На золотом крыльце - 3

Глава 1. Дела курьерские

С диким грохотом оторвалась крыша у кузова едущей впереди грузовой «Антилопы», я дал по тормозам и свернул на обочину, ошарашенно глядя на происходящее впереди. Раздались гудки машин и ругань водителей, порыв ветра распрямил баннер, закрепленный на арке моста.

«МОСТ НИЗКИЙ, „АНТИЛОПА“ НЕ ПРОЙДЕТ!» — гласила надпись.

Я снял шлем и почесал голову. Дела-а-а-а! Мне-то что, я — юркий, я — объеду. А пробка теперь здесь встанет серьезная.

Времени в обрез, у меня — посылка к Всеславу Ива́нову, в Башню! Ива́нов — это принципиально. Об этом ударении Ян Амосович предупредил отдельно, как будто я не понимаю. Ивано́в — простолюдин, Ива́нов — аристократ! Именно потому я — Тито́в! Хотя, став пустоцветом, мог бы ударение и переставить, но вертел я их всех! Стану я еще подстраиваться, тоже мне...

Вон как папенька объявится — тогда и узнаю свою настоящую фамилию, а потом решу — стоит оно того или нет. А может, и не объявится, я ж доверие не оправдал, телекинетиком заделался вместо того, чтобы неизвестной мне родовой магией овладеть. Мне будет интересно взглянуть на его лицо, когда он узнает, что я еще и менталист! Родовая или не родовая, а двойная инициация — это не хухры-мухры, это редкий в природе зверь! Не такой прямо, как нулевка или, скажем, музыкальный маг типа Тинголова, но тоже — серьезный бонус.

Не только ударение в фамилии — штука принципиальная. Выполнить первый курьерский заказ — тоже дело чести. Так что даже если бы тут Прорыв с монстрами случился, я бы дальше поехал. А тут не Прорыв, тут — обычный туповатый мужик, который читать не умеет. И с глазомером у него откровенно фигово. Объезжая место аварии, я видел, как шофер самой затрапезной наружности с ошарашенным видом вылезает из кабины и обходит кругом изувеченный грузовичок.

— Я думал — пройдет... — говорил он. — Думал — пройдет, понимаете?!

Часть водителей пялились на него из своих машин с жалостью, другие — со злостью. Куча людей теперь из-за него тут потеряет время! Им было насрать на то, что он там себе думал.

Больше я не отвлекался, гнал вперед по Софийской улице сквозь земской город Колпино, не снижая скорость до самого заезда на эстакаду Кольцевой автодороги. Здесь, на КАДе, нужно быть особенно внимательным: к потоку машин добавлялись грузовики, спешащие в Ингрию и обратно.

По обеим сторонам магистрали простирались бескрайние поля теплиц, оранжерей с овощами и фруктами, а еще — птицефабрики, свинокомплексы, ряды гаражей, складов и мастерских. Можно было увидеть и многочисленные промзоны с коптящими небо трубами, с грохотом, стуком, гудками и звонками. Жизнь кипела и била ключом, огромный город нужно кормить и снабжать тысячей нужных мелочей: от трусов и бульонных кубиков до гироскутеров и сложной оптики. Я никогда еще не видел ничего подобного вживую.

Честно признаться — петлять меж движущихся автопоездов, громоздких фур и мощных внедорожников поначалу было страшновато, но я быстро освоился, потому что перед своим первым заданием трое суток практически не слезал с электробайка,закрепляя довольно специфические навыки Руслана Королева по экстремальному вождению легкого мотоцикла, которые почему-то хранились в общей тетрадке с кривой надписью «Эндуро Дичь». Поработал я в своей Библиотеке — и навел на полке, посвященной управлению двухколесным транспортным средством, идеальный порядок, систематизировал все знания по правилам дорожного движения и повесил на самое видное место карту Ингрии — с автодорогами и достопримечательностями.

Верткий «Козодой», приобретенный колледжем специально под учрежденную должность курьера, был тем еще жеребцом, даром что электрический и название птичье. По своим характеристикам он походил на машинки, которые использовались в этой странной спортивной дисциплине — «эндуро», экстремальных мотогонках. Широкий руль, спицованые колёса, высокое крепление переднего грязевого щитка, развитые грунтозацепы протектора шин и, конечно, компактный синхронный электродвигатель с индуктором из постоянных магнитов, который выдавал потрясающие пять с половиной тысяч реальных эффективных оборотов в минуту... И — нет, я не стал завзятым технарем, я просто брошюрку почитал и пару видосов посмотрел, чтобы перед пацанами выпендриваться, когда они с каникул приедут. Я даже сомневался, что правильно и к месту все эти термины применяю, что уж там.

В общем — гонял «Козодой» знатно, и я на нем себя чувствовал почти уверенно. Если бы не гигантский город вокруг! Заложив вираж и съехав с КАДа, я повернул на Обуховский проспект и помчал вперед, мимо Троицкой церкви и одноименной станции метрополитена, мимо Государевой Карточной фабрики и Государева Фарфорового завода.

Ингрия, как и многие другие крупные города Государства Российского, представляла собой компиляцию из опричных, земских, сервитутных и удельных районов. Однако, помимо привычных уже различий в архитектуре, территории под разной юрисдикцией здесь, как оказалось, разделялись меж собой водными артериями, которых имелось в изобилии — Ингрия раскинулась от давшей ей название Ижоры до Финского залива, на берегах Невы и многочисленных островах.

Так, например, Крестовский остров был разделен между кланами магической аристократии. Монастырский, с лаврой святого Александра Невского, являлся церковной юридикой. Адмиралтейский — с административными и военными учреждениями, Заячий — с Космодемьянской крепостью и Каменный — с Государевой гостевой резиденцией — относились к опричнине. Васильевский, Казанский, Спасский и Безымянный острова представляли собой разухабистый, эклектичный и невероятно прекрасный сервитут, в котором, кажется, люди настолько свыклись с Хтонью, глядящей из-за каждого угла, что воспринимали ее как нечто само собой разумеющееся.

Континентальная же часть города, а также Димитровоградский, Федоровский и Аптекарский острова считались земщиной, хотя от той же Пеллы или Колпино отличались разительно. По самым примерным подсчетам, Ингрия стояла на сорока островах, и о принадлежности каждого из них, конечно, я говорить с уверенностью не мог — не побывал еще, не изучил, не рассмотрел. Тем паче деление это не было абсолютным: целые кварталы и даже отдельные здания могли относиться к владениям того или иного аристократа или обладать автономными сервитутными правами, о чем свидетельствовали специально установленные крупные таблички.

Я мчал фактически по берегу Невы, глядя на прогулочные суденышки, боевые корабли и яхты аристократов, которые бороздили ее мутные воды, пересек Обводный канал и речку Монастырку... Самым сложным было не пялиться на все дома подряд и на прохожих. Я уговаривал сам себя: мол, доеду — погуляю, и там уж можно будет вертеть головой, открыв рот и пуская слюни от окружающей красоты! Невероятного волевого усилия мне стоило доехать по навигатору смартфона до Таврического сада. Там, поплутав немного среди доходных домов, на парковке меж двумя зданиями удалось найти зарядку для электромобилей и присобачить к одной из свободных точек «Козодоя», воткнув штекер в гнездо автоматической электрозарядной станции.

Шлем я решил не снимать, чтобы местные не видели мою одуревшую от атмосферы огромного и прекрасного города провинциальную морду. В конце концов, я в лесу вырос, потом в интернате жил, Ревель видал, Калугу видал, еще — Пеллу, Извольск, Бельдягино и хтонь Черной Угры. И все! Никаких мегаполисов и архитектурных красот в этом списке нет! Имею право быть ошарашенным!

Посылка в рюкзаке для Всеслава Иванова давила на плечи и поторапливала: Ян Амосович сказал точно — до пятнадцати ноль-ноль доставить, а ситуация с «Антилопой», мостом и идиотским водителем меня задержала минут на семь, так что следовало прибавить шаг. Благо башня — выдающаяся часть доходного дома на улице Тверской, 1, — уже виднелась впереди. Я заторопился вперед по тротуару.

Бригада молодых деловитых рабочих в оранжевых жилетах перекладывала брусчатку вокруг канализационного люка, обставившись сигнальными конусами. С некоторым удивлением я обнаружил, что у одного из них перфоратор установлен прямо на аугментический протез руки, а второй вместо глаз имеет узкую полоску хромированного визора.

В арке — метрах в пятнадцати от места дорожных работ — гитарист с роскошными каштановыми волосами самозабвенно лупил по струнам и выдавал мелодично и при этом рыкающе:

— Амур-Аму-ур-р-р... — И что-то еще, на шпракхе.

Глаза его при этом были закрыты, и казалось, наслаждение от процесса пения и музицирования он получает независимо от количества денег в гитарном чехле, которые бросали туда небезразличные прохожие. Ну и атмосфера тут, просто фантастика! Я обогнул рабочих, кинул монетку музыканту, за что удостоился великолепного кивка и взмаха шикарной шевелюры. И как он меня разглядел, с закрытыми-то глазами?

Наконец, взлетев за два прыжка на приметное крыльцо с пилястрами и портиком, я оказался у цели. Парадное — так тут называли подъезды — было открыто, тяжелая дверь замерла в положении «между там и между здесь», оставляя возможность заглянуть внутрь, но не позволяя зайти без скрипа. Внутри мигал свет, я увидел на лестнице стремянку и чьи-то ноги в штанах от спецовки с двумя светоотражающими полосами. Наверное, электрик?

— Вы проходите? — спросил меня кто-то сзади.

Я обернулся и увидел невысокого человека довольно комичной наружности: на голове — лысинка, по обе стороны от нее — кудряшки до плеч, лицо какое-то птичье, но при этом — интеллигентное, глаза за круглыми очками — добрые и напуганные. Да и одет он был скорее в духе позапрошлого века: какой-то странный пиджак в полосочку, такая же жилетка, брюки старомодного кроя и несвежая белая рубашка.

— Да нет, я так — смотрю. Красиво тут! — откликнулся я, делая безмятежный вид, хотя в шлеме с забралом от этого не было никакого толка.

Интерьер и вправду заслуживал внимания: литые перила с финтифлюшками, лепнина на потолке самого причудливого вида, барельефы на античную тематику, витражи с пейзажами да павлинами, мраморные широкие ступени и всякое другое, такое же удивительное и старинное... Для жилого дома — ни фига себе!

— Действительно, если говорить о внутренней отделке — это здание одно из самых эстетичных в Ингрии, — несмело улыбнулся кудрявый незнакомец и вынул руку из кармана. — Позволите — я пройду? Спешу, ко мне должны вот-вот подъехать...

Я только сейчас обратил внимание: там что-то топорщилось, в его пиджачишке. Пистолет? Артефакт? Банальный газовый баллон или шокер? Человечек протиснулся мимо меня, пошире распахнул наружную дверь, потом — вторую, внутреннюю, и заторопился по лестнице, и тут меня осенило: это же и есть Ива́нов! Всеслав Святославович! То-то я думал — его лицо мне знакомым показалось! На фотографии, которую мне Ян Амосович предоставил, у этого странного типа кудрей не было и лысины. Он ведь меня ждет! Это я должен к нему подъехать!

— Пого... — Я хотел остановить его, чтобы вручить книжку, и даже шагнул в подъезд (то есть — парадное), как вдруг случилось все и сразу, я и слово не успел договорить. — ...дите!

Со стремянки на Иванова кинулся электрик. У электрика вместо башки обнаружилась медвежья рожа самого свирепого вида, а вместо рук — когтистые лапы, и в лапах этих он держал натуральную сеть, которую и попытался набросить на Всеслава Святославича. Тот, однако, не сплоховал — сумел отпрыгнуть в сторону, но до конца не увернулся: медведь в спецовке неловко запнулся о ступени и, зацепив Иванова, вместе с ним и с сетью кубарем покатился вниз. Я вжался в стенку тамбура между дверями.

Тут же за моей спиной грохнула дверь, и я ввинтился в угол, пропуская мимо себя целую толпу давешних рабочих-дорожников. Я даже не удивился, когда оказалось, что каждый из них является киборгом. Нога, рука, часть корпуса, кусок черепа — все они имели аугментические модернизации организма. А еще — каждый из них был настроен весьма воинственно, и перфоратор вместо протеза по сравнению с шибающей электрическими разрядами дубинкой или здоровенным цепным тесаком теперь казался верхом адекватности миролюбия. Они промчались мимо, не обратив на меня внимания, и такая их целеустремленность определенно пришлась мне по душе.

— Скотина зоотерическая, это наша добыча! — заорал тот самый, с визором вместо глаз.

— Хр-р-рена! — взревел медведь, выпутываясь из сетки и становясь над Ивановым в боевую стойку.

Он был огромен, мохнат и звероват, и ему оказалось глубоко пофиг на численное превосходство киборгов. Шесть к одному? Ну и ладно! Одним взмахом когтистой лапы клыкастый электрик располосовал лицо одному из нападавших и, почуяв кровь, торжествующе взревел.

— Окружайте, окружайте его! — Скомандовать было легче, чем сделать.

Обойти зверолюда на относительно узкой лестнице — задача нетривиальная! Медведь пинком отбросил еще одного из киборгов — прямо в мои объятья, но и сам получил перфоратором в лапу и разряд дубинки — в ребра. Зверолюд взвыл, но сдаваться не собирался.

— А это что за... — искренне удивился молодой человек с диодовой дорожкой вокруг всей головы, обнаружив себя в тамбурчике между дверьми и притом — впритирку к какому-то типу в глухом байкерском шлеме.

Спустя секунду он заорал благим матом: я швырнул его через плечо, прямо на порожек, и весьма болезненно!

— Тут еще один! — выкрикнул киборг с перфоратором. Теперь их осталось четверо, и они стали спиной к спине.

Я подумал, что лже-рабочий имеет в виду меня, и уже хотел начать оправдываться: мол, я просто курьер, и все такое. Но вдруг откуда-то с потолка прямо на головы киборгам-налетчикам спланировал волосатый гитарист — тот самый, который пел про «амур». С гитарой в руках! Он предпринял несколько действий одновременно: швырнул гитару в рожу медвежьему электрику, ударил ногами парня с перфоратором, заехал локтем в лоб мужику с хромированной ногой, оттолкнулся от перфораторщика, взлетел в воздух и мягко приземлился на один лестничный пролет выше.

«Пуф, пуф, пуф!» — раздался странный звук, и оставшиеся киборги и медведь осели на ступени.

Гитарист осмотрелся и снова поднес ко рту странную трубку.

Пуф! В мою сторону полетел дротик-шприц.

— Не-а, — сказал я из-под шлема. — Не пуф.

Подхватил телекинезом метательный снаряд — и всандалил его прямо в лоб волосатому ассасину.

— Ауч! — удивился он. — Ты что — маг? Больно вообще-то! И — нет, на меня не подействует.

И, белозубо улыбнувшись, выдернул дротик изо лба и пояснил:

— У меня приобретенный иммунитет. Давай сюда посылку, сам Иванов мне не нужен, сдался он мне... Ну, снимай рюкзак — и я пошел. Скоро полиция подъедет, потом — милиция, потом — дружинники какие-нибудь, потом Сыскной приказ, чтобы их всех утихомирить...

— Не дам, — сказал я.

— И что — драться будем? — Его голубые глаза так и сверкали. — Тебе не понравится.

— Тебе тоже.

Только сейчас я понял, что он никакой не парень, а самый настоящий дядька! Фигура легкая, движения ловкие и грациозные, и лицо моложавое, но голубые глаза — бывалые, много видавшие и знающие... Бездна в них, вот что! И не один десяток загубленных душ, похоже... Ему лет сорок, не меньше!

— Как же мне не хочется тебя калечить, парень, — сказал он. — Ты ведь славный малый, сразу видно.

И стал медленно спускаться по лестнице. Почему-то мне показалось: всего моего умения телекинетика-пустоцвета против него не хватит. Но все-таки я поднял в воздух и тесак, и дубинку с разрядником, и остальное вооружение киборгов — всего пять предметов, на пределе возможностей.

— Телекинез, как я и думал, — сказал он, и на секунду движения гитариста смазались — и вот он уже на площадке, рядом с Ива́новым, а трофейное оружие — за его спиной. Как так-то? — Постараюсь не убивать.

И снова смазался, но тут меня удивил Иванов: он выдернул из кармана руку и сказал:

— Petri!

У меня лопнул браслет на запястье: один из четырех, тот, который защищал от заклинаний геомантии. А остальные — да, остальные действующие лица прямо коркой покрылись, на статуи стали похожи. И медведь, и поверженные киборги, и даже стремный гитарист. Правда, у него тут же трещины на этом самом каменном покрытии начали появляться, так что следовало торопиться.

— Ты — курьер? — вставая и пытаясь пригладить кудри, спросил Иванов. — Из колледжа?

— Я! — спохватился я. — Пакет 21 на 30 на 6 сантиметров из Пеллинского экспериментального магического колледжа по адресу: город Ингрия, Безымянный остров, улица Тверская, дом №1, в Башню для Всеслава Иванова в собственные руки!

— Кодовое слово? — поинтересовался адресат.

— Навуходоносор! — отчеканил я. — Отзыв?

— Ашшурбанапал! — кивнул он. — Давай бегом сюда, курьер, пока эти не очнулись. В квартире мне сам черт не брат, не возьмут... Я и стражей порядка лучше на своей территории приму.

— А что — скоро будут? — Я осторожно, стараясь не касаться живых статуй, которые вызывали у меня натуральную внутреннюю дрожь, стал подниматься следом за хозяином к вычурным дверям ивановских апартаментов.

— Минут через пять, — сказал Всеслав Святославич, достал из кармана связку изящных ключей, ориентируясь на свет из витражного окна выбрал подходящий и с хрустом сунул его в замок. — Входите. Только после меня!

Я и не думал торопиться: если он просто так активизирует рунные камни с наложенным стихийным заклятьем, значит — как минимум пустоцвет, а судя по на удивление спокойной реакции на нападение — к подобным ситуациям привычен. Наверняка у него есть средства для активной обороны!

Вешая шлем на медную руку голема, который замер, поблескивая внутренним огнем своих самоцветных глаз, за дверью, я с некоторым мрачным удовлетворением отметил, что не ошибся. Металлических стражей в квартире Иванова скрывалось аж пять: двое служили вешалками, еще двое держали огромное серебряное зеркало в гостиной, один стоял в углу кухни, придерживая в руках щетку и совок на длинных ручках.

— Этот — Квинт, самый смышленый. Умудряется не расколачивать посуду, когда моет, — пояснил хозяин. — Остальные непроходимые болваны, но как охранники — просто неоценимы. Правда, работают только в пределах квартиры, вот беда!

Он вернулся к дверям и закрыл их на все замки, а потом глянул в глазок:

— Начинают приходить в себя. Сейчас или полиция подъедет, или они начнут дубасить друг друга снова — на сей раз за право расшибить себе лоб о мои двери... Но Скомороха я увидеть не ожидал, вот это — сюрприз! Зоотерика и Формация — эти периодически пытаются меня достать, но настоящий Скоморох, да еще и из первой сотни... Уважают! И не за мной ведь пришел, а за твоим грузом. Давай его сюда!

Я скинул с плеча рюкзак, оглядываясь, и протянул Ива́нову сверток с книгой. Вокруг меня в квартире царил рай эстета. Подъезд, умноженный на два и возведенный в абсолют. Кажется, это называлось «рококо» — такой стиль со множеством мелких деталей. Здесь интерьерное великолепие сочеталось с самой современной бытовой техникой, максимально комфортной и роскошной мебелью и настоящим мини-музеем: бесконечным количеством полок с книгами, стеллажей с диковинными вещицами и целой галереей живописных полотен на стенах.

Нетерпеливо разорвав руками крафтовую бумагу, Всеслав Иванов радостно воскликнул:

— Она! Не обманул Полуэктов!

Я обернулся. Зеленая книга формата А4 в его руках выглядела старой, но не старинной. Раритет, а не антиквариат, в общем. На потертой обложке золотыми буквами горела надпись:

«Сказ о Светомире-царевиче», Вячеслав Иванов

— Сказка? — удивился я. — Нас чуть не уконтрапешили из-за сказки?

— Да-а-а, — радостно закивал Иванов, и тут меня осенило: одинаковая фамилия!

— Ваш родственник написал, что ли? — не мог не спросить я.

— Дедушка, — улыбнулся он. — Великий маг был! А еще — эстет, писатель, философ, драматург, поэт. А нам с отцом так, крохи достались от его талантов. Но это пустое, пустое... Пойдемте, я дам вам деньги и подпишем все бумаги...

И я пошел за ним в гостиную.

Однако наши планы были самым грубым образом разрушены. Раздался громкий стук в дверь, и зычный голос провозгласил:

— Слово и Дело Государево! Откройте немедленно, это Сыскной приказ.

Глава 2. Благотворительность

Ярыжка, который вошел в квартиру Иванова, выглядел представительно: подтянутый, строгий шатен средних лет, гладко выбритый, коротко стриженный, с четкими чертами сухого лица. Он даже за столом сидел идеально ровно, по его осанке можно было транспортир сверять: наверняка — ровно девяносто градусов.

— Итак, господин Ивано́в... — Голос его был максимально официальным.

— Ива́нов! — погрозил пальцем Всеслав Святославич.

— И господин Ти́тов... — Нотки человеческой усталости проявились в тоне мужчины в форме.

— Тито́в! — не удержался я.

— ...душу мотал!.. — почти беззвучно выругался сыскарь, на секунду прикрыл глаза, успокоился и снова ровным тоном продолжил: — Вы — хозяин квартиры, а вы — курьер, значит?

— Именно так, это моя наследственная и неотчуждаемая собственность, право на владение перешло от моего деда — Вячеслава Ива́нова, великого мага, к Святославу Ива́нову...

— История вашей семьи меня мало интересует, — строго посмотрел на него ярыжка. — Меня интересует скорее момент передачи ценного раритетного издания, библиографической редкости из подшефного царевичу Феодору Иоанновичу, многая лета жизни ему, благодетелю, магучебного заведения — в руки частного лица. Поясните?

Я сидел и тихонечко внимал. Мне самому было интересно: на фига козе баян? То есть — зачем Амосовичу курьер?

— Аренда и благотворительность, — пояснил Иванов, как ни в чем не бывало поблескивая стеклышками очков. — Может быть, вы не знаете, но Пеллинский колледж славится своими учебно-производственными мастерскими, а еще — отличной библиотекой. Среди высшего света и полусвета Ингрии полно благородных людей... И нелюдей — тоже, которые готовы помочь экспериментальному магучебному заведению, особенно если эта помощь будет еще и взаимовыгодной. Книги в аренду, с соответствующим договором, например, на месяц — для снятия полностью идентичной копии — лишь один из примеров. А вот этот рунный камень с парализующим стихийным заклинанием — взгляните, не бойтесь, он уже разряжен — тоже сделан в Пелле старшекурсниками. Это — второй пример. Внебюджетное финансирование, слыхали? Студенты и преподаватели создают во время занятий полезные вещи, продают, а деньги идут на содержание колледжа. Дешевле, чем на рынке, поскольку — сделано не дипломированными специалистами, а учащимися. Но качество не хуже. У меня есть амулет против зубной боли, хотите?

— Мне не нужен амулет против зубной боли, у нас в приказе есть своя клиника и свои дантисты. — Сыскарь не переставал помечать что-то в планшете. — А мотивы нападения? Три в одном, понимаете? Три интересанта в то же время, в том же месте...

— Вы их задержали? — поинтересовался Иванов.

— Только киборгов, — поморщился ярыжка.

— Значит, скоморох и зоотерик скрылись? Ну, так наведайтесь к ним в штаб-квартиры и вытряхните всю душу из тех, кого там найдете! — воинственно заявил Всеслав Святославович. — Никогда не понимал, почему Государь терпит этих мерзавцев!

— Юридически — нет никаких Зоотерики, Формации и Скоморохов, понимаете?! — взорвался вдруг сыскарь. — Вам лишь бы языком толочь попусту, а нам — работать в этом бардаке. Штаб-квартира... VR-клуб, скалодром и Центр инклюзивной культуры! Как вы себе это представляете? Мы вламываемся на занятие секции по скалолазанию и потрошим трудных подростков, с которыми только эти сумасшедшие акробаты и могут справиться? Этот ваш волосан с гитарой — он ведь не наш, не ингриец. Небось, из Братска или Сан-Себастьяна какого-нибудь гастролер или из другой Богом забытой дыры... А наши экстремальщики будут глазами хлопать и в разрешение от магистрата на работу секции тыкать. А вот медведя-мутанта поищем, он и до этого засветился — но не как член этой вашей Зоотерики, которая официально вообще не существует, а как наемный боевик! — Он вздохнул, успокаиваясь.

Я ему даже сочувствовал: работа у Сыскного приказа адова, в их ведении — все преступления, совершенные в разных юрисдикциях. То есть если преступник наследил в какой-нибудь юридике, а потом — в земщине, то это уже их клиент. Это же прорва дел, а в таком городе, как Ингрия, и вовсе — настоящее месиво!

— Итак, мотивы у них были? — вернулся к опросу сыскарь. — Как думаете, чего они хотели добиться?

— Как обычно — отжать жилплощадь, наверное, — пожал плечами Иванов. — На меня раз в полгода надавить пытаются, один раз даже похищали. Жилищный вопрос — страшное дело, кого угодно в мерзавца превратит. А состоявшегося мерзавца и на убийство толкнуть может. Но квартиру я никому не отдам!

— Этот тип... Ну, гитарист с волосами, — подал голос я. — Он сказал, что его только моя посылка интересует. А Всеслав Святославович — не интересует. Сказал, мол, чтоб я ему груз отдал и валил.

— А ты? — поднял бровь ярыжка.

— А я сказал, что не отдам, — ответил я.

— Это Скомороху — из Старших? — Он поднял и вторую бровь. — Силен! Ты понимаешь вообще, что это за зверь? Под эликсирами Скоморох такого уровня даже боевого мага один на один остановить может!

— Так нет никаких Скоморохов, — делано удивился я. — Юридически. Вы же сами говорили! Я увидел уличного музыканта, который стал драться с дорожными рабочими и электриком. И потом он потребовал у меня груз! И тут я был в своем праве: я курьер, и в моей должностной инструкции прописано право и обязанность доставить посылку в целости и сохранности адресату. Вот я и обеспечивал целость и сохранность.

— И ты применил магию? — уточнил сыскарь, хотя ему это было прекрасно известно и без меня.

— Именно так, применил телекинез, поскольку являюсь магом первой ступени с мая этого года. Личное дворянство имею, а стало быть, и оружие, и магию для самообороны применять могу и хочу! — отрапортовал я. — И применяю.

— Личное дворянство... Уже ударение бы в фамилии поменял, что ли, господин Титов... — посоветовал ярыжка. А потом сообщил: — Вашему куратору будет направлен полный отчет о произошедшем и администрации колледжа — тоже. Имуществу и здоровью существенный вред не нанесен, потому — на сем откланяюсь и займусь поиском преступников. Когда вы понадобитесь в качестве свидетелей для опознания — вам сообщат.

Он встал, поправил складки формы, спрятал планшет, прошел в коридор, снял с металлической руки голема фуражку, надел ее на голову, коротко откланялся и вышел. Иванов зачем-то перекрестил ему спину на дорожку, закрыл за сыскарем дверь, а затем поманил меня за собой в гостиную.

— Теперь давай наконец книгу посмотрим, — предложил он. — Я ведь вижу — ты книжный мальчик, у тебя свербит!

У меня свербело, это точно. Потому что от фолианта фонило со страшной силой. Это была настоящая Волшебная Книга, вот в чем все дело! И мне страшно хотелось в нее заглянуть. Ну а кому не хотелось бы? Я ведь должен был узнать, за что вступил в бой с представителями трех самых опасных интернациональных группировок: Формации, Зоотерики и Скоморохов (они же Арлекины, если за пределами Государства Российского).

— Открывай и читай, — взмахнул рукой хозяин, указывая на зеленый томик на зеленом же малахитовом журнальном столике. — Первое, на что взгляд ляжет.

— Предсказания? — засомневался я. — Я как-то не очень люблю все эти гадания на кофейной гуще.

Мне уже одного одноглазого орочьего провидца хватило, набормотал всякого, а мне с этим живи! Дед в гробу, которого то ли лечить, то ли не лечить, мосты какие-то...

— Не предсказания, нет... Так — ветры эфира. Давай не тушуйся. Может быть, прочтешь что-то знаковое для тебя. — Ему и вправду было любопытно, что из этого выйдет, я это чувствовал.

И я не стал тушеваться, открыл и прочел:

— «И сии невегласы толико пустобредили, иные же иное измыслили нечестие: будто Егорьевы сестры, как в дубравах жили, змеиные стада пасли и с демонами Змеевиками совокупились. Оное же о Змиевом Семени слово в притчу, разумей, старые люди молвили, охуждаючи окаянство племени; молодые из присловья да порекла небыль о пращуре Змие сплели. Ино Горынских прозвание надоумило, от силы-де расплодились Змея Горыныча, как и в еллинских баснословиях сказуется зубов драконовых посев, что исполинов-извергов возростил...» Ага, мне все понятно. — Я посмотрел на довольное, почти светящееся лицо Иванова и закрыл книгу. — Ну и бредятина. Распишитесь в получении посылки и покажите мне черный ход.

— Э-э-э-э, какой черный ход? — удивился хозяин, явно разочарованный моей скептической реакцией.

— Если есть парадная — должен быть и черный? — предположил я.

— Разве что через окно, — растерянно проговорил он. — Есть выход на крышу.

— Отлично, — откликнулся я. — Обожаю крыши.

***

До парковки с зарядкой, у которой примостился «Козодой», я так и добрался — по крышам. И решил для себя, что в некоторых ситуациях такой способ передвижения по Ингрии может считаться самым удобным. Тем паче что, будучи телекинетиком, я легко мог перебросить с одной стороны улицы на другую, например, трос. Еще бы приблуду с моторчиком заказать, чтобы по тросу этому скользить — и вот он я, шиноби каменных джунглей!

Огромный плюс телекинеза и менталистики заключался в том, что они почти не создавали возмущений в эфире. Конечно, если бы я постарался передвинуть дом, или свести с ума толпу людей, или, например, великого мага — это заметил бы каждый одаренный на километр окрест. Но когда просто переставляешь с места на место, скажем, вазу с цветами или одним глазком заглядываешь в Библиотеку спящего человека — эфир остается практически нетронутым. Ты ведь не меняешь в мире ничего глобального, не создаешь и не разрушаешь магией что угодно материальное и не меняешь человеческие судьбы!

За мыслями о не самых очевидных бонусах обеих своих специализаций я осмотрел с крыши сквозь эфир всю парковку, потом еще раз — без эфира — и ничего подозрительного не заметил, но на кнопку запуска двигателя нажал дистанционно, и «Козодой» внизу едва слышно загудел. Мне стало интересно: смогу ли я вывести его с парковки телекинезом, но существовала загвоздка: я не оплатил зарядку! Да и плевать, маг я или не маг, в конце концов? Браслет — вот он! Сдернув его с запястья, я повел его по воздуху к столбику зарядной станции и прислонил к терминалу бесконтактной оплаты. Можно было, конечно, монеток в щелку набросать, но — и так сойдет.

Потом так же, с крыши, я выдернул штекер и, поддавливая на рукоятки руля, чтобы сохранить равновесие, вывел байк с парковки. Пацан и девчонка, которые вышли из ближайшей кафешки с мороженым в руках, провожали его безразличными взглядами: мало ли беспилотной техники в Ингрии?

Оба подростка точно принадлежали к лесным эльфам-галадрим, и в этом тоже ничего удивительного не было. Нет в России более эльфийского города, чем Ингрия. Из мегаполисов, понятное дело. Им тут как медом намазано: местные университеты тысячами ежегодно выпускали художников, дизайнеров, архитекторов, искусствоведов, филологов, экологов, зоологов, ботаников, медиков и специалистов всяких других подходящих эльфам по натуре профессий! Да и обстановка тут располагала — эстетика! Поэтому и выходцы из сибирских лаэгримских кланов, и лесные европейские эльфы, и даже потомки авалонских эльдаров стремились на берега Невы — окунуться в непередаваемую ингрийскую атмосферу.

Я в два счета соскользнул по пожарной лестнице к своему байку, взлетел в седло и краем глаза увидел, как от парковки за мной ринулись две звероподобные фигуры с песьими, кажется, мордами. Да и фиг с ними: кишка у них тонка с электробайком в скорости состязаться. А там — пару маневров, и я среди сплошного потока машин. Пробка! Лица моего они не видели, да и те ребята в парадной у Иванова — тоже, шлем от этой напасти меня спас. Пусть теперь ищут!

Кто-то из великих князей приехал в город, и ради государева кузена перегородили пару улиц. Водители всех рас и народов матерились, а мне и другим двухколесным плевать, мы проезжали меж рядов электрокаров и сворачивали в узенькие проулки. Несмотря на откровенно стремную ситуацию в Башне, времени у меня было достаточно, чтобы встретиться с Лейхенбергом и отработать еще один заказ, на сей раз — по моему основному профилю. «Разъезжая, дом 8», — так он сказал. А еще сказал, чтобы в булочную на первом этаже я не ходил, Эрика обидится. Она для меня пряников имбирных напекла!

Что в голове у этой кхазадки — понятия не имею! Я ей никаких авансов не делал. У меня вообще через пару дней Эля приезжает, и мы с ней в «Пульсе» друг другу голосовые сообщения по вечерам записываем. Какие уж тут пряники?

По Загородному проспекту я быстро доехал до приметного перекрестка, который местные называли «Пять углов», и свернул на Разъезжую, замедлив ход и высматривая номера домов. Увидев цифру 8, я остановился, загнал «Козодоя» на тротуар у витрины булочной и, опять же не снимая шлема, подошел к нужной мне двери. Она выглядела невзрачно: ржавая, обшарпанная, с домофоном, кнопки которого были засалены и вытерты почти под корень.

— Хуетак! — прохрипел голос Людвига Ароновича из динамика. — Я тебя через окно видел. Заходи, по лестнице на второй этаж, а потом направо. Тут хостел или вроде того.

Дело вообще-то было сомнительным. Но на то оно и первое дело! Какие-то парни, Вадим и Мансур, искали специалиста, который мог бы вывести из очень плохого состояния их подругу. Почему не обратились в клинику, если готовы были платить нам? Вопрос интересный, и ответ на него я только собирался получить.

— Давай заходи... — Борода Лейхенберга торчала из-за черной железной двери с медной ручкой и глазком. — Все нормально, кидалова нет, ребята и вправду нуждаются. И заплатят.

Я кивнул и снял шлем. Мы поручкались и пошли внутрь. Раз сказал — «кидалова нет» — значит, поверю. Если вообще никому не верить — на фига тогда жить? Тут действительно располагался хостел или типа того. Длинный коридор с дверьми по одну сторону, в конце коридора — большая стиральная машинка и сушильный шкаф. Без стука кхазад вошел внутрь и сказал:

— Вот специалист. Если он вашу девчонку не вытащит, то путь один — в государев ребух, а там, сами понимаете...

Парни — белявый и чернявый — понимали. Они выглядели как типичные жители опричнины: в одинаковых комбезах, пусть и носимых с некоторым элементом вольности (фенечки, закатанные рукава, принты с логотипами виртуальных игр и музыкальных групп), с кожей, которая очень редко видала солнце, и чуть припухшими глазами. Программисты или другие работники экрана и клавиатуры — наверняка.

— А он точно маг? — спросил с едва заметным акцентом чернявый Мансур.

Я, стоя в коридорчике в конце комнаты, подергал парня за сережку в ухе. Серебряные нити были повсюду, и какие-то жалкие пять метров для них — фигня, а не расстояние.

— Ау! — сказал парень и ухватил себя за ухо. — Больно!

— Еще доказательства нужны? — уточнил я.

— Не-не-не... — замотал головой Мансур. — Вы, главное, Динке помогите. Вадим, расскажи им.

— Найн. Мне не надо рассказывать, ему рассказывайте. Я тут закончил, моя работа сделана, аллес гут. Ему рассказывайте, а я в булочную пошел, — засобирался Лейхенберг. — Мое дело — вас свести, и я его сделал. Буду есть пирог с лососем и шпинатом и ждать тебя, мин херц. Ауф видерзеен! — И, хлопнув меня по плечу, удалился.

С одной стороны, в крохотной квартирке-студии стало попросторнее, а с другой — гад он! Значит, я — в булочную не ходи, а сам он — пирог с лососем жрать собрался? Ну-ну! Компаньон, называется.

— Рассказывайте... И показывайте, — сказал я, поставил на буфет шлем и кинул туда же перчатки. — И водички дайте мне, пожалуйста.

Тут все было вместе: кухня, гостиная, рабочая зона... Душ и туалет разве что отдельно, и спальня интересной конфигурации — под потолком.

Мансур набрал из чайника воды в стакан, а Вадим кивнул на помост-кровать-спальню, которая располагалась неким вторым ярусом над входом — потому я ее сразу и не разглядел. Высота потолков тут такие штуки позволяла. Наверх вела узенькая лесенка. Пространство, может, и экономит, и смотрится интересно, но для жизни — ни разу не удобно.

— Динка, когда сессию сдавала, переживала сильно: у нее курсач не приняли, и если б она два экзамена завалила, то досвидос... Понимаете? Потому она на чай этот и подсела. Ну, чтобы учить всё, — рассказывал Вадим. — А потом курсовую переделывала, и тоже — с чаем этим. Забористая штука, мы пару раз попробовали — очень свирепо в голову дает... Но подумали — кто этих эльфов знает, может, для них нормально? У них же травки, грибочки и прочая ботва — основа рациона! Ну и вот вчера она к защите готовилась, пересдача у нее, или как сказать? И заварила чаю так, что мы два часа проветривали! А ей хоть бы хны... Ночь, правда, не спала — презентацию на планшете делала. С утра пришла довольная — сдала на девятку! Это со второго раза — и девять, представьте! А потом — случилось то, что случилось. Можете сами посмотреть.

— Эльфийский чай? — На самом деле я мог бы и не спрашивать.

Поведение Лейхенберга и косвенные сведения говорили сами за себя.

— Скомороший, — развел руками Вадим, подтвердив мои подозрения. — Мы потому и скорую не могли вызвать, и в полицию не обращались...

— Так... — Я скинул куртку. — Возможно, тут будет очень грязно. Нужна клеенка или полиэтиленовая пленка... И вода. И тряпки. А Динка эта — она вам вообще кто?

— Соседка по комнате. — Парни переглянулись.

— Поня-а-атно... — сказал я, хотя мне ничего понятно не было. — Значит, я пока изучу ситуацию аккуратно, а когда вы все принесете — начнем лечение. С похожим случаем я дело имел, думаю — всё получится.

— Мы заплатим... — заикнулся Мансур. — Вы не думайте!

А я уже решил для себя, что это будет благотворительность. Еще со студентов, которые на сессиях с ума сходят, я денег не брал! Совсем я изверг, что ли?

И полез на верхний ярус по лесенке.

Глава 3. Процедура

Библиотека Динки была уютной и милой. Когда-то. Сейчас здесь пахло плесенью и царил бардак. Определенно, с ситуацией Людвига Ароновича сходство имелось: все эти бесконечные транспаранты с признаниями в любви к чаепитию, рассуждения о необходимой температуре воды, очень поэтичные описания процесса заваривания чая, глубины цвета настоя и клубящегося пара над чашкой. «Сальпа» — так чаеманка-галадрим называла процесс приобщения к любимому снадобью на эльфийском разговорном наречии — ламбе. Динка не могла думать ни о чем, кроме как попить маленькими глоточками заветного чайку! Ну и еще — о своем ненаглядном университете и курсовой работе. Урбанистика — наука о городах — очень странное направление деятельности для эльфийской барышни!

Понимал я содержимое ее Чертогов Разума ровно серединка на половинку: половина библиотеки была на русском, другая — на эльфийском. И почти все книги уже покрылись бело-зеленым налетом плесени. Не знаю, что это значило. Может быть, органическое поражение мозга или глубину воздействия скоморошьего напитка на сознание? Сложно сказать. Одно утешало: у прекрасной эльфийки было много, очень много крепких якорей в разуме. Примерно десять процентов книг на полках сияли ровным золотым светом, и я просто не мог нарадоваться таким раскладам — ей было на что опереться, за что бороться. Да и сами полки не поддавались тлетворному воздействию. Это и не полки вовсе были, а ветви живых деревьев с зелеными листочками и шелковистой корой... Красота, да и только!

Я стоял посреди Библиотеки, изучал обстановку и никак не мог решиться на немедленные действия. С чего начать? Как избавиться от плесени и привести здесь все в порядок, не навредив пациентке?

Небольшой аккуратный камин из желтого кирпича в самом углу книгохранилища вдруг заставил меня рассмеяться: сушить! Сушить и проветривать! Сначала одно, потом — другое! Молодцом девчонка, если у нее тут камин стоит — значит, не совсем пропащая, где-то на подсознательном уровне она была готова избавиться от зависимости, ей просто нужно помочь. А чем топить камин мы точно найдем. Да и вообще — чего это я на менталистике сосредоточился? Как будто у меня Жабьего камня нет! Вот же он, в кармане!

Ладно, ладно, не он, а его визуализированная проекция. Но сам камень сейчас у меня в руке, которая лежит на лбу Динки — в материальном мире. Тоже, небось, подействует! И огонь в камине разжечь — это запросто, буквально по щелчку пальцев. Уж этому-то я обучен, искры из-под ногтей пускать. Маг я или не маг? И пофиг, что пустоцвет...

Я принялся сдирать навязчивые упоминания про скомороший чай со стен и полок, выуживать книжки и брошюрки о нездоровом пристрастии — и пихать в камин. Не пихать — укладывать! И не только в камин, но и неподалеку от него, потому что все не помещалось: проклятый отвар засрал эльфийскую головушку юной урбанистки весьма основательно!

— Scintilla ignis! — сказал я и щелкнул пальцами.

И только потом подумал, что говорить на латыни в голове у представительницы эльфийской расы — некорректно. Мог бы и на квэнья выдать словесную формулу, корона бы с головы не упала. Потому что нет ее там! Максимум — байкерский шлем или противогаз. Но вообще эльфы очень уж болезненно относятся ко всему, что связано с Арагоном. Даже странно: к ним отношение в этом государстве было помягче, чем, скажем, к оркам, которые приговаривались к смерти по факту своего появления в границах владений тамошних монархов. Им не запрещали ходить по земле, в отличие от кхазадов, которым предписывалось не казать носу под небеса и сидеть в пещерах и катакомбах... Однако поди ж ты — не переносили латынь, хоть ты тресни. Оскорбительной для эльфийского слуха была речь, на современном диалекте которой говорили в единственном государстве мира, где раса остроухих долгожителей считалась вторым сортом.

Меж тем сырая от плесени бумага разгоралась неохотно, но постепенно пламя брало свое, облизывая покрытые плесенью брошюрки, плакаты и листочки в клеточку. Я к камину не приближался — закидывал в него топливо порциями и одновременно с этим чуть-чуть наводил порядок в Библиотеке. Почему «чуть-чуть»? Потому что тут и так было все очень прилично, разве что выровнять ряды книг и смахнуть пыль не помешало. Она была четкой девочкой и очень старательной ученицей, вообще непонятно — на фига ей понадобились стимуляторы и как такая перфекционистка могла завалить курсач?

Единственное, что меня смущало — так это целая полка, посвященная очень щекотливой теме. Например, «Полиандрия у европейских эльфов». Или «Любовные треугольники в авалонской литературе 19 века». А также «Можно ли любить двоих?» за авторством какой-то Консуэлы Казула. В принципе, меня это никаким боком не касалось, хотя и вызывало приступы натурального подросткового смущения. В конце концов, эти ребята постарше меня, им за двадцать — что я их, воспитывать буду? Хотя, конечно, странно все это и непонятно.

Я находился тут уже около часа и почти закончил жечь макулатуру, в библиотеке стало жарко и плесень начала исчезать — прямо на глазах, скукоживаясь, чернея и отваливаясь от страниц и обложек, как в ускоренной перемотке видео. Я уже посматривал в сторону двери, чтобы хорошенько тут всё проветрить, но вдруг почувствовал странную боль в плече, а потом неведомая сила выдернула меня из Чертогов Разума Динки.

***

Хватая ртом воздух, я пришел в себя, валяясь на спине. Болел затылок — похоже, я сильно ударился. Надо мной нависал потолок, а еще — злое, раскрасневшееся лицо Мансура. Рядом лежала Динка, на грязной-грязной клеенке, в луже собственного пота. Ее лихорадило, тело эльфийки просто источало жар, такой сильный, что футболка на ней исходила паром.

— Ты убиваешь ее! — заорал Мансур.

Это он, похоже, потянул меня за плечо, от чего я упал и треснулся затылком!

— Я ТЕБЯ сейчас убью, туповатый ты олень! — рявкнул я и ухватил его телекинезом за шиворот. — Пшел вниз, сиди там и не рыпайся, иначе, ей-Богу, я изобью тебя до полусмерти! Идиота кусок!

И за рубашку и штаны поволок его вниз по лестнице, не обращая внимания на матерщину и причиняемые парню мелкие травмы.

— Вадим, если хочешь, чтобы ваша Динка выжила и вернулась к нормальной жизни — держи этого дебила изо всех сил! — Я пребывал в состоянии лютого бешенства. — Это же хватило ума — вмешиваться в работу мага! А если б я его убил? Или покалечил? Или пациентке навредил?

— Вы и так!.. — начал чернявый, но был прерван товарищем.

— Я его подержу! Я понял! Не повторится! — Вадим — наиболее адекватный из всех, кто присутствовал в этой комнате, принял внизу матерящегося Мансура, ухватил его за руки и посадил на диван. — Когда закончите — скажите! А ты сиди, Сурик! Ты соображаешь, с кем связываешься? Помнишь, чего стоило такого, как он, найти? Вот и заткнись!

— Окно открой, проветрите тут хорошенько, — сказал я.

Это ведь были земские парни, которые поступили в Ингрию и остались тут в опричнине работать. Для них встреча с магом была такой же стремной, как для меня — с Царевной-Лягушкой. Магов земские в основном только в кино видят... В больших городах вероятность повышается, но обычно ничем хорошим такие события не заканчиваются. Любой маг сам по себе — оружие массового поражения.

Я медленно выдохнул и сел по-турецки рядом с Динкой. Нашарил жабий камень на полу, кончиками пальцев почувствовал, как он вырос — на миллиметр или около того, и снова положил артефакт на лоб эльфийке. Наверное, девушка могла считаться красавицей, но сейчас она явно страдала и выглядела так, что краше в гроб кладут. Жалко ее было, вот и все. Потому я глянул через эфир — и снова взялся за ручку поросшей плющом дверцы в Чертоги Разума Динки.

И вовремя! Камин чадил, догорали последние листочки. Пахло дымом, жара стояла одуряющая! В принципе, с профилактическими мероприятиями можно было заканчивать. Я распахнул дверь пошире — пусть проветривается. Прошелся, поправил книжечки, убедился, что хотя выглядят они и потрепанно после воздействия плесени и высоких температур, но в целом — содержимое читается и страницы не вываливаются.

— С тобой будет все в порядке, — уверенно проговорил я.

А потом подумал, пошерудил в камине, достал оттуда кусок угля и написал прямо на стене:

«У МЕНЯ ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО, Я СПРАВЛЮСЬ СО ВСЕМ САМА, ЕСЛИ БУДУ СТАРАТЬСЯ! МНЕ НЕ НУЖНЫ КОСТЫЛИ И СТИМУЛЯТОРЫ, ЧТОБЫ ДЕЛАТЬ ДЕЛА И РЕШАТЬ ВОПРОСЫ!» Поставил восклицательный знак и решил, что пора уже и честь знать, поскольку температура внутри Библиотеки спала и в целом все наладилось. И вышел.

***

— В каком смысле — «не взял денег»? — Глаза у Людвига Ароновича были величиной с блюдце — каждый.

Он даже пирог с лососем откусить забыл и просто клацнул зубами. Для нежной кхазадской души такое мое заявление было подобно удару под дых.

— Да вот так, — пожал плечами я. — В том смысле, что пусть лучше разные комнаты снимут на эти деньги. Мальчики отдельно, девочки — отдельно. А то живут втроем... Срамно!

— «Срамно»? Говоришь как старая бабка! — буркнул гном, явно обидевшись.

— Да ладно, — отмахнулся я. — Не дуйся. Заработаем! Знаешь, как один пиратский капитан говорил? «Главное — что ты можешь и чего ты НЕ можешь». Мы можем заработать кучу денег и не можем оскотиниться, вымогая деньги у студентов и пользуясь их беспомощным положением. Обычные ребята, родились без серебряной ложки в заднице, даже эльфийка из простых лесовиков, никакая не княжна и не барыня. Нет в этом ничего крутого — последнее у них забирать.

— «Пиратский капитан», «серебряная ложка в заднице»... Где ты этого нахватался? — спросил Лейхенберг, снова берясь за кусок пирога. — На практике своей?

Я вспомнил Голицына с его «твою ма-а-ать», потом — лягушку с похабными разговорами, и кивнул. Не стану же я Ароновичу про Руслана Королева и «Пиратов Карибского моря» рассказывать! Там и рассказывать-то нечего, так, список цитат капитана Джека Воробья и фотоальбом с лучшими морскими пейзажами из фильма. Я бы посмотрел такое кино, если честно...

— О чем задумался? Отчего деньги не ведутся? — ехидно поинтересовался кхазад. — Хочешь, расскажу? Слушай: жил-был на свете наивный русский юноша, который работал бесплатно...

— Я б в кино сходил, — признался я. — На что-нибудь красивое и эпичное. Вот, например, про пиратов!

— Это без меня. Я кино не смотрю, — заявил гном. — Оно меня бесит. И пираты тоже бесят — бездельники и ворьё! Вот подкаст за работой послушать про политику — это другое дело! А кино это ваше... Для лентяев! Когда девчонки приедут — их и приглашай! Сади на «Козодоя» и вези в Ингрию — визгу и счастья будет до усрачки. Они такое любят. И сразу в кино тащи, на места для поцелуев.

— Звучит как план! — обрадовался я. — Ну что, по коням? Я поехал?

— Мы поехали! — погрозил пальцем он. — Закатишь свой байк в мой шушпанцер, и поедем в Саарскую Мызу. Заберем кое-что у Цубербюлеров и пополдничать заскочим. А потом уже и в колледж!

— Но Ян Амосович ведь...

— А что — Ян Амосович? Типа, мы с тобой не могли созвониться и вместе заехать покушать куда захотим? Каждая собака в колледже знает, что мы с тобой камераден айне банде! Никто не удивится. И вобще! Ты доставку сделал? Заказ отмечен как выполненный? Привыкай, ты — взрослый... Йа-йа, почти взрослый человек, можешь в нерабочее и неучебное время распоряжаться собой самостоятельно. Заряд аккумулятора за казенный кошт экономим, я тебя подвезу...

В его словах имелся резон. Но мне таким вещам научиться было некогда, у меня всегда над душой кто-то висел, распоряжаясь и командуя. Дед Костя, Адодуров, Ян Амосович, Голицын... И отец, да. Он точно являлся моим личным дамокловым мечом.

— Дай пирог укусить? — попросил я «камрада из одной банды».

— Купи себе и кусай! — рявкнул Аронович. — Как деньги не брать — так это «мы можем»! А как пирог себе купить — так «НЕ можем»!

— Вот пойду и куплю! — начал приподниматься с сиденья я.

— Вот и купи! Да куда ты пошел, садись, вот тебе половина. И кофе я тебе заказал — латте. — Он прятал улыбку в бороде. — Сейчас принесут... Думаешь, я не понимаю, как такие процедуры тебя выматывают? Я ж где работаю? Во-о-от! Так что сиди спокойно, подкрепляйся, никуда от нас Эриковы прянички не денутся...

Все-таки он был хорошим мужиком, Людвиг наш Аронович. Просто золото, а не кхазад!

***

Эрикины прянички пахли одуряюще.

Да и сама кхазадка и пахла, и выглядела очень даже ничего. Но это все так — чисто гипотетически. С тех пор как в моей жизни снова Эля появилась — пусть только и в виде чатика в «Пульсе», — я вообще на девчонок остальных только так и смотрел: гипотетически. Как говорят уруки, без всякой задней или передней мысли. Нет, ну мысли — они, может, и были. В конце концов — мне восемнадцать, а не восемьдесят, но такие, фоновые. Неакцентированные. Так что — не считается.

Потому брать у Эрики пряники мне было неловко. Но она настояла.

А Сигурд Эрикович Гутцайт настоял на том, что работа моя должна быть систематизирована. И в нагрузку к пряникам всучил мне листочек со списком, написанным от руки квадратным кхазадским почерком. Там можно было прочесть телефоны и адреса тех, кому могла понадобиться моя помощь, и напротив каждого адреса уже отмечена дата — крайний срок, после которого помощь, по мнению Гутцайта, больше не понадобится. Он сразу предупредил: в списке были в основном те, кто заимел проблемы с рассудком из-за свежей психологической травмы или приобретенной зависимости, а также — хтонического или магического поражения. Настоящих пациентов психиатрических клиник тут не значилось, то есть с шизофренией или психопатией мне справляться не придется. И хорошо, и слава Богу!

Я ведь не тешил себя иллюзиями по поводу своих способностей менталиста. К естественным склонностям крайне необходимо приложить серьезную магнаучную базу, и я находился только в начале этого пути. Бехтерев, Корсаков, Ганнушкин, Сербский — их труды я уже заказал по Сети, и их должны были привезти в пункт выдачи магазина сетевой торговли «Гуси-Лебеди» в Пеллу через пару дней. Это не должно было вызвать подозрений — я в принципе много читал и заказал книжек тридцать, включая книги по истории магии, социологии, политологии, этнографии и художественную литературу. Потом в библиотеку колледжа пожертвую, как все прочту. Или в квартиру к себе поставлю, в мансардную!

Имея список за пазухой и пряники в рюкзаке, я позволил себе задремать на переднем сиденье и спал всю дорогу до Пеллы. И не заметил, как мы проехали ворота, и это было хорошо: там Борис Борисович дежурил, и если бы я не спал — он точно нашел бы до чего доколупаться.

— Вставай, мин херц, — потыкал меня в плечо Людвиг Аронович. — Тебя директор ждет.

— Ну вот, а ты говорил... — возмущенно начал я.

Шушпанцер уже стоял около высокого крыльца главного здания колледжа, и деваться было некуда. Еще и Лейхенберг вел себя весьма вредно:

— Что я говорил? Что тебе отчет держать не придется? Не было такого! И вообще — ты ведь отзвонился ему после того, как посылку адресату вручил? — Кхазад посмотрел на меня и удивленно округлил глаза: — Нет? Ну хоть сообщение написал? Тоже — нет? Ну, ты, конечно, думмкопф, каких поискать, мин херц!

Пытаясь придумать какие угодно оправдания для такого своего косяка, я выбрался из машины, поднялся по ступеням административного корпуса и зашагал к директорскому кабинету. На пути мне встретился Кузевич, который, глядя на меня, только головой покачал, даже не поздоровался. А в приемной сидел Барбашин, он белозубо улыбался. Вот и думай — меня там вздрючка ждет или награждать будут?

Я замялся в дверях, пытаясь по выражению лица куратора предугадать свою дальнейшую судьбу, но директорский баритон из-за полуприкрытой двери заставил меня шевелиться.

— Где ж ты, Ми-и-иха?

Что ж ты мнё-о-о-о-ошься

Во приёмной, во мое-е-ей? — на манер «Черного ворона» пропел Полуэктов, и интонации его голоса были явно веселыми.

Это меня несколько взбодрило, так что я дождался одобрительного кивка Барбашина, пересек приемную, взялся за ручку и вошел в кабинет Яна Амосовича.

Глава 4. Конец каникул

— Исполнено; я вижу по глазам.

Так говори: что видел, что слыхал? — продекламировал Полуэктов наверняка что-то снова из Теннисона.

— Посылку доставил до адресата, — пожал плечами я. — Ива́нов вскрыл упаковку при мне, там была книга про царевича Светомира.

— Это мне известно, — кивнул директор. — Если бы печать сломал не тот, кому предназначена доставка, активизировался бы один неприятный сюрприз... Но этого не случилось, значит, ты свое дело сделал как положено. Произошло что-нибудь необычное? Что-то хочешь мне еще рассказать?

Зачем ему были нужны эти игрища — я не знаю. Судя по присутствию Барбашина в приемной, из Сыскного приказа им уже пришла вся информация о произошедшем. Но раз спрашивает — надо отвечать!

— В самом подъезде... Парадном! В общем, на лестнице этой Башни на улице Тверской, дом 1, произошла стычка. Медведь-электрик, киборги-дорожники и гитарист-акробат. Гитаристу нужна была посылка, остальным — Ива́нов. Я принял все меры для доставки груза в целости и сохранности, пришлось применить телекинез. — Я тараторил, директор меня не перебивал. — Но это еще ладно. В квартире Всеслав Святославич предложил мне почитать книжку, и там было что-то про зубы дракона, семя Горыни и другая непонятная дичь.

— Засранец, — сказал Ян Амосович. — Он не должен был этого делать. Горынь, говоришь? Дракон? Ла-а-адно...

Задумавшись, он прошелся туда-сюда по кабинету, а потом внезапно спросил:

— Ты не думал пойти по педагогической линии? Ну, там, учителем в школу или преподом — в колледж или университет? Какие вообще планы на жизнь?

Я уставился на него, как баран на новые ворота. Учителем? Я?! Что за матерая дичь!

— Э-э-э-э... Нет! Не собирался! Я хочу открыть свой книжный магазин. Можно — магический, почему бы и нет? И квартирку прикупить в Ингрии, на мансардном этаже. Не такую пафосную, как у Иванова, конечно, но и студии в два яруса мне не подходят... Что-нибудь небольшое и уютное, с выходом на крышу...

— Я смотрю, первая встреча с городом тебя впечатлила? — полуутвердительно проговорил директор.

— Впечатлений через край, — подтвердил я. — Еще и на парковке какие-то песьеглавцы за мной бежали... Хорошо, что на мне был шлем!

Конечно, я не стал рассказывать ему про Динку, Мансура и Вадима. Это — не его епархия, это мое личное дело. И их личное дело. В конце концов — я совершеннолетний и могу заниматься всем, чем захочу — в рамках действующего законодательства.

— Шлем — это здорово, но только против цивильных, — задумался Ян Амосович. — Но если ты хочешь остаться на этой работе, тебе не помешал бы маскировочный амулет и дополнительная зашита... Да! Этим ты и займешься. Ты отлично справился, постоял за себя, доставил груз, вернулся без единой травмы. Предстоит много дел: с началом учебного года мастерские заработают на полную, и доставлять посылки придется три, пять, семь раз в неделю... Стоит заняться твоим снаряжением: мне не улыбается вылавливать тебя из Невы по частям. Так что я отдам распоряжение Людвигу Ароновичу и Борису Борисовичу уделить тебе время. Твой дюссак — хорошая вещь, и жабий камень — тоже артефакт что надо, но несколько по-настоящему качественных амулетов, которые помогут тебе... не победить, нет: просто сделать свою работу и сбежать — вот их изготовлением следует озаботиться. Материалы выпишем из спецхрана, детали обсудите втроем... Маскировка, регенерация, защита, изменение внешности — этого будет довольно против опасностей, которые могут тебя поджидать... Настоящий маг тебя раскусит на раз-два, а вот пустоцветы, мутанты, киборги и прочая шушера, которая ошибочно считает себя сверхлюдьми, поскольку может прыгнуть с места не на два метра, а на три — вот против них мы тебе поможем.

Я сунул руки в карманы и глядел в пол.

— Чего набычился? — поинтересовался Полуэктов.

— А можно без Бориса Борисовича? — спросил я.

— Не можно. Радоваться должен — он кроме того, что пиромант, еще и рунолог. Лейхенберг, конечно, великий специалист, но сделает только болванку, пусть и наивысшего качества. А вот что в эту заготовку вложить и как запитать это все — тут лучше Козелл-Поклевского у нас никто не справится. Заодно подучишься, — широко улыбнулся директор.

Фамилия у Бориса Борисовича, конечно, говорящая. Ко́зел — это понятно, как ударение ни ставь. Поклевский — тоже вполне очевидно. Поклевать голову ученикам он очень любил. Но вроде как Козелл-Поклевские — знаменитый дворянский род из Великого Княжества Белорусского, Ливонского и Жемойтского... Что он тут забыл, в Пелле? Может — то же самое, что и все мы? Такой же отщепенец? Посмотреть бы, какие магспособности у этих Козелов считаются родовыми...

— Значит, буду радоваться, — обреченно согласился я. — Он меня не убьет?

— Убьет — воскресим. У меня знакомый некромант есть, — несмешно пошутил Полуэктов. И добавил: — У тебя, кстати, тоже!

Просто гребаный комедиант, а не директор. Ну да, да, дед Костя, помимо всего прочего, практиковал академическую некромантию. Даже спецкурс такой читал в Московской Государевой Магической Академии имени Михаила Ломоносова. Уедет на месяц раз в семестр, лекции проведет, семинары на аспирантов оставит, потом еще раз слетает — зачет принять... Он гордился тем, что относится к преподавательскому составу. Бравировал! И ученые степени свои считал чуть ли не самым важным достижением в жизни, а было их у него... Ого-го! Много было. За обычную жизнь и не успеть столько диссертаций защитить... Но маги — они ведь не обычные люди. Маги долго живут! Сколько? А фиг его знает. Мне точно известно, что к деду Косте приезжал один Беклемишев — они вместе сто сорок восьмой день рождения этого не то князя, не то боярина праздновали. Так тот еще бодрый был старикан! Он на спор от груди черного урука десять раз пожал вместо штанги. Старая закалка, сейчас таких не делают!

В общем, я от директора выходил в смешанных чувствах: вроде и не наказали, вроде и амулеты эти мне самому нужны, да и за доставку заплатили полной мерой, как и полагается при сдельной системе оплаты труда… Но перспектива плечом к плечу с Борисом Борисовичем долгими осенними вечерами корпеть над нанесением рун на заготовку меня вообще не радовала. Не нравился мне лысый пиромант — и всё тут! Неконтакт у нас!

А еще — директор ни словом не обмолвился о том, что этот самый гитарист-акробат-скоморох ЗНАЛ, что к Иванову приедет курьер с книгой. И о том, что «Козодоя» моего зоотерики стерегли — тоже ничего не сказал. Казалось даже, что Миху Титова снова используют как живца, и ничего радужного в такой перспективе я не видел.

***

Мне, на самом деле, нравилось это ощущение: пустая общага, пустой кампус, пустые учебные кабинеты. Когда идешь среди всего этого почти в полном одиночестве, чувствуя присутствие других живых душ только где-то на периферии зрения, слуха и обоняния, начинает казаться, что ты и есть главный герой. Что все происходящее — декорация именно к твоей жизни! И последние дни лета давали мне возможность наслаждаться такой атмосферой каждый вечер, когда наемные работники и большая часть преподавателей разъезжались по домам и в кампусе оставалось всего несколько обитателей. Почти полное одиночество. Почти полная свобода!

Это хрупкое ощущение стало стремительно исчезать ровно в тот момент, когда к воротам начали прибывать первые студенты, возвещая о скором пришествии нового учебного года.

Команда Вяземского в полном составе — и парни, и девушки — прикатила на закате. Мощные хромированные круизные байки со стильным обвесом, развевающиеся на ветру волосы, фигуристые девчонки... И все это в лучах вечернего солнца, среди сосновых стволов и зеленых бликов лесной дороги. Стоило признать — юные аристократы выглядели классно! Они останавливали байки у ворот, гомонили, переговаривались, дожидаясь, пока им откроют.

А я смотрел на них сквозь эфир. Особенно — на самого Афанасия. Парень получил вторую инициацию, надо же! Каков везунчик! У него не аура теперь была, а натуральный айсберг. Любо-дорого смотреть, так и сыплет снежинками из самых неочевидных мест... И девчонок с ним рядом — аж две, одна с синими волосами, вторая — с зелеными. Спешились со своих кроссовых байков и жмутся теперь к Вяземскому. Как будто непонятно — почему! Маг второй ступени — это в нашем мире круче, чем фунтовостерлинговый миллионер. Ну и ладно, ну и пусть его! У нас вон тоже Юревич и Розен полноценными магами стали, отличный результат... А я не стал, да. Потому что, похоже, я — не главный герой.

Когда Борис Борисович, дежуривший на КПП, открыл ворота и колонна байкеров-студентов проследовала к парковке кампуса, Вяземский меня увидал и шутливо отсалютовал двумя пальцами от шлема — на галльский манер. Тоже мне, Шарль де Батц, шевалье де Кастельмор, мушкетер и маршал Галлии в одном лице! Подумаешь — инициация! Всего-то и делов — ледышка, которая лупит у него из задницы, теперь стала длиннее и толще!

Конечно, я завидовал. Вот Розену не завидовал и Юревичу — не завидовал. А Вяземскому — да. Как его на поединок теперь вызывать? Уконтрапешит ведь! Молчать в тряпочку теперь, что ли, и в ножки ему кланяться? Не-е-ет! С другой стороны, есть ведь академическая магия, можно что-нибудь придумать.... Например — опять же молчать в тряпочку и слушаться Бориса Борисовича. Единственное средство для пустоцвета против настоящего мага второго порядка — это академическая магия, артефакторика и алхимия, которые при должной подготовке могут сказать свое веское слово... Значит, будем это слово учить.

Пока я шел к нему, Борис Борисович смотрел на меня чуть прищурившись. Ну да, да, у нас с ним сразу не задалось, я его подначивал, он меня дрючил. Но вот если задуматься — мужик он на самом деле не противный, хоть и сердитый. И ниже семерки на его занятиях я ни разу не получал... Может, не так все и плохо?

— Господин Козелл-Поклевский, — церемонно поклонился я. — Юнкер Титов... А, черт! В общем — я сдаюсь. Принимайте капитуляцию.

С юнкером я, конечно, дал маху. Удивительно, как прилипчива вся эта военщина, а?

— Это что еще значит, Титов? — поинтересовался Борис Борисович. — Что это за представление? Вы в артисты подались?

— Ну, меня Ян Амосович отправил к вам, чтобы я под вашим и Людвига Ароновича руководством в индивидуальном порядке постигал азы артефакторики, рунологии и всего такого прочего, что необходимо для создания индивидуального маскирующего защитного амулета — так я понял. То есть нам с вами придется вместе работать, а значит — наш мнимый конфликт не имеет смысла. Конфликтовать можно с теми, от кого не зависишь. Или с теми, от кого можно сбежать, — с напускной уверенностью нарезал я. — А я от вас теперь сбежать не могу, и более того — в связи со спецификой предстоящей работы от вас жизнь моя зависеть будет!

— В логике тебе не откажешь. — Уголок рта Бориса Борисовича дернулся, похоже — он едва заметно улыбнулся. — Но ты ведь и сам только что признал, что конфликт — был, и даже капитулировал. Капитуляция предполагает контрибуцию и...

— Пряники от Эрики Гутцайт, — сказал я. — Лучшие пряники в мире, поверьте. Вы съедите их прямо с пальцами.

— Гутцайт? — Его явно заинтересовало мое предложение. — Это у которого едальня в Саарской Мызе? Как-то я брал у них долму — это было потрясающе!

Хочешь расположить к себе кого угодно — предложи ему еды. Главное, чтобы аллергии на предложенное не было! Но у магов, наверное, не бывает аллергии, так что я кивнул:

— Его племянница. Сигурд Эрикович на нее не нарадуется — в кондитерских делах она мастерица! Вы не прогадаете, если согласитесь.

— Сколько их у тебя? — спросил он, имея в виду пряники, а не Гутцайтовых племянниц.

— Полкило, — соврал я.

Я ведь должен был оставить хоть что-то Авигдору! Если бы я скормил весь пакет Борису Борисовичу, Бёземюллер бы меня убил. И правильно бы сделал. Так что мне следовало срочно накинуть для вредного препода еще что-нибудь в качестве бонуса!

— У меня есть жабий камень, — признался я.

— Та-а-ак! — Глаза пироманта заблестели. — А вот это уже интереснее...

Я сунул руку в карман и достал артефакт. Борис Борисович уважительно поджал нижнюю губу:

— Это из Хтони? Та история с Хранительницей?

— Ага, — не стал отпираться я.

Преподы — сплетники хуже баб базарных, точно все перипетии нашей практики уже обсудили! Козелл-Поклевский погладил свою лысину, а потом наклонился к моему уху и сказал:

— Полкило пряников и снять похмелье с утра перед занятиями. Пять раз.

Вот уж чего я не ожидал, так это подобной просьбы! Ну, в конце концов... Все мы люди! Наверное, и у преподов бывает похмелье! А похмелье — это в первую очередь алкогольная интоксикация. И тут жабий камень действительно может помочь.

— Три раза, — сказал я. — Камень от каждой детоксикации в размере увеличивается.

— Пять раз, и я покажу тебе, как сбрасывать из него накопленную дрянь. — Его аргумент был более чем убедительным, сотрудничество наше стремительно становилось взаимовыгодным.

— Идет! Когда приступаем к работе?

— А вот дежурство мое в девять закончится, и встретимся мы в полдесятого у Лейхенберга, поговорим о заготовке для амулета. Нужно придумать подходящий носитель, чтобы не выбивался из образа... — Он осмотрел меня с головы до ног: джинсы, кофта с капюшоном и кроссовки. — Ах да... У тебя же нет образа!

Все-таки язва он. Я сунул руки в карманы:

— Могу спецовку надеть и каску оранжевую. Образ? Образ!

— Тогда сварганим тебе артефакт из ключа на тридцать два, — предложил Борис Борисович. — На цепочку повесим и на шею наденем. Иди, Титов, пока я мирный договор с тобой заключать не передумал, потому как война с тобой может стать весьма увлекательным занятием!

В этот момент закатное солнце заволокли тучи, птичий щебет за магическим барьером смолк. Мы одновременно вздрогнули и глянули в сторону лесной дороги, которая вела от земской Пеллы к территории кампуса. К воротам подъезжала огромная черная машина старинного вида! У меня сердце пропустило удар, но я быстро справился с собой. Машина принадлежала Клавдию Ермолову! Значит, там была Эля?

— А можно... — заговорил я, но был прерван.

— Можно. — Борис Борисович начинал мне нравиться все больше и больше. — Более того тебе скажу: никого, кроме учеников и педсостава, на территорию я пускать не собираюсь, так что...

Дальше мне объяснять было ничего не нужно. Мы друг друга поняли.

Машина остановилась, Клавдий — тот самый страшный худой блондин — появился с водительской стороны, обошел электромобиль по кругу и открыл пассажирскую переднюю дверь. Сначала показалась туфелька, потом — загорелая стройная ножка, потом — Эльвира: в хаки-шортиках, такой же блузочке и косынке на черных как смоль кудрях. Ах ты черт, ну как же она мне нравилась! Я смотрел на нее через магический барьер и осознавал значение выражения «пожирать глазами».

Девушка и ее брат меня не видели: они некоторое время постояли около машины, что-то весело обсуждая, а потом Клавдий сходил к багажнику, лично достал два чемодана на колесиках и покатил их к воротам, которые, повинуясь воле Бориса Борисовича, начали открываться. Оставив багаж Эльвиры у самой границы кампуса, Ермолов вынес еще и здоровенный кожаный саквояж. Когда створки распахнулись, темный маг, даже не поздоровавшись, спросил у Козелл-Поклевского:

— Есть у вас тут тягловая сила?

Он так и сказал, «тягловая сила»! Ему вообще пофиг было, кто дотащит чемоданы его сестры: робот, голем, человек, горный тролль или сам Сатана. Меня наследник великого темного клана как будто не замечал. Борис Борисович смотрел на Клавдия выжидающе, а потом, не дождавшись желаемой реакции, сказал:

— Здравствуйте.

— А? — удивился Ермолов.

— Привет, Миха! — замахала мне рукой Эльвира, и ее улыбка сияла ярче солнца. — Клавдий, это — Миха Титов! Миха — это Клавдий, мой брат!

Вдруг лицо темного мага подобрело. Появилась очень искренняя, даже какая-то детская улыбка, и он проговорил:

— Господин Титов! Мое почтение и моя великая благодарность! Клан Ермоловых и я лично в долгу перед вами, так и знайте. Официально заявляю — каждый из моих людей и людей моего отца окажет вам содействие при необходимости, в любой из наших резиденций вас примут как дорогого гостя. — Он коротко кивнул головой, обозначив церемонный поклон.

Я сразу не понял, с чего он такой тирадой разразился, а потом как понял! Но Ермолов не закончил, его лицо посерьезнело:

— Любая ваша просьба будет исполнена, если она не нанесет урона чести клана Ермоловых. Вы можете просить прямо сейчас.

Он так благодарил меня за то, что я спас девчонок — в первую очередь Эльвиру, конечно. Понятное дело — и без меня бы опричники их вытащили из объятий аспиденышей, но я-то процесс как минимум ускорил! Свою младшую сестренку этот страшный мужчина сильно любил — это было видно! И выдать такое щедрое, по его мнению, вознаграждение, как покровительство одного из самых опасных кланов Государства Российского — это значило очень, очень сильно меня обрадовать. Даже если это покровительство — разовая акция. По крайней мере, так я понял его слова. Содействие — одна штука, гостеприимство — одна штука, просьба — тоже одна штука. Всего три. А может, и нет, может — или-или? Вполне в духе аристократов, так что скорее всего — последний вариант. Они в таких штуках большие мастера: скормить дичь и делать вид, что осыпали золотом.

Но у меня на этот счет имелось другое мнение. К тому же — Ермолов даже не пожал мне руку при встрече!

— Господин Ермолов, — в тон темному магу проговорил я. — Я бы хотел воспользоваться вашим предложением прямо сейчас! У меня есть просьба, после исполнения которой я буду считать, что мы квиты.

— Ну, ну? — Было видно, что он слегка напрягся.

Я глянул Эльвире прямо в глаза и улыбнулся. Она была очень, очень напряжена — наверное, чувствовала, что между мной и ее братом разве что искры не проскакивали, прямо как у Вяземского в ауре.

— Разрешите, я помогу Эле донести вещи до комнаты? — Я перевел взгляд на Клавдия. — Вот такая моя просьба. Провожу Эльвиру до общежития. Побуду тягловой силой. Доставлю в целости и сохранности — и ее, и чемоданы. Даже не сомневайтесь.

— М-да? — Он был явно ошарашен.

— Тем более — на территорию кампуса пропускают только студентов и педсостав, да и в связи с вечерним временем других помощников найти будет затруднительно, — припечатал я. — А Борис Борисович с поста отлучаться не может.

— Ни на пядь! — оскалился пиромант.

Ему нравилась вся эта ситуация.

— Это все, что вам нужно? Ваша просьба — отнести чемоданы моей сестры к порогу ее комнаты? — уточнил Клавдий, с недоверием глядя на меня. — Проводить ее?

— Ну да. — Я улыбался. — Вот такая просьба у Михаила Титова к великому клану Ермоловых.

Я щелкнул пальцами, и багаж Эли взлетел в воздух и закружился в вальсе над нашими головами.

— Разрешаю, — церемонно проговорил он. — Эля — на пару слов.

— Миха, подождешь меня за воротами? — Она потерла нос ладошкой, явно пребывая в некоторой растерянности.

— Нет проблем, — сказал я. — До свидания, господин Ермолов!

Клавдий снова не пожал мне руку, только кивнул. Задолбал он с этими кивками уже, посмотрите вы, какая цаца! Но настроение у меня все равно было на уровне, я удерживал эфирными нитями чемоданы в воздухе, стоя рядом с Борисом Борисовичем, и глядел, как Эля прощается с братом. Препод наклонился ко мне и уголком губ сказал:

— Все правильно сделал.

А я и сам это знал.

Когда Клавдий сел в машину и уехал, а ворота закрылись, Эля подошла быстрым шагом, не стесняясь Бориса Борисовича взяла меня под локоть и сказала:

— Ну, пойдем?

— Пойдем!

Чувствовать ее прикосновения, ее близость было очень приятно, мне хотелось смеяться и даже пританцовывать. Каблучки ее туфелек так и цокали, мы посматривали друг на друга искоса и улыбались.

— Признавайся теперь, что это было? — спросила Ермолова, когда мы прошли по аллее шагов двадцать.

— Ну, — на секунду я замедлил шаг, — я сказал, что донесу тебе чемоданы до комнаты, и что провожу тебя, и доставлю в целости и сохранности, так?

— Ага! — Она стрельнула на меня глазками из-под пушистых ресниц.

— Но я ведь не сказал, когда именно я это сделаю и каким маршрутом мы пойдем?

— Хитрец! — констатировала девушка. — И что ты предлагаешь?

— Предлагаю весьма продолжительную прогулку по вечернему кампусу. — Я сделал широкий жест рукой. — Закат, первые звезды, романтически парящие чемоданы над головой, длинные разговоры про всякую фигню, куча неловких моментов, обнимашки...

— «Обнимашки»? — Она повернулась ко мне. — А давай с них начнем, а?

— А? — удивленно уставился на нее я.

— Миха-а-а-а, я так по тебе скучала! — И Эля натуральным образом прыгнула мне на шею и обняла, прижавшись всем телом и зарывшись носом куда-то мне за воротник.

И, ей-Богу, приподняла ножку, как в кино! Очень красиво! А я что? А я ее за талию приобнял и был одуреть какой счастливый.

Глава 5. Начертательная магия

Линейка на 1 сентября — неотъемлемая часть учебного процесса, наверное. Я об этом только по слухам мог судить: у меня линеек пока что не было ни одной. На индивидуальном обучении такие церемонии не полагаются, а в интернате коллективные построения в спортзале каждый день проходили и представляли собой классическую вздрючку. Тех сношают по одному поводу, этих — по другому, этому такие штрафные санкции, тому — другие. И все — публично, чтобы ты не только наказание получил, но еще и говном себя почувствовал. А вот так, чтобы хорошая погода, стройные ряды нарядных парней и девчонок, гимн, знамена, концертные номера и проникновенная речь директора... Такое я наблюдал впервые.

— Равнение на знамя!

Грянул марш Ертаульного полка, два плечистых парня внесли алый стяг с золотым двуглавым орлом. Красиво шли, чеканили шаг, филигранно развернулись у трибуны, щелкнули каблуками, замерли... Потом зазвучали гипнотические ноты государственного гимна — «Творения царева». Иоанн Четвертый, кажется, вложил в музыку и строчки толику своего ментального дара, так что у всякого подданного династии Грозных при первых же звуках в сердце поселялась мрачная и непреклонная решимость жить на Руси, драться за нее и помереть тут же, среди родных березок. Это вообще могло считаться мировым феноменом — из Государства Российского не было эмиграции как таковой. Только по работе или с точки зрения туризма, на время — и сразу же обратно, к этим самым родным березкам.

А к нам — ехали. Вон сколько эльфов в Ингрии, например. И далеко не все из них наши, русские лесовики...

Не знаю, кого как — меня на линейке прямо до печенок пробрало в плане патриотизма. Да и остальные вроде бы прониклись — стояли с вдохновенными лицами. Ну а как? Знамя в лучах солнца развевается, директор рассказывает о том, как мы должны быть благодарны Государю и Отчизне за то, что у нас тут поддерживают талантливую молодежь независимо от пола, финансового благополучия и социального происхождения. Мол, Россия — страна возможностей, наша сила в многообразии, мощь — в дисциплине, несокрушимость — в единении под крылом великой династии Грозных, выше нас только звезды, круче нас — только горы, да и то не все! Парни плечи расправили, девчонки в струнку вытянулись...

И я вот вроде как и понимал, что нас сейчас обрабатывают ментально: у меня полки в Библиотеке скрипели и книжки двигались, освобождая место для многотомника под названием «Как же сильно я люблю Родину» и огромного фолианта «Тысяча причин, почему я готов умереть за Государя», — но оно вроде и без магии вполне все логично складывалось. Потому что никакая накачка не сработала бы, будь она нам совершенно чуждой и противоестественной... Ан нет, резонов тут было более чем достаточно, потому и цепляло очень сильно.

Только идиот не понимал, что Россия в нашем мире — действительно одно из самых комфортных для жизни государств — если говорить не только о верхушке избранных (как эльдары в Авалоне или османы в Высокой Порте). Да, да, среди аристократов попадались удивительные мерзавцы, но чаще всего на них все-таки находился кол в задницу. У нас, в конце концов, было куда бежать! Даже кабальный крестьянин из юридики самого мерзкого клана мог, скажем, завербоваться в армию, и ни одна падла не смела ему в этом помешать! Или переехать на границу Хтони — вместе с семьей — и с оружием в руках обосновать свое право на свободу... И самое главное, каждый рабочий из земщины, сталкер из сервитута, земледелец-арендатор из юридики или программист из опричнины точно знали: Слово и Дело Государево обязательно доберется до всякого, кто путает берега и начинает считать себя выше закона и выше Династии. Такое понимание дорогого стоило, и далеко не в каждой стране мира оно существовало.

— Михаэль! — ткнул меня в бок Руари. — Ты чего? На лекцию идем!

— А? — Я моргнул. — Задумался о любви к Родине, хорошем царе и плохих боярах. Куда идем?

— Поня-а-атно, — покосился на меня эльф. — В аудиторию четыре-пятнадцать, у нас там введение в начертательную магию.

— Так надо в общагу сбегать, тетрадки взять... — растерялся я.

Я-то думал, что у нас перерыв будет, хоть очухаться дадут! Ан нет — учеба начиналась без паузы.

— Не надо никаких тетрадок! Подарок от шефа! Ты что — всё прослушал? — удивился эльф. — Феодор Иоаннович к началу учебного года всем из личных средств канцелярские принадлежности закупил!

Нет, ну конечно, со стороны Федора Ивановича это — благородно. Понятно, что Вяземскому, например, такие подачки как мертвому припарки, а вот любому выходцу из земщины или, скажем, даже мне (если вспомнить, каким голодранцем я был пару месяцев назад) пачка тетрадей, упаковка ручек и карандашей и всякие линейки-транспортиры очень сильно облегчали жизнь!

— Класс, — сказал я. — Это он здорово придумал! Повезло нам с шефом!

— Ага... — Тинголов кивнул. — Хотя термин «повезло» здесь, кажется, не совсем подходит.

Мы шли буйной толпой к учебному корпусу, разговаривали, кто-то — смеялся. Большая часть ребят приехала с утра, прямо к линейке, и попала, что называется, с корабля на бал, едва успев бросить в комнаты вещи и переодеться в форму. Так что теперь все общались, активно делясь летними впечатлениями и новостями.

Много было и новеньких-младшекурсников: костяк учебных групп, как я понял, всегда составляли ребята из сервитутов и земщины, которые приходили в колледж по царевичевой квоте из специальных социальных центров, и дворянские дети, инициировавшиеся за время летних каникул. Те группы, что соответствовали шестому и седьмому классам общеобразовательной школы, были традиционно маленькими, основное пополнение приходило в восьмом-девятом классах, меньшая часть — в десятом. Таких, как я, перестарков в колледже училось исчезающе мало.

— ...из двустволки летучих мышей сбивать! Дуплетом! — возбужденно рассказывал Антон Басманов — он проходил практику вместе с Вяземским.

— У вас хоть двустволки стреляли! А у нас — никакого огнестрела, прикинь? Как на Балканах во время войны! — размахивал руками Кирилл — конопатый кулачник. — Как рыцари ходили, в доспехах и с мечами, рубали кракозябр!

— ...идет по линии прибоя настоящая юрас велна санс, и кровь из пасти капает! Я ей под ноги из подстволки — а ей хоть бы хны! С перепугу про магию забыл, уже потом заклинаниями забросали, но она в двух шагах была, вот как от меня до тебя, прикинь? — чуть ли не кричал светловолосый высокий парень из команды по киле. — Я такой хренотени никогда еще не видел!

Я сунул руки в карманы и помалкивал. Наши, из группы Розена, не особенно торопились делиться впечатлениями о событиях, произошедших в Черной Угре, все больше переглядывались между собой, и девчонки — тоже. Я давно заметил: те, кто в самом замесе побывал, не склонны трепаться с кем попало по этому поводу. Или вообще молчат, или между собой обсудят — и хватит. Меня догнала Ермолова, слегка оперлась ладошкой на мое плечо, поднялась на носочки и спросила на ушко, шепотом:

— Сядем вместе?

— Только если обещаешь, что мы наконец поговорим как нормальные люди, м? — Конечно, я хотел сесть с ней, но и дальше играть в Ромео и Джульетту мне не улыбалось.

А в остальном — мне было пофиг, что ребята подумают, если честно. Пацаны точно станут говорить, что я подкаблучник и Эля из меня веревки вьет. Ну и ладно! Тем более ничего Ермолова не вила, просто она — девчонка, у них постоянно в голове сплошной фейерверк. Но так даже веселее!

— Хорошо, хорошо, — сказала Эля, и дальше мы шли рядом.

***

Если честно,с Элей сидеть — сплошное удовольствие. Не в смысле там, что она красивая и всё такое, это же и так понятно. А в смысле — учиться здорово, конспекты писать, за рассуждениями и каляками-маляками препода на доске следить. Ермолова ведь старательная и умненькая, и если чего-то там я прозевал, то можно было к ней в тетрадку посмотреть и увидеть эту самую «вписанную в окружность гексаграмму, ориентированную лучами на шесть известных вам эпицентров ближайших Аномалий», которую препод уже стер с доски в порыве педагогической страсти, ибо «и так понятно, едем дальше!»

А еще у нее всегда всё было: мягкая стерка, корректор, запасная ручка, линейки — прямая и волнистая, даже специальные трафареты, с помощью которых многие начертания рисовались на раз-два, очень быстро. Такие штуки в «шефском наборе» не водились!

Нет, нельзя сказать, что я у нее прямо списывал. Я ж не совсем туповатый, я нормальный и тоже в принципе шарил в планиметрии и стереометрии, да и термины типа «парцелляция эфира», «юстировка потоков», «амплификация словесных конструкций», которыми любили щеголять некоторые педагоги, давались мне гораздо легче, чем Эле. Все-таки библиотека деда Кости содержала совсем не любовные романы и детективчики, а литературу, в основном, посерьёзнее. А Ермолова трудами древних ученых мужей не очень увлекалась, она любила книжечки полегче, так что и я порой мог ее выручить.

— Переведи на русский? — иногда просила она.

— Парцелляция — разделение, юстировка — отладка, амплификация — усиление, — шептал я.

— А чего сразу нормально не сказать? — Ее бровки скептически поднимались.

И я был с ней полностью согласен, есть же много хороших русских слов!

В общем, команда у нас получилась что надо. К тому же и Эля, и я считали, что хорошо учиться — это круто. В конце концов, мы прошли хтоническую практику и понимали, что от полученных знаний может зависеть наша жизнь. И потому сидели на первой парте, слушали преподов, писали конспекты и обсуждали, как эту самую фокусирующую эфир гексаграмму можно использовать — например, для зарядки амулетов без использования собственного резерва. Или наоборот — для пополнения этого самого резерва, если сражаться придется с настоящим магом второй ступени. Инициация Вяземского крепко сидела в моей голове...

— Титов! Ермолова! Что вы там постоянно шепчетесь? — рассерженно стукнул мелом по доске Витал Наталыч.

То есть — Виталий Анатольевич, матерый опытный препод, настоящий кандидат магических наук и пустоцвет Бог знает какой специализации, который и вел начерталку.

— Ой, — сказала Ермолова и отстранилась от меня, приняв позу прилежной ученицы.

— Виталий Анатольевич, а мы пополнение резерва обсуждаем, честно! — вскочил я. — Пытаемся понять, подействует ли гексаграмма на одушевленный объект. С амулетами и накопителями понятно, активировал — и радуйся, а вот если...

— Серьезно? — Очки на носу преподавателя подскочили. — И какие мысли, что надумали?

На фига ему очки? Для солидности? Или это артефакт какой-то? Но вслух я, конечно, такое спрашивать не стал.

— Наверное — можно, — переглянулись мы с Элей. — Наверное, если руну Наутиз поменять на Гебо, а вместо Перто поставить Манназ — должно сработать!

— Нужду — на Дар, Тайну — на Человека? — Витал Наталыч явно подобрел и оглядел аудиторию. Настоящим педагогам всегда нравится, когда ученики живо интересуются предметом, даже если из-за этого громко треплются. — А что остальные скажут? Достаточно этого будет?

Остальные встрепенулись и стали обсуждать перспективу пополнения личного резерва маны-саирины. Получается, никто, кроме нас с Ермоловой, среди одногруппников о таком и не задумывался.

— Уруз, — сказал умник Серебряный. — Нужен еще Вызов, иначе ничего не начнется, если мы хотим, чтобы мана пошла в одушевленный объект. Наверное, нужно менять Йеру на Уруз... Или нет?

— А давайте попробуем! — взмахнул мелом в руке препод. — Кто из вас, разговорчивых, смелый? Титов — ты мужчина, тебе и отдуваться! Давайте все сдвинем парты к стенам, освободим место в центре! Ермолова — доставай смартфон, координаты эпицентров шести ближайших Аномалий с тебя, Серебряный — высчитаешь азимут, остальные записывают. Титов — тебе надо исчерпать твой резерв, если хочешь быть подопытным. Справишься?

— Справлюсь. Отставить таскать парты! — провозгласил я. — Все к стенам, работает профессионал погрузочно-разгрузочных работ! Считаю до пяти, далее — кто не спрятался, я не виноват. Один! Три! Пять!

Сколько весит парта? Килограмм десять, ну — пятнадцать. Она не тяжелая, она — неудобная. Но мне-то пофиг на неудобство. Мебель принялась вальсировать по аудитории, вызывая визг девчат и незлые ругательства со стороны парней. Все-таки большая часть магов — стихийные, а телекинез — специализация хоть не очень уж редкая, однако и распространенной ее не назовешь. Примерно один из сотни, где-то на уровне с электрическими и природными магами (если не считать эльфов). Так что впечатление я произвел: пять парт за раз, порхающие в воздухе, кого угодно удивят.

Я старался все делать тихо, но получалось откровенно фигово, мебель гремела при приземлении, да и одногруппники давали шуму. Потому через пять минут, когда осталось перенести пару стульев, в дверь заглянул Ян Амосович.

— Виталий Анатольевич, что у вас тут происходит? — с живым интересом спросил он.

В голосе директора не было ни тени агрессии, он знал, что может положиться на своих преподавателей в плане учебного процесса. Сорванный урок — это не про Экспериментальный колледж, тут такого в принципе не случалось.

— О! Ян Амосович! — обрадовался препод. — А помогите мне экран сделать! Боюсь, пол повредим... Тут Титов с Ермоловой предложили при помощи гексаграммы заполнить резерв маны у отдельно взятого пустоцвета, представляете?

— Да что вы говорите? — развеселился директор. — Какая свежая мысль! Просто поразительная креативность! Ну давайте, давайте попробуем! Только-только начали изучать курс начертательной магии — и уже фонтанируют идеями... Перспективная молодежь растет, а?

Издевался он, точно. Но это, похоже, только я понял. Думаю, в каждой группе ежегодно такие или похожие эксперименты проводили, может быть — не прямо в сентябре, но тем не менее. Вон как лихо всё у этих двух дядечек получилось: директор обошел аудиторию по кругу, в каждом углу изобразил мелом на стенах и на полу какие-то закорючки, и всякий, кто догадался глянуть через эфир, увидел странную зеркальную пленку, которая замкнула учебный кабинет как бы в пузырь.

— Готово! — провозгласил он. — Снаружи эфирные потоки к нам поступать могут, но все, что будет происходить в аудитории — останется здесь.

— Молодые люди — прошу вас! — сказал Виталий Анатольевич.

Мы как-то сразу решили, кто и что будет делать: Максим обозначил направления лучей, отметил исходные точки и отошел в сторону. Эля взяла несколько мелков и чуток похулиганила — в ее руках они мигом окрасились в разные цвета: розовый, желтый, синий, зеленый... Большая линейка и циркуль тоже преобразились, раскрасившись под хохлому и обзаведясь несколькими затейливыми деталями, которые при этом не мешали работе. Подмигнув мне, девушка изящно изогнулась и стала чертить гексаграмму прямо на полу. Чертеж она запланировала такого размера, чтобы в центре мелового разноцветного могендовида человек мог стоять вполне комфортно. Я усилием воли заставил себя отвлечься от созерцания притягательного силуэта подруги, подхватил мелок и стал выписывать на вершинах звезды руны: Гебо, Манназ, Уруз, Иса, Райда, Соула и Наутиз. Наутиз-нужду я оставил, все-таки основной посыл действа — это восполнение нужды в мане, а не что-то там еще.

— Кто будет подопытным? — спросил Полуэктов.

— Я! — выкрикнула Эля внезапно.

— ...я! — с опозданием поднял руку я.

— Ну, значит — сначала девушка, а потом и молодой человек, — потер руки Виталий Анатольевич, как будто забыв свои слова о том, что «отдуваться» должен только я. — С вашего позволения, я вот тут уголок поправлю — не замыкается...

— Вита-а-алик! — погрозил ему пальцем Полуэктов из угла, хитро блестя глазами. — Пусть дети развлекаются! Мы ведь не дадим им убить друг друга, а с остальным лекари справятся, вон у нас какой Розен могучий из Хтони вернулся...

Мне такая перспектива не понравилась, и потому мы с Ермоловой при полной поддержке одногруппников еще раз пробежались по чертежу и все довели до совершенства.

— Приступим! — сказала Эля и шагнула в центр чертежа. А потом пальчиком показала на тот самый Уруз и проговорила: — Initium factus est!

Если смотреть через эфир, то от ее пальца отделился крохотный светящийся сгусток и полетел к руне, а если обычным зрением — то просто зарябил воздух, как над асфальтом в жару. Мана попала в древний символ, он вспыхнул, следом за ним засияли неярким светом лучи — каждый в цвет мелу, которым был начертан. Загорелись одна за другой остальные руны... Эфир действительно начал упорядочиваться, с ним действительно произошла парцелляция и юстировка, не без этого! Ермолова стояла в центре гексаграммы и, прикрыв глаза, прислушивалась к своим ощущениям. В какой-то момент волосы ее наэлектризовались и эдаким кудрявым черным одуванчиком распушились во все стороны.

— Ого! — Девушка мигом пригладила прическу и удивленно заявила: — Сработало! Виталий Анатольевич, действует! Все, что я на мел потратила и на линейку — вернулось! Немного, конечно, но это сработало! Можно пробовать дальше!

Эля шагнула в сторону от потухшего чертежа и с горящими глазами заговорила:

— Слушайте, а если сделать не шесть, а двенадцать звезд? И кроме Аномалий — сориентировать на магнитные полюса и места силы? Ребята, начерталка — классная вещь! Это если все продумать, то...

Она покачала головой, директор и препод улыбались, студенты шумели и переговаривались. Каждый понимал, что значит увиденное: размер резерва и способность к манипуляции объемами энергии по большому счету и были теми критериями, которые отделяли цивильного от пустоцвета, а пустоцвета — от настоящего мага. И волшебная наука, в том числе — начертательная магия, — давали возможность эту разницу нивелировать. Все, как в учебнике Пепеляевых!

— Не бойтесь экспериментировать, — благодушно проговорил Полуэктов. — Особенно — если эксперимент основан на опыте ваших старших коллег и на точном расчете. Думаю, можно стирать чертеж и возвращать парты на место.

— Нет, — сказал я.

— Титов! Снова эта твоя галиматья? Что значит — «нет»? Посмотрите на него, Виталий Анатольевич! — всплеснул руками Ян Амосович. — У него иногда как будто клин в голове. «Нет»! Подумать только...

— Так это ведь я парты убрал! Я могу и обратно поставить — нужно только резерв восполнить! — резонно заметил я.

Вообще-то мой резерв не опустошался до конца. По ощущениям — я вообще никогда его не использовал полностью и окончательно, всегда плескалось что-то «на донышке», если можно так выразиться. И казалось мне, что этого «на донышке» и на парты хватит. Но как и в случае с менталистикой — дурак я, что ли, карты раскрывать? На практике вон, во время моей работы «батарейкой», Голицын тоже периодически странно на меня посматривал, но ничего не говорил. И я не буду!

— Ну-ну, — сменил гнев на милость Полуэктов. — Становись в центр, только чертеж не задень...

Я не задел. Встал в центре, подумал, стер руну Иса и вместо нее добавил Эйваз, которая могла обозначать кроме буквального «лошадь» еще и в принципе более эффективное достижение цели. И вопросительно уставился на директора. Тот пожал плечами. Я посмотрел на Виталия Анатольевича — он кивнул. Ну я и жахнул:

— Initium factus maximum est!

И почувствовал, как эфир задрожал. И на фига я этот «максимум» и «лошадку» добавил-то? Он же сказал — экспериментировать с точным расчетом, а я... Я сотворил очередную дичь. По наитию!

Теперь же я видел, как потоки маны устремляются к нашему кабинету из земных глубин, с небес, с кончиков ветвей деревьев, от рукомойника, из которого внезапно полилась вода, из розетки, которая начала искрить... Руны полыхали, гексаграмма сияла, в меня вливались сумасшедшие объемы магической энергии, вокруг все тряслось, мебель прыгала по полу, народ пребывал в полном одурении... И я тоже, если честно! Хлопал глазами и никак не мог понять — какого фига мой резерв еще не забит? Точно так же, как обычно у меня что-то оставалось «на донышке» — так и теперь, мана все лилась и лилась в меня сквозь канал, проложенный гексаграммой, но до«горлышка» так и не доставала!

— Processum consummare! — рявкнул Полуэктов, внезапно оказавшись рядом со мной, и топнул ногой, стирая одну из линий могендовида. — Заканчиваем представление!

«Дзин-н-н-нь!» — раздался звук порвавшейся струны в воздухе, а потом по всей аудитории стали вспыхивать и истаивать разноцветные искорки. Пуф! Пуф! Пуф!

Как будто фейерверк запустили! Красотища, наверное. На самом деле — невостребованная мана так перегорала, оставляя после себя ощущение праздника. Ну и грядущей нахлобучки, понятно...

— Вот уж заставь дурака Богу молиться... — под нос проворчал директор, когда эфир утихомирился и гул голосов по всему учебному корпусу стих. — Ну все, хватит экспериментов. Титов — ко мне в кабинет!

— И я с ним! — подкинулась Эля.

— Ермолова? А ты чего? — удивился Полуэктов.

— А мы вместе! — запальчиво проговорила девушка и тут же зарделась: — В смысле — вместе виноваты!

— Я, конечно... Э-э-э-э... Ну вы, в общем-то, не очень виноваты. — Ян Амосович несколько растерялся, а потом махнул рукой. — Давайте, ребята, все выходим из класса, у вас перерыв десять минут. Титов остается парты расставлять, а ты, Ермолова, чертеж смой. И ручками, ребята, ручками! Никакой магии, даже и не думайте! Магия — после занятий. Как только лекции окончатся — жду вас на площадке номер семь, будем излишки сбрасывать... И ничего на вечер, кроме этого, не планируйте, у Титова на «излишки» уйдет часа четыре, не меньше!

Глава 6. Разговор на лавочке

Я вышел из мастерской Лейхенберга в совершенно зачумленном состоянии и хватал воздух ртом, как рыба.

Все дело в том, что Людвиг Аронович и Борис Борисович задолбали меня до последней крайности: они ведь один другого лучше, две умные головы, один я тупой. Сначала эти дядечки бесконечно спорили о свойствах сплавов и тонкостях присадок и жидкостей для закалки. Потом решали, что лучше использовать, чтобы не нарушить вибрации эфира: кузнечный горн, алхимический атанор, газовую горелку или магическое пламя. После этого оба великих специалиста долго обсуждали тип и форму будущего артефакта — чтобы и красиво, и практично, и с точки зрения носкости вопросов не возникло.

А я сидел и пялился то на одного, то на другого, у меня даже в глазах стало рябить. Когда маг и кхазад пришли к консенсусу и решили, что священнодействовать мы будем над созданием металлического браслета, то вдвоем начали шпынять и поучать меня, и не думая приступать к работе. Они даже базу под это подвели, магнаучную: артефакт куда лучше будет откалиброван и заточен именно под меня, если я сделаю его сам! Под их чутким руководством, конечно.

Два умудренных опытом ученых мужа сидели в потертых креслах, пили кофе из облупленных кружек (благо — не чай) и командовали мной в стиле «стой там — иди сюда!», «возьми, но не трогай» и «делай медленно, но чтобы быстро». Знаете, как это страшно бесит?

Целый час я отмерял кусочки неведомых мне материалов — слитки их напоминали что-то вроде толстой проволоки — и отделял при помощи лазерного ювелирного резака, который походил на маркер с проводом в казеннике. Потом — взвешивал эти огрызки почему-то на аптечных весах с двумя чашечками. Не на электронных, которые стояли тут же, а на вот этой вот архаике! Потом — плавил компоненты в специальных плошечках фиг знает из какого кристалла. В качестве компромисса между двумя великими знатоками часть плошечек нагревалась на горелке, другие — в атаноре, третьи — на зажженном Борисом Борисовичем в каком-то горшке неугасимом огне. После — смешивал расплавленные вещества: в строгом порядке и с определенной скоростью, тщательно помешивая какой-то витой костяной штуковиной. Рогом единорога? Берцовой костью хоббитца? Волосом из ноздри бразильского мегабобра? Понятия не имею, но жидкий металл и прочие расплавы с этой мешалки просто стекали, не причиняя ей ни малейшего вреда. И все то время я орудовал под аккомпанемент язвительных комментариев и едких шуточек двух противных дядек... Конечно, я все делал не так, и гореть мне за порчу материалов в аду, и получится у меня фигня на постном масле, а не артефакт с маскировочными и защитными свойствами!

А в итоге, когда настало время заливать металл в форму — выяснилось, что формы никакой и нет! Ее еще изготовить предстоит. Непревзойденные наставники и мастера артефакторики переглянулись и решили, что продолжим мы в другой раз. А пока довольно будет и изготовления слитка, который подойдет для дальнейшей работы. Я внутри себя позлорадствовал: затупили они знатно, конечно, — но виду не подал, потому что хотел свалить из мастерской поскорее.

***

Я, когда на крыльцо вышел и глянул на часы на смартфоне — обалдел! Два часа там промаялся, и вот теперь выбрался, и пытался понять, на каком вообще свете нахожусь. Казалось — на том. Не на этом — точно. На этом так над людьми издеваться не положено!

— Миха-а-а! Завтра на трене ждем тебя! — Меня увидели пацаны с кулачки, которые шли вроде как с турничков. — Скоро чемпионат стартует!

— Да-а-а... — вяло откликнулся я.

Я б лучше раза три с ревельцами подрался, чем в жернова двух знатоков артефакторики снова попасть...

«Тилинь!» — дал знать о себе смартфон, я глянул на экран и обнаружил там сообщение от директора, короткое — с адресом.

«Васильевский остров, 4-я линия, 52/2, посылка в приемной, доставить завтра к 16:00».

— Поня-а-атно, — протянул я. — Покатаемся!

— Мин херц, — сказал Лейхенберг, выходя из дверей своей берлоги с довольным видом. — Пора бы и списочком заняться. Люди ждут!

— Займемся. — Мне оставалось только кивнуть. — Завтра, после шестнадцати часов.

— Если хочешь — подходи завтра часам к семи на КПП, я буду дежурить, — заявил Борис Борисович, также покидая обитель кхазада. — Расскажу тебе, в чем была твоя ошибочка в плане выбора рун у Виталия Анатольевича на занятии.

— Постараюсь, — обреченно согласился я. — Ошибочки в выборе рун стоит, конечно, исключить.

— Миха-а-а! — раздался девичий голос откуда-то со стороны главной аллеи. — Ты тут?

— Тут! — А вот сейчас я сильно обрадовался, даже второе дыхание появилось, это ведь была Эля. — Иду!

Эля — это праздник, конечно. А в остальном ситуация превращалась в какой-то кабздец, если честно. Казалось — моя голова взорвется от обилия дел и занятий, которые валились со всех сторон! И, что характерно, мне все это нравилось, все казалось жутко интересно, и ничего не хотелось бросать! А ведь еще и учебу никто не отменял, и факультативы, и... И личную жизнь тоже.

Личная жизнь ждала меня в свете фонаря и переминалась с ноги на ногу. Ножки, кстати, заслуживали отдельного внимания: стройные, загорелые, в босоножках на каблуках и со шнуром, оплетающим изящные голени. И юбочка клетчатая совсем на них смотреть не мешала, даже наоборот.

— Эля! — сказал я, старательно глядя ей в глаза. — Ты потрясающе выглядишь.

— Миха, — откликнулась Ермолова, улыбаясь. — У тебя чумазое лицо. Иди — вытру?

И достала из рюкзачка влажные салфетки, и стала тереть мне нос и щеки. На каблуках она была со мной почти одного роста, и это казалось мне странным и притягательным одновременно.

— Ты откуда? — спросил я.

— С танцев! — заявила она. — Только вещи в комнату бросила, в душ сходила и пошла тебя искать. Все думала, думала, пока танцевала... А ты откуда?

— А я от этих двух несносных... — Я оглянулся и увидел, что они все еще стоят на крылечке столярки и смотрят на нас, кажется, с одобрением. — …Уважаемых и авторитетных мужчин! Я ведь курьером работаю теперь, значительный карьерный рост по сравнению с подсобником, а? Вот кое-какое снаряжение делали, специальное...

— Снаряжение для курьера? — округлила глаза девушка. — А что ты доставляешь?

— Например — волшебные книги! — Я взял ее под руку, и мы пошли по аллее. — Ты не поверишь, я, когда в Ингрию на Тверскую книжку завозил, та-а-акое видел! В общем, в доме номер один на этой самой улице Тверской есть Башня, и там живет один эстет...

Никакой секретности вроде как не существовало, точнее — она существовала, но только до момента передачи посылки из рук в руки. А после этого — рассказывай что угодно, если только клиент не закажет режим конфиденциальности. В общем, я описывал свои приключения, даже мутантов и киборгов, только про менталистику и лечение Динки ни слова не сказал. А Эля смотрела на меня широко открытыми глазами и, похоже, верила. А чего не верить-то, я же не врал! Я недоговаривал — это да.

Но, в конце концов, я ведь ссылался на Полуэктова, а ни один студент с этим шутить не станет.

— Офигеть какая у тебя интересная жизнь! — сказала Эля. — Я вот постояла послушала немного — ну, там, на аллее... От тебя все чего-то хотят! Спорт, работа, артефакты, учеба, еще эти твои дела с Людвигом Ароновичем...

— И это еще не все, — вздохнул я. — Есть еще две просто невероятные вещи, которые со мной происходят!

— И-и-и-и? — Она даже отстранилась на секунду. — Скажи, скажи?

— Я, похоже, опять влюбился, а еще за мной следит отец, которого я ни разу в жизни не видел! — оттарабанил я.

— Что-о-о-о?

— Отец, говорю, следит!

— Да я не... В каком смысле — «опять»? — Она пыталась смотреть на меня строго, но получалось не очень, ее глаза так и лучились смехом.

— Ну, один раз весной, и один раз — сейчас. — Я улыбался, от дурацкого настроения после издевательств Бориса Борисовича и Людвига Ароновича и следа не осталось, теперь у меня внутри все горело и прыгало. — И оба раза — в тебя!

— Титов, эта твоя откровенность меня иногда даже пугает, если честно, — призналась Эля. — Хотя я на нее, в общем-то, и повелась. Нет! Сразу мне понравились твои глаза, потом — запястья, а потом — вот эти твои разговорчики. Но купилась на манеру общения, это точно! Потому что... Мало ли на свете парней симпатичных?

— Мне откуда знать? — удивился я.

— В каком смысле? — захлопала глазами Ермолова.

— Я в симпатичных парнях не разбираюсь! — пожал плечами я. — По мне, так если пацан не ведет себя как быдло, не говнистый, не вонючий, и может трепаться о чем угодно, и работу с ним делать можно... Ну, шланговать не станет, я об этом — то вот такой парень и симпатичный!

— А! Ты про это! — успокоилась Эля. — А девчонок — много симпатичных, как думаешь?

Я тут же вспомнил Хорсу. И мне стало неловко. Но ответил сразу, потому что тупить — последнее дело:

— Красивых — много, особенно в колледже. Тут почти все красивые. Но симпатичных — мало. Вот с тобой было сразу ясно: ты совершенно незнакомому парню сразу помогла, в смысле — мне. И учишься хорошо, то есть — ответственная. А еще танцуешь, а я знаю, сколько труда — танцевать красиво научиться... Офигеешь просто! Кулачный бой там где-то рядом стоит и переживает...

— Ничего себе, — потерла она нос ладошкой. — Такие вещи говоришь!

— ...и смешная. И дар у тебя — трансформация, это о чем-то да говорит! Но вообще — я понял, что не зря влюблялся, когда ты в Хтони не стала прятаться, а со мной пошла с дробовиком. И потом, на начерталке — когда вписалась за меня перед директором.

— А до этого думал, что зря? — с явным напряжением в голосе спросила она.

— Ага, — признался я. — Вообще — оленем себя считал тупым. Я же слышал, что вы с Анастасией Юрьевной про меня говорили в беседке, на выпускном... Я тогда Людвига Ароновича искал по всему кампусу, вот и...

— Бли-и-и-ин! — сказала она и спрятала лицо в ладонях. — Пошли где-нибудь сядем? А то что-то мне прямо нехорошо.

— Давай, — кивнул я. — Ты только не убегай, ладно?

— Не убегу.

Вообще-то мне было уже наплевать, что она там в беседке говорила, хотя я все и помнил очень хорошо. И про то, что я обычный сирота-пустоцвет, а она — из великого клана, и про всякое такое прочее. Сейчас-то она шла рядом со мной, значит, теперь ее такой расклад не смущал. А на остальное — пофиг!

— Это наша лавочка, — обрадовалась Эля. — Мы тут с тобой к экзаменам готовились.

— Точно! — Мне тоже стало приятно. — Давай садись, а я положу тебе голову на колени.

— Ну уж нет! Это ты садись, а я — положу, потому что я тебе все буду рассказывать! — Аргумент был странный, но он сработал, хотя я и переживал, что она почувствует мое состояние.

В общем — пришлось класть ногу на ногу, потому что потому! Что делать — физиология молодого человеческого парня такова и никакова больше, но это не делает меня каким-то скотским животным. Я ведь не собираюсь никак свое состояние доводить до финиша, перетерплю уже, куда деваться... Я воспитанный! Хотя, конечно, довести тоже был бы не против, что уж там говорить...

Эля наконец устроила свою кудрявую головушку у меня на коленях, вздохнула, закинула ноги на подлокотник лавочки, поправила юбочку — настолько, насколько это было возможно — и начала:

— Так вот… — Ее ножки в неровном желтом свете фонаря смотрелись просто отпадно. — Миха! Куда ты смотришь?

— На твои ножки, — сказал я. — Я бы так тебя и съел, если честно.

— Так. — Она изогнулась, повернула голову и посмотрела на меня. — Вообще-то... Вообще-то... Хм! Но не сейчас еще.

— А? — Я боялся, что ослышался.

— Бэ! — показала язык она. — Будет мне восемнадцать, выйду из клана, стану Кантемировой, как мама — и всё, вольная птица! Раз ему за меня неловко и стыдно, чего я должна тогда?.. Пусть счет выставит, я ему деньгами отдам!

— Э-э-э-э-э, — я уставился на нее во все глаза, — ты что, хочешь выйти из клана Ермоловых?

— А что? Ну какая я Ермолова, Миха? Я танцевать люблю, море люблю, книжки про приключения и эклеры! Теперь, похоже, начертательную магию еще и одного разноглазого балбеса... А собачек растить, а потом убивать — не люблю, и руки себе ножом резать — тоже не люблю! А еще не люблю все вокруг ломать, мне, наоборот — красоту всякую делать по душе! — выпалила она. — И с мамой он развелся, а меня — оставил! А зачем он меня оставил, если из-за меня развелся? Мол, бракованную родила! Фу...

Это было по-настоящему жестко. Я стал гладить ее по голове и просто слушал. Короче, получалось все на самом деле свирепо: старый Ермолов, Лев который, женился три раза. Первый раз его жена умерла при родах — девушка из клановых, темная, пустоцвет — но очень перспективная. Второй раз — от княжны Юсуповой — родился Клавдий, но брак был скверный, с постоянными скандалами и даже магическими поединками, так что жена через пять лет сбежала, без сына. Даже война с Юсуповыми по этому поводу была. Государю пришлось вмешиваться и развод одобрять, такие дела... А потом, третий раз, старший Ермолов женился на девушке из Кантемировых — аланских уазданов, или аристократов, если по-русски. Почему? Потому что их невесты славились тем, что рожали сыновей, которые наследовали дар отца — уже тысячу лет как.

— А я — не сын! И не наследовала! Он даже генетическую экспертизу делал, думал, мама ему изменяла. Ан нет: я его дочка, без сомнений! А вот так вот — один раз в тысячу лет и такое случается! — Голос Эльвиры звенел. — Какое разочарование! Сначала Клавдий, потом — я! Какая досада!

— А что — Клавдий? Он же темный, просто темнее некуда? — Я вспомнил его магические щупальца и жуткую ауру. — Надежда и опора клана, прямой наследник, и всё такое...

— Ну да, надежда и опора, все так. Папин сын! А влюбился — в светлую! — припечатала Эля. — В великую волшебницу на государевой службе!

— Ого!

— Ага! В Селезневу, из Александровской слободы, прикинь? В попаданку!

Вот тут я просто рот открыл и помотал головой, потому что поверить в такое совпадение было просто невозможно:

— Клавдий? В Алису Селезневу? Которая позывной «Волга»? О, бубхош пушдуг багронк!

— А еще... А еще — аш огхору хош! — добила Эля, хотя «аш» там и было лишним, но сам факт того, что она ругалась на черном наречии, меня покорил. «Дикие внутренности» — такого я еще не слыхал! — У него с ней любовь по переписке и по перезвонке. Станет на балконе и полтора часа с ней разговаривает про Босха, Брейгеля и Дюрера. Чтобы ты понимал — он до нее живописью вообще не интересовался, а она ему мозг прочистила всерьез... А если не про живопись — то про Рериха, Блаватскую и Олькотта...

— А эти кто? Поэты? — заинтересовался я. — Или музыканты?

— Не-е-е, — отмахнулась Эля. — Но ты представь, какой удар по самолюбию отца: один в светлую влюбился и теперь жениться, на ком папа скажет, не хочет, а хочет про Босха по телефону разговаривать с попаданкой, которой то ли семьдесят лет в сумме, то ли сто вообще! А вторая не собирается инициироваться как положено! И кого наследником делать, если Клавдий продолжит на прицип идти — разве что племянников? Так они, кроме как воевать, водку пить и среди облаков на дисках летать, вообще ничем заниматься не хотят!

А потом она вздохнула и добавила:

— Я думала, он тебя убьет, если узнает, что мы... Ну... Да мой папа за косой взгляд на поединок вызывал и стирал в труху, понимаешь? Что я должна была думать? Знаешь как я за тебя боялась? Он ведь мне тогда позвонил, на выпускном, сказал, что жениха присмотрел — из дальней родни. Володенька Бороздна — парень неплохой, хоть и темный... Наш, клановый вассал. Папа решил, что я детишек нарожаю и уж из них-то он наследников вырастит! А я — не буду. Не собираюсь я ему своих детей отдавать, даже если рожать соберусь. И точно — не от Бороздны! У него брыли. И вообще, за темного я никогда не выйду, они все как один ненормальные! Да и теперь — тем более, — непонятно закончила она.

Или понятно?

— М-да, — только и сказал я. — Видимо, такая судьба у наших папаш — испытывать горькие разочарования. Бедолаги.

— А твой что? — Она снова изогнулась и глянула на меня.

— А я понятия не имею — что! Я же тебе говорил — меня дед Костя и баба Вася вырастили, которые мне не дед и не баба вовсе. А этот — биологический отец, он только в личине являлся, на день рождения и на вывод в свет. Он и сюда приходил, когда я с Вяземским и его типами дуэль устроил. Смотрел на отпрыска, оценивал! Пуска-а-ай смотрит, я ему еще и жопу покажу в случае чего. Гад! — Меня снова взяла злоба. — Забрал меня сначала у мамы, а потом — у деда с бабой, запихал в... Короче, ты же знаешь, что я интернатский! Инициацию ему нужно было из меня хоть соковыжималкой выдавить, вот он и выдавил! Но тоже — не слава Богу, ему телекинетики и нафиг не нужны оказались.

— Действительно — невезуха им с нами, — невесело усмехнулась Эля. — Но мне почему-то их не жалко. Хочешь узнать, кто ты на самом деле?

— Я — Миха Титов. — Я растрепал ей волосы. — Знаешь, как сказал герцог Абрантес?

— М? — Она вдруг села и положила голову мне на плечо, прижавшись к груди.

— Я сам себе предок!

— Я тоже так хочу, — сказала Ермолова-Кантемирова.

— Давай в мою команду, — улыбнулся я. — Для тебя место точно найдется...

— Эх, скорей бы восемнадцать... — мечтательно протянула она. — Два месяца и восемнадцать дней осталось!

А потом вдруг резко переменила позу, поднявшись и сев на мои колени верхом, обняла меня за шею, прижалась так, что я ощущал жар ее тела сквозь тонкую блузку, и заглянула мне в глаза:

— Ты ведь честно сказал, что влюбился?

— Еще как честно. — Я положил руки ей на талию.

— Я вообще-то тоже в тебя влюбилась, с первого взгляда, когда ты в кабинет вошел! — выпалила она, и мы стали целоваться как сумасшедшие — так, что дыхания не хватало, но и оторваться было просто невозможно.

Глава 7. Ингрийская хтонь

Огромный человекоподобный робот по-деревенски замахнулся, заскрежетала сталь — и тяжкий, алый, с явными следами ржавчины кулак врубился в мраморную скулу ожившей статуи. Каменная крошка полетела во все стороны.

— Их мохте даст ду стрибст! — рявкнул молодой кхазад, управлявший стальным великаном из его брюха, и, повинуясь движениям пилота, робот врезал хтонизированной скульптуре античного бога еще раз — мощный апперкот в подбородок. — Йа, йа-а-а, а-ха-ха-ха-ха!

Подсечка металлической ноги, приведенной в движение сервоприводами, сбила статую на землю. Гном в кабине продолжал хохотать, топча ступнями своей машины статую ожившего, а теперь — падшего божка. Кажется, это когда-то был Аполлон. Кхазад радовался как малое дитя, и я мог его понять: когда сам сидел внутри робота-погрузчика у Цубербюлеров, тоже дико пёрся от того, как гигантские руки и ноги мощной машины двигаются, как будто являясь продолжением моего тела. Так, наверное, киборгами и становятся, а? Не-не-не, такого счастья нам не надо, бр-р-р-р...

— Давай! — закричал мне пилот робота. — Проезжай, на той стороне только Ломоносов, но он — бюст, разве что материться будет, ничего тебе не сделает! Мы почти всех покрошили, пока новые не нарастут, можно жить спокойно!

Я крутанул рукоять на руле «Козодоя» и рванул вперед. Сумасшедший дом эта ваша Ингрия! Особенно в сервитутных районах. Натуральная дичь: статуи оживают! Что характерно, с ними местные привыкли справляться. С теми, что поменьше, в рост человека — ломами, кирками, молотами. Иногда — минами-липучками. С теми, что побольше — реактивными гранатометами, бульдозерами, магическими амулетами (особой популярностью пользовались те, что могут быстро понизить, а потом резко повысить температуру), ну и магией, это если об одаренных говорить. Сломал, взорвал, стер в порошок — порядочек, живем дальше. Да? Нет!

Скульптуры, эти каменные сволочи, растут на зданиях, в парках и скверах, как грибы после дождя! Буквально: стоит пройти дождю, самой завалящей мороси — и начинают расти статуи. Боги, ученые, генералы и писатели, какие-то всем хорошо знакомые, какие-то — не очень. Если ливень, то деятели покрупнее, если грибной дождичек — кто-то типа садовых гномов и писающих мальчиков. А как случается Инцидент — оживают и начинают вести себя разнузданно и бестактно! Это в городе, который претендует на звание культурной столицы Государства Российского!

А главное, пока они не оживут, все как бы и не осознают, что они тут — предмет хтонический. Очень даже эстетично в городскую среду вписываются! Такая вот Ингрийская Хтонь — вкрадчивая, коварная, архитектурно и урбанистически продуманная, с фоновой промывкой мозга. Что-то вроде пресловутого «отвода глаз», о котором я недавно читал. Стоит, понимаешь, у фонтана такой Аполлон, а потом случается Инцидент, и он дает крепкого леща каменной дланью проходящему мимо дедушке!

Нет, если дедушка сервитутный — то у него наверняка вместо трости ломик, и он сдачи даст. Или в кармане — граната на липучке и с запалом секунд на двадцать, чтобы ее на задницу дурной скульптуре прилепить и сбежать. А если это скромный земский дедушка или погруженный в свои проблемы пожилой теоретик от магнауки из опричнины? Получит он сотрясение мозга в лучшем случае. В худшем — помрет скоропостижно, и что потом прикажете делать?

Вот потому-то земские и опричные редко через сервитут ходят, предпочитают подземкой пользоваться. Ну, или сразу после Инцидента гуляют, тут после того, как жахнет, обычно недели две все спокойно. Чего, спрашивается, тогда Ингрия и ее сервитутные острова до сих пор не обезлюдели? Так где Хтонь — там магия, а где магия — там сильные мира сего, а значит — деньги, влияние, движуха всякая... Ингредиенты, опять же — разбогатеть можно!

На съезде с моста я увидел бюст Ломоносова, который грязно ругался с постамента, на чем свет стоит понося и проклиная двух магов — возрастных уже мужчину и женщину. Они, стоя на зеленой зоне и пользуясь близостью канала, водяными плетями хлестали какого-то бронзового дядьку в старинном наряде и цилиндре. Понятия не имею, кто это был при жизни, но доставалось ему неслабо!

— Маринка, подсекай ему ногу! — веселился седой длинноволосый маг.

— Генка, подпусти его поближе, давай скинем чучело в канал! — Престарелая Маринка сформировала плотный жгут из водяных струй, ухватила этим странным арканом хтонизированную скульптуру за обе ноги и потащила к парапету набережной, вдоль окон монументального административного здания.

Бронзовая рука статуи была уже выгнута под неестественным углом, цилиндр смят в гармошку бешеным напором воды (я заподозрил, что дядька внутри — пустой), и двое волшебников, похоже, готовы были наслаждаться сражением и дальше, но закончилось все тривиально.

— Хорош уже! — свистнул кто-то с крыши ближайшего здания, и статуе прилетело камнем по голове.

Кругом на улицах шла самая настоящая война: ожившие статуи пытались устроить погром, а свирепый сервитутный народ надеялся такое развитие событий предотвратить. И надо сказать, у народа получалось лучше: то ли потому, что к таким явлениям они были готовы, то ли — из-за незначительного числа агрессивных хтонических скульптур. Больше сотни ходячих статуй тут с незапамятных времен не видали, а в последние лет десять — штук сорок на всю Ингрию за раз считалось средним по силе Инцидентом. Вот если бы тут целая Терракотовая армия образовалась — тогда местные уже начали бы задумываться о дополнительных мерах безопасности и на входе в каждую булочную, например, поставили бы укрепления из мешков с песком, а на крыши — гранатометчиков. Или еще что-нибудь...

С такими мыслями я покатил дальше, потому что Инцидент или не Инцидент, а посылку нужно доставлять. Путь мой лежал на Васильевский остров. Блокпосты, одновременно с оповещением о хтонической активности возникшие на мостах, отделявших сервитутную территорию от земской и опричной, мне особенно не помешали: суровые стражи Адмиралтейского острова просто попросили меня поднять забрало и посветили в лицо фонариком. От фонарика шибало магией, и от его луча — тоже, ну а как иначе? Вдруг я не мотоциклист, а скульптура мотоциклиста?

На Васильевском острове, кстати, Хтонь-матушка продолжала дремать: статуи не бегали, дома с места на место не телепортировались (да, да, это тоже местная фишка). Дурдом в одной части Ингрии вовсе не означал его же в другом месте. Инциденты случались в территориальном плане хаотично, и предсказать их было невозможно. Можно было только смириться и приспособиться, и это получалось у ингрийцев неплохо. Гранаты с липучками в карманах у дедушек — только один из примеров. Жители культурной столицы даже приложение разработали для смартфонов, где кроме пробок на дорогах обозначали границы хтонических возмущений и факты погромов со стороны оживших статуй. Очень современно!

Из-за буйства Хтони на Казанском острове стояли в этих самых пробках Спасский, Коломенский, Покровский и, конечно — Адмиралтейский острова, отчасти — Безымянный и те автомобилисты из других районов города, кто надеялся воспользоваться мостами через Неву. А я не стоял — «Козодой» позволял петлять между машинами, этим-то я и занимался. Сказано — в 16:00, Четвертая линия, дом 52/2, значит — буду в шестнадцать!

Свернув налево на Авалонской набережной, я доехал до Благовещенского моста и, встроившись в поток электрокаров, двинул через Неву. Красотища, конечно, вокруг царила неописуемая: низкие темные облака, солнечный свет плотными столбами бьет сквозь просветы в тучах, блики по воде гуляют, золотые шпили и купола храмов в Неве отражаются, каждая набережная каждого канала — как с картинки, со всеми этими колоннами, кариатидами, пилястрами и карнизами...

Сигнал электрокара сзади вынудил меня увеличить скорость и мигом съехать с моста — направо, в поисках нужной мне линии. То, что линиями улицы называют — это было мне привычно, в Пелле точно так же, в частном секторе. Хотя — наверняка они по примеру Ингрии такое учудили, а не наоборот. А вот то, что одна улица — это две линии, например — Четвертая для четных домов, Пятая — для нечетных — вот это я офигел! Я думал, что Четвертую проехал, когда вывеску с пятеркой увидал! Даже на разворот пошел, а потом увидел четверку на другой стороне, и... Только и осталось, что под шлемом пыхтеть и ругаться, под гудки и матерщину водителей выруливая на прежнюю траекторию.

По тротуару маршировал отряд курсантов военно-морского училища — может быть, двадцать или тридцать парней. Девчонки-студентки на электробусной остановке улыбались и махали им, какой-то пожилой дядька импозантного вида с орденскими планками на пиджаке приложил руку к козырьку белой фуражки. Он, похоже, тоже был флотским!

— И-и-и-и р-р-раз! — синхронно повернули в сторону ветерана головы служивые и пошли парадно, громко, чеканя шаг.

Дед явно был растроган. Ну и я тоже — впечатлен. Очень красивый момент. Я аж чуть светофор не прозевал и под трамвай едва не заехал. Идиот самый настоящий, вот я кто. Мне в Ингрии не курьером надо работать, а городским сумасшедшим: ходить со стеклянными глазами и слюни на местные красоты и моменты пускать... Это у меня очень хорошо получается!

***

Место доставки оказалось пабом. Что такое паб? Это заведение из человеческой культуры Авалона, созданное людьми и для людей. Не одни ж там эльфы живут! Эльдаров, кстати, в Авалонском королевстве подавляющее меньшинство, всего несколько миллионов. А человеческое население представляет собой причудливую смесь из всех захватчиков, которые в разные века пытались заселить острова, но с течением времени, часто — после мнимых военных успехов и территориальных приобретений, пасовали перед многолетними интригами и колдовским могуществом Высших Эльфов. Потомки пиктов, кельтов, римлян, саксов, скандинавов — все они теперь играли роль стада, которое пасли эльдары.

Но иногда в стаде этом появлялись бодливые барашки, не согласные идти на бойню. Паб назывался «Роб Рой» и как раз был посвящен теме борьбы людей-авалонцев против эльфийских угнетателей.

Я опустил подножку «Козодоя», заглушил мотор и пошел в сторону бело-зеленой вывески над зелеными же воротами. Оттуда неслись звуки разухабистого фолк-рока, хриплый голос певца ревел на авалонском языке что-то вроде «ай эм олд гуд рибел», «фак еври эльдарс тугезер» и «гив ми зе ган, мама, ай вонт кил мо элвес» и всякое такое прочее. Весело, задорно, что тут скажешь...

Когда я вошел в зал — весь из темного дерева, неизвестных флагов, бутылок с алкоголем, портретов деятелей авалонского Сопротивления и холодного оружия на стенах, — кажется, каждый посетитель повернулся ко мне. В пятнадцать часов сорок семь минут все они были самым живописным образом пьяны. Могучие люди, исполины, богатыри! Если бы я столько пил — наверное, я бы сдох. И притом — очень неживописно. А эти делали очень бодрый вид!

— Посылка для Патрика, — сказал я. — Служба доставки Пеллинского экспериментального колледжа прикладной магии.

— А! — сказал бармен — толстый детина с черной бородой и в зеленом переднике. — Па-а-а-атрик, твои зелья приехали!

Из-под стойки вылез еще один детина — такой же, только с рыжей бородой.

— О! — сказал он. — Не мои зелья, а наши зелья! Давай их скорее сюда. Выпьешь?

Я сразу не понял, что это он мне говорил, и потому вопрос проигнорировал. Достал из рюкзака обмотанную пупырчатой пленкой коробку, положил ее на стойку, а рядом пристроил договор и ручку:

— Распишитесь в получении.

— Так не выпьешь? — спросил Патрик снова после того, как подписал бумаги.

— Я ж за рулем, — вздохнул я. — Да и вообще — я малопьющий.

— Так! — Он сделал отсекающий жест рукой. — Ничего не знаю. Снимай шлем, я тебе нулевочки налью. Зайти в «Роб Рой» и не выпить — великий грех! Давай — полпинты безалкогольного? Чисто символически, чтоб традицию не нарушать.

— Ну давай, — согласился я, снял шлем и полез за деньгами.

— Чш-ш-ш! — Оба бармена замахали на меня руками. — Окстись, малахольный! Ща-а-ас мы еще с рабочего человека деньги брать будем! Ты вообще знаешь, что привез?

— Не-а... — Я завороженно смотрел, как янтарная жидкость льется из крана в стеклянный бокал.

Кранов у них за стойкой имелось, может быть, двадцать!

— Это «Синие слезы»! — провозгласил рыжий Патрик, огромным ножом вскрывая коробку и извлекая на свет Божий три флакона. — Или в народе — его величество Вытрезвин! Самый волшебный из всех волшебных эликсиров! Вот что ты нам доставил.

— О как! — Я принял из рук чернобородого бармена стакан и наконец прочитал у него на бейджике имя — «Шимус».

Похоже, они были реальными авалонцами, с острова Эйре, вот это да!

— Ага! Можно день пить, а потом — фьють! Употребить пару капель на стакан гранатового сока — и как огурчик... — закивали оба здоровяка. — Главное — близко к туалету в это время находиться. Фигачит спереди и сзади! Организм очищается! Потом — еще литр гранатового сока, и иди домой.

— Извращение! — подал голос кто-то из завсегдатаев. — Ересь! Зачем пить, чтобы потом — «фьють»?

Скопировать присвист бармена у любителя возлияний получилось очень натурально.

— И ничего не ересь, — обиделся другой пьющий тип. — А мне нравится вкус алкоголя, а завтра — на работу! Я, например, бронирую себе порцию, слышишь, Патрик? Мне это «фьють» очень даже надо!

— Слышу, слышу! — разулыбался бармен. — Организуем. Но ты учти — сорок.

— Живоглот, — констатировал работящий пьяница.

Я понял, что «сорок» — это цена за порцию. То есть — за каплю. Кучеряво. Одним глотком опорожнив стакан, прислушался к ощущениям и признал их приятными. Освежает, хотя газики в нос и шибают, конечно.

— Отлично! — признался я и поставил пустую посуду на стойку. — Я пиво, в общем-то, и не пил никогда, но эта ваша нулевочка — очень даже ничего. Поеду, у меня еще дела.

— Ты к нам не по работе заезжай, — предложил Шимус. — Я тебя наугощаю. Пиво он не пил, надо же. Я вижу, ты парень свойский, мы таких любим. Тебя как звать?

— Миха, — кивнул я.

— Запиши мой контакт в Пульсе, Миха. — Он смотрел прищурившись. — От нас заказов по алхимии много будет, это однозначно. Будешь курьерствовать дальше — точно еще увидимся.

***

— Мин херц, сказать по правде, это не совсем то, что в списке написано! — Людвиг Аронович натуральным образом мялся у дверей красивого трехэтажного здания по Среднему проспекту Васильевского острова.

Величественное готическое здание церкви, выстроенное на деньги кхазадов-христиан в середине девятнадцатого века, высилось на другой стороне улицы, и я больше смотрел на стрельчатые окна и контрфорсы, чем на извиняющуюся рожу Лейхенберга. Они с Гутцайтом решили меня попользовать, вот что.

— Тут очень, ОЧЕНЬ хороший человек хочет кое-что забыть, понимаешь? Не хочет он от курения избавляться, у него проблема посерьезнее...

— Аронович, это непорядочно, — отрезал я. — Мы же договорились! Что за игра втемную? Знаешь же, как оно меня бесит? Давай, я поехал!

— Миха, ну... Ну да, ну виноват я, должен был сразу сказать, но я думал — ты не согласишься! — Вдруг он снял с головы свою тюбетейку и выдал: — Химмельхерготт!!! Да давай я из своего кармана доплачу, а?

Тут я сбавил обороты. Не потому, что кхазад хочет доплатить из своего кармана, хоть это и оксюморон чистой воды. И даже не потому, что он заикнулся про деньги, и я обиделся. Нет! Потому что дверь за спиной Лейхенберга скрипнула, отворилась, и там показался тот дедушка в белой фуражке. Перед которым курсанты строем маршировали.

— Так. — Я потер лицо ладонями. — Блин.

Я — человек с иррациональным складом ума, хоть некоторые сильно умные судари и сударыни и считают меня ушлым. Но одно другого не исключает! Для меня такие совпадения — или знаки, как угодно — имеют большой вес в смысле принятия решений.

— Людвиг! — сказал ветеран в фуражке, и на суровом лице старика появилась слабая улыбка. — Пришел-таки? И специалиста привел?

— Хуябенд, Николай Николаевич... — Лейхенберг умоляюще посмотрел на меня. — А это...

— Титов моя фамилия, — шагнул вперед я и протянул руку. — Постараюсь вам помочь.

Все оказалось просто и ясно: он стеснялся. Знаете, эта железная порода мужчин: даже если копье в спине будет торчать, к врачу не пойдет, типа — само отвалится и заживет? Вот он такой был. Николай Николаевич мучился бессонницами и паническими атаками, ему снились кошмары — но никто, кроме него самого и теперь — Людвига Ароновича и меня, — об этом не знал. Он лечился спортом: старик был крепкий, в свои семьдесят семь он делал сто приседаний, сто отжиманий и сто подъемов туловища на пресс за одну тренировку. А еще — коньяком, горячей ванной, препаратами магния, витаминами группы бэ и настоем зверобоя. Он и меня-то пригласил только потому, что жена у него на реабилитации была, после перелома шейки бедра, в больничке.

— Через неделю вернется, она в нашем флотском санатории, там ее быстро подлатают, — Николай Николаевич немного суетился. — Надо бы мне за это время в себя прийти. А вы точно...

— Не точно, — сказал я. — Но я попробую. Чего конкретно вы хотите?

— Забыть. Никогда не вспоминать. — Он расставлял на кухонном столе своей адмиральской квартиры сервиз: на шесть персон. Потом спохватился и стал убирать лишние чашки. — Я очень сильно хочу больше не вспоминать седьмое ноября одна тысяча девятьсот девяносто второго! И седьмое ноября две тысячи пятого. И седьмое ноября две тысячи двенадцатого. И... вообще — все седьмые ноября убрать прочь из моей жизни! Кажется — это проклятая дата для меня!

— Так... — Я вздохнул, прикидывая, как именно могу исполнить его просьбу. — Ну да, это может получиться. Семьдесят семь седьмых ноября — долой. В принципе — могу.

— Давайте я подпишу все что угодно. Что претензий не имею, даже если у меня мозг через уши потечет, — с горячностью заявил он. — Где бумаги?

Когда он подписывал, я даже не удивился: его фамилия была Рождественский, и он вправду ушел на пенсию в звании адмирала. Я читал про него в контексте морских операций Балканской войны. Тогда он Черноморским флотом руководил — вот это уровень, а?

Признаться честно, мне страшно было лезть к нему в голову. И не зря — стоило ему уснуть под воздействием двух таблеток снотворного, и я шагнул за стальную дверь его разума, точь-в-точь такую, как на подводных лодках в кино. И увидел...

...испуганные глаза молодого еще мичмана, которого за ноги утаскивает в море огромное щупальце с присосками...

...крики из-под металлической обшивки перевернувшегося тральщика, который медленно уходит под воду, а отчаянные звуки голосов становятся все тише и тише...

...носферату в боевой форме на палубе большого десантного корабля, рубящий морских пехотинцев в кровавый фарш, и длинная очередь из автоматической пушки, сметающая в воду и проклятого упыря, и тех из парней, кто еще стоял на ногах...

...поднятые молодым некромантом — красивым парнем с порочным лицом, кажется, из Радзивиллов — утонувшие и убитые пулями и осколками матросы, которые по дну моря идут на штурм береговых укреплений Джурджийской крепости...

Я разорвал все эти вахтенные журналы с проклятыми седьмыми ноября в клочки и выбросил к черту, а потом прошелся по библиотеке и навел минимальный порядок — так, как себе его представлял, — стараясь не нарушать систему, выстроенную Рождественским.

С этической точки зрения любое ментальное вмешательство — штука весьма спорная. Я это понимал. Расставишь тут книжечки по ранжиру, а у человека мозги набекрень встанут, и он в сумасшедшего перфекциониста и педанта превратится, например... Но в данном конкретном случае мне на это было плевать. Как в случае с Ароновичем и с Динкой. Все дело ведь в возможном вреде и пользе, которые могут стать последствиями моих действий. И здесь все было предельно ясно: человек хотел покоя.

Конечно, окольными путями он все еще мог вспомнить... Например, если кто-нибудь заговорит с ним о кракене. Или — начнет расспрашивать о порте Джурджу. Я физически не в силах был за полчаса или час перелопатить весь его гигантский архив знаний, впечатлений и ассоциаций, накопленный за долгую и насыщенную событиями жизнь. Но от фиксации на седьмом ноября избавить его мог. Всего-то семьдесят семь толстых тетрадей в кожаных обложках... Да, да, с самого первого года жизни. Тогда его, полугодовалого еще младенца, оставленного на минуту без присмотра молодой нянькой, утащила дворовая псина, ухватив зубами за пеленки. И потом из года в год на эту дату приходились самые скверные события. Тут волей-неволей поверишь в проклятья, хотя страдали в основном те, кто окружал Николая Николаевича, а сам он седьмого ноября хоть и попадал в страшные переделки, но оставался жив и невредим.

Как я понял — приближался ноябрь, и он больше не мог жить с мыслями о грядущей беде. А как предотвратить ее наступление и уберечься от неведомой опасности — не знал. Что ж — помочь в этом я ему не мог, а вот избавить от страха — вполне. Именно поэтому я сорвал со стены и выбросил на фиг большой календарь, в котором эта самая дата — 07.11 — была выделена жирным и много-много раз обведена нервными концентрическими кругами, аж бумага прорвалась.

— О капитан, мой капитан! Рейс трудный завершен... — продекламировал я, отряхнув руки, и вышел за дверь.

И только я открыл глаза, осознавая себя сидящим на диване рядом с Николаем Николаевичем, как сам старый адмирал глубоко вздохнул, очнулся, сел и проговорил:

— ...все бури выдержал корабль, увенчан славой он! — а потом недоуменно посмотрел на меня и на Лейхенберга и спросил: — Чего это я? Я Уитмена только в школе в учебнике истории читал, в параграфе про культуру народов Америки, и откуда... Хм! И что, господа — у нас получилось? Вы избавили меня от... От чего вы меня должны были избавить? По ощущениям, у меня как будто мешок с мукой с плеч сняли!

— Думаю, получилось, — сказал я. — Рад, что смог помочь, Николай Николаевич.

А сам думал о том, что черта с два еще стану трепаться в чужой голове вслух. Менталистика — страшная сила!

Глава 8. Суета

Сентябрь пролетел — я и не заметил. Признаться честно, мне он невероятно понравился: куча дел, очень много интересной учебы и работы и вот это новое чувство, которое можно выразить в двух словах — «моя девушка». Мы с Элей уже не стеснялись особенно, старались ходить везде вместе: в столовую — на обед, в библиотеку — к занятиям готовиться, в тренажерку тоже, да и просто — гулять, когда время было. И не надоедало! А почему оно должно надоесть, мы же не смотрели друг на друга, как два дурачка, а дела вместе делали! Конечно, у нас были и свои, раздельные темы — я работал и тренировался, у нее — танцы, репетиции. И это тоже казалось мне правильным: зато есть что рассказывать при встрече!

Ну и каждый вечер меня мучили две умные головы — Борисович и Аронович — с этим чертовым браслетом. Почти сделали, кстати: осталась тонкая работа по доведению артефакта до ума и мои огрехи в плане гравировки, тиснения и прочих непонятных мне техник, которыми я пользовался, но представления о которых не имел. «Сюда делай, сюда не делай» — методика от двух нудных гениев артефакторики приносила свои плоды даже с моими кривыми руками.

Что характерно, никаких особенных проблем во время работы курьером за эти недели я не испытывал. Ну, сцепился один раз с тремя типами из подворотни: двое снага и один человеческий парень захотели снять с меня куртку. Я даже подрался с ними некоторое время. В мотоциклетном шлеме и перчатках с накладками это было даже весело — в морду дать они мне нормально не могут, кулаки я себе отбить тоже почти не могу... Но все равно — их было трое, так что когда они начали меня лупить всерьез (трое отчаянных пацанов в подавляющем большинстве случаев уделают одного, это я авторитетно говорю), я воспользовался телекинезом. Дернув за подошвы ботинок, обрушил хулиганье на землю. Потому что один маг делает трех отчаянных пацанов на раз-два. И десятерых — тоже. В таком мире живем!

А в остальном — было классно. Я возил колдовские свечи (которые для освещения, а не другие), косметические средства, защитные артефакты и зелья и отрабатывал списочек Гутцайта. Со списочком тоже довольно удачно все складывалось: алкоголики, курильщики, игроманы, несчастные влюбленные и прочие клиенты теперь души во мне не чаяли. Еще бы: они реально чувствовали облегчение после моих сеансов «консультирования и наведения порядка в библиотечных фондах» и в ответ на мои предупреждения о том, что эффект может быть временным, провозглашали радостно:

— Так позовем вас еще! — И мне это нравилось, если честно.

Чувствовать себя нужным и полезным — здорово. А хорошо при этом зарабатывать — вообще прекрасно. Теперь я не очень-то подходил под определение «голодранец». Хотя если вспомнить цены на мансардные квартирки в Ингрии — то все равно подходил, да. Но квартирка — это дело далекого будущего, а сейчас я мог себе позволить купить ботинки, или хорошие наушники, или перекусить по дороге в какой-нибудь приличной кафешке и не бояться, что завтра стану банкротом. Ну и глупости всякие делать — тоже.

Например, как-то я купил двадцать одну розу, привез Эле — и понял, что это никакая не глупость.

— Ой! — сказала она, и зарылась носом в букет, и блестела оттуда, из роз, глазами. — А мне никогда... никто... Миха!!!

Нет, нет, это не было игрой в одни ворота. Она тоже заботилась: например, бытовая магия из учебника Пепеляевых-Гориновичей ей давалась намного легче, чем мне, и Эльвира с видимым удовольствием могла двумя отточенными движениями рук и звонкой словесной формулой отчистить и выгладить мне рубашку или — вернуть к фабричному состоянию вытертые до лохмотьев края джинсовых штанин. Вообще, если у вас девушка — маг с уклоном в трансмутацию, то никакие проблемы с оторванными пуговицами, забытой расческой или торчащей из воротника ниткой могут не парить в принципе!

— Открою рядом с твоим книжным магазином ателье по ремонту и перешиву одежды, — жмурилась она. — Самоподгон опричный — полная ерунда. Смотри, как должна сидеть рубашка!

И одежда чуть-чуть меняла свои очертания под воздействием ее таланта, и действительно начинала выглядеть так, будто мне на заказ ее портные-кхазады за бешеные деньги по мерке шили. А еще Эльвира любила угощать меня на перемене чаем из термоса и бутербродами, начинку которых я должен был угадывать — такие правила игры. Очень понимающая девушка у меня, потому как столовая — это, конечно, хорошо, но между завтраком и обедом тоже кушать страшно хочется!

— Индейка, салат айсберг, соус песто, томаты... — закатив глаза, пытался вычислить я. — Откуда ты все это берешь?

— Дроном привозят к воротам, доставка работает! — как на аборигена диких островов, смотрела на меня Эля. — Мясо, зелень, что хочешь! Холодильник, микроволновка — в общежитии всё есть, можно готовить! Погоди, я еще шарлотку испеку — вот это будет объедение...

В общем, кроме поцелуев и объятий, от появления в моей жизни всего того, что люди называют словом «отношения», образовалась целая куча плюсов, и Ермолова мне нравилась все больше и больше. А еще — она иногда приходила к нам на тренировки по кулачке, когда они происходили на свежем воздухе, и болела за меня. Хотя болеть за кого-то на тренировке по большому счету бессмысленно: это же тренировка, мы учимся у тренера и друг у друга, а не соревнуемся! Да, да, есть спортсмены, которые выпендриваются друг перед другом и, отрабатывая удары, как будто пытаются прикончить спарринг-партнера, или в тренажерке мускулы в зеркало демонстрируют, чтобы показать всем, кто тут главный качок — но они кретины, и потому плевать на них.

— У нас впереди — чемпионат, — сказал Мих-Мих на одной из таких тренировок, прохаживаясь перед строем кулачников. Мы потели, тяжко дышали и смотрели на тренера во все глаза. — Отборочный тур среди магучебных заведений пройдет в Ингрии в начале ноября. Русская стенка по классическим правилам, ничего нового. Вы неплохо показали себя в Ревеле, но не нужно обольщаться — там будут ребята и посерьезнее. А еще — строгий допинг- и маг-контроль. И негатор под ареной, ну, это понятно.

— Но подлечат? — не мог не поинтересоваться я.

— После боя — подлечат. Разрешается пользоваться цивильными медикаментами и услугами магов-целителей, а вот артефакты и эликсиры — запрещены.

Мы зашумели, обсуждая перспективы. Конопатый Кирилл спросил:

— А кто будет? В какой мы группе?

— В группе «Северо-Запад». Ревель, Новгород, три команды из Ингрии, одна — из Дмитрозаводска, еще одна из Рюрика-на-Мурмане... И мы, — пересчитал по пальцам тренер. — Семь боев по кругу, два победителя переходят в четвертьфинал общероссийского первенства.

— Мы поедем туда и побьем их всех, — улыбнулся Юревич. — Это к гадалке не ходи.

Он продолжал тренироваться с нами и в это время носил негатор — что-то вроде металлического ошейника. Без него боевой маг превратил бы нас в груду костей и мяса секунд за сорок, всю команду. Но — одно из нововведений в магической педагогике последних лет семи заключалось именно в тренировке будущих волшебников при «выключенной» магии. «Самонадеянность — самый тяжкий грех чародеев» — не знаю, чья это была фраза, но ее нам тут цитировали постоянно. Отсюда и «цивильные» виды спорта — кила, русская стенка, минтонет... И хтоническая практика, больше похожая на военные сборы, и обширная учебная программа, включающая в себя курс общеобразовательной школы на младших курсах и предметы типа социологии, политологии и философии, основ права и экономической теории — все это были явления одного порядка.

— Титов! Да что с тобой такое? — Мих-Мих остановился напротив меня. — В чем дело? Хук от Кири хорошо прошел или та брюнеточка на верхнем ряду тебя отвлекает?

Эля услышала слова тренера, помахала с трибуны рукой и показала всем язык. Мих-Мих погрозил ей пальцем.

— А? — Я, похоже, опять задумался и выпал из реальности. — Нет! Я думаю про выключенную магию и про то, какие еще преимущества мы могли бы себе обеспечить на чемпионате. То, что мы будем всех бить — это понятно. Это у нас здорово получается...

Пацаны загыгыкали. Действительно: если ты можешь быстро и сильно бить кого-то две, три, пять минут кряду — это серьезная заявка на победу! А мы это делать могли. Мы прокачивали стойкость, физуху и выносливость, пока другие изощрялись в тактических схемах и сложной технике. Так себе план? Ну, какой уж есть!

— И что надумал? — поинтересовался тренер.

— Скажите, а вот... Болельщиков на эти отборочные схватки пускают? — поинтересовался я.

— Пускают, но там в основном ингрийские, конечно, которым из дому поближе ехать... Ты к чему клонишь? — Мих-Мих понять не мог, при чем тут болельщики для увеличения шансов на чемпионате.

— Ну, то есть ходят в основном на домашние матчи, я понял... — выразился я в терминологии Королева. — А как думаете, сильно важен чемпионат для Яна Амосовича?

— О-о-о-о, — закатил глаза тренер. — Мы не занимали никаких мест в цивильном спорте вообще никогда! Магические игры — другой вопрос, но тут...

— Ясно, — ухмыльнулся я. — Я понял. Мы будем делать сектор!

Кроме меня, конечно, никто сути не уловил, но я уже поймал кураж и готов был лбом стенки пробивать — чем и занялся. Как всегда — с идеей помог Королев и его несгораемый шкаф в моей голове!

***

— ...Верните сектор «бомжам»... Хэй-хэй! Верните сектор... «бомжам»! — Тысяча динамовских рыл глумилась на выезде в Гомеле во всё горло.

Конфликт «гомелей» — зелено-белых фанатов одноименного клуба — с администрацией стадиона послужил причиной тому, что самая мощная фирма ультрасов крупнейшего областного центра Беларуси объявила что-то вроде фанатской забастовки. Яркий и красивый, буйный сектор, с флагами, растягами, песнями, барабанами и файерами теперь пустовал, а «бомжи», хоть и пришли на матч, потому как жить не могут без футбола, проводили время среди «кузьмы».

«Бомжи» — потому что первый фанатский движ Гомеля назывался «Green-White Trumps» то есть — «Бело-зеленые бродяги». «Кузьма» же, или «кузьмичи» — сборный образ любителей футбола совсем другого плана, не таких, как безбашенное фанатье. «Кузьмичи» предпочитают пиво, семечки и негативные матерные замечания про игроков и судей, обычно имеют красные лица и объемные мамоны и дерутся не по велению сердца, а в основном по пьянке.

— Верните сектор «бомжам» — хэй, хэй!

Верните сектор «бомжам»!

Мотив этой немудрящей песенки явно походил на «Когда муж пошел за пиво́м» от кабаре-дуэта «Академия» и, хотя и содержал в себе изрядную порцию злорадства со стороны приезжих «бело-синих» в сторону хозяев-«гомелей», все-таки являлся выражением фанатской солидарности. Осознав это, среди апатичных «кузьмичей» вдруг начали вставать крепкие парни с короткими стрижками. Громкими аплодисментами в адрес своих извечных противников-«динамиков» они стали благодарить за поддержку.

«Гомель» тогда проиграл — и, кажется, не в последнюю очередь из-за того, что несколько сотен фанатов из Минска перекричали и задавили морально семь или восемь тысяч гомельских болельщиков. Футболисты хозяев просто шарахались от дикого рева «динамиков», которые старались максимально выдавать шуму в моменты угловых, атак на динамовские ворота и пенальти...

***

— Так... Какие электробусы в Ингрию? Какой сектор? Титов, ты о чем вообще? Какая краска для боди-арта? — Директор, которого я поймал между занятиями, был слегка шокирован моим напором.

— Нет, электробусы понадобятся во время отборочного чемпионата по русской стенке, — начал объяснять я. — А все остальное — на следующей неделе, когда у нас с тамбовцами товарищеский матч по киле будет. Мы там все прогоним первый раз, чтобы наш сектор классно в Ингрии выглядел. Вы просто добро дайте, а мы все сделаем — растяги, файеры, заряды...

— Какие еще заряды? Осколочно-фугасные? — покосился на меня Полуэктов. — Или электрические?

— Да елки-палки... Ну, болельщиков организуем! Чтобы все красиво! Чтобы на трибунах вместо вялых аплодисментов — феерия во славу Пеллы и нашего колледжа! — Я заводился и раздражался, потому что не мог объяснить всю суть происходящего на футбольных матчах в мире Руслана Королева. А потом до меня дошло: — Эгрегор! Мы создадим эгрегор для нашей команды! Ревельцы так делают, чем мы хуже? Но они делают это вообще нечестно, подкупают мелкие команды, чтобы от побед эгрегор раздувался, и у них не трибуны, а балаган — и потому его сила теряется, распыляется в эфире. А мы за счет веры и взаимоподдержки сделаем, то есть — никого не нагибая, и притом — организованно!

— Так! — Похоже, Полуэктов наконец начал понимать, о чем я ему толкую. — Эгрегор на трибунах для поддержки команды? Ты об этом?

— Ну да, да! Негатор ведь на поле будет, а не на местах для болельщиков?

— В Ингрии? Верно! — Он заметно повеселел. — Интересная мысль, никогда об этом не думал. И чего ты от меня хочешь?

— Разрешения в первую очередь. А еще — громкоговоритель, барабан, белую и синюю ткань, баллончики с краской — можно автомобильной, древки для знамен и другую краску, чтобы кожу не разъела... Не обязательно боди-арт, можно гуашь!

Директор аж в бороду себе вцепился. Он смотрел на меня с большим сомнением.

— ...Ну и вместо физкультуры в пятницу всех на матч по киле с тамбовскими «Волчатами» отправить, — подытожил я. — Во-о-о-от!

— Ну, болеть за наших — это понятно, — кивнул он. — Это мы всегда делали. И пока я не понимаю, в чем принципиальное отличие...

— В подготовке, Ян Амосович! Если вы дадите мне карт-бланш, то увидите разницу. Это как драку выпившей шпаны со сшибкой «Русской стенки» сравнивать!

— Ладно! — махнул рукой Полуэктов. — Давай попробуем на матче по киле. Готовь смету, сколько, чего, по какой цене, приноси на подпись и начинай работу. Если получится — сделаем тебя председателем Клуба спортивных болельщиков.

— Э-э-э-э... — Я слегка обалдел.

— Что, название не нравится? Ну, сам придумай, как будет новое студенческое общественное объединение называться.

— Смета... — выдавил я. — А как? Я же...

— А ты что думал, Михаил Федорович? Тебе что, на хтонической практике не рассказали, как инициатива поступает с инициатором? — Он явно смеялся надо мной.

— Рассказывали. — Мне оставалось только пялиться на свои кроссовки. — А если все получится — автобусы в Ингрию проплатите?

— Проплатим, — уже серьезно кивнул он. — Если нам удастся громко заявить о себе...

— Заявим! — уверенно кивнул я.

Но сам такой уверенности не испытывал. И если со сметой мне могли помочь Эля и Авигдор, то вот как уговорить одного остроухого музыкального мага переквалифицироваться в барабанщика — вот на этот вопрос у меня ответа на было.

***

Признаться честно, я надеялся на полсотни. Пятьдесят человек на секторе, флаги, барабан, заряды, дикие танцы... Отлично провести время, оторваться, заразить всей этой лихостью еще человек двести — и от этого уже плясать, готовить сектор к чемпионату по кулачке. А получилось гораздо, гораздо больше! Но не так и по-другому.

Не знаю почему, но в какую бы группу я ни приходил на перемене — меня слушали. Может быть, потому, что многие играли в килу — среди парней это был самый популярный вид спорта? Может быть, из-за многочисленных знакомых и приятелей, которыми я обзавелся, занимаясь всей той тысячью дел, которые для меня были обычной жизнью? Понятия не имею.

Ребята с практики, ребята из общаги, из спортзала, из библиотеки и фиг знает откуда еще — именно они были теми, кто говорил:

— Подождите, подождите, пусть скажет! Это ж Миха!

И я в десятый раз начинал рассказывать про матч с тамбовской командой и вообще — про то, что пора бы заявить о себе, показать всем, какие сплоченные и лихие парни и девчата учатся в Пелле, показать, что нам пофиг на их ожидания — мы двигаем свою тему! В конце концов — у нас тут аристократы-отщепенцы и дети сервитутов и земщины собрались, кто у нас есть, кроме нас самих? Нас не станут считать ровней клановые, мы давно не свои для цивильных, мы не военные и не академики — мы экспериментальный колледж прикладной магии! Почему мы должны стесняться валять дурака во время матчей и сшибок? Пошумим, ять!

Я все еще считал, что материться не круто, но последняя фразочка почему-то цепляла. Кажется — снова дело в остаточной памяти Короля... В общем, если девчонки кривили мордашки и морщили носики, в стиле «что за глупости вы придумали, какие флаги, какой барабан?», то парни в целом были согласны поучаствовать. Но снова — не так и по-другому.

— Ты вот что, Миха, — выразил общее мнение Адашев. — Мы придем на матч по киле, это понятно. И поддержать своих — тоже поддержим. Но вот это всё — шить флаги, рисовать что-то, речевки учить — это мимо. На месте сориентируешь нас. Как будет — так будет.

У меня чуть руки не опустились. Что это за участие такое, на полшишечки? Чтоб «да» — так нет, но и чтоб «нет» — так да? И как теперь быть? Плюнуть? Начинать с «три притопа, два прихлопа?» А Полуэктов уже и материалом нас снабдил: ткань, трубки полипропиленовые вместо древок и прочее, и прочее...

После целого учебного дня бесконечных переговоров, которые привели к очень странному результату, я просто сел на крыльцо нашего корпуса и вцепился себе руками в волосы. Может, я затеял реальную фигню? Может, это полная чушь и никому не надо? И как вообще мне теперь быть — в одиночку отшить сотню флагов? Ка-а-ак?

— Мы волшебники, Миха, — сказала Эльвира, придерживая юбочку и присаживаясь на ступеньку рядом. — Все сделаем! Я сделаю. Поделишься маной?

Я говорил, что девушка-трансмутатор — это просто счастье какое-то? Идиоты Ермоловы, ничего они в магии не понимают, даром что один из сильнейших кланов.

— Элька, ты — солнце! — сказал я. — А маны... Маны будет хоть залейся!

Глава 9. Очень важный заказ

На поле в атаку шли наши «Пельтасты», прошибая оборону противника. Над трибунами реяли на ветру бело-синие знамена, на перилах висели баннеры с гербами Пеллы и колледжа, на шее у каждого из нас можно было увидеть полосатый шарф в гербовых цветах.

— Море «Пельтастов», волна за волной!

«Тамбовских Волчат» мы сровняем с землей!

Ведь от тайги до эльфийских морей

Парни из Пеллы — всех сильней!!!

На третий раз у нас получилось уже довольно внушительно, пацаны на секторе поймали кураж, а Руари за барабаном вбивал немудреный ритм в самое сердце каждого болельщика, заставляя петь и двигаться как единый организм.

— Так громче, музыка, играй победу!

Мы победили, враги бегут-бегут-бегут!

За Государя, за Родину, за Пеллу

Мы грянем гром-ко-е... ура-ура-ура-а-а-а!!!

Текст не претендовал на изящную словесность, общий голос сотен парней был сбивчивым, фальшивым, неровным, но — хриплым, мощным, внушающим трепет.

Этот фанатский футбольный «заряд», слегка видоизмененный, залетел на ура и нашел полное понимание, как и еще парочка других, которые мы выбрали накануне, совещаясь в общаге. Я стоял спиной к полю, и мне, если честно, было пофиг, что там творится и кто выигрывает: такова судьба спикера с мегафоном в руках — «зарядчика». Я в принципе не очень интересовался килой, чемпионат этой самой популярной в России командной игры меня оставлял равнодушным. Кому-то нравятся апельсины, кому-то — ящики из-под апельсинов! Я вот, например, больше люблю бить людей. Желательно — в одиночку.

Однако, судя по выкрикам болельщиков и счету на табло, выигрывали наши «Пельтасты» — они точно пару раз взяли «замок», то есть затащили тяжеленный кожаный мяч, похожий на каравай хлеба, туда, куда его нужно затащить, сметая на своем пути ватагу тамбовских «Волчат».

— Пел-ла! Пел-ла! Пел-ла! — завели на секторе, и уж этот немудрящий посыл подхватили не только наши две сотни, но и все остальные — студенты, преподаватели, земские и прочий люд и нелюд, который пришел поглазеть на матч, потому как с развлечениями в городе было, честно говоря, не очень, а килу, как я уже говорил, любили почти все и даже по телику ее смотрели.

Я в это время наклонился к Тинголову, который крутил в руках барабанные палочки-колотушки:

— Руа, сделай как я говорил: два коротких, разными, один длинный — двумя.

Конечно, нельзя ударить два коротких и один длинный, это ежу понятно. Удар есть удар — по морде или по барабану, не важно. Можно бить сильнее и слабее и делать паузы. Но, несмотря на корявое объяснение, музыкальный маг понял, чего я от него хочу. Мы это уже репетировали — с дюжиной энтузиастов из общаги. Три удара — три движения. Правая нога, левая нога, хлопок в ладоши. Простая схема, но судя по воспоминаниям Королева, очень заразительная. В самый раз для новенького, можно сказать — свежеиспеченного эгрегора.

— Сделаем! — улыбнулся эльф.

Он кайфовал. Барабан — это именно то что доктор прописал, в случае с его даром. Не музыка в полном смысле этого слова, и поэтому народ с ума не сходил и рыдать-хохотать не начинал. Все было в гораздо более щадящем режиме. Но выход для своего уникального таланта Тинголов получил, а для мага пользоваться своим естественным даром — это как для обычного человека, скажем, спортом заниматься. Можно и без этого, но так и запаршиветь недолго! Ритм, который выбивал эльф, пацанов заряжал, бодрил и настраивал на боевой и задорный лад.

«Тах-тах… Бац!!!» — выдал Руари.

Кулачники под руководством Кирилла встрепенулись и глянули на меня. Я кивнул и крикнул в мегафон:

— Руки! Подняли руки! Смотрите на меня!

«Тах-тах!.. Бац!» — повторил галадрим.

А я продемонстрировал, что нужно делать: притоп правой ногой, потом — левой, потом — хлопок над головой. И кулачники подхватили, и остальной сектор — тоже. Уже через полминуты, повинуясь ударам барабана, две сотни людей топали и хлопали, заставляя трибуну содрогаться — не рухнула бы от резонанса! А спустя минуту — все пять сотен зрителей подхватили ритм и грохотал весь стадион... У меня на лице появилась дебильная улыбка: все получалось!

А потом объявили перерыв, и я отчётливо услышал, как тренер «Волчат» (между прочим, юниорского фарм-клуба взрослых чемпионов страны по киле — «Тамбовских Волков») отчётливо проговорил, обращаясь к командному медику:

— Болельщики «Пельтастов» нас убивают!

И не было ничего слаще этого для моих ушей.

В это время случилось ещё кое-что, чего я никак ожидать не мог. Заиграла забойная танцевальная мелодия — поп-фолк про какой-то плывущий веночек, и на авансцену — то есть в центр площадки для килы — выскочили наши девчонки из секции танцев. Выходцева, Святцева, Нимродэль, Вика Кочубей, Наташа Воротынская, еще всякие знакомые барышни... И Ермолова. Конечно, там была Ермолова! Я вообще уверен — это она всё придумала.

Наверняка тут и до нашего матча с тамбовцами во время спортивных мероприятий девчонки танцевали и вообще — номера всякие показывали. Но Эля, похоже, изобрела черлидинг — такой, каким его помнил Королев. Ну, или снова ввела в моду, если он до этого существовал — тут я не в теме, сказать точно не могу. Почему черлидинг? Потому что эти коротенькие, по фигуре, сарафанчики, слегка стилизованные под что-то народное, и изящные кокошнички никак не походили на традиционный этнический наряд! Ещё и сапожки, блин! Ну и танец был красивый. Тоже а-ля этнический, но больше — спортивный, даже — акробатический, и очень-очень на грани — ну, при таких-то нарядах и при таких-то фигурках...

Меня одолевали двойственные ощущения, даже — тройственные. С одной стороны, девчата поставили объективно крутой номер, взбодрились и болельщики, и спортсмены, потому что красивые и спортивные девушки — это вообще лучшее, что есть в мире. С другой стороны, у меня прямо на душе скребло: это МОЯ Эля, и все на неё пялятся вот так вот... А с третьей стороны — ну и пусть завидуют, если что — руки вырву!

— Девчонкам троекратное... — завёл в мегафон я, когда наши красавицы, сделав довольно фривольные книксены, убежали со стадиона.

— Ура-ура-ура-а-а-а-а!!! — радостно завопили парни, а потом заорали, засвистели и заулюлюкали — очень дико и очень одобрительно. Все любят красивых девчонок!

Перерыв закончился, ватаги вышли на площадку, а я снова взялся за мегафон и осипшим голосом начал:

— Самый сильный...

— БЕЛО-СИНИЙ!!!

Наши «Пельтасты» победили — с минимальным отрывом в одно «взятие». Я надеялся, что этот минимальный отрыв они получили как раз благодаря поддержке со стороны сектора, и был уверен — наша зарождающаяся «фирма» уже завтра сильно вырастет, потому что даже скептики признавали: выглядело море бело-синих флагов и наш хор мальчиков-зайчиков очень впечатляюще.

— Будут тебе автобусы, — поймал меня после матча Ян Амосович. Глаза его горели, и, судя по выражению лица, сегодняшним днем он был весьма доволен. — На отборочный в Ингрию собери мне всех, кого можешь, и списки составь, чтобы количество мест в транспорте посчитать. Хоть весь колледж на этот свой «сектор» затащи, можешь и земских из города набрать, но тут надо аккуратно — никаких забулдыг! Мы должны удавить врага морально — как сегодня. А эгрегор, не эгрегор... Телевидение там будет, про наш колледж заговорят — вот это получится очень неплохо! И замену себе подготовь, в смысле — заводилу второго. Или ты решил дирижером заделаться, а бои — бросить?

— Не решил, составлю, удавим! — вразнобой ответил я. Прозвучало все это весьма сипло, посадил я себе голос на трибуне! — А девчонок возьмем? Они — ух! Видели, как все обалдели?

Тут Полуэктов посерьезнел:

— Титов, ты вроде парень толковый, хоть и бестолковый... Ага, вот такой вот парадокс получается! Ты осознаёшь, чем могут кончиться твои прогулки с Ермоловой?

И меня аж подкинуло:

— А чем они могут закончиться? Дракой с очередными мажорами? Стрельбой из-за угла? Магическим покушением? Неведомой угрозой, страшным проклятием и сверхъестественными сущностями, которые хотят откромсать от меня кусочек? — Я сунул руки в карманы, пытаясь сдержать раздражение. — А что-то новое будет? Ян Амосович, вы серьезно?

— Михаил... — Он тяжко вздохнул.

— В лучшем случае такие прогулки оканчиваются свадьбой и кучей детей, — почесал затылок я, потихоньку остывая. — В худшем — скандалом и расставанием. К первому я пока что не готов — но это только пока что. Я же все ещё голодранец, хотя штанов у меня теперь и хватает. А второе меня жутко огорчило бы, потому что Ермолова — классная, независимо от того, кто её родители, бабушки и дедушки. А что касается интриганских интриг и всего такого прочего — если бы мы были так уж нужны нашим родителям и наши жизни их ДЕЙСТВИТЕЛЬНО интересовали, то ни я, ни Эля не учились бы в Пелле, верно? Сидели бы под крылышком в родовом гнезде и клановые техники изучали. Так что...

— ...так что сходи к Розену в медблок, пусть тебе горло полечит, а то сипишь на меня, как старый прокуренный дед! — усмехнулся Полуэктов. — Вижу, вижу, что ты голову потерял, и она — тоже. Если у вас все всерьез, помни: всегда есть вариант — государева служба. Если вы оба в опричники пойдёте, то ни одна скотина...

— Пойду горло лечить, — засобирался я. А уходя, проговорил как будто в воздух: — У опричников мансардных квартир и книжных магазинчиков не бывает. И ателье тоже, и танцевать им в таких юбочках не полагается.

— Опричники в юбочке! Ну даешь! — фыркнул директор. — Иди уже, Титов. И браслет чтобы сегодня вечером был готов, у тебя доставка завтра — очень серьезная!

***

Серьёзная доставка имела своим пунктом назначения Грибанал — гоблинский квартал Ингрии. Ушастые и носатые коротышки обладали потрясающей страстью к словотворчеству, и нормальный канал Грибоедова, названный так в честь великого дипломата, менталиста-пустоцвета и теоретика магии, в их интерпретации превратился в смесь мицелия и заднего прохода. Благо — не весь. Весь канал гоблинам никто отдавать не собирался, но лабиринт из трех- и четырехэтажных жилых домов между Авалонской, Канонерской, Большой Мастерской улицами и набережной этого самого канала серокожие коротышки удерживали давно и плотно.

Ничего не напоминало здесь о недавнем Инциденте — сервитут зализал раны, что-то закрасив и заштукатурив, а что-то завесив баннерами. Снова открылись пекарни, бары и книжные магазинчики, перемещались по улицам самые культурные во всей России фрики, дауншифтеры и вольные художники всех рас и мастей, снова никто не замечал, что после дождя выросли новые статуи.

А я — замечал. Наверное, сказывались менталистские способности: гаргулий на фасадах зданий очевидно прибавилось! Я это видел, проезжая по улицам на байке: чертовски страшные рожи пялились каменными зенками с парапетов, углов, ливневок, карнизов. Эх, жахнет снова, и притом — крепко... И почему никто не видит? Сказать, что ли? А кому?

Доехав по набережной до перекрестка с Большой Мастерской улицей, я сначала сбросил скорость, а потом и вовсе остановил байк — напротив бывшего доходного дома Батуева, а ныне — натурального притона. Здесь располагалась штаб-квартира местного гоблинского начальства, а как же иначе? Единственное семиэтажное здание на квартал!

Из арки, которая вела во внутренний дворик, откровенно воняло. Из окон неслась какая-то скотская музыка, ушастый тип высунулся из форточки и щедрой рукой высыпал на тротуар содержимое пепельницы. Желтые стены домов гетто были исписаны матерными словами и изрисованы изображениями гениталий. Вот она — матерая дичь как есть!

Идти в Грибанал не хотелось, но было нужно. Такая работа! Потому я спешился, снял рюкзак, достал из него не слишком большую, отливающую металлическим блеском коробку, качнулся с пятки на носок в нерешительности и двинул к арке, которая была перекрыта литой чугунной решеткой.

— Доставка из Пеллы! — громко сказал я, чтобы из-под шлема было слышно. — К старосте вашему!

— Ща все будет! — откликнулся кто-то, и решетки залязгали. — Ты, что ли — курьер из Пеллы?

— Ну, я.

— Скажи кодовные словья! — потребовал вышедший на свет Божий гоблин в гавайской рубашке.

— Пролапс митрального клапана! — произнес я. — Отзыв?

— Гастродуоденоспокойствие! — выдал он.

И с надеждой посмотрел на меня.

— Не-а, — пожал плечами я и спрятал коробку обратно в рюкзак.

— Гадскоистерит? — предположил гоблин и шмыгнул носом.

— Мимо. Третья попытка — и я еду обратно.

— Ну че ты как скотина? — спросил гоблин. — Ну кто ваще такие слова выдумывает?

— Клиент, — скорчил рожу я, хоть под шлемом он этого и не увидел. — Думаешь, мне эта фигня нравится? Всякую, блин, муть насочиняют — а мне запоминай!

— Ну да-а-а... Проплакс мирского плакала не всякий скажет... — сочувственно пошевелил ушами гоблин. — Но делать-то че? Я ж не могу вот так тебя отпустить? Кстати! Меня ваще-то Федот зовут. Федот Наяков! А тебя?

— «Федот Наяков»? — Почему-то это было смешно, но я еще до конца не понял почему. — А меня — Миха. Иди-ка ты, Федот Наяков, к вашему старосте и позови его сюда. Иначе мы каши с тобой не сварим.

— Фу, — сказал Федот. — Каша! От каши — икота!

И скрылся где-то в глубинах Грибанала, сверкая голым задом. Кроме гавайской рубашки, на нем ничего из одежды не было. Эксгибиционист, однако!

Я отошел к байку и уселся в седло — мало ли! Нужно иметь возможность свалить за секунду. Райончик тут был скверный: на углу уже кучковались снага в спортивных костюмах, мимо проехал кабриолет с лысыми татуированными молодчиками из людей, которые синхронно плюнули в сторону гоблинского гетто. Нехорошо у них тут!

— Эй, курьер! — закричали из арки. — Подь сюды!

Я подкатился по тротуару прямо на «Козодое» и уставился на второго гоблина: на нем из одежды имелись только резиновые сланцы и гавайские шорты — с пальмами! Они что, братья, эти двое? Не по погоде наряды, однозначно. Рубашка, шорты... Это в Ингрии, осенью! Зато у нового персонажа на шее болталась золотая цепь, добавляя его тщедушной фигуре солидности. Наверное — староста!

— С кем имею честь? — поинтересовался я.

— Яков Навсяков, староста Грибанала ваще-то. Посылку давай! — Он протянул руку и пощелкал пальцами. — Нам без этой краски никак нельзя, японцы ваще как бесят.

Какая краска? Какие японцы? Что за бред он несет? Но вслух я такое произносить, конечно, не стал.

— Кодовое слово, — невозмутимо потребовал я.

— Гастроэзофагеальный рефлюкс! — без запинки проговорил Яков, а потом икнул: — ЫК! Давай сюда скорей! Японцы близко!

Я протянул коробку и не смог сдержать любопытство:

— Господа, а при чем тут японцы? Мы ведь вроде на территории Государства Российского, а японцы — на другом краю света.

— А-а-а-а! Японцы? Ненавижу, ять, японцев! — почесал голое пузо местный главный гоблин. — Вот красочку ты привез — она яркая-яркая, днем и ночью будет гореть, до рези в глазах, кто посмотрит — того аж трясёт! А мы нарисовывать четверки везде будем, на каждом доме! У нас будет новый адрес — Грибанал-4, у всех домов! Зеленым цветом!

— Поня-а-а-атно... — протянул я. — Но...

— Знаешь, — староста Яков аж подпрыгнул, — я тебе умную аналитику скажу. Ваще умную! Вот японцы — они суки! И на всю голову отмороженные. У них нет зеленого цвета! Понимаешь?

— Как нет? — удивился я.

— У них светофор — синий! И все зеленое — оно синее! — продолжал втирать он. — Ты в книжке почитай или в сети, если не веришь. А еще — они четверку боятся. У них четвертого этажа нет, сразу пятый!

— Это еще почему? — мне требовались подробности.

О таком в книжках я не читал. По крайней мере — в тех, что мне попадались.

— Да х-х-х-х-у... Не знаю я! Но это работает! А мне тут японцы не нужны! — замахал руками он. — Я тебе говорю очень умную аналитику — а ты хочешь верь, хочешь не верь: их тут много, понаехала ваще целая куча! И это приведет нас прямо в жопу! Давай краску и вали отсюда, а то вон уже подбираются сзади...

— Японцы? — Я даже слегка перепугался и обернулся, но японцев там не было,только давешние снага в спортивках.

— Какие японцы, дурак, что ли? — уставились на меня оба гоблина. — Пацаны Бальзама!

Я запустил двигатель и протянул им бланк о доставке:

— Господин Наяков, господин Навсяков... Распишитесь в получении. Счастливо оставаться.

— Берегись японцев! — сказал Яков. И икнул: — Ик!

Я ехал по набережной канала Грибоедова и ржал под шлемом как дурной. Я понял, почему их так зовут. У кого-то очень дебильное чувство юмора, и что-то мне подсказывает, что их крестным отцом был черный урук и скорее всего — из Гренадерского корпуса!

Икота-икота, мать твою так, иди на Федота!

Глава 10 Крыша

Интерлюдия

— Значит, если Государь откинет копыта, то бишь — отойдет ко Господу, то мы получим три варианта. — Огромный черный урук ухватил себя за черные как смоль патлы и дернул. — И в целом шо то — херня, шо это — херня. Это три такие херни, что я их трубу шатал. Это не я сказал, это Жора Эскобар, а я — творчески переработал. Вдохновился!

— Ладно. — Изящная эльфийка-лаэгрим в коротких джинсовых шортиках и черной маечке сняла с плиты сковородку и ловким движением руки подбросила вверх оладьи, которые перевернулись и синхронно шлепнулись обратно. — С Федором все понятно. Если очень-очень упрощать, то... Побеждает он — мы имеем вместо Государства Российского один большой сервитут. Это в его стиле. Управляемый хаос — это то, что младший царевич умеет и любит больше всего. И нам это на руку — и Орде, и Ород-Раву, верно?

— Нам — да, — кивнул урук. — Сиюминутно, в ближайшей перспективе. Но если смотреть капитально, в масштабах всего богохранимого отечества — то это звиздец, Эсси. Представь себе: пустить сервитут в земщину? Земщина — это сто пятьдесят миллионов, на секундочку!

— Инициаций будет — хоть залейся. — Эльфийка глянула на орка. — Магпотенциал вырастет страшно. Думаешь, зря Федя с этим рыжим учебные заведения создает по всей стране?

— Рыжий хороший, — хмыкнул орк. — Интеллигенция! Правда, идеалист. Ну и мужик — кремень!

— Мы сейчас об одном и том же драконе разговариваем? — Эльфийка сбросила оладьи на тарелку на столе, и орк ухватил сразу три штуки двумя пальцами и, обжигаясь и дико радуясь, стал их забрасывать в рот, корча рожи и дуя себе на пальцы.

— Ух! Ых! Об одном, об одном, хотя их там вроде трое. — Черный урук ухватил еще один оладушек. — Дракон о трех головах! Ужасно опасный, но очень интеллигентный. Многодетный отец, между прочим!

— Ты тоже, — бросила на него быстрый взгляд девушка-лаэгрим и сдула со лба прядку волос.

— Что — «тоже»? — удивился орк. — Интеллигентный? А, не, что это я... В смысле — отец? У нас же двое?

— Пока. — Эльфийка отвернулась к плите и стала наливать тесто на сковороду.

— Падажжи! — Он вскочил и треснулся головой о низко висящую люстру. — Что значит — «пока»? Эсси, а... А кто? А когда? А...

— Обожаю смотреть на шокированного Бабайку! — Лесная Владычица отставила в сторону миску с тестом, обернулась к мужу, а потом взяла его огромную руку и приложила к своему плоскому животу. — Вот!

Комнату заволокло неярким зеленым свечением, и ошарашенный орк проговорил:

— Девчонка! У нас будет красивая боевая девчонка, с моими волосами и твоими глазами. Ого! У меня будет доча! Эсси, а...

— Садись, чудовище ты мое! — Эльфийка ткнула мужа пальчиком в грудь, и он уселся на табуретку, которая жалобно скрипнула. — Дети — это хорошо. Но дети — это еще и ответственность. Мы должны позаботиться об их будущем. Поэтому мы сейчас не о политике говорим, а о наших детях! Итак — с Федором понятно: сервитут по всей стране, массовые инициации, и возможна война с соседями, которые, увидев рост магпотенциала, просто попробуют ударить на опережение. С Дмитрием, в принципе, тоже ясно, если, как ты говоришь — очень-очень упрощать...

— Ну да, да. Будет Дмитрий — мы через пару-тройку лет увидим попытку установления военно-опричной диктатуры, а через пять лет — гражданскую войну с кланами, — закивал Бабай. — Дурдом. Цирк с конями. Кино и немцы.

— Какие немцы? — удивилась Эсси. — Думаешь, Германская конфедерация на нас двинет?

— Может, и двинет... Если в России все вот это вот начнется — на нашу Паннонию двинут и германцы, и альпийцы, и итальянцы... Разве что с Балкан подлянки можно не ждать. В общем, Дима нам не подходит. А с Васей? Если наш пригожий и роскошный Васенька в силу войдет — что мы получим, как думаешь?

— Страну в итоге раздербанят дзайбацу, — сказала эльфийка.

Бабай уставился на нее вытаращенными глазами:

— Чего материшься?

— Не придуривайся. Ты знаешь, что такое дзайбацу, и что такое чеболь — тоже. Василий — в первую очередь бизнесмен. И с точки зрения экономической эффективности юридики — беспроигрышный вариант. А корпоративные они будут или клановые — это уже другой вопрос. Российская конфедерация и Вася в роли почетного царя, власть которого зиждется на управлении финансовыми потоками. Ему плевать на людей, и на нелюдей — тоже. Может быть, при Васе мы построим города на дне океана и колонизируем Марс, но в своей собственной стране устроим вторую Японию... Нам нужна вторая Япония?

— Мне и первая-то не очень нравится, — признался орк. — Там до сих пор кирисутэ гомэн действует — «право разрезать и уйти». Если простолюдин слово поперек скажет — самурай его чиканет катаной и дальше пойдет, и ничего ему не будет. Никто никакими кабальными контрактами не прикрывается! А когда самурай по улице идет — жена вокруг него бегает, чтобы на тень не наступить, ибо — непочтение... На хрен такие порядки!

— И я о том же, — кивнула Эсси. — Нужно крепко думать, как нам быть и в какой стране мы детей хотим растить.

— Хо-хо! — с довольной рожей проговорил пан атаман Бабай Сархан Хтонический. — Я знаю, что мы будем делать! Мы поедем на гастрофест!

— Что? — Эльфийка захлопала глазами. — Какой гастрофест?

— Ежегодный, ингрийский! Фестиваль этнической кухни в Ингрии, проходит в первую неделю ноября! — заявил черный урук, радостно оскалившись. — У них шаурма из ушей полезет, я тебя уверяю! Возьмем гран-при.

— А при чем здесь... Ай, ладно. Делай как знаешь. В конце концов — ты мой муж, тебе и решать. Это наитие твое опять?

— Именно! Наитие! — замотал кудлатой головой орк.

— Тогда я папе в Ород-Рав сейчас позвоню. Лаэгрим тоже будут участвовать, — задумчиво проговорила Лесная Владычица. — В конце концов — у нас уникальная национальная кухня!

Интерлюдия-2

— ПРЕДЛАГАЮ СЖЕЧЬ ТАМ ВСЕ НАХЕР. — Зеленый дракон положил голову на свой хвост и уставился на рыжебородого мужчину в оливковой форме. — ТЕБЕ — СПАСЕННЫЕ ДЕТИ, МНЕ — ЛОКАЛЬНЫЙ ФИЛИАЛ АДА. ЭТО ВЕДЬ СЕРВИТУТ, НИКТО И СЛОВА НЕ СКАЖЕТ. МЫ МОЖЕМ ДОЖДАТЬСЯ ПРОРЫВА ХТОНИ И ОТОРВАТЬСЯ ПО ПОЛНОЙ!

Рыжебородый мужчина в коричневом костюме-тройке прищурился и покачал головой:

— Однако, попутные жертвы! Ингрия — город большой и пестрый, что твое лоскутное одеяло. Мы не можем просто полететь туда и начать причинять добро кому ни попадя. Тоньше нужно работать, тоньше! Сколько у нас есть времени, пока они не соберут всех вместе? Месяц, два? И не смотри на меня так, я лучше тебя знаю, в каких они условиях содержатся, и мне тоже хочется удушить лично каждую паскуду, которая тронула ребят... Но они живы, понимаешь? Живы! И не умрут, потому что для ритуала гадам нужны крепкие и здоровые дети. Мы ведь даже не знаем, где их держат! И Рикович не знает... Надо под благовидным предлогом оказаться в Ингрии и осмотреться.

— Вечер встречи выпускников, — подал голос худой рыжий молодой человек, как две капли воды похожий на бородача в костюме. Он был одет в оливковую форму собственного его высочества Поискового батальона. — Мы можем пригласить наших парней и девчат в Ингрию — туда ведь удобнее добираться, чем в Вышемир, это каждому понятно! Выберем ближайшие длинные выходные, снимем целый отель... И расскажем о расследовании, и попросим помощи. Кузевичи, например, в Пеллинском колледже работают — могут помочь с организацией. Если у нас будет сотня магов в городе — найдем что угодно!

— ГОША, ТЫ — ГОЛОВА! — радостно оскалился дракон.

— Сам ты — голова! — отмахнулся молодой. — Серафимыч, что скажешь?

— Идеально, — признал Георгий Серафимович. — С этим можно работать. Предлагаю седьмое ноября — как раз четыре выходных.

— Иронично. День официального окончания Восстания Пустоцветов и подписания Омского соглашения о намерениях совпадает с новостильной датой Октябрьской революции на Земле. — Уголки губ Гоши дернулись, обозначив улыбку. — У вас она произошла, у нас — закончилась.

— КОНЕЧНО, А ТО МЫ БЕЗ ТЕБЯ НЕ ЗНАЛИ! — саркастично проговорил дракон. — ЗНАЧИТ, СОЗЫВАЕМ РЕБЯТ?

— Однако, с кем я живу в одной голове... — нарочито трагически прижал ладонь ко лбу Георгий Серафимович. — Невежды! Один называет вооруженный захват власти одной политической партией — революцией, второй — делает вид, что много об этом знает, и заявляет об этом вот так вот походя! Поясняю: революция — это процесс! Не единомоментный, а протяженный во времени, пусть и скоротечный по меркам истории. Если говорить о революции, то логично будет забыть про Февральскую и Октябрьскую и называть вещи своими именами: Российская революция 1917 года, или Великая Российская революция — что еще правильнее, учитывая гражданскую войну! Почему, когда мы говорим о Великой Французской революции, то ведем себя корректно, обозначая ее хронологию с 1789 по 1799 годы, а стоит начать разговор об истории отечественной — сразу превращаемся в кретинов?

— ТЫ ЗА БЕЛЫХ АЛИ ЗА КРАСНЫХ? — глумливо спросил дракон.

— Гос-с-споди Боже мой, — вздохнул Пепеляев. — За что мне это?

— ВОТ! А ТО ЗНАЮ Я ВАС, ИСТОРИКОВ! — Дракон облизнулся. — ЕСЛИ ВОВРЕМЯ НЕ ОСТАНОВИТЬ — УСТРОИШЬ ТУТ ЛЕКЦИЮ С ПРИЧИНАМИ, ПРЕДПОСЫЛКАМИ, ПОСЛЕДСТВИЯМИ И МОРАЛЬНОЙ СТОРОНОЙ ВОПРОСА, А ПОТОМ ОЧНЕШЬСЯ ЧАСА ЧЕРЕЗ ТРИ — А У ТЕБЯ ТАМ МОЛОКО УБЕЖАЛО!

— А, черт! — встрепенулся Георгий Серафимович. — Действительно! Молоко!

И все трое стремительно истаяли в эфире, вместе с белой беседкой и плетеными креслами.

***

— Чего орешь? — спросил Авигдор. — Миха, проснись!

Он потряс меня за плечо. Я в совершенно охреневшем состоянии открыл глаза и сел на кровати.

— Приснится же такое, а? — И потер лицо руками.

— А что там? Чудовища? — Гном убедился, что я в порядке, и отошел к своему лежбищу. — Что-то страшное привиделось?

У Бёземюллера на тумбочке стоял ноут и звучала фоновая музыка из очередной стрелялки. Ави рубился по сети, когда оставалось свободное от учебы и тренировок время и имел успехи в киберспорте. По крайней мере, он нас в этом уверял.

— Ну, там был черный урук. И дракон, — с трудом вспоминал я.

— Чудовища, — кивнул гном. — Это нормально. Дракон к деньгам снится, уруки — к дракам. Это мне моя троюродная тетя говорила, а она толк в таких вопросах знала!

— В уруках? — уточнил Тинголов со своего места.

Он тоже не спал, читал какую-то книжку на ламбе.

— В снах! — отмахнулся гном. — И че там, Миха, орал-то чего?

— Тут не заорешь! Там был дракон о трех головах, одна — нормальная, зеленая, чешуйчатая, а две — человеческие, похожие как две капли воды друг на друга, но левая с бородой, а правая — без бороды, — утирая холодный пот со лба, объяснил я. — Они про Восстание Пустоцветов спорили. А потом та голова, которая чешуйчатая, как заорет: «ТЫ ЗА КРАСНЫХ АЛИ ЗА БЕЛЫХ?»! Ну, я и проснулся. Я вообще-то за бело-синих!

— Вот! — кивнул гном. — Ты это самое и заорал: «За красных или за белых?» А я за контртеррористов сейчас отыгрываю! А орк что?

Я почесал затылок:

— Это вроде другой сон был. Предыдущий. Орк оладьи жрал, которые ему эльфийка готовила.

— Красивая? — поинтересовался со своей кровати Руари.

— Красивая, — кивнул я. — Но беременная. От орка.

— Фу, — сказал Тинголов. — Кошмар какой.

— Ну там вроде по согласию всё было. Абы кому оладушки не готовят! — аргументировал я.

— Ну и бредятина тебе снится, Миха! — сочувственно проговорил Авигдор. — Это все от фрустрации. Гуляешь там кое с кем вечерами под деревцами, а дальше — ни-ни! Фрустрация ого-го!

— Типа, у тебя нет фрустрации? — скептически поинтересовался Руа. — А как же твои свидания с Фаечкой Розенбом на подоконнике? Или ты хочешь сказать, охальник гномский, что там все дошло до точки?

— Ой, заткнись! Больно много ты понимаешь! Сам Нимродэльке своей и цветочек не подаришь... Хошь, я тебе букет выращу из твоей эльфийской задницы? — предложил Бёземюллер.

— Себе вырасти, чучело с бакенбардами, — не остался в долгу Тинголов. — Букет цветов для эльфийки — это то же самое, как если бы ты вместо свиной рульки Фаечке дохлую крысу принес.

— Да? — удивился гном. — Вы же это, растения любите, все дела...

— Отрезанные? Соображаешь, что говоришь?

— Точно! Вот я и говорю — надо на жопе тебе вырастить и не срезать! — развеселился Бёземюллер. — Очень экологично! Так на свиданку и отправишься, майне кляйне либе пупхен!

— Гос-с-споди ты Боже мой! — совсем как та рыжебородая драконская голова, вздохнул я. — Ну вас на фиг, пойду пройдусь, воздухом подышу у окна в коридоре.

— Нельзя у окна, там Юревич с Воротынской! — встрепенулись оба.

— А... Ладно, найду где проветриться, — туманно высказался я.

Вообще-то я намеревался пойти на крышу, но никому об этом сообщать не собирался, даже — пацанам. Даже Эле.

Обломать Матвея мне не улыбалось, поэтому к своему тайному пути на крышу я шел, старательно не глядя в противоположный конец коридора, где на фоне звездного неба темнели силуэты парня и девушки.

***

Крыша всегда для меня была местом знаковым, даже — культовым. В детстве, еще когда мама была рядом, я забирался на самый конек, опирался спиной о печную трубу и смотрел на звезды. Или — на облака. В небе всегда есть на что посмотреть. Один раз я увидел комету и сильно впечатлился. Даже хвост видел и голову! Она вообще была на головастика какого-то похожа, но пробирало до дрожи. Летит, понимаешь, там, фиг знает как далеко, среди кромешного космоса... А я на нее смотрю! Ужас!

Потом у деда Кости и бабы Васи я сидел на крыше крыльца с книгой и перекусом, читал про пиратов, космических десантников, попаданцев в другие миры и храбрых путешественников-первооткрывателей. Прятался! Конечно, дед и баба знали, куда я подевался, но ругать меня и стаскивать с крыши не торопились. В конце концов, у них появлялось время для самих себя, потому что если я не читал — то обязательно куда-нибудь влезал. В духовку, в атанор, в оружейную, в шкаф с колдовскими книгами... Что-то ковырял, что-то продырявливал и разбирал. Не со зла. Просто — интересно же!

Когда мне было пятнадцать-шестнадцать, я убегал подальше, на пригорок в лесу: высокий, свободный от деревьев. Это тоже была своего рода крыша — крыша всего Лукоморья. Здесь я палил костер и мечтал, что вырасту и стану путешественником, как те герои, про которых я читал книжки. Рюкзак на плечи, прочный посох в руку, ботинки на ноги — и уйти от всех далеко-далеко, где меня никто не будет знать и где можно будет делать все что угодно.

Но вместо этого я отправился в интернат, и там крыша снова стала моим любимым местом: туда никто не лазил, там никто не устраивал «темную» и не нужно было постоянно кому-то доказывать свое право есть, пить, сидеть, лежать, читать, вообще — смотреть! И инициация, что характерно, у меня случилась тоже на крыше.

Логично, что я теперь хотел себе мансардную квартиру! И конечно, я разведал путь на крышу в общаге кампуса: пожарная лестница находилась на смешном для телекинетика расстоянии от окна туалета. Открыть раму, потянуть на себя лестницу телекинезом, вылезти, зацепиться рукой — и вот вам пожалуйста! Окно закрывалось при помощи эфирных нитей — запросто, и никто и заподозрить не мог бы, что я пользуюсь этим путем. Никто, кроме хорошего мага, конечно.

Зачем я лазил на крышу теперь, когда прятаться было, в общем-то, не от кого и незачем? Просто чтобы хотя бы иногда побыть одному, хоть пятнадцать минут в день. Любому нормальному человеку этого периодически хочется. Ну и для несанкционированных магических практик, конечно! Меня сильно интересовала эта история с моим резервом, я уже прекрасно понял, что обладаю чем-то невероятным для обычного пустоцвета. Да, да, я не был обычным пустоцветом — у меня имелись целых две специализации, но резерв-то, похоже, был не в два, а в двадцать два раза больше среднего по больнице! Или в двести двадцать два, фиг его знает...

На крыше у меня уже была нарисована энеаграмма — девятилучевая звезда, над которой я корпел пару вечеров, и руны, те самые, которыми Ян Амосович экранировал наш кабинет во время занятий у Витал Наталыча — откалиброванные и выверенные. Простое упражнение из арсенала «батарейки», которому учил нас поручик Голицын — вот чем я тут занимался, усевшись в центр магической фигуры. Мне очень, очень интересно было добраться до самого дна резерва или, напротив — заполнить его «под крышку», но пока что этого не получалось! По всему выходило, что я могу держать телекинезом гири (или любую другую дребедень до пятнадцати килограмм весом) хоть сутками напролет и не получить болезненного отката! И, чисто теоретически, наведение порядка в библиотечных фондах головного мозга разных бедолаг тоже повредить мне не могли, хоть бы я даже и десяток процедур в сутки проводил.

Я сидел на крыше, в самой середине девятиконечной звезды, смотрел на небо, прогонял эфир сквозь себя, наполняя и опустошая резерв.

Страшное любопытство одолевало меня, когда я задумывался о возможностях, которые откроются передо мной, если я инициируюсь вторично, как полноценный маг. Интересно, если бы я рассказал об этом Анастасии Юрьевне — нашему психологу, что бы она на это сказала? С собой-то я мог быть предельно честным: мне было плевать на честолюбие. И отцу я ничего доказывать не хотел.

Я хотел посмотреть, что будет!