На золотом крыльце - 5

Глава 1. Снова в школу

У взрослого человека в организме содержится пять-шесть литров крови, по венам циркулирует примерно 60-70% от общего объема, то есть, грубо говоря — три с половиной литра. За один раз обычный, цивильный человек в качестве донора может сдать что-то около 50-80 грамм крови на 10 килограмм живого веса. В земских больницах желающих стать донорами приглашают в пункт переливания крови раз в два месяца, после пятой донации необходимо сделать перерыв не менее девяноста дней.

Я весил примерно восемьдесят пять килограммов — сложно сказать точнее после всей той дичи, что творилась на негаторной практике. Но в любом случае около шестисот грамм из меня нацедить за одну процедуру было вполне реально. И никакого перерыва в шестьдесят дней я делать не собирался, конечно. Я ведь не цивильный обыватель, в конце концов! Есть такая волшебная штука — зелье регенерации, кроме того, мне вполне по средствам усиленное питание: говядина, гранатовый сок, гречка, яблочки, вино, грецкие орехи, шпинат и все такое прочее, кроветворное. Пять дней, чтобы флёр от эликсира рассосался — и можно сдавать следующую порцию. Главное — хорошо спать и кушать.

Отчего спешка? Для мамы я был идеальным донором, вот и все.

Карлайл заразил ее, да, но отец очень быстро погрузил маму в стазис — яд содержался в крови, в сосудах, но не поразил весь организм. Если заменить ей всю циркулирующую кровь единовременно и ввести сыворотку, изготовленную индивидуально на основе генетического материала носферату — то вероятность выздоровления будет крайне велика. Тут даже не выздоровление скорее, а экстракция заразы. Мама-то в упыря не обернулась благодаря тому, что Федор Иванович сработал оперативно и выбрал единственно верный вариант действий.

Сам принцип излечения от вампиризма, ну, или снятия проклятья гематофагии при помощи крови заразившего жертву упыря был известен и ранее, например, в восемнадцатом веке о нем Огюстен Кальме писал в своем трактате «О явлениях духов и о вампирах или оживших мертвецах в Венгрии, Моравии и т.д.» Эту книжку я еще в детстве на Лукоморье видал, у деда Кости была специфическая библиотека. Но у нас на дворе — не восемнадцатый век, вся передовая опричная наука к услугам его высочества, так что я был уверен: сыворотку сделают быстро и качественно. Где нужно — техника и фармакология подхватят эстафету у магии, и все получится.

У меня в голове еще не устаканилось понимание того, что младший цесаревич — мой отец, потому я в мыслях звал его по-всякому. Высочеством, Федором Иоанновичем, папашей, «Федей» и Поликлиниковым. А в лицо — никак не звал. По большому счету, он просто объяснил мне диспозицию с маминым лечением, показал фото, где она лежит в ванне с черной жидкостью — наверняка на основе мертвой и живой воды — и спросил, что я думаю по этому поводу.

— Буду сдавать кровь, — сказал тогда я. Ну а какие еще были варианты? — А вы пока делайте эту самую сыворотку. Если нужно организовать доступ к организму Карлайла — мы с Элькой организуем, хоть прямо сейчас!

— Справимся сами, — серьезно кивнул Федор Иванович. Мне понравилась эта серьезность — он воспринимал нас не как вздорных детей, а как доказавших свою компетентность настоящих магов! — Значит, так: забор крови — каждые пять дней, в медблоке колледжа. У Боткиной хватит квалификации сохранить материал в состоянии, которое нам необходимо. Не части, не изматывай себя, это ни к чему. И вот что...

— ...я не дурак, мне очевидные вещи объяснять не надо. — Я сунул руки в карманы. — Я был и останусь Титовым. И Эля никому ничего не расскажет.

— Мог бы назваться Рюриковичем, — пожал он плечами, глядя на меня с одобрением. — Имеешь право.

— Титов — менее претенциозно, — откликнулся я. — Я думаю — потому и не Смарагдов? Хорошо, что не Смарагдов.

— Хм... — Было видно, что отцу этот разговор по душе. — Мне показалось неправильным давать тебе фамилию Поликлиников — все-таки это дурацкая шутка, понятная очень немногим, да и звучит нелепо. А Смарагдов — очевидный официальный псевдоним. Бриллиантов, Изумрудов, Смарагдов — не годится, верно. А когда ты понял, почему — Титов?

— Сразу, как только узнал, кто я такой на самом деле. Тит-Смарагд-Иоанн — полное имя нашего державного предка, я об этом читал.

— Читал, ну-ну... — кивнул он, пряча улыбку. — Когда все будет готово к лечению — я заберу тебя. Ты имеешь право присутствовать, когда Даша... мама... очнется.

— Ей будет тяжело, — пришло мне в голову. — Хорошо бы, чтобы она видела вокруг себя знакомых, привычные лица. Муж, постаревший лет на пятнадцать, взрослый сын, который пешком под стол ходил — так себе обстановочка для пробуждения после ужасного стресса, а?

Цесаревич ухватил себя за бороду, растерянно запустил руки в волосы...

— Ты думаешь? Нет, ну, резон есть... Омоложение? Ведь столько лет прошло... И Ремезовых пригласить, и их поправить... Да-да-да... — Он хлопнул меня по плечу и тут же отдернул руку, как будто застеснявшись своего порыва. — Если еще что-то хочешь спросить — спрашивай. Время не ждет. Работы много!

— Меня уже не надо отдавать упырю? — вот что меня интересовало.

— Зачем? Он же неправоспособен! — удивился отец, а потом кивнул своим мыслям: — А, точно... Ты сумел сделать с ним ЭТО, но не можешь понять, что именно... Если в двух словах: с головой у него теперь все очень-очень плохо.

Вообще-то я точно знал: если внутри ментала запихать кому-то в пасть целый том Большой Российской энциклопедии на букву «Г» — это не останется без последствий. В конце концов, когда я внутри чужих библиотек книжечки местами переставлял, порядок наводил, надписи писал и стихи читал — это прямо сильно влияло. А тут — энциклопедией накормить! Просто упырь — это ведь упырь! Я понятия не имею, что в голове у Карлайла творится, как кровососы на такие экзекуции реагируют! И произошло все это внутри моей, а не его библиотеки...

— Он поехал, — вдруг сказал цесаревич как-то очень по-простому. — Кукухой. Все, фляга свистнула, и обратной дороги для него нет. Если искать аналогии со сложившейся ситуацией, то описать ее можно так: к примеру, я был должен кому-то пулемет, но этот кто-то манифестировался как шизофреник. И я тут совершенно ни при чем, так сложилось без моего прямого участия. Ни один суд — гражданский, военный, магический, церковный — не обяжет меня вручить откровенному психу пулемет! Это противоречит нашему законодательству, мировым правовым обычаям и здравому смыслу! Можно отдать долг ближайшим родственникам или душеприказчику, но Авалон от него отказался, в лице самого пресветлого величества, так что обойдутся эльдары без моего сына. Великий телекинетик — это куда почище пулемета будет! А в качестве компенсации я позабочусь о том, чьим должником являюсь. Обеспечу ему до-о-о-олгую жизнь, насыщенную любопытными ощущениями!

Улыбка Федора Ивановича стала очень нехорошей, у меня аж мороз по коже прошел тогда. Аргументация была сомнительной, на мой взгляд, но кто я такой, чтобы спорить? В конце концов — это не я должник упыря, а цесаревич, пусть он и разбирается... В общем, на том мы тогда разговор окончили, скомканно попрощавшись. Я понимал — он хочет скорее начать лечение мамы, да и вообще — работает Триумвиром! Страшно подумать: вице-царь фактически. Один из трех.

Вспоминал я все это в медблоке колледжа, с катетером в вене, и теперь холодок по спине у меня тоже бегал, и голова кружилась. Но такое было и в первый раз, когда у меня взяли шестьсот граммов крови. Сейчас, едва я сел, как симптомы кровопотери дали себя знать. Я покрепче ухватился руками за стену и край кушетки и сохранил равновесие.

— Я бы ограничилась тремястами миллилитрами. — Боткина хмурилась. — Не понимаю, откуда возникла такая спешка...

— Я — идеальный донор для одного очень-очень хорошего и важного для меня человека. — Слова давались мне нелегко, голова была ватной. — И я бы очень хотел, чтобы... Ну не могу я ждать, понимаете? Только с моей помощью человека можно из комы вывести! А для этого нужно заменить ей всю кровь.

— Ладно, — вздохнула Боткина. — Давай помогу тебе выйти, там тебя уже твои дожидаются. И зелье выпей.

Зелье я выпил. От него щипало в носу и глаза слезились, так что когда я вышел из медблока — сразу лица Тинголова и Бёземюллера не различил, но их голоса слышал даже чересчур отчетливо, могли бы так и не орать.

— Посмотри на него, Руа, какой бледный! Краше в гроб кладут! Айн лебендер тотер! — практически взвалил меня на плечо Ави.

— Вылитый Кощей! — подтвердил эльф, и они потащили меня в столовку.

А я не знал — плакать мне или смеяться. Я-то знал, как именно выглядит Кощей, и на меня он похож не был от слова совсем!

***

С одной стороны — сидеть на лекциях и заниматься начерталкой и алхимией после всего пережитого казалось слегка туповатым. С другой стороны, за эти две недели я прекрасно осознал свой уровень. Дед Костя, Воронцов, Вишневецкий, Бабай, Пепеляев, владычица Эссириэ и Ядвига Сигизмундовна, да и отец, в конце концов — вот они были титанами. А я так — сопля паршивая типа того же Кузеньки. Просто у Кузеньки — камера, и ею он пользуется виртуозно и в пиар шарит, а у меня — магический дар, и им я могу только, как деревенский дурачок дубиной, размахивать.

По сути, единственное нормальное мое выступление состоялось, когда мы с Элькой закатали Карлайла в металлическое яйцо. Это было четко сработано! Остальное — так, метания и дичь. Обезьяна с гранатой — вот кем я являлся. Потому — учиться нужно было старательно, а еще — много читать и слушать, чего умные люди говорят. И ни в коем случае не лезть во всю эту высокую политику.

Ага, как же. Не влезешь тут, когда о ней все вокруг только и треплются!

— ...Таким образом, невиданный за последние тридцать лет размах феодальных междоусобиц, который мы сейчас наблюдаем, имеет под собой вполне четкие основания. — Иван Ярославович Кузевич, наш историк, продемонстрировал нам указательный палец, символизирующий цифру 1: — Первое: право абсолютного вето на любые юридические акты и право моратория на внутренние военные конфликты есть только у Государя. Государь до сих пор не пришел в себя, правит Триумвират — и в целом неплохо справляется, но... Но есть вторая причина: кланы задыхаются. Они заперты в юридиках и не имеют права посягать на земские территории. Варианты экспансии ограничены: выморочные земли, заграничные походы или отвоеванные у Хтони участки. Балканские войны аристократам ожидаемых выгод не принесли: на месте Федерации образовалось несколько дружественных нам государств, аннексию которых Государь счел неуместной. Остается Средняя Азия — с ее поясом Аномалий, а еще — Дальний Восток и Аляска. Сами понимаете...

Элька под партой стянула туфли и теперь трогала мою коленку ногой. Ей было весело, и вообще — она сильно радовалась, что мой зловещий отец отпустил меня обратно в колледж. Она так и говорила: «твой зловещий родитель», чтобы не произносить имя цесаревича всуе. Почему именно «зловещий», объяснять отказывалась, но звучало действительно смешно и подходяще. Мы с ней не возвращались к теме моего происхождения и возможного совместного будущего, оставили все как есть — и это устраивало нас обоих. В конце концов — разберемся!

— Кантемирова! — нахмурился Иван Ярославович. — Что вы там хихикаете? Хотите продолжить за меня? Ваш товарищ — Бёземюллер — задал мне провокационный вопрос, с целью, похоже, сорвать тест по феодальным конфликтам на территории Государства Российского в конце двадцатого века...

Авигдор возмущенно запыхтел, делая вид, что протестует, хотя на самом деле так всё и было. А Кантемирова вскочила, тряхнула кудрями и с самым серьезным видом начала излагать:

— Простите, Иван Ярославович, что я отвлеклась. Но я все слушала! Вы про корпорации еще не сказали, это наверняка будет третья причина. Например, «Григорович» или «Яблочков» уже давно сравнялись по могуществу с крупными кланами и имеют в сервитутах очень большое влияние... «Метелица», «Илона» и «Сезам» тоже наступают на пятки аристократам. Говорят, некоторые из бедных дворян являются их клиентами и предоставляют корпорантам свои гербы и юридики в качестве прикрытия...

— Садитесь, Кантемирова, — сказал Кузевич. — Обычно девушки в гораздо меньшей степени интересуются политикой, но... Каждый из вас — маг, и все вы будете вовлечены в эти игрища, раньше или позже. Никому не удастся остаться в стороне, увы... Поэтому я могу только поприветствовать вашу осведомленность, это поможет вам сделать верный выбор.

Мы с Элькой переглянулись. Что у меня, что у нее выбора особенного не было. Точно так же, как Карлайлу было плевать, что я никогда не имел дела с Грозными, так и врагам Ермоловых будет феерически пофиг на то, что она — Кантемирова. Если, конечно, мы не поженимся и она не возьмет мою фамилию.

Я аж подзавис от этой мысли.

— И что же — после того, как мы выйдем из колледжа, я и, например, Басманов и Кочубей с Адашевым будем вынуждены убивать друг друга? — спросил Макс Серебряный. — Плевал я...

Кузевич только грустно улыбнулся:

— На самом деле выбор у вас один: или стать государевым человеком, уйти в опричнину, или — работать на благо родного клана. Перебежчиков нигде не любят. Так что да, возможно, вам придется убивать друг друга... Но! Это вовсе не значит, что вы должны превратиться в скотину, Серебряный. Только вы определяете, как себя вести в каждой конкретной ситуации, помните это... А еще помните: нынешняя наша ситуация уникальна тем, что у нас есть Государь, но он по объективным причинам своих обязанностей исполнять не может! Если бы он был в добром здоровье и твердой памяти, то, как это было не раз — остановил бы усобицу после месяца боев и назначил бы арбитраж. Но сейчас, несмотря на то, что Триумвират сосредоточил в своих руках всю полноту власти, покуситься на то, что происходит внутри юридик, царевичи не могут. Иначе они настроят против себя всю аристократию...

— А почему бы не... — подала голос Наталья Воротынская и тут же замолчала, как будто испугавшись своей мысли, а потом изменила реплику так, чтобы она прозвучала как вопрос: — Скажите, а бывало, чтобы Государь уходил с престола добровольно или — по болезни?

— Иван Четвертый удалился в Александровскую слободу в 1575 году и отрекся от престола в пользу Симеона-Булата, — ответил Иван Ярославович. — Это самый известный случай. Правда, он потом вернулся по многочисленным просьбам аристократии и народа. Еще был Федор Третий — он передал власть своему единственному сыну и постригся в монахи. И нет, я не думаю, чтобы царевичи отстранили отца от власти из-за того, что он находится в несознательном состоянии.

— А почему? — спросила Воротынская, широко раскрыв глаза.

— Потому, Наталья, что мы на своем веку можем наблюдать удивительное политическое явление, какого Твердь не наблюдала пару сотен лет, не меньше: царственные братья дружны между собой и не имеют ни малейшего желания воевать друг с другом за престол! — отчеканил Кузевич. — А теперь берем в руки планшеты, открываем раздел «Тесты», находим тему «Феодальные усобицы»...

— Но десять минут до звонка-а-а-а-а! — взвыли студенты.

— Ничего-ничего. Я накину всем по баллу, — утешил нас молодой преподаватель. — Каникулы завершились неделю назад, пора заканчивать с раскачкой и включаться в работу!

Решать тест было странно, учитывая тот факт, что основными действующими лицами кровавых событий конца восьмидесятых — начала девяностых годов двадцатого века были деды и отцы тех, с кем я учился.

Коалиция Серебряных и Вяземских (Свет и Огонь) тогда враждовала с альянсом Демидовых (Земля) и Воротынских (Вода). Пожарские по старой памяти резались с Морозовыми, а Ермоловы в очередной раз схлестнулись с Ород-Равом, пытаясь потеснить сибирских лаэгрим. И это я только навскидку, ориентируясь на фамилии однокурсников, перечислил, замятня тридцать лет назад шла страшная, аристократы рубились повсюду — от Белостока до Владивостока! До двадцати войн за десять лет! А потом наш Государь вошел в силу и бардак прекратил. Нашел куда направить силушку богатырскую своих буйных вассалов...

Эти — воевали, а в земщине в то же время бушевали страшные дефициты, выдавали по килограмму сахара в одни руки, вонючая, с желтизной, скумбрия считалась деликатесом, веерные отключения электроэнергии были в порядке вещей, а зарплату заводчанам выдавали продукцией завода. Например — радиаторами. Или подшипниками.

А в сервитутах шла своя война всех против всех: банды, группировки и корпорации просто пилили имущество, денежные потоки и рынки сбыта, не глядя на попутные жертвы. Прямо скажем: богохранимое Отечество представляло собой тогда зловонную клоаку. Я этого не видел, я родился гораздо позже... Читал — много, это да. У деда Кости имелись подшивки прессы, и волосы дыбом вставали от этих газетных колонок, напечатанных убористым шрифтом на дрянной бумаге... Но Рус — он пережил нечто подобное. У них там, на Земле, тоже все было плохо в это время, пока человек, который взял власть, не стал действовать решительно и беспощадно. Королев помнил и эту чертову скумбрию, и макароны на завтрак, обед и ужин...

— Ты чего? — спросила Эля, когда мы вышли в коридор. — Не хмурься, смотреть страшно! Нормально зарешал все?

— Норма-а-ально, — откликнулся я и приобнял ее за талию. — Что у нас теперь?

— Алхимия! — сказала она, заглянув в расписание. — Лабораторная. Будем снова мучить алкагест. Вот же глупости, а? Ну невозможно его создать в товарных количествах, это уже научно и магнаучно доказано! И в чем тогда смысл? Парацельс придумал, Бонавентура добыл пару капель, а нам теперь мучайся!

У меня в кармане завибрировал телефон, я достал его и глянул на экран.

— Ого! — сказал я.

— Что значит — «ого»?

— Для меня посылка от Ива́нова! Сигурд Эрикович пишет, мол, ему с курьером привезли.

— Это который Гутцайт? — прищурилась Элька. — А Ива́нов — из того красивого дома в Ингрии?

— Ага, — кивнул я. — Они.

— Слу-у-ушай, а возьмешь меня с собой? — Она сложила руки умоляюще и глянула на меня своими глазищами.

— О! — обрадовался я. — День перестает быть душным! Вечером погоним в Саарскую Мызу за посылкой! И пожрем у Гутцайта...

— Ну что значит «пожрем»? — обиделась она. — Я думала — свидание!

— Нет, Элька, ты просто пока не в курсе. Я закажу тебе библейскую похлебку, долму и сочни. И ты поймешь, что значит «пожрем»! А свидание у нас будет потом, когда мы возьмем кофе и поднимемся на второй этаж!

— Ага! — кивнула она и счастливо заулыбалась. — А что мне надеть?

Умеют же девушки озадачить! Откуда мне знать, что ей надеть?

— Надевай что хочешь, все равно — зима на дворе, на «Козодое» не поедем. Пошли, сначала с алкагестом разберемся, а там что-нибудь придумаем... — потащил ее в сторону лаборатории я.

А она и не сопротивлялась.

Глава 2. Борщ из старого петуха

В мире, где правит магия, а в Хтони бегают существа, сама жизнь которых противоречит здравому смыслу, пытаться рационально объяснить некоторые вещи — дохлое занятие. Я все думал о произошедшем в Лукоморье, о том, как глупо попался Карлайл, о своей над ним победе... Абсурд, чистой воды абсурд!

Похоже — его появление в моей Библиотеке стало результатом срабатывания активной ментальной защиты, чем-то вроде мгновенной контратаки. Он планировал это заранее, как удар последнего шанса. Но при этом сюрпризом для упыря оказались мои методы взаимодействия с менталом и — мои особые отношения с книгами. Магия — это только на пятьдесят процентов наука. Вторая половина — это наитие, интуиция, воображение, что-то тонкое и неуловимое, не поддающееся логике сухих формул и графиков. Именно эта ее часть в мою пользу и сыграла.

Очень хотелось поговорить обо всем этом с кем-то умным и знающим, но Ян Амосович, кажется, избегал меня или просто был сильно занят, я никак не мог поймать его в кабинете без посторонних. Дед Костя — он даже попрощался со мной очень сухо, чем заставил задуматься о природе наших с ним отношений. Может быть — мое воспитание для него было просто отработкой долга, обязанностью, которую он на себя взвалил? Самым подходящим кандидатом казался отец, но... Но мне все еще хотелось дать ему в морду. Хотя, конечно, тем, что мама — жива, он меня купил.

Признаться честно — сейчас я испытывал к нему чувство определенной благодарности: хотя бы за то, что он просто оставил меня в покое на некоторое время. Я был благодарен своему отцу, да. Человеку, который засрал мне всю жизнь.

Я бы не простил его, если бы он оказался каким-нибудь опричным полковником, не простил бы, если бы он был Юсуповым, Гагариным, Белозерским или каким угодно другим аристократом. Но Грозный — это Грозный. Это самая сложная работа в мире — быть Грозным в Государстве Российском. Я же не дурак — требовать от одного из четырех самых влиятельных людей на одной шестой части суши, чтобы он нянькался со мной, играл в солдатики и за ручку на аттракционы водил... Хотелось бы, конечно, детства, как в фильмах про счастливые семьи: чтоб хлеб на костре жарить вместе и засыпать под сказки на ночь, но — мир в принципе штука несправедливая. У кого-то отец — алкаш, у другого — умер, у третьего — многоженец, у четвертого — великий писатель, который срать хотел на все, кроме своих книжечек. Мой родитель еще не самый худший, получается. Заботился как мог, исходя из существующего положения дел. Пусть и чужими руками. В итоге-то я неплохо так устроился!

Грешно было жаловаться, сидя на заднем сиденье офигительного электрокара в обнимку с шикарной девушкой.

Нас с Элей от ворот колледжа забрали Цубербюлеры на представительном внедорожнике. Не «Урса», конечно, а «Илона» — но бизнес-класса, с климат-контролем, мониторами повсюду и встроенным массажером под каждым сиденьем. Элька тут же стала тыкать во все кнопки и теперь жмурилась и ежилась, подставляя спину разогретым до оптимальной температуры валикам внутри обивки.

— Я давно спросить хотел, — я взял ее ладошку в свою руку, — вот когда я тебе питахайю дарил — ты удивлялась, личи мы вместе кушали — для тебя это было в новинку, теперь ты от массажера балдеешь... Ты же дочка миллиардера! Ермоловы — это же ого-го! А ты вовсе никакая не изнеженная и не расфуфыренная, готовить умеешь, в походе не ноешь, с дробовиком обращаешься — загляденье...

— Сам ты зафуфы... нафуфы... Ай, ну тебя! — Она ткнула меня кулачком в плечо. — Ты же видел моего отца! Он выглядит как сумасшедший злодей-профессор из глупых фильмов не потому, что не может иначе, а потому, что хочет! У меня была комната с черными стенами, стол, стул, кровать, книжки и завтрак, обед, ужин по расписанию. И ни минутки свободного времени! Я никогда не чувствовала себя принцессой в сказочном замке, все больше — загнанной поняшкой... Уроки, индивидуальные занятия, танцы, боевая подготовка, постоянные переезды. Какая тут питахайя? Какие массажные кресла? Так что отстань и дай расслабиться. А лучше...

Кантемирова потянулась через меня, нажала на какие-то кнопочки, валики заработали и внутри моего сиденья. Блин, это было и вправду классно! Я откинул голову и шумно выдохнул, чувствуя, как постепенно превращаюсь в желе.

— Аллес гут, йа? — обернулся и радостно оскалился бородатый Ганс Цубербюлер. — Это мы сами сделали, своими лапками! Мы с Фрицем! Юные фройляйн такое любят, йа-йа! Они потом очень добрые к таким работягам, как мы.

Эля подозрительно на него уставилась, но потом лениво отмахнулась и продолжила наслаждаться механическим массажем. А я по-новому взглянул на двух братьев-бизнесменов. С гномами всегда так — непонятно, сколько им лет. Вообще-то Фриц и Ганс, похоже, едва-едва вступили в возраст кхазадской зрелости, по человеческим меркам им было бы лет тридцать. А по фактическим, гномским — может быть, сорок? Они вообще чуть медленнее взрослеют, кхазады. Молодые мужики, в общем. Так почему бы им фигуристых фройляйн на тачке и не покатать?

— Это... — сказал второй брат — Фриц, который сидел за рулем. — Мин херц, я так понимаю, что Гутцайт будет тебе что-то предлагать. Мы хотим, чтобы ты знал: на кхазадов Ингерманландии ты можешь рассчитывать. Не только на Гутцайта.

Я вздохнул и выключил массажер. «Мин херц» — это они у Людвига Ароновича подхватили. Меня теперь все знакомые гномы так зовут.

— Значит, могу рассчитывать? — переспросил я. — И почему ты решил мне об этом заявить прямо сейчас?

— О! — Глаза кхазада в зеркале заднего вида прищурились. — У меня есть наитие, что ты вырастешь в великого человека. Станешь личностью не меньшей величины, чем Сигурд Эрикович — среди кхазадов. Кажется, даже большей. Может быть, назначат тебя лет через десять замминистром или даже — министром... Ш-ш-ш-шайзе, то есть — думным дьяком! Или мэром Ингрии. Ш-ш-шайзе...

— Я понял. — Я пристукнул кулаком по переднему сиденью. — Аронович напел?

— Ты — талантливый, предприимчивый, перспективный волшебник. Все знают, как ты орудовал в Ингрии во время Инцидента. И Титов — не настоящая твоя фамилия, всякий, кто поглядит в твои глаза, это поймет... Как я раньше не видел, а? Дас ист фантастиш...

Вот это я от него и хотел услышать. Отвод глаз начал слетать всерьез, и мне следовало озаботиться его обновлением — пусть и не таким мощным, как получилось у Кощея. Снова нужно было учиться.

За окном замелькали уютные дома и засыпанные снегом скверы Саарской Мызы. Впереди виднелась громада Публичного дома культуры. Фриц Цубербюлер аккуратно припарковал машину у входа, я покинул салон первым, обежал «Илону» с тыла и открыл дверцу Эле.

Когда Эльвира уже поставила ножку в отороченном мехом сапожке на заснеженный тротуар, над нашей головой с гулом турбин прошествовало звено дирижаблей, сверкающих металлическими бортами и искрящихся самоцветами.

— О! — сказал Ганс. — Демидовы полетели Нарышкиным мозги вправлять.

На крыльцо вышел Сигурд Эрикович Гутцайт, задумчиво провожая взглядом дирижабли.

— Надо с Витебском связаться, по поводу льна договориться. Чувствую, подскочит в цене, — сказал он. — Нарышкиным — конец. Аллес вирд бренне, аллес вирд зешторт. Нечего было яблочникам продаваться. Жалко льнозавода, правда. Лен — правильный материал...

Мы с Кантемировой переглянулись: вот и подтверждение догадкам Эльки! Гутцайт просто так про «яблочников» говорить бы не стал, не такой он мужик.

— Ну, пойдемте, пойдемте! — сделал гостеприимный жест «не такой мужик». — У нас тут уже и борщ поспел: из старого петуха с гречкой!

Эльвира умоляюще глянула на меня:

— Ты обещал долму! Я не хочу есть борщ с гречкой! Это какое-то извращение...

— Нет-нет-нет, фройляйн, у них тут потрясающие борщи! — принялись уверять Эльку Цубербюлеры. — Вчера у них был с медвежатиной и можжевельником, мы чуть бороды не сожрали! А извращение — это с вяленым инжиром, но тоже — вкусно, йа!

Из окна вдруг выглянула физиономия Людвига Ароновича. Он скорчил рожу, а потом стал манить нас к себе: это сломило волю девушки к сопротивлению, потому как Лейхенберга она любила искренне. И он Элю — тоже, даже звал ее внучкой. А раньше пенял мне, что я, мол, зря с Ермоловой связался! А как узнал Эльку поближе — так в любой спорной ситуации не сторону «мин херца» выбирал, а за «внучу» впрягался и конфетками ее подкармливал. Вот и доверяй после этого старым друзьям... Переобулся в воздухе!

***

Стоило признать: борщ из старого петуха вышел офигенный. И пампушки с чесноком — просто объедение, и сметана — густейшая... Я подозревал, что это — особая гутцайтошная магия: превращать любой обед в обжираловку! Даже Элька сёрбала и вздыхала мечтательно. Раньше я за ней такого никогда не замечал.

— Михаил, можно вас на несколько минут? — привстал Сигурд Эрикович, и я тут же засобирался.

Он ко мне — со всем уважением, так что не вижу причин, почему я мог ему отказать. Я кивнул Эльке, и мы с кхазадом вышли из обеденного зала к лестнице, ведущей на второй этаж. Даже это чисто утилитарное пространство здесь было обставлено эклектично, но со вкусом: какие-то африканские маски, фигурки, мозаики, зеркала в золотых оправах — глаза разбегались от обилия любопытных и эстетичных деталей.

— Мин херц, — сказал Гутцайт. — Есть одна личная просьба. Понимаете, в последнее время у меня не жизнь, а светопреставление, множество мелких дел сыплются на меня как из рога изобилия, и моя голова сильно болит. У меня мигрень, вот что. Как говорит мой доктор — на нервной почве... Таблетки я пить не хочу, к магам-целителям и тем более — к менталистам обращаться не могу. Пускать абы кого в свою голову в моем положении — смерти подобно. Но вечерами болит страшно, вот я и подумал...

— Вы НАСТОЛЬКО мне доверяете? — поразился я.

— О... — Гутцайт поскреб лысину пальцами, которые были унизаны перстнями. — Да. Пожалуй — да. Вы ведь не станете болтать направо и налево... Да и куда не надо не полезете. Отзывы о ваших процедурах — самые положительные!

— Я согласен. Не сомневайтесь — буду исключительно деликатен. Поднимемся на второй этаж? Мне нужно, чтобы вы были совершенно расслаблены.

Мы поднялись по лестнице, оказавшись среди обширного пространства, которое Аронович в свое время обозвал «коровкингом». Люксовый такой коворкинг. Лепнина, зеленый бархат, иконы, картины, полки с книгами и произведениями искусства... Сигурд Эрикович подошел к большому секретеру, на котором стоял патефон, чем-то щелкнул, наложил пластинку, приладил иголку — торжественные аккорды загремели во всю мощь, Гутцайт уселся в одно из бархатных кресел и сказал:

— Приступайте.

Я встал за спинкой кресла, положил пальцы ему на виски и прикрыл глаза. Дверь была здесь: добротная, металлическая, с медной кованой ручкой. Я потянул за нее — и подался вперед, шагая внутрь сознания великого кхазада.

И тут же рассмеялся: Чертоги Разума Гутцайта представляли собой не что иное, как Публичный дом культуры! Вот это да! Он в реальности создал себе точную копию своего внутреннего мира, или напротив — так свыкся со своей штаб-квартирой, что и память его визуализировалась таким занятным образом.

Действительно, тут, в этом самом ментальном коворкинге, царил завал: в отличие от материального прообраза, книги тут были навалены стопками на диванах, секретере, этажерках и на полу, бумаги заполнили собой все оставшиеся свободными поверхности, стулья валялись в беспорядке, на полу можно было увидеть мусор: обрывки, клочки, ошметки... Похоже, этот замечательный старик страшно задолбался!

Имелись здесь и откровенно пугающие моменты: например, целая полка с черными кожаными обложками фолиантов, под толстым бронированным стеклом, закрытом на два больших навесных замка. Или — явно оружейные сейфы, целых три, разных размеров, спрятанные в углу за роялем. Ничего подобного в Публичном доме культуры я не замечал, но — кто знает, что таят его чердак и подвалы? В любом случае — это меня не касалось. Лезть в эти закоулки разума и памяти старого кхазада — значило показать себя настоящей скотиной, и делать этого я никогда не стал бы.

Мне вдруг захотелось добавить происходящему кинематографичности, так что я картинно поднял руки над головой и дважды щелкнул пальцами: в этом не было никакой нужды, но выглядело стильно! Книги тут же принялись выстраиваться стройными рядами на полках, мусор нещадно полетел за дверь — ничего не случится, это ведь не паутина и паразиты, цел будет Публичный дом культуры снаружи! Бумаги стали паковаться в выдвижные ящики, мебель затанцевала по всему ментальному коворкингу, располагаясь ровно в том порядке, в каком я видел ее пару минут назад в реальном мире. Да, здесь образовался некоторый бардак — но бардак деловой, а не всякая бредятина, с которой я сталкивался до этого, копаясь в мозгах больных, ущербных, пораженных зловредными зависимостями личностей. Гутцайт не сошел с ума, у него не завелся паразит, и не было у него никакого проклятья. Просто — задолбали дядьку! Бывает.

Закончив, я шагнул наружу и осознал себя все так же стоящим над Сигурдом Эриковичем. Он спал с совершенно безмятежным выражением лица, привольно раскинувшись в кресле. Я не стал его будить — спустился на первый этаж и пояснил чаевничающим кхазадам и Эльке:

— Отдыхает. Спустится скоро.

— Отдыхающий Гутцайт? — поднял бровь Лейхенберг. — Невероятно.

***

Я сломал старомодную сургучную печать, вскрыл конверт, развернул хрусткий лист крафтовой бумаги и стал читать строчки, выведенные каллиграфическим, витиеватым почерком.

«Здравствуйте, дорогой Михаил. Хочу выразить вам глубокую признательность за то, что вы в свое время уделили мне внимание, и за то преображение, которое в результате нашего общения со мной произошло. Могу сказать честно — я обрел себя! Пишу я вам с острова Капри — необыкновенного клочка суши, который давал в свое время приют многим выдающимся писателям, художникам, поэтам, музыкантам. Я заново открываю для себя мир, вижу дальние страны, о которых раньше только и мог, что мечтать, я даже начал писать! Не надеясь превзойти своего славного предка, я тем не менее уверен: мои путевые заметки найдут своего читателя — и уже находят. У меня теперь есть свой блог, и я регулярно публикую там свои наблюдения и размышления. Десять тысяч подписчиков за два месяца — неплохой результат, он вдохновляет меня и заставляет двигаться дальше. Имеющееся состояние позволяет мне не заботиться о средствах для существования, так что я чувствую себя вполне свободно и так хорошо, как никогда раньше.

Мне стало известно ваше горячее желание пожить в Ингрии, завести собственное дело, осесть. Всякий имеет на это право, точно так же, как всякий имеет право расширять свои горизонты и видеть мир во всем его многообразии. Вы подарили мне второе, я же — дарю вам первое. Небезызвестный вам Сигурд Эрикович Гутцайт, весьма почтенный кхазад, является моим поверенным и уполномочен передать вам дарственную на мою недвижимость в Ингрии, в доме номер один по улице Тверской. Думаю, вам отрадно будет узнать, что помимо квартиры, в которой мы имели счастье видеться, и другие помещения в Башне принадлежат мне. Вы можете употребить все шесть этажей, мансарду и цокольные помещения так, как сочтете нужным. На данный момент их применение — суточная аренда, так что никаких неприятностей и треволнений по выселению жильцов или тяжб с предпринимателями у вас не предвидится. Не сомневайтесь — мое письмо составлено в трезвом уме и доброй памяти, я вполне отдаю себе отчет в своих действиях. Я дарю вам свою собственность, потому что вы подарили мне целый мир!

Искренне ваш — Всеслав Иванов».

— Офигеть, — сказал я, отрываясь от чтения письма. — Просто — офигеть! Это какой-то прикол? Он просто взял и подарил мне Башню? Так не бывает!

— Что значит — «прикол»? Никакой не прикол! — возмутился Гутцайт, который выглядел бодрым и отдохнувшим, хотя поспал там, наверху, в кресле всего четверть часа, не больше. — Написано же: Сигурд Эрикович — поверенный! С такими вещами не шутят, уж поверьте! Вот — дарственная, вот — все остальные документы на недвижимость, вам остается только подписи поставить... Эрика! Принеси мою печать, будь любезна! Я заверю. У меня есть аттестация нотариуса, все будет честь по чести!

Он достал из кармана связку ключей на массивном стальном кольце и швырнул мне. Я поймал их обеими руками и не знал, что с ними теперь делать.

— А в чем подвох? — Поверить в происходящее было невозможно, и потому тупил я страшно. — Чего я такого сделал-то?

— Он не понимает, майне херрен. — Сигурд Эрикович обвел взглядом сидящих за столом гномов. Они в ответ на его реплику тут же сделали снисходительные и сочувственные выражения своих бородатых лиц, чертовы артисты! — Михаил... Вот то, что вы сделали со мной там, наверху — за это можно какие угодно деньги отдать. Потому что мозг — главное оружие и инструмент всякого дельца, и вы делаете его максимально эффективным. Да я вообще припомнить не могу, когда за последние лет десять так четко мыслил и представлял себе, что и как нужно делать! А вы... Вы даже не поинтересовались оплатой!

— Так со своих же, как бы, ну... — Я даже растерялся.

— Со своих! — Он поднял указательный палец и радостно оскалился под седой бородой. — Считаю необходимым предупредить, Михаил: я склонен настаивать, что вам необходим помощник и наставник — в деловой сфере. Вы подпишете документы на владение недвижимостью, это — ценный актив. Предлагаю себя в качестве консультанта и поверенного в дальнейшем ее использовании. Безвозмездно, на бессрочной основе. И отказа не приемлю. Тем более — у нас уже есть подобного рода опыт, пациентов я вам искал вполне успешно — и конфиденциально, прошу заметить!

Он встал со своего места и протянул мне свою лапищу.

— А я и не думаю отказываться! — Я мигом ухватил его за руку и потряс.

Такой союзник — это подарок небес!

— А поехали — посмотрим? — подала голос Эля.

Я точно знал, что она имеет в виду!

— А... А поехали! — Дурак я, что ли, «нет» говорить?

Глава 3. Жилищный вопрос

Цубербюлеры мигом заявили, что отвезут нас на место и потом докинут до колледжа, если только я пообещаю, что все строительно-монтажные работы, реставрацию и ремонт в Башне буду делать исключительно через них. А я-то что? Мне — не жалко. Я вообще пока находился в состоянии легкой прострации, потому как Башня на Тверской — это Башня на Тверской! Круче, наверное, было бы, только если бы мне кхазадскую кирху на Ваське подарили. А так я представить себе не мог ничего более идеального.

Я маг, и у меня будет своя Башня. О-фи-геть!

— Книжное ателье, — сказала Элька, ее мысли явно шли примерно в той же колее, что и у меня.

— Что? — удивился я. — В каком смысле? А! «Книжное ателье»? Ух! Классно звучит! Госпожа Кантемирова, определенно, прямо сейчас я предлагаю вам долю в деле и звание младшего партнера! Мне нужен трансфигуратор и трансмутатор! Мы будем реставрировать книги, и продавать их, и... И всё такое. И одеждой, если хочешь, тоже будем заниматься. Ты мечтала трансфигурировать платья? Почему бы и нет! На первом этаже организуем салон платьев, на втором — книжный магазин, на третьем — мастерская по ремонту книг, а на остальных будут жить всякие балбесы типа нас с тобой, ну и мы — тоже. Согласна?

— Я подумаю! — задрала нос она. А потом спросила: — Почему — младшего? Почему мы не можем быть просто партнерами?

— Так ты ж меня на полгода младше! — тут же нашелся я.

Остальные доводы меня бы просто убили в итоге. А тут...

— Бе-бе-бе! — привела самый весомый аргумент Кантемирова.

Цубербюлеры перемигивались там, на передних сиденьях. А мы с Элей любовались в окна на Ингрию и не могли насмотреться.

Город залечил раны от недавнего Инцидента, и мне было радостно думать, что к этому приложил руки и я тоже. Все-таки ставить на место крыши — мой профиль! Сколько в таком быстром восстановлении заслуг принадлежало магии, а сколько — трудолюбию, упорству и страсти к прекрасному, которые были свойственны ингрийцам, сказать сложно. Однако покрытая белоснежным ковром, переливающаяся морем огней праздничной иллюминации Ингрия представляла собой настоящую рождественскую сказку. Светящиеся арки, гирлянды на деревьях и зданиях, лазерные проекции на дворцах, лучи прожекторов в небе... А еще — голограммы, магические светляки, дирижабли с габаритными огнями, заточенные в волшебные узилища элементали! Почти отсутствующий световой день этот необыкновенный город компенсировал сияющим многоцветьем искусственного происхождения, не желая сдаваться ночной тьме. И не сдавался! И побеждал.

— Мы что — правда будем здесь жить? — восхищенно спросила Эля и, взмахнув ресницами, глянула на меня.

— Очень бы этого хотелось, — кивнул я и сжал зубы.

Я легко мог это себе представить: окончим колледж, поженимся с Кантемировой, переедем на Тверскую, станем ходить по выставкам и театрам, вести дела — с душой и огоньком, потому как если книги — магические, то огонька будет много и интересностей всяких — через край. Где артефакты — там много денег и магии, а еще — тайны и приключения! И это не говоря о платьях! Золушки — они офигеть какие разные бывают, уверен — скучать не придется! Но вообще-то, если случится, что мой отец займет престол, то я почти наверняка поселюсь в Александровской слободе. Братьев-сестер у меня нет, так что...

Хоть мы и «федины», а я не просто «федин», а — Федин, и даже — Федорович, но мне почему-то очень не хотелось, чтобы он становился Государем. Мне хотелось просто пожить. Хотя бы несколько лет. Врубиться в жизнь, почувствовать себя человеком. Повзрослеть, да. И да, жениться на Эльке! Может, потом — дети там, не знаю. Страшно пока думать, но, в принципе, дети — сами по себе прикольные. И куча таких дочек, как Эля — это ж с ума сойти можно, в хорошем смысле! А пацана я бы драться научил. И на рыбалку бы ходили, и на аттракционы.

Вдоль ограды Таврического сада сновали роботы-уборщики, разгребая снег, пересвистываясь и перемигиваясь, а на земской стороне Шпалерной улицы матерились и дымили цигарками снага-дворники в оранжевых жилетках, отдыхая от тяжких трудов. Фриц Цубербюлер объехал бригаду зеленокожих, остановил машину на положенном расстоянии от перекрестка и заглушил мотор. Я открыл дверцу, вдохнул морозный воздух, вылез наружу и подал руку Эльке: она ерзала там по сиденью, чтобы выйти справа и не пугать водителей проезжающих мимо машин резко открывшимися дверями авто.

Делая галантный вид, я подал ей руку. И выглядит красиво, типа я такой молодец, и потрогать Эльку лишний раз — сплошное удовольствие. У меня, если честно, всякий раз, когда она на меня смотрела снизу вверх, широко открыв глаза и улыбаясь — дыхание в зобу спирало. Теперь — тоже.

— Мы здесь подождем, — сказал Ганс. — А вы осматривайте новые владения!

Я выдохнул целый клуб пара, шмыгнул носом, привыкая к морозному воздуху, поднял воротник и огляделся: звено боевых дронов маячило над дорогой, опричный броневик с тонированными стеклами был где ему и положено: метрах в двадцати от нас, у тротуара. Вот же у парней работа собачья... Кто там — Голицын? Оболенский? Барбашин? Нейдгардт? Гущенко с Ющенкой? Однозначно — кто-то знакомый, это тактика у них такая, чтобы в случае экстремальной ситуации мы от неожиданности не поубивали друг друга — хотя бы одно примелькавшееся лицо меня стережет. Кофе им купить, что ли?

Вообще — странная идея: охранять двух без пяти минут великих магов. Ладно, допустим — потенциально великих, а нынче — молодых дурошлепов. Но если мы не справимся с напастью, то как опричники помогут? Там уж танковая дивизия нужна или команда мечты, как та, что на Лукоморье против Карлайла собралась. С другой стороны, у них — опыт. Часто решительность и опыт важнее силы, в этом я уже убедился.

— Пойдем? — Я взял Элю за руку.

Дверь парадного распахнулась нам навстречу, вывалилась шумная компания молодых ребят нашего возраста, может — на пару лет старше. Они смеялись, толкались, тащили какие-то сумки... Девушки были ярко накрашены, парни — в легком подпитии. Похоже — у кого-то была классная туса! Та самая суточная аренда, о которой говорил Иванов?

Мы поднимались по лестнице, и я смотрел на нее по-новому, по-хозяйски, уже мысленно прикидывая, какие плиты на ступенях стоит поменять и где шлифануть перила. А потом глянул на Эльку: она здесь никогда не была и сейчас чувствовала то, что и я в первый раз: восторг. Стены — с лепниной! На потолке — фрески! Двери — резные, ручки — литые, с завитушками и мордами чудищ! Дворец, а не подъезд!

С некоторым благоговением я сунул ключ в замок квартиры Иванова, повернул, но... Он не поворачивался! Дверь оказалась уже открыта!

— Там кто-то есть, — сказал я и тут же моргнул, переключаясь на эфирное зрение.

Из карманов моих штанов, подцепленные телекинезом, появились стальные шарики, закружились в хороводе вокруг нас. Короткой формулой я поставил перед собой универсальный щит. Элька зажгла светляк. Мы переглянулись, девушка взялась за ручку — и резким движением распахнула дверь!

— Входите, чада Божии, входите... — Этот звучный голос я слышал один раз в жизни, но запомнил его очень хорошо.

— Отец Аристарх? — удивился я.

Действительно — это был он. Размахивая широкими рукавами черной рясы, как большая птица — крыльями, игумен перемещался по квартире с серебряной чашей и чем-то вроде кисти в руках, окроплял святой водой углы комнат и речитативом продолжал произносить прерванную нами молитву:

— ...от всякого зла невредимыми сохрани, благословляя их и это жилище, и в безопасности их жизнь всегда сохраняй, изобильно все блага Твои им Твоим благословением на пользу подавая...

Мы в нерешительности замерли. Священник явно знал, что делал: у него и свечи были наготове, и какие-то наклейки с крестами, и масло... Отец Аристарх проводил обряд очень артистично и торжественно, его музыкальный баритон гремел, а эфир... Эфира я не чувствовал! И шарики металлические давно у меня в кармане лежали, и светляк Элькин погас. Дела-а-а-а! Мы закрыли за собой дверь, да так и стояли в коридорчике. Големов, кстати, не наблюдалось, и никаких других предметов быта — тоже. Только стены и мебель. Похоже, свою коллекцию редкостей хозяин забрал с собой. Ну и ладно! И так грех жаловаться.

Например, мебель — это хорошо, мебель у Иванова была крутая, эстетичная. Массив! Политура! Опять же — завитушки всякие.

— ...о сохранении их от голода, мора, землетрясения, наводнения, огня, меча и нашествия иноплеменников, и всякого смертоносного поражения, и о даровании им здравия, и об ограждении их долгоденствием... — продолжал Аристарх.

Я уже понял, что он делает — квартиру освящает. Но не за этим же сюда пришел духовник Государя? Хотя, учитывая мой новый статус, который для служителя Божия, похоже, не был секретом и раньше, — может, и за этим.

— Михаил, вы в полной мере доверяете этой девице? — поинтересовался игумен Александро-Невской лавры, закончив с положенными для этого случая обрядами.

— Доверяю, как себе, — заявил я. — Если она меня предаст, то можно сразу сдохнуть.

— Миха-а-а-а-а! — ткнула меня в бок Элька.

Аристарх вздохнул и принялся складывать предметы церковного обихода в большой кожаный кофр.

— Михаил, — сказал он. — Скоро вас позовут в Александровскую слободу. И у меня будет к вам большая просьба...

— Очень внимательно слушаю. — Я замер и вытянулся в струнку, как сурикат. Вот оно!

— Попросите Феодора Иоанновича показать вам Государя. Посмотрите на него... По-своему. Вы знаете, что я имею в виду. Просто — посмотрите. И подумайте. Не хочу навязывать вам никаких решений — Господь управит. Вы — хороший человек, Михаил, и сможете понять, что именно стоит предпринять. — Отец Аристарх внимательно посмотрел мне в глаза, кивнул и засобирался. — Ну... Квартирку я вам освятил, после бывшего хозяина это было очень даже необходимо, потому как самый страшный грех в христианстве какой? Пра-а-авильно — уныние! Тут даже стены им пропитались. Вы от этой напасти господина Иванова излечили, это — дело богоугодное, а я — тоже сделал что мог, теперь место это чистое, дышится тут легко!

Он двинулся к дверям и, отворяя их богатырским жестом, провозгласил:

— С миром изыдем!

Шаги игумена гулко загрохотали по лестнице, удаляясь.

— Это что — Гутцайт спелся с церковью? — задала очевидный вопрос Элька.

— Все страньше и страньше! — сказал я, цитируя известную авалонскую сказку, потому что ничего более подходящего мне в голову не приходило.

***

Мы побродили по огромной шестикомнатной квартире, поигрались с крутящимися выключателями света, помучили фортепиано, пустили воду во впечатляющих размеров ванной и остановились у окна, вид из которого был просто невероятным: ингрийские заснеженные крыши, городская иллюминация, огромная луна в небе.

— Гляди! — вскрикнула Эля и указала куда-то пальчиком.

По заснеженной крыше со стороны Смольного сломя голову мчался человек в длинном пальто. Он бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь и продолжая движение со всей скоростью, на какую только был способен. Красный шарф вился за ним, одежда его дымилась... Мужчина лет сорока, с окровавленным лицом и слипшимися от пота волосами, ниспадавшими на глаза и лоб — я рассмотрел его в деталях.

Его преследовали: четверо молодых людей в архаичных ферязях с непокрытыми головами едва ли не летели над крышами, атакуя беглеца молниями из магических жезлов в руках. Черный орел с рогом, булавой и крестом на гербах, вышитых на их одежде, ясно давали понять — перед нами люди Одоевских, сильного клана аэромантов.

— Открывай, Миха! Открывай! Это дядя Паша Гагарин! — чуть ли не подпрыгнула Кантемирова.

— Дурдом, — сказал я и кинулся к окну. А потом уточнил на всякий случай: — Хороший человек?

— Коньки мне подарил на десять лет! Очень хороший! — заверила Эльвира. — Скорей давай, скорей!

— Готовь щит, — кивнул я.

Открыть окно — секундное дело для телекинетика. Если не дергаться и не суетиться.

— Universalis scutum contra aerem! — прозвенел голос Кантемировой, и эфир структурировался, создавая мощную защитную сферу, которая радужным маревом зависла вокруг верхних этажей башни. Девушка высунулась в окно и закричала своему знакомому: — Дядя Паша, это я — Эля! Это я!

Ухватить незнакомого Гагарина за одежду, прорвав последние крохи магической защиты, и втащить в квартиру — заняло три секунды.

Дядя Паша очевидно специализировался на геомантии. По крайней мере, классическая Каменная Кожа на его лице и руках говорила сама за себя. Если бы не она — его бы уже поджарили, а так — пострадала только одежда.

— Эльвира? — Он явно был ошарашен и пытался понять, что происходит. Но все-таки поспешил нас предупредить: — Одоевские!

— Пусть попробуют! — Я нахмурился и сунул руки в карманы.

Через окно навстречу преследователям Гагарина вылетели поочередно фортепиано, комод, секретер, письменный стол и целая стая стульев. Следом за ними проследовали вазы и тумбочки. Преследователи замерли, явно обескураженные такой демонстрацией силы. Я уже видел: ни одного полноценного мага среди них не было, одни пустоцветы, хотя и увешанные артефактами и амулетами, как рождественская елка — игрушками.

— Япона мать, — сказал один из четверых, небритый красивый парень с русыми волосами. — Вы кто такие?

— О, можешь посмотреть в эфир, — откликнулся я. — Тебе понравится. Но как минимум я — хозяин этой квартиры, и Павел Гагарин на данный момент находится под моей защитой. Достаточная информация для начала.

— Два мага второго порядка, — констатировала девушка с толстенной косой, которая выбивалась из-под дорогущей меховой шапки. — Защита — танком не пробьешь. А блондинчик — телекинетик. Гляди, как он роялем вальсирует... Влегкую!

— Я и крышей повальсировать могу, — усмехнулся я. — Давайте разойдемся краями? Тут — сервитутная территория, вам ловить нечего. Я в своем праве — если жахну, мало не покажется.

— Как звать тебя, юноша? — прищурившись, спросил чернобородый молодой мужчина лихого вида. — Дерзкий ты и в чужие дела любишь нос совать...

— Миха, — сказал я и поклонился. — К вашим услугам.

— Миша — еле дыша, — ухмыльнулся он и сразу стал мне противен. — Безродный, что ли?

— СЛОВО И ДЕЛО ГОСУДАРЕВО!!!

Раздался рев турбин конвертоплана, плотные снопы света из прожекторов заплясали по крышам, опричники одновременно вломились в двери квартиры и высадились на крышу, грохоча рифлеными подошвами ботинок и тыча в Одоевских оружием.

Я и глазом моргнуть не успел, так они ловко сработали!

— С-с-с-скотство, я же говорила: переть за ним в сервитут — плохая идея! — ругнулась девушка.

— Господа, господа! — Я повысил голос, обращаясь к монстрам в бронескафандрах. — Ничего не случилось, у нас тут обмен любезностями! Эти достойные воины из клана Одоевских сопроводили моего личного гостя — Павла Гагарина — до моей квартиры и уже уходят. Все верно?

Одоевские мрачно переглянулись, и девушка (видимо, она была у преследователей за главную) сказала:

— Верно. Мы увлеклись немного, побегали по крышам... Хотели сопроводить как можно быстрее... — Она покосилась сначала на стволы автоматов Татаринова, потом — на матовые черные стекла забрал опричных шлемов и, наконец, на меня.

Внезапно ее зрачки расширились: она увидела мои глаза. Зелено-голубая гетерохромия плюс явные фамильные черты, которые без отвода глаз только слепой не заметил бы — все это породило в ее голове осознание. Она сделала довольно изящный книксен, махнула рукой другим клановым и пошла прочь по крыше. Люди Одоевских последовали за ней.

— Вы точно знаете, что делаете? — спросил из-под шлема Барбашин, провожая поворотом головы уходящих пустоцветов.

Вот кто дежурил в машине сегодня — князь Владимир!

— Это Павел Гагарин. Он Эльке коньки на десятилетие подарил. Хороший человек, — развел руками я. — Извините за беспокойство, князь. Вы не переживайте за нас так сильно, можете кофе взять — тут за углом пекарня есть, польская. «Булька пшеш бибулька» называется, или типа того, у них печенюшки вкусные...

— Обожаю, ять, поляков! — раздался хриплый голос из-под одного из шлемов, и опричники заржали.

— Ладно, пойдем за кофе. — Барбашинское забрало раздвинулось, и я увидел ухмыляющуюся княжескую физиономию. — И за бульками и бибульками. Полчаса ничего не устраивай, ладно?

— Ага, — сказал я. — Постараюсь. — И принялся расставлять летающую мебель по местам.

Представляю себе мордашки тех паненок в булочной, когда к ним дюжина демонов с собачьими головами и метлами на скафандрах заявится и затребует кофе! Это будет восторг, точно.

Как только опричники ушли, мы усадили Гагарина в кресло, и Элька предложила:

— Давай качнем ему немного маны? А то он совсем плохой.

У нашего нежданного гостя наблюдалось явное магическое истощение: он был пустоцветом и держал Каменную Кожу и универсальный щит на бегу — это не шутки! В общем, если уж решил кого-то спасать, так надо делать это до конца: мы взялись за руки, положили ладони на плечи и качнули. Ага, опять поработали батарейками. Скорее даже — аккумуляторами. Два начинающих великих мага — это ого-го! Гагарина от нашего подарка аж подкинуло, он вскочил на ноги и с ошалелым видом трусцой пробежался по комнате туда-сюда, от окна к дверям и обратно.

— Так-так-так! — сказал он и снова немного пробежался. — Так-так-так! Ничего себе вы меня зарядили! Спасибо, Эльвира! Это что — Лев Давыдыч решил меня прикрыть? Гагарины нынче не очень с Ермоловыми ладят... Странно, странно... А вы, молодой человек — наверное, Рикович?

— Титов, — сказал я.

— А я — Кантемирова, — в тон мне проговорила Эля.

— Ничего не понимаю, — округлил глаза Гагарин. — Ну да ладно. Уверен — вы скажете, что здесь очутились случайно?

— Хороший вопрос. — Мы переглянулись. — А расскажете, чего по крышам-то бежали и что клановые маги забыли на земской и сервитутной территории?

— Так это ж нынче обычное дело! — удивился он. — Вы что — новости не смотрите?

— Последние пару недель как-то не очень... — призналась Эля. — Мы в Васюгане были, на практике...

— Ах, на практике? Ну, тогда давайте я вам расскажу! Есть что-нибудь попить? — Этот Гагарин был вроде бы на самом деле неплохим человеком, но каким-то слегка суетливым.

— А давайте в этой самой «Бульке» чего-нибудь закажем тоже? — обрадовалась Кантемирова. — И отпразднуем новоселье!

— Давайте, — кивнул я, полез за телефоном и через пару секунд уже набирал Барбашина. — Князь? Слушайте, а можете и нам три кофе взять, не в службу, а в дружбу? И чего-нибудь пожевать, поплотнее? Я из окна выгляну — подниму телекинезом, ладно?

Краем уха я услышал, как Гагарин говорит Эльке:

— Это твой парень? Внушает уважение, знаешь ли! Понятия не имею, почему он — Титов, но тот факт, что князья ему кофе заказывают, кое о чем говорит!

Глава 4. Апперкот

На самом деле Гагарин ничего такого нового не рассказал. Просто — обобщил и так ставшие очевидными вещи и явления, в богохранимом Отечестве происходящие.

Схлестнулись две партии — «димина» и «васина». Гагарины принадлежали ко второй: представители этого клана нередко служили по гражданской части, нередко — в приказе Большой Казны или по дипломатической линии, что сближало их со сферой ответственности царевича Василия.

Одоевские — военная косточка, их младшие сыновья делали карьеру на офицерских должностях в армии, не забывая об интересах клана. Воинственные аэроманты принадлежали к партии «ястребов» в Госсовете, почти всегда голосовали за жесткую линию в политике и силовые методы решения внешнеполитических вопросов. Они искали только повода и на любом светском мероприятии старались выловить и примерно наказать «гражданских штафирок». Так что эпизод, который мы увидели на крыше, был всего лишь маленькой частью большого дурдома.

Аристократы сводили счеты и не особенно при этом церемонились с сервитутными или земскими территориями, особенно в таких лоскутных городах, как Ингрия или Минск. Попутные жертвы и разрушения множились. Сервитутный свирепый народ брался за оружие, выставлял патрули, вводил пропускной режим. Снова ощетинился винтовками Васильевский остров, снова на осадное положение перешел Грибанал. А сколько таких Грибаналов по стране? Но сервитуты — это сервитуты, они вечно бурлят и готовы показать зубы при любой опасности.

Земщина пока терпела, раскачивалась, цивильные писали жалобы и собирали подписи для подачи петиций в Государственную Думу, депутаты произносили гневные речи о разгуле магов и необходимости навести порядок.

Павел Гагарин был на удивление благоразумным человеком, да и весь их клан тоже. Они не хотели раскачивать лодку, но иногда кто-то другой эту лодку может просто поднять и жахнуть тебе по голове — и тут сразу же начинает работать извечный закон: бей или беги!

Гагарин выбрал бежать и в ситуации «пятеро против одного» — был однозначно прав.

— Не стоит злить земщину, — сказал он перед тем, как мы расстались. — Их — сто пятьдесят миллионов. Кланы думают, что вернулись в старые добрые времена, и очень ошибаются...

Проблема была в том, что петиции читать нынче оказалось некому. Цесаревичи были заняты — все трое. Василий убыл в Германскую Конфедерацию заключать экономический договор о поставках ресурсов, Дмитрий руководил учениями на границе с чжурчжэнями — за Амуром, в Маньчжурии снова заметили японских эмиссаров. Досужий народ в этом тоже видел знаки: мол, Василий — «западник», а Дмитрий планирует разворот внешней политики и военной активности на Восток.

«Федина» партия в конфликт напрямую не вмешивалась, сторонники младшего царевича делали свои дела на своих местах и выжидали. Ни Воронцов, ни Ермолов-старший, ни тот же Пепеляев (который, как я внезапно выяснил, тоже являлся землевладельцем не из последних и весьма значимой общественной фигурой в Великом Княжестве Белорусском, Ливонском и Жемойтском) — никто из них своего мнения о происходящем не высказывал и публично не выступал. А Федор не появлялся на публике уже несколько дней. Никто не знал, чем занят младший царевич.

А я — знал.

Государственная машина продолжала работать: милиция-полиция-жандармерия ловили преступников, опричники-пограничники блюли границы, учителя — учили, врачи — лечили, чиновники — управляли. Но — с оглядочкой. Потому что здесь и сейчас сила была за магами, и они потихоньку теряли берега, почуяв, что вожжи держать некому.

Это все, конечно, тревожило и напрягало многих. «Народ волнуется!» — так, кажется, было у Пушкина. Да и я волновался, если честно. Например, потому, что встречи в рамках регулярного чемпионата по русской стенке временно были прекращены. Никаких выездов, никаких драк, никакого «сектора»! Все расстроились, да, но я — особенно. Фиг его знает, может, принцам драться перед зрителями — невместно? Может, как выпущусь — меня в Грановитой палате на золотую цепь посадят и будут международным делегациям показывать?

Страшно подумать — если отец станет Государем, я буду ЕДИНСТВЕННЫМ наследником. Это какая-то дичь, если честно.

Всю жизнь жить как принц мне не улыбалось, и поэтому я с удвоенной силой ударился в учебу. Особенно зверски мучил основы менталистики, набрал кучу книг в библиотеке и валялся с ними на кровати, сканируя взглядом страницы и пытаясь повторять магические техники. Может — инициируюсь вторым порядком, может — нет, но отвод глаз мне был нужен как воздух! Пока получалось поставить самую слабую из его версий, которая действовала что-то около часа, и постоянно подновлять ее на переменах. Потому что одно дело — часы на стене, а другое — живой человек!

Потому-то те, кто общался со мной более плотно, например — Руари Тинголов или Мих-Мих — нет-нет да и спрашивали:

— Ты что — постригся по-другому? Похож на кого-то стал... На Корнилу Дозловского, что ли?

Популярный, кстати, актер. По телику как раз сериал с ним шел — не то «Капибара», не то «Куркума» — про Восстание Пустоцветов и плохих вампиров, которые заполонили высшее общество. Очень злободневно! Но суть-то не в «Капибаре!» Суть в том, что если каждый встречный-поперечный станет узнавать во мне кровь Иоанна Грозного — это здорово добавит проблем! Если ты Рюрикович — то нынче не в фаворе, после раскрытия заговора и массовых чисток. Если из Грозных — то еще хуже, так что выбор был очевиден: торчать в кампусе, учиться, вешать на себя отвод глаз и сдавать кровь. Потому что увидеть маму я очень хотел.

Интервал между донациями удалось уменьшить до трех дней — Боткина сжалилась надо мной и набодяжила какой-то хитрый эликсир. На вкус он напоминал томатный сок и по консистенции был похожим, но об ингредиентах я предпочитал не спрашивать. Да и не ответила бы целительница, это как пить дать. В любом случае — время ожидания сокращалось. Но вообще история с мамой меня заедала здорово, я понятия не имел: как мы встретимся, что будет, когда она очнется?

Конечно — у меня была Элька. Не представляю, что бы я без нее делал? Она часто зависала у нас в комнате — не до ночи, конечно, а в рамках приличия. Играли в настолки с пацанами, кино смотрели — с тем же Дозловским, к занятиям готовились.

А потом я провожал ее до девчачьей общаги, которая так и осталась в стиле барокко, никто ее не переделывал. И мы до одури целовались на крыльце и не могли разойтись. Потом спать было вообще невозможно, и меня жутко бесила вся эта общажная система и необходимость прятаться по углам и сваливать на свидания в Ингрию по выходным. При том, что все всё знали! Нет, оно понятно: дай студентам волю — вообще дурдом начнется. Но лично в моем случае... И вправду жениться, что ли?

Не, ну а что? Государи Российские и вообще — Грозные уже лет двести почти не практикуют браки с иностранками, потому как дипломатической выгоды от этого по факту — ноль, и, скажем, галльская или сиамская принцесса на троне вовсе не гарантирует союз или хотя бы нейтралитет этой страны. С точки зрения генетического разнообразия — так у нас тут одна шестая часть суши, на секундочку: есть Багратионы, есть Нахичеванские, есть Радзивиллы, Маннергеймы, Заславские, Воротынские, Нарышкины и Гагарины, и кто угодно еще. Блондинки, брюнетки, рыженькие, Темные, Светлые, Огненные, Боевые и Водяные. А у меня вот Кантемирова будет, урожденная Ермолова! И пусть скажут, что недостойна, их Лев Давыдович на атомы расщепит, а я эти атомы в район предела Кеплера закину при помощи телекинеза.

Даже абстрагируясь от того, что я в Эльку дико влюблен, нет ни одного аргумента против! Она настоящая красавица, а народ очень любит красавиц. Она — трансмутатор и трансфигуратор страшной силы, так что вопросов ни у кого к предрасположенности детей к овладению даром не возникнет. Она Ермолова — то есть прирожденная аристократка, и вместе с тем — не Темная, и это тоже хорошо, потому как против Темных у народа справедливое предубеждение...

Определенно, нужно было с этим вопросом что-то решать!

***

— Подрасслабился, — сказал Мих-Мих и швырнул в меня перчатки. — Закончил разминку? Теперь у тебя спарринги.

Я поймал их — одну за другой — и принялся надевать, оглядываясь.

— Так нет же никого в зале! — Кулачка была отличным способом сбросить напряжение, так что я сбегал сюда, пока Эля была на танцах или на своих семинарах по трансфигурации.

К нам какой-то титулованный кхазад из Железноводска приехал, вел двухнедельный спецкурс по академической трансфигурации, вот Кантемирова и не пропускала ни одного занятия. Я думаю — это специально из-за нее Ян Амосович этого херра пригласил. Херр Беркенбош хоть и картавил безбожно, но в предмете шарил будь здоров, даром что сам — пустоцвет-геомант. У Эльки с ее синдромом отличницы просто не было шансов упустить такую возможность!

— У вас пятнадцать минут, — сказал Мих-Мих кому-то. — Я как раз схожу ведомость заполню. Смотрите, аккуратно.

Скрипнула и хлопнула дверь, и за моей спиной послышались шаги. Я обернулся и сказал:

— Офигеть.

— Здравствуй, сын. — Федор Иванович — в майке-борцовке, черных опричных штанах и каких-то странных мокасинах натягивал перчатки. — Ты вроде как в морду мне дать хотел...

— А откуда...

— Менталисты мы! — Он обнажил белые зубы в улыбке, и я увидел, что в целом мой отец выглядит теперь гораздо свежее, чем несколько дней назад.

Не на двадцать пять лет, конечно, но на классные тридцать — вполне. Никакой черноты под глазами, аккуратная стрижка, приличная борода, подтянутое тело... Хотя он вроде всегда был атлетом и бойцом что надо, судя по воспоминаниям, которые мне в башку транслировала Конская Голова.

— Вам Голова привет передавала. — Я никак не мог определиться, как мне к нему обращаться. — Клялась в вечной любви к хозяину и мечтала о новом лошадином туловище, обязательно кобылячьем, благородных кровей.

— Кха-а-а! — Цесаревич подавился смехом, а потом сказал: — Ты кулаком мне по роже заехать хотел или с ноги? Не то чтобы я мечтал подставляться, но правила спарринга можно скорректировать.

Мне стало неловко. Все-таки бить батьку ногами по лицу — как-то неприлично. Одно дело — хороший удар кулаком справа в челюсть. Или — слева. Это благородно, это по-мужски. А другое — кедами в физиономию тыкать. Есть в этом что-то такое неинтересное и скучное.

— Три раунда по минуте на кулаках? — предложил я, хотя мне было чертовски стремно. Это ж не студенты из русской стенки, это — взрослый матерый мужик! Я видел, как он воюет — это ж страх Господень! — Ну, чтобы темпа движухи не терять. Можно и по две минуты, но я, если честно, уже успел задолбаться, буду потом ходить по рингу как инвалид, высунув язык на плечо.

— Ну, давай — три по минуте... Если дело в движухе! — пожал плечами Федор Иванович. — Движуха — наше всё! Пошли в ринг.

Мы перелезли через канаты, цесаревич вдохнул — и сквозь эфир я увидел, как мана вливается ему в рот и нос. Странное зрелище!

— Sexaginta secundis comitem est, — буднично проговорил он, и в воздухе над нашими головами сформировался циферблат секундомера ровно на шестьдесят секунд. Увидев мой удивленный взгляд, он сказал: — Визуализация. Для менталиста — техника проще пареной репы. Научу потом. Бой!

И бросился в атаку!

Определенно — мой отец был не дурак подраться! Потрясающая скорость, отличная работа ногами, реакция — круче, чем у Мих-Миха! Несмотря на все мои серии и на взвинченный темп — он в этом раунде уверенно держал первенство. А все — из-за этой удивительной подвижности! Хрен попадешь!

«Борис-хрен-попадешь» — почему-то всплыло в голове, и я пропустил крепкий удар в скулу. На сей раз Королев подсунулся не вовремя, я ведь почти раскусил цесаревича! Что-то в его манере боя было слегка странное, какой-то изъян, который вполне мог привести меня к исполнению детского желания — дать папаше в морду!

«ВРЕМЯ!» — грубым голосом сказал будильник, и мы отпрянули друг от друга.

— Лезешь на рожон, — констатировал Федор Иванович после того, как завел будильник на две минуты перерыва. — Ставишь все на атаку. Опрометчиво! Береженого Бог бережет...

— Береженого Бог бережет, а казака сабля стережет, — парировал я, и тут у меня в голове стрикнуло: я понял, что не так было с отцовской манерой ведения боя! Но виду не подал, а сказал уверенно: — В следующем раунде посмотрим. Исходя из моего небольшого опыта — если целую минуту непрерывно бить человека, ему становится очень плохо. Поэтому ставка на одну длинную атаку чаще всего оправдана, главное — держать темп и не выдохнуться раньше времени. Кстати! У нас тут чемпионат по русской стенке накрылся... Из-за вашей политики...

— Из-за НАШЕЙ политики, — перебил меня отец. — Привыкай смотреть на вещи под таким углом. Тебе не удастся отсидеться, может быть — не сейчас, но спустя время придется разделить груз ответственности...

— Я согласен лет через пятнадцать-двадцать стать наместником Ингрии, — тут же выпалил я, офигевая от собственной наглости. — Но подучиться надо, поднатореть в бизнесе, пообщаться с народом, вообще — врубиться в жизнь. Раз такое дело — придется, наверное, заочно в Северо-Западный институт управления поступать после колледжа.

— Почему — заочно? — поинтересовался он.

— Потому что мы с Элькой бизнес открываем, — пояснил я. — Книжное ателье!

— Какое-какое ателье?..

«ВРЕ-Е-Е-Е-ЕМЯ-А-А-А!» — высоким женским контральто пропел будильник.

Мы разошлись в разные углы ринга и замерли.

— Готов? — спросил отец.

— Поехали! — кивнул я и ринулся вперед.

Мне нужен был клинч! Я не привык к ближней дистанции, но он не был готов к этому еще сильнее. Царевич по праву мог считаться отличным воином и очень хорошим фехтовальщиком, и вот в этом и заключалась его проблема! Он не привык драться без оружия, он фехтовал своими кулаками, как будто это были две короткие рапиры или — стилеты. И точка фокуса у него всегда находилась чуть впереди, как будто на острие клинка, а не у костяшек пальцев!

Я поймал крепкий удар по ребрам и еще один — в ухо, аж в голове зазвенело, но потом — поднырнул под руку, прошел в самую душу, оказался близко-близко к царевичу и, чуть приподнявшись на носочках, влепил ему апперкот в бороду!

Клац! Рот Федора Ивановича с шумом захлопнулся, он пошатнулся и сделал несколько шагов назад, явно находясь в состоянии нокдауна.

А потом восстановил равновесие, уперся руками в колени и сплюнул кровь на ринг.

— Шабака, — проговорил он, мотая головой. — Я прикушил яжык!

— Блин! — расстроился я. — Третьего раунда не будет?

— Ну ты пших, шынок! — снова сплюнул Поликлиников. — Дай желье, оно в шумке!

А я просто подошел к нему, снимая на ходу перчатки, взял за предплечье — и качнул ему немного жизненной энергии.

— Опа! — сказал он и посмотрел мне прямо в глаза.

Зрачки его были расширены, на лице застыло выражение искреннего изумления.

— Не мана? Жизнь? Мне? — Федор Иванович прищурился.

— Вы ж отец мой, — пожал плечами я, стараясь делать бравый вид. — Получше многих, между прочим. Я ж понимаю. Не совсем ведь дурак, хотя местами и обидно было, и злость одолевала. Я и сейчас бешусь, но толку-то с этого? Тем более — вам, наверное, нужно будет делать официальное заявление. С прокушенным языком — неудобно.

— Какое заявление? — Он вылез из ринга, сходил за бумажными полотенцами в тренерскую, вернулся и вытер кровь.

И заработал этим тысячу очков в моем личном рейтинге. Нормальный дядька мой отец! С пониманием! А что вивисекцией людей пользует — так это, наверное, издержки профессии. Цесаревич — очень нервная работа.

— Ну, перед Госдумой, когда они петицию подадут... — Я пошел попить водички, пытаясь выставить все таким образом, будто сказал это так, между делом.

— Петицию, значит?

— Ага. О произволе магов и повсеместном создании добровольных народных дружин. — Я снова присосался к бутылке.

— Думаешь? — Он подошел ко мне и попросил: — Дай и мне попить. А то ранка зажила, теперь — сушит.

— Ага. Вышемирский прецедент не так давно случился, глядишь — народ за оружие возьмется... — Я смотрел, как отец пьет — залпом, большими глотками. Капли текли у него по рыжей бороде. — Тут один умный человек недавно напомнил, что земских у нас — сто пятьдесят миллионов. Добавь сюда сервитуты — совсем страшно получится. Магия, конечно, сила, но на практике проверено: длинная очередь из ручного пулемета вполне заменяет файербол.

— Да ты, я гляжу, подготовился! — Кажется, в голосе Федора Ивановича прозвучали нотки восхищения. — Знал, что я приду?

— Не-а. Не готовился. Есть у меня одна беда: что думаю, то и говорю, — признался я. — Нарезаю порой отборную дичь. Ничего с собой поделать не могу! Потом, правда, прилетает иногда, разбираться приходится... А про Вышемир я все почитал, когда узнал, что наш общий знакомый — дракон, — оказывается, тот еще помещик!

— Не помещик он. Оставил в своей юридике земские порядки, даже земского предводителя менять не стал. Там у него такой идеалист работает, что ужас один! Я его в Ученую Стражу сманивал, не поверишь — отказался! Пепеляев фанат от педагогики, ему с остальным возиться не с руки. Он полномочия делегирует так, что обзавидуешься! Доверяет людям, понимаешь? Ну, и кое-кому из нелюдей — тоже.

— А вы? — заинтересовался я.

— А мы — менталисты. — Он развел руками в картинном жесте. — С нашей стороны людям доверять было бы антинаучно.

И сразу же засобирался: вытерся полотенцем, сложил вещи в сумку, подошел к двери, но на прощанье обернулся:

— Как думаешь, на первый раз отцовско-сыновьего общения хватит? Понятия не имею, как это делается, если честно.

— Да и я как-то не очень представляю, как правильно с родителями общаться... — пожал плечами я. — А деретесь классно. Мне понравилось.

Конечно, мне не понравилось! Он набил меня прямо сильно, у меня вся морда теперь болела и ребра! Но я бы ему это не сказал ни за какие коврижки. Нужно было держать марку.

— Думаю, организуем вашему курсу поездку в Александровскую слободу на следующей неделе, а? — оглянулся Федор Иванович. — Как тебе мысль? Там и встретимся. Все-таки я — шеф вашего колледжа, так что можно устроить...

— Давайте — как кровь досдам? — предложил я. — Нормально будет.

— Договорились! — Он тронул мое плечо и вышел из зала.

А я пошел допивать воду. Душу мне грела мысль о том, что по роже я ему все-таки съездил.

Глава 5. На экскурсию

Электробус с полусотней студентов — это то еще злачное местечко! От Пеллы до Александровской слободы — 760 километров, и каким бы комфортабельным он ни был, шесть или семь часов в дороге, в замкнутом пространстве кому угодно крышу набекрень сдвинут. Так что атмосфера в салоне царила, мягко говоря, специфическая.

Руари, который уже неплохо научился контролировать свой необычный дар, взял с собой гитару, и теперь на задних сиденьях развернулся импровизированный концерт по заявкам: «Мурка», «Цыганочка», «Яхта, парус» и куча песен из репертуара величайшей звезды всех времен и народов — Тиля Бернеса — звучали в исполнении эльфа одинаково гармонично. И где только нахватался? Эльф — и «Мурка»! Подумать только!

— ...кольца и браслеты разве ж я тебе не покупал?! — вопрошал Руари своим волшебным голосом на заднем сиденье.

Воровская история в его исполнении походила на куртуазную балладу века эдак шестнадцатого. И никто не рыдал и не хохотал в голос — эльф подпускал магии в музыку дозированно, так что хотелось подпевать и веселиться, а не разбивать голову о стенку. Впрок идет учение в колледже лесному уникуму!

Авигдор отбивал такт на своем чемоданчике, и получалось у кхазада, прямо скажем, неплохо. В чувстве ритма бакенбардистому крепышу не откажешь! Он один из всех взял с собой чемоданчик — деревянный, со стальными уголками. Остальные довольствовались рюкзаками и небольшими сумками с необходимым минимумом вещей — не на год же едем, всего две ночевки! Багаж лежал частью на полках сверху, частью — тонким слоем на полу автобуса, путаясь под ногами и создавая бесчисленные поводы для препирательств и шуток — это как водится.

На сиденьях слева от меня пацаны что-то постоянно ели, шурша упаковками и пшикая банками с газировкой и энергетиками. Вокруг них разносился сытный аромат приправ и канцерогенов, аж в глазах щипало. Работал телевизор — там показывали сериал про небритого пустоцвета средних лет, у которого имелся странный дар: нюх! Он своим носом что только не выделывал, покруче, чем полицейские собаки! Работал на Сыскной приказ и вылавливал всяких мерзавцев, вынюхивал, как положено.

Я смотрел краем глаза, не очень внимательно — меня больше Элька интересовала, чем кино. Девушка устроила кудрявую голову на моих коленях, ноги по своему обыкновению закинула высоко вверх, упираясь в небольшой промежуток между двумя окнами, и читала книжку про маньяков. Книжка называлась «Странная Соня Бриллиантова», и там рассказывалось, как все всех похищали, держали взаперти годами и забеременевали в принудительном порядке. А потом у жертв случался гельсингфорский синдром и любовь с маньяком. Полная жесть!

— Ты зачем это читаешь? — спросил я. — Кошмар же!

Книжка была в мягкой обложке, со страницами из газетной бумаги, которые на ходу отклеивались и вываливались.

— Кошмар, — призналась она и положила книгу себе на лицо. Голос ее прозвучал глуховато: — Но оно, знаешь... Я когда почитаю, какие у них там ужасы творятся, так сразу тебя любить сильнее начинаю. Вот эта книжка, потом еще — «Чайки Авроры», «Снаружи убийцы», «Вдоль по лестнице пошел», «Людное место»... После них как-то все происходящее вокруг кажется вполне нормальным, не таким и стремным!

— Ты чего — все это прочитала? — удивился я.

— О! А давай ты тоже прочитаешь, и мы будем бояться вместе? — предложила она. — Вместе бояться веселее!

Я подозрительно на нее посмотрел:

— Ты что — тоже смотрела старые мультики? Мне баба Вася других в детстве не показывала, говорила — современная мультиндустрия для неразвитой психики смерти подобна. У меня вообще доступ к телевизору был ограничен.

— Смотрела! — Элька убрала от лица книгу и взглянула на меня из-под пушистых ресниц. — Так что — будешь читать? «Чайки Авроры» — самая клевая, по ней еще сериал сняли...

— Э-э-э-э... Ну, ладно... — согласился я.

В конце концов, не все же Транквилла, Сенеку и всяких прочих Парацельсов мучить? Современной литературе тоже нужно давать шанс!

Счастливая и довольная, Элька продолжила чтение, поудобнее устроив голову у меня на коленях. Ее вовсе не смущали стесненные обстоятельства, она чувствовала себя вполне комфортно на автобусном сиденье.

Я ехал и думал: процентов шестьдесят из моих однокурсников там, за пределами колледжа, передвигались по стране на машинах премиум-класса или в частных самолетах, конвертопланах, а то и вовсе — на стратосферниках. А мы тут вот тряслись вместе с кучей «безродных» в электробусе! Смотрели про этого «Нюхателя», пели под гитару, толпились у туалета во время остановок на зарядных станциях... Немножко реальной жизни для золотой молодежи — это то что доктор прописал. А точнее — то, что прописал один помешанный на педагогике дракон и его прекрасная жена. Правильным путем идет отечественное образование, однозначно!

— Остановка через десять минут! — крикнул Ян Амосович.

Он вместе с нами поехал, как сопровождающий. А еще — Борис Борисович и Кузевичи, оба. Там норма какая-то существовала, что-то вроде один педагог на двенадцать учащихся, я в эти дебри не лез особо. Кроме преподов, из совсем взрослых в салоне находился только водитель — интересный такой кхазад по имени Дитрих и по фамилии Каценкрацен. На приборной панели в специальных кронштейнах у него хранилась секира. Обычно шоферы там собачек с мотающимися головами цепляют, иконки или стеклянные фиговины, а у этого — секира! Этот самый Дитрих пробурчал что-то одобрительное на реплику директора и снова склонился над рулем, перестраиваясь в крайнюю полосу, чтобы удобнее было свернуть на стоянку.

Все зашевелились, принялись искать затерявшуюся под сиденьями обувь, распутывать куртки и пальто на вешалках и обсуждать, какой еще гастрятины купят в магазинчике на зарядной станции. Судя по разговорам — чипсы ожидал геноцид. Мы проехали село с интересным названием Яжелбицы и уже приближались к Валдаю, но в сам город Ян Амосович заезжать не хотел. Мол, пусть живет земство спокойно, без нашего дуроватого присутствия.

— На зарядочной негаторы наденьте, — сказал Полуэктов. — Нечего народ пугать.

Студенты начали вздыхать, но колечки наподобие тех, что у нас с негаторной практики остались, на пальцы надели. И я — тоже. Классно, когда у колледжа шеф — царевич, да? Такие подгоны, как это колечко — воистину царский подарок!

***

Когда мы заезжали на парковку у автозарядочной станции, в небесах послышались рев и шум крыльев и прямо перед автобусом на асфальт стали приземляться грифоны. Зрелище уникальное, грифоны вообще — химера редкая, так что все прильнули к окнам, а водитель заорал:

— Зие зенд унвершимт, флигинде гаунар! Я ж чуть в вас не влепился, а? У меня полный автобус пассажиров, вы что творите?!

— Кто говно? Да сам ты — говно, коротышка херов! — послышался ответный возглас. — Подвиньтесь, земские черти, или сдайте назад! Подождете, пока Лупандины изволят кофею откушать, а-ха-ха-ха-ха!!!

Расхохотались они хором, даже их ездовые монстры издавали какие-то звуки, явно демонстрируя хорошее настроение.

— Лупандины — химерологи, — сказала Эля, глядя в окно. — Так себе, средненький клан. Но зверушки у них получаются серьезные. Глянь, какие классные грифоны — прямо как у них на гербе! Красивые.

Перепалка меж тем продолжалась, гном уже потянулся за секирой, дворяне на химерах обступили автобус, грозя водителю всеми карами небесными за грубость и наглость. На площадку у зарядных точек высыпали посетители, персонал станции, водители припаркованных машин. Еще бы — такое зрелище! Кто-то уже снимал происходящее на камеры смартфонов: тут были не только земские жители, хватало и сервитутских — трасса-то оживленная!

— А давайте-ка, ребята, мы сейчас все выйдем из автобуса, — встал со своего места Ян Амосович, расправляя складки костюма. — Негаторы пока не снимайте. Друг мой Дитрих, открой-ка нам двери!

И мы пошли наружу, покидая салон через обе двери, двумя потоками. Полсотни юношей и девушек во главе с четырьмя преподавателями, каждый из которых мог бы снести с лица земли эту заправку щелчком пальцев, выходили на улицу, жмурясь от яркого снега, вдыхая морозный воздух, с интересом разглядывая грифонов и аристократов. Шутки, прибаутки, хиханьки и хаханьки — этот непременный атрибут студенческой толкучки — тут же возникли сами собой.

— Это чего? — Лупандинский заводила смотрел на нас сверху вниз, из седла это было удобно. — Что за детский сад на выгуле?

Его грифон расправил крылья, раззявил клювоподобную пасть, издавая агрессивный клекот.

— Господа, — сказал Ян Амосович, остановившись в полуметре от страшного зверя и со скучным выражением лица глядя на клановых всадников. — Господа, вы, кажется, забыли, где находитесь.

— Ты ничего не путаешь, старик? Это ты забыл, где находишься! — прорычал Лупандин — разбойного вида брюнет лет тридцати пяти. — Тут вокруг трассы на многие километры окрест — наша сила и наша земля!

Полуэктов и сам был под воздействием негатора и потому с виду казался обычным преподавателем или ученым, максимум — чиновником средней руки. Штука была в том, что все это было правдой, но составляло только малую часть всей картины. Наш директор — многогранная личность!

— Здесь не Речь Посполитая, — все тем же ровным тоном проговорил Ян Амосович. — Здесь не Османская Порта. Не Авалон! Вы в Государстве Российском, господа!Проявите уважение к законам и правилам, здесь установленным.

— Да что ты такое, мать твою, несешь? — удивился уже другой химеролог, горяча своего чудовищного скакуна. — Придержи язык, старик!

— Это ты придержи язык, свинья, пока я не вызвал тебя на дуэль и не смешал твой прах с дерьмом этого петушиного кошака! — вдруг рявкнул Ян Амосович.

Он и без магии мог произвести впечатление.

— Да кто ты, мать твою, такой? — удивился Лупандин.

— А ну-ка, ребята, снимите негаторы, — повернулся к нам Полуэктов, и мы сделали это.

И он сделал это тоже. Эфир забурлил, захлебнувшись страшной силой, которой шибануло от всех нас. Я вдруг отчетливо осознал, какая это мощь — наш колледж! Я понял, почему к магучебным заведениям всегда было такое пристальное внимание. Мы ведь все были волшебниками, кто-то первой, кто-то — второй ступени, но... Пятьдесят магов разной специализации, готовые постоять друг за друга, и из них — как минимум десяток полноценных, всамделишных, а это, я вам скажу, куда круче любых, даже самых страшных монстров.

— Доктор магических наук, кандидат педагогических наук, профессор, член-корреспондент Московской академии, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» с бантом, кавалер ордена Святого Георгия третьей степени, энергет вне категорий, директор собственного его высочества цесаревича Федора Иоанновича экспериментального Пеллинского колледжа прикладной магии Ян Амосович Полуэктов — вот кто я, мать твою, такой! — прогремел этот великий старик так, что грифоны поджали хвосты. — А это — мои ребята. Так что засунь свой поганый язык себе в глотку и соблюдай правила дорожного движения, будь любезен. Они кровью написаны! Гужевой транспорт тоже в них учтен, вам следует изучить их прежде, чем садиться в седло... Давай, Дитрих, паркуйся.

Наездники грифонов попятились, переговариваясь между собой. Борис Борисович громко, во весь голос, спросил:

— А можно я этого дефективного на дуэль вызову, если вы не стали? — И кровожадно погладил свою лысину.

— Борис Борисович, — укоризненно проговорил Ян Амосович. — Вы всерьез хотите оказать достопочтенным работникам зарядной станции такую медвежью услугу? Пепла и костей будет многовато, отскребать их с асфальта — удовольствие сомнительное...

Пиромант с сожалением вздохнул, огонь в его глазах погас, и руки от лысины он убрал. Директор подумал еще немного и сказал:

— Я поясню кое-что для вас, ребята, потому что эти детишки на грифонах уже неисправимы. Слушайте внимательно, вы должны хорошенько запомнить этот случай, поскольку и сами можете оказаться в такой ситуации. — Ян Амосович сделал широкий жест, обведя рукой все вокруг — от зарядочной станции до самого горизонта. — В нашем богохранимом отечестве дела обстоят таким образом, что есть ненулевая вероятность встретить на парковке посреди Валдайской возвышенности самый обычный земский электробус, набитый волшебниками. Или — увидеть трехголового дракона у школьной доски, настоящего князя среди орды оборванных орков, и даже с глубоким удивлением распознать царевича в том чудаке, который в грязном белом халате пьет чай с печеньем «Рапсодия» в замызганной кафешке. Не стоит думать, что, напялив на себя серебряный кафтан с гербом и усевшись на дурацкого кошака с крыльями и клювом, ты априори самый крутой и тебе все можно, о нет! Здесь, на нашей Родине, часто все не то, чем кажется. Так что — к черту спесь и предрассудки: великий волшебник перед вами или обычный уборщик — если вы будете вежливыми и тактичными, это нисколько вам не повредит. Понятно?

— Да-а-а-а, Ян Амосович... — нестройно протянули мы.

— А вы чего тут зависли? — удивился директор, глядя на Лупандиных, чьи грифоны мялись неподалеку. — Дуйте отсюда, пока я не передумал!

— Значит, вы — «федины», — сквозь зубы проговорил их вожак. — Что ж, запомним!

И дернул за поводья своей ездовой химеры, издал странный горловой звук, повинуясь которому все крылатые всадники сорвались с места, подняв настоящую пургу. И скрылись в небесах!

— Чур, я первый! — заорал Адашев и рванул к туалету, безбожно расталкивая товарищей.

И все загомонили и ломанулись к павильону зарядочной станции, туда, где маняще расположились на витрине вожделенные чипсы и банки-бутылки с газировкой, пахло кофе и пирожками. А я стоял с непокрытой головой, провожая взглядом удаляющиеся точки грифоньих всадников. Странная ситуация, странная встреча... Неужели аристократы и вправду не понимают, какую яму себе роют? Сначала — Одоевские, теперь — Лупандины, наверняка по стране — многие и многие десятки подобных инцидентов... Чудовищная провокация? Но ради чего? Чтобы — что? Или и вправду — обнаглели, и пора бы опричникам засучить рукава, пока не начался русский бунт, бессмысленный и беспощадный?

Был и еще один интересный момент: это что получается — Полуэктов и Поликлиников в кафе «Альфа» познакомились, прямо там, в Пелле? По крайней мере, шоколадную «Рапсодию» там точно с чаем подают.

— Михаил, — Полуэктов сам подошел ко мне, видимо, приняв какое-то решение, — как я понимаю, ты уже знаешь о своем происхождении?

Он удачно воспользовался моментом: народ взял в осаду магазинчик и туалет, водитель отогнал электробус на парковку, мы остались одни на площадке.

— Ага, — сказал я. — Повидались с отцом на негаторной практике, да и в колледж он заглядывал. Маму вот-вот надеюсь тоже увидеть.

— Я и подумать не мог, — признался Ян Амосович. — Думал — кто-то из Рюриковичей или из самых-самых. Воронцов, Демидов, Юсупов... При том, что мы несколько раз виделись с твоим родителем, но он всегда был под личиной.

— Он ко мне в детстве тоже так являлся. А Воронцов — мой крестный, — кивнул я. — Отвод глаз — страшная штука. Знаете, я ведь сам как дурачок ходил, у меня все перед носом было, очевидные вещи! Но когда я задавал себе и окружающим правильные вопросы — появлялась тысяча причин, чтобы на них не отвечать. Гетерохромия? Бывает! Федорович? Ну, в конце-то концов, мало ли Федоров... Двойная ини...

Тут я заткнулся. И посмотрел на директора. Тот поднял бровь: он все понял. И понял, что я понял, что он понял.

— Ладно тебе, — вздохнул Полуэктов. — Я чувствовал твою предрасположенность к менталистике, но думал, что тут все в рамках нормы. Знаешь — бывает, что маг сам, например, светлый, но и огненные техники из академической магии у него хорошо получаются. Склонность! Если бы не этот самый отвод глаз — я бы все понял. Кто его ставил — твой отец?

— Иголкин, — ответил я. — Если бы отец — это было бы слишком очевидно. Его братья могли бы распознать, да мало ли кто еще? Ведь у каждого мага свой почерк, верно?

— Иголкин... Бессмертный? Этот может. Тебе бы менталиста хорошего найти, в наставники — может, и второй порядок бы получил, а? — глянул на меня Полуэктов. — Телекинез — это власть над предметами, а менталистика... Сам понимаешь!

Я все понимал. Менталистика — самая страшная магия из всех, даже хуже тьмы и некромантии.

— Есть кто-то на примете? — в лоб спросил я. — У меня — только книжки. Ну, еще — отец и Иголкин, но они меня учить не будут, я уверен. Не знаю, какие на то у них причины, но хотели бы учить — уже учили бы. Цесаревич точно знает о моем втором даре, но не торопится что-либо по этому поводу предпринимать.

— Могу позвонить Риковичу, — моментально ответил Полуэктов. — Он вообще-то мой ученик — тоже в Пелле учился в свое время, только мы тогда не подшефным заведением были, а попроще намного.

— Иван Иванович? — удивился я. — Из Сыскного приказа? Он же легенда! Наверное, график у него сумасшедший, да?

— Да, — сказал Ян Амосович. — Но пару часов в неделю выкроит. В конце концов — у нас стационарный телепорт в главном корпусе зачем стоит?

— Действительно, — вытаращился я. — А так можно?

— В твоем случае, думаю, можно, — кивнул директор. — И вообще — это общеупотребительная практика, мы приглашаем преподавателей на договорной основе и платим неплохо. А фонды наши полны как никогда, с чего бы это, а? Хе-хе!

— Если что — мне какое-то особенное отношение не нужно, наоборот даже! — Я сунул руки в карманы и разглядывал ботинки. — Мне и так всё нравилось, я вообще-то...

— ...Отвод глаз на себя ставишь, чтобы друзья не узнали о твоем происхождении? Ну и зря! — отрубил Полуэктов — От Ермоловой, то есть Кантемировой — тоже скрываешься?

— Не-е-ет, от Эльки — нет! — запротестовал я. — Она первая узнала!

— Ну и от ребят не прячься. Они с тобой общались и дружили, пока ты был Титовым, никому не известным пустоцветом-телекинетиком. Если сейчас испугаются — то грош цена таким друзьям. Или ты думаешь, если я Борису Борисовичу скажу, кто твой отец — он тебя дрючить перестанет?

— О нет! — не удержал нервный смешок я. — Скорее — удвоит свои усилия! Будет меня нахлобучивать со страшной силой и ответственностью! Я ж взвою и на пиромантию и артефакторику вообще ходить перестану! Не говорите ему, пожалуйста, а?

— А-ха-ха, у меня теперь есть рычаг давления на тебя, так и знай, — погрозил мне пальцем директор. — А Риковичу я прямо сейчас позвоню. Иди давай, покупай свои чипсы, или что там... Не отрывайся от коллектива, высочество!

И я побежал в магазин.