На золотом крыльце

Глава 1. Две инициации

— Ти́тов, заходи, господин директор тебя ожидает. — Наш куратор смотрел в пол.

Пол ничего особенного собой не представлял: крашенные рыжей краской доски и притом довольно обшарпанные.

— Ударение на второй слог, — сказал я. — Тито́в!

— Поговори тут еще! Давай, Михаил, давай, не ерепенься! — Куратор, скорее всего, был неплохим дядькой, но работу он себе выбрал собачью, да и место работы — полный отстой.

Делать было нечего, я отлепился от коридорной стены и шагнул в директорскую приемную. И тяжко вздохнул:

— Я не ерепенюсь! Я не понимаю, в чем смысл.

— Смысл... — вздохнул куратор. В его темных глазах явно читалась тоска. — Для тебя имеется вполне конкретный смысл — не помереть здесь, получить диплом и выйти за ворота интерната своими ногами, а не выкатиться в инвалидном кресле!

Я только фыркнул: вот уж чего не будет! Знаю я, зачем меня зовут — из-за драки. Только чего-то я тут Жолнерова с Кулагой не вижу, а начали-то они! А виноват, выходит, я. Несправедливо? Несправедливо. Но всем насрать на справедливость, это я в свои семнадцать осознавал четко.

В директорской приемной было скучно: письменный стол, компьютер, секретарша-эльфийка, вроде бы из галадрим, портрет Государя на стене, стеллаж с папками. Ничего интересного.

— Чего ты там маринуешься? — раздался голос директора из-за открытой внутренней двери. — Проходи сюда, Ти́тов!

— Тито́в! — поправил самую большую шишку в интернате я. — Ударение на второй слог!

Мясистое лицо господина Адодурова, Евдокима Евдокимовича, приобрело угрожающее выражение, и он поднялся из кресла, нависая над столом и свирепо глядя на меня:

— Садись! — Директор ткнул пальцем в ряд стульев напротив своего стола.

Я сел и спрятал ноги под стул. А куда мне было их девать? Они у меня — длинные! Не к месту они тут, обстановку портят своим непрезентабельным видом. А обстановка у директора в кабинете, в отличие от приемной, оказалась довольно интересная. Стол светлого дерева, глобус Тверди с материками, океанами и всем таким прочим, что полагается глобусу. Большая картина на стене: «Иван IV Грозный венчает своего сына на царство» — репринт с работы Репина, понятно — не подлинник. И книги, много книг в шкафах, за стеклом! Книги я любил, даже очень, и потому принялся разглядывать корешки. «Углук, вождь команчей», «Пятисотлетний капитан», «Одиссея дона Педро Сангре», «Записки о Джозефе Белле»... У него определенно есть литературный вкус!

— Титов! — рявкнул господин директор и хлопнул ладонью по столу. — Хватит уже витать в облаках! Как будешь объяснять свое поведение? Что это вообще такое?

И тут я увидел у него на столе томик «Большой Энциклопедии Государства Российского». Он вроде как спокойно лежал рядом с журналом второй группы и директорским электронным планшетом и никого не трогал, но штука была в том, что этим томиком... Ладно, не томиком — томищем, я сорок минут назад выбил зуб Кулаге. Даже на обложке кровища до сих пор виднелась. Ну а что оставалось делать? Эти четверо мне проходу не давали, решили, что я у них буду кем-то вроде черта, чмырить пытались, втирали постоянно какую-то дичь про то, что я им чего-то там должен, круто встрял, попал на бабки и всякое такое прочее. Так-то мне их угрозы до одного места, но терпеть, когда самое обычное быдло хватает меня за воротник, я не собирался — вот и врезал ему энциклопедией поперек рожи...

— Это четвертый том «Большой Российской Энциклопедии», — пояснил я директору, внутренне холодея от своей наглости. — На букву «Г»!

— Та-а-ак! — поднял бровь он. — Продолжай, Титов. Что там дальше, с этим томом на букву «Г»?

— Гаяскутус! — выпалил я. — Я взял том в библиотеке, чтобы найти гаяскутус!

— Кого-о-о-о? — Адодуров явно заинтересовался, у него даже лицо стало менее красное. — Какой еще гаяскутус?

— Вот, господин директор, и я хотел понять — какой еще гаяскутус! Ну, должен же я знать, что́ мне угрожают на спине вырезать, верно? — Надеюсь, мои слова звучали резонно.

Кому охота, чтобы ему какую-нибудь дичь на спине вырезали? Уж если делать там татуировки, имплантацию или шрамирование — так что-нибудь стильное, в конце концов! Пусть даже и в принудительно-унизительном порядке. Хотя фигу им, а не моя спина. Обойдутся.

— И что, выяснил? — Директор сел, открыл том энциклопедии и принялся его листать.

— Ну, вы сейчас и сами можете посмотреть, энциклопедия — вот она. Но я могу сказать! — с готовностью вскочил со стула я. — Я думал, это какой-то узор или орнамент черных уруков, например — убиев или команчей. А оказалось — устрашающее существо из историй о лесорубах Северной Америки. Иногда его описывали как оленя с кроличьими ушами и клыками, а также как гигантскую ящерицу...

— А вот теперь скажи мне, Титов, какого рожна ты про этот свой гаяскутус читаешь на уроке алгебры? — Он тоже поднялся с места, снова заполнив собой все пространство. — Как это понимать? Ты осознаешь степень своего хамства? Ко мне уже учителя приходят, говорят на тебя повлиять! Как ты себе представляешь это: за двадцать минут до конца урока достал из рюкзака вот такую огромную книжищу, ляпнул на парту и давай шуршать страницами! Ты бы еще «Квента Сильмариллион» разложил! Что это...

— «Сильмариллион» я уже прочитал, когда мне тринадцать было, а про гаяскутус... — Наверное, мне стоило бы заткнуться, но порой всякая дурь лезла из меня, как из рога изобилия, и я ничего не мог с этим поделать.

Директор подошел к открытой двери, шикнул на куратора и эльфийскую секретаршу, которые шушукались меж собой, и закрыл кабинет, отделяя нас от всего остального мира.

— Миша, — сказал он обманчиво добрым голосом. — Почему с тобой так сложно? Посмотри на себя — ты же талантливый парень, умнейший, зачем ты себя гробишь? У тебя вообще есть цель? Ты понимаешь, зачем ты здесь?

Я по его просьбе посмотрел на себя в отражении стеклянной дверцы шкафчика с книгами и увидел там довольно скучного типа: худощавого на вид парня с растрепанными волосами черт знает какого русого оттенка, с обычным, слегка конопатым лицом, в дурацкой интернатской джинсовой куртке и штанах. Разве что глаза у меня от рождения интересные — один зеленый, другой голубой. Но меня они, честно говоря, всегда бесили. Это называется «гетерохромия» и звучит так, будто я или извращенец, или больной.

Под глазом у меня расплывался шикарный фингал. Выбить кому-то зуб и не получить в ответ, особенно если их двое, а ты один — это задача для боевого мага. Или — для черного урука. А я ни тем, ни другим не был и никогда не буду.

— Я здесь потому, что у меня инициация первого порядка до сих пор не произошла. — Слова вылетали из моего рта с трудом, мне и произносить-то их было противно. — И я не стал магом. Мы тут все — перестарки, не только я. На нас родня почти махнула рукой. Именно поэтому вы всех тут дрючите, именно поэтому вам наплевать на то, что я выбил зуб Кулаге, а они ночью попробуют утопить меня в туалете. Только знаете что? Не буду я магом. Плевал я на это. Выпустите меня отсюда, а? Просто — выгоните за калитку, вот и все... Можете семье сказать, что я сгорел или помер, тут же такое случается, да? Ничего страшного. Думаю, для них — невелика потеря. Помер какой-то лох, который не выиграл в генетическую или там эфирную лотерею — да и черт с ним! Подумаешь!

— И что ты там будешь делать? — поинтересовался директор, игнорируя мои драматические заходы. — За калиткой?

Он тоже, наверное, был по-своему неплохой дядька. Наверное, даже думал, что у него есть высшая миссия — помогать юным отпрыскам захудалых аристократических семейств найти в себе искру магии и раздуть ее. Стоит сказать — иногда получалось, у нас в группе трое за это время инициировались. Все как один — настоящее быдло.

— Библиотекарем буду работать! — ответил вслух я. — В земщине. Живут же люди в земщине без магии?

— Гос-с-споди, Титов, ну и бредятина! — отмахнулся он. — Библиотекарем!

Вообще-то у меня реально был план. Я хотел подзаработать денег и открыть книжный магазин, где стал бы продавать настоящие, бумажные книги. В земщине и сервитутах на них и вправду имелся спрос. Да и в опричнине хорошие издания вполне могли найти покупателя: в конце концов — чего только люди не коллекционируют! Солдатиков, марки, скальпы врагов, трусы любовниц, книжки вот тоже... У каждого додика — своя методика, как говорил дед Костя.

— Я тебя в коровник определю, на молочно-товарную ферму во Всеволожск, — сказал директор. — На десять дней, после уроков. И браслет с электрошокером повешу, чтобы не сбежал.

— Интересно, — шмыгнул носом я. — А можно прямо сейчас?

— Что-о-о? — Брови директора взлетели вверх.

— Прямо сейчас — на ферму? — Мне очень не хотелось иметь дело с Анцыбаловым, Петрушевичем, Жолнеровым, Кулагой и его выбитым зубом. — В ночную смену.

— Марш отсюда, Титов! — рявкнул господин Адодуров.

— А можно я книжку заберу? Потом в библиотеку сдам.— Я протянул руку.

Он сунул мне том «Большой Энциклопедии Государства Российского» и распахнул передо мной дверь. Я увидел мнущегося в приемной куратора и остервенело долбящую наманикюренными пальцами по клавиатуре эльфийскую секретаршу.

— Запишите в кондуит: Титова из первой группы — на МТФ, в КСУП «Всеволожский», десять дней по четыре часа. Пусть навоз лопатой покидает, авось осознает чего... Ишь, библиотекарем, в земщину! — погрозил мне пальцем директор. — Марш в общежитие!

И я пошел в общежитие.

***

Обшарпанные, крашенные масляной краской стены коридора, перегоревшие лампочки на потолке, матерные надписи на дверном косяке, заплеванная лестница — все это не слишком напоминало ту самую Магическую Академию, о которой столько написано книжек и снято фильмов. В тех, книжных Академиях, по большей части — авалонских и иногда — галльских, никому зубы энциклопедией не выбивали, котлеты на обеде не отжимали и «темную» не устраивали.

«Темная» — это вообще полное дерьмо. Когда спишь в комнате с десятком парней и кто-то закрывает тебе голову подушкой, а остальные лупят по чем попало, но так, чтобы не осталось следов — ты черта с два разберешь, что за сволочи это сделали! Потому что пока выпутаешься, пока встанешь — все уже лежат солдатиками на своих местах. А с десятью как драться? И знал я, что били не десять, а четверо, но что мне — кидаться на каждого из них по очереди? Так я сам в итоге буду виноват... И коровник мне раем покажется.

Я-то знаю, что их бесило. То же самое, что и директора. Мне скучно было на уроках, я книжки читал, потому что делал все задания минут за двадцать. И списывать этим четверым не давал. Почему? Потому что быдло. Харкают под ноги, матерятся через слово, к девчонкам из второй группы пристают, когда кураторы не видят, ведут себя по-скотски. Не учат ничего, просто задницы свои просиживают! Соберутся в кружочек на переменке и втирают друг другу какую-то дичь о том, что они и с кем сделают, когда станут магами... А на самом деле ничего собой не представляют: ни в учебе, ни в спорте, ни на работе. Убогие посредственности, как сказала бы баба Вася. Но все равно считают, что я им в подметки не гожусь!

Потому что они знают своих родителей, а я — нет.

Переход из административного корпуса заканчивался в холле общаги, куда вела скрипучая железная дверь. Я остановился, прислушиваясь: голосов пацанвы слышно не было, путь свободен.

— Явился-на, — сказала Кагринаковна, пряча под вахтерскую стойку бутылку портвейна. — Миша-Миша, еле дыша!

Эта старая зеленокожая снага только и знала, что заливаться винищем. Плевать ей было на камеры и на экраны, тем более что половина из них не работала. И мы это знали, и администрация знала, что мы знаем, и ничего не делала. Я всегда подозревал, что они осознанно провоцируют весь этот беспредел, но зачем — вот этого понять не мог.

— Дышит, — сказал я. — Правильно говорить не «дыша», а «дышит». И «дышит» с Михаилом Федоровичем Титовым не рифмуется.

Что-то из меня сегодня все это прет-то? Наверное — от безысходности. Типа, двум смертям не бывать, и все такое прочее.

— В жопу-ска можешь себе свои умности засунуть-на, — предложила орчанка-вахтерша.

Она проводила меня тяжелым взглядом, явно сетуя, что я прервал ее ежевечерний ритуал, и только я свернул к лестнице на этажи — тут же зазвенела бутылкой и граненым стаканом, послышалось бульканье.

Стоило мне заглянуть в коридор второго этажа, где проживала наша первая группа, как в неосвещенном конце коридора, у окна, послышался звук поспешных шагов. Они меня ждали! В груди противно заныло: честно говоря, я хоть и не верил, что эта четверка убьет меня, но покалечить-то — могут. Отправляться в нашу интернатскую больничку, где нет ни симпатичных медсестер, ни интересных книжек, мне не хотелось, а вариантов победить я не видел. Наивно было бы думать, что в момент смертельной опасности произойдет инициация: в эти байки я не верил. Никто не мог предугадать точно, что может спровоцировать рождение нового мага. Да и вообще, нас тут проживала сотня человек, а за три месяца инициировались не то два, не то три. Так себе результат, хотя и лучше, чем средний по стране.

Так что я предпринял кое-что разумное: просто сбежал, решил спрятаться. Не пошел в свою комнату, а двинул вверх по лестнице, мимо третьего этажа, где жили девчонки, еще выше — к люку на крышу. Ну да, там имелся навесной замок, но я уже проверял и пользовался этой лазейкой: замок не закрывался, просто защелкивался, и вынуть запор из пазов не представляло труда. Тут, в этом интернате, вообще многое оказывалось таким — на вид серьезным, а внутри — гнилым. Может, и браслет, который мне на ногу повесят завтра в коровнике, тоже работать не станет? Надо будет проверить и в случае чего — дать деру, сбежать куда угодно из этого отстойника для перестарков.

Металлические ступени лестницы под моими ногами скрипели, книжка, зажатая под мышкой, мешала, но бросать томик с «гаяскутусом» мне казалось неправильным. Да и вообще, что я на крыше целую ночь делать буду? А так — почитаю все слова на букву «Г»! Тоже ничего такое занятие.

Одной рукой отпер замок, головой уперся в крышку люка — и приподнял ее. Пристроил книжку там, сверху, и вылез следом.

На улице царила летняя ночь, пахло дождем, липовым цветом и почему-то майскими жуками. Стараясь не шуметь двигаясь по кровельной жести, я прикрыл люк и пошел на свое любимое место: на подоконнике круглого окна технического чердачного этажа. Рамы тут не имелось, стекол — тоже, так что сидеть было вполне удобно. Ветер почти не дул, и темные тучи, явно грозящие ливнем, меня не волновали. Зато света от фонаря на углу здания вполне хватало, чтобы читать.

С «гаяскутусом» все в целом прояснилось, но том на букву «Г» таил в себе много интересного. Наугад раскрыв энциклопедию, я прочитал вполголоса:

— Гагат — разновидность каменного угля, имеющая глубокий чёрный цвет, сильный матовый блеск, вязкость и раковистый излом. Легко обрабатывается, хорошо полируется, приобретая красивый блеск, благодаря чему (особенно в странах Востока) широко применяется для мелких ювелирных поделок, бус, чёток и других изделий!

Эх, пожевать бы еще чего, и можно было бы сказать, что я хорошо провожу время!

***

Эти гады нашли меня довольно быстро. Скорее всего, спалился я на открытом замке, но тут уж ничего поделать нельзя — как я закрою люк с крыши? Анцыбалов, Кулага, Жолнеров и Петрушевич нашли меня и теперь глумливо улыбались, глядя на мое замешательство. Каждый из них по отдельности, может, и нормальный... По крайней мере, мне поначалу так казалось, первый месяц или около того. Ровно до того момента, как они скучковались. Сбились в стаю — и все, до свидания, нормальность, здравствуй, всякая дичь. И как это получается: были пацаны как пацаны, а стали вдруг настоящее быдло?

— О! — сказал Рома Анцыбалов, самый крупный из всех. — Нашелся. Ну что, нашестерил директору?

— Давай, маньячило, у тебя два варианта: или ты сам с крыши скидываешься и едешь на больничку, или мы тебя сбросим, — заявил Петрушевич.

Вообще-то мы с ним первый месяц за одной партой сидели и в морской бой играли. Он даже списывал у меня. А потом оказалось, что я не жую хавру, не пью бырло, учу уроки и... И подгонов мне никто не делает. В смысле — посылок и денег не передают. А у Жолнерова подгоны — каждую неделю, а у Кулаги — связи, ему кто-то хавру в пакетиках через забор перебрасывает. Говорят, хавра стимулирует магическое развитие. Брешут!

— Вылезай оттуда, — поманил меня пальцем Жолнеров.

Ему тогда, в туалете, досталось меньше Кулаги, вот он и храбрился. Сам-то Кулага отирался в тылу. Я встал, перехватил «Большую Энциклопедию Государства Российского» поудобнее и стал думать, как подороже продать свою жизнь.

— Значит, так. — Анцыбалов поковырялся в ухе. — У меня предложение: если ты нам ботинки футболкой почистишь и котлету будешь на обеде отдавать — мы тебя сейчас оставляем в покое. А если нет — пеняй на себя.

— Я тоже хочу котлету, — заявил Жолнеров. — Надо как-то по дням распределиться.

— Десерт забирай, — предложил мясистый Рома.

— Э-э-э-э, — возмутился Петрушевич. — Десерт мой!

А Кулага — он помалкивал.

— Ну что, снимай футболку, черт, начинай уже играть в сапожника! — пощелкал пальцами Анцыбалов, который мысленно сожрал все мои котлеты на месяц вперед.

Вообще-то сапожники ботинки не чистят. Сапожники их шьют! Но этому объяснять такие вещи бессмысленно, даже Кагринаковна в этом плане адекватнее... Так что я шмыгнул носом, смирился с неизбежным и сказал:

— Ты втираешь мне какую-то дичь!

***

Нет таких раскладов, при которых я победил бы четырех крепких парней (другие в интернате не выживали) и ушел с крыши под красивую музыку, на фоне заката, и волосы назад. Чуда не случилось, несмотря на то, что я крепко приложил книгой в нос Анцыбалову, достал ногой по яйцам Петрушевичу и круто пробил слева в печень Жолнерову. И все — зря.

Теперь Ромочка с залитой кровью джинсовкой держал меня справа, кривящийся Петрушевич — слева, Жолнеров пытался отдышаться и прийти в себя. А Кулага подходил ко мне с гаденькой щербатой улыбочкой. Как назло, еще и обстановка вокруг воцарилась донельзя киношная: дождь пошел из темных туч, гром загрохотал... Первые крупные капли ударили по кровельной жести. Просто бесит!

— Давай, — предложил Анцыбалов. — Отомсти ему, Гарик. Врежь как следует, выбей черту зуб!

Они не видели, что происходит с Кулагой — этим бледным, голубоглазым, нервным типом с вечно немытыми волосами. А я — видел! Его глаза налились кровью, на руках вздулись вены — гораздо сильнее, чем обычно это бывает у человека, пребывающего в ярости. Да что там — слипшиеся пряди волос шевелились у него на голове, как змеи! От его походки даже металл, которым была покрыта крыша общаги, прогибался, как будто вес Гарика увеличился раз в десять!

Если это не инициация первого порядка — то я не Миша Титов, а король Авалонский! И мне вдруг стало ужасно скучно. Ну ее, эту жизнь, если тут такие правила: какое-то быдло выиграло джекпот, а я — который даже по словам директора Адодурова весь из себя умнейший и талантливый — помру сейчас, потому что он мне череп проломит кулаком или что-то типа того...

И я с досады и со злости плюнул в Кулагу, но плевок не долетел и ляпнулся ему под ноги! И Кулага поскользнулся на замахе! Удар поэтому вышел смазанным — но мне этого хватило. Я вылетел с крыши, как будто мной выстрелили из катапульты, с неимоверной силой и скоростью! Летел, вращался в воздухе... А потом, пролетая над кроной раскидистого клена, я увидел удар молнии на фоне ночного неба — такой, будто видео включают на замедленный показ. Этот электрический росчерк, яркий донельзя, как будто остановил мир, и тут произошла сразу целая куча всего. Настоящая дичь!

Во-первых, перед моими глазами... Нет, наверное, все-таки в моем сознании, в мыслях, воображении! Вот там, на границе фантазии и реальности, возник образ совершенно незнакомого мне мужчины, которого я никогда в жизни не видел. Крепкий, прямо скажем — импозантный, но не слащавый, лет сорока пяти, с мужественным небритым лицом, мощными ручищами, спортивной фигурой — он как-то сразу внушал доверие. Сбитые кулаки бойца, ломаный нос и прямой, ясный взгляд придавали всему его облику некую настоящую, мужскую матерость. Футболка-поло с каким-то логотипом в виде лаврового венка, джинсы, белые кроссовки, татуировки на предплечьях...

— Я что — помер? — Он был удивлен до предела. — А ты, пацан, чего — летишь? Какого...

Вот тут настало «во-вторых». В голове моей как будто взорвалась бомба — грянуло так, что искры из глаз! И образ этого обаятельного дядьки вдруг рассыпался тысячью осколков, в каждом из которых застыло удивленное лицо Руслана Петровича Королева — что? Откуда я знал, как его зовут?

И, наконец, в-третьих... В-третьих, с моими глазами что-то случилось. Я вдруг увидел — все еще продолжая медленно-медленно лететь, а точнее, падать с крыши, — множество нитей серебристого цвета, которыми было пронизано все вокруг. Все предметы были ими связаны, нити тянулись от окон к камням, от камней — к ботинкам замершего в дурацкой позе Кулаги на крыше, от ботинок — к открытому люку, из которого высовывалось испуганное, по-орочьи зеленое лицо Кагринаковны, и вообще — от всего и ко всему! От моих рук — к чему угодно!

И я подумал: а вдруг? Вдруг — получится? И потянул за те серебристые ниточки, которые тянулись к ветвям клена подо мной!

И ветки подались! Они потянулись вверх и врезали мне по лицу, по ногам, по ребрам, меняя траекторию и тормозя падение, и время внезапно снова запустилось в нормальном режиме, и мне стало чертовски больно, и я рухнул вниз, на этот самый чертов клен, пересчитывая каждую кленовую веточку, и все поверить не мог: это что такое сейчас произошло — инициация? Я что теперь — маг?

Очень интересно!

Михаил ТитОв

Руслан Королев

Глава 2. Куда приводят мечты

Мои мечты, если мыслить рационально, должны были привести меня или в тюрьму, или на плаху, или в дурдом. Точнее, не сами мечты, а их воплощение. О чем может мечтать пацан с десяти до шестнадцати лет, которого засунули в страшный старый дом в глуши, под присмотр мрачного, худого и молчаливого деда и ужасно говорливой и всезнающей дебелой бабки? Да еще и перевели на домашнее обучение... А потом приставили охрану из настоящих черных уруков!

Так себе обстановочка для роста и развития подростка.

Сверстников я видал только во время сдачи экзаменов в конце года, ну, и еще по большим праздникам, когда меня везли в какой-то дворец и водили за ручку, показывая всем как некую то ли зверушку забавную, то ли вещицу диковинную. Скучно было, ни поговорить ни с кем, ни понять — что за сборище... Но зато можно было поглазеть на красивых девчонок, почему-то в основном рыжих. Адекватным в таких условиях вырасти сложно, я это прекрасно понимал и старался недостаток общества и знаний об окружающем мире как-то компенсировать.

Способом компенсации стали книжки — у деда Кости и бабы Васи имелась шикарная библиотека, целый мансардный этаж огромных размеров, до потолка забитый книжными полками. Телевизора нам не завезли, сеть включалась только по необходимости, из развлечений — разве что пойти цепляться к урукам, чтобы они на байке дали покататься или приемы их зверской рукопашки показали. Драться с ними было интересно, но грустно, потому что — где уруки и где я? Сплошная игра в одни ворота, без шансов на успех. Они вместо приемчиков меня физухой нагружали: то отжимания всякие изуверские, то бесконечные берпи, то выпрыгивания и все такое прочее. Три притопа, два прихлопа. По двадцать подходов, пока руки и ноги не откажут.

Зато потом в интернате выяснилось, что я хоть и худой, но крепкий, и с кем угодно могу раз на раз выйти, и любого если не уложить, то заставить сомневаться в целесообразности попыток меня чмырить.

Любого, да. Но не четверых. Урук — тот же Маухур или Ярлак — и четверых бы в одиночку уделал: одному бы руку оторвал, второму рожу откусил, третьему засунул бы лапищу в кишки через задницу и перемешал бы там всё до состояния однородной массы. А четвертый противник в это время от страха на понос изошел бы и издох самостоятельно. На наш дом один раз было нападение: какие-то наемники с автоматическим оружием, так вот тогда я посмотрел, как воюют черные уруки — самые страшные и свирепые из орков — и проникся. Мне некоторое время даже хотелось стать уруком, но они меня на смех подняли.

— Это надо было, чтобы твою матушку трахал не твой папенька, а черный урук! — ржали эти бессердечные дикари.

Я кинулся драться, потому что маму любил, хотя и видел в последний раз давным-давно, и был бит орками аккуратно, но сильно. И ушел на чердак, книжки читать. Для меня это всегда становилось ответом: пойти книжку почитать. Главное — выбрать правильную, под настроение и по ситуации. Кому охота читать про какую-нибудь «Джейн Воздушницу» или «Напевающих в кустарнике», если тебя уруки побили? Тут надо что-то зубодробительное открывать, где этих самых уруков какой-нибудь герой шинкует, а лучше — маг. Потому что против сильного мага даже уруки — статисты, пешки.

Вот периодически я и мечтал стать сильным магом. Для чего? Для того чтобы найти папашу и врезать ему по лицу. Потому что ни в одной книжке я не читал про хороших отцов, которые так поступают со своими детьми: забирают у мамы в почти несознательном возрасте, прячут от всего мира, посещают раз в год, на день рождения — под магической личиной, дарят какую-нибудь ненужную дичь и снова исчезают на год. Вырасту — побью его, вот и все. Мне дед Костя — больший отец, чем этот тип в личине!

И эта мечта моя сбылась! Я стал магом! Но вокруг все опять оказались чем-то недовольны, я это чувствовал всем своим существом. И мне стало обидно.

— Миша, расскажи, что ты видишь? — спросил куратор, присаживаясь на краешек кровати.

Палата моя была одноместной и вполне приличной, но невыносимо скучной. А куратор делал вид, что все в порядке, но я точно знал — что-то пошло не так. На его волевом загорелом лице застыло выражение тревоги, темные брови были нахмурены.

— Вас вижу, а ещё — потолок, кровать и зеркало, за котором точно кто-то есть, — сказал я.

Мне думалось — там стоит отец. Плевал я на него!

— Так, ладно... — Куратор потер лицо руками. Он, понятное дело, имел в виду серебряные эфирные нити вокруг, а не вот это вот все, но старался быть сдержанным. — А откуда ты знаешь, что за зеркалом кто-то есть?

— Потому что эфирные нити перемещаются, — пояснил я, прекращая дурить голову. — Если предмет не двигается — они тоже не двигаются. Вот, например, как с вентилями у крана. Оп-па!

Я покрутил пальцами в воздухе, будто поворачивал вентиль, кран у противоположной стены палаты взвыл и исторг из себя струю горячей воды, из раковины дохнуло паром. На сей раз получилось, а сто раз до этого — ни фига! Хоть в чем-то в жизни повезло, вот — перед куратором выпендрился. Может, и второй раз удастся?

— А там кто-то шевелится, и нити шевелятся. Вот! — Я потянул рукой за одну из ниточек, за зеркалом раздалась сдавленная матерщина и звук удара о стекло: дац!

Кажется, мне удалось ухватить чей-то галстук, но это было не точно.

— Спокойно, Михаил, спокойно! — Куратор сунул руку в карман и достал оттуда золотой шарик. — Это — негатор магии. Я могу им воспользоваться, и ты лишишься возможности применять телекинез в этой палате. Думаю, ты этого не хочешь, правда? Ты ведь разумный парень и не будешь заниматься ерундой?

— Телекинез, — кивнул я. — Я теперь пустоцвет-телекинетик, а не лошара-перестарок. Значительный прогресс!

— Ну... — Куратор почему-то смутился. — В общем — да. Ты теперь маг первой ступени, имеешь личное дворянство и получил право поступать в магические учебные заведения. И получаешь все прочие полагающиеся аристократическому и магическому статусу права и обязанности. Изучить время будет. Хотя, конечно, мы... М-да...

Просто противно на него смотреть, вот что. Я понял, что снова не оправдал чьих-то надежд — почему-то. А мне и не хотелось оправдывать, если честно.

— Значит, меня из этого отстойника наконец заберут? — Вот что действительно казалось интересным. — Куда-то в нормальное место, где прилично кормят, есть большая библиотека, умные преподаватели и одногруппники, которые не харкают на пол во время уроков?

— Это — да, — кивнул куратор. — Экспериментальный собственный его высочества цесаревича Феодора Иоанновича магический колледж в Пелле. Подлечишься, встанешь на ноги и поедешь.

— Недалеко! — прикинул я. — Ну и хорошо. Это кто распорядился? Дед Костя?

— Твой отец, — сказал куратор.

Я ничего не ответил, закрыл глаза, да и все.

— Придет целитель, принесет тебе лекарства. Если хочешь побыстрее переехать отсюда — делай то, что она тебе говорит, — посоветовал куратор. — Ты теперь маг, у тебя — доступ к совершенно другому уровню медицинских услуг. Сломанные ноги, ребра, сотрясение мозга — все это мелочи, будешь как новенький через пару дней. Только не дури, Титов, пожалуйста, не порти себе жизнь еще больше!

Как будто это я себе жизнь испортил! Какие сволочи, а? Но отвечать я ему не стал. В конце концов, лучшее — враг хорошего, как говорила баба Вася. Ромка и компания останутся в прошлом, а если встретятся — я их в порошок сотру, даром что сам пока что пустоцвет и до настоящего чародея мне далеко. Даже Кулагу с его физическим усилением я уделаю. Боевой маг он теперь вроде? Кажется, это так называется. Но от упавшего сверху цветочного горшка волшебный хук справа никак не спасет! Осталось только попрактиковаться как следует, чтобы этот горшок в меня не прилетел...

А все-таки несправедливо, что Кулага инициировался, сволочь такая.

Кровать шевельнулась — куратор встал и пошел к дверям. Я бы мог дернуть под ним коврик у входа — на это, думаю, способностей у меня бы хватило, их границы я уже примерно понимал. Но зачем? Он ведь был неплохим дядькой, да и какие-никакие позитивные подвижки в своей судьбе я спускать в унитаз не собирался. И вообще, за последние пару недель я впервые мог поспать на мягкой, чистой, безопасной кровати и никто при этом не попытается устроить мне темную, не подкинет ужа под одеяло и не насыплет мела на простыню!

А что ноги в гипсе и болят, и ребра ноют — так где там мой доктор? Жду с нетерпением!

***

Сон был странным и очень реалистичным. Во сне я ходил по библиотеке... А может, не по библиотеке — а по тому самому книжному магазину? По моему магазину, из высказанной Адодурову дурацкой мечты! Даже не мечты — так, одной из множества идей.

Но... Тут горел уютный желтый свет, кругом стояли деревянные стеллажи: прочные, с красивой резьбой, и книжек на них расположилось невероятно много. Пол устилал паркет, поверх него лежали зеленые ковровые дорожки, потолок — тоже зеленый, с темными деревянными стропилами и балками. Здесь было очень, очень хорошо! Даже кресла имелись, чтобы покупатели-читатели могли присесть и познакомиться с историей, которую хотят приобрести в бумаге.

Говорят, чтобы проверить, сон это или не сон, нужно открыть какую-нибудь книгу и прочесть. Или ущипнуть себя за бедро. Щипать себя мне не хотелось, а вот полистать что-нибудь — вполне. Так что я прошелся вдоль стеллажей, с удивлением всматриваясь в корешки книг и читая названия.

«Жизнь замечательных людей: дед Костя», «Методика общей физической подготовки урук-хая», «Двенадцать блюд из картошки своими руками», «Синусы, косинусы, тангенсы, котангенсы и еще куча скучной математической дичи», «Как не стоит вести себя с собаками», «Краткий справочник всякого быдла из интерната с именами, фамилиями и личностными характеристиками» — все это оказалось так знакомо! Это было просто и естественно для меня! Стоило протянуть руку, тронуть обложку — и я тут же вспоминал и осознавал что угодно: увиденное, услышанное и, конечно, прочитанное за всю мою жизнь! Выходило, что я получил свои Чертоги Разума? Или — локусы, ашрам, дворец памяти, пространственную мнемонику и что угодно такое прочее, каким термином ни назови! Это что — прилагается к инициации? Или как?

Книги были самого разного формата: брошюры, толстенные фолианты, самые обычные карманные издания в мягкой обложке... И чертова «Большая Энциклопедия Государства Российского» — том на букву «Г», на самом видном месте! Я остановился, взял его в руки и открыл. Что ж — пустовато! Огромное количество пустых страниц, а вот «гаяскутус» и «гагат» — на месте, с вполне себе четкими описаниями. Выходит, у меня теперь, как у компьютера, куча терабайт доступной памяти? О-фи-геть!

О таком я даже и мечтать не мог! И, определенно, я просто обязан был научиться пользоваться всей этой Библиотекой просто по щелчку, в любой момент! Это — магия похлеще всех шуточек с кручением вентилей на расстоянии и прочей телекинетической дичью... Это — менталистика.

Внезапное осознание шокировало меня так сильно, что я мигом открыл глаза и с испугом оглядел палату. Не дай Бог, я произнес это вслух! Никто и никогда не должен узнать об этом! О чем? О том, что у меня произошла двойная инициация первого порядка! Пусть я не слышал мыслей куратора, не мог внушить тем типам за зеркалом, чтобы они дали мне один миллион денег, конвертоплан и по лицу папаше, а потом отпустили меня на все четыре стороны — но такое преимущество, как абсолютная память — это воистину супероружие! И никому, кроме менталистов, оно не было доступно.

Нет, то есть... Конечно, академическая магия и многолетние упражнения по методу локусов, описанные в учебном пособии «Риторика для Геренния» тоже давали такую способность, но... Но я просто вот так, легко и непринужденно, прямо сейчас мог сказать, где в моей личной Библиотеке лежит тот журнал, в котором я прочел про эту самую «Риторику…» года три назад! И, провалившись в сон, а может быть — и попросту закрыв глаза, я мог бы прочесть его снова.

От мыслей и восторгов по поводу собственного могущества меня отвлек целитель. Целительница!

Пожалуй, это была самая красивая женщина из всех, что я видел. Я в принципе видел мало женщин, разве что — на этих мероприятиях во дворце, но... У нее оказалось миловидное лицо с полными губами, четкой линией скул, аристократическим носом и внимательными голубыми глазами. И длинные стройные ноги. И высокая грудь. И талия — что надо талия. Вообще, красивые женщины — это просто праздник жизни какой-то, нет ничего лучше и приятнее на свете, чем они, так бы смотрел и смотрел!

— Михаил? — Ее голос тоже оказался невероятно приятным, и пахло от визитерши просто потрясающе, каким-то парфюмом со свежим, весенним запахом.

Мне даже почему-то стало неловко.

— Здравствуйте, — сказал я. — Михаил Титов, да.

— Меня зовут Ольга Андреевна Боткина. Я работаю в Экспериментальном колледже в Пелле, но сюда пришла как твой лечащий врач. Твою историю болезни я изучила, не вижу никаких проблем — за три дня мы тебя и без чар поставим на ноги, одними эликсирами. Главное — делай что тебе говорят, пей лекарства, соблюдай режим питания и... И у тебя должно быть хорошее настроение! Это обязательно! — Она улыбнулась так, что у меня, как у той вороны в басне, «в зобу дыханье сперло». — Гормональный фон очень важен для правильной работы алхимических препаратов... Итак, что могло бы добавить нотку позитива в твое пребывание в этой палате?

— О! — сказал я. — Уже. Вы добавили. Ольга Андреевна, вы очень красивая женщина, и эта прическа вам невероятно идет. У вас шея — просто произведение искусства!

А потом я заткнулся так сильно, как только мог, захлопнул рот и вытаращил глаза, и покраснел, как сигнал светофора. Вот это я выдал! Как я вообще эдакое завернул? Откуда это? Да я ж немею всякий раз, когда с девчатами сталкиваюсь, я понятия не имею, как с ними себя вести! А тут не девчонка, тут вон какая женщина — королева натуральная! Ну да, точно намного старше меня, но она маг и притом — целитель, а у них с возрастом свои отношения... Ну не мог я такого сказать! Мишу Титова — себя самого — я знаю как облупленного. Семнадцать лет за ним наблюдаю, так что нет уж, комплименты, разговоры с женщинами смелым голосом и все такое прочее — это точно не мой профиль!

— Вот как! — Она даже не стала меня стыдить или ругать, и вообще — в глазах у Ольги Андреевны появились смешинки. — Значит, постараюсь заходить к тебе почаще. Но у меня есть и другие пациенты, и работа в колледже, поэтому все-таки подумай, чего не хватает в твоей палате. Может быть, нужен телевизор? Шлем виртуальной реальности? Что любят твои сверстники, я не очень знаю...

— Я тоже не очень знаю, — признался я уже вполне по-титовски. — Я книжки люблю. Принесли бы что-нибудь про магов, телекинез и про ваш колледж в Пелле, а? А если нет — то про приключения. Чтобы черные уруки, драконы, красивые волшебницы и в конце наши всех победили.

— Отлично! — сказала она. — Мы что-нибудь подберем. Надо же, ты любишь читать, нынче это редкость...

В этот момент пришла молоденькая медсестра — тоже симпатичная, но по сравнению с Боткиной — как камеристка Кэтти против леди Винтер! Поминиатюрнее, попроще, потоньше. Она принесла поднос с тремя небольшими мензурками, в каждой из них находилась жидкость: красная, желтая и зеленая.

— Итак, Миша, — Ольга Андреевна подошла ближе, — теперь тебе надо выпить их — с интервалом в десять секунд. Будет неприятно, но ты справишься.

Конечно, я справлюсь! Я бы и паука проглотил, если бы она еще тут постояла. Я ведь не могу ударить в грязь лицом перед такой женщиной! Тем более — Боткина собралась поить меня сама.

Так что я выпил сначала красную жижу, и меня бросило в жар, а внутренности закрутились винтом. Потом — желтую, и она была такая кислая, что мое лицо скривилось в дикой гримасе, и Ольга Андреевна не сдержала улыбку. А от зеленого эликсира мне стало жутко холодно и начался озноб. И доктор подоткнула мне одеяло, и сама достала из тумбочки еще одно, и укрыла меня им тоже.

— Все, регенерация запущена. Теперь тебе пора отдохнуть, лучше всего поспи час или полтора, а как проснешься — просто позови. Тебе нужно будет много и хорошо кушать. Спи, Миша, спи… — И растрепала мне волосы рукой.

Это просто праздник какой-то! Но спать я, конечно, не собирался. У меня имелись дела поинтереснее! Мне теперь, похоже, вообще никогда скучно не будет!

***

В Библиотеке все осталось без изменений с моего прошлого визита, даже томик на букву «Г» лежал на своем месте. Но я пришел сюда не за этим... Вообще — это интересно работало. Я всего лишь закрыл глаза, решил, что мне сюда нужно — и хоба! Стою здесь, у входа. Просто, как таблицу умножения вспомнить!

Я все не мог выбросить из головы этого дядьку — Руслана Королева, который привиделся мне во время судьбоносного полета с крыши. И если уж мне удавалось взять с библиотечной полки и прочесть про что угодно, что видел, слышал или пережил — то и этот странный инцидент должен был где-то сохраниться. Я буквально горел от любопытства и едва ли не вприпрыжку бегал по Библиотеке, пытаясь найти что-то похожее на...

...на обгорелый шкаф в самом темном углу. Он сильно отличался от всего, что было мне привычно и знакомо. Чуждый объект посреди приятного глазу интерьера! Никаких резных толстых деревянных полок, какой-то крашеный, местами покрытый копотью металл, обклеенный вперемешку странными бело-синими стикерами с архаичными кириллическими надписями, армейскими фотками — на них было полно веселых ребят в незнакомой мне форме — и семейными снимками. Там этот дядька, Руслан Королев, обнимал жену и троих детей: двух мальчишек и девчонку. Такие шкафчики скорее для раздевалки на заводе подходят, а не для Библиотеки.

Я с опаской взялся за стальные дверцы — а ну как они закрыты на ключ? Зря переживал — шкафчик оказался не заперт, а вот внутри... Внутри почти все выгорело. Книжки там стояли сплошь на кириллице, но с кириллицей у меня проблем не было: в свое время дед Костя заставлял Закон Божий на старославянском читать, а в церкви кириллица до сих пор в ходу. А вот с сохранностью литературы дело обстояло гораздо печальнее: на первый взгляд, ни одного целого тома тут не имелось, многие и вовсе сгорели дотла.

Но интересно-то было до чертиков! Мне жутко хотелось понять — что же произошло той ночью, при чем тут гроза, откуда взялся этот Королев, что за вспышка случилась в моем мозгу и куда сейчас этот пришелец делся? И никакого другого варианта, кроме как ставить эксперименты на себе, я не видел! Так что просто протянул руку и взял первый попавшийся томик — в мягкой обгорелой обложке, на которой едва-едва можно было различить странный черно-белый мяч, сбитые кулаки и бело-синий флаг.

***

...пахло железной дорогой: окалиной, мазутом, гарью и пирожками из буфета. Наш моб вылезал из «собаки», почти до отказа забитой «динамиками» — нами то есть. Вагоны стремительно пустели, коротко стриженные парни, крепкие, злые, заряженные, прыгали на асфальт перрона и цепко оглядывались. Вряд ли местные прыгнут на нас прямо здесь, на вокзале — тут дежурит слишком много ребят в погонах... А вот по пути на стадик — это запросто! Ничего, прыгнут — встретим. Огребут, как и раньше огребали, дадут по тапкам, а потом из-за спин дорогой-любимой милиции будут выделываться на секторе — только на это «красные» и способны...

— Давай, Король! Заводи! Скучно стоим! — крикнул кто-то из толпы «динамиков».

Я сдернул с шеи бело-синюю «розу» и крутанул ее над головой:

— Опять стучат колеса поездов

И проводник шмонает по ваго-о-онам!

Пришла пора фанатских выездов... — Голос, посаженный на секторе во время матча с «БАТЭ», звучал хрипло.

— Знакомые мы рожи видим снова!!! — откликнулись пацаны, и весь выезд двинулся в сторону здешнего стадиона.

И мы шли толпой в двести щей по городу, и ловили недобрые взгляды местных жителей и предупреждающие — доблестных стражей порядка, — и ни хрена не боялись. Потому что самый сильный — бело-синий!

— Пусть флаги гордо реют

На секторе чужом!

«Динамо» будет первым,

И мы не подведем!.. — эхом отдавалось от окон хрущевок.

***

Дверь в палату скрипнула, я встрепенулся, открыл глаза — и увидел медсестру, которая катила тележку с едой. Пахло замечательно, и медсестра в халатике выглядела просто отлично, но... Что за дичь я только что видел? Что это такое было вообще? Что за «Динамо», что за «моб», «выезд», «сектор», «хрущевки»? Что за флаг — красно-зеленый — висел на вокзале? Кто эти парни, чем-то неуловимо напоминающие уруков?

— Михаил, доктор Боткина сказала, что вам нужно поесть, а потом заняться гигиеническими процедурами. Подскажите, мне остаться и помочь вам с судном, или... — У нее были серые глаза и внезапно розовые волосы, которые выбивались из-под форменной шапочки.

— Я сам, сам! — всполошился я.

Еще симпатичные девчонки мне в туалет ходить помогать будут, позорище какое!

Медсестра понимающе кивнула, а потом попросила:

— Разрешите, я переведу кровать в положение «полусидя», чтобы вам было удобнее есть?

И перевела, и поставила специальный раскладной столик на одеяло в район бедер, а на столик выставила всякой еды и питья: борщ со сметаной, гречка с двумя поджаристыми котлетами, салат из свежих овощей, белый хлеб с толстенным слоем сливочного масла... У меня рот тут же наполнился слюной, я схватил в руку ложку и хотел уже начать уничтожать все это великолепие, как вдруг меня осенило:

— Попаданец!

— Что-что? — удивилась медсестричка.

— Хорошо, говорю, что не вегетарианец, — коряво выкрутился я. И тут из меня опять поперло: — Большое спасибо за то, что вы, такая симпатичная и во всех отношениях приятная, возитесь тут со мной и так вкусно кормите! Вы просто ангел во плоти, честное слово!

— Михаил! — строго посмотрела она на меня. — Кушайте. — И пошла к дверям. Но на полпути обернулась и смешно наморщила носик: — Спасибо, на самом деле... День такой сегодня дурацкий, а вы вот комплимент сказали... Спасибо!

Ни фига себе! Это, оказывается, работает!

Я даже не знал, чему удивляться больше: тому, что в меня попадал, но не попал настоящий попаданец, или тому, что я сегодня вот так запросто треплюсь с красивыми девушками, и они реагируют на это вполне благосклонно! И то, и другое казалось настоящей фантастикой. И я был почти уверен, что оба этих явления как-то связаны между собой!

Библиотека Миши Титова по версии нейросети

Ольга Андреевна Боткина

Глава 3. Перемены

Мне определенно начинала нравиться магия. Вот так — выпил жижу из мензурок, потрясся под одеялами, скушал борщ с котлетами, поспал ночь — и утром можно гипс снимать с ног и повязку — с ребер! Правда, есть все время хотелось, это да. И ощущение по телу гуляло, как будто я сбросил килограмм пять, не меньше. Аж шатало, как камыш на ветру.

Не камыш — рогоз. Это рогоз с такими штуками, похожими на микрофоны. Камыш — он скучный и неинтересный.

Подумать только: переломы обеих ног со смещением и три поврежденных ребра зажили за сутки! Осознав это, я, несмотря на слабость, вылез из-под одеяла и в странной больничной распашонке доковылял до душевой, ощущая в ногах покалывание и держась за стену. Главное — сам, без помощи медсестрички Сонечки. То есть — Софии Игоревны! Она ко мне пару раз заходила, снова прикатывала тележку с едой и книгу принесла — «Доктор Смерть». Про каких-то опричных спецназовцев — Нестерова и Самарова. Вообще — приятная девушка, если и старше меня, то года на два-три, а это разве разница? Ольга Андреевна Боткина — недосягаемая высота, а с Сонечкой можно и поговорить, и посмеяться. Она даже собственное зеркальце мне принесла, чтобы я на свое зажившее лицо посмотрел: никаких синяков и ссадин там уже не было, только осунулся сильно. В общем — хорошая! И как я мог позволить себе при ней выглядеть беспомощным?

Довольно и того, что утку пластмассовую она выносила. Но управлялся с этой штуковиной я сам! А теперь вот и вообще — унизительное приспособление больше мне не понадобится. Эликсиры — чудесная штука! Есть польза от академической магии, определенно...

Пока стоял под душем — все думал про этого Руслана Королева, которого парни с сине-белыми шарфами звали Королем. Кличка у него такая, видимо. А сами они точно были спортивными болельщиками. Я в газетах читал — у нас тоже такие есть, кто-то по киле фанатеет, другие — по «стенке», стеношному кулачному бою. Целое движение! Но в этом моем видении Королев показался мне гораздо моложе, чем в момент нашей с ним первой встречи. Умер-то он уже взрослым мужчиной, и голос у него был другой — тоже взрослый. А там во время «выезда» явно действовал парень лет двадцати пяти, не старше! Мне жутко хотелось снова провалиться в сон, оказаться в Библиотеке, добраться до металлического шкафа и открыть еще одну из обгорелых книг, но — своя жизнь все-таки поинтереснее, чем чужая.

Так что, начисто вымывшись и вытершись полотенцем, я оделся в сложенные тут же на стуле вечные джинсы и футболку, обулся в неудобные интернатские кеды, вышел в палату и постучал по зеркалу на стене:

— Все, я в порядке, можно меня отсюда забирать! Я отлично себя чувствую, выздоровел уже!

Куратор пришел минут через десять, красный и злой.

— Адодуров бесит, — внезапно выдал он. — Развел какую-то волокиту с документами, хотя что там оформлять-то? С другой стороны, понятное дело — все на нервах... Давай, Миша, бери вещи и пойдем. Машина скоро подъедет, я тебя довезу до Пеллы и сдам с рук на руки.

— Я уже, — сказал я.

— Что — «уже»?

— Уже собрался.

— А вещи?

— Какие вещи?

— А... Действительно!

В интернате нам не полагалось никаких дополнительных вещей. Только то, что выдают на месте: стандартная бытовая фигня типа белья, зубной щетки, канцелярских принадлежностей, пары смен одежды — повседневной и рабочей. Так что мы просто вышли из палаты, и куратор, плотно закрыв дверь, сказал:

— Пойдем тогда за твоими документами. Быстро ты оклемался, Боткина говорила — дня три постельного режима после того, как гипс снимут. Собиралась вечером сегодня заехать. Ну ничего, приедешь в колледж — там Ольга Андреевна все тесты и проведет. Оно и к лучшему, там и оборудование, и комфорт, и, опять же, контингент совсем другой...

Мы шли по коридору, и я, глянув в окно, наконец понял, где нахожусь — это было то самое крыло административного корпуса интерната, куда воспитанников не пускали ни под каким предлогом. Похоже, оно специально выделено и оборудовано исключительно для тех, кто инициировался. И, судя по количеству пустых палат, раньше в интернате дела шли получше... По крайней мере, те, кто строил данное заведение, рассчитывали, что на этом самом этаже будет размещаться десятка два пациентов!

— И Кулага тоже здесь? — спросил я.

— Кулагу сразу в опричники забрали, — откликнулся куратор. — Сначала в училище, на ускоренные курсы, а потом на Сахалин поедет, в Поронайск — тюленей охранять. Туда и дорога... Давай, Титов, посиди здесь, у сестринского поста, только, Бога ради, никуда не ходи. Поверь мне — это не в твоих интересах. София Игоревна, милая, присмотрите за ним, ладно? И выписку сделайте.

Сонечка сидела за письменным столом на сестринском посту и помечала что-то в планшете, ее пальчики так и мелькали по сенсорному экрану. Похоже — составляла ту самую выписку. А я просто пялился на нее, вот и все. Ну а что, куратор ушел, и мы остались вдвоем, можно и поглазеть, она вон какая симпатичная!

Медсестра сняла шапочку, положила ее на стол и поправила свои удивительные розовые волосы. Стрижка была укороченная, асимметричная, с длинной челкой.

— Бутерброд будешь? — поинтересовалась девушка. — Хочешь — возьми в холодильнике. Там еще кефир протеиновый есть, как раз для таких, как ты, которым усиленное питание нужно. Кушай, Миша, кушай!

Конечно, меня не нужно было уговаривать! Я набрал полные руки бутеров в вакуумных упаковках и две литровые бутылки напитка, устроился на стуле и принялся перекусывать. Соня поглядывала на меня, продолжала работать и улыбалась уголками губ. Такое миленькое у нее личико: аккуратненькое, с острым подбородком и чуть курносым носиком — просто закачаешься.

И я тут жру, и крошки на колени сыплются. Так себе кавалер! Но ее, похоже, это не смущало — она время от времени поднимала взгляд от планшета и улыбалась, посматривая на меня. А потом взяла карандаш из подставки на столе и что-то стала писать на листке бумаги.

— Титов! — послышался голос куратора. — Пойдем!

— А можно я... — Я жалобно посмотрел на недоеденные бутерброды и кефир, и Соня рассмеялась, открыла ящик стола, достала полиэтиленовый пакет, встала, подошла ко мне и помогла сложить провизию с собой.

И бутылку воды еще положила! Ангел во плоти, я же говорил! Очень интересная девушка! Я страшно смутился, если честно, и даже забыл попрощаться — все время говорил: «спасибо, спасибо!», как будто у меня заело. А финальным добиванием стало вот что: медсестра встала на цыпочки, чмокнула меня в щеку и сунула мне в руку бумажный квадратик.

— Напиши мне в сети, — сказала она. — Иди уже, Титов!

Офигеть! Она дала мне свой контакт!

***

— Выбрось бумажку к черту, — посоветовал куратор, садясь за руль.

Машина выглядела круто: настоящий опричный внедорожник, почти броневик. Всегда подозревал, что кураторы наших групп — опричники, а теперь, когда я увидел этого рафинированного интеллигента в черной броне с двуглавым царским орлом на плече, собачьей головой и метлой — на предплечье, сомневаться уже не приходилось. Я устроился рядом с ним, на переднем сиденье, пристегнулся ремнем и буркнул:

— С чего бы? Классная девушка дала мне контакт, впервые в жизни! Дурак я, что ли — выбрасывать?

— Дурак. — Он нажал кнопку пуска, и мощный электромотор броневика слегка загудел, зажглись приборы панели управления.

Спереди и сзади от нашей машины пристроились еще два опричных черных внедорожника, братья-близнецы нашего.

— Дичь какая-то, — невежливо откликнулся я. — В чем проблема-то?

— В том, что ты маг, а она — цивильная. Эта твоя Сонечка специально устроилась в интернат, хочет себе одаренного парня найти. Это — перспектива, соображаешь? В нашем мире нет ничего дороже магии! — Куратор вел машину аккуратно, придерживаясь скоростного режима.

Мы выехали из огороженной колючей проволокой закрытой зоны, где располагался интернат, миновали блокпост с опричниками, и, когда уже ехали по шоссе, я задумался: это всех воспитанников забирали кортежем или только меня? Это и вправду маги — такая ценная зверюшка — или персонально Миша Титов? А вслух спросил:

— А откуда вы знаете, что она такая меркантильная? — В салоне броневика было очень комфортно, сиденье — мягкое, так что я развалился по-царски.

— Ишь ты, какие слова знаешь... Вот ты вроде умный парень, Титов, эрудированный, начитанный, а дитё дитём. Думаешь, все, кто в заведении для отпрысков аристократических семей работает, не проверены сугубо и трегубо? Симпатичная девчонка в медблоке — это хорошо, у пацанов мотивация выздороветь возрастает многократно. А так... Она сама — из бывших воспитанниц. Но инициироваться шансов нет, двадцать лет для женщины в этом плане — почти приговор. Это мы, мужчины, отстающие — и в двадцать один случается, пусть и один раз на тысячу. И ее телефон, профиль на «Эхо» и на «Пульсе», круг общения — все это нам хорошо известно. Пока не переходит границ — Бога ради, пусть флиртует. — Он чуть повел рулем, поворачивая следом за передовой машиной. — Но ей чертовски хочется быть причастной: к магии, к высшему обществу, ну, и так далее. Это нормально.

Мелькнул указатель — «Ям-Ижора», мы ехали дальше.

— Кстати, она не какая-то там проститутка, не подумай. Нормальная девчонка, год работает и всего два раза до тебя вот так вот свой контакт кому-то давала, — продолжил говорить куратор. Мне слушать такое не очень хотелось, но я слушал. — Кстати, Кулагу она просто отшила.

— Молодец, — сказал я. — Молодец, что отшила. Он — настоящее быдло. Даже странно, что из аристократической семьи.

— А ты думаешь, среди аристократов нет людей невежественных и грубых? Хо-хо! — Куратор заметно повеселел. — Мой папаша бил мамашу смертным боем, пока не спился и не свернул себе шею на крыльце. Дипломированный маг земли! Как набухается — у него элементали по всему дому бегали, даже по потолку. Шорох наводили, постоянно песок и камешки в кровати, вечная грязища... Барбашин я. Целый князь!

Вот так легко и непринужденно я узнал, что в нашей первой интернатской пацанской группе перестарков кураторствовал целый князь. Интересно, а у девчат кто работал — графиня? Или принцесса? Но про Соню — это было обидно. Она мне и вправду понравилась.

***

Мы ехали по Никольскому шоссе, внутри огромного, темного Козловского леса. Ветви гигантских деревьев нависали над дорогой порой так густо, что закрывали солнечный свет и требовалось включать фары! Говаривали, что там, в чащобе, живут галадрим на своих хуторах, водят дружбу с медведями и прочей лесной живностью. Не знаю, единственная эльфийка-галадрим, которую я видел в жизни, работала секретаршей у Адодурова и была той еще врединой. О ее отношениях с медведями мне ничего известно не было, но на нас, интернатских, эта остроухая барышня шипела, как настоящая змея.

— А, черт! — выругался куратор. — Это что еще за дебилы дорогу перегородили?

— Гномы! — откликнулся я, присмотревшись.

Мне справа было лучше видно: эти бородатые крепыши в камуфляже столпились у сваленного в кювет электробуса, развели какую-то суету, делая вид, что работают, а один из них выскочил на дорогу, взмахнул рукой, и...

— Граната! — закричал я, моргнул — и дернул за серебряную нить, которая вела прямо от моего большого пальца к металлическому кругляшку в руках бородача.

И тут все завертелось: граната покатилась по асфальту прямо под ноги гному в камуфляже, остальные бородачи вдруг оказались вооружены какими-то огромными пушками, которые целились прямо в нас... Юзом пошла головная машина, с визгом тормозов отстала задняя, куратор-князь Барбашин вывернул руль — и мы вылетели с дороги в противоположную засаде сторону, сбивая мелкие деревца... Наконец рванула граната — всего пара секунд прошла, оказывается! Наш внедорожник ударился бортом о ствол огромной березы и остановился. Я здорово треснулся башкой о панель и рассек бровь. Но если бы не ремень безопасности — конец бы мне пришел, точно. Почему-то мне показалось разумным покинуть машину, и я стал шарить у сиденья, пытаясь отщелкнуть ремень. От дороги слышались частые выстрелы, взрывы, какой-то рев, гул и свист. Куратор, уже в шлеме, рявкнул:

— Будь здесь! — и выпрыгнул из машины.

Я во все глаза смотрел, как Барбашин бежал, отталкиваясь от матери нашей Тверди рифлеными подошвами бронированных ботинок, а следом за ним поднималась настоящая волна из земли вперемешку с корнями, камнями, жуками, муравьями и даже парой кротов. Это было настоящее цунами, метра два в высоту! Магия земли выглядела ужасно прекрасно!

Конечно, я и не собирался его слушаться. В конце концов — вон как ловко я с гранатой разобрался! Раньше всех. Я тоже кое-что могу! Да, мне было страшно. Но интересно — гораздо сильнее, чем страшно. Там бородатые кхазады, настоящие боевики, сражаются с опричниками, такое нельзя пропустить! Я и не пропустил: выглядывал из-за ствола дерева и смотрел на то, как разворачивается баталия.

Гномов — они же кхазады, если пользоваться самоназванием горного народа, — оказалось примерно с дюжину, бородачи были вооружены чем-то вроде тяжелых ручных пулеметов, у парочки имелись даже гранатометы револьверного типа, понятия не имею, как они правильно называются. Плотность огня позволила им держать опричников на расстоянии. Бойцы в черной броне засели за броневиками и явно что-то готовили, изредка постреливая из знакомых всякому русскому человеку и не человеку автоматов Татаринова. Куратор своим эпическим появлением явно смешал все карты: земляной вал прокатился поперек дороги, ломая асфальт и опрокидывая стрелков-гномов. Автобус в кювете подбросило метра на три над поверхностью Тверди!

Пользуясь этим, опричники пошли в атаку с двух сторон, работая в явной связке «стрелок — маг». Из-за авангардной машины вышел, видимо, аэромант — он толкал перед собой что-то вроде воздушной стены, в которой вязли пули, выпущенные из кхазадских ручных пулеметов, а под прикрытием этой преграды двигался автоматчик, который прекрасно пользовался секундами, когда волшебник убирал барьер — и отстреливал гномов одного за другим, сшибая их на землю меткими выстрелами.

Тыловая машина сама послужила защитой: там, похоже, орудовал мой, если можно так выразиться, коллега — телекинетик. Внедорожник парил над шоссе сантиметрах в десяти, а за ним продвигался стрелок, стараясь занять наиболее выгодную позицию. И вроде бы все шло хорошо, но тут я увидел в руках одного из гномов знакомый мне золотой шарик — точно такой же был у куратора в палате! Я присмотрелся и не поверил своему обретенному эфирному зрению: ни одной серебряной нити не тянулось к этой штуковине! Ни фига себе! Реально — негатор магии!

Словно в ответ на мои мысли, гном размахнулся — и швырнул шарик прямо в аэроманта, целясь ему точно в голову. Стоит признать: крепыш в камуфляже четко знал, что делает, и его сообщники не дремали! Ровно в ту секунду, когда золотой негатор соприкоснулся с воздушным магическим барьером — волшебный щит исчез, и тут же заработали пулеметы, пули застучали по черной броне опричников и, может быть, и не причинили ей существенного вреда, но опрокинули на землю сначала мага, а через секунду и стрелка!

Однако телекинетик, второй стрелок и куратор Барбашин сработали красиво: машина взлетела над дорогой — и рухнула прямо на главного кхазада, того, который швырнул негатор, а следом заработали автоматы Татаринова, неизвестного стрелка и князя-геоманта. У кхазадов брони не было — и вскоре они закончились. Просто умерли все — и всё. Я смотрел на это во все глаза, пребывая в состоянии ступора.

— Дилетанты, ять! — Голос Барбашина из-под шлема звучал глухо. — Что за детский сад? Какой-то гоп-стоп, а не приличная засада! Мне это не нравится... Глядеть в оба, защищать объект, ждем подкрепления!

Подкрепление не заставило себя ждать: над лесом зависла черная громада конвертоплана, сверху на тросах стали спускаться новые опричники в черных военных бронескафандрах, вокруг нас закружили квадрокоптеры... Я чувствовал себя персонажем дурацкого фильма-боевика, которые и смотрел-то всего пару раз в жизни, и оба — в интернате.

— А, нет, не дилетанты, — удивленно проговорил куратор, глядя на то, как одно за другим странным зеленым пламенем сгорают тела гномов, оставляя после себя только металлические пряжки, пуговицы, оружие и, в случае командира — золотые зубы. — Пушечное мясо — да, но не дилетанты... Титов! Титов, ты какого черта из машины вылез? А-а-а, плевать уже. Но сработал ты с гранатой хорошо, будет из тебя толк, если решишь в опричники податься. Телекинез — практическая штука, поле-е-езная. Правильно говорю, Нейдгардт?

Тот, который швырялся внедорожником, оттопырил большой палец.

— Едем дальше. — Барбашин снял шлем и теперь держал его на сгибе локтя. — Парни тут разберутся, а нам — двадцать минут по шоссе... Лаврик, вытащишь машинку?

Опричный телекинетик по имени Лаврик и по фамилии Нейдгардт сделал картинный жест рукой — и наш внедорожник с хрустом выломался из ствола дерева, поднялся в воздух и по плавной дуге опустился на асфальт, как раз рядом с прорехой в дорожном полотне, которую устроил куратор. Он, кстати, поймал мой взгляд и сказал:

— Нехорошо получилось, верно... Людям тут еще ездить.

И встал на одно колено, коснувшись ладонью в латной перчатке обочины. Земля задрожала, и мелкие кусочки асфальта, которые были разбросаны в результате применения магии Барбашиным, сначала поодиночке, а потом — настоящими ручейками устремились к разлому. И двадцати секунд не прошло, как дорожное полотно стало выглядеть лучше прежнего.

— Ну, разметочку им придется нанести, — развел руками куратор. — Поехали, Титов.

Когда мы сидели в машине и уже двигались дальше по Никольскому шоссе, я спросил:

— А что, мой отец — сильно важная шишка? Вы знаете, кто он?

— Знаешь, мне на твоем месте тоже было бы интересно, по какой причине меня пыталась убить банда бородатых гномов с пулеметами... — признал Барбашин. — А напали они именно из-за тебя, это к гадалке не ходи. Но я, даже если бы и хотел — не смог бы тебе ничего прояснить. Я знаю, что ты парень непростой, знаю, что за тобой был особый пригляд, но в остальном... Остается только гадать. Может быть, ты из светлейших князей, или из Рюриковичей, или — из отпрысков вассальных династии Грозных монархов? Ханы какие-нибудь, вожди или ярлы. Что угодно можно предполагать. Но, скорее всего, ты — бастард какого-то очень важного аристократа. Поверь мне, если бы ты являлся законным сыном, они нашли бы способ прокачать тебя. Вон в Хтонь отвести, например. «Орда» такие туры устраивает регулярно, там каждый десятый инициируется, если не брешут... Правда, каждый четвертый, говорят, помирает, но это никого не интересует в таких вопросах. В общем — живи, Титов, как живется, вырастай и набирайся сил, и если вторую инициацию получишь и станешь полноценным магом — большей части окружающих резко станет плевать на твое происхождение.

— «Я сам себе предок». — Цитата пришла на ум сама собой. — Интересно!

— Красиво звучит! Ты придумал? — глянул на меня куратор.

— Не-а. Герцог Абрантес, галльский военачальник девятнадцатого века, — признался я, хотя мне хотелось, чтобы это я так ловко нарезал.

Но я и так сегодня был неплох — все-таки с гранатой справился отлично, и Соня мне контакт свой оставила! Я занервничал и принялся шарить по карманам, а потом тяжко вздохнул: все-таки листочек выпал во время сумятицы на дороге... Что ж, значит — не судьба!

Наш внедорожник под прикрытием конвертоплана, который следовал за нами в небесах, въезжал, шурша протекторами по асфальту, в Пеллу — небольшой земский городок на берегу Невы. Здесь строили корабли, делали кетчуп, пекли печенье и пряники. А еще, как оказалось — учили магов. Экспериментально!

если вам хочется всерьез разобраться, как устроен мир Тверди и почитать приключения других героев - начать можно с цикла "Великий и Ужасный" за моим авторством - https://author.today/work/286265 он написан полностью, шесть книг.

Сонечка

Куратор

Глава 4. Новый дом

Вообще-то мне всегда казалось, что наше богохранимое отечество устроено сложновато. Но мне как бы семнадцать, а не семьдесят, и я наверняка кучу разных вещей не понимаю. Однако целых четыре общественные системы внутри одной монархии — это, пожалуй, слишком!

С монархией все предельно просто: есть Государь, нынче — Иоанн Иоаннович, есть его сыновья — Василий, Дмитрий и Федор, соответственно — Иоанновичи. Фамилия у них — Грозные, по наследству от величайшего менталиста всех времен и народов, Иоанна IV Васильевича, за умение внушать шок и трепет врагам и друзьям прозванного как раз Грозным. Все остальные царские родственники — внуки, дяди, братья, кузены и прочие — Рюриковичи. По большей части — тоже менталисты, но не такие мощные, как правящая семья, и близко нет! Слыхал я историю, как наш Государь прибыл в эльфийский анклав на Байкале — Ород-Рав, и одной только волей своей прекратил там междоусобицы, утихомирил лес и заставил разбушевавшиеся кланы лаэгрим — сибирских эльфов — выполнить вассальные обязательства и выставить добровольческий стрелковый корпус для участия в Балканской войне.

Да и совсем недавно что-то такое рассказывали в «Панораме» по телевизору, когда нас водили в интернате на информационный час. Мол, предотвратил войну с чжурчжэнями одним своим появлением на берегах Амура. Великий старик! И власть его на самом деле абсолютна, он по щелчку пальцев может город-миллионник заставить хором петь и в ногу отплясывать «Танец маленьких цыплят», если захочет. Но он умный и аккуратный и всяким мракобесием вроде как не страдает, хотя если в национальных интересах — то запросто! Есть еще Госсовет из магов и Государственная дума — из цивильных, они там советуются и законы сочиняют, это понятно.

А вот всё, что чуть ниже, чем правящая династия — так здесь в Государстве Российском творится, на мой взгляд, какая-то дичь! Вот, например, земщина, к которой относится и Пелла — тут магией пользоваться нельзя. Зато тут имеется местное демократическое самоуправление и действует гражданский и уголовный кодекс, перед которыми все равны. А уровень технологий довольно скучный, тот же Сонечкин планшет с сенсорным экраном для местной пацанвы за чудо-артефакт сойдет. Может, у них даже машины на бензине ездят, сложно сказать. Хотя нет, это вообще дремучая древность, вряд ли...

А за забором Экспериментального колледжа — уже опричнина. Кампус — часть земель под личным патронатом династии. Тут тебе и магия, и технологии самые передовые на грани фантастики, и вообще — тепличные условия. Однако — настоящий электронный концлагерь и управление от искусственного интеллекта. Мол, мы даем тебе все блага мира, а ты нам — свою свободу и душу. Так себе расклад, как по мне.

Есть еще юридики — то есть уделы или домены кланов магической аристократии. Там настоящий кибермагический феодализм со всеми ужасами и пережитками старины глубокой. Зато — с магией! И анклавы нелюдских рас, где действуют нечеловеческие законы, и сервитуты — где всё сразу и вперемешку... Это если про Хтонь не вспоминать, но Хтонь — это штука сложная, я сам до конца не разобрался. В общем, не страна, а лоскутное одеяло!

И на границе одного из таких лоскутов я и стоял, прямо у ворот кампуса магического колледжа. Ворота светились мягким зеленым светом, и вывеска над ними — тоже. Такое произведение искусства довольно странно смотрелось внутри Пеллинского лесопарка, эдакого островка природы посреди махровой земщины.

Земщина в Пелле оказалась очень типичной и скучной. То есть: четырехэтажные панельные дома, магазинчики, пекарни, почтовые и банковские отделения, парикмахерские, электробусные остановки, какие-то забегаловки, рыночек и церковь. Все — довольно обшарпанное и серое, ничего интересного. Таких миллион по всей России, от Белостока до Владивостока и от Колывани до Эривани... И частный сектор — чуть более интересный, с забавными особнячками и с улицами, которые не улицы, а почему-то линии — под номерами.

И посреди этой скукоты — лесопарк. А в нем — опричнина и ворота, то ли магические, то ли жутко технологические.

— Давай жми, — сказал куратор. — К тебе выйдут.

Сверху накрапывал дождик, шумели кроны громадных деревьев, перекликались птички, а я стоял и тупил, глядя на ворота посреди леса. Никакой ограды, только футуристического вида ворота на разбитой асфальтовой дороге! Но я нутром чуял: кампус защищен кое-чем получше бетонного забора и колючей проволоки... Наверняка периметр охранялся магией.

— И вот еще что, мы тут с ребятами пообщались и решили: выпишем тебе официальную благодарность от собственного светлейшего князя Григория Воронцова Кавказского опричного полка за участие в ликвидации опасных террористов. Все-таки с гранаткой у тебя хорошо получилось! — И протянул мне руку в бронированной перчатке: для рукопожатия. — Контакт мой у тебя есть, можешь смело обращаться, я остаюсь твоим куратором за пределами колледжа. Любые вопросы, слышишь?

— Слышу, — сказал я и, отвечая на его рукопожатие, ощутил ладонью холодный металл бронескафа. — Спасибо, господин куратор... Князь?

— Князь... — Он хмыкнул. — Какой там князь, название одно. Владимир меня зовут. Вон за тобой уже пришли. Но нажать все равно придется.

Я и нажал — на сенсорную кнопку на столбике рядом с воротами. Что-то пиликнуло и решетчатые, светящиеся теплой зеленью створки ворот поехали в сторону. Я неожиданно увидел молодого мужчину в аккуратном сером френче и отутюженных брюках, лет двадцати пяти, наверное. Он, оказывается, стоял все это время за воротами, и, несмотря на приличное расстояние между прутьями створок, рассмотреть его до сих пор было невозможно. Снова — жуткое колдунство? Наверняка!

— Михаил Титов? — спросил встречающий, поставив ударение, как и положено, на второй слог. — Добро пожаловать!

Из-за его спины выглядывали две смазливенькие девчонки в белых блузках и клетчатых коротеньких юбочках — очень на грани. Он-то был явно из педагогов, а они-то — из студенток! Одна рыженькая, вторая — беленькая, курносенькие, с веснушками, похожие как сестры. Моего возраста, точно. Оглянувшись еще раз на куратора, я шагнул вперед и протянул папку с документами:

— Все верно, Михаил Федорович Титов, прибыл после инициации первого порядка из... — Договорить я не успел, поскольку был вежливо перебит останавливающим жестом руки.

— Из плохого места прибыл, я знаю, — грустно кивнул молодой препод. — Меня Иван Ярославович зовут, Кузевич моя фамилия, я историю магии преподаю и социальным педагогом подрабатываю. Девочки, отведите его к Боткиной, она заждалась уже, а я занесу документы в канцелярию. Оформимся быстро, электронные копии все у нас есть. Миша, заселение в общежитие — только после тестов. Некоторым студентам порой требуются дополнительные... Э-э-э-э... Дополнительная помощь в плане контроля за даром, сам понимаешь — есть пироманты, есть темные, есть другие естественные склонности, небезопасные для окружающих...

— Негатор на шею повесите? — предположил я. — Ладно, ведите, все равно хуже, чем было, вряд ли будет. — И потер разбитую бровь.

Вообще, последние три месяца моему лицу не везло: то на грабли во время хозработ наступлю, то о дверь туалета саданусь, то темную устроят, то самую банальную драку, то — с крыши швырнут. Теперь вот — дорожно-транспортное происшествие. Вполне понятно, почему на меня эти девчонки таращились, как на чудище лесное: весь в щепках, листьях и иголках, лицо окровавленное, с опричником за руку попрощался, а тот еще и благодарность за ликвидацию террористов выписать обещал... Не с той ноги я в новое учебное заведение захожу, ой не с той!

— Пойдем... те! — Девочки и не думали представляться, одна из них махнула мне рукой, и они пошли по уложенной плиткой дорожке в сторону виднеющихся среди деревьев зданий.

А местный историк и соцпед — Иван Ярославович — остался побеседовать с князем Барбашиным. Точно — меня будут обсуждать. Психологический портрет, склонности, предпочтения, интересы. Знания, умения, навыки... Что там преподы обычно обсуждают? Ни фига они обо мне не знают, ни-фи-га! Потому что я и сам о себе мало что знаю, получается.

***

Тут было интересно, это точно. Учебные корпуса выглядели стильно, технологично и вместе с тем — уютно. Не безликие гробы из металла и стекла, но и не слишком вычурные, всего в меру. Здания, которые я рассмотрел, оказались невысокими, этажа в три, со всякими колоннадами-террасами-балкончиками и стеклянными куполами, ни одного одинакового строения! Классно сделано, вот и все. А еще тут под сенью деревьев располагались специальные площадки для практических занятий. Крепкое каменное основание, а над ним — ажурные, но наверняка прочные прозрачные полусферы, похожие на оранжереи, внутри которых студенты вытворяли всякую волшебную дичь под присмотром преподавателей.

Пока шел — увидел перебрасывающихся огромной каменюкой элементалей, парня, который раз за разом пускал молнию из руки в уклоняющегося и подначивающего его препода. А еще — девчонку лет пятнадцати, самым естественным образом танцующую вальсы с натуральным рукотворным торнадо, и двух пацанов: они сражались друг с другом огненными мечами. Красота, да и только! Мне такое нравится — когда практики много. И практики не в коровнике с лопатой и не с кувалдой на сносе очередного здания — такие штуки в интернате практиковались постоянно, — а вот так вот, с выдумкой и по специальности!

— Не отставай... те! — торопили меня симпатичные провожатые, постоянно шушукаясь между собой и оглядываясь на меня.

Хвостики на их головах так и подпрыгивали, клетчатые юбочки и белые блузочки выглядели просто отпадно, так что отстать я не мог, даже если бы очень хотел. Тут скорее пристать хотелось, но я сдерживался. Сложнее всего было смотреть под ноги, а не на эти самые юбочки! Что за садист придумал такую форму одежды вообще? Чтобы саботировать учебный процесс? Или воспитывать в студентах стрессоустойчивость?

Так или иначе, две то ли сестрички, то ли подружки довели меня до стеклянных дверей двухэтажного домика со странным стеклянным же конусом на крыше. Тут явно располагался медпункт и какие-то лаборатории, а на стойке регистрации дежурил студент — какой-то лысый парень в белом халате. Наверное, чуть старше меня, но сказать сложно — внешность у него больно специфическая оказалась.

— Святцева, кого это вы привели? — спросил он. — Новенький, что ли?

— Новенький! — закивала названная Святцевой, и хвостики на ее голове запрыгали еще сильнее. — Его к Ольге Андреевне, для тестов.

— А чего ты со Святцевой поздоровался, а со мной нет? — пискнула вторая девчуля возмущенно.

— Так я и со Святцевой не здоровался, — резонно заметил лысый. — Угомонись, Выходцева, мне что твои, что ее тощие прелести — тоньше лезвия!

— «Тощие прелести»? — Они переглянулись и стали стремительно краснеть. — Розен, ты офигел?!

Мне этот парень сразу понравился. Было в нем некое вселенское спокойствие, вся его худая фигура выражала максимальный флегматизм, даже глаза пребывали в полуприкрытом состоянии. Глумиться над такими девочками, в таких юбочках — это нужно обладать невероятной выдержкой и чувством собственной значимости! Мне до такого уровня просветленности очень далеко!

— Что тут у нас? — появилась откуда ни возьмись Ольга Андреевна. — А, прибыл Михаил Титов собственной персоной! Слышала, с приключениями добрались?

— Ольга Андреевна, ему благодарность будут выписывать за убийство убийц! — заверещали девчонки наперебой, позабыв про Розена, который страдальчески закатил глаза в мою сторону, по всей видимости, предлагая мне пострадать вместе с ним. — И вообще — он что, у нас учиться будет? Он же уголовник какой-то, сразу видно! Смотрите, все лицо в крови, какой кошмар! Он же наших мальчишек затиранит! Или научит матом ругаться и выпивать!

Ну что за курицы, а? Вот симпатичные, а такие туповатые — сил нет! Это я-то — записной хулиган? Здрасьте, приехали.

— То есть — медаль за уничтожение банды террористов! От опричников Кавказского полка! — продолжали создавать шумовую завесу Святцева и Выходцева. — А еще у него глаза разные, смотрите! А где он будет учиться? А на какой курс его определят? А какая у него спецуха? А с кем жить будет?

Как только упомянули опричный Кавказский полк, Розен оживился: он с интересом глянул на меня и проинформировал:

— У меня старший брат — майор в Кавказском полку. Командир батальона. Я после колледжа к ним хочу, целителем.

— У меня куратор оттуда. Князь Барбашин, — пояснил я. — Я интернатский.

— Силен! — кивнул Розен. — Убил-то кого? За что благодарность?

— Не убил, гранату из рук выбил у какого-то гнома. Ну... Телекинезом, или что-то вроде того. Гном в засаде сидел.

— Силен... — снова кивнул Розен.

Ольга Андреевна едва отбилась от двух пигалиц и спровадила их за дверь.

— Я вижу, вы уже познакомились... Денис, тогда тебе и проводить тесты. А я понаблюдаю, — сказала она. — Михаил, не волнуйся, все пройдет нормально. Денис — студент-старшекурсник, один из лучших в колледже, очень перспективный целитель, даже для... Хм! Даже для пустоцвета. Отличный пример успешного и прогрессирующего волшебника, который большое внимание уделяет академической магии, не злоупотребляя естественным даром. Тебе точно будет чему у него поучиться.

По бесстрастному лицу Розена невозможно было понять, какие эмоции у него вызывает такой поток елея на его блестящую голову. Мне бы жутко польстило, если бы Боткина так хвалила меня. Однако лысый философ стоического типажа только кивнул своей головешкой снова и сказал:

— Пшли. Тебе надо переодеться и душ принять. А то ты весь какой-то вонючий и неопрятный.

— Не получится, — откликнулся я.

Меня, если честно, подбесили такие его комментарии. Вонючий я, подумаешь! Он бы по лесу побегал от мужиков с пулеметами, я бы на него посмотрел! Вонючий... А показался таким нормальным парнем.

— В каком смысле? — удивился Розен. — Что — не получится?

— Переодеться. — Во мне снова включился режим выдачи дичи через рот, и я ничего не мог с этим поделать. — Не получится переодеться у меня.

— Как там тебя — Титов? — Он навис надо мной сутулой и худой лысой скалой. — Ты чего дуришь?

У меня рост немаленький, можно сказать даже, что я — длинный, а этот лысый Денис оказался на полголовы выше, точно. Может, он — два метра?

— Я не дурю, — сунул я руки в карманы. — Не могу я переодеться, честно.

— Так... — Кажется, мне удалось его пронять, он смотрел на меня, явно не понимая, что делать дальше. — Ты объяснишь толком или нет? Ольга Андреевна, чего он голову дурит? Почему он не может переодеться?

Боткина, в отличие от Розена, все поняла. Она вздохнула, почти как мама вздыхала, когда я был маленький, и ответила:

— Он из интерната, Денис. У него не во что переодеться. А до того как официально зачислиться в колледж, на довольствие стать, форму получить, в общежитие заселиться и в библиотеку за учебниками сходить, он должен пройти тесты. Как решать вопрос будем, господин лучший студент-целитель?

— А! — обрадовался Розен и повернулся ко мне: — Так не беда. Пока мыться будешь, я твою одежку почищу. — Увидев, как у меня полезли брови на лоб, он отмахнулся: — «Основы прикладной магии» под редакцией Я.С. и Г.С. Пепеляевых-Гориновичей. Там такой полезной волшебной лабуды полно, даже цивильный справится...

— Даже кто-о? — Я и руки из карманов вынул, настолько невероятные вещи мне тут рассказывали.

— Даже цивильные, — кивнул по своему обыкновению Розен. — Пошли уже, затренделись мы с тобой, дела надо делать!

А я шел и все думал: если цивильные могут магичить, то какие же они тогда цивильные? Или я чего-то не понимаю? В чем тогда разница между обычными людьми и волшебниками? Нет, конечно — одежду почистить и, к примеру, утихомирить лесной пожар — это не одно и то же, но ведь и я всего лишь гранатку из рук гнома выколупал, а тот опричник — Нидгард, Нейдгардт... В общем, он ведь электромобилями кидался! Между мной и ним такая же разница, как между мной и цивильным, который может почистить одежду магией, получается.

***

Тесты оказались скучными. Понятное дело, они взяли анализы, сунули меня в какую-то капсулу, чтобы просветить насквозь, провели другие чисто медицинские процедуры. Убедились, что я не вшивый и не плешивый.

Однако, как я понял, администрацию колледжа в первую очередь интересовал контроль, а во вторую — границы способностей. У них тут внутри научно-медицинского блока имелась своя экспериментальная площадка, на втором этаже, где меня и изводили этими бесконечными: «Согни ложку, разогни ложку, ложки не существует...» Гнул и двигал я не только ложки: еще металлические, пластиковые, деревянные и керамические шары разного размера, предметы обихода и мебели, даже клетку с белыми мышами.

Результаты меня слегка раздосадовали, а моих экзаменаторов — вполне удовлетворили.

По факту — фигово я управлялся со своим даром, мог пока что только тянуть и толкать неодушевленные предметы в одном направлении. То есть в двух — вперед и назад, получается. Из утешительного — ограничений по материалу не было, что угодно мне оказалось подвластно, кроме живой органики. Вот это было странно: во время инициации я притянул к себе вполне покрытые листьями, зеленые и цветущие ветви дерева! А на второй день вентиль крутил. Но Боткина пояснила: при инициациях и не такое случается, там концентрация маны огромная, эфир бурлит, так что проявления дара во время рождения нового мага и присущие скромному пустоцвету постоянные магические способности коррелируют между собой весьма косвенно. Так что никаких мне вырванных с корнем деревьев, мой предел пока что — пять кило неодушевленной материи.

А про менталистику я и не думал им говорить: обойдутся. Моя Библиотека — это мое супер-оружие. Я еще сам до конца не разобрался, чего там могу вытворять. Да и Королёва я им не отдам: у нас попаданцы хоть и не редкость, но опричникам для опытов сдать могут. Начнут из меня тайны иных миров клещами тянуть — а оно мне надо?

— Можешь подрасти до пуда, это точно. — Розен почесал лысую голову, помечая что-то в планшете: тонком, почти невесомом, чуть ли не прозрачном. — Ну и, конечно, диапазон перемещений расширишь, но тут нужна практика, и поверь мне, тебя затошнит от телекинеза уже к концу лета... Мне на первом курсе бородавки, чирьи, укусы клещей и мозоли, ей-Богу, ночами снились! Но теперь я могу вот так! — Он ткнул пальцем мне в бровь.

Я почувствовал, как защипало, а потом спросил:

— И что это было?

— Подлечил, — сказал Розен. — Шрамик за неделю рассосется. Пулевое ранение не вылечу, но фингал под глазом, вывих и тому подобное — очень даже! Особенно удается мне кожные болезни исцелять... Даже псориаз одному дядьке убрал, но потом, правда, у меня кровь из носу шла и голова кружилась. Но собой гордился! Это если о естественном даре говорить.

— А о чем еще можно говорить? — на всякий случай уточнил я.

— Об академической магии! Это тебя преподы просветят. Тоже — затошнит! — пообещал лысый студент-целитель.

— Скучно будет? — с опаской спросил я.

— Не-е-е-ет! Вот что-что, Титов, а скучно у нас в колледже тебе точно не будет!

Лучше бы он ошибся тогда. Но ни он, ни я, ни Ольга Андреевна и понятия не имели, насколько Денис Розен тогда оказался прав. Может, у него тоже — двойная инициация? Может, он оракул по второй специальности?

главный корпус

общежитие

научно-медицинский блок

Денис Розен

Выходцева и Святцева

Глава 5. Первые шаги

В руках я держал стопку чистой одежды и белья и потому открывать дверь решил телекинезом — пошевелить пальцами я был в состоянии. Секунд десять я дергал ручку за эфирные нити, совершая неловкие манипуляции, но в конце концов решил эту задачу и шагнул в комнату, которая должна стать моим домом.

Несколько месяцев назад я уже заезжал так в комнату в интернате, и получилась из этого настоящая дичь. И вот теперь я понятия не имел, как вести себя с соседями, что говорить и делать, чтобы не попасть в переплет. Утешало одно: соседей планировалось двое, а двое — это не дюжина, их, если что, можно бить по очереди. С другой стороны, я ведь теперь в магическом колледже! Тут все очень зыбко: какой-нибудь мелкий дрыщ может оказаться лютым противником, например — в медведя перекинется и сожрет. Или, как я, телекинетиком и предметами швыряться станет. Наверное, они тут должны быть чуть более вежливыми и спокойными...

Об этом я и думал, когда в комнату входил, и не ошибся: парень, которого я увидал, оказался очень спокоен. Максимально. Он вообще признаков жизни не подавал: замер посреди комнаты в странной позе с вытаращенными глазами и не дергался. К тому же юноша явно принадлежал к эльфийскому племени: худой, даже — изящный, с белокурыми волосами и острыми ушами, он и не мог быть никем другим, кроме как лесным галадрим из европейской части России.

Сразу я засомневался: может, у эльфов это нормально — тупить посреди комнаты, скрючившись буквой зю? Или это у местных студентов такой вариант медитации?

Но потом все-таки решился и заорал:

— Тут студенту плохо! Позовите преподавателей! — И, швырнув стопку одежды на свободную кровать, побежал по коридору к лестнице, продолжая вопить: — Помогите! Эльфу плохо!

Сразу никто не реагировал, а потом захлопали двери и из комнат стали выглядывать студенты.

— Чего орешь? Ты кто такой? Что случилось? — Вопросы сыпались как из рога изобилия.

— Новенький! В 3-16 какая-то дичь с эльфом случилась! Стоит посреди комнаты как истукан! — впопыхах отвечал я, продолжая бежать к выходу.

И столкнулся с молоденькой преподшей — я уже научился отличать их от студентов по скромным серым костюмам. Вот и эта девушка, а может — молодая женщина — оказалась одета под стать Ивану Ярославовичу, которого я встретил на воротах.

Серый брючный костюм, только френч — приталенный, а брючки — по фигуре и почти в обтяжку. Лицо — как у повзрослевшей отличницы, внимательное и настороженное.

— Анастасия Юрьевна, тут новенький бузит! — раздался голос.

— Я не бузю, — встал как вкопанный я. — Я зашел в 3-16, а там эльф...

— Пойдем, — сказала Анастасия Юрьевна. — Я дежурная по общаге... Общежитию! Мне и разбираться.

Она шагала быстрым шагом, а вокруг нее воздух как будто уплотнялся и рябил. Точно — аэромантка, воздушница! К гадалке не ходи. Я шагал за ней.

Анастасии Юрьевне и телекинеза не понадобилось — дверь просто сквозняком открыло, и аэромантка увидала эту остроухую жертву каталепсии.

— Зараза, — сказала преподша. — Это точно ненормально! — И тут же прижала палец к уху и проговорила: — Внимание всем, магическое нападение на студента, есть пострадавший. Комната 3-16, общежитие первогодков.

Спустя десять секунд запахло озоном и в коридоре стали появляться преподаватели в серых костюмах. Среди них — Иван Ярославович, и он сразу кинулся к Анастасии Юрьевне:

— Настя!

— Ваня... — Она отстранилась и кивнула на меня.

А я увидел кольца на их руках и врубился — они же муж и жена! И потому отошел в сторону. А они меня догнали, и Кузевич потребовал:

— Давай, Титов. Рассказывай, что и как было?

— Зашел — он стоит как истукан, глаза пучит. Я вещи на кровать кинул и побежал помощь звать. Всё! — Я сунул руки в карманы. — Нечего особо рассказывать.

Они переглянулись, Иван Ярославович остался рядом со мной, а Анастасия Юрьевна пошла разговаривать с каким-то седым бородатым дядей, который в комнате осматривал эльфа.

— Давай пойдем вниз, подождем в холле, — сказал Кузевич. — Сейчас директор освободится и с тобой поговорит.

— А что я ему могу сказать? Я такую дичь в первый раз в жизни вижу! — Я и не думал вынимать руки из карманов. — Мне вообще все это не нравится, я, может, полежать на кровати хотел... Задолбался я!

Иван Ярославович вздохнул:

— Придется потерпеть!

И мы пошли вниз, в холл, ждать директора.

***

Как выяснилось, кто-то вогнал моего будущего соседа в стазис. Эдакое локальное состояние безвременья. И никакого больше вреда не нанес, ничего из комнаты не украл, никаких следов не оставил. Преподы бегали как наскипидаренные, остроухого парня утащили в медблок к Боткиной, меня тысячу раз, кажется, спросили об обстоятельствах дела, и всем я отвечал одно и то же: пришел, увидел — стоит, побежал за помощью. А что я еще мог ответить?

В общем — скучно. Интересно было только одно — тот седой дядька, директор, обмолвился про меня как-то в сторону:

— И ментально не проверишь, защиту ставил кто-то очень мощный... Как бы не САМ!

Тут меня осенило: вот почему Руслан Королев не стал настоящим попаданцем! Защита какого-то САМОГО помешала! Она отбила такую атаку на мое сознание! А почему она вообще стала возможной? Да потому, что я на секунду жить не захотел, когда увидел, что Кулага инициировался. Противно мне стало и мерзко от вселенской несправедливости. Я где-то читал, что попаданцы как раз вселяются в тех, из кого дух выбили, в смысле — в коме там, или еще что-то подобное. А еще — в парасуицидников, кому жизнь не дорога, а я на какую-то секунду под эту категорию подошел. И самая дичь заключалась в том, что справедливость-то, выходит, есть! Боженька работает!

Вот он я — пустоцвет-телекинетик!

Так или иначе — и тут мой папаша подсуетился, уберег сыночка. Надо будет ему в ножки поклониться перед тем, как по лицу надавать! Он вообще молодец, этот отец. Сказочный молодец просто. Вот и в колледж меня пристроил. А я бы лучше в земщину поехал, на книжный магазин свой зарабатывать. В конце концов, у меня есть мечта!

— Пойдем ужинать? — спросил Иван Ярославович.

Я и не сообразил, что уже время ужина! Кстати, столовка у них тут тоже — мечта! Система «свейский стол» называется: куча разных блюд, одних котлет три вида и других мясных закусок — еще четыре! И гарниров — четыре: макароны, гречка, картошка, перловка. И салаты — тоже три вида. И брать можно сколько хочешь добавки! Я три раза переспрашивал у соцпеда Кузевича, и он все три раза подтвердил: есть можно до отвала.

Я нажрался как свинья, если честно. В меня просто больше не лезло, а так я бы еще жареных куриных колбасок попробовал. Я сидел за столом, и отдувался, и цедил компот сквозь зубы, чтобы ягоды в рот не попали — не люблю все эти лохмотья из компота, хотя они тут, наверное, тоже вкусные. В общем — цедил, пока опять не пришел Иван Ярославович:

— Все, можешь идти в комнату, эфир почистили уже, там безопасно. Поисками злоумышленника занимается специальная комиссия преподавателей, мы установим на этажах ночное дежурство из опытных студентов и педагогов, так что вы будете в безопасности, не переживайте...

— А я и не переживаю, — сказал я. — А простыни дополнительные где взять?

Простыни тут тоже были загляденье — крахмальные, отутюженные, белоснежные! Мне после обильного ужина едва сил хватило, чтобы кровать застелить и рухнуть на нее. Свободна была только одна, у окна, и это место в интернате считалось престижным, а тут — не занято! Не знают местные жизни, определенно... Кстати, интересно: а кто мой второй сосед?

Додумать эту мысль я не успел, просто провалился в сон, несмотря на то, что часы показывали что-то около восьми часов вечера. Но мой организм и несчастный мозг требовали отдыха, так что я проспал часов двенадцать без видений и сновидений.

И это был лучший сон в моей жизни, чистую правду говорю.

***

— ...шуруповерт дай мне, — проговорил Дмитрич. — И два самореза.

Было жарко, потно, душно, тенниска прилипла к спине, а от Дмитрича несло перегаром и дешевым табачищем. Но деваться некуда: шкаф-купе нужно было собрать к утру, потому как клиенты въезжали через пару дней, а мы и так затянули с фурнитурой — пока прислали итальянскую, причем через Казахстан, пока она к нам в руки попала — уже все сроки горели.

Сборка мебели — дело не слишком сложное, но требующее терпения и аккуратности. И опыта. За опыт отвечал Дмитрич, за все остальное — я, потому что не пил.

Вж-ж-ж-ж! Саморез вошел в плиту ЛДСП, прижимая хитрые телескопические полозья. Вж-ж-ж!

На коробочке от крепежей можно было увидеть логотип РМЗ, и это внушало некоторый оптимизм — на Речицком метизном говна не делают, это каждый мебельщик знает, держаться будет нормально.

— Давай сюда ящик! — дохнул перегаром Дмитрич. — Ща-а-а поставим.

— А чего ручка внутри? — удивился я, глядя на шуфлядку, внутри которой имелась самая натуральная блестящая итальянская ручка.

— Что? — Старший товарищ выхватил у меня из рук ящик и глубокомысленно изрек: — Твою мать! Все херня, Русик. Давай заново!

***

Я фактически взмыл над кроватью от внезапного прилива бодрости, просто подпрыгнул до потолка, как конвертоплан вертикального взлета и посадки, и уже в полете увидал лысого Розена, который стоял посреди комнаты и ни единой вменяемой эмоции на его лице прочесть было нельзя.

Приземлившись на ноги, я вытаращился на студента-целителя и спросил:

— И что это за дичь только что была?

— Силен ты спать, Титов! — сказал он. — Завтрак проспал. Не положено!

— Завтрак проспал?! — простонал я. — А завтрак у вас тоже — свейский стол? Да? Ну, я лошара! Дерьмище!

Штука была в том, что, проснувшись в семь, я решил самую чуточку полазить по Библиотеке и еще разок заглянуть в железный шкаф с жизнью Руслана Королева. Получается, теперь я знаю, что ЛДСП — это ламинированная древесно-стружечная плита, а РМЗ — Речицкий метизный завод, на котором делают метизы — то есть крепеж: болты, гвозди, саморезы, шурупы и все такое прочее. Наверное, я теперь даже умею собирать мебель, потому что Королев сначала работал сборщиком, а потом открыл свое дело по изготовлению и сборке кухонь, шкафов, кроватей и всего такого прочего — и шарил в этом крепко. Конечно, мне достались только фрагменты его памяти, но... Можно зачесть это в плюс, потому как что-то там починить-подкрутить — это всякому мужику уметь полезно.

А в минус можно было зачесть... А точнее — вычесть! Вычесть обильный завтрак. В качестве компенсации Денис Розен швырнул мне яблоко — большое, с кулак величиной, и я поймал его телекинезом и притянул в ладонь.

Лысый одобрительно кивнул и сказал:

— Я тебя отведу в библиотеку, потом — к твоим одногруппникам, с которыми ты будешь общеобразовательные предметы посещать. Тут, конечно, фигня до лета осталась, но порядок есть порядок — школьную программу все должны пройти до конца и экзамены сдать. У тебя же типа десятый класс, выпускной?

— Типа, — откликнулся я.

Даже в школе я был перестарком, большая часть нормальных ребят заканчивала десять классов в шестнадцать лет.

Розен смотрел, как я одеваюсь, и вещал безразличным тоном:

— Ну вот. Доучишься, потом — экзамены, потом — летняя практика. После уроков — индивидуальные занятия по развитию дара. А со следующего года уже академическая и прикладная магия, алхимия, военная подготовка и спецуха — смотря что выберешь. На самом деле, если не будешь тупить, то, даже оставшись пустоцветом, выпустишься отсюда в двадцать лет ценным специалистом! Телекинез — штука практическая, везде пригодится. Не целительский дар, конечно, но... На стройке, на войне или, наоборот, на спасательных миссиях — телекинетики нужны повсюду! Будешь при деньгах, при уважении! Зачетно?

— Зачетно. — Мне оставалось только согласиться.

Пока он говорил, я и в туалет успел сходить, и морду лица умыть, и вообще был готов действовать! Но Розен снова оказался недоволен:

— Есть ли у тебя рюкзак или хотя бы торба какая — можно не спрашивать, да?

Ну вот умеют иногда люди бесить, а? Недаром Ярлак — урук из охраны — любил повторять приговорку: «Люди — говно на блюде». Прав был, орочья рожа!

— Папа у меня — засранец, маму я десять лет не видел, деду Косте и бабе Васе передачи мне передавать запрещено, — сказал я. — Я голодранец. У меня, кроме хрена, рук, ног и гетерохромии, нет ни фига. Это понятно?

— А почему баба — Вася? — спросил Розен, как будто это было самое важное из всего, что он услышал.

— Потому что Василиса, — ответил я, едва сдерживая раздражение.

— Надо через студсовет тебе хоть матпомощь какую выбить, а? — почесал лысину Денис. — Нехорошо как-то.

— Падажжи, — сказал я, снова вспоминая уруков и их неподражаемую манеру вести дела. — Освоюсь — сам заработаю. Или завоюю честным разбоем. Пакет найдем?

— Какой пакет? — моргнул лысый целитель.

— С ручками!

— А...

— О Господи... Возьму учебники, принесу сюда, положу в тумбочку. Выберу те, что нужны на сегодня, положу их в пакет, вместе с тетрадками. И пойду на занятия!

— А ручки ты куда положишь? — поинтересовался Денис с очень серьезным лицом.

— За ухо, — чеканно ответил я. — За одно ухо — ручку, за другую — карандаш, со стеркой. А вместо линейки буду краешком учебника пользоваться, потому что линейки, сударь мой Розен, у меня тоже нет. Потому что я — голодранец!

— Вопросов больше не имею. Очевидно — ты знаешь, что делаешь, сударь Титов. Ты разумный человек, с тобой приятно иметь дело, — с самым безмятежным видом покивал Розен. — Пойдем в библиотеку!

И я шел за ним в библиотеку, и грыз яблоко, и думал о том, что зубной щетки и пасты у меня тоже нет. И что работу нужно искать срочно. А о соседе-эльфе, который так пока в комнату и не вернулся, я не думал.

***

Полиэтиленовый пакет мне нашли в библиотеке, с надписью на кириллице «АТМАНОВСКИЕ КУЛАЧКИ» и логотипом этого самого массового в Государстве Российском чемпионата по национальным видам спорта.

Вообще, столько кириллических надписей, как за мое короткое время пребывания в колледже, я, кажется, за всю жизнь не видал. Нет, у деда Кости в библиотеке имелось много старинных фолиантов с дореформенной грамматикой, и церковь тоже сохраняла старый алфавит, но мы же в двадцать первом веке живем, это вам не шуточки! Все давно на новолатинские буквы перешли, в конце концов — претендуешь на звание Третьей Империи Людей — соответствуй! А тут — все эти твердые и мягкие знаки, и все такое прочее... Я понимаю, но не принимаю, так бы сказала баба Вася.

Атмановские кулачки — это понятно, они за традиции и преемственность поколений, но в колледже-то зачем? Тут едва ли не каждая вывеска была двумя шрифтами: латиницей и кириллицей. Может, у магов такой прикол — туману наводить? Или в этом имелся некий сакральный смысл?

В общем, я сгонял в комнату, оставил там все лишнее и с четырьмя учебниками, несколькими тетрадками и ручкой — за ухом — отправился на занятия, они тут начинались в девять утра, и у меня в запасе имелось аж пятнадцать минут.

И конечно, я опоздал.

Почему? Да потому, что у них тут одних учебных корпусов четыре штуки, и в каждом из них есть аудитория 2-1! Я дважды промазал, и везде на меня шикали и говорили, что здесь занимается кто-то другой. А я и так это видел: первый раз я попал на младших — там была ребятня лет четырнадцати, скороспелки, второй раз — на однокашников Розена, и там на меня шикал уже он сам и закатывал глаза.

А в третий я попал к своим.

— Это, наверное, новенький, — проговорила учительница, которая стояла у доски.

Она тоже оказалась одета в серый френч и в строгую юбку, но я почему-то точно знал: ничего магического в этой женщине не было. Обыкновенная математичка, вот и все. Хотя прическа у нее — просто сказочная, это стоило признать.

— Итак, я вхожу... — заявила она, глядя на меня.

Я смотрел на нее и понять не мог, что за дичь она несет.

— Я вхожу! — продолжила хмурить брови учительница.

— Тебе надо войти и извиниться, — громким шепотом подсказала мне кудрявенькая брюнеточка с первой парты, у самой двери.

— А, так это типа я вхожу, а не она? — Мои брови поползли вверх. — Принял, понял. Внимание! Я вхожу. И извиняюсь.

Перешагнув через порог, я проговорил:

— Извините за опоздание, получал учебники в библиотеке, а потом искал корпус и аудиторию. Я только вчера вечером прибыл, не успел освоиться. Меня зовут Михаил Титов, и я...

— И вы, Михаил Титов, кладете свои шерстяные вещи на парту рядом с Ермоловой, выходите к доске и показываете: что я могу! — подняла палец, измазанный мелом, математичка.

— Что вы можете? — удивился я.

— Что ты можешь, а не она! — снова подсказала Ермолова.

Остальные все только хихикали. Эта Ермолова мне определенно уже нравилась, и не только ее подсказки, но еще и кудряшки, смуглое личико, черные глазки и вся ее фигурка. И улыбка. Улыбалась она потрясно.

— Титов? — повысила голос математичка.

— Да, иду показывать, что я могу, иду… — Я вышел.

— Я записываю, — сказала учительница, и я удержал свою следующую реплику на самом кончике языка и стал записывать.

— В куб вписан шар. Найдите площадь поверхности шара, если площадь полной поверхности куба равна 1170/π см˄2.

Честно говоря, у меня сразу душа ушла в пятки. Я вроде как неплохо шарил в стереометрии, но вот так с ходу — это могло стать проблемой. Понятно, что у них тут полным ходом продвигалось повторение перед экзаменом, и наверняка они прошли все формулы, а я в последний раз на них смотрел месяца три назад... Спокойно, Миха!

Я на секунду закрыл глаза — и да! У меня получилось! Моя Библиотека, мой Книжный — все было тут, рядом! И я точно знал, на какой полке стоял учебник по стереометрии для десятого класса, и мигом пролистал его до нужной страницы...

— Титов, я решаю?

— Я решаю, — кивнул я и принялся стучать мелом по доске. — S полной поверхности куба = 6*а˄2. 1170/π =6а˄2. Шар с радиусом R вписан в куб с ребром а, следовательно а=2R. 1170/π = 6*(2R)˄2...

Короче, я фигачил все это на доске довольно резво, потому что мне главное было формулы подсмотреть, а так-то я не тупой, нормальный я, и стереометрия мне нравится. В итоге я добрался до ответа и выдал:

— S поверхности шара = 195 см˄2. Вот. Могу!

— Я молодец, — сказала учительница. — Я сажусь к Ермоловой.

Ермолова смотрела на меня… не с восхищением, нет. С интересом — это точно. И глаза у нее блестели. В общем, я, откровенно говоря, был рад, что меня к ней определили, хотя первые парты всегда считал бесячими, предпочитая сидеть один на галерке. Там книжки проще читать, не привлекая внимания преподавателей. Но тут я книжками пока не обзавелся, а симпатичной соседкой — вполне. И, честно сказать, почуяв запах фруктового шампуня от кудряшек Ермоловой, сильно засомневался по поводу того, что лучше на уроках: читать или рядом с такой девчонкой классной сидеть.

— Меня Эля зовут, — шепнула соседка, когда я разложил вещи и вынул ручку из-за уха. — Эльвира Ермолова.

— Михаил, лучше — Миха, чем Миша, — откликнулся я.

— А почему не Миша? — удивилась она.

— Потому, что Миша — еле дыша, — помянул про себя Кагринаковну я.

— А почему...

— Ермолова! — нависла над нами математичка.— Я выхожу к доске!

И Ермолова пошла к доске, и я просто обалдел от ее загорелых ножек — точно, эти юбочки садисты придумали! И талия у нее была, и... И Выходцева со Святцевой могли на фиг идти со своими хвостиками, потому что вредные. А Эльвира — она подсказывать сразу начала, и вообще — общительная. И видно, что мной интересуется.

Математичку звали Анна Ивановна, и, конечно, все ее величали Анна Ванна. Вообще-то она классно все объясняла, у меня и без всякой Библиотеки в голове от ее урока прояснилось и мозги зашевелились. А что манера разговора странная — так у кого не странная? Я порой такую дичь нарезаю, что сам удивляюсь.

А! Еще Эля... В смысле, Эльвира Ермолова — мне линейку подарила.

Но самым удивительным было то, что на уроке все сорок пять минут у нас шел урок! И никто ни на кого не орал, никто не плевался бумажечками из раскрученной ручки, не тыкал в спину, не... В общем, какой-то продуктивный час получился, в интернате такого никогда не было. И остальные четыре урока — русский язык и литература, биология и география — тоже прошли неплохо, очень даже не скучно. Учителя тут подобрались, похоже, в основном правильные, и одногруппники показались мне ни разу не быдлом. Наоборот — даже слишком умными, но присмотреться ни к кому, кроме Ермоловой, я как-то не успел, потому что, когда сидишь на первой парте — на происходящее в классе особенно не смотришь. А на переменах я в основном в учебники пялился, чтобы не лопухнуться, как у Анны-Ванны в самом начале. Если в Библиотеку постоянно заглядывать — это ж и отупеть можно. А ну как отключится такая способность, что я буду делать? Нет уж, на магию надейся, а формулы учи.

В общем, я даже как-то проникся и заподозрил, что в нормальной школе, наверное, учиться лучше, чем дома. Но потом подумал, что, скорее всего, нормальных школ очень мало, если они вообще существуют. Если сложить в кучу все, что я знал о мире, перемешать до однородной массы и сделать выводы, то выйдет, что таких школ, как интернат, намного больше, чем таких, как колледж.

А последним уроком стояла физкультура, и у меня, естественно, не имелось спортивной одежды. Так что я сидел на лавочке и смотрел, как парни гоняют в килу и валяют друг друга в пыли, а девчонки — играют в минтонет. Ну, это когда две команды через сетку мяч отбивают туда-сюда, пока он земли не коснется.

На девчонок смотреть было гораздо приятнее, потому что они все были симпатичные, вообще — все как одна! Тоже — феномен. И маечки с шортиками у них — загляденье.

Но Эльвира мне, если честно, больше всех нравилась. Наверное, потому, что она пару раз оборачивалась и улыбалась мне, и один раз рукой помахала. Ну, и играла хорошо, прыгучая она — просто ужас. Прыгает, и кудряшки взлетают — очень интересно смотрится. И шортики, и маечка тоже интересно выглядят, ничуть не хуже, чем блузка и юбка.

— Ты классно играешь, — сказал я, когда прозвенел звонок и мы пошли в сторону раздевалок. — Я за тебя болел. Очень красиво прыгаешь! Я бы даже сказал — грациозно!

— Да-а-а? — Ермолова покраснела и потерла ладошкой кончик носа. — Ну, спасибо!

А потом меня настиг физрук — какой-то небритый дядька в сером спортивном костюме — и спросил:

— А ты, новенький, какой вид спорта предпочитаешь? Ты же не будешь все время на лавочке сидеть? Чему хочешь научиться?

— Ну… — Я задумался. — У меня неплохо получается бить людей. Нелюдей, в принципе, тоже, но не всех, с уруками проблемы. Есть здесь кто-нибудь, кто учит бить людей?

Однокурсники и однокурсницы уставились на меня со странными выражениями лиц. А что я такого сказал? Меня спросили — я ответил!

Эля Ермолова

Глава 6. Интрига завязывается

После уроков тут полагался обед, и я снова нажрался как скотина. Я съел, кажется, ведро наваристой солянки и три куриные отбивные — в кляре! — и гору макарон, и салат из свежей зелени. На обед отводилось полтора часа, а после этого начинались занятия по индивидуальной программе, и в моем личном расписании значилось:

1. 16:00-17:00 — Концентрация

2. 17:15 -19:00 — Развитие дара

Мне не хотелось концентрироваться, мне после обеда мечталось лежать на кровати и дрыгать ножкой, и еще целых сорок минут на это имелось. Я, может, и дурень местами, но дурень обучаемый, и потому прежде, чем отправиться в комнату, чтобы морально разлагаться, выяснил, где проходят эти самые концентрация и развитие. Соответственно — в главном корпусе, а потом — под одним из защитных куполов среди деревьев.

И я двинул в комнату, снова поражаясь всему вокруг: колледж был оборудован по последнему слову техники, преподаватели и студенты последнего года обучения пользовались ими свободно, по мере необходимости: снующие туда-сюда роботы-уборщики, квадрокоптеры-доставщики, жужжащие меж ветвей гигантских деревьев лесопарка, прозрачные планшеты в руках и очки дополненной реальности на глазах многих преподавателей — это все тут считалось обычным делом. У каждой ступенечки каждой лесенки в ночное время включалась подсветка, у дорожек — тоже. Камер кругом натыкали целую кучу и информационных терминалов — тоже. Наверняка все птички и белочки лесопарка были чипированы или находились под круглосуточным наблюдением видеокамер...

Тут имелась еще куча каких-то роботиков, приборчиков и приспособлений, о которых я и понятия не имел, поскольку жил сначала по большей части в лесу, а потом — в интернате в условиях, напоминавших суровую и неблагополучную земщину. А над главным корпусом время от времени вспыхивала голографическая проекция, с которой седобородый директор, или миловидная женщина-завуч, или Боткина, или еще кто-то делали объявления, касающиеся всего колледжа:

— Судари и сударыни, в связи с чрезвычайным происшествием администрацией, коллективом и службой безопасности колледжа принимаются все необходимые меры, прошу вас отнестись с пониманием и приношу извинения за возможные неудобства.

— Коллеги, не забываем о том, что график консультаций к выпускным экзаменам нужно предоставить не позднее десятого мая.

— Учащиеся первого года обучения, напоминаем вам об обязательной вакцинации от Черной Немочи!

И все такое прочее.

Одно я отметил явно: киборгов тут не водилось. Оно и понятно, эта закономерность была широко известна: чем больше аугментации, тем меньше магии. Я про такое в каком-то журнале читал, мол, человек или нелюдь, который пользуется имплантами, киберпротезами или любым другим технологическим усовершенствованием организма — здорово обрезает свои шансы стать волшебником.

Я никогда не фанател от имплантов, не мечтал о кибернетическом глазе или хромированных ляжках, меня это как-то не привлекало, так что тот факт, что я теперь маг и не смогу стать Железным Дровосеком, ни разу не огорчал. Даже наоборот.

В конце концов, если сама принадлежность к этой касте давала возможность есть на обед по три куриных филе в кляре, то я не знаю, какие аргументы против можно было назвать! Взбежав по лестнице на второй этаж общежития, я мигом оказался около комнаты 3-16 — моей комнаты — и потянул за ручку.

— Хуеморген, — сказал молодой гном, который стоял посреди комнаты в одних белых обширных трусах. — Ты кто? А где Тинголов?

— И вам вот это вот самое... Доброе утро, — ошарашенно смотрел на него я.

Что я знал о гномах? Ну, что народ это в основном подгорный, но очень неплохо приспособившийся к жизни на поверхности. Вторая по численности раса в Государстве Российском после людей (если считать вкупе русских с белорусами и кавказцев с карелами). Самоназвание — кхазады, языка аж два: общеупотребительный шпракх, на котором он поздоровался со мной, пожелав доброго утра, и кхуздул — тайное наречие, которое почти никогда не звучит под открытым небом. Ну, понятно — коренастые, средний рост гнома — 150-165 сантиметров. И бородатые.

Встречался я с гномами до этого два раза: как-то в усадьбу к деду Косте бригада рабочих приезжала, флигель для охраны перестраивать, но я тогда быстро на один из этих дурацких праздников уехал и пообщаться с ними не успел. А второй раз — на дороге, когда засада, граната и всякая такая прочая дичь приключились.

Этот бородатым не был, у него имелись шикарные бакенбарды коричневого цвета. Может — из-за молодого возраста? И волосы — тоже коричневые, коротко остриженные. Глаза — голубые, нос — крупный, челюсть — волевая. Фигура — весьма спортивная, мышцы под кожей так и играют. И трусы эти идиотские, эдакие полотняные плавочки, необъятные, как подгузники у младенца — вообще не в тему. Все это в голове моей пронеслось моментально, так что уже через секунду я шагнул вперед и протянул ему руку:

— Титов Михаил, можно — Миха. Я тут живу со вчерашнего дня и учусь — с сегодняшнего.

— А! — Он вцепился мне в ладонь так, будто хотел переломать все кости. — Значит, будем соседями. Меня зовут Авигдор Бёземюллер, можно — Ави, я к двоюродной тете на похороны уезжал. Она папина кузина по материнской линии, из кавказских кхазадов. Нельзя пропустить похороны!

— Такая хорошая женщина была? — вежливо поинтересовался я. — Земля ей пухом, или как у вас говорят?

— Доннерветтер, я бы не назвал ее такой уж хорошей, но мне в наследство кое-что перепало, аж полпроцента акций обогатительной фабрики в Железноводске. — Он наконец прекратил уничтожать мою руку и отпустил ее. — Я теперь могу... Ну, могу... Вердаммте шайзе, ни хрена я не могу, я несовершеннолетний по нашим меркам! Да и так — что такое полпроцента? Ну, квартиру снять в Ингрии и каждый день сосиски жрать и пиво пить. Неплохо на старте, конечно...

Я скинул кроссовки, и улегся-таки на кровать, и стал наблюдать за тем, как герр Бёземюллер ходит по комнате и ворчит. Он ворчал на все подряд: на тетю, на гномские обычаи, на пыль под кроватью, на то, что не может найти одежды, на дурацкое расписание, по которому ему через час нужно идти на концентрацию, а он и голову не помыл... Это выглядело бы довольно комично, если не знать, что мы с ним должны теперь и жить вместе, и учиться в одной группе. Ему годков-то было как мне, если переводить с гномского возраста на человеческий. А ворчал как старый дед!

— А Тинголов где? Куда ты дел Тинголова? — забеспокоился он.

— Это белобрысый эльф такой? — спросил я. — Так с ним какая-то дичь приключилась, я когда пришел — он стоял тут посреди комнаты весь застывший. Прямо страшно! Ну, я позвал преподов, и они его куда-то утащили.

— Арсшлехт! — выругался гном и мигом нашел серые штаны и клетчатую рубашку, которые в колледже считались мужской формой одежды для учащихся. — Пошли в лазарет, он точно там.

— Мы? — удивился я.

— Ты что — думмкопфише швайнехунд? Дурацкая свинособака? — Он посмотрел на меня своими пронзительными голубыми глазами. — Мы же теперь соседи! Соседи — это даже ближе, чем родственники, соображаешь? Если мы сейчас не проведаем Руари и не выясним, что с ним — как мы потом будем жить?

Я не так чтобы очень разбирался в межрасовых отношениях, но мне всегда казалось, что гномы и эльфы не особо ладят, по крайней мере, в книжках так писали. А тут коренастый и бакенбардистый Авигдор Бёземюллер проявлял искреннюю заботу об белокуром и остроухом Руари Тинголове и пытался к этому акту гуманизма привлечь еще косматого и худоватого Михаила Титова с гетерохромией. Дичь, дурдом и все такое прочее.

Но, со стоном поднявшись с кровати, я сказал:

— Пошли. Там наверняка опять Розен дежурит, мы с ним, кажется, поладили.

— Знаешь Розена? — с уважением цыкнул зубом гном. — Розен — это голова. А Выходцеву со Святцевой видал? Они вокруг него увиваются, проститутки. Нет бы сами работали, а им старшекурсников перспективных подавай! Но Денчик не такой, Денчик их насквозь видит...

Никогда бы не подумал, что Святцева с Выходцевой вокруг него увиваются. Я-то думал, они его ненавидят... Вдруг мне показалось, что где-то глубоко внутри моего сознания грустно усмехнулся один раздробленный на тысячу осколков и сгоревший процентов на девяносто Руслан Королев. И я вздрогнул.

***

Вместе с Розеном в медпункте дежурили два незнакомых усатых взрослых опричника. В полной боевой броне и с автоматами Татаринова на коленях они сидели в креслах в небольшом холле, пили кофе из крохотных чашечек и ели конфетки «Коровка». Смотреть, как они разворачивают обертку закованными в латы пальцами, было очень интересно.

— Хуетак! — громко пожелал доброго дня Ави. Все посмотрели на него с неодобрением. — Мы к Руа. Соседи по комнате.

Интересно — в какой момент у него утро превратилось в день? Розен сфокусировал на нас свой максимально пофигистический взгляд и сказал:

— Вот и поможете ему до комнаты дойти. Он уже в порядке. А то у нас тут новый пациент.

— Цыть! — рявкнул один из опричников.

— Ладно, ладно... — отмахнулся Денис. — Молчу. Пойдемте в палату, заберете своего пострадавшего.

Пострадавший сидел на кровати и болтал ногами. Как и все эльфы, он обладал правильными тонкими чертами лица, по-лаэгримски подтянутой фигурой, тонкими музыкальными пальцами и почему-то косо обстриженной гривой белых волос.

— Здорово, вальдтойфель! — Ави кинулся к эльфу, ухватил его в охапку и потряс всего сразу. — Живой? Ну и хорошо. Пошли математику делать.

— Ёлки, Ави, отстань! — прохрипел Тинголов. — Какая математика? Отпусти уже меня наконец, что ты как дебил? А это кто?

— Это Миха Титов, наш сосед. Новенький, вчера прибыл. Это он тебя обнаружил и за помощью побежал. — Кхазад поставил эльфа на пол. — Давайте знакомьтесь.

Он был жутко душный, этот Бёземюллер. Но поздороваться стоило.

— Доброго дня, я — Миха!

— Суилад, сосед! Я — Руари, можно — Руа. — Эльф пожал руку нормально, а не как этот медведеподобный гном! Крепко, но без издевательства. — Слушай, у меня к тебе вопрос есть, Михаэль...

«Михаэль» — это было что-то новенькое, отдающее всякими Тинувиэлями и Глорфинделями. Даже интересно.

— ...скажи, вот ты когда в комнату зашел — у меня эта беда с волосами уже была или еще нет? — Он ткнул пальцем в косой срез своей шевелюры.

— Э-э-э-э... Ну, прямо так сразу и не скажу. Надо сосредоточиться, — пожал плечами я.

— Сосредоточивайся, — кивнул он. — Очень мне это важно. Принципиальный момент!

И мы пошли в общагу, и Ави придерживал эльфа, потому что Руа слегка шатался, а я думал про Библиотеку: будет ли там про это написано или нет? Я ведь видел, а значит — рассмотрел все!

Уже в комнате, усевшись на кровати и прислонившись затылком к стене, я прикрыл глаза и... И открыл дверь Библиотеки.

***

...Тут точно имелся шкаф с датами, я помнил! Большая такая этажерка с толстыми общими тетрадками в клеточку, на обложке каждой из которых стояли число и дата. И табличка: «Ежедневная хроника жизни Михаила Титова».

Чем ближе к дню сегодняшнему — тем выше стояли тетрадки. Всего — что-то около 6500 штук, в соответствии с прожитыми днями, солидно! Вчерашнюю найти оказалось просто и пролистать — тоже. Она стояла на самом виду, на уровне лица. Обнаружил и страницу, исписанную моим корявым почерком — новолатинкой, слава Богу, а не кириллицей.

«…парень, которого я увидал, был очень спокоен. Максимально. Он вообще признаков жизни не подавал: замер посреди комнаты в странной позе с вытаращенными глазами и не дергался. Кроме того, явно принадлежал к эльфийскому племени: худой, даже — изящный, с белокурыми волосами и острыми ушами, он и не мог быть никем другим, кроме как лесным галадрим из европейской части России...»

Это я и так помнил и потому страницу воображаемой тетрадки перелистнул, надеясь увидеть там описание Тинголова. И прочел:

«...волосы: светлые, почти белые, справа чуть длиннее, чем слева, криво обстриженные...»

Ура! Работает! Обожаю быть менталистом, даже таким недоразвитым!

***

— Руари, — проговорил я, открывая глаза. — Тебя обстригли до того, как я зашел в комнату. Это точно. У тебя слева волосы были короче.

Эльф продемонстрировал мне светлый волос, который нашел под кроватью:

— Вот! И я так думаю. У галадрим волосы на голове сами не выпадают, никогда, разве что если только сильно вычесывать или — отстричь, или химией какой-то воспользоваться! Вот что, пацаны... — Слышать слово «пацаны» от эльфа было весьма странно. — У нас тут маньяк орудует, волосяной!

— Поясни? — потребовал Ави.

— Там в лазарете лежит еще один пацан, рыжий, из новеньких, ему лет четырнадцать. Неделю назад поступил в колледж, а сегодня его тоже кто-то в стазис отправил и отстриг челку, Боткина сказала — завтра выпишут, а колледж, скорее всего, изолируют на несколько дней, чтобы провести расследование. Пришлют кого-то важного из Сыскного приказа. Она не мне говорила, а директору за закрытыми дверями, но я — услышал! — Он для наглядности пошевелил ушами с заостренными кончиками — сначала правым, а потом — левым.

— Какая-то дичь творится, — констатировал я. — Но на концентрацию идти надо. Кстати, а директора как зовут?

— Ян Амосович Полуэктов, — ответил гном. — По крайней мере, так везде написано.

— А...

— А не надо лишних вопросов, Миха, — погрозил пальцем Ави. — Не надо.

— Да просто он у меня концентрацию ведет, — пояснил я. — Пойду концентрироваться.

***

На концентрацию я пришел не один. Два каких-то пацаненка лет четырнадцати и три девчонки — две помладше и одна постарше — терлись у дверей кабинета.

— Эльвира! — сказал я, увидев под красной косынкой черные кудри.

— Титов!.. — Она сделала что-то вроде книксена, что вкупе с клетчатой юбочкой выглядело экстремально. — А ты что — тоже к Яну Амосовичу?

И почему-то смутилась. И подошла ко мне поближе, оставив скороспелок общаться друг с другом.

— Тоже. У меня в расписании написано — концентрация. — Смотреть на Ермолову было одно удовольствие. И пахла она отлично.

— И у меня... Второй год здесь, а все никак зачет не сдам, — вздохнула она. — Просто беда. Видишь как — с младшими приходится заниматься.

— И со мной теперь, — постарался непринужденно улыбнуться я.

Глядя на то, как она трет ладошкой носик, я подумал, что сконцентрироваться на чем-то кроме Ермоловой будет очень тяжело. Еще и две верхние пуговички у нее на блузке расстегнуты, просто ужас какой-то.

Дверь открылась, и голос директора произнес:

— Входите, ребята.

Я пропустил всех вперед и Ермолову — тоже. Во-первых, потому, что это — правильно. Во-вторых, на Востоке считается, что главный заходит последним, а в-третьих — потому, что мне было стремно. Но я в этом никогда никому не признался бы.

В кабинете оказалось странно и интересно. Парт в привычном понимании этого слова не имелось, только мягкие кресла с какими-то электронными планшетками, шкафы с разными предметами вдоль стен и большой круглый стол. Директор колледжа в точно такой же, как у остальных учителей и преподов, серой строгой униформе ожидал нас внутри.

— Присаживайтесь, — сказал он, расстегнул и скинул френч, оставшись в белой сорочке, закатал рукава, достал из кармана самую обычную резинку и стянул свои длинные, до плеч, седые волосы в тугой хвост. — Теперь — внимание на часы!

Он ткнул пальцем в старинные часы на стене: золоченые, со всякими фигурами и финтифлюшками, витыми стрелками и римскими цифрами.

— Две минуты следим за секундной стрелкой и не отвлекаемся! Кто отведет взгляд — получит стричку!

Он так и сказал: «стричку», и я вообще не понял, что это такое. По крайней мере сразу. А когда отвлекся и скосил взгляд в сторону Ермоловой — прошла примерно минута двадцать секунд, — так стричка, крохотная электрическая искорка, прилетела мне прямо в левый локоть, и меня пробрало до костей!

— Ау-у-уч!

— Концентрируемся на стрелке! — напомнил Полуэктов.

Такая у него была методика работы — с нервной стимуляцией. Потом он скинул нам на планшетки какой-то текст и сказал:

— Читаем и считаем слова. Кто первый справится — подарю петушка на палочке, кто последний — тому стричка!

У меня был текст про виноградных улиток, и я справился первым:

— Шестьдесят пять слов! — И получил стричку в правый локоть. — А-у-у-ч!

— Семьдесят. Союзы считаются за отдельные слова при подсчете общего числа слов в тексте, Тито́в!

Я хотел сказать «так нечестно!» и «я же не знал!», но понял, что потеряю в глазах Яна Амосовича несколько очков, точно. И потому взялся за следующий текст. А потом пошли новые упражнения: например, слова «красный», «желтый», «синий», «оранжевый» написаны буквами другого цвета, и вслух нужно было произносить именно цвет, а не слово. Или вот это:

— Запишите пять вещей, которые вы видите. Четыре, которые вы слышите. Три, которые ощущаете кожей, две, запах которых можете почувствовать. Одну, которую можете попробовать на вкус.

Вроде бы и глупости, а вроде и мозг реально работает!

— Итак, разделимся на пары, — после текстовых упражнений скомандовал директор.

Двух младших пацанов и двух младших девчонок он посадил друг напротив друга, меня, соответственно, напротив Ермоловой.

— Смотрите друг на друга и запоминайте всё, как можно больше деталей, у вас две минуты. После этого — поворачиваемся спиной и описываем внешность партнера на листке бумаги. Кто будет точнее — получит петушка на палочке, худший — стричку!

Вот если честно, сидеть лицом к лицу с очень симпатичной девчонкой, смотреть в ее блестящие темно-карие глазки, видеть, как она смущается — это было испытание почище драки с четырьмя дебилами на крыше. Но я справился! И все-все написал. И веснушки на носу, и пушистые ресницы, и кудряшки, ложбинку сразу под шеей, и...

И получил петушка. А Эльвира — стричку. Потому что она написала только «Разные зрачки — синий и зеленый». Ермолова аж дернулась, и носом шмыгнула, и потерла пальцем уголок глаза.

— На, — сказал я и протянул ей петушка. — Не грусти, а?

Нормальный такой леденец на палочке, крупный.

— Спасибо. — Эля мигом развернула целлофановую упаковку и принялась за угощение.

И тут я поплыл, потому что смотреть на такое, честно говоря, было выше моих сил. А Ян Амосович никак наше поведение не прокомментировал, он отошел в угол кабинета и достал коробку с разноцветными шариками.

— Будем учиться жонглировать!

Вот этого я точно не ожидал! Я думал, у нас тут начнется медитация, духовные практики, открытие третьего глаза и прочая эзотерическая дичь, а тут — жонглирование! В общем, скучно точно не было. Правда, я сразу учился подбрасывать только один мячик, потом — два, но директор сказал, что лиха беда начало.

А Ермолова отлично жонглировала. Четырьмя шариками. Они так и мелькали в воздухе. Девушка улыбалась, и лицо у нее раскраснелось, а кудряшки выбились из-под красной косынки. Загляденье!

А потом Ян Амосович сказал:

— Все свободны. А вас, Титов, я попрошу остаться.

И все ушли, и Эля тоже. Она, правда, оглянулась и помахала мне леденцом на палочке, и это, конечно, мне очень понравилось. А не понравился мне взгляд директора: участливый и вместе с тем сочувствующий. Так на подопытного кролика смотрят: вроде и миленький, а вроде и капец ему.

Когда все ушли, Полуэктов уселся в кресло и махнул рукой:

— Садись, Титов, будем разговаривать. Развитие дара до конца учебного года у тебя тоже я веду, так что не бойся, на занятие не опоздаешь...

— А можно в туалет сходить? — спросил я, хотя вовсе не хотел в туалет.

Я хотел сбежать, хотя и знал, что это невозможно.

— Ну, сходи, — вздохнул Ян Амосович. — По коридору направо.

Наверняка директор начнет говорить со мной про cемью, прошлое, интернат, инициацию и всякую такую дичь, а мне это — как железом по стеклу, противно и скучно. Потому я решил хоть на пять минут отсрочить дурацкий разговор. Ну да, трусливо, да, не по-мужски. Но, в конце концов, вот станет он спрашивать — а я что? Обязан перед ним откровенничать? Или идти в отрицалово, как быдланы из интерната, и гудеть что-то невразумительное? А может, хитрить и юлить? Все — мерзко. Все — противно. Как говорил дед Костя — цугцванг. Каждый ход — проигрышный.

Поэтому я дошел до туалета, заперся в самой дальней кабинке, закрыл крышку унитаза и сел сверху в позу лотоса — сам не знаю зачем. Хотел сделать вид, что медитирую, наверное. Перед кем вид? Перед самим собой. Закрыл глаза и...

...и моя сиюминутная дурость стала вдруг решающим фактором для дальнейшего развития событий. Если бы я не пошел в туалет — ничего бы не случилось. Если бы я сел, как нормальный человек — задницей на крышку, а ноги поставил бы на кафель, то меня заметили бы. И я никогда не услышал бы странный разговор двух мутных типов, которые следом за мной вошли в дверь санузла.

Хлопнула дверь. Один из них зашипел:

— Никого? Никого. Вот что я тебе скажу: опять не те анализы! Это не его ребенок!

— Рыжий же! — шептал каким-то замогильным шепотом второй.

— И что, что рыжий? Волосы можно не только перекрасить, нормальный маг-целитель тебе количество меланина на раз поменяет, на всю жизнь! Плевое дело!

— Мне не поменяет, — прошептал замогильный.

— Заткнись и делай свою работу дальше! У нас уговор, и ты не можешь его не соблюсти!

Я не мог понять — мужчина это или женщина, и не мог подсмотреть: страшно было! А вот второй, скорее всего, все-таки был мужчиной, но то ли под веществами, то ли — с психическими проблемами. А может — не человек? Мало ли тварей на свете?

— Я сделаю свою работу, но мне нужна более четкая наводка. Мне нужна точная информация: мальчик, девочка, возраст, рост, вес, цвет глаз...

— Оракул разве даст тебе точную наводку? А другой зацепки у нас нет, ты же понимаешь, какие ресурсы у этой семейки? Он может хоть негром оказаться! И ментальная защита там дай Боже, сунешься — убьет! А потом выучится на мага, повзрослеет — и вуаля! Здравствуй, новый геморрой… — У него была своеобразная манера разговаривать.

— Ладно, ладно. Призовешь меня, когда будет следующая подсказка от оракула, — прошипел второй, жутковатый.

— Да уж не сомневайся! А теперь — изыди!

Внезапно сильно запахло дохлятиной, а потом вонища улетучилась, дверь хлопнула, и я снова остался в туалете один. А потом осторожно, прислушиваясь и присматриваясь, пошел разговаривать с директором Яном Амосовичем.

Это все-таки как-то менее стремно, чем подслушивать тех, кто охотится на меня!

[r1]Вот и мне… J

Ян Амосович Полуэктов

Глава 7. Ян Амосович

Ян Амосович сидел в кресле и пил чай. На подоконнике исходила паром еще одна кружка — для меня? За окном снова начался дождь: крепкий, майский, он барабанил по стеклу и подоконникам, капли залетали в приоткрытую фрамугу, пахло свежестью и мокрыми листьями.

— Бери чай, Михаил, присаживайся.

Я еще не до конца отошел от подслушанного в туалете разговора и потому решил, что чай станет неплохим прикрытием. Если не буду знать, что говорить — всегда можно притвориться, что пью из чашки, и взять паузу на подумать. Да и чай хорошо пах, кажется — бормоглотом. Нет! Бормоглот — это хтоническая тварь с Авалона, а чай с гугенотом, точно.

— С гугенотом? — с умным видом спросил я, взяв чашку с подоконника и принюхавшись.

— С каким гугенотом? — удивился Полуэктов. — При чем тут гугеноты? А, ты про чай! С бергамотом. Это цитрус такой. Что — нравится?

— В интернате нам такое не давали. Так, сладкую жижу какую-то в столовке, из большого бидона. А дед Костя — тот да, тот крепкие чаи любил. Но у меня от их крепости глаза на лоб лезли и вместо того, чтобы спать, по потолку бегать хотелось, — начал выдавать я. — А баба Вася — она больше по травам. Иван-чай, мята, мелисса, липовый цвет и прочие полезности. А у вас чай — в самый раз: и на вкус приятный, и пахнет отлично.

Иногда это было лучшей тактикой — говорить много правды, которая никому не нужна. Нарезать как положено, трепаться в полную силу, а на самом деле — ничего толком и не выдать.

— Хорошо, хорошо... — Директор задумался на секунду, а потом спросил напрямую: — Михаил, ты знаешь, кто ты есть такой?

— Голодранец, — в ту же секунду ответил я. — С магическим даром. То есть — молодой и перспективный голодранец.

Ян Амосович фыркнул, тряхнул головой, и его седая грива рассыпалась по плечам.

— Хоро-о-ош! Поясни? — В глазах директора плясали бесенята.

— А что тут пояснять, Ян Амосович? У меня ничего нет, вообще ничего своего. Даже рубашка и штаны, которые на мне — и те колледж выдал, а до этого интернат — джинсу. Ну да, имеются руки, ноги, голова и все такое прочее. Теперь еще телекинез — тоже неплохо. Но маловато как-то! Мне семнадцать, у нормальных парней обычно к этому времени есть как минимум одежда с обувью, телефон, может быть — койка в родительском доме, а если повезло иметь зажиточных родителей — целая комната. Свои книжки, своя мелочовка типа зубной щетки, журналов с голыми тетеньками и перчаток для кулачного боя. И все такое прочее. А у меня — нет. Это я про девушку не говорю — какая девушка, если всего две пары носков в наличии?

— Вот как? То есть именно это тебя волнует более всего? — качнул головой Полуэктов. — Зубная щетка и запасная пара носков?

Наступило то самое время, когда стоило вдумчиво попить чаю. Я пил, смотрел на директора, а он — на меня. Подпекало у меня неслабо, так что я не выдержал и выдал:

— Вы думаете, я должен дергаться и переживать по поводу отца, который кукловодит моей жизнью? Забрал меня сначала у матери, потому — у деда с бабой... Да я знаю, что они мне не родные, но если и есть у меня кто-то подходящий на роль отца, то это дед Костя, а не этот неизвестный мне тип. Плевал я на него. Вырасту большой и сильный, стану великим телекинетиком — огрею его цветочным горшком по голове, а если не стану — на самом деле плюну в морду при встрече. — Искренность давалась мне легко. — Я понимаю, что он жутко важный и знаменитый, могущественный и влиятельный, и делает то, что считает правильным. Может быть — хочет меня защитить, уберечь, или поступает так, как лучше для клана, или что там у него — ханство, княжество? Папаша думает, что я — его сын, и поэтому он имеет такое право. Это же дичь, Ян Амосович, просто подумайте! Я его видал-то несколько раз, под разными личинами. С чего бы я считал его своим любимым папенькой? Так, какой-то мужик, который переспал с моей мамой, а потом забрал меня из дому. Почему какой-то левый мужик считает себя вправе распоряжаться моей жизнью, м? Так что да, меня интересуют зубные щетки, личные книжки, сменная пара обуви. А точнее — возможность заработать на это все своим трудом.

Директор уважительно поджал нижнюю губу и покивал.

— Рациональный подход. Даже удивительно для парня твоего возраста. Если ты действительно так считаешь, Михаил, то у меня для тебя хорошая новость: по всей видимости, твой отец от тебя отстанет. Возможно, он считает, что сделал все, что мог, когда перевел тебя из интерната в колледж после инициации. — Его голос был задумчивым.

— Да ладно? — Сказать по правде, я даже обрадовался.

— Понимаешь... Многие аристократические кланы очень сильно завязаны на специализацию, — пояснил Полуэктов. — К примеру, Боткины — целители, Нахичеванские — демонологи и артефакторы, Демидовы — геоманты. У них множество семейных наработок и методик в этих направлениях, их могущество напрямую связано с правильной инициацией наследников...

— А я, значит, инициировался неправильно? — ухватил суть я. — То есть телекинез — это не то, о чем мечтал папаша? То хрен короткий, то рубашка длинная, получается? Ой, да и пошел он в задницу с таким подходом! Думаю, этот гад настрогал достаточно отпрысков, у него наверняка есть запасные. Пусть занимается.

— А ты чем займешься? — прищурился директор.

— Учебой. Все-таки инициация — шанс один на тысячу, надо его по полной раскрутить. Ну, и работу буду искать... Ян Амосович, у вас есть для меня работа? — в лоб спросил я.

— В каком смысле? — удивился он и даже вперед подался в кресле. — А-а-а-а, ты же думаешь, что голодранец! Ну, кампус у нас большой, рабочие руки всегда нужны, но ты же понимаешь, что по законодательству несовершеннолетние только четыре часа в сутки могут работать и никакой высокооплачиваемой должности, которая требует серьезной квалификации, я тебе предложить не смогу? Как и варианта типа «на вахте отсидеться»...

— Мне скоро восемнадцать, — напомнил я. — А должность любая, я неприхотливый. Могу уборщиком — но у вас роботы-уборщики. Могу на кухне поваренком, или на складе — принеси-подай, или подсобником при слесаре или каменщике. Я так понимаю, что основные работы у вас в вечерние и ночные часы проводятся, после занятий, так меня это полностью устраивает!

— А шуруповерт в руках держать умеешь? — внезапно спросил Ян Амосович.

Я даже чаем подавился.

— Да-а-а? То есть... Да! Умею.

— Мы новый жилой корпус сейчас обставляем, думали в помощь к столяру нанимать кого-то в Пелле, но если ты хочешь... — Он шевельнул кистью правой руки, как будто предлагая мне что-то весомое.

— Мебель собирать? — еще раз уточнил я.

— Ну да, кровати, шкафы... Как у тебя в комнате. Новый корпус, для нового набора в следующем году. Мы расширяемся, — с видимым удовольствием проговорил Полуэктов.

— О-о-о-о да! — Я чувствовал, что выиграл джекпот, не меньше! — Я умею собирать мебель. И вот что — оплата тогда не почасовая, а сдельная!

Спасибо тебе, Руслан Королев! Надеюсь, на самом деле ты не рассыпался на осколки, а находишься в лучшем из миров и тебе там хорошо, потому что ты — мужик что надо! Надеюсь, кто-то когда-то про меня сможет сказать то же самое.

— И вот еще что… — Директор отпил чаю. — Ты сказал на физкультуре, что хочешь заниматься кулачным боем, да? И про перчатки тоже упомянул...

— Ну, у меня неплохо получается драться, да, — признал я.

Я жил... Нет, скорее — выживал в интернате с сентября по май и дрался если не каждый день, то каждую неделю — точно, особенно последние три месяца. И без ложной скромности скажу: по большей части второй всегда выглядел по итогу намного хуже, чем я. Если, конечно, этих вторых не было двое или трое.

— Запишем тебя в команду по «русской стенке». У нас Атмановские кулачки на носу, свежая кровь не помешает. Потянешь?

В моей голове мелькнула живая картина:

...две толпы коротко стриженных крепких парней, одни — с бело-синими шарфами, другие — с красно-белыми, несутся друг на друга по зеленому лугу. Потом — раздаются крики «вали говно!» и «самый сильный — бело-синий!», и свалка драки, и сбитые кулаки, и треснувшие ребра, и кровь из носу, и вкус победы — в первую очередь над самим собой, чувство преодоления животного страха и приобретения веры: в себя, в друзей, в «фирму»...

— Потяну. Если кормить будут так, как вчера и сегодня, и спать получится по восемь часов без проблем — то очень даже потяну, — решительно проговорил я.

— А что, спать приходилось с проблемами? — спросил директор.

— Ян Амосович, вы знаете, что такое «темная»? — вопросом на вопрос ответил я, хотя и знал, что это — национальная черта не русских, а кхазадов.

— Хотел бы не знать, — откликнулся Полуэктов и повернул правую руку внутренней стороной предплечья ко мне.

В его загорелую кожу здесь намертво въелись синие цифры — длинный номер! Концлагерь? Где он побывал в концлагере? Арагон? Речь Посполитая? Германская Конфедерация? Это сколько ему вообще лет? В любом случае — мы друг друга поняли. Да и вообще, этот разговор мне понравился гораздо больше, чем беседа с Адодуровым в интернате. Не все директора — скоты, оказывается. Хотя и Адодуров не скот, просто место работы у него скотское.

— Значит, мы договорились, Михаил. — Ян Амосович допил чай и пристукнул донышком чашки по подлокотнику кресла. — Ты стараешься, учишься с полной отдачей и изо всех сил не создаешь проблем. Я же прямо сейчас связываюсь с Людвигом Ароновичем — нашим столяром — и с канцелярией, возьмем тебя по договору подряда подсобником. Кроме того — вместо следующей физкультуры ты идешь на «кулачку», поправь в своем расписании. Если вы с тренером споетесь, значит — так тому и быть. Если нет — будешь с парнями в килу гонять. Укрепляет командный дух!

Я, если честно, не хотел укреплять командный дух с неизвестными мне парнями. Мне и двух странных соседей хватало для экспериментов по социализации. Но вслух сказал другое:

— Большое спасибо за участие, господин директор. По крайней мере, хоть что-то в моей жизни прояснилось. — И я был совершенно искренен.

Ян Амосович милостиво кивнул и разрешил:

— Можешь идти, тебе надо с соседями знакомиться и вообще — освоиться. Занятия по развитию дара начнем завтра, сразу подходи к куполу №3. — Он пошевелил пальцами, и дверь открылась.

Тоже — телекинетик, выходит? Логично. Я встал и направился к выходу, но был остановлен задумчивым голосом Полуэктова:

— Михаил, а ваш дед Костя — это Константин Константинович Иголкин, доктор исторических наук?

— Мой дед Костя — это он и есть. — Правда, иногда он подписывал письма другой фамилией, подлиннее, но если речь шла о научной работе, оплате счетов и всяком таком прочем — то там действительно значилось «Иголкин».

— А баба Вася — Василиса Васильевна Разумовская?

— Она, — кивнул я.

— Повезло тебе с опекунами.

— Еще как повезло, — не стал отрицать я.

Это, пожалуй, единственное, за что я испытывал к отцу что-то вроде благодарности. С него бы сталось упечь меня в какую-нибудь дыру типа интерната сразу, в десять лет. Но, как я понял, он надеялся, что общение с этими неординарными личностями стимулирует инициацию и я стану магом — таким сыном, о котором он мечтал. А нет, фигу! Неидеальному отцу — неидеального сына. Пришлось ему меня в унитаз башкой макнуть, чтобы результата добиться. Фигурально, конечно, не буквально. Буквально я лучше сдохну, чем с собой такое сделать позволю. Что характерно — не сработало, не получился из меня кто-то-там-подходящий, несмотря на все его ухищрения. Получился телекинетик. Мне — нормально. Ему — нет. Ну и плевать.

— Я пойду? — Уточнить показалось нелишним.

— Иди. Купол номер три, шестнадцать часов, завтра. А к Людвигу Ароновичу можешь сразу после ужина идти, он в хозяйственном флигеле базируется.

Я спускался по ступеням административного корпуса, и мысль о близком ужине грела мне душу. А еще — как-то с интересом думалось о том, что в общаге я буду знакомиться с соседями, а на учебе — сидеть с Ермоловой. Это ощущение было новым, будоражащим... Сверстники, с которыми в теории можно просто пообщаться, даже — сделать общее дело вроде решения задачки по стереометрии или вытаскивания соседа из лазарета? Пожалуй, мне это нравилось.

***

В столовой было многолюдно, везде сидели большие компании, и я присматривал себе место, стоя с подносом в очереди у «свейского стола». Одним глазом смотрел на зал, другим — на котлеты по-киевски, со сливочным маслом. И взял себе три котлеты, и перловой каши, и салат из свеклы. Не то чтобы я любил свеклу, просто знал, что еда должна быть разнообразной — так баба Вася говорила, и правоту ее слов я на своих кишках испытал в интернате. Там кормили всякой дичью, в основном.

А тут — котлеты по-киевски! Золотистые. Я издалека увидел, как мне машет Ави — он сидел за одним столом с Тинголовым, в углу столовки. И у них для меня даже табуретка стояла, фантастика! Я шел практически окрыленный, а еще и Ермолову рассмотрел — она мне помахала, а потом печально развела руками: за ее столиком все места были заняты другими девчонками. В общем, я на Элю засмотрелся и не заметил выставленной поперек прохода ноги.

Ее специально высунул какой-то гад, когда я мимо проходил. И я запнулся! И тарелки мои — с котлетами по-киевски и перловой кашей, и вторая — со свекольным салатом, полетели вперед, а я — полетел на пол. Но успел сделать невероятное — телекинезом придать движению котлет осмысленность! Тарелка ляпнулась на столик к Бёземюллеру и Тинголову и задребезжала, котлеты приземлились на тарелку, я грянулся об кафель, свекла разлетелась во все стороны, поднос оказался подо мной...

— Скотина, — сказал я, поднимаясь. — Сраное быдло. Какого фига ты сделал?

В руках моих был поднос, под прицелом глаз — смазливый брюнетистый говнюк, на лице которого сияла радостная ухмылка. Я споткнулся о его ногу, не о чью-то другую. И эта нога на моем пути оказалась специально, готов поклясться! Меня опять пытались чмырить? И здесь? Здесь-то какого хрена? Чего им не хватает?

Наверное, поддаваться злобе было глупо. Тут ведь работали камеры видеонаблюдения, в этой столовой. А у дверей дежурил какой-то незнакомый препод. И вокруг находилась примерно сотня самых настоящих волшебников, пусть и пустоцветов. Но я их всех вертел, вот что.

Сделал два шага к брюнетику — и без размаха ткнул ему подносом в рожу, а потом с размаху — поперек рожи. И пока ко мне бежал препод и пытались догнать дружки ублюдского быдлана, я успел добраться до столика с соседями по комнате, ухватить одну котлету по-киевски и запихать ее в рот. Потому что, судя по всему, поесть мне сегодня больше не удастся.

На плечо мое легла тяжелая рука.

— Ты ненормальный? — проникновенно спросил меня препод, когда увидел, что я не собираюсь сопротивляться и жую котлету. — Ты чего устроил?

Я развел руками: говорить я не мог, рот был занят. Вся столовая гудела, кто-то вскочил, кто-то — остался сидеть, другие — подбежали к брюнетику, некоторые — столпились вокруг меня. Наконец я проглотил котлету и попросил:

— Можно запить?

Преподу было лет сорок, он выглядел человеком бывалым, но совершенно не понимал, что делать.

— Можно, — решил он. — Запей — и пошли к директору. Дурить не будешь?

— А брюнетика с собой возьмем? — поинтересовался я.

— Вяземский пойдет в медпункт, а потом придет к Яну Амосовичу. Слышишь, Вяземский? — Он обернулся к любителю ставить подножки. — Ты тоже идешь к директору!

С некоторым удовлетворением я увидел, что этот Вяземский смотрит на меня со страхом. Но преподу он ответил явной заготовочкой:

— А я здесь при чем? Он упал, а потом на меня кинулся!

— Что, там — слепое пятно? — с пониманием спросил я. — Стол обзор камеры закрывает? Думаешь, самый умный? Еще раз отмочишь такую дичь — я тебе хлебало на затылок поверну, слышишь? Только попробуй еще раз, быдло!

— Тихо, тихо! — замахал руками препод. — Пойдем!

Я взглядом попросил разрешения у Ави глотнуть чаю из его стакана, потом кивнул кхазаду благодарно и пошел за серым френчем — бежать сейчас не было никакого смысла. Надо отвечать за свои поступки. Мне, конечно, стыдно будет перед Яном Амосовичем, но такое спускать нельзя. Чему-чему, но этому в интернате я научился. Знал я бедолаг, которых такими приколами довели до состояния дерганых, сломленных, суетливых чертей, которые испуганными глазами вглядывались в лица своих мучителей, готовые исполнить любую их прихоть... И хуже этого зрелища я ничего в жизни своей не видал.

Директор, конечно, был сильно удивлен, увидев меня снова — второй раз за вечер. На сей раз Полуэктов восседал в официальном кабинете — огромном и внушительном, с портретами Государя, и всех цесаревичей, и министра магии — то есть главы Чародейского приказа, конечно. На меня Ян Амосович из-за своего грандиозного стола взирал весьма грозно, слушая версию незнакомого препода об инциденте в столовой. Послушав о всплеске немотивированной агрессии со стороны интернатского новичка, директор спросил:

— Ты социопат, Титов? Признавайся честно.

— Я не социопат, Ян Амосович. Мне подножку поставили. — Я развел руками. — Посмотрите по камерам — ничего не увидите. Он знал, что там слепое пятно, на полу у самого стола, и выставил ногу.

— Поэтому вызверился? — Он говорил со мной довольно участливо.

— Нет, поэтому я ему подносом по хлебалу съездил, без вызверивания, — объяснил я. — А вызверился я потому, что без ужина остался. Я взял себе перловку, салат из свеклы и три котлеты по-киевски.

— Со сливочным маслицем? — уточнил Полуэктов понимающе.

— Золотистые... — вздохнул я. — Я их нес, а он ногу выставил. А я засмотрелся...

— На девушек?

— На котлеты, — брякнул я, мысленно выдохнув. — Я ведь интернатский. Вы знаете, что такое бигос?

— Хотел бы я не знать... — Он почесал предплечье, там, где у него осталась татуировка из концлагеря. — Выходит, потеря ужина тебя расстроила гораздо больше, чем потеря равновесия? Ты из-за подножки не злился?

— А чего тут злиться? — удивился я. — Он же быдло! И проверочки эти, и шуточки — быдланские. Тут злость ни при чем, тут четкое осознание: ему если в рожу сразу не сунуть — он же понимания иметь не будет, что дичь нарезает! И продолжит это делать. Я так понимаю — до меня никто не сунул?

— Это Вяземскому-то? — Директор и препод переглянулись. — Нет, никто не сунул.

— Ну вот, потому он сегодня ножку и вытянул. Так что, вернете меня в интернат? — уточнил я.

— Вернем тебя в столовую, — хмыкнул Ян Амосович. — А точнее — на кухню. Будешь тарелки очищать, прежде чем в посудомойку запихать. А на работу сегодня не выйдешь, так что — минус деньги. Нечего в столовой драться, привыкай — ты аристократ! Брось ему вызов — и деритесь на специальной площадке, по оговоренным секундантами правилам. Ахнуть не успеешь — Вяземский тебе вызов пошлет!

— Я ему снова в рожу суну, — пообещал я. — Даже без подноса. Может, он и отделает меня, как Бог — черепаху, но уйдет с хорошим фингалом. Он что — какой-то крутой?

— Крутой, — кивнул Полуэктов. — Но получит отметку в личное дело. И ты — тоже. Три отметки — отчисление. Ты — в опричники, он — домой. Все драки и разборки — только через вызов. С правилами поединков предлагаю ознакомиться заранее. Будешь «совать в рожу» по факту — вылетишь из колледжа. Уразумел?

— Уразумел, — кивнул я. — Куда уж доходчивей.

А сам подумал, что в случае чего пойду к куратору служить, в Кавказский полк. Барбашин — мужик адекватный, да и телекинетик этот, Нейдгардт — тоже. Наверное, у них есть чему поучиться. Но явно нет девчонок в клетчатых юбочках, и это — большой минус.

Студентки в столовой

Глава 8. Дары для выродков

Честно говоря, я задолбался на кухне. Никто меня там жалеть не собирался: тарелок оказалось просто феерически много, триста учащихся — это ведь еще не всё. Есть обслуживающий персонал, учителя, преподы... Учителями, кстати, студенты звали тех, кто ведет общеобразовательные предметы, преподами — магов. И все они много и хорошо кушали, и за ужин пачкали по две или по три тарелки. А я, наряженный в белый халат и дурацкий колпак, с резиновыми перчатками на руках и бахилами — на ногах — при помощи лопаточки сгребал объедки в чан для органических отходов. Их потом фермеры выкупали, на корм свиньям.

Вместе со мной тут вкалывали два старшекурсника. Как я понял — им такая трудотерапия прилетела за прискорбный факт нарушения дисциплины: они пришли на занятия выпившие. Но старшакам уже исполнилось восемнадцать, а потому (в отличие от драки) это не считалось слишком страшной провинностью, и отметка в личное дело не ставилась. Просто — слегка поддрючивали, чтобы жизнь медом не казалась. Вот если бы они колдовали в пьяном виде — тут да, тут впаяли бы по полной.

Утешал меня только тот факт, что повариха — толстая снажья баба, настоящая клыкастая орчанка — крепко меня пожалела. Навалила тарелку каши с мясной подливой и сказала:

— Ешь-врот, болезный-на! Худой-ска, как шкилет-ять. А дерешься-на как урук-врот! Мо-ло-дец, ять! — этот снажий говорок с превращением ругательств в междометия и постфиксы с непривычки шокировал, но потом, в общем-то, можно было привыкнуть и пропускать мимо ушей.

Потому что орки — это орки. Такие, какие есть. Хотя, конечно, зеленые снага, черные уруки, серые гоблины и синие тролли сильно различаются между собой...

К тому же тетка оказалась хорошая, даром что зеленая, и в плане готовки — просто богиня. Я кашу сожрал за секунду, кажется, ну, и работалось потом веселее. Правда — долго. Я сгребал и сгребал объедки и ставил тарелки в специальные тележки-стеллажи на колесиках, которые потом закатывал в большую посудомоечную машину. А оттуда выкатывал такие же тележки с чистой посудой, от которой шел пар. На самом деле — не противная работа, просто нудная. Лучше бы я мебель скручивал, честное слово. Но и не дать Вяземскому по морде я не мог!

Закончили мы около десяти вечера, не раньше. Я побрел в общагу, сунув руки в карманы. Белые ночи на носу, все прекрасно видно, и подсветка работала, так что захочешь — не заблудишься. Это было здорово: просто идти по ухоженной и красивой дорожке, чувствовать, как ветерок обдувает тело и треплет волосы, ощущать усталость в руках и ногах. Усталость — это не страшно, если двигаешься к себе в комнату, зная, что можно просто принять душ, а потом — выспаться, и дальше будет еще один интересный день, а не хтонический беспросвет, как в интернате.

Впереди послышались девичьи голоса, и я увидел Ермолову, Выходцеву, Святцеву и других одногруппниц — они оккупировали качели и сидели там в смартфонах, слушали музыку, снимали что-то для сети и общались. Когда я проходил мимо — голоса смолкли. Девчонки смотрели на меня, как сурикаты — вытянув шеи и не мигая. Даже Ермолова.

Она не улыбнулась, не помахала рукой, наоборот — бровки смуглянки были нахмурены, и вообще — я явно впал в немилость. Эльвира даже отвернулась в другую сторону, только поймав мой взгляд. Это что еще за дела? Мне стало очень досадно, но акцентировать и тем более — подходить и пытаться завязать разговор я не стал. Подумаешь!

Зато пацаны в комнате встретили меня как своего:

— Ну чего, отметку впаяли? Ты, конечно, вер-р-р-дамте маштигер-р-р-ртойфель! Вяземского — подносом! А-ха-ха-ха! — Ави снова расхаживал в одних трусах. — Он тебе вызов пришлет, точно!

— А я ему снова хлебало разобью, — обрадовался я.

После поведения Эли мне очень хотелось кому-нибудь разбить хлебало, если честно. Вяземский тут был самым подходящим вариантом, потому что он говнюк, а остальные — вроде бы не очень.

— Это вряд ли, — подал голос эльф.

Он лежал на своей кровати поперек, закинув ноги на стену, и читал какую-то книжку на ламбе — эльфийском общепринятом языке. Его волосы доставали до пола. Пол, кстати, оказался чистым — никаких тебе пыльных зайчиков, носков вперемешку с печеньем и прочих прелестей мужской общаги. Кто-то из этих двоих являлся аккуратистом! Скорее всего — гном, потому как у него кровать была заправлена чуть ли не под линеечку. А у Тинголова — покрывало смято, книжки горой лежат, яблоко недоеденное...

— Это почему — вряд ли? — спросил я, подходя к своей койке у окна и выглядывая наружу.

Девчата уже оставили качели в покое и шли в корпус — после 23:00 в общагу зайти можно было только по уважительной причине, имея на то веские основания и соответствующий документ, вот они и торопились. Эльвира что-то живо обсуждала с подружками, размахивала руками... Вот же засада, почему она мне так нравится?

— Потому что поединок будет магическим. Привыкай, Михаэль — ты теперь маг, — ответил Руари.

И я вздрогнул: его ответ относился к произнесенному вслух вопросу, а не к Ермоловой.

— Какая-то дичь. — Я сел на кровати. — И что, он меня тупо испепелит на площадке?

— Заморозит скорее. У Афони Вяземского та же беда, что и у всех нас — мы выродки, не оправдали высокое доверие нашей родни, — вздохнул Тинголов. — Инициироваться — инициировались, но фамильные дары нам недоступны, родовые методики не работают, так что — добро пожаловать в Пеллинский отстойник!

Тут я не выдержал, заржал, аж слезы из глаз потекли, и выдал:

— Ты втираешь мне какую-то дичь, Руари! Это колледж — отстойник? У-у-у-у, в каком прекрасном мире вы живете! Да это — рай на Тверди! — Я принялся загибать пальцы: — Кормят шикарно, учат по-настоящему, ремонт тут классный, девчонки красивые, в комнатах — по три жильца, а не по десять...

— Интересный подход, — признал эльф. — Рациональный. С такой точки зрения, может, и вправду все не так плохо?

— Погодите-ка! — сообразил я. — Ну, со мной все понятно: я понятия не имею, какие такие зловещие родственники меня сюда заперли, знаю только, что мой телекинез их не устраивает, наверняка я тоже, на их взгляд, выродок. А вы-то как здесь? Минуточку, минуточку, я сейчас догадаюсь: Ави — не артефактор и не геомант, Руа — не природный маг?

— Именно, — мигом помрачнели оба. — Именно такая вот херня.

— Расскажете? — Мне было жутко интересно.

— Покажу. — Авигдор Бёземюллер ткнул пальцем в спинку кровати и...

И сначала ничего не произошло. А потом — полезла зеленая поросль, какие-то росточки, корешочки, листики, и вот уже весь этот кусок древесины ожил, зеленея и издавая мощный лесной аромат.

— Дичь какая, — очумело помотал головой я. — Кхазад — природник. Ого!

— Ого, — грустно почесал бакенбарды Ави. — Представь, каково мне пришлось? Но инициация — такая штука... Мы ее не выбираем, она выбирает нас! Хотя со мной все логично. Люблю я всякие листочки-цветочки, нравится мне вот это все, зеленое! Шпинат, сельдерей, порей, турнепс, кинза, базилик и прочие штуки. У нас в Железноводске одно время проводили политику продовольственной независимости, у меня мамхен там в оранжереях работала, и я при ней, вот и... Я там себе грядочку завел, тыкву растил, поливал, удобрял! Специальный сорт — чтоб семечки, понимаете? Я люблю белые семечки, йа! И выросла тыква, оранжевая, крупная, красивенная, просто майне кляйне либе пупхен! Я отъезжал тогда к троюродному дядюшке на свадьбу, а приехал — а там такая красота, я и инициировался от умиления! А чего делать со мной — они понятия не имеют. Не бывает кхазадов-природников! Старейшины так и сказали: «Ай-ой, Авигдор, ты будешь полезным специалистом, когда вырастешь, но мы таки понятия не имеем, что с тобой делать! Можешь или ехать к людям и учиться у них, или пойти и кинуться головой в навоз!» И вот я здесь!

Он провел рукой по спинке кровати, и вся эта зеленая поросль мигом туда всосалась. Гребаная магия! Это вам не цветочные горшки на головы сбрасывать! Кстати... Я пошевелил пальцами и — щелк! — открыл форточку на проветривание. Тоже довольно удобно. И с кровати вставать не нужно.

— А ты, Руа? Тебя-то чего сюда определили? У эльфов же свои заморочки всегда были и магия своя...

— Своя… — Тинголов и не думал менять позу, так и валялся вверх ногами с книжкой. — Своя, да не своя. У меня вроде как нечто для наших довольно знакомое, но как контролировать — никто не знает. Испугались! А сестрица моя с Полуэктовым в свое время была... в отношениях! Вот и позвонила ему. Он большой специалист по концентрации...

— И теперь ты жонглируешь? — усмехнулся я.

— Жонглирую и продеваю мысленные параллелепипедики в мысленные бублики...

— В смысле? — удивился я. — Какие параллелепипедики?

— Воображаемая топология. Просто ужас. Тебе еще предстоит! — взмахнул рукой эльф. — Ну что, показывать?

— Показывать, — кивнул я.

Понятное дело, он имел в виду магию. Но вот поведение гнома меня насторожило. Ави заглянул в тумбочку, достал оттуда натуральные беруши, а потом громко проговорил:

— Теперь что хочешь делай!

Тинголов сунул руку в карман и, к моему удивлению, достал губную гармошку! А потом он заиграл. Просто — какую-то импровизацию, мелодию — незатейливую, печальную и тягучую. И у меня защемило сердце. Я вспомнил маму, прикосновения ее рук к моим волосам, запах оладий с ванилином и вишневого варенья, ситцевые занавески в цветочек... Да я просто плакал, уткнувшись лицом в ладони!

— Ушастый ублюдок, я тебе сейчас эту гуделку в жопу засуну! — Хлопнула дверь, и в нашу комнату ворвались трое парней самого спортивного вида, в майках и шортах. — Убирай сейчас же, засранец! Нормальный же вечер был!

Я вытер слезы и встал:

— Все нормально, пацаны. Мы тут знакомимся, я ж недавно заехал. Кто что может, и все такое прочее... Простите, что отдыхать помешали...

— А ты че за хрен? — шагнул вперед конопатый блондин с крепкими мускулами.

За майку его подергал пацан сзади:

— Это тот, который Вяземского уделал в столовке.

— А-а-а-а! — Его лицо тут же подобрело. — Другое дело. Ладно! Только гуделку больше Тинголову не давайте, у нас там девчонки обрыдались, да и у самих всякое настроение пропало в фанты играть... Пойдем ситуацию исправлять. Есть че?

Авигдор, который уже вынул беруши из ушей, сказал:

— Белые семечки пойдут?

— О! — обрадовались спортсмены. — А давай!

Гном засунулся под кровать, достал серьезный такой полотняный мешок и спросил:

— Куда сыпать-то?

— А вот — в майку! — оттянул ткань одежки конопатый. — Сыпь, гноме, не жалей!

— Это когда я жалел-то? — Кхазад действительно без скупости, щедрым потоком отсыпал белых семечек, и, кажется, содержимое мешка от этого вовсе и не уменьшилось. — Идите кормите своих девчат!

И спортсмены вышли. А Руа сказал:

— Вот такой вот естественный дар. Эмпатия наоборот. Я внушаю эмоции, а не считываю, хотя и считываю тоже, но это всякий галадрим может в общем-то. И все это завязано на музыке. Среди галадрим уже встречались такие таланты, но очень, очень давно! Да и не контролирую я дар, не могу подавать дозированно. Вон даже ты разрыдался!

— Ничего я не разрыдался, — возмутился я. — Это из окна в глаза надуло! Подумаешь, пара капель...

— Ладно, ладно. — Ави спрятал мешок с семечками под кровать. — Я тоже, как первый раз его музыку услышал — расплакался. Вспомнил темные воды Келед-Зарама, холодные ключи Кибил-Налы и Гертруду, мою первую любовь... Но Руа может и дурное веселье нагнать, и боевитый настрой — смотря что сыграет.

— Так ты менталист! — восхитился я.

— Музыкант я, — вздохнул эльф. — Все это — только через музыку. Очень нестабильно оно и эфемерно... Поэтому меня больше академическая магия интересует, особенно Печати, Знаки и Руны. Но это нам преподавать будут только в следующем году, пока — только самообразование, через библиотеку. Понимаешь, Михаэль, там ведь сплошная стереометрия, потому они и не дают академку никому, кто общий курс школы не усвоил. Там те же уравнения с двумя переменными, тетраэдры, призмы и вписанные в куб шары!

— Все, все, — сказал Авигдор. — Все всё поняли. У нас тут брошенный родственниками телекинетик, кхазад, который обожает грядки, и галадрим, которого выгнали из лесу, потому что он ездил по ушам своей семье. Отличная компания, я считаю. Предлагаю держаться вместе! Миха, я включу тебя в график дежурств по комнате, у нас один жилец одну неделю дежурит. Полы мыть, унитаз чистить, мусор выносить — вот это вот все. И в шкафу я тебе полки освобожу, там у меня пока консервация стоит — маринованные помидорчики, грибочки, тушеночка свиная, тушеночка говяжья, тушеночка...

— О Илуватар! — закатил глаза Руа. — Ну сколько можно про твою тушеночку? Ну противно же!

— Миха, я тебе главного не сказал! — гыгыкнул гном. — Этот вальдтойфель, он у нас — маловеганец!

— Младовегетарианец! — поправил его Тинголов.

— Это как? — поднял бровь я.

Звучало как какое-то сексуальное извращение, но сначала нужно услышать версию компетентных товарищей, а уже потом ржать.

— Это значит, что он мясо не жрет! — пояснил Ави. — Вообще никакое, йа!

— Неправда! Мы — галадрим — как вегетарианцы умеренного толка, или младовегетарианцы, если угодно, употребляем в пищу яйца, молочные продукты и морепродукты. — Руа перечислял, загибая пальцы. — То есть — рыбу, креветок, моллюсков... Это — мясо.

— То есть страшенных креветок он ест, а свинку он не ест! — хохотнул Бёземюллер. — У свинки-то ножки не как у таракашки и усищей нет! Ладно, Миха, а ты-то свинку ешь?

— Я все ем, — закивал я. — Кроме бигоса.

— Это звучит как предложение! — Гном в трусах прошелся по комнате, открыл шкаф, и я увидел там целую батарею из пол-литровых банок с закатками. — А не навернуть ли нам свининки?

— На ночь? Тушенки? — сделал страшные глаза я. — А ДАВАЙ!

В общем, с соседями я общий язык нашел. Они хоть и нелюди, но толковые парни оказались. О таких друзьях можно было только мечтать, и я — мечтал. Мне хотелось с ними подружиться, честное слово. Потому что когда рядом обычные адекватные парни, с которыми запросто можно поговорить о чем угодно, да еще и не засранцы, а порядок держат — это очень ценно.

После тушенки мы трепались до полуночи, обсуждали учителей, преподов, колледж и, конечно, девчонок. Гном предпочитал фигуристых и уверенных в себе мадмуазелей, эльф — пускался в пространные рассуждения о вокалистках и танцорках из здешней самодеятельности. Ну а я пытался выудить у них информацию про одноклассниц и, конечно, про Ермолову. О ней пацаны отзывались осторожно, но с уважением.

Спать мы улеглись за полночь, и я, конечно, не выдержал и нырнул в Библиотеку. И тут же побежал к шкафу Руслана Королева. Чем дальше — тем больше я проникался к этому мужчине уважением и приязнью. Он становился мне кем-то вроде старшего товарища, который может посоветовать, поделиться опытом, что-то подсказать. Такого человека мне в жизни не хватало, это точно.

Я открыл обклеенный футбольными стикерами (да, я теперь знал, что такое футбол) обгорелый шкаф и потянулся за небольшим томиком в мягкой обложке — на нем, несмотря на копоть, можно было различить силуэт девушки.

***

— ...Маш, ну да, я такой. Я бью людей. Такая моя природа. — Я стоял перед ней и смотрел на свои кулаки, которые еще кровили. — В свое оправдание скажу: они сами решили побить меня и напали первые. Это «красные», понимаешь? У них нет понятия чести. На «говне» или трое на одного — это как два пальца об асфальт.

— Рус, ты мне очень нравишься. — Девушка была очень красивой, очень живой — с серыми глазами, пшеничными волосами и отличной спортивной фигурой, которую подчеркивали леггинсы и топ.

Она делала пробежку в парке, и я догнал и остановил ее на половине дистанции. Потому что на звонки Маша не отвечала и на сообщения ВК тоже. Обиделась!

— Ты мне очень нравишься, — повторила она. — Но я не хочу, чтобы у моих детей был отец-инвалид. Если ты не завяжешь — мы расстанемся, так и знай. Я не хочу когда-нибудь увидеть тебя в реанимации или в СИЗО, Рус.

— Ма-а-аш, да кишка у них тонка меня в реанимацию отправить! Да я...

— Ты просто можешь это или услышать, или нет! — Она прижала палец к моим губам. — Я знаю, что ты — боец. Я не против, чтобы ты ходил на свой кикбоксинг, тренировался, развивался в этом направлении. Я не могу тебя лишить части твоей натуры. Но я не хочу всякий раз, гуляя с тобой, присматриваться к идущей навстречу компании — не прячут ли они биты под одеждой, не точат ли зуб на Короля? И, конечно, не хочу подвергать опасности наших детей.

— Детей? — Вот это было ударом под дых.

Я ведь мечтал сделать ей предложение прямо на секторе, во время финала. Динамо-БАТЭ, белорусское «эль классико». Наши победят, а я встану на одно колено и... И у нас будет семья и целая куча белоголовых ребятишек! Если я смотрел на себя рядом с Машей, то прекрасно представлял, как буду мужем и отцом. Ни с кем больше, только с ней. А тут она говорит про детей! Выходит — она согласна?

— Маш! — Я шагнул вперед, протянул руки, взял ее за талию и притянул к себе. — Добьем сезон — завяжу. Не могу я сейчас пацанов бросить... Дерби впереди, потом — с «Гомелями» матч, «Днепр» могилевский на носу... Жарко будет!

— Последний сезон? — спросила она. — Рус, ты серьезно? Не шути со мной, потому что я ведь поверю тебе, и все! Сезон — и завязываешь с околофутболом?

— Но на матчи мы ходить продолжим, — на всякий случай уточнил я. — Пусть и с «кузьмой». Это же «Динамо»!

— Куда ты без «Динамо», — усмехнулась Маша. — Ладно, до конца сезона я потерплю.

Она ведь и сама была футбольная девочка. Даже в секции занималась и в женскую сборную по пляжному футболу отбиралась! И познакомились мы на секторе, ее к нам крестный привел... Черт, да я влюбился в нее сразу и без памяти! Дурак я, что ли, просто так взять — и потерять мою Машку!

— Ты мое солнце... А вот смотри, что я тебе принес! — Из кармана я вынул большую грушу. — Смотри какая!

Маша не любила цветы, и дарить фрукты — это стало моей фишкой. И фишка эта всегда работала! Вот и теперь она сказала:

— Спасибо, Рус! — и белыми-белыми зубками откусила от груши большой кусок, с хрустом.

А потом протянула фрукт мне:

— М? — Ее глаза сияли.

Конечно, я тоже откусил. И мы шли по парку, обнимались, ели грушу, и было нам хорошо!

***

Я шумно выдохнул, открывая глаза. Свет далекого фонаря шевелил на потолке тени ветвей деревьев. Ави и Руа сопели на соседних кроватях, за стенкой еще слышался говор ребят-спортсменов и девичье хихиканье. Они были старшекурсниками, у них — другое расписание, им в полвосьмого вставать не обязательно.

А мне — обязательно. Я сходил, умылся под краном и снова лег. И все думал про Руслана Королева. Как же все-таки обидно, что такой мужик помер так рано. Ему ведь явно и пятидесяти не стукнуло! Как он вообще мог умереть? Он ведь был такой живой!..

Авигдор Бёземюллер

Руари Тинголов

Глава 9. Приятности и неприятности

Утро и начало занятий принесли две новости: одну приятную и одну неприятную.

Точнее, приятных было еще больше, но, например, снова концентрироваться на потрясающем завтраке, когда сладкой рисовой каши и бутербродов с колбасой можно было взять хоть тонну, наверное, не стоит. Как будто я только о жратве и думаю... Ну ладно, я постоянно думаю о жратве! Я вообще всегда есть хочу, организм растущий, а если считать по норме веса для мужчины, типа рост в сантиметрах минус сто — равно идеальная масса тела в килограммах, — так тут мне еще десять кэгэ набирать нужно! Хотя я никакой не задохлик, я спортивный. Просто худощавый. Хлесткий, как говорила баба Вася.

Но неприятность оказалась вообще неприятной. Когда я пришел на первый урок, Эля демонстративно взяла — и поставила на стул рядом с собой рюкзачок, и принялась разглядывать свои ногти. И чего она вредничает? Чего я такого сделал? Неужели это из-за Вяземского? Он что — нравился ей? Но тогда — какого фига?

Так или иначе, я переместился на последнюю парту, благо на галерке было пустовато. И оказался приятно удивлен: оказывается, Авигдор и Руари сидели там же! Вдвоем, на среднем ряду. А я сел ближе к окну, чтобы Эльвиру взглядом буравить — наискосок. Если сзади сядешь, то спины однокурсников будут мешать, а вот по диагонали — вполне. Сидел я, как и в интернате — один. Это было неплохо, по крайней мере, я больше слушал учителей, чем пялился на коленки Ермоловой. Пялился, конечно, тоже, просто далеко было.

Учителя здесь оказались и вправду очень приличные: историк рассказывал про последнюю войну с Японией, отгремевшую в 1950-х годах, показывал слайды на экране — про зверства самураев в Корее и шагающих огромных человекоподобных роботов тамошних японских дзайбацу, разрушающих целые города. И в учебник не подсматривал, и беседовал с нами, а не говорил:

— Открыли страницу номер дцать и письменно отвечаем на вопросы в конце параграфа! — как делала тетка из интерната.

На физике учитель демонстрировал опыты про фотоэффект и действие фотонов и даже показывал пример смены заряда цинковой пластинки, на которую он светил мощным ультрафиолетовым фонарем. Стрелка электроскопа реально дергалась! Нет, дед Костя со мной что-то вроде лабораторных проводил, мы даже напряжение строительным вольтметром мерили и разной величины мячики с крыши бросали, чтобы врубиться в закон всемирного тяготения, но тут ведь — натуральные опыты! Приборы! Стрелочка дергается!

В общем, физик тоже оказался интересный.

А русская литература пролетела на ура, интересно и с огоньком. Они тут «Секрет» Асталя Вэнья проходили, оказывается — это у них в списке для внеклассного чтения значилось, и к концу года все из списка нужно было прочесть. На последних уроках — обсуждали и могли поднять таким образом итоговую отметку. Я всегда любил Вэнья, и все, что было у деда и бабы в библиотеке, прочел — и «Скользящую по волнам», и «Сверкающий мир», и «Путь в никуда» с «Мифриловой цепью»... Ну, и «Секрет», понятное дело. История любви эльфийки Ассиэль и капитана Грэя, фрегат с карминовыми парусами и все такое.

А потом так получилось, что я поцапался с Ермоловой. Да что там с Ермоловой — почти со всем классом! Точнее — со всеми девчонками.

— Он маньяк и деспот, — сказал я, когда учительница вызвала меня высказаться по поводу личностей главных героев. — Она с ним наплачется, эта Ассиэль, когда замуж за него выйдет. Ошпарил руку служанке, а потом специально ошпарил себе — это что вообще такое? Лучше бы он ей травму обработал, забинтовал там, помазал чем-то, врача вызвал... Завел на корабле самодурство: плевать, мол, на выгоду, плывем, куда мне заблагорассудится. Чай возим, кожи не возим! Пряности возим — солонину не возим! Да не будь он сыном авалонского лорда — никогда в жизни у него не получилось бы содержать корабль с такими дикими заходами. Точно проматывал родительские денежки ради собственного удовольствия. Или — пиратствовал, просто об этом история, как обычно, умалчивает. Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за то, что делает джентльмен к востоку от Суэца, и все такое. Небось, когда наплавается по морям — осядет и станет политиком в этом их Зурбагане...

Конечно, все девчонки накинулись на меня и стали говорить, что Грэй — благородный и тонко чувствующий, и что повесть вообще не об этом, а о любви! Особенно — Эльвира. Она доказывала, что там сплошная романтика и мечта и, мол, нечего портить мечту такой дичью, которую я втираю. А я всегда считал Вэнья гораздо более глубоким, чем просто литературный импрессионист и романтик, я видел в его произведениях двойное дно... Мне казалось, что вся фигура Грэя — большое предупреждение для таких, как я, и что повесть до конца не дописана.

— Ну ты и противный, Титов! — подытожила общее возмущение Ермолова. — Такую светлую историю испоганил.

А учительница, между прочим, меня похвалила.

— Оригинальный взгляд на произведение, — сказала она. — И сразу видно: читал внимательно. Умение отстаивать свое мнение наперекор большинству — очень важное качество для мага и аристократа, ребята.

Просто удивительно. Я думал, учителя любят, когда мы слова матерых литературных критиков из учебника пересказываем, а тут вот как — «мнение наперекор большинству» и все такое прочее. Кому когда не насрать было на мнение подростков? Фантастика.

Надо сказать, что пацаны из класса в основном помалкивали: им вся эта романтика была до одного места. Они, скорее всего, только краткое содержание прочитали. Ави так и вовсе мне постоянно «класс» показывал и пальцами шевелил — мол, бухти, бухти, время тяни, скоро урок закончится! А Руари сказал, когда звонок прозвенел:

— Я вообще-то с тобой согласен. Авалонские эльдары — настоящие подонки, а их людские прихвостни из компрадорской знати — еще хуже. Этот Грэй — он же из человеческих лордов, не из эльфийских. Однозначно — гад последний! — Я даже удивился такой его ненависти к островным кузенам. — А Вэнья — наш, галадримский, русский писатель. Он их насквозь видел!

Понятно, что в России эльдаров традиционно не любят. «Эльдарка гадит» — это уже присказка такая. Но от галадрим — тоже эльфа, пусть и нашего, лесного — такое слышать было странно. С другой стороны, мы, люди, вообще в этом плане большие оригиналы — воюем при любом удобном случае и чаще всего — с представителями своей расы. Вон про Корейскую всякие ужасы рассказывали и от Балканской войны еще до конца не отошли, хотя она несколько лет назад закончилась...

Тут у меня в голове стрикнуло: князь Вяземский — это же командир группы армий «Прут» во время той войны! Кем ему наш Афоня Вяземский приходится?.. Мне вообще, наверное, стоило в сети полазить, выяснить — представители каких аристократических кланов тут со мной вместе проживают, чтобы не поиметь проблем. С другой стороны — а кто сказал, что здесь все то, чем кажется? Я, например, скорее всего, не совсем Титов. Даже наверняка — совсем не Титов! Может, и Вяземский — никакой не Вяземский? Хотя у аристократов с этим строго... Представиться чужой фамилией — значит поиметь большую головную боль и всякую прочую дичь на свою задницу.

***

Как бы то ни было, учебный день продолжился, и последним уроком стояла физкультура, так что я вместо сидения на скамейке отправился на тренировку по кулачному бою. Жаль, конечно, что на девчонок, которые в минтонет играют, на сей раз посмотреть не удастся. Но Ермолова весь день вела себя как вредина, так что ну ее вместе с ее талией, ножками и глазками!

Тренировки по кулачке и ее составной и самой зрелищной части — «русской стенке» — проводились на цокольном этаже спортивного корпуса, в большом зале, где пахло разогретым дерматином, потом, адреналином и дезодорантом. Раздевалка тут была приличная: со стальными шкафчиками, душевыми и — комплектом спортивной формы! Мне выдали кеды, майку, шорты — по размеру — и запустили в зал. Там уже разминались бойцы: парни, представляющие почти все народы нашего богохранимого отечества, большая часть — люди, пара кхазадов и ни одного эльфа. Ну, и орков тоже не было, орки в колледже не учились. По крайней мере, я никого из клыкастого племени пока среди учеников не встречал.

Я все сообразить пытался, как в кулачных боях, например, люди или гномы собираются бодаться, скажем, с уруками или троллями, если кого-то из них в команду включат? Проживая у деда Кости и бабы Васи, я не особенно интересовался Атмановскими кулачками, ну, пару раз в газетах про них читал — и все. Так что условия проведения чемпионата стали для меня настоящим открытием.

Оказывается, в команде может быть сколько угодно бойцов, главное — вес! Именно от общего веса команды и плясали номинации, самыми популярными из которых были десять тонн, тонна, полтонны. Пятьсот килограмм — это пять бойцов по центнеру весом. А если вы берете себе, скажем, урука — то это уже минус сто пятьдесят кило примерно. А таких, как я, на сто пятьдесят кэгэ можно взять целых два человека, ну ладно, не два — одна целая семь десятых, например. Но суть понятна! К тому же условия не предполагают убийство врага, так что урук кишки на кулак наматывать не станет и позвоночник вырывать — тоже. Правила есть правила!

Тренер пояснил их мне в индивидуальном порядке, перед тренировкой:

— Если говорить именно о «русской стенке», то схватка проводится на специальной площадке, которая представляет собой сплошной негатор, так что — никакой магии. Импланты и аугментация тоже не допускаются. Во время схватки — со спины не атаковать! Удары выше пояса можно наносить только руками, ногами разрешено делать подсечки и подножки. Товарищей — беречь! В шею, в пах не бить! Если прорвался сквозь строй противника, оббегаешь обе «стенки» и встаёшь в «свою», это понятно? Если кто-то упал, его ни в коем случае не бить, он покидает площадку! Победа присуждается той «стенке», которая прогнала с площадки команду противника, вытеснила за линию или повалила всех бойцов. Все понятно?

— Понятно, — кивнул я. — Когда можно начинать?

— Молодцом, Мишаня. Разомнемся, поработаем на снарядах, дальше — спарринги один на один, а потом и в стенке попробуешь… — Тренерская лысина аж блестела на солнце, и лицо у него было — как бы это сказать? — забавное.

Многократно переломанный нос картошкой, брови — треугольничками, вечная улыбочка, румяные щеки — Михаил Михайлович Куцепалов, пожалуй, мог бы работать клоуном в цирке, если бы прицепил себе клоунский нос. И лет ему было шестьдесят, не меньше.

Но после того как я увидел, что вытворяет этот пожилой сутуловатый дядька со смешным лицом, когда начинает обрабатывать снаряды кулаками, — мне его лицо сразу стало внушать трепет. Он филигранно пританцовывал ногами, и делал феерические нырки, и лупил так, что, сдается мне, и из урука выбил бы все дерьмо. Движения были максимально естественными, свободными, легкими. Так двигались огромные волкодавы деда Кости, которые вместе с уруками охраняли усадьбу. Я надеялся, что меня тоже научат так двигаться, потому что мужчине с такой убийственной грацией никто и не подумает ставить подножку в столовой.

И я готов был учиться этому, и учился изо всех сил. Надо сказать, те трое, которым Ави семечек отсыпал, тоже оказались бойцами. Да и Авигдор вообще-то был кулачником. Просто у его троюродной кузины скоро день рождения, и он получил разрешение сходить в Пеллу на почту — посылку с подарком отправить. В любом случае я все-таки обзаводился новыми знакомыми и товарищами, и это было приятно. Но товарищи эти жалеть меня не собирались. Конопатый крепыш — Кирилл его звали — стал моим спарринг-партнером, и я прекрасно понимал: если тренер даст команду «полный контакт!» — он меня уделает. И никакая длина рук и урукское ОФП с сотней берпи тут мне не поможет.

Правда, за моей спиной стоял еще Королев с его кикбоксингом. И я собирался сегодняшней ночью уделить этому самое пристальное внимание. Хотя удары ногами в голову в «русской стенке» и не предусматривались. Но жизнь — это такая многогранная дичь, что и знать не будешь, что и когда пригодится. Удар ногой в голову — штука в любом случае полезная. Главное, чтобы растяжки хватило.

Мих-Мих, кстати, оказался тренером от Бога. «Подшаг правой передней ногой», «удар из левосторонней стойки с правой» и прочие языковые выверты от него звучали весьма понятно, так что во время работы на снарядах я, кажется, кое-что освоил. Как правильно доворачивать корпус, что такое встречный удар, как не задолбаться, уклоняясь и совершая нырки... Одной тренировки, конечно, было недостаточно, но в голове явно начало проясняться.

— А теперь — стенка! Восемь на восемь! По «легким» правилам — в голову не бьем, — скомандовал тренер. — Три схватки, кто проиграет — пятьдесят отжиманий, кто побеждает — тот может гордиться собой и глумиться над противником.

Мы мигом разбились на команды. Чтобы легче отличить соперников, наша «стенка» сняла майки, и я заметил оценивающие взгляды парней. А что — мне стесняться нечего! Нормальный я. Как говорил дед Костя — «телосложение, приближающееся к атлетическому». Даже кубики на прессе есть.

— Поехали! — крикнул Мих-Мих.

А я едва сдержался, чтобы не выкрикнуть: «Самый сильный — бело-синий!» И попер вперед, плечом к плечу с сокомандниками. Град ударов, сопение, выкрики, подсечки, отбитые ноги, падение на твердые маты, новая схватка — и снова проигрыш, и «взятая» на морально-волевых последняя схватка, которая ничего не решала, но кое-что нам доказывала, и полсотни отжиманий — все это уничтожило в моей голове все мысли до единой.

Когда тренировка закончилась, я стоял в строю совершенно счастливый, у меня тряслись руки, тряслись ноги, пот тек сплошным потоком по лицу. Мих-Мих, разбирая ошибки и тактические успехи обеих команд, спросил остальных бойцов:

— Как вам новенький?

И они сказали:

— Сработаемся. Удар держит, выносливый, ни черта не боится. Дуроватый, правда, лезет на рожон, но это — пройдет. Сработаемся, Мих-Мих. Берите его в команду!

И на моей уставшей роже расплылась довольная улыбка.

***

Я пришел на занятие по концентрации после обеда, совершенно расслабленный и в состоянии легкой дремоты. Глядя на расплывшегося в кресле меня, Ян Амосович вопросительно поднял бровь:

— Я так понимаю, тренировка прошла продуктивно? — В его голосе снова как будто слышалось участие.

— В команду взяли, — кивнул я. — Ура!

«Ура» прозвучало у меня довольно ненатурально: я плохо представлял себе, как вечером пойду искать некоего Людвига Ароновича, чтобы скручивать с ним мебель. Разве что реально вздремнуть полчаса после занятий?

— Теперь будешь бить людей на легальных основаниях, — усмехнулся директор. — И никаких подносов!

— Никаких подносов, — подтвердил я. — Только перчатки. Подносы запрещены.

— И никакой концентрации... — задумчиво проговорил он. — Умотали тебя крепко. Когда еще привыкнешь... Но работать-то надо? Ладно!

Хлопнув в ладоши, директор, кажется, принял какое-то решение.

— Сейчас я вам покажу кое-что из нового учебника «Прикладная магия». Техника простая, ею могут пользоваться даже цивильные. Да-да, именно это я и сказал. Разница только в том, что, в отличие от цивильных, нам не нужны костыли вроде артефактов или места силы... Мы — маги, мы можем видеть эфир и его потоки и структурировать их. Со временем — независимо от вашего естественного дара — вы научитесь делиться своим запасом маны. А вот поделиться жизненной силой — это сможет и цивильный. Вставайте, вставайте в круг. Руки! Возьмитесь за руки! И смотрите, что будет с эфиром.

Эля нехотя протянула мне ладонь. Она, похоже, собиралась и дальше меня игнорировать, а я пока не решил — как вести себя в этом случае. Но раз директор командует — надо слушаться. Я прикоснулся к ее пальцам правой рукой, левой — ухватил ладонь кого-то из скороспелок. Ян Амосович замкнул круг, взявшись за руки Эльвиры и девчонки из младших, и закрыл глаза.

Все поступили по его примеру. Именно так было легче всего сконцентрироваться на эфире, не отвлекаясь на зримый мир. Я все еще мог видеть свои серебряные нити, но еще — к ним добавилось что-то вроде свечения от каждого из присутствующих в помещении людей: неяркое — от скороспелок, вполне приличное, хорошо видимое — от Ермоловой, какого-то веселого и теплого желтого цвета. Вокруг Полуэктова же сияла мощная полусфера, радужно переливаясь. Ну, и сгустки эфира плавали вокруг нас, как будто клочья тумана или клубы дыма — разных форм, размеров и оттенков.

— Vive et vivem pati, — на латыни произнес директор, и его руки засветились теплым зеленым светом, точно, как ворота колледжа.

От его пальцев пошла некая мерцающая волна, засияли зеленью ладони скороспелок, мальчишек и девчонок, потом — у Эльвиры и, наконец, у меня. На секунду я вообще перестал видеть — только приятная глазу зелень плескалась в сознании. С большим удивлением я почувствовал, как проходит усталость, расслабленность и дремота, как уходит туман из головы. Это было очень похоже на эффект от побудки Розена, когда он форменным образом вытряхнул меня из кровати зарядом бодрости!

— Hoc satis est, — сказал Ян Амосович. — Это довольно простая практика, подчеркну — при определенных условиях доступная даже цивильным. Сейчас каждый из вас поделился с Михаилом малой толикой своих сил, каждый из вас почувствовал себя немного более уставшим. А Михаил — напротив — взбодрился, взгляните на него! Он уже не дремлет на ходу и готов работать. Полезная штука, не правда ли?

Определенно, впечатление ему произвести удалось. А мне было неловко — получается, я попользовался ими?

— Мы будем отрабатывать подобные вещи регулярно, — пообещал директор, как будто прочитав мои мысли. — Чтобы вы могли убедиться в важности концентрации. И каждый из вас окажется на месте Титова.

— А произносить формулы на латыни — обязательно? — спросила Эля.

— Не обязательно. — Полуэктов зачем-то отряхнул руки. — Все зависит от умения концентрироваться и от объема маны, которым вы можете управлять. Мне проще сосредоточиться, когда я произношу вслух то, что хочу воплотить в реальность. Латынь — привычный инструмент. Мы не используем язык Первой Империи Людей в обыденной жизни, однако он красив, структурно логичен и его можно изучить — специалистов и книг достаточно. Эльфы используют квенья вместо ламбе, гномы — кхуздул вместо шпракха. Да и вообще... Маг бормочет заклинания на непонятном языке — что может быть естественнее?

Он хохотнул, помолчал некоторое время, а потом продолжил:

— Я — маг полноценный, прошедший вторую инициацию. Поэтому я не испытываю необходимости в начертании на полу, скажем, септаграммы и дополнительных рунических символов для структурирования потоков маны и жизненной энергии. Это и есть та самая академическая магия, которую вы, Ермолова и Титов, начнете изучать осенью, а вы, судари и сударыни… — Он посмотрел на скороспелок и улыбнулся. — Вы — только после того, как окончите десять классов. А цивильным пришлось бы использовать не только септаграмму... Точнее — структуру звездного типа с количеством лучей, соответствующим числу участников практики, да... Не только ее, но и множество костылей. По центру — артефактор-накопитель, на концах лучей — отражатели или алхимические свечи, сам мел, тоже, конечно, не простой, на основе хорошего эфирного проводника — мумиё с Сахалина, например, или толченая кость некоторых хтонических тварей вполне подойдут... А вам, судари и сударыни пустоцветы, достаточно будет пальцем на песке намалевать звезду и встать на её концах. Знаете, чем цивильные отличаются от магов?

— Они не могут оперировать маной самостоятельно, — сказал кто-то из младших. — У них нет того, что мы зовем эфирным хранилищем.

— Абсолютно верно! — щелкнул пальцами Ян Амосович. — Этим и только этим. Что ж, экскурс в программу старших курсов закончен, переходим к занятиям. Садимся в кресла, судари и сударыни, и концентрируемся на стрелке часов! Кто отвлекается — получает стричку!

И мы расселись по креслам и стали пялиться на стрелку. И я получил стричку, потому что, как бы Эля на меня ни хмурилась, не смотреть на нее я не мог. Надевать с мини-юбкой еще и чулки с подвязками — это уже не просто садизм, это — изощренное издевательство. Эти девчонки... Воистину не ведают, что творят! Или ведают?

Глава 10. Мебельное дело

— А почему подносом? — спросил Людвиг Аронович. — Почему не табуреткой, скажем? В столовой были свободные табуретки. Доннерветтер, проломил бы ему голову, и дело с концом! Его — на больничку, тебя — на кичу. Ай-ой, какая драматичная история бы получилась!

Седобородый кхазад в стильной серо-красной спецовке и какой-то странной вышитой бисером тюбетейке вел меня в новый корпус, где нам предстояло собирать мебель. Он оказался живеньким и разговорчивым крепким дедом: с шутками и прибаутками вручил мне ящик с инструментами, термос с чаем, торбу с тряпьем (может, своей парадной одеждой) и еще — пятилитровую бутыль воды. И теперь продолжал общаться довольно активно.

Я пообщаться был не против, в общем-то.

— Тут есть два ответа… — Мы шли по тропинке, и за нашими спинами грохотала музыка — местные диджеи настраивали аппаратуру, скоро должна была начаться дискотека в «Клетке».

«Клетка» — это такой большой навес на воздухе. Обширная крыша, колонны, резная решетка со всякими завитушками. А еще — неоновые лампы, стробоскопы и все такое прочее. Вечерами тут по пятницам устраивали дискотеку, а по субботам — танцы. В чем разница? В том, что на дискотеке все просто дрыгались и прыгали, а на танцах — реально танцевали традиционные танцы: народные и классические, в том числе — парные. Об этом я, если честно, думал с внутренним содроганием. От какой перспективы содрогался больше — сказать сложно: говоря напрямую, не чувствовал я в себе раскованности и принятия, чтобы весело выплясывать рядом с разгоряченными сверстниками, да и танцам бальным и народным меня как-то никто не учил. И вообще... Это же девушку! Настоящую! Приглашать! А ну как нафиг пошлет, и что тогда — в монастырь идти? Или вешаться?

В воскресенье никаких танцев не предполагалось. Седьмой день недели считался официальным выходным, и студенты могли встретиться с родными или просто сходить погулять в Пеллу. Например — в церковь или на речку, или даже в Ингрию съездить, если с поведением вопросов не имелось.

Не мой вариант, в общем. Ни один, ни второй, ни третий. Я, с одной стороны, залетчик, с другой — помощник столяра, с третьей — ситуация с родителями аховая.

— Давай оба ответа, не стесняйся. Выкладывай! Нам еще пару минут идти, тут плитку кладут, прямой дороги нет, придется обходить. — Гном в тюбетейке действительно свернул налево и пошел меж деревьями. — А мне просто так идти скучно.

Я пыхтел следом, ступая новенькими рабочими ботинками по протоптанной среди газона дорожке:

— Первый ответ очень простой: что было в руках, тем и вдарил. Нечего в таких ситуациях думать — надо бить, и всё... Я ж не знал, что обязательно вызывать на поединок!

— Теперь знаешь? — хмыкнул Людвиг Аронович, подбираясь к задней двери нового жилого корпуса с ключ-картой.

— Теперь знаю, — вздохнул я. — И отметку в личном деле имею.

— Ну вот и ладно, в следующий раз будешь морду бить не как шпана уличная, а аристократично, в специальном загончике! А второй ответ? — Он приблизился к дверям вплотную, провел карточкой в положенном месте, и мы вошли внутрь.

Тут же загорелся свет, сработали датчики. Лестница оказалась точно такая же, как в нашей общаге, ничего удивительного. Удивительным было то, что этот старый седой кхазад ко мне приколупался. И притом вроде как из искреннего интереса к моей персоне, а не потому, что хотел поглумиться или поиздеваться.

— А второй ответ дурацкий, — признался я. — Так вышло, что я общался с уруками... Не прямо близко, но — приходилось. Они периодически смотрели всякие видео в сети, на хостинге, с боями. Ну, и был там такой ролик... Похоже, что из тюрьмы. Один черный урук там подносом дрался в тюремной столовой. Можно сказать — я подсмотрел идею. Когда в интернате находился — обкатал, нашлись у нас там желающие у тех, кого считали слабейшими, котлеты отжимать... Но у нас подносы были пластмассовые, очень хрупкие, ими драться неудобно, быстро ломаются. А тут — просто загляденье. Металлические, блестящие! А чего вы задумались, Людвиг Аронович? Тоже видео смотрели?

— Все только и говорят, что о Бабае Сархане, — пробурчал гном. — Раньше в Бурдугузе всяким уголовникам бошки проламывал и в охрану людями кидался, вер-р-р-дамте бетругер, а теперь вырос над собой, целое превосходительство и князь Хтонический!

— Да ладно! Это что — он? — удивился я всерьез. — Первый оркский князь?

Я читал про владетеля Паннонии и походного атамана Орды Бабая Сархана в газетах, но газетное фото и видео с камер наблюдения — так себе объекты для сравнения. Проводить тут параллели я и не думал! А оно вот как получается...

— Он, он... Тебе какая комната больше нравится? С какой начнем? — огляделся кругом Людвиг Аронович.

— С дальней, — сказал я. — У меня еще вопрос есть: а телекинезом пользоваться можно?

— Ва-а-ас? — удивился на шпракхе Людвиг Аронович. — Магией? Для скручивания мебели?! Химмельгот!

— Ну да. Удобно же! — Мне, если честно, эта идея сразу пришла в голову. — Например, притягивать к себе нужные шурупчики. Или ключик, битку, отвертку. Или полочку ровно придержать! Вечно ведь рук не хватает!

— Главное, не сломай ничего. А что, правда опыт работы есть у тебя? — с недоверием спросил столяр. — В плане сборки.

— Есть, но я же не знаю, какая у вас тут мебель. — Чисто вприглядку местные шкафы и кровати не очень отличались от тех, с которыми имел дело Руслан Королев, но самонадеянным я быть не собирался. — Приступим?

— Приступим, — кивнул гном. — Давай для начала все комплекты по комнатам растащим, чтобы потом собранную мебель не тягать. И вообще — спецовку из торбы достань, перчатки надень — техника безопасности. И тогда уже арбайтен цузаммен. А до этого — нет. Потому как техника безопасности!

Я переоделся в точно такую же, как и у кхазада, спецовку: серо-красные комбинезоновые штаны и куртку, которые внезапно сами подогнались под мою фигуру, надел вполне удобные рабочие перчатки. Предложенный порядок работы показался мне резонным, хотя и немного обидным: я собирался сегодня уже хоть что-то заработать. А за переноску тяжеленных упаковок не платили. Но делать нечего — мы принялись таскать.

В каждую комнату — три кровати, один шкаф, три тумбочки, один стол, три стула. Двенадцать комнат в этом крыле. Дурдом! Тут дело не в том, что тяжело. Просто — неудобно. Но это я так думал по неопытности. А у Людвига Ароновича имелись специальные тянущиеся полимерные тросики с карабинчиками на обоих концах, очень прочные. Обвязал такой штукой коробку с комплектующими для шкафа — и нормально. Можно носить!

— Чаю? — После того как мы растаскали все упаковки, гном уселся на подоконник и открутил крышку термоса.

— Так мы ни фига не скрутим. — Я бодрился, хотя в целом, даже несмотря на короткий послеужиновый сон, чувствовал себя уставшим как собака.

— Не торопись, а то успеешь! — Он налил в кружку горячего отвара. — Хлебни!

Ну, я и хлебнул. А потом спросил сиплым голосом:

— Это что за допинг? — Пробрало меня всерьез, аж волосы дыбом встали.

Вообще-то мне стало страшновато: какой-то не день, а сплошные стимуляторы! Сначала практика по передаче жизненной силы от Полуэктова, теперь — волшебный напиток от Людвига Ароновича... И если после того, как ребята и директор поделились со мной жизненной энергией, я почувствовал себя отдохнувшим, то на сей раз — как будто выпил крепчайшего урукского хтонизирующего кофе! С добавлением кардамона, кровожадности и норадреналина. Или что они туда добавляли? Такое вообще несовершеннолетним законно предлагать?

— Есть такие интересные ребята — Скоморохи... — загадочно проговорил Людвиг Аронович. — В последний раз их в Саарской Мызе видал. Алхимическими снадобьями торгуют! Но не только, не только... Сильно ты мне их натурой своей напоминаешь.

Я пожал плечами. Ну — напоминаю, ну и ладно.

— А какой отходняк от этой дичи? — с опаской спросил я.

От таких штук всегда потом что-то нехорошее с организмом случается, это я уяснил. Баба Вася в этом плане учила очень просто: экспериментальным способом. Пробуешь, потом страдаешь. С другой стороны — я теперь маг, может, такие напитки станут для меня чем-то вроде молочного улуна, кто знает?

— Часа через четыре тебе хорошо бы в кроватке лежать и спать, рубить будет страшно, — признал гном. — Да и злоупотреблять не стоит, я обычно пью, только когда надо вечером или ночью работать, потом утром досыпаю.

— Понял, принял. Работаем?

— Арбайтен! — кивнул гном.

Не скажу, что это было просто — мебель скручивать. Дело это нервное, требующее кропотливости и внимательности. Но Людвиг Аронович был действительно мастером своего дела, а Руслан Королев — своего. А я всегда умел хорошо учиться. И мне понадобилось всего-то по штуке каждого типа мебели, чтобы освоиться.

Потихоньку я начал пробовать применять телекинез. Оказалось — очень удобно, например, боковинки удерживать в вертикальном положении, одновременно закрепляя дно и крышу. И поддавить малость шурупчик в ДСП, наживить его, а потом уже работать шуруповертом. Ну, и другие приколы тоже пробовал, но осторожно, чтобы мебель не повредить. Мы три комнаты обставили от и до таким макаром, и довольно быстро! Людвиг Аронович после этого сдвинул тюбетейку на затылок и сказал:

— Ловко! Хорошо идем!

Проблема нарисовалась только одна: шкафы нужно было закреплять намертво. Это в инструкции значилось. То есть — взять специальные уголки, присобачить одну их сторону к шкафу, другую — к стене. Дырку в стене перед этим, соответственно, просверлить и дюбель в нее вставить, а в дюбель — шуруп.

— Шайзе, — обобщил гном. — Стремянки у нас нет и дрели — тоже. Как-то я не подумал. Даже если мы начнем изгаляться и на тумбочки становиться — шуруповерт стенки здешние не возьмет. Сходишь?

— Схожу, — вздохнул я.

Кто здесь младший? Правильно! Кому деньги нужны? Тоже все естественно. Кто напросился на сдельную оплату — тому и за стремянкой идти. Людвиг Аронович пошарил в кармане и протянул мне ключ-карту:

— Держи, ключ — универсальный, так что береги как зеницу ока, мин херц! Помнишь, где моя каморка?

Еще бы я не помнил — с торца административного здания, в цокольном этаже. Я же сам за ним туда и заходил!

— Там сразу за дверью раскладная стремянка. А над стальным верстаком — дрель на гвоздике... Давай, а я пока чайку скоморошьего попью. Я к нему уже привычный, мне одной стакашечки мало.

Про все эти группировки — Скоморохов, Зоотерику, Формацию, Орду — я читал. В основном речь шла о каких-то околокриминальных разборках в сервитутах. Зоотерика — кто-то вроде мутантов, как я понял, — постоянно бодалась с киборгами из Формации. Орда в основном занималась добычей ресурсов из Хтони, ордынские боевики — по большей части орки, но в целом — интернациональная вольница, — считались самыми опытными специалистами в хтонических делах и нанимались, например, охранять партии ученых или магов, которым в этих гиблых местах чего-то там понадобилось. Скоморохи — самая загадочная для меня структура: то ли бродячие артисты, то ли мошенники, то ли спортивная федерация, — понятия не имею. Спортивная федерация, торгующая допингами, дичь-то какая! Газеты о подробностях умалчивали, сеть в моей жизни присутствовала очень дозированно, а лично я ни с кем из этой братии знаком не был, так что и рассуждать тут особо не о чем...

Думая о большом и странном внешнем мире, я по широкой дуге обходил «Клетку». Не хотелось мне смотреть на танцующих студентов. И студенток. Как говорил дед Костя: «Мы чужие на этом празднике жизни!» Нет, стесняться того, что зарабатываю деньги, работая сборщиком мебели, я не собирался. «Нет стыдной работы, есть стыдное безделье» — это тоже деда Кости мудрость. Просто — не хотелось ни с кем свои дела обсуждать, вот и все. Кому я вообще тут мог доверять? Кого я узнал достаточно хорошо за эти пару дней? Да никого! Кое-кто из местных меня откровенно выбесил, другие — вызывали симпатию, но доверие... Я и себе-то полностью доверять не мог, если честно. По ряду причин. А уж другим и подавно! Поэтому двигался я по короткому маршруту, меж стволов деревьев, всячески срезая дорогу и избегая людных мест.

На тротуаре деловито пыхтел робот-уборщик, всасывая в себя мелкий мусор и сухую листву. Перепрыгнув через него, я добежал до административного корпуса и внезапно был остановлен опричником.

— Ты кто такой? Стоять, не двигаться! — На меня смотрел ствол автомата Татаринова с какой-то странной нашлепкой на пламегасителе.

Откуда взялся этот здоровяк в черной броне — ума не приложу! Не было — и на тебе, тычет в лицо автоматом! С небес разве что спикировал?

— Михаил Титов, помощник столяра, иду по его поручению за стремянкой и дрелью! — Я помахал ключ-картой и добавил: — Меня Ян Амосович на работу принял, в личном деле пометка имеется, вы же опричник — можете запросить...

— Запросил уже, — кивнул бронированный гигант. — Ступай своей дорогой, звиняй за беспокойство. Ловим этого гада...

— Который волосы режет? — не удержался я от вопроса.

— Ага. Сегодня одного парня из команды по «русской стенке» обкорнал, представляешь? Придурок какой-то, а не маньяк! За каким хреном ему волосья?.. Наверное, из вашего брата, студента. Балбес, шуточки шутит, а впаяют-то ему реальный срок! — Опричник оказался внезапно разговорчивым. — Иди уже, стремянку свою тащи, Михаил Титов, помощник столяра...

Ну, я и пошел.

***

Засада заключалась в том, что со стремянкой так запросто между деревьями не побегаешь, особенно в сумерках. Поэтому, ухватив дрель в одну руку, я повесил лестницу на плечо и, придерживая ее второй рукой, двинул по тротуару трусцой, надеясь, что никого из знакомых не встречу.

— Оп-оп-оп-оп! — неслись веселые и задорные голоса из «Клетки» в такт басам танцевальной музыки. Они там отрывались по полной!

Но кое-кто, некоторые компании и парочки, уже разбрелись по территории. Оно и понятно — дискотека длилась часа два, за это время кто угодно напрыгается. А у парочек дела, наверное, поважнее, чем танцульки, нарисовались. Эх, была бы у меня такая тюбетейка, как у Людвига Ароновича — все бы на нее смотрели, а не на мою рожу... Да и кофта с капюшоном вполне бы сгодилась. Но с одежкой у меня обстояло пока не очень. Никаких капюшонов! Оставалось рассчитывать на везение, но — зря. Зря я надеялся никого не встретить.

Случилось то, что столяр-кхазад точно обозвал бы «очень драматичной ситуацией». Просто как в самой дерьмовой из всех книжек, что я читал в усадьбе деда Кости! Прямо по курсу, в тени высокого раскидистого дерева я увидел Ермолову, и не одну, а в компании какого-то парня!

Какого-то. Вяземского, Афанасия. Скотины этакой.

И он держал ее за локоть, даже не держал — удерживал, потому что вся фигурка Эльвиры была направлена в сторону, а Эля в тот самый момент, когда я появился из-за поворота живой изгороди, что росла вдоль тротуара, с дурацкой стремянкой наперевес, говорила:

— ...ничего не было и не будет, уясни это наконец и отпусти меня. А то я закричу! — Ее голос звенел.

— Хватит уже строить из себя «не такую», Ермолова! — гнусным голосом заявил Афанасий. Я, уже ничего не соображая, рванул к нему со стремянкой наперевес, а он продолжал: — Давай не ломайся. Просто скажи, чего хочешь, и все!

И даже перехватил Элю за вторую руку!

— С-с-скотина, а ну, пусти ее! — У меня разве что пар из ушей не шел, я бы, ей-Богу, врезал ему стремянкой, и плевать на вторую отметку в личном деле, пусть хоть вообще выгоняют!

— Титов, ты? Не надо! — Он-то ее выпустил от неожиданности, а она-то метнулась ко мне и просто взяла — и перегородила всю дорогу! Уперлась ладошками мне в грудь и прямо в лицо смотрела, а у Эли глазищи такие, что...

Вяземский, похоже, оторопел. Он кого угодно ожидал увидеть, но не меня — точно. Небось, у него еще фантомные боли в хлебальнике аукались, хоть его Боткина и подлатала. Да еще и спецовка эта рабочая, и стремянка...

Я тоже немного растерялся, не знал, что предпринять дальше. Точнее — знал, но Ермолова меня с толку сбила своим этим маневром. А, плевать! Не знаю, почему она делает то, что делает, но что должен делать я — это понятно. Потому, поймав взгляд Вяземского, я заговорил:

— У вас тут вызывают на поединок, да? Вяземский, быдло ты туповатое, я тебя на поединок вызываю, слышишь? Ты же сам зассал, да? Или тебе понравилось подносом по морде получать? Чего ты секундантов вчера не прислал? А? — Меня несло уже, но Эля пристально следила за мной, и стоило мне сделать шаг в сторону — она шагала туда же и не давала мне добраться до сраного Афанасия.

Тут на авансцене появились новые действующие лица — какие-то парни, девчонки и даже Иван Ярославович Кузевич — социальный педагог и историк магии. Наверное, опять дежурил по кампусу. И Вяземский сразу осмелел.

— А я и прислал, — сказал он. — Сегодня! Мои секунданты тебя в комнате искали, а потом — по всему кампусу. Понятия не имею, куда ты делся, но — судя по твоей одежке — решил, что учиться тебе не нужно, и занял самое подходящее место. Но, знаешь... Как там тебя? Мишенька? Так вот, Мишенька, раз уж ты сам меня вызвал, то правила поединка и время его проведения выбираю я. Все слышали? Он сам меня вызвал! Деремся завтра вечером, без оружия, на площадке для магических поединков. Только ты, я и всё, что подарила нам Вселенная.

Концовочка у него получилась что надо, пафосная! «Вселенная подарила», ну надо же! Я бы так красиво нарезать не смог.

— Идет, — сказал я, делая безразличное лицо, как у Розена. — Точное время назначь, у меня с двадцати ноль-ноль дела, мебель надо собирать в новом корпусе. Давай на девятнадцать тридцать? Я успею разбить тебе хлебало еще раз и пойду работать.

— Ну, ты... — Он задохнулся от бешенства.

Я тоже умел нарезать, но не так, как он, а по-другому. И к моему вящему злорадству, это отлично сработало!

— Девятнадцать тридцать вас устроит, господин Вяземский? — повысил голос Кузевич.

Он стоял и слушал нашу перепалку, до сих пор не пытаясь вмешаться. Похоже, поединки тут периодически случались, и на сей раз по местному уставу я вел себя в рамках. Это Эле, что ли, спасибо?

— Устроит, — мрачно кивнул Афанасий. — Титов, ты отправишься на больничку, так и знай.

— Ага, — сказал я, отвернулся от него и глянул на Ермолову. — Эля, не буду я на него уже бросаться. Мне надо идти работать, Людвиг Аронович стремянку ждет.

— Стремянку? — Она хлопала глазами, наконец осмотрев меня с головы до ног. — Аронович?

И тут я понял, что произошло нечто ужасное:

— Ох, бли-и-ин, дрель уронил... Не дай Бог, сломалась! — Вот тут мне поплохело, и я подхватил инструмент с земли...

Хорошо хоть не на плитку упала! Вот это — первый рабочий день... Вот это косяк!

— Титов? — Голос Эли прозвучал необычно.

Все уже почти рассосались, только Иван Ярославович стоял в сторонке.

— Ты капец какой странный, — сказала она. — Но спасибо, наверное.

Развернулась, махнула кудряшками и юбочкой и ушла. И это я — странный? Вообще какая-то с прибабахом.

— И тебе спасибо, наверное... — задумчиво проговорил я, глядя ей вслед.

Если б она мне дорогу не перегородила, я б его точно пришиб лестницей.

***

— Чего так долго, мин херц? — спросил кхазад.

— Дуэль на завтра назначал, — ответил я. — Тут такое дело, Людвиг Аронович, я дрель уронил. Если не работает — будете из моей оплаты вычитать, пока не компенсирую.

— Это ты правильно сделал, что сразу сказал. — Он забрал инструмент у меня из рук, щелкнул, хрустнул чем-то, и — вж-ж-ж-жу! — дрель заработала. — Но дрель — противоударная, и много чего еще «противо», специально для экстремальных условий. Тут же магический колледж, по классу опасности приравнен к хтонической аномалии, так что не дергайся. Арбайтен?

— Яволь, — откликнулся я. — Глядишь — успеем закрепить все, что собрали... А может, и еще комнатку обставим, до двенадцати должны успеть, а? И вот еще что, Людвиг Аронович... Раз дрель работает и ничего вычитать из меня не надо, у меня есть большая личная просьба!

— Ну, ну? — поднял лохматую бровь кхазад.

— Купите где-нибудь в городе экзотический фрукт, пожалуйста. И принесите мне завтра, ладно? — Я чувствовал себя глупо, но больше мне обратиться было не к кому. — Я отдам деньги.

— Фрукт? — Он смотрел на меня с сомнением.

— Фрукт. Вкусный и необычный.

— О! — Он почесал бороду. — У нас в «Денежку» всякую бодягу из Сиама привозят. Сиамские фрукты интересуют?

— Пусть сиамские, только чтобы не ядовитые и вкусные, — закивал я.

— Договорились! — кивнул бородатой башкой в тюбетейке столяр. — Завтра к обеду привезу тебе твои фрукты. Давай бери стремянку, пошли в следующую комнату...

Надо ли говорить, что, когда я добрался в общагу, было уже за полночь и до кровати я едва доплелся, игнорируя попытки ребят пообщаться. А потом рухнул на матрац — и вырубился мертвецким сном.

Людвиг Аронович

Афанасий Вяземский