окраине, там, где город упирался в старую дорогу на север, они нашли место, куда пламя не дошло. Целый квартал, вырезанный из мира ровным квадратом. На его месте была пустошь, белая, гладкая, без пыли, без камня, без ничего. Только в самой середине, как одинокий зуб, торчал обломок стены с остатком окна.

— Здесь жили, — сказала Вайт.

— Я знаю. — Велес смотрел на окно. — Я тут пил чай. Позавчера.

Они постояли и пошли дальше.

К полудню Алзи собрал их у фонтана. Он сидел на краю чаши, опустив руку в воду, и вода обтекала его пальцы. Капюшон был откинут, и Велес впервые за много лет увидел его лицо. Обычное лицо. Очень уставшее. Глаза странного, светлого, почти розового оттенка, покрасневшие, как у человека, который не спал несколько суток.

— Я сделал вас хранителями, — сказал Алзи. — Тебя и тебя. Давно, когда мне казалось, что это просто красивое слово. Теперь это не слово. Двери закрыты, и никто не знает, откроются ли они. Люди останутся здесь. Будут жить. Будут любить. Будут, наверное, рожать детей, хотя этот мир не знает, что такое дети. Будут умирать по-настоящему, потому что мир теперь настоящий. И будут бояться. Особенно огня.

— Огонь их спас, — сказал Велес.

— Огонь их спас, — согласился Алзи. — И огонь их убьёт, если выпустить его из рук. Я хочу, чтобы вы двое запомнили эту ночь. Не потому что она страшная. Потому что будет хуже.

— Откуда ты знаешь?

Алзи посмотрел на него своими розовыми глазами, и Велесу на миг показалось, что этот взгляд идёт откуда-то очень издалека, из другой комнаты, белой, с металлическим столом.

— Я не знаю, — сказал он. — Я просто давно живу.

* * *

Вечером Велес поднялся на северную стену один.

Луна висела над городом, тусклая и фиолетовая. Ветер с Ледяных земель пах снегом и гарью. Где-то внизу, в Нижнем городе, впервые за сутки заиграла скрипка, неуверенно, фальшиво, и кто-то рассмеялся, и кто-то крикнул, чтобы заткнулись, и кто-то ответил, чтобы заткнулся сам. Город возвращался. Не весь. Но возвращался.

Велес смотрел на север, туда, где за крышами чернели силуэты старых замков. Один из них, самый дальний, с острыми башнями и обломанным шпилем, стоял тёмный, без единого огонька. Обитель тьмы. Клан, о котором говорили вполголоса.

На его стене, у самого края, что-то светилось.

Маленькая точка фиолетового огня. Она не горела, как факел, не мигала, как свеча. Она просто была, ровная и тихая, как уголёк в остывшем очаге, который отказывается гаснуть.

Велес смотрел на неё долго. Потом точка исчезла, и он так и не понял, погасла она или кто-то накрыл её ладонью.

Он ещё не знал, что через много лет увидит этот огонь снова. И что тогда никакого фонтана уже не хватит.

Часть первая. Пепел. Глава 1. Девушка из пепла

Я никому не покажу эти страницы.

Говорю это сразу, чтобы потом не было соблазна притворяться. Летописи пишут для других: для потомков, для учеников, для тех, кто однажды откроет толстую книгу в библиотеке и захочет знать, как всё было. Я пишу для себя. Потому что если не запишу, то однажды забуду, а забывать мне больше нельзя. Я уже забывала. Я знаю, сколько это стоит.

Мне сказали, что в начале летописи принято называть своё имя. Хорошо.

Меня звали Лорелин. Теперь зовут иначе, короче, и об этом я тоже напишу, но позже, в самом конце. А начать придётся с пепла, потому что пепел — первое, что я помню.

* * *

Он был тёплым.

Вот что я почувствовала раньше всего остального, раньше боли, раньше страха: тепло. Я лежала лицом вниз, и щекой, и губами, и ладонями ощущала мягкое, сухое, похожее на муку. Оно грело, как грела бы постель, из которой только что встал кто-то другой. Я долго лежала так и не хотела шевелиться, потому что пока я не шевелилась, ничего не нужно было понимать.

Потом я вдохнула, и пепел попал в горло.

Я кашляла долго, до слёз, до рвоты, перевернувшись на бок и подтянув колени к груди. Пепел был везде: во рту, в носу, в волосах, под ногтями. Когда кашель отпустил, я села, и мир вокруг медленно собрался из серых пятен в картину.

Пустошь. Ровная, серая, до самого горизонта. Ни дерева, ни травы, ни камня. Только пепел, и в нём кое-где торчали чёрные обломки, острые, похожие на рёбра огромного зверя, который лёг здесь умирать. Небо над пустошью было низкое, белёсое, и в нём, прямо надо мной, висела луна. Днём. Тусклая, бледно-фиолетовая, как старый синяк.

Я смотрела на неё и не знала, почему мне страшно.

Встань.

Я не знала, чей это голос. Наверное, мой. Я встала.

Ноги были босые. На мне было платье, тёмное, длинное, порванное у подола, в разводах сажи, и я смотрела на него, как на чужое. Я не помнила, чтобы надевала его. Я не помнила, чтобы вообще что-то надевала. Я попробовала вспомнить, где я была вчера, и наткнулась на стену. Не на темноту, нет. Темноту можно разогнать, в ней можно нащупать что-то. Это была именно стена, гладкая, ровная, без щелей. За ней что-то было, я знала это так же точно, как знала, что у меня две руки. Но стена не пускала.

Я попробовала вспомнить своё имя. Стена.

Своё лицо. Стена.

Мать. Отца. Дом. Город, улицу, цвет обоев в комнате, где я спала. Что я любила есть. Как звучал мой собственный смех.

Стена. Стена. Стена.

Я села обратно в пепел, потому что ноги перестали держать, и долго сидела, обхватив колени. Я не плакала. Слёзы уже были, от кашля, и больше не шли. Внутри было пусто и ровно, как в этой пустоши, и только где-то очень глубоко, под самым сердцем, тлело что-то маленькое и горячее.

* * *

Окно появилось, когда я подняла руку, чтобы убрать волосы с лица.

Оно просто возникло перед глазами, прозрачное, голубоватое, с ровными краями, и висело в воздухе, чуть подрагивая. Я отшатнулась, и окно отшатнулось вместе со мной, оставаясь на том же расстоянии. Я замерла. Оно замерло тоже.

На окне были буквы.

«Лорелин».

И ниже, мельче, цифры и слова, которые я тогда не понимала: уровень, клан, место возрождения. Напротив клана стоял прочерк. Напротив места возрождения — тоже.

Я смотрела на это слово долго. Лорелин. Произносила его губами, без звука. Ло-ре-лин. Оно было как чужая одежда, которая почему-то пришлась впору. Я не узнавала его. Но когда я сказала его вслух, тихо, хрипло, в пустоту, что-то за стеной шевельнулось. Не открылось. Просто шевельнулось, как шевелится во сне человек, которого позвали по имени.

— Лорелин, — повторила я.

Ничего. Ветер прошёлся по пустоши и поднял пепел.

Я коснулась окна пальцами, и оно пропало. Я испугалась, что оно больше не появится, что я потеряла даже это, одно-единственное слово, и подняла руку снова. Окно вернулось. Лорелин. Прочерк. Прочерк.

Значит, имя у меня было. Больше не было ничего, но имя было.

С этого я и начала.

* * *

Я пошла туда, где обломки торчали гуще. Не знаю, почему именно туда. Может быть, потому что всё остальное было одинаково серым, а обломки хотя бы чем-то отличались друг от друга.

Чем ближе я подходила, тем больше понимала, что это не кости. Это стены. Остатки стен, обугленные, оплавленные по краям, как свеча. Кое-где ещё угадывались проёмы окон. Здесь был дом. Или много домов. Или целый город, и пустошь вокруг была не пустошью, а тем, что от него осталось.

У одного обломка, высокого, почти в мой рост, я остановилась. На нём, на самом верху, где камень уцелел лучше, был вырезан знак. Круг, перечёркнутый двумя линиями. Я не знала, что он значит. Но рука моя сама поднялась и обвела его пальцем, как обводят знакомую букву, и пальцу было привычно.

— Ты здесь жила? — спросила я сама себя.

Стена в голове молчала.

За обломком лежало тело.

Я увидела сначала руку, торчащую из пепла, серую, с растопыренными пальцами, и отступила. Потом заставила себя подойти. Это был мужчина, немолодой, в остатках доспеха. Он лежал на спине, и лицо его было спокойным, почти довольным, как у человека, который прилёг отдохнуть. Над ним висело такое же голубое окно, как у меня, только тусклее, и на нём было написано имя, которое я не смогла прочитать, потому что буквы расплывались. А ниже — прочерк. И ещё ниже, совсем мелко: «Нет места возрождения».

Я не понимала, что это значит. Но поняла, что он не встанет.

Я присела рядом и долго смотрела на его лицо. Мне казалось, что я должна что-то сделать. Закрыть ему глаза, наверное. Так ведь делают? Я не помнила, откуда это знаю, но знала. Я протянула руку и закрыла ему глаза, и веки под пальцами были холодные, а пепел вокруг него — тёплый.

— Прости, — сказала я, сама не зная, за что.

Тело под моей ладонью стало прозрачным и рассыпалось. Не в прах, не в пепел. В свет. Мелкие белые искры поднялись вверх, как снег, который падает в небо, и растаяли. Окно над ним мигнуло и погасло.

Я сидела над пустым местом в пепле и дрожала. А тепло под сердцем, маленькое и горячее, стало чуть больше.

* * *

Вороны прилетели к вечеру.

Я к тому времени устала так, что уже не шла, а брела, загребая пепел босыми ногами. Ступни болели, хотя я не видела на них ни одной раны. Хотелось пить. Хотелось есть. Хотелось лечь и больше не вставать, но я боялась, что если лягу, то стану такой же, как тот мужчина в доспехе: спокойной, прозрачной, белыми искрами.

Сначала я услышала их. Хриплое, отрывистое карканье откуда-то сверху, и хлопанье крыльев. Потом увидела. Они кружили надо мной, чёрные на белёсом небе, десяток, может, больше. Опускались ниже с каждым кругом. Я остановилась и смотрела на них, задрав голову, и мне не было страшно. Это было странно: мёртвый человек напугал меня, пустошь напугала, собственное имя напугало, а эти большие чёрные птицы с тяжёлыми клювами — нет.

Один ворон сел на обломок стены рядом со мной. Близко, на расстоянии вытянутой руки. Склонил голову набок и посмотрел на меня чёрным блестящим глазом.

— Привет, — сказала я.

Ворон каркнул. Тихо, почти вопросительно.

Я протянула руку. Не знаю, зачем. Он мог клюнуть меня, мог улететь. Он не сделал ни того, ни другого. Он перебрался с обломка на моё запястье, тяжёлый, с острыми когтями, которые впились в кожу, но не до крови. И замер.

Остальные опустились вокруг. На пепел, на обломки, на мои плечи. Один сел мне на голову, и я засмеялась, впервые за этот день, хрипло и некрасиво. Они были тёплые. Перья пахли дымом.

Свои, — подумала я. И сама не поняла, откуда эта мысль.

Тогда, конечно, я не знала, что однажды стану ими. Что смогу рассыпаться в стаю и собраться обратно, видеть их глазами, лететь их крыльями. Я просто сидела в пепле, облепленная воронами, и мне впервые за весь день было не одиноко.

Так меня и нашёл Йфрайт.

* * *

Он пришёл пешком, один, без факела, хотя уже темнело. Высокий, худой, в длинном сером плаще, с коротко остриженной седой головой. Шёл медленно, глядя под ноги, и пепел поднимался за ним лёгкими облачками. Я заметила его, когда он был уже близко, потому что вороны вдруг разом повернули головы в одну сторону.

Он остановился шагах в десяти и долго смотрел на меня.

Я тоже смотрела. У него было узкое лицо с глубокими складками у рта, светлые, почти бесцветные глаза и руки, которые он держал на виду, раскрытыми ладонями вперёд, как держат руки перед испуганным зверем.

— Не бойся, — сказал он.

Голос был низкий, спокойный, чуть хриплый. Он сказал это не так, как говорят ребёнку. Так говорят равному, которому сейчас плохо.

— Я не боюсь, — ответила я.

Это была неправда. Он знал, что неправда. Он кивнул, будто я сказала что-то разумное.

— Меня зовут Йфрайт, — сказал он. — Я из клана. Вон оттуда. — Он махнул рукой куда-то назад, за горизонт. — Мы ищем выживших. Ты одна?

— С ними, — сказала я и показала глазами на воронов.

Он посмотрел на птиц. Что-то промелькнуло в его лице, быстро, я не успела понять что. Потом он сделал шаг вперёд, осторожно, и вороны не взлетели. Ещё шаг. Ещё. Он подошёл совсем близко и присел на корточки, так что наши глаза оказались на одном уровне.

И тогда я увидела, как он смотрит на мои глаза. Сначала на левый. Потом на правый. И снова на правый. Долго.

— Что? — спросила я.

— Ничего. — Он помолчал. — У тебя очень красивые глаза. Разные.

Я не знала. Я не видела себя ни разу за весь этот день. Я не знала даже, какого цвета у меня волосы, пока не поднесла прядь к лицу: чёрные, как перья у моих воронов, и спутанные, и серые от пепла.

— Какие? — спросила я.

— Левый тёмный. Почти чёрный. А правый… — Он запнулся. — Фиолетовый. Как луна.

Я посмотрела на луну. Она висела в небе, уже почти ночном, тусклая и больная. И тепло под моим сердцем сжалось, как сжимается кулак.

— Я не хочу, как луна, — сказала я.

— Знаю, — тихо ответил Йфрайт. — Никто теперь не хочет. Как тебя зовут?

Я подняла руку. Окно появилось. Он не посмотрел на него, хотя я знала, что он мог: окна видели все, кто стоял рядом. Он смотрел на меня и ждал, пока я скажу сама.

— Лорелин, — сказала я.

— Лорелин, — повторил он медленно, будто пробуя на вкус. — Красиво. Откуда ты, Лорелин?

— Не знаю.

— Что ты помнишь?

— Пепел.

Он помолчал. Потом очень осторожно протянул руку и стряхнул с моего плеча хлопья серой пыли. Ворон на плече недовольно каркнул и перебрался выше, на голову, к своему товарищу.

— После той ночи многие ничего не помнят, — сказал Йфрайт. — Это пройдёт. Или не пройдёт. Но жить можно и так. Пойдём со мной.

— Куда?

— Домой.

Я хотела сказать, что у меня нет дома. Что я даже не знаю, был ли он когда-нибудь. Но он уже встал и протянул мне руку, и рука была сухая, тёплая, в старых мозолях. И я взяла её.

* * *

Мы шли долго, почти всю ночь. Вороны летели за нами, то обгоняя, то отставая, и время от времени кто-то из них садился мне на плечо передохнуть. Йфрайт не возражал. Он вообще мало говорил. Только однажды, когда я споткнулась и упала коленями в пепел, он остановился, помог мне встать и сказал:

— Здесь был город. Маленький, на границе. Пламя до него не дошло.

— Какое пламя?

Он посмотрел на меня странно.

— Ты правда не помнишь?

— Нет.

— Той ночью, когда луна… — Он помолчал, подбирая слова. — Мир начал рваться. Ты не видела этого?

— Не помню.

— Тогда пришло пламя. Фиолетовое. Оно держало мир, пока он не перестал рваться. Где оно прошло, там люди выжили. Где не прошло — вот. — Он обвёл рукой пустошь. — Вот так.

Я посмотрела на пепел под ногами. На обломки. На ровную серую линию горизонта. И тепло под сердцем шевельнулось, и мне вдруг стало так стыдно, что я не смогла поднять глаза. Я не знала, за что стыдно. Я ничего не помнила. Но мне было стыдно, как бывает стыдно человеку, который опоздал, хотя мог прийти вовремя.

— А почему я здесь? — спросила я. — Если пламя сюда не дошло. Если все здесь… Почему я живая?

Йфрайт долго молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Ты лежала в самом центре. Там, где пепел был тёплым. Я шёл на тепло.

Больше мы не говорили до самого утра.

* * *

Замок я увидела на рассвете.

Он вырос из тумана на краю пустоши, чёрный, острый, будто вырезанный из ночи и забытый в утре. Башни, много башен, разной высоты, и все они тянулись вверх, к белёсому небу, и самая высокая была обломана наверху, как сломанный клык. Стены поросли чем-то тёмным, и только подойдя ближе, я поняла, что это плющ. Чёрный плющ с тёмно-фиолетовыми прожилками, который обвивал камень от самой земли до бойниц.

Над воротами висел знак. Круг, перечёркнутый двумя линиями.

Я остановилась.

— Это… — начала я и не договорила.

— Обитель тьмы, — сказал Йфрайт. — Мой клан. Был моим, по крайней мере. Теперь, наверное, наш.

— Я видела этот знак. Там, в пепле. На стене.

Он кивнул, не удивившись.

— Мы были везде. Наши заставы стояли по всей границе. — Он помолчал. — От некоторых ничего не осталось.

Ворота открылись сами, медленно, без скрипа. За ними был двор, мощёный тёмным камнем, и в нём стояли люди. Немного. Десятка два, может, три. Измученные, с грязными лицами, в обгоревшей одежде. Они смотрели на меня молча, и я смотрела на них, и никто не говорил ни слова.

Потом из толпы вышла девушка. Невысокая, круглолицая, с копной рыжевато-русых волос, перехваченных лентой, и с колодой карт в руке. Она подошла ко мне, совсем близко, и заглянула в лицо. Сначала в левый глаз. Потом в правый.

— Ой, — сказала она. — Ой, какая.

— Миюми, — устало сказал Йфрайт.

— Да я ничего! — Она отступила на шаг и улыбнулась мне, и улыбка у неё была такая, будто мы были знакомы сто лет. — Я просто. Ну. Ты красивая. Ты голодная? Ты наверняка голодная. Пойдём, там суп. Он плохой, но горячий.

Я посмотрела на Йфрайта. Он кивнул.

— Иди, — сказал он. — Тебе нужно поесть и поспать. Остальное потом.

И я пошла за Миюми через тёмный двор, мимо молчаливых людей, мимо стен, увитых чёрным плющом. Вороны остались на зубцах ворот. Я оглянулась на них один раз, и они смотрели мне вслед, все разом, чёрными блестящими глазами.

* * *

Той ночью, первой ночью в Обители, я не спала.

Мне дали комнату, маленькую, с узкой кроватью и окном, выходящим на пустошь. Я сидела на кровати, завернувшись в одеяло, и смотрела в окно, на фиолетовую луну, и пыталась пробить стену.

Я била в неё по-всякому. Вспоминала запахи. Звуки. Пыталась представить чьё-то лицо, любое, хоть одно. Мать, у меня ведь должна была быть мать. Отец. Кто-то, кто держал меня на руках, когда я была маленькой, кто учил меня ходить, кто ругал меня, кто целовал меня на ночь.

Ничего.

Только один раз, уже под утро, когда я почти задремала, сидя, привалившись к холодной стене, мне показалось, что за стеной кто-то тихо мурлычет мелодию. Без слов. Просто мотив, несколько нот, вверх и вниз, как колыбельная, которую поют, не думая, когда руки заняты чем-то другим.

Я вскинулась и прислушалась. Тишина. Только ветер за окном и далёкое карканье.

Я так и не вспомнила тогда, чей это был голос. Я вспомнила это очень нескоро, и лучше бы, наверное, не вспоминала вовсе.

Но в ту ночь я ещё ничего не знала. Я была просто девушкой из пепла, с разными глазами и одним-единственным словом вместо прошлого. И тепло под сердцем, маленькое, горячее, тлело ровно, не разгораясь и не угасая, и мне казалось, что оно ждёт.

Теперь я знаю, чего.

Глава 2. Обитель тьмы

Первую зиму я училась жить заново.

Звучит красиво, но на деле это было унизительно. Я не умела ничего. Не знала, как зажигать лампы в коридорах, хотя для этого достаточно было коснуться стекла и подумать о свете. Не знала, что окно с именем можно развернуть шире и там будут другие окна, с вещами, с умениями, с какими-то странными полосками, которые то росли, то убывали. Не знала, что еда здесь бывает настоящая и ненастоящая, и что от ненастоящей сытость проходит через час. Миюми смеялась надо мной, но так, что не было обидно. Она вообще умела смеяться так, будто смеётся вместе с тобой, даже когда смеялась над тобой.

— Ты как новичок, — говорила она, раскладывая карты на подоконнике моей комнаты. — Только новички обычно хоть что-то помнят. Откуда пришли. Как там у них. А ты как будто родилась прямо здесь, в пепле. Взрослая уже.

— Может, так и есть, — сказала я однажды.

Она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я тогда не поняла. Потом она перевернула карту. На карте была нарисована женщина в короне, сидящая на троне спиной к зрителю, так что лица не было видно, только чёрные волосы.

— Хм, — сказала Миюми.

— Что это значит?

— Ничего. — Она быстро смешала колоду. — Карты врут. Всегда. Это я тебе как гадалка говорю.

* * *

Обитель тьмы была огромной и почти пустой.

До Фиолетовой Луны, рассказывал Йфрайт, в клане было больше тысячи человек. Заставы на границе, отряды в Ледяных землях, торговцы, маги, кузнецы. Замок гудел, как улей. В большом зале по вечерам играли музыку, в библиотеке не протолкнуться было от учеников, а на тренировочном дворе с утра до ночи звенели клинки. Теперь нас было сорок три. Я пересчитывала их несколько раз, как пересчитывают монеты, которых слишком мало, и каждый раз выходило сорок три.

Мы занимали только одно крыло, восточное, ближе к кухням. Остальное стояло пустым и холодным. Я бродила по нему, когда не могла уснуть, а не могла уснуть я часто. Длинные галереи с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые падал фиолетовый лунный свет. Комнаты, где на столах ещё лежали недописанные письма, а на спинках стульев висели плащи. Детская, хотя Йфрайт говорил, что детей здесь не было никогда, потому что мир не умел их рождать, — просто кто-то из клана когда-то устроил комнату с игрушками, на память о том, другом мире, откуда все приходили. Деревянная лошадка. Тряпичная кукла с пуговицами вместо глаз. Я долго стояла над этой куклой, и стена в голове не шевельнулась.

Однажды, в самом дальнем конце северной галереи, я нашла дверь, которую не смогла открыть.

Тяжёлая, дубовая, окованная чёрным железом. Без ручки, без замочной скважины. Я толкнула её, и она не поддалась. Я положила на неё ладонь, и дерево под рукой было тёплым. Не тёплым, как бывает тёплым дерево в натопленной комнате. Тёплым изнутри, как кожа.

Я отдёрнула руку.

— Это Сердце, — сказал Йфрайт, когда я спросила его. Мы сидели в его кабинете, маленьком, заставленном книгами до потолка, и он чинил пряжку на перевязи, щурясь при свете лампы. — Туда пока нельзя.

— Почему?

— Потому что ты не готова.

— А кто готов?

Он отложил пряжку и посмотрел на меня поверх очков. Очки у него были смешные, круглые, в тонкой оправе, и он надевал их, только когда работал руками.

— Хозяин замка, — сказал он. — Каждый замок клана живой, Лорелин. У него есть сердце. Оно знает тех, кто в нём живёт, и тех, кто им правит. Сердце Обители впустит только того, кого само выберет.

— Тебя оно выбрало?

— Когда-то. — Он снова взялся за пряжку. — Сейчас, наверное, уже нет. Я старый, и я не уберёг людей. Замки этого не прощают.

Я не знала, что ответить. Я смотрела на его руки, сухие, с выступающими венами, и думала о том, что он нашёл меня в пепле. Шёл на тепло. И что кроме меня он, наверное, искал ещё многих, и не нашёл.

— Ты уберёг меня, — сказала я.

Он не поднял головы. Но пальцы его на пряжке на миг замерли.

* * *

Учить меня взялся Мельциар.

Я его побаивалась. Он был огромный, на голову выше Йфрайта и вдвое шире, и никогда не снимал доспехов. Чёрные латы, тяжёлые, с узором из переплетённых шипов на наплечниках, и шлем с узкой щелью для глаз. За всю первую зиму я ни разу не видела его лица. Говорил он мало и глухо, будто из бочки.

— Ты слабая, — сказал он на первой тренировке, когда я в пятый раз уронила деревянный меч.

— Знаю.

— Это не упрёк. Это факт. Слабость лечится.

— Чем?

— Временем. И синяками.

Синяков было много. Мельциар не жалел меня, но и не бил всерьёз. Он гонял меня по тренировочному двору с рассвета до обеда, учил держать клинок, учил падать, учил вставать, и снова падать, и снова вставать. Меч у меня не шёл. Руки были не те, плечи не те, что-то во мне сопротивлялось железу, как вода сопротивляется маслу. Через месяц Мельциар остановил тренировку, опустил свой клинок и долго молча смотрел на меня сквозь щель шлема.

— Не твоё, — сказал он наконец.

— Я стараюсь.

— Я вижу. Не твоё всё равно. — Он помолчал. — Йфрайт говорит, ты пришла с воронами.

— Они сами пришли.

— Птицы никогда не приходят сами. — Мельциар убрал клинок в ножны, и сталь тихо прошуршала. — Пойдём.

Он отвёл меня на северную стену, на самый верх, где ветер с пустоши бил в лицо так, что слезились глаза. Вороны сидели на зубцах. Они жили здесь с того первого дня, кормились на кухне, где их подкармливала старая повариха, и каждое утро встречали меня карканьем, когда я выходила во двор.

— Позови их, — сказал Мельциар.

— Как?

— Не знаю. Это твоя магия, не моя. Я рыцарь. Я умею резать.

Я стояла на ветру и смотрела на воронов. Они смотрели на меня. Я не знала, что делать. Я протянула руку, как в тот первый день, в пепле, и один ворон перелетел ко мне на запястье, но это было не то, я чувствовала, что не то. Мельциар ждал. Я закрыла глаза.

Свои, — подумала я, как тогда.

И тепло под сердцем шевельнулось.

Это было странное ощущение. Будто внутри меня кто-то повернул ключ. Тепло выросло, хлынуло вверх, к горлу, к глазам, и одновременно вниз, к пальцам, и я вдруг увидела стену сверху. Себя на стене, маленькую, с закрытыми глазами и вытянутой рукой. Мельциара рядом, огромного, чёрного. Двор внизу. Крыши. Пустошь до горизонта. Я видела всё это сразу, с десятка сторон, и не могла понять, где я, потому что я была везде.

Потом меня затошнило, я открыла глаза и упала на колени.

Мельциар не помог мне встать. Он стоял и смотрел, и я не видела его лица, но мне показалось, что он улыбается.

— Вот, — сказал он. — Это твоё.

* * *

К весне я научилась видеть глазами воронов, не теряя себя. К лету — летать с ними. Не в теле, нет. Тогда ещё нет. Просто быть в них, в каждом по чуть-чуть, и смотреть, как под крыльями плывёт пустошь, как блестит вдали река, как на юге, далеко, у самого края мира, поднимаются над туманом башни Альказака.

Я подолгу смотрела на город. Мне было любопытно и страшно. Йфрайт ездил туда раз в месяц, на заседания Совета, и всякий раз возвращался мрачнее, чем уезжал. Говорил мало. Но кое-что я узнавала от Миюми, которая узнавала всё от всех.

— В городе неспокойно, — рассказывала она, когда мы сидели на кухне вечером и пили чай из больших глиняных кружек. — Люди до сих пор не верят, что не могут уйти. Кто-то сходит с ума. Кто-то кидается с башен, думает, если умрёт по-настоящему, то проснётся там. Не просыпаются. Фонтан их поднимает, они снова кидаются. Говорят, одна женщина кинулась сорок раз.

— А потом?

— А потом перестала. — Миюми пожала плечами. — Устала, наверное.

Я молчала. За окном стемнело, и луна поднялась над пустошью, фиолетовая, тусклая.

— А ещё говорят, — Миюми понизила голос, хотя на кухне никого, кроме нас, не было, — что фонтан теперь поднимает не всех.

— Как это?

— Ну. Раньше поднимал всех. Любого, кто умер в городе. А теперь только тех, у кого есть знак клана. Метка. Вот тут. — Она коснулась своего плеча, где под рукавом, я знала, была вытатуирована маленькая метка Обители, круг, перечёркнутый двумя линиями. — Будто миру теперь нужно знать, кому ты принадлежишь. Кто за тебя отвечает. Если ни за кого, то… — Она развела руками.

Я посмотрела на своё плечо. Метки там не было. Йфрайт так и не предложил мне её поставить, а я не спрашивала.

— Значит, если я умру…

— Ты не умрёшь. — Миюми схватила меня за руку, неожиданно крепко. — Слышишь? Ты не умрёшь. Ты из Обители. Ты наша. Мы тебе метку сделаем, хоть завтра. Я Йфрайта уговорю.

— Не надо, — сказала я.

— Почему?

Я не знала, почему. Я просто чувствовала, что не надо. Что если меня пометят, то это будет неправда. Как подпись на чужом письме.

— Потом, — сказала я. — Когда пойму, чья я.

Миюми долго смотрела на меня. Потом отпустила мою руку и отхлебнула чаю.

— Ты странная, — сказала она. — Хорошая. Но странная.

* * *

О «Детях ночи» я впервые услышала той же осенью.

Это был соседний клан, большой, сильный, один из немногих, кто почти не пострадал в ночь Фиолетовой Луны. Их замок стоял к востоку от нас, в предгорьях, за лесом, и был, говорили, красивее всех замков в мире: белый камень и тёмные орхидеи, которые росли прямо из стен. У них был лидер, которого все называли просто Король. Не по имени. Просто Король.

— Почему? — спросила я Миюми.

— А кто его знает. — Она зевнула. — Так повелось. Он сильный, у него Чёрная магия. Говорят, тогда, в ту ночь, он…

Она замолчала.

— Что он?

— Да ничего. Слухи. — Она махнула рукой. — Говорят, это он держал пламя. Там, в городе. Стоял на крыше и держал. Но мало ли что говорят. Про Йфрайта тоже говорят, что он ест младенцев на завтрак. А младенцев тут вообще нет.

Я засмеялась. А потом, ночью, лёжа в своей узкой кровати, долго смотрела в потолок и думала о человеке, который стоял на крыше и держал пламя. И тепло под сердцем тихо, едва заметно, пульсировало в такт моим мыслям.

* * *

Он приехал в Обитель зимой, ровно через год после того, как меня нашли в пепле.

Я не знала, что он приедет. Йфрайт никому не говорил. Просто однажды утром во дворе вдруг стало людно, и шумно, и пахло лошадьми и снегом, и я, выглянув из окна, увидела внизу всадников. Человек десять, в тёмных плащах, на вороных конях. Впереди, на самом высоком коне, сидел мужчина без шлема. Чёрные волосы, не короткие и не длинные, растрёпанные ветром. Плащ, подбитый мехом. Больше я ничего не разглядела, потому что он спешился и пошёл к крыльцу, где его встречал Йфрайт.

Они обнялись. Коротко, по-мужски, похлопав друг друга по спине. Я видела, как Йфрайт что-то сказал ему на ухо, и он засмеялся, откинув голову. Смех долетел до моего окна, низкий, хрипловатый, и я вдруг поняла, что стою, вцепившись в подоконник так, что побелели пальцы.

Я не знала, почему. Я видела этого человека впервые.

Стена, — подумала я. Там, за стеной.

Ничего не шевельнулось.

Он поднял голову. Посмотрел прямо на моё окно, на третий этаж восточного крыла, будто знал, что я там стою. Я отшатнулась, и мне стало стыдно, как пойманной на подглядывании девчонке. Когда я снова выглянула, во дворе уже никого не было.

* * *

Нас представили вечером.

Йфрайт устроил ужин в малом зале, первый за весь год, с настоящими свечами, с вином, с жареной олениной, которую привезли гости. Нас, обитательских, было за столом человек десять, остальные ели на кухне. Миюми сидела рядом со мной и всё время толкала меня локтем, шепча что-то про гостей, но я не слышала. Я смотрела на него.

Вблизи он оказался моложе, чем мне показалось из окна. Лет сорок, может, чуть меньше. Узкое лицо, высокие скулы, тёмные брови. Глаза карие, тёплые, с морщинками в уголках, как у человека, который много смеётся. Только смеялся он за весь ужин мало. Больше слушал Йфрайта, кивал, изредка что-то спрашивал. И время от времени, задумавшись, начинал тихо мурлыкать себе под нос. Без слов. Просто мотив, несколько нот, вверх и вниз.

Я уронила вилку.

Звон был громкий, неприличный, все обернулись. Миюми хихикнула. Йфрайт поднял бровь. А он замолчал, перестал мурлыкать и посмотрел на меня через стол. Долго. Внимательно. Сначала в левый глаз. Потом в правый.

— Это Лорелин, — сказал Йфрайт. — Я рассказывал тебе. Мы нашли её в пепле на границе.

— Помню, — сказал Король. Голос у него был негромкий. — Здравствуй, Лорелин.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Разные глаза, — сказал он. Не спросил. Просто сказал, как будто отметил что-то для себя.

— Да.

— Красиво.

Он отвернулся и заговорил с Йфрайтом о чём-то другом, о дорогах через лес, о каких-то стычках на границе Ледяных земель. А я сидела, глядя в свою тарелку, и сердце колотилось так, что было больно. И тепло под ним, впервые за этот год, не тлело ровно, а горело. Жгло. Как будто кто-то поднёс к углю пучок сухой травы.

Я не спала и эту ночь. Сидела у окна и смотрела на гостевое крыло, где до самого утра горел свет в одном окне.

Мне тогда казалось, что это начало какой-то истории. Я ещё не знала, что это начало конца.

Глава 3. Мальчик на крыше

Он стал приезжать часто.

Сначала раз в месяц, вместе с Йфрайтом из города, после заседаний Совета. Потом чаще, без всякого повода. Привозил вино, книги, однажды привёз целую телегу саженцев для замкового сада, который стоял мёртвым с той самой ночи. «Орхидеи, — сказал он, спрыгивая с козел. — У нас их столько, что девать некуда. Пусть у вас тоже цветут». Орхидеи у нас не прижились. Земля Обители была слишком холодной, слишком пропитанной пеплом. Они почернели за неделю, и я думала, что он расстроится, но он только посмотрел на почерневшие стебли и сказал: «Ну и ладно. Значит, будут чёрные». И весной они действительно расцвели, чёрные, с тёмно-фиолетовыми сердцевинами, и цвели потом все годы, что стоял замок.

Йфрайт относился к его визитам спокойно. Миюми — с жадным любопытством. Мельциар — с молчаливой неприязнью, которую не трудился скрывать.

— Зачем он ездит? — спросил Мельциар однажды, когда мы стояли на стене и смотрели, как всадники «Детей ночи» выезжают из ворот.

— Он друг Йфрайта.

— Йфрайт ездит в город. Там они и видятся. — Мельциар помолчал. — Он ездит сюда.

— И что?

Шлем повернулся ко мне. Щель для глаз была чёрной.

— Ничего, — сказал он и ушёл.

Я долго стояла одна и думала, что он имел в виду. А потом поняла и покраснела так, что щёки горели на ветру. И разозлилась. Потому что это было неправдой. Король смотрел на меня не так. Я не знала, как он на меня смотрел, но точно не так.

* * *

В тот день он предложил мне поехать в город.

Мы сидели в библиотеке, втроём с Йфрайтом, и спорили о картах Ледяных земель. Точнее, спорили они, а я слушала и смотрела в окно. Король вдруг замолчал посреди фразы, повернулся ко мне и спросил:

— Ты была в Альказаке?

— Нет.

— Ни разу?

— Я видела его. Глазами воронов. Сверху.

Он засмеялся, коротко.

— Сверху он красивый. А внутри… Внутри тоже красивый, только по-другому. Поедем?

Я посмотрела на Йфрайта. Тот снял очки и потёр переносицу.

— Поезжай, — сказал он. — Тебе давно пора.

* * *

Город оглушил меня.

Я привыкла к тишине Обители, к гулким коридорам, к ветру над пустошью. А здесь было шумно, людно, тесно. Улицы, узкие, кривые, мощённые серым камнем, разбегались во все стороны, и на каждой кто-то кричал, торговал, смеялся, ругался. Пахло жареным мясом, лошадиным навозом, дымом, пряностями. Над головой хлопало бельё на верёвках. Из открытых дверей таверн неслась музыка. Дети… нет, детей не было. Тогда ещё не было. Были взрослые, которые бегали по улицам, как дети, потому что больше не знали, что им делать.

Король шёл рядом, держа коней под уздцы, и показывал мне город так, как показывают свой дом. Вот рынок. Вот арена, там по вечерам бои, можно посмотреть, если не боишься крови. Вот квартал магов, туда лучше не ходить без дела. Вот северная стена, оттуда виден весь город. Вот площадь.

Фонтан я узнала сразу, хотя никогда его не видела. Огромная чаша из белого камня, и в ней две статуи, спиной к спине. Мужчина с мечом, опущенным к воде. Женщина с поднятой рукой. Вода текла по их плечам, по складкам одежды, и капала в чашу с тихим звоном.

— Велес и Вайт, — сказал Король. — Хранители. Бессмертные, говорят. Я с Велесом пью иногда. Хороший мужик. Скучный немного, но хороший.

— Они живые?

— Статуи? Нет. — Он улыбнулся. — Хранители — да. Ходят тут где-то. Велес обычно на северной стене торчит. Смотрит на луну, будто она ему что-то должна.

Я смотрела на воду. На дне чаши лежали монетки, сотни, может, тысячи. Медные, серебряные, кое-где золотые.

— Зачем их бросают?

— Чтобы вернуться. — Король пожал плечами. — Старая привычка. Из того мира. Там тоже был такой обычай, у фонтанов. Бросишь монету — вернёшься. Только здесь все и так возвращаются. Через тридцать секунд, мокрые. — Он помолчал. — Кроме тех, у кого нет метки.

Я невольно коснулась своего плеча. Он заметил.

— У тебя нет?

— Нет.

Он долго смотрел на меня. Потом полез в карман, достал медную монетку и протянул мне.

— Брось.

— Зачем?

— На всякий случай.

Я взяла монету. Она была тёплая от его руки. Я подошла к краю чаши, подержала её над водой, и вдруг почувствовала, что не хочу. Не хочу бросать. Хочу оставить. Глупо, по-детски. Я сжала монету в кулаке и спрятала в карман, и обернулась, и он стоял и смотрел на меня, и в глазах у него было что-то, от чего мне стало трудно дышать.

— Ладно, — сказал он тихо. — Так тоже можно.

* * *

Он привёл меня к старой башне на окраине, у самой западной стены.

Башня была невысокая, круглая, сложенная из тёмного кирпича, с покатой черепичной крышей. Вокруг рос сад, запущенный, заросший, с кривыми яблонями и кустами шиповника. На крыльце сидела женщина.

Немолодая, седая, в простом сером платье, она чистила яблоки маленьким ножом и складывала очистки в подол. Когда мы вошли в калитку, она подняла голову и долго смотрела на Короля, будто не узнавая. Потом отложила нож.

— Явился, — сказала она.

— Привет, мам.

— «Привет, мам». — Она покачала головой. — Полгода не был. Полгода.

— Был занят.

— Все заняты. — Она встала, высыпала очистки в траву и посмотрела на меня. Глаза у неё были светлые, выцветшие, и в них не было ни любопытства, ни подозрения. Только усталость. — А это кто?

— Лорелин. Из Обители.

— Из Обители, — повторила она. И долго смотрела на меня. На лицо. На волосы. На глаза, сначала на левый, потом на правый. Я начинала привыкать к тому, что все так смотрят. — Ты похожа на кого-то.

— На кого? — спросила я.

Она моргнула, будто очнулась.

— Не знаю. Старая я. Мне все кажутся на кого-то похожими. — Она махнула рукой на дверь. — Заходите. Яблоки есть. Больше ничего нет, но яблоки есть.

Её звали Оди. Мы просидели у неё до вечера, пили травяной чай, ели печёные яблоки с мёдом. Она почти не говорила со мной, больше ворчала на сына: что он не бережёт себя, что связался с этой своей Чёрной магией, что у него круги под глазами, что он похудел. Он отшучивался, лениво, ласково, и я видела, что ему хорошо здесь, в этой маленькой кухне с низким потолком и пучками трав над очагом, хорошо так, как не бывает хорошо нигде больше.

Когда стемнело, он встал и сказал:

— Пойдём. Покажу кое-что.

* * *

Мы поднялись на крышу по узкой деревянной лестнице, через люк в потолке чердака. Черепица была старая, тёплая от дневного солнца, кое-где поросшая мхом. Король сел на конёк, свесив ноги, и похлопал рядом с собой. Я села.

Город лежал внизу, весь, от края до края. Огни таверн. Факелы на стенах. Тёмная громада арены. Площадь с фонтаном, и вода в нём блестела под фиолетовой луной. Над всем этим висело небо, огромное, звёздное, и где-то далеко, на севере, за городской стеной, угадывались чёрные зубцы гор.

— Я тут вырос, — сказал Король.

— Здесь?

— Ну, не совсем вырос. — Он усмехнулся. — Мы с мамой пришли сюда, когда мне было лет тринадцать. Ещё тогда, давно, когда двери были открыты и можно было уходить. Там, в том мире, у нас было… не очень. А здесь была башня, и сад, и крыша. Мы приходили почти каждый день. Мама варила яблоки. А я сидел здесь.

— Один?

— Нет. — Он помолчал. — С другом.

Я ждала. Он долго смотрел на город, и пальцы его, лежавшие на черепице, медленно постукивали по ней, отбивая какой-то ритм.

— Его звали Листаф, — сказал он наконец. — Странный был парень. Волосы зелёные. Ну, такие тут у многих, это просто краска в окне выбирается. Но у него были… — Он поморщился, подбирая слово. — Настоящие. Как трава. И глаза голубые, очень светлые. Он всегда сидел вот тут, где ты сейчас. И мы разговаривали. Обо всём. О том мире, о этом. О том, кем станем, когда вырастем. Он хотел стать путешественником. Говорил, что миров много, не два, а очень много, и между ними есть дороги, и он их найдёт. Все до одной.

— Нашёл?

— Не знаю. — Король пожал плечами. — Однажды он просто перестал приходить. Я ждал его тут каждый вечер. Месяц, два. Потом перестал ждать.

Он замолчал. Внизу, на площади, кто-то засмеялся, громко, пьяно, и смех долетел до нас, искажённый расстоянием.

— Знаешь, что он мне говорил? — спросил Король вдруг. — Однажды. Я тогда поссорился с матерью, сильно, сидел тут злой, а он пришёл и сел рядом, вот как ты. И ничего не сказал. Просто обнял меня. Неловко, по-мальчишески, за плечи. А потом сказал: «Знаешь, когда мы обнимаем кого-то, мы отдаём ему частицу своей души. Маленькую. Совсем крошечную. Но она остаётся там навсегда».

Я молчала. Тепло под сердцем горело ровно, сильно, и мне казалось, что он может его почувствовать, если протянет руку.

— Я тогда посмеялся над ним, — сказал Король. — Сказал, что это глупость. Девчачья. А он не обиделся. Он сказал: «Вот увидишь». И ушёл.

— И ты увидел?

Он повернулся ко мне. В свете фиолетовой луны его глаза казались не карими, а почти чёрными.

— Увидел, — сказал он. — В ту ночь. Когда пламя пошло. Я стоял на крыше, другой, там, ближе к центру, и держал его, и мне казалось, что я сгорю. Что меня просто не станет, как не стало домов в квадратах. И я подумал о нём. О Листафе. О том, как он обнял меня здесь, на этой крыше. И мне стало легче. Как будто кусочек его души, который он тогда оставил, держал меня изнутри.

Я не знала, что сказать. Я смотрела на него, на его профиль на фоне звёзд, и мне было страшно, потому что я понимала: он говорит мне то, что не говорил никому.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила я.

Он долго не отвечал. Потом посмотрел на меня, и на этот раз не в левый глаз и не в правый, а просто на меня, на всё лицо.

— Не знаю, — сказал он. — Правда не знаю. Ты… Мне кажется, тебе можно.

* * *

Мы спустились с крыши за полночь. Оди уже спала, и мы ушли тихо, прикрыв за собой калитку. Король проводил меня до гостиницы у северных ворот, где мы должны были ночевать, и у дверей остановился.

— Завтра поедем к нам, — сказал он. — В замок. Хочу, чтобы ты увидела.

— Зачем?

— Чтобы ты знала, что есть место, куда можно прийти. — Он помолчал. — Если что-то случится. С Обителью. С Йфрайтом. С тобой.

— Ничего не случится.

— Знаю. — Он улыбнулся. — Всё равно.

* * *

Замок «Детей ночи» стоял в предгорьях, на высоком холме над рекой, и был таким, как о нём говорили: белым. Белый камень, гладкий, почти светящийся в утреннем солнце. Изящные башни, тонкие, с острыми шпилями. Галереи с арками. И орхидеи. Они росли прямо из стен, из трещин в камне, из щелей между плитами двора, тёмно-лиловые, бархатные, огромные, и пахли так, что кружилась голова.

Нас встречали.

У ворот стояла женщина в серебристом доспехе стража. Высокая, светловолосая, с прямой спиной и спокойным лицом. Когда Король подъехал, она шагнула вперёд, и он спрыгнул с коня и обнял её. Иначе, чем Йфрайта. Бережно. Будто боялся сломать.

— Ника, — сказал он. — Это Лорелин.

Ника посмотрела на меня. Глаза у неё были серые, внимательные, и в них не было ничего, кроме вежливого интереса. Она кивнула.

— Здравствуй. Слышала про тебя.

— Здравствуйте.

— Не «вы». — Она улыбнулась, впервые. — Мне всего тридцать.

Рядом с ней стоял мужчина. Невысокий, плотный, с короткими тёмными волосами и аккуратной бородкой. Лицо открытое, улыбчивое, глаза светлые, весёлые. Он протянул мне руку.

— Апостол, — сказал он. — Заместитель этого вот. — Кивок на Короля. — Друг детства. Нянька. Совесть. Кто угодно.

— Совесть у меня своя есть, — сказал Король.

— Ага. Где-то лежит. В шкафу. Пыльная. — Апостол подмигнул мне. — Не слушай его. Он врёт.

Я пожала его руку. Ладонь была широкая, тёплая, сухая. Он задержал мою руку чуть дольше, чем нужно, и посмотрел на меня, на левый глаз, потом на правый, и что-то в его весёлом взгляде на миг стало другим. Острым. Потом прошло.

— Добро пожаловать к «Детям ночи», — сказал он.

* * *

Позже, вечером, когда мы сидели в большом зале у огромного камина, я увидела, как Король смотрит на Нику. Она стояла у окна, разговаривала с кем-то из рыцарей, и смеялась, откинув голову. А он сидел в кресле у огня и смотрел на неё. Просто смотрел. И лицо у него было такое, что мне захотелось отвернуться, будто я подсмотрела что-то, не предназначенное для чужих глаз.

Апостол тоже смотрел на неё. Я заметила это не сразу. Он сидел в другом конце зала, с кубком вина, и разговаривал с высоким седым рыцарем в простой кольчуге. И время от времени поворачивал голову к окну. Коротко. Быстро. Будто проверял, на месте ли она.

Седой рыцарь, с которым он разговаривал, заметил мой взгляд и улыбнулся мне через весь зал. Улыбка у него была добрая, немного виноватая, как у человека, который извиняется за то, что занимает место.

— Знахарь, — сказал Король, проследив за моим взглядом. — Лучший человек в этом замке. Лучше меня. Лечит всех, кто попросит. Даже тех, кто не просит.

— Почему Знахарь?

— Потому что лечит. — Король улыбнулся. — У него есть имя, но его никто не помнит. Даже он сам, кажется. Его невеста зовёт его по имени, а все остальные — Знахарем.

— У него есть невеста?

— Кнопочка. — Король засмеялся. — То есть Анастасия, конечно. Травница. Живёт в лесу, в доме, который сама вырастила из дерева. Живого. Прямо из ствола. Знахарь ездит к ней каждую неделю, возвращается с полной сумкой трав и дурацкой улыбкой. Она его, по-моему, приворожила.

— Это можно?

— Здесь всё можно, — сказал Король. И перестал улыбаться. — Почти всё.

Он снова посмотрел на Нику, стоявшую у окна. И я увидела, как в глубине его карих глаз на миг вспыхнуло что-то красное. Мелькнуло и погасло, как искра, вылетевшая из камина.

Мне показалось. Я была уверена, что мне показалось.

Глава 4. Чёрный лес

Об этой поездке я молчала долго. Сначала потому, что обещала. Потом потому, что стыдилась. А когда наконец рассказала, было уже поздно, и с тех пор я молчу о ней по привычке.

Сейчас напишу.

* * *

Он пришёл ко мне ночью, в конце той же зимы.

Не в замок. Я была в замке, в своей комнате, спала, и вдруг проснулась от того, что один из воронов на подоконнике ударил клювом в стекло. Я открыла окно, и он влетел, и сел мне на плечо, и я, не думая, скользнула в него, как уже привыкла, и увидела глазами ворона двор внизу. Тёмный, заснеженный. И у ворот, один, без коня, стоял человек в чёрном плаще.

Я спустилась босиком, накинув на плечи одеяло.

Он стоял у самой створки, прислонившись к ней спиной, и в темноте я не сразу узнала его. Лицо осунулось. Под глазами залегли тени, глубокие, тёмно-синие, как будто он не спал неделю. Волосы были в снегу.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, — сказал он. И сразу: — Прости. Я не должен был приходить. Мне не к кому больше.

— Йфрайт…

— Йфрайт скажет, чтобы я не валял дурака. И будет прав. — Он усмехнулся, криво. — А ты не скажешь.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Он посмотрел на меня. — Просто знаю.

* * *

Он рассказал мне всё там же, у ворот, на морозе, пока я куталась в одеяло и переступала с ноги на ногу на снегу.

С той ночи, с Фиолетовой Луны, он слышал голос. Сначала редко, во сне. Потом чаще. Потом стал слышать его наяву, в тишине, когда оставался один. Голос не говорил ничего особенного. Звал. Просто звал, по имени, тихо и настойчиво, как зовут ребёнка, который заигрался во дворе и не идёт домой. Голос шёл с севера. Из-за Ледяных земель, оттуда, где на картах Йфрайта кончались все линии и начиналась пустая белая бумага.

— Там лес, — сказал Король. — Чёрный лес. Я видел его во сне. Деревья без листьев. И в самой середине что-то лежит. Ждёт меня.

— Что?

— Не знаю. — Он закрыл глаза. — Я хочу пойти.

— Один?

— Один.

— Это глупо.

— Знаю. — Он открыл глаза и посмотрел на меня. — Поэтому я и пришёл к тебе. Твои вороны видят далеко. Если со мной что-то случится, кто-то должен знать. Где. Как. Не говори Нике. Не говори Апостолу. Никому. Просто смотри.

Я молчала долго. Снег падал, тихо, косо, и таял на его ресницах.

— Хорошо, — сказала я. — Но я пойду с тобой.

— Нет.

— Да.

Он хотел возразить. Я видела, как он набирает воздух, как сжимает челюсть. А потом выдохнул, и плечи его опустились, и он вдруг стал выглядеть очень усталым и очень одиноким.

— Хорошо, — сказал он. — Но если я скажу бежать, ты побежишь.

— Побегу.

Я соврала. Он, наверное, знал, что я вру.

* * *

Мы шли через Ледяные земли четыре дня.

Я не стану описывать их подробно. Холод, снег, ветер, который резал лицо, как бритва. Ночёвки в снежных ямах, когда мы лежали спина к спине, завернувшись в его плащ и моё одеяло, и я слушала, как он дышит, и не могла уснуть от холода. Вороны летели над нами, и я видела их глазами бесконечную белую равнину, и на ней две крошечные тёмные точки: нас. Иногда он мурлыкал свой мотив, тихо, себе под нос, на ходу. Несколько нот, вверх и вниз. И всякий раз у меня сжималось что-то внутри, и я не понимала почему.

— Что это за мелодия? — спросила я на третий день.

Он остановился, будто я застала его врасплох.

— Какая?

— Ты всё время её напеваешь.

— А. — Он потёр лицо рукой в перчатке. — Не знаю. Привязалась. Из того мира, наверное. Колыбельная какая-то. Я даже не помню, откуда.

— Красивая.

— Да, — сказал он. И больше не мурлыкал до самого леса.

* * *

Лес появился на четвёртый день, к вечеру.

Сначала я увидела его глазами воронов: тёмная полоса на горизонте, будто кто-то провёл углём по белой бумаге. Потом своими. Мы шли к нему ещё несколько часов, и полоса росла, поднималась, превращалась в стену. Стену из деревьев.

Они были чёрными. Не тёмными, как бывают тёмными ели в сумерках. Чёрными, как сажа, как обугленные спички, от корней до самых верхушек. Без листьев, без хвои, без коры, гладкие, будто отлитые из чёрного стекла. Стволы стояли плотно, один к другому, и между ними не было снега. Снег лежал на равнине вокруг, ровный, белый, до самой опушки, и обрывался резкой чертой, будто его отрезали ножом. Дальше была только чёрная земля.

И тишина.

Мои вороны отказались лететь дальше. Я почувствовала это сразу: у самой опушки они развернулись, все разом, и заметались, и закаркали, и я поняла, что если попробую заставить их, они разобьются о стволы, но не полетят. Я отпустила их. Они расселись на снегу у края леса, нахохлившись, и смотрели на нас.

— Дальше без них, — сказал Король.

— Значит, без них.

Он посмотрел на меня.

— Лорелин. Ты можешь остаться здесь.

— Нет.

Он кивнул, будто ждал этого ответа. И шагнул за черту.

* * *

Внутри леса было тепло.

Это было первое, что меня поразило. После четырёх дней мороза — тепло, почти душно, как в натопленной бане. Земля под ногами была мягкой, пружинистой, и тёплой, и от неё поднимался лёгкий пар. Пахло чем-то сладковатым, гнилым, похожим на запах перезрелых фруктов. Стволы вокруг были гладкими и чёрными, и когда я коснулась одного, он оказался горячим, как печная заслонка.

Света не было. Ни луны, ни звёзд. Небо сквозь переплетение ветвей не просвечивало. И всё же я видела. Слабо, неясно, будто свет шёл не сверху, а от самих деревьев, от земли, от воздуха. Красноватый, тусклый, как свет углей.

Король шёл впереди и не оглядывался. Он шёл так, как идут к дому, где ждут. Уверенно, не глядя под ноги, сворачивая между стволами в тех местах, где я не видела никаких тропинок. Я шла за ним и держалась за край его плаща, как ребёнок.

Мы шли долго. Не знаю, сколько. Время в лесу текло по-другому, или не текло вовсе.

А потом он остановился.

* * *

Это была поляна. Круглая, ровная, шагов тридцать в поперечнике. Деревья обступали её со всех сторон, и ветви их сплетались над ней в купол. В центре поляны земля была другой. Не чёрной. Зелёной.

Я не сразу поняла, что это не трава. Это было что-то жидкое, вязкое, светящееся изнутри тусклым ядовито-зелёным светом. Оно лежало на земле лужей, неровной, с размытыми краями, и медленно, едва заметно двигалось. Вздымалось и опадало. Дышало. Над ним поднимался пар, и в пару проступали какие-то очертания, но я не могла их разглядеть.

А в самом центре этой лужи, на маленьком островке чёрной земли, лежала корона.

Она была простая. Это я помню лучше всего. Я ждала чего-то огромного, сверкающего, с камнями, с зубцами, а она была простая. Тонкий обруч из чёрного металла, матового, не отражающего свет. И над ним, по кругу, острые зубцы, неровные, разной высоты, похожие на обломанные ветки. Или на пальцы. Ни камней, ни гравировки. Ничего. Она лежала на чёрной земле и казалась маленькой. Почти детской.

— Вот, — сказал Король. Голос у него был хриплый. — Вот она.

— Не трогай.

— Я и не трогаю. — Он стоял на краю зелёной лужи и смотрел на корону. — Пока.

И тогда открылась трещина.

* * *

Она открылась прямо над лужей, в воздухе, на высоте человеческого роста. Сначала тонкая, как волос, вертикальная линия. Потом шире. Края у неё были рваные, будто кто-то разорвал полотно, и за ними была темнота. Не та темнота, что в лесу. Другая. Глубокая, бездонная, как колодец, в который смотришь и не видишь дна.

Из темноты на нас посмотрели глаза.

Два. Красные. Огромные, каждый величиной с мою ладонь, и светились они изнутри, как угли, раздутые ветром. Они смотрели на Короля. Не на меня, я это сразу поняла и чуть не заплакала от облегчения. На него. Долго. Неподвижно.

А потом заговорил голос.

Я не могу описать его. Я пыталась много раз, в этой летописи и в других, которые потом сожгла. Это не был голос мужчины или женщины. Не был голос зверя. Он шёл не из трещины, а отовсюду, из стволов, из земли, из зелёной лужи под ногами, из моей собственной головы. И он был ласковым. Вот что страшнее всего. Он был ласковым, как голос матери.

— Как думаешь, — сказал голос, — я враг тебе или же друг?

Король молчал. Я видела, как дрожат его руки.

— Ты держал огонь, — сказал голос. — Я видел. Ты стоял на крыше и держал огонь, и он сжигал тебя изнутри, и ты не опустил рук. Я смотрел на тебя оттуда. Издалека. И подумал: вот тот, кого я ждал.

— Что ты такое? — спросил Король.

Голос засмеялся. Тихо, мягко.

Потом он произнёс слово. Длинное, гортанное, на языке, которого я не знала. Оно прозвучало как имя, но я не уверена. Я записала его потом так, как услышала, по слогам, и долго смотрела на эти буквы, и они ничего мне не говорили. Гаа-ран. Или что-то похожее. Может быть, это было имя. Может быть, название места. Может быть, просто звук.

— Неважно, — сказал голос, будто услышал мои мысли. — Имена здесь ничего не значат. Важно другое. Мир, в котором ты живёшь, сломан. Его заперли. Его рвёт по швам. Твой огонь залатал его, но заплатки не держатся вечно. Однажды он снова начнёт рваться, и тогда тебе понадобится сила. Настоящая. Не та, что выбрала тебя случайно. Та, которую ты возьмёшь сам.

Красные глаза медленно опустились, глядя на корону.

— Возьми её. И ты сможешь удержать всё. Город. Людей. Тех, кого любишь.

— А взамен?

— Взамен, — сказал голос, и ласковость в нём стала гуще, тяжелее, как мёд, — ты будешь делать выбор. Тот, который другие не могут. Мир полон тех, кто не выбирает. Кто ждёт. Кто надеется, что всё как-нибудь само. Ты не будешь ждать. Ты будешь знать. Выбор есть всегда, дитя.

Пауза. Глаза моргнули, медленно, одновременно.

— Убей или будешь убит.

* * *

Я схватила его за руку.

Не знаю, как я решилась. Я стояла позади, держась за плащ, и вдруг оказалась рядом и вцепилась в его запястье обеими руками, изо всех сил.

— Не надо, — сказала я. — Пожалуйста. Пойдём отсюда. Пожалуйста.

Он посмотрел на меня. Глаза у него были карие, свои, но в самой глубине, на дне зрачков, уже тлело что-то красное.

— Лорелин, — сказал он. — Ты не понимаешь.

— Понимаю! Он врёт. Он врёт, ты слышишь, как он говорит? Так не говорят те, кто хочет помочь!

— А как говорят те, кто хочет помочь? — тихо спросил он. — Как Алзор? «Я не знаю, я не уверен, я просто давно живу»? Он смотрел, как люди исчезают квадратами. Он смотрел и ничего не делал, пока пламя не пришло само. Я был там. Я видел.

— Это не повод…

— Это повод. — Он мягко, но твёрдо высвободил руку. — Я не хочу больше стоять на крыше и надеяться, что выдержу. Я хочу знать, что выдержу.

Голос из трещины молчал. Ждал. Терпеливо, как ждут те, кто уже знает исход.

Король шагнул в зелёную лужу.

Она не обожгла его. Я ждала, что обожжёт, ждала крика, но он просто шёл, медленно, по колено в светящейся зелени, и она расступалась перед ним и снова смыкалась за спиной. Дошёл до островка. Наклонился. Поднял корону.

Она не была тяжёлой. Я видела, как легко он её держит, двумя пальцами, за обруч. Он смотрел на неё долго. А потом поднял и надел на голову.

* * *

Ничего не случилось.

Не было вспышки, не было грома. Трещина над лужей не закрылась и не распахнулась. Глаза в ней просто погасли, как гаснут угли, когда их заливают водой, и темнота за рваными краями стала обычной темнотой. Потом края сошлись, и трещины не стало.

Король стоял на островке с короной на голове и не двигался.

— Эй, — позвала я. Голос сорвался. — Эй. Ты слышишь?

Он обернулся.

Глаза у него были красными. Целиком. Не только зрачки — радужка, белки, всё. Два красных огня на бледном лице. Он смотрел на меня, и я не знала, видит ли он меня вообще.

А потом он моргнул, и глаза снова стали карими. Обычными. Усталыми.

— Всё в порядке, — сказал он.

Я не поверила. Но он уже шёл обратно, через зелёную лужу, и она расступалась перед ним, и когда он ступил на чёрную землю рядом со мной, я увидела, что зелень течёт за ним. Тонкими струйками, как вода по склону. К его ногам. И впитывается в его сапоги, в кожу, в него.

— Ты не в порядке, — сказала я.

— Я в порядке. — Он снял корону и посмотрел на неё. Зубцы были тёплыми, я видела, как от них поднимается лёгкий пар. — Знаешь, что самое странное? Я ничего не чувствую. Совсем. Ни силы, ни… ничего. Будто это просто железка.

— Тогда брось её.

Он посмотрел на меня. И снова на корону. И я увидела, как его пальцы сжались на обруче. Крепко. Так, что побелели костяшки.

— Нет, — сказал он.

* * *

Обратно мы шли молча.

На опушке нас ждали вороны, и я снова скользнула в них, и мне стало легче, когда я увидела равнину сверху, белую, чистую, и себя на ней, и его. Корону он спрятал в сумку за плечом. Она не светилась, не грела через ткань. Просто лежала там. Но я знала, что она там, всё время знала, каждую минуту, будто у меня под кожей поселилась заноза.

На вторую ночь, когда мы лежали в снежной яме спина к спине, он заговорил.

— Лорелин.

— Что?

— Ты никому не скажешь.

Это был не вопрос.

— Почему?

— Потому что они не поймут. Ника не поймёт. Йфрайт не поймёт. Апостол… — Он замолчал. — Никто не поймёт. Они будут бояться. А мне не нужно, чтобы меня боялись. Мне нужно, чтобы мне верили.

— А если он соврал? Голос.

— Тогда ты будешь знать. — Он повернулся, и я почувствовала его дыхание у себя на затылке. — Ты одна. Если со мной что-то будет не так, ты увидишь первой. И скажешь мне. Хорошо?

Я молчала долго. Ветер свистел над ямой, швырял в неё снег.

— Хорошо, — сказала я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он помолчал. А потом тихо, едва слышно, стал мурлыкать свой мотив. Несколько нот, вверх и вниз. И я лежала, слушала его, и слёзы текли у меня по щекам и замерзали на ресницах, и я не понимала, почему плачу.

Я сдержала обещание. Я не сказала никому. Ни Йфрайту, ни Нике, ни Мельциару. Молчала годами, пока не стало поздно. А когда заговорила, это уже почти ничего не могло изменить.

Это первое, за что я себя не прощу.

Глава 5. Дитя бага

Ника забеременела той же весной, и никто не мог объяснить как.

Я узнала об этом от Миюми, разумеется. Миюми узнавала всё раньше всех, и я подозревала, что дело тут не в картах, а в том, что она умела слушать на кухнях. Она влетела в мою комнату рано утром, ещё в ночной рубашке, с растрёпанными волосами, и плюхнулась на мою кровать, так что я проснулась от толчка.

— Ты не поверишь, — сказала она.

— Не поверю, — согласилась я, не открывая глаз.

— Ника. Страж. Та, которая у «Детей ночи». Она беременна.

Я открыла глаза.

— Это невозможно.

— Вот! — Миюми хлопнула ладонью по одеялу. — Вот и я говорю! Невозможно! Тут никто никогда не рожал. Ни разу. Мир этого не умеет. Тела тут… ну, они как одежда. Их можно порвать, можно починить, но они не растут и не рождают. Все знают. А она — беременна. Живот уже видно. Король весь город на уши поставил, говорят, ходил к Алзору.

— И что Алзор?

— А что Алзор. — Миюми фыркнула. — Сказал, что не знает. Он всегда так говорит.

* * *

Я поехала к «Детям ночи» через неделю.

Король встретил меня у ворот. Он похудел за эти месяцы, и под глазами всё так же лежали тени, но он улыбался. По-настоящему, широко, как я ни разу не видела. Он схватил меня за руки, прямо там, у ворот, и закружил, как девчонку, и я засмеялась от неожиданности, а рыцари у ворот отвели глаза.

— Ты слышала? — спросил он.

— Весь Альказак слышал.

— Весь мир слышал. — Он отпустил меня и провёл рукой по волосам. — Лорелин, я… Я не знаю, что делать. Правда не знаю. Я не умею быть отцом. Я даже не помню, был ли у меня отец. Там.

— Научишься.

— А если нет?

— Научишься, — повторила я.

Он посмотрел на меня долго, и улыбка его стала тише.

— Ты так говоришь, будто знаешь.

Я не знала. Я просто чувствовала. Тепло под сердцем горело ровно, сильно, и когда я смотрела на него, такого счастливого и такого испуганного, мне хотелось обнять его. Я не обняла. Я не умела.

Корону я в тот день не видела. Он не носил её. Но когда мы шли через двор, я заметила, как он, задумавшись, поднимает руку к голове, к тому месту, где обруч лёг бы на виски, и касается волос пальцами. Будто проверяет, нет ли её там. Будто скучает.

* * *

Ника была в саду.

Она сидела на скамье под большим орхидейным деревом, в простом светлом платье, без доспехов. Без доспехов я её ещё не видела. Она казалась меньше, мягче. Живот был заметен, небольшой, круглый, и она держала на нём ладонь, как держат на чём-то хрупком.

— Здравствуй, — сказала она, когда я подошла.

— Здравствуй. Я… Поздравляю.

Она улыбнулась, коротко.

— Садись.

Я села рядом. Мы помолчали. Над нами тихо шелестели тёмные лепестки, и пахло так сладко, что кружилась голова.

— Тебе страшно? — спросила я.

Ника долго не отвечала.

— Очень, — сказала она наконец. — Никто не знает, что будет. Алзор не знает. Знахарь не знает. Он меня каждый день смотрит, щупает, слушает. Говорит, всё хорошо, сердце бьётся. Но я вижу, что он не понимает. Никто не понимает. — Она помолчала. — А он счастлив.

Она не сказала, кто. Не нужно было.

— Он будет хорошим отцом, — сказала я.

— Знаю. — Ника посмотрела на меня, и в её серых глазах было что-то, чего я не поняла тогда. — Он к тебе привязан. Ты знаешь?

Я почувствовала, как краснею.

— Мы друзья.

— Я не про это. — Она покачала головой. — Я не ревную, Лорелин. Не думай. Просто… Он смотрит на тебя так, будто ищет что-то. Будто ты ему кого-то напоминаешь, и он не может вспомнить кого. Это видно. Всем видно.

— Мне тоже так кажется, — сказала я тихо. — Иногда. Что я его откуда-то знаю.

Ника кивнула, будто я подтвердила что-то, о чём она давно думала. И больше ничего не сказала. Только положила вторую ладонь на живот, рядом с первой, и закрыла глаза.

* * *

Мэл родилась в конце осени, ночью, во время грозы.

Я была там. Король прислал за мной ворона — моего же ворона, одного из тех, что жили на стенах Обители. Он прилетел ко мне в окно с запиской, привязанной к лапе. Три слова: «Приезжай. Пожалуйста. Скорее». Почерк был неровный, буквы прыгали.

Я обратилась в стаю впервые в ту ночь.

Я не собиралась. Я не знала, что так могу. Я просто стояла у окна с запиской в руке и думала, что до замка «Детей ночи» полдня верхом, а у меня нет полудня, и тепло под сердцем полыхнуло так, что я задохнулась. И мир рассыпался.

Это было больно. Это и сейчас больно, если честно, просто я привыкла. Как будто тебя разрывают на части, не с мясом, нет, а изнутри, по швам, о которых ты не знал. Ты чувствуешь каждый шов. А потом их больше нет, и ты летишь. Не одна. Десятком, двумя десятками. Ты — каждое перо, каждый взмах, каждый удар сердца в маленьких птичьих телах. И ветер. И дождь. И молнии, которые вспыхивают так близко, что видно каждую каплю.

Я долетела за час.

Собралась я во дворе, в грязи, под ливнем, и упала, и меня вырвало, и я поползла к крыльцу на четвереньках, потому что ноги не держали. Кто-то подхватил меня под руки. Апостол.

— Ты как… — начал он и осёкся, глядя на воронов, которые ещё кружили над двором, отставшие, растерянные. — Ничего себе.

— Где она?

— Наверху. — Он помог мне встать. Руки у него были твёрдые и холодные. — Пойдём. Он тебя ждёт.

* * *

Я запомнила крик.

Не Ники. Ника не кричала. Она лежала на широкой кровати, мокрая от пота, бледная до синевы, и молчала, закусив губу так, что по подбородку текла кровь. Знахарь стоял рядом на коленях, держал её за руку и что-то тихо говорил, не переставая, ровным голосом. Король сидел у изголовья. Он держал её за другую руку и смотрел на неё, и лицо у него было белое, как простыня.

Кричал не человек. Кричал мир.

Я не знаю, как ещё это сказать. Когда ребёнок родился, когда Знахарь поднял его, маленького, скользкого, красного, на руки, — мир закричал. Звук шёл отовсюду. Из стен, из пола, из воздуха. Высокий, режущий, на одной ноте, как скрип железа по стеклу. Свечи погасли разом, все до одной. За окном молния ударила в шпиль, и в её свете я увидела, как над младенцем вспыхнуло голубое окно.

Окно было неправильным.

Оно мигало, дёргалось, рассыпалось на куски и собиралось снова. Буквы на нём прыгали, наползали одна на другую. Я видела, как в нём возникло имя, длинное, незнакомое: «Мэлма». И тут же рассыпалось, и вместо него проступило другое, короче: «Мэл». И снова первое. И снова второе. Окно мигало всё быстрее, и крик мира становился всё выше, и мне казалось, что ещё немного, и у меня лопнут уши.

А потом ребёнок заплакал.

Обычно. По-человечески. Тонко, захлёбываясь, как плачут все новорождённые. И крик мира оборвался, как обрезанный. Окно над младенцем замерло. В нём горело одно короткое слово: «Мэл». И ниже, мелко, там, где у всех писали уровень, клан, место возрождения, стоял ряд значков, которых я никогда не видела. Не буквы. Не цифры. Что-то сломанное, похожее на обрывки рисунка.

Свечи загорелись сами.

Знахарь стоял с младенцем на руках и смотрел на окно. Губы у него шевелились беззвучно. Потом он медленно повернулся и протянул ребёнка Нике.

— Девочка, — сказал он. Голос дрожал. — Живая.

Ника взяла её. Прижала к груди. И заплакала, впервые за эту ночь, тихо, без звука, только плечи тряслись.

Король смотрел на них обеих. И я видела, как на его щеках блестят слёзы.

* * *

Позже, когда Ника уснула, а Знахарь ушёл, шатаясь, отдыхать, Король вынес её мне.

Я сидела в коридоре на подоконнике, завернувшись в чей-то плащ, и смотрела на дождь. Он подошёл неслышно и сел рядом. На руках у него был свёрток, белый, тёплый, и из него выглядывало крошечное красное личико.

— Хочешь подержать? — спросил он.

— Я не умею.

— Я тоже. — Он улыбнулся. — Вот, смотри. Голову держи. Вот так.

Он переложил свёрток мне на руки, осторожно, медленно, как переливают воду из полной чаши. Она была лёгкая. Невозможно лёгкая. И тёплая. Я держала её и боялась дышать.

Она открыла глаза.

Они были красными. Не как у Короля под короной, не целиком. Радужка, тёмно-красная, как вишня, как старое вино. А в ней, глубоко, у самого зрачка, мерцали искры. Фиолетовые. Мелкие, как пылинки в луче света. Они вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, и я смотрела на них и не могла отвести взгляд.

И тепло под моим сердцем отозвалось.

Я не знаю, как ещё это описать. Будто внутри меня кто-то позвал, и кто-то ответил. Маленький уголёк, тлевший во мне с самого пепла, вдруг потянулся к ней, к этому крошечному тёплому свёртку, и в её глазах фиолетовые искры вспыхнули ярче, разом, все. А потом её маленькая рука выбралась из пелёнок и схватила меня за палец. Крепко. Неожиданно крепко для такого крошечного существа.

— Ой, — сказала я.

Король смотрел на нас. Молча. И лицо у него было странное. Растерянное. Будто он видел что-то, чего не мог понять.

— Она тебя узнала, — сказал он тихо.

— Она меня первый раз видит.

— Знаю. — Он помолчал. — Всё равно узнала.

* * *

Алзор пришёл утром.

Я не видела, как он вошёл. Просто в какой-то момент в комнате Ники, где мы все сидели — Король, Знахарь, Апостол, я, — стало на одного человека больше. Он стоял у окна, в длинном фиолетовом одеянии, с капюшоном, надвинутым на лицо. Высокий, сутулый. Пальцы его быстро крутили серебряную монету.

Ника проснулась, когда он подошёл к кровати. Прижала ребёнка к себе.

— Не бойся, — сказал Алзор. Голос у него был мягкий и очень усталый. — Я только посмотреть.

Он наклонился над младенцем. Долго смотрел на окно над ней, на сломанные значки. Монета в его пальцах замерла.

— Что она такое? — спросил Король. Тихо, но так, что в комнате стало холодно.

Алзор выпрямился.

— Ребёнок, — сказал он. — Твой ребёнок. Живой, здоровый, настоящий.

— Это я знаю. Я спрашиваю, что она такое.

Алзор помолчал.

— Мир не умеет рожать детей, — сказал он. — Его так не строили. Но его заперли, и он теперь живёт иначе. Пытается. Учится, как учится больной, который заново встаёт на ноги. Иногда у него получается что-то, чего никто не ждал. — Он посмотрел на младенца, и мне показалось, что под капюшоном он улыбается. — Ошибка. Сбой. Дитя бага, если хотите. Но ошибки бывают разными. Некоторые ломают мир. А некоторые его спасают.

— Какая она? — спросила Ника.

— Не знаю, — сказал Алзор. — Узнаем, когда она вырастет.

Он снова начал крутить монету. Повернулся к окну. И на миг его капюшон обернулся ко мне. Я не видела его лица. Но чувствовала взгляд. Тяжёлый, долгий, внимательный. Он смотрел на меня так же, как только что смотрел на ребёнка.

А потом его не стало. Просто не стало, как не было.

Апостол первым нарушил тишину.

— Дитя бага, — повторил он. И засмеялся, неуверенно. — Ну что ж. Красиво звучит.

Никто ему не ответил. Король смотрел на дочь. А я смотрела на Апостола, на его улыбающееся лицо, и видела, как он смотрит на Нику, на ребёнка у её груди. И на Короля. И снова на ребёнка.

У него были очень светлые глаза. И в них ничего не отражалось.

* * *

В Обитель я вернулась через неделю и нашла её другой.

Йфрайт уезжал. Совет Стражей выбрал его в свои ряды, и он больше не мог руководить кланом: Стражи не принадлежали никому, кроме города. Он сообщил мне об этом в своём кабинете, складывая книги в дорожный сундук, буднично, как сообщают о погоде.

— А кто будет вместо тебя? — спросила я.

Он закрыл сундук и посмотрел на меня поверх очков.

— Не я выбираю.

— А кто?

— Сердце.

Я засмеялась, нервно.

— Йфрайт. Сердце никого не пускает. Я пробовала. Сто раз.

— Ты пробовала открыть его, — сказал он. — Попробуй постучать.

* * *

Я пошла туда ночью.

Северная галерея была пустой и тёмной. Фиолетовая луна светила в высокие окна, и тени от переплётов лежали на полу ровными крестами. Я шла по ним, как по ступеням, и сердце у меня колотилось так громко, что, казалось, его слышно в другом конце замка.

Дверь была на месте. Тёмная, дубовая, окованная железом. Без ручки. Без скважины. Я остановилась перед ней и долго стояла, не решаясь.

Потом подняла руку и постучала. Три раза. Негромко.

Тишина.

Я подождала. Ещё. Ещё. Ничего. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, глупые, обидные, и разозлилась на себя за них. И уже повернулась уйти, когда за спиной что-то тихо скрипнуло.

Дверь была открыта.

За ней была круглая комната без окон. Посреди неё на каменном постаменте лежал камень. Чёрный, гладкий, величиной с два моих кулака. Он светился изнутри тусклым тёплым светом, неровным, пульсирующим, как бьётся сердце. Я подошла и положила на него ладонь.

Он был тёплым, как кожа. И под моей рукой его пульс медленно, удар за ударом, совпал с моим.

* * *

Утром во дворе собрались все сорок три. Йфрайт стоял на крыльце, уже в дорожном плаще. Я стояла рядом. Он не сказал речи. Он просто взял меня за руку, поднял её, как поднимают руку победителя на арене, и опустил. И ушёл к воротам, где его ждал конь.

Тишина во дворе была такой, что я слышала, как скрипит под ногами снег.

А потом Миюми, стоявшая в первом ряду, вдруг опустилась на одно колено. За ней Мельциар, тяжело, с лязгом. За ним старая повариха. И все остальные, один за другим, как падают костяшки домино.

— Королева, — сказал кто-то в задних рядах. Тихо, почти шёпотом.

Вороны на стенах закричали все разом.

С того дня в Альказаке меня называли Чёрной королевой. Я не просила. Я долго не могла привыкнуть. Но имя прилипло, как прилипает пепел, и отмыть его было уже нельзя.

Часть вторая. Зеркала. Глава 6. Зеркало в библиотеке

В библиотеке «Обители тьмы», в дальнем конце, за последним стеллажом, стоит зеркало. Высокое, в человеческий рост, в раме из почерневшего серебра. Его не вешали — его прислонили к стене, как прислоняют уставшего человека, и оно так и осталось стоять, чуть наклонившись вперёд, будто всё время к чему-то прислушивается.

Я не знаю, кто его принёс. Йфрайт говорит, что оно было здесь до него. Миюми говорит, что не любит его и обходит стороной. Мельциар когда-то предлагал вынести его во двор и разбить, и я запретила, сама не понимая почему.

Я пишу эту часть не по порядку. Всё, что было до неё, — моё: пепел, крыша, лес, рождение Мэл. Всё, что будет после, — тоже моё, и я за каждое слово отвечаю. А эти страницы я не видела своими глазами. Я их услышала. Они пришли из-за стекла, ночами, когда я сидела в библиотеке одна, и я записывала их так, как они приходили, не понимая и половины. Потом перечитывала. Потом пыталась вычеркнуть. Не смогла.

Я оставляю их здесь, в середине, потому что они и были в середине. Они стоят между тем, кем я была, и тем, кем стала, как это зеркало стоит между стеллажом и стеной. И потому что в них есть имена, которые я знаю. Мэл. Ника. Марк. Рика. Станислав. Каин Кэрриган. Антон. Амалия. Это не те люди. Или те — но в другом свете. Зеркало переставляет фигуры. Я слишком долго играла в шахматы, чтобы этого не заметить.

* * *

В первый раз это случилось осенью. Дождь шёл третьи сутки, и в Обители было сыро, и все разошлись по комнатам рано. Я взяла свечу и пошла в библиотеку за старым травником для Кнопочки. Нашла его, села на подоконник, раскрыла. Читать не стала. Смотрела на дождь.

А потом услышала, как кто-то за стеллажами вешает что-то на крючок.

Тихий звук. Деревянный. Как будто вешают маску.

Я встала, прикрыла свечу ладонью и пошла на звук. За последним стеллажом никого не было. Только зеркало. Свеча отразилась в нём, и я — тоже. Растрёпанная, в старой шали, с травником под мышкой. Один глаз карий. Другой фиолетовый.

А за моим отражением, там, где по законам стекла должна была быть стена с полками, стояла комната. Низкая, с камином. На стенах, на деревянных крючках, рядами висели маски. Белые, чёрные, золотые, треснувшие, обгоревшие. Детские. Мужские. Одна — вся в запёкшейся крови. Одна — с пустыми глазницами, затянутыми дымом.

У камина сидел старик. Сухой, длиннопалый, в сером халате, с лицом, которое я не могу описать, потому что каждый раз, когда я на него смотрела, оно было немного другим. Он держал на коленях маску и протирал её рукавом, бережно, как протирают очки.

Он не смотрел на меня. Он говорил с кем-то, кого я не видела.

— Не спеши, — сказал он. — Ты всегда спешишь, Элфдид. А тут надо слушать.

Я не знала этого имени. Тогда — не знала.

* * *

Потом заговорил женский голос.

Он был совсем рядом, как будто женщина стояла за моим плечом, и я обернулась, но никого не было. Голос был тёплый, насмешливый и очень довольный.

А кто это тут у нас такой прекрасный? Это же мой дорогой Элфдид. Как я рада видеть тебя в этом новом мире. Ты не представляешь, как я соскучилась. Мне так много хочется тебе рассказать, но Миндрах попросил меня не вмешиваться в твоё путешествие. А жаль. Я бы сама провела тебя по МоррисГраду. Я бы посмотрела тебе в глаза. Я бы показала тебе, как выглядит смерть, когда она улыбается.

Старик у камина вздохнул.

— Ты обещала, — сказал он.

Я обещала не вмешиваться, — ответил голос. — Я не обещала молчать.

Я стояла перед зеркалом, и у меня немели пальцы, потому что я узнала этот голос. Не сразу. Сначала — по тому, как он делает паузу перед последним словом. Потом — по смеху. Это был мой голос. Мой, только старше. Или моложе. Или такой, каким он бывает, когда внутри поднимается пламя, а я не успеваю его остановить.

Свеча в моей руке вытянулась длинным фиолетовым языком и погасла.

* * *

Старика зовут Миндрах. Это я узнала из его же слов: голос за моим плечом называл его так, когда сердился. Кто такой Элфдид, я тоже узнала, хотя и не сразу. Он так ни разу и не показался в стекле. Он был тем, кому рассказывали. Слушателем. Иногда — перебивал.

Миндрах рассказывал, надевая маски.

Это я видела своими глазами. Он снимал с крючка маску, держал её в руках, смотрел на неё — и надевал. И голос у него менялся. И слова. Под маской он говорил «я» за другого человека, и этот человек был совсем не похож на старика у камина: молодой отец, девочка в красном сарафане, мальчишка из приюта, убийца с винтовкой. Когда история кончалась, он снимал маску и вешал обратно. Иногда — не вешал. Одна маска при мне сгорела у него в руках, сама, без огня, и он долго смотрел на пепел.

Я записывала. Сначала на обороте травника, потом в отдельной тетради, которую держала под замком. Я записывала его словами, когда успевала, и своими, когда не успевала. Где-то я наверняка ошиблась. Где-то зеркало ошиблось за меня.

Вот с чего он начал.

* * *

— Сон, — сказал Миндрах, — это последнее убежище. Человек прячется в него, как в кокон. Сон наползает густой вязкой темнотой, затягивает тревоги, вытягивает их из груди, как чёрная река уносит мусор, и вместе с мусором уносит остатки страха и памяти. За стенами комнаты, в трещинах штукатурки, прячутся те, кто шепчет в углах. Их голоса похожи на шорох старых газет под половицами. Ты их слышал, Элфдид. Все их слышали.

Он пошевелил кочергой угли.

— За день человека стирает работа. Вязкая, как слякоть. Она крадёт силы, а потом крадёт способность отличать одно утро от другого. И остаётся мечтать о том, чтобы провалиться в сон. Там можно позволить себе то, чего не дано наяву. Стать воином в тяжёлых латах. Подняться в небо на чёрном коне. Стать танцовщицей, которая рассекает темноту, как пламя. Сон щедро раздаёт роли. Но за каждую берёт плату. И цена становится видна только тогда, когда ты пытаешься проснуться.

Он всегда начинает издалека, — сказал голос за моим плечом. — Ты привыкнешь.

— МоррисГрад ждёт тебя, — продолжал Миндрах, не обращая на неё внимания. — Этот город не отпускает тех, кто однажды закрыл глаза. Его ворота открываются только тем, кто решится шагнуть в темноту, где воздух дрожит от шёпота. Подожди, Элфдид. Не спеши. Сначала выслушай историю. Историю клана, который звался «Дети ночи». Тех, кто поднялся из бездны и обратил Альказак в руины и прах.

Я вздрогнула, услышав название клана. Миндрах, кажется, это почувствовал. Он впервые поднял глаза — не на меня, а чуть мимо, на край рамы, где стояла моя тень.

— Думаешь, это скучно? — сказал он. — Нет. Старые сказания не умирают. Они живут в крови, в сыром камне мостовых, в голосах, которые звучат по ночам, когда ветер приносит запах гари. Но чтобы понять, как горел Альказак, надо сначала понять, откуда пришёл огонь. А огонь пришёл издалека. Из места, где ещё не знали его имени.

Он снял с крючка простую серую маску. Мужскую. Немолодую. С усталыми складками у рта.

— Слушай внимательно, — сказал он. — Каждое слово здесь весит больше, чем кажется. Если ты отвлечёшься, я могу соврать, запутать следы, и тогда ты будешь блуждать в этой тьме и обвинять меня в том, что не доглядел. Но ложь — это только ещё одна грань правды. Так что не отводи взгляд.

И надел маску.

* * *

Прежде чем записать то, что было дальше, я должна сказать одну вещь. Она объясняет, почему я вообще поверила зеркалу, а не сожгла тетрадь в ту же ночь.

Задолго до того, как стекло заговорило, Велес однажды спросил при мне чужака в таверне, не с планеты ли тот Альфа. Спросил между делом, за кружкой, как спрашивают, не из Дэстри ли ты. Чужак засмеялся и ничего не ответил. А я потом пристала к Велесу, и он, нехотя, рассказал: да, есть такое место. Мир по ту сторону капсул, откуда приходят многие из нас. Там были два больших государства, Атьем и Фэйей. Там была лаборатория, которая называлась «Светлое будущее» и строила миры, похожие на наш. Там была война, после которой небо стало другого цвета, а лаборатория закрылась. Больше он ничего не сказал. Сказал, что не любит об этом вспоминать.

А много позже, когда в нашем мире появилась Мариэль, она слушала эти слова — Атьем, Фэйей — и качала головой. Она их не знала. Там, откуда пришла она, была Земля, были другие страны, были другие войны. Но слово «Светлое будущее» она знала. Её сын работал там. В корпорации с этим именем. В её мире.

Два мира, где одна и та же лаборатория. Два неба. Две истории, которые не совпадают, но держатся друг за друга, как отражение держится за того, кто смотрит в зеркало.

Миндрах называл это двумя потоками реальности. Он говорил, что МоррисГрад был соткан как отражение. Что под ним лежит Бета-мир, корневая основа, а над Бета-миром стоят зеркала, усиленные микрочипами, и их работа — согласовывать два потока, чтобы они текли в одну сторону. Что главное из всех зеркал, с серебряным покрытием, стоит в Тихом океане. И что однажды что-то пошло не так.

Я не знаю, правда ли это. Я знаю, что за моей спиной в библиотеке стоит зеркало в почерневшем серебре. И что иногда, когда я смотрю в него, я вижу ту версию себя, которая была счастлива. А иногда — комнату с масками.

Вот что оно мне показало.

Глава 7. Максим

Я помню то время. Оно кажется вчерашним, а на самом деле между нами пропасть лет.

Две тысячи восемнадцатый. Мир ещё не знал слова «пандемия», не знал, что такое метавселенная и чип под кожей. Люди воевали за ресурсы, как всегда: маленькие войны, большие амбиции, кровь на асфальте, а потом новости переключаются на погоду. Но за спиной у всех, в лабораториях без окон, где не бывает утра и вечера, рождалось другое.

Я узнал об этом раньше многих. Не потому, что был умным. Потому что был грузчиком.

* * *

Год назад, ещё до того, как я бросил работу, нас с бригадой отправили на объект за городом. Бетонный забор, шлагбаум, охрана без нашивок. Мы разгружали ящики. Длинные, плоские, тяжёлые, обитые изнутри войлоком. На каждом — одна и та же наклейка: «Осторожно. Стекло. Не кантовать». И логотип: восходящее солнце в круге и подпись — «Светлое будущее».

Один ящик у нас уронили. Не я, Серёга, он вечно торопился. Угол ударился о бетон, доска отошла, и я увидел, что внутри. Зеркало. Обычное, казалось бы, зеркало в металлической раме, только на обороте, там, где у зеркал бывает серая краска, у этого были платы. Мелкие, зелёные, с паутиной проводков, вклеенные прямо в амальгаму.

Охранник подошёл быстро. Ничего не сказал. Посмотрел на меня, на Серёгу, на щель в ящике. Записал наши фамилии. А вечером бригадир выдал нам двойную оплату и сказал, что на этот объект мы больше не ездим.

Потом были слухи. Такие слухи всегда бывают — в курилках, в маршрутках, в очередях. Что учёные — или те, кого мы так называем, — нашли способ смотреть в зеркало и видеть не себя. Что назвали эти зеркала «Отражателями мироздания». Что сидят перед ними в тишине и вглядываются в стекло, которое показывает не комнату, а другую сторону. Что в первом отражении увидели город. Огромный, тёмный, с башнями и мостами, где по ночам горят окна и где люди живут так, будто у них есть вторая жизнь. Что город этот назвали МоррисГрадом.

Говорили ещё, что учёным мало смотреть. Что они хотят провести через стекло человеческое сознание. И что сначала ничего не получалось: отражения тех, кто пробовал, застывали по ту сторону и жили там свою жизнь, как куклы, у которых никто не держит нитки. А люди по эту сторону сходили с ума.

Я смеялся над этими слухами. Я грузчик. Мне нужно было кормить семью.

* * *

Миндрах снимает с крючка серую маску. Держит её. Надевает.

* * *

Однажды ночью меня разбудил стук.

В три часа ночи с добром не стучат. Это или кредиторы, или те, кому ты должен больше, чем можешь вернуть. Я был должен. Не бандитам — банку, а потом ещё одному банку, чтобы отдать первый, а потом знакомому знакомого, чтобы отдать второй. Обычная история. У меня было слишком худое тело, чтобы защищаться, и слишком мало денег, чтобы откупиться.

Жена и дочь спали за стеной. Мы поссорились перед сном. Из-за ерунды — из-за того, что я опять не пошёл на собеседование, потому что опять проспал, потому что опять не спал до четырёх, считая, сколько мы должны. Она сказала: «Ты сдался». Я сказал: «Я устал». Она ушла к дочери и закрыла дверь. И вот теперь я стоял в темноте коридора, босиком на холодном линолеуме, и вина давила сильнее усталости, а за дверью стучали.

За окном было непривычно тихо. Даже ветер не шевелил вывеску аптеки напротив, которая обычно скрипела всю ночь.

Я подошёл к двери. Половицы скрипели так громко, будто нарочно выдавали меня. Посмотрел в глазок.

Девушка.

Совсем молодая. Тёмно-синий костюм — мужской, строгий, слишком широкий в плечах для её фигуры. Волосы убраны назад. Лицо спокойное. Она смотрела прямо в глазок, прямо на меня, будто видела сквозь линзу, сквозь дверь и сквозь меня, и знала обо мне больше, чем знал я сам.

— Доброй ночи, — сказала она. Голос тонкий, почти детский. — Откройте, пожалуйста.

Свет на лестничной площадке был тусклым, лампа мигала, и на секунду мне показалось, что за её спиной колышется дымка. Фиолетовая. Как отблеск пожара где-то очень далеко.

— Что вам нужно? — спросил я. Хотел твёрдо. Вышло сипло.

— У меня есть предложение, — сказала она мягко. — У вас семья. Им нужны деньги. Вы ведь хотите заработать.

В её голосе не было угрозы. Было обещание. Тёплое, обволакивающее, почти родное — так говорят с тобой, когда ты болеешь, а тебе приносят чай. Сердце у меня дрогнуло. Деньги. Их всегда не хватало. Работу грузчика я бросил — слишком опасно, слишком часто кто-то не возвращался со смены целым, а у меня спина и так уже не держала. Жена учила детей в школе и тянула всё на своей зарплате. Мне было стыдно. Каждое утро.

— Какое предложение? — спросил я.

— Через дверь неудобно, — сказала она.

И я открыл.

Не знаю почему. Наверное, потому что любопытство оказалось сильнее страха. Или стыд — сильнее осторожности. За порогом пахло сыростью и чем-то чужим, как будто по подъезду только что пронесли охапку мокрых тряпок, оставив за собой холод и металлическую пыль.

Она улыбнулась.

Удар пришёл сбоку. Я даже не увидел, кто бил. Холодное, тяжёлое, по виску. Череп треснул звоном, перед глазами взорвались звёзды, и тьма сомкнулась — плотная, вязкая, как смола.

Последнее, что я успел подумать: я не попрощался.

* * *

Я очнулся в машине.

Руки стянуты ремнями, кожа на запястьях саднит. Голова гудит, во рту вкус крови. За окном — ночной Киев. Неоновые вывески, мёртвые витрины, мокрый асфальт, в котором отражаются фары. Всё плыло, как во сне, который ускользает, когда пытаешься его запомнить. В салоне пахло дешёвым пластиком, чем-то металлическим и приторно-сладким, и этот запах смешивался с холодом из щелей.

Впереди сидели двое.

За рулём — мужчина. Широкие плечи, короткая стрижка, руки на руле лежали спокойно, по-хозяйски. Его голос я услышал раньше, чем разглядел лицо, и голос этот был низкий, ровный, но в этой ровности было что-то нечеловеческое. Ледяное. Как будто в нём застыли давние обиды и с тех пор так и не оттаяли.

Рядом с ним — та самая девушка в синем костюме. Теперь лицо её было отстранённым, а глаза — безжалостными, как у хищника, который уже поел и теперь просто смотрит. В свете встречных фар её зрачки казались фиолетовыми. Может быть, мне показалось. Я тогда многое видел не так.

Я замычал. Во рту было что-то мешавшее — я не сразу понял, что это мой собственный язык, распухший от удара.

— Мэлма, — сказал мужчина, не отрывая взгляда от дороги. — Заткни нашего подопытного.

Она тихо засмеялась и повернулась ко мне.

В её движениях не было ни злости, ни жалости. Только плавность. Как у кошки, которая играет с мышью не потому, что голодна, а потому что так устроена. Она сунула мне в рот тряпку — холодную, чистую, сложенную заранее. А потом другой тканью, осторожно, почти заботливо, вытерла кровь у меня на виске. На секунду её рука задержалась возле моего лица, и я почувствовал запах. Горький, как пепел. И сладкий, как карамель. И где-то под ними — лёгкая нота гари.

— Пап, — сказала она, отворачиваясь обратно. Голос тихий, почти ласковый, и в нём звенел металл. — Ты не слишком сильно его ударил?

Мужчина ответил не сразу. Когда ответил, его голос прозвучал так, будто он говорил не ей и не мне, а кому-то за стеклом.

— Всё под контролем. В договоре было сказано, что он работал грузчиком. Я просто перестраховался.

В договоре, — подумал я. В каком договоре? И вспомнил: охранник у шлагбаума, ручка, блокнот. Моя фамилия. Серёгина фамилия. Двойная оплата.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Оттуда на меня смотрели глаза мужчины за рулём. Серые, спокойные. Он увидел, что я понял.

— Марк, — сказал он мне. Просто, как представляются в очереди. — Меня зовут Марк. Не дёргайся, будет легче. Тебе заплатят. Твоей семье заплатят. Это честнее, чем то, что тебе предлагали банки.

Я закрыл глаза. Огни Киева плыли под веками, и где-то между ними, в отражении стекла, на миг дрогнул фиолетовый отсвет. Как будто кто-то, кто был не в машине и не на улице, а где-то совсем в другом месте, посмотрел на меня и запомнил.

* * *

Я пришёл в себя в белой комнате.

Свет резал глаза. Стены сияли, словно стерильная пустота пожирала само пространство. Где-то далеко гудели машины — ровно, без перерыва, как гудит холодильник в пустой квартире. Воздух был насыщен запахом железа и сладкой, тягучей химией. Как в морге. Я там бывал однажды, когда опознавал отца. Тот же запах.

Я был привязан к кушетке. Ремни на запястьях, на щиколотках, поперёк груди. Голову держал мягкий обруч.

Рядом, на соседнем столе, лежали три чёрных мешка. Длинные. По форме было ясно, что внутри. Один — побольше. Второй — поменьше. Третий — совсем маленький.

Я долго смотрел на них. Потом перестал. Нельзя было смотреть.

Ко мне наклонился человек в белом халате. Маска на лице, шапочка, очки. Видны только глаза — холодные, как лёд в морозилке.

— Не двигайтесь, — сказал он. — Иначе будет хуже.

— Где я? — спросил я. Тряпки во рту уже не было, но язык всё равно слушался плохо.

Он не ответил. Повернулся к кому-то за моей головой, кого я не видел.

— Десятый, подай двенадцатый номер.

— Подаю, — ответил другой голос. Молодой, усталый, без выражения. Как будто этот человек давно забыл, как звучит его собственный голос, и говорил по памяти.

Звякнул металл.

— Что вы делаете? — спросил я. — У меня семья. Слышите? У меня жена. Дочь. Они не знают, где я. Мы поссорились, я не… я им не сказал…

Человек в маске снова наклонился надо мной. Посмотрел в глаза. Долго. Без злобы. Без интереса. Как смотрят на прибор, проверяя, не мигает ли лампочка.

— Они знают, — сказал он. — Не волнуйтесь.

И я посмотрел на чёрные мешки. Большой. Поменьше. Совсем маленький.

Я закричал. Наверное, закричал. Я не слышал себя. Веки налились свинцом, усталость затягивала в темноту, словно в омут, и я цеплялся за неё, за белый свет, за гул машин, и не мог удержаться.

Последнее, что я увидел, — ослепительный свет над собой. Белый, безжалостный, как свет в конце чужого туннеля. И где-то в этом свете, на стыке сна и яви, на миг мелькнуло фиолетовое пламя.

Не огонь. Что-то живое. Пульсирующее. Застывшая душа, которая ждёт своего часа.

Оно смотрело на меня. И, кажется, жалело.

* * *

Миндрах снимает маску. Держит её на коленях. Не вешает.

— Ты спросишь, Элфдид, чем это кончилось, — сказал он. — Я не знаю, чем это кончилось. Я знаю, чем это кончается. Это разные вещи. В одном цикле он доехал до белой комнаты и проснулся в капсуле, и его отражение до сих пор ходит по МоррисГраду, не зная, кем было. В другом — не доехал. В третьем он лежит на чужой кухне, и над ним стоит человек с винтовкой и не понимает, зачем пришёл. Я ношу все три маски. Они одинаковые. Только трещины в разных местах.

Ты слишком их жалеешь, — сказал голос за моим плечом.

— А ты — слишком мало, — ответил Миндрах и повесил маску на крючок.

Я сидела перед зеркалом до рассвета. Я думала о большом мешке, о том, что поменьше, и о совсем маленьком. И о том, что девушку в синем костюме звали почти так же, как девочку, которую я однажды держала на руках в ночь, когда мир не умел рожать детей. Почти. Одной буквой больше. Одним слогом длиннее.

Зеркало переставляет фигуры. Я записала это в тетради и подчеркнула два раза.

Глава 8. Подопытный номер десять

Миндрах снимает с крючка маску без лица. Гладкую, белую, как больничная стена. Надевает.

* * *

Холод в лаборатории особенный. Не уличный, не пронизывающий. Вязкий. Мёртвый. Будто стены пропитаны старой болью и страхом и отдают их обратно понемногу, по капле, как отдаёт сырость старый подвал. Сквозь вентиляцию тянет влагой, и в каждом вдохе привкус металла. Как от крови, засохшей на инструментах.

Доктор Миллер, закутанный в белый халат, медленно ведёт скальпелем по черепу подопытного шестьсот восемьдесят четыре. Металл скрежещет о кость. Звук отдаётся в висках, будто где-то под полом шевелятся крысы.

Я, счастливый подопытный номер десять, стою рядом и подаю инструменты.

* * *

Меня здесь не считают пленником. Скорее исключением. Тенью, которая забыла, каково это — чувствовать тепло. Мне позволяют помогать, потому что я единственный, кто сумел выйти из летаргического сна и не сойти с ума.

Сначала врачи пытались вернуть меня в капсулу. Подключали, усыпляли, ждали. Я лежал под стеклом сутками и смотрел в потолок открытыми глазами. Сон меня не брал. Как будто за дверью, куда уходят все, кто засыпает, кто-то поставил моё имя в чёрный список. Потом они посмотрели на мою пустоту и поняли: я не опасен. Я уже наполовину мёртв.

Так я стал частью механизма. Живым призраком в белых стенах, где даже эхо шагов кажется чужим.

Иногда Миллер говорит со мной во время операций. Не потому, что ему интересно. Потому что тишина в операционной невыносима даже для него.

— Кэрриган, — говорит он, не поднимая глаз, — расширитель.

Я подаю расширитель.

— Ты знаешь, что сегодня число? — спрашивает он.

— Нет, — говорю я.

— Я тоже, — говорит Миллер. И больше ничего не говорит до конца смены.

* * *

За пределами «Светлого будущего» меня никто не ждёт.

Жена погибла в шестнадцатом. В одном из тех экспериментов, что разрослись по подвалам, как плесень. Официально тот проект давно закрыли — ещё в прошлом веке, со скандалами, слушаниями, рассекреченными папками. Но такие вещи не закрываются. Они уходят в трещины и живут там, как живёт сам МоррисГрад: в сырости, в глухих коридорах, в документах, которых нет.

Джесси Кэрриган не выдержала дозы стимуляторов, созданных для контроля сознания. В последние минуты скальпель в её руке стал оружием. Десять врачей. Я видел записи. Мне их показали потом, когда я подписывал бумаги, — показали спокойно, как показывают фотографии ремонта. Она двигалась так, как не двигаются люди. И в глазах у неё горело то, что они в протоколах называли «зелёным сиянием». Не свет. Проблеск чего-то, что не должно было здесь быть.

Я знаю, что её толкнуло. Наша дочь. Она тоже была подопытной. Ей было девять.

Поэтому я сам пришёл сюда. Не за деньгами, не за правдой. За смертью. Я хотел лечь в ту же капсулу и уснуть так, как уснули они. А нашёл худшее. Вечную тень. Жизнь без смысла, которая не кончается.

* * *

Сон во сне. Так это называют техники в курилке.

Когда тело лежит в капсуле, сознание блуждает в других мирах. Там летают драконы. Там магия течёт по венам, как кровь. Там тысячи подопытных живут вторую жизнь, и все они настоящие. В МоррисГраде каждый шаг отзывается эхом: по булыжникам стучат каблуки, за окнами скрипят ставни, в подвалах пахнет плесенью и гарью. Там люди едят хлеб, пьют вино, сражаются и умирают.

А здесь в это время тело дышит через трубки, и машина подаёт питательные вещества в кровь.

И смерть там — не игра. Это я знаю точно. Если там тебя убить по-настоящему, здесь ты не умрёшь. Ты будешь лежать под стеклом, и мониторы будут показывать пульс, и техники будут менять трубки. А внутри ничего не будет. Миллер называет это «пустой капсулой». У нас их на третьем этаже сорок две.

Одна из них — Джесси.

* * *

Я слышал про другие миры. Тут, в коридорах, про них говорят так же буднично, как про погоду.

«Светлое будущее» строит. Другие покупают. Корпорации приходят с договорами, с юристами, с презентациями. Каждая хочет собственную вселенную. Alzor Corporation. Overmobile. VMMO. ТБ. Aigrind. Названия на папках в архиве, на пропусках командировочных, на кружках в буфете.

Так появился Альказак — подмир Аринара. Его делали на обрывках бюджета, наспех, но населили армиями завоевателей, и он оказался крепче, чем рассчитывали. Так появился Мир теней — отголосок старой игры, который вдруг обрёл плоть и пространство и перестал помнить, что был игрой. И так появился Тюремный беспредел. О нём говорят только шёпотом. Туда отправляли тех, кого не хотели видеть ни здесь, ни во сне. И там, говорят, единственное правило — что правил нет.

Но в эти миры могут проникать не только подопытные. Обычные спящие тоже. Люди, которые просто легли спать у себя дома, в Киеве, в Харькове, где угодно, и провалились чуть глубже, чем следовало. Без чипа они собой не управляют. Их мысли и движения — нитки в чужих руках. Живые марионетки. Тени на стенах МоррисГрада. Они просыпаются утром и думают, что видели странный сон. А там, по ту сторону, кто-то двигал их руками.

Я видел записи и этого. Девушка, которая во сне идёт по улице незнакомого города и держит в руке нож, и не понимает, чья это рука. Мужчина, который во сне стоит перед зеркалом и не может отвернуться. Миллер выключил запись, когда заметил, что я смотрю.

— Это не твоё дело, Кэрриган, — сказал он.

— Чьё? — спросил я.

Он не ответил.

* * *

Я возвращаюсь к операции.

Скальпель блестит в руках Миллера. В этом блеске на миг отражается фиолетовый отсвет. Как будто кто-то посмотрел на нас из глубины лезвия. Я моргаю. Отсвет исчезает.

В мозг подопытного вживляют контроллер. Маленький, серебристый, размером с ноготь. Я подаю пинцет. Миллер работает молча и точно, как часовщик. Подопытный шестьсот восемьдесят четыре дышит ровно. Я видел, как его привезли. Худой мужчина с разбитым виском. Девушка в синем костюме несла его папку, и мужчина, с которым она приехала, называл её дочерью.

Рядом с операционным столом, на каталке, лежат три чёрных мешка.

Слишком тяжёлые, чтобы быть пустыми. В них затаилась обречённость. Даже воздух вокруг них гуще, липче. Я стараюсь на них не смотреть. Не получается.

— Что там? — спрашиваю я врача в маске, ассистента Миллера. Его голос звучит глухо, будто сквозь слой пепла.

— Жена и дочь шестьсот восемьдесят четвёртого. Забрали, чтобы не подняли шум. Им тоже внедрим контроллер. Подготовим к погружению.

В этих словах нет ни жалости, ни надежды. Только пустота, как в глазах статуи.

Я смотрю на третий мешок. Он меньше первого, но больше второго.

— А здесь?

— Амалия Леттер, — отвечает он, будто припоминает чужое имя из списка. — Долг не там взяла. Не у тех людей. Попала к садисту. Он снял с неё кожу. Говорил, так «ближе к душе». Но сердце живо. Мозг цел. Тело восстановим. Запечатаем в капсулу.

Он помолчал. Потом добавил, и это было самое человеческое, что я слышал от него за все месяцы:

— Может быть, там у неё сбудется. Она хотела стать поваром.

* * *

Миллер отложил скальпель и кивнул мне. Следующий инструмент. Я подал.

В тишине операционной слышалось только дыхание машин, шелест вентиляции и едва уловимый запах горелого, смешанный с химией и чем-то сладким. Я держал поднос. Мне казалось, что руки у меня дрожат. Но здесь дрожь давно не считалась признаком человечности. Здесь холод становился частью тебя, как обречённость, которая входит в кости вместе с тенью города.

Я подумал о Джесси. О её глазах на записи. О зелёном сиянии. Я подумал, что когда-нибудь меня тоже положат в капсулу — не для сна, а чтобы освободить место у операционного стола. И что я, может быть, проснусь где-то там, в мире, который делали на обрывках бюджета. Под чужим небом. С чужим мечом. И что меня там будут звать так же, как здесь.

Каин Кэрриган. Подопытный номер десять.

Интересно, станет ли там кто-нибудь мне сниться.

* * *

Миндрах снимает маску и долго держит её перед лицом, будто не решается отпустить.

— Он проснулся, Элфдид, — сказал старик. — Не здесь. Там. Ты знаешь где. Ты его даже встречал. Только он не помнил ни Миллера, ни Джесси, ни белой комнаты. Он помнил, что у него когда-то было что-то, что у него отняли. И этого хватило, чтобы он стал тем, кем стал.

Не рассказывай ему всё сразу, — сказал голос за моим плечом. — Пусть догадается сам.

Я записала это и долго сидела над страницей.

Каин Кэрриган. Маг из Дарктерия. Один из четверых, кого «Дети ночи» взяли в плен после Фрактала. Человек с пустым лицом, о котором я ещё расскажу в своё время и о котором до этой ночи думала только одно: что он был злым.

Я не знаю, тот ли это Каин. Я не знаю, бывает ли один и тот же человек в двух мирах. Я знаю, что он стоял у операционного стола и подавал инструменты, и думал о жене и дочери, и не мог уснуть. И что потом, когда наконец уснул, проснулся у нас.

Зеркало не отвечает на вопросы. Оно только показывает.

Глава 9. Мэлма

Миндрах снимает с крючка маску девочки. Тонкую, бледную, с чуть приподнятыми уголками губ, будто она хотела улыбнуться и передумала.

* * *

Меня зовут Мэлма. Мне восемьсот пятьдесят тысяч лет. Или около того. Я потеряла счёт.

Циклы стирают память. Я больше не знаю, какой сейчас год, какой мир, какая жизнь. Старик Миндрах уверяет, что это начало второго временного цикла. Но разве в этом холоде, где стены пахнут сыростью и пеплом, можно верить в то, что время течёт в одну сторону? Здесь всё кажется отражением. Искажением. Даже собственное имя звучит как эхо в пустом коридоре.

Жизнь — это круг. Мы стареем, умираем. А потом вдруг всё идёт вспять. Молодеем. Исчезаем. Рождаемся снова. Время играет с нами, как ребёнок играет со сломанной игрушкой: а если повернуть назад? И всё подчиняется этой игре. Дома. Улицы. Люди. Даже боль возвращается. Не отпускает — затягивает, как ледяная вода.

* * *

Говорят, всему виной сбой в Бета-мире.

Я слышала это от Миндраха столько раз, что могу повторить его словами, с его паузами.

— МоррисГрад соткан как отражение, — говорит он. — Это не ошибка, это замысел. Под ним лежит Бета-мир, корневая основа. Как черновик под чистовиком. А над ними — зеркала. Их усилили микрочипами. Зачем? Чтобы согласовать два потока реальности. Чтобы то, что течёт там, и то, что течёт здесь, текло в одну сторону и с одной скоростью.

— Какие два потока? — спрашивала я в первый раз. Тогда я ещё спрашивала.

— Альфа, — говорил он. — И та, другая. Её жители зовут её Землёй. Они почти одинаковые, Мэлма. Почти. Там тоже есть Киев. Там тоже есть «Светлое будущее». Там тоже есть ты. Только небо разного цвета, и войны разные, и некоторые люди родились в одном потоке и не родились в другом.

— И где мы?

Он молчал. Долго. Потом говорил:

— Я не знаю, на какой из двух сторон стоял тот Киев. Может быть, на обеих. Может быть, ни на одной. Зеркало должно было отразить момент. А вместо этого стало дробить время, разрывать его в клочья.

— Какое зеркало?

— Главное. С серебряным покрытием. Оно стоит в Тихом океане, на дне, там, где никто не станет искать. Всё дело в нём. В один миг появились тысячи несовпадений. Тысячи ошибок. Отражение стало искажением. И теперь никто не знает, кто смотрит в зеркало, кто управляет циклом, а кто — только отражение, которое тонет в темноте.

Я слушала его. Кивала. А в глубине знала: дело не в зеркале. Я сама стала центром цикла. Или просто жертвой, которой не суждено выбраться. Иногда мне кажется, что это одно и то же.

* * *

Миндрах снимает маску Мэлмы. Смотрит в огонь.

— Элфдид, — сказал он. — Ты ещё здесь? Ты слышишь меня? Какой цикл твой? Не знаешь? Я тоже не знаю. Но однажды я расскажу тебе историю, которая объяснит больше. Чуть позже. Не сейчас.

Надевает маску Мэлмы снова.

* * *

— Папа?

Голос мой звучал глухо, будто тело заперли в мягкой клетке. Комната была обита подушками и пуфами, чтобы звук не уходил наружу. Темнота давила. Только тонкий луч света пробивался сквозь щель под дверью, и в этом луче плясали пылинки, похожие на крохотные искры фиолетового пламени.

Я была жива. Радости от этого не было. Только липкая тревога, которая прилипла к коже вместе с запахом плесени.

Сейчас мне было тринадцать. Это я знала точно. Тело говорило: короткие пальцы, острые колени, волосы до лопаток, которые никто не расчёсывал. И я знала ещё одно. В этом цикле отец меня ненавидел. За взгляд. За слово. За дыхание. Он запирал меня в подвале, где стены пахли плесенью и страхом.

Я не помнила, как сюда попала. Не помнила даже его лица.

Это значило одно: я перескочила цикл. Такое бывает редко. Но всегда пугает. Как будто ты шла по лестнице, а одной ступеньки не оказалось, и ты летишь вниз, и не знаешь, сколько ещё лететь.

Я поднялась. Ноги были слабыми, будто я долго лежала. Отряхнула красный сарафан — он был мне велик, явно с чужого плеча, и подол был в пыли. Подошла к двери.

Тишина была слишком густой. Как будто город затаил дыхание. За стеной, далеко, гудели улицы: скрипели трамваи, лаяли собаки. Но здесь всё было приглушено. Мир за стеной существовал отдельно, в своём времени.

— Пап! — позвала я ещё раз.

И услышала свой голос.

Не эхо. Эхо так не делает. Голос прозвучал из другого конца дома, с опозданием, будто кто-то повторил моё слово, но чуть иначе, чуть старше, чуть спокойнее. Как отражение в разбитом зеркале, которое двигается не в такт.

— Мэлма, дорогая!

Это был отец. Голос грубый, тяжёлый, и даже сквозь тысячи циклов я его боялась. Тело сжалось само, раньше, чем я успела подумать. Но он говорил не мне. Он говорил куда-то в пустоту. За дверью был коридор, я видела его в щель — пустой, тёмный. От этого страх только рос, как тень, которая ползёт по стене, когда кто-то несёт свечу.

Я сказала:

— Ты же не против, если мы пойдём погулять?

И тут же услышала то же самое. Те же слова. Чужим голосом. Моим голосом, только произнесённым кем-то другим, в другой комнате, в другой жизни.

Сердце застучало. В груди стало тесно. Я не понимала, кто говорит — я или тень. Я прижала ладони к двери, и дверь была тёплой. Как будто с другой стороны кто-то тоже прижал ладони.

Мир провалился.

* * *

Мы ехали в машине.

Отец за рулём. Я — на переднем сиденье. На заднем — мужчина. Связанный, с разбитым виском. Музыка играла тихо, слишком спокойно для того, что происходило. За окнами плыли тёмные улицы — мокрый асфальт, тусклые фонари, окна домов, за которыми дрожали огоньки. Город смотрел на нас и не моргал.

— Что вам нужно? — прохрипел мужчина сквозь тряпку.

Никто ему не ответил. Только дыхание и стук капель по крыше.

— Мэлма, — сказал отец. Голос был странный. Чужой и знакомый одновременно. — Заткни подопытного.

Я почувствовала, как моё тело двинулось.

Само. Без меня. Руки вынули из бардачка чистую тряпку. Повернули меня назад. Я перегнулась через спинку сиденья и сунула тряпку мужчине в рот — глубже, плотнее. Другой рукой, другим лоскутом, вытерла кровь у его виска. Осторожно. Бережно. Я слышала собственный смех. Тихий, довольный. Я не смеялась. Смеялось тело.

Всё происходило без меня. Кто-то другой смотрел моими глазами. И в отражении бокового стекла на миг вспыхнуло фиолетовое пламя. Я ощутила, что оно смотрит на меня. Не как на человека. Как на сосуд. Как смотрят на кувшин: подходит ли по размеру.

— Пап, — прошептали мои губы, когда тело вернулось на место. — Ты не слишком сильно его ударил?

— Нет, всё в порядке, — холодно ответил Марк. — В договоре сказано, что он был грузчиком. Я перестраховался.

Подопытный? Какой подопытный? — кричал мой разум. Что я делаю? Кто этот человек? Почему я знаю, что он был грузчиком?

Тело не слушалось.

Тогда я сделала единственное, что могла. Я стала считать. Вслух. Это был старый способ, я помнила его из какого-то другого цикла. Если считаешь вслух, ты держишь рот. Если держишь рот, держишь хотя бы его.

— Пятьдесят шесть. Пятьдесят семь. Пятьдесят восемь.

Голос совпадал с моими мыслями. Значит, тело ещё слышало меня? Или это пламя внутри повторяло за мной каждое слово, отражаясь в каждом звуке, как насмешливый попугай?

Отец засмеялся и потрепал меня по щеке. Рука была ледяная. Чужая. В этот миг я почувствовала, как холод улиц проникает в меня через это прикосновение и оставляет после себя пустоту.

Мир снова потемнел.

* * *

Я открыла глаза.

Та же машина. Тот же холод. Запах мокрого пластика и чего-то сладкого, будто в салоне пролили сироп. Отец смотрел на дорогу, и в его глазах отражался не свет, а темнота.

— Считай от шестидесяти до одного, — сказал он.

Я подчинилась.

— Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь. Пятьдесят семь…

На миг я снова почувствовала контроль. Пальцы. Свои. Я пошевелила ими, и они пошевелились. Я хотела повернуть голову, посмотреть на отца, по-настоящему, спросить: кто ты? в каком мы цикле? ты меня ненавидишь или нет? — и контроль исчез. Будто кто-то выдернул нитку.

Где-то на границе сна и яви я снова увидела пламя. В отражении стекла. Оно дрожало. Оно смотрело. Не просто сила. Живая душа, которая ждёт, когда я оступлюсь.

— Мэл, — вдруг сказал отец. Нервно. Совсем по-другому, чем раньше. — Всё не так. Мы можем не успеть его довезти.

Мэл. Он назвал меня короче. Так меня не звали в этом цикле никогда.

Я обернулась. Мужчина на заднем сиденье был неподвижен. Голова упала на грудь. Я протянула руку — свою, на этот раз точно свою — и вынула кляп. Изо рта у него хлынула кровь. Тёмная. Много.

Он был мёртв.

— Пап, — прошептала я. — Ты не сказал, что он мёртв.

— Мне и самому не сообщили, — ответил отец и сжал руль так, что побелели костяшки. — Но я понял это ещё тогда, когда мы сажали его в машину.

— Тогда зачем мы едем?

Он не ответил.

Я смотрела на мёртвого. Голова кружилась. Дыхание сбивалось. Худой мужчина с разбитым виском. У него было лицо человека, который не попрощался. Я отвернулась к окну.

За стеклом улицы были незнакомыми. Но в отражении плясали фиолетовые огоньки. Не свет. Чужая душа, которая искала, в ком поселиться.

Я знала: это не сон. Это новый цикл. И в нём я снова не хозяйка себе.

И, может быть, никогда не была.

* * *

Миндрах снимает маску. В этот раз он вешает её не на крючок, а кладёт на каминную полку, лицом вниз.

Ты к ней слишком привязан, — сказал голос за моим плечом. Без насмешки. Почти тихо.

— Она самая старая из всех, — ответил Миндрах. — Восемьсот пятьдесят тысяч лет, Элфдид. Ты можешь себе представить? Она была здесь, когда ещё не было никакого МоррисГрада. Только черновик. Только Бета. Она сама не помнит. А я помню. Я помню, как она в первый раз спросила меня, почему у неё два имени.

— И что вы ей ответили? — спросила я.

Я спросила вслух. Не выдержала. Я сидела перед зеркалом с тетрадью на коленях, и вопрос сорвался с губ раньше, чем я успела его остановить.

Миндрах замер.

Он медленно повернул голову. И впервые за все ночи посмотрел прямо на меня. Не мимо. Не на раму. На меня. Глаза у него были серые, очень старые и очень усталые.

— Я ответил, — сказал он, — что одно имя дают люди. А другое — мир. И что ей повезло: обычно мир не утруждается.

Стекло помутнело, будто на него дохнули. Когда оно прояснилось, комнаты с масками там не было. Была я. С тетрадью на коленях. С разными глазами.

Я долго не могла уснуть в ту ночь. Я думала о ночи в Обители, когда Ника кричала, а над младенцем мигало окно и не могло решить, какое имя написать. Длинное. Короткое. Длинное. Короткое. А потом ребёнок заплакал, и мир выбрал.

Я думала: интересно, кто выбирал за ту девочку в красном сарафане.

И кто будет выбирать за Мэл.

Глава 10. Марк

Миндрах берёт с крючка тяжёлую мужскую маску. На скуле у неё трещина, аккуратно заклеенная, как заклеивают чашку, которую жалко выбросить.

* * *

Дождь стекает по стеклу и размывает редкий свет фонарей. В каждом отблеске — холодная пустота. Город за окном из тех, где ночь не заканчивается, а влага проходит сквозь бетон и оставляет на сердце липкий след.

Я сижу на краю кровати. В комнате пахнет мокрым деревом и застарелым страхом. В коридоре слабый шелест шагов, будто кто-то осторожно пробирается сквозь темноту. Это Мэл. Моя дочь. Мой последний якорь.

* * *

Я потерял смысл в тот день, когда погибла Ника.

Не было громких рыданий. Не было истерик. Был холод, который вполз в кости и остался там. Всё вокруг стало чужим, даже собственное тело. Я смотрел на свои руки и не понимал, почему они делают то, что делают: наливают чай, застёгивают Мэл куртку, подписывают бумаги. Руки помнили, как жить. Я — нет.

Мэл держалась рядом. Слишком спокойно для своих лет. В её глазах отражался тот же мрак, что поселился во мне. Она улыбалась, но улыбка была блёклой, как свет фонаря в тумане. Я не мог ей ответить. Голос застревал в горле. Мысли вязли.

Я помнил каждую деталь. Как волосы Ники пахли хлебом и мёдом. Как по утрам она тянулась ко мне через полусонную негу и говорила: «Ещё пять минут». Как она пела Мэл, когда та болела, — фальшиво, смешно, и Мэл смеялась сквозь температуру. Теперь — только пустота, разлитая по квартире, как запах гари после пожара. Я цеплялся за воспоминания. Они жгли сильнее, чем сама утрата.

Я не говорил Мэл, как это случилось. Она не спрашивала. Иногда мне кажется, что она знает больше, чем я. Иногда — что она знает другое. Что в её памяти мать погибла не так, как в моей, и не в тот день, и не в том городе. Я не проверял. Я боялся.

* * *

— Пап.

Голос Мэл едва слышен, будто пробирается сквозь толщу воды. Она стоит у двери, в тени, и кажется, что сама становится частью темноты.

— Ты ведь не против, если мы выйдем?

Я вздрагиваю. Эти слова я уже слышал. Не помню где. Не помню когда. Тем же голосом, с той же паузой посередине. Как будто кто-то когда-то записал их и теперь проигрывает снова.

Я киваю. Слов нет. Может быть, на улице будет легче дышать. Может быть, влажный воздух смоет хотя бы часть боли.

— Пошли, — выдавливаю я. Голос глухой, будто из-под земли.

* * *

Вечер вязнет в тумане. Листья под ногами хлюпают. Асфальт блестит. Где-то далеко шумит город: трамваи, сирены, собаки. Но всё это звучит как за стеной. Мэл идёт рядом. Шаги лёгкие, но в каждом движении напряжение, будто она ждёт подвоха. Она смотрит на мокрый свет фонаря, и в этом взгляде вопрос, на который у меня нет ответа.

— Пап, — говорит она. — А мама видела фиолетовое?

Я останавливаюсь.

— Что?

— Фиолетовое. — Она показывает на фонарь. Там ничего нет. Жёлтый свет, капли, мошкара. — Иногда в окне. Иногда в зеркале. Как огонёк. Я думала, может, мама тоже видела. Перед тем как.

Я смотрю на фонарь. Потом на неё.

— Не знаю, — говорю я. — Не знаю, малыш.

Она кивает. Как будто именно это и ожидала услышать.

В кармане вибрирует телефон. Сквозь сырость и холод этот звук кажется чужим. Как будто кто-то вторгается в мою жизнь из другого мира.

— Да? — бросаю я, не скрывая раздражения.

— Марк. — Голос Миллера сухой, как пепел. Без оттенков. — Один человек. Киев. Долги. Координаты пришлю. Сегодня.

Я оборачиваюсь. Мэл уже не одна.

* * *

Рика стоит рядом с ней. Моя сестра. Пальто тёмное, будто впитало всю влагу города. Глаза у неё ледяные, взгляд скользит по мне, как нож по стеклу. Она обнимает Мэл за плечи. Между нами вырастает стена. Не из слов. Из недосказанности.

— Принято, — коротко говорю я в трубку. Линия обрывается. В воздухе остаётся глухое эхо.

— И что теперь? — Рика смотрит на меня. Голос тихий, но в каждом слове упрёк, как в этом дожде, который не перестаёт. — Думаешь, вытащишь её один? Ты сам уже растворяешься в этом городе.

— Ты откуда здесь? — спрашиваю я. — Ты же уехала.

— Вернулась. — Она пожимает плечами. — Мне написали из школы. Что Мэл приходит в одной и той же одежде неделю. Что она рисует на полях одно и то же. Огонь. Знаешь, какого цвета?

Я молчу.

— Работа есть, — говорю я наконец. Голос ломается, как сырое дерево. — Я справлюсь.

Рика подходит ближе. Слова её становятся колкими, как ледяная крошка.

— Работа? Ты исчезаешь по ночам. Приносишь деньги, которые пахнут страхом. Чем ты её кормишь, Марк? Ты хочешь, чтобы она жила в этом холоде, среди теней?

Мэл жмётся к ней. Её взгляд скользит мимо меня. В её глазах я уже не отец. Тень, случайно оказавшаяся рядом. Воздух между нами тяжелеет, становится вязким, и каждое движение отзывается болью, будто кто-то сжимает сердце в ледяной руке.

— Я отец, — говорю я. Пальцы дрожат. — Я должен…

— Ты должен был быть рядом, когда умирала Ника, — перебивает Рика. В голосе не злость. Усталость. — Но ты выбрал исчезнуть. Я заберу Мэл, если понадобится. Лучше я, чем ты, Марк.

— Ты? — Я почти смеюсь. — Ты сама себя не можешь удержать. Ты спишь по шестнадцать часов. Ты рассказываешь про котов размером с человека и про алтари, которые исполняют желания. Ты…

Я осекаюсь. Рика смотрит на меня так, будто я её ударил.

— Это не твоё дело, — говорит она тихо. — Где я бываю, когда сплю.

Она тянет Мэл за руку. Девочка сжимается, не понимая, что происходит. Я делаю шаг вперёд и стараюсь говорить спокойно:

— У нас поездка. Работа. Она поедет со мной.

Тишина. Только капли по стеклу припаркованных машин, и в их стуке что-то обречённое.

Рика отворачивается. Плечи её дрожат. Когда она снова смотрит на меня, в её глазах предчувствие беды.

— Береги её, — шепчет она. — Ты последнее, что у меня осталось. Где ты работаешь, Марк? Скажи. Хоть раз — правду.

Я замираю. Слова застревают в горле, как осколки стекла. В этот миг я понимаю: любой выбор уже приговор.

— В «Светлом будущем», — выдыхаю я. — Доктор. Всё будет нормально.

Слова растворяются в сыром воздухе, как клятва, которую никто не услышит.

Я знаю, что ничего не будет хорошо. Здесь даже надежда пахнет плесенью и гарью. А фиолетовое пламя в глубине ночи наблюдает за каждым нашим шагом, вплетаясь в судьбу, как будто это душа самого города.

* * *

В машине Мэл молчит. Я веду и смотрю на дорогу. Координаты пришли через десять минут. Киев, окраина, пятиэтажка. Третий этаж. Фамилия, которую я знаю: видел её в списке грузчиков, которые однажды уронили ящик.

— Пап, — говорит Мэл, не поворачивая головы. — Ты меня ненавидишь?

Я едва не проезжаю на красный.

— Что? Нет. Господи. Нет. Почему ты…

— Иногда мне снится, что ненавидишь, — говорит она. Ровно, как говорят о погоде. — Что ты запираешь меня в комнате с подушками. Что я там долго. Очень долго. И что я тебя боюсь. А потом я просыпаюсь, и ты варишь кашу. И я не знаю, где правда.

Я смотрю на неё. Тринадцать лет. Острые колени. Волосы, которые некому расчесать.

— Здесь, — говорю я. — Правда здесь. Где каша.

Она кивает. Отворачивается к окну.

Я не говорю ей, что мне тоже это снится. Что я тоже стою у двери с подушками и не помню, зачем её запер. Что во сне я её не узнаю.

* * *

Миндрах снимает маску. Трещина на скуле разошлась ещё на волос.

— Ты заметил, Элфдид? — спросил он. — В прошлой маске она называла его «папа» и боялась его. В этой он её отец и боится сам. Это один и тот же человек. И одна и та же девочка. Просто зеркало повернули на полградуса.

А Рика? — спросил голос за моим плечом. Мне показалось, что впервые он спросил не насмешливо, а с интересом.

— Рика — сестра Марка, — сказал Миндрах. — В этом потоке. В другом она чья-то ещё сестра. Ты знаешь, как это бывает со снами. Ты засыпаешь чьей-то сестрой, а просыпаешься и не помнишь, чьей. Она будет искать своего брата всю жизнь. Во всех мирах. И найдёт. Только это ей не поможет.

Я перестала писать. Я смотрела на последнюю строчку.

Рика.

Я знала это имя. Тогда ещё не знала, откуда. А потом — потом в Альказаке появилась девушка с белыми волосами, которая звала моего отца «братиком» и смеялась так, что у меня мёрзли пальцы. Я расскажу о ней в своё время. Сейчас скажу только одно.

Миндрах был прав. Она нашла.

Глава 11. Антон

Миндрах снимает с крючка маску подростка. Узкую, с упрямо сжатым ртом.

— Элфдид, не засыпай, — сказал он. — Теперь моя маска и мои мысли. Я — Антон.

* * *

Время здесь не идёт. Оно капает, как вода из ржавой трубы, и каждая капля напоминает, что ты лишний.

В детском доме всегда пахнет влажностью, старым бельём и чем-то кислым, будто стены впитали не только сырость, но и чужие слёзы. Я ждал мать с пяти лет. Ждал, что однажды она появится в дверях, обнимет, скажет, что всё было ошибкой, что её задержали, что она искала. Я придумывал ей причины. Болезнь. Тюрьма. Другая страна. Я придумывал ей лицо. Каждый год немного другое.

Годы сливались в серую муть. Вот мне пятнадцать. Я уже не верю, что кто-то придёт. Детский дом стал домом не потому, что я привык. Просто другого не было.

* * *

На плаву меня держала только Рика.

Худая женщина с усталыми глазами, в которых отражался свет ламп и тени коридоров. Она работала у нас воспитательницей недолго — полгода, может, чуть больше. Но стала мне ближе всех. С ней можно было говорить о том, о чём даже думать страшно. Она умела смеяться. Умела слушать. Умела спорить и проигрывать. Этим она отличалась от остальных, кто носил маску равнодушия, как носят форму.

По вечерам, после отбоя, она сидела в коридоре на подоконнике и читала. Я выходил «в туалет» и садился на пол напротив. Она делала вид, что не видит. Потом откладывала книгу.

— Не спится? — спрашивала она.

— Не хочется, — говорил я.

— Правильно, — говорила она. — Сны переоценены.

А потом рассказывала. Про огромного кота, мягкого, как облако, который спит у алтаря и шевелит ухом, когда ему рассказывают сказку. Про ледяной кристалл, который превращается в огненный, если улыбнуться. Про мальчишку-мага в потёртом плаще, который однажды назвал её сестрёнкой и исчез.

— Это всё правда? — спросил я однажды.

— Нет, — сказала она. Подумала. — Да. Не знаю. Какая разница, Антон? Мне от этого теплее. Тебе тоже?

Мне было теплее.

Я ревновал её к её историям. К тому мальчишке в плаще. Я знал, что мы никогда не будем рядом — она взрослая, я детдомовский, — но цеплялся за неё, как цепляются за спасательный круг, даже понимая, что круг не твой.

* * *

В тот день во двор привезли ребёнка.

Маленький, не старше трёх лет. Он плакал так, будто ему вырывали сердце. Взрослые, которые его привезли, смотрели на него устало. Передали директору, как сдают ненужную вещь в камеру хранения. Мужчина даже не наклонился к нему. Женщина наклонилась, поправила ему шапку. И отвернулась.

Я стоял у окна на втором этаже и чувствовал, как холод проникает в меня, как сквозняк, которого не остановить.

Рика выбежала во двор без пальто. Схватила мальчишку на руки. Он вцепился ей в волосы и заорал ещё громче. Она стояла с ним посреди двора, под мокрым снегом, и что-то говорила ему, не переставая. Я не слышал что. Видел только губы.

— Антон. — Голос Марины Александровны за спиной был мягким, но в нём сквозила обречённость. — Тебя ждут новые родители.

Я обернулся.

У дверей стояли мужчина и женщина. Напряжённые, собранные. Будто пришли не за сыном, а на сделку. В их глазах не было ни тепла, ни любопытства. Только ожидание. Мужчина был в очках, в хорошем пальто. Женщина держала перчатки в руке и постукивала ими по ладони.

— Может, я не хочу, — выдавил я.

Директор покачала головой.

— Документы подписаны. Ты должен идти.

Я опустил глаза.

— Лучше бы Рика меня забрала.

— Рика здесь временно, — сказала Марина Александровна. И тише, мне одному: — Как и все мы. Посмотри на них. Идеальная пара.

Я снова посмотрел. И увидел не идеал. Пустоту. Аккуратную, выглаженную, в хорошем пальто.

Спорить было бессмысленно. Я подчинился.

Когда я выходил через двор к машине, Рика всё ещё стояла там с плачущим мальчишкой. Она увидела меня. Увидела тех двоих. Лицо у неё изменилось. Она шагнула ко мне, не выпуская ребёнка.

— Антон…

— Всё нормально, — сказал я. Я не знал, что ещё сказать.

Она смотрела на мужчину в очках. Долго. Как будто узнала.

— Куда вы его везёте? — спросила она.

— Домой, — ответил мужчина. Вежливо. Без выражения.

Рика ничего больше не сказала. Только прижала к себе мальчишку крепче. А я сел в машину.

* * *

Машина катится по мокрому асфальту. За окнами серый горизонт. В салоне душно, воздух тяжёлый, будто в нём растворён чей-то страх. Я сижу сзади и стараюсь не встречаться глазами с новыми «родителями». Их лица отражаются в стекле, и кажется, что за ними — только тени.

— Почему тот ребёнок оказался там? — спрашиваю я, не выдержав тишины, которая давит на уши, как вода.

Женщина поворачивается. Голос ровный. Ни сожаления, ни злости.

— Сын знакомых. Попросили отвезти.

— Почему они от него отказались?

Мужчина за рулём медлит. Голос глухой.

— Мешал их будущему.

Я усмехаюсь. Пытаюсь спрятать дрожь.

— Дети мешают будущему?

Он резко тормозит. Машину ведёт на мокром асфальте. Он оборачивается. В его взгляде не ярость. Пустота. Холодная, как зимний туман. На миг мне кажется, что он сейчас ударит меня. Женщина кладёт руку ему на плечо.

— Не стоит, Томас.

Он выдыхает. Снимает очки. Протирает их платком, медленно, тщательно, каждое стекло. Надевает. Трогается.

— Какое будущее без детей? — говорю я. Я не хочу отпускать этот разговор. Как будто держусь за край.

— Светлое, — тихо говорит Томас. — Там, где нет слабости. Где не нужно никого учить. Где люди живут вечно и не тратят себя на тех, кто исчезнет. Мир, где исчезают школы, нищета, подворотни. Остаются только те, кто достоин идти дальше.

Становится холодно. Будто сквозняк проник под кожу. Его слова звучат как приговор. Но в них нет ни злобы, ни надежды. Только усталость человека, который давно всё решил.

— А я вам зачем? — спрашиваю я. В груди сжимается комок.

Он смотрит в зеркало заднего вида. Его глаза встречаются с моими. И в них отражается что-то чужое. Фиолетовое. Как пламя, которое наблюдает за нами из-за стекла.

— Подумай об этом, — тихо говорит он. — А пока спи.

Голос его становится вязким, как туман, который стекает по стенам. Веки тяжелеют. Я пытаюсь бороться — щиплю себя за руку, кусаю губу, считаю фонари. Девятый. Десятый. Темнота накрывает. И на границе сна я чувствую, как фиолетовое пламя вплетается в мои мысли и смотрит, как я исчезаю.

Последнее, что я думаю: Рика узнала его. Она его узнала.

* * *

Миндрах снимает маску и держит её на ладони, как держат птенца.

— Он проснётся в Дарктерии, — сказал он. — Магом. Злым на весь мир и не помнящим почему. Рядом с ним окажется человек с пустым лицом, который подаёт инструменты. Они будут держаться друг за друга, потому что больше не за кого. Им будут говорить, что они преступники. Они и станут.

Ты опять жалеешь, — сказал голос.

— А ты опять нет, — ответил Миндрах.

Я записала это. Я подумала о двух магах из Дарктерия, которых «Дети ночи» вытащили из снега после Фрактала. О том, как Антон смотрел на всех исподлобья. И как Каин всегда стоял у него за плечом — не впереди, не рядом. За плечом. Как стоят ассистенты у операционного стола.

И ещё я подумала о мальчишке, которого Рика держала на руках под мокрым снегом. Миндрах о нём больше ничего не сказал. Я спросила — шёпотом, в стекло. Он сделал вид, что не слышит.

Глава 12. Станислав

— Знаешь, Элфдид, — сказал Миндрах, — иногда мне кажется, что даже твоё молчание здесь гуще, чем темнота за окном. Я хотел бы дать тебе право выбора. Но город и ночь всегда выбирают за нас.

Он встал и прошёл вдоль стены с масками. Остановился. Снял одну.

— Вот. Вся в запёкшейся крови. Глазницы затянуты дымом.

Повесил обратно. Снял соседнюю.

— Вторая. Треснувшая. Как личность, которая разламывается под тяжестью прожитого. Она просит, чтобы на неё посмотрели. Но не заслуживает.

Он держал её долго. Потом повесил и её.

На третьем крючке висела маска маленькая, женская, с детским лицом. Миндрах протянул к ней руку — и маска вспыхнула. Сама. Без огня. Тихо, как вспыхивает бумага, если поднести её слишком близко к свече. Миндрах не отдёрнул руку. Смотрел, как она горит, пока на крючке не осталась только щепотка серого пепла.

Это не я, — быстро сказал голос за моим плечом.

— Знаю, — сказал Миндрах. — Это она сама. Ей больше не во что было смотреть.

Он вернулся к первому крючку. Снял окровавленную маску.

— Теперь — его.

И надел.

* * *

Холодный рассвет стелился по улицам. Воздух был вязким — казалось, его можно зачерпнуть рукой.

У жены сегодня день рождения. Я помнил об этом с вечера. Записал на руке ручкой, чтобы не забыть, — смешно, как будто я мог забыть. Тридцать два. Я хотел вернуться домой с цветами, с простым подарком — она давно смотрела на серьги в витрине у метро, маленькие, с синим камнем. Я хотел вернуться с надеждой на ещё одну ночь без выстрелов.

Но работа всегда перечёркивает живое.

Моя работа — убивать. Я служил «Светлому будущему» не из идеалов. Из привычки. Как будто чужая рука тянула за ниточки, а я только переставлял ноги. Четверо детей. Жена. Счета, которые не ждут. Я оправдывал себя заботой. Но всё чаще ловил себя на мысли, что внутри пусто. Будто сердце выжгли кислотой и забыли вставить новое.

Иногда я думаю, что это началось не здесь.

Мне было двадцать с небольшим, когда я научился засыпать «глубже». Тогда многие пробовали — ложились, думали о чём-то одном, долго, упорно, и проваливались туда, где сон перестаёт быть сном. Я попадал в один и тот же мир. Видригор. Там не было времени пить кофе с друзьями. Там были кланы, которые выжимали новичков досуха, и один клан, который этого не делал. Странный клан, с дурацким детским названием. Я был у них лучшим воином. Меня звали Саламандр.

И однажды я открыл портал в Чёрный лес.

Я не люблю об этом вспоминать. Помню только корону. Простую, чёрную, на земле среди корней. Помню, как надел её. Помню, как скверна пошла по коже, изнутри, как будто я гнию заживо. Помню голос. И помню, что рядом стоял мой лидер, мальчишка-целитель, и что голос говорил уже не со мной, а с ним.

Потом я проснулся. В клане мне сказали, что я бредил. Я согласился. Через три месяца ушёл из Видригора навсегда. Оставил тому мальчишке номер телефона и своё настоящее имя. Станислав. Он так и не позвонил.

А корону я с тех пор вижу во сне раз в год. В ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое июля. Не знаю почему.

* * *

Сегодняшняя цель — Марк Феллер. Он знал то, что не должен был знать. Приказ пришёл в шесть утра, сухой, как все приказы. Я занял точку на крыше напротив.

Дождь моросил, забирался под воротник, скользил по рукам вместе с дрожью. Винтовка была холодная, как змея. Взгляд цеплялся за окна, где плясали тени. Я считал. Дыхание. Угол. Ветер. Всё, чтобы не думать о том, что за этим выстрелом стоит чья-то жизнь.

Пятый подъезд. Третий этаж. Окно кухни.

И вдруг — вспышка.

Фиолетовое свечение у подъезда. Будто сама ночь решила со мной заговорить. Оно сгущалось, вытягивалось, принимало очертания фигуры. Невысокой. В капюшоне. Воздух стал гуще, время — вязким, как в тех снах, где бежишь и не можешь сдвинуться.

Я моргнул. Фигура исчезла.

А сердце уже билось, как пойманная птица.

Я потерял момент. Внизу, у подъезда, Марк выходил из машины. На руках он нёс тело. Худое, мужское, с безвольно свисающей рукой. За ним шла девочка. Лет тринадцати. Он нёс тело так, как несут что-то, что уже нельзя спасти и нельзя бросить.

Я выругался сквозь зубы. Разобрал винтовку. Поздно. Теперь — только внутрь.

* * *

Подъезд встретил запахом сырости и застоявшейся боли. Шаги отдавались глухим эхом. Казалось, кто-то в подвале повторяет их за мной. На ступеньку позже.

На лестнице я столкнулся с девочкой.

Не с той, что шла за Марком. С другой. Младше. Хрупкая, с потухшим взглядом. Она уронила игрушку — плюшевого кота с оторванным ухом. Я поднял машинально, протянул. Она взяла. И в этот миг в её глазах мелькнуло что-то тёмное. Почти фиолетовое. Как отблеск того самого света у подъезда.

Она ничего не сказала. Повернулась и ушла вниз, в тень. Шагов я не услышал.

Я натянул капюшон. Маска липла к лицу, как вторая кожа. Подошёл к двери квартиры. В коридоре вспыхнул свет — фиолетовое сияние дрожало в воздухе, как насмешка. Сердце сжалось. Ладони вспотели. Я заставил себя войти.

* * *

Голос.

Женский. Как будто из другой жизни.

Ты ведь хочешь её…

Он звучал прямо в голове. Я едва не упал. Опёрся о стену. Фиолетовый туман застилал глаза. Дыхание сбивалось. Это не была галлюцинация — я знаю, как выглядят мои галлюцинации, после Видригора я их изучил. Это было другое. Чужое. Оно проходило сквозь меня, как рентген.

Её, — повторил голос. Ту, что у тебя дома. Ты боишься, что она уходит, когда спит. Ты прав. Она уходит. Каждую ночь. К нему.

— К кому? — прохрипел я вслух.

Голос засмеялся. И стих.

Я поднялся на второй этаж. Нет — на третий. Лестница была длиннее, чем должна. Дверь квартиры приоткрыта. Тёмные следы крови тянулись внутрь и исчезали в полумраке. Я шагнул через порог.

— Ты издеваешься надо мной! — Голос Марка сорвался. Как будто он говорил сквозь слёзы. Сквозь годы.

— Пап, разве не видишь, он живой?

Девичий голос. Хрупкий, как лёд на реке весной.

Я застыл за стеной в коридоре. Слушал. Девочка была с ним. Зачем? В воздухе пахло железом, страхом и чем-то сладким. Как будто смерть только что прошла по этим комнатам и оставила за собой духи.

— Папа!

Крик разорвал тишину. И за ним — три глухих хлопка. Выстрелы слились с эхом в голове.

Не мои. Я даже не достал оружие.

Я бросился вперёд. Опоздал.

Марк вылетел из кухни мне навстречу. В его глазах было безумие. Зрачки алые. А по ободкам — фиолетовый свет. Как будто сама душа этого города смотрела на меня через него.

Мы встретились взглядами. Секунда. Может, меньше. И я понял: здесь никто не выйдет победителем.

Марк исчез в коридоре. Растворился в тенях, как будто их там было больше, чем стен.

Я вошёл в кухню.

* * *

На полу лежали двое.

Мужчина. Худой, с разбитым виском. Я знал его лицо — по фотографии в папке, которую видел мельком у Миллера. Максим. Губы сжаты, будто он пытался что-то сказать напоследок и не успел.

И рядом — девочка. С чёрными волосами. Крошечная, как кукла. Совсем не та, что шла за Марком. Совсем не та, что была на лестнице. Третья.

Холод в кухне был почти осязаемым. Казалось, даже свет лампы дрожит и не решается коснуться их лиц.

Я стоял и не мог двинуться.

Впервые за много лет убийца во мне молчал. Остался только человек. Чужой среди теней. Окружённый смертью и странным светом, который не отпускал, а только крепче сжимал горло.

На подоконнике лежал плюшевый кот с оторванным ухом.

В отражении окна на секунду вспыхнуло фиолетовое пламя. Не свет. Взгляд. Он прошёл сквозь меня, и я почувствовал, что он запомнил. Меня. Моё лицо под маской. Моё настоящее имя.

Я пришёл домой поздно ночью. Без цветов. Без серёг. Жена спала. Она в последнее время много спала. Я сел на край кровати и смотрел на неё. Она улыбалась во сне. Чему-то. Кому-то.

Она уходит, — сказал голос у меня в голове. Каждую ночь. К нему.

Я смотрел на неё до утра.

* * *

Миндрах снимает маску. Кровь на ней свежая. Он вытирает её рукавом и вешает на крючок, не глядя.

— Тебе не понравится то, что он сделает дальше, Элфдид, — сказал он. — Мне тоже не нравится. Но у этой маски нет другого конца.

Есть, — сказал голос за моим плечом. Тихо. — Просто ты его не видишь.

— А ты видишь?

Голос не ответил.

Я закрыла тетрадь. Руки у меня были холодными, как будто я сама стояла на той кухне.

Я не знала тогда, кто такой Станислав. Я узнала позже. Узнала от отца — из того, что ему сказал Алзор в фиолетовой комнате, где он висел в цепях. Узнала от белой девушки в маске котёнка. И узнала, что «он», к которому будто бы уходила во сне жена Станислава, — это мой отец. Будто бы. Голос в голове Станислава врал так же ласково, как врал всем нам.

Я расскажу и об этом. Только не здесь. Здесь — зеркало. Здесь его правила.

Глава 13. Утконос

В ту ночь Миндрах долго не надевал маску.

Он сидел у камина и смотрел на маленькую фигурку на каминной полке. Не маску — статуэтку. Глиняную, грубую, детской лепки. Зверёк с плоским клювом и широким хвостом. Я сначала не поняла, что это. Потом поняла и чуть не засмеялась вслух.

— Не смейся, — сказал Миндрах. Не мне. Элфдиду. — Он тоже был живой. И любил сильнее, чем многие из тех, кто носит человеческие лица.

Миндрах, не надо, — сказал голос за моим плечом. Он звучал непривычно. Напряжённо.

— Надо, — ответил старик. — Ты сама хотела, чтобы он знал, откуда ты взялась. Вот отсюда. С этого.

Он взял статуэтку двумя пальцами, поднёс к лицу, будто маску, — и закрыл глаза.

* * *

Холод проникал даже сквозь металл шаттла. Здесь, под землёй, воздух был чужим, тяжёлым, пропитанным болью и ожиданием.

Я — всего лишь утконос. Я знаю это. Мне это говорили много раз, ласково и не очень. И всё же внутри меня что-то скреблось, будто тень, которая не хочет исчезать.

Почему он так поступил?

Почему оттолкнул? Отправил вниз, в этот механический ад, где гул машин сливается с собственным страхом? Я знал, что я не человек. Но разве это лишает права на верность? На любовь? Он был для меня всем. Хозяином. Смыслом. Солнцем сквозь вечную ночь лаборатории. Я спал у него на столе, среди бумаг, и он гладил меня по спине, не отрываясь от чертежей, и называл «малыш». У него было фиолетовое одеяние, длинное, мягкое, пахнущее озоном и чаем. И глаза — розовые. Как рассвет, которого я никогда не видел.

Теперь — пустота. Только эхо его шагов, которое растворяется в равнодушии железа.

* * *

Новости на борту звучали как насмешка над чужой болью.

— Сегодня в семнадцать двадцать семь скончался Дмитрий Макаров, известный музыкант…

Слова тонули в гуле двигателей. Кто-то в отсеке выключил звук. Кто-то сказал: «Жаль, хорошие песни писал». Кто-то ответил: «Не отвлекайся».

Меня держала Евгения. Руки у неё были мягкие снаружи. Внутри — пустота. Я чувствовал это так, как звери чувствуют, что человек их не любит, а только держит. Рядом сидел Илья, молодой, с прыщом на подбородке и стеклянными глазами. Он всё время что-то проверял на планшете.

— Глубина четыре двести, — говорил он. — Четыре триста. Давление в норме. Температура за бортом…

Я не слушал. Я хотел только его. Хотел снова увидеть фиолетовое одеяние, поймать розовый взгляд, прижаться к его рукам и забыть обо всём. Вместо этого — механический вой, закрытые люки, люди без лиц.

Я не принадлежал им. Я не принадлежал даже себе.

* * *

Когда мы добрались до центра Земли, вокруг клубился жар.

Трещали разломы. Чужие буровые выжгли пустоту вокруг ядра — гигантскую каверну, где стены светились красным, а воздух дрожал так, будто сам мир задыхался. Здесь, говорили, откроется новый портал в МоррисГрад. Не через зеркало, не через капсулу — через саму плоть планеты. Так, чтобы его нельзя было закрыть.

Цена была слишком велика. Я понял это сразу. Когда увидел стеклянные контейнеры. Когда услышал, как стонет земля.

Евгения в скафандре подняла меня. Я забился в её руках. Визжал. Звук терялся в плотном воздухе, будто его съедали.

Там, за шлюзом, начиналась смерть.

Я не хотел идти. Я царапался, кусался. И вдруг в отражении её шлема увидел его лицо.

Моего хозяина.

Розовые глаза смотрели прямо в меня. Мираж? Дар этого места? Или сама душа, которая не отпускает?

Ты справишься, мой утконос, — прозвучало в голове.

Или показалось.

Я замер. И на миг боль отступила. Я держался — не за жизнь. За этот взгляд. За то, чтобы быть рядом с ним хоть так.

* * *

Жар разъедал воздух. Жёг шерсть. Прожигал кожу. Боль накатывала волнами. Но я не сдавался. Ради него. Ради того, чтобы остаться в его памяти хотя бы отблеском.

— Илья, стекло! Быстрее! — крикнула Евгения.

Илья притащил контейнер. Наполнил лаву хрупкими листами стекла. Они не плавились сразу — плыли по поверхности, как льдины, и в каждом отражалось красное небо каверны.

Евгения прошептала:

— Крепись, дружок.

И опустила меня в кипящую пасть земли.

Я хотел кричать. Звук исчез. Осталась только боль.

Тело горело. Плавилось. А в отражении лавы, в каждом листе стекла, я снова видел его взгляд. Розовый. Глубокий, как бездна. И в этом свете что-то дрогнуло. Фиолетовое пламя скользнуло по стеклу. И я понял: оно живое. Оно видит меня. Оно всегда было рядом.

Это твои последние дни, малыш, — прошептал голос Алзора у меня в голове.

Или это был не он. А сама тьма, которая вплелась в мои мысли и заговорила его голосом, потому что знала: его голосу я поверю.

* * *

Боль стала вечной.

Я не чувствовал лап. Не знал, где кончается тело. Меня пронзали раскалённые осколки. И в каждом отражении я видел себя. Тысячи себя. Все смотрели с разной тоской. С насмешкой. С ожиданием. Утконос, который любит. Утконос, который ненавидит. Утконос, который уже ничего не чувствует. Утконос, который смеётся.

Смех разносился в ушах. Мой собственный. Чужой, как эхо из другого мира.

— Я не умру ради науки!

Это вырвалось из меня. Но голос был не мой. Чей-то ещё. Будто фиолетовое пламя заговорило моим горлом.

Потом боль исчезла. Осталась пустота.

Но даже в ней я чувствовал: что-то наблюдает. Пронизывает. Не отпускает.

Почему он так поступил? Ради будущего? Ради успеха? Я был единственным, кто верил в него без остатка. Единственным, кто понимал, как ему одиноко за этими чертежами. Почему меня?

Я растворяюсь. Лечу сквозь тьму. И всё же вижу: тысячи глаз смотрят на меня. Одни — с ненавистью. Другие — с ожиданием. Я поднимаюсь в свет, где нет ни боли, ни любви. Где обещанное «Светлое будущее» холодно и пусто, как стеклянная клетка.

Но в последнем отражении — всё ещё его глаза.

И рядом, в глубине, отблеск фиолетового пламени. Оно не отпускает. Не забывает. Оно вплетается в мою душу, как нитка в ткань.

Связь между мирами существует. Она была во мне. Она горит, как живая, даже когда всё остальное уже темнота.

* * *

Миндрах опустил статуэтку. Поставил её на каминную полку. Руки у него дрожали.

— Вот так, Элфдид, — сказал он. — Вот так это началось. Не с короны. Не с войны. Не с Фиолетовой Луны. С маленького зверька, которого любили и бросили в лаву, потому что нужно было открыть дверь. И дверь открылась. А то, что вошло в неё первым, с тех пор называет себя пламенем.

Голос за моим плечом молчал. Долго. Так долго, что я подумала, он ушёл.

Потом он сказал — тихо, совсем не так, как говорил обычно:

Я была рядом, когда он умирал. Я была в стекле. Я ничего не могла сделать. Я только смотрела. И когда он перестал быть, я осталась. Я — то, что осталось.

— Ты — то, что съело то, что осталось, — сказал Миндрах.

Может быть, — ответил голос. А может быть, это одно и то же.

* * *

Я сидела перед зеркалом, и мне было так холодно, будто я сама лежала в той лаве.

Я думала об Алзоре. О фиолетовом силуэте, который всегда появлялся на краю зрения, когда в мире что-то ломалось. О божестве, которое умеет слушать своих детей. О его розовых глазах — их видели немногие, но я видела однажды, близко, и запомнила.

Я думала: неужели и он когда-то сидел над чертежами, и у него на столе спал маленький зверёк, и он гладил его, не отрываясь. И неужели и он однажды решил, что дверь важнее.

И я думала о фиолетовом пламени. О том, что живёт под моим сердцем с той ночи, когда я очнулась в пепле. О том, что Йфрайт называл даром, а Велес — Адским пламенем. О том, что оно тоже фиолетовое.

Я положила ладонь на грудь. Там было тепло. Ровное, спокойное, знакомое тепло, которое всегда со мной.

— Ты — это оно? — спросила я. Шёпотом. Не зеркало. Себя.

Тепло не ответило.

Но в стекле, на миг, на самом краю, мне показалось, что кто-то улыбнулся моими губами.

* * *

После этой ночи зеркало молчало долго. Почти год. Я подходила к нему каждый вечер и видела только себя. Потом перестала подходить.

Оно заговорило снова, когда всё уже кончилось. Когда не было ни Обители, ни отца, ни меня самой в том виде, в каком я была. Эти страницы — две последние маски — я записала потом, другой рукой, и положу их в самый конец. Туда, где им место.

А сейчас я возвращаюсь в Альказак. К Фракталу. К пленным. К тем, кого Миндрах называл чужими именами и кого я знала в лицо.

Часть третья. Лорды тьмы. Глава 14. Высокая Темница

Красный дракон бил Гертруду так, как бьют тряпичную куклу.

Она висела у него в когтях, и синие латы на ней лопались с сухим треском, пластина за пластиной. Короткая боевая юбка из кольчужных колец порвалась на боку. Шлем давно слетел. Рыжеватые волосы, стянутые на затылке, растрепались, и дракон мотал её из стороны в сторону, и с каждым рывком её голова откидывалась назад, а топор в руке всё не разжимался.

— Держи её! — орал Макс. — Гарри, держи её, я зайду с хвоста!

Гарри держал. Насколько можно держать то, что находится в когтях у зверя размером с городскую башню. Он вцепился в драконью лапу, в чешую, горячую, как железо из горна, и рубил по суставу, и меч отскакивал, и он рубил снова. За спиной кричала Сигна. Кто-то из новичков, кажется Тоби, бросил в дракона склянку с огнём и, конечно, промазал — огонь растёкся по золоту, и сокровищница вспыхнула жёлтыми бликами, так что на миг стало светло, как днём.

Высокая Темница Дэстри. Сокровищница на самом дне. Клан «Семья» шёл к ней полгода. Полгода копили на зелья, на свитки, на нового целителя. Полгода Гертруда говорила: вот откроем сокровищницу, и всё изменится. Будет академия. Будет лечебница. Будет крыша, которая не течёт.

Теперь Гертруда висела в когтях, а крыша над сокровищницей была из чистого камня и не текла, и от этого почему-то было ещё страшнее.

— Парирование! — крикнул Гарри и вложил в удар всё, что было.

И тут всё изменилось.

* * *

У самых драконьих лап, прямо на груде монет, воздух лопнул.

Не так, как лопается воздух от заклинания. Иначе. Будто кто-то разорвал холст, и за ним оказался другой холст, с другой картинкой. Края разрыва светились бледным, и из него вышли двое. Молодые. В одежде, какой Гарри никогда не видел: длинные мантии странного кроя, с высокими воротниками, с нашивками, похожими на гербы. Один — светловолосый, растрёпанный, лет восемнадцати, с наглым лицом. Второй — постарше, тоньше, с узким бледным лицом, тёмными глазами и белыми, почти седыми прядями у висков.

За ними из разрыва выскочили две девушки. Тонкие, гибкие, одинаковые, как близнецы, с клинками в обеих руках. Они не разговаривали между собой. Они играли. Гонялись друг за другом по грудам золота, смеялись беззвучно, и клинки их чертили в воздухе быстрые серебряные петли.

— …а я тебе говорю, в Холдинге второй сундук был, — говорил светловолосый, не глядя по сторонам. — Ты просто не туда смотрел. Там копия Адского пламени, я сам видел описание, если бы мы…

Светловолосый поднял глаза. Увидел дракона. Увидел Гертруду в когтях.

— Гром и молния! — заорал он, и это было не ругательство.

Две шаровые молнии сорвались с его ладоней и врезались дракону в морду. Зверь взревел. Девушки-близнецы, не переставая улыбаться, рванулись вперёд, взлетели по драконьей лапе, как по лестнице, и вонзили клинки ему в шею. Одна — слева. Другая — справа.

Дракон разжал когти.

Гертруда упала на золото. Перекатилась. Встала. Шатаясь, побежала — не от дракона, а к Гарри, и врезалась в него, и он обнял её, всю, вместе с топором, вместе с треснувшими латами.

— Что происходит, милый? — Она дрожала. — Кто они? Что у них за одежда?

— Не знаю, — сказал Гарри. Он смотрел на чужаков и не мог отвести глаз. — Не знаю.

Два мага работали быстро. Вспышки, вспышки, вспышки. Тот, что с седыми прядями, что-то выкрикивал, коротко, сухо, и вокруг него кружились полупрозрачные звери из света — эфирные бестии, догадался Гарри, он слышал о таких от торговцев, но никогда не видел. Светловолосый бил молниями. Близнецы резали. Через минуту дракон, которого «Семья» не могла одолеть полдня, лежал на груде монет и больше не двигался.

Светловолосый подошёл к нему, поднял с золота длинный меч с гардой в виде драконьих крыльев. Покрутил в руке. Свистнул.

— Не думал, что в этой темнице драконы бывают, — сказал он. — Братан, чё-то я не понял…

— Карта огня: феникс!

Голос был третий. Ни Гарри, ни маги его не ждали.

Из тёмного угла сокровищницы вылетела маленькая огненная птица. Безобидная, с ладонь величиной. Она сделала круг под потолком, и в её свете стало видно человека, стоявшего у стены. Чёрное одеяние. Капюшон. Лицо в тени.

— Ну вот, феникс, теперь мы всех видим, — сказал человек и погладил птицу, когда она села ему на руку. Не обжёгся.

* * *

— Кто вы все такие? — крикнул Гарри.

Голос у него был такой, что «Семья» за его спиной разом взялась за оружие. Мечи, топоры, дубины. Тридцать человек. Против троих магов и двух девиц с клинками. Против того, кто сразу убил их дракона.

— А вы кто? — отозвался маг с белыми прядями. Голос у него был тихий, бархатный. — Мы из Андера. Нас в Квазаре ждали. В таверне. Мы задание хотели выполнить.

— Квазар? — переспросил Макс. — Это где?

Маг посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Ладно, — сказал человек в капюшоне. — Так уж и быть. Откроюсь первым.

Он вышел на свет. Феникс перебрался ему на плечо и прожёг на ткани чёрное пятно. Человек откинул капюшон. Голубые глаза. Короткие зелёные волосы, зачёсанные набок. Лицо весёлое и немного растерянное.

— Я Лист, — сказал он. — Повелитель стихий. Сражаюсь картами. Ради удовольствия, если честно. Прибыл сюда не по своей воле. Понятия не имею, как сюда попал. Только что сидел в Драгонгарде, в библиотеке, раскладывал пасьянс. А теперь здесь.

— Мы — Разрушители, — сказал Гарри. Гордо, как говорил всегда. И обнял Гертруду крепче. — Клан «Семья». Это наш мир. Дэстри. И я немного в шоке, как вы сюда прибыли. И зачем.

— Той же цели мы и сами не знаем, — улыбнулся светловолосый. И поднял драконий меч. — Но эту вещь я оставлю себе. Я его на аукционе за такую цену сбагрю…

— Эй, умник, — окликнул его Лист. — Ты понимаешь, что нет больше твоего аукциона? Ты сначала подумай, как в свой мир вернёшься. А потом уже про товар.

— Меня Антон зовут, если что, — сказал светловолосый. Злобно. — И знаешь, я этим же мечом тебя и зарежу.

Одна из девушек-близнецов перестала играть. Подошла к Антону. Встала у его плеча. Оскалила зубы на Листа — мелкие, острые, совсем не человеческие.

— Мелисса, не тронь, — сказал маг с белыми прядями. Тихо, но так, что девушка сразу опустила клинки. — Меня зовут Каин. Каин Кэрриган. Мне бы хотелось вернуться домой. Но я не представляю как.

— Так что, будешь махаться? — Антон уже не слушал. — Приток силы!

Вокруг него поднялась магическая аура, плотная, гудящая.

— Антон, дурак, остановись! — Каин вскинул руки. — Сферы Арканы!

— Карта земли: защита листьев! — крикнул Лист, и вокруг него выросла стена из каменных листьев, острых, как черепица.

— Перестаньте, мальчики! — крикнула Гертруда.

И вырвалась из рук Гарри. И бросилась между ними. С топором, в треснувших латах, уклоняясь на бегу, как умела только она.

— Гера! — заорал Гарри.

* * *

Три магии сомкнулись в одной точке.

Эфир. Молния. Карты. Четыре человека из трёх разных миров стояли так близко, что могли бы взяться за руки. И в центре, там, где сошлись их удары, воздух не лопнул, как раньше, а начал складываться. Внутрь себя. Слоями. Как складывается бумажный веер, как сворачивается крыло бабочки. Узор повторял узор, и тот повторял ещё один, меньше, и ещё, и ещё, бесконечно, и Гарри смотрел в этот узор и чувствовал, что падает в него, хотя стоит на месте.

Шаровой взрыв.

Вспышка.

* * *

Гарри очнулся на золоте.

Он лежал на спине, и над ним был каменный потолок сокровищницы, и где-то рядом ревел дракон. Он сел. Огляделся. «Семья» сражалась с красным драконом. Макс заходил с хвоста. Сигна кричала. Тоби бросил склянку с огнём и промазал.

Видать, не спал, — подумал Гарри и улыбнулся. Схватил меч. Вскочил. Огляделся снова, пересчитывая своих.

Кого-то не хватало.

— Ребята! — крикнул он. — А где Гертруда?

Макс обернулся на бегу.

— Кто?

— Гертруда! Гера! Она же… она только что была у дракона…

Клан переглядывался. Удивлённо. Кто-то засмеялся.

— Гарри, — сказал Макс. — Тебе выспаться надо. Нет у нас никакой Гертруды. И не было никогда.

Гарри сел на золото. Ноги просто перестали держать.

— Как не было? — сказал он.

* * *

Дракона они победили через восемь часов. Восемь. Гарри не помнил ни одного из них. Помнил только, что бил, бил, бил, и думал о синих латах, лопающихся с сухим треском. Когда дракон рухнул, все ликовали. Целовались — у кого была пара. Делили добычу. Гарри стоял в стороне.

— Макс, — позвал он. — Макс. Кто лидер клана?

Макс посмотрел на него и улыбнулся. Голубоглазый, белокурый, лучший друг. Маршал «Семьи». Человек, который никогда в жизни ему не врал.

— Ты чего, Гарри? У нас нет лидера. Мы единственный клан, который всю жизнь без лидера.

— Это невозможно. Так не бывает. Без лидера клан не создать.

— Ну вот у нас бывает. — Макс пожал плечами и пошёл к остальным.

Подошла Сигна. Брюнетка, тонкая, с упрямым подбородком. Посмотрела на него внимательно.

— Нашим лидером была Гертруда, — сказал ей Гарри. Почти крикнул. — Сигна. Ты-то должна знать! Ты её сестра!

Сигна остановилась.

Гарри видел, как что-то меняется у неё на лице. Не узнавание. Догадка. Будто она давно подозревала что-то и боялась это сказать вслух. Она взяла его под руку. Наклонилась к нему, близко, и сказала громко, чтобы слышали все, с хитрой улыбкой:

— Пойдём-ка в сокровищницу, любимый. Поговорим наедине.

Клан засмеялся. Кто-то присвистнул. «Семья» пошла к выходу из Темницы, а Гарри и Сигна — назад, вглубь, туда, где пахло гарью и драконьей кровью.

* * *

Там, у груды монет, где всё случилось, Сигна отпустила его руку.

— Не бойся, — сказала она. Совсем другим голосом. — Я не сошла с ума. И ты не сошёл. Я помню. Не так, как ты. Обрывками. Как сон, который пытаешься вспомнить утром. Но помню.

Гарри выдохнул.

— И то, как Гертруда побежала к ним? Ты тоже помнишь?

— Помню. — Сигна села на золото. — Знаешь, что ещё я помню? Год назад она вернулась в замок под утро. Радостная. С золотым слитком в руке. Тысячи на четыре монет. Сказала, ей подарил какой-то парень. Черноволосый. Странный. Сказал, что не любит кланы, что он одиночка. И ещё сказал: «Никогда не забывай хороших людей. Они ещё встретятся тебе в этой жизни».

— Я не помню этого.

— Ты в тот вечер был в дозоре. — Сигна смотрела на свои руки. — Она купила на этот слиток свитки для лечебницы. А потом переименовала клан. В «Семья». Раньше мы назывались «Высшие воины». Ты помнишь?

Гарри молчал. Он помнил. Смутно. Как будто кто-то когда-то давно рассказывал ему об этом.

— Половина клана тогда ушла, — сказала Сигна. — Из-за названия. Сказали, что «Семья» — это для детей. А Гера сказала: пусть уходят. Нам нужны те, кто остаётся.

Она встала. Подошла к стене сокровищницы. Там, у самого пола, в камне была впадина. Неглубокая. Свежая. Края её блестели, будто оплавленные. А посреди впадины лежал валун — круглый, гладкий, тёмный, которого раньше здесь не было.

— Смотри, — сказала Сигна. — Моя сестрёнка и твоя возлюбленная сейчас где-то там. Не под землёй. Дальше. Я это чувствую. Как чувствуешь сквозняк из щели.

Гарри подошёл. Положил ладонь на валун. Камень был тёплым. И под ладонью, глубоко, как под кожей, что-то пульсировало.

— И что делать?

— Не знаю, — сказала Сигна. — Ударь.

Гарри посмотрел на неё. Потом на меч в своей руке. Потом на валун.

— Если я это сделаю, — сказал он медленно, — мы, может, тоже исчезнем. Для них. Как она.

— Знаю. — Сигна улыбнулась. Криво, через силу. — Ну и пусть. Нам нужны те, кто остаётся. А мы уходим. Значит, нам — туда.

Гарри поставил остриё меча на середину валуна. Взялся обеими руками за рукоять.

— Гарри, — сказала Сигна. — У нас получится.

Он надавил. Изо всех сил. И когда сил не хватило — взял ещё, оттуда, откуда берут разрушители, из злости и из горя, и меч вошёл в камень, как в масло.

Валун треснул. Из трещины ударил свет — бледный, складчатый, узор в узоре.

Гарри и Сигна исчезли.

Из сокровищницы. Из Высокой Темницы. Из Дэстри. И из памяти клана «Семья». Наутро Макс пересчитывал своих и не заметил, что двоих не хватает. Ему казалось, их всегда было двадцать восемь.

Глава 15. Фрактал в Дэстри

Знахарь проснулся от собственного крика и долго лежал, глядя в потолок, пока сердце не успокоилось.

Сон был тот же. Третью ночь подряд. Темнота, густая, тёплая, пахнущая гнилыми фруктами. И в ней — два красных глаза. Огромные, неподвижные, как угли в печи. Они смотрели на него долго, а потом из темноты приходил голос. Ласковый. Такой ласковый, что от него хотелось свернуться в клубок и заскулить.

Как думаешь, я враг тебе или же друг?

И Знахарь, во сне, хотел ответить, и не мог, потому что не знал ответа. И просыпался.

Он сел на кровати и потёр лицо ладонями. За окном только начинало сереть. Замок «Детей ночи» спал. Где-то внизу, во дворе, переступали с ноги на ногу кони, и тихо звенела сбруя. Пахло орхидеями, как всегда. Он привык к этому запаху за годы и перестал его замечать, а теперь вдруг заметил, и ему показалось, что сквозь сладость пробивается что-то другое. Гнилое.

Ерунда, — сказал он себе. Это сон. Просто сон.

Он встал, плеснул в лицо холодной воды из кувшина, оделся. Кольчуга, простая, без украшений. Перевязь. Сумка с травами, которую Кнопочка собрала ему в прошлый раз. Он открыл её, понюхал, и запах ромашки, мяты и чего-то хвойного, смолистого, на миг вытеснил всё остальное. Он улыбнулся.

Надо к ней съездить. После Дэстри. Сразу.

* * *

Кнопочку он видел накануне вечером. Заехал к ней по дороге из города, на час, не больше. Дом её стоял в лесу, в двух часах езды к югу от замка, и всякий раз, подъезжая к нему, Знахарь не мог поверить, что это дом. Это было дерево. Огромный старый дуб, у которого ствол в одном месте расходился, как раскрытые ладони, и в этой расщелине была дверь. Настоящая дверь, деревянная, с круглой ручкой, только ручка росла из ствола, как сучок, а петли были корнями. Окна — дупла, затянутые чем-то прозрачным, похожим на высохшую смолу. Внутри было тепло, сухо, пахло травами, воском и хлебом.

— Ты опять не спишь, — сказала Кнопочка, едва он вошёл.

Она была маленькая, едва ему по плечо, с круглым веснушчатым лицом и копной тёмных кудрей, которые она никогда не могла собрать в нормальную причёску. Пальцы у неё всегда были зелёными от трав. Сейчас она стояла у стола и толкла что-то в ступке, и даже не подняла головы.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя под глазами можно картошку хранить. — Она отложила пестик и посмотрела на него. Глаза у неё были карие, тёплые, и сейчас в них было беспокойство. — Опять сны?

— Опять.

— Те же?

— Те же.

Она подошла к нему, взяла его лицо в ладони и долго смотрела в глаза. Ладони пахли полынью.

— Я тебе заварю, — сказала она. — Пить будешь перед сном. И не спорь.

— Я не спорю.

— Ты всегда споришь. — Она поцеловала его в нос, быстро, и отпустила. — Ты лекарь. Лекари самые плохие больные.

Он сидел у неё до темноты. Пил чай. Слушал, как она рассказывает о новых травах, которые нашла у ручья, о том, что дуб в этом году дал побеги в сторону, и пришлось уговаривать его расти по-другому, о белке, которая повадилась таскать орехи с подоконника. Он почти не слушал. Он смотрел на неё, на её зелёные пальцы, на кудри, на веснушки, и ему было хорошо, как не было больше нигде.

— Выходи за меня, — сказал он вдруг.

Она замолчала на полуслове.

— Ты уже спрашивал.

— И ты сказала «да».

— Я сказала «да, но не сейчас». — Она улыбнулась. — Вот вернёшься из своего Дэстри. Тогда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

* * *

Выехали на рассвете. Шестеро.

Король впереди, в чёрном плаще, на своём вороном Эльсе — высоком, длинногривом, с белой звёздочкой во лбу; Эльс никого, кроме хозяина, к себе не подпускал и кусал конюхов за плечи. Апостол справа от него, как всегда. Лёша, Зловещий всадник, слева: долговязый, бледный, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и с косой за спиной вместо меча. Он вечно молчал и вечно улыбался, и улыбка эта пугала новичков больше, чем коса. За ними двое рыцарей из старой гвардии. И Знахарь, замыкающим, с сумкой трав у седла.

Дэстри был в трёх днях пути на запад. Маленький город на краю степи, вольный, без клана, жил торговлей и драками. О нём бы никто не вспомнил, если бы неделю назад над его главной площадью не открылся фрактал.

Так это назвали в Совете. Знахарь не знал, кто придумал слово. Фрактал. Трещина в воздухе, но не простая, не рваная, как те, что видели в ночь Фиолетовой Луны, а правильная. Геометрическая. Будто кто-то сложил её из кусочков стекла, одинаковых, повторяющих друг друга, всё мельче и мельче, до бесконечности. Она висела над площадью и переливалась всеми цветами. Местные боялись к ней подходить. А потом, позавчера, из неё вышли люди.

Четверо. Никто не знал откуда. Никто не знал зачем. Они были не отсюда, это было ясно с первого взгляда: другая одежда, другая речь, другая магия. Они устроили на площади бой, когда стража Дэстри попыталась их задержать. Двое стражников погибли и не поднялись: метки у них не было, город был вольный. Остальные разбежались. Четверо пришлых засели в старом храме на окраине. И Совет, после долгих споров, попросил «Детей ночи» разобраться.

— Почему мы? — спросил Знахарь накануне, когда Король объявил о поездке.

— Потому что больше никто не хочет, — ответил Король. И улыбнулся. — А я хочу.

Знахарь видел эту улыбку. Он знал Короля много лет, с тех самых пор, как пришёл в клан, ещё до Луны. И никогда раньше не видел у него такой улыбки. Голодной.

* * *

На третий день к вечеру они увидели фрактал.

Он висел над городом, высоко, выше самых высоких крыш, и был красив так, что у Знахаря перехватило дыхание. Огромный, переливчатый, сложенный из тысяч, миллионов граней. Закатное солнце проходило сквозь него и рассыпалось на радуги, и радуги эти лежали на крышах Дэстри, на мостовых, на лицах людей, высыпавших на улицы посмотреть на всадников. Люди смотрели молча. Некоторые крестились — старая привычка из того мира. Некоторые плакали.

— Красиво, — сказал Апостол.

— Да, — сказал Король. Он смотрел на фрактал, не отрываясь. — Очень.

И тогда Знахарь увидел, как Король снимает с седла сумку, обычную кожаную сумку, которую он всегда возил с собой и никогда не открывал при других. Как достаёт из неё что-то тёмное. Обруч. Тонкий, из чёрного матового металла, с неровными зубцами, похожими на обломанные ветки.

И надевает на голову.

Знахарь натянул поводья так, что конь заплясал под ним.

Он видел корону раньше. Однажды, мельком, в кабинете Короля, на столе, среди бумаг. Король тогда быстро накрыл её плащом и сказал, что это безделушка, трофей с границы. Знахарь не поверил, но промолчал. Он вообще слишком часто молчал, он знал это за собой.

Сейчас Король сидел в седле в этой короне, и глаза у него были красными.

Не целиком. Только радужка. Будто карий цвет выгорел изнутри и вместо него проступил другой, глубокий, тёмный, как вишнёвый сок. Король повернул голову и посмотрел на Знахаря, и Знахарь почувствовал, как у него холодеют руки.

Он видел эти глаза. Во сне. Три ночи подряд.

— Что-то не так? — спросил Король.

— Нет, — сказал Знахарь. — Всё так.

Он солгал. И Король, кажется, знал, что он солжёт.

* * *

Храм стоял на холме за последними домами. Старый, полуразрушенный, без крыши, с провалами окон. Вокруг росла высокая сухая трава, и в ней стрекотали кузнечики, громко, назойливо, будто ничего не происходило.

Из храма вышли двое, едва всадники подъехали.

Первым шёл юноша. Невысокий, худой, в длинном тёмно-зелёном плаще. Волосы зелёные, яркие, как молодая трава, падали на лоб. Глаза светлые, голубые, почти прозрачные. В руке он держал колоду карт, веером, будто собирался показывать фокус.

Рядом с ним шла женщина. Огромная, выше любого из рыцарей, широкоплечая, в кожаном доспехе, с двуручным топором на плече. Волосы рыжие, заплетённые в толстую косу. Лицо в шрамах.

Юноша остановился в десяти шагах. Посмотрел на всадников. На Короля. На корону.

— Вас прислали нас убить? — спросил он. Голос был спокойный, звонкий, с каким-то странным, певучим выговором.

— Нас прислали разобраться, — сказал Король.

— Это одно и то же.

— Не всегда.

Юноша склонил голову набок, разглядывая его.

И тогда Знахарь увидел, как меняется лицо Короля. Медленно, будто что-то проступает из-под кожи. Губы приоткрылись. Брови дрогнули. Красные глаза расширились.

— Листаф? — сказал Король тихо.

Юноша моргнул.

— Что?

— Листаф. — Король подался вперёд в седле. Голос его стал хриплым. — Это ты? Ты. Это же ты. Крыша. Башня. Яблоки. Ты помнишь?

Юноша смотрел на него долго. Знахарь видел, как в его прозрачных голубых глазах что-то мелькнуло, быстро, почти неуловимо. Удивление? Узнавание? Страх? Потом прошло.

— Меня зовут Лист, — сказал юноша. — И я вас не знаю.

— Ты врёшь.

— Может быть. — Лист улыбнулся, коротко. — Все врут. Но не сейчас.

И веер карт в его руке вспыхнул.

* * *

Знахарь потом много раз вспоминал этот бой и так и не смог восстановить его целиком. Только куски.

Карты, летящие по воздуху, как стая птиц. Каждая — с рисунком: меч, щит, пламя, змея, глаз. Каждая взрывается при касании. Один из рыцарей падает с коня, и на груди у него, на кольчуге, горит рисунок змеи.

Женщина с топором, бегущая прямо на них. Рёв. Конь Апостола встаёт на дыбы, и топор проходит там, где мгновение назад была его голова.

Из храма выходят ещё двое. Мужчины в чёрных мантиях. Один высокий, худой, с узким бледным лицом и тёмными, глубоко посаженными глазами. Второй пониже, молодой, совсем мальчишка, с растерянным лицом. Высокий поднимает руки, и из них бьёт огонь. Чёрный. Знахарь никогда не видел чёрного огня.

Лёша, Зловещий всадник, хохочет. Коса в его руках описывает широкий круг, и чёрный огонь разбивается о лезвие, как вода о камень.

И Король.

Король не двигается. Он сидит в седле, неподвижно, и смотрит на Листа. И Знахарь видит, как от него, от его рук, от короны на его голове, растекается тьма. Не дым, не тень. Тьма, густая, плотная, живая. Она ползёт по траве, и трава под ней сохнет и чернеет. Она ползёт к храму, к пришлым, к Листу, и Лист отступает, бросая карты, и карты гаснут, касаясь её.

— Не трогай его! — кричит Король. Голос не его. Двойной, будто говорят двое разом. — Его не трогать! Остальных можно!

Женщина с топором падает первой. Тьма обвивает её ноги, как лианы, и она валится в траву, ругаясь на незнакомом языке. Мальчишка в мантии бросает руки вверх, сдаваясь, ещё до того, как тьма к нему подбирается. Высокий маг держится дольше всех. Он жжёт тьму чёрным огнём, и тьма шипит и отступает, и снова наползает, и снова отступает. А потом Лёша оказывается у него за спиной и бьёт его рукоятью косы по затылку. Высокий падает лицом в траву.

Лист остаётся последним.

Он стоит на ступенях храма, с одной картой в руке. Тьма лежит у его ног и не двигается. Ждёт.

— Брось, — говорит Король. — Пожалуйста.

Лист смотрит на него. Потом медленно разжимает пальцы, и карта падает на камень.

Знахарь видит её. Белая. Совсем белая, без рисунка.

* * *

Убитого рыцаря звали Ирвин. У него была метка «Детей ночи», и фонтан поднял его в Альказаке через тридцать секунд. Он потом рассказывал, что вынырнул из воды голый по пояс, с ожогом в форме змеи на груди, и что ожог не сходил ещё месяц. Второго рыцаря, раненного топором в плечо, Знахарь зашивал всю ночь при свете костра.

Пленные сидели связанными у стены храма. Четверо. Женщину с топором звали Гертруда, она была воительницей из Дэстри — не этого Дэстри, сказала она, плюнув, а другого, настоящего, где не пасут коров. Высокий маг назвался Каином Кэрриганом. Мальчишку звали Антон. Оба были магами из места, которое они называли Дарктерием. Лист сказал, что он из Драгонгарда, и больше не сказал ничего.

Знахарь перевязывал им раны. Король не запрещал. Король вообще ничего не говорил весь вечер. Он сидел у костра, сняв корону, и держал её на коленях, и смотрел на Листа. Не отрываясь. Будто боялся, что если моргнёт, тот исчезнет.

Когда Знахарь закончил с Гертрудой и подошёл к Листу, тот поднял голову.

— Он всегда такой? — спросил Лист тихо. Кивнул на Короля.

— Нет, — сказал Знахарь. И удивился своей честности. — Раньше не был.

— Раньше чего?

Знахарь не ответил. Он промыл ссадину у Листа на лбу, смазал её мазью Кнопочки, и запах ромашки на миг повис в воздухе.

— Ты правда его не знаешь? — спросил он.

Лист долго молчал. Смотрел в огонь. Пламя отражалось в его прозрачных глазах, и они казались не голубыми, а золотыми.

— Я знаю много людей, — сказал он наконец. — В разных местах. Иногда мне кажется, что одних и тех же. Иногда — что все они разные. Я не помню.

— Как это — не помнишь?

— Так. — Лист пожал плечами, насколько позволяли верёвки. — Ты помнишь всё, что было с тобой?

— Да.

— Счастливый. — Лист улыбнулся. И снова посмотрел на Короля, через костёр. И на миг, всего на миг, Знахарю показалось, что в этом взгляде есть что-то очень старое. Старше Листа. Старше всех, кто сидел у этого костра.

* * *

Ночью Знахарю опять приснились красные глаза.

Но на этот раз он видел их не во тьме. Он видел их у костра, над чёрной короной, лежащей на коленях у спящего человека. Они открылись на обруче, на каждом зубце, десятки маленьких красных глаз, и посмотрели на Знахаря все разом.

Как думаешь, — сказал голос, — я враг тебе или же друг?

— Враг, — сказал Знахарь во сне. Впервые.

Голос засмеялся, тихо и ласково.

Ничего, — сказал он. У нас много времени.

Знахарь проснулся. Костёр почти догорел. Король сидел на том же месте, с короной на коленях, и не спал. Он смотрел на Знахаря через угли.

Глаза у него были карими. Обычными. Усталыми.

— Плохой сон? — спросил он.

— Да.

— У меня тоже. — Король помолчал. — Спи. Завтра домой.

Знахарь лёг обратно и закрыл глаза. Но до утра не уснул.

Глава 16. Подвал

Он позвал меня через неделю после Дэстри. Ворон, записка, три слова, как тогда, в ночь рождения Мэл. Только почерк на этот раз был ровный, даже слишком. «Приезжай. Нужна помощь».

Я приехала верхом. Обращаться в стаю без крайней нужды я с тех пор не любила.

Замок «Детей ночи» встретил меня тишиной. Не той, торжественной, какая бывает в больших домах по утрам, а другой — настороженной. Рыцари у ворот проводили меня взглядами и ничего не сказали. Во дворе было пусто. Даже орхидеи, казалось, пахли тише.

Апостол ждал на крыльце. Он улыбнулся мне, как всегда, широко и приветливо, но улыбка не дошла до глаз.

— Он внизу, — сказал он. — С ними.

— С кем?

— Ты не слышала? — Апостол поднял брови. — Он привёз пленных из Дэстри. Четверых. Держит в подвале уже неделю. Совет требует выдать, он не выдаёт. Велес приезжал дважды. — Апостол помолчал. — Может, хоть тебя послушает.

— Почему меня?

Апостол посмотрел на меня долгим взглядом. Светлым, пустым.

— Потому что тебя он слушает, — сказал он. — Больше никого.

* * *

Подвал «Детей ночи» был не похож на подвал. Я ждала сырости, крыс, ржавых решёток. А это были длинные сухие коридоры из того же белого камня, что и весь замок, хорошо освещённые, чистые. Только окон не было. И воздух стоял неподвижный, тяжёлый, будто его не меняли много лет.

Король сидел в кресле посреди круглой комнаты, в которую сходились коридоры. Перед ним стоял низкий столик, на столике — чайник и две чашки. Одна полная, остывшая. Вторая пустая. Корону он не носил, но она лежала тут же, на столике, рядом с чайником, и на чёрном металле поблёскивали отсветы ламп.

— Пришла, — сказал он, не оборачиваясь.

— Пришла.

— Садись. — Он кивнул на второе кресло. — Чаю?

— Холодного?

Он посмотрел на чайник, будто увидел его впервые. Коснулся ладонью. Над носиком поднялся пар.

— Уже нет.

Я села. Он налил мне чаю, зелёного, горьковатого, и я обхватила чашку ладонями, хотя пить не хотелось. Мы помолчали.

— Апостол говорит, ты не выдаёшь их Совету, — сказала я.

— Не выдаю.

— Почему?

Он не ответил. Посмотрел куда-то влево, в один из коридоров. Там, в конце, в тусклом свете лампы, угадывались решётки.

— Пойдём, — сказал он. — Покажу.

* * *

Камер было четыре, по одной на каждого. Не тесные, сухие, с койками, с кувшинами воды, с ночными горшками в углу. Решётки из чёрного металла. Король вёл меня мимо них медленно, будто экскурсовод по музею.

В первой сидела женщина. Огромная, рыжая, в шрамах. Она стояла у решётки, вцепившись в прутья, и смотрела на нас с такой ненавистью, что я невольно отступила.

— Гертруда, — сказал Король. — Воительница. Очень сильная. Очень злая.

— Я тебе голову оторву, — сказала Гертруда. Спокойно, как о деле решённом.

— Знаю. — Король кивнул ей, почти вежливо. — Потом.

Во второй камере сидел мальчишка. Лет восемнадцати на вид, светловолосый, растрёпанный, в мятой чёрной мантии. Он лежал на койке лицом к стене и не повернулся, когда мы подошли.

— Антон, — сказал Король. — Маг. Ученик, кажется. Плачет по ночам.

Мальчишка дёрнул плечом, но не обернулся.

В третьей камере сидел Каин Кэрриган.

Он сидел на койке, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и смотрел на нас. Узкое бледное лицо. Тёмные глаза, глубоко посаженные, неподвижные. Когда я подошла ближе, он медленно улыбнулся, и улыбка эта была такой, что мне захотелось вымыть руки.

— Королева, — сказал он. Голос у него был тихий, бархатный. — Какая честь.

— Откуда ты знаешь, кто я?

— О вас говорят. — Он не сводил с меня глаз. — Даже здесь. Даже в подвале. Стражники болтают. Девушка из пепла. Разные глаза. Вороны.

— Каин, — сказал Король ровно. — Не надо.

Каин перевёл взгляд на него. Улыбка стала шире.

— Как скажете, мой король.

Мы пошли дальше. Я чувствовала его взгляд между лопатками до самого конца коридора.

* * *

Лист сидел на полу в четвёртой камере, прислонившись спиной к стене, и раскладывал карты.

Колоду у него не отобрали. Я удивилась этому, а потом поняла: отбирать было бессмысленно. Карты в его руках были обычными картами, бумажными, потёртыми по краям, с выцветшими рисунками. Он раскладывал их на каменном полу рядами, переворачивал, перекладывал, хмурился, снова перекладывал. Пасьянс. Обычный пасьянс.

— Лист, — сказал Король.

Лист не поднял головы.

— Вы опять, — сказал он.

— Я привёл гостью.

Лист поднял голову. Посмотрел на меня. На левый глаз. На правый. И замер.

Я не знаю, как описать это выражение. Не удивление. Не узнавание. Что-то среднее. Будто он увидел знакомую вещь в незнакомом месте, книгу со своей полки в чужом доме, и не может понять, как она туда попала.

— О, — сказал он тихо.

— Что? — спросил Король.

— Ничего. — Лист опустил глаза к картам. — Садитесь, если хотите. Тут грязно, но садитесь.

Король открыл решётку. Просто положил ладонь на замок, и тот щёлкнул. Он вошёл и сел на пол напротив Листа, скрестив ноги. Я осталась стоять у решётки.

— Я спрашивал тебя о крыше, — сказал Король.

— Спрашивали.

— Ты сказал, что не помнишь.

— Я сказал, что не знаю вас. — Лист перевернул карту. Девятка мечей. — Это разные вещи.

— Объясни.

Лист вздохнул. Собрал карты в колоду, быстро, ловко, одним движением. Перетасовал.

— Я много где был, — сказал он. — Очень много. Миров больше, чем вы думаете. Гораздо больше, чем два. И между ними есть дороги. Я хожу по ним. Давно. И иногда, когда я прихожу куда-то, мне кажется, что я там уже был. Что я знаю этих людей. Эти улицы. Этот запах. — Он помолчал. — А потом оказывается, что нет. Что это другой мир, просто похожий. Или что был, но не я, а кто-то другой с моим лицом. Я перестал верить таким ощущениям. Они врут.

— А сейчас? — спросил Король. — Сейчас тебе кажется?

Лист долго смотрел на него.

— Сейчас мне кажется, что вы очень хотите, чтобы я был кем-то, кого вы потеряли, — сказал он тихо. — И мне жаль, что я не могу вам этого дать.

Король не ответил. Он сидел на полу, сгорбившись, и я видела его затылок, и плечи, и мне хотелось войти в камеру и положить руку ему на спину. Я не вошла.

* * *

Мы поднялись наверх, когда за окнами уже темнело.

В малой столовой нас ждал Велес.

Я видела его впервые вблизи. До этого — только статуя на фонтане, да изредка силуэт на северной стене, когда я пролетала над городом глазами воронов. Вживую он оказался ниже, чем я думала, и моложе. Лет тридцать пять на вид. Пепельные волосы, коротко остриженные, с зелёными кончиками, будто их обмакнули в краску. Зелёная форма Стража с белыми линиями на рукавах и воротнике. Лицо спокойное, загорелое, с тонкими морщинками у глаз.

Он сидел за столом и ел лагман. Ел сосредоточенно, с удовольствием, наматывая длинную лапшу на вилку и прихлёбывая бульон прямо из миски. Когда мы вошли, он не встал, только махнул вилкой.

— Садитесь, — сказал он. — Тут ещё много. Повар у вас хороший.

— Ты опять, — сказал Король. Без раздражения, устало.

— Я опять. — Велес отложил вилку и посмотрел на меня. — А вы, должно быть, Лорелин.

— Да.

— Слышал. — Он кивнул. — Садитесь, пожалуйста. Не стойте. Я не кусаюсь.

Я села. Король сел рядом. Кто-то из слуг поставил перед нами миски с лагманом, и запах, острый, пряный, на миг вытеснил из головы всё остальное. Я поняла, что не ела с утра.

— Совет ждёт, — сказал Велес, когда мы немного поели. — Третью неделю.

— Пусть ждёт.

— Они пришлые. Из другого мира. Через фрактал. Ты понимаешь, что это значит? — Велес говорил спокойно, без нажима, будто обсуждал погоду. — Такого никогда не было. Даже до Луны. Двери были открыты, но только в одну сторону. В тот мир, откуда мы все. А это — другой. Совершенно другой. Совет хочет знать, что там. Как они прошли. Можно ли пройти обратно.

— Я тоже хочу знать.

— Я понимаю. — Велес кивнул. — Но Совет может спросить их по-другому. Алзор может посмотреть.

— Алзор. — Король усмехнулся. — Алзор не знает. Алзор никогда ничего не знает.

Велес помолчал.

— Ты не прав, — сказал он. — Но я понимаю, почему ты так говоришь. Я был с ним в ту ночь. Он не знал. Это правда. Но он пытался.

— Пламя пришло само.

— Пламя пришло, потому что он его там оставил. Давно. На крайний случай. — Велес отодвинул пустую миску. — Ты держал его. Я видел. Он сказал мне, что огонь выбрал тебя, а не он.

Король замер. Я видела, как напряглась его рука, лежавшая на столе.

— Он так сказал?

— Да.

— И что ещё?

Велес посмотрел на него внимательно. Долго.

— Что не знает, выдержишь ли ты, — сказал он.

Тишина. Где-то за стеной звякнула посуда. Король медленно разжал кулак.

— Выдержал, — сказал он.

— Да. — Велес не отводил глаз. — Тогда — да.

* * *

Велес уехал ни с чем. Я провожала его до ворот, потому что Король не пошёл. У самых створок Велес остановился и повернулся ко мне.

— Можно вопрос? — спросил он.

— Да.

— Он носит её?

Я не сразу поняла. А потом поняла, и у меня похолодели пальцы.

— Кого?

Велес смотрел на меня спокойно. Без осуждения. Только с какой-то тихой печалью, будто уже знал ответ и жалел, что знает.

— Корону, — сказал он. — Чёрную. Мне говорили, в Дэстри он был в короне. И глаза у него были красными.

Я молчала. Я обещала. В снежной яме, на краю Чёрного леса, я обещала.

— Не знаю, — сказала я.

Велес кивнул. Медленно, будто запоминая. Потом сел на коня.

— Если узнаете, — сказал он сверху, — приходите ко мне. На северную стену. Я там почти всегда.

— Зачем?

— Просто поговорить. — Он тронул коня. — Мне кажется, вам будет нужно с кем-то поговорить.

* * *

Ночью я спустилась в подвал одна.

Не знаю зачем. Не могла уснуть. Лежала в гостевой комнате, смотрела в потолок, и в голове крутились слова Листа: вы очень хотите, чтобы я был кем-то, кого вы потеряли. И слова Велеса. И мои собственные. Не знаю.

Коридоры были пусты. Лампы горели тускло. Я прошла мимо камеры Гертруды — она спала, раскинувшись на койке, храпя. Мимо Антона — он не спал, лежал лицом к стене, и плечи его вздрагивали. Мимо Каина.

Каин не спал. Он стоял у решётки, в темноте, и смотрел на меня.

— Не спится, королева? — спросил он тихо.

Я не ответила. Прошла мимо.

Лист сидел на полу, как днём, и раскладывал карты. Будто и не ложился.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он, не поднимая головы.

— Откуда?

— Карты сказали. — Он улыбнулся. — Шучу. Карты ничего не говорят. Это просто бумага.

— Моя подруга говорит, что карты всегда врут.

— Умная подруга.

Я села на пол у решётки, по эту сторону. Он по ту. Между нами были чёрные прутья, и сквозь них я видела его лицо, бледное, с зелёными прядями на лбу, и глаза, светлые, почти прозрачные.

— Ты сказал «о», — сказала я. — Днём. Когда увидел меня.

Лист перестал раскладывать карты.

— Сказал.

— Почему?

Он долго молчал. Потом взял одну карту из колоды, не глядя, и положил на пол между нами. Рисунком вниз.

— Потому что вы тоже не отсюда, — сказал он. — Как я. Это видно. Не всем, но мне видно. Вы как… — Он поискал слово. — Как нота из другой песни. Звучит красиво, но не в той тональности.

— Я не помню, откуда я.

— Знаю. — Он кивнул. — Я тоже не всё помню.

Я посмотрела на карту между нами.

— Что там?

— Не знаю. — Лист улыбнулся. — Переверните.

Я протянула руку сквозь прутья и перевернула карту.

Она была пустой. Белой. Совсем, без рисунка. Как та, что он бросил на ступени храма в Дэстри.

— Это ваша, — сказал Лист тихо. — Пока пустая. Потом что-нибудь проступит.

— Что?

— Не знаю. — Он собрал колоду и спрятал в рукав. — Никто не знает. Идите спать, королева. Завтра будет плохой день.

— Откуда ты знаешь?

Он посмотрел на меня через решётку. И на миг, только на миг, мне показалось, что он хочет сказать что-то ещё. Что-то важное. Губы его дрогнули.

— Яблоки, — сказал он вдруг. Едва слышно. — С мёдом. Это вкусно, да?

Я замерла.

— Что?

Но он уже отвернулся к стене, лёг на койку и натянул одеяло на голову. И больше не сказал ни слова, сколько я ни звала.

Белую карту я унесла с собой и спрятала в шкатулку, под зеркалом в своей спальне. Много лет она оставалась пустой. Я проверяла.

Глава 17. Крепость Холдинг

Ночью в подвале «Детей ночи» было слышно, как капает вода.

Где-то в дальнем углу, за четвёртой камерой, с потолка сочилась тонкая струйка, и капли падали в выемку на камне, одна за другой, с промежутком в четыре удара сердца. Антон считал их. Он считал их третью ночь, лёжа лицом к стене. Сбивался. Начинал снова.

— Ты не спишь, — сказал Каин из соседней камеры. Не спросил.

— Нет.

— Опять плачешь?

— Нет, — сказал Антон и вытер лицо рукавом.

Каин помолчал. Решётки между камерами были сплошные, каменные, и видеть друг друга они не могли. Только слышать. Иногда Антону казалось, что так даже лучше. Что если бы он видел лицо Каина сейчас, он бы не выдержал.

— Помнишь Квазар? — спросил Каин.

— Нет никакого Квазара, — сказал Антон в стену. — Ты слышал рыжую. И того, с картами. И охрану. Они даже названия не знают. Нет Андера. Нет Квазара. Нет Холдинга. Ничего нет. Есть только этот подвал.

— Есть, — сказал Каин. Спокойно. — Пока мы помним — есть.

Антон закрыл глаза.

Он помнил.

* * *

Квазар был городом, который пал задолго до того, как Антон в нём появился. Его так и называли — павший город. Чёрные башни с выбитыми окнами. Улицы, заросшие сухой колючкой. Тьма такая плотная, что в ней тонули фонари. Антону было лет двенадцать на вид, когда он оказался там, и у него не было никого. Ни мамы, ни папы, ни братьев, ни сестёр. Он бродил по улицам, никого не замечая, и ему хотелось обычной семьи. Он даже не знал толком, что это такое. Просто хотелось.

Он был тёмным магом. Маленьким, худым, с посохом выше собственного роста. Заклинаний знал немного, и все хаотичные: Сферы Арканы, Приток Силы, Взрыв Эфира, Гром и Молния. Он выкрикивал их как попало, и иногда они срабатывали.

В тот раз он пошёл в Крепость Холдинг.

Это было подземелье под старой крепостью к востоку от Квазара. Туда ходили группами, по трое, по пятеро. Антон пошёл с тремя парнями из таверны — взяли его потому, что нужен был кто-то, кто будет стоять сзади и светить. Он стоял и светил. Потом его чуть не убили. Потом он, сам не зная как, убил того, кто чуть не убил его. Последнего хранителя крепости. И из пепла хранителя выпал сундучок.

Маленький. Тяжёлый. Тёплый на ощупь, как живой. По крышке шла надпись на языке, которого Антон не знал, а на замке был выгравирован язык пламени. Фиолетовый. Антон потом показывал сундучок старику-оценщику, и тот сказал, побледнев, что это копия. Копия Адского пламени. Что настоящее пламя никто никогда не видел, но где-то в мирах оно есть, и это — его отражение. Что внутри может быть всё что угодно. А может — ничего.

Сундучок Антон получил по праву. От монстра и за задание в таверне. Но трое, с которыми он ходил, так не считали.

* * *

Они догнали его в переулке.

Антон помнил, как прижимал сундучок к груди. Как выставил перед собой посох. Как понимал, что драться с теми, кто сильнее, бессмысленно, и всё равно кричал:

— Сферы Арканы! Приток Силы! Взрыв Эфира! Гром и молния!

Вспышки. Грохот. Он побежал. Забился в угол между домами. Он боялся смерти — не самой смерти, потому что в Квазаре, умерев, просыпаешься на кладбище у городской стены, а того, что бывает после. Боль на душе, которая потом не проходит неделями. Он знал её. Он не хотел её снова.

Их было трое. Он помнил это точно. Трое. Они вошли в переулок и встали над ним. Он не стал рассматривать лица. Просто шептал заклинания, а они не работали.

— Нет уж, — сказал самый старший, когда младший поднял меч. — Если он умрёт, он очнётся на кладбище и будет дальше жить. Так неинтересно. За воровство полагается наказание повыше.

— Я ничего не крал! — кричал Антон. — Сундук мой! Это личная вещь!

Они смеялись. Старший ударил его по щеке, наотмашь, и на щеке остался кровавый след.

— Смотри, — сказал он, — броня совсем слабая. Даже кровь пошла.

Он поднял Антона за шкирку, как котёнка, и сказал такое, о чём Антон потом много лет не мог вспоминать без того, чтобы его не начинало трясти. О том, что из мальчишки можно извлечь выгоду. Что такие, как он, ни на что другое не годятся.

— Не надо, — просил Антон. — Пожалуйста. Я отдам вам что хотите.

— Слышь, — сказал вдруг третий. Неуверенно. — Я понимаю, что он виноват. Но тебе не кажется, что ты перегибаешь?

Свет из окна падал как раз на него. Тёмные глаза. Узкое бледное лицо. И белые пряди, которые шевелил ветер.

Старший отбросил Антона в сторону. Антон ударился о стену и взвыл. Старший развернулся и ударил своего товарища в лицо — но не попал. Шаровая молния вспыхнула между ними, и старшего отбросило на несколько шагов.

— Руки от мелкого убрал, — сказал беловолосый. — Я говорю.

— Каин, ну ты придурок, — захохотал второй. — Рафт же тебя в порошок сотрёт. Ты за кого заступаешься?

— Во-первых, — сказал Каин, и глаза его засветились короткими вспышками молний, — он такой же маг, как я. А во-вторых… — Рука его поднялась, и из неё вылетели полупрозрачные звери из света, эфирные бестии, и бросились на второго. — Это действительно его личная вещь. Я вас ещё там, в крепости, хотел прикончить.

Рафт поднялся на ноги. Тело его мерцало после удара молнией.

— Ты у меня пожалеешь, Каин, — сказал он. — Доблесть рыцаря!

Его окутал кровавый огонь.

И тогда Антон, у которого оставалось сил на одно-единственное слово, сказал его. Не из учебника. Не из тех, что знал. Оно пришло само, откуда-то снизу, из того места, где у тёмных магов живёт злость.

— Тень смерти.

Рафт и второй вдруг начали задыхаться. Упали. Бились в судорогах, хватались за горло. Каин засмеялся — коротко, изумлённо — и протянул Антону руку.

— Пошли отсюда.

Они вышли из переулка вместе.

— Как тебя зовут? — спросил Каин.

— Антон.

— Ты тёмный?

— Да. А ты?

— Я светлый маг. — Каин улыбнулся. — Каин Кэрриган. Но я буду стараться быть тебе другом. Хоть у нас и разные взгляды.

Антон смотрел на него. И видел не просто спасителя. Что-то родное. Что-то, чего он никогда не забудет. Так смотрят на старшего брата, которого у тебя не было.

С тех пор они не расставались. Помогали друг другу. Ходили в подземелья. Делили добычу. Ссорились — постоянно, по пустякам. Мирились. У них были общие цели. Однажды Антон научился вызывать двух бестий-близнецов, тонких, с клинками, и назвал одну из них Мелиссой, а Каин долго смеялся над этим именем, а потом привык.

А сундучок так и лежал у Антона в сумке. Он ни разу его не открыл. Боялся.

* * *

— Я помню, — сказал Антон в стену.

— Вот, — сказал Каин. — Значит, есть.

— Сундучок забрали, — сказал Антон. — Вместе с сумкой. Когда нас вытащили из снега.

Каин помолчал.

— Его можно найти.

— Каин. — Антон повернулся на спину. Потолок был низкий, каменный, мокрый. — Если мы здесь умрём. Ну, если они нас казнят. Знай. Я буду ждать тебя на кладбище у Квазара. Это будет первый раз, когда мы умрём вместе.

— Квазар, — повторил кто-то в коридоре.

Антон вздрогнул.

У решётки стоял человек. Антон не слышал, как он подошёл. Тёмный плащ, чёрные волосы, худое лицо, карие глаза. Тот, кого охрана называла Королём.

— Простите, — сказал Король. — Я не подслушивал. Почти. — Он помолчал. — Квазар. Холдинг. Андер. Я никогда не слышал этих слов. Здесь их нет. Вообще нет. Но ты говоришь «кладбище у Квазара», и я его вижу. Стена из чёрного камня. Колючка. Могилы без имён. Как будто я там был.

Антон смотрел на него и молчал.

— Ты там был? — тихо спросил Каин из соседней камеры.

Король не ответил. Он стоял у решётки, держась за прутья, и смотрел куда-то сквозь стену. Потом тряхнул головой.

— Нет, — сказал он. — Нет. Конечно нет. Спи, Антон. Никто вас не казнит. Пока я жив — никто.

Он ушёл по коридору. Антон слушал, как стихают его шаги. И как он, уходя, тихо мурлычет себе под нос какую-то мелодию. Несколько нот. Вверх и вниз.

* * *

В первой камере не спала Гертруда.

Король остановился у её решётки. Она сидела на полу, привалившись к стене, обхватив колени. Без лат, в одной рубахе. Рыжие волосы распущены. Шрам через бровь. Она подняла на него глаза, и ненависть в них была усталой.

— Пришёл голову получить? — спросила она.

— Нет. — Король сел на пол напротив, по ту сторону прутьев. — Поговорить.

— Не о чем.

— О Дэстри. — Он смотрел на неё внимательно. — Расскажи мне про ваш клан.

— Зачем тебе?

— Не знаю. — Он помолчал. — Мне кажется, я тебя где-то видел.

Гертруда засмеялась. Хрипло, зло.

— Все так говорят.

— Нет, правда. — Он нахмурился. — Таверна. Вечер. Какой-то тип в зелёном камзоле. Стип? Ты стоишь у стойки, а он тебе… — Король запнулся. — Он тебя унижал. При всех. Деньгами. А ты не уходила, потому что деньги были нужны. Клану. И я… я вывел тебя оттуда. Мы шли к вашему замку. Долго. И у ворот я сказал: дай руку.

Гертруда перестала смеяться.

— И положил тебе на ладонь золотой слиток, — сказал Король медленно, будто читал по невидимой книге. — Тысячи на три, на четыре. Ты сказала, что построите академию. Лечебницу. Сможете открыть сокровищницу. И позвала меня в клан. А я сказал… я сказал…

— «Никогда не забывай хороших людей», — сказала Гертруда шёпотом. — «Они ещё встретятся тебе в этой жизни».

Они смотрели друг на друга сквозь решётку.

— Это был ты? — спросила Гертруда.

— Я не знаю, — сказал Король. Голос у него сел. — Я никогда не был в Дэстри. Никогда. Я не знаю, что такое сокровищница. В нашем мире нет такого слова. Нет владений. Нет Стипа. Я никому никогда не дарил слитков. Откуда я это помню?

Гертруда долго молчала. Потом протянула руку сквозь прутья. Медленно, осторожно, как протягивают руку незнакомой собаке. Король посмотрел на неё. И положил в её ладонь свою.

Пустую.

— Спасибо, — сказала Гертруда. — Кто бы ты ни был. На тот слиток мы купили свитки. Двое из «Семьи» живы благодаря им. А потом я переименовала клан. Из-за тебя. Из-за того, что ты сказал про хороших людей.

Король сжал её пальцы. Отпустил. Встал.

— Я выпущу вас, — сказал он. — Скоро. Всех.

— А если мы не захотим уходить?

— Тогда останетесь.

Он ушёл. Гертруда сидела, глядя на свою ладонь. А в самом конце коридора, у лестницы наверх, Король остановился и прислонился лбом к холодной стене.

Стражи помнят другие миры, — сказал кто-то у него внутри. Ласково. Терпеливо. Ты забыл, что ты страж? Ничего. Я помню за тебя. Я многое помню за тебя.

Он оттолкнулся от стены и пошёл наверх, мурлыча мелодию погромче, чтобы не слышать.

Глава 18. Арена

Лист не соврал. День был плохим.

Утром из города примчался гонец с письмом Совета. Я видела, как Король читал его, стоя посреди двора, в одной рубашке, на холодном ветру. Читал долго, медленно, хотя письмо было коротким. Потом смял его в кулаке, и бумага вспыхнула, и пепел посыпался на камни.

— Что там? — спросил Апостол.

— Компромисс. — Король отряхнул ладонь. — Совет готов оставить пленных нам. Если мы покажем их городу. Публично. На арене.

— Зачем?

— Чтобы люди видели, что они не опасны. Что «Дети ночи» держат их в руках. Что пришлые — не чудовища, а просто люди. — Король усмехнулся. — Или чтобы люди видели, что мы и есть чудовища. Тут уж как получится.

Апостол помолчал.

— Ты согласишься?

— Уже согласился, — сказал Король. И пошёл к конюшням.

* * *

Арена Альказака стояла в самом центре Нижнего города. Огромная, круглая, сложенная из жёлтого песчаника, с рядами каменных скамей, поднимающихся к небу. Я видела её сверху, глазами воронов, много раз. Изнутри она оказалась больше, чем я думала, и шумнее. Казалось, на неё пришёл весь город. Скамьи были забиты до отказа, люди стояли в проходах, сидели на ступенях, висели на перилах. Над ними, как туман, висел гул голосов.

Нас провели в ложу «Детей ночи». Невысокую, под навесом из тёмно-лиловой ткани, с видом на всю арену. Король сел впереди. Рядом с ним Ника, в серебристом доспехе стража, без шлема, со спокойным лицом. Мэл осталась в замке с кормилицей: ей шёл третий год, и Ника не хотела брать её в толпу. Апостол стоял за креслом Короля. Лёша, Зловещий всадник, у входа в ложу, с косой за спиной и своей вечной улыбкой. Я сидела сбоку, у самого края, и смотрела вниз.

Пленных вывели на песок под звук рога.

Четверо. Без цепей, но под охраной: дюжина рыцарей «Детей ночи» окружила их кольцом. Гертруда шла первой, прямая, гордая, глядя на трибуны так, будто собиралась перебить их всех по очереди. Каин — за ней, медленно, с лёгкой улыбкой. Антон — опустив голову. Лист — последним, руки в карманах плаща, оглядываясь по сторонам с любопытством, будто турист.

Трибуны взревели.

Я не разобрала слов. Это был не крик, это был звук, огромный, многоголосый, звериный. В нём было всё: страх, злость, любопытство, ненависть. Люди вскакивали с мест, махали руками, свистели. Кто-то бросил на песок гнилое яблоко. Оно упало у ног Гертруды, и она даже не посмотрела на него.

Король поднялся.

Он не сказал ничего. Просто встал у края ложи, в чёрном плаще, и посмотрел на трибуны. На нём не было короны. Но гул стал стихать. Сначала в ближних рядах, потом в дальних. Медленно, волной, как стихает ветер. Через минуту на арене стало так тихо, что я слышала, как хлопает на ветру лиловая ткань навеса.

— Это пришлые, — сказал Король. Негромко, но голос его разнёсся по всей арене, до самых верхних скамей. — Из другого мира. Не из того, откуда мы. Из другого. Они пришли через фрактал в Дэстри. Двое стражников погибли. Не поднялись.

Ропот прокатился по трибунам. Король поднял руку, и ропот стих.

— Я не прошу вас их любить, — сказал он. — Я прошу вас понять одно. Мир, в котором мы живём, теперь не один. Есть другие. И из других могут прийти. Сегодня их четверо. Завтра будет больше. И мы должны быть готовы. Не бояться. Быть готовыми.

Он помолчал.

— «Дети ночи» будут готовы, — сказал он. — Я обещаю.

* * *

Выстрел я сначала не услышала. Только увидела.

Вспышку. Короткую, белую, в верхних рядах трибун, слева, там, где стояли люди в проходе. И почти одновременно — рыцарь у правого края ложи, молодой, с рыжими усами, я даже не знала его имени, дёрнулся и упал. Просто упал, как падает мешок с зерном. Без крика.

Потом пришёл звук. Сухой, резкий хлопок, раскатившийся по арене эхом.

Я никогда не слышала такого звука. В этом мире не было ничего, что так звучало. Мечи звенели. Луки пели. Магия гудела, шипела, трещала. А это было другое. Короткое, тупое, окончательное.

Рыцарь лежал на досках ложи лицом вниз, и под ним растекалось тёмное. Над ним вспыхнуло голубое окно.

«До воскрешения: —»

Прочерк.

Метка «Детей ночи» была у него на плече, я видела её сквозь разорванный рукав. Метка была. А прочерк всё равно горел.

— Пистолет, — сказал кто-то рядом. Апостол. Голос его был странно спокойным. — Это пистолет. Из того мира.

Второй выстрел ударил в навес над головой Короля. Ткань разорвалась с треском. Король не пригнулся. Он стоял у края ложи и смотрел вверх, туда, откуда стреляли.

И трибуны взорвались.

* * *

Дальше всё было быстро.

Люди бросились бежать. Вверх, вниз, во все стороны, давя друг друга, перелезая через скамьи. Крик стоял такой, что закладывало уши. Рыцари на песке сомкнули кольцо вокруг пленных, выставив мечи. Ника выхватила клинок и шагнула к Королю, загораживая его собой.

Я увидела стрелка.

Не глазами — я была в воронах. Я даже не помню, когда успела скользнуть в них. Они кружили над ареной, все мои птицы, два десятка, и я видела трибуны сверху, бегущих людей, мечущиеся фигуры. И одну фигуру, которая не бежала. Мужчина, худой, в грязной куртке, с бритой головой. Стоял в проходе верхнего ряда, расставив ноги, и держал перед собой обеими руками что-то чёрное, маленькое, тусклое. Наводил. На ложу.

На Короля.

Я бросила на него всех воронов разом.

Они упали на него с неба, как чёрный град. Клювы, когти, крылья. Он закричал, замахал руками, и третий выстрел ушёл в небо, и один из моих воронов разлетелся облаком перьев, и я почувствовала это. Как ожог. Как будто у меня вырвали кусок из груди. Я закричала, там, в ложе, своим телом, и упала на колени. Но остальные птицы не отпускали. Они рвали его лицо, его руки, и он выронил оружие, и оно покатилось по ступеням вниз.

И тогда с песка арены взлетели карты.

Десятки. Сотни. Белые, с рисунками, вспыхивающие на лету. Они поднялись из-за спин рыцарей, оттуда, где стояли пленные, и понеслись к верхним рядам, как стая серебристых рыбок в воде. Огибая бегущих людей. Огибая моих воронов. И ударили в стрелка.

Он отлетел к стене. Карты прибили его к камню, как бабочку булавками, за рукава, за полы куртки, за воротник. Он висел на стене, дёргался и выл.

Я посмотрела вниз, на песок, глазами одного из воронов.

Лист стоял в кольце рыцарей, вытянув вперёд руку, и с пальцев его ещё срывались последние карты. Лицо у него было сосредоточенное и очень бледное. Рыцари вокруг него не двигались. Они смотрели на него, разинув рты, и мечи в их руках опустились.

Он мог уйти. Прямо сейчас, в этой суматохе, — мог. Я видела это. Он мог бросить карты не в стрелка, а в рыцарей, и прорваться к воротам, и исчезнуть в бегущей толпе. Он не ушёл.

Он посмотрел вверх. На ложу. На Короля.

И Король посмотрел на него.

* * *

Король шёл к стрелку через опустевшие трибуны медленно, не торопясь. Перешагивал через скамьи, через брошенные вещи, через лежащих людей, затоптанных в давке, которые стонали и пытались подняться. Ника шла за ним, с мечом наготове. Я за ней. Вороны кружили над нами.

Стрелок всё ещё висел на стене, прибитый картами. Лицо у него было в крови, исклёванное, один глаз заплыл. Он увидел Короля и перестал выть. Затих. Смотрел на него единственным открытым глазом.

— Кто ты? — спросил Король.

Стрелок молчал.

— Кто тебя послал?

Молчание.

— Откуда у тебя это? — Король кивнул на ступени, где лежал пистолет.

Стрелок облизнул разбитые губы.

— Гринпойс, — прохрипел он. — Я из Гринпойса. Меня зовут Стэн. Меня никто не посылал. Я сам. Вы… «Дети ночи»… Вы приводите чужих. Вы приводите их в город. Вы нас всех… — Он закашлялся. — Он убивает по-настоящему. Понимаешь? По-настоящему. И здесь, и там. Совсем. Я хотел, чтобы ты умер совсем.

Король смотрел на него долго.

Потом поднял руку.

Я не сразу поняла, что происходит. Тьма потекла из его пальцев, как в Дэстри, густая, живая, и обвила Стэна. Не душила, нет. Обволакивала. Как кокон. И Стэн внутри неё начал уменьшаться. Медленно, мучительно. Я слышала, как трещат его кости. Слышала, как он кричит, и крик становится всё тоньше и тоньше, превращается в визг, в писк.

Тьма опала.

На ступенях, у подножия стены, среди разбросанных карт, сидела крыса. Серая, облезлая, с длинным голым хвостом. Она дрожала и смотрела на Короля чёрными бусинками глаз.

— Вот, — сказал Король. — Так ты не умрёшь. Ни здесь, ни там.

Крыса пискнула и метнулась в щель между камнями.

Ника смотрела на Короля. Я видела её лицо, и мне стало страшно. Не от того, что сделал Король. От того, как она на него смотрела. Будто впервые увидела.

* * *

Велес пришёл через несколько минут. Он поднялся по ступеням быстро, почти бегом, в зелёной форме, с мечом на поясе, и остановился, увидев нас. Огляделся. Увидел пистолет на ступенях.

— Не трогайте, — сказал он.

Наклонился и поднял его сам. Осторожно, двумя пальцами, за рукоять. Пистолет был небольшой, чёрный, матовый, без украшений. Он не блестел на солнце. Велес держал его на вытянутой руке, как держат ядовитую змею.

— Где стрелок?

— Сбежал, — сказал Король.

Велес посмотрел на него. Долго. Потом на Нику. Ника отвела глаза.

— Сбежал, — повторил Велес. — Понятно.

Он завернул пистолет в платок и спрятал за пазуху.

— Это заберу я, — сказал он. — Стражи. Такого не должно быть в этом мире. Вообще. Ни у кого.

— Он убил моего рыцаря, — сказал Король. — По-настоящему. Метка не спасла.

— Знаю. — Велес кивнул. — Я видел окно. Поэтому и заберу. — Он помолчал. — Ты понимаешь, что это значит? Если есть один, могут быть и другие.

— Понимаю.

— Тогда помоги мне их найти.

Король не ответил. Он смотрел вниз, на песок арены. Туда, где в кольце рыцарей стоял Лист.

* * *

Когда мы спускались к ложе, трибуны уже начали снова заполняться. Люди возвращались. Осторожно, по одному, по двое, оглядываясь. Они смотрели на нас. На «Детей ночи». На Короля в чёрном плаще. И в их глазах было что-то новое.

Я не сразу поняла что. А потом поняла. Страх. Но не тот, что раньше. Раньше они боялись пришлых, пистолета, смерти. А теперь — нас. Короля, который превратил человека в крысу. Рыцарей в тёмных плащах. Меня, с моими воронами, которые исклевали лицо живому человеку.

И уважение. Страх и уважение, смешанные так плотно, что не разделить.

Кто-то в верхних рядах крикнул. Я не расслышала что. Потом крикнул ещё кто-то. И ещё. И вот уже кричали многие, нестройно, но громко, одни и те же слова, снова и снова.

— Лорды тьмы! Лорды тьмы! «Дети ночи» — Лорды тьмы!

Король остановился на ступенях. Слушал.

Я видела его лицо. Он не улыбался. Но глаза у него, карие, усталые, на миг стали другими. На самом дне зрачков что-то вспыхнуло. Красное.

— Слышишь? — сказал он мне тихо, не оборачиваясь.

— Слышу.

— Им нравится.

— Им страшно.

— Это одно и то же, — сказал Король. — Почти всегда.

* * *

Вечером, когда мы вернулись в замок, я нашла его в саду. Он стоял под орхидейным деревом, один, и смотрел на что-то у себя в ладони.

Я подошла ближе. Он не спрятал. Он раскрыл ладонь, и я увидела.

Крысиный хвост. Голый, серый, длинный. Оторванный.

— Ты его нашёл, — сказала я.

— Нашёл. — Король смотрел на хвост. — В щели под трибунами. Далеко не убежал.

— И что?

Он не ответил. Сжал ладонь. Когда разжал снова, там был только пепел.

Я хотела спросить: зачем? Ты же сказал ему — так ты не умрёшь. Ты же отпустил его. Зачем?

Я не спросила. Я посмотрела на его лицо, и увидела в нём то, что видела в Чёрном лесу, когда он вышел из зелёной лужи с короной в руках. Пустоту. Ровную, спокойную. Как пустошь, где я очнулась.

Обещай, что скажешь мне, — вспомнила я. Если со мной что-то будет не так.

Я не сказала. Я стояла рядом и молчала, и он молчал, и над нами шелестели тёмные лепестки. А потом он тихо, едва слышно, начал мурлыкать свой мотив. Несколько нот, вверх и вниз.

И я ушла, не попрощавшись. Мне впервые было страшно рядом с ним.

Глава 19. Семья

Гарри и Сигна вывалились из света в узкий переулок между двумя домами.

Под ногами была брусчатка, мокрая после ночного дождя. Над головой — полоска синего неба между карнизами. Пахло хлебом, конским навозом и цветами, сладкими, тяжёлыми, каких в Дэстри не росло. Где-то совсем рядом ревела толпа. Тысячи голосов. Ровный, мощный гул, как от моря.

Сигна держала Гарри за руку так крепко, что у него онемели пальцы. Она не отпускала. Он не просил.

— Живы? — спросила она.

— Кажется.

— Где мы?

Гарри не ответил. Он уже бежал к выходу из переулка.

* * *

Слепило солнце. Перед ним была площадь, а за площадью — огромное круглое здание из светлого камня, ярус над ярусом, с арками, с флагами на шпилях. Колизей. Гул шёл оттуда. Над колизеем кружили вороны. Много. Десятки. Чёрные, крупные, они носились над ареной кругами, как будто что-то стерегли.

Двери в нижние ярусы были распахнуты. Толпа валила наружу — возбуждённая, громкая, люди хлопали друг друга по плечам и кричали одно и то же, и Гарри не сразу разобрал слова.

— Лорды тьмы! «Дети ночи» — Лорды тьмы!

Он протолкался к ближайшей арке. Сигна — за ним. Через арку была видна арена. Песок, разрытый, в бурых пятнах. Обломки чего-то, похожего на деревянные щиты. В песке торчали стрелы. Посреди арены стояли люди. Рыцари в тёмном, кольцом. А в кольце — четверо.

Гарри узнал их сразу. Маг с белыми прядями у висков. Светловолосый мальчишка в мятой мантии. Человек с зелёными волосами, в чёрном. И она.

Гертруда.

Живая. Без лат, в чужой рубахе, с рассечённой бровью. Стояла, тяжело дыша, и смотрела на зелёноволосого. А тот смотрел на неё. И вокруг них в песке лежали каменные листья, острые, как черепица, — осколки щита, который, видимо, только что закрыл её от чего-то.

Гертруда шагнула к нему. Схватила его за ворот обеими руками. И поцеловала.

Резко, неловко, будто сама от себя не ожидала. При всех. При рыцарях, при толпе, при воронах.

Толпа взревела ещё громче.

Гарри опустился на колени.

* * *

Он не помнил, как это вышло. Ноги просто подогнулись. Он стоял на коленях на брусчатке у арки, и бил кулаком о камень, раз, другой, третий, и ноги у него дрожали, и он выл — тихо, сквозь зубы, как воют собаки на цепи. Люди обходили его. Кто-то засмеялся. Кто-то сказал: «Перебрал, бедняга».

Сигна стояла над ним. Смотрела на арену. Потом на него. Она поняла сразу. Ей не нужно было объяснять.

— Что случилось, Гарри? — спросила она всё равно. Ласково. Как спрашивают у ребёнка, который разбил коленку, хотя и так видно.

— Посмотри на арену, — сказал он. — И поймёшь.

— Я посмотрела.

Она наклонилась. Взяла его под мышки. Подняла на ноги — она была ниже его на голову, но подняла. Обняла.

— Гарри, — сказала она ему в плечо. — Я хотела тебе сказать. Давно. Ещё дома. Я люблю тебя. Всегда любила. С того дня, как ты пришёл в «Высших воинов» с одним ржавым мечом и сказал, что будешь разрушителем. Я знала, что ты принадлежишь ей. Я никогда бы ничего не сказала. Никогда. Но мы здесь. И она там. И я не знаю, вернёмся ли мы когда-нибудь.

Гарри молчал.

— Мне ничего от тебя не надо, — сказала Сигна. — Просто знай. Чтобы ты не думал, что ты здесь один.

Он обнял её в ответ. Неловко. Крепко. Как обнимают единственное, что осталось от дома.

— Она жива, — сказал он наконец. Хрипло. — Сигна. Ты видела? Она жива.

— Видела.

— Этого хватит. — Он отстранился, вытер лицо рукавом. — Этого пока хватит.

* * *

Замок «Детей ночи» они нашли к вечеру. Его невозможно было не найти: весь город говорил о нём. Белые стены. Тёмные орхидеи вдоль дороги. Вороны на башнях. Ворота стерёг высокий парень с весёлыми глазами и длинным копьём, которое он держал так, будто это метла.

— Куда? — спросил он.

— К Гертруде, — сказал Гарри. — Из пленных.

Стражник присвистнул.

— Вы, что ли, тоже из Дэстри? — Он оглядел их. — По одёжке похоже. Меня Кит зовут. Пленных не пускают, они в подвале. Король велел. Утром будет большой зал, их спросят, кто уходит, кто остаётся.

— Передай ей, — сказал Гарри. — Скажи: Гарри здесь. И Сигна. Скажи: мы её помним.

Кит посмотрел на него. Долго. Улыбка у него стала другой. Мягче.

— Передам, — сказал он. — Ждите у старого дуба за дорогой. Если захочет — выйдет. Король пленным не запрещает в сад ходить. Только за стены.

* * *

Она вышла за полночь.

Через калитку в стене сада, в чужом плаще, с непокрытой головой. Кит вёл её, держа фонарь, и остановился на полпути, отвернулся, сделал вид, что разглядывает звёзды.

Гертруда подошла к дубу. Остановилась в трёх шагах. Смотрела на Гарри. На Сигну. Снова на Гарри.

— Вы как… — начала она и замолчала.

— Через камень, — сказал Гарри. — Сигна придумала. Нас там больше нет, Гера. Никто не помнит. Ни нас, ни тебя. Макс думает, что клан всегда был без лидера.

Гертруда засмеялась. Коротко, страшно, сквозь слёзы.

— Без лидера, — повторила она. — Ну конечно.

— Я видел, — сказал Гарри. — На арене.

Она дёрнулась, как от удара.

— Гарри…

— Не надо. — Он покачал головой. — Ты была живая. Тебя чуть не убили, а ты живая. Я понимаю. Я бы, наверное, тоже… Не надо.

Гертруда долго смотрела на него. Потом шагнула и обняла. Его. Потом Сигну. Обеих сразу, одной охапкой, как обнимала, когда они втроём возвращались из Темницы с пустыми руками и смеялись всё равно.

— Утром, — сказала она им в волосы. — Утром Король спросит, кто уходит. Я скажу, что ухожу. И уйду с вами. Мы найдём, как вернуться. Найдём. Слышите? Этот город красивый, но здесь люди превращают людей в крыс. Я не хочу здесь.

— А он? — тихо спросила Сигна. — Тот, с картами?

Гертруда помолчала.

— Он закрыл меня щитом, — сказала она. — Когда стреляли. Я его даже не знаю. Мне просто… Мне было страшно, а он был рядом. — Она отпустила их. Вытерла глаза. — Я из «Семьи». Мой дом — там, где «Семья». Вот вы. Значит, с вами.

Кит у калитки кашлянул.

— Гертруда, — позвал он негромко. — Пора. Охрана меняется.

Она кивнула. Сжала руку Гарри. Пошла к калитке. На полпути обернулась.

— Утром, — сказала она. — Ждите здесь. У дуба.

Гарри смотрел, как закрывается калитка. Фонарь Кита качнулся за стеной и пропал.

— Она придёт, — сказала Сигна.

— Придёт, — сказал Гарри.

Они сели у корней дуба, спиной к спине, и стали ждать утра.

Глава 20. Каин Кэрриган

После арены Король предложил пленным выбор.

Он сделал это в большом зале, при всех, при рыцарях и при Нике, будто нарочно, чтобы никто потом не сказал, что он торговался тайком. Пленных привели из подвала без цепей. Они стояли посреди зала, все четверо, под взглядами сотни людей, и Король сидел перед ними в высоком кресле, без короны, но с таким лицом, что корона была бы лишней.

— Вы можете уйти, — сказал он. — Совет не будет вас преследовать, я договорился. Дорога из города открыта. Куда пойдёте — ваше дело. Только в Дэстри не возвращайтесь, там вас повесят.

Тишина.

— Или вы можете остаться, — продолжил Король. — Здесь. С нами. Принять метку «Детей ночи». Стать частью клана. Тогда фонтан будет поднимать вас, как всех нас. Тогда у вас будет дом.

Гертруда засмеялась. Громко, хрипло.

— Дом, — сказала она. — У этих. — Она обвела зал взглядом, полным презрения. — У тех, кто превращает людей в крыс.

— Он стрелял в меня.

— А я бы стреляла лучше. — Гертруда сплюнула на пол. — Я ухожу.

Король кивнул, будто ждал этого.

Антон стоял, опустив голову, и молчал. Потом поднял глаза, испуганные, мокрые.

— А можно… — начал он и запнулся. — Можно я подумаю?

— Можно.

Каин Кэрриган шагнул вперёд. Медленно, плавно, будто в танце. Поклонился.

— Я остаюсь, — сказал он. Голос его, тихий, бархатный, разнёсся по залу. — Если мой король позволит.

Король смотрел на него долго.

— Почему? — спросил он.

— Потому что вы сильны. — Каин улыбнулся. — А я люблю силу. Мне нравится стоять рядом с ней.

Я сидела у стены, рядом с Миюми, которая приехала со мной в тот раз, и почувствовала, как Миюми сжала мою руку. Пальцы у неё были ледяными.

— Он мне не нравится, — прошептала она.

— Мне тоже.

— Нет, ты не понимаешь. — Она наклонилась ближе. — Я разложила на него карты. Вчера. Знаешь, что выпало? Три раза подряд?

— Что?

— Ничего. — Миюми смотрела на Каина, не мигая. — Пусто. Белые карты. Ни одного рисунка. Так не бывает, Лорелин. Так бывает только, если человека… если у него нет будущего.

Я посмотрела на неё. Потом на Каина. Он стоял посреди зала, улыбаясь, и смотрел прямо на нас. На Миюми. Будто слышал.

А Лист молчал. Король повернулся к нему последним.

— А ты?

Лист пожал плечами.

— Я не умею оставаться, — сказал он. — Но и уходить пока не хочу. Можно я просто… побуду?

— Гостем?

— Гостем.

Король кивнул. И я увидела, как разжались его пальцы на подлокотнике кресла. Будто он всё это время держался за что-то, чтобы не упасть.

* * *

Гертруду нашли мёртвой через два дня.

Она должна была уехать утром. Король велел дать ей коня, припасы и её топор, который лежал в оружейной с самого Дэстри. Конь ждал у ворот. Припасы были собраны. Гертруда не вышла.

Её нашли в подвале. В её же старой камере, куда она зачем-то спустилась ночью. Дверь была открыта. Гертруда лежала на полу, лицом вверх, с открытыми глазами, и на её горле был чёрный ожог. Узкий, длинный, как от удавки. Только удавки не было.

Над ней не было окна. Вообще. Ни прочерка, ни цифр. Ничего. Метки у неё не было, она отказалась. Мир просто не знал, что с ней делать.

Я узнала об этом от ворона, которого Король прислал мне в Обитель. Записка была короткой. «Гертруда мертва. Приезжай». Я обратилась в стаю, не раздумывая.

* * *

Когда я собралась во дворе «Детей ночи», там уже было людно. Рыцари стояли полукругом у входа в подвал. Апостол, бледный, с плотно сжатыми губами. Ника, в доспехах, с мечом на поясе. Знахарь, на коленях, над чем-то, накрытым простынёй. Лёша, Зловещий всадник, у самой стены, впервые на моей памяти без улыбки.

А посреди двора, на коленях, со связанными за спиной руками, стоял Каин Кэрриган.

Он был без мантии, в одной рубашке, разорванной на плече. На плече, на бледной коже, темнела свежая метка «Детей ночи» — он принял её вчера, как сказал мне потом Знахарь. Лицо у Каина было спокойным. Он смотрел на Короля, стоявшего перед ним, снизу вверх, и улыбался.

— Это он? — спросила я тихо, подойдя к Знахарю.

Знахарь поднял голову. Глаза у него были красные, воспалённые.

— Он, — сказал он. — Он даже не прятался. Антон видел, как он спускался туда ночью. Видел, как выходил. Пришёл ко мне утром, трясётся весь. — Знахарь помолчал. — Я осмотрел её. Это чёрный огонь. Тот же, что в Дэстри.

— Зачем?

Знахарь покачал головой. Не знал.

Король заговорил. Негромко, но двор замер.

— Зачем ты это сделал?

Каин улыбнулся шире.

— Она была мне должна, — сказал он. — Там, у нас. Давно. Она убила моего… — Он помолчал. — Неважно. Она знала, что я ей это припомню. Поэтому так и торопилась уехать.

— Ты принял мою метку. Ты стал моим. И через день убил человека в моём доме.

— Она не была вашим человеком, мой король. — Каин склонил голову набок. — Она отказалась. Вы сами слышали. Она никто. Её даже фонтан не поднимет. Так какая разница?

Тишина.

Я видела, как Король стоит. Неподвижно, прямо, руки опущены вдоль тела. И видела, как от его пальцев, от кончиков, начинает медленно расползаться темнота. Едва заметная. Как дым от погасшей свечи.

— Разница есть, — сказал Король.

Он поднял руку и положил ладонь Каину на плечо. На свежую метку.

Каин вздрогнул. Впервые. Улыбка сползла с его лица.

— Ты не мой, — сказал Король. — Ты никогда не был моим.

И метка под его ладонью погасла.

Я видела это. Тёмный знак на бледной коже. Он не исчез. Он выгорел. Будто его выжгли изнутри, и на его месте остался только красный рубец, вздувшийся, мокрый. Каин закричал. Коротко, высоко, страшно. И над его головой, впервые, вспыхнуло окно. Голубое, ровное. Имя. Уровень. Клан: прочерк. Место возрождения: прочерк.

— Изгнан, — сказал Король.

Каин смотрел на окно над собой. И я видела, как в его тёмных глазах, глубоко посаженных, впервые появляется страх.

— Подождите, — сказал он. — Мой король. Подождите. Я могу быть полезен. Я знаю многое. О Дарктерии. О дорогах. О… — Он задохнулся. — Я знаю, где они нас держали. До фрактала. Я знаю…

Лёша, Зловещий всадник, оттолкнулся от стены и подошёл. Молча снял с плеча косу и протянул Королю.

Король взял её.

— Нет, — прошептал кто-то рядом со мной. Ника. Тихо, почти неслышно. — Нет, не надо…

Он не услышал. Или сделал вид.

* * *

Я не стану описывать сам удар. Скажу только, что он был один. И что Король не отвернулся.

Каин упал лицом в камни двора. Над ним висело окно: прочерк, прочерк, и ниже, крупно, одно слово, которого я никогда раньше не видела в этих окнах. «Окончательно». Окно мигнуло и стало гаснуть, медленно, будто свеча, у которой кончился воск.

И тогда Каин заговорил.

Я не знаю, как это было возможно. Я видела, где лежит его голова и где тело. Но губы его шевелились. Тихо, едва слышно, на последнем выдохе, которого у него не должно было быть.

— Белая комната, — прошептал он. — Белая… Свет сверху. Стол. Номер… номер десять… Доктор говорит, что больно не будет… Доктор…

Он замолчал. Окно над ним погасло. И тело его, как тело того старика в пепле на пустоши, стало прозрачным и рассыпалось белыми искрами, которые поднялись вверх и растаяли.

На камнях не осталось ничего. Даже крови.

* * *

Двор молчал.

Король стоял с косой в руке. Потом медленно протянул её Лёше. Лёша взял, повесил на плечо. И не улыбнулся.

— Похороните её, — сказал Король, не оборачиваясь. Кивнул на простыню у входа в подвал. — В саду. Под орхидеями. С её топором.

Он пошёл к замку. Люди расступались перед ним молча. У самого крыльца он остановился и обернулся. Посмотрел на меня.

— Лорелин. Зайди ко мне.

* * *

Он сидел в своём кабинете, у окна, в темноте. Не зажёг свечей. Корона лежала на столе. Я видела её очертания, чёрные на чёрном, и чувствовала её, как чувствуешь занозу.

— Садись, — сказал он.

Я не села. Стояла у двери.

— Ты думаешь, я чудовище? — спросил он.

Я молчала.

— Скажи.

— Я не знаю, — сказала я. — Правда не знаю.

Он кивнул, медленно.

— Я тоже, — сказал он. — Знаешь, что самое страшное? Я не чувствую ничего. Совсем. Я стоял там, с косой, и думал: сейчас будет. Сейчас мне станет плохо. Затошнит. Руки задрожат. Ничего. Я ударил, и ничего. Будто дрова колол.

— Он убил Гертруду.

— Да. И я убил его. — Король повернулся ко мне. В темноте я не видела его глаз. — Окончательно. Ты видела надпись. Его нет. Нигде. Ни здесь, ни там, ни в белой комнате, где бы она ни была. Я сделал так, что человека нет совсем. И ничего не чувствую.

Он помолчал.

— Мне кажется, она мне помогает, — сказал он тихо. — Корона. Она забирает то, что мешает. Страх. Жалость. Сомнения. Как Знахарь вырезает гнилое мясо из раны. Аккуратно. Без боли. И мне становится легче. А потом я смотрю на Нику, как она на меня смотрит, и мне кажется, что вместе с гнилым мясом она вырезала что-то ещё. Что-то, чего я уже не помню.

— Тогда сними её, — сказала я. — Брось. Отдай Алзору. Отдай Велесу. Он спрашивал меня. Он знает.

Король долго молчал.

— Ты сказала ему?

— Нет. Я обещала.

— Да. — Он кивнул. — Обещала.

Он встал, подошёл к столу. Взял корону в руки. Подержал. Я видела, как дрожат его пальцы. Впервые за весь этот день.

— Не могу, — сказал он. — Понимаешь? Не могу. Я пробовал. Я положил её в сундук, запер. Ушёл. Через час вернулся. Не помню как. Стоял над сундуком с ключом в руке. — Он засмеялся, тихо и страшно. — Она не держит меня, Лорелин. Это я её держу. Я. Сам.

* * *

Антон уехал на следующее утро.

Я видела, как он седлает коня у конюшен. Маленький, худой, в чёрной мантии, которая была ему велика. Руки у него тряслись так, что он трижды ронял подпругу. Я подошла и помогла ему. Он посмотрел на меня испуганно, как побитая собака.

— Куда ты? — спросила я.

— Не знаю. — Он затянул ремень. — Куда-нибудь. Подальше. — Он помолчал. — Каин… Каин был моим учителем. Там. Он учил меня. Он никогда… Он не всегда был таким. Он стал таким, когда нас забрали. В ту комнату. Белую. Там с нами что-то делали. Я не помню что. А он помнил. И всё время говорил, что запомнит каждого, кто был там. И найдёт.

— Гертруда была там?

Антон посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не поняла.

— Нет, — сказал он. — Она нас оттуда вытащила.

Он сел на коня и уехал, не оглядываясь. Я больше никогда его не видела.

* * *

Лист нашёл меня в саду вечером. Я сидела у свежей могилы под орхидейным деревом. Земля была рыхлой, тёмной, и из неё торчало древко топора. Гертруду похоронили с ним, как велел Король.

Лист сел рядом. Молча. Мы долго сидели так.

— Ты знал? — спросила я наконец.

— Что?

— Про белую комнату.

Лист не ответил. Он смотрел на топор.

— Есть места, — сказал он после долгой паузы, — куда лучше не попадать. Ни в каком мире. Я слышал о таких. О комнатах, где людей разбирают, как часы, чтобы посмотреть, как они устроены. Где им дают номера вместо имён. — Он помолчал. — Я там не был. Думаю, не был. Но я не уверен.

— Как можно быть не уверенным в таком?

Он повернулся ко мне. Его прозрачные голубые глаза в сумерках казались серыми.

— Королева, — сказал он мягко. — Вы помните, где были до пепла?

Я не ответила.

— Вот и я, — сказал Лист.

Он встал, отряхнул плащ и ушёл в темноту, тихо насвистывая. Я не сразу поняла, что именно он насвистывает. А потом поняла, и сердце у меня остановилось.

Несколько нот. Вверх и вниз.

Я вскочила и бросилась за ним. Но сад был пуст. Только тёмные лепестки орхидей шелестели на ветру, и где-то в замке, в окне третьего этажа, горел свет. В кабинете Короля.

Глава 21. Забытые земли

Двое у дуба за дорогой простояли там три дня. Я видела их сверху, глазами воронов, и сначала решила, что это лазутчики. Потом — что сумасшедшие. Потом Кит, стражник у ворот, рассказал мне, кто они, и я спустилась.

Парень был высокий, широкоплечий, с руками, привыкшими к тяжёлому мечу. Девушка — тонкая, темноволосая, с упрямым подбородком. Оба в одежде, какой в Альказаке не шьют: грубая кожа, синие нашивки, на поясах пустые петли для склянок. Они сидели у корней дуба, спиной к спине, и не спали, хотя видно было, что не спали давно.

— Гарри, — сказал парень, когда я подошла. — Сигна. Мы из Дэстри. Она была нашим лидером.

Я не спросила, кто «она». Я знала.

— Мне жаль, — сказала я.

Это было глупо. Это всегда глупо. Но других слов у меня не было.

Гарри смотрел на ворота замка.

— Можно к ней? — спросил он. — К могиле.

* * *

Я провела их в сад через калитку. Никто не остановил: рядом со мной никого не останавливали. Земля на могиле под орхидейным деревом ещё не осела. Из неё торчало древко топора.

Гарри опустился на колени. Положил ладонь на землю. Долго так стоял. Сигна стояла рядом и держала руку у него на плече.

— Она хотела уйти с вами, — сказала я. Я не знала этого точно. Я догадалась. По тому, как она сказала в зале «я ухожу» — не зло, как всё, что говорила до этого, а почти радостно.

— Хотела, — сказал Гарри, не поднимая головы. — Мы бы ушли. Нашли бы, как вернуться. А теперь куда нам? Там нас никто не помнит. Здесь мы никто.

— Здесь вы гости «Обители тьмы», — сказала я. — Если захотите.

Сигна посмотрела на меня. Внимательно. Как смотрят на человека, который предлагает слишком много.

— Чёрная королева, — сказала она. — Нам рассказали. Это вы с воронами.

— Я.

— Зачем вам мы?

Я подумала.

— Затем, что вы её помните, — сказала я. — А тут её никто не помнил. Даже здесь, где она умерла. Только как пленную.

* * *

Вечером того же дня ко мне пришёл Король. Сам. Без Апостола, без свиты, пешком через сад. В руках у него был маленький сундучок — тёмный, тяжёлый на вид, с фиолетовым языком пламени, выгравированным на замке.

— Из вещей пленных, — сказал он. — Антон оставил. Я нашёл в его сумке, когда он уехал. Он, кажется, сам забыл. — Король повертел сундучок. — Тёплый. Как живой.

— Что внутри?

— Не знаю. Не открывается. — Он посмотрел на Гарри и Сигну, которые сидели на скамье у могилы. — Это их?

— Нет. Их магов.

— Всё равно. — Он подошёл к ним. Гарри поднял голову и посмотрел на Короля так, будто видел перед собой убийцу. Король выдержал этот взгляд. — Это из Холдинга, — сказал он. — Есть такое место. Крепость. Там, откуда пришли маги. Здесь его нет. Но если вы будете искать дорогу назад — может, это поможет. Говорят, это копия Адского пламени. Я не знаю, что это значит.

Сигна взяла сундучок. Подержала. Вздрогнула.

— Он стучит, — сказала она.

— Знаю, — сказал Король.

Гарри смотрел на него снизу вверх.

— Это ты держал её в подвале, — сказал он.

— Я.

— И ты убил того, кто её убил.

— Да.

Гарри долго молчал.

— Она говорила, — сказал он наконец, — что здесь людей превращают в крыс.

— Превращают, — сказал Король. Тихо. — Она была права.

Он повернулся и ушёл. Я пошла за ним. У калитки он остановился.

— Я её видел, — сказал он, не оборачиваясь. — Раньше. Где-то. Там, где меня не было. Я дал ей слиток. — Он помолчал. — Лорелин, со мной что-то не так. Я помню то, чего не было. И не помню того, что было. Ты замечаешь?

— Замечаю, — сказала я.

Он кивнул и ушёл.

* * *

Гарри и Сигна прожили в Обители до первого снега. Помогали Мельциару в оружейной, ходили с нашими в ближние подземелья. Гарри почти не разговаривал. Сигна говорила за двоих. А когда выпал снег, они пришли ко мне и сказали, что уходят на север, в Ледяные земли. Туда, где открылся Фрактал.

— Если дыра была, — сказала Сигна, — её можно найти снова.

Я не стала их отговаривать. Я дала им коней, припасы и двух воронов — на случай, если захотят написать. Вороны вернулись через месяц. Без записок. Целые, сытые, спокойные. Как будто те, к кому их послали, просто перестали быть там, где вороны умеют искать.

Я до сих пор не знаю, нашли ли они дыру. Мне хочется думать, что нашли. Что где-то в Дэстри, в замке клана, у которого никогда не было лидера, однажды утром Макс пересчитал своих и насчитал тридцать.

* * *

А теперь я должна записать то, что рассказала мне Миюми. Той же зимой. В ночь, когда она пришла ко мне с колодой в руках, белая, как бумага.

Она раскладывала карты на Листа. Просто так, из любопытства, как раскладывала на всех, кто появлялся в нашей жизни. И карты легли странно. Не так, как ложились на живых.

— Смотри, — сказала она и разложила их у меня на одеяле.

Пустошь. Серая, с редкими камнями. Над ней низкое небо. Посреди пустоши — человек. Лежит на спине. Волосы зелёные. Вокруг — тёмное пятно, растекающееся по камням.

Следующая карта. Человек с мечом. Узкое бледное лицо. Белые пряди у висков. Меч в крови.

Следующая. Король. Моложе, чем сейчас. Без короны. Стоит над тем, с белыми прядями. В руке — коса.

— Забытые земли, — сказала Миюми. — Это Забытые земли. На западе, за Песчаными. Туда никто не ходит. Там нет подземелий, нет дорог, нет ничего. Только камни и ветер.

— Что это? — спросила я. — Что ты разложила?

— Прошлое, — сказала Миюми. Голос у неё дрожал. — Лорелин. Я это помню. Не по картам. Сама. Я тогда была совсем девчонкой, только пришла в «Обитель», ещё до тебя. Я ездила с Йфрайтом в город на Совет, и все говорили только об этом. Что в «Детях ночи» был мальчишка с зелёными волосами. Листаф. Друг детства лидера. Что он пришёл в клан, побыл немного и ушёл. Один. На запад. А за ним ушёл один из клана. Маг. Светлый, говорили. Каин Кэрриган.

Я смотрела на карты.

— И Каин его убил, — сказала Миюми. — В Забытых землях. Листаф был без клана, когда ушёл. Ты знаешь, что это значит. Окончательно. Король поехал за ними. Нашёл Листафа в луже крови. Каин стоял рядом. Король сказал: «Я изгоняю тебя из клана», — и отрубил ему голову. Все в городе это знали. Все говорили. Месяц, два. А потом…

— Что потом?

— А потом перестали, — сказала Миюми. — Все. Сразу. Как будто никто никогда не знал. Я спросила Йфрайта, он не понял, о чём я. Я спросила на рынке — на меня посмотрели, как на дурочку. И я сама… я тоже почти забыла. Почти. Как сон, который утром помнишь, а к обеду нет. А сегодня разложила карты на Листа — и вспомнила. Всё сразу.

Я молчала. Я думала о Короле на крыше у Оди. «Однажды он просто перестал приходить. Я ждал его месяц, два. Потом перестал ждать». О том, как он говорил это — честно, без тени лжи. Он не помнил. Он правда не помнил.

— Каин узнал его, — сказала я медленно. — В подвале. Каин смотрел на Короля так, будто… «Как скажете, мой король». И на Листа смотрел.

— Каин умер окончательно, — сказала Миюми. — Тогда. В Забытых землях. Без клана. С отрубленной головой. Так не возвращаются, Лорелин. Ниоткуда.

— Он вернулся.

— Вернулся. — Миюми сгребла карты. Руки у неё тряслись. — И Листаф, если Лист — это он. Двое мёртвых. Окончательно мёртвых. Пришли через Фрактал из других миров, с другими именами, и не помнят. И Король их не помнит. Кто-то стёр это. Из всех. Из целого города.

— Кто?

Миюми посмотрела на меня.

— Карта, — сказала она шёпотом. — Есть такая. Я слышала про неё от старых гадалок. Карта забвения. Её нельзя нарисовать, её можно только найти. Или получить. Её бросают — и о человеке забывают все. Не о нём самом. О том, что он сделал. Или о том, что с ним сделали.

Она помолчала.

— Её носят повелители карт, — сказала она.

* * *

Утром я пошла к могиле Гертруды. Сама не знаю зачем. Земля уже осела, топор покосился. У самого древка, придавленная камешком, лежала карта.

Белая. Совсем белая, без рисунка. Только по середине — тонкая трещина. Как будто бумагу согнули пополам и разогнули.

Я подняла её. Она была тёплой.

И мне вдруг стало трудно вспомнить, зачем я пришла. Что-то про Миюми. Про какие-то карты. Про зелёные волосы на камнях. Мысль ускользала, как рыба из рук. Я стояла и держала эту белую карту, и забывала, забывала, забывала…

Я разорвала её.

Пополам, по трещине. Потом ещё раз. И ещё. И бросила клочки в орхидеи. И память вернулась — рывком, больно, как кровь в отсиженную ногу.

Я записала всё в тот же день. Каждое слово Миюми. Чтобы не забыть. Чтобы, если кто-нибудь когда-нибудь бросит на меня ещё одну такую карту, у меня осталась бумага.

Королю я ничего не сказала. Я не знала, как сказать человеку, что он однажды уже убил человека, которого вчера казнил снова. И что лучший друг его детства умер у него на руках — а он не помнит даже, что тот вырос.

И это я тоже добавляю к списку того, за что себя не прощу. Он будет длинным.

Глава 22. Знахарь

Он пришёл в Обитель пешком, как когда-то Йфрайт пришёл за мной. Без коня, с одной сумкой за плечом, в простой кольчуге, без плаща «Детей ночи». Была поздняя осень, и шёл мокрый снег. Знахарь стоял у ворот, весь седой от снега, и не стучал. Просто стоял.

Вороны заметили его раньше стражи. Я спустилась сама.

— Знахарь, — сказала я. — Что случилось?

Он посмотрел на меня. Лицо у него было мокрое, и я не знала, снег это или нет.

— Я ушёл, — сказал он.

— Откуда?

— Оттуда. — Он махнул рукой куда-то на восток, за пустошь, за лес. — Совсем. Снял метку. Сам, Знахарь умеет. — Он показал мне плечо, и я увидела под разорванной рубашкой белый, заживший шрам на месте знака. — Можно я войду? Холодно.

* * *

Мы сидели на кухне до утра. Повариха, ворча, поставила перед ним миску горячей похлёбки, он съел её в три глотка, не почувствовав вкуса. Потом ещё одну. Потом сидел, обхватив кружку с чаем обеими руками, и смотрел в огонь очага.

Я не торопила его.

— Ты знаешь, что он сделал с Каином, — сказал он наконец. Не спросил.

— Я была там.

— Да. Помню. — Он кивнул. — Я лечил людей двадцать лет, Королева. Ещё там, в том мире, я был врачом. Здесь — Знахарем. Я видел смерть много раз. Здесь её не боятся, потому что фонтан. А я всё равно боялся. Каждый раз. Потому что знал, что там, по ту сторону, она бывает настоящей.

Он помолчал.

— А он не боится. Совсем. Раньше боялся. Я помню, как он сидел у постели Ирвина, когда того подранили на границе. Ещё до Луны. Сидел всю ночь, хотя знал, что если Ирвин умрёт, через тридцать секунд встанет. Всё равно сидел. А теперь…

— Это корона, — сказала я.

Знахарь поднял на меня глаза.

— Значит, ты знаешь.

— Знаю.

— Давно?

— С самого начала.

Он долго смотрел на меня. Без упрёка. Только с той же тихой печалью, с какой смотрел на меня Велес у ворот.

— Мне снятся её глаза, — сказал он. — Красные. С самого Дэстри. Каждую ночь. Голос спрашивает, враг он мне или друг. Я сказал, что враг. Он смеётся. Говорит, что у нас много времени. — Знахарь отпил чаю. Руки у него дрожали. — Я не могу там больше. Я смотрю на него, и вижу эти глаза. Даже когда они карие.

— А Кнопочка?

Он улыбнулся, впервые за ночь. Слабо, но улыбнулся.

— Кнопочка сказала, что ей всё равно, где я, лишь бы с ней. И что её дуб растёт где угодно. — Он помолчал. — Она переберётся, если вы позволите. Ближе к вам. В лес за пустошью.

— Там холодно. Пепел.

— Она что-нибудь придумает. Она всегда придумывает.

* * *

Я позволила.

Мельциар был против. Он сказал это мне в лицо, на стене, сквозь щель своего шлема, глухо и коротко.

— Он придёт за ним.

— Кто?

— Король. — Мельциар не повернул головы. — Ты забираешь у него человека. Лучшего. Он этого не простит.

— Знахарь сам пришёл.

— Это неважно. Важно, куда.

Я хотела возразить. Не возразила. Он был прав, и я знала это.

* * *

Знахарь принял метку Обители через неделю.

Миюми ставила её сама, тонкой иглой, обмакнутой в чернила из толчёного угля и чего-то, что она варила три дня в своей комнате и не говорила, что это. Круг, перечёркнутый двумя линиями. На том же плече, где был шрам. Знахарь сидел неподвижно, пока она работала, и смотрел в окно.

— Больно? — спросила Миюми.

— Нет.

— Врёшь.

— Вру. — Он улыбнулся. — Немного.

Когда она закончила, над его головой вспыхнуло окно, и в строке «Клан» появилось новое слово. «Обитель тьмы». Знахарь посмотрел на него долго.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь я ваш.

Я стояла в дверях и смотрела на него, и тепло под сердцем тихо шевельнулось. Не радостно. Тревожно.

* * *

Кнопочка приехала через две недели. Не одна: за её повозкой, запряжённой старой пегой кобылой, тащилась ещё одна, гружённая мешками с землёй. Чёрной, жирной, лесной.

— Своя, — сказала она, спрыгивая с козел, когда я вышла её встречать. — Из-под старого дуба. Ваша пепельная ему не понравится, я знаю. Пусть сначала на своей привыкнет.

Она была маленькой, мне по плечо, с веснушками и копной тёмных кудрей, которые ветер пустоши тут же растрепал во все стороны. Пальцы у неё были зелёными. Она протянула мне руку, и я пожала её, и на моей ладони остался запах полыни.

— Вы Лорелин, — сказала она. — Он про вас говорил. Что вы его приняли.

— Он сам пришёл.

— Знаю. — Она посмотрела на меня снизу вверх, внимательно, как смотрят на травы, решая, лечебная или ядовитая. — Только к вам. Больше ни к кому бы не пошёл. Так что спасибо.

Место для нового дуба она выбрала сама. В лесу за пустошью, в часе ходьбы от Обители, у ручья, где пепел кончался и начиналась обычная земля, бурая, с прошлогодней травой. Высыпала свои мешки. Посадила жёлудь. Один. Сидела над ним до вечера и шептала что-то, гладя землю ладонями. Знахарь сидел рядом и молчал.

Я смотрела на них с опушки, глазами одного ворона, и не решалась подлететь ближе. Мне казалось, что я подглядываю за чем-то, на что не имею права.

Утром из земли у ручья торчал росток. Тонкий, бледный, с двумя листиками. К вечеру он был мне по колено.

— Она его уговаривает, — объяснил Знахарь, когда я спросила. Улыбнулся. Он часто улыбался в те дни, говоря о ней, и улыбка у него была глупая и счастливая. — Каждый день. Он сначала упирался. А теперь слушается. Её все слушаются. Даже я.

— Даже ты?

— Особенно я. — Он посмотрел на свои руки. — Знаешь, Королева, я хочу написать ей письмо. К свадьбе. Всё, что не умею сказать вслух. Уже несколько раз садился, и всё не то.

— Покажешь?

— Нет. — Он засмеялся. — Никому. Только ей. Когда допишу.

Он так его и не показал. Я узнала о нём много позже. От неё.

* * *

Король приехал через месяц.

Один. Без свиты, без Апостола, без Лёши. На вороном Эльсе, в чёрном плаще, по колено в снегу. Вороны увидели его за час до того, как он подъехал к воротам, и я успела спуститься и встретить его во дворе. Одна. Я велела всем остаться внутри. Мельциар не послушался. Он стоял на крыльце за моей спиной, в доспехах, с мечом на поясе, и молчал.

Король спешился. Посмотрел на Мельциара. На меня.

— Где он? — спросил он.

— У себя.

— Позови.

— Нет.

Король поднял брови.

— Нет?

— Нет, — повторила я. — Он мой человек. Он принял мою метку. Если ты хочешь с ним говорить, говори со мной.

Я видела, как напряглись его плечи под плащом. Как сжались пальцы. Как на дне карих глаз шевельнулось что-то красное. Тепло под моим сердцем отозвалось, полыхнуло, и мне вдруг стало жарко, посреди зимнего двора, на ветру.

Он почувствовал. Я видела, что почувствовал. Его глаза расширились, и красное в них погасло.

— Лорелин, — сказал он тихо. — Что это было?

— Не знаю.

— Ты… — Он шагнул ко мне и остановился. — Это огонь. Я его знаю. Я его держал. Это он, только… меньше. В тебе.

— Я не знаю, — повторила я. И это была правда.

Мы стояли так долго. Снег падал между нами. Мельциар за моей спиной не шевелился.

— Он ушёл из-за меня, — сказал Король наконец. Не спросил.

— Да.

— Из-за короны.

— Да.

Он кивнул. Медленно, будто голова у него была очень тяжёлой.

— Тогда пусть остаётся, — сказал он. — У тебя ему будет лучше.

Он повернулся к коню. Я смотрела ему в спину и вдруг поняла, что если он сейчас уедет, то что-то сломается. Что-то, чего потом не починишь.

— Подожди, — сказала я.

Он обернулся.

— Останься. На ужин. Ты замёрз.

Он долго смотрел на меня. Потом улыбнулся. Устало, но по-настоящему.

— Ладно.

* * *

Шахматы я нашла в библиотеке ещё в первый год. В нижнем ящике старого шкафа, за стопкой пыльных свитков. Доска из чёрного и белого камня, тяжёлая, тёплая на ощупь, как Сердце Обители. Фигуры из того же камня, вырезанные так тонко, что у пешек можно было разглядеть складки плащей. Йфрайт сказал, что набор старше замка. Что он стоял в Обители, когда её только строили, и что никто не помнит, кто его вырезал.

Я не умела играть. Йфрайт научил меня, за несколько вечеров, перед тем как уехать в Совет. Я играла плохо, но мне нравилось. Нравилось трогать фигуры. Нравилось, как они стучат по доске.

В тот вечер, после ужина, я принесла их в малый зал.

Король увидел доску и замер.

— Откуда?

— Из библиотеки. Ты играешь?

— Играл. — Он подошёл и взял в руки фигуру. Белого короля. Повертел в пальцах. — Давно. Там. С кем-то.

— С кем?

— Не помню. — Он поставил фигуру на место. — Странно. Помню, как стучали фигуры. Помню, как пахло. Чай. Зелёный. Помню, как кто-то сидел напротив. А лица не помню.

Я молчала. Тепло под сердцем горело ровно, тихо.

— Будешь играть? — спросила я.

Он сел напротив.

* * *

Мы играли до утра.

Он выигрывал. Всегда, каждую партию. Легко, почти не задумываясь, как дышат. Я проигрывала, злилась, требовала ещё, и он смеялся и расставлял фигуры снова. Повариха принесла нам чаю, зелёного, горьковатого, и он сделал глоток и замер с чашкой у губ, и долго молчал.

— Вот, — сказал он тихо. — Вот так и пахло.

Под утро, когда за окнами начало сереть, он вдруг остановил руку над доской. Я сделала ход ферзём, глупый, отчаянный, и он должен был взять его конём, и выиграть ещё одну партию. А он не взял.

— Знаешь, — сказал он, глядя на доску, — есть такая игра. Не шахматы. Загадка. Мне её загадывали… кто-то. Давно. Попробуй снять корону с Чёрной королевы и надеть на Чёрного короля.

— Как это?

— Не знаю. — Он улыбнулся. — Я так и не разгадал. Тот, кто загадывал, сказал, что когда-нибудь пойму. Сам. Без подсказок.

Он взял моего ферзя конём. Мат. И откинулся на спинку кресла, глядя на меня.

— Ты хорошо играешь, — сказал он.

— Я проиграла все партии.

— Ты хорошо проигрываешь. Это сложнее.

* * *

Он уехал на рассвете. Я провожала его до ворот. У самых створок он обернулся.

— Можно я буду приезжать? — спросил он. — Играть.

— Можно.

— Даже если…

— Можно, — повторила я.

Он кивнул. И уехал, по колено в снегу, на Эльсе, и вороны летели над ним до самого края пустоши.

Знахарь стоял на стене, когда я поднялась туда. Он смотрел на уезжающего всадника.

— Он приезжал за мной, — сказал Знахарь.

— Да.

— И уехал без меня.

— Да.

Знахарь помолчал.

— Он играл с тобой в шахматы, — сказал он. — Всю ночь. Я слышал, как стучат фигуры.

— Да.

— И смеялся. — Знахарь повернулся ко мне. — Я не слышал, чтобы он смеялся. С самого Дэстри.

Я не знала, что ответить.

— Может, ты его вылечишь, — сказал Знахарь тихо. — У меня не вышло. А у тебя может.

Он ушёл вниз. А я осталась на стене и долго смотрела на пустошь, на следы копыт в снегу, которые медленно заметала позёмка.

Он стал приезжать каждую неделю. Иногда чаще. Мы играли до утра, пили зелёный чай, и он рассказывал мне о Мэл, которой шёл четвёртый год и которая уже научилась говорить «нет» так, что все в замке боялись. Корону он ни разу не привёз. Я не спрашивала, где она.

По Альказаку поползли слухи. Миюми приносила их мне с городского рынка, хихикая, а потом переставала хихикать, видя моё лицо. Что Король ездит к Чёрной королеве. Каждую неделю. Ночью. Что уезжает на рассвете. Что Ника знает и молчит.

— Это неправда, — сказала я Миюми.

— Я знаю. — Она погладила меня по руке. — Но им же всё равно.

Им было всё равно. Им и сейчас всё равно. Я узнала потом, много лет спустя, что Мэл, его дочь, выросла с этими слухами, как вырастают с камнем в ботинке. Что она верила им. Что, наверное, верит до сих пор.

Я не знаю, как ей сказать, что это неправда. Я не знаю, поверит ли она мне. Я не знаю даже, имею ли право.

Часть четвёртая. Книга в библиотеке. Глава 23. Прощальное письмо

Письмо Знахарь писал три недели.

Он писал его по вечерам, в своей комнате в восточном крыле Обители, при свете одной свечи, и каждый вечер начинал заново. Комкал листы, бросал в камин, смотрел, как они чернеют и сворачиваются. Брал новый лист. Обмакивал перо. Сидел над пустой бумагой час, иногда два. Потом писал несколько строк и снова комкал.

Это было глупо. Он понимал. Кнопочка всё равно скажет «да», она уже сказала, дважды. Свадьба назначена на первый день весны, в лесу за пустошью, где за зиму, вопреки всему, вырос новый дуб. Маленький ещё, тонкий, едва в рост человека. Кнопочка уговаривала его расти каждый день, сидела рядом, гладила кору, шептала что-то, и он рос. К весне, говорила она, в нём уже можно будет жить.

А Знахарь хотел подарить ей письмо. Не кольцо — кольцо у неё было, он подарил ещё в прошлом году, простое, серебряное. Письмо. Чтобы там было всё. Всё, что он не умел сказать вслух, потому что всегда, когда открывал рот, чтобы сказать ей что-то важное, она смеялась и целовала его в нос, и слова пропадали.

На четвёртую неделю письмо получилось.

Он перечитал его трижды, сидя у окна. Короткое, на одном листе. Простые слова. Ничего красивого. Как они познакомились — она лечила ему ожог на руке, ещё до Луны, и ругалась, что лекарь не может вылечить сам себя. Как он впервые увидел её дом, и не поверил. Как она пахнет полынью и хлебом. Как он просыпается ночью от кошмаров, и она, не просыпаясь, кладёт ему руку на грудь, и кошмар уходит. Как он не знает, за что ему всё это. И как он будет любить её, пока помнит себя. А может, и дольше.

Последнюю фразу он хотел зачеркнуть. Слишком красиво. Не зачеркнул.

Сложил лист вчетверо и положил во внутренний карман кольчуги, у сердца.

* * *

Записку от Короля принёс ворон «Детей ночи». Не Лорелин — у Короля были свои вороны, чёрные, крупные, с красной лентой на лапе. Ворон стукнул в окно Знахаря ранним утром, и Знахарь, ещё полусонный, открыл.

Почерк был знакомый. Ровный, быстрый, с длинными хвостами у букв.

«Слышал, ты женишься. Поздравляю. Я был неправ тогда, и потом тоже. Хочу попрощаться по-человечески, раз уж ты теперь не наш. В библиотеке есть книга, ты её помнишь: старый травник, ещё оттуда, с картинками. Ты всегда хотел его взять. Возьми. Пусть будет подарок Кнопочке от меня. Приезжай, когда хочешь, меня не будет, я уезжаю на границу на неделю. Апостол знает, впустит».

Знахарь прочитал записку дважды. Потом долго сидел на кровати с листком в руках.

Травник он помнил. Огромная книга в кожаном переплёте, с медными уголками, на самой верхней полке, в дальнем углу библиотеки «Детей ночи». Её принёс кто-то из первых, давно, когда двери ещё были открыты. Книга была оттуда. Настоящая. С рисунками трав, сделанными от руки, раскрашенными акварелью. Знахарь видел её однажды, листал полчаса, и с тех пор мечтал показать Кнопочке. Она бы с ума сошла. Там были травы, которых здесь не росло. Травы того мира. Она бы попробовала их вырастить. У неё бы получилось.

Он посмотрел на записку ещё раз. Я был неправ тогда, и потом тоже.

Может, Лорелин и правда его вылечила, — подумал Знахарь. Может, он стал прежним.

* * *

Он не сказал Лорелин. Позже, когда уже ничего нельзя было изменить, он пытался понять почему, и не смог. Наверное, потому что знал, что она скажет. Не ходи. Это ловушка. А ему не хотелось, чтобы это было ловушкой. Ему хотелось, чтобы человек, с которым он двадцать лет делил хлеб и раны, просто извинился. По-человечески.

Он сказал Мельциару, что едет в город за травами. Мельциар посмотрел на него сквозь щель шлема и ничего не ответил.

Замок «Детей ночи» встретил его тишиной. Той же настороженной тишиной, какую Знахарь помнил с последних месяцев перед уходом. Рыцари у ворот узнали его, переглянулись. Один, молодой, Ирвин, тот, с ожогом в форме змеи на груди, шагнул вперёд и обнял его. Крепко, по-медвежьи.

— Знахарь, — сказал он. — Вернулся?

— Ненадолго. За книгой.

— А. — Ирвин отпустил его и почесал затылок. — Апостол говорил. Проходи. Его нет, Короля. Уехал.

— Знаю.

Апостол встретил его на крыльце. Улыбнулся, как всегда, широко. Пожал руку.

— Библиотека открыта, — сказал он. — Он велел. Иди, бери, что хочешь.

— Только травник.

— Как скажешь. — Апостол посторонился. — Поздравляю, кстати. С Кнопочкой. Хорошая она.

— Спасибо.

Он прошёл мимо Апостола в полутёмный холл, и на миг ему показалось, что тот смотрит ему вслед. Долго, неподвижно. Знахарь не обернулся.

* * *

Библиотека «Детей ночи» была на третьем этаже западной башни. Высокая круглая комната, от пола до потолка заставленная книгами. Окна узкие, стрельчатые, и свет падал сквозь них косыми полосами, в которых плясала пыль. Пахло старой бумагой, кожей и, слабо, орхидеями.

Знахарь любил это место. Когда-то, в первые годы после Луны, он проводил здесь целые ночи. Читал всё подряд. Медицину, историю, сказки. Книги того мира, принесённые теми, кто приходил первым. Книги этого, написанные здесь, неумело, но честно. Он знал каждую полку.

Травник стоял там, где он помнил. На самой верхней полке, в дальнем углу. Знахарь подтащил лестницу, поднялся. Книга была тяжёлой, тяжелее, чем он помнил. Кожа переплёта тёплая. Странно тёплая, будто книга лежала на солнце, хотя в этот угол солнце не попадало никогда.

Он спустился, сел за длинный стол у окна и положил книгу перед собой.

Посмотрю только, — подумал он. Проверю, всё ли на месте. Картинки.

Он открыл её.

* * *

Первая страница была пустой.

Знахарь нахмурился. Он помнил, что на первой странице был титул: название, витиеватыми буквами, и рисунок, венок из трав. А здесь — пусто. Белая бумага, гладкая, чистая, без единого пятнышка.

Он перевернул страницу. Пусто.

Ещё одну. Пусто.

Он начал листать быстрее, и страницы мелькали перед глазами, белые, белые, белые, и он почувствовал, как в горле поднимается тошнота. Не от страха. От чего-то другого. Будто белизна эта лезла ему в глаза, в голову, растекалась там, как молоко по столу.

А потом, на середине книги, на развороте, проступили глаза.

Красные. Два. Нарисованные — нет, не нарисованные. Они проступили сквозь бумагу, как проступает кровь сквозь бинт. Медленно. Пятнами. Сначала розовые, потом алые, потом тёмно-красные, почти чёрные по краям. И они смотрели на него.

Знахарь хотел захлопнуть книгу. Руки не слушались. Он хотел отвернуться. Шея не слушалась. Он сидел и смотрел в эти глаза, и они смотрели в него, и он чувствовал, как что-то внутри него, глубоко, начинает разматываться. Как нитка с катушки.

Как думаешь, — сказал голос, ласковый, бесконечно ласковый, — я враг тебе или же друг?

— Враг, — прохрипел Знахарь.

Да, — согласился голос. — Сегодня — да.

И нитка побежала быстрее.

* * *

Он чувствовал, как уходит.

Не жизнь. Не тело. Всё остальное. Он видел это, как видят во сне, ясно и бессильно. Как уходят знания. Двадцать лет врачебной практики, там, в том мире. Названия лекарств. Латынь. Как накладывать швы. Как вправлять вывих. Как держать руку умирающего. Уходило, разматывалось, впитывалось в белую бумагу.

Как уходит то, что знал о «Детях ночи». Ходы в подвалах. Слабые места стен. Пароли стражи. Имена тех, кто был с Королём с самого начала. Тайное слово, которое открывает Сердце замка. Уходило.

Как уходит то, что знал об Обители. Лорелин. Мельциар. Миюми с её картами. Метка на плече. Он почувствовал, как метка вспыхнула и начала жечь, и понял, что она выгорает. Как выгорела метка Каина под ладонью Короля. Только медленнее. Мучительнее. Потому что он не был изгнан. Он просто переставал быть тем, кого можно было бы принять.

Окно вспыхнуло над его головой. Он видел его краем глаза, сквозь слёзы. Уровень — цифры бежали вниз, быстро, как песок в часах. Опыт — полоска таяла. Звание — пусто. Клан — «Обитель тьмы» мигнуло, раз, другой, и погасло.

«Клан: —».

«Изгнан. Причина: не опознан».

* * *

Последней уходила Кнопочка.

Он цеплялся за неё. Изо всех сил, как цепляется утопающий за обломок. Её лицо. Веснушки. Кудри. Зелёные пальцы. Смех. Запах полыни и хлеба. Он держал всё это, и чувствовал, как нитка тянет, тянет, тянет.

Отдай, — мягко сказал голос.

— Нет.

Это не больно.

— Нет!

Хорошо, — сказал голос, и Знахарь услышал в нём улыбку. — Оставь себе лицо. Мне оно не нужно. Мне нужно другое.

И нитка дёрнулась в последний раз.

Он не понял, что потерял. Сначала — не понял. Лицо Кнопочки осталось. Он видел его так же ясно, как раньше. Веснушки. Кудри. Карие глаза. Он знал, как её зовут. Анастасия. Кнопочка. Знал, где она живёт. В лесу, в доме из живого дерева. Знал, что они собираются пожениться в первый день весны.

Он не знал, зачем.

Он смотрел на её лицо в своей памяти, и оно было лицом. Просто лицом. Красивым, милым, знакомым. Как лицо соседки, которую встречаешь по утрам у колодца. Он знал, что любил её. Он помнил, что любил. Но он не помнил, почему. И когда он попытался вспомнить, что чувствовал, когда она клала ему руку на грудь ночью, там, где раньше было тепло, была только белая бумага.

Глаза в книге закрылись.

Знахарь сидел за длинным столом в библиотеке «Детей ночи», с раскрытой книгой перед собой, и плакал. Не зная, о чём.

* * *

Он вышел из замка сам. Никто его не остановил. Ирвин у ворот посмотрел на него странно, хотел что-то сказать, но не сказал. Апостола на крыльце не было.

Он шёл пешком, потому что не помнил, где оставил коня. Шёл на запад, потому что там садилось солнце, и это было единственное, что он знал наверняка. Окно над головой больше не появлялось. Он пробовал вызвать его, поднимал руку, и ничего. Пустота.

Ночью он лёг спать в лесу, под деревом, и долго не мог уснуть. Шарил по карманам. Нашёл во внутреннем кармане кольчуги, у сердца, сложенный вчетверо лист.

Развернул. Прочитал при свете луны.

Почерк был его. Он узнал свой почерк. Слова тоже были понятны. Простые слова, ничего красивого. Ожог на руке. Дом из дерева. Полынь и хлеб. Кошмары и рука на груди. «Я не знаю, за что мне всё это». «Я буду любить тебя, пока помню себя. А может, и дольше».

Он читал это, как читают письмо чужого человека. Чужое, искреннее, трогательное. Он чувствовал, что тот, кто это писал, был счастлив. Очень. И ему, Знахарю, было жаль этого человека, потому что тот, кажется, умер, а он даже не знал, как его звали.

Он сложил письмо и положил обратно в карман. Выбросить не смог.

* * *

Лорелин нашла его на третий день. Её вороны. Он сидел у ручья на окраине пустоши и смотрел на воду. Вороны опустились вокруг, а потом она собралась из них, прямо перед ним, бледная, задыхающаяся, с растрёпанными волосами.

Он смотрел на неё и знал, кто она. Чёрная королева. Лорелин. Он жил у неё. Она его приняла. Он помнил это так же, как помнил лицо Кнопочки. Фактом. Без тепла.

— Знахарь, — сказала она. Голос её дрожал. — Что случилось? Что с тобой?

— Я ездил за книгой, — сказал он. — Травник. Подарок.

Она смотрела на него, и он видел, как в её разных глазах, тёмном и фиолетовом, медленно проступает понимание.

— Он прислал тебе письмо, — сказала она тихо.

— Да.

— И ты поехал.

— Да.

Она опустилась на колени рядом с ним. Положила руку ему на плечо, туда, где была метка. Метки не было. Был только шрам, старый, белый. И рядом, свежий, красный, вздувшийся ожог.

— Я не помню, — сказал Знахарь. — Я ничего не помню. То есть помню. Всё помню. Только… — Он поискал слова. — Только не знаю, зачем.

Лорелин заплакала. Он смотрел на неё и не понимал, почему она плачет. Ему было жаль её. Но и только.

— Он не убил меня, — сказал Знахарь вдруг. Сам не зная, зачем. — Мог. Но не убил. Оставил лицо. Знаешь, зачем?

— Зачем?

— Чтобы я помнил. — Знахарь посмотрел на воду. — Что было. И не мог вернуть.

Он помолчал. А потом сказал то, что потом повторял много лет, всем, кто спрашивал его о Короле. Одно и то же. Ровно, без злости, как ставят диагноз.

— Последняя мразь, — сказал он. — Последняя.

Глава 24. Ревность

Она была для меня больше, чем жена. Она была моей королевой.

Я так её и называл. В шутку, сначала. Потом всерьёз. Я смотрел на неё спящую — а она много спала, всё больше и больше, — и думал, что хочу быть с ней всегда. Просто рядом. Просто чтобы она была.

Но она часто спала. И меня это злило. Не сильно. Чуть-чуть. Как злит сквозняк из-под двери, который никак не заткнёшь.

А просыпаясь, она рассказывала. Про город с белыми стенами, где цветут тёмные орхидеи. Про клан с детским названием. Про человека, который ведёт этот клан. «Он похож на котёнка, — говорила она и смеялась. — Знаешь, такой, который шипит на всех, а потом засыпает у тебя на коленях». Я смеялся вместе с ней. Спрашивал: чем он тебе так понравился? Она пожимала плечами: «Просто у него смышлёный характер. И он грустный. Всегда грустный, даже когда смеётся».

Я не придавал значения. Подумаешь, сон о каком-то парне. Мне тоже девушки снятся.

* * *

Потом она стала спать дольше.

Двенадцать часов. Четырнадцать. Шестнадцать. Я будил её — она открывала глаза, смотрела на меня, не узнавая, и закрывала снова. Я испугался. Возил её к врачам. Врачи говорили: нервы, переутомление, витамины. Она говорила мне одно и то же: «Настя и её рыцарь опять поссорились. Нужно их помирить. Он ушёл от того, котёнка, к королеве, а котёнок злится. Я должна вернуться. Я им нужна».

Мне всё это казалось бредом.

А потом, четыре месяца назад, я решил попробовать. Сам.

Я умел это когда-то. Давно, в юности. Лечь, закрыть глаза и думать об одном. Долго. Упорно. Не о себе — о человеке, к которому тянет. И провалиться туда, где этот человек. Я не делал этого много лет. С тех пор как ушёл из Видригора. С тех пор как бросил там всё — и клан, и меч, и имя.

Я думал о ней. И провалился.

* * *

Там шёл дождь.

Сильный, тёплый, летний. Я промок до нитки за секунду. Улица, брусчатка, белые стены, вдоль стен — тёмные цветы с тяжёлым сладким запахом. Площадь с фонтаном. Две статуи спиной к спине. Толпа. Ярмарка — палатки, фонари, музыка.

И она.

Она стояла под навесом лавки с пряностями. В чужом платье, с чужой причёской, с чужим лицом — я не знаю, как объяснить, лицо было не её, но это была она. Я знал. Так знают во сне. Рядом с ней стоял парень. Черноволосый, худой, в тёмном плаще. Он смеялся над чем-то, что она сказала. А потом взял её за руку, повернул ладонью вверх — и положил что-то ей на ладонь. Блестящее. Тяжёлое.

Она обняла его. Коротко, быстро. Как обнимают друзей. Наверное, как обнимают друзей.

А он поднял голову и посмотрел на меня. Через площадь, сквозь дождь, сквозь толпу. Прямо на меня. И улыбнулся. Не мне. Чему-то за моей спиной.

Я пошёл к нему. Я хотел ударить. Я протолкался через толпу, схватил его за плечо, развернул — и рука прошла сквозь. Сил в этом мире у меня было мало. Совсем мало. Я был тенью. Марионеткой без нитей. Он даже не почувствовал.

Я проснулся в своей постели. Жена спала рядом. Улыбалась.

* * *

Утром на кухонном столе лежала записка.

Обычный лист из блокнота. Почерк незнакомый — ровный, красивый, с наклоном. «Твоя жена во сне не с тобой». И вместо подписи — рисунок. Маленький, от руки. Корона. Простая, с неровными зубцами.

Я долго смотрел на этот рисунок. Мне стало холодно. Я знал эту корону. Я видел её раз в год, в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое июля. Я надевал её однажды. В Чёрном лесу. Когда меня звали Саламандр.

Я сжёг записку на газу. Жене ничего не сказал.

Через неделю пришла вторая. На подушке. Через три дня — третья. В кармане моей куртки. Каждый раз тот же почерк, тот же рисунок. И каждый раз новое. «Он держит её за руку». «Она говорит ему то, чего не говорит тебе». «Ты знаешь его настоящее имя. Он дал тебе свой номер когда-то. Нет — это ты дал ему свой».

Я перестал спать. Я смотрел, как спит она.

А потом пришла записка, которую я не сжёг.

«Ты знаешь, что если человека убить в реальности, он умрёт во всех остальных мирах?»

И ниже, тем же почерком, мельче:

«Привет от Чёрной королевы».

* * *

Мне не нужно было много искать. Я работаю в «Светлом будущем». У нас есть списки. Капсулы, адреса, номера договоров. Есть списки и тех, кто ушёл туда без капсулы, по старинке, во сне, — и не вернулся. Их тела лежат по домам и по больницам. Их кормят через трубку. Их родственникам платят, чтобы молчали.

Я нашёл его за вечер. По лицу. По номеру телефона, который я когда-то оставил мальчишке-целителю в Видригоре.

Он не позвонил тогда. Ни разу.

* * *

В ту же ночь Король не мог уснуть.

Он лежал на спине в спальне замка «Детей ночи». Рядом спала Ника — отвернувшись к стене, подложив ладонь под щёку. Из-за приоткрытой двери в детскую доносилось тихое сопение. Мэл. Четыре года. Она засыпала только при открытой двери, и чтобы в коридоре горела лампа.

Корона лежала в кабинете, этажом выше. Запертая в ящике стола. Он чувствовал её сквозь камень, как чувствуют больной зуб.

Ты ведь понимаешь, что они придут, — сказала она. Ласково. — Алзор. Велес. Вайт. После Знахаря они придут. Девочка с разными глазами им расскажет. Уже рассказала.

— Пусть приходят, — сказал он одними губами.

Пусть. Но ты ведь не хочешь, чтобы они забрали меня? Ты ведь не хочешь остаться без меня? Без меня ты снова будешь стоять на крыше и надеяться, что выдержишь.

Он сел на кровати.

Глаза у него горели. Не красным — тёмным, глубоким, как угли под пеплом. Он сам этого не видел. Видел бы — испугался.

Он протянул руку к тумбочке у кровати. Выдвинул ящик. Там лежали шахматы. Походный набор, маленький, деревянный, в бархатных гнёздах. Он играл им с Лорелин, когда не мог доехать до Обители. Иногда — с Мэл, которая не умела играть, но любила таскать фигурки по кровати и строить им домики из подушек.

Он достал чёрного короля. Поставил на ладонь. Посмотрел на него.

Есть способ. Он знал его — Корона сама когда-то проговорилась, давно, в первый год, когда ещё разговаривала с ним как с ребёнком. Отказаться можно. Не бросить, не запереть, не отдать — отказаться. Переставить её на другую голову. Сказать слова. Тот, кто откажется, забудет. Всё. Что носил её. Что она говорила. Что он делал. Корона заберёт с собой всё, что о ней знал.

А если переставить её на пустую голову… На того, в ком нет личности. Ни воли, ни желаний, ни тьмы. Пустышку. Тогда ей не за что будет зацепиться. Тогда она просто исчезнет.

Ты этого не сделаешь, — сказала Корона. Без ласки. Впервые без ласки.

— Посмотрим, — прошептал он.

Он сунул руку в ящик ещё раз. Нашарил пальцами белую пешку. Маленькую, гладкую, со стёртой краской на макушке. Поставил рядом с королём.

Потом сделал то, чего не мог объяснить потом никто, даже он сам, потому что он этого потом не помнил. Он взял двумя пальцами воздух над головой чёрного короля. Пустой воздух. И перенёс его на голову белой пешки. Будто снял невидимый обруч и надел на другую фигуру.

— Я отказываюсь от права владения Чёрной короной, — сказал он.

Тихо. Чтобы не разбудить Нику.

Шахматные фигуры на его ладони дрогнули. И растаяли в воздухе. Обе. Как тает иней на стекле, если на него подышать.

Король моргнул. Огляделся. Он сидел на кровати с пустой ладонью и не понимал, зачем сел. Голова была лёгкой, звонкой, как после долгой болезни. Что-то он только что… Нет. Ничего.

Он лёг. Укрылся. Обнял Нику со спины. Она что-то пробормотала во сне.

Он не заметил того, что заметил бы, если бы был внимательнее. Что в бархатных гнёздах походного набора недоставало одной белой пешки — давно, с прошлой недели. Что ту самую, со стёртой краской на макушке, Мэл унесла к себе в кроватку и спала с ней, зажав в кулаке. Что пешка, которую он нашарил в ящике, была не та. Это была пешка из другого набора, Нику когда-то подарили, она бросила её в ящик, потому что та не подходила по цвету.

А та, на которую должна была лечь корона, — та, с которой он играл с Лорелин, — лежала в соседней комнате, в маленьком горячем кулаке спящей девочки.

Мэл заворочалась во сне. Всхлипнула. Открыла глаза — на секунду, не просыпаясь. Левый глаз у неё был красным. Тёмно-красным, с чёрной искрой посередине.

Потом закрыла и спала дальше.

* * *

Я стоял над его кроватью.

Маленькая комната. Пахнет лекарствами и пылью. На тумбочке — стакан с водой, в которой давно никто не менял воду. Шторы задёрнуты. Капельница. Монитор, мигающий зелёным. Человек на кровати. Худой. Черноволосый. Моложе, чем я думал. Лицо спокойное, как у спящего ребёнка.

Это был он. Тот, из-под навеса. Тот, кто держал её за руку. Тот, кто когда-то, в Видригоре, был мальчишкой-целителем и стоял рядом, когда я надевал корону.

Руки у меня дрожали. Пистолет был тяжёлым. Сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Я хотел, чтобы всё кончилось быстрее. Я хотел.

И тут он открыл глаза.

Не проснулся — нет. Те, кто уходит туда без капсулы, не просыпаются. Просто веки поднялись. Зрачки смотрели в потолок, мимо меня, сквозь меня. Он что-то видел. Не здесь.

— Кто вы такой? — сказал он. Губы едва шевельнулись. Голос был тихий, сухой, как шелест бумаги. — Что происходит?

Он говорил не мне. Он говорил кому-то там. Я знаю. Но в ту секунду мне показалось, что мне.

— Ты трогаешь чужое, — сказал я. Голос был не мой. Грубый, низкий. — Ты трогаешь то, что принадлежит мне.

— Я, — сказал он. — Я ничего… Я ведь отказался. Только что. От всего.

— Привет тебе, — сказал я, — от Чёрной королевы.

И выстрелил.

Кровь растеклась по подушке.

За стеной закричала женщина. Пожилая. Мать, наверное. Или та, кто за ним ухаживал. Я не стал смотреть. Я вышел в окно на пожарную лестницу и спустился во двор, и шёл до утра, не зная куда.

Когда я вернулся домой, жена не спала. Она сидела на кухне и плакала.

— Его больше нет, — сказала она. — Котёнка. Я видела. Я была там. Его больше нет.

Я сел напротив. Я ничего не сказал.

Через неделю за мной пришли. Мне дали год. Всего год. За человека, который всё равно был, считай, мёртвый. Так сказал адвокат «Светлого будущего». Так написали в бумагах.

А записки с нарисованной короной больше не приходили. Ни одной. Никогда.

* * *

Я записываю это словами Станислава, потому что другого голоса у этой ночи нет. Я узнала её по кусочкам. Что-то — из зеркала в библиотеке, в ту ночь, когда Миндрах надел маску в запёкшейся крови. Что-то — от отца, в фиолетовой комнате, куда меня никто не звал. Что-то — от белой девушки в маске котёнка, которая смеялась, рассказывая.

Я не знаю, кто писал записки. Я знаю, чей это был рисунок. Неровные зубцы. Простой обруч.

Тот, кто подписывался моим именем, хорошо знал, как оно звучит.

А на следующую ночь за отцом пришёл Алзор.

Глава 25. Глаза мира

Я привела Знахаря в Обитель, и Обитель его не пустила.

Это было хуже всего. Хуже, чем его пустые глаза, хуже, чем ожог на плече. Ворота открылись передо мной, как всегда, сами, без скрипа. А когда он попытался пройти следом, створки дрогнули и начали закрываться. Медленно, но неотвратимо, как закрываются веки у засыпающего. Я упёрлась в них руками. Мельциар, выбежавший из караульной, — плечом. Створки остановились. Но не открылись.

— Не опознан, — сказал Знахарь, глядя на окно, которое вдруг вспыхнуло над воротами. Ровным голосом, будто читал вывеску. — Видишь? Твой замок меня не знает.

— Он знает. — Я задыхалась. — Он тебя знает, ты жил здесь, ты…

— Тот, кто жил здесь, умер, — сказал Знахарь. — В библиотеке. Над книгой. Я — кто-то другой. Замок прав.

Я стояла, упираясь ладонями в створки, и чувствовала, как Сердце Обители бьётся где-то в глубине, далеко, за галереями и стенами. Ровно. Равнодушно. Оно не злилось. Оно просто не знало этого человека.

Мы поселили его в сторожке у ворот, снаружи. Кнопочка приехала на следующий день. Я не видела их встречи. Я не смогла. Мельциар видел, и потом сказал мне только одно, коротко, глухо: «Она его обняла. Он её — нет».

* * *

Я пошла к Велесу через неделю.

Я так и не знаю, что гнало меня туда сильнее — вина или злость. Наверное, всё вместе. Я обещала Королю молчать, в снежной яме, на краю Чёрного леса. Я молчала. Я смотрела, как он превращает человека в крысу, как рубит голову Каину, как улыбается, когда трибуны кричат «Лорды тьмы». Я молчала. И вот Знахарь сидит в сторожке у моих ворот и не помнит, почему любит женщину, которая плачет по ночам в его доме из живого дерева.

Я обещала. Но теперь мне было всё равно.

Северная стена Альказака была холодной и пустой. Ветер с Ледяных земель бил в лицо, и фиолетовая луна висела над крышами, тусклая, больная, такая же, как в первую мою ночь в пепле. Велес стоял у старой сторожевой башни, облокотившись на зубец, и смотрел на неё.

— Вы пришли, — сказал он, не оборачиваясь.

— Вы сказали, что вы почти всегда здесь.

— Почти. — Он повернулся ко мне. Лицо у него было усталым, и под глазами лежали тени. — Знахарь?

— Вы знаете?

— Он приходил ко мне. Вчера. Сам. — Велес помолчал. — Он хотел рассказать о короне. Давно хотел, ещё с Дэстри. Он сказал мне, что поехал в «Детей ночи» за книгой, а когда вернулся, ему было уже всё равно, рассказывать или нет. Поэтому он рассказал. Ему было всё равно.

Я опустилась на холодный камень у его ног. Ноги просто перестали держать.

— Я обещала, — сказала я. — Я обещала ему молчать.

— Знаю.

— Откуда?

Велес присел рядом. Неловко, как садятся люди, которые давно не сидели на земле.

— Потому что вы не пришли раньше, — сказал он просто.

* * *

Алзор появился так же, как в ночь рождения Мэл. Просто стал. На стене, у зубцов, между мной и луной. Длинный фиолетовый силуэт, капюшон, пальцы, крутящие монету.

Велес поднялся. Я — нет. Я сидела на камне и смотрела на Алзора снизу вверх, и мне было всё равно.

— Королева, — сказал Алзор.

— Вы всё видите, — сказала я. — Говорят, вы всё видите. Глаза мира. Вы видели, как он надел её? Там, в Чёрном лесу? Видели?

Алзор долго молчал. Монета в его пальцах замерла.

— Нет, — сказал он.

— Как это — нет?

— Есть места, куда я не вижу. — Голос его был очень тихим. — Мир большой. Он больше, чем я его сделал. За Ледяными землями начинается то, чего я не делал. Там я слеп.

— Тогда как вы узнали?

— Я не знал. До вчерашнего дня. — Алзор повернулся к Велесу. — Велес мне сказал. После Знахаря.

Я засмеялась. Тихо, страшно. Сама испугалась своего смеха.

— Глаза мира, — сказала я. — Слепые глаза мира.

Алзор не обиделся. Он присел передо мной на корточки, как Йфрайт тогда, в пепле, и капюшон его оказался совсем близко. Я не видела лица. Только темноту и где-то в глубине два светлых отблеска, розоватых, усталых.

— Покажите мне, — сказал он.

— Что?

— Лес. Вы были там. Ваши вороны не долетели, но вы были. Ваши глаза помнят. Покажите мне.

Я поняла не сразу. А потом поняла, и отшатнулась, и упёрлась спиной в холодный камень зубца.

— Нет.

— Королева.

— Нет. Это моё. Это… Я обещала.

— Вы уже нарушили обещание, — мягко сказал Алзор. — Когда пришли сюда. Остался только вопрос, будет ли от этого толк.

Я смотрела на него долго. Ветер свистел над стеной. Где-то внизу, в Нижнем городе, кто-то пел, пьяно и фальшиво.

Потом кивнула.

* * *

Он не трогал меня. Просто смотрел. И я почувствовала, как что-то входит мне в голову, мягко, без боли, как вода входит в песок. Как раскрывается стена, та самая, которая стояла в моей памяти с первого дня, — нет, не та. Другая. Тоньше. Стена, за которой я спрятала Чёрный лес.

Я видела всё снова. Чёрные стволы. Тёплую землю. Зелёную лужу, которая дышит. Корону на островке. Трещину. Красные глаза.

Как думаешь, я враг тебе или же друг?

Я слышала, как Алзор вздрогнул. Совсем близко, рядом. Слышала, как он резко втянул воздух, когда голос в моей памяти произнёс то длинное гортанное слово. Гаа-ран.

Убей или будешь убит.

И Король, шагающий в зелёную лужу. Поднимающий корону. Надевающий её.

Алзор отпустил меня.

Я сидела, хватая ртом воздух, и слёзы текли по лицу, и я не могла их остановить. Велес стоял рядом, бледный. Алзор выпрямился. Монета выпала из его пальцев, звякнула о камень и покатилась к краю стены. Он не поднял её.

— Вы знаете, что это? — спросил Велес.

— Нет, — сказал Алзор.

— Вы опять…

— Нет, — повторил Алзор. И впервые в его голосе прозвучало что-то, кроме усталости. Страх. — Это не отсюда. Это не моё. Я не знаю, что это. Но я слышал это слово. Один раз. Очень давно. И я надеялся, что никогда не услышу снова.

— Где?

Алзор не ответил. Он смотрел на север, туда, где за крышами, за стеной, за Ледяными землями начиналась белая бумага на картах Йфрайта.

— Её нельзя оставлять ему, — сказал он.

* * *

Они пошли за ним на следующую ночь. Алзор, Велес, Вайт. И я.

Я напросилась сама. Алзор не возражал. Велес хотел возразить, я видела, но промолчал. Вайт посмотрела на меня долгим взглядом. Я видела её впервые так близко: высокая, светлая, вся белая, с белыми волосами до пояса и пушистым белым хвостом, который подрагивал, когда она волновалась. Глаза у неё были жёлтые, лисьи.

— Вы его любите, — сказала она. Не спросила.

— Не так, как говорят.

— Я не о том. — Вайт покачала головой. — Как — неважно. Вы его любите. Это видно. Поэтому вам будет больно.

— Мне уже больно.

— Будет больнее.

* * *

Он был в замке «Детей ночи». В своём кабинете. Один.

Мы вошли не через ворота. Алзор просто открыл пространство перед нами, как открывают дверь, и мы шагнули из ночного воздуха северной стены Альказака в тёмный кабинет на третьем этаже, где пахло чернилами, воском и орхидеями. Король сидел за столом. Корона была на нём.

Он не удивился. Он поднял голову, когда мы вошли, и посмотрел на нас красными глазами, и улыбнулся.

— Алзи, — сказал он. — Велес. Вайт. — Его взгляд остановился на мне. И улыбка его дрогнула. — Лорелин.

— Сними её, — сказал Алзор.

— Нет.

— Сними. Ты не понимаешь, что носишь.

— Понимаю. — Король откинулся в кресле. — Это ты не понимаешь. Ты никогда ничего не понимал. Ты смотрел, как мир рвётся, и не знал, что делать. А я знаю. Я всегда знаю. Это — она. Она даёт знать.

— Она забирает, — сказал Велес. — Ты сам видишь, что она забирает. Знахарь…

— Знахарь жив, — перебил Король. — Видишь? Жив. Я не убил его. Мог. Она говорила: убей. Я не убил. — Он засмеялся, и смех у него был двойной, будто смеялись двое. — Я выбрал. Я. Сам. Выбор есть всегда.

Он посмотрел на меня. Красными глазами.

— Ты рассказала, — сказал он тихо.

— Да.

— Ты обещала.

— Да.

Он долго смотрел на меня. И мне показалось, что под красным, глубоко, на самом дне, мелькнуло что-то карее. Что-то человеческое. Что-то, что хотело сказать: правильно.

Потом погасло.

— Ну что ж, — сказал Король и встал.

* * *

Я не буду описывать бой. Его почти не было.

Тьма поднялась от него, густая, живая, и хлынула на нас, и Велес выхватил меч, а Вайт подняла ладонь, как на своей статуе, и тьма разбилась о её ладонь, как волна о скалу. А Алзор просто стоял. Он не двигался. Не поднимал рук. Он смотрел на Короля, и пространство вокруг Короля начало складываться.

Я видела это. Как складывают лист бумаги. Пополам. Ещё пополам. Ещё. Стены кабинета, книжные полки, окно, стол — всё вокруг Короля сжималось, сворачивалось, и в образующихся складках проступал фиолетовый свет. Король рычал, бил тьмой во все стороны, и тьма проваливалась в складки и исчезала. Он шагнул к Алзору. Складка легла между ними. Он шагнул ко мне.

Я не отступила.

Он остановился в шаге от меня. Красные глаза смотрели мне в лицо. Тьма вокруг него опадала, втягиваясь в складки, и я видела, как ему больно. Как дрожат руки.

— Лорелин, — сказал он. Одним голосом. Своим. — Мэл… Скажи Мэл…

Пространство сложилось последний раз.

И его не стало.

* * *

На месте, где он стоял, висел маленький фиолетовый кубик. Размером с игральную кость. Он светился ровно и тихо, вращаясь вокруг своей оси, и в его гранях, если присмотреться, можно было увидеть цепи. Бесконечные цепи, уходящие в фиолетовую пустоту. И где-то там, далеко-далеко, крошечную фигуру, прикованную к ним.

Алзор протянул руку, и кубик лёг ему на ладонь.

— Навсегда, — сказал он. Тихо. Ни к кому не обращаясь.

— А корона? — спросил Велес.

— С ним. — Алзор сжал ладонь. — Она привязана. К нему. К его душе. Я не могу её снять, не убив его. А если убить… — Он помолчал. — Я не знаю, что будет, если его убить. Поэтому — навсегда.

Я стояла посреди пустого кабинета и смотрела на кресло, в котором он сидел минуту назад. Кресло было ещё тёплым. На столе лежало недописанное письмо. Я не стала его читать.

— Что он хотел сказать? — спросила Вайт. Тихо, рядом. — Про Мэл.

— Не знаю, — сказала я.

Это была правда. Тогда — правда.

* * *

Ника пришла на рассвете. Она стояла в дверях кабинета, в ночной рубашке, с мечом в руке, босая, с растрёпанными светлыми волосами. Смотрела на пустое кресло. На нас. На Алзора, который всё ещё держал в сжатом кулаке фиолетовый свет.

— Где он? — спросила она.

Алзор разжал ладонь.

Ника смотрела на кубик долго. Потом опустила меч. Он выпал из её руки и звякнул о пол.

— Навсегда? — спросила она.

— Навсегда.

Она кивнула. И вышла, не сказав больше ни слова.

Из коридора донёсся детский плач. Тонкий, испуганный. Мэл проснулась. Ей было четыре года, и она звала отца.

Никто не пошёл к ней. Ни я, ни Велес, ни Вайт. Мы стояли в пустом кабинете, и детский плач звучал всё громче, и никто из нас не мог сдвинуться с места. Потом в коридоре послышались шаги. Тяжёлые, мужские. И голос. Мягкий, успокаивающий.

— Тише, тише, маленькая. Я здесь. Я с тобой.

Апостол.

Плач стих.

Глава 26. Нервы на пределе

Тьма укрыла его, как одеяло, и спрятала от солнечных лучей, которые только что так ласково трогали щёки.

Знахарь падал. В пропасть, бесконечную, без дна и без стен. Падал так медленно, что казалось — не падает вовсе, а висит в темноте, и только волосы чуть шевелятся от ветра, которого здесь не могло быть.

— Знахарь?

Голос был далёкий. Женский. Знакомый.

— Знахарь! Проснись, утонешь же. Кого я тогда буду ругать?

Он попытался открыть глаза. И увидел другие.

Красные. Налитые кровью. Огромные. Они смотрели на него из темноты, совсем близко, и за ними не было ничего — ни лица, ни тела. Только тьма. Та самая, тёплая, пахнущая гнилыми фруктами.

— Валерий, родной. — Голос стал встревоженным. — Ну хватит спать, правда.

В горле пересохло. Он хотел ответить и не смог разжать губы. Он слышал её. Но страх был сильнее голоса.

Красные глаза сузились. Опустили взгляд. И после долгой, долгой паузы тьма заговорила:

Как думаешь, я враг тебе или же друг?

* * *

— Да что ты там сидишь уже три часа? — Дверь скрипнула. Шаги. — Не надоело?

Кнопочка. Он узнал её шаги. Лёгкие, быстрые, чуть шаркающие — она вечно ходила в мягких домашних туфлях, которые сама шила из войлока и сушёной лаванды.

Он слышал вопрос из темноты. Чётко, каждое слово. И не мог ответить. Только покачал головой — едва-едва, насколько позволяла тяжесть.

Боишься меня, что ли? — Глаза дрогнули. Тьма засмеялась. Тоже мне. Рыцарь. Самый добрый рыцарь самого страшного клана.

— Валерий? — Голос Кнопочки стал другим. — Ты где? Ты же… Тебя в ванне нет. Валерий!

Странно, — подумал Знахарь. Я же лёг в ванну. Я же помню, как лёг. Вода была горячая, она добавила туда мяту, и я…

И уснул, — закончила за него тьма. Да. Но ты не там, где уснул. Ты думаешь, ты был во многих мирах, мой милый друг?

Дверь в ванную хлопнула. Резко, сама.

— Валерий, — сказала Кнопочка с той стороны двери. Растерянно, полусмешливо. — Ты что, запер меня? Свет выключил? Шутник. Если ты хочешь поиграть в прятки, то я…

Смех тьмы стал громче. Глаза дёргались от смеха. И этот смех — не страх, а именно смех, наглый, хозяйский, над ней, над Кнопочкой, которая стояла там в своих лавандовых туфлях и ничего не понимала — этот смех вдруг разозлил его сильнее, чем напугал.

Знахарь рванулся. Изнутри, всем, что у него оставалось.

— Беги из ванной!

* * *

Свет вспыхнул.

Он лежал в ванне. Воды почти не осталось — она ушла через слив, пока он спал, и остывшие капли холодили кожу. Над ним, в дверях, стояла Кнопочка. В руках — полотенце. Лицо белое, глаза огромные.

Он тяжело дышал. Сердце колотилось.

— Что… — Она сглотнула. — Валерий, что случилось?

Он поднял ладонь. Медленно. Посмотрел на неё — своя, мокрая, морщинистая от воды.

— Прости, — сказал он. — Нервы. Видно, не высыпаюсь.

— Ты кричал. — Кнопочка не двигалась. — Ты кричал «беги». Кому?

— Тебе.

Она смотрела на него долго. Потом положила полотенце на край ванны и вышла. Тихо, не хлопнув дверью.

Он сидел в остывшей ванне и смотрел на дверь.

А во многих ли мирах ты был, мой милый друг.

Слова эти застряли в голове, как заноза. Он вылез, оделся, вытер волосы. Голова болела так, будто по ней били молотком.

Сон, — сказал он себе. Просто сон. Такой же, как три ночи перед Дэстри.

Но он помнил: перед Дэстри он ещё был собой. А потом открыл книгу в библиотеке. И глаза были те же.

* * *

Кнопочка ждала его на кухне. Внутри дуба кухня была маленькая, круглая, с очагом в нише ствола и пучками трав под потолком. Она налила ему чаю. Себе не налила.

— Так нельзя, — сказала она. — Ты не спишь. Ты ничего не ешь. Ты ходишь ко мне каждый день и смотришь, как будто я книга на чужом языке.

— Я стараюсь.

— Знаю. — Она села напротив. — Знаю, что стараешься. От этого только хуже.

Он пил чай. Она смотрела на него.

— Помнишь, — сказала она тихо, — как мы познакомились?

— Помню. — Это была правда. Он помнил. Ярмарка, палатка с травами, девушка с кудрями и веснушками, которая отказалась продать ему зверобой, потому что он, по её мнению, неправильно собирался его заваривать. — Ты меня отругала.

— А что ты тогда почувствовал?

Он молчал.

Кнопочка кивнула. Встала, убрала чашку.

— Иди, — сказала она. — Тебя ждут. Вожак приходил утром, пока ты спал. Сказал, что важно.

* * *

Вожака звали Андрей. Он был в «Детях ночи» составителем манускриптов: переписывал, хранил, сверял, восстанавливал по обрывкам то, что пропадало из памяти людей и из книг. Невысокий, сутулый, с вечными чернильными пятнами на пальцах и в очках, которые он чинил проволокой. Он ждал Знахаря у калитки, переминаясь с ноги на ногу.

— Валера, дружище. — Он протянул руку. Знахарь пожал. Андрей был одним из немногих, кто по-прежнему называл его по имени. — Кнопочка просила за тобой присмотреть. Говорит, с тобой что-то не то.

— Всё нормально.

— Конечно. — Андрей поправил очки. — Слушай. Мне надо с тобой поговорить. Не здесь.

Они пошли по лесной тропе. Андрей шёл, сунув руки в карманы, и долго молчал. Потом сказал:

— Ты знаешь, что клан хотел тебя? Тогда. Когда… когда Король пропал.

— Знаю. Апостол говорил.

— И ты отказался.

— Я не помню, как вести людей, Андрей. Я помню, что вёл. Помню лица. Помню, как мы шли в подземелья, кто где стоял. Но не помню, почему я это делал. Как будто читаю чужой дневник.

— Все помнят, что ты делал, — сказал Андрей. — Все. Вот в чём дело. Ты обнулён, а мы — нет. Мы помним твои заслуги лучше, чем ты.

— Тогда пусть Апостол ведёт. Он ведёт.

— Ведёт. — Андрей помолчал. — Ладно. Не об этом.

Он остановился. Достал из-за пазухи свёрток, завёрнутый в промасленную ткань. Развернул. Внутри были листы. Старые, пожелтевшие, исписанные мелким наклонным почерком, который Знахарь узнал сразу, хотя не мог бы объяснить откуда.

— Его, — сказал Андрей. — Бывшего лидера. Нашёл в кабинете, в тайнике под половицей. Апостол не знает. Никто не знает.

— Что это?

— Записи. О мирах. — Андрей перебирал листы. — Тут много странного. О том, что миров не два, как все думают, а очень много. О том, как переносить вещи из одного мира в другой. Определённые вещи в определённые миры. Схемы какие-то. Знаки. — Он поднял глаза. — Валера. Скажи мне. Бывший лидер — у него был титул Стража? В нашем мире?

Знахарь остановился.

Он знал этого человека. Знал лучше, чем кто-либо. Когда-то — до книги — знал как друга. И ему всё сходило с рук. Изгнание чужого человека из чужого клана с последующей казнью. Убийства. Корона, которую никто не мог снять. И ещё — маленький огненный медальон, который он никогда не снимал и о котором никогда не рассказывал. Знахарь помнил этот медальон. На цепочке, под рубашкой. Тёплый.

— Нет, — сказал он. — Не в нашем.

— А в каком?

Знахарь не ответил. Андрей смотрел на него поверх очков.

— Ладно, — сказал Андрей. — Тогда другое. Ты помнишь четверых пленных? Которых Король пощадил и оставил в клане?

— Помню.

— Хорошо. А помнишь, почему мы стали Лордами тьмы?

— Арена. Засада. Король…

— А почему умер наш… — Андрей запнулся. Нахмурился. — Почему… Подожди. Подожди, я хотел спросить…

Он стоял посреди тропы с листами в руках и моргал. Лицо у него было растерянное, как у человека, который вошёл в комнату и забыл, зачем.

— Андрей?

— Что-то хотел спросить, — сказал Андрей. — Важное. Вылетело. Про пленных. Нет. Про… Не помню. — Он засмеялся, смущённо. — Старею, видно.

Знахарь смотрел на него. И чувствовал, как в груди поднимается холод.

Картёжники, — подумал он. Чёртовы картёжники.

Он не знал, откуда пришла мысль. Но она пришла — ясная, как вода. Кто-то бросил карту. Давно. И о чём-то теперь забывают все. Не сразу. Не целиком. Подходят к краю — и соскальзывают. Только в манускриптах осталось. На бумаге. Бумага не забывает.

— Андрей, — сказал он. — Отдай мне эти листы.

— Зачем?

— Я их прочитаю. И верну.

Андрей колебался. Потом протянул свёрток.

— Береги, — сказал он. — Если Апостол узнает…

— Не узнает.

Знахарь взял листы. Они были тёплыми. Как живые. Как сундучок, о котором рассказывала Лорелин. И среди них, в самой середине, лежал лист, на котором было написано всего одно слово, крупно, нажимом, так что перо прорвало бумагу.

«Видригор».

Он был Стражем, — подумал Знахарь. Но в другом мире. И я знаю, в каком.

Он не знал, откуда знает. Но знал. Как знают во сне.

А потом лес вздрогнул.

* * *

Первый взрыв был далёким. Глухим. С севера, оттуда, где за холмами стоял замок «Детей ночи». Птицы сорвались с веток. Андрей выронил очки.

Второй был громче.

Третий и четвёртый слились в один — двойной, раскатистый, будто кто-то ударил в два огромных барабана сразу. Над холмами поднялся дым. Чёрный, густой, с рыжими языками у основания.

— Замок, — сказал Андрей. Белыми губами. — Это стены. Это наши стены.

Знахарь уже бежал назад, к дубу Кнопочки, где у коновязи стоял его конь. Он не думал. Тело помнило, как бежать на шум боя, — даже если голова не помнила, зачем.

Глава 27. Барон

В комнате Ники пахло орхидеями и алыми розами. Она сама их ставила — каждое утро, в высокую вазу у окна. Мэл любила их обрывать по лепестку и раскладывать на подоконнике узором. Ника не ругала.

В последнее время Мэл плохо спала. Ворочалась, хныкала, просыпалась среди ночи и звала отца. Иногда — сидела в кровати с открытыми глазами и смотрела в угол, и на вопрос «что там?» отвечала: «Ничего. Пешка». Ника не понимала, о какой пешке речь. Девочка таскала с собой маленькую белую фигурку со стёртой макушкой, засыпала с ней в кулаке, и отобрать её было невозможно — Мэл кричала так, что звенели стёкла.

Сейчас она наконец уснула. У Ники на груди. Ника сидела в кресле у окна, покачивала её, и тихо, почти не размыкая губ, напевала. Ничего определённого. Несколько нот. Вверх и вниз. Она не замечала, что поёт именно это.

— Красивая дочка у нас растёт.

Ника не вздрогнула. Она давно разучилась вздрагивать. Только руки на спине Мэл замерли.

Он сидел на подоконнике. В открытом окне, на фоне ночного неба. Худой, бледный, в той же рубашке, что и в ночь, когда Алзор сложил его в кубик. И сквозь него — она видела это ясно — просвечивали звёзды.

— Нагулялся? — спросила Ника. Тихо. Чтобы не разбудить.

— В смысле? — Он даже улыбнулся. Слабо, растерянно. — Ника, я вообще-то… меня вообще-то почти нет.

— Почти, — сказала Ника. — Про тебя весь Альказак говорит. Что ты не в тюрьме никакой. Что ты сбежал. Что ты гуляешь по городам. Что у тебя в каждом по девке. Мне Миюми рассказывала, Киттен рассказывала, на рынке рассказывали. Вон и Знахарь твой бедный ходит как пришибленный — говорят, это ты его довёл, а теперь бросил. Он, говорят, совсем уйти хочет. А если уйдёт — что будет с кланом?

Он смотрел на неё. Потом медленно провёл ладонью по лицу.

Карта, — подумал он. Карта забвения. Она так подействовала на весь город? Тогда доказать что-то будет очень сложно.

— Ника, — сказал он. — Это неправда.

— А ты что-нибудь можешь доказать? — Она смотрела на него, и в глазах у неё стояли слёзы, но голос был ровный. — Ты бросил нас. Ты нацепил эту дрянь и бросил нас ещё раньше. А потом за тобой пришёл Алзор, и ты даже не обернулся. Ты сказал Лорелин «скажи Мэл». Лорелин! Не мне. Ей. — Голос сорвался. — И теперь ты сидишь на моём подоконнике, прозрачный, как привидение, и говоришь «почти». Я одна должна её растить?

Он молчал. Долго. Звёзды мерцали сквозь его плечи.

— Когда ты последний раз просыпалась? — спросил он вдруг.

Ника замерла.

— Что?

— Просыпалась. — Он сказал это очень тихо. — Там. По-настоящему. Ника, я был там. Не телом — тела у меня больше нет. Но меня протащило через… через что-то. И я видел твою маму. Она сидит у твоей кровати. Каждый вечер. Она хочет попробовать твои блинчики. С клубничным вареньем, которое вы закрывали зимой, помнишь? Банки на балконе. Она говорит, что варенье засахарилось. Она хочет, чтобы ты хотя бы раз открыла глаза. Обняла её. Поговорила с ней. По-человечески.

Ника встала. Медленно, чтобы не разбудить Мэл. Подошла к кроватке и уложила девочку. Укрыла. Мэл зачмокала во сне, сжала крепче кулачок с белой пешкой. Ника постояла над ней. Потом повернулась к окну. Подошла вплотную.

— И что ты мне предлагаешь? — сказала она тихо и страшно. — Бросить клан? Дочку? Друзей? Ради мира кредитов, банкротства, больничных коридоров и всей той несправедливости, от которой я сюда ушла? — Она ткнула пальцем ему в грудь, и палец прошёл насквозь, и она отдёрнула руку. — Прости, родной. Сам иди и живи в таком мире.

Он смотрел на неё. И улыбнулся. Устало. Почти с гордостью.

— Ты изменилась, — сказал он. — Ты стала крепче любой стали.

— Без тебя знаю.

Она схватила с подоконника горшок с цветком — первое, что попало под руку, — и швырнула в него. Он поймал горшок. Одной рукой. И сам удивился, что поймал. Посмотрел на цветок, на землю в горшке, на свои пальцы, наполовину прозрачные.

— Я тогда пойду, — сказал он.

И в этот момент в кармане его рубашки зазвучала мелодия.

* * *

Он вытащил из кармана маленький плоский предмет. Ника видела такие — давно, в той жизни. Телефон. Экран светился. Мелодия была дурацкая, весёлая, из рекламы.

— Откуда… — пробормотал он.

Он нажал на экран и поднёс телефон к уху.

— Привет, братик, — сказал голос в трубке. Ника слышала его — тонкий, сладкий, девичий. — Я тут подумала. Мне бы хотелось встретиться. Поговорить. У нас ведь так много общего.

Ника видела, как меняется его лицо.

— Рика? — сказал он.

— Узнал. — Голос засмеялся. Рядом с ним, на заднем плане, что-то гудело — ровно, как гудит ветер в пустом колодце. — Можем даже прямо сейчас. Через десять минут. Ты ведь всё равно не занят?

— Хорошо, — сказал он медленно. — Через десять минут.

— Целую, братик.

Экран погас. Он стоял на подоконнике с телефоном в одной руке и горшком в другой и смотрел в никуда.

Где мы встретимся? — подумала Ника, глядя на его лицо. Как она его нашла? Кто она такая?

А потом за его спиной, над северной стеной замка, вспыхнуло.

* * *

Двойной взрыв. Глухой, раскатистый. Стену замка «Детей ночи» — белую, толстую, старше самого клана — выгнуло наружу, как парус, и она осела, разваливаясь на глыбы. Ещё два. Ещё. Пыль поднялась столбом. И из пыли, одна за другой, полетели ледяные молнии — прямые, синие, звонкие. Каждая находила человека. Каждый, кого она находила, застывал на месте, покрываясь инеем.

Ника не видела, кто стреляет. Видела только силуэт в пыли. И слышала голос. Усиленный чем-то, гулкий, металлический, как из бочки:

— Моё имя Барон! Я и моя команда забираем этот замок! Прошу любить и жаловать! А если не послушаете — будет вот так!

Далеко за его спиной, за полем, за лесом, на горизонте, с неба упала маленькая блестящая точка. Коснулась земли.

И поднялось огненное торнадо.

Ника упала на колени у окна. Не от страха. Ноги просто отказали. Она смотрела на огненный столб, крутящийся над лесом, и на пыль у стены, и на синие молнии. Потом обернулась.

— Ты поможешь нам? — сказала она. Шёпотом. Без злости. Как просят, когда больше просить некого.

Из окна резко подуло. Холодом, гнилью. Ника вздрогнула.

Он стоял на подоконнике и таял. Не как раньше — не прозрачностью. Темнотой. По его коже ползла скверна, чёрная, живая, и глаза его затянуло чёрной плёнкой, как затягивает льдом лужу. Телефон в его руке светился. Его тянуло. Туда, куда его позвали.

— Не сегодня, — сказал он. Глухо. Не своим голосом.

— Предатель, — сказала Ника. И ударила кулаком об пол. — Ненавижу тебя.

— Зато только твой предатель, — сказал он. Без чувства. Без улыбки. Чужими губами. — Увидимся.

И исчез.

На подоконнике остался горшок с цветком. Земля из него просыпалась на пол. В кроватке спала Мэл и не проснулась от взрывов. Только кулачок с пешкой разжался — и снова сжался.

* * *

Знахарь влетел во двор замка через пролом в стене.

Конь под ним хрипел и шарахался от каждой вспышки. Знахарь бросил поводья, соскочил, выхватил меч. Двор был полон пыли и инея. Половина защитников стояла вдоль стены, как статуи, — замёрзшие, с поднятыми руками, с перекошенными лицами. Остальные сбились у ворот главной башни. Апостол командовал там, хрипло, без перерыва, и рыцари держали строй.

Посреди двора, в ста шагах, стоял он. Барон.

Высокий, широкий, наполовину человек, наполовину что-то другое. Металл на плечах, на груди, на руках — не латы, а будто вросший в тело. Колени — железные морды тигров, оскаленные. Чёрные волосы, прошитые стальными нитями. На глазах — очки, тёмные, переливчатые, как спина хамелеона. За спиной — ручная ракетница, тёмно-синяя, гудящая, и по её стволу бегали искры.

Знахарь шагнул к нему. Он не думал. Он помнил, как это делается. Просто — шагнул.

Барон ухмыльнулся. Что-то щёлкнуло у него на спине, загудело — и он исчез. И появился за спиной Знахаря. Знахарь почувствовал удар раньше, чем понял, что его ударили. Тело прошило насквозь — не клинком, чем-то горячим, вибрирующим. Он отшатнулся. Упал на колени. Меч выпал из руки.

Знахарь, — сказал голос в голове. Знакомый. Ласковый. Приди к нам. Мы тебя ждём. У нас здесь свобода.

Перед глазами — красные глаза. Он чувствовал, как уходят силы, как из него вытягивают что-то, что ещё оставалось.

— И это лидер могущественного клана? — Барон смотрел на него сверху вниз. — Мне говорили, у «Детей ночи» сильные люди. Райм, Кошка, Лира. Поиграйте с ним.

Из пыли вышли трое.

Старик с обледенелым мечом. Седые усы, на которых трещали ледяные искры, — каждая крошечная молния, заключённая в лёд. Девушка, гибкая, быстрая, с кошачьими ушами и когтями на пальцах, которая не шла, а стелилась по земле. И ещё одна, высокая, рыжая, со струнным инструментом за спиной — Лира, догадался Знахарь, и у инструмента вместо струн были натянуты тонкие синие молнии.

— Убейте его, — сказал Барон. — И весь клан. А мы займём этот замок и построим здесь портал для переселения.

И тогда Знахарь засмеялся.

Он сам не знал почему. Он стоял на коленях в пыли, без меча, без сил, и смеялся — громко, так, что замёрзшие у стены, кажется, вздрогнули под инеем. Райм остановился. Кошка остановилась. Барон поднял руку.

Дураки, — думал Знахарь. Они не знают. Мы воскреснем у фонтана. Все. Каждый, кого они убьют. Это наш замок. Наш алтарь.

Уверен? — сказал голос в голове.

Не тот. Другой. Он тоже был знакомый. До боли знакомый. Мягкий, чуть усталый.

Подними глаза на стену.

Знахарь поднял.

На уцелевшем зубце северной стены, на фоне дыма, стоял тонкий фиолетовый силуэт. Капюшон. Длинные рукава. Так рисуют Алзора на старых гравюрах. Так он приходил на Совет.

Вы больше не воскреснете в этом замке, — сказал силуэт. Голос Алзора. Почти. Моя цель — убить последнего хозяина Чёрной короны. И всех, кто с ним связан. Первое появление Короны было здесь, в «Детях ночи». Он до сих пор жив. А вы будете мертвы.

Знахарь смотрел на силуэт. И что-то в нём — в той части, которая ещё помнила, как быть рыцарем, — сказало: не верь. Алзор не говорит так. Алзор говорит «я не знаю», «я не уверен», «я давно живу». Алзор никогда не говорит «моя цель».

А под капюшоном, там, где у Алзора должна быть тень, на одно мгновение вспыхнули две красные точки.

— Почему, — сказал Знахарь хрипло. В пыль. Ни к кому. — Почему мы отвечаем за чужие грехи?

* * *

— Что сказал? — Барон махнул рукой своим: стоять. Подошёл. Схватил Знахаря за волосы, рывком поднял голову. Наклонился к самому уху. — Почему вы? Потому что из-за таких, как вы, страдают наши миры. Ваш лидер, ваш Король, убил мою жену. Понял? Убил. И разбил кристалл, который поднимает убитых. Окончательно. Она ничего ему не сделала. Просто стояла рядом, когда ему что-то там померещилось. И теперь её нет. Нигде. А он сидит у Алзора в коробочке, и ему ничего. Так что вы ответите. Все. За него.

— Каждый из вас недостоин стоять в этом замке.

Голос был новый. Весёлый, наглый, молодой.

Из пыли у пролома вышел парень. Беловолосый. В красной куртке, накинутой на голое тело. Зелёные глаза блестели, как у кота, который нашёл, с чем поиграть. В руке — чёрный меч с зазубренным лезвием, длинный, тяжёлый, и держал он его так, будто тот ничего не весил.

— Этот замок, — сказал он, — основал наш с Эларией брат. Поэтому я, собственно, здесь.

— Чики Маквайер, — сказал Барон. И улыбнулся. Отпустил волосы Знахаря и пнул его в сторону, как мешок. — Собственной персоной. Пришёл помочь нам взять замок?

— Да, — гордо сказал Чики. И хитро улыбнулся.

Он подошёл к Барону. Встал рядом. Плечом к плечу. Райм, Кошка и Лира расслабились.

И тогда Чики, не переставая улыбаться, развернулся на пятке и всадил зазубренный чёрный меч Барону под железные рёбра. Туда, где металл сходился с живым.

— Помочь, — сказал он. — Я разве сказал кому?

* * *

Барон не умер. Барон взревел, отшвырнул Чики так, что тот пролетел через весь двор и врезался в стену, и встал, и за его спиной загудела ракетница. Но Апостол уже вёл рыцарей от башни клином. Замёрзшие у стены начали оттаивать — иней сползал с них струйками, когда Чики, поднявшись с земли и сплюнув кровь, провёл по воздуху чёрным мечом, и от лезвия пошло тепло, как от печи. Лира сорвала с инструмента молнию и тут же уронила его — Кит, стражник с копьём, которое он держал как метлу, достал её древком под колени.

Бой длился до рассвета. Знахарь его почти не видел. Он лежал там, куда его пнули, у колодца, и смотрел на стену. Фиолетового силуэта на ней больше не было. Только дым.

На рассвете Барон отступил. Ушёл за пролом, тяжело, оставляя на камнях тёмные капли, и унёс с собой Райма, который не мог идти. Кошка ушла сама. Лиру увели. У пролома Барон обернулся.

— Мы вернёмся, — сказал он. Не громко. Устало. — Когда он вернётся. А он вернётся. Такие всегда возвращаются.

* * *

Чики Маквайер сидел на ступенях главной башни и перевязывал себе руку обрывком красной куртки. Знахарь подошёл к нему, хромая.

— Ты сказал «наш брат», — сказал он. — Ты и какая-то Элария.

— Сказал.

— У Короля нет братьев.

— Здесь — нет. — Чики затянул узел зубами. — А в Видригоре был клан. Первый. Тоже «Дети ночи». Мы там были вместе. Он, я, Элария. Мы называли друг друга так. Братья. Сёстры. Глупо, да? — Он посмотрел на Знахаря зелёными кошачьими глазами. — Ты Знахарь? Тот, которого он обнулил? Он рассказывал. Не про это. Про тебя раньше. Говорил, ты лучший из всех, кого он встречал.

Знахарь молчал.

— Где Элария? — спросил он наконец.

Чики перестал улыбаться.

— Пошла за ним, — сказал он. — Он ей позвонил. Или ему позвонили. Не знаю. Она сказала, что он в беде. Что какая-то девчонка его нашла. Белая. — Он поднялся, подобрал чёрный меч. — Я с ней хотел. Она сказала: держи замок. Это наш дом, держи. Вот. Держу.

Он посмотрел на пролом. На дым. На небо, в котором медленно гасли последние ледяные искры.

— Надеюсь, она его вытащит, — сказал Чики. — Она его всегда вытаскивала.

Глава 28. Рика и Демони

Фиолетовый свет заливал логово Алзора ровно, без теней, как заливает вода стеклянный сосуд.

Здесь не было стен. Или они были так далеко, что глаз их не находил. Был пол — гладкий, тёмно-фиолетовый, чуть пружинящий, как мох. Был трон — оливкового цвета, простой, деревянный на вид, хотя дерева здесь не могло быть. И была пустота над троном, в которой, на чёрных цепях, висел человек.

Цепи были не железные. Энергия. Тёмная, густая, она обвивала его запястья, щиколотки, грудь, уходила вверх, в фиолетовое ничто, и пульсировала там, как жила. Он висел, опустив голову. Глаза открывались медленно, с трудом. По коже ползла тьма — не его, чужая, она проступала сквозь поры, как пот, и стекала вниз тяжёлыми каплями. Казалось, скверна ест его.

Алзор сидел на троне и пил кофе. Из маленькой белой чашки, какие бывают в дешёвых кофейнях там, по ту сторону. Фиолетовый капюшон был откинут. Под ним было лицо — молодое, почти мальчишеское, бледное. И розовые глаза.

— Ты рад? — спросил Алзор.

Король поднял голову. Не сразу.

— Чему радоваться? — Он усмехнулся. Губы потрескались. — Тому, что вместо того, чтобы умереть и покончить с этой короной, я вишу здесь? И чувствую, что она уже нашла хозяина?

— Я специально это сделал, — сказал Алзор. Ровно. — Ты спрятал корону. Пытался спрятать. И из-за этого множество миров пересеклись. Теперь непонятно, где реальность, а где выдумка твоей короны. Мне надо было что-то держать в руках. Я держу тебя.

— Чёрный король убит, — сказал Король. — В настоящей реальности. Ты знаешь? Его убил Станислав.

— Знаю.

Алзор поставил чашку на подлокотник. Встал. Подошёл ближе. Он был невысок — ниже Короля, если бы тот стоял.

— А ты в курсе, мой уважаемый друг, — сказал он, и голос его стал холоднее, — что ты должен был умереть? В ту секунду, когда твоё тело там перестало дышать. Ты должен был исчезнуть отовсюду. Из своего кабинета, из своего замка, из этого мира. Так это устроено. Я сам это так устроил.

— Сам в шоке, — сказал Король.

— А ты сидел за столом. Целые сутки. Писал письмо. С короной на голове и с красными глазами. Тело мёртвое — а ты сидишь. — Алзор смотрел ему в лицо. — Тебя держала она. Не я. Я только сложил куб вокруг того, что она держала. И теперь куб — единственное, что держит тебя самого. Открою его — и я не знаю, что от тебя останется. Понимаешь, что это значит? Твоя тюрьма — это пока что твоя жизнь.

Король молчал. Потом сказал, глядя в пол:

— Корона после смерти хозяина исчезает из мира, в котором появилась. Так она мне говорила. Давно. Я… я переставил её. Перед тем. На белую пешку. Чтобы она больше никого не задела. Если надеть корону на пустую личность — она просто исчезнет. Её не за что будет держать. Я отказался. Я сказал слова. А потом — не помню. Ничего не помню. Только что сказал.

Алзор вернулся к трону. Сел. Взял чашку.

— У Ники дочь подросла, — сказал он, отхлебнув. — Ты в курсе? Я заходил к ним на днях. Девочка интересная. Волосы того же цвета, что у тебя. А по ночам один глаз у неё красный. Левый. Ника думает, это от слёз. Она не спит без белой пешки в кулаке. Знаешь, такой маленькой, со стёртой макушкой.

Король поднял голову.

Он смотрел на Алзора. Долго. И Алзор видел, как до него доходит. Медленно. По частям. Как доходит холод через стену.

— Пешка, — сказал Король. — Пустая личность. Белая пешка. — Голос треснул. — Я взял не ту пешку.

Алзор кивнул.

— Я думал, — сказал Король, и голос его рвался, — я думал о ней. Я думал о Лорелин. Я держал в руке фигуру и думал о нашей доске, о наших партиях, о том, что она… что ей… И я был уверен. Я надел корону на пешку, потому что был уверен, что это та самая, с которой мы играли. А Мэл её утащила. Неделю назад. Утащила к себе в кровать. И я… — Он закрыл глаза. По щекам потекли слёзы. Чёрные. Скверна окрасила их. — Я надел её на свою дочь. На четырёхлетнюю. Спящую.

— Не целиком, — сказал Алзор. — Корона по-прежнему на тебе. Она не уходит к тем, кто не принимал её сам. Но она зацепилась. Краешком. Как репей за подол. Она теперь знает дорогу к девочке.

Тишина.

Алзор провёл ладонью по воздуху. Цепи дрогнули и ослабли. Король упал вниз, на фиолетовый пол, в лужу собственной скверны, которая натекла под ним за эти месяцы.

— Найди в себе силы исправить ошибку, — сказал Алзор. Громко. Как говорят наставления. — Раз ты ещё здесь — значит, ты кому-то нужен. Своему ребёнку. Своей дочери.

Он помолчал и добавил тише, словно себе:

— Ты даже не знаешь, скольким ты нужен. Твоя корона прячет от тебя многое. И от меня тоже.

Тело Короля начало таять. Не исчезать — распадаться на чёрно-белые точки, как картинка на плохом экране. Точки поднимались над лужей скверны и уходили вверх, в фиолетовое. Алзор смотрел на это без удивления. Он отпускал. Ненадолго. Не из куба — из цепей. Куда-то, где сон перетекает в сон.

Лужа скверны осталась на полу. Она трещала тихо, противно, как трещит сало на сковородке. Алзор смотрел на неё, подняв указательный палец, будто собирался что-то сказать.

— Ох и навредил ты мне, — сказал он наконец. Почти устало. — Не зря скверна вытащила из тебя воспоминания. Хорошо бы, чтобы ты почувствовал хоть часть той боли, которую чувствует из-за тебя мир завоевателей.

Он щёлкнул пальцами. Лужа ушла в пол. Не оставив следа.

Он сел на трон и допил кофе. Кофе был холодный.

* * *

— Сайрос! Займи оборону! Защитная машина опять собирается бить!

Флипс, ветеран гильдии тёмных «Рикошет», кричал, не оборачиваясь. Вокруг его ладоней вращались эфирные сферы, и он выжидал, когда противник откроется, чтобы ударить вовремя.

— Демони! — Он мельком глянул назад. — Сейчас от тебя толку мало. Держи лечение. Только лечение. Всех.

— Ветеран Флипс, я не подведу! — Молодой монах стоял позади всех, вцепившись в деревянный посох. Тёмный капюшон надвинут на глаза. Плащ странника, расшитый звёздной пылью — её неделями добывали всей гильдией. — Я могу каждые три секунды читать Листок лотоса и Переливание крови!

И начал читать. Без перерыва. Два заклинания по кругу. Салатовое свечение кружило вокруг гильдии, затягивая раны.

Флипс увернулся от удара кровососа — их тут было много, почти живых, вылезающих отовсюду, из стен, из пола, из темноты под потолком. Логово кобольдов. Старое, глубокое, с машинами, которые кобольды не строили, а нашли и научились водить.

Тёмный воин Сайрос в чёрных латах прошёл сквозь кровососов, как сквозь траву, и вплотную подошёл к огромной Защитной машине. Металлическое чудовище в три человеческих роста, на колёсах, с кабиной наверху, где копошились кобольды — похожие на орков, только страшнее, с вывернутыми ноздрями. Сайрос ударил по машине щитом и перетянул её ярость на себя, окутавшись тёмным покровом.

Машина взревела. Корпус задрожал от нагрузки.

И ударила.

Не оружием. Силовой волной. Огромной, круглой, от которой воздух стал стеклом и треснул. Волна разошлась во все стороны, и всё, что было в её радиусе, отлетело к стенам. Сайрос в последний миг повернул голову к Демони — проверить, держится ли монах, — и исчез во вспышке.

Демони даже не заметил, что машина ударила.

Он так часто лечил, что тело его само, без приказа, почуяв опасность, телепортировалось на шаг в сторону — туда, где волна уже прошла. Грохот. Гул. Звон в ушах. Монах очнулся от транса. Огляделся.

Он был один.

Он открыл дневник группы — то место в голове, куда каждый мог написать мысль. Дневник был полон ругани. Все были на кладбище. Все ругали судьбу, кобольдов, машину и обещали больше никогда сюда не ходить.

Демони стоял посреди логова. Живой. Совершенно не понимая почему.

— А ты что за существо?

Голос из кабины машины. Девичий. Милый. Удивлённый.

Демони поставил перед собой тёмный покров и осторожно подошёл ближе.

— Что же вы тут такое создаёте? — продолжал голос, и Демони понял, что это не ему. Голос разговаривал с машиной. С рычагами. С трупами кобольдов в кабине.

Он выпрямился и сказал как можно твёрже:

— Прошу выйти из кабины. С поднятыми руками. Я член тёмной гильдии «Рикошет». Демони.

Левой рукой он сжимал посох. В голове перебирал заклинания, которые могли бы атаковать. Таких было мало. Он был монахом. Монахи не бьют. Монахи лечат.

* * *

Из кабины высунулась голова.

Розовые волосы. Длинные, растрёпанные, разлетающиеся во все стороны. Голубые глаза — хитрые, весёлые, совсем не испуганные. Девушка встала во весь рост на крыше машины. Военная куртка, короткая серая юбка, высокие ботинки. Она смотрела на Демони сверху и вдруг расхохоталась.

— Ты ещё что за клоун?

— Клоун — это тот, кто сидел в кабине до вас, — сказал Демони и поправил плащ. — А я хочу знать, как вы здесь оказались.

Голубые глаза сузились. Вокруг левого вспыхнула тонкая красная линия — круг, прицел. Она сделала два шага по крыше. И в руке у неё прямо из воздуха появилась винтовка. Длинная, тяжёлая, со стволом, который тут же выстрелил.

Демони успел. Пара слов — и пуля ушла в сторону, ударилась о стену, выбила искры.

— Кто ты? — спросил он. — Откуда ты?

Девушка опустила винтовку. Спрыгнула с машины. Приземлилась легко, как кошка.

— Меня зовут Рика, — сказала она. С ноткой насмешки. — И я ищу своего брата. В этом мире.

* * *

Она осмотрела его с ног до головы, не скрывая любопытства. Он был одет смешно, по её меркам: простой комплект странника, звёздная пыль, потёртый капюшон, который он, как потом рассказал, получил в драке с архимагом Транке. Тонкое лицо. Тёмные глаза. Волосы под капюшоном — чёрные.

Откуда он взялся? — думала она. Почему выжил после моей волны? Почему ушёл от выстрела? И куда делась моя команда?

— Роковое безумие! — крикнула она на всякий случай.

— Листок лотоса! — сказал он одновременно.

Вокруг неё закрутилась голубая буря, вокруг него — салатовое свечение. Они стояли друг напротив друга, каждый в своём сиянии. Рика смотрела, ждала удара. Удара не было. Он просто лечился.

Она опустила руку. Буря погасла.

— Я не собираюсь сражаться со столь прекрасным созданием, — сказал Демони и поклонился. Опустил посох на землю.

Блеф? — подумала Рика. Или правда?

— Спасибо за комплимент, — сказала она. — Но лучше ответь. Что это за мир?

— Мир теней, — сказал он. С гордостью. Как говорят «моя родина».

— Первый раз слышу. — Рика выпрямилась. — Я Страж. Из мира, где рождаются снайперами. Где нельзя просто пройти по улице, потому что тебя всегда ждёт кто-то в окне. Я пришла сюда, потому что потеряла брата. Многие видели его здесь.

— Как его зовут? — Демони подошёл ближе. — Может, я найду.

— Не найдёшь. — Голос у неё вдруг стал тихим. — Мой брат совершил много ошибок. И умер. Путешествуя по мирам. Собирая разное. Мне нужно найти осколок его прошлого. Чтобы изменить будущее.

Бредит, — подумал Демони. И почему-то взял её за руку.

Тёплая. Нежная. Он не знал, зачем взял. Что-то в ней было — родное. Как запах дома, который почуял на чужой улице.

— Раньше он был торговцем, — сказала Рика. — В этом мире. Ты… ты ведь тоже торгуешь?

Она смотрела, как он гладит её ладонь большим пальцем. Улыбалась.

И тут его глаза затянуло скверной.

* * *

Он поднял голову. Глаза были чёрными, сплошь, без белков. И голос, который пошёл из его горла, был не его. Низкий. Довольный. С рыком на дне.

— Братика ищешь?

Рика отдёрнула руку. Отпрыгнула. Винтовка — в руках.

— Нет больше братика, — сказал тот, кто носил лицо Демони. — Есть только я. И корона, которую мне оставил твой братик.

Рика выставила роковое безумие. Прицелилась. И увидела у него на шее, на цепочке, выскользнувшей из ворота, медальон. Маленький, ледяной, голубой. Она знала его. Знала, как знают своё лицо.

Глаза у неё намокли. Рука дрогнула. Винтовка выстрелила.

— Лист ужаса, — сказал он.

И рассыпался. На сотни чёрных листьев. Пуля прошла сквозь них, не задев ни одного. Листья закружились по логову, как осенью, и голос раскатился отовсюду сразу:

— Думаешь, так просто можно вернуть твоего братца? Думаешь, всё так просто?

Рика опустилась на колени. Слёзы текли по щекам. Она не могла их остановить. Она вспоминала.

Глава 29. Наследие короны

Когда Рика была маленькой, она любила спать.

Во сне она могла всё. Стать кем угодно. Хотя бы манекенщицей — она когда-то мечтала об этом, глядя на глянцевые обложки в киоске у остановки. А в жизни всё было серым. Школа. Дом. Младшая сестрёнка, которую надо было забирать из садика. Готовка. Плохие парни во дворе. Много плохого. Такого, о чём она потом никому не рассказывала.

Во снах не было денег. Не было грубой силы, которая решает всё. Была какая-то своя система, своя жизнь, и от неё Рика не хотела отказываться.

В реальности сильные обижали слабых. Богатые сажали бедных. Выгоняли из домов. Труд человека легко заменялся несколькими зелёными бумажками, а сердце можно было разбить и порезать обычной бумагой. В реальности даже родители продавались и терялись. И появлялись снова только тогда, когда у тебя всё наладилось. Отец появился однажды, когда ей было девять. Постоял в дверях. Посмотрел на неё, на сестру, на мать. Сказал, что когда-то у него уже была семья и сын, и что он, видимо, не умеет оставаться. Ушёл. Больше не приходил.

Она стала холодной. Ей было лучше одной. Просто спать. Наслаждаться миром снов, пока он был красив.

Но потом и во снах появились деньги. Война за ресурсы. Люди начали убивать там, где убивать было нельзя. Её друзья ушли — когда она перестала участвовать в войнах за ресурсы в мире Мастеров снов. Им были важны титулы. Уникальные команды. Люди, с которыми выгодно дружить.

Остался только кот.

* * *

Баюн. Огромный, пушистый, размером с неё саму. Он был в её команде с самого начала и никогда не любил сражений. Статус у него был слабый, никто не брал его в походы. Он просто был милым. И всегда был рядом. Слушал её истории. Мурлыкал так, что дрожала земля.

Однажды она сидела у алтаря желаний и рассказывала засыпающему коту сказку о спящей красавице. Алтарь светился ровно, тепло, и его свет действовал на неё как лекарство. Её тоже клонило в сон. Хотя она и так была во сне.

— Слушай, я немного заблудился.

Она подняла голову. Не сразу поверила, что это ей.

Перед алтарём стоял молодой маг. Невысокий. Весь в чёрном. Волосы тёмные. Глаза — внимательные, усталые. Чёрный потёртый плащ не касался земли, и это её почему-то рассмешило.

— Это случайно не алтарь желаний? — спросил он.

— Да, — сказала она. — Это алтарь желаний.

Он ничего больше не сказал. Вытащил из кармана ледяной кристалл. Произнёс что-то быстрое, вполголоса. И из кристалла поднялась Снежная королева — как из сказки, высокая, в искрящейся мантии. Посмотрела на своего нового хозяина гордо, свысока. И растаяла в воздухе, уйдя в его команду.

Баюн даже не проснулся. Только ухом дёрнул.

* * *

Он стал приходить к алтарю часто. Завидев её, всякий раз удивлялся: почему она не идёт сражаться? Почему только гладит кота?

Однажды он пришёл, а она спала. Уткнувшись носом в шерсть Баюна. Чтобы не напугать её очередным призывом, он позвал:

— Сестрёнка. Проснись и пой. Твой котёнок проголодался.

Голос был нежный. Добрый. Она не открыла глаза. Только зарылась поглубже в мягкую шерсть, чтобы слушать дальше.

— Сестрёнка, тебе какой кристалл больше нравится? Огненный или ледяной?

Тут она проснулась. От любопытства.

— Ледяной. А что?

— В реальной жизни проблемы? — спросил он вдруг. Прямо. Без перехода.

Она покраснела. Он попал в точку.

— Ты не беспокойся, — сказал он. — Смотри на мир проще. — Помолчал. — Можешь звать меня братиком. Раз уж я тебя сестрёнкой.

— Рика, — сказала она. Тихо. Она мало с кем разговаривала. Тем более так. — Меня зовут Рика.

— Очень приятно, Рика. Видишь этот кристалл?

Он раскрыл ладонь. Ледяной кристалл лежал на ней, голубой, холодный, с инеем по граням.

— Ты сама делаешь своё настроение, — сказал он. — И свою жизнь. Когда ты улыбаешься и думаешь о хорошем, даже лёд превращается в огонь.

И кристалл у него на ладони начал меняться. Голубое стало оранжевым, иней — искрами. Через мгновение у него на ладони лежал маленький огненный медальон на цепочке. Тёплый. Он протянул его ей.

Ей стало тепло. От слов, от медальона, от того, как он смотрел. Она сказала «спасибо» и потянулась его обнять.

И он растаял. Прямо в её руках. Ушёл туда, куда уходят из снов.

— Братик, — сказала она в пустоту. Сжимая медальон, от которого шло тепло.

Она искала его потом. Долго. Узнала, что такого человека даже не было в том мире, где они встретились. Он пришёл извне. А потом от старого купца из Мира теней узнала, что у того был товарищ. Торговал ресурсами за золото, чтобы хоть как-то выжить. Молодой монах. Демони.

И ещё через много лет она узнала другое. Что у отца, который ушёл от них, был сын от первой семьи — намного старше её. Что у этого сына тёмные волосы и усталые глаза. Что он любил шахматы и умел превращать лёд в огонь.

Он был ей братом. Наполовину. По отцу. И он, наверное, так никогда и не узнал.

* * *

— Ха-ха-ха!

Смех раскатился по логову кобольдов. Рика стояла на коленях. Колени дрожали. Вокруг падали чёрные листья — медленно, как осенью, ложились на грязную мокрую землю.

— Ты думала, что сможешь просто прийти в прошлое своего братика? — Голос шёл отовсюду. — Найти его, пока он ещё здесь, монахом-торгашом? Отговорить заключать договор со мной?

Логово менялось. Стены текли, как воск. Машина кобольдов растаяла. Под ногами вместо грязи проступила брусчатка. Тёмный переулок, узкий, между высокими домами. И в переулке стоял он.

Не монах. Белая футболка, короткая чёрная накидка, чёрные брюки, которые шевелились, как живые. Лицо Демони — но уже нет. По коже ползла скверна. Кожа шевелилась. Под ней было другое лицо.

Рика упала на руки. Она чувствовала силу, которая шла от него, — тяжёлую, давящую, как вода на глубине.

— Страж? — прошептала она. — Но…

— Разве монах-торгаш выжил бы после твоей волны? — Скверна сползала с него, как старая кожа. Под ней — широкие плечи, короткая стрижка, чёрные бешеные глаза. Лицо, которое она видела однажды. На фотографии. В газете. В заметке о человеке, который застрелил спящего. — Медальон ты принесла как нельзя кстати. Единственная вещь, что держит вашу связь, правда?

— Саламандр, — сказала Рика.

— Узнала. — Он засмеялся. — А ведь я уже убил его однажды. Твоего братика. Там. В реальности. Мне дали за эту жалкую душу один год. Всего один. Знаешь, чем отличается реальный мир от мира снов? В мире снов нет законов и запретов. Когда на кону твоя жизнь, никто не даст тебе год.

Рика пыталась встать. Руки тонули в луже скверны. Она хотела ударить. Хотя бы раз. Она была слабой.

Он подошёл. Наклонился. Взял с её шеи огненный медальон — тот, что когда-то ей подарили у алтаря. Подержал. Потом достал из-под своей футболки ледяной — тот самый, что она видела на шее у Демони.

— Лёд и огонь, — сказал он. — Красиво. Он любил такие фокусы.

И сложил их вместе. Прижал к её груди, туда, где сердце. Ладонью, всем весом.

Медальоны вспыхнули. Лёд и огонь сплавились в одно. Энергия двух стихий закружилась вокруг её тела — голубым и оранжевым, быстрее, быстрее, — и Рика закричала, и крик оборвался.

Саламандр смеялся. Он сделал то, чего хотел давно.

Девушка лежала на брусчатке. Тихо. Будто спала. Её кожа стала белой. Совсем белой, как бумага. Волосы — тоже. Белые, длинные, рассыпались по камням. Одежда потемнела, стала тонкой, чёрной, полупрозрачной, как дым.

— Ну что, — сказал Саламандр в пустоту переулка. — Поиграем в прятки, братик?

А на крыше высокого дома над переулком стоял тонкий фиолетовый силуэт. Капюшон. Длинные рукава. Он не вмешивался. Он просто смотрел. Ветер шевелил что-то у него под капюшоном — может, волосы. Розовые.

Дитя ночи, — сказал силуэт. Неслышно. Хм. Пришло время платить за грехи.

И под капюшоном, на одно мгновение, вспыхнули две красные точки.

* * *

Он шёл на её голос.

Скверна вела его — через сон, через сон во сне, через тёмные переулки, которых не было ни в одном городе. Мысли путались, бежали разными путями. Что я делаю? Я обещал защищать клан. Я обещал. А сейчас там стена рушится, и Ника на коленях, и Мэл спит с пешкой, а я иду к какой-то девчонке из телефона.

И вспоминал.

Видригор. Мир, где не было времени пить кофе с друзьями. Однообразные сражения. И новорождённые. Те, кто только появлялся в мире. Им давали быстро набрать духовность — бери меч и бей, пока можешь. Неважно, кем ты появился: магом, хранителем, рыцарем. Ты новый, ты ничего не знаешь, и прав у тебя нет.

Хитрые кланы этим пользовались. Предлагали новорождённым золотые горы и светлое будущее. Новорождённые соглашались. Отдавали последнее. Попадали в рабство к сильнейшим. А когда толку от них становилось мало — их уводили в тёмное место, изгоняли из клана и убивали. Без клана смерть была окончательной. Если же новорождённый начинал понимать слишком рано — его вели к алтарю клана. Туда, где воскрешают. И там делали с ним то, о чём я не стану писать. Снова. И снова. Он умирал — и воскресал на алтаре. И снова. Пока от человека не оставалось ничего, кроме тела, которое уже ничего не чувствует.

В этом мире он был Стражем. И в этом мире он впервые создал клан. «Дети ночи». Дурацкое название, детское. Он придумал его сам. Чтобы доказать, что можно иначе. Что можно быть добрее.

И к нему пошли. Опытные берсерки. Сильные маги. Люди, которым было не всё равно. Они вытаскивали новорождённых. Прятали. Учили. Он был целителем тогда. Не бил — лечил.

Пока не встретил Саламандра.

Лучший воин клана. Всегда рядом. Всегда поддерживал. Однажды Саламандр открыл портал в Чёрный лес — место, которое для них тогда было слишком сложным. Портал пропустил только двоих. Его и Саламандра. Как будто выбрал.

Саламандр бежал вглубь леса быстро, не оглядываясь. Он бежал следом, тревожась за друга. В середине леса Саламандр остановился.

— Наконец-то, — сказал он. — Тот самый артефакт.

В руке у него была корона. Чёрная, простая, с неровными зубцами.

Саламандр надел её. И его тело в ту же секунду покрылось скверной. Изнутри. Как будто он гнил заживо. Целитель кинулся к нему, читал заклинания одно за другим — ничего не помогало.

— Неужели корона нашла нового хозяина? — сказал голос. Из скверны. Тёмно-зелёная жижа отделилась от тела Саламандра и подползла к нему бесформенной лужей. — Ты его друг, да?

— Да.

— Ты Страж в этом мире. Я слышала, Стражи могут ходить по другим мирам.

— И что ты предлагаешь?

— Я сохраняю жизнь тебе и твоему другу. А ты помогаешь мне. Переносишь меня. Из одного мира в другой. Ничего больше. Просто несёшь.

— Выбора у меня, я так понимаю, нет.

На жиже проступила улыбка.

— Выбор есть всегда, дитя. Убей или будешь убит.

Он подписал. Договор о переносе. Не о владении — так ему тогда казалось. Корона исчезла с головы Саламандра и оказалась у него в кармане. Тяжёлая, тёплая. А Саламандр проснулся, как ни в чём не бывало. Огляделся. Рассказал, что ему снился странный сон, будто они пришли сюда за какой-то короной. И сам засмеялся: корона — это бред Создателя. Он подтвердил. Кивнул. Да, бред.

А когда проснулся сам, там, в своей кровати, кармана не было. И короны не было. И он почти сразу её забыл. Сны забываются.

Только через много лет, в другом мире, в Чёрном лесу за Ледяными землями, на островке посреди зелёной лужи она снова лежала перед ним. И голос из трещины сказал: «Я смотрел на тебя оттуда. Издалека». И он не вспомнил, что уже нёс её однажды.

Саламандр через три месяца после леса ушёл из клана. Сказал, что уходит в реальный мир навсегда. Дал номер телефона и своё настоящее имя.

Станислав.

Он так и не позвонил. А потом тоже ушёл из Видригора. Насовсем.

* * *

— Вот именно, братик, — сказал девичий голос. — У нынешних новорождённых совсем никакой концентрации.

Он открыл глаза.

Белый потолок. Кровать. Запах лекарств и пыли. Стакан с несвежей водой на тумбочке. Капельница — пустая, со свёрнутой трубкой. Он знал эту комнату. Он никогда её не видел и знал. Это была комната, где лежало его тело. Теперь пустая. Подушка без наволочки. На матрасе — тёмное пятно.

Руки были пристёгнуты к спинке кровати наручниками. Ноги связаны тряпкой. Рубашка разорвана на животе.

На столе у окна сидела девушка. Поджав ноги, положив подбородок на колени. Белые волосы лежали на плечах. Чёрное платье, тонкое, как дым. Глаза — голубые. Бешеные.

— Как ты тут оказалась? — сказал он тихо. — Рика? Зачем этот цирк?

— Понимаешь, — сказала Рика и закрыла глаза.

Удар пришёл в живот. Ниоткуда. Она не двинулась с места. Он взвыл, рванулся, вырвал одну руку вместе с наручниками из спинки кровати, схватился за живот.

— Больно? — спросила она.

— Ты издеваешься? Что происходит?

— Вот что, — сказала она и улыбнулась.

Темнота. Рывок. Он стоял на коленях в тёмном переулке. Живот горел, рубашка висела клочьями.

— Мгновенный переход, — прохрипел он. — Из одного сна в другой. Без концентрации.

— Совершенно верно, братик. — Она стояла над ним. Мерцала. Голос раздваивался — один звучал здесь, второй где-то там, далеко. — Сколько тебе нужно, чтобы сосредоточиться и перейти? Пять минут?

— Около пяти минут тишины.

Что-то холодное, металлическое, острое прошло по его спине. Медленно. Вдоль позвоночника.

— А мне — доли секунды, — сказала она. — Понимаешь, в чём дело? Засыпать и попадать в один и тот же мир трудно. Миров много, одинаковых много, цепляться неудобно. Поэтому ты и стал Стражем. Чтобы самому выбирать. Но всё равно — каждый раз, когда засыпаешь, ты…

— Рика…

— Молчать.

Нож вошёл ему в спину. Он упал лицом на брусчатку. Тело не слушалось. Изо рта пошла кровь. На нём не было ран. Ножа не было. Была только боль.

— А знаешь, чем я от тебя отличаюсь? — Она присела рядом на корточки. — Я научилась засыпать мгновенно. И оказываться ровно там, где хочу. Там, где ты. Всегда. Где бы ты ни был.

— Корона, — прошептал он. — Это корона.

— Ты не рад меня видеть? Не скучал? Или новую доску нашёл для игр? — Голос стал громким, звенящим. Она вдруг оказалась прямо перед его лицом, хотя только что сидела сбоку. — Или ты хотел, чтобы я всё забыла? Бросил карту забвения — и сам про меня забыл? Думаешь, я отстану, после всех миров, которые мы с тобой видели? Думаешь…

— Ты кому там угрожаешь?

Голос из конца переулка. Женский. Спокойный, чуть насмешливый.

Он не мог поднять голову. Он узнал голос. Видригор. Костёр на опушке. Трое — он, Чики посередине и она, светловолосая, смешливая, с кружкой в обеих руках. «Брат и сестра — не по крови. По выбору». Она тогда первая сказала это вслух.

Он потерял сознание.

* * *

Девушка, стоявшая в конце переулка, была самой обычной. Серая полицейская куртка, расстёгнутая. Белая рубашка. Синие джинсы. Короткие светлые волосы. В руке — ничего. Она смотрела на белую фигуру над телом и не боялась. Или очень хорошо делала вид.

Белая медленно повернула голову. Удивлённо.

— А ты ещё кто такая?

— Элария, — сказала девушка. — Его сестра. Не по крови. Мы так договорились, давно. А вот ты — кто?

Белая выпрямилась. Расправила плечи. Платье зашевелилось вокруг неё, как дым над костром.

— Я, — сказала она, — Чёрная королева.

Элария рассмеялась.

* * *

Я не знаю, что было дальше. Никто не знает. Король очнулся в своём кубе, в цепях, в фиолетовом свете, и помнил только смех Эларии. И потом — удар. Сзади. Не по нему. Помнил, как Элария лежала на брусчатке, на боку, и под ней растекалось тёмное, и она смотрела на него, и губы у неё шевелились. Он не разобрал слов.

Чики Маквайер так и не дождался её в замке «Детей ночи». Он прождал до весны. Потом ушёл. Сказал Кит у ворот, что пойдёт её искать.

А белая девушка с медальоном вместо сердца назвала себя моим именем. Моим титулом. Тем, что Альказак потом шептал обо мне по всем тавернам.

Я стану Чёрной королевой — позже, под дождём. Корона уже тогда это знала. И всё равно сделала себе ещё одну.

Запасную.

Глава 30. Голосование

«Навсегда» продлилось два года.

Первый год я почти не помню. Не потому, что память опять отказала. Просто дни были одинаковыми, как пешки на доске. Утро. Совет клана. Письма. Тренировки с Мельциаром, который теперь гонял меня жёстче, чем в первый год, будто хотел выбить из меня что-то. Вечером — шахматы. Одна. Я расставляла фигуры на доске из чёрного и белого камня и играла сама с собой, за белых и за чёрных, и всегда проигрывала обеим сторонам.

Знахарь жил в сторожке у ворот. Кнопочка — в лесу, в своём новом дубе. Свадьбы не было. Он ходил к ней каждый день, вежливо пил чай, вежливо слушал о травах. Однажды я видела, как она смотрела ему вслед, когда он уходил. Стояла в дверях своего дома, маленькая, с зелёными пальцами, и смотрела. Не плакала. Просто смотрела.

А потом он перестал ходить.

— Зачем ты её мучаешь? — спросила я его.

— Я не мучаю. — Знахарь сидел на крыльце сторожки и чистил яблоко. Медленно, ровной спиралью. — Я ухожу, чтобы не мучить. Она смотрит на меня и видит его. Того. Который писал письмо. А его нет. Каждый раз, когда я прихожу, она его хоронит заново.

Я ничего не ответила. Он был прав. Он теперь почти всегда был прав, ровно и холодно, как бывают правы весы.

* * *

Апостол женился на Нике весной второго года.

Мне прислали приглашение. Красивое, на плотной бумаге, с орхидеей, оттиснутой в углу. Я долго держала его в руках, сидя у окна. Потом сожгла. Потом пожалела. Потом поехала.

Свадьбу играли в саду «Детей ночи», под орхидейными деревьями. Гостей было много. Весь клан, половина Совета, Стражи. Велес в парадной зелёной форме. Вайт, вся в белом, с цветком в волосах. Йфрайт, постаревший, седой, в сером. Он обнял меня, когда я подошла, и долго не отпускал.

Ника была в светлом платье. Простом, без кружев. Она стояла рядом с Апостолом под аркой из тёмных цветов и держала его за руку, и лицо у неё было спокойным. Таким же спокойным, как в тот первый день, у ворот, когда она сказала мне: «Не "вы". Мне всего тридцать».

Апостол сиял. Он улыбался всем, жал руки, хлопал по плечам. Шутил. Он был хорошим лидером, говорили в клане. Мягче, чем Король. Добрее. Спокойнее. При нём «Дети ночи» перестали быть «Лордами тьмы». Перестали пугать людей на рынке. Перестали превращать стрелков в крыс.

Мэл стояла рядом с ними, в маленьком белом платьице, с венком из орхидей на чёрных волосах. Ей было шесть. Она держала Апостола за другую руку и смотрела в землю.

Я подошла к ней после церемонии. Присела рядом, чтобы быть на одном уровне.

— Привет, — сказала я.

Мэл подняла глаза. Красные. С фиолетовыми искрами у самого зрачка. Они смотрели на меня внимательно, по-взрослому.

— Ты Лорелин, — сказала она.

— Да.

— Мама говорит, ты была папиной подругой.

— Да.

— А Апостол говорит, — Мэл понизила голос, — что ты его забрала. Что из-за тебя Алзор его запер.

Я молчала. Тепло под сердцем сжалось.

— Это правда? — спросила Мэл.

Я хотела сказать: нет. Хотела объяснить. Корона. Чёрный лес. Знахарь. Я посмотрела на её лицо, на детское, круглое лицо с недетскими глазами, и не смогла.

— Да, — сказала я. — Это правда.

Мэл кивнула, будто запоминая. Потом отпустила руку Апостола и ушла в глубь сада, к пруду, одна. Апостол смотрел ей вслед. Потом посмотрел на меня. И улыбнулся.

* * *

Петицию принесли летом.

Её писали не «Дети ночи». Её писал город. Альказак. Сотни подписей, тысячи. Торговцы с рынка, бойцы с арены, маги из квартала, старухи из Нижнего города. Люди, которые помнили ночь Фиолетовой Луны. Которые помнили, как на крыше стоял человек и держал пламя. Которые помнили, как он превратил стрелка из Гринпойса в крысу, и кричали «Лорды тьмы», и боялись, и уважали.

«Он спас нас, — было написано в петиции. Неровным почерком, с ошибками. — Он стоял на крыше. Мы помним. Отпустите его».

Совет спорил три недели. Йфрайт рассказывал мне потом, в письмах. Как кричали. Как стучали кулаками по столу. Как Алзор сидел в углу, молча, и крутил монету. Как в конце концов кто-то предложил: пусть решит не Совет. Пусть решат люди. Все. Каждый, у кого есть метка клана. Голосование.

Алзор согласился. Это удивило всех. Он сказал только одно, тихо, когда его спросили почему.

— Потому что «навсегда» — это не моё слово. Я его украл. Пусть его вернут те, у кого я украл.

* * *

За неделю до голосования я пришла к Знахарю в сторожку.

Он сидел у стола и сортировал травы. Аккуратно, по кучкам, по пучкам, как привык. Я знала, что он больше не помнит, для чего они. Он помнил названия. Помнил, какую от жара, какую от кашля, какую в чай. Но не помнил, почему когда-то это было для него важно. И всё равно сортировал. Каждый вечер. Руки помнили.

— Ты пойдёшь голосовать? — спросила я.

— Пойду.

— Ты знаешь, что скажешь?

Он поднял на меня глаза. Ровные. Спокойные. Пустые, как вымытая посуда.

— «Нет», — сказал он.

— Почему?

— Потому что он опасен. — Знахарь отложил пучок полыни. — Это не обида. Мне не на что обижаться, я не помню, каково это. Это наблюдение. Человек в короне убивает. Человек в цепях не убивает. Арифметика.

— А если он снимет корону?

— Он не снимет.

— А если?

Знахарь помолчал. Долго смотрел на травы.

— Тогда он станет человеком, который снял корону, — сказал он. — Я таких не знаю. Не могу сказать, какие они.

Я хотела сказать ему: ты таким был. Добрым рыцарем «Детей ночи». Ты ушёл от него ко мне, потому что не мог смотреть в его глаза. Ты писал письмо Кнопочке месяц. Ты лечил всех, даже тех, кто не просил. Ты и есть человек, который снял корону. Только у тебя её никогда не было, а ты её всё равно снял.

Я ничего не сказала. Он бы не понял. Он бы вежливо кивнул.

— Ты его ненавидишь? — спросила я вместо этого.

— Нет, — сказал Знахарь. — Ненависть — это чувство. А он забрал у меня чувства. Остался только вывод.

— Какой?

Он взял следующий пучок.

— Ты знаешь, какой, — сказал он. — Я тебе говорил. У ручья.

Я знала.

* * *

Накануне голосования я пошла к Алзору.

Его покои были в старой башне у восточной стены Альказака. Я ждала дворца, или храма, или хотя бы чего-то необычного. А там была просто комната. Круглая, небольшая, с одним окном. Стол, стул, кровать. Книги. Много книг, стопками, на полу, на подоконнике, на кровати. И фиолетовый свет. Он шёл не из окна, а отовсюду сразу, мягкий, ровный, без тени.

Алзор сидел за столом. Перед ним на подставке из чёрного дерева лежал кубик.

— Я знал, что вы придёте, — сказал он.

— Все так говорят.

— Все правы. — Он не поднял головы. — Хотите посмотреть?

Я подошла. Наклонилась над кубиком. Фиолетовый свет внутри медленно вращался, и сквозь грани, как сквозь мутное стекло, проступали цепи. Бесконечные. Тянущиеся в пустоту. И где-то в самой глубине, очень далеко, крошечная фигура.

Я смотрела, и фигура росла. Не приближалась — росла, как растёт то, на что смотришь долго и пристально. И я увидела его.

Он сидел, прислонившись спиной к чему-то, чего не было видно. Цепи обвивали его руки, ноги, грудь. Он был худой. Страшно худой. Рубашка висела на нём, как на вешалке. Волосы отросли и падали на лицо. Корона была на нём. Но она не светилась. Тусклая, матовая, будто покрытая пылью.

Он спал. Я видела, как поднимается и опускается его грудь.

— Он не ест, — сказал Алзор. — Не пьёт. Ему не нужно. Там нет времени. Там вообще ничего нет, кроме него и цепей. Для него прошло… — Он помолчал. — Не знаю. Может, день. Может, сто лет.

— Он что-нибудь говорит?

— Иногда. — Алзор наконец посмотрел на меня. Капюшон его был откинут, и я видела его лицо. Обычное, усталое. Розоватые глаза. — Он поёт. Без слов. Одну и ту же мелодию. Несколько нот.

Я отшатнулась от стола.

— Как вы будете голосовать? — спросил Алзор.

— А вы?

— Я не голосую. У меня нет метки. — Он чуть улыбнулся. — Я не принадлежу никакому клану. Только этому миру. А мир не голосует.

— Если его выпустят…

— Корона останется на нём. Да.

— И что будет?

— Не знаю, — сказал Алзор. И впервые я не разозлилась на эти слова. Он правда не знал. Он сидел в своей круглой комнате, среди книг, бог, который сделал этот мир и не понимал его, и ему было так же страшно, как мне.

* * *

Голосовали на площади, у фонтана.

Это был странный день. Тихий. Люди шли к площади с самого утра, длинными очередями, по улицам, по переулкам. Без криков, без толкотни. Подходили к столу, за которым сидели Стражи — Велес, Вайт, ещё двое, которых я не знала. Касались ладонью большого белого камня на столе. Камень вспыхивал — зелёным или красным. Зелёный — да. Красный — нет. Над камнем висело окно, и в нём бежали цифры. Две колонки.

Я пришла к полудню. Встала в очередь. Люди узнавали меня, расступались, смотрели. Шёпот бежал за мной, как рябь по воде. Чёрная королева. Это она. Это из-за неё.

Впереди меня, через несколько человек, стоял Знахарь.

Он подошёл к столу. Положил ладонь на камень. Камень вспыхнул красным.

Он не обернулся. Ушёл, не глядя ни на кого, ровной спиной, и толпа расступилась перед ним молча.

Ника пришла с Апостолом. Они шли рука об руку, и люди кланялись им. Апостол подошёл к камню первым. Положил ладонь. Зелёный. Он улыбнулся, обернулся к толпе, и толпа зашумела одобрительно. Друг. Настоящий друг. Даже после всего.

Ника стояла у стола долго. Смотрела на камень. Потом положила ладонь, и я не увидела, какого цвета была вспышка, потому что кто-то загородил. А когда она отошла, лицо у неё было белым.

Моя очередь.

Я подошла к столу. Велес сидел прямо напротив. Он смотрел на меня, и в его глазах ничего не было. Ни просьбы, ни упрёка. Только ожидание.

Я положила ладонь на камень.

Я думала о Знахаре. О пустой белой бумаге вместо любви. О письме, которое он не смог выбросить. О Каине, рассыпающемся белыми искрами. О крысином хвосте, превращённом в пепел.

А потом я подумала о Мэл. О шестилетней девочке в венке из орхидей, которая спросила меня: «Это правда?» И которой я сказала: «Да».

Мэл… Скажи Мэл…

Камень вспыхнул зелёным.

* * *

К вечеру цифры в окне перестали бежать.

Зелёных было больше. Ненамного. На несколько сотен из многих тысяч. Но больше.

Велес встал из-за стола и долго смотрел на окно. Потом повернулся к Алзору, который всё это время стоял у фонтана, у самой воды, в своём фиолетовом одеянии, неподвижный, как третья статуя.

Третьей статуи на фонтане нет. Я знаю. Но в тот вечер мне казалось, что она есть.

Алзор кивнул. Медленно.

Площадь взорвалась криком.

Люди кричали, обнимались, плакали. Кто-то запел. Кто-то начал скандировать, нестройно, но громко: «Лорды тьмы! Лорды тьмы!» Апостол стоял посреди толпы, и его хлопали по плечам, и он улыбался, улыбался, улыбался.

А я смотрела на Нику. Она стояла у края площади, одна, обхватив себя руками. Смотрела на фонтан. Губы её шевелились.

Я подошла ближе. Услышала.

— Прости, — шептала она. — Прости, прости, прости.

Я не знала, кому она это говорит. Ему. Апостолу. Мэл. Себе.

Я не спросила. Я отошла, и никто меня не заметил.

* * *

Ночью я сидела на северной стене Обители и смотрела на пустошь.

Миюми поднялась ко мне с двумя кружками чая. Села рядом, протянула одну. Мы долго молчали.

— Ты проголосовала «да», — сказала она наконец.

— Откуда ты знаешь?

— Ты же моя подруга. — Она отхлебнула чаю. — Я разложила карты. Хочешь знать, что выпало?

— Нет.

— Правильно. — Миюми помолчала. — Карты всегда врут.

Я пила чай и смотрела на фиолетовую луну. Тепло под сердцем горело ровно и тихо, и мне казалось, что где-то очень далеко, за пространством, за цепями, за фиолетовой пустотой, кто-то тихо мурлычет мелодию. Несколько нот. Вверх и вниз.

Я знала, что это неправда. Он был слишком далеко.

Но мне казалось.

Глава 31. Возвращение

Его выпустили у фонтана, на рассвете, при всех.

Алзор настоял на этом. «Пусть видят, — сказал он Совету. — Пусть видят, за что голосовали». И люди пришли смотреть. Площадь была забита так же, как в день голосования, только теперь не было ни очередей, ни тишины. Был гул. Ожидание. Кто-то принёс цветы. Кто-то — флаг «Детей ночи», тёмно-лиловый, с белой орхидеей, и размахивал им над головами.

Я стояла у края площади, в тени арки, в капюшоне. Не хотела, чтобы меня видели.

Апостол стоял у самой чаши, в парадном плаще. Рядом — Ника, бледная, прямая. Между ними — Мэл. Ей было почти семь. Она держала Апостола за руку и не отрывала глаз от Алзора, который стоял на краю чаши, спиной к статуям, с кубиком на раскрытой ладони.

Алзор ничего не сказал. Он просто сжал ладонь.

* * *

Фиолетовый свет вырвался из его пальцев, как вода из прорванной плотины. Расплескался по площади, по лицам, по камням. Люди закричали, отшатнулись. А потом свет собрался обратно, в одну точку, у самого края чаши, и из этой точки выпал человек.

Он упал на колени, на мокрые камни у фонтана. И остался так стоять, опустив голову.

Я не узнала его.

Он был худой. Страшно худой. Не так, как худеют люди, которые мало едят. Так худеют те, из кого что-то вынули. Плечи острые, скулы острые, запястья тонкие, как у подростка. Одежда та же, в которой его забрали: тёмная рубашка, штаны, сапоги. Только всё это висело на нём, как на огородном пугале, и было серым от пыли, которой не бывает ни в одном мире. Волосы отросли до плеч и падали на лицо.

Корона была на нём. Тусклая. Матовая. Будто ей тоже нечем было дышать.

Площадь замолчала.

Он медленно поднял голову. Посмотрел вокруг. На людей. На фонтан. На небо. Глаза у него были карие. Не красные. Карие, мутные, растерянные, как у человека, который проснулся в незнакомой комнате.

— Сколько? — спросил он хрипло.

— Два года, — сказал Алзор.

Король кивнул. Медленно. Будто это было неважно.

— Мне казалось, больше, — сказал он.

* * *

Мэл вырвалась первой.

Она выдернула руку из пальцев Апостола и побежала к нему через мокрые камни, маленькая, в синем платье, с развевающимися чёрными волосами. Апостол дёрнулся за ней. Не успел. Она добежала и врезалась в отца, обхватила руками за шею, и он покачнулся, чуть не упал, и обнял её. Неловко. Будто забыл, как это делается.

Площадь выдохнула.

Кто-то зааплодировал. Потом ещё кто-то. Через минуту аплодировали все. Кричали. Плакали. Флаг «Детей ночи» взлетел над головами. «Лорды тьмы! Лорды тьмы!»

А он стоял на коленях у фонтана, обнимал дочь и смотрел поверх её головы. Не на толпу. Не на Апостола. Не на Нику. Он смотрел на арку у края площади. На меня. Будто знал, что я там.

И я увидела, как на самом дне его карих глаз медленно, едва заметно, разгорается красное.

* * *

Он пришёл в Обитель через три дня, ночью.

Я ждала его. Не знаю, почему была уверена, что он придёт. Сидела в малом зале, у камина, с расставленной на столе доской. Чёрный и белый камень. Фигуры на своих местах. Две чашки. Чайник с зелёным чаем, горьковатым, который я заваривала каждый вечер все эти два года, и каждый вечер выливала.

Вороны предупредили меня за минуту. Я не встала.

Он вошёл без стука. Остановился в дверях. Он уже не выглядел пугалом: его отмыли, переодели, подстригли. Чёрный плащ, тёмная рубашка, волосы, снова короткие. Но худоба осталась. И что-то в лице. Какая-то прозрачность. Будто сквозь кожу просвечивало что-то, чего раньше не было видно.

Короны на нём не было. Он держал её в руке.

— Я не спрашивал, можно ли, — сказал он.

— Можно.

Он сел напротив. Положил корону на край стола, рядом с доской. Посмотрел на чайник.

— Зелёный?

— Зелёный.

Он налил себе. Отпил. Закрыл глаза.

— Там ничего не было, — сказал он. — Совсем ничего. Ни вкуса, ни запаха, ни звука. Только цепи. И она. — Он кивнул на корону. — Она говорила. Всё время. Два года — или сто лет — она говорила. Рассказывала. Учила.

— Чему?

Он открыл глаза.

— Всему. — Он помолчал. — Как она устроена. Откуда она. Что может. Чего не может. Как её надеть. Как снять.

Тепло под моим сердцем дрогнуло.

— Её можно снять?

— Можно. — Он смотрел на меня, не мигая. — Есть только один способ. Она сказала. Убить того, на ком она. Или…

Он не договорил. Взял с доски белую пешку и повертел в пальцах.

— Сыграем?

* * *

Мы играли молча. Он двигал фигуры медленно, задумчиво, иногда замирал над доской надолго. Я не торопила. Партия шла тяжело, вязко, и я вдруг поняла, что он не играет. Он что-то ищет. На доске, в фигурах, во мне.

Корона лежала на краю стола. Я чувствовала её, как чувствуешь чужой взгляд в затылок.

На двадцатом ходу он взял корону со стола.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Хочу посмотреть, — сказал он.

И надел её на мою Чёрную королеву.

Корона была слишком большой для фигуры. Обруч лёг на доску вокруг неё, зубцы поднялись выше её головы, как прутья клетки. Чёрная королева стояла внутри, маленькая, из тёплого чёрного камня, и корона вокруг неё вдруг вспыхнула.

Красным.

* * *

Стена в моей голове треснула.

Не та, тонкая, за которой был Чёрный лес. Та, первая. Гладкая, ровная, без щелей. Которая стояла там с того самого дня, как я очнулась в пепле. Она треснула с таким звуком, будто лопнуло стекло, и сквозь трещину хлынуло.

Кухня. Маленькая. Жёлтый свет лампы над столом. Клеёнка в мелкую клетку. Запах — чай, зелёный, горьковатый. Я сижу на полу, под столом, маленькая, совсем маленькая, и смотрю на ноги. Мужские ноги, в серых носках, один с дыркой на пятке. Ноги качаются в такт мелодии. Кто-то сидит за столом и мурлычет. Без слов. Несколько нот, вверх и вниз.

Я вылезаю из-под стола. На столе — доска. Чёрные и белые клетки, нарисованные на картоне. Пластмассовые фигуры. Мужчина двигает их сам, за белых и за чёрных, и мурлычет, и не видит меня.

— Пап, — говорю я.

Он оборачивается. Лица я не вижу. Лицо в тени, свет лампы бьёт мне в глаза. Только улыбка. И руки. Он подхватывает меня под мышки и сажает к себе на колени, и пахнет от него табаком и чаем.

— Хочешь, научу? — спрашивает он.

— Хочу.

— Смотри. Это король. Самая важная фигура. А это королева. Самая сильная. — Он ставит чёрную королеву на доску передо мной. — Королеву нельзя потерять. Понимаешь? Короля можно поставить в угол, спрятать. А королеву нельзя потерять.

* * *

Кухня. Другая. Или та же, но пустая. Клеёнка. Доска на столе, фигуры расставлены, никто не играет. Я сижу на табуретке, подтянув колени, и смотрю на дверь. Мама в комнате плачет. Тихо, чтобы я не слышала. Я слышу.

Он не придёт. Я знаю это. Мне шесть лет, и я знаю.

Я беру чёрную королеву и сжимаю в кулаке. Так сильно, что пластмассовая корона впивается в ладонь.

* * *

Кухня. Я выросла. Мне двадцать? Больше? Я сижу за тем же столом, перед светящимся экраном. На экране — город. Башни. Фонтан. Окно с полем для имени. Я долго смотрю на это поле. Потом набираю, медленно, буква за буквой.

Не своё имя. Другое. Которое я придумала сама, когда была маленькой и играла в королеву. Красивое. Певучее. Как у принцессы из сказки.

«Лорелин».

Где-то там, за экраном, в этом городе, должен быть он. Я знаю. Мама сказала, перед тем как перестала говорить о нём совсем. «Он ушёл туда. В свою игру. С бабушкой. Он там живёт, а не здесь».

Я нажимаю «Войти».

* * *

Стена закрылась.

Не до конца. Трещина осталась. Тонкая, как волос. Но то, что хлынуло сквозь неё, отступило, как отступает волна, и я снова сидела в малом зале Обители, у камина, перед шахматной доской, и тяжело дышала, и по лицу у меня текли слёзы.

Корона на доске погасла.

Он сидел напротив. Белый, как мел. Руки его лежали на столе, и я видела, как они дрожат. Он смотрел на меня. На левый глаз. На правый. На левый. И я видела, что он видел. То же, что я. Кухню. Клеёнку. Доску. Девочку под столом.

— Ты… — сказал он. И не смог продолжить.

Я молчала.

— Я не помнил, — сказал он. Голос у него сорвался. — Я не помнил тебя. Совсем. Я пришёл сюда с мамой, мне было тринадцать, это правда, это я помню… А потом вырос. Там. И у меня была… была семья. Там. Жена. Дочь. А мама ушла сюда насовсем, и я стал приходить к ней. Сначала по выходным. Потом чаще. Потому что там было… не очень. А здесь была башня, и крыша, и яблоки. И однажды я просто не вернулся. И забыл. Мир забрал… Или я сам…

Он закрыл лицо руками.

— Я не помнил, — повторил он сквозь пальцы. — Как я мог не помнить?

— Я тоже не помнила, — сказала я.

Он поднял голову.

— Как ты сюда попала?

— Пришла за тобой, — сказала я. — Наверное. Я не знаю. Я помню, как нажала «Войти». А потом пепел.

Он смотрел на меня долго. Потом встал. Обошёл стол. Остановился рядом со мной. Я сидела и смотрела на него снизу вверх. Он медленно опустился на колени.

— Лорелин, — сказал он.

— Это не настоящее имя, — сказала я. — Я его придумала. В детстве.

— Я знаю. — Он улыбнулся. Сквозь слёзы. — Я помню. Ты говорила, что когда вырастешь, будешь королевой Лорелин. И у тебя будет замок. И вороны.

Я засмеялась. Тоже сквозь слёзы.

— Вороны?

— Ты любила ворон. Кормила их во дворе. Мама ругалась.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Осторожно. Как касаются чего-то, что может рассыпаться.

— Ты моя дочь, — сказал он.

* * *

Мы просидели так до утра. На полу, у камина, рядом. Он держал меня за руку и не отпускал. Мы почти не говорили. Иногда он начинал что-то вспоминать, вслух, обрывками: дом, улицу, школу, в которую я ходила, парк, куда мы ходили кормить уток. Иногда я вспоминала что-то в ответ. Немного. Трещина в стене была тонкой.

Корона лежала на доске. Мы оба не смотрели на неё.

Под утро он сказал:

— Она знала.

— Кто?

— Она. — Он кивнул на доску. — Она знала с самого начала. С Чёрного леса. Она видела тебя там, рядом со мной. Знала, кто ты. И молчала. Два года в цепях она рассказывала мне всё, что знает. Кроме этого.

— Почему?

Он долго молчал.

— Потому что это и есть второй способ, — сказал он наконец. — Снять её. Не убивая. Она может уйти только к крови. Добровольно. Если тот, кто её носит, откажется от неё в пользу своей крови. При свидетелях. По-настоящему. — Он помолчал. — Она не хотела, чтобы я знал, что у меня есть кровь.

Я смотрела на корону. На тусклый чёрный обруч вокруг маленькой каменной королевы.

— И что будет с тем, кто откажется?

— Он забудет. — Король сжал мою руку. — Всё, что она дала. Всё, чему научила. Всё, что узнал, пока носил её.

— Всё?

— Всё. — Он посмотрел мне в глаза. — И это тоже.

Я поняла не сразу. А потом поняла.

Он забудет, что я его дочь.

* * *

— Не надо, — сказала я.

— Лорелин.

— Не надо. Ты только что вспомнил. Ты только что… Я только что… Не надо!

— Посмотри на меня. — Он взял моё лицо в ладони. Как когда-то, наверное, брал, когда я была маленькой. — Посмотри. Я надел её в лесу, и с тех пор я убивал. Знахарь. Каин. Стэн. Я чуть не убил Велеса и Алзора в собственном кабинете. Я бы убил тебя, если бы Алзор не успел. Ты знаешь. Ты видела.

Я молчала.

— У меня дочь, — сказал он. — Другая. Маленькая. Ей семь. Она меня ждала два года. Я хочу быть ей отцом. Хоть немного. Хоть сколько-нибудь. Не этим. — Он кивнул на корону. — Собой.

— А я?

— А ты, — сказал он и улыбнулся, — ты сильнее меня. В тебе огонь. Тот самый, с крыши. Я почувствовал его тогда, во дворе, зимой. Он в тебе живёт, и ты его держишь, и он тебя не сжигает. Корона не сможет тебя съесть. Она попробует, но не сможет. Ты удержишь её. Ты — Чёрная королева. Ты сама себя так назвала, когда тебе было пять.

— Я не хочу её.

— Знаю, — сказал он тихо. — Я тоже не хотел. Я врал себе, что хотел. А на самом деле — нет.

Он помолчал.

— Я не могу тебя просить, — сказал он. — Не имею права. Я тебя бросил. Там. Тогда. Ты пришла за мной в чужой мир, без памяти, в пепел, а я тебя не узнал. Я не имею права ничего у тебя просить.

— Но просишь.

— Да, — сказал он. — Прошу.

За окном светало. Фиолетовая луна бледнела над пустошью, растворялась в утреннем небе. Вороны на стенах просыпались и каркали, тихо, вопросительно.

Я посмотрела на доску. На корону вокруг Чёрной королевы.

Королеву нельзя потерять, — сказал голос из кухни с клеёнкой в мелкую клетку. Понимаешь? Короля можно спрятать. А королеву нельзя потерять.

— Хорошо, — сказала я.

Глава 32. Под дождём

Он хотел сделать это сразу. Я попросила неделю.

Не знаю, на что я надеялась. Что он передумает? Что найдётся третий способ? Что Алзор, который ничего не знает, вдруг узнает? Нет. Я ни на что не надеялась. Я просто хотела неделю. Семь дней, в которые у меня будет отец.

Он дал мне эту неделю.

* * *

Мы почти не расставались. Он приезжал в Обитель утром и уезжал за полночь. Иногда оставался. Мы гуляли по пустоши, и он рассказывал мне о том, что вспомнил: обрывки, кусочки, иногда целые дни. Как я впервые пошла, держась за край дивана. Как я боялась темноты и он оставлял в коридоре свет. Как я в пять лет нарисовала замок с воронами на обоях в прихожей, и мама кричала, а он смеялся и не дал закрасить.

— А потом? — спросила я.

— Потом я ушёл. — Он смотрел на пустошь. — Сначала на выходные. Потом на неделю. Мама к тому времени уже жила здесь. Ей там было плохо, совсем, она болела, а здесь — нет. Здесь она была здоровой. И я приходил к ней. И оставался всё дольше. А дома… — Он помолчал. — Дома я был лишним. Так мне казалось. Твоя мать меня уже не ждала. Ты была маленькой. Мне казалось, ты не заметишь.

— Я заметила.

— Знаю. — Он не повернул головы. — Теперь знаю.

Мы шли молча. Вороны летели над нами.

— Ты сердишься? — спросил он.

Я подумала. Долго, честно.

— Нет, — сказала я. — Я не помню, как сердилась. Я помню, как сидела на табуретке и смотрела на дверь. А как сердилась — не помню. Наверное, это было в другой жизни. Не в этой.

Он остановился и обнял меня. Крепко, неловко, по-мужски. Как обнимал Мэл у фонтана.

— Когда мы обнимаем кого-то, — сказала я ему в плечо, — мы отдаём ему частицу своей души. Маленькую. Совсем крошечную.

Он засмеялся. Тихо.

— Листаф, — сказал он.

— Листаф, — согласилась я.

* * *

На четвёртый день я спросила его про Мэл.

— Ты ей скажешь?

— Про тебя?

— Про меня. Что у неё есть сестра.

Он долго молчал. Мы сидели на северной стене Обители, свесив ноги, как когда-то на крыше башни Оди. Внизу, во дворе, Мельциар гонял новобранцев. Звенели мечи.

— Не говори ей, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что ей семь. Потому что она два года ждала отца, который сидел в цепях. Потому что её мать вышла замуж за другого, а она не понимает почему. Потому что Апостол рассказывает ей, что это ты меня забрала. — Он помолчал. — Она не поверит. А если поверит — будет хуже. Ей и так тяжело. Подожди. Пусть вырастет.

— А если я не дождусь?

Он посмотрел на меня странно.

— Почему ты не дождёшься?

Я не знала. Я просто почувствовала, что могу не дождаться. Тепло под сердцем сжалось, когда я подумала об этом, и я ничего не ответила.

— Тогда я скажу, — сказал он. — Когда-нибудь. Я тоже вспомню. Ты мне напомнишь.

Ты не вспомнишь, — подумала я. Ты забудешь. Всё.

Он угадал, о чём я думаю. Он вообще всю эту неделю угадывал.

— Я не забуду совсем, — сказал он. — Голова забудет. Что-то останется. Вот здесь. — Он положил ладонь себе на грудь. — Частица души. Ты сама сказала.

* * *

Последний вечер мы провели за шахматами.

Корона лежала на доске всю неделю. Вокруг Чёрной королевы. Я не трогала её, он тоже. Она не светилась больше. Но я чувствовала её. Постоянно. Как чувствуют больной зуб, который пока не болит.

Мы играли долго. Он выигрывал, как всегда. На последней партии, когда до мата оставалось два хода, он вдруг остановил руку.

— Лорелин.

— Что?

— Когда возьмёшь её, — сказал он, — не надевай.

— Не надевать?

— Никогда. — Он смотрел на корону. — Она может быть твоей, не будучи на тебе. Она не любит этого, но может. Держи её здесь. На доске. На этой фигуре. Это хороший замок для неё. Старый. Старше, чем ты думаешь.

— Почему именно здесь?

— Не знаю. — Он помолчал. — Просто чувствую. И ещё.

— Что?

— Никогда не закрывай доску, — сказал он. — Никогда не убирай фигуры. Пусть стоят. Всегда. Что бы ни случилось.

Я не поняла тогда, что он имеет в виду. Он, кажется, тоже не понимал до конца. Это было из тех вещей, которым научила его корона, там, в цепях, и которые он ещё помнил. Последнее, что он ещё помнил.

— Обещаю, — сказала я.

Он поставил мне мат.

* * *

Он настоял на «Детях ночи». Корона, сказал он, ушла бы и в Обители, но лучше, чтобы его клан видел. Чтобы потом никто не говорил, что Чёрная королева украла её, или выманила, или околдовала его. Чтобы все видели, что он отдал сам.

Мы приехали в замок к полудню. Небо было низким, тяжёлым, серым. Пахло грозой.

Он собрал весь клан во дворе. Рыцарей, слуг, учеников. Человек триста. Они стояли полукругом у крыльца, под орхидейными деревьями, и смотрели на нас. На него, худого, в чёрном плаще, с кожаной сумкой в руке. На меня, в тёмном платье, с непокрытой головой. Шептались.

Апостол стоял на крыльце. Ника рядом. Мэл не было — я видела её лицо в окне второго этажа. Маленькое, бледное, прижатое к стеклу.

Пошёл дождь.

Сначала редкие капли, крупные, тяжёлые. Потом чаще. Потом стеной. Люди во дворе натягивали капюшоны, жались друг к другу. Никто не ушёл.

Он достал корону из сумки.

Шёпот во дворе оборвался.

* * *

Он не говорил речей. Он повернулся ко мне, с короной в руках, и посмотрел мне в глаза. Дождь стекал по его лицу, по волосам, по плечам.

— Ты готова? — спросил он тихо. Только мне.

— Нет.

— Я тоже.

Он опустился на одно колено. Прямо в грязь, в лужу, на мокрые камни двора.

Двор ахнул.

Я видела краем глаза, как дёрнулся Апостол на крыльце. Как Ника прижала ладонь ко рту. Как рыцари в первом ряду переглянулись. Я знала, что они видят. Король «Детей ночи», Лорд тьмы, человек, который держал пламя над городом, стоит на коленях под дождём перед Чёрной королевой. Как жених. Как проситель. Как влюблённый.

Мне было всё равно.

Он протянул корону мне. На раскрытых ладонях. Как подносят дар.

И сказал. Громко, ясно, так, что услышал весь двор, сквозь шум дождя.

— Я отказываюсь от права владения Чёрной короной.

Корона на его ладонях дрогнула.

— Я отказываюсь от права владения Чёрной короной. В пользу моей крови. Добровольно. Перед свидетелями.

Последние слова он сказал тише. Так, что услышала только я. «В пользу моей крови». Двор не расслышал. Двор видел только, как он стоит на коленях и протягивает ей корону.

— Я отказываюсь, — сказал он в третий раз.

И корона вспыхнула.

* * *

Красное пламя охватило её, взметнулось вверх, до самых верхушек орхидейных деревьев. Люди во дворе закричали, отшатнулись. Дождь шипел, падая в огонь, и превращался в пар, и двор затянуло белым. Сквозь пар я видела только его лицо, освещённое снизу красным, и его глаза. Карие. Свои.

Он смотрел на меня.

— Лорелин, — сказал он. — Ты моя дочь. Не говори Мэл. Пока. Береги её.

— Обещаю.

— Никогда не закрывай доску.

— Обещаю.

— Я…

Пламя рванулось ко мне.

Я протянула руки и взяла корону.

* * *

Это было не больно. Это было хуже.

Я почувствовала её всю. Сразу. Как чувствуешь холодную воду, когда прыгаешь в прорубь. Всё, что в ней было. Голос. Красные глаза. Зелёная лужа, которая дышит. Трещина в воздухе. И то, что за трещиной. Огромное, тёмное, древнее. Смотрящее. Ждущее.

Ах, — сказал голос. Ласково. Удивлённо. — Ах, вот ты какая.

И я почувствовала, как она тянется ко мне. Корона. Как пальцы. Как корни. Ищет, за что зацепиться. Куда врасти.

Тепло под моим сердцем полыхнуло.

Я не знаю, как ещё это описать. Огонь, который тлел во мне с самого пепла, маленький, горячий, вдруг вырос. Встал стеной. Фиолетовой стеной, такой же, как та, что прокатилась над Альказаком в ночь Луны. И корона ударилась об эту стену. И отпрянула.

Ах, — повторил голос. И в нём было уже не удивление. Уважение. И что-то ещё. Голод. — Ничего. У нас много времени.

Пламя погасло.

* * *

Я стояла посреди двора, под дождём, с короной в руках. Чёрная, матовая, тусклая. Холодная. Обычная железка.

Пар рассеивался. Люди медленно выпрямлялись, вытирали лица, смотрели на меня. Молча.

Он стоял на коленях передо мной. Голова опущена. Плечи вздрагивают.

— Эй, — позвала я тихо. — Эй.

Он поднял голову.

Глаза у него были карие. Ясные. Немного растерянные. Он посмотрел на меня. На корону в моих руках. На двор, на людей, на дождь.

— Лорелин? — сказал он.

— Да.

— Что… — Он нахмурился. Огляделся снова. — Что мы здесь делаем? Почему я на коленях? Мы что, под дождём?

Я молчала.

Он медленно поднялся. Отряхнул колени, мокрые, грязные. Посмотрел на корону.

— Это она, да? — спросил он. — Чёрная корона. Я носил её. Я помню, что носил. Помню лес. — Он поморщился. — Плохо помню. Как сон. А почему она у тебя?

— Ты мне её отдал.

— Я? — Он посмотрел на меня удивлённо. — Зачем?

Я не ответила.

Он долго смотрел на меня. И я видела, как в его глазах медленно, неуверенно, проступает что-то. Не память. Тень памяти. Как след на песке, который почти смыла волна.

— Ты… — начал он. — Мне кажется, я что-то… Мы с тобой…

— Мы друзья, — сказала я. — Мы играли в шахматы. Ты всегда выигрывал.

Он засмеялся. Неуверенно, но засмеялся.

— Правда?

— Правда.

— Ну, — сказал он. — Хоть что-то.

И отвернулся, и пошёл к крыльцу, где стояли Ника и Апостол. Шёл, чуть покачиваясь, как человек, который только что проснулся. У самых ступеней остановился и обернулся.

— Лорелин.

— Что?

— Спасибо, — сказал он. — Не знаю за что. Но спасибо.

* * *

Я уехала сразу. Обратилась в стаю прямо во дворе, на глазах у всех, вместе с короной, и улетела.

Потом мне рассказывали, что видели. Весь Альказак знал через три дня. Что Король «Детей ночи» встал на колени перед Чёрной королевой под дождём, при всём клане. Что отдал ей свою корону. Что она взяла и улетела, а он стоял и смотрел ей вслед. Что Ника плакала на крыльце. Что Апостол увёл её в замок и не выходил до утра.

Что маленькая Мэл стояла у окна второго этажа и видела всё.

Корону я поставила на шахматную доску в малом зале Обители. На Чёрную королеву. Так, как он сказал. Обруч вокруг маленькой каменной фигуры, зубцы выше её головы, как прутья клетки. И никогда не убирала доску. Ни разу. Ни на один день.

А ночью, когда все уснули, я спустилась в малый зал и долго сидела у камина, глядя на неё. И голос, тихий, ласковый, едва слышный, шептал мне из чёрного металла.

У нас много времени, дитя. Очень много.

Я не ответила. Тепло под сердцем горело ровно и сильно, фиолетовой стеной.

Я больше никогда не играла с ним в шахматы как с отцом. Только как с другом. Он так и не вспомнил. А я так и не напомнила.

Часть пятая. Тень короны. Глава 33. Хранительница

Первым, кто пришёл посмотреть на неё, был Алзор.

Он появился в малом зале на третью ночь, когда я сидела у камина с книгой, которую не читала. Просто стал у шахматного столика, как будто всегда там стоял. Капюшон откинут. Пальцы неподвижны. Он смотрел на доску, на маленькую каменную королеву внутри чёрного обруча, и долго молчал.

— Отдайте её мне, — сказал он наконец.

— Не могу.

— Королева…

— Не могу, — повторила я. И это была правда, не упрямство. — Её нельзя отдать. Только крови. Или если меня убить. Вы хотите меня убить?

Алзор посмотрел на меня. Розоватые глаза, усталые, покрасневшие.

— Нет, — сказал он. — Я не хочу никого убивать. Я никогда не хотел.

— Тогда она останется здесь.

Он кивнул. Медленно. Подошёл к доске ближе, наклонился, но не коснулся. Я видела, как он держит руки — за спиной, сцепив пальцы, будто боялся, что они сами потянутся.

— Она говорит с вами? — спросил он.

— Да.

— Что говорит?

— Что у нас много времени.

Алзор выпрямился.

— Это правда, — сказал он тихо. — У неё — много. У вас — нет.

Он ушёл так же, как пришёл. А утром на крыльце Обители я нашла серебряную монету. Ту самую, которую он вечно крутил в пальцах. Я так и не поняла, обронил он её или оставил нарочно.

* * *

Вторым пришёл Велес.

Он приехал верхом, днём, как приезжают обычные гости, и Мельциар открыл ему ворота. Велес не стал смотреть на корону. Он сел у меня в кабинете, выпил чаю, съел три пирожка с капустой, которые испекла повариха, и только потом заговорил.

— Вы знаете, что про вас говорят?

— Знаю.

— Что вы околдовали его. Что выманили корону. Что вы ему не просто друг.

— Знаю, — повторила я.

Велес помолчал.

— Это неправда, — сказал он. Не спросил.

— Нет.

— Я так и думал. — Он отставил чашку. — Он приходил ко мне. На стену. Позавчера. Спрашивал, что было. Он не помнит, Королева. Почти ничего. Помнит Чёрный лес — смутно. Помнит, что носил корону. Помнит тюрьму Алзора, но как сон. Не помнит, зачем отдал. Не помнит, почему вам. — Велес посмотрел на меня внимательно. — Он сказал мне странную вещь. Сказал, что когда думает о вас, у него болит вот здесь. — Велес коснулся груди. — Не сильно. Как старый ушиб. И что он не знает почему.

Я смотрела в окно, на пустошь.

— Вы знаете почему, — сказал Велес.

— Знаю.

— Скажете?

— Нет.

Он кивнул. Без обиды. Он вообще, кажется, не умел обижаться.

— Тогда скажите хотя бы, что мне делать, если она начнёт… — Он поискал слово. — Если от неё пойдёт что-то. Туда. В город.

— Почему вы думаете, что пойдёт?

Велес долго не отвечал. Потом полез за пазуху и достал что-то, завёрнутое в платок. Развернул на столе.

Пистолет. Чёрный, матовый. Тот, с арены.

— Я держал его у себя, — сказал Велес. — Под замком. Три года. Он молчал. Просто железка. А в ночь, когда вы взяли корону, он стал тёплым. — Велес положил на пистолет ладонь. — Он и сейчас тёплый. Чувствуете?

Я протянула руку и коснулась рукояти. Она была тёплой. Как кожа. Как Сердце Обители.

Как корона.

Я отдёрнула пальцы.

— Они связаны, — сказал Велес. — Не знаю как. Но связаны.

* * *

Корона говорила со мной каждую ночь.

Не словами. Почти никогда словами. Я спускалась в малый зал после полуночи, садилась у камина, и смотрела на доску, и корона начинала показывать. Сначала мутно, как отражение в неспокойной воде. Потом ясней.

Она показывала мне город.

Альказак, ночной, спящий, сверху, будто глазами воронов, только мои вороны в это время спали на стенах. Улицы. Переулки. Дворы. Таверны. И людей. Не всех. Некоторых. Тех, в ком было что-то тёмное. Злость. Обида. Зависть. Страх. Корона показывала мне их, как показывают зверей в клетках, и в каждом тёмное пятно пульсировало, медленно, в такт чему-то, чего я не слышала.

Видишь? — говорил голос. Иногда. Тихо. — Вот он. И вот. И вот этот. Каждый из них однажды кого-то убьёт. Ты можешь им помешать. Ты знаешь, где они. Ты можешь прийти раньше.

— Как? — спросила я однажды. Вслух. Голос мой гулко отразился от стен пустого зала.

Надень меня, — сказал голос. — И ты узнаешь.

Я не надела.

* * *

Мельциар нашёл меня в малом зале через месяц. Я сидела на полу, у камина, обхватив колени, и меня трясло. Корона на доске едва заметно светилась красным.

Он ничего не сказал. Подошёл, тяжело, лязгая латами, и сел рядом. На пол. Это было так непохоже на него, что я перестала дрожать от удивления.

— Тебе плохо, — сказал он.

— Да.

— Это она.

— Да.

Мельциар долго молчал. Потом поднял руки к шлему и снял его.

Я ни разу не видела его лица. Ни разу за все годы. Я думала, что увижу что-то страшное. Шрамы, ожоги, изуродованную кожу. А увидела просто лицо. Немолодое, широкое, с тяжёлым подбородком и серыми глазами. Только через всю левую щёку, от виска до угла рта, шёл старый белый шрам.

— Это из того мира, — сказал Мельциар, заметив, куда я смотрю. — Не отсюда. Здесь шрамы заживают. Этот не зажил.

— Почему ты его прячешь?

— Не прячу. — Он положил шлем на пол рядом. — Просто не показываю. Это разные вещи.

Мы сидели рядом и смотрели на огонь. Корона на доске мерцала. Мельциар не смотрел на неё.

— Я тебе не говорил, — сказал он вдруг. — Никогда. И не скажу. Ты знаешь сама.

Я посмотрела на него. Он смотрел в огонь.

— Знаю, — сказала я тихо.

— Хорошо. — Он кивнул. — Тогда скажу только одно. Я не дам ей тебя забрать. Если она начнёт… Если ты начнёшь меняться, как он. Если глаза станут красными. Я сделаю то, что нужно.

— Ты убьёшь меня?

— Да.

Он сказал это просто. Без колебания. Как говорят о погоде.

И мне стало легче. Я не знаю почему. Может быть, потому что впервые за этот месяц я знала: если я не удержу, кто-то удержит за меня.

— Спасибо, — сказала я.

Мельциар надел шлем. И снова стал Мельциаром, огромным, чёрным, безликим. Он поднялся, лязгнув латами, и пошёл к двери. У порога остановился.

— Он приезжает завтра, — сказал он, не оборачиваясь. — Король. Играть.

— Знаю.

— Я его не люблю.

— Знаю.

— Но он к тебе приезжает, и ты потом улыбаешься. — Мельциар помолчал. — Поэтому пусть приезжает.

* * *

Он приезжал каждую неделю, как раньше. Мы играли в шахматы на другой доске. Деревянной, обычной, которую я купила на рынке Альказака. На ту, каменную, с короной, он смотрел иногда, мельком, и отводил глаза.

— Не понимаю, почему ты держишь её здесь, — сказал он однажды. — У всех на виду.

— Ты сам сказал.

— Я? — Он поднял брови. — Не помню.

— Ты сказал: никогда не закрывай доску.

Он долго смотрел на меня. Потом на каменную доску. На корону.

— Странно, — сказал он медленно. — Мне кажется, я действительно это говорил. Но не помню когда.

— Под дождём, — сказала я.

Он моргнул.

— Под дождём?

— Неважно. Твой ход.

Он вернулся к игре. Но через несколько ходов я заметила, что он снова смотрит на каменную доску. И тихо, почти неслышно, мурлычет свой мотив. Несколько нот. Вверх и вниз.

Он выиграл, как всегда.

Он был другим. Не тем, что был до короны, — я того почти не знала. И не тем, что был под ней. Мягче. Тише. Будто из него вынули острый камень, и вместе с камнем ушло что-то ещё, твёрдое, на чём он держался. Он часто замолкал посреди разговора и смотрел в одну точку. Часто улыбался невпопад. Рассказывал о Мэл — она училась читать, она подралась с сыном конюха и победила, она сказала Апостолу, что он не её отец, и Апостол три дня не разговаривал ни с кем.

— Она хорошая, — говорил он. — Злая, упрямая, но хорошая. Я её не заслужил.

Я молчала. Тепло под сердцем горело тихо.

— Ты бы ей понравилась, — сказал он однажды. — Если бы она дала тебе шанс.

— Она меня ненавидит.

— Знаю. — Он вздохнул. — Апостол ей говорит про тебя всякое. Я просил его перестать. Он говорит, что не говорит ничего. — Король помолчал. — Я ему верю. Он мой друг. С детства.

Я посмотрела на него. Он смотрел на доску.

— С детства? — спросила я.

— Ну да. — Он сделал ход. — Мы же вместе… — И замолчал.

— Что?

— Не знаю. — Он нахмурился. — Мне казалось, мы с ним дружили с детства. А сейчас подумал — с какого детства? Я пришёл сюда с мамой, мне было тринадцать. Апостол появился потом. Летом, кажется. На крыше. Или не на крыше… — Он потёр лоб. — Я не помню, где я его встретил. Двадцать с лишним лет дружим, а я не помню.

Я молчала. Он посмотрел на меня растерянно.

— Странно, да?

— Странно, — сказала я.

* * *

Миюми разложила карты на корону в самую длинную ночь зимы.

Я не просила. Она сама пришла в малый зал с колодой, села на пол у шахматного столика, скрестив ноги, и начала раскладывать. Ряд за рядом. Медленно. Сосредоточенно. Я сидела в кресле у камина и смотрела.

Карты ложились одна за другой. Меч. Башня. Луна. Снова меч. Снова башня. Снова луна. Миюми хмурилась. Перекладывала. Снова раскладывала. Меч, башня, луна.

— Не понимаю, — пробормотала она.

— Что?

— Так не бывает. Одни и те же. Три карты. Снова и снова. — Она подняла на меня глаза. — Меч — это убийство. Башня — падение. Луна — обман. Тень. Ложь, которая выглядит как правда.

— Карты врут, — сказала я.

— Всегда, — согласилась Миюми. Но не улыбнулась. — Только эти не врут. Я чувствую.

Она собрала колоду, перетасовала и положила одну карту на пол, рисунком вниз, у самого края шахматного столика, у короны.

— Переверни, — сказала она мне.

Я встала, подошла, наклонилась. Перевернула.

На карте была нарисована шахматная доска. Чёрные и белые клетки. И на ней — одна фигура. Белый король. Он лежал на боку, поверженный, а вокруг него по клеткам растекалось что-то тёмное. Как тень. Как вода. Как кровь.

Миюми смотрела на карту долго. Потом подняла глаза на меня.

— У меня нет такой карты, — сказала она тихо. — В моей колоде. Её нет.

Я подняла карту и бросила в камин. Она сгорела мгновенно, ярко, красным огнём.

Корона на доске тихо, довольно мерцала.

* * *

Знахарь ушёл в конце зимы. Не попрощавшись. Просто однажды утром сторожка у ворот оказалась пустой, а на столе лежала записка. Две строки. Ровный, чужой почерк.

«Ухожу в город. Здесь мне нечего делать. Кнопочке скажите, чтобы не ждала».

Я отнесла записку Кнопочке сама. Она стояла в дверях своего нового дуба, который за зиму вырос и раздался вширь, и в нём уже было окно, и дымок шёл из дупла. Прочитала. Сложила вчетверо.

— Я и не жду, — сказала она. — Давно.

Она не плакала. Только пальцы, зелёные от трав, сжали записку так, что бумага смялась.

— Он оставил у меня письмо, — сказала она вдруг. — То, которое писал мне. Перед свадьбой. Оставил на столе, когда приходил последний раз. Я нашла. — Она помолчала. — Знаете, что самое страшное? Он его не выбросил. Носил с собой всё это время. Год. А потом оставил. Будто отдал владельцу.

Я не знала, что сказать.

— Это хорошее письмо, — сказала Кнопочка. — Очень хорошее. Я его читаю каждый вечер. Тому, кто его написал, было бы приятно знать.

Она закрыла дверь. Я стояла у дуба долго, пока не начал падать снег.

* * *

Весной в Альказаке начались убийства.

Я узнала о них первой. Раньше Стражей, раньше Совета, раньше «Детей ночи». Корона показала мне.

Это было ночью, в малом зале. Я сидела у камина, и корона начала показывать, как каждую ночь: город, улицы, тёмные пятна в людях. И одно пятно вдруг вспыхнуло. Ярко, красно, как искра от удара кремня. В Аллее — во внутреннем саду городского дома «Детей ночи», за колоннадой, где росли тёмные орхидеи и куда, кроме своих, никто не заходил. Человек. Тонкий, в сером плаще, лицо спрятано под капюшоном. Он стоял за колонной и держал что-то обеими руками, на уровне пояса. Руки дрожали. Маленькое. Чёрное. Тусклое.

Пистолет.

Я видела, как он выходит из-за колонны. Видела на траве двоих — они сидели, обнявшись, и смеялись чему-то своему. Видела, как девушка в синем платье, с меткой «Детей ночи» на открытом плече, поднимает голову и перестаёт смеяться. Видела вспышку.

Девушка упала.

Над ней вспыхнуло голубое окно. «До воскрешения: —». Прочерк.

Видишь? — сказал голос. Ласково. — Ты могла прийти раньше.

Я закричала.

Глава 34. Аллея

Я не могла отвести глаз. Корона не давала.

Девушку в синем платье звали Саша. Я узнала её, как только она упала: я видела её несколько раз в городском доме, весёлую, громкую, вечно с цветком за ухом. Рядом с ней на траве сидел Вова. Хранитель ночи — так в «Детях ночи» называли сторожей Аллеи, старый обычай, ещё с тех времён, когда дом был крепостью. Вова был широкоплечий, рыжебородый, смешливый, и всегда кланялся мне, снимая шляпу с пером: «Чёрная королева! Какая честь для старого сторожа».

Он не испугался. Это было страшнее всего. Он сидел на траве рядом с Сашей, смотрел на её запрокинутое лицо и на прочерк в окне над ней, и смеялся.

— Ты что, шутишь? — сказал он фигуре в сером. — Это Аллея. Мы в клане. Мы не можем умереть, пока мы в клане. Такого не бывает. Она сейчас встанет в замке и придёт тебе уши надрать. Амалия, ну правда. Убери эту штуку.

Фигура откинула капюшон.

Амалия. Маленькая, темноволосая, с острым подбородком. Она служила в городском доме на кухне и мечтала стать поваром. Не здесь — там, в другой жизни, о которой здесь не принято говорить. Я ела её пирожки с вишней. Они были лучшими в Альказаке.

— Вы умрёте вместе, — сказала она. Голос дрожал. — Я вас обоих ненавижу.

— Тогда умру с улыбкой, — сказал Вова и улыбнулся.

Вспышка.

* * *

Корона показала мне и то, что было раньше. Она умеет. Она проходит по человеку, как по коридору, и открывает двери, которые человек сам давно закрыл.

Утро. Жаркое, ясное. Площадь Альказака, торговые ряды. Позолоченная статуя Алзора, под которой вечно спят голуби. Торговый клан «Призрачный лес» раскинул палатку у фонтана, и возле неё толпились зеваки — смотрели не столько на товар, сколько на Сильвану, заместительницу главы. Белая юбка, белый топ, белая улыбка. Она умела привлекать покупателей. Амалия так не умела. Амалия подошла тихонько, сбоку, и Сильвана, которая была немного глуховата и потому кричала, как колокол, сразу её заметила.

— Амалия! Радость моя! Куда ты пропадала?

Амалия ничего не ответила. Она смотрела на прилавок. Там, среди амулетов и склянок, лежало что-то, чего она никогда раньше не видела. Ни здесь. Ни в памяти. Металл. Рукоять. Короткий ствол.

— Что это?

— Пистолет чёрной магии, — сказала Сильвана и улыбнулась. — Тебе скидка, радость моя. Всего тысяча золотых. Говорят, если из него выстрелить в человека, он уже не воскреснет в клан-замке.

— Где ты его взяла?

— А я не скажу, — кокетливо сказала Сильвана и забрала у неё из рук кошелёк.

Тысяча золотых. Всё, что Амалия скопила за три года на кухне.

А потом — вечер. Колоннада Аллеи. Амалия за колонной. Двое на траве. Саша смеётся, тянет Вову за бороду, шепчет ему что-то на ухо. Он отнекивается: Король просил помочь с манускриптами. Она смеётся ещё громче. И Амалия стоит за колонной, прижав пистолет к животу обеими руками, и думает, что если убить их обычным мечом, они воскреснут в замке и всем расскажут. А так — не воскреснут. А так — никто никогда не узнает, как ей было больно.

Она любила Вову. Давно. Он не знал. Никто не знал.

* * *

Вова лежал на траве рядом с Сашей. Его шляпа с пером откатилась к колонне.

Амалия упала на колени между ними. Пистолет выпал у неё из рук в траву. Она смотрела на два прочерка, на два голубых окна, и я видела, как до неё доходит. Медленно. Всем телом. Как доходит холод через стену.

— Они мертвы? — сказала она вслух. Сама себе. — Они правда мертвы?

Она огляделась. Аллея была пуста. Тёмные орхидеи, колонны, ночь.

— Король узнает, — сказала она. — Он всё узнает. Он посмотрит на меня, и он…

Она подняла пистолет из травы.

Нет, — сказала я. Вслух, в малом зале Обители, за много вёрст. Нет, не надо. Подожди. Я сейчас. Подожди.

— Вова, — сказала Амалия. — Я тебя любила.

Я не стану писать, что было дальше. Корона показала мне. Мне хватит.

Над Аллеей вспыхнуло третье окно. Прочерк.

Видишь? — сказал голос. — Ты могла бы…

Я бросила всех воронов разом.

* * *

Я долетела к утру. Раньше — не могла. Вороны не летают быстрее ветра.

Аллея была полна людей. Двадцать один человек из «Детей ночи», в ночных рубашках, в плащах, наброшенных на плечи, кто с оружием, кто без. Стояли кругом. Никто не подходил ближе. Никто ни к чему не прикасался. Тела не рассыпались — они лежали на траве, как лежат мёртвые в том мире, откуда все мы пришли. И это было хуже всего. Здесь мёртвые не лежат. Здесь мёртвые рассыпаются белыми искрами и через минуту встают в замке. А эти лежали.

Я собралась из воронов у колонны. Меня заметили. Расступились.

Король пришёл через несколько минут после меня. Пешком. Он был где-то в городе, гулял, как гулял теперь часто, по ночам, без цели. За ним шёл Лёша — Зловещий всадник, его заместитель, долговязый, с косой за спиной, впервые на моей памяти без улыбки. Это Лёша позвал его. Мысленно, по клановой связи, как зовут только в беде.

Король вошёл в круг. Посмотрел на тела. На Сашу. На Вову. На Амалию. Долго. Лицо у него ничего не выражало.

Потом наклонился к Лёше и тихо спросил:

— Возле тел что-нибудь нашли? Какой-нибудь предмет?

— Нет. — Лёша смотрел на него растерянно. — Ничего. А что?

Король выпрямился. Обвёл взглядом круг. Двадцать один человек смотрел на него. Ждал. Он был их лидером, бывшим лидером, тем, кто сидел два года в кубе и вернулся. Тем, кто знает.

И он улыбнулся. Легко. Почти весело.

— Так, ребята, — сказал он громко. — Хорош. Не пугайтесь. Это Создатель шутит. Новая штука — таймер воскрешения. Они встанут через два дня, в замке. А эти трое просто доигрались. Решили поиграть в чужом саду ночью. Всё в порядке. Расходитесь. Спите.

Люди задвигались. Кто-то засмеялся с облегчением. Кто-то выругался в адрес Создателя. Потянулись к воротам.

— Ты уверен? — тихо спросил Лёша. — Что это шутка Создателя?

— Абсолютно, — сказал Король, закрыл глаза и мило улыбнулся.

Я смотрела на него от колонны. Он врал. Я видела, как он врёт. Не глазами — короной, которая лежала за много вёрст на доске и всё равно показывала мне тёмное пятно у него внутри, ровное, тяжёлое, как камень на дне реки.

* * *

Клан уходил через главные ворота. Медленно, по двое, по трое. Последним шёл Тёмный сталкер.

Худой парень, молодой, с редкой бородкой и запавшими глазами. Из новых. Король сам принимал его прошлой осенью — привёл с пустоши, голодного, озлобленного, выходца из Гринпойса, где таких полно. Сталкер шёл к воротам и у самых ворот остановился. Будто вспомнил что-то. Постоял. Переступил с ноги на ногу.

— Достань пистолет, — сказал Король.

Сталкер обернулся.

— Ты мне?

— Тебе. — Король не повысил голоса. — Достань пистолет.

— Но я его нашёл. — Сталкер облизнул губы. Голос был обиженный, детский. — Я первый прибежал. Он лежал в траве. Он по праву мой.

— Это не та вещь, с которой можно играть. Он убивает. По-настоящему. — Король протянул руку. — Отдай.

— А ты сказал им, что они оживут через два дня.

— Я соврал. Чтобы не было паники.

Сталкер полез за пояс. Достал. Чёрный, матовый, тусклый. Протянул Королю — рукоятью вперёд.

И на полпути повернул его стволом.

— Тогда отдай мне клан, — сказал он. — Лидерство. Апостол — что Апостол, его все терпят, потому что ты разрешил. А ты — призрак. Ты из куба вылез. Отдай мне клан. Иначе умрёшь.

— Серьёзно? — Король удивился. По-настоящему. — Убить лидера в собственном клане? В Аллее?

— Отдай. Я выстрелю.

— Тебе бы в карты поучиться играть, мальчик, — сказал Король. Медленно, разделяя слова. — Тогда знал бы, что от этого тоже есть защита.

Сталкер выстрелил.

Пуля остановилась в шаге от груди Короля. Повисла в воздухе. Потом упала на камни и покатилась, звякая. Перед Королём дрожала тёмная плёнка, прозрачная, как дым над костром.

— Тёмный покров, — сказал Король и показал карту, зажатую между двумя пальцами. — Карту можно назвать как угодно. Главное — назвать.

Сталкер стрелял ещё. И ещё. Пули падали на камни.

— Почему? — Голос у него сорвался в визг. — Почему я не могу тебя убить?

Король не ответил. Тьма потекла из его рук. Густая, живая, как в старые времена. Своя — не коронная. Корона лежала далеко, на доске в Обители. Тьма обвила Сталкеру руки, ноги, горло, прижала к столбу ворот.

— Ты меня убьёшь? — спросил Сталкер. Шёпотом. — Ты меня правда убьёшь?

— Я изгоняю тебя из клана, — сказал Король.

Метка у Сталкера на запястье погасла. Я видела. Я видела этот жест уже однажды — в Забытых землях, на карте Миюми, на юном лице с косой в руке. Тогда он тоже сначала изгнал.

Король сжал руку.

Сталкер дёрнулся. Один раз. Глаза его широко раскрылись, и мутность в них пропала, и на миг они стали ясными. Испуганными. Живыми.

— Мама, — сказал он.

И обмяк.

* * *

Окно над ним вспыхнуло. Метки не было. Прочерк, прочерк. Тело рассыпалось белыми искрами — он был изгнан, и Аллея больше не держала его.

Король стоял у ворот. Тьма втекала обратно в его руки, медленно, как вода в песок. Он смотрел на пустое место у столба.

А потом его вырвало.

Он согнулся пополам, упёрся рукой в столб, и его рвало долго, мучительно, до желчи, до сухих спазмов. Я подошла и держала его за плечи. Он дрожал.

— Я чувствую, — сказал он, когда смог говорить. Хрипло. — Лорелин. Я чувствую. Тогда, с Каином, я ничего не чувствовал. А сейчас… Я чувствую.

— Это хорошо, — сказала я.

— Это ужасно.

— Да, — сказала я. — Это хорошо.

У ворот, в тени, стоял Лёша. Он видел всё. Король заметил его. Выпрямился. Вытер рот рукавом.

— Ему так и надо было, — сказал он. — Не обессудь.

Лёша долго молчал. Потом сказал:

— Всё нормально. Я многое понял. — И, помолчав: — Пойдём кофе выпьем?

— Пойдём, — сказал Король. Голос у него ещё дрожал.

* * *

Он поднял пистолет с камней. Держал на ладони. Я видела, как он на него смотрит. Как на старого знакомого.

— Я слышу, — сказал он тихо. Не мне. Себе. — Он говорит. Очень тихо. Почти не слышу. Но слышу.

— Его надо уничтожить.

— Не получится. Ты же знаешь. Велес пробовал с первым. Молотом, огнём, магией. Алзор не смог. Сказал, что это не отсюда.

— Тогда спрятать.

— Где?

Он долго смотрел на пистолет.

— У меня, — сказал он наконец. — Пока. Я слышу, как он говорит. Значит, пойму, если он начнёт говорить громче.

Я хотела возразить. Не возразила.

А на траве, у колонны, лежала шляпа с пером. Тела уже исчезли — Король прочёл над ними заклинание очищения, и Аллея приняла их, как принимает опавшие листья. Шляпу Аллея почему-то не взяла. Я подняла её, отряхнула и положила на ступени дома.

* * *

— «Призрачный лес», — сказал Король, когда мы шли к его комнате в рассветной тишине. — Сильвана. Злоезло. Ириан. Я их знаю. Торгаши. Им всё равно, что продавать.

— Ты пойдёшь к ним?

— Не сейчас. Сначала надо узнать, сколько их. Пистолетов. Сколько они нашли. Сколько продали.

— Как?

Он посмотрел на меня. И впервые за эту ночь улыбнулся. Устало, криво.

— У тебя есть вороны, — сказал он. — А у меня есть друг, который всё ещё помнит, как я раньше превращал людей в крыс. Злоезло его боится.

— Кто?

— Апостол, — сказал Король.

Я ничего не ответила. Он вошёл в дом. А я осталась на ступенях, рядом со шляпой Вовы, и смотрела, как над Аллеей встаёт рассвет. Серый, холодный, без солнца.

Той же ночью я узнала, что в городе есть ещё один пистолет. Корона показала мне его. Он лежал в ящике стола в маленькой комнате над таверной в Нижнем городе, а над ним, в кровати, спал человек. Худой, черноволосый, с тонкими усиками и красивым лицом.

На рукояти пистолета, на чёрном матовом металле, была выцарапана надпись. Неумело, кончиком ножа, кривыми буквами с завитушками, какие выводят женщины, которые привыкли подписывать склянки с травами.

«Моему любимому Симону. От Кнопочки».

Я долго не могла понять, почему эти слова так меня испугали. А потом вспомнила, что у Кнопочки был младший брат. Она говорила о нём однажды, мельком, за чаем, в своём доме из живого дерева. Что он живёт в Гринпойсе. Что связался там с плохими людьми. Что она за него боится и молится, чтобы с ним ничего не случилось.

Его звали Симон.

Глава 35. Миюми

В северной башне Обители, на самом верху, была комната, о которой Лорелин не знала.

Вернее, знала: кладовая. Старые знамёна, сундуки с тряпьём, сломанная прялка, корзины. Ключ от неё висел у Миюми на поясе вместе с ключами от кухни, от бельевой и от погреба. Миюми заведовала хозяйством Обители с тех пор, как Йфрайт уехал. Никто не спрашивал её о кладовой. Кому нужна кладовая.

Миюми поднималась туда каждую ночь.

Она шла по винтовой лестнице без лампы, на ощупь, считая ступени. Сто двенадцать. Отпирала дверь. Входила. И каждый раз, переступая порог, задерживала дыхание, потому что боялась. Не того, что увидит. Того, что не увидит ничего.

* * *

Он сидел за столом у окна, как всегда. Перед ним были разложены карты. Не гадальные — настоящие, земельные: пустошь, Альказак, Ледяные земли, Песчаные, Забытые на западе, и дальше, дальше, белое поле, по краю которого его рука выводила тонкие линии. Реки, которых никто не видел. Горы, которых никто не называл. Он был Картографом. Раньше — Чёрным рыцарем, когда ещё держал меч. Теперь меч стоял в углу, обросший паутиной. Теперь он рисовал.

— Ты долго, — сказал он, не оборачиваясь.

— Лорелин не спала. — Миюми закрыла дверь. — Она не спит с тех пор, как… Опять смотрела на свою корону. Опять кричала.

— Аллея?

— Аллея. Трое. Окончательно.

Картограф отложил перо. Повернулся к ней. Лицо у него было молодое и очень усталое. И прозрачное. Это было видно даже в полутьме: сквозь щёку, если присмотреться, проступал подоконник. Сквозь пальцы — край стола.

— Значит, началось, — сказал он.

Миюми не ответила.

На столе, в стороне от карт, стояла маленькая шахматная доска. На ней — одна-единственная фигура. Белая пешка. Она мерцала. Тускло, неровно, будто пламя свечи на сквозняке. Иногда исчезала совсем — на миг, на полмига — и появлялась снова. Миюми смотрела на неё каждую ночь первой, прежде чем на него. Пока пешка была — был и он.

Там, в реальном мире, в другой стране, в палате, где пахнет лекарствами, лежал человек под аппаратом. Его сердце билось. Его мозг жил. Он не просыпался четвёртый год. А здесь он был Картографом, и рисовал карты, и становился с каждым месяцем всё прозрачнее, потому что там, в палате, его потихоньку отпускали. Врачи. Родные. Время.

Пешка была его жизнью там. Когда она погаснет — погаснет и он. Здесь и там. Одновременно.

* * *

Миюми нашла книгу три года назад. Почти сразу после того, как Знахаря обнулили в библиотеке «Детей ночи».

Она тогда ездила в их замок — с Лорелин, по каким-то делам, она уже не помнила по каким. Бродила по коридорам, пока Лорелин говорила с Никой. Зашла в библиотеку. Просто так, из любопытства: говорили, там нашли Знахаря, над книгой. Над травником. Ей хотелось посмотреть, что за книга может сделать такое.

Травника не было. Его кто-то убрал. А на нижней полке, у самого пола, где стояли старые подшивки клановых отчётов, торчал корешок, которого она раньше не видела. Чёрный. Без названия. С тёмной лентой-закладкой.

Она взяла. Сама не знала зачем. Сунула под плащ. Никто не заметил.

Дома, ночью, открыла.

Страницы были пустые. Все. Белые, как карты Каина. Она листала и листала, и уже хотела бросить книгу в огонь, когда на последнем развороте проступили буквы. Медленно. Как проступает вода сквозь промокашку. Почерк был ровный, красивый, с завитками. Женский. Или ей так показалось.

Ты хочешь его спасти.

Она чуть не уронила книгу.

Ты хочешь, чтобы он проснулся. Там. По-настоящему. Чтобы ты проснулась тоже, и нашла его, и он открыл глаза, и узнал тебя.

— Кто ты? — спросила Миюми шёпотом.

Тот, кто знает, как.

* * *

Книга говорила с ней не каждую ночь. Раз в месяц. Иногда реже. Каждый раз — немного. Как кормят голодного: по ложке, чтобы не умер.

Альказак — клетка, писала книга. Красивая клетка, которую построил тот, кто сам не понимает, что построил. Миллионы спят и не просыпаются. Их тела гниют там, на кроватях, а души пляшут здесь у фонтана. Если клетку сломать — все проснутся. Все. И твой рыцарь тоже.

Как сломать?

Есть тот, кто говорит руками, писала книга. Он спит под Чёрным лесом. Глубже. Он проснётся, если его позовёт ненависть. Настоящая. Не злость, не обида. Ненависть того, кто носит корону. Когда она дойдёт до края, он придёт. И от Альказака ничего не останется. И вы проснётесь.

Миюми закрыла книгу и долго сидела в темноте.

Она любила Короля. Не так, как говорили про Лорелин. Как все в Обители его любили: за смех, за мурлыканье, за то, как он смотрел на шахматную доску, будто там была вся его жизнь. За то, как он поднимал маленькую Мэл на плечи. Она не хотела ему зла.

А на следующую ночь пешка на столе у Картографа погасла на целых три удара сердца.

* * *

Сначала это были мелочи. Она ничего не делала. Она только говорила.

Приносила с рынка слухи. Носила их Лорелин, хихикая, — смотри, какую глупость говорят, будто ты и Король… — и уносила обратно в город, только чуть-чуть изменёнными. Не глупость. Правду. Ведь он стоял перед ней на коленях под дождём. Все видели. А Ника одна в замке, с ребёнком. А Апостол рядом, верный, всегда рядом.

Слухи росли, как плесень. Миюми только поливала.

Потом она стала писать Апостолу. Без подписи. Короткие записки. Где Король был вчера. С кем. Сколько раз ездил в Обитель. Апостол не отвечал. Но однажды, на ярмарке, проходя мимо её лотка с травами, задержал на ней взгляд. Долгий. Понимающий.

Книга хвалила её. Хорошо. Ненависть растёт не в одном человеке. Она растёт вокруг. Как вода поднимается вокруг камня, пока не накроет.

Она не спрашивала, при чём тут Апостол. Она не хотела знать.

* * *

— Трое, — сказал Картограф. — Мне жаль их, Миюми. Правда. Но ты знаешь, сколько там спит? Миллионы. И каждый день кто-то из них умирает на кровати, не проснувшись. Каждый день. Без всяких пистолетов. Просто тихо. Как я.

— Я знаю.

— Тогда почему ты плачешь?

Она плакала. Она не замечала.

— Потому что он не виноват, — сказала она. — Король. Он не виноват. Он вчера стоял над Сталкером, и его рвало. Лорелин рассказывала. Его рвало, потому что он чувствует. Он снова стал чувствовать. А мы хотим, чтобы он… чтобы он перестал. Чтобы он возненавидел так, чтобы под землёй что-то проснулось. Он не виноват, рыцарь мой. Он просто человек, который ошибся.

— Мы все просто люди, которые ошиблись, — сказал Картограф.

Он протянул руку к её щеке. Пальцы прошли насквозь. Он посмотрел на свою ладонь. Сквозь неё был виден пол.

— Прости, — сказал он. Спокойно. Даже с улыбкой. — Кажется, я закончил своё незаконченное дело. Карту. Я дорисовал запад.

На доске пешка мигнула. И погасла.

И не загоралась.

Кожа на его пальцах пошла трещинами. Мелкими, светящимися, как трещины на льду, сквозь которые бьёт солнце. Трещины бежали выше, по запястьям, по рукам, к плечам. Он рассыпался. Тихо. Без боли. Как рассыпаются здесь все, только медленнее.

— Нет, — сказала Миюми.

Она выхватила колоду из кармана. Пальцы не слушались. Карты сыпались на пол — меч, башня, луна, меч, башня, луна. Она нашла нужную на ощупь, по краю, потёртому от сотни прикосновений. Голубая. С двумя руками, сцепленными в замок.

— Карта связи, — сказала она. Голос сорвался. — Привязка.

Карта вспыхнула и ушла в него. Трещины остановились. Медленно, неохотно потянулись обратно. Пешка на доске мигнула — раз, другой — и загорелась снова. Тускло. Еле-еле.

Картограф сидел на стуле, прозрачный почти насквозь, и смотрел на неё.

— Ты не должна была, — сказал он. — Карта связи держит двоих. Теперь, если уйду я…

— Я знаю, — сказала Миюми. — Я никогда тебя не отпущу. Я найду способ разбудить тебя там. Я сделаю всё, слышишь? Всё.

Он не ответил. Он смотрел на неё долго и печально, как смотрят на ребёнка, который пообещал достать луну.

* * *

Под утро, спускаясь по винтовой лестнице, сто двенадцать ступеней, Миюми остановилась на середине. Села на холодный камень. Обхватила колени руками.

Внизу, в малом зале, Лорелин наконец уснула в кресле у камина. Миюми знала это, не видя. Она знала её привычки, её сны, её крики. Она все эти годы заваривала ей чай.

Он не виноват, — подумала она снова.

А в кармане, под колодой, лежала чёрная книга без названия. Тёплая. Странно тёплая, как будто её только что держал в руках кто-то другой.

Миюми не открыла её. В ту ночь — нет.

Я пишу это по её рассказу. Только рассказывала она не мне. Пеплу. Она пришла на пепелище Обители, когда всё кончилось, села у тёплых ещё камней и говорила всю ночь, до рассвета, и просила прощения. Она не знала, что я слышу. Я слышала. Я была угольком в этом пепле и не могла ей ответить. Я и сейчас не знаю, что бы ответила.

Но в ту ночь, когда всё кончилось, именно она разбудила меня картой. Я это помню. Я помню, что первой, кто стоял у моей кровати до рассвета, босая, в ночной рубашке, с одной картой в дрожащей руке, была Миюми.

Наверное, это и был её ответ.

Глава 36. Переулок

Я не сказала Кнопочке. Это первое, что нужно записать, потому что всё остальное в этой главе — следствие.

Я могла сказать. Утром, сразу, как только корона показала мне надпись на рукояти. Обратиться в стаю, долететь до леса за пустошью, постучать в дверь её дуба. «Твой брат в Альказаке. У него пистолет. Тот самый. Он говорит с ним». Она бы поехала. Она бы нашла его, обняла, отобрала, выбросила. Или не нашла бы. Или не отобрала. Я не знаю. Я не узнаю никогда.

Я не сказала, потому что подумала: сначала надо узнать наверняка. А потом стало поздно.

* * *

Король выслушал меня молча. Мы сидели в его комнате над Аллеей. Он чистил пистолет Сталкера, медленно, тряпкой, хотя чистить там было нечего: чёрный металл не пачкался, не ржавел, не брал отпечатков. Просто руки ему нужно было чем-то занять.

— Симон Альтакар, — сказал он, когда я закончила. — Я его знаю.

— Откуда?

— Гринпойс. — Король отложил тряпку. — Он был со Стэном. Тогда, на арене. Не стрелял, стоял в толпе внизу. Велес потом искал его, не нашёл. — Он помолчал. — Они были друзьями. Стэн и Симон. Говорят, вместе пришли сюда, ещё до Луны. Вместе застряли.

— Он хочет отомстить.

— Конечно. — Король посмотрел на пистолет в своих руках. — Я бы тоже хотел.

— Брат Кнопочки, — сказала я.

Король поднял глаза.

— Кнопочки?

— Невесты Знахаря.

Он долго смотрел на меня, и я видела, как в его глазах что-то шевелится. Не память — тень памяти.

— Знахарь, — сказал он медленно. — Знахарь ушёл от меня. К тебе. А потом… — Он нахмурился. — Потом с ним что-то случилось. Что-то плохое. Я не помню что.

Я молчала.

— Это я, да? — спросил он тихо. — Это я с ним сделал?

— Да.

Он закрыл глаза.

— Чем больше я узнаю, — сказал он, — тем меньше хочу знать.

* * *

Мы нашли Симона через три дня.

Вернее, он нашёл нас. Корона показала мне его в ту ночь, как показывала всех: тёмное пятно, вспыхнувшее искрой. Маленькая комната над таверной. Симон не спал. Сидел на краю кровати, в одних штанах, и держал пистолет на коленях. Смотрел на него. Губы шевелились.

Я слышала, что он говорит. Не словами. Корона передавала мне не слова, а что-то под ними.

Стэн. Стэн. Крыса. Он сделал его крысой. Он смеялся. Пистолет говорит, что можно. Пистолет говорит, что нужно. Кнопочка. Прости, Кнопочка. Ты не знала, что даришь. Ты думала — для защиты. Прости.

Утром он вышел из таверны и пошёл к Аллее.

* * *

Переулок за Аллеей. Узкий, между двумя глухими стенами, куда выходила задняя калитка сада. Король сам выбрал его. «Пусть приходит сюда, — сказал он. — Здесь никого нет. Здесь никто больше не пострадает».

Он стоял в середине переулка, в чёрном плаще, руки в карманах. Я была наверху, в воронах, на крышах, на стенах, на карнизах. Двадцать пар глаз.

Симон вошёл в переулок с дальнего конца. Остановился. Посмотрел на Короля.

Он был красив. Это я помню. Худой, черноволосый, с тонкими усиками и правильным, почти девичьим лицом. Кнопочка была на него похожа: тот же разрез глаз, та же форма губ. Только у неё лицо было тёплым, а у него — серым, как у человека, который не спал неделю.

— Ты, — сказал Симон.

— Я, — сказал Король.

— Стэн.

— Знаю.

— Ты превратил его в крысу. А потом убил.

Король молчал.

— Ты даже не помнишь, да? — Симон засмеялся. Голос его сорвался на визг. — Ты даже не помнишь! Говорят, ты всё забыл. Отдал корону и забыл. Ты не помнишь, как он пищал. Не помнишь, как бежал. Не помнишь, как ты его…

— Помню, — сказал Король.

Симон замолчал.

— Помню, — повторил Король. Негромко. — Не всё. Но это помню. Хвост. Пепел. Помню. Мне жаль.

— Тебе жаль. — Симон медленно поднял руку с пистолетом. — Тебе жаль.

— Симон. Твоя сестра…

— Не смей!

Вспышка.

* * *

Он целился в Короля. Я знаю. Но в последний миг, когда палец уже нажимал, один из моих воронов сорвался с карниза и упал между ними. Я не посылала его. Он сам. Или я послала, сама того не зная. Я не помню.

Пуля прошла сквозь птицу.

Я почувствовала это всем телом. Там, наверху, в других девятнадцати воронах. Как будто из груди вырвали кусок. Как на арене, только хуже, потому что на арене я была готова, а здесь — нет. Я закричала, всеми клювами разом, и девятнадцать птиц сорвались с крыш и заметались над переулком, крича.

Перья падали вниз. Чёрные, медленные. Ворона не было.

А Король стоял внизу, живой, и в его руке был пистолет Сталкера.

Я не видела, когда он его достал. Он просто был там, в его руке, чёрный, тусклый. И Король поднял его. Медленно. Будто против воли.

— Нет, — сказал он. Я слышала. — Нет, я не…

Вспышка.

* * *

Симон упал на спину. Пистолет выпал из его пальцев, звякнул о камни, отлетел к стене.

Я ждала окна. Прочерка. Белых искр.

Окно вспыхнуло. Но не голубое. Тусклое, серое, мутное, будто покрытое изморозью. В нём не было ни имени, ни прочерка. Только значки. Сломанные, перекрученные, похожие на обрывки рисунка. Как у Мэл в ночь её рождения. Они мерцали, наползали друг на друга, рассыпались и собирались снова.

Тело не рассыпалось.

Оно лежало на камнях переулка, целое, неподвижное. Глаза открыты. И вокруг него, в воздухе, едва заметно дрожало что-то. Как марево над раскалённой дорогой летом. Как воздух над костром.

Король стоял над ним, с пистолетом в руке. Рука тряслась.

— Я не хотел, — сказал он. — Лорелин. Я не хотел. Он сам. Пистолет. Он сам поднял мою руку. Я слышал, как он… Он сказал «сейчас». Ласково. И рука поднялась.

Я собралась из воронов рядом с ним. Девятнадцать. Не двадцать. Я почувствовала это сразу, как только стала собой: что-то не так. Что-то не хватает. Как будто вырвали зуб, и язык всё время находит дыру.

Я посмотрела на тело Симона. На серое окно. На дрожащий воздух.

— Что это? — спросила я.

— Не знаю. — Король опустился на колени рядом с телом. Не коснулся. — Так не бывает. Они рассыпаются. Все. Каин. Сталкер. Саша. Все. А он…

Воздух над телом дрогнул сильнее. И на миг, на один короткий миг, мне показалось, что сквозь него проступает что-то. Другое. Город. Не Альказак. Белые башни, высокие, тонкие, на берегу моря. И запах. Солёный, свежий.

Морем здесь не пахнет. Моря здесь нет.

Потом пропало.

* * *

— Кнопочка, — сказал Король.

Я не поняла.

— Она его найдёт, — сказал он. Голос был хриплым, торопливым. — Её брат. Она будет искать, она найдёт. Вот так. С дыркой в груди. Глазами в небо. Не рассыпавшимся. Ни мёртвым, ни живым. — Он поднял на меня глаза, и в них было что-то, похожее на панику. — Я не могу. Лорелин. Я забрал у неё Знахаря. Я не могу дать ей найти его так.

— Что ты хочешь сделать?

Он полез за пазуху. Достал что-то. Колоду карт. Старую, потрёпанную по краям.

— Лист оставил, — сказал он. — Когда ушёл. После Каина. Я нашёл её на подушке, утром. С запиской. «Для того, чего никто не должен видеть». Я не знал, что это значит. Не открывал.

Он развернул колоду веером. Карты были разными. Меч, щит, пламя, змея, глаз. Такие же, как в Дэстри. И одна — пустая. Белая, без рисунка. Как та, что лежала в шкатулке под моим зеркалом.

Нет. Не совсем белая. Если присмотреться, на ней был рисунок. Едва заметный, бледный, как водяной знак. Человек. Силуэт. Сквозь который видно стену.

Король вытащил эту карту. Положил на грудь Симону. Туда, где была рана.

Тело исчезло.

Не рассыпалось. Не растаяло. Просто перестало быть видимым. Я смотрела на камни переулка и видела камни. Серые, мокрые, в трещинах. Ничего на них не лежало. Но воздух над ними всё ещё дрожал. Едва-едва.

Король протянул руку. Коснулся пустоты. Рука остановилась в ладони над камнями, упёршись во что-то.

— Оно здесь, — сказал он тихо. — Просто его не видно.

— Надолго?

— Не знаю. — Он убрал руку. — Лист не написал.

* * *

Пистолет Симона лежал у стены. Я подняла его.

Он был тёплым. Таким же тёплым, как корона, как Сердце Обители. И надпись на рукояти, нацарапанная кончиком ножа, кривыми буквами с завитушками, — она тоже была тёплой. Я провела по ней пальцем. «Моему любимому Симону. От Кнопочки».

Она не знала, — сказал голос. Тихо, едва слышно. Не корона. Пистолет. — Она купила меня у Злоезла для брата, чтобы он мог защититься в Гринпойсе. Она думала, я — защита. Я и есть защита. Для того, кто готов выбрать.

Я сунула пистолет за пояс и ушла из переулка, не оглядываясь.

* * *

Девушку я увидела на следующее утро.

Я не собиралась возвращаться в переулок. Но вороны вернулись сами. Не все — трое. Сели на карниз, над тем местом, где лежало невидимое тело, и сидели, нахохлившись. Я видела их глазами переулок, серый, пустой, мокрый после ночного дождя. Дрожание воздуха над камнями почти пропало. Почти.

Она вошла в переулок с той же стороны, что и Симон.

Невысокая, тонкая, в простом зелёном платье, какие шьют швеи Нижнего города, с корзиной белья на бедре. И волосы. Рыжие. Не просто рыжие — огненные. Яркие, как пламя костра, длинные, кое-как заколотые на затылке и всё равно рассыпавшиеся по плечам. Из-под них торчали уши. Острые. Длинные. Как у тех существ, которых рисуют в книгах сказок того мира.

Она шла по переулку медленно, оглядываясь, с удивлённым и чуть испуганным лицом. Как человек, который много раз ходил этой дорогой и вдруг перестал её узнавать. Губы её шевелились, она что-то напевала себе под нос. Я не разобрала слов. Мотив был чужой, певучий, не альказакский.

Она дошла до середины переулка.

И споткнулась.

Я видела это. Нога её зацепилась за что-то на камнях. За что-то, чего там не было. Она взмахнула руками, вскрикнула, коротко, по-девичьи, и начала падать вперёд, лицом, на мокрые камни.

И не упала.

Её просто не стало. В середине падения. Как будто она упала не на камни, а сквозь них. В дрожащий воздух над невидимым телом. В марево. В город с белыми башнями на берегу моря, который я на миг увидела там вчера.

Переулок был пуст. Только рыжий волос, длинный, огненный, медленно опускался на мокрые камни.

И пахло морем.

* * *

Я искала её неделю.

Вороны облетели весь Альказак. Каждую улицу, каждый двор, каждую крышу. Я спрашивала стражников у ворот. Спрашивала Велеса. Спрашивала даже Алзора, который выслушал меня молча и долго смотрел в окно.

— Рыжая? — спросил он наконец. — С острыми ушами?

— Да.

— Не знаю, — сказал Алзор. Но так, что я поняла: он знает. Или догадывается. И не скажет. Никогда.

Её не нашли. Ни тогда, ни потом. Прачки из Нижнего города, у которых она снимала угол, сказали, что жила она у них лет пять или шесть. Что звали её Огневолоской, а настоящего имени она и сама не помнила. Что появилась она однажды утром у колодца, без памяти, без метки, с этими своими ушами, и прачки её пожалели. Что она была тихая, работящая и пела по вечерам песни, которых никто не знал. Что иногда, засыпая, плакала и звала кого-то. Кажется, брата.

Где она была до того утра у колодца — не знал никто. Куда делась теперь — тоже. Говорили, что она была духом. Говорили, что она была гостьей из другого мира, как пришлые из Дэстри. Говорили, что Чёрная королева её съела.

Я не опровергала. Я ничего не знала.

* * *

Невидимое тело Симона пролежало в переулке ещё месяц. Король проверял каждый день. Протягивал руку и упирался в пустоту над камнями. А потом однажды утром рука прошла насквозь. Тела больше не было. Ни видимого, ни невидимого. Только на камнях, там, где оно лежало, осталась карта. Белая, без рисунка. Совсем без рисунка. Водяной знак с силуэтом пропал.

Король поднял её и отдал мне.

— Положи к той, — сказал он.

— К какой?

— У тебя ведь есть такая же. — Он смотрел на меня. — Не знаю, откуда я это знаю. Но есть.

Я положила её в шкатулку под зеркалом. Рядом с первой. Две белые карты, одинаковые.

Кнопочка до самого конца думала, что её брат просто уехал. Что он вернулся в Гринпойс, или ушёл дальше, в Ледяные земли, или в Дэстри. Она писала ему письма и отдавала торговцам, которые ездили на запад. Письма не доходили. Она писала новые.

Я знаю это, потому что она мне рассказывала. За чаем. В своём доме из живого дерева. Каждый раз, когда я приходила. А я приходила часто. Сидела, пила чай, слушала. И молчала.

Это второе, за что я себя не прощу.

Глава 37. Шахматы

Он приехал в Обитель в первый тёплый вечер той весны, с бутылкой вина под мышкой и с пистолетом за пазухой. Вино он поставил на стол. Пистолет — нет.

— Давно не играли, — сказал он.

— Месяц.

— Месяц — это давно. — Он сел в кресло у камина. Своё кресло, так его теперь называли в замке, хотя он не знал об этом. — Деревянную или каменную?

Я посмотрела на него с удивлением. Он никогда не просил каменную. Ни разу, с тех пор как под дождём.

— Каменную, — сказал он, не дожидаясь ответа. — Если можно.

Я принесла доску из малого зала сама. Тяжёлую, тёплую, с расставленными фигурами. Всеми, кроме одной: Чёрная королева стояла в стороне, на краю стола, внутри чёрного обруча с неровными зубцами. Я не трогала её. Так и перенесла, вместе с короной, на ладони, и поставила рядом с доской.

Он посмотрел на неё. Долго.

— Без королевы? — спросил он.

— Без королевы.

— Ты проиграешь.

— Я всегда проигрываю.

Он улыбнулся. Повариха принесла чайник. Зелёный, горьковатый. Он налил себе, отпил и, как всегда, на миг замер с чашкой у губ.

— Знаешь, — сказал он, — каждый раз, когда я пью этот чай, мне кажется, что я где-то не здесь. На кухне. Маленькой. С жёлтой лампой. И кто-то сидит под столом.

Я двинула пешку.

— Твой ход.

* * *

Мы играли. Без моей королевы я продержалась пятнадцать ходов. Он мог закончить на десятом, я видела. Не закончил. Он вообще стал играть иначе с тех пор, как отдал корону. Медленнее. Задумчивее. Он перестал выигрывать легко. Иногда даже ошибался, глупо, по-детски, и смеялся над своими ошибками.

На шестнадцатом ходу он остановил руку над доской.

— Лорелин. У тебя пистолет Симона.

Это был не вопрос.

— Да.

— Где?

— В шкатулке. Под зеркалом. С картами.

— Он говорит?

Я помолчала.

— Да.

— Что?

— Что Кнопочка не знала, — сказала я. — Что он — защита. Для того, кто готов выбрать. Он говорит это каждую ночь. Тихо. Как корона.

Король кивнул. Медленно. Потом полез за пазуху и достал свой. Положил на стол, рядом с доской. Чёрный, матовый, тусклый. Пистолет Сталкера. Тот, из которого он застрелил Симона.

— Этот поднимает мне руку, — сказал он тихо. — Я тебе говорил. В переулке. Он сказал «сейчас», и рука поднялась. С тех пор он делает так каждую ночь. Я сплю, а утром просыпаюсь, и он у меня в руке. И палец на спуске. — Король смотрел на пистолет, не отрываясь. — Я его не брал. Я клал его в ящик, запирал. Утром он у меня в руке.

— Как корона, — сказала я.

— Да. Как корона. — Он поднял глаза. — Он меня знает. Я из него убил. Он теперь знает, что я могу. Понимаешь? Ему нужно было один раз. Чтобы знать, что я из тех, кто выбирает.

Я смотрела на него. На его худое лицо, на тени под глазами, на руки, которые лежали на столе по обе стороны от пистолета, и не касались его. Как Алзор держал руки за спиной над короной.

— Что ты хочешь? — спросила я.

— Поменяться.

* * *

Я не сразу поняла. А потом поняла.

— Ты хочешь пистолет Симона.

— Да.

— Зачем? Он тоже говорит.

— Да. Но он меня не знает. Я из него не стрелял. — Король помолчал. — Из него никто не стрелял, кроме Симона. А Симона нет. Значит, у него сейчас нет хозяина. Он будет говорить со мной, но не будет поднимать руку. Пока я не выстрелю.

— А этот?

— Этот останется у тебя. — Он посмотрел на меня. — Тебя он не послушает.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что в тебе огонь, — сказал он просто. — Тот самый. Я чувствую его, когда сижу рядом. Он тёплый, как печка. Пистолет его боится. Корона его боится. Я видел, как она отпрянула от тебя. Под дождём.

Я замерла.

— Ты помнишь дождь?

Он нахмурился. Долго молчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не помню. Но знаю. Как знают, что вода мокрая. Не помнишь, когда узнал. Просто знаешь.

Я встала, пошла в спальню и вернулась с шкатулкой. Открыла её на столе. Внутри лежали две белые карты, серебряная монета Алзора и пистолет Симона. Я достала пистолет. Тёплый. Протянула ему.

Он взял. Подержал на ладони. Прислушался.

— Тихий, — сказал он. — Совсем тихий. Почти не слышу.

Потом он взял пистолет Сталкера и протянул мне. Рукоятью вперёд.

Я взяла.

Он был горячим. Не тёплым — горячим, как камень, долго лежавший на солнце. И голос в нём был громким. Не ласковым. Злым. Обиженным. Как у ребёнка, которого отобрали у матери.

Отдай, — сказал он. — Отдай меня ему. Я его. Он мой. Я знаю его.

Тепло под моим сердцем полыхнуло.

Голос в пистолете взвизгнул и замолчал.

Король смотрел на меня.

— Видишь? — сказал он тихо.

Я положила пистолет Сталкера в шкатулку. Рядом с картами и монетой. Закрыла крышку. Голоса больше не было слышно.

Что стало с этим пистолетом потом, я не напишу. Даже здесь. Даже для себя. Некоторые вещи лучше не записывать, потому что записанное может прочитать кто угодно, даже если ты никому не показываешь.

* * *

Мы вернулись к доске.

— Апостол говорил со Злоезлом, — сказал Король, делая ход. — Неделю назад. Злоезло его боится. Говорит, Апостол может быть очень страшным, когда хочет. Я не замечал. Странно.

— Что он узнал?

— Их было три. Пистолета. Ровно три. «Призрачный лес» нашёл их у края Чёрного леса, в снегу, за Ледяными землями. Давно. Лет семь назад. Как раз тогда, когда я… — Он помолчал. — Тогда, когда я ходил в Чёрный лес.

Я молчала.

— Злоезло говорит, они лежали рядком. Аккуратно. Будто кто-то положил их там. Будто ждали. — Король двинул слона. — Один они продали Стэну, на арене он был с ним. Второй — Кнопочке, для брата. Третий Сильвана отдала Амалии на площади, за тысячу золотых, со скидкой, «радость моя». Дальше ты знаешь. Всё. Больше нет. Злоезло клянётся.

— Ты ему веришь?

— Нет. — Король улыбнулся криво. — Но больше пистолетов нет. Это я чувствую. Три. Один у Велеса. Один у меня. Один у тебя.

— А корона?

— Корона одна. — Он посмотрел на неё. На маленькую каменную королеву внутри чёрного обруча. — Всегда одна.

* * *

— Есть ещё кое-что, — сказал он через несколько ходов.

— Что?

— «Призрачный лес» опять ходит туда. К краю Чёрного леса. Злоезло проговорился. Они нашли там тропу. Через Ледяные земли, через снег, к самой опушке. Ходят караванами. Собирают… — Он поискал слово. — Всякое. То, что лежит у края. Вещи. Обломки. Камни, которые светятся. Продают в Песчаных землях, на юге. Там у них рынок.

— Зачем ты мне это говоришь?

Он долго не отвечал.

— Потому что они говорили про тебя, — сказал он наконец. — Злоезло говорил Апостолу. Что все знают, где корона. В Обители. На доске. Что Чёрная королева её не надевает. Что ей она не нужна. И что если её взять, в Песчаных землях за неё дадут больше, чем за весь Альказак.

Тепло под сердцем сжалось.

— Пусть попробуют.

— Попробуют, — сказал Король. — Ириан — дурак. А Сильвана — не дура, но жадная. Они попробуют.

* * *

Я поставила ему мат.

Впервые. За все годы, что мы играли. Без королевы, одним конём и ладьёй, в углу доски. Я сама не поверила. Смотрела на фигуры и не могла поверить.

Он смотрел тоже. Потом засмеялся. Громко, по-настоящему, откинув голову, как в тот первый день, во дворе Обители, когда обнимал Йфрайта.

— Поддался, — сказала я.

— Нет. — Он вытер глаза. — Нет, честно. Я не видел. Ты поставила мне мат, а я не видел. — Он покачал головой. — Ты хорошо проигрывала. А выигрываешь ещё лучше.

Он взял с доски своего короля. Чёрного. Повертел в пальцах.

— Помнишь загадку? — спросил он.

— Какую?

— «Попробуй снять корону с Чёрной королевы и надеть на Чёрного короля». — Он посмотрел на меня. — Я тебе её загадывал. Давно. Я помню.

— Помню.

— Я, кажется, понял. — Он поставил Чёрного короля рядом с короной. — Смотри.

Он протянул руку к короне.

Я хотела остановить его. Не успела. Его пальцы коснулись чёрного обруча. Он попробовал поднять его, снять с маленькой каменной королевы, перенести на короля.

Корона не сдвинулась.

Он тянул. Я видела, как напряглись его пальцы, как побелели костяшки. Корона стояла на доске, как вросшая. Не дрогнула.

— Не получается, — сказал он. Удивлённо. — Она лёгкая. Я помню, она была лёгкой. А сейчас как будто прибита.

— Она моя, — сказала я тихо.

Он отпустил корону. Посмотрел на свои пальцы.

— Вот и ответ, — сказал он медленно. — Нельзя снять корону с Чёрной королевы и надеть на Чёрного короля. Если она сама не отдаст. — Он поднял на меня глаза. — Это и есть загадка. Тот, кто мне её загадывал, знал.

— Кто это был?

— Не помню. — Он улыбнулся. — Кто-то, кто сидел напротив. На кухне. С жёлтой лампой.

* * *

Мы допили чай. Вино так и осталось нераспечатанным. Он встал, потянулся, хрустнув плечами. Пистолет Симона спрятал за пазуху.

— Мэл просится ко мне, — сказал он вдруг, уже у двери. — Жить. В город. Говорит, в замке ей плохо. Говорит, Апостол на неё смотрит.

— Как смотрит?

— Не знаю. Она не объясняет. Ей восьмой год, она не умеет объяснять. Говорит, смотрит, как будто боится. — Король помолчал. — У неё глаз загорается. Правый. Когда злится. Красным, как у меня тогда. Только ярче. И вещи вокруг начинают тлеть. Занавески. Скатерть. Вчера она разозлилась на Апостола, и у него на рукаве задымилось.

Я молчала. Тепло под сердцем горело ровно, тихо, и мне вдруг показалось, что где-то далеко, на востоке, за лесом, в белом замке с орхидеями, отозвалась маленькая искра.

— Знахарь бы понял, — сказал Король. — Что это. Раньше бы понял. А теперь он в городе, в своей каморке, и даже не открывает мне дверь.

— Ты её заберёшь?

— Хочу. — Он посмотрел на меня. — Апостол против. Говорит, что ей нужна мать. Что Ника не отпустит. Что в городе опасно, Аллея, пистолеты. Он прав, наверное.

— А ты что думаешь?

Король долго молчал.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что она моя дочь. И что я два года сидел в цепях, пока она росла. И что я хочу хоть немного побыть ей отцом. Пока помню, как это делается.

Он ушёл. Я стояла у окна и смотрела, как он садится на коня во дворе, как выезжает за ворота, как вороны летят за ним до края пустоши.

А ночью шкатулка под зеркалом в моей спальне была горячей. Я открыла её. Пистолет Сталкера лежал на белых картах, и от него шёл жар. Он не говорил. Он плакал. Тихо, тоненько, как плачут брошенные дети.

Я закрыла крышку и легла спать. Тепло под сердцем горело ровно, фиолетовой стеной.

Через неделю пришёл «Призрачный лес».

Глава 38. Песчаные земли

Я проснулась от того, что из меня вынимали сердце.

Не по-настоящему. Сердце стучало, где положено, быстро, испуганно. Но под ним, там, где с самого пепла жило тепло, что-то тянуло. Как рыболовный крючок, зацепившийся за рёбра изнутри. Тянуло на юг. Сильно, рывками, всё дальше.

Я села на кровати и не сразу поняла, что кричу.

Вороны бились в окно. Все. Я распахнула раму, и они влетели в комнату, чёрным вихрем, каркая, хлопая крыльями, и я скользнула в них, не думая, и увидела.

Малый зал. Камин догорает. Шахматный столик у кресла. Доска из чёрного и белого камня. Фигуры на своих местах, все до одной. Белый король. Белая королева. Пешки, ладьи, кони, слоны.

Чёрная королева стоит на краю стола. Одна. Маленькая, каменная, с тонко вырезанными складками плаща.

Короны вокруг неё нет.

* * *

Миюми встретила меня в коридоре. Бледная, в ночной рубашке, с колодой карт в руке.

— Они прошли сквозь стену, — сказала она. — Я видела. Я не спала, раскладывала. Вышла башня, три раза. Я пошла посмотреть. Они вышли из стены малого зала. Двое. Серые. Прозрачные, как туман. Я видела сквозь них камин. Один взял её. Просто взял, с доски, и ушёл обратно в стену.

— Почему ты не позвала?

— Я звала! — Миюми почти кричала. — Я звала, Лорелин. Ты не просыпалась. Никто не просыпался. Мельциар спал на посту. Мельциар! Он никогда не спит.

Призрачный лес. Вот почему их так называли. Я всегда думала, что это просто красивое имя для торгового клана. А они умели проходить сквозь стены.

Мельциар появился в конце коридора. В латах, без шлема, с мечом в руке. Лицо у него было серым.

— Я спал, — сказал он глухо. — Я никогда…

— Знаю. — Я уже бежала мимо него, к лестнице, к выходу. — Седлай коней. Всех, кто может драться. На юг.

— Куда на юг?

— Песчаные земли, — сказала я. Крючок под сердцем тянул туда. — Я знаю, куда.

* * *

Я послала ворона Королю. Он ответил через час. Тем же вороном, с запиской из одного слова: «Еду».

Мы встретились на южной дороге к полудню. Он был один. Без Апостола, без Лёши, без рыцарей. На вороном жеребце, в чёрном плаще, и лицо у него было такое, какого я давно не видела. Собранное. Злое.

— Апостол не поехал? — спросила я.

— Я не звал. — Он развернул коня рядом с моим. — Это не дело «Детей ночи».

— А чьё?

— Моё, — сказал он. И посмотрел на меня. — И твоё.

* * *

Мы ехали три дня. Мельциар, восемь рыцарей Обители, Король и я. Вороны летели над нами. Я почти всё время была в них, высоко, и видела дорогу, которая сначала шла через зелёные холмы, потом через сухую степь, потом через выжженные, жёлтые, растрескавшиеся равнины. А потом впереди, на горизонте, поднялась красная полоса.

Песок.

Песчаные земли были красными. Не жёлтыми, как пустыни в книгах того мира, — красными, как ржавчина, как засохшая кровь. Барханы, высокие, плавные, тянулись до горизонта, и над ними дрожал раскалённый воздух. Днём здесь нельзя было дышать от жары. Ночью — от холода.

Крючок под сердцем тянул в самую середину.

Рынок «Призрачного леса» мы увидели на закате третьего дня. В низине между барханами, у старого высохшего колодца, стояли шатры. Десятки. Пёстрые, яркие, с флагами на шестах. Горели костры. Ходили люди, много людей, торговцы, покупатели, охрана. Пахло дымом, жареным мясом и чем-то сладковатым, гнилым. Как в Чёрном лесу.

— Она там, — сказала я.

— Знаю, — сказал Король. — Я тоже чувствую.

Я посмотрела на него.

— Ты?

— Да. — Он не повернул головы. — С самого утра. Тянет. Вот здесь. — Он положил ладонь на грудь. — Как старый ушиб.

* * *

Я не буду описывать весь бой. Только то, что помню.

Мы спустились в низину на закате, в лоб, без хитростей. Король сказал: «Хитрость — это для тех, кто может проиграть». Я не спорила. Корона тянула меня так, что я едва держалась в седле.

Охрана «Призрачного леса» встретила нас у первых шатров. Серые, полупрозрачные, они выходили из песка, из воздуха, из ничего, и мечи их проходили сквозь щиты, как сквозь туман. Двое моих рыцарей упали в первую же минуту. Я видела, как над ними вспыхнули окна. Цифры. Тридцать секунд. Двадцать девять. Они встанут в Альказаке, у фонтана. Встанут.

Мельциар шёл впереди. Огромный, чёрный, без шлема, со старым белым шрамом через всю щёку. Его меч не проходил сквозь призраков. Он их рубил. Я не знаю как. Наверное, он просто не верил, что их нельзя рубить.

Король не обнажал оружия. Тьма текла из его рук, как в Дэстри, как в переулке. Она обвивала призрачных стражей, и они становились плотными, настоящими, и падали в песок, и больше не вставали.

А я была в воронах. Я кружила над рынком, двадцатью… девятнадцатью парами глаз, и искала. Шатёр за шатром. Прилавок за прилавком. Крючок тянул. Ближе. Ещё ближе.

Самый большой шатёр стоял в центре, у колодца. Красный, с золотыми кистями. Перед ним стояли трое.

Высокий худой мужчина в сером, с длинными белыми волосами, собранными в косу. Ириан. Я видела его однажды в Альказаке, на рынке. Он улыбался всем и всем продавал.

Женщина рядом с ним, маленькая, с острым лисьим лицом и холодными зелёными глазами. Сильвана.

И толстяк. Низенький, лысый, потный, в ярком халате, с перстнями на всех пальцах. Злоезло.

У Ириана в руках была корона.

* * *

Я собралась из воронов прямо перед ними, на песке, у колодца. Не помню, как. Просто вдруг оказалась на ногах, и стояла, тяжело дыша, и смотрела на корону в руках Ириана.

— Чёрная королева, — сказал Ириан. Улыбнулся. — Как приятно. Мы как раз о вас говорили.

— Отдай.

— Зачем? — Он поднял корону повыше, разглядывая её в свете костров. — Вам она не нужна. Вы её не носите. Она стоит у вас на доске, как безделушка. А у нас за неё предлагают… — Он оглянулся на Злоезла. — Сколько?

— Много, — прохрипел толстяк. Он смотрел на меня, и лицо у него было мокрым от пота. — Очень много. Ириан. Отдай ей.

— Не трусь. — Ириан не отводил глаз от короны. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, ей она не нужна, потому что она не знает, что с ней делать. А я знаю.

И он надел её.

* * *

Ничего не случилось.

Он стоял у колодца с короной на голове, улыбаясь, и ждал. Я видела, как он ждёт. Как его улыбка медленно гаснет. Как глаза бегают. Ничего. Ни красного света, ни голоса, ни силы. Обычная железка на голове торгаша.

— Что… — сказал Ириан.

А потом закричал.

Корона не жгла его. Она тяжелела. Я видела это. Видела, как она давит ему на голову, как его колени подгибаются, как шея гнётся. Он схватился за обруч обеими руками, пытаясь снять, и не смог. Она вросла. Как тогда, в руках Короля, на доске, когда он пытался перенести её на Чёрного короля. Только сейчас она не просто не двигалась. Она давила вниз. В песок.

Ириан упал на колени. Потом на четвереньки. Кричал.

Не твоя, — сказал голос. Я слышала его. Все слышали. Сильвана отшатнулась. Злоезло упал на песок и закрыл голову руками. — Не твоя. Не твоя кровь. Не твой выбор. Ты ничего не выбирал. Ты просто взял.

Ириан лежал на песке лицом вниз. Корона на его голове давила, вдавливала его в красный песок.

Сильвана выхватила кинжал.

Я видела его. Узкий, длинный, из чёрного стекла. Он светился изнутри, тускло, красновато, как угли. Как стволы в Чёрном лесу. Камни, которые светятся, — вспомнила я. То, что лежит у края. Вещи. Обломки.

Сильвана бросилась на меня.

* * *

Мельциар успел.

Я не видела, откуда он взялся. Он просто оказался между нами, огромный, чёрный, без шлема. Кинжал Сильваны ударил его в грудь, под латы, в щель между пластинами. Вошёл легко, как в масло.

Мельциар не закричал. Он посмотрел вниз, на рукоять, торчащую у него из груди. Потом на Сильвану. Потом взял её за горло одной рукой, поднял над песком и сломал ей шею. Коротко, сухо.

И уронил.

Потом повернулся ко мне.

Над ним вспыхнуло окно. Голубое. Имя. Уровень. Клан: «Обитель тьмы». И ниже: «До воскрешения: —». Прочерк. И ещё ниже, медленно, буква за буквой: «Окончательно».

— Мельциар, — сказала я.

Он улыбнулся. Впервые на моей памяти. Шрам на его щеке изогнулся.

— Я же сказал, — проговорил он. Глухо, с трудом. — Не дам ей тебя забрать.

И упал.

Я поймала его. Не удержала, он был слишком тяжёлым, и мы упали вместе, на красный песок. Я держала его голову на коленях. Серые глаза смотрели на меня. Ясные. Спокойные.

— Не говори, — сказал он. — Ничего не говори. Я знаю.

— Мельциар…

— Знаю, — повторил он. И закрыл глаза.

Тело под моими руками стало прозрачным. Белые искры поднялись в ночное небо над Песчаными землями и растаяли среди звёзд. На песке остались только латы. Чёрные, пустые, с узором из переплетённых шипов на наплечниках.

И кинжал из чёрного стекла. Он больше не светился.

* * *

Король стоял над Ирианом.

Я не видела, что он делал, пока я держала Мельциара. Потом мне рассказали рыцари. Как он прошёл через рынок, и тьма текла за ним по песку. Как «Призрачный лес» бежал, бросая шатры, товары, лошадей. Как он убивал тех, кто не бежал. Не быстро, не красиво. По-настоящему. Как тяжело это было видеть.

Когда я подняла голову, он стоял у колодца, над Ирианом. Ириан не шевелился. Корона на его голове была неподвижна. Я не знаю, раздавила она его или Король успел раньше. Над Ирианом не было окна. Было тело. Оно медленно рассыпалось.

Корона упала на песок. Чёрная. Тусклая.

Король наклонился и поднял её.

* * *

Он держал её в руках, не надевая. Смотрел на неё. Долго.

А потом поднял глаза на меня. И я увидела, что они изменились. Не покраснели. Нет. Стали ясными. Такими ясными, какими не были с того дня, под дождём.

— Лорелин, — сказал он.

Голос был его. Только его. Тёплый, хрипловатый, тихий.

— Давно не виделись, Лорелин.

Я не могла пошевелиться. Сидела на песке, рядом с пустыми латами Мельциара, и смотрела на него.

— Ты, — сказал он. — Ты. На кухне. Под столом. Я помню. Я всё помню. — Он засмеялся, и в смехе были слёзы. — Боже. Я всё помню. Ты пришла за мной. А я отдал тебе это. Я отдал тебе это, чтобы забыть тебя.

— Ты отдал, чтобы быть отцом Мэл.

— Да. — Он смотрел на меня. — И тебе. Я хотел быть отцом и тебе. А вместо этого забыл.

Он сделал шаг ко мне. Ещё один. Корона в его руках начала светиться. Красным, тускло, едва заметно.

— Если я её надену, — сказал он, — я буду помнить. Всё. Всегда. Тебя. Кухню. Жёлтую лампу. Я буду помнить, что ты моя дочь.

— И будешь убивать.

— Да. — Он не отвёл глаз. — И буду убивать.

Я встала. Медленно. Ноги подгибались.

— Не надо, — сказала я.

Он стоял передо мной с короной в руках. Красный свет становился ярче. И вдруг голос его изменился. Стал двойным. Как в Дэстри. Как в кабинете, перед Алзором.

— Чёрный король победил! — сказал он. Нет. Сказала корона. Его губами, его голосом, сквозь него. — Видишь, дитя? Он вернулся. Он всегда возвращается. Он выбрал меня в лесу и выберет снова. Чёрный король победил!

Король замер.

Я видела его лицо. Видела, как оно борется. Как под красным светом проступает карее. Как губы дрожат. Как руки, держащие корону, медленно, рывками, тянутся к голове. И останавливаются.

— Нет, — сказал он. Своим голосом. Одним. — Нет. Не победил.

И разжал руки.

* * *

Корона упала на песок у моих ног.

Красный свет погас. Король стоял передо мной, и я видела, как ясность уходит из его глаз. Медленно. Как уходит вода из песка. Он смотрел на меня, и в его взгляде ещё было узнавание, ещё было тепло, ещё была кухня с жёлтой лампой. А потом — меньше. И меньше.

— Лорелин, — сказал он. Неуверенно. — Я… я что-то хотел тебе сказать.

— Знаю.

— Что-то важное. — Он нахмурился. — Я только что помнил. Сейчас… Сейчас не помню.

Я подняла корону с песка. Она была холодной.

— Ничего, — сказала я. — Потом вспомнишь.

Он кивнул. Растерянно. Огляделся. Посмотрел на рынок, на брошенные шатры, на тела, на пустые латы Мельциара у моих ног. И лицо его медленно, страшно побелело.

— Это я? — спросил он. — Всё это?

— Да.

Он опустился на песок. Сел, обхватив колени руками, как сидела я когда-то в пепле. И долго сидел так, глядя в никуда.

Я села рядом. Корона лежала у меня на коленях. Мы молчали. Звёзды над Песчаными землями были огромными и холодными.

— Давно не виделись, — сказал он вдруг. Тихо. Ни к кому.

Я не ответила. Я плакала.

* * *

Мы похоронили латы Мельциара на краю Песчаных земель, на вершине бархана, откуда было видно далеко на север, в сторону Обители. Кинжал из чёрного стекла я положила вместе с ними. Не знаю почему. Наверное, потому что он забрал его, и было бы неправильно их разлучать.

Злоезло мы нашли под опрокинутым прилавком. Живого, трясущегося. Король не тронул его. Только посмотрел, долго, и сказал: «Больше никаких троп. Никаких караванов. Ты понял?» Злоезло понял.

Обратно мы ехали молча. Корону я везла в седельной сумке, и она молчала тоже. Всю дорогу. Ни слова. Ни шёпота. Будто сыта. Будто устала.

На второй день пути Король подъехал ко мне.

— Тот рыцарь, — сказал он. — Огромный. В чёрных латах.

— Мельциар.

— Мельциар. — Он помолчал. — Он тебя любил.

— Да.

— А ты его?

Я долго не отвечала.

— Не так, — сказала я наконец. — Но он знал.

Король кивнул. И больше ничего не спросил.

Когда мы вернулись в Обитель, я поставила корону обратно на доску. На Чёрную королеву. Доска стояла открытой всё это время, все фигуры на своих местах. Я ни разу её не закрыла.

Чёрных лат в Обители больше не было. Я велела не выковывать новых.

Глава 39. Мелман

На третий день обратного пути Король отстал.

Я заметила это не сразу. Мы ехали растянувшись: рыцари Обители впереди, Злоезло со связанными руками на заводной лошади посередине, я с короной в седельной сумке. Король — позади, как всегда в последние недели, когда хотел, чтобы его не трогали. А потом я оглянулась, и позади была только пустошь. Серая, каменистая, с проплешинами песка, с низким белым небом.

Вороны нашли его через полчаса. Он ушёл в сторону, к старой дороге на запад, и вёл Эльса в поводу. Пешком. Медленно. Будто никуда не спешил.

Я не поехала за ним. Я смотрела глазами воронов.

* * *

Линк шёл к Альказаку уже девятый день, и пустошь ему надоела.

Он не боялся её. Он давно перестал бояться — и пустоши, и призрачных лесов, и пустынь, где песок по ночам поёт. Всё это он видел, во всём этом жил последние годы, за стенами, вне клана, вне закона, вне всего. Ему было всё равно, какая дорога. Лишь бы привела домой.

Он был высокий, нескладный, с длинной шеей и длинными руками, за что ещё мальчишкой получил прозвище, которое терпеть не мог. Светлые, выгоревшие до соломы волосы. Худые щёки. Глаза — ярко-голубые, как вода в горном озере. За спиной — лук. Не простой: драконий, тёмно-красный, с тетивой, которая звенела, если тронуть её пальцем, и звон этот был похож на далёкий крик.

Впереди, в полусотне шагов, шёл человек с конём в поводу. Линк заметил его ещё утром. Человек шёл в ту же сторону. Не оглядывался. Не прятался.

Линк сбавил шаг. Проблемы ему были не нужны. Не сейчас. Не за день до дома.

— Слушай, незнакомец! — крикнул человек, не оборачиваясь. Голос весёлый, хрипловатый. — Ты бы перестал за мной красться. Либо обгони, либо подойди. Скучно же.

Линк остановился.

Человек тоже. Повернулся. Чёрный плащ, пыльный, потрёпанный. Тёмные волосы. Худое лицо. Конь за его спиной — вороной, огромный, с белой звёздочкой во лбу, — фыркнул и прижал уши.

Что-то в этом лице было. Что-то знакомое и неприятное, как заноза, которую не можешь нащупать.

— Ничего личного, — сказал Линк и снял лук с плеча. — Мне просто надо проверить кое-что.

Стрела ушла. Человек пригнулся — легко, лениво, — и она пролетела над его головой.

— Слушай, странник, — сказал он. — Драться не хочу. А ты тут мне над головой стрельбище устраиваешь.

Вторая стрела — в ноги. Человек отступил в сторону, поднял с земли камень, увесистый, с кулак.

— Не подходи, — сказал он и засмеялся. — Зашибу.

Третья стрела ударила ему в руку. В ту, что с камнем. Камень выпал. Рука под рукавом начала темнеть — Линк знал, что это: драконий яд, медленный, ползучий, от него в пустоши умирали за час.

Человек посмотрел на руку. Вздохнул.

И отсёк её. Своей другой ладонью, которая на миг стала чёрным лезвием. Чисто, по локоть. Отсечённое упало в песок и рассыпалось пеплом. А на месте старой руки уже росла новая — чёрная, будто отлитая из тьмы, и через три удара сердца снова стала обычной, бледной, человеческой.

Линк попятился.

— Ну что, — сказал человек и улыбнулся. — Посмотрим, чему ты научился?

Линк натянул тетиву до уха и выпустил град. Пять стрел, одну за другой, веером, как учили. Пыль поднялась столбом. Хлопок — короткий, глухой. Пыль оседала медленно.

Перед ним никого не было.

Попал? — успел подумать Линк.

И его сбило с ног.

* * *

Он лежал на спине, на камнях, и над ним нависал человек в чёрном. Лицо было совсем близко. Карие глаза. Морщинка между бровей. Шрам у виска, тонкий, старый.

Линк знал этот шрам. Он помнил, откуда он. С крыши. Из детства. Когда один дурак полез за чужим воздушным змеем, сорвался и рассёк висок о черепицу, а другой дурак, младше на три года, тащил его потом к матери, ревя громче него самого.

— Ты? — сказал Линк.

Человек в чёрном моргнул. Смотрел на него. Долго. Сосредоточенно, как смотрят на слово на чужом языке, которое когда-то знали.

— Мелман? — сказал он наконец. Неуверенно. И засмеялся.

Он протянул руку и поднял Линка на ноги, одним рывком, как мешок.

— Ну ты чудик, — сказал Линк. Голос дрогнул, он сам не понял от чего. — Как чудил раньше, так и сейчас.

— На себя посмотри. Ты мне руку отравить решил.

— А ты чего такой слабый? Я даже удара не почувствовал.

— Я бил вполсилы. — Король толкнул его в плечо. Шутливо. По-старому. — Мелман. Точно. Длинная шея. Тебя так звали.

— Меня звали Линк, — сказал Линк. — Мелманом звал только ты.

* * *

Они пошли рядом. Эльс шёл следом, недовольно фыркая на чужака.

Король болтал. Про Песчаные земли, про «Призрачный лес», про какого-то Злоезла, которого везут в город связанным. Про то, что хочет есть. Спать. Переодеться. Что устал. Что у него дочь, Мэл, ей семь, она умеет огонь в ладони держать и спорит со всеми, как он сам в детстве.

Линк слушал. И чем больше слушал, тем тяжелее ему становилось.

— А ты? — спросил Король. — Где ты был всё это время?

— За стенами.

— Долго?

— С тех пор, как ты надел корону.

Король замолчал. Шёл, глядя под ноги.

— Ты был в клане, — сказал он медленно. — В «Детях ночи». Ты… писал что-то. Руны. И листки. Новости.

— Альказакский вестник. — Линк усмехнулся. — Я его издавал. Один. Сам писал, сам рисовал, сам руны на бумагу накладывал, чтобы буквы светились. Ты смеялся, что я журналюга. А потом сам приходил за свежим номером первым.

— А потом?

— А потом ты нашёл свою корону. И я посмотрел, что ты сделал со Знахарем. — Линк не смотрел на него. — И ушёл. Не мог больше смотреть. Трус, да. Я знаю.

— Я не помню, — сказал Король тихо. — Прости. Я многое не помню. Корона много забрала. Тебя — почти всего. Только прозвище осталось. И шрам. — Он тронул висок. — Я помню, что кто-то тащил меня с крыши. И ревел. Это ты был?

Линк остановился.

— Ты и правда не знаешь, — сказал он. — Да?

— Чего?

Линк смотрел на него. На шрам. На карие глаза. На руку, которая только что выросла заново из тьмы.

Он мог сказать. Здесь, сейчас, на старой западной дороге посреди пустоши. Я твой брат. Младший. Нас привела сюда мать, обоих, когда тебе было тринадцать, а мне десять. Ты сидел на крыше с Листафом, а я внизу, с мамой, и злился, что вы меня не берёте. Ты научил меня держать лук. Ты назвал меня Мелманом. Ты забыл маму, а потом забыл меня, и я не знаю, что хуже.

— Ничего, — сказал Линк. — Пошли. Темнеет.

* * *

Альказак встретил их у ворот.

Слух бежал впереди: Король возвращается с юга, с победой, со связанным торгашом. У ворот толпились люди. Кто-то кричал. Кто-то хлопал. Кто-то кинулся обнимать — Король обнял в ответ незнакомого бородача, хлопнул по спине: «Даров, братка!» — и толпа засмеялась.

На Линка никто не смотрел.

Он шёл в двух шагах позади и видел, как все взгляды скользят мимо него, как вода мимо камня. Кто это с ним? Неважно. Какой-то лучник. Неважно. Король вернулся.

Это было знакомо. Это было всегда так. С самого детства. Брат на крыше, а он внизу. Брат в центре, а он сбоку. Брат — Король. А он — Мелман.

Он почувствовал, как внутри поднимается что-то горькое, старое. Зависть. Он знал ей имя и не стыдился. Только устал от неё.

У фонтана, между статуями Велеса и Вайт, стоял Алзор. Будто ждал.

— Привет, — сказал ему Король. Весело. — А ты тут единственный фиолетовый.

Кто-то прыснул. Алзор не улыбнулся. Он смотрел на Короля долго, внимательно, тем взглядом, каким смотрят на трещину в стене.

— Велес тебя ждёт, — сказал он. — Иди.

Потом посмотрел на Линка. И кивнул ему. Коротко. Будто знал.

— А ты иди к матери, — сказал Алзор. — Она у западной стены. Как всегда.

* * *

Башня Оди стояла там же, где он её оставил. Маленькая, круглая, увитая плющом. Калитка скрипела так же. Яблоня в саду разрослась.

Оди открыла дверь, увидела его — и выронила корзину.

Яблоки покатились по крыльцу.

Она не плакала. Не сразу. Сначала она просто держала его лицо в ладонях, сухих, тёплых, пахнущих травами, и смотрела. Как будто проверяла, тот ли. Потом обняла. Крепко. Так, что ему стало трудно дышать. И тогда заплакала.

— Сыночек, — сказала она. — Сыночек мой. Хоть один.

* * *

Он пил её чай, ел её печёные яблоки с мёдом и рассказывал. Не всё. Про пустоши, про пески, про призрачные леса. Про то, как его чуть не съели в Ледяных землях. Про то, как он умирал.

— Это было за стенами, — сказал он. — Далеко. Без клана. Ты знаешь, что это значит. Я лежал в песке, и из меня уходило всё. И кто-то пришёл.

— Кто? — спросила Оди.

Линк помолчал.

— Гааран, — сказал он.

Оди поставила чашку.

— Он не такой, как говорят, мам. Он не зло. Он… старый. Очень старый. Он был здесь раньше Алзора, раньше статуй, раньше всего. Его называют богом змей, но он не змей. Он говорит руками. Не словами. Он положил мне ладонь на грудь, и я снова задышал. Он дал мне вторую жизнь.

— А взамен?

— Взамен попросил душу. — Линк поднял глаза. — Не сейчас. Когда понадобится. Я обещал служить ему. Я пришёл попрощаться, мам. Я совершил ошибку, когда оставил тебя тут одну. Хотел переждать. Войну, корону, всё. Трус, да. Но я многое понял там. Слишком многое для этого мира.

Оди молчала. Смотрела на него. На руки, на худые щёки, на голубые глаза — в левом, у самого зрачка, на миг вспыхнуло что-то голубое с зелёным и погасло.

— Брат знает? — спросила она.

— Брат меня не помнит. — Линк засмеялся, коротко, горько. — Как и тебя. Он назвал меня Мелманом. Обрадовался. Как старому приятелю. Как случайному знакомому из таверны.

— Он и меня забывает, — сказала Оди тихо. — Приходит иногда. Раз в полгода. Ест яблоки. Ворчу на него. А когда уходит, я вижу, что он уже не помнит, зачем приходил.

Они сидели на маленькой кухне с пучками трав под потолком. За окном темнело.

— Мам, — сказал Линк. — Гааран мне обещал. Одну вещь. Я попросил его — когда давал слово. Если с братом что-нибудь случится… если корона его доест… Гааран заберёт его душу раньше, чем её заберёт корона. Не даст ей. Он умеет. Это его договор со мной. Моя душа за его.

Оди закрыла лицо руками.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Чтобы ты знала. Чтобы кто-то знал. Если однажды увидишь, что от брата осталась одна тьма, — не бойся. Это не конец. Это Гааран держит. — Он встал. Поцеловал её руки. — Я люблю тебя, мам.

Она поднялась. Притянула его голову к себе. Поцеловала в нос — как в детстве, когда он был маленький и разбивал коленки.

— Я люблю тебя, сынок.

* * *

В ту же ночь, в другом конце Альказака, Велес мылся в бане после долгой дороги и заметил в углу зеркала голубое свечение.

Он провёл пальцем. Зеркало оказалось не зеркалом: тонкий серебряный слой, наклеенный на что-то. Он поддел его ногтем. Слой отошёл, как кожура. Под ним была карта.

Женщина. Лица не видно, только светлые волосы и плечи. Она держала на руках спящего младенца, прижав к груди. Позади неё стоял голубой барьер, высокий, круглый, как купол, — а за барьером, по ту сторону, были сотни мёртвых. Огонь. Боль. Страх. Всё это оставалось там, снаружи. А женщина стояла внутри и улыбалась ребёнку.

Велес смотрел долго.

Карта, — подумал он. Лист. Чёрная магия.

Он провёл ладонью по рисунку. Рисунок исчез. Под пальцами снова было зеркало. Обычное. Запотевшее. С его собственным усталым лицом.

Он вышел из бани, сел на крыльце в одной рубахе, хотя было холодно, и долго думал. Либо надо меньше пить. Либо Король вернулся с юга не просто так, и мир снова что-то затевает, и у Мэл — чёрная кровь, а это значит…

Он не додумал. Завтра Король придёт к нему. Завтра надо будет звать его на охоту. Поговорить по-человечески, в лесу, у костра. Сделать его снова добрым, пока он ещё помнит, как это.

Так он решил в ту ночь. Он сказал мне об этом той же осенью, в лесу, когда всё уже случилось. Сказал, что это была самая большая ошибка в его жизни.

А я тогда ничего не знала. Я смотрела глазами воронов, как Король входит в дом Велеса, и думала о том, что он улыбался сегодня. У ворот. Обнимал незнакомого бородача. Смеялся.

Я не видела Линка. Никто не видел Линка. Он ушёл из Альказака до рассвета, через западные ворота, в пустошь, и больше в город не возвращался.

Глава 40. Окно

Мэл не спала, потому что ждала.

Она всегда знала, когда он приедет. Никто ей не говорил, мама не говорила, Апостол тем более. Она просто знала. С утра, ещё до завтрака, внутри начинало что-то тихонько гудеть, как гудит чайник перед тем, как закипеть. И весь день гудело, громче и громче. А вечером, когда темнело, на дороге за рекой появлялся всадник на вороном коне.

Сегодня гудело с самого утра. Но всадник не появился.

Мэл сидела на подоконнике в своей комнате, поджав ноги, завернувшись в одеяло, и смотрела на дорогу. Дорога была пустой и белой под фиолетовой луной. Река блестела. Орхидеи на стенах замка пахли так сладко, что хотелось чихнуть.

Он приедет, — думала Мэл. Он обещал.

Он обещал на прошлой неделе. Сказал: «В следующий раз заберу тебя в город. Насовсем. Если мама разрешит». Мама не разрешила. Мэл слышала, как они говорили об этом внизу, в большом зале, мама и Апостол, громко, а потом тихо, а потом мама плакала. Мэл не любила, когда мама плакала. Мама почти никогда не плакала. Только когда речь шла о папе.

* * *

Мэл было семь лет, и она знала много вещей, которых взрослые думали, что она не знает.

Она знала, что она особенная. Не потому, что так говорили, а потому что она видела, как на неё смотрят. Слуги в замке. Рыцари. Другие... их нельзя было назвать детьми, но тех, кто выглядел как дети, — оруженосцы, ученики. Они смотрели на неё так, будто она могла взорваться. Иногда она думала, что, может, и правда может.

Она знала, что у неё правый глаз загорается, когда она злится. Она видела это в зеркале. Сначала было страшно, потом интересно. Красный, яркий, как уголёк, а внутри — фиолетовые искры, много-много, как пыль в солнечном луче. Когда глаз загорался, вещи вокруг начинали дымиться. Занавеска. Скатерть. Однажды — рукав Апостола. Он тогда отдёрнул руку и посмотрел на неё так, что Мэл испугалась больше, чем он.

Она знала, что Апостол — не её папа. Её папа — Король. Он сидел два года в цепях, потому что его туда посадил Алзор. А Алзора на это уговорила Чёрная королева. Лорелин. Так говорил Апостол. И ещё говорил, что папа променял маму на эту... на Лорин. Апостол всегда так говорил, «Лорин», будто не мог выговорить имя целиком. Будто ему было противно.

Мэл видела Лорелин несколько раз. На маминой свадьбе. На площади, когда папу выпускали из кубика. Издалека, в окно, когда папа стоял на коленях под дождём и отдавал ей корону.

Она помнила это лучше всего. Дождь. Папа на коленях. Красный огонь. Лорелин, которая взяла корону и улетела, рассыпавшись на ворон. А папа стоял и смотрел ей вслед. И потом зашёл в замок и спросил у мамы: «Почему я мокрый?»

Мэл тогда стояла у окна и плакала, и Апостол пришёл, сел рядом и сказал: «Видишь? Она его забрала. Совсем забрала. Даже память».

Мэл ему поверила. Она тогда ещё верила Апостолу.

* * *

Сейчас не верила. Не совсем.

Это началось месяц назад. Она проснулась ночью, потому что хотела пить, и пошла на кухню, и проходила мимо маминой комнаты. Дверь была приоткрыта. Внутри горела свеча. Мама спала. А Апостол сидел на краю кровати, в темноте, и смотрел на маму.

Просто смотрел. Долго. Не шевелясь.

А потом сказал. Тихо, так тихо, что Мэл едва расслышала.

— Он её заберёт. Девчонку. А потом и тебя. Он всегда всё забирает. Сначала Листафа. Потом крышу. Потом тебя. Теперь её. Всё, что я… Всё.

Мэл не поняла тогда. Кто такой Листаф? Какая крыша? Она не знала. Но голос Апостола был такой, что она не пошла на кухню. Вернулась в кровать, накрылась одеялом с головой и не спала до утра. Ей казалось, что если она уснёт, то Апостол придёт и будет сидеть на её кровати. И смотреть. Не шевелясь.

С тех пор Мэл всё время замечала, как он смотрит.

* * *

Гудение внутри стало громче.

Мэл вскинулась, прижалась лбом к холодному стеклу. Дорога была пустой. Река блестела. А внизу, под окном, во дворе, в тени орхидейного дерева, кто-то стоял.

Не на дороге. Во дворе. Уже здесь.

Мэл чуть не закричала от радости. Удержалась. Распахнула окно. Холодный ночной воздух ударил в лицо, пахнущий цветами и рекой.

— Пап? — шепнула она.

Тень под деревом шевельнулась. Вышла на свет.

Он был в чёрном плаще, без шляпы. Волосы растрёпаны ветром. Он поднял голову, посмотрел на неё, и улыбнулся. Устало, но так, как улыбался только ей.

— Тихо, — сказал он. Шёпотом. — Маму разбудишь.

— Ты приехал!

— Тихо. — Он приложил палец к губам. Подошёл ближе, под самое окно. Её комната была на втором этаже, и окно было высоко. Но под ним росла старая глициния, толстая, перекрученная, до самой крыши. Папа ухватился за ствол, подтянулся, полез. Медленно, неловко. Он был худой, худее, чем раньше. Мэл видела, как дрожат его руки.

Он долез до подоконника и повис на нём, держась локтями. Лицо его оказалось вровень с её лицом.

— Привет, — сказал он.

— Привет. — Мэл обняла его за шею. Крепко. Он пах дымом, конским потом и чем-то горьким, как полынь. — Ты меня заберёшь?

— Не сегодня.

— Почему?

— Мама не разрешила.

— Мама всегда не разрешает. — Мэл отстранилась, нахмурилась. Правый глаз начал теплеть. — Ты обещал.

— Знаю. — Он смотрел на неё, и улыбка у него стала грустной. — Я обещал. Я заберу. Только не сегодня. Через неделю. После охоты.

— Какой охоты?

— Мы с Апостолом и Велесом едем в лес. Тёмных волков бить. Их много развелось, у южной границы. Велес просил. — Он помолчал. — А потом я вернусь и заберу тебя. Уговорю маму. Обещаю.

Мэл смотрела на него долго. Глаз остывал.

— Ты опять обещаешь.

— Опять, — согласился он. — Но в этот раз выполню.

* * *

Они говорили долго. Он висел на подоконнике, она сидела в одеяле. Он рассказывал ей про город. Про Аллею, где растут орхидеи, только не такие, как здесь, а тёмные, почти чёрные. Про фонтан, в который все бросают монетки. Про северную стену, с которой виден весь Альказак, и где стоит Велес и смотрит на луну, будто она ему что-то должна. Мэл смеялась. Тихо, в одеяло, чтобы не разбудить маму.

А потом он замолчал. И долго смотрел на неё.

— Мэл, — сказал он. — Послушай меня. Это важно.

Она перестала смеяться.

— Что?

— Про Лорелин.

Мэл напряглась. Глаз начал теплеть.

— Не надо, — сказала она.

— Надо. — Он не отвёл взгляда. — Послушай. Я знаю, что тебе про неё говорят. Что она меня забрала. Что она злая. Что она… — Он поморщился. — Что я её люблю больше, чем маму.

— А это не правда?

Он долго молчал.

— Я не помню, — сказал он наконец. Честно. Мэл видела, что честно. — Многое не помню. Я носил корону, и она забрала у меня много. Когда я её отдал — забрала ещё больше. Я не помню, почему отдал её Лорелин. Не помню, почему она мне так дорога. Но она дорога. Вот здесь. — Он положил ладонь себе на грудь, держась за подоконник одной рукой. — Как старый ушиб. Я не помню, откуда он, но он болит.

— Она тебя околдовала.

— Нет. — Он покачал головой. — Нет. Это я знаю точно. Не околдовала. Она… — Он запнулся. Нахмурился. Будто искал слово, которое лежало где-то совсем рядом, на краю, и никак не давалось в руки. — Она мне не чужая. Вот. Я не знаю почему. Но не чужая. И она не злая.

Мэл смотрела на него. Глаз горел. Занавеска рядом с ней начала тихо дымиться.

— Мэл. — Он протянул руку и положил ей на щёку. Ладонь у него была холодной. — Лорелин не злая. Запомни. Пожалуйста. Что бы тебе ни говорили. Кто бы ни говорил. Если со мной что-нибудь случится…

— Ничего с тобой не случится.

— Если, — повторил он. — Если случится. Помни. Лорелин не злая.

Глаз у Мэл медленно остыл. Занавеска перестала дымиться. От неё остался только маленький коричневый след, как от утюга.

— Ладно, — сказала Мэл. — Запомню.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он улыбнулся. И вдруг тихо, едва слышно, начал мурлыкать мелодию. Без слов. Несколько нот, вверх и вниз. Мэл знала её. Он пел её всегда, когда укладывал её спать, ещё до кубика. Она не знала, откуда эта песня. Он сам не знал.

Она закрыла глаза и слушала.

* * *

Он ушёл, когда небо на востоке начало сереть. Спустился по глицинии, неловко, тяжело, и спрыгнул на траву, и помахал ей снизу. Мэл помахала в ответ. Он пошёл к воротам, через двор, в тени орхидейных деревьев. Не оглядываясь.

Мэл хотела закрыть окно. И замерла.

Внизу, у самого крыльца, в тени двери, кто-то стоял.

Она не видела лица. Только силуэт. Невысокий, плотный. Человек стоял неподвижно и смотрел вслед папе, уходящему к воротам. Долго. Не шевелясь.

Потом поднял голову. Посмотрел на её окно.

Мэл отшатнулась. Упала с подоконника на пол, запуталась в одеяле. Сердце колотилось так, что было больно. Правый глаз вспыхнул сам, без всякой злости, от страха, и ковёр под ней задымился.

Она лежала на полу и слушала. Шаги на лестнице. Тяжёлые, мужские. Медленные. Они поднялись на второй этаж. Прошли по коридору. Остановились у её двери.

Мэл не дышала.

Шаги постояли. Долго. Потом пошли дальше. К маминой комнате. Дверь тихо скрипнула. Закрылась.

* * *

Утром за завтраком Апостол был весёлым. Шутил. Подкладывал маме лучшие куски. Потрепал Мэл по голове, когда проходил мимо.

— Хорошо спала, малышка?

— Да, — сказала Мэл.

— Ничего не снилось?

Мэл подняла на него глаза. Светлые глаза Апостола смотрели на неё весело и приветливо. В них ничего не отражалось.

— Нет, — сказала она. — Ничего.

— Вот и хорошо. — Он улыбнулся. — Через неделю мы с твоим папой едем на охоту. Слышала? Велес позвал. Тёмные волки. Опасные звери. — Он помолчал. — Но ты не бойся. Я за ним присмотрю.

Мэл ничего не ответила. Она смотрела в тарелку. А под столом, на коленях, её правая рука сжалась в кулак, и салфетка в кулаке начала тлеть.

Мама ничего не заметила. Мама смотрела в окно, на пустую дорогу за рекой.

* * *

Через много лет, когда Мэл выросла, при ней однажды заговорили о Лорин. Так её тогда уже звали, короче, без одного слога. Говорили, что Лорин не злая. И Мэл ответила, коротко, не глядя:

«Мой отец тоже говорил. Про неё».

Больше она ничего не сказала. Она и сама не знала, что ещё можно сказать. Она всё ещё верила, что отец променял на эту женщину её мать. И всё ещё помнила, как он просил запомнить. Одно другому не мешало. Так бывает, когда тебе семь лет и тебе говорят две правды сразу, а ты носишь в себе обе и не можешь выбросить ни одну.

Она так и не забыла ту ночь. Глицинию, холодную ладонь на щеке, несколько нот, вверх и вниз. И тень у крыльца, которая смотрела на её окно.

Через неделю папа уехал на охоту. И не вернулся.

Часть шестая. Ошибка Аринар. Глава 41. Пятый этаж

Зеркало в библиотеке Обители молчало почти год. После масок Миндраха, после Утконоса, после голоса, который был моим и не был, я завесила его старым знаменем и не подходила. А в ту ночь, когда рыжий волос опустился на мокрые камни переулка и запахло морем, знамя упало само.

В зеркале был не Миндрах. Была башня. Тёмная, высокая, на краю чужого леса. И пять этажей, и на пятом — свет, зелёный, как у болотных огней.

Я смотрела, пока не догорела свеча. Потом ещё одну. Потом приходила каждую ночь. Зеркало показывало мне не всё и не по порядку, и голоса в нём говорили каждый о своём, будто никто из них не знал, что его слушают. Я записываю, как услышала. Где могу — их же словами.

Девушку звали Мелма. Не Мэлма — Мелма, без одной буквы. Я уже перестала удивляться тому, как имена перекликаются через миры. Только отмечаю.

* * *

Я очнулась в темноте, связанная.

Руки — за спиной, верёвкой, туго. Ноги — цепью, и цепь уходила куда-то в пол, я чувствовала её холод щиколотками. Рот был заклеен чем-то липким. Пахло сыростью, камнем, старой кровью и немного — гарью, как после грозы.

Где-то далеко шептались. Слов я не разбирала. Рядом, совсем близко, кто-то храпел. Тихо, ровно, как спят дети.

Я попробовала отодвинуться. Цепь не пустила.

Спокойно, — сказала я себе. Спокойно. Вспоминай.

Я помнила переулок. Корзину с бельём. Утро, мокрые после ночного дождя камни. Я шла от реки к прачкам короткой дорогой, как ходила сто раз, и напевала, и вдруг нога зацепилась за что-то. За что-то, чего не было. Я обернулась, падая, — и увидела. Тело. Мужчину, черноволосого, с тонкими усиками, с открытыми глазами и тёмным пятном на груди. Он лежал на камнях, и одновременно его там не было, и я падала прямо на него и сквозь него.

Потом — ничего.

* * *

В детстве меня дразнили эльфийкой. Из-за ушей. Длинных, острых, торчащих из волос, как у зайца. Я их ненавидела. Прятала под платками. Я не хотела быть особенной, я хотела быть как все. Как девочки у колодца. Как прачки. Как любая.

Имени своего я не помнила. Совсем. Прачки звали меня Огневолоской — из-за волос, рыжих, ярких, которые не брала никакая краска. Я привыкла. Иногда, на самом краю сна, мне казалось, что у меня было другое имя. Короткое. Что его произносил кто-то, кого я любила. Но утром всё уходило.

Зачем кому-то понадобилось красть прачку из Нижнего города? Я могла только гадать.

Пока не зажёгся свет.

* * *

Лампы были на потолке. Каменном, сводчатом, высоком. Изумрудные, тусклые, похожие на кристаллы в оправах. Они загорались одна за другой, и в их зелёном свете я увидела комнату. Круглую, пустую. Ни окон, ни мебели. Только старый сундук у стены. И парня.

Он спал на голом полу в двух шагах от меня. Потянулся во сне — длинно, сладко, как кот. Рядом с ним лежал меч, и на острие меча была засохшая кровь.

Красивый. Это я подумала первым, и мне стало стыдно. Стройный, светловолосый, с тонким лицом, в одежде, которая когда-то была очень дорогой: шёлк, тиснёная кожа, серебряное шитьё. Теперь всё это было старым, выцветшим, потёртым на локтях. Как принц из старой сказки, который проспал в башне сто лет.

За стеной закричали.

— Ты зачем эльфийку на пятый этаж затащил, идиот?!

Грубый голос. Звон стали. Вспышка — синяя, яркая, она пробилась в щель под дверью. Ещё одна.

Парень открыл глаза. Сел. Взял меч — одним движением, не глядя, как берут ложку.

— Эльфийку? — сказал он удивлённо. Меня он ещё не заметил. — Эти ребята что-то перепутали, когда выбирали пятый этаж.

— Лечись! — орал голос за стеной. — Закл, вызывай цербера, пусть отвлекает! Никогда не думал, что полезу на пятый этаж ради пленника! Да ещё с такой командой!

Пятый этаж. Цербер. Закл. Я не понимала ни слова.

Парень встал и пошёл к двери. Не к ней — сквозь неё. Я моргнула. Его уже не было в комнате.

За стеной хрустнуло. Как ломаются кости. Несколько раз подряд. Вспышки прекратились. По этажу прошёл тихий звон — как будто где-то разбили бокал. И снова стало тихо и темно.

— Ха, — сказал голос парня, довольный, где-то за стеной. — Слабаки. — И потом, задумчиво, сам себе: — Пленник? О чём это они? Неужели здесь кто-то есть?

Я хотела замычать. Хотела биться, звать. Не стала. Я не знала, как он отнесётся к пленнице, о которой не знал. Я закрыла глаза.

И попыталась уснуть. Не чтобы отдохнуть — чтобы проснуться. Там, в своей каморке у прачек, на соломенном тюфяке. Так ведь бывает: заснёшь в одном месте, проснёшься в другом. Все так умеют. Нужно только сосредоточиться.

Не получилось.

Что-то мешало. Как будто между мной и сном кто-то поставил стеклянную стену, и я билась в неё лбом, и стена не поддавалась. Я лежала в темноте с открытыми глазами и не могла понять, что со мной.

* * *

Есть хотелось. Это было первое настоящее чувство, когда я снова очнулась. Живот урчал так, что, казалось, слышно на весь этаж. Сколько я пролежала? День? Два?

Парень спал. Опять. В метре от меня, лицом к стене.

Я собралась с силами и, как могла в цепях, пнула его в спину.

Он перевернулся. Лицом ко мне. Не проснулся.

Я замычала. Громко, отчаянно. Стукнула пяткой цепи о камень. Ещё раз.

— Что происходит? — Он сел. Тронул что-то на стене — одна лампа загорелась. Увидел меня. Схватил меч. — Какого чёрта ты здесь?

Он смотрел на меня, и лицо у него менялось. От злости — к удивлению. От удивления — к чему-то третьему, чего я не поняла.

— Ещё и перерождённая, — сказал он тише.

Я замычала. Показала глазами на рот.

Он отложил меч. Подошёл. Опустился на одно колено.

— Прошу прощения, — сказал он, и голос у него стал совсем другим, мягким, почти учтивым. — Я немного удивлён вашим появлением. — Руки у него были холодные, ловкие. Он развязал верёвку, отлепил ленту — осторожно, не дёргая. — Что вы здесь делаете? Давно вы здесь?

— Не знаю, — выдохнула я. Губы горели. — Я Огневолоска. Меня украли. Притащили сюда. И, кажется, бросили.

— Понятно теперь, что они тут искали. — Он поднялся. — Меня зовут Орин. Вы на пятом этаже башни. Вам придётся подождать, пока кто-нибудь сюда придёт и освободит вас. Цепь я снять не могу. Её ставил не я.

Голос у него снова стал жёстче. Но я видела в нём что-то другое. Или хотела видеть. Принц. Из сказки. Тот, о ком мечтают у колодца.

— Есть хочу, — сказала я тихо.

Орин смотрел на меня с непониманием. Долго. И я вдруг поняла, что за всё это время ни разу не видела, чтобы он ел.

— Есть, — повторила я. — Еда. Пища. Для…

Он подошёл к сундуку. Открыл. Достал маленький пузырёк с красной жидкостью.

— Не знаю, поможет ли это вам, — сказал он. — Но я видел, как воины лечили этим раны.

Я открыла. Пахло клубникой. Настоящей, летней, такой, какую я ела когда-то давно, неизвестно где. Я сделала глоток. Тепло пошло по телу, от горла до кончиков пальцев. Голод отступил.

— Так-то лучше. — Я вытерла рот ладонью, отдала пустой пузырёк. — А ты? Что ты ешь? Как ты не умираешь от голода и жажды?

— Я не чувствую голода, — сказал Орин. — Я не чувствую ничего.

Он лёг на пол спиной ко мне и погасил лампу.

Я долго смотрела в темноту. Туда, где он лежал.

— Что ты будешь делать? — спросила я. — Если сюда придут люди? И долго мне тут сидеть?

— Люди — не знаю когда, — сказал он из темноты. — А вот проклятые и горные кланы уже идут. Я чувствую, как они движутся к башне.

— Проклятые?

— Порождения Гаарана, — сказал Орин тихо. И, помолчав: — Мои собратья.

Глава 42. Козаса

Ирсельнот. Прекрасный материк для того, кто хочет научиться драться и колдовать. Я его ненавижу.

Он кишит горными тварями и элементалями, которые принимают всерьёз любую мелочь. Камень упал? Пойдём побьём. Ветка хрустнула? Пойдём уничтожим ветку. А живность! Волки обычные. Волки ядовитые. Волки съедобные. Волки несъедобные, но вкусные. Волки. Огненные псы. Снова волки. Мы, горцы, привыкли, что волк — это почти домашний зверь. Но столько волков, сколько в Ирсельноте, я не видел нигде.

Меня зовут Козаса. Я шаман горного племени с материка Годгорграт. Обычный шаман. Почти.

* * *

В детстве мать говорила: «Будешь послушным — отдадим тебя на обучение к тётушке Грэд, на Ирсельнот». Тётушку я любил как вторую мать, поэтому был послушным. Учил книги. Выполнял поручения отца. Отец каждый вечер говорил одно и то же:

— Сынок. Однажды Гааран восстановит Легион, и тебе придётся драться с людьми и эльфами. Вот тебе посох. Толку от него нет. Но голова у тебя есть — сообразишь, зачем он.

Посох был деревянный. Обычная палка. Я бегал с ним по двору и был счастлив. Мне было шесть.

А потом отец взял меня на зачистку Паучьего логова.

Я знал, что мне рано. Отец сказал — так надо. И когда в глубине логова, среди коконов и костей, на нас вышла королева пауков, я впервые ударил по-настоящему. Палкой. Ничего не произошло. Я бил её этой дубиной, а она смеялась — пауки умеют смеяться, теперь я знаю, — пока отец не схватил меня за шиворот и не отшвырнул к стене.

Её клинок прошёл сквозь него. Ядовитый, длинный, как жало. Отец начал исчезать. Таять, как туман.

Я тогда не знал, что здесь умершие встают у статуи возле дома. Я думал, он умер навсегда. Я ревел и схватил с земли посох, который он выронил, — и посох засветился у меня в руках.

От злости. От горя. От того, что больше было некуда деться. Я вдруг почувствовал в себе силу — свою, не чужую. Раны мои стали затягиваться сами. Я посмотрел королеве в глаза. Она бросилась на меня с клинком.

И земля задрожала. Со стен пещеры посыпались камни. Королева остановилась, не понимая. А я сказал слова, которых не знал, которые сами пришли в рот:

— Гнев бога Гаарана. Освободи мою душу от скверны и уничтожь это существо.

Стало тихо. Землетрясение прекратилось. Королева посмотрела на меня с недоумением.

И из-под земли в неё ударила молния.

Так я стал шаманом молний.

* * *

Сейчас мне двадцать восемь. Здесь годы считают не по прожитому, а по силе духа и разума: прожил я больше сорока, но знание моё остановилось на двадцати восьми. Для меня и для всех — это предел. Дальше не растут.

Я изобретаю. Посохи, арбалеты, кольца, тканевые доспехи. Не слишком прибыльно, но на жизнь хватает. И время от времени брожу по Ирсельноту — без цели. Ищу что-то новое.

Однажды у стана Легиона на меня выскочил эльфийский мечник. Разящий клинок, так их зовут. Я приготовился к бою — и потерял его из виду. Шагнул назад. И почувствовал спиной холодную сталь.

Боль сбила концентрацию. Я не мог ни колдовать, ни лечиться. Стоял с мечом в спине и думал: вот и всё, глупо.

— Эй, мечник! Сюда глянь!

Голос был молодой, дерзкий, знакомый. Сталь вышла из моей спины. Раны начали затягиваться — кто-то лечил меня издалека. Мечник развернулся и пошёл на голос.

Дурак, — подумал я. Он старше тебя. Ему двадцать четыре. Он больше тренировался.

За спиной парня распахнулись тёмные крылья. Не настоящие — скверна, сгустившаяся в форму. Крылья сомкнулись перед ним, как щит. Мечник рубил по ним, и меч отскакивал, будто от камня. Я хотел вмешаться. Открыл рот.

И мечник отлетел в сторону с криком.

В руках у парня был не его обычный щит с одноручным мечом. Фламберг. Голубой, двуручный, с волнистым лезвием. В крови мечника.

Мечник поднялся через три удара сердца.

— Думаешь, ты такой сильный? Молокосос!

Парень ухмыльнулся. Провёл ладонью по лезвию — и лезвие потемнело, скверна легла на него, как смола. Из его пальцев вытянулись тонкие чёрные нити. Он дёрнул рукой к себе — и мечник поехал к нему по земле, как рыба на леске. Удар. Ещё удар. Шип смерти, так он сам это назвал. Потом снова фламбергом.

Мечник исчез.

Я стоял и не мог пошевелиться.

— Вот достал этот зануда, — сказал Дрейк и мило мне улыбнулся. — Ты не ушибся?

* * *

Я знаю его с тех пор, как ему было пятнадцать.

Я увидел его тогда на поляне: парень с каштановыми волосами возился с белым полевым зайцем. Обычным, слабым, которого может убить любой прохожий. Звал его по имени, и заяц слушался. Я удивился: чудной малый. Взрослые так не играют.

— Зайцы такие милые, — сказал он, — особенно когда их дразнишь на драку.

И я увидел, кто он. Проклятый. Рыцарь смерти. Я отшатнулся. Видел я рыцарей смерти немало, и все они оказывались последними гнидами, для которых золото важнее всего. А этот играл с зайцем.

— Тебе бы ума набраться, — сказал я. — Помощь нужна? Меня Козаса звать. Шаман. Двадцать восемь годков.

— Дрейкон Элфдид, — сказал он. — Рыцарь смерти. Мне пока пятнадцать, но я быстро расту.

И мы пошли выполнять задания вместе.

Он взрослел у меня на глазах. Набирал силу. Но не переставал играть с монстрами: дёргал за уши огненных бесов и хохотал, когда они бесились и пытались его сжечь. Как будто этот мир был для него единственным.

Иногда, проснувшись там — в реальности, на кухне, с чашкой кофе, с женой и детьми, — я думал о нём. Существует ли Дрейк в настоящем мире? Кто он там? Ни разу не спросил.

* * *

— Слушай, у меня идея, — сказал Дрейк, пока мы смотрели, как тает мечник. — Ты знаешь башню Беренгара? А что на пятом этаже? На последнем?

Меня бросило в дрожь.

Сколько себя помню, мы собирались на последний этаж башни Беренгара. И ни разу не собрались. Кто-то отнекивался. У кого-то дела. Кто-то просто бледнел.

Беренгара строил предатель. Один из людей, избранных. Маг, которому было подвластно время. Жестокость его и убила. Тело запечатали на последнем этаже его же башни. Говорили, он служил Гаарану — кем-то вроде стража подземного мира. Говорили, это он создал Астральный лабиринт, из-за которого между мирами пошли разломы. Сколько людей, столько и слухов. Найти разлом ещё никому не удавалось. И пятый этаж никто не зачистил.

— Ну что? — спросил Дрейк. Глаза у него горели. — Пойдёшь?

Я согласился. Любопытство оказалось сильнее страха. Как всегда.

— С кем пойдём?

— Не бойся, — сказал он, будто прочитав мои мысли. — Нас будет четверо. Я, ты, Даниэль — рыцарь смерти. И Хакер — заклинатель.

Я посмотрел на фламберг в его руках. И улыбнулся. Я вспомнил, у кого раньше был такой. У Даниэля. Значит, подарок.

У Дрейка никогда не было денег на хорошее оружие. Он всё делал сам: покупал у скупщиков ремесленные лицензии, ковал по рецептам что-то слабое — кольца, мечи, железные доспехи — и радовался каждой вещи, как ребёнок. Будто для него это было больше, чем просто вещь.

Я никогда не понимал его до конца. Хотелось понять, кто он. Там, в настоящем мире.

Теперь я думаю, что задавал неправильный вопрос.

Глава 43. Дрейкон

Сколько себя помню, Хакер был рядом.

Мы начинали вместе. В Мелвелдиле — материке перерождённых, где всё светлое, зелёное и тихое, где деревья выше башен и вода в реках сладкая, как сок. Мы хотели стать лучшими друидами мира. Учили травы, учили корни, учили, как говорить с деревьями так, чтобы они отвечали. Дни и ночи пролетали незаметно. У нас была цель: собрать свою гильдию. Сильную. Такую, чтобы никто не посмел тронуть.

Хакер копил золото. Я не умел. Слишком маленький был, плыл в облаках.

* * *

На нейтральной земле, на Ирсельноте, я встретил проклятого.

Серые доспехи. Засохшая кровь на пластинах. Он был старше, сильнее, и я стоял перед ним и не мог пошевелиться от страха. Понимал, что проиграю.

— Друид? — Рыцарь смерти улыбнулся. Вытянул из ножен синий фламберг. Щит отбросил в сторону: со мной щит не нужен.

Ирсельнот разрешает убивать кого хочешь. Я связал его корнями. Он разрезал корни одним взмахом. Подошёл. Ударил по спине — меня отбросило, боль была такая, что потемнело в глазах. Защиты у меня не было никакой.

— Очередная медсестричка, — засмеялся он. — Как тебя там? Элфдид? Мёртвый эльф, что ли? — Голос стал грубее. — Ты в курсе, что друиды чем старше, тем больше похожи на сиделок? Без охраны их обижает каждый, кто захочет.

Я встал. Прочитал исцеление. Боль отступила. И сказал — сам не знаю, откуда взялось:

— Так стань моей охраной. Если такой умный. Стань моей опорой.

Он посмотрел на меня с интересом.

— Меня зовут Даниэль, — сказал он весело. — И я удивлён твоей наглостью. — И ударил снова. Я улетел в деревья. — Но на этой земле я могу тебя только убить. Прости.

Удар в горло. Темнота.

* * *

Я встал у статуи в городе. Живой. Испуганный. Хакер спал на лавочке у лавки перекупщика, подложив под голову сумку.

И я сделал шаг, который изменил всё.

Книга забвения. Её продавали в столице, дорого. Она позволяла начать заново. Забыть всё, чем ты был, и родиться снова на другом материке, в другой шкуре. Я разбудил Хакера. Уговорил. Мы купили две.

Так мы стали рыцарем смерти и заклинателем. Так мы попали в Морактар.

Морактар — материк проклятых. Тёмный, тяжёлый, полный загадок, с небом цвета старого синяка. Он давил. Но мы старались расти быстрее, чтобы вырваться на Ирсельнот. Хакер любил вызывать своего цербера — трёхголового, огромного, страшного, — а я чесал ему животы. Всем трём головам по очереди. Окружающие крутили пальцем у виска. Мне было весело.

Друзей у меня стало много. Я помогал им с удовольствием. Но сам никогда не просил о помощи. Не любил отвлекать.

* * *

С Даниэлем мы встретились снова в Астральном лабиринте.

Говорят, лабиринт создал Белый странник. Другие говорят — Беренгар. Неважно. Мы зачищали его вдвоём, два рыцаря смерти, плечом к плечу. Он не узнал меня. Я был другим: другие доспехи, другое лицо, другое имя в окне над головой. А я узнал.

— Дрейкон? — сказал он в конце, когда последний страж лабиринта осыпался пылью. — Молодец. Не мешал и не отставал. В свои пятнадцать. Только защиту тебе надо крепче. Вот. Держи.

Он протянул мне свой фламберг. Синий, двуручный, с волнистым лезвием. Тот самый, которым когда-то разрубил мои корни.

Я принял. С радостью. И не сказал ему, что мы уже встречались.

Так мы подружились. Несмотря на разницу в возрасте. Несмотря на всё.

* * *

С Хакером мы потом разошлись. Не навсегда — по делам. Я поссорился с его лидером гильдии и ушёл в свободное плавание. Он остался. Мне было главное, чтобы ему там помогали расти. А я справлюсь как-нибудь сам.

Я всегда справлялся сам.

Иногда, засыпая на лавке в таверне — я часто сплю в тавернах, мне так проще, — я слышу голос. Низкий, древний, ласковый. Он приходит из-под земли, из-под корней, из самой глубины сна. Он учит меня. Тому, чему не учат ни друиды, ни рыцари смерти. Нитям. Шипам. Крыльям из скверны. Картам.

Он называет меня сыном.

Я не рассказывал об этом ни Козасе, ни Даниэлю, ни Хакеру. Зачем? У каждого свои голоса во сне.

Глава 44. Даниэль

Когда в Астральном лабиринте Дрейк заговорил про пятый этаж, я, признаться, струхнул.

Мне двадцать четыре. По здешнему счёту — немало. А страх всё равно сидел внутри и мешал. До моей гильдии доходили сплетни о пятом этаже, одна другой гаже. Про тех, кто поднялся и не вернулся. Про тех, кто вернулся и больше не мог спать. В тот вечер я так и не смог дальше драться в лабиринте — просто взял парня за шиворот и телепортировал нас обоих в город.

Была глубокая ночь.

— Не знаю, Даниэль, — сказал он мне уже в таверне, глядя в кружку. — Просто никто туда не ходит. Хотя говорят, в Айвондиле есть места и пострашнее.

И я понял: не отстанет. Любопытство его грызёт, и он не сможет просто бросить. Я согласился. Сказал, что нужна крепкая команда. Сам не знал, что нас там ждёт.

* * *

Мы сидели в таверне стана Легиона и пили тыквенный сидр. Он безалкогольный и почти не вредный. Я смотрел на Дрейка и видел, как у него слипаются глаза.

— Сколько раз ты умер в Норландских топях? — спросил я, чтобы поддержать разговор. Да и сидр надо было допить. — Мазохист.

— Триста восемьдесят четыре, — весело сказал Дрейк.

Реально сумасшедший, — подумал я.

— И что получил?

— Да так. — Он открыл сумку, показал: руны, кристаллы, всякий хлам, который он уже успел разобрать на части. — Барахло.

Сколько я его помню, ему везло. Он мог случайно найти легендарную вещь на дне болота или совершить что-нибудь, что принесёт кучу золота. Но в последнее время удача от него отвернулась. С золотом было туго.

— Слушай, я тебе подарок хотел сделать. — Я полез в свою сумку. — Только прими сейчас и надень, чтобы я видел, что не продашь.

Я достал свиток. Декоративная оболочка для двуручного меча. Они дорогие и ничего не дают — просто для красоты. Стальной окровавленный меч. Я знал, что ему понравится.

Дрейк прочитал свиток вслух, и его синий фламберг — мой бывший — потемнел, вытянулся, покрылся бурыми разводами, как застарелая кровь на стали.

Дрейк улыбнулся. И обнял меня. Крепко, по-мальчишески. И мне вдруг стало тепло. Как будто он мне сын.

— Спасибо, Даниэль.

— Да ладно, чего ты. — Я зевнул. — Иди спать. А то завтра в башне не сможешь драться. На монстрах уснёшь.

Я стал сосредотачиваться для перехода в реальность. Услышал сквозь подступающую темноту: «Спокойной ночи, брат». Засмеялся. И проснулся.

* * *

Проснулся я в шесть утра. Рядом спала жена. Я обнял её, тихо, чтобы не разбудить, сказал, что люблю, — она пробормотала что-то сквозь сон. Встал. Приготовил завтрак. Поел. Разбудил её, накормил. Был выходной, работа не ждала.

Я решил ещё немного поспать.

Во сне время идёт иначе. Если здесь утро — там глубокая ночь. Мне это всегда нравилось. Две жизни. Две ночи. Никто не обделён.

* * *

Я проснулся в таверне Ирсельнота. Было темно, холодно. На лавке у входа кто-то лежал.

Я присмотрелся. Под головой у лежащего — большая компактная сумка, которую Дрейк выкупил со скидкой в одной из таверн. Я знал эту сумку.

— Дрейк? — сказал я тихо. — Спишь?

Я нашёл лампу. Зажёг. Хозяин таверны спал у стойки, положив голову на руки. Пьяные за столами спали тоже. Нейтралы — так мы их называем. Неизвестно, есть у них реальность или нет. Они никогда с нами толком не разговаривают — только дают задания и платят. Сейчас они спали, все до одного, будто их выключили.

А на лавке спал Дрейк.

Почему он не уходит в реальность? — подумал я. Ему что, нравится спать здесь?

Я снял плащ — сам шил, недавно, на продажу — и накрыл его. В таверне было холодно.

Пожелал ему спокойной ночи и проснулся снова. Там.

Весь день потом думал о нём. О лавке. О сумке под головой. О том, что за всё время, что я его знаю, я ни разу не видел, чтобы он уходил. Он всегда был здесь. Когда я засыпал там — он был здесь. Когда просыпался здесь — он был здесь.

Я решил, что спрошу его. Завтра. После башни.

* * *

Лидером в тот поход назначили меня. Дрейк с утра повторял одно и то же:

— Даниэль, я волнуюсь. Ты у нас самый нормальный. Давай ты будешь главным.

Как откажешь парню, который всю ночь проспал на лавке, свернувшись, как котёнок? Я согласился.

В пять утра мы собрались у стен башни Беренгара. Вчетвером. Я, Дрейк, Козаса со своим светящимся посохом и Хакер — тощий, нервный, с цербером, который путался у всех под ногами и норовил лизнуть Дрейку руку.

Из башни как раз выходила другая группа. Помятая, злая.

— Какой этаж чистили? — спросил я весело.

Они шарахнулись от нас. Будто мы были самыми странными людьми на свете. Может, так и было.

* * *

Подняться удалось на удивление легко. Монстры разбегались. Будто чуяли что-то. Дрейк шёл задумчивый и всё время шептал что-то себе под нос.

— Что, книгу магии новую нашёл? — пошутил я. — Или всё-таки купил заклинания у перекупщика?

И тут же пожалел. Денег на заклинания у него не было, он отставал от сверстников-рыцарей. Но в нём была странная особенность, благодаря которой он рос быстрее всех. Друзья. Он находил их так быстро, что сам не помнил имён тех, кто его окружал.

— Всё нормально, — сказал он. — Я чувствую на пятом этаже эльфа.

Я остановился. Наша команда ненавидела эльфов. Всё, что с ними связано. Мы не знали почему. Просто так нас сделали. Рождены враждебными.

Мы пробирались по пятому этажу, убивая тех, кто попадался. Дрейк накинул щит тьмы — скверна легла на него тёмной плёнкой. Но не так, как у меня. Он ею управлял. Когда на нас со спины кинулась тварь, он просто поднял руку, притянул её к себе нитями смерти и задушил скверной, как второй рукой. Никто не заметил. Никто не знает навыков чужих профессий. Но я рыцарь смерти. Я знаю, что умеем мы. Этого мы не умеем.

Он был особенным.

Впереди, за поворотом, засмеялись. Дико, захлёбываясь. И женский голос — тонкий, испуганный.

Я сделал то, что делают все, — мысленно открыл окно, чтобы посмотреть, кто на этаже. Там была наша группа. Четыре строки.

Три строки.

Имени Дрейка в окне не было. Хотя он шёл рядом со мной, плечом к плечу.

— Дрейк, — сказал я тихо, чтобы Хакер и Козаса впереди не услышали. — Почему ты сегодня ночью не уходил в реальность?

— А разве это не реальность, Даниэль? — Он удивился. Искренне. — Я давно хотел тебя спросить. Зачем ты тратишь силы на переход в другой мир? Ты мог бы тренироваться. Становиться сильнее.

Я сделал шаг назад.

Если для него это настоящий мир — почему он говорит с нами? С людьми, которые живут в двух мирах? Неужели он — нейтрал? Из тех, что дают задания и молчат?

Когда я впервые попал сюда, меня встречали нейтралы. Существа, которых создатель родил прямо здесь. Они не любили с нами болтать. Я думал, они просто глупые. А сейчас вдруг почувствовал себя неловко. Как гость, который понял, что весь вечер сидел в чужом доме, не зная, что это дом. Мы все тут гости. А он — хозяин. Он здесь живёт. И поэтому спал всю ночь на лавке в таверне: ему некуда уходить.

— Чего встал, Даниэль? — улыбнулся Хакер, оборачиваясь. И пошёл дальше.

Я пошёл за ними.

Мы открыли дверь.

Глава 45. Свадьба в Мелвелдиле

Сон не шёл. Концентрация не слушалась. Я смотрела в темноту и думала, как теперь жить.

— Орин, — сказала я тихо. — А ты можешь меня выпустить?

Лёгкий вздох. Шорох. Лампа загорелась, и в её зелёном свете я увидела его лицо. Он смотрел на меня с любопытством.

— Так не терпится поговорить с деревьями?

Я не сразу поняла. Потом вспомнила про свои уши — и засмеялась. Впервые за всё это время.

— Я похожа на эльфа только ушами.

Орин смотрел на меня. Пристально, неотрывно, с ног до головы. Так смотрят на портрет, сверяя с памятью.

— Во времена войны, — сказал он медленно, — была одна девушка. С эльфами. Её звали Мелма. Ты на неё очень похожа. Волосы такие же. И голос. И как держишь голову.

Мелма.

Что-то шевельнулось внутри. Глубоко. Как рыба под толщей льда. Меня ведь тоже… Я не додумала.

Где-то внизу, на лестнице, хлопнула дверь. Все лампы на потолке вспыхнули разом.

— Готовься, Огневолоска, — сказал Орин и стал протирать меч краем плаща. — Команда, которая к нам идёт, не совсем обычная.

Необычная? — подумала я. А я здесь хоть что-нибудь обычное видела?

Нет, чужестранка.

Голос был внутри. Не в ушах — в голове, в груди, в костях. Вокруг меня всё почернело, будто кто-то накрыл мир ладонью. И прямо передо мной, в этой черноте, открылись глаза.

Красные. Огромные. Каждый — с меня ростом.

А разве ты сама в этом мире нормальная?

Я забилась в угол. Цепь натянулась. Сердце колотилось так, что больно. Но я заставила себя спросить:

Кто ты? Что ты имеешь в виду?

А ты не знаешь? В голосе было веселье. Древнее, тяжёлое, как камень, который смеётся. Ты споткнулась о мёртвого. Невидимого. Которого кто-то укрыл картой невидимости. В мире, где мёртвые не лежат на улицах. Где все почти бессмертны. И упала сюда. На пятый этаж башни Беренгара. В Аринар. Как ты прошла — не знаю даже я. Великий Гааран. Но, видно, всё сходилось к этому дню.

Аринар. Слово ударило, как пощёчина. Знакомое. Забытое.

Те, кто тебя принёс сюда, хорошо знали старые легенды, — засмеялся голос.

Глаза закрылись. Чернота опустилась, как занавес, и я снова увидела комнату, лампы, Орина.

Он улыбался.

— Я почувствовал отца, — сказал он шёпотом. — Как думаешь, грабители знали о нашей с тобой свадьбе? Мелма?

* * *

Он смеялся. Смех раскатился по всему этажу. Но говорил он серьёзно — и это пугало сильнее смеха.

Какая свадьба? — думала я, сжавшись в углу, обхватив колени. Я пыталась вспомнить хоть что-нибудь о себе. Хоть одно настоящее воспоминание, не про колодец и прачек.

Орин рассказал сам. Прислушиваясь к шагам на лестнице.

— Это было давно. Во времена мира. Когда Гааран ещё не поглотил мою душу скверной. Я был обычным человеком. Из избранных — так у нас зовут людей. Но, в отличие от прочих избранных, мне было интересно, как живут другие народы. Так я встретил принца-друида. Элфдида. Сына эльфийского короля. Он был не такой, как другие эльфы — разговорчивый, хитрый, всё видел. А у него была сестра. Сводная. Мелма. — Он посмотрел на меня. — Красивая. С ярко-рыжими волосами. И голос такой, что птицы замолкали, когда она пела.

Я не дышала.

— Элфдид на неё внимания не обращал. Пока родители не решили их поженить. Ради крови, ради трона, ради чего там решают короли. Ни ему, ни ей это было не нужно. Они были братом и сестрой и терпеть друг друга не могли, как все братья и сёстры. Я знал. И я попросил её выйти за меня. Она согласилась. — Улыбка у него стала кривой. — А её родители не хотели меня даже на пороге видеть. Потому что я человек. А она эльф.

Шаги на лестнице приближались.

— И в один прекрасный день я вытащил копьё из Гаарана. Он был тогда запечатан в Предвечном лесу, и в нём торчало копьё, божественное, которым его прибили к земле. Я вытащил его. Я думал только об одном: убью Элфдида и украду эльфийку. Не вышло. Гааран вошёл в меня. Завладел разумом. И я почувствовал власть. Силу. Я возглавил Легион. Легион проклятых. — Он помолчал. — Потом меня всё-таки чуть не убили. Освободили душу от змея и от его скверны. Копьё разлетелось на сотни осколков, его не собрать. А Гааран оказался запечатан здесь. В этой башне. На пятом этаже.

— А ты? — прошептала я.

— А я тоже здесь. — Он пожал плечами. — Сторожу. Или сторожат меня. Я уже не помню.

Он помолчал.

— Был у Гаарана ещё один артефакт. Он отдал его мне тогда. Чёрная корона. Она давала великую силу. Слишком великую. Мне пришлось потратить последние силы Гаарана, чтобы открыть разлом между мирами и бросить её туда. Подальше. Куда-нибудь, где она не найдёт хозяина.

Он повернулся ко мне. Ехидно улыбнулся.

— А теперь, если эта группа до меня дойдёт, мы с тобой сможем наконец сыграть свадьбу. Ты ведь не хочешь, чтобы Мелвелдил стал как Морактар?

Мелвелдил.

И я вспомнила. Всё.

* * *

Мне было семнадцать. Моему сводному брату Элфдиду — шестнадцать. Однажды за ужином он пошутил: сказал, что женится на мне. При всех. Родители засмеялись — а потом перестали смеяться и переглянулись. И решили, что это хорошая мысль. Никто не вспомнил, что он мне брат. Не по крови — по дому, по детству, по всему, что важнее крови. А я не хотела замуж. Ни за него, ни за кого. Я хотела стать рейнджером. Стрелять из арбалета. Помогать людям. Жить обычной жизнью.

Родители не пускали меня никуда одну и велели Элфдиду за мной присматривать.

Он тогда не владел ещё ни одним ремеслом. Таскал деревянный меч, тяжелее себя самого: меч был вырезан из коры деревьев Предвечного леса, а та кора твёрже железа. Говорили, этот лес растёт на материках Айвондила. Друид Лукас, наш оружейник, так о нём рассказывал, что я мечтала туда сбежать.

И сбежала. С братом. Он вцепился в мою руку, когда я сказала, куда мы плывём, и поблагодарил меня — тихо, серьёзно, по-детски. Мне было его жалко, как котёнка. Я не знала, что он будет делать без меня. Но чувствовала: из него вырастет отличный воин.

В Айвондиле на нас смотрели косо. Без ремесла здесь чужак. Я любовалась башнями и мостами и не заметила, как на брата напали. Он кричал, бился, махал кулаками. Монстры не понимали, что с ним делать.

И тогда появился он. Белый принц. Чужестранец. Перебил тварей и тут же, над их телами, предложил мне руку и сердце. Сказал, что полюбил с первого взгляда.

Его звали Орин.

Я смутилась. Ушла от ответа. Сбежала. Увела брата домой, в Мелвелдил.

Через три месяца мать позвала меня к окну.

— Мелма. Прогони этого человека. Я не хочу видеть избранных на пороге нашего замка.

Внизу стоял Орин.

Я вышла. Попросила его уйти. Он не ушёл. Он поднялся в тронный зал и при всех попросил моей руки.

— Никогда в жизни, — сказала мать.

— Перворождённые никогда не свяжут себя с избранными, — сказал отец и ударил кулаком по подлокотнику трона.

Стража вышвырнула Орина на улицу. А я заплакала. Не знаю почему. Мне было больно, что между нашими народами стоит стена.

— Элфдид! — позвал отец. Брат вышел из своей комнаты. — Через неделю у вас с Мелмой свадьба.

— Но…

— Никаких «но». Я не отдам мою дочь какому-то избранному.

Мы переглянулись с братом. И я увидела слезу у него на щеке. Я никогда не видела, чтобы он плакал. Он любил меня. Только как сестру. Как и я его.

С родителями не поспоришь.

* * *

В день свадьбы брат казался старше. Уроки этикета, которые вдруг стали давать во дворце, сделали своё: каждое движение у него было выверено, спокойно, как у взрослого. Я поцеловала его в лоб — как целуют младших перед долгой дорогой.

— Всё будет хорошо, Элфдид. Я рядом.

Он улыбнулся, взял меня за руку и повёл в центр зала. Тысячи глаз смотрели на нас. Самая красивая пара Мелвелдила. Так, наверное, и было.

Двери зала распахнулись.

Вошёл Орин. Медленно, неслышно. Стало тихо, как в склепе. Будто сам дьявол пожаловал к нам на праздник. Я тогда ещё не знала, что так и есть.

Чёрные доспехи, в разводах засохшей крови. Он взял со стола бокал вина. Поднял.

— Ну что ж. За вас, моя любимая парочка. — И потом — не своим голосом, низким, древним: — И за вас, мои любимые ПРОКЛЯТЫЕ.

Я узнала этот голос. Тот, кто говорил из Орина, был Гааран. Бог змей. Тёмный бог скверны.

Тьма пошла от него по залу волной. Касалась гостей — и гости менялись. Серела кожа. Гасли глаза. Они падали и вставали снова, уже другими. Не мёртвые. Но и не живые. Вечная смерть. Проклятые. Он смотрел — и всё живое становилось мёртвым, и мёртвое поднималось и становилось сильнее.

— Орин! — закричала я. — Прекрати! Оставь Мелвелдил!

Он посмотрел на меня. Только посмотрел.

И меня отбросило к стене. А в стене за моей спиной открылась трещина. Первая. Первый разлом между мирами. Я провалилась в неё спиной вперёд.

И оказалась у колодца. В чужом городе. Утром. Без имени. Без памяти.

Без брата.

* * *

Я стояла на коленях на холодном полу пятого этажа, и слёзы текли сами.

Мелвелдил. Нет. Только не он.

За дверью, совсем рядом, кто-то сказал молодым голосом:

— Хватит издеваться, Орин.

Голос брата.

Глава 46. Сын Гаарана

Орин долго ходил за мной. Перед свадьбой. Набивался в лучшие друзья.

— Элфдид. Она твоя сестра. Неужели ты не хочешь ей счастья?

Я отказал. Я сам тогда любил её — по-своему, как любят единственного человека, который держал тебя за руку, когда ты ревел в чужом порту. Отдать её этому избранному с пустыми глазами? Нет.

— Придёт день, — сказал Орин, — и ты ещё попляшешь на моей свадьбе.

И исчез. До самого дня свадьбы мы его не видели.

* * *

Я вёл её к центру зала. Её ладонь лежала в моей. Тёплая, лёгкая. Я перестал думать. Просто шёл.

Тьма упала на меня раньше, чем на зал. Я увидел перед собой красные глаза.

— Элфдид.

Голос, который я знал всю жизнь. Голос из-под корней.

— Да, отец, — сказал я шёпотом.

Да. Я был его порождением. С самого начала. Мою душу создал он. Он дал мне жизнь и сделал меня таким, какой я есть. Я был ему благодарен. Каждый раз, когда я оставался один, он приходил ко мне вечным сном и учил. Магии проклятых. Нитям. Шипам. Тогда, в Предвечном лесу, когда монстры рвали меня, а Мелма смотрела на мосты, — это он меня спас. Не Орин. Орин только добил то, что уже было побеждено.

— Не забыл меня? Хорошо. — Глаза вспыхнули. — Ты знаешь, что надо сделать.

В зал входил Орин.

Я видел, как он толкнул её взглядом. Как поднималась тьма, глотая гостей. И я открыл за её спиной разлом. Сам. Своими руками. И отправил её туда — в другой мир, насильно, стерев ей память. Чтобы скверна до неё не дотронулась. Чтобы Орин её не взял.

Так я себе это объяснил. Тогда.

— Молодец, Элфдид, — сказал отец. Довольно. — В будущем она тебе ещё пригодится.

Зал прорастал скверной, как поле сорняком.

— Отец, — сказал я тихо. Опустил голову. — В войне я участвовать не стану. Отпусти Мелвелдил. Иди другим путём. Ради себя. Ради сына.

Ответа я не услышал.

В сердце мне вошло копьё. Божественное. То самое, которое Орин вытащил из тела Змея. Я не почувствовал боли. Мне было всё равно. Я шагнул к Орину — копьё вошло глубже, пробило насквозь, — и сказал ему в лицо:

— Избранный. Мёртвый избранный. Проклятый избранный. Глупее тебя я никого не видел. Однажды ты удивишься, когда встретишь такого, как Беренгар.

И исчез.

* * *

Больше в городе эльфов я не появлялся. Поселился на окраине Мелвелдила, в пригороде, где начинают перерождённые. Назвался сиротой. Придумал историю — похитили, родителей убили. Меня пожалели. Так у меня появились новые родители. И друг. Хакер.

Остальное вы знаете. Друид. Даниэль. Книга забвения. Морактар. Фламберг.

Всё это было правдой. Просто не всей.

* * *

Каждую ночь я ждал ответа от отца. Знал, что его снова запечатали. Знал, что всё идёт по плану.

Кроме одного.

Отец часто рассказывал мне о Чёрной короне. Его артефакт. Дающий власть над скверной. Его гордость. Она тоже пропала. Как и многие его вещи. Орин выбросил её в разлом, и никто не знал куда.

Я научился работать с разломами. Первым из проклятых. Не ходить сквозь них — это мне не давалось, — но перебрасывать вещи. Из мира в мир. Маленькие, лёгкие. Карты. Я научился делать карты. Рисовал на них то, что хотел, и мир слушался. Невидимость. Связь. Забвение.

Я искал корону. Посылал карты сквозь разломы, как посылают голубей. Ни одна не вернулась.

Но где-то, в каком-то из миров, их, наверное, находят. До сих пор.

* * *

Однажды ночью мне снилась сестра. Сводная. Мелма. У колодца, в чужом городе, с корзиной белья. Она пела.

Отец пришёл в этот сон. Сел рядом со мной на край колодца, невидимый, огромный.

— Мои подопытные крысы наконец нашли твою невесту, — сказал он. — Только забыли её. На пятом этаже башни Беренгара.

Я улыбнулся во сне.

— Беренгар нам её отдаст?

— Орин тебе её не отдаст, — засмеялся отец. Я испугался. А он добавил громко, грубо, так, что задрожали стены сна: — А нам — отдаст!

Смех раскатился по всей таверне. Никто, к счастью, не проснулся.

— Почему ты так хочешь этой свадьбы? — спросил я. Серьёзно. — Что мешает тебе просто выйти и взять мир?

— Во-первых, скучно. Взять и поработить. — Он хмыкнул. — Во-вторых, её хочет не только твоя рука. Орин тоже. А она потеряла память.

— Это ненадолго. Я поставил на её память слабую печать. Она вспомнит быстро.

— В-третьих. — Голос стал тише и тяжелее. — Меня держит печать Нуаду. Здесь, в подсознании людей, в мире мыслей. Чтобы выйти, мне нужен ребёнок. Тот, у кого в жилах вместо крови течёт скверна. Проклятые живут вечно, но детей у нас не бывает. Никогда. А у проклятого эльфа и живой эльфийки…

— Наследник, — сказал я.

— Наследник. С твоей чёрной кровью. Поторопись, сын.

Голос пропал.

Я долго лежал на лавке в темноте таверны, с открытыми глазами. Даниэль тогда как раз накрыл меня своим плащом — я слышал, как он вошёл, как искал лампу, как сказал «спокойной ночи». Я притворился спящим.

Я не ответил отцу. Впервые за всю жизнь — не ответил.

Я думал о Мелме у колодца. О том, как она пела. И о том, что ребёнок, который родится там, где дети не рождаются, будет принадлежать не матери и не отцу.

А ему.

Глава 47. Прости, Элфдид

Мы открыли дверь и увидели обычного человека.

Старая одежда, похожая на королевскую, выцветшая, потёртая. Светлые волосы. Он сидел на корточках у стены, а рядом с ним, в цепях, с заклеенным ртом, лежала девушка. Одета странно, не по нашей моде. И он что-то шептал ей на ухо.

Уши у девушки были острые. Длиннее обычных.

— Хватит издеваться, Орин, — громко сказал Дрейк.

Мы уставились на него. Все трое.

— О! — Человек у стены поднялся и повернулся к нам. Лицо у него было безумное. Весёлое и безумное, как у ребёнка, который поджёг дом и смотрит. — Элфдид! Какими судьбами?

— А где босс? — растерянно спросил Хакер.

— Мне кажется, тут что-то другое, — засмеялся Козаса. — Нестандартная зачистка.

Но я видел, как смотрят друг на друга Дрейк и этот человек. Так не смотрят на босса. Так смотрят на старого врага.

— Отпусти мою сестру, — сказал Дрейк. Грубо, громко. Шагнул вперёд и вытащил свой стальной окровавленный меч — мой подарок.

— Элфдид? — жалобно протянул Орин. — Неужели ты всё ещё против нашей с Мелмой свадьбы?

И засмеялся.

— Никакой свадьбы не будет, — сказал Дрейк. — Гааран тебе запрещает.

На его коже проступила скверна. Тёмными прожилками, как трещины на старом фарфоре.

Я смотрел на девушку. Она плакала. Слёзы текли из-под рыжих волос, капали на каменный пол. Мне стало её жаль. Я потянулся за топором за спиной.

Тело не послушалось. И в голове раздался голос — низкий, тяжёлый, древний:

Не мешай.

Я не знал, чей это голос. Но решил рискнуть. Рванул топор из-за спины. Руки всё-таки послушались.

И я понял, что остался один.

Не было ни Дрейка, ни Хакера, ни Козасы, ни девушки. Только пустая круглая комната в зелёном свете. И Орин.

* * *

— Хочешь помочь другу, иномирянин?

Смех. Острая боль в груди. Его меч — он держал его рукой, небрежно, как держат вилку, — вошёл мне в сердце. Я упал на колени.

— Где же твоя сила? — спросил Орин.

Я прочитал щит смерти. Скверна поползла по коже. Вспышка — и снова боль в груди. Щит исчез.

— Где же твоя сила?

Я снова попытался. Вспышка. Боль. «Где же твоя сила?»

Я хотел уйти. Перейти в реальность, проснуться рядом с женой, в шесть утра. Не мог сосредоточиться. Его лицо висело надо мной. Он надавил на меч и прошептал, еле слышно:

— Ты человек. Ты рождён в другом мире. Вы тратите силы на свою реальность. Поэтому вы…

Последнее слово он закричал:

— СЛАБЫ!

И изрубил меня. Кровь была везде. Было страшно, и хотелось просто умереть. Но он улыбнулся:

— Мне это нравится.

Вспышка. «Слабы!» Боль. Я падал. Пытался отползти. Вспышка. «Слабы!» Боль. Тело сводило. Снова. Снова. Снова. Я перестал считать.

— Дрейк, — прошептал я. — Зачем ты нас сюда привёл…

Вспышка.

* * *

Тьма сгущалась над нами — над Орином и надо мной. Я, Элфдид, сын Гаарана, чувствовал, как закипает моя чёрная кровь. Как во мне поднимается одно желание: убить Орина.

— Дрейкон Элфдид! — Орин хохотал. Бешено, захлёбываясь. — Ты решил перечить мне? Богу нового мира? Даже Гааран не так силён, как я!

Ублюдок, — сказал отец у меня в голове. Он терпеть не мог этого человека. Элфдид. Займись им. А я помогу твоим друзьям. Надо дать им уйти в их мир.

Ты же не собираешься…

Пусть лучше они живыми проснутся в своей реальности, чем навсегда останутся в башне с переломанным рассудком.

В его голосе было сожаление. И страх. Я никогда не слышал, чтобы отец боялся.

Доверься мне, отец, — сказал я.

И услышал смех Орина. Он слышал нас. Всё это время.

— Довериться тебе? Элфдид? Напомнить тебе, кто открыл разлом на свадьбе? Кто погубил столицу Мелвелдила? — Он смеялся, и глаза у него были бешеные. — Думаешь, это так легко скрыть? Думаешь, твои карточные фокусы против меня сработают? Я хотел смерти Мелвелдила. Хотел построить на его месте новый Морактар, город проклятых. А ты сделал всё сам. Своими руками.

Я видел глаза Мелмы. Огромные, полные слёз.

Всё, что он сказал, было правдой.

— Одного не пойму, — не унимался Орин. — Где ты взял такие карты?

* * *

— Карта забвения, — сказал я. — Я первый из проклятых научился бросать вещи сквозь разломы. Из мира в мир. Сам ходить боялся. А отец ходил. И приносил. И учил.

Я медленно опустился на колени перед Орином. Как перед королём.

— Сегодня, — сказал я, — самый подходящий день, чтобы ты ВСЁ ЗАБЫЛ, ОРИН.

Каменный пол затрясся. На нём проступила карта — огромная, во весь этаж. Рисунок, похожий на человеческий мозг, расколотый надвое. Мои глаза загорелись красным. Я чувствовал это — как жар под веками.

Орин засмеялся.

— А я-то думал, куда ты её спрятал! Думаешь, меня так просто убить? Стереть мне память? Мне? ОРИНУ! ЧЁРНОМУ ПРИНЦУ И ЧЁРНОМУ КОРОЛЮ!

Я слышал только его смех. Тишина поглощала моё дыхание. В глазах была тьма. Я не понимал, что происходит.

И услышал последние слова. Голос отца. Тихий. Обращённый не ко мне.

— Орин. Это твоё настоящее имя, сынок. Я назвал тебя так, потому что оно значит власть и первенство. Ты родился Чёрным королём и Чёрным принцем. Но в битве с Нуаду он, чтобы уберечь тебя от скверны и от дурной славы, подарил тебе свободу. Стёр тебе память. А меня запечатал в Предвечном лесу. Потом я почувствовал, что в семье избранных родился мальчик. И шепнул его отцу во сне имя. Орин.

Сынок. Он сказал «сынок». Ему. Не мне.

Я больше не мог держать мысли. Тьма сгущалась в голове.

— Прости, Элфдид, — сказал отец.

И я забылся.

* * *

Зеркало погасло на этом месте. Я ждала. Ночь, другую, третью. Оно больше ничего не показывало — только моё лицо и свечу за плечом.

Я не знаю, что стало с Мелмой. Я не знаю, проснулся ли Даниэль в шесть утра рядом с женой — или проснулся, но уже не тем. Не знаю, ушли ли Козаса и Хакер домой. Не знаю, кто из двоих забыл — Орин или тот, кто бросил карту. Может быть, оба.

Я знаю другое. Пешки в наших шахматах передвигает не тот, кто сидит за доской. Чёрную корону бросили в разлом, чтобы она не нашла хозяина. Она нашла. В лесу, который во всех мирах один и тот же. Сначала Саламандр. Потом мой отец.

Я знаю, что карты, которые кто-то бросал сквозь разломы, находят. До сих пор. Белые. С рисунками. С водяными знаками. Связь. Невидимость. Забвение. Одна такая лежала когда-то на подушке у моего отца, с запиской: «Для того, чего никто не должен видеть». Её оставил человек с зелёными, как трава, волосами, который появился из Фрактала и называл себя Листом.

Я не пишу, что это один и тот же человек. Я не знаю. Я пишу только то, что видела.

И ещё одно. Гаарану нужен ребёнок, у которого вместо крови течёт скверна. Ребёнок, рождённый там, где дети не рождаются.

Я подумала о Мэл. О девочке, которую Велес назвал девочкой с чёрной кровью. О её левом глазе, который по ночам горит красным.

И запретила себе думать дальше.

Часть седьмая. День Появления. Глава 48. Апостол

Апостол помнил крышу лучше, чем король.

Он никогда никому этого не говорил. Да и кому сказать? Король сам рассказывал всем про крышу. Про башню Оди, про яблоки с мёдом, про зелёноволосого мальчишку, который однажды перестал приходить. Рассказывал так, будто это была его крыша и его история, и больше ничья.

А Апостол помнил, что пришёл туда на следующее лето.

* * *

Ему было четырнадцать. В том мире у него был отец, который пил, и мать, которая делала вид, что не замечает. И была игра. Окно, город, башни, фонтан. Он приходил сюда каждый вечер и бродил по улицам до утра, потому что идти обратно не хотелось. Однажды, в сумерках, он увидел на крыше старой башни у западной стены мальчишку.

Мальчишка сидел на коньке, свесив ноги, и смотрел на город. Один.

Апостол залез к нему по водосточной трубе. Сам не знал зачем. Сел рядом. Мальчишка посмотрел на него — карие глаза, тёмные растрёпанные волосы — и ничего не сказал. Долго. А потом сказал:

— Ты не он.

— Кто?

— Неважно. — Мальчишка отвернулся. — Сиди, если хочешь.

Апостол сидел. На следующий вечер пришёл снова. И на следующий. Всё лето. Они разговаривали. Обо всём. Мальчишка рассказывал о мире, о городе, о матери, которая печёт яблоки. Апостол — мало. Ему не хотелось рассказывать о своём. Ему хотелось слушать.

И каждый раз, когда мальчишка смеялся, или задумывался, или вдруг замолкал посреди фразы, Апостол видел, как тот смотрит на пустое место рядом. Слева. Там, где сидел тот, другой. Зеленоволосый. Листаф.

— Он обнял меня однажды, — сказал мальчишка как-то в конце лета. — Здесь. И сказал, что когда обнимаешь, отдаёшь частицу души. Смешно, да?

— Смешно, — сказал Апостол.

Он не засмеялся. Он подумал тогда, что тоже мог бы обнять. Прямо сейчас. Протянуть руку. Он не протянул. Побоялся, что мальчишка скажет «ты не он».

Это было первое, что он не сделал.

* * *

Потом они выросли. Там, в том мире. Здесь — тоже. Апостол видел, как друг становится сильным. Как вокруг него собираются люди. Как он основывает клан. «Дети ночи». Апостол был с ним с первого дня. Заместитель. Друг. Нянька. Совесть. Кто угодно. Он сам это всем говорил, улыбаясь, и все смеялись.

Он видел, как друг встречает Нику.

Ника пришла в клан стражем, высокая, светловолосая, с прямой спиной и серыми глазами. Апостол увидел её первым. В тот же день. Во дворе, у ворот, когда она спрыгнула с коня и огляделась. Он стоял на крыльце и смотрел на неё, и что-то в груди у него сжалось, как сжимается кулак.

Через неделю она смотрела только на Короля.

Апостол не сказал ничего. Он улыбался. Он всегда улыбался. Он стоял на свадьбе… нет, свадьбы не было. Король так и не женился на ней. Говорил, что не время. Что мир сломан, что Луна, что пламя. А Ника ждала. Апостол видел, как она ждёт.

Это было второе, что он не сделал. Не сказал ей. Ни разу.

* * *

Потом была корона.

Апостол знал о ней раньше, чем кто-либо, кроме Лорелин. Не потому, что ему сказали. Потому что он смотрел. Он всегда смотрел. Он видел, как Король вернулся из той поездки через Ледяные земли — худой, обмороженный, с сумкой за плечом, которую никогда не снимал. Видел, как он касается виска пальцами, задумавшись. Видел красную искру на дне карих глаз.

И видел, как Король начал смотреть на Лорелин.

Не так, как на Нику. Иначе. Апостол не мог понять как. Он смотрел на это годами и не мог понять. Король смотрел на эту девушку из пепла так, будто искал в ней что-то. Как когда-то, на крыше, смотрел на пустое место слева. Будто она была тем, кто ушёл и вернулся.

Апостол ненавидел её с первого дня.

* * *

Когда Алзор запер Короля в кубике, Апостол получил всё.

Клан. «Детей ночи». Замок с белыми стенами и тёмными орхидеями. Рыцарей, которые теперь кланялись ему. Нику, которая через год, устав ждать, сказала «да». Мэл, маленькую, испуганную, плачущую по ночам. Он приходил к ней, когда она плакала, садился на край кровати и говорил: «Тише, тише, маленькая. Я здесь. Я с тобой». И она затихала.

Два года он был счастлив. Он и не знал, что может быть так счастлив.

А потом город проголосовал.

Он сам положил ладонь на камень. Зелёный. Потому что все смотрели. Потому что так делают друзья. Потому что он был заместителем, нянькой, совестью, кем угодно. Он улыбнулся толпе, и толпа его хвалила. «Настоящий друг. Даже после всего».

Ника положила ладонь. Он не видел цвета. Он никогда её не спрашивал. Он боялся ответа.

* * *

Король вернулся худым и тихим. Отдал корону Лорелин под дождём. Встал на колени перед ней в грязи, при всём клане, а потом зашёл в замок и спросил у Ники, почему он мокрый.

Апостол думал, что теперь всё будет хорошо. Король больше не опасен. Король больше не помнит. Король живёт в городе, в маленькой комнате над Аллеей, и приезжает по выходным играть с дочерью. Клан остался у Апостола. Ника осталась у Апостола. Мэл…

Мэл просилась к отцу.

Каждый раз. Каждые выходные. Она стояла у окна с утра и ждала. А когда он уезжал, плакала. Не так, как раньше, когда звала его из кубика. Злее. Её правый глаз загорался, и вещи вокруг начинали тлеть.

Апостол боялся этого глаза.

Он помнил ночь её рождения. Крик мира. Сломанное окно. Алзор, говорящий «дитя бага». Он помнил, как Знахарь держал её на руках и не знал, что она такое. Никто не знал. А теперь она росла, и глаз её загорался, и вещи вокруг тлели. И Апостол смотрел на неё и думал: что будет, когда она вырастет? Что будет, когда она разозлится по-настоящему?

И что будет, если она разозлится на него?

* * *

Месяц назад Король сказал, что заберёт её.

Сказал это Нике, в большом зале, при Апостоле. Спокойно. Без угроз. «Я хочу, чтобы она жила со мной. Хоть немного. Я два года её не видел». Ника отказала. Король не стал спорить. Кивнул и уехал.

Апостол смотрел ему вслед и думал: он всегда всё забирает.

Сначала Листафа — нет, Листаф ушёл сам, но Король забрал память о нём, сделал её своей, и Апостол всегда был только «не он». Потом крышу. Потом клан — Апостол его строил, Апостол сидел ночами над письмами и картами, а все называли клан «Детьми Короля». Потом Нику. А теперь — Мэл.

И Нику снова. Апостол видел. Видел, как Ника смотрит в окно на пустую дорогу за рекой. Каждый вечер. Как раньше.

Ночью он сидел на краю её кровати и смотрел, как она спит. И не заметил, как сказал вслух:

— Он её заберёт. Девчонку. А потом и тебя.

* * *

На прошлой неделе он видел Короля у окна Мэл.

Он не спал. Он часто не спал теперь. Вышел во двор, подышать, и увидел, как тень у орхидейного дерева лезет вверх по глицинии. К её окну. Апостол замер у крыльца, в тени двери.

Он слышал не всё. Ветер шумел в листве. Но кое-что слышал.

«После охоты. Заберу тебя. Обещаю».

«Лорелин не злая. Запомни».

«Если со мной что-нибудь случится».

Апостол стоял у крыльца до рассвета. Смотрел, как Король спускается по глицинии, неловко, тяжело. Как машет рукой окну. Как уходит к воротам, не оглядываясь.

Потом поднял голову и посмотрел на окно. Мэл смотрела на него сверху. Он видел её лицо, бледное в сером рассвете, и правый глаз, который вспыхнул красным.

Она отшатнулась от окна.

Апостол поднялся по лестнице. Остановился у её двери. Постоял. Он не знал, зачем стоит. Он не собирался входить. Он просто стоял и слушал, как она не дышит за дверью.

Потом пошёл к Нике.

* * *

«Лорелин не злая».

Эти слова не давали ему спать. Всю неделю. Он лежал рядом с Никой и слышал их снова и снова. Голос Короля. Шёпот у окна. «Запомни. Пожалуйста».

Король учил Мэл любить Лорелин. Ту, которая забрала его в кубик. Ту, которой он отдал корону. Ту, ради которой он встал на колени под дождём. Ту, которая смотрела на Апостола своими разными глазами так, будто видела его насквозь. Будто знала.

Апостол не знал, что она знает. Но ему казалось — всё.

Если Мэл уйдёт к отцу. Если Мэл будет жить в городе, в маленькой комнате над Аллеей. Если отец будет водить её в Обитель играть в шахматы с Чёрной королевой. Если Мэл однажды поверит, что Лорелин не злая. Если Мэл однажды узнает…

Что узнает? Апостол сам не знал. Но чувствовал, что есть что-то. Какая-то тайна. Что-то, что Король знал раньше и забыл, а Лорелин помнит. И что если Мэл узнает это, Апостол останется ни с чем. Снова. Как на крыше. «Ты не он».

* * *

Велес позвал их на охоту за три дня.

Тёмные волки расплодились у южной границы, в старом лесу за рекой. Крупные, чёрные, с красными глазами. Нападали на путников, на караваны. Стражи не справлялись. Велес попросил «Детей ночи». Король согласился сразу. Апостол — тоже.

— Втроём? — спросил Апостол.

— Втроём, — сказал Велес. — Как в старые времена.

Апостол не помнил никаких старых времён, когда они охотились втроём. Но кивнул.

Накануне он зашёл в оружейную и долго стоял перед стойкой с мечами. Выбрал свой, старый, с потёртой рукоятью. Проверил заточку. Потом взял второй, короткий, и спрятал в сапог.

Он не знал, зачем. Правда не знал. Просто взял.

* * *

Ночью перед охотой ему приснился сон.

Темнота. Тёплая, густая, пахнущая гнилыми фруктами. И в ней — два красных глаза. Огромные, неподвижные. Они смотрели на него. Долго.

Как думаешь, — сказал голос, ласковый, бесконечно ласковый, — я враг тебе или же друг?

Апостол не ответил. Он смотрел в красные глаза и не мог отвести взгляд.

Ты всю жизнь не выбирал, — сказал голос. — Не протянул руку на крыше. Не сказал ей. Не остановил его, когда он надел меня. Не открыл дверь, когда девочка не дышала. Ты стоишь в тени и смотришь. Всегда. А потом улыбаешься.

— Замолчи.

Выбор есть всегда, — сказал голос. — Он сделал свой. Отказался от меня. Отказался выбирать. А ты? Ты когда-нибудь выберешь?

Пауза. Глаза моргнули, медленно, одновременно.

Убей или будешь убит.

Апостол проснулся. Ника спала рядом, отвернувшись к стене. За окном светало. Он лежал и смотрел в потолок, и сердце его стучало ровно и спокойно. Совсем спокойно.

Он встал, оделся. Надел перевязь с мечом. Сунул короткий клинок в сапог. Спустился во двор, где уже ждали оседланные кони.

Проходя мимо комнаты Мэл, он остановился. Дверь была закрыта. За ней было тихо.

— Я за ним присмотрю, — сказал он двери. Тихо. И пошёл дальше.

* * *

Король ждал у ворот. На Эльсе, в чёрном плаще. Под плащом, Апостол видел, у пояса что-то оттягивало ткань. Маленькое, тяжёлое.

— Готов? — спросил Король.

— Готов.

Король улыбнулся ему. Так, как улыбался на крыше. Давно. Когда им было по четырнадцать.

— Знаешь, — сказал он, — я тут вспоминал. Ночью. Не мог уснуть. Вспомнил, как ты залез ко мне на крышу. Тогда. По водосточной трубе. Ты чуть не сорвался. Я думал, ты свалишься.

Апостол замер.

— Ты помнишь?

— Немного. — Король пожал плечами. — Обрывками. Корона много забрала. Но это помню. Ты сел рядом и ничего не сказал. Весь вечер. А я сказал тебе какую-то глупость.

— «Ты не он», — сказал Апостол.

Король нахмурился.

— Я так сказал?

— Да.

— Прости. — Король помолчал. — Я был дураком. Мне тогда было плохо. Листаф ушёл. А ты пришёл. И я… — Он покачал головой. — Ты знаешь, ты единственный, кто тогда пришёл. Единственный. Я никогда тебе не говорил. Спасибо.

Апостол смотрел на него. Долго. На его худое лицо, на карие глаза, усталые, тёплые.

Он мог бы сейчас развернуть коня. Мог бы сказать: «Я не поеду». Мог бы сказать что угодно. Мог бы, наконец, протянуть руку.

— Поехали, — сказал Апостол. — Велес ждёт.

И улыбнулся.

Глава 49. Котёнок

Лагерь разбили в середине леса, на поляне у ручья. Лес был небольшой, но густой, и Велес, пока ставил палатку, всё оглядывался: красиво. Ели в три обхвата, мох по колено, папоротники выше пояса. Птицы щебетали. Солнце пробивалось сквозь кроны косыми золотыми столбами. Летний лес в начале осени, когда никого нет, — лучшее место на свете.

Он распаковал мешок, нащупал в потайном кармане фляжку. «Заводка». Вова из «Детей ночи» гнал её в своём чулане по рецепту, который никому не показывал, и Велес выменял у него последнюю бутылку за три дня до того, как Вова… Велес не стал додумывать. Поцеловал фляжку. Разлил по трём походным стопкам.

— Спасибо, не буду, — сказал Апостол. Он доставал из огромной сумки охотничий лук. — Мне дали понять, что дома лучше не появляться, если выпью.

Велес хохотнул и поднёс стопку ко рту.

— Не пей, — сказал Король.

Он стоял у ели на краю поляны и смотрел на кору. По коре сползала чёрная жижа. Медленно, густо, как смола, только смола так не пахнет. Пахло гнилыми фруктами.

— Мне кажется, — сказал Король, не оборачиваясь, — если ты сейчас выпьешь, то бросишь пить сегодня же. При таких обстоятельствах.

— При каких? — Велес улыбнулся. Но стопку отставил.

— Тут живут тёмные волки, — сказал Апостол и натянул тетиву потуже. — Из самой тьмы. Весёлое в том, что чем дольше держишься, тем они сильнее. Волна за волной. Пока не умрёшь.

Король обернулся.

— А как выйти отсюда живым?

— Не знаю. Все умирают на одиннадцатой-четырнадцатой волне. Говорят, если продержаться больше полутора минут после последней — выживешь. — Апостол засмеялся. — А ты чего смерти боишься? Встанешь у статуи. Как все.

Велес смотрел на Короля. И вдруг понял.

Он вспомнил карту под зеркалом в бане. Женщину с младенцем за голубым барьером. Вспомнил, что Король вышел из куба без тела — тело его лежало там, в другом мире, в земле. Что здесь от него осталось только то, что держит корона. Фантом. Человек, который выжил физически в мире, который только снится.

Статуя клана его не поднимет. Если он умрёт здесь — он умрёт везде.

— Я дурак, — тихо сказал Велес.

Он подошёл к Королю и протянул ему свой лук. Проходя мимо, сказал совсем тихо, только ему:

— Держись, братка. Я с тобой. Я знаю, чего ты боишься.

* * *

Первая волна пришла с запада. Шорох папоротников. Тишина. Потом — с востока, откуда не ждали.

Небольшой волк, чёрный, гибкий, бросился на Короля. Король выстрелил — стрела выпала из пальцев, даже не сорвавшись с тетивы. Он отбросил лук, поймал волка за горло голой рукой и швырнул в ствол. Волк обмяк.

— Меч дать? — крикнул Апостол, всаживая стрелу в голову следующему. — Я смотрю, с луком ты не дружишь.

— Без самонаведения ты бы тут тоже помучился, — сказал Велес и кинул Королю свой запасной меч.

Король не поймал. Меч упал в мох. Король протянул к нему ладонь — и тьма подхватила меч, как на цепи, на невидимой нитке, и меч взлетел и разрубил бегущего волка надвое.

Вторая волна. Третья. Четвёртая. Волки становились крупнее. Пятая. Шестая. Глаза у них горели красным. Седьмая — и с ней пришли первые размером с телёнка.

Они держались спиной к спине. Втроём. Как в старые времена, которых, может, и не было.

* * *

На девятой волне Велес увидел девочку.

Она стояла на краю поляны, между двумя елями, в тени, куда не доставало солнце. Маленькая. Светлая. В белой маске. Маска была кошачья — острые ушки, нарисованные усы, прорези для глаз. Детская. Такие продают на ярмарке в Альказаке за медяк.

Волки обтекали её, как вода обтекает камень. Не трогали.

— Король, — сказал Велес. — Там…

Король уже смотрел. Велес видел его лицо. Оно было белым.

— Привет, братик, — сказала девочка в маске.

Голос не был детским.

Она подняла руки к маске и сняла её. Под маской было лицо. Взрослое, девичье, бледное как бумага. Белые волосы. Голубые глаза — бешеные. Чёрное платье, тонкое, как дым над костром. На груди — медальон. Голубой и оранжевый сразу, как будто лёд и огонь сплавили в один кусок.

— Рика, — сказал Король.

— Скучал?

* * *

Что было дальше, Велес так и не смог потом рассказать по порядку.

Мир дрогнул. Поляна поплыла. Он моргнул — и увидел Апостола. Апостол стоял над ним, Велесом, с коротким клинком в руке. И клинок был в крови. И Велес лежал на мху. И кровь была его.

Он видел это. Видел своими глазами. И одновременно чувствовал, что стоит на ногах, что меч у него в руке, что никакой раны нет.

— Смотри, братик, — пела Рика. — Смотри, что твой друг сделал. Он и тебя так же. Он всех так. Смотри.

Король смотрел.

Велес видел, как с ним это происходит. Как поднимается из глубины что-то, чему нет названия. Ненависть. Страх. Боль. Отчаяние. И под всем этим, на самом дне, — радость. Доброта. Всё сразу, всё вперемешку, всё, что он чувствовал последние месяцы и держал в себе, глотал, давил. Тьма вокруг него закрутилась. Сначала медленно, потом быстрее. Буря. Чёрная буря, и в центре её — человек, у которого не осталось ничего своего.

— Давай, — шептала Рика. — Убей его. Убей. Я знаю, ты можешь.

Апостол — настоящий, живой, стоящий в десяти шагах с луком в руках — смотрел на бурю и пятился.

И тогда в буре открылись глаза.

Два. Огромные. Разноцветные: они мерцали, переливались, меняли цвет каждый миг. Но верхняя половина левого и нижняя половина правого не менялись никогда. Красная. И синяя.

Велес знал эти глаза. Видел однажды. Во сне. Думал — во сне.

— Братик, — сказала Рика. Голос у неё вдруг сломался. — Братик. Убей меня. Я знаю, ты можешь. Я заслужила. Я знаю, что ты живой.

Из-под земли выросла кость. Огромная, белая, острая, как шип. Пробила её насквозь.

Буря стихла.

На месте Короля стоял скелет.

Гладкий череп. Пустые глазницы, в которых горели те же разноцветные огни. Сверху на кости опустилась чёрная мантия с капюшоном — соткалась из воздуха, из тьмы, из ничего. Скелет медленно поднял одну руку перед собой. Не сказал ни слова. Улыбался — так, как улыбаются черепа.

Тело Рики поднялось над шипом. Повисло в воздухе. Она была ещё жива.

Из-за спины скелета выросли шесть ладоней. Костяные. Огромные. Они окружили её, как лепестки, и в каждой ладони начала собираться чёрная энергия. Смерть.

— Лучше убей, — прошептала Рика. Кровь шла у неё изо рта. — Тебе будет легче.

Шесть волн выстрелили в одну точку.

От Рики не осталось ничего. Даже пыли.

* * *

Тишина.

Волки исчезли. Все. Будто их и не было. Лес молчал — ни птицы, ни ветра. Велес стоял с мечом в руке, живой, без единой царапины. Апостол — у края поляны, с луком, белый как мел.

Скелет в чёрной мантии повернул голову. Медленно. Посмотрел на Велеса. Потом на Апостола.

Велес понял, что сейчас умрёт. Спокойно понял. Без страха. Просто знал.

И тут где-то очень далеко, на краю слышимости, закричала девочка.

Не здесь. Не в лесу. Голос шёл изнутри — изнутри скелета, из-под мантии, из пустой грудной клетки. Тоненький. Злой. Отчаянный.

— Папочка!

Скелет замер.

— Папа, я знаю, ты добрый! Это мир тебя таким сделал! Папочка! Вернись! Я тебя люблю!

Мэл.

Велес понял это не сразу. Потом понял. Пешка. Белая пешка с обтёртой макушкой, которую девочка не выпускала из кулака четвёртый год. Осколок короны в ней. Ниточка. Она тянулась от далёкого замка «Детей ночи», от детской кроватки, от красного левого глаза — сюда. К отцу.

Мантия начала таять. Костяные ладони в воздухе рассыпались, оставляя после себя мелкие искры, и искры полетели на север, к Альказаку, лёгкие, как пух. Скелет обрастал плотью. Мышцы, кожа, волосы. Глаза стали карими.

Король стоял посреди поляны. Голый по пояс — рубашку разорвало. Дрожал.

— Щекотно, — сказал он вдруг. Не своим голосом. Детским. И засмеялся. Тоже детским смехом.

А потом своим, хриплым, сказал в пустоту:

Гааран. Спасибо. Ты спас мою душу. А себя не смог.

Велес не знал, откуда он знает, что Король сказал это. Король не открывал рта.

* * *

В замке «Детей ночи» в эту минуту Ника гуляла с дочерью по саду. Мэл вдруг остановилась посреди дорожки. Левый глаз у неё замерцал — красным, чёрным, красным.

— Папа в опасности, — сказала она.

И побежала к воротам.

Ника догнала её у самой калитки. Схватила. Мэл билась у неё в руках, плакала, кричала что-то про отца. Потом затихла. Потом засмеялась — сквозь слёзы, тоненько.

— Щекотно, мам.

Ника держала её и смотрела на юг, на лес за рекой. Над лесом ничего не было. Обычное небо.

А в маленькой башне у западной стены Альказака старая Оди уронила чашку. Она сама не знала почему. Стояла посреди кухни, среди осколков, и держалась за сердце. За много вёрст от неё, в пустоши, высокий светловолосый лучник остановился посреди дороги и прижал ладонь к левому глазу — глаз жгло голубым и зелёным.

— Держу, — сказал Линк вслух. Никому. — Держу, брат.

* * *

— Что это было? — спросил Апостол. Хрипло.

Король не ответил. Он сидел на мху, обхватив колени, и смотрел на то место, где висела Рика. Там ничего не было. Только примятая трава и пустота.

— Это моя сестра, — сказал он наконец. — Была. Наверное. Я не помню. Я ничего не помню, Велес. Я её убил, а я её не помню.

Велес сел рядом. Протянул фляжку.

Король выпил.

— Она была котёнком, — сказал он. — Маска. Котёнок. Меня так звали когда-то. Котёнком. В клане. Потому что я мурлыкал, когда думал.

— Я знаю, — сказал Велес.

Они сидели молча. Апостол стоял над ними и молчал тоже.

Потом Апостол сказал:

— Стая уйдёт на восток. Новая. Слышите? Они всегда возвращаются. Надо загнать их на тебя, Велес, в овраг, к ручью, там узко. Мы обойдём с востока. Вдвоём.

Велес поднял на него глаза. Апостол смотрел на Короля.

Велес хотел сказать: не надо. Хотел сказать: давайте уйдём. Все вместе. Сейчас. Он не знал, почему хотел это сказать. Предчувствия у него не было. Был только сон, и карта под зеркалом, и девочка в кошачьей маске, которой больше не было.

Он ничего не сказал.

Король поднялся. Посмотрел на Апостола.

— Пойдём, — сказал он. — Как в старые времена.

Они ушли на восток. Велес смотрел им вслед, пока ели не сомкнулись за их спинами.

Это был последний раз, когда он видел Короля живым.

Вечером, у костра, Апостол однажды сказал ему — давно, в другой жизни, на другой охоте, — что там, в реальности, у него тоже были жена и сын. Что он ушёл сюда и не вернулся. Как Король. Что он сам не помнит уже, как зовут сына.

Велес почему-то вспомнил это сейчас. Стоя один в овраге, у ручья, с мечом в руке, когда из-за деревьев пошла новая стая.

Глава 50. Охота

Миюми разбудила меня до рассвета. Она стояла у моей кровати, в ночной рубашке, босая, с одной картой в руке, и рука у неё дрожала.

— Опять, — сказала она.

Я села. Взяла карту.

Шахматная доска. Чёрные и белые клетки. Белый король лежит на боку. А вокруг него растекается тень. Та самая карта. Которой нет в её колоде. Которую я сожгла в камине прошлой зимой.

— Я не раскладывала, — сказала Миюми. — Лорелин. Я не раскладывала. Я спала. Проснулась, а она лежит на подушке. Рядом с лицом.

Я смотрела на карту. Тепло под сердцем сжалось так, что стало больно дышать.

— Где он сегодня? — спросила Миюми. — Король.

— На охоте, — сказала я. — С Велесом. И с Апостолом.

* * *

Я не стала седлать коня. Я рассыпалась прямо в спальне, у открытого окна, и девятнадцать воронов вылетели в серое предрассветное небо.

Лес тёмных волков был на юге, за рекой, у самой границы. Я знала его. Видела сверху много раз. Старый лес, густой, с высокими елями и мохнатыми папоротниками, с оврагами, ручьями и буреломом. Летом там было сыро и душно. Осенью — тихо. А сейчас, в начале осени, когда листья на редких берёзах уже начали желтеть, там было темно даже днём.

Я летела быстро. Быстрее, чем в ночь рождения Мэл. Крылья горели. Внизу проносились холмы, поля, деревни, дорога, река.

На краю леса я увидела их коней. Три. Привязаны у старого дуба. Пасутся. Эльс, вороной жеребец Короля, поднял голову, когда мои птицы пронеслись над ним, и тревожно заржал.

Я нырнула под кроны.

* * *

Внутри было сумрачно и тихо. Мои вороны летели низко, между стволами, и я видела лес их глазами, с девятнадцати сторон. Мох. Корни. Папоротники. Следы.

Следов было много. Человеческих — три пары сапог. И звериных — крупных, широких, с длинными когтями. Много. Целая стая.

Я нашла Велеса первым.

Он стоял в овраге, у ручья, с мечом в руке, и вокруг него лежали волки. Пять. Шесть. Чёрные, огромные, каждый размером с телёнка. Рассечённые, неподвижные. Над ними не было окон. Звери не возрождаются. Велес тяжело дышал. Зелёная форма была разорвана на плече, и по рукаву текла кровь.

— Эй! — крикнул он вдруг. Не мне. Куда-то в лес. — Эй! Где вы? Король!

Тишина.

— Апостол!

Тишина.

Велес огляделся. И я увидела его лицо. Не испуганное. Велес не умел пугаться. Встревоженное. Как у человека, который вдруг понял, что потерял что-то важное и не может вспомнить, где оставил.

— Мы разделились, — сказал он сам себе. — Апостол сказал… Апостол сказал, что они обойдут с востока. Загонят стаю на меня. Я ждал. Стая пришла. А они…

Он посмотрел на восток. Туда, где за деревьями светлело небо.

И побежал.

* * *

Я обогнала его. Мои вороны неслись между стволами, обгоняя ветер, и я искала, искала, искала. Овраги. Поляны. Бурелом.

Я услышала их раньше, чем увидела.

Звон. Металл о металл. Короткий, резкий, как удар колокола. Потом ещё. И ещё. И голоса. Один кричал. Второй — нет.

Поляна была маленькой, круглой, окружённой высокими елями. В центре рос старый, корявый, расщеплённый молнией дуб. Под ним, на мху, среди опавших листьев, дрались двое.

* * *

Я помню всё. Каждое движение. Каждый звук. Я хотела бы забыть, но не могу. Это теперь тоже моё, как пепел, как кухня с жёлтой лампой.

Апостол нападал. С мечом в правой руке и коротким клинком в левой. Быстро, яростно, без остановки. Лицо у него было искажено. Не злостью. Чем-то другим. Отчаянием. Будто он знал, что делает что-то страшное, и не мог остановиться, и ненавидел себя за то, что не может.

Король отступал. Без оружия. Меча у него не было — может, не взял, может, выронил. Он уходил от ударов, уклонялся, отбивал голыми руками, и рукава его рубашки были в крови. Тьма текла из его пальцев, густая, живая. Но он не бил ею. Он ставил её щитом. Отталкивал. Защищался.

Не нападал.

— Почему? — кричал Апостол. — Почему ты не дерёшься?

— Не хочу, — сказал Король. Тихо. Задыхаясь.

— Дерись!

— Нет.

Меч Апостола прошёл сквозь тьму и полоснул Короля по боку. Король пошатнулся. Кровь проступила сквозь рубашку тёмным пятном.

— Ты всегда! — Апостол ударил снова. — Всегда! Ты всегда всё забирал! Крышу! Нику! Клан! А теперь Мэл! И даже драться со мной не хочешь! Даже это! Я даже этого не стою, да? Я даже не стою того, чтобы ты меня убил!

— Ты стоишь, — сказал Король. — Ты стоишь больше, чем я.

Апостол замер. На миг. Меч его остановился в воздухе.

— Что?

— Ты стоишь больше, — повторил Король. Он стоял, прижимая ладонь к боку, и кровь текла между пальцев. — Ты всегда был лучше меня. Добрее. Ты пришёл на крышу, когда мне было плохо. Ты сидел со мной всё лето. Ты строил клан, пока я играл в короля. Ты заботился о Нике, когда я её бросил. Ты растил Мэл, пока я сидел в цепях. — Он помолчал. — Я сказал тебе тогда «ты не он». Я был дураком. Ты — не он. Ты — ты. Это лучше.

Апостол смотрел на него. Меч в его руке дрожал.

А потом с поляны раздался звук. Тихий, металлический. Что-то упало из-под плаща Короля, из-за пояса, на мох. Чёрное. Матовое. Тусклое.

Пистолет Симона.

* * *

Они оба посмотрели на него.

Я видела их лица. Сверху, с девятнадцати сторон. Видела, как Король бледнеет. Как Апостол медленно опускает меч.

Я бросила воронов вниз.

Все разом. Все девятнадцать. Как тогда, на арене. Как в переулке. Я знала, что не успею. Я всегда знала. Но бросила.

Апостол наклонился. Быстро. Пальцы его сомкнулись на рукояти.

Я слышала голос. Не корону. Пистолет. Тот, который говорил мне ночами из шкатулки под зеркалом: «Она не знала. Я защита. Для того, кто готов выбрать». Тот, который молчал в руке Короля, потому что Король из него не стрелял.

Сейчас он говорил с Апостолом.

Сейчас, — сказал он. Ласково. Очень ласково. Как мать. — Ты всю жизнь не выбирал. Выбери. Сейчас.

Апостол поднял пистолет.

— Не надо, — сказал Король.

Мои вороны падали с неба. Двадцать шагов. Пятнадцать. Десять.

Вспышка.

* * *

Король упал на спину. На мох, на опавшие листья, под корявый дуб. Рука его медленно разжалась на груди.

Мои вороны обрушились на Апостола. Клювы, когти, крылья. Он закричал, закрыл лицо руками, выронил пистолет. Тот упал в мох, рядом с телом Короля.

Я собралась на поляне. Не помню как. Просто вдруг оказалась на коленях рядом с ним, на мокром мху, и держала его голову, и звала.

— Папа. Папа. Папа.

Я не называла его так никогда. Ни разу. Ни здесь, ни там, на кухне с жёлтой лампой, — нет, там называла. «Пап». Под столом. Но здесь — ни разу.

Он открыл глаза.

Они были ясными. Такими же ясными, как в Песчаных землях, когда он держал корону. Он смотрел на меня, и я видела, что он меня узнаёт. Не как Чёрную королеву. Не как подругу, с которой он играл в шахматы. Как дочь.

— Лорелин, — сказал он. Голос был тихим, хриплым. Кровь пузырилась на губах. — Ты пришла.

— Я всегда прихожу.

— Знаю. — Он улыбнулся. — Ты пришла за мной. В пепел. Я помню. Я всё помню. Это она отпускает. Корона. Видишь? Когда умираешь — она отпускает. Всё возвращается.

— Не умирай.

— Поздно. — Он поднял руку, медленно, с трудом, и коснулся моей щеки. Ладонь была холодной. — Кухня. Жёлтая лампа. Ты под столом. Ты была такая маленькая.

— Папа…

— Королеву нельзя потерять, — сказал он. — Помнишь? Короля можно спрятать. Королеву нельзя.

Над ним вспыхнуло окно. Голубое. Имя. Его имя. Я видела его. Впервые за все годы. Буквы, которые я знала с детства, которые мама перестала произносить, когда мне было шесть.

Я не напишу его здесь. Корона забрала его у меня тогда, в ту же секунду. Я видела буквы. Я помню, что видела. Но какие — не помню. Не могу вспомнить. Это последнее, что она у меня забрала.

Под именем — прочерк.

И ниже: «Окончательно».

— Мэл, — сказал он. — Береги Мэл. Скажи ей…

Он не договорил.

* * *

Тело не рассыпалось.

Я ждала белых искр. Как у Каина. Как у Мельциара. Как у старика в пепле. Их не было.

Вместо них из раны на его груди потекла темнота.

Сначала тонкой струйкой, как дым от погасшей свечи. Потом гуще. Чёрная, вязкая, живая. Она текла на мох, и мох под ней чернел и сох. Она текла на мои руки, и руки мои немели. Она поднималась вверх, к кронам, к небу, расползалась, ширилась.

И мир закричал.

Тот же звук. Я узнала его сразу. Высокий, режущий, на одной ноте, как скрип железа по стеклу. Как в ночь рождения Мэл. Только громче. Бесконечно громче. Он шёл отовсюду — из деревьев, из земли, из воздуха, из меня.

А далеко на севере, в Обители, в малом зале, на шахматной доске, корона закричала вместе с ним.

Я почувствовала это. Крючок под сердцем рванул так, что я упала на мох рядом с телом. Тепло полыхнуло. Фиолетовая стена, которую я держала с того дня под дождём, затрещала.

Ах, — сказал голос. Не ласково. Голодно. Торжествующе. — Ах, вот и всё. Договор был с ним. Душа к душе. Он умер, и договор порвался. И я свободна, дитя. Наконец свободна.

* * *

Темнота над поляной поднималась всё выше. Я видела её глазами воронов, которые метались над деревьями, в ужасе, кричали. Огромный столб. Чёрный. До самого неба. И на верхушке он начал расползаться. Как чернила в воде. Как тень, которую отбрасывает что-то огромное, невидимое, вставшее между солнцем и землёй.

Тень. Тень Чёрной короны.

Она легла на лес. На холмы. На реку. Поползла на север. К Альказаку. К Обители. К «Детям ночи». Ко всем.

Где-то за деревьями кричал Велес. Звал. Я не могла ответить.

Апостол стоял на краю поляны. Лицо его было исклёвано, в крови. Он смотрел на тело Короля. На темноту, которая текла из раны. На меня.

Потом развернулся и побежал.

Я не остановила его. Я не могла пошевелиться. Я лежала на мху рядом с отцом и смотрела, как темнота поднимается к небу. И слышала, как где-то очень далеко, за лесом, за рекой, за холмами, в Альказаке начинают кричать люди.

* * *

Велес выбежал на поляну через минуту. Остановился. Увидел.

Он не сказал ничего. Опустился на колени рядом со мной. Протянул руку к телу Короля и не коснулся. Темнота текла сквозь его пальцы.

— Это он, — сказал Велес тихо. — Это тень. Я видел её. Однажды. Давно. Во сне. Думал, что во сне.

Он поднял с мха пистолет. Тот, что выронил Апостол. Завернул в платок. Спрятал за пазуху. Руки у него не дрожали.

— Что будет? — спросила я.

— Не знаю. — Велес смотрел на север. Туда, где тень уже накрыла горизонт. — Но мы уже дважды теряли всё. Луна. И теперь — это.

Он поднял меня на ноги. Я не сопротивлялась.

— Лорелин. Вы можете это остановить?

Я посмотрела на тело отца. На темноту, текущую из его груди. На небо, чернеющее над лесом.

Никогда не закрывай доску, — сказал он мне. Под дождём. Никогда не убирай фигуры. Пусть стоят. Всегда. Что бы ни случилось.

Это хороший замок для неё. Старый. Старше, чем ты думаешь.

— Может быть, — сказала я.

И рассыпалась.

Глава 51. Тень

Велес вынес его из леса на руках.

Он не помнил, как это решил. Помнил только, что Лорелин рассыпалась у него на глазах, и вороны, девятнадцать, ушли вверх, сквозь чёрные кроны, на север, и он остался на поляне один. С телом. С темнотой, которая текла из раны на груди. С пистолетом за пазухой, тёплым, как живое.

Оставить его здесь было нельзя. Это Велес знал точно. Не потому, что звери. Потому что тень. Она текла из него, не останавливаясь, и если оставить, она будет течь здесь, в лесу, одна, без присмотра. А если взять…

Он не знал, что будет, если взять. Но взял.

Тело было лёгким. Страшно лёгким, как тело ребёнка. Темнота текла по рукам Велеса, по форме, по сапогам, и там, где она касалась, кожа немела, будто на морозе. Велес не останавливался. Он шёл через лес к старому дубу, где стояли кони, и темнота текла за ним следом, по мху, по корням, оставляя чёрную полосу.

Кони рвались с привязи. Эльс, вороной жеребец Короля, бился, вставал на дыбы, хрипел. Конь Апостола исчез — оборванный повод висел на ветке. Когда Велес подошёл с телом на руках, Эльс посмотрел на хозяина, рванул повод так, что треснула ветка дуба, и ушёл в лес. Не на север, не к дому — в чащу. Его потом искали. Не нашли. Велес положил тело поперёк седла своего коня, сам сел позади. Конь дрожал всем телом, но не сбросил.

— Тихо, — сказал Велес. — Тихо. Домой.

И пустил его вскачь.

* * *

Тень он увидел, выехав из леса.

Она висела над миром. Не туча, не дым. Тень. Плоская, чёрная, бесконечная, как если бы кто-то огромный встал между солнцем и землёй и заслонил полнеба. Края её были неровными, рваными, и они шевелились. Медленно ползли на север. К Альказаку.

Под тенью было темно, как в сумерках, хотя стоял полдень. И холодно. Велес чувствовал, как холод пробирает сквозь форму, сквозь кожу, до костей.

А в тени что-то падало.

Он не сразу понял что. Искры. Цветные. Падали сверху, из тени, на землю, медленно, как снег. Красные. Синие. Зелёные. Белые. Золотые. Их было много, тысячи, и они не гасли, падая. Они летели куда-то. Не вниз — вбок, на север, к городу, как притянутые.

Велес смотрел на них, и в груди у него поднималось что-то, чего он не испытывал с ночи Фиолетовой Луны. Не страх. Хуже. Узнавание.

Мы уже дважды теряли всё, — подумал он. И понял, что сказал это вслух, там, на поляне, Лорелин. Ещё до того, как увидел.

Он погнал коня.

* * *

Альказак кричал.

Велес въехал через южные ворота, и крик обрушился на него, как волна. Весь город. Все улицы. Тень висела над крышами, и под ней был полумрак, холод, и цветные искры, падающие с неба.

Люди бежали. Во все стороны, без цели, давя друг друга. Кто-то дрался. Велес видел, как двое мужчин у колодца сцепились, катаются по мостовой, бьют друг друга кулаками, и лица у обоих искажены, и глаза у обоих мутные, как у Тёмного сталкера в переулке. Видел женщину на крыльце, которая била ножом в дверь, снова и снова, и кричала. Видел стражника, который стоял посреди улицы с мечом в руке и смотрел на свой меч, будто не понимал, что это такое.

Тень, — подумал Велес. Она будит в них то, что корона показывала Лорелин. Злость. Обиду. Страх.

А искры падали.

Он увидел, куда они падают, у самой площади.

Маленький дом, двухэтажный, с покосившейся вывеской. Велес знал его. Здесь жила семья — мужчина, женщина и мальчик. Мальчику было четыре. Один из тех немногих детей, что родились в Альказаке после Мэл. Их было немного, несколько десятков на весь город. Дети бага, их так и звали, вслед за Алзором. Рождённые невозможно, в мире, который не умел рожать.

Искры летели в окно этого дома. Красные. Тысячами. Как пчёлы в улей.

Велес спрыгнул с коня и бросился к двери.

* * *

Он опоздал.

Мальчик стоял посреди комнаты на втором этаже, маленький, босой, в ночной рубашке. И горел. Не снаружи — изнутри. Красный свет бил из его глаз, изо рта, из кончиков пальцев. Искры влетали в окно и впитывались в него, одна за другой, и с каждой он горел ярче.

Он не кричал. Он смотрел на свои руки с удивлением, будто видел их впервые.

Мать лежала на полу рядом с ним.

Велес понял сразу. Она держала его. Когда искры начали падать. Обняла, прижала к себе, как прижимают ребёнка, когда страшно. И огонь, вливавшийся в мальчика, прошёл сквозь неё.

Над ней висело окно. Метка у неё была. Цифры бежали. Тридцать секунд. Двадцать девять.

Она встанет. В фонтане. Велес знал. Но лицо у неё было такое, что он не хотел знать, что она будет помнить, когда встанет.

Мальчик поднял на него глаза. Красные. С искрами.

— Дядя Велес, — сказал он. — Мне тепло.

Велес не нашёл, что ответить.

* * *

Таких домов было много. Он понял это, выбежав обратно на улицу. Искры падали везде. В каждый дом, где был ребёнок. Красные. Синие — эти были холодными, и дома, в которые они падали, покрывались инеем. Зелёные — и из щелей в мостовой лезли корни. Белые — и в окнах начинал свистеть ветер. Золотые — и воздух трещал молниями.

Стихии.

Он не знал тогда этого слова. Его придумали потом. Велес просто видел, как в детей бага вливается что-то огромное, древнее, что-то, что лежало в короне, в договоре, в душе Короля все эти годы, и что теперь, когда договор порвался, рассыпалось по миру, как рассыпаются бусины с порванной нитки.

Не все матери вставали. У некоторых не было метки. У некоторых метка была, но огонь, или лёд, или молния прошли сквозь них так, что окно мигало, мигало и гасло.

Велес бежал от дома к дому. Вытаскивал. Оттаскивал. Кричал, чтобы не трогали детей. Чтобы отпустили. Его не слышали.

Тело Короля лежало поперёк седла его коня, у площади, и из него текла темнота.

* * *

Он вышел на площадь, когда искры перестали падать.

Это случилось вдруг. Как обрезали. Последние разноцветные огоньки погасли в воздухе, не долетев до крыш. Тень над городом осталась. Но под ней стало тихо. Не спокойно — тихо, как бывает тихо после того, как что-то разбилось.

Фонтан работал. Вода текла по плечам статуй, его и Вайт, спиной к спине, и падала в чашу. Из чаши поднимались люди. Мокрые, ошалевшие, кашляющие. Женщины. Матери. Они выбирались на мостовую и смотрели вокруг, и Велес видел их глаза.

Вайт стояла у фонтана. Белая, в белом, только хвост её был серым от пепла. Она смотрела на него.

— Ты видел, — сказала она. Не спросила.

— Видел.

— Это он?

Велес посмотрел на своего коня, на тело, лежащее поперёк седла.

— Это он, — сказал он.

Вайт подошла. Посмотрела на тело. На темноту, текущую из раны. Долго.

— Корона была на Лорелин, — сказала она. — Почему от него?

— Договор, — сказал Велес. — Он заключал. Не она. Душа к душе. Она держала железку. А договор был в нём.

— Значит, когда он умер…

— Да.

Вайт закрыла глаза.

* * *

Алзор стоял на краю чаши.

Велес не видел, как он появился. Он просто был там, как всегда, длинный, фиолетовый, сутулый, с капюшоном, надвинутым на лицо. Руки его не двигались. Монеты в пальцах не было.

— Алзи, — сказал Велес.

Алзор не ответил. Он смотрел вверх, на тень.

— Алзи. Что это?

— Не знаю, — сказал Алзор.

Впервые за все годы Велес не почувствовал злости, услышав эти слова. Он почувствовал только усталость. Огромную. Как тень над городом.

— Ты должен знать, — сказал он. — Хоть что-то. Хоть что-нибудь.

Алзор медленно опустил голову. Капюшон повернулся к Велесу.

— Я знаю одно, — сказал он. — Она не остановится. Тень. Она будет расти, пока не накроет всё. Весь мир. И под ней все станут такими, как те двое у колодца. Все. Каждый. И будут убивать друг друга, пока не останется никого.

— Как её остановить?

— Не знаю, — повторил Алзор. И отвёл глаза.

Он посмотрел на север.

* * *

Велес проследил за его взглядом. И увидел.

Над северной стеной Альказака, далеко, за крышами, за пустошью, где стояли старые клановые замки, поднималось пламя.

Фиолетовое.

Он узнал его сразу. Он видел его однажды. Давно. В ночь Луны, когда на крыше стоял человек с раскинутыми руками и держал мир. То же пламя. Тот же цвет. Только тогда оно шло из города. А сейчас — из пустоши. Из одной точки. Из Обители тьмы.

И тень над Альказаком дрогнула.

Велес почувствовал это кожей. Холод под тенью шевельнулся, качнулся, как качается вода в чаше, когда её наклоняют. Края тени, рваные, шевелящиеся, перестали ползти на север. Остановились. А потом начали втягиваться. Медленно. Неохотно. Туда, к фиолетовому пламени, к Обители, как вода втягивается в воронку.

— Это она, — сказал Алзор. Голос его был тихим. — Она тянет.

— Лорелин?

— Да.

— Как?

Алзор не ответил. Он смотрел на север, и Велес видел, как дрожат его руки.

* * *

Темнота, текущая из раны Короля, тоже потянулась на север.

Велес увидел это. Она перестала растекаться по седлу и мостовой и потекла в одну сторону. Тонкой струйкой. К северным воротам. Будто кто-то тянул её за нитку.

На площади что-то шевельнулось.

Велес обернулся. Среди людей, выбравшихся из фонтана, среди мокрых, плачущих, ошалевших, стоял юноша. Невысокий, худой, в длинном тёмно-зелёном плаще. Волосы зелёные, яркие, как молодая трава. Глаза светлые, почти прозрачные.

Лист.

Велес видел его однажды, на арене. И слышал о нём от Лорелин. Он стоял посреди площади, неподвижно, и смотрел на тело Короля. Лицо его было бледным, растерянным. Как у человека, который пришёл слишком поздно.

— Ты, — сказал Велес.

Лист перевёл на него взгляд.

— Я опоздал, — сказал он. Тихо. Не Велесу — себе. — Опять. Я всегда опаздываю.

— Куда?

Лист не ответил. Он сделал шаг к телу Короля. Ещё один. Остановился рядом с конём. Протянул руку, медленно, и коснулся волос мёртвого. Легко. Как касаются спящего.

— Ты был прав, — сказал он мёртвому. Тихо, почти неслышно. — Тогда, на крыше. Это глупость. Девчачья.

И Велес увидел, как по щеке Листа течёт слеза.

— Кто ты? — спросил Велес.

Лист посмотрел на него. И в его прозрачных глазах было что-то очень старое. Старше Велеса. Старше Алзора. Старше этого мира.

— Не знаю, — сказал он. — Правда. Иногда кажется, что знаю. А потом — нет.

Он отступил от коня. Шагнул в тень. В самую густую её часть, у края площади, где темнота лежала плотнее всего.

И исчез.

Не рассыпался. Не растаял. Просто перестал быть, как переставали быть дома в ночь Луны. Тень сомкнулась на том месте, где он стоял, и через миг начала втягиваться на север, к фиолетовому пламени, вместе со всей остальной.

Велес стоял и смотрел на пустое место.

— Алзи, — сказал он. — Ты видел?

— Видел, — сказал Алзор.

— Кто это был?

Алзор долго молчал.

— Не знаю, — сказал он наконец. И Велес впервые услышал в этих словах ложь.

* * *

Тень уходила.

Медленно. Тяжело. Как уходит вода из затопленного подвала. Края её стягивались к северу, и над Альказаком сквозь неё начало проступать небо. Серое. Потом голубое. Потом солнце, бледное, осеннее, ударило в мокрые камни площади, в белую чашу фонтана, в спину каменной Вайт.

Люди поднимали головы. Смотрели вверх. Кто-то заплакал. Кто-то засмеялся тем страшным смехом, каким смеются люди, у которых внутри что-то сломалось.

Велес смотрел на север.

Фиолетовое пламя над Обителью тьмы поднималось всё выше. До неба. До самой тени, которая втекала в него, как в воронку, и исчезала. И чем больше тени втекало, тем ярче горело пламя. И тем страшнее.

— Она сгорит, — сказала Вайт. Рядом. Тихо.

Велес не ответил.

— Велес. Она сгорит. Ты понимаешь? Она тянет её в себя. Всю. Через пламя. Ни одно тело этого не выдержит.

— Понимаю.

— Мы должны…

— Что? — Велес повернулся к ней. — Что мы должны? Скажи. Я сделаю.

Вайт смотрела на него жёлтыми лисьими глазами. И молчала.

Алзор тоже молчал.

Темнота, текущая из раны Короля, иссякла. Последняя струйка оторвалась от его груди и улетела на север, тонкая, как волос. Тело на седле стало просто телом. Холодным. Неподвижным. И только тогда, медленно, начало рассыпаться. Белыми искрами. Они поднялись в чистое голубое небо над Альказаком и растаяли.

На седле осталась только рубашка, пробитая на груди, и тёмное пятно на коже седла.

* * *

Много лет спустя Велес скажет об этом коротко: «Я видел Апокалипсис Фиолетовой Луны. Видел гибель под Тенью Чёрной короны».

И не скажет больше ничего. Потому что всё остальное — то, что было потом, в тот же вечер и в следующие недели, в Совете, на улицах, в домах, где жили дети бага, — он рассказывать не будет никому.

Он не простит себе этого никогда. Ни одного дня.

Но это было потом. А в тот полдень он стоял на площади у фонтана, с пустой рубашкой в руках, и смотрел, как на севере горит фиолетовое пламя. И не мог сделать ничего.

Глава 52. Обитель тьмы горит

Я летела домой, и за мной летела тень.

Я чувствовала её спиной. Каждым пером, каждым из девятнадцати маленьких птичьих сердец. Холодная, огромная, она ползла по небу следом за мной, медленно, неотвратимо, и под ней темнела земля. Я не оглядывалась. Если бы оглянулась, я бы упала. Я знала это так же точно, как знала, что внизу подо мной — река, потом холмы, потом пустошь, потом дом.

Крючок под сердцем тянул так, что я не могла дышать. Корона кричала. Я слышала её крик сквозь ветер, сквозь хлопанье крыльев, сквозь собственный крик, которым кричали все мои вороны.

Свободна, — кричала она. — Свободна, свободна, свободна!

Обитель показалась на горизонте, чёрная, острая, с обломанным шпилем. Над ней ещё было солнце. Тень не дошла. Пока.

Я упала во двор, не долетев до крыльца, и собралась на камнях, на коленях, задыхаясь.

* * *

Двор был полон людей.

Все. Все, кто жил в Обители. Их было теперь больше, чем сорок три: за годы пришли новые, человек двести. Рыцари, слуги, маги, ученики. Они стояли во дворе, задрав головы, и смотрели на юг, где над горизонтом росла чёрная полоса. Никто не кричал. Никто не бежал. Они просто стояли и смотрели.

Миюми бросилась ко мне первой. Схватила за плечи.

— Лорелин! Лорелин, что это? Что там?

— Тень, — сказала я. Голос не слушался. — Он умер. Король. Апостол убил его. И договор порвался. И она свободна.

Миюми смотрела на меня. Лицо у неё стало белым, как мел.

— Карта, — прошептала она.

— Да.

Над воротами раздался стук копыт. Конь, весь в пене, влетел во двор, и с него спрыгнул человек в сером плаще. Седой. Худой. В смешных круглых очках, сдвинутых на лоб.

Йфрайт.

— Я видел из города, — сказал он, подходя. Говорил быстро, отрывисто, совсем не так, как обычно. — Тень. Она идёт сюда. Алзор сказал, что она идёт за короной. Лорелин…

— Уводи их, — сказала я.

Он замер.

— Что?

— Уводи. Всех. — Я поднялась на ноги, держась за его руку. — В город. В лес. Куда угодно. Подальше отсюда. Сейчас.

— А ты?

Я посмотрела на замок. На тёмные стены, увитые чёрным плющом. На башни. На окна малого зала на втором этаже, за которыми, я знала, на шахматной доске кричала корона.

— Я остаюсь, — сказала я.

* * *

Йфрайт не стал спорить. Я видела по его лицу, что он хочет. Что он стар, что он нашёл меня в пепле, что он не может потерять меня снова. Он не стал. Он посмотрел на меня долго, поверх своих смешных очков. Потом снял их и спрятал в карман.

— Ты знаешь, что делаешь? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо, — сказал он. — Никто никогда не знает.

Он повернулся к людям во дворе и закричал. Громко, властно, так, как, наверное, кричал когда-то, когда правил кланом. «Все к воротам! Брать только то, что на себе! Раненых нести! Бегом!»

И они побежали.

Миюми не побежала. Она стояла рядом со мной и держала меня за руку.

— Иди, — сказала я.

— Нет.

— Миюми.

— Нет. — Она сжала мою руку сильнее. — Ты моя подруга. Я тебя не оставлю.

Я обняла её. Крепко. Так крепко, как никогда никого не обнимала. И почувствовала, как тепло под моим сердцем шевельнулось, и маленькая искра, крошечная, совсем крошечная, перешла из меня в неё. Частица души.

— Иди, — сказала я ей в волосы. — Пожалуйста. Мне нужно, чтобы кто-то помнил. Кто-то, кто знает, что я не злая.

Миюми заплакала. Громко, по-детски, некрасиво. И отпустила меня.

Йфрайт увёл её. Я видела, как они выходят за ворота, последними, как бегут по пустоши, на запад, к лесу, где стоял дуб Кнопочки. Видела, как за ними бегут люди. Длинная цепочка, растянувшаяся по серой земле.

Над южным горизонтом тень поднималась всё выше.

* * *

Малый зал был таким, каким я его оставила утром. Камин погас. Кресла у огня. Шахматный столик. Доска из чёрного и белого камня. Фигуры на своих местах, все до одной. Я ни разу её не закрыла. Ни разу не убрала фигуры.

Корона стояла на Чёрной королеве. Красная. Горящая. Она светилась так ярко, что на стенах плясали тени, и от неё шёл жар, как от раскалённой печи. Я подошла ближе. Каменная королева внутри обруча была почти не видна в красном сиянии.

Ты пришла, — сказала корона. — Конечно, ты пришла. Ты всегда приходишь.

— Да.

Он мёртв. Договор порван. Я свободна. И знаешь, что я сделаю сейчас?

— Знаю.

Я надену тебя, — сказала корона. Не «ты наденешь меня». Наоборот. — Не на голову, нет. Изнутри. Как он надел меня в лесу. Только теперь я буду выбирать. Ты будешь моим голосом, моими руками, моими глазами. Королева. Настоящая. Под моей Тенью.

Я села в кресло. Своё. Напротив его кресла, пустого.

— Нет, — сказала я.

Корона засмеялась.

* * *

Тень пришла через несколько минут.

Я почувствовала её раньше, чем увидела. Свет за окнами померк, как меркнет перед грозой. Потом стало холодно. Потом стёкла в окнах малого зала покрылись инеем, изнутри. А потом тень вошла в комнату.

Она текла сквозь стены, как текли сквозь них призраки «Призрачного леса». Чёрная, вязкая, живая. Из каждой щели, из каждого угла. По полу, по стенам, по потолку. Она ползла к доске. К короне. К ней, как ползёт вода к самому низкому месту.

И корона пила её.

Я видела это. Тень втекала в обруч, и обруч становился ярче. Красный свет наливался чёрным по краям. Зубцы, неровные, обломанные, удлинялись, тянулись вверх, как пальцы. Как корни. Как ветви чёрных деревьев в лесу за Ледяными землями.

Видишь? — говорила корона. — Видишь, сколько её? Это всё он. Весь договор. Всё, что я дала ему, всё, что он взял. Это возвращается ко мне. И когда вернётся всё…

— Ты станешь сильнее.

Я стану всем.

Тепло под моим сердцем горело. Ровно, тихо. Фиолетовой стеной. Корона не замечала его. Или замечала, но не боялась. Оно было маленьким, а тень — огромной.

Я посмотрела на доску.

Никогда не закрывай доску. Никогда не убирай фигуры. Пусть стоят. Всегда. Что бы ни случилось.

Это хороший замок для неё. Старый. Старше, чем ты думаешь.

Попробуй снять корону с Чёрной королевы и надеть на Чёрного короля.

И я поняла.

* * *

Не сразу. Не целиком. Так понимают во сне: вдруг, ясно, без слов. Будто кто-то зажёг лампу над столом. Жёлтую.

Корону нельзя уничтожить. Велес пытался с пистолетом, Алзор пытался. Ничего не берёт. Она не отсюда. Её можно только удержать. Как я держала все эти годы. Но я держала железку, а договор был в нём. Теперь договора нет, и держать нечего, и тень течёт свободно, и нет ничего, что могло бы её остановить.

Нет. Есть.

Доска. Старая, старше замка, старше, чем все думают. Шестьдесят четыре клетки. Тридцать две фигуры. Замок. Клетка. Тюрьма. Каждая клетка — комната. Каждая фигура — страж.

Отец знал. Корона научила его там, в цепях, в фиолетовой пустоте. Как она устроена. Откуда она. Что может. Чего не может. Он забыл почти всё, когда отрёкся. Но кое-что успел сказать. Не мне — себе. Сквозь меня.

Никогда не закрывай доску. Потому что доска открыта. Потому что она ждёт. Потому что она — ловушка, которую кто-то поставил очень давно, и которая ждала, когда в неё положат то, для чего она создана.

Попробуй снять корону с Чёрной королевы и надеть на Чёрного короля. Нельзя. Если она сама не отдаст. А я — Чёрная королева. Я сама себя так назвала, когда мне было пять.

Короля можно спрятать. А королеву нельзя потерять.

Я встала.

* * *

Корона была горячей. Нестерпимо. Я взялась за обруч обеими руками, и кожа на ладонях зашипела. Боль была такая, что потемнело в глазах.

Что ты делаешь? — спросила корона. Впервые без ласки. Удивлённо.

Я подняла её. Сняла с Чёрной королевы.

Она не сопротивлялась. Она не могла. Она была моей. Только моей. Моя кровь. Мой выбор.

Что ты делаешь?!

Я держала её над доской. Тень текла в неё со всех сторон, из стен, из пола, из воздуха, и обруч в моих руках дрожал, бился, как пойманная птица. Я посмотрела на доску. На Чёрного короля. Маленького, каменного, с тонко вырезанными складками мантии. Он стоял на своей клетке, там, где стоял всегда. С самого начала. Рядом с пустым местом, где была королева.

Я опустила корону на него.

* * *

Мир закричал в третий раз.

Я не слышала. Я знаю, что он кричал, потому что потом мне рассказывали. В Альказаке слышали. В «Детях ночи». В лесу у дуба Кнопочки, куда добежали Йфрайт и Миюми. Звук, высокий, режущий, на одной ноте. Как в ночь рождения Мэл. Как на поляне. Только в этот раз — последний.

Я не слышала. Я была в доске.

Тень хлынула в Чёрного короля, как вода в слив. Вся. Через корону, через обруч, через зубцы. Из комнаты, из замка, с неба над пустошью. Я чувствовала, как она идёт. Как течёт сквозь меня, потому что я держала корону, я не отпускала, я не могла отпустить. Холодная, бесконечная, древняя.

А доска держала.

Клетки вспыхивали одна за другой. Чёрные. Белые. Каждая — как печать. Фигуры на них трескались. Сначала пешки. Чёрные пешки, одна за другой, с тихим сухим треском, как трескается лёд на реке. Потом ладьи. Кони. Слоны. Тень наполняла их, и они не выдерживали, и лопались, и тень текла дальше, глубже, в саму доску, в камень, в клетки.

Нет, — говорила корона. — Нет, нет, нет. Это не ты. Это не твоё. Ты не знаешь, что это. Ты не можешь…

— Могу, — сказала я.

Он научил тебя? Он? Он забыл! Он забыл всё!

— Не всё, — сказала я. — Частица души. Остаётся навсегда.

* * *

Тени было слишком много.

Я поняла это, когда треснула доска. Тонкая трещина, через всю доску, наискосок, от угла до угла. Камень не выдерживал. Ловушка была старой, очень старой, и рассчитана была, наверное, на что-то другое. Меньшее. Или на то, что кто-то будет держать её изнутри.

Изнутри.

Тепло под моим сердцем горело. Ровно, тихо. Фиолетовой стеной. Маленьким угольком, который тлел во мне с самого пепла, который выбрал меня, а не я его. Огонь с крыши. Огонь из ночи Луны. Огонь, который держал мир, когда мир рвался.

Адское пламя, — подумала я. Впервые назвав его так. Оно чужое этому миру. Оно ломает его законы. Яд против яда.

Я отпустила стену.

* * *

Я горела.

Не знаю, как ещё это сказать. Огонь вырвался из меня. Фиолетовый, тот самый. Из груди, из рук, из глаз. Хлынул на доску, на корону, на Чёрного короля, на тень, которая всё ещё текла сквозь меня. И тень загорелась.

Она горела, как горит масло. Чёрным пламенем внутри фиолетового. Корчилась. Кричала. Корона в моих руках кричала. Тень лезла в доску, в трещины, в разбитые фигуры, пытаясь спрятаться, и огонь шёл за ней, и выжигал, клетку за клеткой.

Я чувствовала, как горит моё тело.

Сначала руки. Пальцы, сжимающие обруч. Потом плечи. Потом лицо. Это было больно. Я не буду врать, что не было. Это было больнее всего, что я помню, больнее пепла, больнее кухни, больнее поляны. Но боль была где-то далеко. Как боль во сне. Как боль, которую чувствуешь чужим телом.

Потому что я была уже не в теле.

Я была в огне. В каждом языке пламени. В каждой искре. Как в воронах, только иначе. Больше. Шире. Я видела малый зал со всех сторон сразу, и себя в нём, у доски, с короной в руках, — горящую, тонущую в фиолетовом свете. Видела стены. Замок. Сердце Обители в круглой комнате за дубовой дверью — оно билось часто-часто, как испуганная птица, и я чувствовала, как оно не выдерживает.

Сердце лопнуло.

* * *

Обитель тьмы рухнула.

Я видела это. Изнутри, из огня. Как трещат стены. Как падают башни, одна за другой, медленно, будто нехотя. Как обломанный шпиль самой высокой из них качнулся, наклонился и рухнул во двор, где ещё утром стояли люди. Как черный плющ на стенах вспыхнул разом, весь, от земли до бойниц, и сгорел за секунду. Как библиотека, где я нашла доску, провалилась в подвалы. Как моя спальня, где стояла шкатулка под зеркалом, сложилась, как карточный домик.

Как горели чёрные орхидеи. Те, что он привёз в первую весну. Которые почернели и всё равно цвели.

Тень горела вместе с замком. Последние клочья её, последние капли, корчились в фиолетовом пламени и гасли. Я чувствовала, как они гаснут. Одна за другой. Как гаснут свечи в ночь рождения ребёнка.

Корона замолчала.

Не сразу. Сначала она кричала. Потом шептала. Потом стонала, тихо, жалобно, как пистолет в шкатулке. А потом — тишина. Обруч в том, что было моими руками, остыл. Почернел. Стал просто железкой. Тусклой, тяжёлой, холодной.

У нас много времени, — сказала она в последний раз. Едва слышно. Уже без силы. Как говорят во сне.

— Нет, — сказала я. — У тебя — нет.

* * *

Я не помню, когда кончился огонь.

Помню, что было светло. Потом — серо. Потом пепел. Мягкий, тёплый, похожий на муку. Он лежал везде, где стоял замок, ровным слоем, до самого горизонта, как в первый мой день. Будто ничего не было. Будто я снова лежу лицом вниз в пепле и не хочу шевелиться, потому что пока не шевелишься, ничего не нужно понимать.

Только у меня больше не было лица.

Не было рук. Не было тела. Был огонь. Маленький, фиолетовый, тихий. Уголёк в остывшем очаге, который отказывается гаснуть.

Я была им.

* * *

Над пепелищем висела луна. Бледно-фиолетовая, тусклая, больная. Такая же, как в ночь, когда меня нашёл Йфрайт.

Я смотрела на неё. Не глазами. Как-то иначе. Я не знала тогда, как смотрят души. Я училась.

Где-то далеко, на востоке, за лесом, за рекой, в белом замке с тёмными орхидеями, горел другой огонь. Красный, с фиолетовыми искрами. Маленький. Яростный. Я почувствовала его, как чувствуешь, что кто-то в другой комнате позвал тебя по имени.

Мэл.

Я хотела полететь к ней. И не смогла. Огонь, которым я была, был слишком слабым. Слишком тихим. Он мог только тлеть.

Я тлела в пепле над руинами Обители тьмы, и смотрела на луну, и ждала.

Не знаю, чего. Тогда ещё не знала.

Глава 53. Объятие

Гудение прекратилось в полдень.

Мэл сидела на подоконнике, как сидела с самого утра, и смотрела на дорогу за рекой. Внутри гудело тихо, ровно, как всегда, когда папа был где-то далеко, но был. Она привыкла к этому гудению так, что не замечала его, как не замечают собственного дыхания.

А в полдень оно прекратилось.

Не стихло. Не ослабело. Прекратилось. Как обрезали. Мэл вздрогнула, прижала ладонь к груди и долго сидела так, не дыша, прислушиваясь. Тишина. Внутри было пусто и тихо, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.

А потом внутри что-то порвалось.

Она не знала, как ещё это назвать. Будто кто-то держал её за руку всю жизнь, с самого рождения, а она этого не чувствовала, потому что так было всегда. И вдруг отпустил. И рука повисла в воздухе. Пустая.

Мэл закричала.

* * *

Мама прибежала через минуту. Мэл лежала на полу у окна, свернувшись клубком, и кричала, и не могла остановиться. Правый глаз горел. Ковёр под ней тлел, и дым поднимался к потолку, и мама упала рядом на колени и схватила её на руки, не обращая внимания на дым.

— Мэл! Мэл, что? Что случилось? Где болит?

— Папа, — сказала Мэл. — Папа. Папа.

Мама замерла.

Мэл видела её лицо. Близко, над собой. Белое. Серые глаза расширены. Губы дрожат. Мама смотрела на неё, и Мэл видела, как в маминых глазах медленно проступает понимание. Будто мама тоже что-то почувствовала. Не так, как Мэл. Тише. Но почувствовала.

— Нет, — сказала мама. — Нет. Мэл. Нет.

За окном потемнело.

* * *

Тень пришла с юга.

Мэл видела её из окна, когда мама подняла её на руки и подошла к стеклу. Огромная. Чёрная. Она ползла по небу, закрывая солнце, и под ней темнела земля. Река стала чёрной. Дорога стала чёрной. Лес за рекой исчез.

А из тени падали искры.

Разноцветные. Красные, синие, зелёные, белые, золотые. Медленно, как снег. Мэл смотрела на них и не могла отвести глаз. Они были красивые. Очень красивые. И страшные.

Одна искра, красная, долетела до окна. Ударилась в стекло. Не разбила — прошла сквозь. Влетела в комнату. Повисла в воздухе перед лицом Мэл.

Мэл смотрела на неё. Искра смотрела на Мэл. Мэл не знала, как искра может смотреть, но она смотрела.

А потом искра погасла.

Не влетела в неё. Не обожгла. Просто погасла, будто испугалась. Будто внутри Мэл уже было что-то, что не пустило её. Что-то своё. Красное, с фиолетовыми искрами. Огонь, который был в ней с самого рождения, с той ночи, когда мир закричал.

Мама ничего не заметила. Мама смотрела на тень.

* * *

Тень ушла через час.

Мэл видела, как она уходит. Не на юг, откуда пришла. На север. Медленно, неохотно, как уходит вода из лужи, когда её выметают метлой. Туда, где за лесом, за пустошью, стоял чёрный замок с обломанным шпилем.

Над тем замком поднималось пламя. Фиолетовое. Высокое. До самого неба.

Мэл почувствовала его.

Она не знала, что чувствует. Но это было похоже на гудение. Только не папино. Другое. Тише, нежнее, печальнее. Будто кто-то там, в пламени, звал её по имени. Не голосом. Огнём.

Лорелин не злая, — вспомнила Мэл. Запомни.

Фиолетовое пламя полыхнуло последний раз и погасло. Небо над севером стало серым. Пустым.

Гудение, тихое, печальное, оборвалось тоже.

Мэл заплакала. Не так, как днём. Тихо. Мама прижимала её к себе и гладила по голове, и не спрашивала ничего.

* * *

Апостол вернулся вечером.

Мэл услышала его раньше, чем увидела. Стук копыт во дворе. Не галоп. Медленный, неровный шаг. Конь хромал. Голоса слуг. Крики. Кто-то бежал по лестнице.

Мама вскочила. Посадила Мэл на кровать.

— Сиди здесь.

Мэл не стала сидеть. Как только мама вышла из комнаты, она соскочила с кровати и побежала следом. Босиком, по холодному полу. Вниз по лестнице. В большой зал.

Апостол стоял посреди зала.

Мэл остановилась в дверях. Не сразу узнала его. Лицо его было в крови. Исклёванное. Царапины, глубокие, рваные, на лбу, на щеках, на подбородке. Один глаз заплыл. Одежда порвана. Руки в крови, засохшей, тёмной. Меч на поясе в ножнах.

Мама стояла перед ним. Неподвижно.

— Где он? — спросила она.

Апостол опустил голову.

— Волки, — сказал он. Голос был хриплым, сорванным. — Стая. Большая. Мы разделились, как Велес сказал. Они напали на нас с востока. Я не успел. Ника, я не успел. Я пытался. Я…

Он закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.

Мама не двинулась. Мэл видела её спину. Прямую, как всегда. Неподвижную.

— Волки, — повторила мама.

— Да.

— Волки исклевали тебе лицо?

Апостол замер. Медленно опустил руки.

Мама смотрела на него. Мэл не видела её лица. Но видела его. Видела, как оно меняется. Как в светлых глазах что-то мелькает. Страх. Вина. И ещё что-то, чего Мэл не поняла.

— Вороны, — сказал Апостол. — Там были вороны. Падальщики. Налетели, когда… когда всё кончилось. Я отбивался.

Мама молчала. Долго.

Потом повернулась и посмотрела на Мэл.

* * *

Мэл не знала, что делает. Она просто пошла. Через зал. Босыми ногами по холодному камню. Мимо мамы. К нему.

Апостол смотрел, как она идёт. Мэл видела его глаза. Светлые. И в них впервые что-то отражалось. Она. Маленькая, в ночной рубашке, с растрёпанными чёрными волосами.

Правый глаз горел.

Она чувствовала его. Горячий, как уголёк. И левый. Левый тоже начинал теплеть. Впервые. Она никогда раньше не чувствовала левый.

— Мэл, — сказал Апостол. Тихо. — Малышка. Иди сюда. Я здесь. Я с тобой.

Те же слова. Те, что он говорил ей, когда она плакала по ночам, звала папу из кубика. Тише, тише, маленькая. Я здесь. Я с тобой. Она тогда затихала.

Сейчас не затихла.

— Ты сказал, что присмотришь, — сказала Мэл.

Апостол побледнел.

— Я пытался…

— Ты сказал. За завтраком. «Я за ним присмотрю». — Мэл остановилась прямо перед ним. Смотрела снизу вверх. — Ты стоял у крыльца. Ночью. Когда он был у меня. Ты слушал.

Апостол молчал.

— Ты стоял у моей двери. Долго. — Мэл не отводила глаз. Оба глаза горели. Она чувствовала. — Я не дышала. Ты знал, что я не дышу. И стоял.

— Мэл…

— Папа говорил, — сказала Мэл, — что когда обнимаешь кого-то, отдаёшь ему частицу своей души. Маленькую. Совсем крошечную. И она остаётся там навсегда.

Она протянула руки.

* * *

Апостол смотрел на неё. Долго. На протянутые руки. На горящие глаза.

И Мэл увидела, как его лицо меняется. Как страх уходит из него. Как вина уходит. Как остаётся только что-то тихое, усталое, как у человека, который очень долго нёс тяжёлое и наконец может положить.

— Я знаю, — сказал он. — Он мне тоже говорил. На крыше. Давно.

Он опустился на колени. Чтобы быть с ней на одном уровне. Как мама. Как папа у окна.

— Я тогда не протянул руку, — сказал он тихо. — Всю жизнь жалел.

И обнял её.

* * *

Мэл не знала, что огонь может быть таким.

Он вышел из неё весь. Сразу. Из груди, из рук, из глаз. Красный, тёмный, как вишня, как старое вино. А в нём — фиолетовые искры, тысячи, миллионы, как пыль в солнечном луче. Он хлынул из неё в Апостола, через объятие, через руки, через то место, где её грудь прижималась к его груди.

Апостол не закричал.

Мэл чувствовала, как он горит. Как огонь проходит сквозь него. Не снаружи — изнутри, как горел тот мальчик в городе, в маленьком доме с покосившейся вывеской, только сильнее. Бесконечно сильнее. Это было не так, как горят дрова в камине. Это было так, как горит то, что не должно гореть. Душа.

Он держал её. Не отпускал. Руки его на её спине были горячими, потом раскалёнными, потом уже не руками, а огнём. Он прижимал её к себе и горел, и не отпускал.

— Тише, — сказал он. Шёпотом. Ей в волосы. — Тише, маленькая. Я здесь.

Мэл плакала. Огонь не останавливался. Она не могла его остановить. Она не знала, как.

— Прости, — сказал Апостол. — Скажи ему… Нет. Ему уже не скажешь. Скажи ей. Чёрной королеве. Скажи, что она не…

Он не договорил.

* * *

Над ними вспыхнуло окно. Мэл видела его сквозь огонь, сквозь слёзы. Голубое. Имя. Клан: «Дети ночи». И прочерк. И ниже, медленно, буква за буквой:

«Окончательно».

Окно не погасло. Оно сгорело. Мэл видела, как пламя лизнуло его край, и голубой свет почернел, свернулся, как сворачивается бумага в камине, и рассыпался пеплом.

Руки на её спине исчезли.

Мэл стояла посреди большого зала, одна, в обгоревшей ночной рубашке, босая, и вокруг неё на каменном полу лежал пепел. Ровным кругом. Тёплый, мягкий, похожий на муку.

Белых искр не было. Ничего не поднялось к потолку. Адское пламя не оставляет искр.

* * *

Мама стояла в трёх шагах. Неподвижно. Мэл повернулась к ней.

Оба глаза горели. Мэл чувствовала это. Красные, с фиолетовыми искрами. Огонь всё ещё был в ней, весь, никуда не делся. Он тлел у неё под кожей, в груди, в пальцах. Пол вокруг неё дымился.

— Мама, — сказала Мэл.

Мама смотрела на неё. На горящие глаза. На пепел у её ног. На дым.

Мэл видела, как она боится. Впервые. Мама никогда не боялась. Мама была стражем. Мама ходила в доспехах и с мечом. А сейчас стояла в трёх шагах и боялась.

Мэл подумала: она уйдёт. Сейчас развернётся и уйдёт. Как все уходят. Как папа ушёл. Как Апостол ушёл.

Мама шагнула к ней.

— Не надо, — сказала Мэл. — Мама, не надо. Я горю. Ты сгоришь.

Мама сделала ещё шаг.

— Мама!

Мама опустилась на колени и обняла её.

* * *

Мэл ждала боли. Крика. Пепла.

Не было.

Огонь коснулся мамы и отступил. Не погас — отступил. Как отступает волна от камня. Мэл чувствовала, как он обтекает маму, не касаясь. Как не пускает себя внутрь. Будто не хочет. Будто узнаёт.

Мама держала её. Крепко. И плакала. Беззвучно, только плечи тряслись.

— Ты не сгоришь, — сказала Мэл удивлённо. Сквозь слёзы. — Почему ты не горишь?

— Не знаю, — сказала мама. Ей в волосы. — Не знаю, маленькая. Может, он не хочет.

Мэл закрыла глаза. И огонь внутри неё, красный, с фиолетовыми искрами, медленно, неохотно, начал оседать. Как оседают угли в печи, когда их перестают раздувать.

Глаза остывали. Но не гасли. Они так и остались красными. Оба. С фиолетовыми искрами у самого зрачка. Навсегда.

* * *

Слуги потом рассказывали разное. Что маленькая Мэл сожгла отчима в объятиях, потому что тот убил её отца. Что сделала это нарочно. Что сделала это случайно. Что Апостол сам обнял её, зная, что сгорит. Что не знал.

Мэл никогда никому не рассказывала, как было на самом деле. Даже маме. Мама и так видела.

Она только однажды, через много лет, сказала об этом коротко, ровно, будто это было неважно: «Я сожгла отчима заживо в своих объятиях».

И добавила, тише, так, что никто не услышал: Он тогда не отпустил меня. До конца.

А в ту ночь, когда всё кончилось, когда мама уложила её в постель и легла рядом, не раздеваясь, в обгоревшем платье, Мэл долго лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. На потолке плясали красные отблески. Её глаза.

Где-то далеко на севере, за лесом, тлел маленький фиолетовый огонь. Мэл чувствовала его. Он был слабым, тихим. Но был.

Она не знала, что это. Она знала только одно, и повторяла это про себя, снова и снова, пока не уснула.

Лорелин не злая. Запомни.

Глава 54. Купол

Ника не спала. Она лежала рядом с дочерью, в обгоревшем платье, и слушала, как та дышит.

Мэл уснула за полночь. Долго ворочалась, всхлипывала, шептала что-то, чего Ника не могла разобрать. Потом затихла. Её дыхание стало ровным, глубоким, и на потолке перестали плясать красные отблески. Глаза под веками погасли. Почти.

Ника смотрела на её лицо. Маленькое, круглое, с прилипшими ко лбу чёрными прядями. На ресницы, мокрые от слёз. На губы, приоткрытые во сне. Она смотрела и думала, что не знает этого ребёнка. Что никогда не знала.

Дитя бага, — сказал Алзор семь лет назад. Узнаем, когда она вырастет.

Узнали.

* * *

Внизу, в большом зале, остался круг пепла. Ника велела не трогать его. Слуги обходили его стороной, как обходят яму. Кто-то принёс свечу и поставил на краю. Не знали, зачем. Ника тоже не знала.

Она не плакала по Апостолу. Ещё нет. Она знала, что будет плакать потом, когда-нибудь, через неделю или через год, неожиданно, над какой-нибудь мелочью: над его кружкой на кухне, над его старым плащом в шкафу. Но сейчас не могла. Сейчас внутри было пусто, как в выжженном поле.

Она плакала по другому.

Беззвучно. Без слёз. Внутри.

* * *

Ника вспомнила камень.

Белый, гладкий, на столе у фонтана. Очередь людей через всю площадь. Велес за столом, спокойный, ждущий. Апостол рядом с ней, только что положивший ладонь, улыбающийся толпе. «Зелёный. Настоящий друг».

Она стояла у стола долго. Смотрела на камень. Думала о кубике. О фиолетовом свете. О цепях. О человеке, который был в них — худом, тихом, спящем, с тусклой короной на голове. Она ходила к Алзору. Один раз. Тайком. Смотрела на него сквозь грани. Он мурлыкал во сне свою мелодию. Несколько нот.

И думала о короне. О красных глазах в Дэстри. О крысе на ступенях арены. О Каине, о Знахаре, о Гертруде под орхидеями. О том, каким он стал. О том, что, может быть, он станет таким снова, если выйдет.

О Мэл. Которой будет хуже, если он выйдет и станет таким.

Она положила ладонь. Камень вспыхнул красным.

Никто не видел. Кто-то загородил. Апостол не спросил. Никогда не спросил. А она никогда не сказала. Ни ему, ни Королю, ни Мэл.

Прости, — шептала она тогда, у края площади. Прости, прости, прости.

Он вышел всё равно. И отдал корону. И стал тихим. И она смотрела на дорогу за рекой каждый вечер, ждала, когда он приедет к дочери, и ненавидела себя за то, что ждёт.

А теперь его не было. Совсем. Окончательно.

* * *

Ворон постучал в окно на рассвете.

Не ворон Лорелин. Ника сразу поняла: у воронов Лорелин не было красной ленты на лапе, а у этого была. Это был ворон «Детей ночи». Один из тех, что носили письма Короля. Он сидел на подоконнике, нахохлившись, и смотрел на неё.

К лапе была привязана записка.

Ника открыла окно. Ворон не улетел. Позволил отвязать. Почерк был не Короля. Ровный, аккуратный, с наклоном. Велес.

«Ника. Алзор просит прийти. К фонтану. Сейчас. Это важно. Мэл возьми с собой, если сможешь. Её нельзя оставлять одну. В.»

Ника перечитала дважды.

Её нельзя оставлять одну.

Она посмотрела на спящую дочь. И пошла будить.

* * *

Альказак был тихим.

Не таким, как обычно по утрам. Не сонным. Мёртвым. Улицы пусты. Ставни закрыты. Ни одного торговца на рынке. Ни одного стражника на стенах. Только кое-где у домов стояли люди. Молча. Смотрели на север. Или на свои руки. Или в никуда.

Ника ехала через город медленно, с Мэл в седле перед собой. Мэл молчала. Держалась за гриву. Смотрела по сторонам.

У одного дома, двухэтажного, с покосившейся вывеской, на крыльце сидела женщина. Немолодая, с растрёпанными седыми волосами. Сидела и раскачивалась, взад-вперёд, обхватив колени. Дверь за её спиной была открыта. В доме было темно и холодно, и из двери тянуло морозом. Настоящим, зимним. Иней лежал на пороге.

— Мама, — тихо сказала Мэл. — Там мальчик. Внутри. Ему холодно.

Ника посмотрела на дом. На женщину на крыльце.

Она не остановилась.

* * *

Фонтан работал. Вода текла по плечам двух статуй, стоящих спиной к спине, и падала в белую чашу с тихим звоном. Мокрые камни площади блестели в сером утреннем свете.

У фонтана стояли трое.

Велес. Без формы, в простой рубашке, с запавшими глазами. Он не спал. Ника видела, что не спал. Руки у него были в саже.

Вайт. Белая, в белом, только хвост её был серым. Она стояла чуть в стороне, обхватив себя руками, и смотрела на север.

И Алзор. На краю чаши, длинный, фиолетовый, сутулый. Капюшон откинут. Лицо открыто. Ника видела его лицо впервые. Обычное. Усталое. Розоватые глаза. Без монеты в пальцах.

— Пришла, — сказал Велес. Он посмотрел на Мэл. На её глаза. Оба красные. И Ника увидела, как что-то мелькнуло в его лице. Быстро. Не страх. Боль.

— Что случилось? — спросила Ника. — Что ещё могло случиться?

Алзор не ответил. Он поднял руку и показал на небо.

* * *

Ника посмотрела вверх.

Небо было серым. Чистым. Ни облачка. Тень ушла. Но на севере, над горизонтом, там, где ночью полыхало фиолетовое пламя, а потом погасло, — небо было неправильным.

Она не сразу поняла чем. Потом поняла. Оно было тонким. Будто кто-то натёр его наждачной бумагой до прозрачности. И сквозь эту тонкость проступало что-то. Другое. Тёмное.

А вокруг этого места, по всему горизонту, от края до края, небо дрожало. Мелкой дрожью, как дрожит вода в стакане, когда мимо едет телега. Ника видела, как в этой дрожи вспыхивают искры. Разноцветные. Красные, синие, зелёные. Не падают, как вчера. Мечутся. Бьются. Как птицы о стекло.

— Что это? — спросила она.

— Стихии, — сказал Алзор. Голос его был тихим. — То, что было в договоре. В короне. В нём. Корона держала их. Договор держал. А теперь договора нет, короны почти нет, и они рассыпались. Часть — в детей. В тех, кто родился здесь. Кто родился как ошибка, как она. — Он посмотрел на Мэл. — Они единственные, кто мог их принять. Остальное — там. Мечется. Ищет, куда упасть.

— А там? — Ника показала на тонкое место на севере.

— Там шов, — сказал Алзор. — Там Лорелин стягивала Тень. Через доску, через корону, через себя. Она выжгла Тень. Всю. Но мир в том месте прогорел. Как прогорает ткань, когда на неё долго светишь лупой. И сквозь дыру…

Он не договорил.

— Что сквозь дыру? — спросила Ника.

— Не знаю, — сказал Алзор.

Ника посмотрела на него. Долго.

— Не говори мне этого, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Только не сейчас.

Алзор опустил глаза.

— Чёрный лес, — сказал он. — За Ледяными землями. Там, откуда корона. Он растёт. Я не вижу его, я там слеп, но я вижу, как кончается то, что я вижу. Граница моего зрения ползёт на юг. Медленно. Он растёт к нам. К шву. И к стихиям, которые мечутся вокруг. Если он дотянется до них…

— То что?

— Не знаю, — повторил Алзор. И в этот раз Ника поверила.

* * *

— Нужна стена, — сказал Велес. — Вокруг города. Чтобы стихии не падали больше. Чтобы лес не дотянулся. Чтобы шов не расползался дальше.

— Какая стена?

— Не каменная. — Велес посмотрел на неё. — Купол. Как пламя тогда, в ночь Луны. Только наоборот. Пламя держало мир изнутри. А купол будет держать снаружи.

— И кто его поставит?

Тишина.

Ника посмотрела на Алзора. Он смотрел на неё.

— Я не могу, — сказал он. — Я сделал этот мир. Я не могу стоять внутри него и держать его снаружи. Как нельзя поднять себя за волосы.

— Велес? Вайт?

— Мы бессмертны, — сказала Вайт. Впервые. Голос её был хриплым. — Он сделал нас такими. Чтобы мы стояли на фонтане. Чтобы мы держали тех, кто возвращается. Если мы встанем держать купол, фонтан перестанет поднимать людей.

Ника молчала. Она понимала.

— Нужен страж, — сказал Велес тихо. — Живой. Смертный. С меткой. С силой. С кем-то, кого он будет держать. Ради кого будет стоять. Как он держал пламя на крыше. Он держал не мир, Ника. Он держал маму, которая пекла яблоки. Друга, который однажды его обнял. Вот поэтому выдержал.

* * *

Ника посмотрела на Мэл.

Мэл стояла рядом с ней у фонтана, маленькая, в синем платье, в котором Ника её одела утром, потому что ночная рубашка сгорела. Она не слушала взрослых. Она смотрела на воду. На своё отражение в белой чаше. На два красных глаза, которые смотрели на неё из воды.

— Мама, — сказала Мэл, не поднимая головы. — Это я?

— Ты.

— Я страшная.

— Нет, — сказала Ника. — Ты красивая.

Мэл подняла голову и посмотрела на неё. Долго. Глазами, в которых тлели фиолетовые искры.

— Ты не боишься? — спросила она.

Ника опустилась перед ней на корточки. Взяла её лицо в ладони.

— Боюсь, — сказала она честно. — Очень. Но не тебя. Боюсь за тебя.

Она поднялась. Повернулась к Алзору.

— Как это делается?

* * *

Алзор показал ей.

Это было не больно. Это было тяжело. Как тяжело поднимать что-то, что больше тебя. Он взял её за руки, и она почувствовала, как через его пальцы в неё входит что-то. Не сила. Знание. Как держать. Где. Чем.

— Здесь, — сказал Алзор и коснулся её груди. — Держи здесь. Как держишь ребёнка, когда ему страшно. Не руками. Вот этим.

— Сколько?

— Пока живёшь.

— А потом?

Алзор посмотрел на Мэл.

— Потом кто-то другой, — сказал он. — Кто сможет. Кого ты научишь.

Ника кивнула. Она не стала спрашивать дальше. Она знала, о ком он. Она видела, как он смотрит на Мэл.

Нет, — подумала она. Нет, только не она. Ей семь лет. Она только что сожгла человека. Нет.

Потом подумала: Потом. Это будет потом. Я проживу долго. Я буду держать долго. Может, к тому времени найдётся кто-то ещё. Может, к тому времени она будет взрослой. Может…

Она закрыла глаза.

* * *

Купол поднялся над Альказаком на закате.

Ника стояла у фонтана, раскинув руки, как стоял он когда-то на крыше. Она не знала, что стоит так. Тело само встало. Мэл держала её за подол платья. Велес и Вайт стояли по обе стороны. Алзор — на краю чаши, позади.

Сначала ничего не было. Только тяжесть. Огромная. Будто на плечи ей опустили небо. Колени подогнулись. Она не упала.

Потом свет.

Он вышел из неё — из груди, из того места, где она держала ребёнка, — и поднялся вверх. Не фиолетовый. Не красный. Серебристый, как её доспех стража. Как лунный свет до Фиолетовой Луны, когда луна ещё была белой. Он поднимался вверх тонкой нитью, а потом раскрылся, как раскрывается цветок, и пошёл во все стороны. Над крышами. Над стенами. Над полями вокруг города. Над рекой.

Он сомкнулся где-то далеко, за горизонтом. Ника не видела где. Но почувствовала. Как защёлкивается замок.

Мечущиеся искры на горизонте ударились о купол. Ника почувствовала каждую. Как удар в грудь. Маленький. Ещё один. Ещё. Они бились снаружи, как птицы о стекло, и не могли пройти.

Тонкое место на севере, над прогоревшей пустошью, осталось снаружи.

Ника открыла глаза. Небо над Альказаком было серебристым. Мерцающим. Сквозь него было видно закат, красный, и первые звёзды, и луну. Фиолетовую. Тусклую. Как всегда.

— Держишь? — спросил Велес.

— Держу, — сказала Ника.

Она держала. Каждый день, каждую ночь, каждую минуту. Пока жила. Это было не больно. Это было тяжело. Как держать ребёнка, который никогда не вырастет.

* * *

В тот же вечер Совет Стражей собрался в старой башне у восточной стены. Ника не пошла. Она не могла отойти от фонтана, первые дни купол держался только там. Велес пошёл.

Он вернулся за полночь. Сел рядом с ней на край чаши. Долго молчал.

— Что решили? — спросила Ника.

— Дети, — сказал Велес. Голос был пустым. — Те, в кого вошли стихии. Их сорок три в городе. Совет боится. Они видели, что было в домах. Видели матерей. Видели мальчика, у которого замёрз весь дом. Видели… — Он помолчал. — Видели твою дочь. Что она сделала с Апостолом.

— И?

— Их заберут. Всех. В старую крепость у северной стены. Пока не поймут, что с ними делать. Пока не научатся… — Он не договорил.

Ника смотрела на него.

— И ты согласился?

Велес не ответил. Он смотрел на воду в чаше. На своё отражение. На статую, стоящую у него за спиной, с мечом, опущенным к воде.

— Я голосовал «да», — сказал он наконец. — Я Страж четвёртого порядка, Ника. Мой голос там почти ничего не весит. Но я его отдал. Сам.

Ника долго молчала.

— Мэл, — сказала она.

— Мэл тоже в списке.

Ника встала. Купол над городом дрогнул. Она почувствовала, как он дрожит. Как напряглись все нити, все узлы.

— Если хоть кто-нибудь, — сказала она тихо, — хоть кто-нибудь из твоего Совета тронет мою дочь, я опущу купол. Слышишь? Опущу. И пусть лес приходит.

Велес смотрел на неё снизу вверх. Долго.

— Слышу, — сказал он.

Мэл не тронули. Никогда. Её вычеркнули из списка в ту же ночь.

Остальных сорок два забрали через неделю.

Ника не остановила. Не могла. Она держала купол.

Велес не остановил. Он отводил детей сам. Одного за другим. Говорил им что-то тихое, успокаивающее, держал за руку. Потом возвращался на северную стену и стоял там до утра, глядя на луну. Будто она ему что-то должна.

С этого дня, рассказывают, начались гонения. Ника так и не узнала, правильное ли это слово. Она знает только, что многие из тех сорока двух так и не вышли из крепости у северной стены. И что Велес не простил себе этого. Ни одного дня.

А она — себе.

Часть восьмая. Сосуд. Глава 55. Уголёк

Они пришли за ней на третий день.

Я видела их издалека. Не глазами. У меня не было глаз. Я была огоньком в пепле, маленьким, фиолетовым, величиной с вишнёвую косточку, и я не видела, а чувствовала. Как чувствует тепло тот, кто сидит спиной к печке. Трое. Шли с юга, от серебристой стены купола, через пустошь, медленно, увязая в пепле по щиколотку.

Велес. Вайт. И Алзор.

Пепел над Обителью ещё дымился. Местами. Там, где была библиотека, где были подвалы, где было Сердце. Я лежала в самой середине, там, где был малый зал. Там, где стоял шахматный столик. Там, где я сгорела.

Они остановились у края. Велес снял с плеча лопату.

— Здесь? — спросил он.

— Здесь, — сказал Алзор.

* * *

Они копали долго. Пепел был мягким, но глубоким, по пояс, а под ним — обломки. Камень, оплавленный, как свеча. Железо, скрученное в узлы. Стекло, сплавившееся в чёрные капли. Велес копал молча, ровно, как работают люди, которые не хотят думать. Вайт разгребала руками. Алзор стоял и смотрел.

Корону нашёл Велес.

Он наткнулся на неё лопатой, и звук был глухим, тупым, как удар по пню. Велес отложил лопату. Присел. Разгрёб пепел руками.

Она лежала там, на чёрном камне, который когда-то был полом малого зала. Тусклая. Холодная. Обруч из чёрного металла, и над ним неровные зубцы, похожие на обломанные ветки. Ни одной царапины. Ни одной трещины. Будто огонь, сожравший замок, её даже не коснулся.

Велес не взял её голыми руками. Достал из-за пазухи платок, тот самый, в котором носил пистолет с арены. Обернул. Поднял.

Корона молчала.

Я не слышала её голоса. Впервые за все годы. Ни шёпота, ни ласки, ни «у нас много времени». Она лежала в платке на ладони Велеса, как лежит мёртвая птица.

— Она мертва? — спросила Вайт.

— Нет, — сказал Алзор. — Спит. Устала. Она ела слишком долго и слишком много. А потом её выжгли.

* * *

Рядом с короной, в пепле, Вайт нашла фигуры.

Две. Только две из тридцати двух. Остальные рассыпались, растрескались, растворились в огне, когда тень наполняла их. Только две уцелели. Целые, тёплые, без единой трещины. Чёрный и белый камень.

Белый король.

И Чёрная королева.

Вайт держала их на раскрытой ладони, по одной в каждой руке, и смотрела на них долго.

— А чёрный король? — спросила она.

Велес разгрёб пепел вокруг. Глубже. Шире. Камень. Железо. Стекло. Чёрного короля не было. Нигде.

— Его нет, — сказал он.

— Сгорел?

— Не знаю. — Велес выпрямился. Посмотрел на корону в платке. На фигуры в руках Вайт. — Она надела на него корону. Я видел из города. В самом конце, перед тем как полыхнуло. Пламя было фиолетовым, а потом посредине — чёрным. Как зрачок.

— Значит, он забрал тень, — сказал Алзор. Тихо. — Король. Чёрный король. Забрал всё, что осталось, и сгорел вместе с ней. Его можно было спрятать. Королеву — нет.

Вайт завернула обе фигуры в край своего белого плаща и спрятала. Много лет спустя она отдала их мне. Вернее, той, в ком я теперь живу. Белый король и Чёрная королева стоят у неё на подоконнике, рядом, лицом друг к другу. Иногда по вечерам она двигает их по подоконнику, как по доске, сама не зная зачем. Я не говорю ей зачем. Я сама не знаю.

Я лежала в пепле у их ног и слушала. Если бы у меня было тело, я бы заплакала.

* * *

Карту нашла тоже Вайт. Позже. Когда они уже собирались уходить.

Она лежала в стороне, шагах в десяти от того места, где был шахматный столик. Там, где когда-то была моя спальня. Где стояло зеркало. Где под зеркалом была шкатулка.

Шкатулки не было. Только оплавленный комок металла, бывший когда-то замком и петлями. Монеты Алзора не было. Второй карты не было. Что стало с тем, что ещё лежало в шкатулке, я не напишу. Я обещала себе.

Но одна карта уцелела.

Белая. Обычная, бумажная, потёртая по краям, как те, что раскладывал Лист на полу своей камеры. Пепел вокруг неё был серым, а она — белой. Чистой. Будто её положили туда только что.

Вайт подняла её. Посмотрела. И замерла.

— Велес, — сказала она.

Он подошёл. Посмотрел через её плечо.

На карте было слово. Одно. Посередине. Тонкими зелёными буквами, как пишут чернилами из травы. Неровным почерком, будто писали наспех, на ходу, на колене.

Вайт прочитала его вслух. Медленно, по слогам, как читают на незнакомом языке.

— Элф… дид. Элфдид.

* * *

Алзор отступил на шаг.

Я почувствовала это. Как вздрагивает воздух. Он отступил, будто карта в руках Вайт была змеёй. Капюшон его был откинут, и лицо было видно. Белое. Розоватые глаза расширены.

— Что это? — спросил Велес.

Алзор молчал.

— Алзи. Что это значит?

— Ничего, — сказал Алзор.

— Ты врёшь.

— Да, — сказал Алзор. И больше ничего.

Велес смотрел на него долго. Потом взял карту из рук Вайт и спрятал во внутренний карман. Рядом с пистолетом, который он забрал с поляны.

Я не знаю, где эта карта теперь. Я не знаю, что значит это слово. Я знаю только, что эта карта была пустой, когда Лист положил её на пол между нами в подвале «Детей ночи». Что я хранила её много лет под зеркалом. Что я проверяла. И что она всегда оставалась пустой.

А потом — проступило.

Потом что-нибудь проступит, — сказал он тогда. Никто не знает, что.

* * *

Корону Алзор запечатал там же, на пепелище.

Он взял её из рук Велеса, вместе с платком, и держал на ладони. Долго. А потом начал складывать пространство. Как тогда, в кабинете, вокруг Короля. Пополам. Ещё пополам. Ещё. Складки ложились вокруг короны, и в них проступал фиолетовый свет, и с каждой складкой корона становилась меньше, тусклее, дальше.

И в самый последний миг, когда складок было уже столько, что я почти не видела её, корона заговорила.

Не со мной. Ни с кем. Сама с собой. Во сне. Тихо, едва слышно, на том языке, на котором голос из трещины назвал своё имя. Длинные гортанные слова. Я не поняла ни одного.

Кроме одного.

Оно было похоже на наше. Не совсем. Но похоже. Как бывает похоже слово, которое ты слышала в детстве и забыла, а потом услышала снова. Корона повторила его два раза, с какой-то странной, сонной нежностью. Будто вспоминала что-то хорошее.

Свадьба.

Потом пространство сложилось в последний раз, и на ладони Алзора остался маленький фиолетовый кубик. Размером с игральную кость. Как тот, в котором два года сидел мой отец.

— Навсегда? — спросила Вайт.

Алзор долго смотрел на кубик.

— Я больше не говорю этого слова, — сказал он.

Он спрятал кубик в складки своего одеяния. Куда он его унёс, знают двое. Я не из них.

* * *

Они уже повернулись уходить, когда Алзор остановился.

Он стоял на краю пепелища и не двигался. Потом медленно обернулся. Посмотрел на то место, где я лежала. Прямо на меня. Хотя там был только пепел.

— Она здесь, — сказал он.

Велес и Вайт обернулись тоже.

— Кто? — спросил Велес.

Алзор не ответил. Он вернулся. Медленно, увязая в пепле. Остановился надо мной. Присел на корточки, как когда-то Йфрайт в пепле на границе, как когда-то он сам на северной стене. Протянул руку. Не коснулся.

— Королева, — сказал он. Тихо. Мне.

Я не могла ответить. У меня не было голоса. Но я горела. Чуть ярче. Чуть теплее. И он почувствовал.

— Вы знаете, кто вы теперь? — спросил он.

Я не знала.

— Пламя, — сказал Алзор. — То самое. Я оставил его в этом мире давно, на крайний случай, и надеялся, что оно мне не понадобится. В ночь Луны оно выбрало вашего отца. Потом — вас, в пепле, когда вы пришли за ним и упали сюда, в мир, где двери уже закрывались. Оно жило в вас, а вы не знали. А теперь вы и есть оно. Душа Адского пламени.

Я горела. Тихо.

— Я не могу вернуть вас, — сказал Алзор. — Не обманываю. Правда не могу. Фонтан не поднимет того, у кого нет тела. А у вас его нет. И метки никогда не было. Вы так и не поставили её.

Потом, — вспомнила я. Когда пойму, чья я.

Я поняла. Слишком поздно.

— Есть только один путь, — сказал Алзор. — Но он не мой. Я не могу его открыть. Нужно ждать. Того, кто сможет вас нести. Не носить, как носят корону. Нести, как несут огонь в ладонях. Того, кто согласится. Сосуд.

— Сколько ждать? — спросил Велес. За его спиной.

— Не знаю, — сказал Алзор.

И в этот раз это была правда.

* * *

Я ждала.

Сначала в пепле. Долго. Не знаю, сколько. Дни. Недели. Время для огня течёт иначе, чем для людей. Я тлела и училась. Двигаться — понемногу, сначала на волос, потом на палец, потом на шаг. Чувствовать — не только тепло, но и запахи, и звуки, и взгляды. Видеть. Не глазами — светом. Тем, как свет отражается от вещей.

Потом я научилась летать.

Не воронами. Мои вороны погибли. Все девятнадцать. Я не знаю, когда. Наверное, в огне, когда я отпустила стену. Наверное, они были слишком моими, чтобы уцелеть. Я летала искрой. Маленькой, фиолетовой, почти незаметной. Ветер подхватывал меня и нёс, и я училась его направлять.

Однажды я долетела до серебристой стены купола. Коснулась её. И она пропустила меня. Не знаю, почему. Может быть, потому что Ника, держащая её, когда-то стояла со мной в саду под орхидеями и сказала: «Я не ревную, Лорелин. Не думай».

* * *

Я видела, как живут те, кого я знала.

Йфрайт вывел из Обители всех. Всех, кто был во дворе в тот день. Ни один не погиб. Он поселил их в городе, в старом квартале у западной стены, недалеко от башни Оди. Он больше не был лидером клана, клана больше не было. Он был просто старым человеком в смешных круглых очках, который сидел вечерами на крыльце и смотрел на север.

Миюми жила с ним. Она открыла маленькую лавку на рынке. Гадала на картах. Говорила всем, кто приходил: «Карты всегда врут». И люди смеялись и всё равно приходили. Иногда, по вечерам, когда никого не было, она раскладывала карты на прилавке и долго смотрела на них. И я видела, что она ищет одну. С шахматной доской. Её не было.

Кнопочка жила в своём дубе в лесу за пустошью. Купол не накрыл её лес, и она осталась снаружи. Одна. Писала письма брату. Отдавала торговцам. Однажды я долетела до её окна. Она сидела за столом и читала письмо. Не своё. Чужое, на одном листе, сложенном вчетверо. Читала и улыбалась.

Знахарь жил в городе, в маленькой каморке над аптекой. Лечил тех, кто приходил. Ровно, умело, без улыбки. Никому не рассказывал, кем был. А если спрашивали о Короле, говорил одно и то же: «Последняя мразь». Ровно. Без злости. Как ставят диагноз.

Я не могла ему ничего объяснить. У меня не было голоса.

Оди жила в своей башне у западной стены. Одна. Каждый вечер ставила на стол две чашки и пекла яблоки с мёдом, на двоих, хотя приходить было некому. Потом садилась на крыльцо и смотрела на дорогу. Ждала. Сына — одного или другого. Она не говорила какого. Наверное, сама уже не знала.

Я прилетала к ней часто. Она меня не видела. Или делала вид. Только однажды, когда я висела над её яблоней, она подняла голову и сказала в пустоту, как говорят кошке на заборе:

— Ты тоже кого-то ждёшь, да?

Я ждала.

* * *

Я видела, как растёт Мэл.

Издалека. Я не решалась подлетать близко. Её огонь был слишком похож на мой. Слишком сильный. Слишком яростный. Я боялась, что если подлечу, он узнает меня. И я не знала, хочу ли я, чтобы он узнал.

Она росла злой. Упрямой. Красивой. Она остригла волосы коротко, как только смогла держать ножницы сама. Она научилась драться раньше, чем писать. Она носила чёрное. Её глаза горели красным, и фиолетовые искры в них никогда не гасли.

Ника держала купол. День за днём. Год за годом. Я видела, как она стареет. Быстрее, чем должна была. Как седеют её светлые волосы. Как гнётся прямая спина. Как она сидит вечерами у фонтана, раскинув руки, и как Мэл сидит рядом и держит её за подол.

Я видела, как Ника учит её. Держать. Как держат ребёнка, когда ему страшно. Не руками. Вот этим.

Я не решилась подлететь.

* * *

Однажды, уже через несколько лет, мне удалось позвать окно.

Я не знаю, как это получилось. Я горела над пепелищем Обители, как часто делала по ночам, и думала о том первом дне. О пепле. О тёплом, мягком, похожем на муку. И о голубом окне, которое появилось, когда я подняла руку убрать волосы с лица.

У меня не было руки. Но окно появилось.

Тусклое. Мерцающее. Почти прозрачное. Висело в воздухе над пеплом, чуть подрагивая. Уровень — прочерк. Клан — прочерк. Место возрождения — прочерк.

А наверху — имя.

Не моё. Не то, которое я набрала когда-то на кухне, перед светящимся экраном, буква за буквой. Короче. Огонь съел середину. Как съедает середину бумаги, если поднести свечу.

«Лорин».

Я смотрела на это имя долго. Пробовала его. Без губ, без голоса. Ло-рин. Оно было как чужая одежда, которая почему-то пришлась впору.

Потом окно погасло. И я поняла, что это правильно. Лорелин была девочкой, которая играла в королеву. Которая придумала себе замок и ворон. Которая пришла за отцом в чужой мир. Которая держала корону и сгорела. Она осталась там, в пепле, в малом зале, у шахматного столика.

А я была тем, что от неё осталось.

* * *

Потом я ушла из пепла.

Не далеко. Под руинами Обители, с северной стороны, где холм обрывается к пустоши, было ущелье. Узкое, глубокое, с каменными стенами, на которых рос чёрный плющ, — тот самый, что когда-то увивал стены замка. Плющ пережил пожар. Сполз вниз, в расщелину, и пустил там корни. По дну ущелья тёк ручей. В стене была пещера, неглубокая, сухая, с песчаным полом.

Я опустилась туда однажды осенью, когда ветер над пепелищем стал слишком холодным даже для огня. И осталась.

Ночи в ущелье были длинными. Очень. Звёзд не видно — только полоса неба над головой, узкая, как щель в двери. Фиолетовая луна проходила по ней за час и исчезала. Остальное время — темнота, ручей и плющ.

Я разговаривала сама с собой. О доске. О ходах. О том, как ставят мат одной ладьёй, если противник зевнёт. Иногда пела. Без голоса. Несколько нот. Вверх и вниз.

Иногда мне казалось, что по пустоши наверху, по самому краю обрыва, кто-то проезжает верхом. Я слышала копыта. Потом понимала, что это ручей.

Я ждала Сосуд. Так сказал Алзор.

Я не знала, что ждать придётся так долго. И не знала, что Сосуд придёт ко мне не сам — что его пригонят, как загоняют зверя, с обрезанными волосами и чужой кровью на руках.

Глава 56. Дом у западной стены

Реклама появилась в три часа ночи. Я помню время, потому что смотрела на часы в углу экрана и думала, что нужно лечь, что в семь вставать, что сын опять проснётся в пять и придёт ко мне в кровать с холодными ногами, а Шарль опять отвернётся к стене и сделает вид, что спит.

Я не ложилась. Я сидела на кухне, перед ноутбуком, с остывшим чаем, и писала статью, которую никто не собирался печатать.

Статья была о пропавших. Я собирала их полгода. Люди, которые однажды надели очки, вошли в игру и не вышли. Не умерли, нет. Тела их лежали в больницах, в хосписах, у родственников по квартирам, дышали, ели через трубки. Врачи разводили руками. Компания, сделавшая игру, давно закрылась. Серверы, говорили, отключены. А люди не просыпались. Больше десяти лет. Тысячи. Я нашла их больше двух тысяч и бросила считать.

Мне сказали в редакции, что это никому не интересно. Что это старая история. Что про неё уже писали, когда это случилось, и тогда тоже никто не читал.

Я писала всё равно. Сама не знаю зачем. Наверное, потому что больше ничего не хотелось писать.

А в три часа ночи в углу экрана появилось окно.

* * *

Оно было маленьким. Голубоватым. С ровными краями. Висело поверх текста статьи, чуть подрагивая. Я подумала, что это вирус. Потянулась закрыть.

На окне было написано одно слово.

«Альказак».

И ниже, мельче: «Войти?»

Я долго смотрела на него. На кухне было тихо. Холодильник гудел. За стеной, в спальне, Шарль храпел, ровно, тяжело. Сын спал в своей комнате, я слышала, как он ворочается во сне.

Я знала это слово. Я полгода его искала. В форумах, в старых архивах, в письмах родственников пропавших. Альказак. Город в игре. Главный. Тот, из которого не возвращались.

Это шутка, — подумала я. Кто-то узнал, что я пишу, и шутит.

Я протянула руку к мыши. Курсор подполз к крестику в углу окна.

И остановился.

Я не знаю, почему я не закрыла. Я много раз потом пыталась понять. Может быть, потому что устала. От кухни, от остывшего чая, от статьи, которую никто не напечатает. От храпа за стеной. От того, как Шарль смотрит на меня по утрам, будто я мебель, которая стоит не на своём месте. От того, как я не могу ему ничего сказать. От того, что я давно уже не могу ничего сказать никому.

Может быть, потому что мне показалось — на один миг — что окно на меня смотрит.

Я нажала «Войти».

* * *

Я проснулась в грязи.

Не сразу поняла, что это грязь. Сначала — холод. Мокрый, липкий, со всех сторон. Потом запах. Прелые листья, сырая земля, грибы. Потом звук. Капли. Медленные, тяжёлые, падающие с высоты.

Я лежала на спине и смотрела вверх.

Надо мной был лес. Огромные деревья, которых я никогда не видела. Стволы толщиной с дом, кора тёмная, в глубоких бороздах, как кожа старика. Ветви сплетались где-то очень высоко, и сквозь них пробивался свет. Странный свет. Не солнечный. Золотистый, тёплый, неровный. Он падал столбами между стволами, и в столбах кружились пылинки, и капли воды, и что-то ещё. Мелкое. Светящееся. Как светлячки.

Я подняла руку. Рука была в грязи по локоть. Моя рука. С обручальным кольцом на пальце. Кольцо тоже было в грязи.

Я сплю, — подумала я.

Я попыталась проснуться. Закрыла глаза. Сосредоточилась на кухне, на холодильнике, на остывшем чае. Открыла глаза.

Лес.

Я закрыла снова. Подумала о сыне. О его холодных ногах. О том, как он приходит ко мне в пять утра и забирается под одеяло, и сопит мне в шею.

Открыла.

Лес.

Я лежала в грязи и плакала. Тихо, без звука. Как плачут взрослые женщины, которые давно разучились плакать вслух. Светлячки кружились надо мной в золотистых столбах.

Двери закрыли, — вспомнила я. Из чьего-то письма, из форума, из архива. Какая-то женщина писала про своего сына. Он сказал мне по телефону, в последний раз: «Мам, тут двери закрыли. Изнутри. Войти можно. Выйти нельзя». И отключился.

Войти можно. Выйти нельзя.

* * *

Я не знаю, сколько я так лежала. Потом встала. Ноги дрожали. Домашнее платье промокло насквозь и липло к телу. Босиком. Тапочки, наверное, остались там, под кухонным столом. Волосы — длинные, рыжие, ниже лопаток, которые Шарль когда-то любил наматывать на палец, а теперь не замечал, — висели мокрыми верёвками.

Я пошла. Просто потому, что стоять было холоднее.

К полудню лес поредел, и я вышла на дорогу. Старую, мощёную, с травой между камнями. Дорога вела на юг, к серебристой стене, которая поднималась над холмами, как мыльный пузырь, накрывший полмира. За стеной виднелись башни. Я шла к ним. Больше было некуда.

* * *

На мосту через реку сидел юноша.

Он сидел на перилах, свесив ноги над водой, и раскладывал карты. Ряд за рядом, как пасьянс. Ветер должен был их сдуть, но не сдувал. Невысокий, худой, в длинном тёмно-зелёном плаще. Волосы зелёные, яркие, как молодая трава. Глаза светлые, голубые, почти прозрачные.

Он поднял голову, когда я подошла.

— О, — сказал он.

Я остановилась.

— Что?

— Ничего. — Он смотрел на меня. На мокрые рыжие волосы. На босые ноги. Долго. — Вы новая.

— Да.

— Через лес?

— Да.

— Так и думал. — Он собрал карты в колоду. Быстро, ловко, одним движением. — Лес всегда приводит новых сюда. В город. А город всегда находит, куда их деть.

— Кто вы?

Он улыбнулся.

— Лист, — сказал он. — Меня зовут Лист.

— Вы здесь живёте?

— Нет. Я нигде не живу. Я хожу. Между. — Он помолчал. — Знаете, что смешно? Все думают, что Альказак — это город. Отдельный. Сам по себе. А он просто часть. Кусочек. Как одна комната в большом доме.

— Какого дома?

— Аринара, — сказал Лист. Так, будто это было очевидно. — Альказак — город древнего Аринара. Всегда был. Только об этом забыли. Почти все.

Я не знала этого слова. Оно было как слово из сна, которое помнишь, пока не проснёшься.

— Что такое Аринар?

В его прозрачных глазах на миг мелькнуло что-то. Очень старое. Старше меня, старше этого моста, старше неба над ним.

— Потом, — сказал он. — Когда-нибудь. Не сейчас.

Он спрыгнул с перил. Наклонился ко мне — близко, почти коснувшись лицом моих волос. Втянул воздух, как собака.

— Вы пахнете пеплом, — сказал он тихо. — Странно. Вы же только что из леса.

И пошёл через мост, к городу. Не оглядываясь. Тихо насвистывая. Несколько нот. Вверх и вниз.

На перилах осталась одна карта, рисунком вниз. Я не стала её переворачивать. Ветер подхватил её и унёс в реку.

* * *

В город я вошла через западные ворота. Стражник посмотрел на меня, на мои босые ноги, хмыкнул и пропустил. Видимо, здесь таких много.

Я не знала, куда идти. Я шла вдоль стены, потому что у стены было меньше людей. Дома тут были старые, низкие, с садами, с калитками. Пахло дымом, яблоками и мокрым камнем.

У одной калитки стояла старуха с корзиной.

Маленькая, сухая, в платке. Корзина была полна яблок. Она смотрела на меня так, как смотрят на мокрую кошку под дождём.

— Ну и вид, — сказала она. — Заходи. Обсохнешь.

Я хотела отказаться. Не смогла. Ноги сами пошли.

* * *

Её звали Оди. Она жила в маленькой круглой башне, увитой плющом, с крошечной кухней внизу и лестницей наверх. Посадила меня у очага, дала шерстяной платок, сухое платье — старое, широкое, пахнущее лавандой. Поставила на стол две чашки. Потом подумала и поставила третью.

— Привычка, — сказала она. — Не обращай внимания.

Чай был травяной, горький, с мёдом. Пряники — твёрдые, медовые, с корицей. Я ела и не могла остановиться. Оди смотрела.

— Как звать?

— Мариэль.

— Красиво. Не наше. — Она кивнула на мои волосы, которые сохли у огня и начинали виться. — И волосы не наши. Здесь таких нет. Огонь, а не волосы. Береги.

На полке над очагом стояли рамки. Не картины — что-то вроде фотографий, только светящихся изнутри, как окна. В одной — двое мальчишек на крыше, сидят на коньке, спиной к зрителю. Один постарше, темноволосый. Другой младше, светлый, длинношеий, нескладный. В другой рамке — тот же старший, уже взрослый, в чёрном плаще. Лицо было размыто. Как будто кто-то провёл по стеклу мокрой тряпкой.

Под рамками лежала бумага. Свиток с печатью. Я журналист, я читаю всё, что лежит на виду, — это болезнь, её не лечат. «Свидетельство о прибытии. Оди. С ней дети:» — и дальше два имени. Одно я прочитала: Линк. Второе было выскоблено. Ножом. Аккуратно, до белого волокна бумаги.

— Сыновья? — спросила я.

Оди посмотрела на рамки.

— Были, — сказала она.

Больше она ничего не сказала. Подлила мне чаю.

Я пила, и тепло шло по телу, и веки тяжелели. Я подумала: сейчас усну и проснусь на кухне. Лицом на клавиатуре. Мне почти хотелось этого. Почти.

Я уснула.

* * *

Проснулась я от грохота.

Не на кухне. В той же башне, у того же очага, в том же кресле. Огонь почти погас. Платок сполз на пол. Чашки на столе стояли пустые, все три. За окном была ночь.

Грохот шёл снизу. Из-под пола. Дверь в подвал — маленькая, низкая, в углу кухни — была открыта. На ступенях, уходящих вниз, в темноту, блестело тёмное. Мокрое.

Я знала, что это. Я журналист. Я видела фотографии, которые не печатают.

— Оди? — позвала я.

Тишина.

Я должна была бежать. Я знаю. Любой нормальный человек побежал бы к двери, на улицу, звать на помощь. Я взяла со стола кухонный нож — короткий, для яблок — и пошла вниз.

* * *

Подвал был маленький. Бочки. Полки с банками. Связки сушёных трав под потолком. Одна свеча на бочке, догорающая.

Оди лежала на полу, на спине. Глаза открыты. На груди — рана, широкая, ровная, будто ударили чем-то плоским и острым. Вокруг раны, на сером платье, на полу, на руках, — листья. Кленовые. Красные, осенние, свежие, будто только что упали с дерева. Они лежали в крови и не намокали.

Над ней не горело никакого окна.

Я упала на колени. Зажала рану ладонями. Я не знаю зачем. Она была мёртвая, я видела. Кровь была ещё тёплой и текла сквозь пальцы.

— Не надо, — сказали у меня за спиной.

Я обернулась.

У стены, в тени, стоял Лист. Тот самый, с моста. Зелёные волосы, прозрачные глаза. В руке — меч. Не меч: лезвие, сложенное из листьев, кленовых, красных, плотно прижатых друг к другу, как чешуя. С лезвия капало.

— Не надо, — повторил он. Мягко. — Её уже нет. Она сама не хотела оставаться. Она давно отказалась от фонтана. Вы не знали?

— Что вы сделали? — Голос не слушался. — Что вы…

— То, что должен был. — Он смотрел не на меня. На Оди. И лицо у него было — я никогда не забуду — не злое. Грустное. Как у человека, который закрывает дверь в комнату, где прожил много лет. — Простите, что вам пришлось это увидеть. Вы не должны были проснуться так рано.

Наверху грохнула дверь.

— Стража Алзора! Именем Стражей! Никому не двигаться!

По лестнице загремели сапоги.

* * *

В подвал ворвался человек в зелёной форме с белыми линиями на рукавах. Высокий, широкоплечий, с короткой седой бородой и двумя мечами. За ним, на лестнице, — ещё двое, с фонарями.

Он увидел всё сразу. Оди на полу. Меня на коленях, с ножом и в крови по локти. Лист у стены.

Лист улыбнулся ему.

— Дисектор, — сказал он. — Давно не виделись.

— Лист. — Стражник поднял мечи. — Ты.

Дальше было быстро. Так быстро, что я видела только обрывки.

Дисектор ударил. Лист поднял руку — и перед ним выросла стена из листьев, плотная, шуршащая, и мечи увязли в ней, как в глине. Лист разжал пальцы — из рукава вылетела колода, карты разлетелись веером, и каждая на лету стала вороном. Чёрные птицы бросились стражникам на лестнице в лица. Крики. Фонари покатились по ступеням.

Дисектор прорубился сквозь листья. Лист достал ещё одну карту. Поднял над головой.

— Время, — сказал он.

И всё остановилось.

Пламя свечи застыло, как стеклянное. Капля крови, падавшая с лезвия Дисектора, повисла в воздухе. Вороны замерли в полёте. Дисектор — с занесёнными мечами, с открытым ртом.

Не остановилась только я.

Я не знаю почему. Я стояла на коленях посреди застывшего подвала и дышала. И Лист это увидел. Он повернул ко мне голову, и в прозрачных глазах было изумление.

— Ты, — сказал он. — Ты двигаешься.

Я молчала.

— Значит, она тебя уже держит, — сказал он тихо. Не мне. Себе. — Хорошо. Хорошо. Иди к ней. Она ждёт. На севере, где пепел.

Он шагнул к Дисектору. Провёл лезвием из листьев — коротко, почти небрежно, как перелистывают страницу. Потом бросил карту на пол, и пол под ним стал ворохом осенних листьев, и он ушёл в этот ворох, как уходят под воду.

Время пошло.

Дисектор рухнул на бочки. Вороны осыпались на пол пустыми картами. Стражники на лестнице поднимались, трясли головами, хватались за фонари.

И увидели меня. Над мёртвой Оди. Над умирающим Дисектором. С ножом.

— Рыжая, — сказал один. — Это она. Держи её!

* * *

Я не помню, как выбралась. Помню лестницу, кухню, дверь. Помню, что ударила кого-то плечом. Помню сад и яблоню и калитку, которая скрипела. Помню, что бежала по тёмной улице вдоль стены, босиком, в чужом платье, с ножом в кулаке, и за мной кричали: «Рыжая! Рыжая убила Оди!»

Рыжая.

Я свернула в переулок. Узкий, тёмный, между глухими стенами. Прижалась спиной к камню. Сердце колотилось в горле.

Они будут искать рыжую.

Я подняла нож. Собрала волосы в кулак — мокрые ещё, тяжёлые, длинные, ниже лопаток. Двенадцать лет растила. Шарль говорил когда-то, что из-за них на меня и посмотрел.

И отрезала.

Нож был тупой. Резать пришлось долго, пилить, рвать. Было больно. Я плакала и пилила. Пряди падали на камни, рыжие, огненные, в темноте похожие на кровь. Когда закончила, волосы едва доставали до шеи. Неровные. Колючие.

Я сгребла отрезанное и бросила в сточную канаву. Вода унесла.

На верёвке через переулок сушилось бельё. Я сдёрнула серый плащ с капюшоном. Накинула. Капюшон на голову.

И пошла. Не побежала — пошла. Быстро, ровно, глядя под ноги. Как ходят те, кому некуда спешить.

* * *

Северные ворота были закрыты. Но у самой стены, там, где серебристый купол спускался к земле, я увидела шов. Тонкую линию, мерцающую, как трещина во льду. Через неё шёл ветер. Холодный, пахнущий снегом и чем-то горелым.

На севере, где пепел, — сказал Лист.

Я не знаю, почему я его послушала. Он убил женщину, которая напоила меня чаем. Он убил стражника. Он сказал мне идти — и я пошла.

Может быть, потому что больше никто не говорил мне, куда идти. Никогда. Ни там, ни здесь.

Я шагнула в шов. Купол обжёг кожу холодом и пропустил.

За ним была пустошь. Серая, бесконечная, под фиолетовой луной.

Глава 57. Ущелье

Она пришла под утро.

Я услышала её раньше, чем увидела. Шаги наверху, на краю обрыва. Неровные, спотыкающиеся. Камешки, сорвавшиеся вниз, в ручей. Тяжёлое дыхание. Потом — тишина. Потом — шорох плюща: кто-то спускался по стене ущелья, цепляясь за чёрные стебли, срываясь, снова цепляясь.

Я не двигалась. Я лежала в своей пещере, на песке, маленьким фиолетовым угольком, и слушала. Много лет сюда никто не спускался. Звери обходили ущелье стороной. Птицы не садились на плющ. Ветер, и тот дул поверху.

Она сорвалась на последних шагах и упала в ручей. Вскрикнула. Поднялась. Выбралась на песок у входа в пещеру и села, обхватив колени.

Женщина. Взрослая — старше, чем я была, когда сгорела. Босая, ноги в крови и в грязи. Серый плащ с чужого плеча. Капюшон сполз, и я увидела волосы. Рыжие. Обрезанные кое-как, неровно, клочьями, до шеи, будто их пилили тупым ножом. Руки — по локоть в тёмном, засохшем. Не её кровь. Я это знала, не знаю откуда.

Она сидела и смотрела в темноту пещеры. Прямо на меня.

— Там кто-то есть? — сказала она хрипло.

Я не ответила. Я не умела отвечать.

Она смотрела долго. Потом сказала, тихо, почти без голоса:

— Он сказал: «Иди к ней. Она ждёт». Это ты? Ты — «она»?

* * *

Я подлетела.

Не сразу. Я долго решалась. Сначала — на волос. Потом — на палец. Потом — на шаг. Как когда-то, в пепле, училась двигаться. Я висела в воздухе у входа в пещеру и светила. Тускло. Фиолетово. Величиной с вишнёвую косточку.

Она не отшатнулась. Она протянула руку. Грязную, в чужой крови. Пальцы дрожали. Я подлетела ближе. Ещё. Почти коснулась.

— Тёплый, — сказала она удивлённо. — Как печка в холодный вечер. Как одеяло, из которого только что встал кто-то другой.

Она отдёрнула руку. Я качнулась. Как, наверное, качается обиженная собака. И отлетела. Но недалеко.

— Ты ведь не просто так тут, — сказала она. — Да? Ты чего-то хочешь.

Я качнулась вперёд.

— Чего?

Я не могла сказать. Но она поняла. Я видела, как понимает: не головой — кожей, как понимают во сне. Вдруг, ясно, без слов.

Я хотела войти.

Не как болезнь. Не как чужак, не как то, что лезет без спроса. Я хотела, чтобы меня пустили. Дали место у очага, как дают место путнику, который долго шёл по холоду. Я ждала так долго, что она, наверное, чувствовала это ожидание кожей. Годы. Годы в пепле, в холоде, в ущелье.

— Если я тебя пущу, — сказала она медленно, — что будет? Я перестану быть собой?

Я качнулась. Нет.

— Ты будешь говорить со мной?

Я вспыхнула. Чуть ярче. Да.

— Ты будешь со мной? Всегда?

Да.

Она сидела на песке, у ручья, под узкой полосой светлеющего неба, и думала. Я видела, о чём. Не словами — я ещё не умела слышать её слова, — а теплом и холодом. Кухня. Остывший чай. Храп за стеной. Мальчик с холодными ногами, который приходит в пять утра. Старуха с яблоками. Подвал. Листья в крови.

О мальчике она думала дольше всего.

— Ты тоже кого-то потеряла, — сказала она вдруг.

Я замерла.

— Да? Я знаю. Я чувствую. — Она протянула ладонь. Раскрытую. — Ты кого-то потеряла и ждёшь, что он вернётся. И он не возвращается.

Я подлетела к её ладони. Медленно. Неуверенно. И села.

— Входи, — сказала Мариэль.

* * *

Это было не больно. Ни ей, ни мне.

Это было так, будто входишь в холодный, давно нетопленный дом и разжигаешь печь. Я пошла от её ладони вверх, к запястью, к локтю, к плечу. К груди. Туда, где у неё под сердцем было пусто. Давно, с детства. Пусто и холодно, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.

Я легла туда. Свернулась. Как кошка у очага.

И впервые за много лет у меня был голос.

Не бойся, — сказала я.

Она вздрогнула всем телом. Но не испугалась. Я чувствовала: не испугалась.

Спасибо, — сказала я. — Я так долго ждала.

— Я знаю, — сказала она вслух. В пустое ущелье. — Я знаю.

Я осматривалась. Осторожно, бережно, как гость, который боится что-нибудь задеть. Память. Страх. Злость, старая, слежавшаяся, как снег в овраге. Усталость. Нежность — много, очень много нежности, которую некому было отдать. И пустота под сердцем.

У тебя здесь пусто, — сказала я.

— Да.

Ничего. Я принесла немного. Шахматы. Яблоки с мёдом. Зелёный чай. Жёлтую лампу. Это немного. Но это тепло.

Она засмеялась. Сквозь слёзы.

— Как тебя зовут?

Я помолчала. Пробуя слово, которое когда-то было длиннее.

Лорин.

— Мариэль, — сказала она. — Меня зовут Мариэль.

* * *

Первое, что я сделала в её теле, — ошибка.

Я хотела встать. Просто встать. Я так давно не стояла. Я потянулась в её ноги, как тянешься в рукава знакомого платья.

Ноги не послушались.

— Нет, — сказала Мариэль. Тихо. Твёрдо. — Это мои ноги.

Я отпрянула. Внутри. Как обжёгшись.

Прости.

— Ты сказала, что я не перестану быть собой.

Да. Прости. Я… отвыкла. Я больше не буду. Без спроса.

Она долго молчала. Я чувствовала, как она дышит. Как стучит сердце — быстро, потом медленнее, потом ровно.

— Спрашивай, — сказала она. — Иногда я буду разрешать. Иногда нет.

Хорошо.

Так мы договорились. Это был наш первый договор. Не на крови, не в трещине, не «убей или будешь убит». Просто: спрашивай.

Я потом не раз нарушала его. И она не раз мне отказывала. Но в то утро, в ущелье, у ручья, он был чистым, как вода.

* * *

— Меня ищут, — сказала она. — Там, в городе. Рыжую. Они думают, что я убила старуху. Оди.

Оди.

Я не умела ещё плакать её глазами. Но что-то в ней дрогнуло — от меня, не от неё, — и она прижала ладонь к груди.

— Ты её знала?

Да. Она пекла яблоки с мёдом. Я сидела у неё на кухне один раз. С… с одним человеком.

— Её убил Лист. Зеленоволосый. Я видела.

Я знаю, кто такой Лист.

Я не стала говорить больше. Я не знала больше. Я знала только, что Лист пришёл из Фрактала и раскладывал карты на полу подвала, и оставил моему отцу колоду «для того, чего никто не должен видеть». И что Оди была матерью моего отца. И что, значит, она была мне…

Я не додумала. Не сейчас.

Они ищут рыжую, — сказала я. — Можно?

— Что?

Позволь. Я покажу.

Она колебалась. Потом кивнула.

Я потянулась — не в ноги, не в руки. В волосы. В кожу головы. В то, что делает рыжее рыжим. Медленно. Как опускают кисть в воду с тушью.

Мариэль наклонилась над ручьём. Вода была тёмной, неподвижной в заводи у камня, почти как зеркало. Рассвет уже светил в полосу неба над ущельем.

Волосы темнели. От корней. Рыжее уходило, как уходит закат, и за ним поднималось чёрное. Не сразу — прядь за прядью. Чёрные, как перья у ворона. С фиолетовым отливом, если повернуть голову к свету.

Глаза у неё были зелёные. Я не тронула. Только на самом дне, если смотреть очень долго, у зрачка, мелькнула фиолетовая искра. И погасла.

— Это ты? — спросила она у своего отражения.

Это мы.

Она смотрела долго. Потом тронула обрезанные чёрные пряди.

— Он говорил, что посмотрел на меня из-за волос, — сказала она. Тихо. — Шарль. Муж. Когда-то давно.

Хочешь, верну?

— Нет. — Она поднялась. Сама. Своими ногами. — Нет. Пусть.

* * *

Мы пробыли в ущелье три дня.

Она пила из ручья. Ела то, что я помогла ей найти: орехи на склоне, горькие ягоды плюща, которые можно есть, если знать, какие. Я знала. Мельциар когда-то показывал. Она спала в пещере на песке, завернувшись в чужой плащ. Я не спала. Я никогда больше не сплю.

Мы разговаривали. Вернее, она говорила. Я слушала. О кухне. О статье про пропавших, которую никто не напечатает. О сыне, который не ест желток. О муже, который пьёт и щупает перила, поднимаясь по лестнице. О другом мужчине, о котором она говорила шёпотом, даже здесь, в пустом ущелье, даже мне.

Я не говорила о себе. Она не спрашивала. Ждала.

На третью ночь она спросила:

— Почему ты здесь? В этой дыре? Ты могла бы лететь куда угодно.

Здесь ближе всего к дому.

— Какому дому?

Наверху. Был замок. Он сгорел.

— Ты в нём жила?

Я в нём сгорела.

Она помолчала.

— А кого ты ждёшь?

Я не ответила.

Наверху, на краю обрыва, над ущельем, где-то в ночной пустоши, мне снова почудились копыта. Я привыкла. Это ручей. Это всегда ручей.

Мариэль подняла голову.

— Ты слышишь? — сказала она. — Лошадь.

Глава 58. Эльс

Пошёл дождь.

Сначала мелкий, едва слышный, он шуршал по плющу на стенах ущелья. Потом сильнее. Ручей зашумел, вздулся. Полоса неба над головой стала чёрной, без луны, без звёзд. Мариэль натянула капюшон и отползла глубже в пещеру.

А копыта не стихали.

Они шли поверху, по краю обрыва. Медленно. Шагом. Потом — ниже. По тропе, о которой я не знала, хотя прожила здесь столько ночей. Камешки сыпались в ручей. Конь фыркнул — близко, совсем близко, у самого входа.

Я знала этот фырк.

Не может быть, — сказала я.

— Что? — шёпотом спросила Мариэль.

Из дождя, из темноты, у входа в пещеру выступил конь. Вороной. Огромный. Мокрый насквозь, грива слиплась в верёвки. На лбу — белая звёздочка. Он остановился, опустил голову и посмотрел в пещеру. Прямо на нас.

Эльс.

А в седле, навалившись на шею коня, свесив руки по обе стороны гривы, сидел человек.

* * *

Неужели ночи в ущелье кончились, — сказала я.

Я не знаю, кому я это сказала. Себе. Ей. Ему. Дождю.

Он не двигался. Чёрный плащ, тяжёлый от воды. Тёмные волосы прилипли ко лбу. Лицо повёрнуто к нам, щекой на гриве, глаза закрыты. Спал. Или… Я видела, как поднимается и опускается его спина. Медленно. Ровно. Как дышат спящие.

Я рванулась.

Я хотела встать. Шагнуть. Выйти под дождь, подбежать, стащить его с седла, обнять, держать, трясти за плечи и спрашивать одно, только одно: живой? Живой? Ты живой?

Тело не двинулось.

Мариэль, — сказала я. — Мариэль, дай хоть шаг. Прошу. Один шаг.

Она сидела, вжавшись спиной в камень. Я чувствовала её страх. Холодный, честный, понятный. Ночью, в ущелье, в дождь, мёртвый всадник на чёрном коне. Любой бы испугался.

Прошу тебя. Моя любовь в твоих руках. Всё, что у меня осталось, — вот там, в седле. Дай мне его обнять. Я должна. Если я его обниму, он будет жить. Я отдам ему… я отдам ему что угодно. Тепло. Себя. Только дай шаг.

— Кто это? — прошептала Мариэль.

Мой отец.

Она замерла. Долго. Я чувствовала, как в ней что-то поворачивается. Как ключ в замке.

Потом она встала.

Сама. Своими ногами. Сделала шаг к выходу. Ещё один. Дождь ударил ей в лицо, в обрезанные чёрные волосы. Она стояла у самого входа, в двух шагах от морды Эльса. Конь смотрел на неё. На меня в ней. И тихо, коротко заржал. Узнал.

* * *

И тут я увидела.

Его рука свисала с седла. Ладонь — белая, мокрая. Ни метки. Ни знака клана. Ничего. Пустое запястье.

У него не было клана. Он умер без клана. Я видела, как он умер. Я держала его голову на мху под расщеплённым дубом и видела окно над ним, и прочерк, и «Окончательно». Велес видел, как его тело рассыпалось белыми искрами над площадью. Его не поднимет ни фонтан, ни алтарь, ни Алзор. Его нет.

А спина поднималась и опускалась. Тело дышало.

Мариэль, — сказала я. — Постой. Тут что-то не так.

Она остановилась.

Я смотрела на него её глазами. На плащ. На руки. На тёмную прядь у виска. На шрам у виска, тонкий, старый, — тот, что с крыши. И чем дольше смотрела, тем страшнее мне становилось. Не потому, что он мёртвый. Потому что живой. Потому что от него шло что-то, чего не было, когда он лежал на мху. Тепло. Не моё. Чужое. Ровное, спокойное, фиолетовое, как свет в комнате без окон, где на столе лежат книги, а в чашке стынет кофе.

Неужели он всё так же лидер? — сказала я. — Неужели его снова кто-то держит? Неужели он больше не мой?

Мариэль молчала. Ждала.

И я поняла, куда он едет.

Эльс шёл с севера, от пепелища, на юг. К куполу. К реке. К белому замку на холме, где у окна сидит женщина с седыми до белизны волосами, держит купол и не спит. Где по двору ходит девочка, остриженная, в чёрном, с мечом за спиной и красным глазом. Где на подоконнике до сих пор лежит белая пешка со стёртой макушкой.

Он ехал не ко мне. Он ехал мимо. Конь просто свернул на старую тропу, потому что почуял воду. Или меня.

Мариэль, — сказала я. — Сделай шаг назад.

— Что?

Назад. Пожалуйста. Он живёт ради… Он живёт не ради меня. Ради них. Ради Ники. Ради Мэл. Если я его сейчас обниму, если отдам ему своё тепло, — он останется здесь. Со мной. В этой дыре. А они так и будут ждать.

Мариэль сделала шаг назад. Под своды пещеры. Из-под дождя.

Эльс смотрел на нас. Мокрый, огромный, усталый. Он пришёл ко мне. Сам. Через пустошь, через годы, через дождь. Он думал, я помогу.

Прости меня, Эльс, — сказала я. — Ты зря пришёл ко мне. Я ничем не могу помочь. Я больше не Чёрная королева. Новая Чёрная королева теперь — она. Мариэль. А я — только то, что от меня осталось.

Конь опустил голову. Будто понял.

* * *

Человек в седле открыл глаза.

Медленно. С трудом. Как открывают глаза после очень долгого сна. Он не поднял головы с гривы. Просто смотрел. На вход в пещеру. На женщину с обрезанными чёрными волосами, стоящую в тени.

Глаза у него были карие. Я знала. Но в дождь, в темноте, они казались серыми. Как пепел. Как небо над пустошью перед снегом.

— Лорелин, — сказал он. Хрипло. Еле слышно. Потом помолчал, будто прислушивался. — Нет. Не Лорелин. Лорин. Тебя теперь так зовут.

Мариэль вздрогнула. Он смотрел не на неё. Сквозь неё. На меня.

— Сохрани её, — сказал он. — Ту, в ком ты. Береги её. Она тебя пустила, а это немало. — Он закрыл глаза. Открыл. — И забудь меня.

Нет.

— Видишь, Лорин. — Он улыбнулся. Устало, криво, так, как улыбался мне когда-то над доской, когда я зевала ферзя. — Ты ведь не моя. Уже нет. Ты своя. Ты выросла. Без меня. Ты пришла за мной в пепел, а я тебя даже не узнал. Какой из меня отец.

Он повернул голову к коню. Погладил мокрую шею.

— Эльс. Неси меня домой. Я нужен ей. Родной. Она скучает по отцу.

Он говорил не обо мне. Я знала. Я всегда знала.

* * *

Эльс не двинулся. Будто ждал, что скажет хозяин ещё.

А хозяин лежал на его шее и смотрел в дождь. И говорил. Уже не мне. Коню. Себе. Темноте.

— Мэл, наверное, уже большая. Остригла волосы, да? Ника писала… нет, не писала. Это я придумал. Я ничего не знаю. Я ушёл. Рано. Не сказал. Даже не предупредил. Уехал на охоту — и всё. — Он закрыл глаза. — Ника думает, я их бросил. Мэл думает… не знаю, что думает Мэл. Что я её променял. На корону. На шахматы. На тебя, Лорин, — так говорили, я знаю, что говорили. Ей было семь. В семь лет это не прощают. Я бы не простил.

Дождь стекал по его лицу.

— Холодно, Эльс, — сказал он. — Мне всё время холодно. С тех пор. Может, проще исчезнуть. Насовсем. Лечь тут, у ручья. И всё.

Конь переступил ногами. Фыркнул.

— Знаю. Знаю. Ты не дашь.

Он поднял голову. Посмотрел вверх, на чёрную полосу неба.

— Алзор, — сказал он. Негромко. Как говорят тому, кто всегда слышит. — Зачем ты оставил меня в живых? Если это вообще жизнь. Ты так уверен, что я смогу спасти Аринар?

Тишина. Дождь.

— А может, его и не нужно спасать? — сказал он ещё тише. — Может, Аринар и есть враг? Новой реальности. Той, что будет после нас.

Никто не ответил. Небо молчало. Ручей шумел.

Я тоже молчала. Я не знала ответа. Я и сейчас не знаю.

* * *

Эльс тронулся.

Медленно, шагом, по старой тропе вверх, из ущелья, к краю обрыва. Человек в седле не держал повода. Просто лежал на шее коня, свесив руки. Как всадник в конце долгого дня, который знает, что конь сам довезёт до дома.

Я смотрела ему вслед глазами Мариэль. Она разрешила. Она стояла у выхода из пещеры, под дождём, мокрая насквозь, и не уходила, пока копыта не стихли наверху.

И тогда я заговорила. Не ему — его уже не было. Ей. Себе. Дождю. Тому, кто когда-нибудь прочтёт.

Не уходи, — сказала я. — Пожалуйста. Не уходи опять.

Прости меня. Я пыталась. Я правда пыталась открыться. В Обители, у камина, над доской. Тысячу раз открывала рот, чтобы сказать: «Папа». Тысячу раз закрывала. Ты был моим принцем. Тогда, в детстве, на кухне с жёлтой лампой. Ты сажал меня на колени и говорил, что я королева, а ты мой принц, и что королеву нельзя потерять. Я верила. Я и сейчас верю.

Мои слова разбились о твою боль. Ты был так занят своей болью, что не слышал. А я была так занята своей, что не кричала громче.

Ты боялся меня потерять. Я знаю. Я видела, как ты смотрел, когда я держала корону. А потом ушёл сам. Без предупреждения. И я… я тоже хотела уйти. Тогда, после дождя. Бросить всё, замок, ворон, доску. Уйти куда-нибудь, где нет ни тебя, ни короны, ни Ники с её прямой спиной, ни Мэл, которая не знает, что я ей сестра. Я не ушла. Ты ушёл.

Дождь шёл всё сильнее.

Я помню, как мы обнимались. Все. На кухне, втроём, мама, ты и я, и ты смеялся, что мы как матрёшки. Я помню, как ты учил меня заклинаниям — тем, детским, из игры, когда двери ещё были открыты: «Листок лотоса», «Тёмный покров». Я помню клятву под дождём. Ты сказал: «Никому её не отдавай. Даже мне. Даже если приду и попрошу. Я за ней никогда не вернусь». И я поклялась.

Я помню мат. Там, в Чёрном лесу, когда ты шагнул в зелёную лужу и поднял её. Ты сказал тогда, тихо, сам себе, я слышала: «Шах и мат». Я думала — кому? Теперь знаю. Себе.

Я помню свой последний взгляд. На мху, под дубом. Ты смотрел на меня и узнал. В самый последний миг. Мне хватило. Мне до сих пор хватает.

Я замолчала. Мариэль стояла под дождём и плакала. Моими слезами — или своими. Я уже не различала.

Мой дорогой Чёрный король, — сказала я в пустую ночь. — Моя чёрная корона ждёт тебя. Она спит в кубе у Алзора, и я не знаю, где этот куб, и не хочу знать. Но она ждёт. И я жду.

Возвращайся. Когда-нибудь. К ним. Не ко мне.

* * *

Ника его не видела. Никогда. Я узнала это потом. Ни в ту ночь, ни на следующую, ни через год. Никто в замке «Детей ночи» не видел всадника на чёрном коне.

А через месяц к воротам замка пришёл Эльс. Один. Без седока. Без седла. Худой, с репьями в гриве, со сбитыми копытами. Стражник Кит хотел прогнать его — конь укусил стражника за плечо.

Мэл вышла к воротам. Посмотрела на коня. Он посмотрел на неё.

Она положила ладонь на белую звёздочку у него на лбу. И конь опустил голову.

С тех пор он живёт в конюшне замка. Никого, кроме неё, к себе не подпускает.

Куда делся всадник — не знает никто. Я тоже. Я не пишу, что его больше нет. Я не пишу, что он есть. Я пишу только то, что видела: дождь, ущелье, серые от дождя глаза и спину, которая поднималась и опускалась.

Дышала.

Глава 59. Нулевая очередь

Они нашли нас на четвёртый день. Не стражники — Алзор.

Мариэль спала в пещере, на песке, под чужим плащом. Я не сплю. Я лежала у неё под сердцем и слушала ручей. И вдруг ручей замолчал. Не стих — замолчал, как замолкает человек на полуслове. Плющ на стенах ущелья перестал шевелиться. Капли с потолка пещеры повисли в воздухе.

Мариэль открыла глаза в фиолетовой комнате.

* * *

Комната была без окон и без углов. Мягкий ровный свет шёл отовсюду, ниоткуда. Мариэль сидела на стуле, и руки её лежали на подлокотниках. На запястьях были кандалы — тонкие, светящиеся, не из металла. Не давили. Просто держали.

Напротив, за столом, сидел человек в фиолетовом балахоне. Капюшон опущен низко. Лица не видно. На столе перед ним стояла белая чашка с кофе. Он пил его медленно, маленькими глотками.

— Знакомо? — спросил он.

— Нет, — сказала Мариэль.

У неё сразу заболела голова. Резко, над правым глазом, как от удара.

Это была я. Я не хотела. Я просто дёрнулась внутри — потому что мне было знакомо. Этот свет. Эта чашка. Эти слова. И Мариэль солгала, а я дёрнулась, и вышла боль.

Человек в капюшоне поставил чашку.

— Странно, — сказал он. — Когда вы говорите неправду, вам больно. Когда говорите правду — нет. Вы замечали это за собой раньше?

— Нет. — Мариэль поморщилась. — Да. Не знаю. Это… недавно.

— Недавно. — Он кивнул, будто записал. — Мой стражник видел вас ночью в доме у западной стены. Над телом женщины. С ножом. Оди. Почтенная женщина нашего города. Мать двоих сыновей.

— Я не убивала.

Голова не заболела.

— Знаю, — сказал Алзор.

Мариэль уставилась на него.

— Тогда почему…

— Почему вы здесь? — Он откинул капюшон.

Лицо было молодое, почти мальчишеское, бледное. Розовые глаза. Усталые. Очень усталые, как у человека, который не спал сто лет. Он смотрел не на Мариэль. На её грудь. Туда, где лежала я.

— Здравствуйте, королева, — сказал он тихо.

* * *

Я не могла ответить. У меня был голос — но только для неё. Для него — нет.

Скажи ему, — попросила я. — Скажи: здравствуйте. Скажи, что я его слышу.

— Она говорит «здравствуйте», — сказала Мариэль медленно. — И что слышит вас.

Алзор кивнул. Помолчал.

— Вы знаете, что вы теперь? — спросил он у Мариэль.

— Нет.

— Вы Сосуд. Вы несёте в себе то, что я когда-то оставил в этом мире на крайний случай. Пламя. Адское пламя, если по-старому. Оно было в её отце, потом в ней. Потом — само по себе, в пепле. Теперь — в вас. — Он отпил кофе. — Это опасно. Для вас — меньше, чем вы думаете. Для мира — больше, чем вы думаете.

— Я не просила…

— Просили, — сказал Алзор мягко. — Вы сказали «входи».

Мариэль замолчала.

Он провёл рукой над столом. Над столешницей поднялся свет. Сгустился. Стал лицом. Мужским. Тёмные волосы. Худые скулы. Глаза. Я знала эти глаза. Мариэль тоже — она видела их три ночи назад, под дождём, на гриве чёрного коня.

Она дёрнулась в кандалах.

— Узнаёте, — сказал Алзор. Не спросил.

— Да. Он… он приезжал. Ночью. К ущелью.

Алзор замер. Совсем. Чашка в его руке не дрогнула, но кофе в ней пошёл мелкой рябью.

— Приезжал, — повторил он.

— На чёрном коне. Он дышал. Он говорил. С ней. — Мариэль кивнула себе на грудь. — И с вами. Он спрашивал, зачем вы оставили его в живых.

Долгая тишина.

Алзор поставил чашку. Медленно. Очень аккуратно, будто она была из тонкого льда. Свет над столом погас.

— Этот человек, — сказал он, глядя в стол, — принёс в Альказак больше тьмы, чем все кланы за всё время. И больше света, чем я смог бы сам. Его не смогли удержать ни друзья, ни жена. Даже собственная дочь. — Он поднял глаза. На меня. — Даже она.

Скажи ему, — сказала я. — Скажи, что я не пыталась удержать. Я пыталась отпустить.

Мариэль сказала.

Алзор долго смотрел на неё. Потом тихо, почти неслышно:

— Это одно и то же, королева. Всегда было одно и то же.

* * *

— Что со мной будет? — спросила Мариэль.

— Ничего. — Алзор встал. — Вы не нарушили правил Аринара. А правила Альказака здесь не главные. Вы журналистка, вы пришли через окно, которое не я открывал. Вы видели убийство и убежали. Это не преступление. Это здравый смысл.

— А… воскрешение? Если меня убьют?

Он посмотрел на неё с жалостью.

— У вас нет метки. Нет клана. Фонтан вас не знает. — Он помолчал. — Вы в нулевой очереди. Это значит, что очереди для вас нет. Если вы умрёте здесь, вы проснётесь там. В своей постели. Как просыпаются от кошмара. Пока. — Он подчеркнул это слово. — Пока ваше тело там живо, вы гостья. Здесь вас не убить. Только напугать.

— А если там…

Он не ответил.

— Ещё одно, — сказал он у самой стены, которая уже начала расступаться перед ним, как занавес. — У вас на шее метка. Слева, под ухом. Вы не видели?

Мариэль подняла руку. Кандалы исчезли. Пальцы нащупали кожу под ухом. Тёплую. Чуть шершавую, как ожог.

— Что это?

— Ворон, — сказал Алзор. — Маленький. Чёрный. Так метила своих Обитель тьмы. Королева так и не поставила себе такую. Говорила — потом, когда поймёт, чья она. — Он помолчал. — Похоже, поняла.

Стена сомкнулась за ним.

* * *

Мариэль проснулась на песке в пещере. Ручей шумел. Плющ шевелился. Капли падали с потолка.

Она лежала и трогала шею. Под ухом.

— Ты знала? — спросила она.

Нет, — сказала я. Честно. — Я не ставила. Оно само.

— Ты сказала ему, что пыталась отпустить.

Да.

— А он сказал, что это одно и то же.

Он часто говорит правду так, что хочется, чтобы это была ложь.

Мариэль закрыла глаза. И впервые за все эти дни — уснула не в ущелье, а глубже. Туда, где сон перетекает в сон. Я пошла за ней. Я была внутри — куда мне деться.

* * *

Мы стояли на площади у фонтана.

Утро. Серое, холодное. Над головой — серебристый купол, по которому медленно проплывали облака, как по воде. Вокруг — люди. Человек двести, может, больше. Тихие. Встревоженные. Перешёптывались.

Мариэль стояла в задних рядах, в сером плаще, капюшон на чёрных обрезанных волосах. Никто на неё не смотрел. Рыжую искали. Рыжей больше не было.

В первом ряду, у самой чаши, между статуями Велеса и Вайт, стояла женщина. Высокая, прямая, седая до белизны. Рядом — девочка. Лет десяти, может, одиннадцати. Чёрные волосы до плеч, растрёпанные, как после ветра. Чёрная куртка. Меч за спиной — настоящий, не детский. Она держала мать за руку, но так, будто это мать держалась за неё.

Мариэль смотрела на девочку, и я чувствовала, как у неё внутри что-то щёлкает. Лицо. Глаза. Она видела это лицо на свету, над столом Алзора. И под дождём, на гриве коня.

— Это его дочь, — сказала Мариэль одними губами.

Да, — сказала я.

Мэл.

* * *

В толпе говорили о смерти.

— Дисектор не поднялся. Слышали? Страж. С меткой. Не поднялся.

— Как так?

— Говорят, Лист его. Зеленоволосый. Листья у него вместо меча, и кого листья режут — тот не встаёт.

— А Оди?

— Оди давно отказалась от фонтана. Сама. Ей что так, что так.

— Значит, и нас можно? Насовсем? С меткой?

— Если бы Король был жив, он бы за мать…

— Тише ты.

Над площадью, в воздухе, над самой чашей фонтана, сгустился фиолетовый силуэт. Высокий, в капюшоне. Толпа ахнула и замолчала. «Алзор. Господин Алзор».

— Я понимаю ваш страх, — сказал Алзор. Голос шёл отовсюду, ровный, негромкий, но слышный каждому. — Понимаю вашу боль. Мы потеряли стража. Дисектор погиб, защищая город. Он не воскрес, потому что оружие, которым его убили, не из нашего мира. Убийца — Лист. Он владеет магией, которой в Альказаке быть не должно. Если увидите его — не подходите. Зовите стражу.

Шёпот.

— Оди убил тоже он. Девушку, которую видели в том доме, искать не надо. Она не виновата. — Алзор помолчал. Мне показалось — он смотрел прямо на задние ряды. На серый капюшон. — Она свидетельница. И гостья.

Мариэль опустила голову.

— И ещё, — сказал Алзор. — Уважаемая Ника.

Женщина у чаши выпрямилась ещё больше. Хотя, казалось, больше нельзя.

— Ваша дочь в безопасности. Никто её не тронет. Хотя в ней и тьма отца, и огонь древних — тоже от отца. Если только она сама не начнёт убивать. Тогда мы будем вынуждены…

— Не начнёт, — сказала Ника. Громко. Впервые.

Девочка рядом с ней не шевельнулась. Только левый глаз у неё на миг вспыхнул. Красным.

— Уважаемые родители детей с дарами, — продолжал Алзор. — Ваши дети — начало новой эры. Альказак — единственный город, где магия под запретом. Воспитывайте их правильно. Чтобы, когда они вырастут, нам не пришлось их бояться. Судьба города — в ваших руках.

Силуэт растаял.

* * *

— Хех. Выпендрёжник.

Рядом с Мариэль стоял молодой мужчина. Худой, рыжеватый, небритый. На голове — кошачьи уши. Настоящие, с кисточками, подрагивающие.

— Почему вы так думаете? — спросила Мариэль. Журналист. Ничего не поделаешь.

— Потому что у него каждое слово с двойным дном. — Мужчина сплюнул. — Он скрыл смерть Короля. Тела так и не нашли — говорят, рассыпалось. А все знают, что без Алзора там не обошлось.

— Почему все говорят о Короле?

Кошачьи уши дёрнулись.

— Потому что он держал в себе такое, чего не держал никто. Восемь душ из разных миров, говорят. Восемь. И силу древних. А когда он умер, всё это выплеснулось. В детей. Во всех, кто тогда только родился или кому не было пяти. — Он помолчал. — Знаешь, как это — рожать ребёнка с магией костей? Он тебе изнутри все кости ломает. Не со зла. Просто не умеет держать. Много таких родилось. Столько же матерей не встало.

Мариэль побледнела. Я почувствовала, как у неё сжался живот. Она вспомнила свои роды. Долгие, тяжёлые. Сына, мокрого, красного, крикливого, у себя на груди.

— А она? — Мариэль кивнула на девочку у чаши.

— Мэл? — Мужчина хмыкнул. — Мэл повезло. Ей досталось сразу всё: тьма отца, огонь древних и отцовское спокойствие. Огонь и камень. Лучшее сочетание для ребёнка. Если не трогать.

Девочка у фонтана обернулась. Через всю площадь. Через двести голов. Прямо на нас.

И я почувствовала её огонь. Яростный. Сильный. Слишком похожий на мой.

Мариэль проснулась.

* * *

Из отчётов родильных домов Альказака за первый год после Дня Появления:

Рождено двести детей. Из них сто пятьдесят — с дарами стихий. Матерей погибло при родах семьдесят. После родов, от истощения, — ещё сорок. Сорок пять поднялись у фонтанов своих кланов. Шестьдесят пять — без клана или без права воскрешения — не поднялись.

Из ста пятидесяти детей с дарами девяносто пять погибли в первый год. Сгорели от собственного огня — двадцать пять. Захлебнулись в утробе от непрерывной водной магии — тридцать шесть. Остальные — от иных даров и от переизбытка силы.

Целителей среди нас нет. Магов, умеющих лечить, нет. Второй год просим Совет найти и привезти из Мелвелдила хотя бы одного друида.

Ответа пока нет.

Глава 60. Желток

Эту главу и следующую написала не я. Мариэль. Однажды утром я нашла на столе листы, исписанные её почерком, крупным, торопливым, с кляксами. Она сказала: «Вставь. Это тоже летопись. Только моя». Я вставляю. Не правлю ни слова.

* * *

Дом, милый дом.

Я проснулась в своей постели. Не на кухне, не лицом на клавиатуре — в постели, под одеялом, в своей пижаме. Ноутбук стоял на тумбочке закрытым. Я не помнила, как дошла. Шарль храпел рядом, отвернувшись к стене.

Я лежала и трогала шею. Слева, под ухом. Кожа была гладкая. Ничего.

Ну конечно. Сон. Длинный, подробный, страшный сон. Ущелье, ручей, мёртвая старуха, мальчишка с зелёными волосами. Голос внутри.

Я здесь, — сказал голос.

Тихо. Едва-едва. Как говорят из-за стены, когда в доме все спят.

Я села. Сердце колотилось.

Не бойся. Здесь я почти ничего не могу. Здесь я только тепло. Как уголь под золой. Спи, если хочешь. Живи. Я тихо.

Я не знала, сходить ли мне с ума или радоваться. Я встала и пошла готовить завтрак.

* * *

Утро было хорошее. Это я помню. Солнце в окне кухни, ветер в занавеске, воробьи на подоконнике. Я надела свой любимый тёплый свитер, тот, растянутый, с оленями. Достала сковородку. Решила — яичница. Обычная, глазунья. Питательная. Отправила сообщение на работу, одному человеку, пожелала доброго утра. Получила в ответ сердечко. Мне стало стыдно и хорошо одновременно.

Шарль спустился первым. Сел, развернул на телефоне новости. Ел молча, быстро, не глядя. Ему тридцать восемь, и выглядит он на все сорок пять. Работа, говорит. И ещё то, что стоит в шкафчике над холодильником, за крупами, хотя я каждый раз переставляю.

Сын пришёл последним. Сел, посмотрел на тарелку. И начал выковыривать желток.

Аккуратно. Вилкой по кругу. Белок отдельно, желток отдельно. Желток — на край тарелки, жёлтым глазом вверх.

Он не ест желток с трёх лет. Я десять лет пытаюсь. Полезно, говорю. Витамины. Он кивает и выковыривает.

— Странно, — сказал Шарль, не поднимая глаз от телефона. — В мире уже пятьдесят восемь островов с этими щитами. После того взрыва. Энергетические купола. Самый опасный — B-34. Там уже сто погибших военных.

Он читал мне это так, будто мне интересно. Мне было интересно — но не так, как он думал. Мне снилось, что я была на острове. Под куполом. Серебристым, как мыльный пузырь.

— Мне кажется, — пробормотал сын, ковыряя белок, — военные зря туда лезут. Третий раз уже. Им там не рады.

Шарль посмотрел на него. Сын не поднял глаз.

Я включила чайник и пошла к раковине мыть вчерашнюю посуду. И в окне, за стеклом, на краю сада, у самой опушки леса, увидела фигуру.

Высокую. В фиолетовом. С капюшоном.

Я моргнула. Тряхнула головой. Посмотрела снова.

Никого.

Это он, — сказал голос внутри. Тихо. — Не бойся. Он просто смотрит. Он всегда смотрит.

* * *

Шарль подошёл сзади. Поставил тарелку рядом с раковиной. Обнял меня одной рукой за талию. Прижал.

— Соскучился? — спросила я. Удивлённо. Он давно так не делал.

— Есть такое, — сказал он. И пошёл переодеваться.

Я посмотрела на сына. Он сидел за столом и смотрел в окно. Туда, где только что стоял фиолетовый.

— Всё хорошо?

— Да, — сказал сын. — Показалось.

Он встал и пошёл собираться в школу. Желток остался на краю тарелки. Жёлтый глаз.

Шарль спускался по лестнице с сумкой. Увидел меня в коридоре — и потянулся поцеловать на прощание. Я ответила. По привычке.

И это был другой поцелуй.

Я не знаю, как объяснить. Будто с плеч сбросили тысячу кирпичей. Будто в холодном доме кто-то затопил печь. Мне стало тепло. Не от него — во мне. Изнутри. Тепло просто было, и я, наверное, отдала его, не заметив, и он почувствовал, потому что отстранился и посмотрел на меня странно.

— Ты сегодня шикарно выглядишь, — сказал он. Неловко.

— Иди на работу. Опоздаешь.

Он ушёл. Я закрыла за ним дверь.

Прости, — сказал голос внутри. Смущённо. — Это я. Я не хотела. Оно само. Я просто… давно не была в тёплом доме.

— Когда вы с папой будете нормально друг к другу относиться? — спросил сын у меня за спиной.

Я обернулась. Он стоял с рюкзаком на плече.

— Мы и так нормально…

— Не ври мне, — сказал он. Тихо. Со злостью, которой я у него раньше не слышала. — Я вижу, как вы друг к другу. Как кошка с собакой.

И вышел. Хлопнул калиткой. Побежал к остановке.

Я стояла в коридоре. Голова не болела. Но мне было больно.

* * *

Одного человека звали Линк Маркус.

Я пишу это, потому что Лорин сказала: в летописи нельзя врать, даже себе. Иначе это не летопись, а сказка.

Он работал у нас фотографом. Моложе меня. Добрый, смешливый, с ямочками на щеках. Он был первым, кто прочитал мою статью о пропавших и сказал: «Это надо печатать». Он был первым за много лет, кто смотрел на меня так, будто я не мебель. Я не оправдываюсь. Я просто записываю, как было.

В то утро его телефон был выключен. Я звонила пятнадцать минут. Потом вызвала такси.

Таксист был молодой, с фиолетовыми волосами. На куртке — нашивка: человек в капюшоне. Я подумала — мода. Я разглядывала его, потому что так делают журналисты. Он поймал мой взгляд в зеркале.

— Если понадобится, — сказал он, — мы сами вас найдём.

Я не поняла. Вышла.

Кабинет Линка был заперт. На двери висела табличка. Не его — чужая, белая, с цифрами. «3301». Девочки в офисе пожимали плечами: не появлялся. Не звонил. Одна, та, что всегда первой всё узнаёт, хихикнула мне в спину что-то пошлое. Я ответила резко. Села работать.

Вечером снова таксист с фиолетовыми волосами. Тот же. Молчал всю дорогу. На прощание кивнул.

* * *

Дома Шарль был пьян.

Он стоял на кухне и кричал на сына. Из-за ерунды, из-за невынесенного мусора. Сын молчал, сжав кулаки.

— Иди спать, — сказала я. — Хватит.

Он посмотрел на меня. Мутно. И пошёл.

И я увидела, как он поднимается по лестнице. Держась за перила. Щупая их. Как слепой. Каждую ступеньку — сначала ногой, потом уже весом. Будто не видит, где кончается одна и начинается другая.

Он пьян, — подумала я.

Нет, — сказал голос внутри. Тихо. — Не только.

Я накормила сына. Посидела на кухне, звонила Линку. Выключен. В окне, на опушке леса, снова стоял фиолетовый. Я показала ему в окно неприличный жест — сама от себя не ожидала — и пошла спать.

* * *

Проснулась я от грохота.

Кухня. Звон стекла. Я спустилась, сердце в горле. По кухне, сшибая чашки, носился чёрный кот. Огромный, лохматый, с безумными жёлтыми глазами. Окно над раковиной было разбито вдребезги.

Я засмеялась. От облегчения. Выгнала кота шваброй. Собрала осколки.

Обернулась — на лестнице стоял Шарль.

Я вздрогнула.

— Что тут? — спросил он. Тихо.

— Кот. Разбил стекло. — Я попыталась пошутить. — С тебя решётки на окна. А то грабители начнут захаживать.

Он не засмеялся. Развернулся и стал подниматься обратно. Медленно. Держась за перила.

— Ещё раз увижу его у нас дома, — сказал он с лестницы, не оборачиваясь, — убью обоих.

— Кота?

— Не притворяйся дурочкой. Ты знаешь, о ком.

Я стояла на кухне с совком, полным стекла.

Потом нашла в кладовке четыре доски. Они почему-то оказались ровно нужной длины. Вставила поперёк окна, в пазы для стекла. Не крепость. Но не дует.

Пока вставляла, в лесу снова стоял фиолетовый. Постоял. Повернулся. И ушёл по тропинке в сторону города.

Я легла. Не спала долго.

Мариэль, — сказал голос. — Можно я скажу?

— Говори.

У моего отца тоже была жена, которая ждала его на кухне. И дочь. А он уходил туда, где ему было лучше. И не возвращался. Я не знаю, кто из вас прав. Я знаю только, что дети всегда видят. Всегда. Даже когда смотрят в окно.

Я не ответила. Я плакала в подушку, тихо, чтобы Шарль не услышал.

* * *

Из заключения невролога, приложенного к медицинской карте пациента Шарля В.:

У пациента прогрессирующее снижение зрения неясной этиологии. На фоне этого наблюдаются развёрнутые зрительные галлюцинации — сложные, сюжетные, с участием знакомых лиц, нередко в форме воспоминаний. Критика к галлюцинациям сохранена частично.

Картина соответствует синдрому Шарля Бонне. Синдром встречается у ослепших или слепнущих людей, крайне редко — у зрячих. Отдельной болезнью не считается. Специфического лечения не существует.

Пациенту рекомендовано воздержаться от алкоголя.

Я нашла это заключение той же ночью, когда искала в его портфеле ключ от кладовки. Оно было датировано прошлым месяцем. Он не сказал мне ни слова.

Синдром Шарля. У Шарля. Я засмеялась, когда прочитала. Потом плакала.

Глава 61. Сковорода

Утром всё было почти как всегда.

Шарль ушёл рано, не позавтракав. Сын ушёл в школу, съев белок и оставив желток. Я долго стояла у заколоченного окна и смотрела в щели между досками на лес. Фиолетового не было.

Я поехала на работу. Кабинет с табличкой «3301» был заперт. Линк не звонил.

Вечером я пришла домой, сварила суп, проверила у сына уроки. Шарль вернулся поздно, трезвый, тихий, сел за стол, поел, сказал «спасибо» — первый раз за год, наверное. Я подумала: может быть. Может быть, ещё не поздно.

Ночью я лежала и думала о детях.

* * *

Лорин спросила меня однажды — там, в ущелье, когда мы сидели у ручья, — люблю ли я сына. Я засмеялась. Конечно. Как можно не любить.

А потом той ночью, в своей постели, я поняла, что не знаю, как ей ответить правильно.

Я люблю его. Но я не помню, когда в последний раз сидела рядом с ним просто так. Не проверяя уроки. Не спрашивая, поел ли. Просто — рядом. Я помню, как он маленький засыпал у меня на руках, а я боялась пошевелиться, чтобы не разбудить. Я помню, как он сказал «мама» — не первым словом, третьим, после «кот» и «дай». Я помню всё это. Но это было давно.

Мы рожаем детей, чтобы они были счастливы. А потом сами делаем всё, чтобы они научились нас не замечать. Чтобы они выковыривали желток. Чтобы смотрели в окно.

Мой отец тоже не замечал, — сказала Лорин. Очень тихо. — А потом заметил. Слишком поздно. Нам обоим.

Я хотела ответить. Не успела.

* * *

Я не помню, как Шарль встал.

Я помню, что не могу дышать.

Его руки у меня на горле. Он сидит на мне, на краю кровати, и давит. Лицо — в темноте, в полоске света от уличного фонаря. Глаза — открытые и пустые. Он смотрит мимо меня. Сквозь меня. На что-то, чего здесь нет.

— Я видел, — говорит он. Шёпотом. Ровно. — Видел, как ты с ним целовалась. На кухне. Только что. Здесь. В моём доме.

Я хриплю. Пытаюсь сказать — его здесь не было. Никого не было. Я спала. Не могу.

Мариэль! — кричит Лорин. Изнутри. Я чувствую её — как она бьётся, как огонь бьётся в закрытой печке. — Дай мне руку! Хоть одну! Мариэль!

Здесь она ничего не может. Здесь она только тепло. И я слышу, как она плачет от бессилия, и это почему-то страшнее, чем его руки.

В глазах темнеет. Звёзды. Шум.

И — удар.

Глухой, металлический. Будто ударили в колокол, завёрнутый в одеяло.

Руки на горле разжимаются. Шарль валится вбок, на пол.

У кровати стоит сын. В пижаме. Босой. В руках — сковородка. Та самая, из которой он каждое утро выковыривал желток.

Он трясётся весь, с головы до ног. Губы белые.

— Мама, — говорит он. — Мама, мама, мама.

Я кашляю. Пытаюсь встать. Не получается.

Шарль поднимается с пола. Медленно. Держась за кровать. Кровь течёт у него с виска, по щеке, в воротник. Он поворачивает голову. Не к сыну. На звук. Как слепой.

— Кто здесь? — говорит он. — Ты? Ты тоже с ним?

И бросается.

Он находит сына на ощупь — руками, как находят мебель в темноте. Вырывает сковородку. Бьёт. Раз. Сын падает. Шарль замахивается снова.

Я встаю. Не знаю как. Бросаюсь ему на спину. Он стряхивает меня, как куклу. Я падаю. Ударяюсь затылком об угол тумбочки.

Звук.

Последнее, что я вижу, лёжа на полу щекой к холодному паркету: сын ползёт к шкафу. К нижнему ящику. Туда, где Шарль хранит пистолет со времён армии, в коробке из-под обуви, под зимними шарфами. Сын знает. Сын всегда всё знает.

Последнее, что я слышу, — выстрел.

* * *

Дальше я пишу сама. Мариэль этого не видела.

Пуля прошла по касательной. Над правой бровью, через висок. Она не убила Шарля. Она забрала у него то, что у него и так уходило. Врачи сказали потом — зрительный нерв. Оба. Он выжил. Он ослеп. Совсем.

Мальчик сам вызвал скорую. Тринадцать лет. Сломанная ключица, рассечённая бровь. Голос в трубке, говорят, был совершенно спокойный. Он назвал адрес, сказал, что мама не дышит, а папа дышит, и что пистолет он положил на кухонный стол, чтобы никто не взял.

Мариэль дышала. Едва. Её увезли.

Она не проснулась.

* * *

Я помню темноту.

Не страшную. Мягкую, тёплую, как одеяло. Я лежала в ней и не знала, где я. Потом темнота стала шуметь. Ручей. Капли. Плющ.

Я открыла глаза. Ущелье. Песок. Пещера. Серый плащ.

Ты здесь, — сказала Лорин. Не спросила. И я услышала в её голосе такое облегчение, что мне стало стыдно — будто это я её бросила.

— Я… я сплю?

Нет. Да. Не знаю. — Она помолчала. — Ты не можешь проснуться, Мариэль. Там. Ты пробовала?

Я попробовала. Как просыпаются от кошмара — рывком, с усилием. Ничего. Ущелье. Ручей.

Пробовала ещё. И ещё. Весь день. Всю ночь. Щипала себя за руку, била ладонью по камню, кричала, плакала, звала сына по имени.

Ущелье. Ручей.

Нулевая очередь. Пока ваше тело там живо, вы гостья.

Оно было живо. Оно просто больше меня не пускало.

* * *

Я сидела у ручья, обхватив колени, и думала о верности.

Говорят, что измена — это когда ты целуешь другого. Я целовала. Я не буду врать. Лорин сказала: в летописи не врут.

Но я думаю, что изменила раньше. Гораздо раньше. Когда перестала смотреть Шарлю в глаза, потому что там была только усталость. Когда перестала спрашивать, как прошёл день, потому что знала, что ответ будет «нормально». Когда перестала садиться рядом с сыном просто так. Когда стала уходить в работу, как другие уходят в бутылку, а третьи — в сон.

Шарль уходил в бутылку. Я — в чужие истории о пропавших людях. Сын — в окно. Мы все трое уходили. Каждый в свою сторону. И не заметили, что дома больше никого нет.

А потом Шарль начал слепнуть. И видеть то, чего нет. И никому не сказал. А я ничего не заметила. Я, журналист, который замечает всё.

Ты думаешь, он видел то, чего не было, — сказала Лорин тихо. — Или то, чего он боялся?

— Это одно и то же, — сказала я. И поняла, что повторяю Алзора.

Лорин не ответила.

— Прости, — сказала я. Вслух. В ущелье. Шарлю — за то, что не заметила. Сыну — за то, что ему пришлось взять сковородку. Линку — за то, что он, может быть, сейчас ищет меня и не находит. Себе — не знаю за что. За всё.

— Прости, — сказала я ещё раз. Ручью. Камням. Никому.

Я слышу, — сказала Лорин. — Я запомню. Я запишу.

Вот. Она записала.

Глава 62. Лучик тьмы

Купол болел к вечеру.

Ника знала это так же, как знают погоду старые раны. К закату серебро над городом начинало тяжелеть, а где-то под рёбрами у неё натягивалась нить — тонкая, звенящая, до самого неба. Днём Ника её почти не чувствовала. К вечеру нить тянула. К полуночи резала.

Она сидела в кресле у камина, в большом зале замка. Здесь давно никто не собирался. Длинный стол, двенадцать стульев, на спинке одного до сих пор висел старый, выцветший плащ с вороном. Его никто не снимал. Ника запретила.

На полу у камина был круг. Светлее остального камня. Его выскоблили, отмыли, но он всё равно проступал, как проступает старая надпись под новой краской. Ника не смотрела туда. Она смотрела в огонь.

В зеркале над камином отражалась седая женщина. Ей не было и сорока.

* * *

— Тебе больно?

Мэл стояла в дверях. Босая, в длинной ночной рубашке, с мечом. Она даже спать ложилась с мечом. Ника перестала спорить года два назад.

— Иди спать, — сказала Ника.

— Тебе больно, — повторила Мэл. Уже не спрашивая. Подошла. Села на пол у кресла, по-турецки, положив меч поперёк колен. Посмотрела снизу вверх. Левый глаз у неё был чуть темнее правого. В полумраке — почти красный.

— Немного, — сказала Ника.

— Врёшь.

— Немного вру.

Мэл фыркнула. Совсем как он. Ника отвернулась к огню, чтобы дочь не увидела её лица.

* * *

— Мам. А правда, что я родилась в твой день рождения?

— Почти. На день раньше. — Ника улыбнулась, не отрываясь от огня. — Я проснулась утром, а ты лежала рядом и сопела. Вот так. — Она тихо засопела носом, смешно, и Мэл хихикнула. — Твоё сопение — мой подарок на день рождения. Лучший. Другого мне не надо было. Он сидел вот здесь. — Ника показала на пол рядом с креслом. Туда, где сейчас сидела Мэл. — Всю ночь. На полу. Не спал. Держал тебя на руках и смотрел, как ты дышишь. Говорил — боюсь моргнуть, вдруг она перестанет.

Мэл замолчала. Погладила рукоять меча.

— Но он бросил нас, — сказала она.

Тихо. Без злости. Как говорят про погоду.

— Он не специально, — сказала Ника.

— А как? Как можно бросить не специально?

Ника не ответила. Нить под рёбрами натянулась так, что она закусила губу.

* * *

Мэл встала. Положила меч на ковёр. Подошла к креслу вплотную и положила ладонь матери на грудь. Туда, где натягивалась нить.

Ладонь была горячая. Не как у ребёнка с жаром. Как камень, полежавший целый день на солнце.

— Подожди, — сказала Мэл. — Сейчас.

Между её пальцами вспыхнул огонь. Маленький. Рыжий, с фиолетовой сердцевиной. Он не жёг. Он вошёл под кожу, как входит в замёрзшие руки тепло от чашки, и Ника почувствовала, как нить ослабла. Не порвалась — ослабла. Будто кто-то подставил под неё ладонь.

— Огонь убивает грусть, — сказала Мэл серьёзно. — Папа так говорил. Помнишь? Когда я плакала, он зажигал на пальце огонёк, и я смотрела, и переставала.

— Помню, — сказала Ника. Голос сломался.

— Вот. Теперь я тоже умею.

Огонёк погас. Мэл убрала руку. Посмотрела на мать. Та сидела, закрыв глаза.

— Мам, — сказала Мэл. Совсем другим голосом. Маленьким. — Заплети мне косички.

* * *

Ника заплетала.

Волосы у Мэл отросли до плеч. Чёрные, жёсткие, непослушные. Его волосы. Ника разделила их пополам гребнем. Взяла левую прядь. Разделила на три.

Руки помнили. Руки всё помнят. Как она заплетала эти косички, когда Мэл было три, четыре, пять. Как Мэл вертелась, а он сидел напротив и корчил рожи, чтобы она сидела смирно. Как Мэл хохотала, и косичка выходила кривая, и он говорил — самая красивая, королевская.

Одна прядь через другую. Через третью.

— Я люблю тебя, дочь, — сказала Ника. Тихо. В затылок. — Ты мой маленький лучик тьмы.

Мэл не ответила. Сидела очень прямо.

Ника закончила одну косичку. Перехватила кончик ниткой. Взяла правую прядь.

— Ты мой единственный лучик тьмы, — сказала она, — в этом безумном океане света. Не покидай меня, моя Мэл.

— Не покину, — сказала Мэл.

— Все так говорят.

* * *

Это вырвалось само. Ника не хотела. Слова пришли из того места, где нить резала по ночам. Где сидела вся эта тяжесть, все эти годы, и копилась, и ждала, когда её выпустят.

— Все так говорят, — повторила она, и пальцы сами перестали плести. — Он тоже говорил. Что не уйдёт. Что вернётся. Что Мэл, Ника, клан, — всё, ради чего. А потом взял и ушёл. Отдал корону. Уехал за реку. Сидел там и смотрел на свои шахматы. И ни разу… ни разу, Мэл. Ни одного письма. Ни одного дня рождения. А потом погиб. Где-то в лесу. За чужой ошибкой. А я осталась здесь держать небо над городом, который его ненавидел.

— Мам…

— А потом, — Ника не слышала её, — потом в объятиях погиб тот, кто должен был стать моим мужем. Стал — по бумагам, весной, у фонтана. А по-настоящему так и не успел. Я не дала. Тот, кто остался. Тот, кто держал меня, когда я падала. Тот, кто приносил тебе пирожки с вишней и учил держать меч. В твоих объятиях, Мэл. В твоих.

Тишина. Только огонь в камине.

Ника опомнилась. Посмотрела вниз. На недоплетённую косичку. На затылок дочери. На плечи. Неподвижные.

— Прости, — прошептала она. — Прости. Я не… это не ты. Это не про тебя. Мне больно, Мэл. Мне просто очень больно.

* * *

Мэл медленно повернулась. Недоплетённая коса распалась у неё в руках матери.

Глаза у неё были сухие. Левый — красный. Правый — тёмный, отцовский.

— Он тебе не нужен, — сказала Мэл. Ровно.

— Кто?

— Апостол. Он тебе не был нужен. Ты не любила его. Ты всё время смотрела на дорогу за рекой. Я видела. Я маленькая была, но я видела.

Ника открыла рот.

— И папа, — сказала Мэл. — Ты предала его. Ты его отпустила. Ты не поехала за ним. Ты позволила ему умереть.

Ника вспомнила белый камень на столе у фонтана. Свою ладонь на нём. Красный свет. Кто-то загородил. Никто не видел.

Мэл не могла знать. Мэл было пять лет.

Мэл знала.

— Он сам ушёл, — сказала Ника. Голос не слушался. — Он сам. Бросил семью. Бросил клан. Бросил тебя. Я не держала его, потому что он не хотел, чтобы его держали.

— Ему было больно, — сказала Мэл. Тихо. Очень тихо. — Поверь. Ему было больнее, чем тебе. Он просто не умел говорить «мне больно». Ты умеешь. А он не умел.

Ника смотрела на неё.

На десятилетнюю девочку, которая сожгла отчима, держит в себе огонь древних и меч, с которым спит, и которая сейчас сказала ей самое взрослое, что Нике говорили за последние десять лет.

— Откуда ты знаешь? — спросила Ника.

Мэл пожала плечами.

— Я его дочь, — сказала она. — Нам больно одинаково.

* * *

Они долго сидели молча.

Потом Мэл повернулась обратно. Спиной к матери. Подставила затылок.

— Доплети, — сказала она. — Пожалуйста. Кривые — самые королевские.

Ника засмеялась. Сквозь слёзы. Взяла правую прядь. Разделила на три.

Одна через другую. Через третью.

— Ты мой лучик тьмы, — шептала она. — Мой единственный. В этом безумном океане света. Не покидай меня.

— Не покину, — сказала Мэл. — Я же не он.

Ника перехватила кончик ниткой.

За окном над городом тяжело и медленно переливался купол. Нить под рёбрами была тёплой. Впервые за много лет — тёплой.

* * *

Где-то далеко, на севере, в ущелье под руинами Обители, проснулась женщина с обрезанными чёрными волосами. Села на песке. Прижала ладонь к груди.

— Что с тобой? — спросила она вслух. — Ты горишь.

Ничего, — ответила я. — Ничего. Спи.

Я соврала. У неё заболела голова.

Глава 63. Мне нужно твоё тело

Я горела всю ночь.

Мариэль спала плохо. Ворочалась на песке, стонала, просыпалась, пила из ручья, ложилась снова. Голова у неё болела, потому что я соврала. А я лежала у неё под сердцем и чувствовала тот огонь.

Он пришёл с юга. Через пустошь, через купол, через реку. Маленький, рыжий, с фиолетовой сердцевиной. Чужой. Знакомый. Он вспыхнул где-то в белом замке на холме и погас, и я узнала его так, как узнают свой почерк на чужом письме.

Его огонь. Отцовский. В её ладони.

* * *

Утром Мариэль сидела у ручья и смотрела в воду. На своё отражение. Чужое. Чёрные волосы с фиолетовым отливом. Зелёные глаза.

— Ты сегодня тихая, — сказала она.

Мариэль, — сказала я. И сама удивилась, каким ровным вышел голос. — Я хочу тебе кое-что сказать. Пока могу.

— Говори.

Ты хорошая. Ты лучше, чем думаешь о себе. Ты простила там, у ручья, всех, кроме себя. Ты научишься и себя. Да сохранит тебя Алзор. Я верю, что ты будешь счастлива. — Я помолчала. — Мне нужно время.

— Время на что?

Я не ответила.

Потому что в этот момент поняла, на что.

* * *

Это поднималось медленно. Как поднимается вода в колодце после дождя. Сначала — тихо, где-то на дне. Потом выше. Выше.

Он приезжал. Три ночи назад. На Эльсе. Живой — или почти живой. Он стоял над ущельем, в двадцати шагах, и я была в его руках, в руках чужой женщины, а он смотрел — и говорил с ней. Сохрани её. Забудь меня. Он говорил «я нужен ей родной, она скучает по отцу». Ей. Не мне.

Он развернул коня. На юг. К куполу. К белому замку. К ней.

Ей нужен отец. А мне?

Я была маленькой, когда мама перестала произносить его имя. Я была уже взрослой, когда нашла его — в чужом мире, в чужом теле, с чужой женой и чужой дочерью. Я стала его правой рукой. Я ковала ему клинки. Я держала его, когда он падал. Я носила его корону. Я сгорела за него.

Он сказал мне «дочь» один раз. Один. Под дождём, у ворот. И сразу, в том же дыхании: не говори Мэл. Береги её. Её.

А ей он говорил это каждый вечер. Ей он зажигал на пальце огонёк.

Он поймёт, — подумала я. И это была уже не совсем я. — Он поймёт, что я нужна ему. Когда её не станет. Когда некому будет скучать. Ему нужна лишь дочь. Лишь сила. Лишь ночь. Если дочери не будет — останусь я. Ночь — это я. Сила — это я.

Мне проще убить её.

Мысль была холодная, круглая и гладкая, как камень в ручье. Я держала её и не роняла.

Это маленькое дитя, что зря было рождено. Дитя бага. Ошибка. Из-за неё он вернулся тогда в замок вместо того, чтобы… Из-за неё он…

* * *

— Лорин, — сказала Мариэль.

Голос у неё был испуганный. Она чувствовала. Конечно, чувствовала. У неё горели ладони. У неё горело лицо. Вода в ручье у её ног пошла паром.

Его дочь в порядке? — спросила я. Не её. Себя. Вслух — её губами. — В безопасности? Под куполом? С мамой? С косичками?

— Лорин, что ты…

Мариэль, мне нужно твоё тело.

Тишина.

Ненадолго. На одну ночь. До города — полдня пути. Через купол я пройду, я его знаю, я помню, как он шил. Замок. Я знаю каждый коридор. Я знаю, где её комната. Я знаю, что она спит с мечом. — Я засмеялась. Её горлом. Чужим смехом. — Это даже честно. Меч против огня.

— Нет.

Ты не понимаешь. Это сон. Для тебя это всё — сон. Ты лежишь там, в больнице, с трубками в руках, а здесь — сон. Если мы убьём несколько людишек — для тебя это сон. Ты проснёшься и ничего не вспомнишь. А я…

Я уже встала. Её ногами. Я уже сделала шаг. Второй. Вверх по тропе, по камням, к выходу из ущелья. Ноги слушались меня легко, как слушаются старые туфли. Плащ хлопал за спиной.

Третий шаг.

Четвёртый.

На пятом ноги остановились.

* * *

Не я их остановила.

Мариэль стояла на тропе, в моём огне, с горящими ладонями, и держала. Не руками — собой. Всей. Как держат дверь, в которую ломятся. Я давила. Она держала. У неё из носа пошла кровь. У неё дрожали колени. Она держала.

— Это не сон, — сказала она. Сквозь зубы. — Слышишь? Для меня это больше не сон. Я не могу проснуться. Это всё, что у меня теперь есть. Эти камни. Этот ручей. Эта кровь из носа. Это моё. Это я.

Отпусти.

— Нет. У меня тоже есть сын. — Она закашлялась. — Он взял сковородку. Тринадцать лет. Он взял сковородку, потому что отец душил мать. Ты хочешь, чтобы я пошла и сделала то же самое? С чужой девочкой? Которая спит с мечом, потому что ей страшно?

Я молчала.

— Ты сама мне сказала. — Мариэль вытерла нос рукавом. Кровь размазалась по щеке. — Там, у ручья. Дети всегда видят. Всегда. Ты думаешь, она не видела, что он её бросил? Ты думаешь, ей не больно?

Ей больно, — сказала я. И услышала, что голос снова мой. Тихий. — Она говорила. Вчера. Матери. «Нам больно одинаково». Я слышала. Я горела этим всю ночь.

— Тогда что ты делаешь?

* * *

Я не знаю, сколько мы стояли так. Она на тропе. Я в ней.

Огонь уходил медленно. Как уходит вода в песок. Ладони у Мариэль остыли. Пар над ручьём рассеялся. Ноги стали её ногами.

Она села прямо на тропу. На камни. Обхватила колени.

Прости, — сказала я.

— Не мне.

Ей. Да. Знаю. — Я помолчала. — Мариэль. Это была не я. Это была я. Я не знаю, как сказать. Это та часть, которая сидела в короне. Которая шептала ему «сила, только сила». Я думала, она сгорела вместе со мной. А она сгорела в меня.

— Ревность, — сказала Мариэль.

Да.

— Не женщины. — Она смотрела в ручей. — Дочери. Которую забыли.

Да.

— Я журналист. Я много лет пишу про таких. Про детей, которых забыли. Знаешь, что они делают чаще всего?

Что?

— Ничего. — Мариэль закрыла глаза. — Они ничего не делают. Они просто ждут. Всю жизнь. Даже когда уже не ждут.

Ручей шумел.

Это правда, — сказала я.

* * *

Вечером мы сидели у входа в пещеру. Мариэль жарила на углях маленькую рыбку, которую поймала голыми руками в заводи — я научила. Огонь под рыбкой был мой. Тихий, ровный, послушный.

— Ты бы её убила? — спросила Мариэль. Не глядя.

Я думала долго. Честно.

Не знаю. Я бы дошла до двери. Я бы открыла. Я бы увидела её — с мечом, с косичками. Кривыми. Он всегда говорил, что кривые — самые королевские. — Я помолчала. — Он мне тоже так говорил. Когда я была маленькая. Я забыла. Я вспомнила только сейчас.

— Значит, не убила бы.

Значит, не знаю.

Мариэль перевернула рыбку.

— Тогда я буду держать, — сказала она. — Каждый раз. Сколько нужно.

Это тяжело.

— Я привыкла держать дверь. — Она грустно усмехнулась. — Четырнадцать лет держала дома. Там было тяжелее.

Я засмеялась. Своим смехом. Её горлом. Впервые за весь день — своим.

* * *

Ночью, когда она спала, я думала о том, что сказала ей утром.

Да сохранит тебя Алзор. Я верю, что ты будешь счастлива. Мне нужно время.

Я хотела тогда уйти. Выйти из неё. Вернуться в пепел, в угли, в серый холод, где нет ни ревности, ни любви. Освободить её. Я для этого просила время.

А потом пришло другое. И я забыла, зачем просила.

Теперь вспомнила. И поняла, что не уйду. Не потому, что не могу. Потому что она меня держит. Так же, как держала на тропе. Не пускает. Ни туда — к замку. Ни туда — в пепел.

Ты держишь дверь с двух сторон, — сказала я спящей.

Она улыбнулась во сне.

Под ухом, слева, у неё теплел маленький чёрный ворон.

Глава 64. Слепой

Этой главы не было бы, если бы не Алзор. Однажды ночью на камне у входа в пещеру лежала папка. Фиолетовая, без надписей. В ней были протоколы, газетные вырезки, расшифровка аудиозаписи и несколько листов, исписанных крупным, неровным, слепым почерком — строчки налезали друг на друга, буквы уходили вверх. Мариэль прочитала всё. Потом долго сидела у ручья. Потом сказала: «Вставь. Он тоже имеет право». Я вставляю. Почерк — его. Слова — его. Я только расставила по порядку.

* * *

Мне обещали, что попробуют вернуть зрение.

Врач сказал это так, как говорят ребёнку про собаку, которая уехала жить в деревню. Мягко, отводя глаза. Я ещё видел, как он отводит глаза. Пятна, контуры, свет из окна. Его очки бликовали. Меня это почему-то радовало.

— Мы попробуем, Шарль. Есть методики. Есть новые разработки. А пока — живите. С этим живут.

С этим живут. Я запомнил.

Я живу.

* * *

Суд я почти не видел. Слышал.

Скрип скамьи. Покашливание. Шорох бумаги. Голос прокурора, ровный, скучный. «Покушение на убийство супруги. Причинение тяжкого вреда несовершеннолетнему. Отягчающее — алкогольное опьянение». Голос моего адвоката, ещё скучнее. «Медицинское заключение. Синдром Шарля Бонне. Галлюцинации. Подсудимый не отдавал себе отчёта».

Я отдавал. Я видел, как она его целовала. На кухне. В нашем доме.

Её там не было. Его там не было. Я знаю это теперь. Я знал это и тогда, наверное. Где-то очень глубоко. Там, где не бывает ни света, ни темноты.

— Пятнадцать лет в колонии строгого режима.

Потом пришёл человек в форме. Сел рядом. Пахло табаком и мокрой шинелью.

— Есть вариант, — сказал он. — Острова. Знаешь про острова? Нужны люди. Штрафной отряд. Год — за три. Если вернёшься.

— Я слепой.

— Там глаза не нужны, — сказал он. — Там нужны тела.

Я подписал. На ощупь. Он водил моей рукой.

* * *

Мне нужно было начать всё заново. Так я думал в трюме, когда нас везли.

Начать заново. Как будто это возможно — с пятнадцатью годами за плечами, с пулей в виске, которая прошла по касательной и забрала то немногое, что у меня оставалось. Как будто можно стереть дом, кухню, сковородку, крик сына. Как будто можно стереть войну.

Война стала моей фобией. Давно. Задолго до островов. Я не говорил об этом никому, даже ей. Я вернулся из армии с пистолетом в коробке из-под обуви и с привычкой просыпаться в четыре утра от тишины. Тишина страшнее выстрелов. В тишине ты не знаешь, где враг.

Потом я пошёл работать по ночам.

Об этом я тоже не говорил никому. Даже ей. Особенно ей. Я подписывал договор о молчании, и я молчал. Двенадцать лет.

* * *

Я был архитектором.

Не домов. Снов.

Компания называлась красиво. «Светлое будущее». Офис на окраине, без вывески. Капсулы в длинных белых залах, как гробы в морге, только с проводами. В капсулах лежали люди. Спали. Им снилось, что они живут.

А я строил то, где они живут.

Улицы. Площади. Леса. Реки. Замки на холмах. Фонтаны со статуями. Я рисовал их на мониторе, по ночам, слой за слоем, текстура за текстурой. Я придумывал, как будет пахнуть хлеб в нижнем городе. Какого цвета будет купол над городом, если однажды понадобится купол. Сколько ступеней будет на лестнице в башню.

Утром я приходил домой, ложился рядом с женой и не мог уснуть, потому что всё ещё видел свои улицы.

Нас таких было много. Сотни. В разных городах, в разных странах, в разных сменах. Никто никого не знал по имени. Мы не знали, кто лежит в капсулах. Нам говорили — добровольцы. Исследование. Медицинская программа.

Я не спрашивал.

Сотни тысяч ночей я создавал этот мир. Не один — нас были сотни, но я считал их все своими. Сотни тысяч людей были экспериментами во сне. И никто не догадался — ни они, ни мы, ни те, кто платил, — что их виртуальный мир более реален, чем наш.

Я понял это не сразу. Я понял, когда начал слепнуть.

Чем меньше я видел здесь, тем ярче видел там. Улицы, которые я строил. Людей, которые по ним ходили. Они смеялись. Плакали. Влюблялись. Умирали и поднимались у фонтанов. У них были кланы, у них были войны, у них был король.

Я построил ему трон.

Однажды ночью я стоял в своём кабинете перед монитором и видел — не на мониторе, а прямо перед собой, в воздухе — площадь. Мою площадь. С фонтаном. И фигуру над фонтаном. Фиолетовую. В капюшоне.

Он смотрел на меня.

На следующий день я впервые за много лет выпил с утра.

* * *

Меня разбудила резкая боль в ногах.

Я лежал на мокрых листьях. Пахло осенью и гарью, хотя гари не было — листья под пальцами были свежие, живые. Был дождь. Трава мокрая. Я попробовал встать, поскользнулся, упал. Попробовал снова. Упал.

Тишина.

Это плохо. Слепому без звуков — как зрячему без света. Будто в бункере отключили электричество.

Я пополз на ощупь. Наткнулся на что-то твёрдое. Дерево. Толстое, мокрое, с жуками в коре.

И вдруг — увидел.

Фонарный столб. Бетонный, с выбоинами, с ржавым кронштейном. На столбе — бумажное объявление, мокрое, с отрывными хвостиками. «Продаётся дом». Номер телефона.

Я знал этот номер. Это был мой номер. Это был мой дом. Это был столб на углу нашей улицы.

Я протянул руку. Объявление исчезло. Столб исчез. Темнота.

Шарль Бонне. С этим живут.

— Эй. Ты чего у дерева колдуешь?

Голос слева. Женский, звонкий, чуть насмешливый.

— Деревья у вас хорошие, — сказал я. — Рассматриваю.

Повернулся к ней. Не в ту сторону.

— Ты слепой? — Голос стал другим. — Или придуриваешься?

— Было бы смешно. Но слепой.

Шаги. Близко. От неё пахло лесом, дымом и травами. Она взяла меня за руку. Ладонь — с одной стороны мягкая, с другой шершавая, в мелких рубцах, будто руку обжигали, много раз, по-разному.

— Пошли, — сказала она. — Здесь нельзя спать на земле. Здесь земля кусается.

* * *

Её звали Яра. Двадцать пять лет. Ведьма.

— И я горжусь тем, что я ведьма, — сказала она, сунув мне в руки палочку с жареными грибами. — Осторожно. Горячие.

Грибы были с травами. Я таких никогда не ел. Я ел их с её рук и думал, что меня, наверное, отравят, и что мне всё равно.

Её дом дышал. Я не сразу понял. Пол под ладонями был тёплый, живой, и он поднимался и опускался, медленно, будто спал. Где-то сбоку потрескивал огонь.

— Из чего твой дом? — спросил я.

— Из живого дерева. Я его вырастила. — Она засмеялась. — Избушка. На курьих ножках. Отец любил суп из курьих ножек, вот я и назвала. Он ходит, если попросить.

Он ходил. Я чувствовал, как пол покачивается, как скрипят огромные суставы где-то внизу. Мы шли через лес. Яра сказала — к её матери.

— Где мы? — спросил я.

— В тёмном лесу. — Она помолчала. — Его нет на картах. Здесь не ловит связь. Сюда трудно попасть и ещё труднее уйти.

— Я в сказке?

— Ты не в сказке. Но и не в своём мире. — Она вздохнула. — Хотя я уже не знаю, где чей.

* * *

Темнота.

— Пап, а правда, в лесу водятся вот такие большие змеи?

Мой сын. Пять лет. В пижаме с динозаврами. Я ползаю по ковру и шиплю, и кручусь вокруг него, и он визжит от восторга.

— Да! Они летят по небу и кружат тебе голову! Ш-ш-ш!

— Два сапога пара, — смеётся моя…

Темнота.

— Пап. А ты придёшь на мой день рождения?

— Пап?

— Где ты?

Темнота.

— Сколько раз я тебе говорила. Хватит пить.

Тишина.

* * *

— Ты иногда выпадаешь, — сказала Яра. Она сидела рядом, я слышал, как стучит её сердце. Быстро. Тревожно. — Будто уходишь куда-то.

— Ухожу, — сказал я. — Домой.

Я начал замечать странное. Я не видел — но я слышал больше. Я слышал её дыхание и кровь в её запястьях. Я слышал, как она сидит, как наклонила голову, как теребит в пальцах платок. Я слышал дерево вокруг. Лес. Он был тёмный. Не злой — тёмный. Как бывает тёмной вода в глубоком колодце. Тьма в нём не нападала. Она отдыхала. Будто это место было для неё домом, куда она приходит после работы, снимает сапоги и садится у огня.

Мне стало спокойно. Впервые за много лет.

* * *

Мать Яры звали Яга.

Голос у неё был старый, скрипучий, как ступени. Она взяла меня за подбородок сухими пальцами и повертела мою голову туда-сюда.

— Сколько пальцев?

Четыре. Я знал, что четыре. Я слышал, как она их держит — четыре тёплых тока в холодном воздухе. Но сказал:

— Не вижу.

— Врёшь, — сказала Яга. — По сердцу вижу, что врёшь. Но вижу и почему врёшь. Поэтому не сужу. — Она отпустила меня. — Зрение тебе не вернуть, касатик. Ни мне, ни кому. Но видеть научим. Сердцем. Не глазами.

— Я, кажется, уже умею.

— Умеешь, — согласилась она. — Только не знаешь, чем. — И засмеялась. — А в уплату — женись на дочке. Она тебя жалеет. А жалость у ведьм — первая ступенька.

Яра ахнула. Сердце у неё стукнуло так, что я услышал его через комнату.

Я улыбнулся. Я не знал, что сказать. У меня была жена. Где-то. В больнице. С трубками в руках. Которую я…

Где-то далеко, за лесом, загрохотало.

Выстрелы. Крики. Скрежет металла по дереву.

— Твои пришли, — сказала Яга. Спокойно. — Те, что оставили тебя умирать. Ты знаешь их?

Я знал. Командир, который бил меня прикладом по голове, потому что я не смог посмотреть ему в глаза. Ребята из трюма. Штрафники.

— Они мне не друзья.

— Знаю, — сказала Яга. — Потому ты мне и не враг.

* * *

Она его целует.

Не меня.

На перекрёстке. Под фонарём, на котором висит объявление «Продаётся дом». Она стоит в фиолетовом платье и целует его. Жадно. Долго.

Я стою на другой стороне улицы. Я позволяю им уйти. Какой же я идиот.

Тишина.

— Ты ведь помнишь тот вечер? — сказал голос.

Её голос. Мариэль.

Он шёл оттуда, где сидела у окна Яра.

Я встал. Подошёл. Взял за руку. Рука была тёплая, с рубцами. Не её рука. Я знал, что не её. Я знал.

— Ты ведь помнишь, как я его целовала? — сказала Мариэль. Голосом Яры. Или Яра — голосом Мариэль. — Мне было так хорошо. Мы потом поехали к нему…

— Что с тобой? — сказала Яра. Своим голосом. Где-то очень далеко. — Шарль? Что ты…

Я увидел её. Мариэль. В фиолетовом платье. Смеющуюся. Я видел её так ясно, как не видел ничего уже два года.

Руки сами нашли горло.

— Шарль! Отпусти! Мне больно!

— Ты опять пил? — сказала Мариэль. — Какой мужчина? О чём ты?

— Я задыхаюсь…

Тишина.

Полная тишина.

* * *

— Папа. Зачем? Зачем ты убил её?

— А ты её ещё защищать будешь?

— Пап… почему ты так смотришь?

— Ты с ними заодно?

— Пусти. Мне больно.

Тишина.

* * *

Когда я пришёл в себя, в избушке было тихо. Только снаружи стреляли. Совсем близко.

Яра лежала у окна. Я слышал, что её сердце не бьётся. Я слышал это так же ясно, как раньше видел свет.

Я сел рядом с ней на тёплый, дышащий пол. Положил руку ей на волосы.

Избушка защищалась. Я слышал, как она встала на свои огромные ноги, как пол качнулся, как где-то внизу хрустнуло, и кто-то закричал, и перестал кричать. Потом она опустилась. Медленно. Как опускается на колени старая лошадь. И больше не поднялась.

Яги я не слышал. Нигде.

Я искал оружие. На ощупь. Нашёл только кухонный нож на столе. Тот, о который порезался утром.

— Тоже мне ведьмы, — сказал я вслух. Голос сломался.

Я не жалел. Ни о чём. Я не умел больше жалеть. Это было хуже всего.

* * *

На опушке кто-то стоял.

Я его не видел. Я его слышал. Не дыхание, не сердце — что-то другое. Взгляд. Внимательный, долгий, любопытный. Так смотрят на шахматную доску, когда противник сделал странный ход.

— Ты видишь меня? — спросил голос. Не снаружи. Изнутри. Будто кто-то заговорил у меня в голове на языке, которого я не знал, но понимал.

— Нет, — сказал я. — Но я чувствую тебя.

— Хочешь контролировать эту энергию?

Я не спросил, какую. Я знал. Тьму, которая отдыхала в этом лесу. Огонь, который горел в чужих сердцах. Ток, который бежал по пальцам старухи. Всё, что я теперь слышал вместо того, чтобы видеть.

Не было страшно. Не было жутко. Ничего не было. Только энергия.

— Да, — сказал я.

* * *

Темнота.

Вечная.

Больше нет света. Даже от солнца. Больше нет образов. Нет фонарного столба, нет фиолетового платья, нет кухни. Только сгустки. Тёплые и холодные. Живые и мёртвые. Я вижу их все. Я вижу их лучше, чем когда-либо видел глазами.

Мне пора начать заново. По-настоящему.

Пора рассказать всему миру правду. Кто, если не ты, спасёт наш бренный мир? Кто, если не тот, кто его строил? Я знаю, где в нём несущие стены. Я знаю, где швы.

Почему так много тёмной магии? Почему острова растут из океана, как грибы после дождя? Почему над ними купола? Почему у детей в чужих городах в ладонях огонь?

Кланы, города, острова, альянсы и дома — всё это не иллюзия пространства.

Это я их строил. И я знаю: это не иллюзия.

Это — реальность. Наша. Другая. И она протекает.

* * *

Из сводки мировых новостей:

На одном из засекреченных островов в Тихом океане, обозначенном как B-34, обнаружены тела более пятисот военнослужащих и заключённых штрафного подразделения. Тела сожжены и рассечены на множество фрагментов. Причины гибели устанавливаются.

По имеющимся данным, тело одного из заключённых, незрячего Шарля В., страдавшего синдромом Шарля Бонне, не обнаружено.

Находиться на острове не рекомендуется. По словам выживших, «сам лес уничтожает всё живое». Выжившим предписано немедленно покинуть территорию. Высланы спасательные суда.

* * *

Это всё, что было в папке.

Нет. Не всё. На самом дне лежала ещё одна бумажка. Визитка. Белая, дорогая, с тиснением. «Светлое будущее. Юридический отдел». И имя. Его сына. Мариэль прочитала имя и долго держала визитку в руках.

Визитка была новая, хрустящая. На обороте, от руки, стояла дата — через много лет после той ночи со сковородкой. Я не знаю, как течёт время между нашими мирами. Алзор, кажется, тоже не всегда знает.

Мариэль не плакала. Она спросила только:

— Зачем Алзор нам это принёс?

Я не знала. Я и сейчас не знаю.

Может быть, затем, чтобы мы знали: тот, кто однажды ночью стоял в своём кабинете и видел перед собой площадь с фонтаном, — всё ещё где-то видит её. Сердцем. Не глазами.

А может быть, затем, чтобы мы знали, кто строил наш трон.

Эпилог. Летопись

Весной мы ушли из ущелья.

Не потому, что там стало плохо. Там было хорошо. Ручей, плющ, рыба в заводи, камни, нагретые за день. Длинные ночи. Мариэль говорила, что впервые за много лет высыпается, — и смеялась, потому что спала, кажется, всё время, с того самого вечера со сковородкой, и никак не могла проснуться.

Мы ушли, потому что однажды утром на камне у входа в пещеру лежал ключ.

Большой, старый, железный, с бородкой в виде кленового листа. Рядом — записка. Почерк мальчишеский, торопливый, с наклоном влево.

«Я ухожу за купол. Искать того, кто это сделал. Башня пустая. Маме бы понравилось, если бы в ней кто-то пил чай. Не трогай рамки. Л.»

Мариэль держала ключ долго.

— Линк, — сказала она. — Её сын.

Да.

— Ты знаешь, что у меня был… что одного человека там звали так же?

Знаю. Ты писала.

— Я не верю в совпадения имён.

А я давно верю, — сказала я. — Здесь имена ходят по мирам, как кошки по крышам. Сами по себе. Не надо искать в этом смысл. Надо просто отмечать.

* * *

Башня у западной стены стояла, как стояла. Плющ. Окна в мелкий переплёт. Дверь, которая открылась сама, едва ключ коснулся замка.

Внутри пахло старыми книгами, пылью и — едва-едва, как из другой комнаты, — имбирём и мёдом.

Мариэль не трогала рамки. Две фотографии мальчиков, один светлый, второй тёмный. Она протёрла их от пыли и поставила обратно, ровно так, как стояли. Под рамками больше не было свитка. Кто-то его забрал.

В подвал она не спускалась. Ни разу. Дверь туда заперла на засов и повесила сверху сушёный кленовый лист. Я не спрашивала зачем.

Она заварила чай. Сама. В голубой чашке с отбитой ручкой. Выпила, глядя в окно, на тропинку, по которой когда-то пришла с мокрым ноутбуком под мышкой.

— Как будто она сейчас выйдет из кухни, — сказала Мариэль. — С пряниками.

Она ждала гостей, — сказала я. — Всегда. Две чашки.

Мариэль подумала и поставила на стол вторую.

* * *

Мы живём здесь. Она — днём. Я — ночью.

Днём Мариэль ходит на рынок в нижнем городе. Покупает хлеб, сыр, яблоки, мёд. Торгуется, как в своём мире, и торговки смеются над ней, потому что здесь не торгуются, здесь просто говорят цену и отдают. Её знают. Не по имени. Как «ту, черноволосую, из башни Оди». Говорят, что она немного не в себе, потому что разговаривает сама с собой. Говорят, что она добрая. Говорят, что у неё под ухом маленький чёрный ворон, а таких больше ни у кого нет.

Однажды на рынке она увидела Мэл.

Мэл шла рядом с матерью, через толпу, с мечом за спиной и с двумя косичками. Кривыми. Левая чуть выше правой. Ника держала её за руку — или она Нику, издалека было не разобрать.

Мариэль остановилась. Я — внутри — тоже.

Мэл повернула голову. Посмотрела на нас. Через прилавки, через корзины с яблоками, через чужие плечи. Прямо. Спокойно. Левый глаз у неё на миг потемнел.

Она чуть кивнула. Как кивают незнакомцу, который почему-то кажется знакомым.

И пошла дальше.

— Ты в порядке? — спросила Мариэль потом, вечером, в башне.

Да, — сказала я. Голова у неё не заболела.

Это была правда.

* * *

Иногда по ночам, когда тихо, Мариэль говорит о сыне. Я слушаю. Она рассказывает, каким он был маленьким, как боялся грозы, как не ел желток. Как держал сковородку. Она не знает, что с ним. Она не может проснуться и проверить.

Я не говорю ей про визитку. Она сама помнит.

Иногда она говорит о Шарле. Реже. Тише. Без злости. Она говорит, что он, наверное, где-то видит. Сердцем. Не глазами. Она говорит, что, может быть, однажды он увидит и её. Тут. И что она не знает, испугается ли.

Иногда она спрашивает об отце. О моём. Как он играл в шахматы. Как зевал фигуры, когда задумывался. Как держал на руках маленькую Мэл и боялся моргнуть.

Я рассказываю. Всё, что помню. Кое-что, чего не помню, — тоже, потому что за столько ночей уже не различаю. Она не перебивает.

Однажды она спросила:

— Он ведь вернётся?

Я долго молчала.

Алзор спрашивал его, зачем он оставлен в живых, — сказала я наконец. — Он сам спрашивал. Я слышала — тогда, у ущелья, под дождём. Может быть, когда он найдёт ответ, он и вернётся. А может быть, ответ в том, чтобы не возвращаться. Я не знаю, Мариэль. Корона спит в кубе. Куб у Алзора. Эльс ходит за Мэл, как собака. Город держит купол. Всё на своих местах.

— Это не ответ.

Нет. Это летопись.

* * *

Я пишу эту летопись теперь. Чужими руками, по ночам, когда та, в ком я живу, спит. Она знает. Она разрешила. Она говорит, что ей не мешает. Что ей даже нравится просыпаться и находить на столе исписанные листы и читать, что было.

Я пишу её для себя. Я никому её не покажу. Я говорила это в начале и повторю в конце.

Но если кто-нибудь когда-нибудь всё-таки прочитает. Если найдёт эти листы в ящике стола в башне у западной стены, под старыми счетами Оди, или в книге, или где угодно. Если прочитает до этого места.

Пусть знает.

Чёрная королева не забирала Короля. Не околдовывала. Не выманивала корону. Не была его возлюбленной, что бы ни шептали у фонтана.

Он был её отцом.

А она была его дочерью. Которая пришла за ним в пепел. И не сумела спасти.

Но удержала то, что он не смог удержать.

Этого хватит. Должно хватить.

* * *

Сегодня Мариэль проснулась и нашла этот лист последним в стопке. Прочитала. Отложила.

Потом взяла перо и дописала внизу, своим крупным почерком, с кляксой:

Хватит.

И поставила на стол две чашки.

Последнее зеркало. Маска

В прихожей башни Оди висело зеркало. Высокое, в тёмной раме, завешенное серым платком, — так здесь делают, когда в доме умирают. Мариэль его не трогала. Я тоже.

Этой ночью платок упал сам.

Я стояла перед зеркалом с подсвечником в чужой руке — Мариэль спала, и руки были мои, — и смотрела. Не на себя. Зеркало показывало не прихожую. Оно показывало библиотеку. Ту, сгоревшую, в Обители. Стеллажи, знамя, свечу на столе. И перед зеркалом в той библиотеке — мальчика. Белого, худого, с глазами, в которых плескалась тьма.

Элфдид.

Он смотрел в своё зеркало. А в нём — я. А за мной — кто-то ещё. Кто-то, кто говорил моим голосом. Только моим голосом — так я не говорила никогда.

Я записываю, как услышала. Я не правлю. Я не знаю, имею ли право.

* * *

Ах, Элфдид. Ты всё ещё здесь.

Какой упрямый. Как мотылёк, что летит на свет и не понимает, что свет этот — огонь. Не делай вид, что не чувствуешь жара. Ты чувствуешь. Он у тебя на кончиках пальцев, когда ты касаешься стекла.

Видишь, как вокруг меня дышит пламя? Фиолетовое. Истинное. Оно скользит по буквам, обвивает твои мысли, окрашивает воздух между нами в цвет, которого нет ни в одном из твоих миров. Это не свет, Элфдид. Это душа. Моя. Она играет со всяким, кто заглянет за край.

Не оборачивайся. Я не за спиной. Я в тексте. Я — в тебе. Ты — не зритель здесь. Ты участник. Ты стоишь между мной и собственным страхом. Готов?

Помнишь маску, которую я сожгла? Она трещала и плавилась и отдавала мне остатки чужих снов. С каждым сгоревшим осколком я становилась сильнее, а мир — холоднее.

Видишь тень у стены? Фиолетовую. Не моргай. Это девочка, у которой сгорела маска. Она ищет, где укрыться. Может быть, в тебе.

— Подойди, — говорю я. Тихо. Как зовут котёнка.

* * *

Надевает маску.

* * *

Какой чудесный вечер.

Чувствуешь, как пахнет? Цветы на столе. Два бокала. Вино, тёмное, как старая кровь. Воздух — густой, как перед грозой. Я в центре комнаты, и всё здесь смотрит на меня. Свечи. Зеркала. Даже ты.

Я встаю. Медленно. Пламя течёт по плечам, как шёлковый шарф. Отражается в бокалах. В окне. В твоих глазах.

— Мэл, подойди, — зову я.

Никто не приходит.

Я смотрю в зеркало над комодом. В нём — женщина. Высокая. Тёмные волосы. Глаза — не разобрать какого цвета: то зелёные, то фиолетовые, то серые, как дождь. Она улыбается мне. Я — ей. Мы обе не знаем, кто из нас настоящая.

— Станислав? — зову я.

Эхо по пустой квартире. Никто.

Я привыкла.

* * *

У стены, в углу, у самого плинтуса, — тень.

Девочка. Маленькая. В фиолетовом плаще с капюшоном, надвинутым на глаза. Под капюшоном — блеск. Два огонька. Она смотрит на меня.

— Из какого ты мира? — спрашиваю я.

Она не отвечает. Шагает сквозь стену. Я иду следом — через дверь, как обычные люди. Пламя идёт за мной, окрашивая коридор в розовое и лиловое.

На кухне она режет хлеб.

Тихо. Медленно. Ровными ломтями, как режут для гостей. Как совершают обряд. Нож в маленькой руке не дрожит.

— Тебя зовут Мэл? — спрашиваю я, прислонившись к дверному косяку.

Она поднимает голову. Под капюшоном — ничего. Ни глаз, ни рта, ни носа. Гладкое, бледное, как непрописанная маска. Только два огонька там, где должны быть глаза.

— Ты обезличена? — говорю я. — Или просто не умеешь говорить?

Она опускает голову. Режет дальше.

В дверь стучат.

Девочка роняет нож. Огоньки под капюшоном вспыхивают — страхом. Она бросается ко мне. Не к двери, не к окну — ко мне. Вжимается в меня. В пламя. Проходит в меня, как проходят в тёплую воду.

Я не отталкиваю.

— Бедняжка, — шепчу я. Тебе, Элфдид. — Ей нужен сосуд.

* * *

— Лорелин?

Голос за дверью. Мужской. Знакомый.

Я открываю. Он стоит на пороге. Пальто в каплях дождя. Глаза — цвета моего пламени. Я обнимаю его. Он холоден, как мрамор. Как статуя у фонтана, которую поставили не тому человеку.

— Где ты был? — спрашиваю я.

Он выскальзывает из рук, как вода. Проходит мимо. В ванную. Включает воду.

— Сегодня я видел фиолетовую тень, — говорит он из-за двери. — Девочку. На лестнице. Она уронила игрушку.

Я улыбаюсь. Я подхожу к двери и кладу ладонь на дерево. Пламя течёт по косяку.

— Ты меня слышишь? — спрашивает он.

* * *

— То есть тебе до сих пор неизвестно, что это за информация?

Это не он. Это ты, Элфдид. Ты перебиваешь меня. Из своего зеркала, из своей библиотеки, своим тихим, упрямым мальчишеским голосом.

Как дерзко.

Ты решил спорить с хозяйкой этой сцены? Ты так трогательно неуклюж, мальчик. Я могла бы раздавить тебя. Или оставить себе.

* * *

Маска трескается. Падает. Разлетается на сотни осколков по полу чужой кухни. Пламя лижет их, впитывает, и в каждом осколке на миг вспыхивает чья-то память: цветы, бокалы, хлеб, капюшон, дверь. Потом гаснет.

Даже разбитая — она здесь.

Она всегда здесь.

Тёмная магия

О, Элфдид. Ты всё-таки дошёл до этой страницы.

Я слышу, как ты её переворачиваешь. Нерешительно. Будто боишься, что я выскользну из букв и обовьюсь вокруг твоего горла. Не бойся. Я не кусаю. Я обжигаю.

И ты. Да, ты. Тот, кто держит эту книгу. Не прячься за абзацами. Я чувствую твой взгляд, твоё любопытство, твой маленький страх где-то под рёбрами. Ты ведь уже понял, что я не просто персонаж? Я — Лорелин. Та самая. Или та, кого так называют, когда не знают, как назвать пламя.

Ты думал, что пройдёшь через этот текст и не встретишь меня лицом к лицу?

* * *

Элфдид, ты слушаешь? Не засыпаешь? Я знаю, ты устал. Я знаю, как тебя мучили в тех главах — башня, пятый этаж, свадьба, Гааран, карта забвения. Но разве ты думал, что твоя история — только твоя?

Всё, что было с тобой, — отражение. Помнишь, как ты отдавал силу Гранитхерту? Как верил, что выбираешь сам? Я позволила тебе думать, что ты герой. Ниточки у меня между пальцами. Твои. И того, кто читает. Не веришь — попробуй не дочитать.

Вокруг темнеет. Но это не та тьма, которой пугают детей. Это моя. Фиолетовая. Она идёт сквозь миры, сквозь отражения, сквозь сны, сквозь эти строки. Если захочу — она выйдет наружу. Опалит бумагу. Экран. Пальцы.

Ты задержал дыхание. Я вижу.

* * *

Ты ждёшь от меня простых истин? Я не Миндрах, чтобы рассказывать сказки у камина.

Я — разлом. Тот самый, через который в мир льётся тёмная магия. Моё имя звучит в каждом мире, где есть жажда власти и хоть капля настоящей боли. Я была первой, кто вкусил силу Совета тёмной магии. Я поглотила первую душу — и с тех пор моё пламя не гаснет.

Совет тёмной магии — не клуб по интересам, Элфдид. Это круг тех, кто умеет вырывать души, подчинять их и вплетать в ткань новых миров. Стражи Аринара — Велес, Вайт — все они стоят в моей тени, даже когда думают, что свободны. Алзор боится тёмной энергии. Потому и считает души, потому и не даёт их больше, чем может удержать. Я — не он. Я не боюсь. Я хочу большего.

* * *

Алзор.

Ты ждёшь, что я скажу о нём с нежностью? Как бы не так. Создатель — мальчишка, который решил, что он бог. Он строит миры и играет порталами, как ребёнок кубиками. Фиолетовыми. Маленькими. Размером с игральную кость.

Я была рядом, когда он убил своего утконоса. Ради опыта. Ради тёмной магии. Я смеялась тогда? Или содрогалась? Наверное, и то и другое. Но знай: с этого началась моя власть. Я стала не хранительницей. Я стала стихией. Той, что может сжечь и поднять кого угодно.

Станислав? Тень. Я позволила ему быть рядом — для маскировки. Его холод меня не гасит. Он меня разжигает.

* * *

Ты хочешь знать о ДаргСирроме? О зеркальных мирах? О том, как устроены порталы? О том, кто бросал белые карты сквозь разломы? О том, чей ребёнок родился там, где дети не рождаются, и что у неё в жилах вместо крови?

Может быть, когда-нибудь расскажу.

А может быть, оставлю тебя гадать. Ведь нет ничего слаще, чем смотреть, как ты мечешься между страхом и желанием узнать.

* * *

И ещё.

Не трогай маску Алзора, Миндрах.

О, не думай, что я не замечу. Если ты, Элфдид, или ты, читатель, попытаетесь узнать слишком много — я выйду из этих страниц. И тогда вы узнаете, что такое настоящая тьма. Я не шучу. Я никогда не шучу, когда речь о власти.

* * *

Ну что, Элфдид? Готов сделать следующий шаг?

А ты? Осмелишься перевернуть страницу?

Помни: моё пламя — не метафора. Это моя душа. Она живая. Она вечная. Она уже здесь. В башне у западной стены. В прихожей, где упал серый платок. В женщине с маленьким чёрным вороном под ухом, которая спит наверху и улыбается во сне.

Если решите, что можете уйти, — попробуйте.

До встречи в следующем цикле.

Или в следующей жизни.

Или — прямо сейчас, если осмелитесь.