Начальник милиции. Книга 2

Глава 1

Это второй том! Первый том по ссылке тут: https://author.today/work/353762

– Кто вас послал? – я сел на какой-то ящик и разглядывал пленников. Выглядели они жалко со своими пожеванными псом конечностями. Тот, что в штормовке – худосочный и желчный, зыркает, будто прожечь глазами меня хочет. Второй габаритов совсем не маленьких. Морда кирпичом, но тупая, что валенок с заплатками. Если бы не их обозленный и забитый вид и не синева наколок на запястьях и пальцах, то можно было запросто их принять за обычных мужиков-работяг. Молчат. Сопят. Только прокушенные руки к себе прижимают. – Ладно… – хмыкнул я. – Тогда, может, пёс вас разговорит? Я кивнул на Мухтара. Тот не сводил с поверженных взгляда полного охотничьего азарта, вся его стойка кричала: «только дай отмашку, хозяин, уж я-то с ними поиграю в кошки-мышки». – Не по закону, мусор, задержанных псиной травить, – пробурчал тот, что в штормовке. Ему досталось больше всего – прокушены правая рука и левая лодыжка. Штанина и рукав пропитались кровью. – По закону, значит, хотите? Ладно… А вы знаете, что поправка новая вышла в кодекс уголовно-процессуальный? – Нам на твои поправки насрать, – пробурчал здоровяк. – Вези уже в КПЗ, ни х*ра мы тебе не скажем, ментяра!.. – Так поправочка эта как раз для таких как вы… – с серьезным и невозмутимым видом проговорил я. – У меня даже с собой выписка имеется, вот… Я достал из кармана листочек Пистона с картой, но при тусклом свете бандитам не видно, что это. Писульку вполне можно было принять за некий документ. С важным видом я уперся взглядом в бумажку и стал зачитывать вслух несуществующий текст, не забывая бегать глазами по воображаемым строкам. Мол, Указом Президиума Верховного совета РСФСР от первого июня 1978-го года внесены поправки в УПК РСФСР в части, касающейся статьи 191-2 Уголовного кодекса «Посягательство на жизнь работника милиции». А именно, с июня сего года приказано установить наказание за деяние при отягчающих обстоятельствах, когда преступление совершено группой лиц – в виде смертной казни. В исключительных случаях, когда доставление задержанных лиц в орган милиции представляет угрозу для жизни сотрудника либо он не имеет возможности доставлять задержанных, сотруднику милиции разрешается применять крайнюю меру наказания – расстрел на месте. – Мне с вами возиться не с руки, – спокойно проговорил я. – Буду вас расстреливать, закон на моей стороне. – Ха! Брешешь, мент! – воскликнул щуплый. – Берега попутал? Без суда и следствия? Не верю! – А я этой бумажке верю, – я бережно свернул листочек и убрал в карман. А потом повернулся к Пистону и скомандовал. – Задержанный, встать к стене! Алкаш на трясущихся и подгибающихся ногах, хромая, сделал два шага и встал у стеллажа рядом с каким-то тряпьем и порыжевшим ватным матрацем. Зажмурился, что аж уши в стороны повернулись. – В соответствии с указом Верховного совета РСФСР, вы, гражданин Пистонов, будете расстреляны. Гаврик сглотнул, но глаз не открыл. Я невозмутимо навел пистолет на его трясущуюся тушку и нажал на спуск. Бах! – выстрел в гараже прогремел слишком оглушительно, даже у меня от звукового удара по перепонкам чуть ноги не подкосились. А Пистон так вообще упал замертво. Как и договаривались. Ему и притворяться особо не пришлось, настолько он был напуган, что рад был грохнуться даже и о бетонный пол. Все же не до конца был уверен, что я мимо него, возле уха пулю пущу в матрац, а не ему в лоб. Чувствовал свой косяк передо мной, а в силу юридической и элементарной социальной неграмотности, кажется, даже поверил в Указ Президиума. Пистон лежал дохлой тушкой и не шевелился, даже дышать перестал на всякий случай, чтобы я не передумал и взаправду его не пришил, для достоверности. Молодец, Зарыбинский Оскар я бы ему вручил, жаль, нет такой награды. После представления с расстрелом мужики стали гораздо сговорчивее, причитали и молили о пощаде. Разве что ноги не ползли целовать. Сломались урки... Да какие они урки? Я же разглядел наколки уже потом – не настоящие они воровские, а так, для понтов в СИЗО набитые, сявки это, а не бандиты. Труханули они знатно – ну и выложили все как на духу. – Не стреляй, начальник, – заикались оба в голос. – Все скажем, только не стреляй. Под протокол расскажем. Мы в гараже выпивали давеча. Пришел к нам хмырь один в квелых очочках, челка набок, как у Гитлера, зализана, только что усов таких паршивеньких нет. Но взгляд точно как у фашиста – твердый, колкий такой и с лисьей хитрецой, будто тебя насквозь видит. Есть, говорит, мужики, работка для вас непыльная, плачу тыщу. И машет этот прилизанный такой пачкой денег, а мы в жизни таких барышей в руках не держали. Сделать-то нужно плевое дельце – отмудохать одного паренька в гараже. Придет он тогда-то и тогда-то. А мы ему – да запросто, не мокруха же! Да, говорит, без убийств. Так, ребра пересчитать да нос свернуть. Но он, говорит, ментяра. – Я вижу, вы не испугались? – подковырнул я их. Они на минуту замолкли. – А…. мы ему заявили, что это еще и лучше даже, ментов мы не шибко жалуем, – выговорил первый. – Прости, начальник. Но ты сам сказал правду говорить. Вот и согласились мы сдуру. А кто он такой и где его искать, не ведаем. Вот хоть расстреливай, больше ничего сказать не можем. – Гараж чей? – хмуро спросил я. – Так это Игнатича. Дедок, наш сосед по гаражу. Он пальцы отморозил по пьяни, и теперь сюда не ходок. Дома выпивает. Да он не знает ничего! Мы у него ключи сперли втихаря и копию в Доме Быта заказали. Все рассчитано было, что один ты придешь, а оно вон как получилось. Не злись, начальник, мы тебя мочить не собирались. Так, зубы пересчитать да бока помять. – Деньги где? – хмуро спросил я. – Вот… – вытащил из кармана щуплый тонкую пачку соток. – Денежные средства, нажитые преступным путем, подлежат изъятию, – грозно проговорил я, пересчитывая купюры (ни у кого, естественно, не возникло возражений). – Тут стольника не хватает. Куда дели? – Прости, командир, на нужды… – проблеял щуплый. – Нам бы в больничку… А? Кровью изойдем… Зверь у тебя, а не собака. На Мухтара они старались не смотреть, зато он всё ещё не сводил с них взгляда. Я прикинул, что с ними дальше делать… Вызывать опергруппу и оформлять, как покушение на сотрудника? Оно, конечно, можно, только вот терпилой я никогда не был и быть им не собираюсь. Это же мне что? Заяву придется катать прокурорскому, мол, напали… Тьфу. И потом… Если Интеллигент в этом замешан, то и Антошенька в курсах. А я не хочу, чтобы он знал, что на хвост я ему уже сел. Пусть думает, что ничего не знаю. Стало быть, дельце с несостоявшимся моим избиением лучше затихарить пока. Ну и финт с расстрелом, так-то, тоже не вполне законный. Я, конечно, отбрехаюсь, мол, привиделось товарищам со страху, но ко мне вопросы могут возникнуть, а я на испытательном, мать его в пассатижи, сроке. Патроны проверят, пистолет тоже. Патрончики запасные я у птички-кадровички взял, она меня не сдаст, а вот копоть и нагар в пистолете надо срочно почистить. Да и легко пробить, получал я оружие в этот вечер или нет. Баночкин расскажет, что действительно получал, да и запись в журнале выдачи табельного имеется с моей подписью. А это уже так себе, хреново. В общем, будем пока на темной стороне Луны играть. Но это не значит, что я сейчас должен на все четыре стороны их отпустить. На пятнадцать суток их оформлю. По хулиганке… Напишу в рапорте, что матюгались ночью на улице, граждан посылали. За такое легко административный срок отхватить. Еще и с судьей поговорю. Чтобы все пятнадцать, а не семь там или десять припаяла. Посидят, подумают, и я пока подумаю. Я снова глянул на них. Крови было немало, а покусанных за решётку не засунешь – не возьмут в КПЗ. В травмпункт их тащить? Ну их на хрен. Привезу в дежурку, попрошу помочь оформить административный материал дежурного участкового. Фельдшера из медвытрезвителя позову, перевяжет их, с дежуркой договорюсь, чтобы раненных в клетку приняли. Думаю, срастется. Надо только наряд вызвать, а пока они пускай в гараже посидят. Я выволок на улицу “бездыханное тело” Пистона и закрыл гараж изъятым ключом. – А со мной что будешь делать, начальник? – пролепетал тот, будто смирившись судьбой. Он поднялся и продолжал усиленно хромать, изображая жертву репрессий. – Живи пока… Если Интеллигент к тебе наведается, дашь знать. Обманешь – грохну… Ну или Мухтарке скормлю. – Уж лучше пуля, – Пистона передернуло. – Незаконные активы сдай. – Чего? – Бабки гони! Которые тебе Интеллигент за предательство заплатил. – А-а… эти? Да-да, конечно, конечно. Сейчас, сейчас, – стал он вдруг разговаривать двойными словами. – И портсигар покажи. – На… – безропотно протянул Пистон золотистый предмет и деньги. – Врешь ведь, что безделица бутафорная! – уколол я гаврика взглядом. – Где взял, говори! В глаза смотри! Тот опустил взгляд. – Интеллигент дал… Тоже в награду… – Вот как? Пятьсот рябчиков и золоченый портсигар? – Ну да… – Шибко он хотел меня сюда заманить… Портсигар я тоже изымаю. Как вещественное доказательство преступного сговора. Не знаю, зачем я его забрал, но чуйка подсказывала, что он мне может пригодиться. Не в плане материального обогащения, он явно ворованный, причем импортный, и барыжить ворованным барахлом я не собирался, использовать по назначению – тоже. В этой эпохе я не курю, и лучше не начинать. Но глаз зацепился за вещицу, что-то в ней было не так. Но что? Вот я и забрал его, чтобы разобраться попозже, не сей момент. Сегодня был очень насыщенный вечер. Который уже перерос в ночь. Однако, знатную ловушку устроил на меня Интеллигент. Теперь все больше убеждаюсь, что дело не в обычных карманных кражах, за которые он печется и которые прикрывал Трубецкой. А в чём тогда? Хрен разберет, я потянул за ниточку клубок порока, но пока не распутал. Тут явно что-то большее, чем щипачество в провинциальном городке. Вот выдумал я версию с подготовкой карманников к грядущей Олимпиаде… а что если угадал? Или тут что-то еще, не менее глобальное? Нужно быть поосторожнее. Пистон ухромал в ночь, а мы с Мухтаром подошли к кустам за гаражами. Я тихо свистнул. Кусты зашуршали и раздвинулись. Оттуда вылез Серый. – Сан Саныч! Я слышал крики и выстрелы! Но не вылез, как ты и велел! Глаза у него были огромные от удивления и восторга, аж в темноте видно. – Молодец, – потрепал я его по голове. На этот раз парнишка не пытался увильнуть от руки. – Ты поймал его? – Он слишком умён, чтобы подставляться. Но тем интереснее будет охота. Спасибо, что был проводником Мухтара и ждал команды. – Ага! Ты как крикнул: «ко мне!», Мухтар ка-ак дернул, и я сразу его отпустил. Он как ракета полетел… – Мухтар у нас молодец, завтра ему купим нормальной говядины, а не обрезь. Пошли, провожу тебя домой. – Да не надо меня провожать. Я что, маленький? – А я все равно провожу. Хочешь, бери поводок Мухтара. – Давай…

***

Ночка выдалась почти бессонная. Проводив Серого, я вернулся к гаражу, вызвал наряд и провозился с этими горе-бандитами еще не один час. Но в КПЗ их все-таки засунул. Пока – до утра, а там их собирались к судье дежурному везти для получения законных пятнадцати суток. С материалом на них тоже не все так просто оказалось, там надо было, чтобы граждане подтвердили их матерно-хулиганские действия и разнузданное поведение на людях, так еще и понятые нужны были. Но участковый оказался свой мужик. На этот случай у него, как оказалось, всегда были «карманные понятые». Он мало того, что знал их данные, он пошёл дальше и умел за них расписываться. Я смотрел и диву давался. Совершенно спокойно он сделал за них все бумагомартельные дела и заверил, что понятые эти – люди проверенные, ночью их подними и спроси, подтвердят, что подписывали протокол. Вот как дела делаются. Я задумался. С одной стороны – фальсификация, с другой стороны, без таких вот незаменимых понятых иногда невозможно прижать к ногтю отморозков. А в свидетели пошли двое дружинников, что околачивались в отделе, они тоже кого-то только что доставили. Это оказались старые знакомые – те самые, что вещи мои на пляже искали в момент моего попадания и потом доставили меня в ГОВД к Кулебякину, когда я еще не знал, что он мой начальник, и хотел через ментовку с новой личностью своей определиться. Удивлению дружинников не было предела, когда они увидели, как я распоряжался участковым и рулил действом по водворению двух задержанных в КПЗ. Вызванная мной из трезвяка фельдшер их перевязала, благо кости у жуликов оказались целыми, Мухтарка кусал со знанием дела, запросто мог травмы поболее оставить, но чуял, что не надо. Или, быть может, обучен так был – не знаю… В общем, после всей этой административно-протокольной возни время уже стукнуло четыре утра. В общагу пришлось долбиться. Оно и понятно – избушка запиралась на клюшку в одиннадцать ночи. Разбудил я недовольную Василину Егоровну. Та грозилась милицию вызвать спросонья, но, увидев меня, перепачканного кровью, заохала и схватилась за сердце. – Морозов?! Кошки-матрёшки! Что с тобой? – Ерунда, – улыбнулся я. – Бандитская пуля. – Скорую вызвать? – Не переживайте, это не моя кровь… – Ну, Морозов!.. – выдохнула коменда. – Совсем мужиком стал…Ты ли это? – Я, я, Василина Егоровна, а кто же еще? Не инопланетяне же! – А вот не скажи! У меня подруга дочке книжку достала детскую. Так там про космических пиратов написано, – начала вещать коменда. В СССР было принято пересказывать друг другу книжки, хороших изданий на всех их не хватало. – Так вот, – продолжала Василина Егоровна. – Она рассказывала, что космические пираты могут принимать облик любого человека. – Дайте угадаю… А зовут их Крыс и Весельчак У? – прищурился я. – А ты откуда знаешь? Кошки-матрёшки! Книжка в тираж даже еще массовый не вышла, ей по блату прислали пробники. – Я же и есть пират… – многозначительно кивнул я. – Космический. – Ой! Да иди ты! – отмахнулась женщина. – Умойся хоть, а то страшный, как мой бывший с похмелья. – Вы и замужем успели побывать? – Скажешь тоже, замужем… одно название. Ни свадьбы, ни колец, ни жизни… Прям верно заметил – «побывать».

*** Будильник разбудил меня ближе к обеду. Я его завел на попозже. Дребезжал, как никогда громко. Видно, паразит, за утро сил набрался. Несмотря на то, что продрых я долго, чувствовал себя немного разбитым. Рёбра ломило. Опять утреннюю тренировку пропущу. Да и не утро уже вовсе. Ничего, наверстаю позже. Вся жизнь впереди… Вчерашняя ночь показала, что лейтенант Морозов в физическом плане – уже совсем далеко не рохля. Снова я подумал, что надо гири прикупить, все некогда забежать в спорттовары. Или, может, вообще в секцию какую пойти? А что? Сейчас, кстати, всякие каратэ в почете. Их пока в СССР не запретили еще, все впереди, и секции цветут буйным цветом. Но этот вид единоборств меня не особо впечатляет. Стойка, будто на шпагат хочешь встать, и удары из-под ребер, а морда в это время, получается, открыта всегда. Ерунда какая-то. Уж лучше на бокс или на борьбу пойти. Приняв контрастный душ, я словил желанный бодряк. Наспех позавтракал, а точнее, уже пообедал холодной жареной колбасой, которой заботливо оставил мне целых полсковороды Нурик. Запил все кефиром (чаёвничать некогда) и помчался в отдел. Мухтар встретил меня с видом довольным, но совсем не голодным. Не прыгал на сетку и не подталкивал к калитке пустую миску. Отлично! Кто-то его догадался-таки покормить. Я, конечно, сказал дежурному, чтобы он все организовал с утра по кормежке, но в этот раз был не Баночкин, и на него надежды не было. Еще сказал, чтобы тот передал Кулебякину, что меня с утра не будет по причине того, что ночью работал. Но судя по тому, что начальник свесился из окошка, едва увидев меня возле вольера, и, главное, курит и пристально смотрит, то получается, что дежурный и про это забыл. Но Мухтара кто-то покормил. Рожа довольная и сытая. Или крови вчера напился? Вампир… Ха. – Морозов! – наконец, окликнул меня из окна начальник. – Ты где ходишь? Это ты только сейчас на работу соизволил явиться? – Работал ночью, Петр Петрович, зайду, доложу. – Ладно, – отмахнулся тот. – Предупреждай в следующий раз. И убрался из окошка, ловко пульнув окурок в бурьян у забора. Я подошел к своему строению, увидел, что дверь не заперта. Рука почему-то сама нащупала то место на поясе, где должна была висеть кобура. Никогда не было такой привычки, а сейчас вот здрасьте. Но пистолета, естественно, не было, я его сдал еще ночью. Он у меня был не на постоянном ношении, хотя в свете последних событий, думаю, надо бы разрешение выбить на постоянку. Но там тоже заморочек много, сейф нужен. А я в общаге живу. Да и на испытательном – нет, нет, не дадут. Постоял, подумал, кто там ко мне вломился, потом понял, что, наверное, свои – среди бела дня враги в ментовку не придут. Дернул дверь и вошел…

Глава 2

– Привет, Сан Саныч! – воскликнул Серый. – Долго спишь! А я Мухтара покормил, вольер почистил.

Я и забыл, что дал Серому ключ от кабинета, на тот случай, если вдруг я не приду вовремя (как сегодня) – чтобы он занимался собакой.

– Молодец! – похвалил я. – Как там сестра? Не спалила тебя, что поздно вечером отсутствовал?

– Э-э! Еще как спалила, – вздохнул паренек. – Понимаешь, какой закон подлости – как дома сижу, так в комнату ко мне в жизни не зайдет, как отлучился – ей понадобилось вдруг фломастеры взять на ночь глядя. Как чувствовала…

Он скорчил гримасу досады.

– Сильно ругалась? – уточнил я. – Ты нас не выдал?

– Не выдал, конечно, сказал, что с пацанами на стройку в войнушку играть бегал. Днем там рабочие – не сунешься. Разозлилась! Даже тапком меня хотела отходить по заднице, но я не дался, не маленький уже, тапок выхватил – и в форточку его.

Я присвистнул.

– Суровая у тебя сеструха, и тапок жалко.

– Да он дырявый был, второй целый дома лежит. В общем, сейчас мы с ней не разговариваем. То есть, взаимно.

Обиделся Андрей на заботу.

– Хреново, надо бы помириться.

– Да заколебала она.

– За тебя беспокоится…

– Ага, так беспокоится, что за тапок хватается. Думает, что я балбес и на все мне пофиг.

– А ты не балбес? – прищурился я.

– Балбес, конечно, – честно выдал Серый, – но не на всё пофиг. Хотя есть вещи, которые меня абсолютно не интересуют. Вот другие пацаны, к примеру, на речке, на рыбалке пропадают, или черешню хорькуют с дач, гудрон на стройке жуют, в ножички играют, по помойкам «клад» ищут, а мне как-то совсем не интересно это. Детский сад, блин… Ну я понимаю, если еще дымовуху смастерить или бомбочку из карбида. Но тоже уже надоело…

Он вздохнул. Ну прямо Онегин местного разлива, всё уже в этой жизни видал.

– Вот как? И что же тебе интересно? – спросил я, а про себя подумал, что вообще-то быстро взрослеет Серый. Главное, чтобы не в то русло не ушел…

– Как что? Вот в ментовке, то есть в милиции у вас тут, мне шибко интересно! И с Мухтаром возиться тоже. Я тут подумал, Сан Саныч, – парень опустил глаза, будто стыдился того, что будет говорить дальше. – Я это… ну… согласен стать ментом… Ну, то есть не совсем ментом, а кинологом.

– Кинолог – это совсем мент. Прям настоящий-пренастоящий.

– Ладно, чего уж теперь… – шмыгнул носом Серый. – Школу придется заканчивать.

– Ха! Погоди… А ты что? Не хотел и школу заканчивать? – насторожился я.

– Да, думал… Годик еще перекантоваться в восьмом классе и в ПТУ пойти. В школе книжки неинтересные задают читать.

– Нет уж. Придется тебе десять классов заканчивать, – авторитетно заявил я, хотя доподлинно не знал, где учат на кинологов и после какого класса.

Но все же эта должность, по крайне мере, сейчас, в семидесятые, не офицерская. Там у Серого есть, это видно и сейчас, и по прошлой-будущей жизни. Его уровень вообще-то и повыше будет, чем простой кинолог. Выучиться ему надо…

Сам того не замечая, вдруг мысленно я и себе планку задал. До этого момента как-то особо не задумывался – пересижу собачником оставшихся два года и свинчу на вольные хлеба. А теперь? А что, если и эти два года использовать с пользой? Можно как-то по службе продвинуться… Чего время терять?

Я напряг мозги и попытался ковырнуть память Сашка, уж он-то должен разбираться в ментовских передвижках по вертикали, как-никак закончил высшее ведомственное. Но в памяти всплыли (от Сашка, или, может, я и сам это знал) лишь такие перспективы.

В милиции все зависит от должности. Если ты следователь или инспектор розыска, то выше старшего инспектора тебе не подняться. Можно вообще всю жизнь просидеть на должности старшего инспектора. Чтобы пробиться наверх – это нужно стать начальником подразделения. Например, того же следствия или уголовного розыска. Но у нас в Зарыбинске горотдел небольшой, и начальников подразделений совсем нет. Есть только Кулебякин – начальник всего-всего разношерстного отдела. Получается, что если мне приспичит двигаться дальше, то это уже в область нужно. Ну нет, не согласен… Оставить Мухтара? Но, как ни крути, в Зарыбинске мне роста нет, разве что, если только Кулебякин на пенсию уйдет. Опять же, там много претендентов на его кресло – Антошенька, например. Кто поставит начальником простого кинолога? От таких мыслей я пришел к выводу, что карьеру мента в этой жизни мне делать пока совсем не хочется, да и возможности нет. Но червячок засел. Семечко проросло. Комарик укусил…

Все эти мысли пронеслись буквально за несколько секунд, и я продолжил разговор:

– Сестра-то что, больше про Мухтара не спрашивала?

– Не-а, говорю, же – разругались вдрызг. Ни про что и не спрашивала.

– Надо, значит, чтобы она знала, что тебе не все равно, что некоторые важные в жизни вещи ты ценишь, – задумчиво пробормотал я. – Ты же сам бы хотел, чтобы она в тебе разглядела, – я поводил рукой, как будто в живот к нему залез, – вот это вот. Нужно дать ей понять это…

Андрей только фыркнул.

– Как? Ты опять придешь и замолвишь за меня словечко? – Серый вопросительно чесал нос. – Вот только сеструха почему-то начинает дергаться, когда тебя видит. Будто суеверная и черного кота увидала. Ты же ей ничего плохого не делал, Сан Саныч.

– Нет, конечно, женщинам я делаю только хорошее, – я постарался ухмыльнуться, как самый обычный человек, который ничего такого ни про кого не знает.

– Вот и я не пойму, чего она так?

– Переубедим ее… Я про тебя, имею в виду… – я задумался и принялся искать взглядом непонятно что. – Но тут надо что-то поавторитетнее моих слов… О!.. Придумал! Мы тебе благодарность от начальника ГОВД выпишем. Или грамоту. Похвальный лист? Диплом? Как там это называется? Грамота, скорее всего…

– Грамоту? – сверкнул глазенками парень. – Ух ты! У меня пока нет ни одной грамоты. Класс! Ну, то есть, ей понравится. У нее лично много грамот.

Он поскреб макушку, чуть поразмышлял и, немного сникнув, спросил:

– А за что грамоту? За просто так? Это же не по-настоящему… Неинтересно.

– Как это не по-настоящему? – стал загибать я пальцы на руке. – Ты осуществляешь кормление служебно-розыскной собаки – раз, помогаешь с ведением документации – два! Чего смотришь? Да, да, помогаешь с бумажками! Табличку с рационом ты же составлял? Во-от… В отсутствие инспектора-кинолога выполняешь его обязанности на базе, так сказать, как сегодня, например, это – три. Ну и помогаешь в дрессировке и натаскивании Мухтара, вернее, будешь помогать, как договорились – след мы так еще и не проложили, но авансом зачтем – и это четыре. При таком раскладе ты не только грамоту заслужил. Тебе медаль положена.

Тут я, конечно, немного загнул. Это на меня частые беседы с начальством так плохо влияют. Но это сработало.

– Ого... – восторженно пробормотал Серый. – Лучше грамоту, я ее на стену повешу. Вот сеструха гордиться мной будет. А долго ждать эту грамоту?

– Недолго, сиди здесь. Я скоро, все разузнаю и вернусь… Читай пока книжку по дрессировке.

Я направился в кадры. Поднялся на второй этаж, дверь кабинета открыта. Мария Антиповна, изящно выгнув цаплей спинку, стучала по клавишам пишущей машинки. Как настоящий кадровик, она не поворачивала головы, когда кто-то входил. Просящему положено было первому прокашляться, поздороваться, пошмыгать носом, дабы привлечь к себе внимание инспектора. Но меня она сразу узнала по походке, хоть я и был без галифе, и шляпу на панаму не носил.

Не переставая стучать по клавишам (это высший пилотаж навыков машинистки), она повернула голову и проговорила:

– Здравствуйте, Александр Александрович.

– Привет, Маша, а что так официально? Вот подойду и ущипну за…

Хотел сказать – за попу, но осекся. Я вдруг понял, почему Мария Антиповна не вскочила ко мне с объятиями – в кабинете мы были не одни. За столом для бумаг и пришлых сотрудников-посетителей копошился эксперт-криминалист.

– Ущипну за… – пришлось продолжать начатую фразу… За вон тот росток. Вернее, отщипну.

Я ткнул в стоящий на окне в глиняном горшке глянцевитый вялый фикус-пикус неизвестной породы.

– Уж больно цветок красивый, – качал я головой, будто любуясь на отвратительное порождение флоры, – Все хочу росточек попросить, а то у меня в кабинете без декора грустновато интерьер смотрится. Это же… спатифиллум?

– Бегония, – ответила Мария, а Валентин удивленно приподнял бровь, оторвавшись от бумажек и глянув на полудохлое комнатное растение с нездоровой рыжиной на листьях.

Его бы пристрелить (не эксперта, а цветок), чтобы не мучился, а не росток отщипывать.

– М-да? А я думал, спатифиллум. Тогда потом отщипну… Как-нибудь в другой раз.

Честно говоря, для меня каждый незнакомый цветок – это спатифиллум. Слово красивое, и из названий цветов только его знаю (само растение в глаза не видел, наверное), и как-то запомнилось раз и прилипло. Нет, я, конечно, знал самые распространенные в СССР комнатные цветы, их обожали выращивать советские хозяйки. Это герань, хлорофитум и прочие кактусы. А все остальное для меня – спатифиллум.

– Что вы хотели, Александр? – кадровичка старалась не улыбаться, даже лоб морщила, но глаза ее светились, уголки губ все одно предательски прогнулись чуть вверх.

Что хотели… Не «что», а «кого»… Сказал бы я ей, да Валек рядом. Копошится в бумажках, что личинка в навозе. Интересно, скоро он уйдет? Судя по сосредоточенному взгляду и тщательности, с которой он трет сейчас краем вязаной жилетки стекла очков – совсем не скоро. Ну да ладно… В следующий раз, значит….

– Грамоту хочу, – сказал я правду.

– М-м… Ну это на день милиции или на юбилей Главка. Или можете внеочередным образом отличиться. Поймать маньяка. Сексуального…

– А маньячки бывают? Сексуальные? – серьезно произнес я.

– Сексуальные бывают, а вот насчет того, маньячка или нет, это уже органам решать.

Валя и ухом не повел на наши игры в иносказания.

– Нет. Не мне награда. Я и без грамоты обойдусь, она нужна моему другу.

– Мухтару? Хи-хи…

– Мухтару я куплю мяса лучше. Юному помощнику милиции. Школьнику. Да ты, то есть вы, его видели. Он частенько у меня в кабинете находится. Ну-у… когда дверь у меня открыта, – уточнил я, поняв, что сотрудник кадров обычно не бывает в кабинете у кинолога. – Из вашего окна видно. Да?

– Конечно, конечно, это рыженький такой?

– Темненький, просто на солнце блестел. Он многое делает для становления кинологической службы в ГОВД, – я стал снова перечислять, но уже не загибая пальцев.

Мария Антиповна, слушая меня, наклонилась к выдвижному ящику стола, вытащила оттуда лощеный бланк грамоты. Все как положено – с флагом, гербом и Лениным. Протянула мне и сказала:

– Заполни красиво, напиши, за что и кому, подпиши у Петра Петровича, потом придешь, я тебе шлепну. В смысле, печать шлепну.

Она снова захихикала, уже не слишком скрываясь.

– Так просто?

– А что, должно быть сложно?

– Ну, Мария Антиповна, – изобразил я эмоции, глотая смешок. – Я тут, значит, распинаюсь, настраиваюсь, а оказывается, все просто… И в главк не надо запрос делать.

– Грамоты у меня с соревнований по Динамо остались, – улыбнулась женщина. – Считайте, вам повезло.

– А если бы не повезло?

– Пришлось бы в «Союзпечати» бланки покупать.

– Ну, тоже ничего сложного и критичного.

Наша игра для одного зрителя подошла к концу. А зритель этот ни ухом, ни глазом, ни другим местом не повел. Вот паразит, а мы так старались…

– Валентин, – я подошел к столу с криминалистом. – А вы что, в кадры перевелись?

– Я характеристику свою в личном деле не могу найти. Чтобы заменить.

– На фига? Э… э-э… Зачем?

– Мама мне новую сделала. Представляете? В старой забыли указать общественную деятельность по линии юных защитников природы, мою победу в Артеке на математической спартакиаде, и еще не было прописано о…

– Погоди, – прервал я его. – Валёк! Характеристика, блин, что? Школьная?

– Ну да…

И тут уж я не стал сдерживаться и поправляться:

– На фига?!..

– Александр, – встал и снял очки эксперт. – Вы недооцениваете роль характеризующих материалов. Объективная оценка о человеке как члене коллектива, работнике, общественном деятеле в обязательном порядке должна быть задокументирована и приложена.

– А, ну если задокументирована, то да… – закивал я. – Без школьной характеристики в милиции не место. Кстати, Валентин, ты тут сильно не засиживайся, у меня к тебе дело есть. Зайду скоро к тебе в вотчину лабораторную. Ты можешь определить, из золота или нет выполнено изделие?

– Там должна быть проба выбита, – отозвался эксперт.

Простой какой, это б я и так увидел. Чтобы глаза разуть, корочка эксперта не нужна.

– Нету пробы, и это не кольцо вовсе.

– Хорошо, приносите… – он снова зашелестел бумажками.

Я подхватил грамоту и пошел на выход. Уже в дверном проеме обернулся и подмигнул Маше, а потом показательно завел глаза к потолку.

Вышел, прошел пару кабинетов. Встал в закуток коридора возле замшелого огнетушителя. Чуть подождал. Ага… Зацокали каблучки – все ближе и ближе.

Шаги перед закутком замедлились, и ко мне впорхнула кадровичка. Повисла на шее и впилась поцелуем в мои губы. Я обнял, погладил ее по интересным и упругим местам, но почувствовал вдруг, как неизбежно кривятся под ремнем брюки, шумно выдохнул и чуть отстранился. Мы отлипли друг от друга.

– Пойдем к тебе, – прощебетала она.

– Сегодня у меня посетитель, – покачал я головой.

– Кто? Опять журналистка? – Мария Антиповна еще больше отстранилась.

Уперла кулачки в бока, а локти чуть отвела вперед, будто на меня острием направила.

– Нет, обладатель этой вот грамоты, – помахал я бланком.

– Ясно, – сверкнула она зубками, а затем спешно чмокнула меня в губы и выскочила из закутка, потому что по коридору кто-то шел. Я вжался в стенку и притворился старой штукатуркой.

Шаги приблизились. Это был эксперт Загоруйко.

– Мария Антиповна, – проговорил он и преградил ей путь, а я вжался еще сильнее.

Представил, как превращаюсь в красный огнетушитель. Интересная штука жизнь. Вот прячусь здесь, как зайка серенький, а на душе приятно. Странная скотина человек – много ли для счастья надо?

Кадровичка расправила плечи, мужественно прикрывая меня от Загоруйко. Но тому было не до огнетушителей в закутке.

– Я там вам характеристику новую оставил на столе, – проговорил он удивительно монотонным голосом, будто робот Вертер. – Старую так и не нашел. Вы ее вшейте, пожалуйста, в личное дело. Хорошо?

– Конечно, Валентин Евграфович, всенепременно.

В конце фразы еще напрашивалось «сударь», но Мария ничего не сказала, а «сударь» потопал дальше.

Я вышел из закутка и посмотрел в спину вязаной жилетки с незамысловатым узором явно рукодельного пошиба.

– Задолбал со своими характеристиками, – скривила губки Мария. – Чтоб его голуби на улице в звании повысили.

– Скрупулезный, сразу видно. Странно, что не нашел документ, – хмыкнул я.

– И не найдет… Я старую характеристику специально выбросила, чтобы не заменял больше каждые три месяца. Он ведь все равно принес. И ищет еще, главное, ее, ищет…

– Не знал, что в личном деле нужна школьная характеристика.

– Да не нужна, конечно! Армейская требуется или после учебного заведения или с последнего места работы. А этот… – кадровичка поджала губы, будто сдерживала изящный женский мат (не слышал таких раньше, и похоже, сейчас не услышу). – Привязался, как банный лист к заднице… Мама сказала то, мама сказала сё…

Последние слова Мария произнесла деланно монотонно, изображая тональность Валька.

– А кто у него мама?

– Да не помню я… Шишка какая-то, вроде. В личном деле написано. Уже бы нашел себе бабу и давно съехал от мамы.

В коридоре снова раздались шаги.

– Ладно, я побежала, – упорхнула кадровичка, помахав мне одними пальчиками.

– Саня! Вот ты где! – из-за кривого поворота коридора показалась морда Баночкина. – К тебе родители приехали.

Я вытаращился на него.

– Сюда?

Глава 3

– Во дворе ждут, – махнул рукой дежурный на раскрытое окошко.

Мне вдруг захотелось посмотреть на них. Незаметно. Украдкой… Но сдержался. Как бы это выглядело перед коллегами? Как должен поступить обычный нормальный сын? Обрадоваться? Не думаю… Кому понравится, что родаки нежданно-негаданно на работу завалились? Только, наверное, Валентину, который во всём маму слушается. Я – не он, а значит, играем в легкое раздражение.

– Слушай, Миха, – поморщился я. – Скажи, что я на выезде. Пусть в общаге подождут. Будь другом, а?

– Я уже сказал, что ты у начальника. Тоже своей опекой достают, да? – сочувственно покивал он.

– На то они и родители, – хмыкнул я и с беспечным видом стал спускаться на первый этаж по продавленным ступенькам. Сейчас я даже не заметил, что они скрипят и ходуном ходят под ногами, все мысли уже там, на улице. Где меня ждут совершенно чужие люди, которых я должен называть мамой и папой? Язык не повернется, наверное. Посмотрим…

Я распахнул дверь на скрипучей пружине и оказался во дворике. Зажмурился от яркого солнца, слепило так, будто специально не хотело показывать моих новых-старых родителей. Быстренько проморгался, и взгляд зацепился за семейную пару. То, что они вместе – это было видно сразу. От них веет чем-то совместным, многими годами, прожитыми вместе. Именно так я и представлял себе биологических родителей своего нового себя – аккуратного мальчика в гладенькой рубашечке.

Они стояли возле курилки. Мужчина широк в плечах, статен, с лицом умным, немного начальственным. Выправка, что лом проглотил, сразу видно – военный. Женщина спокойная, тоже немолодая, но со следами былой красоты. Черты утонченные, интеллигентные. Меня они не видели, говорили о чем-то своем.

Я чуть помедлил, присматривался, но нигде не ёкнуло, не щелкнуло. Хоть убей – не помню их. Сашок не помогает. Чего он молчит? Ладно… Пойду знакомиться. Что там нужно говорить? Мам, пап, салют? Фиг знает, как отпрыск к ним обращался. Взрослый он для них или что? Обойдемся пока одним словом для начала. Я подошел и сказал:

– Привет!

Пара обернулась.

– Здравствуйте, – недоуменно ответила женщина.

– Добрый день, – пожал плечами мужчина.

Сзади послышались шаги и женский возглас:

– Сынок! Мы тут!

Я обернулся, и легкий разряд все же пробежал по телу, память чуть всколыхнулась, вычерчивая знакомые образы. Тех, кто стоял у меня за спиной, я узнал. Не знаю как, смутно, расплывчато, но узнал. Даже имена их в памяти прорезались.

Передо мной стоял неказистого роста мужчина возраста не старого, но отмеченный сеткой морщин, и виски будто пеплом белым подернуты. Он никаким боком не походил на стереотипный образ военного – красивого, загорелого. Скорее, напоминал служащего среднего полета, с немного сутулой осанкой от кучи бумаг и документов.

Женщина выше его ростом. Не слишком худая для своих лет, но в ней видна материнская сила, и сразу можно заметить, какое доброе и лучистое у нее лицо.

Конечно, родителей не выбирают, даже в моем случае, но, если честно, то я бы выбрал первых, если судить по «обложке», подумал я и тут же получил этакий легкий душевный укол, будто совесть моя огрызнулась, мол, эй, они тебя, дурака, растили, а ты… Ладно, Сашок, угомонись немного. Я их, как родителей, не помню… Спасибо хоть за вот эти тёплые флюиды.

– Привет, мам, пап! – не хотел так говорить, но само вырвалось, будто на автомате. Наверное, Сашок снова подсказал.

– Привет, – как-то суховато поздоровался отец, протянул мне узкую, как акулий плавник, но твёрдую, как доска, ладонь.

Рукопожатие у него сильное, он даже неосознанно попытался повернуть кисть, чтоб она легла поверх, а мою развернуть вниз. Признак доминирования. Но я не дал повернуть руку, а показательно напряг, на твердость ответил твердостью.

Мать скромно подождала своей очереди и уже после бросилась обниматься. Отторжения от ее мягких обнимашек я не почувствовал, уже хорошо. От нее пахло фиалкой и чем-то домашним.

– Я не пойму? – щурился отец, его выбритое до синевы лицо скептически сморщилось, – ты вырос, что ли? В плечах раздался. Мать, посмотри… Наш сын мужиком становится. Да неужели?

И прищурился так недоверчиво.

– Что ты такое говоришь, отец? – покачала головой женщина. – Он всегда был мужчиной.

Взгляд у неё был тёплый, но дергающийся, вечно ищущий. Устала бреши залатывать да мосты наводить.

– Ну да… – снова хмыкнул отец Сашка. – Помню, как он сдавал физо на вступительных. Четыре года прошло, присяга, казарма, малька получил, а потом летеху, думали, отмучились… Мужик ведь! Ан нет!.. Из органов выперли, теперь вон собакам хвосты крутит.

– Тише, тише, Саша, – охнула мать, обращаясь к мужу (мы с ним тезки) и зачем-то прикрывая себе рот рукой, будто это она ругала меня, а не отец.

Проявила неуверенность, а папаша у меня тот еще батя. Как это принято потом будет называть – абьюзер, во всяком случае, на первый незамыленный взгляд.

– Из органов твоего сына не выперли, – спокойно, как бы между прочим, проговорил я. – Только из следствия. Не его это – бумажки процессуальные клепать. А кинолог – должность не такая простая, как тебе кажется, и в чем-то еще даже более нужная. Следователей много, а кинолог один.

Зря, конечно, я говорил о себе в третьем лице… хотя оно и правильно, сам-то я работу в следствии не застал.

– Тоже мне, важное занятие… – пробурчал батя. – Зоотехник и то важнее. Хотя тоже со скотиной возится.

– Я, конечно, понимаю, что ты хотел, чтобы твой сын звездочки на погоны хватал бесперебойно, как яблочки в урожайный год, но тебе не кажется, что это похоже на какие-то нереализованные желания твоей собственной жизни?

Я не сводил с него спокойного и твердого взгляда.

– Чего? – нахмурился батя. – Я до капитана дослужился.

– Какие мои года, батя? Мы сейчас звездочками будем меряться? Лучше бы поддержал сына на новом месте. Новый коллектив, новый город и все такое…

В поддержке родителей я не нуждался, но посылать отца подальше тоже негоже. Наверное, он желает своему сыну добра и счастья. Где-то в глубине души желает, на свой лад, и видит в нем нереализованную проекцию самого себя. И злится, что сын – это не он, и… никогда не станет майором, как и он. Но теперь это другой сын, пусть привыкает.

– Мальчики, – пролепетала мать и как парламентёр взяла нас под руки. – Не ругайтесь. Не в звездах счастье.

– Ну да, – улыбнулся я. – А в их размерах и количестве.

– Ну покажи хоть свой кабинет, – пробурчал отец.

– Кабинета нет, есть временное место дислокации. В кабинете пока ремонт, – пожал плечами я (ну а что я еще скажу, все равно кабинет выбью, а нет, так Трубецкого выселю). – Пошли, покажу.

Привел их в свою «сарайку». Там у меня Андрей корпел над книжками. Классикой его не заманишь, а вот по служебному собаководству томики очень ему заходили.

– Здрасьте! – кивнул он вошедшим. – Сан Саныч, это твои родители? А они на тебя похожи…

Я снова оглядел мельком родичей, но сходства не увидел. Даже промелькнула безумная мысль – уж не приемный ли я, детдомовский?

– Это он на нас похож, – вставил пять копеек батя, хотел сесть на старенький стул с выбивающейся из-под протертой обивки ватой, но поморщился, сделав вид, что побрезговал сесть.

Ага… Никак не уймется родитель. Всё показательные выступления продолжает. Но у меня нет задачи тебе понравиться, может, у прошлого предшественника она и была, а сейчас придется тебе привыкать, что сын давно не птенец, и фразу типа – вот появятся свои дети, тогда и поймешь; что люди скажут; пока не доешь – из-за стола не выйдешь и прочие а-ля “поплачь, меньше пописаешь”, на меня, естественно, не действуют. А вот мои колкости тебе могут навредить, потому я старался быть в первую встречу с родичами максимально компромиссным. Все же родители, хоть и не мои…

– Ой, а давайте чаю попьем, – предложила мать и стала вытаскивать из пухлой сумки на стол какие-то ватрушки, вареные яйца, зеленый лук, редиску, оладушки и что-то еще.

Как у любой нормальной хозяйки, её «попить чаю» – означало знатно перекусить. Вообще в СССР нет такого понятия, как переел. Есть понятие – нужно подождать, пока уляжется.

Она все продолжала и продолжала доставать из сумки съестное, очевидно, думала, что я тут голодаю, все нормальные матери так думают.

– А у тебя чайника нет? – смахнула она прядь со лба и озадаченно огляделась.

– Не обжился еще, сейчас возьму у коллег, принесу.

– Ой, а мы тебе сальца домашнего посола привезли, на жаре испортится, холодильника тоже нет?

– Как видишь, но в ближайших планах в пункте номер один у меня стоит. А пока я там с комедантом общежития договорился, если что, у нее в холодильнике схороним.

Не раскрывать же мне им сразу прямо всё.

– Ну ничего, мы с отцом тебе копим на холодильник.

– А вот это лишнее, лучше себе телевизор новый купите. Цветной.

– Да у нас пока и «Рубин» нормально работает, холодильник тебе нужнее.

Теперь говорила только мать. Похоже, с цветным телевизором я угадал, оно и понятно, родичи – люди простые, по достатку среднестатистические, а в 78-м далеко не у каждой сейчас семьи цветной телек имеется, хотя цветное вещание в стране появилось уже лет как десять назад, а то и больше.

Серый, видя, что у меня нарисовались дела семейные, благоразумно попросил поводок, выказав желание выгулять Мухтара.

– Жарко, своди его на речку, – сказал я.

Когда он ушел, отец хмыкнул:

– Почему твой подчинённый выглядит как школьник? Взрослых тебе не доверили?

– У кинолога нет подчиненных, даже пёс – напарник и коллега. Можно сказать, равный. Знаешь такое слово? Равный. Или вас в армии только командовать учат?

Тот сделал вид, что скрытую претензию вовсе не заметил.

– Я говорю, мать, ерунда это. А не работа. Вот спрашивают у меня мужики и соседи, как там твой сын службу тянет. А я им что отвечу? Собаку выгуливает.

– А для тебя так важно, что подумают другие? Ты уже слишком взрослый, чтобы заморачиваться этим.

– Не паясничай, – выдохнул батя, – мы в тебя с матерью все вложили, чтобы ты человеком вырос.

– А я у вас урка, не работаю, бичую и ваши деньги пропиваю?

– Еще бы ты уркой вырос… – угрожающе протянул он, но снаряд снова не попал в цель.

– Ну вот и договорились. Ты не лезешь с наставлениями, а что соседям и мужикам говорить, я тебя научу. Вот… Можешь им газетку подарить.

Я протянул ему экземпляр «Красного Зарыбинска», тот прессу скептически взял, развернул и замер. Когда увидел на развороте крупным планом фотоизображение меня и Мухтара.

Даже крякнул.

– Мать, дай очки.

Прочитал. Посопел, вытер рукавом взмокший лоб.

– Ну-у… Не ожидал, если честно.

– Значит, с соседями вопрос решен?

Отец, видимо, не решил, нахмуриться ему, фыркнуть или всё же порадоваться, поэтому в лице не изменился.

– Ничего я им показывать не буду, так расскажу, – пожевал губу, добавил: – Затреплют газету, я ее в семейный архив положу.

И убрал номер в карман сумки, бережно ее свернув, будто это был ценнейший древний свиток, дающий силу, уверенность в себе и прочую родительскую магию.

В это время в дверь постучали.

– Войдите, – крикнул я.

Это была кадровичка. Сегодня она выглядела особенно прекрасно. Форма ее красила, особенно перешитая и четко подогнанная по соблазнительной фигуре. Сверкала звёздочками на погонах и обворожительной улыбкой. Солнышко, что протиснулось за ней в приоткрытую дверь, сияло бронзой в ее волосах. Загорелая и подтянутая женщина смотрелась жемчужинкой ГОВД, сильно отличаясь от среднестатистической советской женщины. Батя раскрыл рот.

– Ой, извините, – хихикнула Мария. – Александр Александрович, я слышала, к вам родители приехали.

– Ну? – уставился я на нее вопросительно.

– Я вам тут чайник принесла, чаевничать наверняка будете. Вот… – она прошла к столу и поставила чайник.

Вернее, не прошла, а продефилировала. Перекаты ее ягодиц проплыли рядом с батиным лицом. Тот так и сидел, раскрыв рот. Ах ты, хитрая птичка.

– Спасибо, позже занесу, – кивнул я, а про себя подумал, неужели она на знакомство с моими родителями замахнулась?

Но Маша оказалась на высоте, марку держала и ничего такого не делала, чтобы навязаться.

– Александр Александрович, я потом сама у вас его заберу. Все, все, ухожу, – подпорхнула кадровичка к двери уже быстрее, чем к столу.

И скрылась прекрасной бабочкой за дверью.

– Хм-м… – чесал батя макушку. – Это… это кто был?

– Коллега. Инспектор кадров.

– Целый старший лейтенант тебе чайники носит?

– Да ерунда, – отмахнулся я. – Милиционеров ведь много, а кинолог один.

На этом посещения не закончились. Снова стук, и снова я крикнул, чтобы входили.

– Саныч, – дверь распахнулась, но солнце перегородил Баночкин. – Там это самое… Кражу заявили. Там, вроде, ерунда, но ты сам говорил, тебя везде звать нужно, даже на малозначительные. Чтобы это самое… Показатели поднять ты собирался.

– Не сегодня, Миха, видишь, у меня родители, да и Мухтар занят – купается.

– Понял, – кивнул старлей и попятился на выход. – Здрасьте.

Кивнул он моим родителям.

– В сводку-то меня не забудь вписать, – распорядился я уже ему вдогонку. – И следаку напомни, чтобы в протокол включил мое участие.

– Сделаем, – старлей ушел.

Немая сцена… Мать тихо охала, у бати на лице читалась напряженная внутренняя работа. Казалось, я даже чувствую запах жженых мозгов. Не знаю, как на самом деле они должны пахнуть, но на подсознании чувствовал. Но оказалось, что и это еще был не финал.

Баночкин вдруг через пару секунд вернулся и спросил:

– Там это самое… Забыл совсем, Саныч, к тебе узбек пришел. Пускать?

– Какой еще узбек? – вскинул я бровь.

– Да не знаю, нервный какой-то. Говорит, что у него друг тут кинологом работает, а я его, видите ли, не пускаю.

– А что он еще тебе сказал?

– Да ругался на своем, таджикском. А по-русски сказал: «Чтоб у тебя батур отсох».

– А! Это Нурик. Пропусти.

– С машиной?

– С какой еще машиной?

– Ну он на грузовике приехал. Груз, говорит, тебе привез.

– Быстро управился шельмец. Конечно, с машиной. Пойду встречу его, – я повернулся к изумленным родителям. – Сидите здесь, скоро буду. Дела не ждут.

Вышел за ворота, там козырно облокотившись о крыло ГАЗика стоял Нурлан.

– О, Мороз! Принимай товар!

– Так быстро? – приятно удивился я.

– Ну а чо тянуть-на? Казах сказал, казах сделал! Как и договаривались… Сотка с тебя за холодос, и мне на курево и на бензин сколько не жалко.

Я прищурился. Своего Нурик не упустит, тут надо ухо востро держать.

– Бензин-то у тебя тыренный.

– Ну так, а время же я потратил, – не теряясь, ответил тот.

– Да не ной, брат, вот тебе полтинник сверху, купи домой что-нибудь пожрать. Сдачу себе оставь.

– О, Мороз, прямо от души, брат! Зарплату получил?

– Премия, – улыбнулся я

Это очень вовремя я изъял у горе-бандитов наличность, которую им заплатил Интеллигент за нападение на меня.

Мы с Нурланом открыли деревянные, тяжелые ворота. Такие старые, что казалось, они защищали ГОВД еще во времена нашествия Мамая. В голове снова отложилась хозяйственная мыслишка, что я бы на месте Кулебякина суетился перед городскими или областными властями и выбивал новое здание.

Поднапрягшись, вытащили мы с Нурланом холодильник из кузова.

– Ты не смотри, что он списанный, – заверил Нурик. – Работает - ого-го. Еще нас переживет.

– Знаю, – кивнул я, вспомнив, что в мое время частенько встречалась неумирающая «Бирюса» возраста среднего милицейского пенсионера.

Затащили холодильник в мою конуру.

– О, тетя Лена, дядя Саша, здрасьте! – улыбался Нурик.

Мы поставили прибор в угол, я включил его в заранее купленный удлинитель. Холодильник заурчал. Работает, ну и отлично. Нурик давно говорил мне, что знает места, где можно по дешевке бэушный, но сносный холодильник купить. Все предлагал скинуться, чтобы нам в комнату поставить, но я сказал, что в комнате у нас места и так мало, а Василина Егоровна нам полку у себя выделила. Пока обойдемся. А вот на работу, сказал тогда я, было б хорошо, мол, там и псу он тоже требуется. Но все денег на покупку не было. А как разбогател, вернувшись домой из тех гаражей под утро, не стал ждать и сразу разбудил Нурика, сунул ему деньгу и велел везти холодильник, что он сегодня и сделал. Я не ожидал, что так быстро, но оно и лучше.

У меня своё показательное шоу получилось, хоть и экспромтом.

– Ну вот, – я глянул на родичей. – А вы волновались… Будет теперь где сало хранить.

– Ой сынок, – всплеснула руками мать. – Какой ты молодец. На вот, – она протянула мне две смятые двадцатьпятки. – Потратился небось. Возьми на покушать.

– Не надо, мам, – назвал ее так и меня ничуть не покоробило, а даже наоборот, вроде как, понравилось, – отвел я мягко ее руку и добавил. – Лучше вот. Возьмите. Телевизор себе купите, наконец, нормальный.

Я вытащил из кармана и протянул ей пять сотен.

– Ой, да ты что? Не надо, не надо! Откуда у тебя такие деньги, сынок? – с тревогой переспросила она.

– Премию дали, улыбнулся я, – и, хмыкнув, добавил: – За хорошую работу. Советское государство ценит молодых специалистов и неустанно заботится о них.

Не стал я им рассказывать, что с зарплаты, да хоть даже и с премии, вот так о родителях не позаботишься. Ничего, будем надеяться, не последний барыш. Сан Саныч здесь копейки считать не будет.

Мать пыталась отнекаться от денег, охала и ахала, говорила, что это слишком много, ведь у них есть кое-какие сбережения. Мы в итоге «сторговались» с ней на трех сотнях, которые мне все же удалось впихнуть ей в карман сумки.

После мать засобиралась, сказала, что на автостанцию надо еще успеть, на автобус.

– Зачем автобус? Нурик вас увезет.

Выйдя за ними, я велел сотоварищу доставить своих родителей в Угледарск, сказав, что за суету ему накину тугриков. Тот с радостью согласился и мои не-родители ушли. Мать расцеловала меня напоследок, отец долго тряс руку, опустив глаза, а потом пробубнил:

– Ну ты это… Сын… Приезжай, – а потом тихо добавил. – Ты это... Ты молодец.

Последние слова дались ему с трудом, видно, вообще в первый раз говорил такое. Ну что, будем считать, что извинения приняты.

А мать тихо охнула и, прижав ладонь к груди, восторженно пробормотала:

– Моего сына называют Александр Александрович…

Глава 4

Утренняя планерка проходила необычно. Без криков и всяких ядрён-сивух. Дежурный монотонно зачитывал сводку, присутствующие зевали, Голенищев влюбленно поглядывал на Простакову, а все остальные сотрудники мужского пола косились на птичку-кадровичку. Сидела Мария Антиповна, конечно, эффектно закинув ногу на ногу, сверкая притягательной бронзой коленок. Кулебякин тоже иногда задерживал свой взгляд на формах инспектора кадров, но только не сегодня.

Шеф отрешенно бряцал ложечкой в кружке, размешивая рафинад. Отпил, поморщился, понял, что сахар сам забыл положить в чай, кинул три кубика и снова забряцал.

Сидел и смотрел в одну точку, периодически макая грустные усы в кружку.

Дежурный (сегодня был не Баночкин, этого сотрудника я ещё не особенно знал) зачитал фабулы о случаях карманных краж, которые случились в прошедшие сутки. Целых две аналогичных кражи за сутки! Для Зарыбинска – это уже считай ЧП.

Я насторожился и теперь вслушивался в каждое его слово. Получается, что Интеллигент никак не успокоится? На кражи эти я не выезжал вчера, никто меня не позвал. Оно и понятно, след негде брать, случилось все в городских автобусах.

– Товарищ майор, доклад закончил, – проговорил дежурный.

Тишина, только слышно прихлебывание чая.

– Товарищ майор, доклад суточной сводки закончен, – повторил дежурный ещё чуть поотчетливей и погромче.

Кулебякин будто очнулся.

– Садись. Есть у кого-то что-то, товарищи? – спросил начальник и, не дожидаясь ответа, неожиданно выдал. – Ну тогда все свободны.

Мы не двигались. Никогда еще планерки не заканчивались так быстро и бескровно. Никто не поверил своим ушам, подумали, что показалось. А где же наставления и нравоучения, где фразы – «все вы у меня вот где», «делайте, что вам говорят, здесь я начальник», «вы у меня народное хозяйство пойдете поднимать». Как без мощи этого фольклора дальше трудиться?

– Ну что расселись, как на базаре? – подбодрил подчиненных Кулебякин. – Идите уже, работайте!

И все пошли, и я пошел, но всё-таки в спину донеслось от шефа:

– А вас, Морозов, я попрошу остаться…

Сказал спокойно, но вот это его обращение ко мне на «вы» – сразу насторожило, и почему-то в голове заиграла мелодия из фильма «Семнадцать мгновений весны».

Я пропустил коллег, выходящих из кабинета, вернулся и, не дожидаясь указания присесть, сам расположился на стуле поближе к Кулебякину. Приготовился держать удар, так сказать. Что там на этот раз?

Но морда у шефа понурая, ему бы на кухню прямо сейчас – отбивные делать, ведь известно, что чем хуже настроение, тем нежнее получаются отбивные.

– Сан Саныч, – начал он невесело, но по имени и отчеству, будто ругать меня и не собирался. – В общем, я тут покумекал, пойдешь от нас на мясокомбинат. Там надо с общественностью кое-какую работу провести. В общем, людей на охрану общественного порядка агитировать.

Я аж заморозился на пару секунд. Что тут скажешь, если цензурного? Беда, отъехало начальство головой.

– Как это – агитировать? – всё-таки уточнил я. – Я не агитбригада и не актив комсомола.

– Тут такая петрушка, – поморщился шеф. – Там есть комсомольский оперативный отряд, но он не справляется… По мнению главка. Дескать, мало народу в нем, понимаешь? Не хотят люди вставать сплошной стеной плечом к плечу на борьбу с преступностью. А с меня спрашивают.

– Так давайте разнарядку им, через главк выбьем бумажку соответствующую и пришлем, мол, столько-то пехотинцев нужно для формирования ОКОД.

– Да есть у них эта разнарядка, – отмахнулся Кулебякин. – А толку-то. То один заболеет, то другой в отпуске, третий в декрет соберется, четвертый уволится, пятый на смене. Короче, нужно их взбодрить, так сказать, сподвигнуть. Сознательность поднять, так сказать, чтобы глаза горели, а вместо сердца, этот… мотор пламенный.

Тоже мне, нашли рупор идеологии – старину Сан Саныча.

– А сколько их там всего в отряде работает?

– С руководством человек тридцать.

– А без руководства?

– А без руководства, Морозов, никто не работает… Вот и сходи, разберись. Чую, там некоторые личности вообще номинально числятся. Чтобы от профсоюза проще было путевку в Крым выбить. Задача ясна?

– Нет.

– Ядрёна сивуха, Морозов! Чего непонятно?

– Самое главное непонятно, Петр Петрович. С каких таких пассатижей – это должен делать кинолог?

Тот фыркнул так – будто паровоз пары спускает.

– А кто еще? Кого мне озадачить? Ткни пальцем в того, кто справится? Ну? Чего молчишь? Только в меня не тыкай, я начальник. Ну? Никто… Нету у меня таких, сам видишь… Войско, млять…

– А с чего вы взяли, что я справлюсь? Я всего лишь простой кинолог.

– Ой, Морозов, не п*зди… Простой он, как дырка в деревянном сортире… Ага, как же? О том, как ты аттестацию прошел – знаю я, слухи у нас быстро разлетаются, как в женском колхозе. Есть в тебе жила, стержень какой-то, уж мне-то можешь не заливать и не отнекиваться. Хрен знает, как и почему тебя из следствия выперли, но, мне кажется, это был какой-то хитрый план, да? Меня хочешь подсидеть, ядрёна сивуха?

И взглядом сверкает, и фырчит. Ну чисто Змей Горыныч.

– Да вы что, Пётр Петрович, даже в мыслях не было, – честно хлопал я глазами, а потом улыбнулся и хитро добавил. – По крайней мере, до вчерашнего дня – точно.

– Да ладно… Я так… накатило. На душе скребет. Неприятностей у меня, как у Куклачева кошек.

– Что случилось? И почему сегодня такая короткая планерка была? Все заметили.

– Что случилось, что случилось? – скривился Петр Петрович, как переросший редис. – А то и случилось, Сан Саныч, что секир-башка мне скоро! По полугодию на коллегии издерут, как сидорову мартышку, за наши с вами показатели.

Майор вдруг разоткровенничался, будто увидел во мне поддержку.

– А что не так с показателями? – хмурился я. – Вроде, сейчас раскрываемость в норме, мы вот с Мухтаром регулярно на происшествия выезжаем, лепту вносим, раскрываем.

– Не дежурными сутками едиными, Морозов… Статистика горотдела из многих показателей строится. Еще кит у нас сдох…

– Какой кит? – недоуменно хмыкнул я.

– Известно какой, второй.

Так, тут уже целый дельфинарий наклёвывается, а я не в курсе

– А первый?

– А первый – шатко-валко держится покамест. Не понимаешь?

– Пока нет…

Надо же порадовать начальство своей непонятливостью. Видом, как завещали, лихим и придурковатым.

– Наша работа, Морозов, держится на двух китах – раскрытие преступлений и профилактика. Сечешь?

– Конечно…

– Если первого кита вы с Мухтаром в жопу толкаете, хоть как-то двигаться заставляете, то второй совсем никуда плыть не хочет, рыба треклятая.

– Кит - не рыба, а зверь.

– Да хоть страус, но жить он вечно должен, как товарищ Ким Ир Сен. А у нас провал на этом звере, – и шеф стал загибать пальцы. – Опорных пунктов по городу у нас нет, а они – один из важнейших элементов профилактики, считается. Общественные советы тоже в плане профилактики ни хрена не работают – руководители там числятся разные, но все для галочки. Еще и борьба с пьянством не на должном уровне – это три.

– А наше пьянство-то каким боком главк не устроило?

– Таким боком – нарушение профилактической работы они усмотрели, мол, сегодня пьёт, завтра бьёт, а после – убивает и крадёт. Врубаешься? Знаешь, что они в представлении написали? – начальник потряс какими-то бумагами, наглядно подкрепляя крик души. – Мол, у нас в ГОВД наряды медвытрезвителя неэффективно работают. Пьяных не доставляют. Представляешь?

– Так у нас нет таких нарядов, – ухмыльнулся я. – Трезвяк есть, а нарядов нет. Наполняем его своими силами. Участковые, в основном, людей таскают туда.

– Вот именно, что нет! – вдохновился мой поддержкой шеф. – А где мне их взять? По штатке – нас три калеки и дядька Черномор! И еще, главное, знаешь, что нам предъявляют? Что из двухсот доставленных в трезвяк за отчетный период только по пятерым направлена информация по месту работы для принятия дисциплинарных и воспитательных мер со стороны коллектива. О, как! Ядрён пистон! Это мы еще и стучать по организациям должны, мол, Вася Васечкин у нас засветился, отругайте его там и пожурите, из партии поганой метлой гоните, на товарищеском суде разберите, – притворным голосом какой-то старой штабной крысы заливал он. – Вот делать нам больше нечего, как бумаги лишние изводить, у нас работы – воз и три вагона.

Он тяжко вздохнул. Как будто вообще впервые слышал про все эти показатели – и вот, огорошили беднягу.

– К тому же нам еще тунеядство выявлять надо. За первый квартал только один случай выявлен, за этот показатель тоже душат. Еще эти карманные кражи нарисовались, как черти из табакерки повыскакивали. Вчера очередная темнуха приключилась. Даже две. А это уже серия, галстук мой в чай! Короче, Сан Саныч, все плохо… Чую, после коллегии по полугодию – не усидеть мне здесь. И так под меня копают, еще и с показателями не ахти.

– Так вы это, вы на больничный идите, – предложил я.

– Зачем? – удивился начальник.

– Как зачем? Полугодие без вас закроем, на ваше место назначат временно исполняющего обязанности. Тогда вам нечего будет предъявить. Скажете, дескать, старался, но с недугом слег и должным образом полугодие не закрыл. Только недуг лучше посерьезнее придумать. Чтоб главк проняло.

– Простатит, что ли?

Я с сомнением покачал головой. Про эту напасть ещё из каждого утюга не поют, но всё равно не подойдёт.

– Сердце… Чем не болячка? И полежать можно долго в больничке.

– А что? Это мысль… – задумался шеф, поглаживая усы, и вдруг схватился за грудь и стал сползать по креслу. –Ой, что-то закололо, ой, звони в скорую, Морозов!

Я и бровью не повёл, остался сидеть на месте.

– Не похоже, Петр Петрович, потренироваться вам надо, а лучше – с врачом знакомым договориться, кардиограмма все одно покажет.

– Ты прав, – сел в кресле Кулебякин. – Лучше договориться. Есть у меня на примете один служитель Гиппопотама.

– Гиппократа, – поправил я.

– Да все равно, главное, что врач он хороший, душевный, лечить, правда, не умеет ни хрена, но любит входить в положение, если как следует попросить и задобрить.

Кулебякин повернулся в кресле, не вставая, и достал из сейфа пачку денег. Бережно поцеловал ее.

– Заначечка моя любимая… Эх… от меня к Гиппопотаму пойдешь…

***

Вышел я от Кулебякина и направился к себе. Когда проходил мимо дежурки, увидел в «аквариуме» какого-то пацаненка лет двенадцати-тринадцати. Обычный такой пацаненок советской наружности, как из детского фильма «Макар-следопыт».

Баночкин его явно охранял. Поглядывал, даже когда отвечал на телефонные звонки. Я решил проверить, кто это такой.

Зашел в помещение дежурной части и спросил шуткой:

– Михаил, ты что, сына привел?

– Не нужны мне такие сыновья, которые по карманам мелочь тырят, – сердито ответил тот.

– Дяденька милиционер, – всхлипнул пацаненок. – Я ничего не своровал.

– Конечно, не своровал, – по-учительски строго кивнул Баночкин. – Потому что тебя за руку поймали бдительные граждане и в милицию сдали.

– А что он сделал? – спросил я.

– Да в автобусе к какой-то дамочке в сумочку пытался залезть. Деньги, наверное, хотел взять, не знаю… Вот, ждем инспектора по делам несовершеннолетних. Сдам ей его.

– И не деньги вовсе я хотел взять, – шмыгнул носом пацан. – А конфеты.

Я походил, поскреб подбородок и спросил:

– Слушай, Миха, а дамочка эта заяву написала?

– Нет конечно, он же ничего не успел стырить, да и мал еще, чтобы на такого писать.

– А ты чего его тогда держишь?

– Дык, это самое, Кулебякин профилактику трясет, всю плешь проел. Вот поставим подростка на учет в детскую комнату, чем не профилактика?

– А ты сообщение регистрировал?

– Нет еще…

– И не регистрируй, отдай его мне.

– Кого?

– Макара вот этого, Гавроша. Трудного подростка.

– Зачем?

– Потом расскажу.

– Так профилактика же…

– С меня пиво.

– М-м… – задумался Баночкин, мечтательно возводя глаза к потолку.

– Три бутылки.

– Конечно, забирай, щас инспектору передам по рации, чтобы не приходила.

Я переписал данные пацаненка, а потом кивнул ему:

– Пошли.

– Куда? Вы меня в тюрьму поведете сажать? – испуганно таращил он глаза, а оттопыренные уши залились краской.

– Не боись… Если скажешь правду – отпущу.

Мы пришли с ним ко мне в кабинет, а там уже хозяйничал Серый. На это я и рассчитывал.

– О, Ляпкин! – воскликнул Серый, увидев пацана. – А ты чего здесь?

– А ты чего? – насупился в ответ тот.

– Работаю, – небрежно хмыкнул Андрей.

– А я преступник… – повесил голову Ляпкин. – Так все твердят, хотя я, чесслово, ничего не сделал.

– И кто тебя надоумил в сумочки к гражданам лазить? – спросил я пацаненка.

– Никто… – тот смешно оттопырил губу, как пятилетний карапуз. – Говорю же, конфеты увидел, не удержался.

Ну да, конечно, всё с голодухи.

– Серый, – я повернулся к своему помощнику и подмигнул. – У нас есть свободные камеры?

– Третья как раз освободилась, – закивал Серый.

– Там же Иванов, вроде, сидел?

– Так на расстрел утром увели… – с серьезным лицом тихо проговорил Серый.

– Не надо меня в камеру! – встрепенулся пацаненок. – Не хочу в тюрьму!

– Этот тебе сказал по карманам шарить? – я тем временем показал Ляпкину фотографию Интеллигента.

– Он самый, – выдохнул тот. – Подошел на улице, мороженое купил, газировки. Потом сказал, что если хоть копеечку смогу незаметно вытянуть у людей в автобусе, то купит мне пистолет, который пистонами стреляет. Я давно такой хочу…

– А потом что было?

– Я сначала отказался, ответил, что милицию боюсь, а он сказал, что ничего мне не будет, даже если поймают. Скажешь, говорит, что за конфетками полез. Ой, – он снова испуганно глянул на меня, но я кивнул, и он продолжил: – Я и согласился. Ну мы сели в автобус, он купил мне билет. Я попытался утащить кошелек, а он стоял поодаль и смотрел. Меня вот поймали, а он…

– Что?

Начинающий воришка развёл руками.

– Исчез.

– И раньше ты его не видел и где искать не знаешь?

– Честное пионерское…

– Ладно, иди домой и больше не воруй. Если что, третью камеру мы пока придержим. Пусть пустая будет, на всякий случай, если ты вдруг меня ослушаешься.

– Никогда в жизни не буду воровать, дяденька милиционер, даже конфеты, – одним духом выпалил тот.

– Конфеты можно, – улыбнулся я. – Если они – у тебя дома.

Пацан ускакал, а я спросил у Серого:

– Хорошо его знаешь?

– Да не особо, в одной школе учимся, – пожал тот плечами, а потом важно добавил: – Всех малолеток не упомнишь.

– Я вечером зайду к вам с Алёной. Грамоту сам твою покажу ей и вручу. Дома, если что, будь.

– Конечно, буду, – засветился Серый. – Ради такого…

А я подумал, что в чём-то они с этим Ляпкиным очень похожи.

***

Я заскочил в кулинарию и купил торт – выбрал «Ленинградский». Уж если поздравлять Серого с получением грамоты, то как положено, со сладостями и чаепитием.

Еще это чаепитие нужно мне для наведения мостов с его сестрой. Уже совсем скоро пресловутая дата – тринадцатое июня. А я пока даже не придумал, как мне с Алёной провести этот день вместе, чтобы предотвратить ее гибель. А ведь уже давно пора контакт наладить. Вручение грамоты – хороший повод попасть на семейное чаепитие, тем более, в СССР торты все любят. Даже я полюбил, хотя в той жизни сладкое не жаловал.

А чтобы чаепитие было интереснее, заскочил еще в магазин «Вина-воды» и купил бутылочку крымского вина. Хотел взять грузинского, но такого добра не имелось. Не хватало для полного комплекта только букета цветов. Но пока он будет неуместен.

До дома Серовых добрался на такси, теперь я мог себе позволить такой транспорт.

Зашел в парадную, звонил долго. Дверь мне открыл Серый.

– Ты чего вышел? – свел я брови. – Договаривались же, чтобы сестра открыла.

– Да я из комнаты спецом не выходил, а она меня все равно докричалась. Видите ли, она занята! Бесит, блин!

– Ладно… проехали, может, и вправду занята.

– Ага, как же! К ней подруга заявлялась, сидят, языками треплют, – завёл тот глаза к потолку. – Нормальные девушки выкройками делятся, рецептики обсуждают, а эти – про комсомол, космос и прочие достижения.

– А что за подруга? – насторожился я, потому что голос, который доносился из кухни, мне показался знакомым.

Не так уж много народу здесь я знал пока что. Чей же голос?

– Да проходи. Сейчас сам увидишь.

Я разулся, глянув на себя в зеркало, поправил челку, хотя она и так была в порядке, и пошел на кухню.

Серый проскочил вперед и крикнул:

– Алёнка! У нас гости! Сан Саныч пришел!

Я вошел на кухню.

– Здравствуйте, Саша, – лучезарно улыбнулась мне подруга Алёны, – как там Мухтар поживает?

Глава 5

На меня смотрела журналистка.

– С Мухтаром все хорошо, – улыбнулся я девушкам, – здравствуйте, Ася, здравствуйте, Алёна Сергеевна.

– Пф-ф... – скосила смешливый взгляд на подругу Пичугина. – Алёна Сергеевна, ха-ах! Гляди-ка, прямо фифа…

В компании подруги и на кухне Пичугина выглядела гораздо раскрепощеннее, чем тогда в ГОВД.

– Здравствуйте, Александр Александрович, – подчеркнуто вежливо и с холодком проговорила хозяйка (видно, мое знакомство с ее подругой ее несколько поддело). – Что вы хотели?

– Принес записку для вашего мальчика. А точнее, грамоту.

Я поставил на стол торт и бутылку вина, торжественно извлек из портфеля (его я так и не успел отдать Кулебякину после аттестации и бессовестно им сегодня воспользовался) грамоту и, кивнув на угощение, добавил:

– А это – чтобы можно было отметить награду, как полагается.

– Ой! Грамота! – пискнула Ася. – Ой, как интересно? Андрюшке, что ли? А за что?

Алёна лишь недоуменно на меня уставилась и не стала спрашивать. Ведь подруга уже озвучила вопрос, но любопытство ее и саму разбирало, это было видно по тому, как она прикусила губу.

– За оказание содействия органам милиции, – начал я немного торжественно и, как полагается, с налетом пафоса эпохи, перечислять заслуги Серого. – За активную общественную позицию в деле борьбы преступностью, за помощь в работе по уходу и дрессировке служебно-розыскной собаки, за повышение престижа образа сотрудника милиции и милицейской профессии среди учащихся средней школы.

Нравится мне советский язык. На нем можно говорить ни о чём, но много, красиво и трепетно.

– Ого… – теперь удивилась уже Алёна, – Андрей действительно все это делал?

Она вся как-то оттаяла, потеплела, и в глазах блеснула радость за брата.

– На советских грамотах, Алёна Сергеевна, просто так не пишут. Делал, делает и будет делать!

Я повернулся, за моей спиной в тесном коридорчике стоял Серый. Я протянул ему грамоту и пожал руку.

– Держи! Поздравляю от лица руководства Зарыбинского ГОВД. Ну и, конечно, спасибо от меня лично и, опять же, от руководства. И от Мухтара.

– Спасибо, Сан Саныч, – расцвел Серый.

Не знаю, что говорить в случае награждения детей, поэтому громко произнёс пионерский призыв:

– Будь готов!

– Всегда готов! – откликнулся парень.

Он, хоть и знал, что я принесу грамоту, но все равно неподдельно обрадовался.

– Смотри, сеструха! – Серый не мог сдержать улыбку до ушей. – Теперь и у меня есть грамота! Не только у тебя!

Очевидно, один из козырей домашнего противостояния сестры с братом только что рухнул, и, Серый довольный, ускакал к себе в комнату, даже не заинтересовавшись тортом.

– Ну так что, Алёна Сергеевна, такое дело предлагаю слегка отметить. Все-таки первая награда, дело нешуточное.

– А вы откуда знакомы? – спросила пионервожатая, посмотрев сначала на меня, а потом на подругу.

– Про Александра Морозова, лейтенанта милиции, кинолога горотдела, – декламировала журналистка, – весь город знает. Я про него статью писала.

– Вот как? – удивилась Алёна.

Кажется, я нечаянно зажал её в клещи – и грамота тут для Андрея, и статья про меня. Ну, я же не знал, что наткнусь тут на журналистку! Мир тесен, а Зарыбинск еще теснее.

– Хочешь, дам почитать? – щурилась на нее смешливо та.

– Я алкоголь среди недели не пью, – это Алёна уже отвечала мне на предложение отметить, проигнорировав подругу. – Давайте лучше чаю с тортом.

– Ой, а я пью, иногда и среди недели, и в начале, и… – улыбалась Пичугина. – Аленка, что ты так на меня смотришь? Да вы не думайте, я не алкаш!.. Работа у меня такая – ходить на разные протокольные и непротокольные мероприятия. Сейчас без нормального банкета ни одно стоящее мероприятие не проводится.

– Ну, тогда, если Алена Сергеевна позволит, то мы с вами попробуем вино, Ася.

– С удовольствием, – мотнула она косичками и протянула мне уже приготовленный штопор.

Когда только успела?

Я открывал вино и чувствовал себя немного каким-то счастливым безусым студентиком, которому на голову вдруг свалились две первые красавицы курса, и он пока не знает, что с ними обеими делать, но, как говорили – счастья полные штаны.

Вот только я не студентик, и у меня другая цель – договориться провести время с Аленой в злополучный день тринадцатого июня.

Ася по-хозяйски достала два фужера и выставила их на стол:

– Жалко, что ты не пьешь, Аленка, – поджала она губы. – Тогда торт порежь, пока мы с Сашей за Андрюшку чокнемся.

– Доставай третий, – нахмурилась пионервожатая.

– Что?

– Бокал, говорю, ставь третий.

– Надумала? Ну и правильно, первая грамота – это ого-го! – сжала по-пролетарски кулачок журналистка. – Такое навсегда запомнится…

– Пичугина, – поморщилась Алёна. – Так и скажи, что тебе вина хочется попробовать…

– Ну и это тоже, в приятной компании вино еще приятнее. Саша такой молодец, я тебе еще не рассказывала? У него такой умный пёс.

– Это все его достоинства? – спросила Алёна, раскладывая по тарелкам торт.

Я потянулся к своей тарелке, а хозяйка покачала головой:

– А руки-то вы не мыли.

– Вот как раз хотел спросить разрешения посетить ванную, – парировал я и, встав из-за стола, добавил: – Я мигом.

Сходил вымыть руки, вернулся и разлил вино по бокалам. И на правах мужчины первым сказал тост.

– Давайте, девоньки, за Андрея. Чтобы увлекала его эта милицейская тема, и в будущем он тоже стал милиционером. И давайте уже на «ты». Вы же не против?

Девушки закивали, соглашаясь.

– Вот и славно…

– Ой, Саша, а ты кто Андрею будешь? – спросила Пичугина. – Сказал, прям как отец родной.

– Я ему кто? Хм… – действительно, что-то я увлёкся. Не Саша, а опять целый Сан Саныч говорил тут. – Известно кто. Наставник от органов милиции, – я понизил голос, будто раскрывал секретные сведения, – у нас за каждым подростком, который находится в зоне, так называемой, риска, закреплен сотрудник. Вот я и закреплен за Андреем. Инспектора по делам несовершеннолетних на всех не хватит.

– Вы, то есть ты, мне этого не говорил, – вскинула изящную бровь Алёна.

– Разве? – сделал я невинное лицо. – Ну, значит, забыл, извини…

– Это что получается? Андрей на учете стоит? В детской комнате милиции? – обеспокоенно спросила тогда девушка.

– Нигде он не стоит, и не будет стоять, вот для этого я и закреплен, чтобы не свернул куда попало.

– Спасибо… – тихо проговорила пионервожатая.

– Это наша работа, – чуть улыбнулся я и разлил по бокалам остатки вина.

Первый раз выпивал я в этом времени и в этом теле, и бутылки на троих вполне себе хватило. Настроение приподнятое, а девочки слегка разрумянились. Какие они разные, но, безусловно, обе умные и привлекательные. Каждая по-своему.

– Саша! – воскликнула раскрепостившаяся журналистка. – А ты почему мне до сих пор не позвонил? Визитку мою потерял?

Алёна заметно напряглась, ее чайная ложечка перестала ковырять тортик.

– Нет, на работе храню.

– Неужели у тебя в отделе ничего интересного не происходит? Мы же договорились, если что – сигнализируй, звони. Мне материал для статей нужен. И сам лишний раз в прессе мелькнешь.

– Да пока ничего такого не произошло, – отмахнулся я, естественно, умолчав о намечающейся серии карманных краж.

Общественность нервировать ни к чему, да и цензура не пропустит такие казусы в печать, не дай бог кому заметить серийность преступлений. Все у нас в стране хорошо и замечательно. И с преступностью лады.

– Жаль, – вздохнула журналистка.

– Но, как что-то интересное случится, я обязательно позвоню, – заверил я. – Нам с прессой друг другу помогать надо.

Я изо всех сил старался не сердить Алёну, но Ася будто специально мне в этом противодействовала.

– Вот все бы такие милиционеры были, как Саша, – игриво прочирикала она, – приятно с такими работать.

А потом повернулась к Алёне и, видимо, намереваясь еще меня похвалить, сказанула:

– Представляешь, он мне даже ручку поцеловал.

Поделилась запомнившимся впечатлением, а Алёна поджала губы, тянула улыбку, но у нее слабо получалось.

– Настоящий джентльмен, – наконец, выдавила она.

И тут я придумал, как позвать Алёну на так называемое свидание. Только это получится свидание втроем… Не совсем то, что хотелось бы, но зато надежнее. Если я Алёну позову, например, в кино, она может заартачиться. А если позвать их двоих, то тут с виду – совсем другой расклад. Дружеская встреча… Угу, так и сделаем…

– Девочки, – обвел я взглядом собеседниц. – А вы кино любите? Про любовь?

– А кто же его не любит? – замотала косичками Ася.

– Отлично! В кинотеатре опять "Табор уходит в небо" показывают.

– Светлана Тома в главной роли! – воздела глаза Ася. – Обожаю эту актрису… С удвольствием бы пересмотрела фильм. Там Брондуков такой забавный.

- Ну и отлично, идем?

– Ты что, приглашаешь нас в кино? Когда?

– Завтра. Но сеанс дневной. Вечером там другой фильм. Неинтересный.

– Я не могу, – нахмурилась Алёна. – Мне на работу.

– А я могу! – хлопнула в ладоши Ася. – Шеф отправил меня завтра на мясокомбинат, материал для статьи собирать, а у меня сосед там работает. Я уже почти статью накатала с его слов. Так что могу смыться с работы.

– Алёна, – проговорил я потвёрже, с некоторым напором. – Какая у старшей пионервожатой может быть летом работа в школе? Ребятишки на каникулах…

– А план заседаний дружины составить, а тематические подборки сделать по воспитательной работе? Торжественный прием в пионеры еще на носу, фестиваль Озеленителей. Один пионерский костер зажечь чего стоит. Это все надо распланировать, назначить ответственных, участников. Прорепетировать, прогнать, проконтролировать. Горнисты у меня чудят, учить их надо. Хорошо, хоть барабанщики толковые. И это все надо успеть сделать летом.

Что ни говори, а должность Алёна занимала крайне нужную. Это потом будет казаться, что пионерские организации – это пустой звук и бутафория, особенно тем, кто не был пионером. Нет, сейчас я вижу, как горят глаза старшей пионервожатой. Как светится ее лицо при упоминании о работе. Она для своих подопечных и товарищ, и пример, и факел, который зажигает детские сердца жизнелюбием, оптимизмом, целеустремленностью. Пионервожатые были ненамного старше своих подопечных, а задач у них было немало – организовать, сплотить, требовать дисциплины, бороться за успеваемость, прививать любовь к труду. Как раз потому, что они не такие взрослые, как учителя, всё это порой и удавалось. Сдача макулатуры, металлолома, посадка деревьев, помощь одиноким пенсионерам, различные творческие работы. Школьники соревновались – «кто больше», их брала гордость за свой класс – «а мы ещё больше…». И всё это на юношеском задоре, с энтузиазмом, без ожидания наград. Тут невольно залюбуешься.

– Алёнка, – сквасила губки Пичугина. – Да пошли сходим… Лето длинное, успеешь еще в своих бумажках зарыться.

– Там не только бумажки, нужно знамя новое подлатать. Древко заменить, барабаны новые закупить и…

– Ой, да хватит тебе уже, – поморщилась подружка. – Говори уже… Пойдешь или нет?

– Ну-у… Могу время выделить. Если потом поможешь мне табличку графика начертить по сдаче металлолома. Ты же знаешь, я с графиками не дружу.

Мне же хотелось запрыгать по комнате молодым студентом. Уговорил!

***

Из гостей в общагу я вернулся часиков в десять вечера. Хорошо посидели, пообщались.

Поздоровался с комендой на вахте, прошел узким коридором в свое крыло. Комната номер тринадцать, толкнул дверь. Заперто. Странно, что, Нурика еще нет?

Вставил ключ в скважину – не крутится, зараза, в нужную сторону. Изнутри заперто. Обычно, если кто-то из нас в комнате есть, мы с Нурланом дверь не запираем.

Постучал. За дверью послышалось шебуршание. Ага, там, там воин степей, притаился… а зачем? От кого прячется? Я почесал затылок. И тут до меня дошло… Нурик, похоже, не один. С дамой… Что ж, дело молодое, но тут что важно – предупреждать надо.

Дверь распахнулась, и в коридор, натягивая майку, вывалился Нурлан. Он спешно прикрыл за собой дверь, и мы стояли в коридоре.

– Братуха, по-братски, Мороз! А? – посмотрел на меня жалобным спаниелем Нурлан.

– Ты просишь, чтобы я не заходил?

– Ну там-на… Во-о! – он изобразил на себе жестом огромные женские буфера. – Ух, по-братски, а?

– Женщина очень красивая, и ты просишь вам не мешать?

– Ну-у… Ага!

– У вас час.

– Брат! – обрадовавшись, Нурик обнял меня, и к нему вернулась нормальная речь. – Ты знаешь, какая она! Настоящая женщина.

– Ой да ладно… Сколько у тебя баб?

– Не-е… – замотал он головой. – Это другое… Все женщины неповторимы, все бабы одинаковы.

Он благодарно похлопал меня по плечу и скрылся в комнате. Изнутри послышался звук запираемой щеколды.

Я побрел по коридору. Из кухни доносился запах жареного минтая. Не хотелось им провонять, и я пошел на улицу.

На вахте Василины Егоровны не оказалось. Наверное, вышла покурить на крылечко. Открыл входную дверь, вышел – никого. Странно… Коменда никогда не покидает свой пост, будто живет на нем. За все это время, что я здесь, я лишь пару раз видел других вахтеров. По крайней мере, узнал, что они существуют.

И тут я услышал интересные звуки. Такие как в кино для взрослых. Доносились они из… Общажные пассатижи! Из окна нашей комнаты номер тринадцать! Нурик, остолоп, окошко не закрыл. Все бы ничего, но общага мужская, и посторонним, особенно женщинам, вход воспрещен. Уж очень бдительно за этим следила Василина Егоровна. Будто это ее как-то лично цепляло и не давало спокойно жить.

И вот сейчас комендант стояла под нашим окошком и прислушивалась, будто не сразу поверила в такую наглость, что вызывающе доносилась из приоткрытого окна. Заглянуть у нее туда не получалось, все-таки первый этаж был относительно высоко расположен.

Даже в сумерках я видел, как со спины краснеет ее шея. Кранты Нурику. Надо выручать товарища, спасать из сполохов праведного гнева.

Дверь я распахнул совершенно бесшумно. И тут же препоручил ее выходящему мужичку, чтобы не хлопать. Его я не помнил, а он назвал меня по имени.

– Саня, а ты коменду не видал?

– На улице, – охотно ответил я, в надежде, что мужичок хоть немного отвлечет и задержит Суровую.

Проскочив небольшой холл, свернул налево, миновал коридор и забарабанил пальцами по двери. Именно пальцами, а не кулаком, чтобы дробь была, а не стук, который может услышать коменда с той стороны.

Дверь не открывали. Оно и понятно, я же дал час на утехи. Еще и стучу по-бабски, ноготочками. Вот Нурик и думает, что кто-то чужой ломится. Притихли сразу, дама не охает, кровать не скрипит, Нурик не сопит – будто тараканы попрятались, когда свет включили. Да только поздно уже прятаться, у Василины есть дубликат ключа от комнаты. Выкурит мигом всех тараканов в два счета. Сейчас о личном пространстве и не слыхивали. Особенно в общаге. Все общее, коллективное, и комендант запросто могла ввалиться в комнату нашего рабочего общежития, открыть дверь своим ключом для наведения порядка.

Я приложился к скважине для ключа, сделав руки рупором, и громко прошептал:

— Нурлан! Атас! — но получилось хрипло, непонятно, будто на спящего алкаша наступили.

Я бы тоже на месте Нурлана — не разобрал, кто там в скважину хрипит. Хотелось крикнуть с чувством и погромче, но нельзя. Так же как нельзя кричать в аэропорту: «Алла, я в бар!».

Но и времени на план Б уже не было.

Глава 6

И вот уже слышно, как хлопнула входная дверь. Ее никто не придержал – бухнула знатно. Скорее всего, Василина Егоровна мчится на всех парах. Я даже представил себе ясно этот локомотив женской ярости.

Чего уж теперь таиться. Счет на секунды. Я постучал кулаком и крикнул в скважину:

– Шухер! Вася идет! Через окно выводи!

А сам поспешил на выход, задержать коменду. Напоролся на нее в начале коридора. Чуть не врезался, спешил для виду.

– Морозов! – выдохнула она. – Ты в комнате своей был?

– Нет, еще не дошел, – я старательно хлопал глазами, якобы озадаченный до глубины души. – А что случилось?

– Отойди, проверить кое-что надо.

Василина пыталась протиснуться, но в этом месте коридорчик сужался, его частично перегораживала тумба. Кто-то выставил на выброс, как подарок соседям – кто-нибудь да заберет.

Я посторонился. Но на самом деле отклонился в ту же сторону, что и коменда. Она метнулась в другую сторону, я туда же.

Будто случайно, всякий раз Василина натыкалась на меня, а я на ее выдающийся бюст.

– Морозов, отойди, кошки-матрёшки!

– Простите! Ой! Смотрите! Там кто-то пришел! – тыкал я рукой за ее спину.

– Где?

– Да вот, на входе дверь хлопнула.

Василина Егоровна обернулась:

– Нет там никого! Отойди! Там у тебя в комнате безобразие! Человек незарегистрированный!

И поперла танком. Тут мне пришлось ретироваться, иначе бы это выглядело уже не как случайность, а как самый натуральный саботаж против общажных властей. Переворот в общежитии я устраивать не собирался и пропустил Суровую.

Гонимая праведным гневом, она на удивление бодренько доскакала до комнаты номер тринадцать, чуть выдохнула, поправила сбившуюся набок грудь (уж не я ли ее сбил?) и отстучала костяшками по двери начальственную дробь.

– Ахметов! А ну, открывай! Выселю, кошки-матрёшки!

Дверь была недвижима, как скала. Конечно, если Суровой поднапрячься, то она эту филенку плечом на раз-два выдавит. Но дверь – имущество социалистическое и именно ей вверенное, и потому комендант сдерживала свой порыв, лишь усилила дробь, от которой теперь уже, казалось, сотрясались стены.

Я же поспешил на улицу. Этаж у нас хоть и первый, но спуститься шустро, по-солдатски – не так-то просто, все же высоковато окошко находится. Нужно помочь Нуриковой даме быстро и бесшумно покинуть место куража.

Миновал входную дверь, крыльцо, свернул, пробежал, вот и окошко. Перед глазами картина маслом. Нурик на простыне спускает крупную такую женщину. Не полную, но высокую и широкую. Она не смогла ловко спрыгнуть изящной кошечкой, и пришлось использовать подручные средства. Находилась ко мне любопытным ракурсом, но даже со спины было видно, что девушка она перезрелая, интересного возраста, когда дети уже взрослые, а внуки не народились.

Тетя корячилась, как могла. Пыхтела и старательно царапала каблуками бетон стены, чтобы не сорваться на газон раньше времени.

– Щас помогу! – выкрикнул я и пристроился к ней с того самого ракурса, подхватив за широкую талию. – Ставьте ноги! Земля, земля!

Так кричали мореплаватели всех веков – и я сегодня.

Женщина достигла тверди и, не оборачиваясь, поспешила убраться. Свернуть за кусты.

Хоть бы спасибо сказала, так нет, даже не повернулась ко мне лицом. Будто я подставка для ее зада. Что за фигня?

Но раздумывать некогда, и я метнулся за ней, ведь сейчас коменда будет осматривать место происшествия., в окошко высовываться и местность комендовским взглядом подозрительным сканировать. Не хотелось быть главной уликой в деле побега немолодой дамы. Вкус, конечно, у Нурика в плане женщин был очень своеобразный, но это уже его дело.

Я смылся с обзора, и мы с незнакомкой оказались за углом общаги. Она явно не ориентировалась на месте. Такое ощущение, что спешила, куда глаза глядят. Странно. И тут ее походка мне вдруг показалась знакомой. Любопытство раздирало, но как ни пытался – я видел лишь ее спину.

– Там нет автобусной остановки! – выкрикнул я ей вслед. – Вам в другую сторону надо.

Женщина замерла, но всё ещё оставалась ко мне спиной. Чего же она лицо-то прячет? Вот ещё, на месте перетаптывается, как будто не может решиться, бежать или ждать. Почему это? Деньги стырила? Нет, у Нурика их и никогда не бывает, а свои я храню в надежном месте на работе..

Я стал подходить, и дама, поняв, что побег от комендантши удался, а вот от меня – не очень, остановилась совсем, закрыла лицо руками и пробормотала:

– Господи, как стыдно-то…

И тут я узнал ее голос. Не может быть…

– Аглая Степановна?

– Саша… – повернулась ко мне следачка. – Я не знала, что это ваша комната. Я… я пришла к Нурлану… Простите.

– Ничего страшного, – отмахнулся я, а на лице волей-неволей расплылась улыбка. – Вы женщина свободная, имеете право на личную жизнь.

– Да какое это право? – сокрушалась та. – В окна в мужскую общагу лазать? Никогда бы не поверила, что на такое пойду. Нет, вы не подумайте, я вошла через дверь, даже отметиться на вахте хотела, но Нурлан отговорил, сказал, что гости только до вечера, а потом… их выгоняют.

Я решил остановить эту исповедь, даже выставил вперёд ладонь.

– Можете не оправдываться, это не мое дело…

– Ну как же? Мы ведь коллеги… Вы и на сына моего похожи, а тут такое… такое… Как теперь людям в глаза смотреть?

И взгляд страдающий, как у привидения, которое никак упокоиться не может.

– Легко. Из людей видел вас только я. И я сохраню вашу маленькую тайну.

– Правда? Ох, спасибо! – женщина приободрилась. – Вы не подумайте, я не такая… Я в первый раз…ну… За много лет. Мы с Нурланом познакомились возле ГОВД. Он подъехал на большой машине, сказал, что другу холодильник привез. И сразу пригласил меня в кино. Я, естественно, не согласилась. Какая приличная женщина с незнакомым мужчиной в кино вдруг ни с того, ни с сего пойдет? А Мария Антиповна меня переубедила. Ты что, говорит, с баобаба рухнула? – кажется, ей даже цитировать кадровичку было неловко. – К тебе мужчина внимание проявляет. А ты к нему кормой. Я ей ответила, что он слишком молод для меня и вообще, у него глаза узкие, когда улыбается. А она сказал, что ничего не узкие, и вообще он на Нигматулина похож. Я пригляделась, и вправду вылитый Талгат. Вот я и пошла с Нурланом в кино. Встретились, он сказал, что билеты дома забыл, нужно за ними сходить в общежитие. А дальше как во сне… И в кино мы не пошли, жаль, билеты сгорели.

О том, что не было никаких билетов, я не стал говорить. А коллегу поддержал:

– Аглая, вы женщина взрослая и можете сами выбирать, с кем общаться и чем с ними заниматься. Не пойму ваших расстройств.

– Бежала, как жулик из камеры… Ужас.

– Считайте это приключением. Наша обычная жизнь и так не богата на приключения, их не нужно избегать, их следует создавать, запоминать и гордиться.

– Какой вы, Саша, все-таки… Умный… Совсем как мой сын.

Следователь заметно повеселела, мы попрощались, я снова заверил ее, что ни одна живая душа (тем более, на работе) не узнает об этом случае. Что Нурлан тоже не растреплет, я его проинструктирую. Да и незачем ему трепаться, для него такие выкрутасы не впервой – но этого я вслух не сказал.

Я побрёл в общагу. На вахте в стареньком, но крепком кресле крутилась коменда. Ёрзала, пыхтела. Злилась. Почему она так рьяно гоняет женский пол в общаге? Будто мужики – ее собственность. Я понимаю, порядок есть порядок, но притяжение полов невозможно отменить никакими нормами, даже социалистическими.

– Морозов, – устало проговорила коменда. – Ты бабу не видел?

– Видел… Много даже.

– Да нет! Которая к Нурлану ходит. В окно лазает.

– Вы хотите об этом поговорить? – голос сделал, как у мозгоправов в фильмах – всезнающий, глубокий, но при этом ненавязчивый.

– А что мне говорить? Застукаю и выселю к ядрене-фене, и подселю к тебе нормального мужика.

– Не надо мне мужика. Меня Нурик вполне устраивает, – звучало это двусмысленно, но мы не в Европе, а в неиспорченном СССР, и никто не заметил подвоха.

– Тогда бери над ним шефство, контролируй. И если что – сразу сигнализируй! – хлопнула ладонью по столу Суровая.

– Слушай, Василина Егоровна, – спросил я тихо, спокойно, – а ты чего такая злая?

– Что? – женщина хлопала глазами и не могла взять в толк, почему я называю ее на «ты», и вообще как я посмел такое спросить.

– Ты что, Морозов? Ты что несешь? Ты…

– Тебе просто одиноко, согласись? Полное общежитие мужчин, а ты одна…

Суровая вдруг задумалась, пригорюнилась, смахнула слезу:

– Бабники вы все… Что с вас взять?

– Мужика тебе надо, Вася… – участливо проговорил я. – Нормального.

– Да где ж его найти, нормального? Если каждой женщине по потребности, мужиков не хватит. Вот был бы ты постарше годков на десять. Эх…

– У тебя целое мужское общежитие, ты присмотрись. Неужели никто не оказывал знаков внимания? – я немного прищурился.

Комендантша помолчала, соображая.

– Нет, вроде…

– Так не гавкай на них, а возьми и улыбнись. Не ругай и не грози каждый раз выселением. Мужики же – как собаки, им ласка нужна.

– Думаешь?

– Уверен.

– Вот смотрю на тебя, Саша, и думаю… какой ты взрослый вдруг стал. Вчера еще не знал, в какую сторону дверь открывается, а сегодня – будто другой человек, жизни учишь, вещи такие правильные говоришь. – она вздохнула, но уже совсем иначе. – А я тебе точно не по нраву? Жениться тебе пора.

– Я завтра уже иду с девушкой в кино. Даже с двумя, – улыбнулся я.

– Да насчет свадьбы – шучу, – отмахнулась коменда. – Спасибо тебе. Хоть кто-то меня успокаивает и не боится.

– Спокойной ночи, Василина Егоровна.

– Спокойной ночи, Саша, а соседу своему передай, что еще раз – и хоботок ему вырву.

– Василина Егоровна, ты опять? Что за угрозы? Где твоя улыбка?

– А, ну да, ну да… – заулыбалась она. – С улыбкой буду вырывать.

***

Наступил день икс. Тринадцатое июня. С днем рождения, Сан Саныч! Но теперь у меня другая дата дня варенья, а про эту буду вспоминать иначе – как не дал погибнуть в пожаре Алёне. Если получится… Да, конечно, получится! Неизвестность настораживала и бодрила.

Встал я раньше обычного. Сгонял на пробежку. Помучил турник, брусья. Подтягивался я уже целых пятнадцать раз. Неплохо, если учесть, что провел примерно десяток тренировок. У моей тушки потенциал определенно есть.

Вернулся в общагу, сходил в душ. Попеременно переключал холодную и горячую воду. Словил бодряк, побрился и пошел готовить завтрак. В этот раз решил сам сделать, так как Нурик еще спал.

На работе был рано. Мухтар удивился, но, естественно, обрадовался. Я его покормил, на скорую руку вычесал, похлопал по холке и сказал:

– Сегодня меня не теряй, дела важные. Но Серый скоро придет, погуляет с тобой. Кузнечиков не жри, под забор не копай, сотрудников не пугай, а то Кулебякин ругается. Нет, его не надо грызть, он наш начальник. Да и мужик, вроде, ничего, просто устал и нервничает. И да… чуть не забыл… Если получится – кусни лучше Трубецкого. Это тот, которого ты обоссал тогда, помнишь? Ну, с барашками на голове. Ну все, покедова…

Я зашел в здание, выловил Баночкина, благо ночью была его смена.

– Привет, Миха, что невеселый? – зашел я в дежурку.

– Да поспать не дали, – зевал он. – Всю ночь какие-то дебилы звонили, а телефон, сам понимаешь, не отключишь. Просили наряд прислать. Видите ли, инопланетяне их облучают. Вроде, не осень еще, а уже обострение.

– Это не обострение, это передозировка веселительными напитками.

– Я им тоже сказал, вы что, пьяные? Знаешь, что они ответили? Что это так совпало…. А ты чего хотел-то? Рации нет для тебя, не пришли еще новые.

Я махнул рукой – мол, разговор совсем о другом пойдёт.

– Скажи Кулебякину, что я с утра был, все дела собачьи переделал, и на планерке меня не будет. Мне на мясокомбинат нужно, по агитационно-общественной теме. Шеф в курсе. Просто договорился встретиться с ними с самого раннего утра, пока смена у них не началась. Буду там с населением работать.

Ответом мне было молчание. Потом Баночкин подхватил отвисшую челюсть и проговорил:

– Вот поражаюсь тебе, Саня, как это так ты через меня отпрашиваешься? Даже нет, не отпрашиваешься, а вот что – уведомляешь начальника о своих планах. Другого бы он давно публично матом выпорол, а тебе – все с рук.

Я покачал головой.

– Зависть – плохое чувство, Миха.

– Да я же по-белому завидую. Ладно… Передам Петру Петровичу. Так тебя что, вообще сегодня не будет?

– Скорее всего.

– А Мухтар?

– Помощник придет, заниматься будет…

Я вернулся в общагу. Нурлан уже проснулся. Жевал жареную картошку и никак не мог понять, откуда она взялась в сковородке. И куда же тогда делся я.

– Проснулся, герой, – хмыкнул я, входя в комнату.

– Слушай, Мороз, – округлил он глаза. – А Вася сильно на меня злая вчера была? Я же ей не открывал, пока Аглайку спускал с окна. А потом залетела, как буря, и под кровать заглянула, и в шкаф.

Да уж, конспирация вчера была мощно завалена.

– Сильно, но жить будешь, сказала, только батур тебе оторвет. Но ты и без него проживешь, да? Это же не смертельно. В Италии раньше вообще все певцы такие были. О! – я резко повернулся к нему. – Может, тебе вокалом потом заняться? Не думал? Сейчас в моде жгучие чернявые певцы.

– Как это не смертельно? На фига мне такая жизнь? – Нурик даже ноги сжал, будто закрывал сокровенное. – Что делать-то теперь, Мороз? По-любому, коменда мне не поверила, что никого я не водил.

Ну ещё бы. Я подождал пару секунд – не из вредности, а в воспитательных целях.

– Что делать, что делать? Поговорил я с ней.

– С кем? – не верил своим ушам сосед. – С Васей? Говорил? Да ну-на?!

– Да ну-да!

– Как это – поговорил? Она же сразу орет! Не орала, что ли? Выселю! На работу сообщу! Будешь сортир драить! Вот это всё?

– Нет, мы с ней нормально поговорили, она женщина одинокая, ей внимания не хватает, а вы ее за цербера принимаете, души в ней и загадки не видите.

Видимо, мои слова прозвучали так, будто я без всякого предупреждения заговорил на другом языке.

– Так, а делать-то что-на? – чесал репу Нурик. – Загадку отгадывать? Или в душу лезть?

– Вот скажи, герой-любовник, чего хочет одинокая женщина? – прищурился я на товарища, как экзаменатор на зеленого студента.

– Ха! Известно чего, того самого! – Нурик изобразил недвусмысленные движения тазом.

– Дурак, ты Ахметов, садись, два. Внимание ей нужно. Вни-ма-ни-е! Понял?

– Ага… Конечно… Не понял… Ты, Мороз, прямо скажи, мол, Нурлан Баянович, иди туда, принеси то, сделай это. И Вася не в претензиях ко мне станет. А то я эти ваши русские фразы не все понимаю.

– Да перестань прикидываться. Все ты понимаешь, Нурик.

– Ну не скажи! Далеко не всё. Вот, например, как можно жир с солью есть, а салат из свеклы и капусты варить?

– Это сало и борщ, сам же их хряпаешь, что за ушами пищит.

– Ну привык уже, да… Вкусно…

– Вот и к коменданту привыкнешь. А чтобы она добрее стала, удели ей свое внимание. Сделай ей приятное…

– Сортир вне графика драить? Ну не-е… перед мужиками западло.

– Почему сортир сразу? Сделай приятное как мужчина.

– А? Того её? – Нурик опять задвигал тазом.

– Как настоящий мужчина, – поправил его я.

Ну, конечно, намёки ушли в молоко.

– Ты чо, Мороз? Я столько не смогу, она ж не Натаха, – Нурик кивнул на плакат-страницу из журнала «Советский экран», который висел у него над кроватью и на нем была запечатлена секс-символ СССР – актриса Наталья Варлей.

– Дурак ты, Нурлан Баянович, я тебе про внимание, – этот однообразный разговор начал мне надоедать, и я решил-таки перечислить что-то конкретное, как заказывали. – Цветочки ей подари, комплимент сделай. Поговори о погоде, о птичках, глядишь, она и растает.

– Цветочки? А чо, можно… Гвоздики пойдут?

– Она же не памятник.

– Пф!.. А другие дорого-на.

В СССР пока гвоздики принято дарить женщинам, это потом они станут атрибутом протокольных и похоронных мероприятий, а на самом деле цветы-то вполне себе ничего… Только с кровью защитников отечества ассоциируются.

– Ладно, купи их. И шоколадку возьми. Гвозидики и шоколадку. Запомнил?

– Ага… Это самое… Только я по нулям-на, – Нурик похлопал себя по трусам, будто там были карманы. – Займешь денег до получки? По-братски, а?..

Глава 7

– Сколько?

– Чирик сможешь занять? – ответил Нурик, сделав просящие и чувственные, будто полные слез лишений глаза, ну совсем как у Митхуна Чакроборти.

– Держи, – я выдал ему двадцать пять рублей одной купюрой. – Мельче нету.

На самом деле, мельче у меня были, но ведь как-то странно предлагать большую сумму, когда просят взаймы гораздо меньше. Поэтому я немного слукавил, чтобы осчастливить соседа.

Я знал Нурика, он хоть и раздолбай, но к долгам относился щепетильно. Любил повторять с пафосом одну фразу – Ахметовы всегда платят долги. Так и хотелось ему ответить, что «Зима близко», но не поймет.

И занял я ему денег больше по одной простой причине – мне не хотелось, чтобы он опростоволосился перед комендантом и пришел к ней мириться с каким-нибудь огрызком вместо приличного букета. Все же Василина – далеко не последний человек в нашей коммунальной общажной жизни. Если налаживать отношения, так сразу основательно.

– О спасибо, Мороз! – он ловко выкинул вперед руку.

Цоп, и купюра уже в кармане Нурика.

– Пожалуйста, – цокнул я. – Помни мою доброту. Кстати, о доброте… Ключи на базу…

– Какие ключи? – сощурился Нурлан.

– Харэ жмуриться, я тогда твои хитрые глаза вообще не вижу. Ключи от ГАЗика гони.

– Зачем? – попятился Нурик.

– Нада-а… – шагнул я к нему. – Мы с тобой вчера еще договаривались, что ты мне машину дашь до обеда. Забыл?

– А у тебя права есть-на?

– Есть.

– Покажи, – упорствовал тот.

– Смотри, – я вытащил ксиву и сверкнул красной корочкой. – Здесь все категории у меня открыты. Даже автобус могу водить. Не веришь?

Нурик опустил голову и протянул ключи:

– Только не поцарапай, брат.

– Танк невозможно поцарпапать. Его можно только взорвать.

Сосед сделал огромные глаза.

– Какой взорвать?! Ты что? Михалыч с меня шкуру спустит!

– Не боись, ничего твоему ГАЗику не будет.

Но Нурик расслабиться никак не мог. Снова сощурился, поиграл купюрой в пальцах.

– А ты куда на нем? Может, я за руль сяду? У меня выходной-на.

– Вот и отдыхай-на, справлюсь, – похлопал я товарища по плечу и вышел.

Автомобиль мне нужен был для одной простой цели: незаметно следить за квартирой Серовых. Не буду же я под окнами пешком маячить. Это уж очень заметно и подозрительно. А один только вечер – это мало, я чувствовал, что не должен спускать с них глаз, и, кажется, ничто не могло меня сбить с этой мысли. Конечно, лучше бы для этой цели легковое авто достать, но милицейский транспорт – слишком заметный своей желтизной и надписями, а знакомых с гражданскими легковушками у меня не было, оставался Нурик.

Вот и пришлось мне ехать во двор Серовых на грузовике. Благо, когда-то давно я практиковался на подобном, и руки вспомнили. Но, прежде чем тронуться, несколько раз заглох.

Подъехал, встал чуть поодаль, под деревьями, чтобы тень кабину накрыла, и морду на просвет не видно было. Стал ждать. Алёна должна быть дома, по моим «оперативным» сведениям, на работу она сегодня не собиралась, взяла выходной или отгул, не знаю, как там правильно в школе это называется. Если ей сегодня грозит опасность, то, получается, подстерегать она ее может только дома. В обед мы пойдем в кино, а потом надо будет постараться ее утянуть в кафе или ресторан. С Асей напару. А вот сейчас пока будем наблюдать за квартирой.

Я смотрел и смотрел то на дверь подъезда, то на окно. Шторки в квартире Серовых задернуты, похоже, спят еще хозяева. Хотя Серый обещался рано прийти на работу ко мне. Я его предупредил, что он один хозяйничать будет, и книжку там на столе оставил.

Конечно, можно было завалиться к ним домой под надуманным предлогом, но пока что лучше понаблюдаю со стороны – чтобы не спугнуть, ведь и так на кино еле согласилась. Так мне спокойнее. Так я всегда начеку.

Из подъезда вышла девчонка с бантиками, на спине массивный ранец. Не было разделений на девчачьи и пацанячьи у школьных портфелей.

Затем вышел старичок с лохматой, как Пугачева, болонкой. В подъезд зашел какой-то мужик в спецовке и с железным ящиком для инструментов (сантехник, вроде). Потом – тишина.

Прошел час, в Багдаде все спокойно. Как вдруг у окна Серовых я заметил фигуру. Не человечка, а именно фигуру. Потому как в невзрачном сером костюмчике широкого пролетарского кроя, в кепке и со свернутой газетой в руке. Фигура пыталась заглянуть в окно, будто примеривалась сделать что-то скверное.

Что тебе здесь надо сегодня?

Сейчас проверим. Я осторожно открыл дверцу, но та натужно и громко заскрипела на весь двор. А во дворе царила утренняя тишина, лишь птички чирикают, да вдалеке слышен гул машин.

Гремучие пассатижи! Громкий скрежет двери ГАЗика, усиленный и отрезонированный самой полой жестяной дверью, разлетелся по двору победным звуком. Мол, встречайте, Сан Саныч идет! Все сюда смотрите!

Скрип, казалось, ударил незнакомца прямо в спину. Он как-то весь содрогнулся и разом съежился, и, мельком оглянувшись на источник звука, тут же задал деру. При этом рукой с газетой как-то тяжело отмахивал на ходу, будто не газета это вовсе, а сверток, и внутри что-то тяжелое.

– Стоять! – крикнул я и бросился за ним.

До беглеца шагов сорок-пятьдесят, если поднажму, то через минуту догоню, прикинул я. Ведь бегать я умел, научился уже. Но мужик в кепке свернул за дом, а когда я выскочил на то же место за углом, там уже никого не было.

Я остановился и задумался. Куда он мог деться: выскочил на улицу, вариант второй – забежал за другой дом, вариант третий – вернулся в этот же двор, оббежав его, а после затаился в подъезде.

С какого начнем? Пока один проверяешь, второй вариант может оказаться верным – и растять в воздухе, как дым… Я бы на месте беглеца попытался затеряться на улице. Вроде бы, этих тёмных личностей я хорошо понимал. Поэтому решил прочесать окрестности. Скакнул на тротуарчик.

Вперед, назад, огляделся – никого… Черт! Куда он делся? И какого фига он от меня побежал? Узнал, что я милиционер? Не думаю… я одет по гражданке, машина обычная, да и он на меня сильно не смотрел, сразу порскнул прочь. Увидел, как я к нему дернулся, и смылся, гад. Кто же ты такой, дядя в сером мятом костюме и в кепке? И что было завернуто у тебя в газету?

Я обошел дом, огляделся. Редкие прохожие спешат на работу. Вгляделся в каждый силуэт – нет того хмыря. Значит, он не покидал двор, а оббежал дом и нырнул в какой-нибудь подъезд. Я вернулся к ГАЗику. Времени прошло – буквально считанные секунды. Я демонстративно вскарабкался в кабину и сел, уже не скрываясь. Если хмырь где-то в подъезде – всяко наблюдает за мной через окошко лестничной площадки. Самым простым было бы сейчас обшарить каждый подъезд, но тут большое «но». Только представить – я зайду не в ту парадную, и, пока добегу до пятого этажа, хмырь сразу смоется. Обидно будет, если он окажется в соседнем подъезде. Сидит, смотрит и ждет, когда можно выскочить.

Так… Что же делать? Пока я в машине, он во двор не сунется, это факт. Но и я за подмогой не могу сбегать, нельзя отлучаться. Серый уже явно ушел в ГОВД, попросить, что ли, Алёну вызвать наряд? Но как объяснить своим, дежурным в «аквариуме», что я караулю поджигателя? А в том, что должен был произойти поджог, я уже не сомневался. Не просто так этот тип от меня смылся и в окна заглядывал. И самое главное, как я объясню Алёне, почему я всё это видел? Мол, гулял-гулял, забрел и – хоба! Звоните в милицию! Нет, не пойдет. Да и не привык я помощи у женщин просить. Я вообще не привык просить, тут надо самому покумекать.

Пошарил в бардачке ГАЗика, наткнулся на моток толстой алюминиевой проволоки. Грешным делом стал на полном серьезе раздумывать, как смастерить ловушку на хмыря. Захотелось вдруг «Рэмбо» пересмотреть, интересно, первая часть уже вышла? Вряд ли. Повертел в руках проволоку, поморщился и забросил моток обратно.

Пошарил в бардачке дальше. Перебирал в руках старые массивные болты (и на фига они нужны здесь? Хотя в ГАЗике – все нужно), какие-то обрезки резиновых трубочек, выцветшие бумажки, похожие на какие-то сомнительные накладные, нашел старое полотенце, испачканное в машинном масле, и прочий мусор. Захлопнул бардачок.

Солнышко окончательно вылезло из утренней дымки и припекало по-летнему. Теперь кабина уже не совсем в теньке, а наполовину на солнце. В ее нижнюю часть проникали жгучие лучи. Жарко… Я распахнул дверь.

И тут в голову пришла гениальная идея. Я снова открыл бардачок и достал оттуда полотенце. Оно было цвета прелой листвы, воняло мазутом и бензином. Я накинул полотенце на лобовое стекло изнутри, будто прикрылся от солнца. Знаю, что гад за мной наблюдает, но он понимает, что из-за полотенца наблюдаю и я за ним, и никуда он, сволочь такая, не дернется. Вот только полотенчико я накинул не просто так и не от солнышка совсем, а чтобы обзор скрыть. Я достал моток проволоки, отломал нужный отрезок и слепил из него подобие плечиков для одежды. Готово!

Потом скинул с себя футболку и повесил ее на плечики. Прикрепил их на спинку сиденья. Чучело, вернее, макет человека готов. Подтянул чуть полотенце вверх, чтобы обнажить нижнюю часть лобовухи, а сам при этом пригнулся к полу. Так ещё лучше. Теперь, если смотреть с улицы, кажется, что в кабине кто-то сидит. Футболка виднеется. Вот только морды не видно, тряпица закрывает обзор.

Я ужом скользнул из кабины, пролез под ГАЗик, прополз на брюхе по траве, вылез с другой стороны. Юркнул за гаражи и выскочил со двора.

На мне – трико и майка. Выглядел я либо, как алкаш, либо как спортсмен. В СССР мужчины любили майки-алкоголички. Не знаю почему, но я тоже сегодня ее нацепил, когда собирался за руль Нуриковой машины. Как чувствовал, что пригодится, чтобы притвориться спортсменом.

Спортсмен так спортсмен. Я побежал. Теперь я не кидался ни за кем в погоню – бежал размеренно, выверяя каждый шаг, пружинисто, как кенгуру, и одновременно твердо, как лось. Вообще вошел в образ бегуна и скорости набрал. Прохожие не обратили на меня никакого внимания, обычное дело, парень бегает. И это гуд! Тем более, я внешне уже вполне стал походить на человека, регулярно занимающегося физическими упражнениями, чуть раздался в плечах. Сам в шоке, как быстро пошёл прогресс, видимо, просто надо было дать некий толчок-пинок телу. Как будто оно только этого и ждало.

Бежал я не только для маскировки, но действительно торопился. Неизвестно, сколько моя бутафория будет сдерживать хмыря. И вообще, советские люди очень любопытны, прохожие могут запросто заглянуть в кабину ГАЗика и стырить футболку. От таких мыслей ноги сами понесли меня быстрее. Может, и вправду на городских соревнованиях побегать или в забегах выходного дня поучаствовать – даже промелькнула в голове дурная мысль.

Вот и ГОВД. Как бы проскочить незаметно? Все-таки они знают, что я не спортсмен, и майка вызовет ненужные вопросы.

Во дворик можно было попасть двумя способами – через само здание (насквозь пройти через главный вход) и через ворота с калиткой. Я выбрал калитку, но проскочить незаметно всё же не получилось. Вбежав во дворик, я тут же наткнулся на Аглаю Степановну. Чуть не зашиб ее, ну, или она меня.

– Саша? – вытаращилась она на меня, увидев в майке и трико.

Даже рот рукой прикрыла, будто это могло скрыть ее эмоции. Не дожидаясь ее вопросов, я сразу сказанул, что первое пришло в голову.

– Доброе утро! Я тут след тренировочный прокладываю Мухтару. На скорости прокладываю. Хочу проверить, сможет ли он по нему пройти. Вот если, например, искомый человек не шел, а бежал, ломился, как ужаленный, сможет ли собака след взять. Успеет ли запах остаться? Экспериментирую, так сказать, это мне Загоруйко мысль подкинул, он у нас вечно эксперименты ставит.

– Да, да – закивала следователь. – Валентин у нас такой. Дотошный и скрупулезный. А почему же ты в майке, Саша?

И не сводит с меня поражённого взгляда.

– Так жарко бегать, в майке и обдувает, и скорость выше.

Мы поулыбались друг другу. Я ей подмигнул и сказал, что вчерашний разговор в силе, никто ничего не узнает. Она, чуть зардевшись, благодарно кивнула и пошла дальше. А я влетел в свой кабинет. Он оказался открытым. Серый, наверное, отпер – но его внутри не оказалось, зато тут как тут была кадровичка.

– Привет, – уже скользила она по мне игривым взглядом. – Ты так ко мне торопился, что разделся на ходу… Хи-хи…

– Извини, радость моя, не сейчас, – выдохнул я, утирая лоб. – Где Серый? Где Мухтар?

– На речку пошли.

– Блин…

– Что случилось, и почему ты в таком интересном виде? – женщина подпорхнула ко мне и обняла.

Мои руки не удержались и тоже будто сами собой запрыгнули на её прелести и выпуклости. Горячий поцелуй, как короткая автоматная очередь, и я с неохотой отлепил ее от себя и посмотрел в глаза.

– Маша, дело жизни и смерти. Я убежал. Все. Пока…

– Куда?

– На речку.

– Давай в обед сходим туда. Я с тобой хочу!

– Я же говорю, дело важное, – бросил я через плечо, уже выскакивая из кабинета. – Потом расскажу!

Нет, конечно, ничего я рассказывать не собирался, просто потом наплету, что там за дела такие у меня были.

Мельком глянул на окно Кулебякина – оно раскрыто, но курящего силуэта не видно, я остался незамеченным. Повезло, ведь официально я должен выступать сейчас на мясокомбинате с агитационными речами.

Выскочил из ГОВД, кто-то, конечно, меня заметил, но по фиг. Рванул за город, в сторону речки. Благо протекала она совсем недалеко. Да и до нее не пришлось бежать, на полпути я наткнулся на Серого и Мухтара, даже разогнаться как следует не успел.

– Сан Саныч! – обрадовался парень. – А ты чего это бегаешь? Ты говорил, что не придешь сегодня.

– Планы изменились, – я остановился перевести дух. – Мне Мухтар нужен. Дело срочное…

– На след Интеллигента напал? Ух ты! А можно мне с тобой?

– Нет.

– Ну пожалуйста, пожалуйста!

– Это не Интеллигент, и это опасно.

– А я сеструхе скажу, какой ты крутой мужик и мент хороший.

Ишь, рекомендациями меня купить решил!

– Она и так знает.

– А я не скажу, что к тебе кадровичка постоянно ходит, – хитро прищурился малец и поглядывал на меня с таким выражением, будто знает мою самую страшную тайну. Тайна-то была, но не страшная.

– А я не дам тебе подзатыльника.

– Вот и договорились.

– Догоняй, я тороплюсь, встречаемся у тебя во дворе, – выкрикнул я и, перехватив поводок, умчался с Мухтаром в горизонт.

На это и был мой расчет – я тороплюсь, Серый отстанет, и я успею всю опасную часть поисковых работ выполнить без него. Но Серый, как назло, не отставал. Хоть и бежал поодаль, но не терял меня из виду. Выносливый…

Я забежал во двор. И остановился. Следом подкатился запыхавшийся Серый.

– Мы, мы… Мы зачем сюда?.. – еле выкашлянул он.

– Кто-то ошивался у ваших окон, – ответил я. – Сейчас Мухтар его найдет.

– Зачем?

– Много вопросов задаешь, не мешай.

Я повел Мухтара к тому месту, где стоял под окном незнакомец. Пригнул шею собаки мягким движением к земле и скомандовал:

– Нюхай, нюхай…

Мухтар засопел, зафыркал, пропуская через нос воздух. Поводил головой по траве, где-то принюхался, а где-то просто мельком провел носом. Вроде, нашел след, можно командовать дальше.

– Ищи, ищи!.. – приказал я.

И пес побежал.

Сначала так, как и двигался хмырь – за угол дома. Я на другом конце поводка еле поспевал за ним.

– Смотри, чтобы из подъезда никто не вышел! – кивнул я Серому. – Если что – кричи!

– Что кричать?

– Что хочешь, лишь бы я услышал.

Тем временем собака обвела меня вокруг дома и вернулась во двор. Мои догадки, что хмырь вернулся и заскочил в подъезд,– подтверждались.

Вот только пёс теперь уверенно трусил мимо подъездов. Один, второй, третий. Черт! Неужели я ошибся? Остался последний подъезд, и Мухтар потянул меня в сторону него. Там у двери лежало раздавленное вареное яйцо. Наверное, его к нему потянуло – голодный, что ли? Но нет, он его проигнорировал. Вообще-то служебных собак учат не подбирать ничего, видимо, зря я сомневался – Мухтара этому тоже учили.

Пёс затянул меня не в подъезд, а… в подвал. Дверь которого была рядом с дверью парадной. Запахло сырым бетоном, старой картошкой и пылью. Темно, как в могиле…

Я чуть притормозился, чтобы не врезаться во что-нибудь в темноте. Но Мухтар всё тянул меня вниз. Я пошарил по стене и нашел выключатель. Щелкнул. Тусклый желтый свет пролился на ступеньки бетона. И я пошел дальше. Поводок натянулся в струну, аж пальцы заломило.

– Гав! Гав! – Мухтар вдруг принял стойку.

Это означало одно: искомый объект совсем рядом.

Глава 8

Переплетения железных труб, бетонные закутки, в закутках – какие-то кладовки на замках, и всё это в расползающемся по углам полумраке. Лампочка освещала пространство лишь до нижней ступеньки, а дальше ее мерцание разбивалось о тяжелые сгустки черноты.

Темно и холодно. После жары я даже поежился, а Серого вообще чуть ли не трясло. Конечно, он не смог оставаться во дворе и увязался со мной – гнать его было некогда. Пусть за моей спиной торчит, там безопасно. Мухтар же навострил уши и вытянулся в струну. Весь обратился в слух. Уставился куда-то, не шелохнется, только загривок вздыбился.

– Считаю до трех! – крикнул я в черноту. – Не выйдешь! Пускаю собаку! Р-раз!.. Два-а!.. Три! Хана тебе… Фас!

Мухтар не глухой, но рявкнул я команду нарочно громко, чтобы психологически сломать оппонента еще перед тем, как до него доберется пёс. Но тайный враг не сломался – или наоборот, сильно испугался меня, пока не знаю. Притаился и не вышел. А Мухтар метнулся в темноту и исчез, словно призрак. Я ждал. Вдох – выдох. И через несколько секунд уже слышны были душераздирающие крики его добычи и рычание пса. Он явно рычал сквозь зубы, сквозь стиснутые челюсти.

– Убери! Убери собаку! А-а! А-а-а!!! – эхом пролетел пронзительный вопль.

Никого убирать я не торопился. Сам виноват, не хрен было шкериться, я же сперва предлагал сдаться. Велел Серому стоять на лестнице, а сам молча двинулся на крики в темноту.

Идти далеко не пришлось. Пёс пятился, упираясь всеми четырьмя лапами, тряс головой, дергал и тянул на свет брыкающееся тело за брючину.

Через несколько секунд Мухтар самостоятельно выволок к ступенькам, под свет лампочки, мужичка, и лишь тогда я скомандовал: «фу».

Пёс нехотя выпустил из пасти изодранную штанину. И отошел. Шерсть на загривке дыбом, из пасти капает голодная слюна, глаза в темноте отсвечивают, и кажется, что горят.

Молодец, Мухтар, зверюга…

– Встать! – приказал я барахтающемуся в пыли мужичку.

Тот отодвинулся прямо на жопе подальше от нас, греб ногами, как паучок. Уж очень сильно боялся Мухтара.

– Я буду жаловаться! – выдохнул он дрожащим голосом, и голос мне его показался знакомым.

– Встал и подошел ко мне! – повторил я приказ.

– Уберите собаку! Уберите!

– Не ссы, без команды он тебя есть не будет. Сюда иди, или ты хочешь, чтобы мой пёс снова тебя выволок?

Я не шел в темноту за мужиком, оставался на свету, мало ли, что там у него за пазухой припасено.

Покусанный, наконец, поднялся и, пошатываясь, заковылял ко мне. Подвальная лампочка высветила его худое лицо с разбитыми очками на носу. Теперь я его узнал. Те же впалые щеки, тот же заумный вид, но прикид – потрепанный и невзрачный.

– Ну, здравствуй, Интеллигент, – улыбнулся я. – А я тебя искал. Что же ты смылся тогда? Люди говорят, ты мне подляну готовил. Теперь эти люди в КПЗ чалятся, а ты вот все бегаешь. Но, похоже, добегался.

Не зубы Мухтара, нет – в этот раз что-то в моем голосе подействовало на злоумышленника.

– Зашибу! – заорал в этот момент Серый

Он тоже его узнал, схватил вдруг с пола обломок кирпича. Уже занес руку, чтобы швырнуть в своего старого знакомого, и я еле успел ее перехватить.

– Погоди, Андрюха! Этот гад нам пока живой нужен.

– Я буду жаловаться! – вдруг выкрикнул Интеллигент. – Вы не имеете права!

– Вот как ты заговорил… Терпилу из себя корчишь? Что ты делал в подвале? Говори, падла!

Гав! Гав! – поддержал мои слова Мухтар, и хмырь сразу заговорил. Сбивчиво, испуганно.

– По нужде зашел! К чему такие вопросы? За это разве сажают?

Я задумался, поскреб затылок, собрался с мыслями. Выпрямился и выдал, возвращая себе милицейский голос:

– Ты задержан по подозрению серии краж, в организации преступной группы и вовлечении в преступную деятельность несовершеннолетних.

Хотелось еще сказать, что ты, гад, имеешь право хранить молчание, но так в Америке говорят и в некоторых наших плохеньких фильмах и сериалах. А в СССР все просто и без лишних рассуждений, всего два слова: «гражданин, пройдемте».

Я обыскал задержанного, ничего на карманах, кроме носового платка, небольшой суммы денег и футляра для очков, не нашел. После связал ему за спиной руки его же собственными шнурками.

Потом вспомнил, что когда он шарился под окнами квартиры, в руках у него была газета, свернутая в трубочку. И трубочка была такая не хилая – широкая.

– А где газета? – спросил я.

– Какая газета? – сделал придурковатое лицо очкарик.

Я подвел к нему Мухтара, и Интеллигент неподдельно затрясся.

– Что вы собираетесь делать?

Я хотел, чтобы пёс обнюхал его руки и поискал сверток из газеты, который этот паршивец где-то тут скинул, но вслух сказал другое, кивнув на Мухтара:

– Сейчас тебя будут грызть, вот этими зубами, пока не скажешь, гнида, куда дел газету, которая у тебя в руках была.

– Нет, нет, нет, не надо! – затараторил Интеллигент. – Там! Там газета!..

Он кивнул направо, в темноту. Руки связаны, так что пришлось ему тянуть подбородок, показывая направление.

Я сходил в машину и взял из бардачка спички. Вернулся и углубился в недра подвала. Светил, чиркая и поджигая сразу по три спички.

В дальнем углу под трубами я и правда нашел газету. Больше там ничего не было, но она всё ещё сохраняла форму некоего цилиндра, будто в ней был завернут предмет, круглый в сечении.

Я осмотрелся, не жалея спичек. Рядом обнаружил разбитую бутылку. От нее несло одновременно бензином и едкими парами скипидара. В отколотом горлышке – тряпка. Не просто тряпка, это вставлен фитиль из какой-то промасленной ветоши.

Поняв это, я не стал близко светить, чтобы не зажечь горючую смесь на земле. Она уже почти вся впиталась, но всё равно, пусть улика, если что, останется целой. Может, потом изымем с понятыми, как положено.

Все ясно… Это коктейль Молотова. Этот хмырь намеревался зашвырнуть его в окно квартиры Серовых. Но зачем? Убить старшую пионервожатую? Для провинциального городка это слишком… Да и почему таким мудреным способом? Нет гарантии, что жертва погибнет в огне. В таком случае вывод напрашивается один: поджог был запланирован не ради убийства, а ради… Поджога? Что он дает?

Будем рассуждать логически… Ну сгорит квартира, сгорят вещи, мебель, бытовая техника (самое ценное – это телек и холодильник), что это дает? Пока не понял… Нужно тряхнуть Интеллигента и узнать его настоящее имя.

Я посадил задержанного в ГАЗик. Серый с Мухтаром пошли пешком. Доехал на грузовике до отдела, завел очкарика в дежурку и передал Баночкину:

– Пусть у тебя в КПЗ посидит до завтра.

– Запиши его в журнале доставленных, – протянул мне пухлую «амбарную» книгу дежурный. – Трезвый? По хулиганке задержал? Нужен номер протокола, участковый не оформлял еще? А чего в суд не везешь – белый день на дворе, успеешь арест по административке оформить. Это самое… Хе… а чего это он у тебя подранный и пожеванный весь? Ты на нем Мухтара тренировал? Ха! – развлекался тот, будто мой пленник его и не слышит вовсе.

– Короче, Миха, долго объяснять, – я посмотрел на часы, время поджимало.

Уже пора в душ, переодеваться и в кино. Конечно, теперь я предотвратил поджог квартиры Серовых, и в кино идти уже нет жизненной необходимости, но я пообещал девушке. Даже двум девушкам. Обещания надо выполнять, тем более, когда выполнять их самому приятно. А этот посидит пока, подумает. Потом все с него вытрясу. Я хоть и не следак и не орган дознания, опрашивать под бумажку прав не имею, но устно могу с пристрастием спросить, мне большего и не надо. А под протокол потом Аглаю попрошу оформить показания. Надо еще будет придумать, за что его прессануть и посадить. Вряд ли карманные кражи удастся доказать – я мельком прочитал материалы, там в объяснениях потерпевших говорилось о том, что лица злоумышленника они не видели. Конечно, его можно заставить признаться (Мухтар в помощь), но на суде он всегда может отказаться от своих показаний, поменять их на 180 градусов, уж мне ли не знать, я на этом собаку съел. Хм… Последняя фраза звучит не очень, не буду больше употреблять фразы про собак в непонятном контексте.

Особенно при Мухтаре.

Так… Размышлял я дальше, перебирая варианты – за что можно прижучить Интеллигента. Вовлечение Серого в преступную группу? Если я скажу, то Андрей даст показания, но… тоже трудно будет это до приговора довести – слово взрослого мужика против слова непутевого подростка. Из соучастников мог бы быть Трубецкой, который прикрывал делишки по ментовской лини, отказные строгал, да терпил обрабатывал, мол, ничего не выгорит, лучше откажитесь от заявления. Но, что-то мне подсказывало, что Трубецкой не признается.

А уж покушение на поджог квартиры – тем более недоказуемо. Ну, поймал я его в «подземелье», скажет, что поссать пошел в подвал. Про бутылку с горючкой будет все отрицать. Даже если как-то привязать бутылочку к нему, может, отпечатки на осколках поискать – скажет, что в подвале ее нашел и сослепу разбил.

Все это прокрутилось в голове само собой и быстро, будто на автомате. А неплохо – когда опыт бывалого сидельца перемешался с знаниями кадрового милиционера, окончившего Волгоградскую Высшую следственную школу.

А теперь надо решать, что делать с Интеллигентом. А что тут думать? Буду действовать по старой схеме. Попрошу участкового слепить на него липовый протокол по хулиганке, запихаю его на пятнадцать суток, а потом буду кубатурить и искать доказательства. А может, посидит недельку и поплывет. Сам все расскажет. Хотя нет, такой не расскажет. Чую, что только притворяется он этакой очкастой истеричкой слабовольной. Роль свою играет. Нет, когда Мухтарка его жевал, он, конечно, орал совсем неподдельно, это факт. Там любой заблажит, когда такая псина тебя за ногу вытаскивает.

Я стал записывать данные задержанного в журнал. Посмотрел на него и строго по-ментовски спросил:

– Фамилия, имя, отчество…

Тот молчал. Сопел, кряхтел, уткнувшись понурым взглядом в пол.

– Не хочешь говорить? – я постучал авторучкой по столу, решительно встал, схватил его за ворот и потащил на выход из аквариума. – Пошли, к Мухтару прогуляемся… При нем ты разговорчивее будешь.

– Не надо! – упирался тот ногами в протертый до дыр линолеум. – Я скажу! Куценко Дмитрий Алексеевич, – выдал вдруг он.

Отлично… Я записал. Что там еще положено спрашивать? Ну, конечно, полные анкетные данные.

– Дата и место рождения, адрес проживания? – смерил я его взглядом, оторвавшись от писанины в журнале.

Он назвал Зарыбинский адрес и дату рождения. Оказалось, ему чуть больше сорока. Если только это правда. Соврал или нет, потом разберемся.

– Ну все, Миха, – кивнул я на задержанного, – он твой, я погнал.

– Погоди! – встал с кресла дежурный и, снимая массивную связку ключей с вбитого в стену гвоздя, шагнул к двери. – Пойдем вместе его отведем. Я же один. Тут и камеру отпереть, и за ним еще смотреть.

– Пошли.

Мы вышли из дежурной части и тут же свернули в темный закуток, который уходил ступеньками вниз, в преисподнюю. КПЗ у нас находился в подвале под кабинетами.

Протопав по щербатым ступенькам на глубину примерно три метра, мы уперлись в массивную крашеную сотней слоев серой краски железную дверь. За много лет присохшая краска сама уже стала, как броня, отчего дверь казалась еще крепче, еще неприступней.

Михаил отпер замок, который блокировал засов. Все правильно – по-тюремному сделано, запирается дверь на усиленный засов, а не просто на язычок замка.

Петли скрежетнули, дверь распахнулась, и мы оказались в мрачном тускло освещенном помещении. Коридор, что каменный мешок, по левую руку камеры, по правую – бытовка для постового, комната для допросов, туалет.

Воняет парашей, потом и подземельем. Знакомые запахи. Даже мурашки по коже, неприятные воспоминания вдруг нахлынули. Но теперь мне не туда, и никто мне не скажет встать мордой в стену. Теперь я по другую сторону «баррикад».

В коридорчике терся одинокий постовой, его задачей было следить за арестованными и задержанными через смотровые окошки в дверях камер, не допускать беспорядков и суицида. Для административников (в народе – суточников) была отдельная единственная камера. Она вмещала человек восемь. Но при необходимости можно было и десяток туда набить. Для арестованных и задержанных по уголовным делам имелось три камеры, вместимость каждой – человека четыре, но, как правило, такой контингент рассаживали отдельно по камерам. Редко когда четверо набиралось в одной. Подельников разделяли, разделяли и тех, кто в первый раз, ограничивая их общение с матерыми рецидивистами.

– К административникам его? – спросил Миха.

Я поразмыслил. Нет, такое не годится. Там сидят еще те два гаврика, что на меня покушались в гараже. Негоже, чтобы они с заказчиком пересекались.

– Слушай, а давай его в отдельную камеру засунем. – предложил я дежурному, как бы и не слишком настаивая. – Есть же свободная, я смотрю.

– А давай, мне без разницы, – пожал плечами Баночкин.

Он отпер камеру, и я тоже туда заглянул, будто хотел проверить, надежная ли она. Нет ли там подкопа, как в замке Иф.

Зашел и наткнулся на еще больший полумрак, едва подсвечиваемый лампочкой из коридора. Современные ИВС по сравнению с советскими казематами – просто курорты.

В углу вонючий оцинкованный бачок с крышкой – «параша». Вместо окон горизонтальные узкие «бойницы» на стене под потолком, забранные чуть ли не наглухо чугунной решёткой в мелкую ячейку – такой подход к конструкции меня вполне удовлетворил, он напрочь исключал возможность побега. В такие оконца и голова-то толком не пролезет, не то что остальной зэк. Даже если выпилить решетку – разве что духоты меньше будет.

Я осмотрел дверь. Железная, из «паравозной» стали, крепкая и несгибаемая, как сейчас коммунистическая партия. Запирается и на засов, и на ключ, все по тюремному фэншую. Остальное стандартно – глазок с откидной крышкой, окошко-кормушка. Через нее даже гном не протиснется.

– Ну что, Морозов? – вопросительно уставился на меня дежурный. – Выходишь? Там это самое… Никого нет в дежурке. Надо поторопиться.

– Думаешь, что-то своруют у тебя?

– Нет, конечно, но начальник орать будет. Никого нет, ядрёна сивуха! Всё такое. А что я сделаю, если у меня помощника нет, а по приказу положен.

– Все, Миха, выхожу, – удовлетворившись осмотром камеры, кивнул я и шагнул в коридор. – А ты заходи. Располагайся.

Я втолкнул Интеллигента в камеру, он брезгливо поморщился и остался стоять посредине, не решаясь сесть на дощатый настил у стены (кровать, сиденье и стол для приема пищи в одном флаконе). Вся поверхность настила испещрена надписями, царапинами, рисунками, датами.

А я про себя отметил, что Интеллигент немного ошарашен обстановочкой. Странно… Неужели не отбывал? С его-то профессией? Первоходку корчит.

Миха замкнул камеру, а я нагнал жути постовому молодому сержантику.

– Следи в оба, это опасный рецидивист, – потом повернулся к Баночкину и спросил: – Ключи от камеры у кого? У тебя?

– Только у меня, – кивнул тот, а потом, скосив взгляд на постового, тихо добавил. – По сути, Грищенко здесь тоже узник. Я его запираю вместе со всеми… Чтобы казусов не было, это самое… Прихожу на шмон и кормежку. И смену наряда провожу.

– А еду где берете?

– Да тут в столовке соседней готовят. Кстати, неплохие харчи, я, бывает, сам не гнушаюсь перекусить государственным. Там нам с запасом привозят.

– Хорошо, что ключи только у тебя, казусы нам не нужны, ага, – удовлетворенно хмыкнул я, а про себя подумал. что КПЗ – самое надежное место в Зарыбинске, где можно спокойно "помариновать" Интеллигента. Ночку посидит и сразу сговорчивее станет.

Мы вышли из преисподней на белый свет. Я вдохнул поглубже. Побыл внизу несколько минут, а уже так по свободе соскучился. Из ментов в советские времена работать в КПЗ особо никто не горел желанием. Вроде, и бумаг мало, и в тепле, и ногами не надо протоколы натаптывать и за жуликами бегать, вот они, здесь, под присмотром. Но обстановочка еще та… Да и общение с тубиками и чесоточными никто не отменял. Смену отработал, считай, что маленький срок отбыл. Помнится когда сам попадал в ИВС, мой сосед по камере кому-то из постовых хвастался, мол, мы-то выйдем, а вы останетесь…

Все! Теперь домой, в душ и в кино! Надо торопиться, а то табор в небо без меня уйдет!..

Глава 9

– Привет! – помахала мне Ася из толпы. – Саша, мы здесь!

Я подошел к кинотеатру. Несмотря на будний день и рабочее время, народу собралось немало. Это был единственный кинотеатр на весь город. Как и положено советским кинотеатрам, он впечатлял своей монументальностью, величием колонн с лепниной и прочими ампирными штучками. Нет, конечно, ему далеко до московских и ленинградских собратьев. Всё, как потом принято будет говорить, на минималках. Но по сравнению, например, со зданием исполкома, трестов, комбинатов и прочих столовых (уже не говорю о ГОВД) кинотеатр «Родина» снаружи смотрелся очень респектабельно.

Я подошел к девушкам:

– Привет!

– Привет, – отозвалась Алёна сразу.

– А мы раньше пришли, – светилась Ася, будто это было великим достижением.

– Сорри, девочки, что заставил вас ждать, на работе неотложные дела были, но теперь я весь ваш.

Девочки повели глазками, немножко удивилсь слэнгу, но деликатно промолчали. "Сорри" и подобные словечки родом из буржуйского словаря англицкого в это время лишь в кругах фарцы-хипарей-мгимошников в ходу. А в Зарбинске о них и не слыхивали. Простой советский человек скорее сказал бы "пардон", позаимствовав красивое словечко из французского, такие повсеместно ходили по Союзу, ведь популярность французского кинематографа и экранизаций Дюма в СССР бешенная. Но я решил сказать, как сказал. Этакий намек, что в кино с ними идет не простой мент-летёха, а человек "в теме".

Я подхватил их под руки и потянул ко входу. Поймал себя на мысли, что мне доставляет огромное удовольствие вот так просто идти с ними бок о бок, с красавицами в модных платьишках и на каблучках. Снова я почувствовал себя этаким студентом.

Стали подниматься по ступенькам на широкое крыльцо. Там примостилась на перевернутом ящичке бабуля, торговавшая доморощенной и не только доморощенной флорой. Цветочки торчали из двух ведер.

– Молодой, человек, купите девушке цветы, – тянула она мне невзрачный букетик, приценившись по внешности к моим финансовым возможностям. – Недорого, рубль двадцать всего.

– Дайте мне вон тот, – ткнул я пальцем в наиболее презентабельный и красивый букет.

Вряд ли такой в огороде вырастить можно, скорее всего, предприимчивая бабуля не только свое толкает, но и перепродажей занимается. Не знаю, как обстоят дела в Москве, в Ленинграде и в крупных промышленных центрах, а вот у нас в Зарыбинске цветочный магазин и ларьки стояли полупустыми. Иногда там продавали самую настоящую гниль. Единственным местом, где можно было приобрести нормальные цветы в Зарыбинске, являлся рынок. Но там и цены были уже совсем другие. Негосударственные.

Но все одно, люди покупали. Откуда брались цветы на рынке, никто не знал и знать не хотел. Думаю, хвост рос из южных республик. Официально все крупные теплицы и хозяйства по выращиванию цветов в СССР были государственными либо кооперативными, но при этом львиная часть продукции умудрялась уходить налево и совершенно не по госцене. Гражданам разрешалось выращивать цветы и на подсобном участке, но не в промышленных масштабах и торговать ими на рынке. А в солнечных республиках имелись нелегальные огромные частные «плантации», с которых сдавать государству за копейки производители, конечно, не горели желанием. И в обход законов и в подкрепление нетрудовых доходов были налажены поставки по всему Союзу. Контролирующие органы задабривались взятками, использовались рычаги кумовства, откаты. В общем, несмотря на то, что частного бизнеса в СССР не было, цветочный таки процветал.

– Этот семь рублей, – покачала головой бабушка, видимо, не признав в «студенте» состоятельного покупателя.

Оно и понятно, одет я просто и неброско. Брюки советского кроя из обычной ткани – шерсть с добавкой волокон социализма и ленинизма. Рубашка с коротким рукавом, по-советски широкая, в непритязательную полоску. Короче, обычный советский парень. Я задумался… Надо бы над гардеробчиком поработать, фарцы прикупить. Джинсиками обзавестись. Сейчас они особенно в моде. Но пока не до гардероба было, и я носил одежду своего предшественника. А учитывая, что основную часть времени проводил на работе (либо в в форме, либо в рабочей одежде), то немодный прикид меня не особенно парил, и только выбравшись, что называется, в свет, я понял, что хочется немного другого.

Впрочем, к сегодняшнему дню я тоже не готовился как к празднику. Ладно хоть, успел смыть пот, кровь и смрад.

– Давайте по семь, – кивнул я бабуле, а обе мои спутницы напряглись, я даже почувствовал, как сжались их пальчики под моими локтями.

В воздухе так и висел немой вопрос: кому же букет? Торговка потянулась к цветам, а я добавил, отсчитывая нужную сумму:

– Два штуки, пожалуйста…

Торговка заметно повеселела и девочки тоже.

– Два? Ой, хорошие цветочки, для таких красавиц в самый раз! Вам завернуть в газетку?

– Не надо, – отдал я ей деньги. – Пусть цветочки у вас поживут, после сеанса заберем. Так можно?

– Конечно, – кивнула бабуля и подмигнула девчонкам, улыбнувшись золотым зубом. – Какой у вас кавалер, какой мужчина! Берегите, девочки... Не пойму только, кто из вас его сестра, а кто девушка?

– Мы просто друзья, – снял я неудобный вопрос и потянул своих «друзей» внутрь кинотеатра.

Холл был полон людей, на стенах плакаты с известными актерами и актрисами. Вот какое-то объявление про прошедший съезд партии, фото Ленина, а под потолком огромный стяг: «Из всех искусств для нас важнейшим является кино… В.И. Ленин».

Мне кажется, эта фраза украшала любой советский кинотеатр. Но потом в девяностые, очернители Союза переиначат ее и выставят в другом свете, дескать, смотрите как ваш хваленый Вождь говорил, якобы, полностью эта фраза звучит вот так: «Пока народ безграмотен, из всех искусств для нас важнейшими являются кино и цирк». И многие поверят...

В кассе очереди не было, все-таки не премьера и сеанс дневной. Купив билеты, я потащил спутниц в буфет. По традиции там полагалось сжевать по пироженке с лимонадом, что мы и сделали.

После всех приготовлений, наконец, мы вошли в зал. Заняли простенькие деревянные сиденья в среднем ряду. Парочки старались занять места для поцелуев. Туда же утекали стайки местной шпаны, чтобы, если что, выкрикивать на весь зал замешкавшемуся киномеханику при смене бобин традиционное: «Сапожник!»

Медленно начинал гаснуть свет, зал замолкал, переставали стучать креслами, и начиналось действо.... Аж мурашки по коже, как давно я не был в настоящем советском кинотеатре. Современные, с комфортными велюровыми креслами, системой звука и кондиционерами – совсем не то пальто. А тут будто в детство свое окунулся.

Начался показ киножурнала «Фитиль». Интересное название, но поговаривают, что пошло оно от морского термина, где «фитильнуть» означало что-то вроде прижучить. Его происхождение уходит в далёкое прошлое: когда адмирал замечал на корабле своего соединения непорядок, то на флагмане поднимался позывной корабля-нарушителя и производился выстрел из орудия по команде «Фитиль». Выстрел должен был привлечь внимание командиров всех кораблей. Уже оттуда идиома пошла в массы и выражение "вставить фитиля" подало идею для названия и заставки сатирического киножурнала, который высмеивал взяточничество, пьянство, разгильдяйство, расхищение государственного имущества и прочую бюрократию.

И вот наступил самый пиковый момент, когда после киножурнала занавес стал раздвигаться еще шире, освобождая место для широкоэкранного фильма, а в зале прокатился ропот в предвкушении показа.

Зазвучала грустная цыганская песня под гитару, а на экране появилась вереница кибиток. Дорога. Романтика и цыганская кровь. Хоть в СССР отношение к цыганам было неоднозначным – с одной стороны, типично цыганский бродячий образ жизни осуждался, но с другой – романтизировался. Положительный цыган – это, скорее, обыкновение, чем исключительность. От Яшки из «Неуловимых мстителей» до Кармы из «Карнавала». Хотя последний, вроде, еще не сняли. А уж эпопея «Цыган» про Будулая и вовсе станет одним из любимейших советских телехитов.

На самом интересном месте, однако, аппарат зажевал пленку. Последнее, что мы увидели – как Лойко Зобар кинжалом копает могилу давнему товарищу. Недовольные свисты и выкрики пронеслись по залу. Даже на время включили свет. Больше всех возмущался какой-то парень. Я его не видел, но выкрики «сапожник» он браво приправил матом.

Граждане возмутились, мол, сейчас милицию вызовем. Кто-то сделал хулигану замечание, но был отправлен им за сапожником.

Бабушка-контролер ничего не могла сделать. Лишь пригрозила милицией. В общем, обычная рядовая перепалка, вот только по закону я обязан вмешаться. И не только поэтому. Со мной две дамы, которые прекрасно знают, что я сотрудник. В другой бы ситуации я бы сам его послал, чтобы заткнулся, а тут надо действовать культурно. Вставать и выводить его из зала мне не хотелось, оформлять по хулиганке – тем более, я отдыхать пришел, поэтому я все-таки склонился к варианту попроще и немного пренебрег обязанностями сотрудника советской милиции. Встал, обернулся, выцепил его взглядом на последнем ряду и гаркнул:

– Если не заткешься, вылетишь!

Тот примолк, почесал репу, подумал, оценил обстановку, даже тоже встал, это я боковым зрением видел, посмотрел, с кем я, и, поняв, что без банды, а с двумя девушками, крикнул:

– Чо ты сказал?! Э?!

Я снова повернулся и сделал ему знак головой, мол, пошли выйдем. Но он или не понял, или не захотел понимать, а в это мгновение снова погас свет, и сеанс продолжился.

– Не связывайся с этим придурком, – прошептала Алена, сидевшая по левую руку. – Это же Эдик.

Я не стал спрашивать, кто такой Эдик, лишь кивнул, погрузившись в фильм, но внимание Алёны мне определенно понравилось. Она даже не отодвигалась от меня после того, как прошептала предостережение. Я чувствовал ее тепло. Если бы не Ася, которая сидела по правую мою руку и шмыгала носом (сцена снова шла душещипательная), то я бы непременно приобнял Алёну. Известно, что в темноте девушки не такие вредные, как при свете.

В финале обе девчонки уже рыдали, не сдерживая слез.

– Я ведь его смотрела, а все равно реву, – проговорила Алёна.

Ася пошла дальше признаний в сентиментальности, она взяла мою руку и стиснула пальцы, ища поддержки и утешения.

Мне было жалко героев, но скорлупа моя все же толще, чем у девчонок. Носом я не шмыгал, а гадал, что же делать дальше с плаксами. Вот, блин, выбрал я фильм. На самом деле, конечно, я его не выбирал – мне нужно было занять время, а в эти часы шёл только этот фильм. Оно и неплохо, конечно. Фильм был с душой, и девчонки с душой. Не то, что потом взрастет – поколение ботоксных кукол. Но вряд ли я смотрел бы на цыганские страсти так спокойно, если б не знал, что Интеллигент уже чалится в КПЗ, и никто не подпалит больше квартиру Серовых.

Включился свет, зрители, преимущественно дамского пола, спешно прятали слезки и платочки, а мы пошли на выход.

Я уже и забыл про крикуна Эдика, но он вдруг нарисовался на крыльце с двумя дружками. Дружки – типичные гопники. Слово это появилось давно, говорят, сразу после революции, но так уж вышло, что в СССР оно еще не в ходу, как будет потом позже.

Сам же Эдик – совсем не богатырь, но прибарахлен по моде. Джинсы, импортные кроссы, пиджак модный из шкуры молодого вельвета. На голове хаер под американского актера или рок-звезду, на пальцах какие-то перстни из металла, похожего на золото. В общем, этакий дэнди провинциального пошиба, хотя и в Москве бы сошел за стилягу, наверное.

– Привет, Алёнка, – он ловко сплюнул под ноги сквозь зубы, показывая высший хулиганский пилотаж. – Чо, как житуха? Пойдем седня на танцы?

– Эдик, – поморщилась девушка. – Иди куда шёл…

– Да погоди ты… – он преградил нам дорогу. – У меня, может, чу-увства… или ты с этим хмырем? Хе!..

Он снова презрительно сплюнул сквозь зубы, но теперь уже мне под ноги.

Мои пальцы сами сжались в кулак. Я в секунду позабыл, что теперь я мент, рука стряхнула Алёну, вторая – Асю.

Алена почувствовала напряжение, снова вцепилась в меня и прошептала:

– Не связывайся.

А я в голове услышал голос подполковника Купера: «Морозов, ты на испытательном сроке! Я лично буду за тобой следить под лупой!»

Вот ведь незадача. Дать в рыло в общественном месте – это поступок, за который из органов точно попрут. Придется шпану ксивой разогнать. Тьфу…

Полез я в карман и обнаружил, что ксиву в общаге оставил. Нет у меня пока ментовской привычки везде с собой документ этот носить. Не выработалась еще. При смене прикида запросто мог ее дома оставить. Да и в кино она мне не нужна была, я же не на дежурстве.

Мысленно я даже обрадовался, что нет удостоверения при себе. Это значит, что без мордобития не обойтись… вот только уголок поукромнее нужно найти.

Я быстренько оценил обстановку: их трое, я один. Перевес не в мою пользу. Но мыслить надо не так. Их не трое, а главарь и два прихвостня. Если вырубить главаря, то шакалы «на север» не пойдут. Значит, нужно порешать с Эдиком. Быстро и жестко.

Я огляделся, народ струйками стекал с крыльца, делясь впечатлениями от истории о сильной и беспощадной любви. Нет… Тут явно неподходящее место для разборок. Нужно его вытянуть за здание, желательно – одного. Но он же не лох, не пойдет. А вот если разозлить и вывести из себя, то всё может срастись.

– Слышь, сявка, – зло хмыкнул я. – Пойдем один на один побазарим, по мастям раскидаем. Или ты за бандерлогами своими только плеваться горазд?

Эдик перестал лыбиться, вмиг стал мрачнее неба на картине «Девятый вал».

– Чо сказал?..

Игра в эти чокалки – обычное дело у шпаны, когда примериваешься к противнику. Поиграем…

– Чо слышал. За уголок пошли, или ссышь?

Он думал, что раз я культурно и простенько выгляжу, то не знаю гопячий язык? Хреночки… я еще и не на таких языках говаривал.

Девчонки что-то запищали, Ася даже выкрикнула, что я в милиции работаю. Но никто ей не поверил, ведь милиционеры на таком языке не разговаривают. Надо было скорее притушить кипишь, а то уже граждане начали оглядываться.

Я еще раз стряхнул девочек с локтей и направился за угол кинотеатра, не удостоив противника даже взглядом. Унижение, невиданное для хулигана. Теперь ему точно придется принять вызов. Если считает себя крутым перцем, то пойдет один. Но Эдик оказался просто перцем и потащил с собой своих бандерлогов.

Девчонки хотели увязаться за мной, но я их остановил, мол, все нормально, я просто поговорю, не лезьте. Они отчаянно хотели мне верить, что дело ограничится всего лишь разговором. И поверили, ведь выбора у них не было.

Я шел беспечно, только что не насвистывал мелодию. Но на самом деле же был собран и начеку. Лишь только мы скрылись от всех за углом, где не было ни одной живой души, я резко развернулся.

Вовремя. От шакала всегда нужно ожидать нападения со спины, не для честных боев он за мной пошел. Но кто сказал, что я сам собираюсь биться по-честному? Троицу надо проредить любым способом.

Эдик бросился на меня первый, думая застать врасплох. Подмять, сбить с ног, запинать ногами. В общем, победить сразу и безоговорочно и успокоить заоравшую было сигнализацию своего пацанского «я», мол, все видели, как один на один замесил урода, никто мне не помогал. А то, что неожиданно напал и со спины, так это можно не брать во внимание, главное же – одолел, победителей не судят. Но я ожидал такого подвоха, слишком хорошо знал людей подобного толка. И встретил его ударом ноги в пах.

Я не боксер и не каратист, но бить умею. И по яйцам тоже. В этот раз удар хороший вышел. Точный, резкий. Парень вскрикнул и, завывая, сполз мне под ноги. Уже лежа на земле и скрипя зубами, он призывно глянул на своих подручных, что на миг опешили и застыли в нескольких шагах болванчиками.

– Мочи его, мужики! – прохрипел Эдик сквозь зубы и боль.

Глава 10

Несмотря на приказ главного, гопники медлили и, прицениваясь ко мне, не спешили нападать.

– Уройте суку! – подстегнул их валяющийся на земле командир и тут же вскрикнул, потому что я пнул его в зад, чтобы под руку не верещал.

Лежачих я не бью, но это было сделано в воспитательных и стратегических целях.

Его подручные, смирившись, что главарь их валяется раненым тюленем, наконец, насмелились и враз двинулись на меня, забирая в стороны. Хотели взять меня в клещи. Один из них совсем раздухарился и, вспомнив, что у него есть оружие, вытащил из кармана брюк выкидуху. Сделал угрожающий жест, и клинок с сухим щелчком выпрыгнул из рукояти, зловеще сверкнув на солнце.

Двое на одного, еще и с ножичком. Совсем не по-пацански…

– Перо убрал! – приказал я, пятясь и поглядывая на землю под ногами.

– А то что? – ухмылялся гопник, приняв мое отступление за страх.

А это был не страх, я сканировал боковым зрением почву в поисках подходящего оружия. Нашел… Мое дело предупредить. Такие простые ребятки, неужели они думают, что я с голыми руками против ножа пойду?

Я резко пригнулся и подхватил с земли обломок кирпича. Без всяких прелюдий и предупреждений – замах! Бросок!

И тот, что с ножом, уже корчится на земле, схватившись за живот. Обломок угодил ему точно в район пупа. С шакалами – только так.

Второй гопник подскочил к собрату и подхватил нож. Но нападать не спешил, а принял отчаянную оборонительную стойку.

– Не подходи! Убью! – верещал он, чуя, что я не особо церемонюсь с противниками.

Эдик шипел и матюгался, тот, что с животом, скулил и подвывал.

– Я сказал, перо брось, – холодно повторил я, впившись взглядом в испуганные глаза гопника.

Так холодно, что тот поежился, попятился и отшвырнул нож. Боец из него был так себе, как из кизяка котлета.

Я поднял выкидуху, убрал клинок, так что в руках будто бы осталась только рукоять, сунул в карман. Подошел к Эдику лежащему на земле, обшарил его карманы. Тот даже не сопротивлялся, еще не отошел от удара по самому, что у него есть, ценному. Лишь бормотал проклятия и ругался на своего кореша, который остался целым и откровенно спасовал передо мной:

– Ссыкло! Подними нож!

Он не видел, что нож я уже благоразумно подобрал. Я бесцеремонно перевернул Эдика на живот, наступил ему на ногу, придавив к земле, чтоб не дергался, и продолжал его обыскивать. Мне нужно было хоть что-то найти, что подтвердило бы его личность. Паспорт, права, комсомольский билет. Хотя последнее – вряд ли вообще есть.

Врага надо знать, а теперь Эдик – враг.

Нашел я паспорт темно-красного цвета нового образца 74-го года. У многих граждан в семидесятые в ходу еще были паспорта старые, с невзрачной зеленой корочкой.

Отлично! Я и вправду обрадовался находке. Это даже лучше, чем права, в паспорте ведь еще и прописка имеется. Открыл книжицу с золотой надписью «СССР» на обложке сверху, с золотым гербом Союза в центре и надписью «ПАСПОРТ» внизу. Полистал…

– Не понял? – ткнул я локтем Эдика. – Ты у кого документ подрезал?

В паспорте значился вовсе не Эдик, и не Эдуард, а Петя Камынин двадцати семи лет от роду. Но, приглядевшись, я понял, что на фото изображен самый настоящий Эдик, который лежал сейчас у моих ног и зло зыркал искоса, как мог с земли. Вот только на фотке он без этих ужимок, без модного хаера, а с лицом простым и по-хулигански чуточку придурковатым.

– Так ты не Эдик, а Петя? – смекнул я. – Ха! Западло с именем родным ходить, и ты себе погремуху придумал.

– Не твое дело, босота… Паспорт отдай, – ряженный почему-то слишком нервничал за свой паспорт.

Неспроста это. Раз так, я пролистал его еще раз, и из книжицы выпало три стодолларовых купюры. Трепыхаясь на ветру, они серыми бабочками упали на землю, глазея на нас рожицами старины Франклина. Я присвистнул и подобрал буржуйские деньги.

– А вот это уже статья 88 УК, знаешь такую? Вижу, что знаешь, ее еще «бабочкой» называют.

– Сдашь ментам? – зло процедил Эдик. – Не докажешь… Скажу, что тут валялись денежки. Нас трое, а ты один. Твои показания против наших. Паспорт отдай…

Не-е-ет. Ни Эдику, ни тем более Петюне сегодня не свезёт.

– Завтра придешь за ним в милицию, спросишь лейтенанта Морозова. Он проведет с тобой профилактическую беседу о недопустимости нарушений общественного порядка и незаконных валютных операций.

– Какого еще Морозова? – удивленно выдохнул стиляга, но с некоторой долей облегчения, понял, что сдавать я его не собираюсь.

Я действительно не собирался его оформлять. Но не по доброте душевной, а потому что он прав, хрен тут что докажешь – мое слово против троих хмырей, а девчонок приплетать, как свидетелей, не хочу.

Вообще, чем меньше шума вокруг Серовых – тем лучше. Да и я на испытательном все же…

– Петя, – вздохнул я и покачал головой. – Вот ты пинжак вельветовый напялил, кроссовки импортные нацепил и стрижку Элвиса лаком начесал, и слов русских перестал понимать? Подумай хорошенько…

– Ты, что ли, мент? – вытаращился на меня Эдик-Петя, он уже встал и опирался о дерево. – Что же ты сразу не сказал?..

Я только тихонько ухмыльнулся. Ну что за непуганные идиоты.

– Так вот. Выкидуху я изымаю, валюту тоже. За паспортом завтра жду. Все, покедова. Сидите здесь еще минут десять, не высовывайтесь, потом этого, – я кивнул на хмыря, которому прилетело кирпичом (но он уже тоже встал, хотя еще и корчился) в больничку сведите, проверьте. Если что, скажете, что упал. На кирпич…

Я вышел из-за угла, когда девчонки уже готовы были пойти за кинотеатр и проверить, почему я так долго, не случилось ли чего.

– А где хулиганы? – вскинула бровь Ася, когда я появился один.

– Ты цел? – поинтересовалась Алёна. – Они тебя не тронули?

– Парни оказались понятливые, – улыбнулся я. – Объяснил им, что так вести себя нельзя, они согласились и удалились по-тихому.

Я постарался улыбнуться, как самый обыкновенный парень. Не зек и не мент. Интересно, как они улыбаются?

– Эдик? – вскинул бровь Алена. – Согласился?

– Как удалились? – переспросила Ася. – Там же забор? Хода нет…

– Да-а… не знаю, – пожал я плечами. – Наверное, через забор перелезли… Да какая разница?

– Молодой человек! – окликнула меня торговка с крыльца кинотеатра. – Не забудьте. Пожалуйста, забрать букетики!

– Всенепременно! – я взбежал по ступенькам, подхватил букеты, вручил их девушкам и подмигнул. – Я тут знаю отличное кафе, предлагаю посидеть и обсудить фильм. Возражения не принимаются.

И я потянул девушек на центральную улицу Ленина. Никаких кафе я в Зарыбинске не знал, еще не был ни в одном, как-то недосуг было. Но уверен, что в центре что-нибудь найдется подходящее. Во всяком случае, по Ленина видел парочку. Надеюсь, там окажется сносно, и это будет не чебуречная и не заведение с запахом тушеной капусты и жареного минтая.

Но этот день ещё не кончился, и всё-таки не зря я ещё с утра решил подольше занимать Алёну. Не будем отступать от принятых решений и проведём время приятно.

***

Вечером после посиделок в кафе я вернулся в общагу. Дверь в комнату оказалась не заперта, значит, Нурик дома. Обычно он в это время шарился по соседям, играл с ними в карты, пил пивко. Но сейчас он сидел на кровати с видом гордого, но сломленного орла. Клюв повесил, холок взъерошен. Морда расцарапана, а рукав у рубашки порван.

– Привет, – полувопросительно произнёс я.

К этой картине маслом хотелось хоть минимальных пояснений.

– Привет, Мороз… – только и пробормотал сосед.

– Что такой понурый? Премии лишили? Или ГАЗик на работе забрали? А я тебе говорил, не калымь так в наглую. Скромнее будь. Всех денег не заработаешь.

– Типун тебе на язык, на работе все в порядке и ГАЗик при мне...

– Хм… А что тогда? Пельмени кончились? Завтра купим.

– Полно еще пельменей.

– Рассказывай, – я сел на стул напротив, но Нурик скукожился на кровати и не поднимал глаз.

– Все… хана моей привольной жизни, Мороз.

– Да что случилось-то?

Последовал тяжелый вздох.

– Пошел я сегодня к коменде с цветочками, задабривать… – пробурчал тот с паузами. – Как ты и советовал…

– Ну говори уже! Что не так? Сидишь как на похоронах, будто четное число цветочков подарил?

– Да не-е… Нечетное, канеш… Все как положено, шикарный букет – три гвоздики и мимозы-на.

При слове «шикарный» я не удержался, тихо хихикнул в кулак и добавил:

– Эх ты! Розы все-таки надо было достать. На рынке, вроде, есть.

– Да не-е… – отмахнулся Нурик. – С букетом полный ажур вышел. Как ты и говорил. Тут это, – он снова тяжко вздохнул, – не в цветах дело.

– А что не так? – я уже начинал терять терпение.

– Все не так, Мороз… Воспользовались, понимаешь, мной, как девкой воспользовались.

– Ха! Вот нашел от чего страдать. Ты Василину? Того?..

– Притараканил я ей, значит, цветочки. Она поначалу думала, что я в холодильник пришел за пельменями, а цветы случайно нес. А когда вручил ей, сказал, мол, так и так, уважаемая Василина Егоровна, это вам от чистого казахского сердца. А она так зырк на меня подозрительно – и спрашивает, с каких-таких матрёшек мне букеты дарят, а я говорю, что ты сказал, что ей внимания не хватает-на. Мужицкого…

– Твою маковку, Нурик! Так и сказал?

– Ну а чего? Ты же сам говорил.

Я чуть с табуретки не вскочил, так что она подо мной немного станцевала.

– Так ей-то об этом зачем знать, пастушья твоя башка!

– Ну вот. Опять всё как ты говоришь – она и обиделась. Крепко обиделась… Букет вырвала и по мордасам мне им. Глянь, какие царапины, будто кошками в меня кидали.

Он повернулся ко мне в профиль так, чтобы подставить щеку под свет лампы.

– Получается, ты провалил задание, боец… – к щеке я не стал присматриваться, а только махнул рукой.

– Да ни чо я не провалил-на!.. Ты дальше слушай. Хвощет она меня, значит, как фашист партизана, а меня такая, понимаешь, злость взяла. Никогда еще Ахметовых бабы не лупили. Ну, я и не выдержал… – Нурик замолчал, еще ниже склонив черную голову.

– Что не выдержал? – уже начал беспокоиться я. – Только не говори, что ты женщине втащил-на!

– Нет конечно, я вырвал букет, он уже веником стал, а она не унимается, наседает. Ну, я и схватил ее и повалил на кровать, чтобы мягче падать, а сам деру дать хотел. А она цепкая и тяжелая. Вон, гляди, рубашку порвала, почти новую, от отца мне досталась, сносу ей не было-на. Короче, не получилось у меня смыться, держит же меня, я тоже на кровать вслед за ней упал. Прямо на нее.

Нурик снова замолчал, переживая произошедшее. Во взгляде что-то такое взметнулось.

– И-и? – я готов был сам ему вломить затрещину, но еще раз проявил терпение.

– Ну и все… Сам понимаешь, если Ахметов самку под собой почувствовал, то дело кончится этим самым. Будто тумблер во мне переключили. Щелк! И мы уже с ней голые барахтаемся. А дальше как во сне, чуть кровать не раздавили. Час с нее не слазили, на второй круг пошли. Как так произошло, сам не пойму.

– Тьфу, блин! Напугал… Ха! Все же хорошо кончилось…

– Тебе смешно, а как мне теперь с другими женщинами? Лишь только подумаю про других, перед глазами Вася…

И смотрит опять в пол.

– Все так плохо?

– Наоборот… Думать больше ни о ком не могу… Вот что ты сделал? Завтра опять пойду.

Я встал с табуретки и отошёл в свой угол, принялся развешивать одежду в шкаф. По крайней мере, тут никому помощь оказывать не надо, ни моральную, ни физическую.

– А чего траур тогда?

– Стреножили джигита, загнали жеребца в стойло, подрезали орлу…

– Ближе к делу, Нурик! – перебил я.

– Ну короче-на… Прощай, жизнь вольная… – чуть ли не всхлипнул он. – Ты ещё не понял? Я же теперь ни одну бабу не смогу привести. Увидит и выселит она меня, или оторвет чо-нить. Или сначала оторвет, а потом выселит, так и сказала… Эх… Шайтан…

– Держись, брат, – я похлопал его по плечу, хотя самому хотелось ржать во всю глотку. – Такова жизнь… Самое главное, что тебе понравилось. И Василине…

***

Утром я пришел в ГОВД, обдумывая, что надо бы как-то доложиться Кулебякину о моем «крестном ходе» на мясокомбинат и не спалиться, что я там не был. Я, конечно, порасспрашивал Нурика, что там да как у них устроено в общих чертах, но реальной работы не провел, так что надо будет потом как-нибудь на самом деле наведаться туда, чтобы мое лицо руководство запомнило. Ну и, может, действительно получится их взбодрить в плане общественного содействия по охране порядка.

– Привет, Михаил! – я зашел в дежурку. – Как там задержанный?

– Очкастый этот? Так отпустили его… – беспомощно развел руками Баночкин.

Я буквально почувствовал, как у меня земля дрогнула под ногами.

– Как отпустили?! Кто разрешил?!

– Так начальник велел.

– Как это?.. Кто?

Баночкин ответил робко:

– Пришел Трубецкой сегодня утром, сказал, что начальник велел его выпустить.

– Совсем охренели?! – процедил я.

– Саня, да я-то что? Это самое… Мне сказали – и все… Я ничего…

– Да я не про тебя, я в общем, – зажевал я губу, раздумывая, что если Антошенька соврал, прикрывшись начальником, то самое время его прижучить.

Но с другой стороны – Интеллигент был помещен неофициально, под мою ответственность, это ещё только сегодня я собирался выцепить участкового и с его помощью состряпать протокол по хулиганке. А теперь вот ничего не предъявишь Трубецкому. Ведь не было человека в КПЗ. Нужно будет у Кулебякина спросить, какого рожна инспектор уголовного розыска отдает указания дежурному от его имени. Или, быть может, шеф действительно сыграл на стороне оперативника? Разберемся.

Но самое главное, о чём я думал – о маслянистом фитиле и той разбитой бутылке. Нужно подумать, как обезопасить Алёну. Если Интеллигент пытался поджечь хату один раз, что ему мешает второй раз попытаться? Понять бы еще, зачем ему это, и тогда бы я знал, как действовать дальше… Ничего, данные я его записал, найду, никуда он от меня не денется.

Сверился с часами. До планерки еще минут двадцать. Я покормил Мухтара, заскочил к себе, чтобы взять на планерку блокнот, в котором я больше не рисовал человечков и Зарыбинский орнамент, а честно записывал значимые происшествия за сутки из зачитываемой сводки. Почему-то хотелось владеть, что называется, оперативной обстановкой. Как сказал кто-то из известных буржуев: кто владеет информацией, тот владеет миром. Мир мне пока даром не нужен, а вот Зарыбинск хотелось бы охватить.

– Можно? – дверь тихонько приоткрылась, и в мой кабинет заглянула Аглая.

– Привет, входи…

Что она, пришла забрать меня на планерку, чтобы не забыл явиться?

– А я вот пирожков принесла, – проговорила та.

– Спасибо, что так много-то? – я озадаченно смотрел на корзинку, накрытую полотенцем. – Я не красная Шапочка, я столько не съем. И даже не волк.

– А это я вам на двоих напекла.

И теребит это своё полотенце.

– Мухтару нельзя пирожки. Жареное собакам не желательно…

Чистая правда – ради его питания я тут уже и так маленький переворот произвёл.

– Да не с Мутаром, а с Нурланом… – смущенно улыбнулась следачка.

– А-а… – я чесал затылок, не зная, что и сказать, чтобы не расстроить Аглаю. – Ну-у… Спасибо, спасибо!

– Ты ему привет передавай. Он обещал заехать…

– Там такое дело, понимаешь… э-э…

Вот как ей объяснить? Ну, Нурик! Теперь из-за его неуёмного донжуанства мне следачку обижать?

Но женщина грустно кивнула и проговорила:

– Да все я понимаю… старая я для него. Да?

Я слегка поперхнулся. Никогда в жизни я так не ждал планерки.

– Да нет, – проговорил я. – Он даже наоборот, любит таких. В смысле, не старых, а… постарше. Да не старая ты.

– Не успокаивай, Саша, я поняла.

Она чуть повернулась, чтобы уйти, но не слишком решительно.

– Да погоди ты… Я ему все передам и скажу, чтобы зашел к тебе, но – вот ты мне скажи, тебе-то оно надо? Просто Нурик такой… джигит, понимаешь. Они же ветреные. Перекати-поле. Сегодня здесь юрту поставит, завтра там…

Я изобразил руками пустынные ветры. Да когда же это кончится?

– Ага, таким подавай кобылку помоложе… – горько усмехнулась следачка.

– Да что ты зациклилась на своем возрасте?

– Со мной только поматросить можно…

Не могу я смотреть на грустную женщину, даже если мне её давно выпроводить хочется.

– Не говори глупостей, – сказал я жизнерадостно, как мог. – Да на тебя и молодые заглядываются.

– Не успокаивай, Саша, не поверю.

– Да правда!

– Кто, например? – во взгляде Простаковой блеснула надежда.

Я не захотел разрушать ее, да и за свои слова надо отвечать, поэтому выдал как на духу:

– Например, твой ближайший коллега. Голенищев.

Повисла драматическая пауза.

– Кто? Авдей Денисович?

– А у тебя там несколько Голенищевых в кабинете сидит? – улыбнулся я. – Авдей Денисович…

– Да ну-у… не может быть, – женщина даже села на стул.

Но в лице её определённо что-то потеплело. Она мечтательно задумалась.

– Информация из достоверных источников. Но, учитывая деликатность ее содержания, прошу не выдавать источник. То есть меня.

– Ну у него же эти… усы… такие, как щетка обувная. Смешные. И он… странный.

– Усы можно и сбрить, странность – наоборот, индивидуализирует, так сказать. Во всяком случае, тут человек сохнет по тебе одной, а Нурик сохнет по многим.

– Спасибо, Саша, – зарумянилась следачка, а в глазах ее блеснули искорки хорошего настроения. – Я пойду…

Аглая вспорхнула бабочкой, даже удивительно с ее-то габаритами.

Я тоже засобирался на планерку. Взял, наконец, блокнот, посмотрелся в зеркало (его недавно прикупил в универмаге и повесил в кабинете), поправил на рубашке погоны и галстук на резинке. Надо бы в парикмахерскую сходить. Какие стрижки сейчас в моде для мужчин? А в моде сейчас прически повышенной лохматости, не до плеч, конечно (хотя и такие экземпляры частенько встречаются, но это явно не мой вариант), а когда ушей не видно. Я такие не очень люблю, считаю, что уши у мужика должно быть видно, да и в милиции требования к внешнему виду особые. Стрижки сотрудники носят короче остальных сограждан. Хотя на улице уже никого патлатыми мужчинами и парнями не удивишь. Эта битловская мода, что просочилась в шестидесятые в СССР, уже намозолила гражданам глаза и никого в шок не ввергала. А в студенческой среде, так и вовсе коротко стриженных днем с огнем не сыщешь. Если стриженный – значит, либо из глухой деревни, либо с военной кафедры.

Поразмыслив о внешнем виде, я потопал на планерку. Зашел в кабинет Кулебякина, уже продумывая, как потом ему высказать и не обидеть насчет освобождения Интеллигента, но с порога встал как вкопанный. Вместо шефа в его кресле и с его кружкой в руке сидел ухмыляющийся Рыбий Глаз.

Глава 11

Я думал, мне померещилось, но нет. Рыбий глаз собственной персоной! Сидит, гад, щурится и прихлебывает прямо из кружки шефа. Судя по запаху – не чай вовсе, а кофеек дефицитный дует. Какого хрена он здесь забыл? Кокарду ему в жопу!

– Морозов! – зацепился за меня взглядом Купер. – Почему опаздываем?

– А где шеф? – спросил я сотрудников, будто не замечая вопроса подполковника, и как ни в чем не бывало сел на свое место в ряду коллег.

– Я теперь твой начальник! – рявкнул Рыбий Глаз.

А я лишь снисходительно повел взглядом: мол, не ори, не глухие...

– Здравствуйте, товарищи, – уже успокоившись, проговорил официально и покровительственно подпол, обращаясь ко всем.

Началась планерка, видимо, я был последним, только меня и ждали.

– Все вы меня прекрасно знаете, – покачивал ногой Купер. – Майор Кулебякин заболел, слег с сердцем. Состояние не тяжелое, но серьезное. Сбежал из строя, так сказать, возможно, надолго… Руководство приняло стратегически верное и важное решение – прислало временно исполнять обязанности меня. На носу закрытие полугодия, подготовка к третьему кварталу, важный и ответственный момент в работе вашего, а теперь уже и нашего отдела. Настраивайтесь, товарищи, на плодотворную работу, филонить никому не позволю… Я вам не Петр Петрович!

Последние слова он уже произнес с нажимом и почти вернулся на крик. Присутствующие вздохнули, щупали глазами линолеум под своими ногами, будто там были диковинные узоры. Никто, естественно, не возразил.

Оно и понятно. В этом плане выбора у ментов никогда не было – какого дурака поставят, с тем и работать. Начальник дурак – это полбеды, хуже, когда дурак научится руководить. Умение руководить приходит к дураку не сразу, а по мере перекладывания своих обязанностей и ответственности на плечи подчиненных. Хотя я не слышал, чтобы в СССР у руля в системе МВД много было таких. Все же, идейных и активных тоже пока массово продвигали. Но Купер ни к тем, ни к другим не относился, это сразу видно. Он далеко не дурак, и от него за версту несло нездоровым карьеризмом и жаждой чего-то большего, чем просто должностюшка в тепле. Власти? Денег? Пока еще не понял. Да и какая власть в провинциальном городке… Появление его здесь – странный и сомнительный ход. Променять одно из начальственных кресел главка на управленца в захолустным ГОВД? Тут что-то поинтереснее должно быть, не бьётся картинка.

Зачем он тут? Нутром чую, что-то здесь не так… Погон даю на отсечение, это он Интеллигента из КПЗ выпустил. И ничего ему не предъявишь, ведь поместил я карманника туда неофициально.

Сначала планерка протекала как обычно. Рыбий Глаз взялся за работу. Терпеливо выслушал доклад суточной сводки от дежурного. Но в отличие от нашего настоящего шефа, ни одно зачитанное происшествие его не зацепило. Сразу видно – истинный кадровик, далек от реальной работы. И почему прислали именно кадровика? Обычно на должности начальников органа (даже временно) ставят людей с опытом следственной или оперативной работы. Ну, на крайняк, штабиста могут всунуть, который статистикой вертит, показатели тасует и тем полезен, а тут кадровик… Я повертел головой на соседей – ну ведь странно же? Не то чтобы я был знатоком милицейской управленческой кухни, но это все само в голове всплыло, видимо, от предшественника нахватался. И вообще, мне теперь трудно разделять что свое, а что «чужое» в имеющихся познаниях, когда что-то обдумываешь. Теперь кажется, что я всегда это знал… Вот уж странное дело – эта вторая жизнь.

Тем временем после окончания доклада Купер вместо того, чтобы спросить дежурного следака и инспектора угро за темнуху по краже складского оборудования, вдруг задал вопрос совсем по другой теме:

– Кто у вас заведует служебно-политической подготовкой?

– Я, – встала кадровичка, одергивая юбку. – Инспектор кадров старший лейтенант внутренней службы Вдовина.

– Да помню я тебя, Мария Антиповна, – улыбнулся вдруг Купер, тут же он зацепился сальным взглядом за коленки женщины и повел им чуть выше, до кромки юбки. – Ты одна этим занимаешься? А Кулебякин?

– Начальнику некогда, а замполита у нас по штатке нет, занятия провожу согласно учебному плану главка.

– В общем, так, товарищи… Тетради по политической подготовке мне на проверку сдать, – обвел всех рыбьим глазом Купер и снова остановился на Марии Антиповне. – А ты план предоставь. Посмотрю, что ты там преподаешь.

– Так он типовой, на год утвержден, у вас такой же…

– Вот скажи мне, Вдовина, а разве можно в таком деле, как политико-воспитательная работа с личным составом, все учесть на год вперед? А? Обстановка в мире меняется с каждым днем, с каждой минутой, с каждой секундой! Плохо, товарищ Вдовина, очень плохо… Вы должны следить за международной панорамой, за политико-правовой базой, за социалистическим мировым курсом, и все это умело и органично включать в план занятий, – разошёлся Рыбий Глаз, будто песню пел. – Сотрудник милиции должен быть образцом политической грамотности, гласом партии, правительства, а вы тут штаны просиживаете! В общем, так… с сегодняшнего дня занятия по политической подготовке буду проводить лично! Ежедневно. Начнем сегодня же после обеда. В 14.00 жду у себя в кабинете весь личный состав. Все ясно?

– Простите, Евгений Степанович, – глаза кадровички сверкнули. – По плану – одно занятие в неделю. Ежедневно – это слишком много…

– Я неясно выразился? – оборвал Купер. – Майор Кулебякин все запустил к чертовой бабушке! Мне теперь разгребать…

– Разрешите спросить, товарищ подполковник, – несмело поднялась Аглая Степановна.

– Следователь? – критически оглядел ее с ног до головы новый начальник, но взгляд его был холоден и на этот раз ни за что не зацепился. Видно, не прельщали его формы Аглаи.

– Так точно… старший лейтенант юстиции Простакова.

– Что у тебя? Бланки на следующей неделе придут. Бумаги нет, экономьте.

– Я хотела спросить… а работать когда?

– Что значит – когда, Простакова? Это ты фамилией своей прикрываешься?

Но та не стушевалась, не села снова на стул.

– Извините, Евгений Степанович, но если каждый день занятия будут… когда работать-то? У нас же сроки по уголовным делам, по материалам. По приостановлению, по окончанию производства. Опять же, перспективу светлых дел в суд надо выдать. Вот сегодня, например, у меня на после обеда люди вызваны, мероприятия следственные запланированы.

– Отставить мероприятия! У вас тут что? Самоуправство? Почему с начальством не согласовано?

– Что не согласовано? – опешила следователь.

– Мероприятия!

– Ну-у, не знаю. Как-то всегда сами справлялись, – вздохнула женщина.

– А теперь! – воздел указательный палец Купер и потряс им. – Такого не будет! Мы, как говорится, старый мир – разрушим! С сегодняшнего дня все мероприятия согласовывать со мной. Ясно?

– Устно или рапортом с визой? – уточнила Аглая.

Купер подумал, поморщился, почесал лысину, потянул себя за брылю и пробурчал:

– Можно устно.

– Тогда разрешите прямо сейчас и согласовать, – не унималась Аглая. – Чтобы потом вас не тревожить.

– Ну… Что там у тебя? – свел брови Купер.

– Нам проверку показаний по Коврижкину нужно провести, чтобы закрепиться в обвинительном, он, вроде, согласился, но на СПЭК у него отклонения нашли. Заключение медиков еще не готово, сейчас комиссия работает, коллегиально решают. Может, лучше следственным экспериментом доказательную базу подкрепить, тем более, трасология показала, что следы перекуса на проволоке пломбы оставлены кусачками, изъятыми у Коврижкина.

– Да, – многозначительно кивнул Купер.

– Что – да? – не унималась Простакова.

Я ощутил, что буквально с увлечением наблюдаю за их диалогом.

– Вот что вы мне голову своими этими следственными штучками морочите? – дёрнулся Купер. – Не можете такую мелочь без руководства решить?

– Так вы же сами сказали согласовывать с вами…

– Ну не каждую же мелочь, только глобальное, значимое…

– Поняла, Евгений Степанович, – следователь искренне кивнула, но я догадывался, что на самом деле Простакова не так проста, во всяком случае, в том, что касается ее работы. – Тогда разрешите спросить глобальное?

– Что ещё? – скривился Купер и стал перебирать пальцами пуговицу кителя.

Очевидно, так сразу он этого не ожидал. Думал, будет у него время, пока следователи дозреют, как возразить, а он тем временем что-то новое придумает. Аглая же Степановна ровно проговорила:

– Нам для выполнения перспективы по полугодию не хватает три дела в суд подготовить, может…

– Так! Хватит! – оборвал ее Купер. – Это все мелочи, в рабочем порядке такие вопросы решайте. Все… Если вопросов ни у кого нет, то жду вас в 14.00, чтоб как штыки были… А ты, Баночкин, обзвони всех, кто на выходном и после смены, пусть тоже прибудут. Посещение занятий для всех обязательно.

– Товарищ подполковник, так люди после суток отдыхают, – развел руками дежурный.

– Некогда отдыхать, у нас закрытие полугодия!

Рыбий Глаз даже ладонью по столу хлопнул, но как-то без прежнего запала.

– И мне приходить? – растерянно пробормотал Михаил.

– Я на каком языке разговариваю? На индейском?

– Нет такого языка, – кто-то негромко бросил в воздух смелую фразу.

– Вот именно, что нет! – хлопнул теперь уже кулаком Купер. – Не нравится? Рапорт на стол – и на вольные хлеба! Да у нас за забором на ваши места очередь из желающих стоит!

– Простите, Евгений Степанович, – снова вступила в разговор кадровичка. – Но у нас хронический некомплект… а с высшим образованием, так вообще сотрудников только двое. Простакова и Морозов.

Купер снова занес кулак, чтобы стукнуть по столу, но тут кто-то постучал в дверь. Она сразу открылась, и на пороге вырос лейтенант. Форма милицейская, а сам загорелый, непогодой и ветрами тертый, как тракторист или хлебороб, что в колхозе почти одно и то же.

– Разрешите? – спросил удивленно парень лет тридцати с внешностью простой и крепкой, как советский утюг.

Оттопыренные уши, забористый черный чуб, идейный блеск в глазах и мозолистые руки – вот первое, что бросалось в глаза в его внешности. А, еще форма… вроде, чистая, опрятная, но сидит, как на медведе седло. Ему бы робу или ватник да кирзачи. И настоящий советский труженик с плаката получится.

– Почему опаздываешь? – недовольно бросил Купер.

– Виноват, товарищ подполковник, а вы кто?

– Новенький? – вопросительно уставился на кадровичку Рыбий Глаз. – Что-то я его на сдаче физо не видел.

– В отпуске был, – кивнула та. – Инспектор уголовного розыска Иван Силантьевич Гужевой.

– Лейтенант Гужевой, я теперь у тебя начальник, – Рыбий Глаз важно откинулся в кресле.

– Временно… – добавил я.

– Кто сказал «временно»? – завертел головой на короткой, как у поросенка, шее подполковник. Казалось, он как и свинья, не сможет, даже если захочет, посмотреть вверх и увидеть небо.

– Я.

– Следи за языком, Морозов, – пробурчал Купер. – Сам знаешь – нет ничего более постоянного, чем временное. Я еще проверю, как ты там испытательный срок проходишь… Только дай повод – вылетишь по отрицаловке.

Теоретически, как выпускника ведомственного ВУЗа и молодого специалиста, органам меня увольнять совсем не с руки, но это не значит, что такого не могло произойти. За проступки, не совместимые со службой и моральным обликом сотрудника (вроде, так у них это называется), могли запросто турнуть. И не теоретически, а практически, и в этом заинтересованность Купера явно прослеживается. Вот еще одна загадочка: почему он желает от меня избавиться? Ну, допустим, не нравлюсь я ему – и что? Не похоже на личную неприязнь, хотя она тоже присутствует.

– Разрешите сесть? – спросил Гужевой.

– Не разрешаю, почему опоздал?

– Товарищ подполковник, добирался долго… Из отпуска. Только приехал, и сразу на работу.

– Вот, товарищи! – Купер призывно тыкал пальцем в Ивана. – посмотрите на него! Отдых ему дороже службы. Не мог заранее выехать со своих морей? Или где ты там отдыхал? Наверняка на море. Посмотрите, какой загорелый и свежий. Где твоя тетрадь по политической подготовке, лейтенант?

– Виноват, товарищ подполковник, – обиженно пробубнил Ваня, – не на морях я был, а в родном колхозе. На посевной помогал, а после трактора чинил, много там работы, не смог в отпуске без дела сидеть. Всю жизнь в колхозе «Заря» работал, а в милицию как передовик по комсомольской путевке попал. Но сердце болит за родные края, вот и помогаю…

– Гляди, какой молодец! – саркастично всплеснул руками Купер. – Мы теперь должны тебе медаль дать? Тебя государство поставило по комсомольской путевке общественный порядок защищать, а не трактора чинить! Неправильные у тебя приоритеты, товарищ Гужевой, не с того службу начинаешь, лейтенант, ой не с того…

– Так и там, и там успеваю… Каждый год колхозу помогаю, в свободное от службы время.

– А в свободное от службы время – нужно собственную политическую безграмотность устранять, книжки правильные изучать, постановления Съезда штудировать, а не вот это все... Садись, Гужевой… На карандаш я тебя взял.

Подполковник удовлетворенно перевел дух и продолжил.

– И последнее… Хорошая новость, товарищи, пришел приказ – назначить инспектора уголовного розыска Зарыбинского горисполкома лейтенанта милиции Трубецкого Антона Львовича на должность старшего инспектора того же отдела. Хоть кто-то у вас работает. Поздравляю, Антон Львович, вы заслужили. Теперь вы официально командуете уголовным розыском.

Раздались вялые аплодисменты, а Мария Антиповна спросила:

– У Антона Львовича же образование не позволяет встать на должность старшего… Вот мы его и придерживали, пока он заочно не отучится.

– Считайте, что уже отучился, – поморщился Купер. – Вы лучше порадуйтесь за коллегу, товарищ Вдовина.

– Я рада, – натянуто улыбнулась кадровичка. – Просто если так можно было, то у нас есть некоторые сотрудники, которые тоже могли бы…

– Так! Все! Нечего рассиживаться! – не дав договорить, постучал ладонью по столу Купер. – По рабочим местам, товарищи, и после обеда жду вас у себя.

После планерки коллеги чувствовали себя выжатыми лимонами. Даже лица такие же – кислые и в пупырышку.

Вот совсем недавно многие ворчали и тихо обижались на Кулебякина. Но сейчас его мысленно вспоминали добрым словом. Все познается в сравнении. Человек такая скотина, которой всегда мало. Быстро привыкает к хорошему и ищет в этом хорошем плохое. Разные там глазки в картошке.

После планерки я направился в кадры, обсудить с Марией нового начальника. Туда же пришел Гужевой, заполнял какие-то кадровские бумажки.

Ни я, ни мое подсознание его не помнили, видимо, Сашок перевелся в Зарыбинск, когда Гужевой был уже в отпуске. Парень, вроде, неплохой. А мне как раз нужны союзники. После ухода Кулебякина из помощников у меня остались только женщины – Аглая и Мария, а они не в счет, не привык я на женщин опираться. А мне нужно найти Интеллигента, вывести на чистую воду Трубецкого, ну и еще дельце сегодня одно к планам приплюсовалось – выкурить к чертям собачьим из Зарыбинска нового начальника.

Тут или он меня, или я его…

– Привет, – протянул я руку парню. – Александр, кинолог.

– Ваня, – пожал он мне ладонь крепко, как кузнечными клещами. – Не знал, что нам кинолога дали. Это хорошо. Вот в деревне у нас дед Ефим всегда с собакой на охоту ходит. Полезная вещь, с ней он больше всех добычи бьет.

Ладно, значит, мы и вправду не знакомы.

– Собака не вещь, а боевой друг, – улыбнулся я. – Пойдешь курить, заходи, покажу. Пёс что надо… Кстати, ты про серийные карманные кражи ничего не можешь рассказать? До твоего отпуска они совершались? Они нам раскрываемость по отделу портят…

Только мы разговорились с оперативником, как в кабинет заскочил взмыленный дежурный. Не Баночкин, а его сменщик. Уже в возрасте и в звании капитана. Видимо, в прошлых службах получил звездочки, явно не в зарыбинской дежурной части.

Снова откуда-то выскочили данные – нынче в дежурку дорабатывать отправляли тех, кто уже не может топтать улицы в патруле, бегать за жульем. Или просто не хочет работать в силу возраста. В дежурной части, считалось, работать попроще. Вот и этого старика, похоже, когда-то уважили, не на пенсию турнули, а разрешили сесть в кресло дежурного. А вообще-то выглядит так, будто еще Великую Отечественную прошел. Возможно, так оно и есть.

– Морозов, вот ты где… – тяжело дышал капитан, держась то за грудь, то за живот. – Там тебя начальник вызывает.

– Афанасич, – поморщился я. – Скажи, что меня не нашел. Потом зайду.

– Да ты что, Саша! Он с меня не слезет! Сходи к нему, там на тебя жалобу кто-то накатать хочет.

– Какую жалобу?

Я поморщился. Ерунда всё это, но жалобы мне сейчас были ни к чему.

– Якобы паспорт ты у кого-то отобрал.

– Врут, негодяи. Морозов у честных людей паспорта не забирает.

– Ну ты это… Все равно сходи, а.

– Ладно, Афанасич, из уважения к твоим сединам, – я встал и направился к двери.

Глава 12

– Морозов! – впился в меня взглядом Рыбий Глаз. – Ты узнаешь этого гражданина?

Я честным и полным нарочитого любопытства взором посмотрел на немного взъерошенного Эдика. Он стоял в кабинете Кулебякина (вернее, теперь уже Купера) и, переминясь с ноги на ногу, зыркал на меня исподлобья.

– Нет, – спокойно пожал я плечами. – В первый раз вижу этого вульгарно одетого товарища. Товарищ подполковник, он напоминает мне карикатурного персонажа из журнала «Крокодил». Простите, гражданин, за прямоту, но при визите в милицию вы бы могли одеться и поскромнее. Тут вам не цирк, а клоунов и без вас хватает.

– Как это – в первый раз видишь?! – Купер аж привстал. – Ты у него паспорт вчера отнял… Вспоминай!

– Евгений Степанович, – продолжал я со спокойствием змея Каа из мультика про Маугли. – Забирать паспорта у граждан – это нарушение административного законодательства. Что вы такое говорите? Сотрудник советской милиции никогда не станет так поступать.

– Врет он все, товарищ начальник! – не выдержал Эдик. – Вчера возле кинотеатра напал на нас! Избил, паспорт забрал! Велел сегодня прийти в ГОВД за ним, сказал, что будет чихвостить меня профилактикой какой-то. А я вот сразу к вам, напрямую пошел…

– Как напал? – ошалело вертел глазами Купер, как неваляшка, и сам немного проворачиваясь вокруг себя то в мою сторону, то к визитёру. – Когда напал? Вы уверены?

– Днем дело было, точно не помню, когда, но сразу после дневного киносеанса про цыган… Он тоже кино смотрел, с двумя девушками приходил.

– Вот видите, Евгений Степанович, – тянул я едкую лыбу. – Перегрелся гражданин, привиделось. Сами посудите, где это видано, чтобы сотрудник советской милиции в рабочее время в кино ходил? А? Да еще и сразу с двумя дамами. А ведь вчера у меня был самый настоящий рабочий день. Кстати, можете табель рабочего времени посмотреть и с регламентом свериться, – произнёс я почти спокойно, ведь кадровичку и некоторых других своих коллег я уже подговорил. – Здесь я был, в горотделе.

– Врешь! – бессильно выдохнул Эдик. – Ты нас избил, у меня свидетели есть!

– Избил? Кого это – вас? – задумчиво чесал лысину Купер, теперь задача подловить меня не казалась ему такой простой, как сначала.

Но он не терял надежды со мной расправиться. Вон с какой радостью принял жалобщика, думал, я тут же во всем признаюсь, как честная Маша, но я не Маша и не всегда такая уж честная…

Сейчас я еле сдерживался, чтобы не съязвить, мол, не умеешь ты, лысый, людей колоть, а еще целый подполковник. Бесишь ты меня, Купер. Вот почему картошке можно выковыривать глазки, а людям, которые бесят, нет?

– Избил меня… – стал перечислять Эдик, – Завьяла и Рюму.

– Завьял и Рюма? – сквасил я недоумённую физиономию. – Это персонажи из какого-то мультика?

– Это кореша мои! – выкрикнул Эдик. – Завьялов и Рюмин. Ты их вчера видел, я могу их привести! Они все подтвердят!

– Конечно, гражданин, – пожал я плечами, – приводите… Только десять милиционеров скажут, что вчера днем я был здесь, на рабочем месте.

– Ничего не понимаю, – расстегнул китель новый начальник. – Так он у вас паспорт забрал или нет? Вы заявление будете писать?

– Он забрал! И избил.

– Погодите, гражданин, – я сощурил глаз, как лейтенант Коломбо перед разоблачающей фразой, – скажите, а этим Рюмину и Завьялову по сколько лет?

– Откуда я знаю! – психовал Эдик.

– Школьники? – поинтересовался Купер.

– Нет, конечно, за двадцать далеко… Точно не скажу. Взрослые они.

– Ну вот! – всплеснул я руками. – Еще одно доказательство, что гражданин или намеренно брешет, или с кем-то меня путает. Заблуждается. Как я мог избить троих взрослых, как было сказано, мужиков, Евгений Степанович? А? Я не богатырь, спортом не занимаюсь, вы и сами не так давно видели мои возможности на сдаче физо.

Мне не зазорно даже было такое про себя сказать. Ведь они оба знали, что всё не совсем уж так – вот только предъявить ничего не смогли бы. А похоже, что Рыбий Глаз не только не нашёл ответа – он, наконец, мне поверил. Купер потер пухлый нос, задумался, видимо, вспомнил сдачу физо, где я влез в последний вагон. Невдомек ему, что мои физические данные растут, что называется, не по дням, а по часам. Ну и в мужчине самая главная мышца – все-таки мозг.

– Зуб даю, гражданин начальник! – не унимался Эдик. – Он с кирпичом в руке на нас кинулся. Как бешеный!

– Хм… Лейтенант милиции – и с кирпичом, – я осуждающе поцокал языком и покачал головой. – Очень и очень сомнительно… Вы, гражданин, еще скажите, что базарил, как это называется, по фене…

– Да-да! Базар воровской присутствовал! – уцепился за мою фразу Эдик, как за соломинку.

– Вот! – широко махнул я на жалобщика. – Что и требовалось доказать. Всякую ерунду собирает. Извините, конечно, гражданин, но мне кажется, что вы ведете себя, как осёл. Я имею в виду ваши умственные способности.

– Я не осёл! Я не тупой!

– Не тупой? – снова прищурился я. – А это легко проверить. Вот скажите, какие гласные буквы есть в слове «зима»?

Эдик на пару секунд задумался, наморщил лоб, а затем радостно выдохнул:

– «И»… «А»…

– Ну вот! А говорите, что не осёл…

– Хватит! – хлопнул по столу рукой Купер. – Прекратить балаган!

– Я думаю, что все… инцидент исчерпан, товарищ подполковник, я могу идти?

– Иди, Морозов, работай, – устало выдохнул Рыбий Глаз, повернул голову к Эдику и разочарованно добавил. – А вы, гражданин, если будете и дальше врать… привлечем вас за ложный донос.

Настроение у Купера явно упало, убедил я его в своей правоте. И теперь он был раздражен и зол на Эдика.

– Да не вру я! Это правда! Паспорт верните! – взвизгнул Эдик.

Я поспешил покинуть кабинет, чтобы Эдик больше не стеснялся моего присутствия и вволю повыносил мозг Куперу.

Вернулся к себе в кабинет. Там меня уже ждал Серый.

– Привет, Сан Саныч! Ты что с моей сеструхой сделал?

– Привет, бандит! А что случилось?

– Я когда сообщил ей сегодня утром, что пойду к тебе, она сказала привет тебе передать. Прикинь?

Тот весело и недоумённо ухмыльнулся. Я же не стал вдаваться в подробности.

– Да? Ей тоже передавай… – я дождался, пока Серый угукнул, потом добавил: – Слушай, Андрюха… А у вас дача есть?

– Есть, а что? Но мы там картошку не садим. Кусты просто растут полузаброшенные, абрикосы, вишня. Больше не помню.

– Кусты – это хорошо, – задумчиво проговорил я. – Спрятаться можно…

– Кому спрятаться? Зачем?

– Тут такое дело… Короче… Интеллигента выпустили.

– Как – выпустили? – скрипнул зубами паренек.

– У нас новый начальник, не жалует он меня. Никого не жалует, кроме одного мутного сотрудника. В общем, палки в колеса ставит – и сегодня утром Интеллигента выпустил. А Куценко ведь не просто так с зажигательной смесью под окнами вашими маячил. А если он вернется? Пока я его не поймаю, вам бы лучше на дачу переехать. Как считаешь?

– Ну да… А как я сеструхе это объясню? – призадумался Серый. – Если только ты сам ей скажешь… Тебе она сто пудов поверит.

– Давай я скажу, сегодня же вечером к вам заскочу… Вот только зачем Интеллигенту поджигать вашу квартиру? До сих пор не пойму… Есть мысли?

– Ну… Убить меня хотел. Из мести, – предположил Серый.

– Нет… Слишком ненадежный и сложный способ. И дома тебя на тот момент не было. Что ещё?

– А может, он просто хотел поджечь квартиру, чтобы мы ни с чем остались? – выдал вдруг гениальную мысль Серый.

– Продолжай, – закивал я, уже догадываясь, куда он клонит.

– Вот смотри, – оживился тот. – Когда карманник меня натаскивал, говорил, что я находка. Ну, типа, самородок в таком воровском искусстве. Лучший его ученик. А потом появился ты, Сан Саныч, и все планы ему порушил. Меня из трясины вытянул, его ни с чем оставил. Так, может, он просто пытался вернуть меня?

– Логично, – кивнул я. – Он поджигает квартиру. Вы остаетесь без жилья, без мебели, вещей и бытовой техники. И податься вам особо не к кому.

– И тогда бы он снова предложил мне заняться щипачеством, потому что с сеструхиной зарплатой только на один холодильник год надо копить.

– Вот сукин сын… Хитро придумал. Видно, ценит он тебя.

***

Этот день выдался насыщенным. Я съездил с Мухтаром в составе оперативной группы на два происшествия, после решил-таки свинтить с работы и отправиться на поиски Интеллигента – проверить адрес, который записал с его слов.

Оставил Серого в своем кабинете, велел принимать «посетителей» и если что – говорить, что кинолог отлучился за собачьими харчами. Закупается, мол... Не стал я отпрашиваться у Купера, чтобы его не расповаживать. Хотя если тот спалит мое отсутствие (даже по уважительной причине), запросто может взыскание влепить. Я это понимал, но кто не рискует, тот не победит.

Я переоделся в обычную одежду. Комплект приличного гражданского прикида, не рабочего, теперь всегда висел в кабинете.

Вышел за территорию ГОВД, прикидывая, с какой автобусной остановки мне лучше уехать. Сзади кто-то посигналил, и ко мне вдруг подкатила белая новенькая шестерка. Таких машин в Зарыбинске было не так много, ведь первые серийные экземпляры ВАЗ-2106 сошли с конвейеров недавно, примерно пару лет назад. Новая модель потеряла фиатовский облик, ей была уготована судьба настоящей советской классики.

– Слышь, начальник, – из «шахи» высунулся Эдик. – Паспорт верни… А то…

– А то что? – хмыкнул я.

– Джинсы, – вдруг выпалил Эдик. – Почти даром, всего девяносто рэ. Заграничные. Хочешь, достану? Кроссовки как у меня, ГДР-овские, хочешь? Глянь, во! ФирмА! И еще много чего могу достать. Отдай паспорт, будь человеком… Мне в командировку завтра. А?

– Девяносто? За джинсы? – поморщился я скептически. – Это ты называешь почти даром?

– Конечно! Они в Москве от ста двадцати стоят, а в нашем захолустье все двести просят. Я по себестоимости тебе отдам.

– По себестоимости? – я вгляделся в Эдика, в его модный прикид, прическу, манеру поведения, вспомнил фишки его речи.

И пазл сложился. Все говорило об одном – Эдик не гопник, не шантрапа и не подзаборный хулиган. Как я сразу не догадался? Хотя, признаться, особо и не задумывался.

– Погоди… Так ты что? Фарцовщик?

– Тише, начальник, тише… Я вижу, ты не по ментовским законам дела разруливаешь, садись в машину, договоримся.

– Короче, Эдик, – я открыл дверцу и сел на переднее сиденье. – Если повозишь меня немного сегодня, то, может, и договоримся. Ну и джинсы, конечно…

– Ваще не вопрос, начальник, говори адрес. Куда едем?

Я назвал адрес Интеллигента, и мы поехали. Эдик отлично знал город. Но фарца в Зарыбинске? Я думал, что она только в более-менее крупных городах процветает. А надо бы его немного проверить, не врет ли…

– Короче, Эдик, мне нужны джинсы, пара рубашек модных, ну, сам знаешь каких – зауженных, и чтобы рисунок не фуфлыжный василек был. Еще… водолазка или лапша, ну и пиджачок, типа как у тебя. Да… Еще туфли и ремень в один цвет. Кожа-рожа… Записал?

– На подкорку записал, – постучал пальцем по своей голове фарцовщик. – Только все это недешево обойдется. Нет, я, конечно, скидку сделаю, но я, сам понимаешь, товар не из воздуха беру, закупаюсь в столице.

– По деньгам договоримся, не обижу, – хмыкнул я. – Лавэ на кармане имеется.

Мы приехали по нужному адресу. Трехэтажный солидный кирпичный дом. Сразу видно, что квартиры в нем с высокими потолками. Это не панельный «курятник». Видимо, здесь проживали граждане рангом повыше.

В СССР все равны, но некоторые всегда равнее других. Им не надо стоять очереди за колбасой, ее можно получить с черного входа, им не надо записываться на приобретение мебели и ждать месяцами шкаф или «стенку». Даже в нашем небольшом городке такое «равенство» ощущалось. Я уже испытал его, когда закупился на днях из-под прилавка в местном «Гастрономе», используя «хлебную» карточку, подаренную мне директором магазина – Матвеем Исааковичем Милем, которую он мне жаловал в благодарность за найденный телевизор.

– Жди здесь, – приказал я Эдику и направился к нужному подъезду.

Поднялся на второй этаж. На звонок давить не стал, Интеллигент вряд ли откроет, когда в глазок посмотрит. Встал сбоку от двери и стал ждать.

С третьего этажа кто-то начал спускаться. Это оказался пионер в шортах и футблоке. Почему-то в галстуке, каникулы же. Судя по всему, он направлялся в школу.

– Мальчик, рубль хочешь заработать? Позвони в эту дверь, а я тут сбоку постою. Там мой друг живет, хочу сюрприз сделать. Договорились?

– Дяденька, а вы не обманете?

– Нет, вот, держи, – я протянул ему купюру. – Звони.

– Тогда трешку давайте, рубля мало, – нагло заявил пацан.

Ишь ты. А жители этого дома торговаться определено умеют. И рубль для пацана – не бог весть какие деньги, это сразу видно. Зажиточный тут народец обитает.

– Давай обратно рубль, другого попрошу помочь, – я протянул руку, сделав вид, что хочу забрать тугрик, – а еще пионер называется…

– Ладно, ладно… Рубля хватит! – затараторил маленький барыга.

Пацан подошел к двери и нажал на кнопку. Звонок мерзко задребезжал. Его звук напомнил ржавый будильник и звук пилы одновременно.

Никто не открыл.

– Звони еще, – сказал я, выждав с полминуты.

Пионер снова нажал на кнопку, но никто не торопился нам открывать.

– Дяденька, можно я уже пойду? Я на отработку в школу опаздываю…

– Нажми последний раз и иди.

– Вовка! Ты чего там? – раздался сверху по лестничной клетке чей-то знакомый мужской голос.

– Пап! Я дяденьке помогаю сюрприз сделать. За спасибо!

– Иди в школу, и сколько раз было тебе повторять – никогда не разговаривай с незнакомыми людьми на улице. А то цыгане украдут!

– Так я не на улице, я в подъезде, пап!

Меня отец Вовки не видел, я стоял за изгибом лестничной площадки. Его перекрикивания с сыном уже испортили мой сюрприз для Интеллигента. Орут на весь подъезд, теперь, если карманник и был внутри хаты, уже точно затаился.

– Я не понял, ты там не один? – возмутился мужик.

Послышались шаги. Почему голос мне знаком? Кто Вовкин отец?

И вот мужчина в богатом, на восточный лад халате и в расшитых золотой ниткой тапочках спустился к нам.

– Эрик Робертович, – улыбнулся я. – Добрый день, у вас смышленый сын.

– Александр Александрович? Вы? Я уже плохое было подумал…

– Ну что вы, я попросил вашего сына позвонить в дверь, кстати, вы знаете гражданина Куценко Дмитрия Алексеевича?

– Ну, конечно… Вот же его квартира, а что случилось?

В это время сквозняком захлопнуло дверь на третьем этаже. Видимо, председатель горисполкома Покровский оставил ее открытой. Та с силой бухнула, создав поток воздуха в подъезде, и от этого потока вдруг распахнулась дверь квартиры Интеллигента.

– Смотрите! – крикнул Вовка. – Она была и не заперта! А я столько раз звонил!

– Рад был повидаться, – я спешно пожал руку Эрику Робертовичу. – Как Эльба? Как супруга?

И, не дожидаясь ответа, нырнул в квартиру Интеллигента. Хотел прикрыть за собой дверь, но порог уже пересекал товарищ Покровский.

– Вовка! Марш в школу! – бросил он через плечо и шагнул за мной.

– Странно… Никого нет, а квартира открыта, – пробормотал председатель горисполкома. – Надо разобраться… Может, обворовали? Вас кто-то вызвал? Соседи? Дмитрий Алексеевич! Ау! Вы здесь?

В ответ тишина. А моя интуиция уже почуяла неладное.

– Эрик Робертович, я вас попрошу ничего здесь не трогать.

– Почему? Думаете, все же обнесли, да? Что-то я боюсь дальше проходить. Мрачно здесь и шторы задернуты. Ни лучика не видно, будто в склепе могильном. Александр Александрович, вы как сотрудник можете проверить, там точно никого нет?

Это-то я и собирался сделать.

– Конечно, оставайтесь здесь, только не трогайте ничего, не оставляйте своих отпечатков.

– Все, все, я понял, – Покровский убрал руки в карманы халата, демонстрируя свою послушность.

Сейчас он мне показался ничего так мужиком. Не то, что при первой нашей встрече.

Вот будет хохма, если я сейчас выволоку из-под кровати прячущегося там Интеллигента, как же мне придется потом объясняться с Покровским? Ведь я здесь неофициально. Никто ничего не заявлял, а личным сыском я не имею права заниматься, я не следак и не опер, и даже не участковый. Да пофиг, главное – найти карманника, а там что-нибудь да придумаем.

Из прихожей я, миновав коридор, вошел в просторную комнату. От увиденного встал, как вкопанный.

– Ну что там? – донесся из прихожки голос главы города. – Там никого нет? Или есть? Я захожу?

– Лучше не стоит сюда заходить, Эрик Робертович, – вздохнул я. – Я вас попрошу позвонить в «02».

– Что им сказать? Что происходит?

Все же любопытство взяло верх, и Эрик Робертович прошлепал за мной.

– О боже! – воскликнул он. – Это… это что?! Труп!..

Глава 13

– Он мертвый! – причитал Покровский. – Он точно мертвый…

А мне вдруг захотелось съязвить, мол, нет, просто притворяется. Висит на люстре на веревке, посинел и не дышит. Артист. Еще и язык так правдоподобно вывалил этот товарищ Куценко.

Что ж… Зачем же ты вздернулся, Интеллигент? Сегодня только из КПЗ освободился – и в петлю. Или тебе помогли в нее залезть?

– Как думаете, Сан Саныч, – сглотнул Покровский. – Это суицид?

– Не знаю… дверь-то была не заперта. Вызывайте милицию, Эрик Робертович, а я пока тут охранять место происшествия буду.

– Хорошо, – кивнул Покровский и поспешил к себе в квартиру.

А я вернулся в прихожую, нашел там на тумбочке кожаные перчатки, нацепил их и стал спешно обшаривать квартиру. Искал хоть что-то, что могло пролить свет на всю эту мутную историю с карманными кражами в Зарыбинске, которая толстой такой ниточкой вела в наш ГОВД.

Ничего подозрительного и интересного не нашел. Это была обычная хата с обычными вещами. Не сказал бы даже, что карманник шиковал, если б не сам этот особенный дом. Обстановка в пределах среднего достатка. Честно говоря, я представлял Интеллигента этаким жирующим преступным элементом. А тут – квартирка рядового инженера или учителя. Значит, он далеко не главный в этой преступной цепочке.

Просто пешка в чьей-то мутной игре. Пешка, которая кому-то помешала.

– Вы кто? – раздался за спиной незнакомый голос, когда я уже обшарил квартиру и размышлял над всей этой ситуацией, ожидая в коридоре.

Я обернулся. Передо мной стоял служивый в синей форме, но вместо погон – петлицы, эквивалентные нашему летёхе. Ага... Прокурорский пожаловал. Это хорошо, значит, отрабатывать место происшествия по полной программе будут.

За ним ввалилась и остальная оперативная группа: криминалист Валентин Загоруйко, инспектор угро Иван Гужевой и молоденькая медсестричка. Хорошенькая, как хрустальная роса в погожее утро. Потом я понял, что не все девушки в белых халатах – медсестры. Эта, например, оказалась судебно-медицинским экспертом. Ого… Эрик Робертович, выходит, всех на уши поднял. Я, признаться, думал, что приедет только участковый с планшеткой, а тут целая опергруппа собралась, как на убийство. Хотя я и не исключаю убийство. Не хватало еще Мухтара.

– Я кинолог, – ответил я прокурорскому следаку и показал удостоверение.

Тот был возраста не молодого, но и не старого, лысина только намечается, брюшко еще через ремень не переваливается, а в черных усах нет седины.

– Кинолог? А где же ваша собака? – недоверчиво уставился на меня «летчик» (его синяя форма мне напоминала лётный мундир).

– Я тут не по работе, зашел к знакомому, смотрю – дверь в квартиру открыта. Проявил бдительность, постучал в эту дверь, позвал хозяев, но никто не откликнулся. Зашел, а тут этот висит…

– Он ваш знакомый?

– Нет, Эрик Робертович – мой знакомый. А кто висит, я понятия не имею.

– Вы ничего руками не трогали?

– Обстановка сохранена в неизменном виде, я проследил за этим.

– Что ж… Отлично, – закивал прокурорский. – Тогда приступим. Леночка, что скажете?

Леночка, уже надев медицинские перчатки, старательно ощупывала труп.

– Федор Леонидович, – обратилась «медсестричка» к следаку, – нужно снять тело. Я не достаю…

– Конечно, – кивнул он. – Сейчас все организуем.

– Только я попрошу, – вмешался криминалист Загоруйко, – не трогать петлю, не развязывать. Просто снимите ее аккуратно, не разрезая узлов. И отойдите, товарищи, мне нужно сфотографировать изначальное положение тела.

Все повиновались.

– А узлы вам зачем? – погладил усы «летчик».

– Вязка у петли необычная. Узел может содержать информацию о профессиональных навыках того, кто его завязал, – энциклопедично заметил Валентин.

– Не знал… – одобрительно покачал головой прокурорский. – Вы думаете, узел вязал не сам повешенный? Мне кажется, тут налицо обычный суицид. Сейчас Леночка еще свой вердикт нам озвучит, и станет ясно. Но петлю, на всякий пожарный, трогать не будем. Раз вы так говорите.

Общими усилиями Интеллигента сдернули с люстры. Он висел интересно – веревка, что проходила через мощную люстру, одним концом была привязана к спинке кровати. Судебная медичка тут же принялась ощупывать лежащий на полу труп на предмет переломов и прочих повреждений, задрала рубашку и осматривала теперь кожные покровы на предмет выраженности трупных пятен. Характер их распространения и цвет. Я поймал себя на мысли, что ее действия мне понятны, видимо, сжатый курс судебной медицины нам в Высшей следственной школе преподавали.

– Никаких признаков постороннего воздействия, – заключила Леночка, закончив осмотр. – Типичные признаки асфиксии. Очень похоже на суицид через повешение.

– Ну вот… я же говорил, – удовлетворенно хмыкнул следователь. – Спасибо, Леночка.

– Но вскрытие покажет более полную картину, – улыбнулась та. – Это предварительный осмотр.

– Конечно, конечно, – кивал и одаривал улыбкой «летчик» девушку. – Но поверь моему опыту, это обычный суицид.

– А дверь в квартиру была не заперта, – вставил я слово.

– Ну и что? У нас многие граждане дверь вовсе не запирают. Вот искореним преступность, и тогда вообще никто не будет запираться.

Уверенность следователя не усыпила мою бдительность. И не высказанная им утопия об искоренении преступности меня сейчас не волновала. Я всматривался в обстановку и просто-таки нутром чуял некую странность. Что-то мы упустили. Что же?

Я не сыщик, но надо соображать. Интеллигент – невысокого роста… Я подошел к табурету, который валялся на боку под люстрой. Криминалист его уже измарал дактилоскопическим порошком, отработал на предмет следов рук (хоть и безуспешно), и я его взял без перчаток. Поставил под люстру. Посмотрел наверх, потом вниз.

– Что-то не так, товарищ кинолог? – поинтересовался следак.

– Сан Саныч, – ответил я.

– Что?

– Называйте меня Сан Саныч. И да… что-то не так. Мне вот, например, не дает покоя одна каверзная деталь. А табуретка не слишком ли низкая для совершения суицида?

– Как это низкая? – следак отложил планшетку с протоколом и подошел ко мне.

– Мы не примерили ее… Не поставили под ноги повешенному. Он точно с нее бы достал до петли?

– Конечно, – уверенно кивнул следак. – Потолок тут высокий, это верно, но и петля низко свисает. На глаз видно, что все в порядке… Если так можно выразиться.

– А я бы все-таки проверил, Федор Леонидович, – закинул я горстку сомнений в умы присутствующих и следака.

– Сан Саныч прав, – поддержал меня Загоруйко. – Нужно проверить.

– Как вы себе это представляете? – следователь скептически улыбался. – Бред… Видно же было, что с табурета можно запросто влезть в петлю. Снова вешать тело на люстру?

– А почему нет? – пожал я плечами, подошел к Леночке и спросил: – Мадемуазель, у вас не найдется еще перчаток? Будем покойного взад вешать.

– Конечно, – сверкнула улыбкой медичка и выдала мне перчатки.

Несмотря на скептицизм Федора Леонидовича, тело мы снова водрузили на прежнее место. Я торжественно поставил под ноги Интеллигента табурет. Наступила двухсекундная тишина. Все переваривали увиденное. Ведь ноги трупа висели в воздухе и разве что скребли носками по табуретке – но пятки точно не доставали до сиденья.

– Его сначала задушили, а потом повесили, – предположил Гужевой, высказав уже очевидное.

– Нет, – замотала головой медичка. – Я внимательно осмотрела шею, странгуляционная борозда одна, других следов давления на кожных покровах нет.

– Чертовщина какая-то, – проговорил участковый.

Его я даже и не заметил, до этого он скромненько стоял и отмалчивался в углу.

– Получается, он подпрыгнул в петлю, – констатировал я. – Сомнительный способ повеситься.

– Ну почему же прыгнул? – ходил вокруг висящего трупа следак. – Он мог просто встать на носочки. Как вы считаете, Леночка? Дотянулся бы Куценко? Смог бы сунуть голову в петлю?

– Думаю, да, – поддержала версию суицида судмед.

Но я не сдавался и продолжал накидывать сомнений.

– Согласитесь, товарищи, странный способ покончить с собой – вставая на носочки, тянуться в петлю. Проще было бы эту самую петлю пониже опустить. Перевязать другой конец, который к козырьку кровати примотан.

– Это все домыслы, я за свою практику такого насмотрелся… Какими только способами люди суицид не совершали, – возражал прокурорский. – Один раз даже выбросился из окна чудик.

– А что в этом такого удивительного? – спросил Валентин, поправляя очки.

– Все удивительное,– усмехнулся следователь. – Во-первых, этаж второй. Во-вторых, он прыгал три раза подряд, пока не свернул себе шею. Вы спросите, а почему? Это мы быстро выяснили. Он боялся высоты, и поэтому не решался прыгать с более высоких этажей. А вы говорите – не мог на носочки встать и повеситься. Суицидники – народ очень странный. И нам их не понять.

Прокурорский, вроде, прав, но он не знает всей этой предыстории с Интеллигентом. Куценко сегодня только освободился и ушел от меня – и сразу в петлю. Я в такие совпадения не верю, однако следаку не могу ничего поведать. Хрен знает, что он за человек и на чьей стороне играет. А я уже сказал, что с хозяином этой квартиры не знаком.

Что же делать? К бабке не ходи – отказной состряпают. Но если его повесили, на теле должны же быть какие-то следы борьбы? Вот тут и выход. Надо более тщательно исследовать труп.

Точно… когда будут проводить вскрытие, я наведаюсь в морг и напрошусь там поприсутствовать. Буду над душой стоять у Леночки, попрошу, чтобы с максимальной тщательностью она провела исследование тела. Придется ее цветами задобрить, чтобы к вскрытию допустила. Или тортиком… или тем и тем. Вон какая фифа, тортик может и не проканать… О! Придумал! Колготки ей подгоню. Ни одна девушка в СССР не устоит перед колготками. Хорошие качественные колготки – товар дефицитный. Надо будет Эдика озадачить насчет них, пусть достанет… Эдик! Он же меня ждет.

Я скоренько попрощался с участниками следственного действия и спустился на первый этаж. Навстречу мне попался Вовка.

– Ты чего так быстро вернулся? – вскинул я на него бровь, будто это был мой собственный оболтус, и я за него в ответе.

– Да у нас отработка сегодня короткая была. Училка заболела, ее трудовик заменял. Сказал, что доски перетаскаем – и свободны. А мы даже не успели их перетаскать, он нас потом сам еще раньше отпустил. После того, как к нему в мастерскую химичка наведалась.

Я покивал, как будто прекрасно знал и трудовика, и химичку. И то, какая там химия между ними.

– Слушай, Вовка… А Куценко вообще давно тут живет?

– Давно, сколько себя помню.

– А кто к нему ходит, ну то есть – он один всегда дома сидит или к нему частенько гости наведываются?

– А рупь дашь, скажу.

– Я лучше твоему отцу скажу, что у него сын вымогателем растет. И что уже один рубль ты сегодня заработал как нетрудовой доход.

– Бате не говори! Не надо! – встрепенулся пионер. – Да никто к нему не ходил, вроде. Какой-то необщительный твой друг.

– Он такой. Ага… И прямо никогда-никогда к нему никто не приходил?

– А! Вспомнил! Видел один раз, с месяц назад, мужик к нему какой-то наведывался. Я еще удивился, что из квартиры голоса. Обычно там тихо, как в могиле, а тут – голоса. Твой друг дверь забыл замкнуть. Ее сквознячком и распахнуло. Вот прям как сегодня.

– И о чем они говорили?

– Откуда я знаю, подслушивать же нехорошо!

Я посмотрел на него и прищурился с самым серьезным видом.

– Говори уже, рубль дам.

– Да я правда не слышал. Мне показалось, что ругались… а про что конкретно, не разобрал.

– А мужика ты этого видел? Сможешь опознать?

Вот бы знать, что за визитер был в этом логове.

– Со спины только видел, когда он вышел из квартиры. Дядя Саша, а почему вы сами у своего друга все это не спросите?

Я поджал губы.

– Заболел он. Шибко заболел.

– Да? А чем?

– Вскрытие, то есть обследование, покажет… Вот думаю, уж не тот ли мужик ему хворь принес, которого ты видел. Ты точно его морду не запомнил?

– Точно…

– А одет как был?

– В одежду.

– Ну это понятно… Во что именно? Шляпа, костюм, трико, футболка? Что-то было приметное?

– Ничего приметного. Обычный дядька, даже не помню, во что одет. Наверное, костюм, раз обычным показался.

– Вспоминай ещё, Вова… Тут любая деталь важна…

– О! – воскликнул пацан и разлохматил свои вихры. – Вспомнил! Он когда на улицу вышел, из кармана коробочку достал блестящую, как золото.

– Какую еще коробочку?

– Да блин, забыл, как называется… Там сигареты еще прячут.

– Портсигар?

– Да! Точно! Портсигар.

– Неужто золотой? Ты уверен?

Пионер пожал плечом.

– Ну не знаю, но на солнышке как золотой блестел.

– Держи, – я протянул Вовке рубль. – Заслужил.

– Спасибо, дядь Саш, – схватил он деньгу и усвистал.

А внимательный, наблюдательный – запомнил, что его отец меня Александром назвал. Я, наконец, вышел на улицу и подошел к «шестерке».

– Начальник, ну я уж думал, ты там жить останешься! Чего так долго?

– Тише… – я сел в машину. – Поехали в больницу.

– Заболел, что ли?

– Нет, нужно человека навестить.

– А у тебя паспорт-то хоть мой с собой? Покажь… А то, может, выкинул уже, и я тебя зазря тут вожу.

– Так… Пока не забыл… Запиши еще там на свою подкорку колготки.

– Какие колготки?

– Лучшие. Нужны, короче...

– Ха! А тебе зачем?

– Не мне, но надо…

– Да не вопрос, начальник, сделаем тебе, то есть не тебе, колготки. Ха-ха!

***

– Мужчина, вы куда? Я что, тут зря стою? – всплеснула руками полная женщина в белом халате, когда я пытался прорваться в стационар больнички.

– Я к Кулебякину из восьмой палаты.

– Ну надо же! Какие мы деловые! Не пущу. Приходите в приемные часы, объявление для кого висит? Там черным по белому прибито…

– Женщина, мне срочно.

– Всем срочно, – отмахнулась она. – Ходют тут всякие.

– Так, дамочка, я не всякие. У меня острая служебная необходимость, – я достал корочки и, не раскрывая их, сверкнул красной обложкой и золотым гербом СССР. – Следователь по особо важным делам. Дело государственной важности. Мне необходимо встретиться с гражданином Кулебякиным.

Сказал, как частенько выражаются в фильмах, и это сработало.

– Так бы сразу и сказали, – выкатила глаза медсестра. – А что ваш Кулебякин натворил-то? Убил кого? Изнасиловал?

– Хуже…

– Ой, мамочки! А что может быть хуже?

– Этого я вам сказать не могу, следственная тайна. Куда идти?

– Халатик накиньте, и вот тапочки…

Для разговора с шефом мы вышли во дворик больницы. Уселись под березку на лавочку. Он был в полосатой пижаме и с газеткой в руке. На голове панамка. Напоминал мирного безобидного пенсика и совсем не был похож на грозного начальника милиции.

– Прямо так и сказал? – дивился шеф. – Каждый день занятия по политической подготовке?

– Ну да… Вот сейчас как раз идет оно, а меня там нет.

Панамка осуждающе качнулась.

– Влетит тебе, Морозов. Не провоцировал бы ты Купера. На испытательном ведь…

– Да ничего, Петр Петрович, прорвемся… Просто вот что странно, Купер сказал, что его прислали полугодие закрывать, а он в следственную работу и в раскрываемость вообще не лезет. Отбрехивается даже, если кто-то вопрос нужный по служебной деятельности поднимает. Ну странно же? Вот я к вам и пришел.

– И что думаешь?

– Даже не могу предположить. Если он завалит полугодие, то, получается, с него же спросят? Или с вас спросят?

– Уф… – шеф поднял руку, чтобы поправить форменный галстук, но его на пижаме не оказалось. – Тут сам понимаешь… Как наверху и под каким углом смотреть на это будут. Но вообще да… Купера не похвалят, если отдел в жопе по отчетному периоду будет. Не пойму, что он затеял. Знал бы, что его пришлют, не ходил бы на больничный. А самое интересное, Сан Саныч, что сердечко у меня ведь действительно того… Немного крякнуло. Вот спасибо тебе за совет, а то бы не проверился – и сроду бы не узнал. Думал, руку тянет, а это сердце оказалось.

Пришёл мой черед головой качать. Вот тебе и липовый больничный! Теперь понятно, чего Кулебякин такой, слегка пришибленный – не в пижаме дело.

– Вы лечитесь, Петр Петрович, а с Купером мы как-нибудь разберемся.

– Да как вы разберетесь, он же вас с потрохами сожрет. Вы же ничего без меня не можете… Как дети малые… Эх, – махнул рукой майор, а потом вдруг повернул ко мне голову и уставился прямо в глаза. – Они не могут, а ты можешь, Саша! Прошу тебя, не как начальник, не как майор милиции, а как мужика прошу. Не дай ему наш отдел развалить. Узнай, что ему нужно…

– За отдел, признаться, я и сам радею, Петр Петрович, вот только как я узнаю о планах Купера? Я к нему и в кабинет-то не вхож… Там всё Трубецкой у него трётся.

– Точно! Кабинет! – потирал, оживившись, руки Кулебякин. – Ты должен проникнуть к нему в кабинет и поискать документы.

– Какие документы? – нахмурился я.

– Любые, что укажут на его планы… Может, не документы даже, а какие-то записи, пометки. Ведь он кадровик. Он привык каждый шаг записывать. Поройся с пристрастием, ежедневник его прошерсти, в столах все перерой и самое главное – в сейф загляни.

– Мне что, сейф взламывать? Да и кабинет он тоже всегда запирает, не то, что вы раньше. Даже если в туалет выходит – запирает. Я, к сожалению, навыками медвежатника не обладаю…

– Есть у меня одна мыслишка, – почесал лысину Кулебякин и хитро улыбнулся.

Глава 14

Я вышел из больницы и сел в машину к Эдику.

– Теперь куда, командир? – обреченно вздохнул тот.

– Дуй в контору, – распорядился я.

– Куда?

Наверное, он уже и сам догадался, но всё равно переспросил.

– В милицию, – уточнил я.

И протянул ему паспорт. Тот обрадовался, спрятал его сразу в нагрудный карман:

– Спасибо, начальник… Знал бы, что ты нормальный мужик, не пошел бы к твоему шефу напрямки, лучше бы твою профилактику выслушал.

– А ты мне не очень понравился при первой встрече, – хмыкнул я.

– Да я же считал, ты хмырь какой-то. Вот, думаю, не повезло Алёнке с таким колхозником в кино ходить. Ты же одет, как лопух был.

– Что, прям, как колхозник выглядел?

– Ты извини, начальник, но в таких брюках и рубашках современные пацаны не ходят.

– А что не так с одеждой? Чистая, поглаженная.

– Да все не так… Немодная она, простая и убогая, – тот даже поморщился. – Тебя бы в Москву, посмотрел бы, как люди одеваются.

– А ты, стало быть, за модой следишь?

– Ну так… – цокнул языком Эдик. – Все большие люди в городе где, думаешь, одеваются? В универмаге? Хреночки! У Эдика они одеваются.

– У нас не так много больших людей в Зарыбинске, – скептически сощурился я.

– Это да, но основные бегунки у меня в Угледарске шуршат.

Ну, о делах – так о делах.

– А товар где берешь? – пульнул я в него вопрос.

Но тот оказался не так прост – или его показное дружелюбие всё же так далеко не распространялось.

– Э-э… Все тебе расскажи.

– Я кинолог, а не БХСС-ник…

– Секрет фирмы! – многозначительно подмигнул Эдик, подруливая к ГОВД. – Все, приехали.

– Одежду когда привезешь? И колготки.

– Завтра в это же время сюда.

Я удивленно на него воззрился.

– Ты что? Сюда палево… Сотрудник милиции возле ГОВД будет фарцу покупать…

– Ой, да кому мы помешаем? – Эдик по-барски махнул рукой. – У меня в области в главке все схвачено, ваши местные ко мне не лезут.

Но я не мог быть так спокоен.

– Сейчас у нас новый начальник, сам видел. И кстати… Почему ты к нему попёрся жаловаться, ты его раньше знал?

– Не лично, по слухам, – кивнул Эдик. – О том, что мент он продажный, я наслышан.

– Прям так и наслышан?

– А то! В кругах непростых вращаюсь, не с работягами. Оно же, сам понимаешь, как у нас в стране сейчас устроено – ты мне, я тебе… Без связей и блата никуда.

И смотрит так, будто всё-то он в этой жизни знает.

– Ха… Оказывается, я такому важному человеку чуть генофонд не отбил. Ну извини, сам полез.

– Ладно… Кто старое помянет, тому глаз не пришьешь.

– Ты не подлизывайся, доллары я тебе все равно не отдам.

– Оставь себе, начальник… я еще заработаю.

Но всё-таки немного напрягся – неприятно ему. Ничего, переживёт.

– Вот и договорились. И к Алёнке больше не лезь.

– Не буду… Только когда она тебя бросит, договоренность наша аннулируется насчет неё. Идет?

– Мы не вместе, – отрезал я.

Фарцовщик слегка оторопел.

– О-па! Так ты с той кралей, которая с вами была, шурымуришься? А чего ж ты тогда за Аленку вписываешься? Ни себе, ни людям!

– Это не твое дело, Эдик. Благодарю за службу. Покедова.

– До свидания, начальник, завтра товар привезу.

– Погоди… – я остановился возле машины. – Размеры-то мои запиши.

– На фига? – Эдик-Петик постучал пальцем по голове. – У меня все здесь автоматически определяется, как только взгляну на человека. И размер, и фасон, и что ему еще можно предложить. До завтра, начальник.

«Шестерка» с фарцовщиком укатила, лихо выбросив пыль из-под задних колес. Похоже, Эдик не врет, и бизнес у него поставлен на широкую ногу. Хорошо, что я, в силу своего склада мышления человека будущего, такого рода фарцу не считаю преступлением. Фактически, Эдик – предприниматель, только нелегальный. Главное, чтоб не наглел.

Я вернулся в ГОВД. Баночкин, увидев меня, чуть не высунулся в стеклянное окошко. Но морда лица его не пролезла.

– Сан Саныч, ты чего не был на политподготвке? – он перешел на шепот. – Начальник злой был. Сказал, с тебя объяснение взять.

– На убийстве был, – отмахнулся я. – У нас труп.

– На каком убийстве? Труп только один у нас за сегодня, тьфу-тьфу. Который в квартире повесился. Куценко.

– Вот на нем я и был, впиши меня в сводку. И думаю, что это не суицид, а убийство.

– Ну это пусть прокуратура разбирается, трупы – их профиль. А тебя я впишу, не знал, что ты тоже выезжал. Просто Мухтар здесь был.

Он немного озадаченно на меня посмотрел, но спорить явно не собирался.

– Запомни, Миха… У настоящего кинолога нюх тоже имеется, – пояснил я серьёзно. – И вот еще что… Я был сегодня у шефа, – я уже зашел в помещение дежурки, но все равно понизил голос и перешел почти на шепот.

Баночкин недоуменно вскинул бровь, а я продолжил:

– У нашего настоящего шефа, который в больничке… Так вот... Он мне сказал, что у тебя есть запасные ключи от всех кабинетов ГОВД.

– Ну-у, есть… – зажевал губу дежурный.

– Дай-ка мне ключик от кабинета Кулебякина.

– Прости, Сан Саныч, не могу, это теперь кабинет подполковника Купера. Ключи у меня в опечатанных коробочках, в сейфе хранятся. Тоже опечатанном. Как бы не вышло чего. Мне до пенсии чуть-чуть осталось. Не могу, ты пойми…

– Миха, кому ты лечишь? – поморщился я. – Тебе до пенсии, как до Китая на самокате. Сейф опечатан? Фигня вопрос! Печать у тебя же хранится. Новую поставишь. Коробочки аккуратно открыть можно, даже бирки не повредим. Не тупи, давай сделаем все красиво.

Михаил с досадой поморщился.

– Откуда ты все это знаешь, Морозов?

– Петр Петрович меня предупредил, что ты артачиться будешь. Он мне это и рассказал.

– А Петр Петрович добро дал? – неуверенно проговорил дежурный.

– Да не ссы! Все пучком будет, открывай сейф. Это для общего дела надо. Не для себя прошу.

И посмотрел на него кристальным взором честного работяги. Но тот замахал на меня руками.

– Ох, Морозов, лучше ничего не говори и не рассказывай, для какого такого общего дела, не хочу знать. И если что – ключи я тебе не давал.

– Конечно, не давал, я их нашёл…

***

Я занимался с Мухтаром во внутреннем дворике ГОВД, повторял команды из общего курса дрессировки – всякие «лежать-сидеть» и прочие «ко мне». Со стороны выглядело, что кинолог трудится, но цель моя была совсем другой. Мухтар и без всяких повторений знал эти все команды и, казалось, даже немного на меня обижался за то, что я даю ему такие простецкие задания. Но всякий раз, когда получал лакомство (кусочек дефицитной колбаски, нарезанной кубиками) за выполнение очередной команды, забывал обиду и радовался, как щенок.

Я выдал ещё одну команду, но на пса уже не смотрел. Потому что, наконец, на окне кабинета кадров появился цветок. Ну, как цветок, кактус в горшке. И откуда его Мария взяла? Это был условный сигнал, что Купер вышел из кабинета. Я быстренько запер Мухтара в вольере, скормил ему остававшиеся квадратики колбаски за послушание и поспешил в здание. На черном входе, однако, столкнулся нос к носу с Купером. Тот, очевидно, направлялся в уличный туалет.

– Морозов! – преградил он мне путь. – Ты почему на занятии не был?

Конечно, не мог упустить случая меня пропесочить.

– Выезжал на суицид, там мутно все, товарищ подполковник. Похоже, Куценко убили, – нагрузил я начальника сразу информацией.

Метод Аглаи Степановны, так сказать, применял в действии.

– Да? – как-то осел Купер. – Я ведь проверю… Был там ты или нет.

– Без проблем, можете позвонить следователю прокуратуры, который осмотр писал, – отбрехался я и проскочил дальше.

Конечно, обыск у него в кабинете я провести не успею, но пока и не надо, мне нужно было проверить ключ. Кулебякин сказал, что свой единственный экземпляр ключа он оставил новому начальнику, а о существовании второго экземпляра Купер мог и не знать – кадровик ведь…

Проскочил дежурку, Баночкин проводил меня беззвучным вздохом. Боялся Миха, что ему влетит.

Поднялся по скрипучим ступенькам на второй этаж, вот и нужный кабинет. Рыбий Глаз, как и следовало ожидать, запер его, выходя.

По коридору послышались шаги. Я обернулся. Мимо шагал Трубецкой. Вот зараза, как чует, что помешать мне может. Пришлось сделать вид, что направляюсь в кадры.

– Что, Морозов? – хмыкнул инспектор угро, видя, как я заворачиваю к кабинету Марии Антиповны. – Переводиться надумал?

– Слушай, Антон Львович, – я остановился и сделал искренне думательный вид, даже затылок в раздумье почесал. – А что, если мне и вправду перевестись?

– Конечно, – ухмылялся Антошенька. – Инспектором по делам несовершеннолетних самое то тебе будет. Правда, это женская работа, но с детьми возиться – это твое, на большее ты не способен.

– Да нет… – продолжал я скрести затылок. – Вот, думаю… а что если в уголовный розыск перейти? А? Там я еще не пробовал. Я вот езжу сейчас по происшествиям, мне нравится с людьми работать. Опять же, и зарплата выше, и секретку платят. Как считаешь?

Трубецкой напрягся, в лице изменился, а потом мотнул головой, будто сбрасывая наваждение.

– Ха! Да кто тебя туда возьмет? Ты чего, Морозов?

– Ну как же… У меня вышка по специальности «правоохранительная деятельность». У тебя вон сельхоз училище, а ты целый старший инспектор. Я – более перспективный молодой специалист. Образованный, дипломированный, так сказать.

– У меня техникум, – пробурчал Трубецкой, закусив губу. – И у нас нет мест в розыске.

– Да я не к вам, – снисходительно махнул я рукой. – Мы с тобой не сработаемся. Ты ленивый. Я в главк хочу сразу попробовать. Прикинь, забавно будет, если через годик я буду сюда приезжать по линии розыска и тебя проверять, да? Спасибо за подсказку и наводку, Антон Львович, – деятельно закивал я. – Пойду проконсультируюсь у Марии Антиповны, куда и как рапорт писать на перевод.

– Купер тебе не подпишет, – процедил Трубецкой.

– Ничего, я не тороплюсь, подожду, когда Кулебякин из больницы выйдет. Я сегодня у него был, он на поправку идет.

Антошенька дернулся, скрипнул зубами, резко повернулся и зашагал прочь. За живое я его задел, видимо, не такой уж и пропащий лейтенант милиции Морозов, как выставляли его до этого. Может, меня, то есть Сашка, из следствия турнули по другой причине, а не из-за профнепригодности. Это, кстати, тоже надо будет потом выяснить. Вон как Трубецкой напрягся, чует во мне конкуренцию. Это хорошо… Переводиться я не собираюсь, но ему этого знать не надо – пускай булки в тонусе держит и оглядывается.

Лишь только он скрылся из вида, я вернулся к кабинету Купера. Вытащил заветный ключ и воткнул в скважину. Повернул, но движения не произошло. Ключ, как забетонированный, встал. Ментовские пассатижи! Все-таки мои подозрения подтвердились – Рыбий Глаз сменил замок. Или, скорее всего, запирающий цилиндровый механизм поменял, а в просторечье – «личинку».

На лестнице послышались грузные шаги, ступеньки скрипели особенно натужно и жалобно. Так они обычно скрипят только под Бабочкиным, Кулебякиным и под… Купером.

Я дернул ключ, но тот намертво засел в замке. Дернул еще раз, но вспотевшие от жары пальцы соскользнули.

– Ты чего тут? – выдохнул мне вдруг кто-то в спину.

Я аж чуть не подпрыгнул от неожиданности. Не слышал, как ко мне кто-то подошел с другой стороны, всё моё слуховое внимание было обращено на лестницу. А по ней точно поднимался Купер, потому что я услышал, как Баночкин его окликнул, чтобы что-то спросить.

Ну а за моей спиной стоял… Гужевой Иван. Оперативник смотрел, как я пыжусь.

– Руки сухие у тебя? – спросил я.

– Ну да… – он обтер их об штаны и без дополнительного приглашения взялся за ключ. Пальцы его были, что пассатижи, но на этот раз не в ругательном смысле.

Дёрг! И ключик в руках у Вани.

– Уходим, – бросил я через плечо и потянул его в кабинет кадров.

Лишь дверь за нами захлопнулась, как я услышал шаги уже на втором этаже и голос Купера.

– Ну и дыра… Не провалиться бы.

Это относилось к полу, половицы скрипели почище несмазанной дрезины.

– Все нормально? – Мария Антиповна вопросительно уставилась на меня.

– Хм… – я скосил взгляд на Гужевого.

– Ваня в курсе, – улыбнулась кадровичка. – Он свой, ему можно доверять. Сам видел, как Купер его на планерке чехвостил за то, что он труженик. Про него в газете писали: «Милиционер помогает колхозу». А Купер – сволочь...

– Таких гнид еще поискать, – кивнул Гужевой. – Если помощь какая нужна, обращайтесь.

– Нужна, – сказал я. – Ключ не подошел. Что делать будем, товарищи? Кто умеет замки вскрывать?

– А зачем нам вскрывать, его сломать можно, – подмигнул «тракторист».

– И как же я сразу не догадался? – хмыкнул я с напором. – Кувалда есть?

Хорошо ещё, что шашку заложить не предлагают эти герои народного труда

– Зачем кувалда, тут надо, что называется, технически.

– А поподробнее? – убрав сарказм, спросил я.

– Фрагмент спички в скважину загоним поглубже тонким шилом. Не видно будет. Ключ штатный вставляться не будет, со стороны будет похоже, что будто штифты запирающего механизма или износились, или бракованные, и их случайно подклинило.

– Молодец, Иван, – кивнул я. – Соображаешь, только что нам это дает?

– Как что? Пока Купер замок не поменяет, кабинет не будет запираться. Вот и надо ловить момент.

– Отлично, – согласился я. – Это надо провернуть в конце рабочего дня. Когда магазины уже будут закрыты, и он не сможет никого отправить за новым замком. Надеюсь, у нас в ГОВД нет запасных замков?

– Шутишь? – улыбнулась кадровичка. – У нас бумаги про запас нет, а ты о замках.

Так и сделали. Дождались вечернего часа, и Ваня загнал маленькую щепочку от спички в скважину. Сделал это бесшумно, как настоящий медвежатник.

После мы сидели в кабинете кадров и пили чай. Делали вид, что ведем рабочую беседу о новой конституции, о внедрении решений последнего съезда КПСС в жизнь и прочих проблемах Зарыбинска. Дверь оставили в кабинет открытой, чтобы ловить все звуки из пустого коридора.

Вот распахнулась дверь кабинета Купера, ее звук отличался от других. Она была более тяжелая и обита дерматином. Похоже, начальник засобирался домой. Слышно было, как он пыхтит и возится с замком, пытается всунуть ключ в скважину, но «бракованные» штифты перекрывали ему ход.

– Да чтоб тебя! – ругался начальник. – В этой дыре замки даже новые ломаются. Дежурный! Эй!

Но Баночкин на первом этаже, он не слышит. Выход Ивана. Он выглянул в коридор, тихо шагнул и так же бесшумно подошел к Куперу, как ко мне недавно.

– Товарищ подполковник, вам помочь?

– Тьфу, напугал, зараза!.. Ну помоги, комбайнер! Не видишь, замок сломался.

– Дайте я попробую.

Послышался хруст.

– Ой! Ключ сломался, – виновато пробубнил Гужевой.

Всё-таки руки у него что надо.

– Да ты охренел? Только и умеешь, что у тракторов колеса менять! Это тебе не колхоз! – разорялся Купер, я так и представил, как он выпучивает на Ивана глаза.

– Нужен новый замок, Евгений Степанович. Или «личинка». Но вот не повезло, магазины уже закрыты.

– Так… стой здесь, есть у меня запасной. Как знал, два купил. Охраняй кабинет. Там документация, секретка, сам понимаешь, открытым его нельзя оставлять.

Я замер.

– А Петр Петрович оставлял, не заморачивался.

– Я тебе не Петр Петрович, охраняй, сказал!

– Есть охранять кабинет. Мышь не проскочит.

– То-то же, – крякнул Купер, и лестница скрипом возвестила, что он спустился вниз.

Я пулей выскочил в коридор.

– Черт! Где у него замок запасной?

– Дома, наверное, – пожал плечами труженик. – Он тут где-то недалеко живет. Нужно торопиться.

– Все, стой на шухере, а я внутрь. Как лестница заскрипит, маякни.

– Сделаем, – кивнул Ваня.

Я нырнул в кабинет и мягко прикрыл за собой дверь. Огляделся. Так… с чего начнем? Стол. Шкафы встроенные, сейф. Ключ от сейфа мне Кулебякин дал, был у него в загашнике запасной.

Нужно обыскать всё так, чтобы не оставить следов – все положить на свои места обратно. Я сканировал глазами рабочее место и полки, запоминая, где и как все лежит.

Вдруг услышал, как сзади распахнулась дверь, и Ваня громким шепотом выдохнул:

– Шухер! Идет!

И вот уже в коридоре я услышал голос Купера, который слишком резво поднялся по ступенькам, будто что-то забыл особо ценное.

– Документы я все-таки заберу! – через приоткрытую дверь услышал я. – Бардак тут у вас, мало ли.

Выскочить я, естественно, не успел.

– Я не понял! – рявкнул Купер на Ваню. – А почему дверь в кабинет приоткрыта?! Ты кого-то туда пропустил?!

– Никого там нет, товарищ подполковник, – отрапортовал Ваня, но в его дрогнувшем голосе совсем не было твердости.

– Отойди! – рыкнул Рыбий Глаз, протискиваясь в кабинет.