На золотом крыльце - 2

Глава 1. Порядок в голове

Я стоял у ворот колледжа, сунув руки в карманы спецовки, и смотрел на робота-уборщика.

С техникой всегда так: в какой-то момент наступает необходимость что-то в ней крутить и куда-то ее тащить. И хорошо, если с помощью другой техники! Тут вроде бы ничего сложного не случилось: роботик всосал в себя слишком много алюминиевых банок из-под нулевочки и энергетиков, зажевал все это полиэтиленовым пакетом и теперь немножко сошел с ума. Он просто бодал дерево, вот и все.

— Ты творишь какую-то дичь, маленький железный братец, — задумчиво проговорил я. — Остановился бы ты, а? Мне надо из тебя достать все это барахло и перезагрузить систему. Если поможет — поедешь себе дальше работу работать. Если нет — оттащу тебя к Людвигу Ароновичу, к твоим собратьям. Что-то у вас повальное несварение какое-то.

Уборщик пиликнул что-то на своем, на роботском, и замер — как будто реально понял. Я мигом подскочил к нему и ткнул кнопку экстренного выключения.

— Пиу-виу-виу-у-у-у... — меланхолично заявила машинка и перестала подавать признаки жизни.

— Ага-а-а! — обрадовался я, достал мультитул, выщелкнул отвертку и принялся за работу.

Я все никак не мог привыкнуть к магии до конца! Вытаскивая контейнер с мусором из нутра уборщика, я запоздало подумал, что выключить его мог и дистанционно, телекинезом. В конце концов, нажать кнопку — это не поднимать стокилограммового уборщика! Да и винтик можно выкрутить тоже магией...

Но это уже как с решебниками по математике, которыми я какое-то время пользовался в интернате. Если использовать на постоянной основе — очень быстро тупеешь. Оно прямо физически ощущается. Я сильно боялся стать зависимым от новых способностей и потому порой заставлял себя работать руками, как раньше. Тренировки — это хорошо, но если всякий раз, чтобы открыть двери, станешь дергать за эфирные нити — превратишься в идиота.

Емкость из прочной пластмассы подалась, и я удивился ее весу. Тяжеленькая! Это сколько там банок-то? Подставив большой черный мусорный пакет, выгрузил хлам туда и уже сунул руку внутрь робота, чтобы попробовать извлечь зажеванный в фильтре полиэтилен, как вдруг почуял... что-то! Что-то в эфире!

Какая-то хреновина фонила магией из мусорного пакета! Оставив в покое робота, я распахнул пакет пошире и уставился на груду барахла внутри. Ничего необычного там высмотреть не удалось, так что, закрыв глаза, я обратился к эфирным нитям. Каждый кусок бумажки, металла или пластика был мне подвластен, каждая мусорина! Шевели — не хочу! Все, кроме одной.

Вокруг оранжевой банки с надписью: «Пивной напиток „Легкий“» серебряные ниточки завивались спиралями и отзывались как-то криво.

— Так! — проговорил я, встал и снова сунул руки в карманы. — Придется тебе, железный братец, потерпеть без перезагрузки.

Ситуация возникла явно нештатная. Получается, поломка целой кучи уборщиков вполне могла иметь под собой более серьезное обоснование, чем чрезвычайное количество мусора после выпускного. Но никакого экстренного канала и средства связи у меня не имелось! Я не препод, чтобы микронаушник в ухе носить, и смартфон пока не купил, хотя денег уже хватало. Тупо взять — и побежать за Людвигом Ароновичем? Кузевичем? Директором? А ну как...

Раздался басовитый, мощный, требовательный сигнал клаксона. Вздрогнув, я глянул в сторону ворот.

Огромный, черный, сверкающий лаком и хромом электрокар стоял на дороге у въезда в колледж. Машина походила на старинные авто с двигателями внутреннего сгорания. Она как будто прибыла сюда прямиком из эпохи Интербеллума — годов эдак из двадцатых или тридцатых прошлого века. Просто космический корабль на колесах, а не машина!

Хлопнула дверь, на свет Божий вышел водитель.

— Офигеть, — сказал я, продолжая глядеть на мир в эфирном диапазоне.

Он был страшен. Молодой еще мужчина возрастом около тридцати лет, с худым, угрюмым лицом и львиной гривой светлых волос — в эфире он выглядел как чудовищный черный спрут. Его аура представляла собой скопище шевелящихся щупалец, которые непрестанно находились в движении, исследуя и проверяя на прочность все вокруг. Всё, чего они касались, кажется, содрогалось и хотело спрятаться, защититься от такого скверного внимания.

Да что там — я видел, как по ту сторону купола птицы спорхнули с деревьев и помчались прочь от мрачного визитера, а деревья, по-летнему зеленые и свежие, как будто поникли и стали увядать.

Мимо меня пробежал Борис Борисович — преподаватель пиромантии, тот самый вспыльчивый мужик, который едва не сожрал меня во время вручения диплома. Вспыльчивый пиромант, а? Каламбуры — это просто то, что нужно в такой ситуации.

— Стой на месте, Титов, и не двигайся! — рявкнул он. — Просто ни шагу, понял?

Я вообще-то не делал ничего такого, чтобы на меня орать. Я, наоборот, пользу приносил, с роботиком вот разбирался.

Штука, похоже, была в том, что тип на черной тачке одним своим появлением пронял главного нашего огневика до печенок. Кроме него от главного корпуса к воротам торопились Кузевичи — оба — и еще какой-то препод: седой, коротко стриженный, похожий на бывшего военного. Все — сильные маги, ветераны с боевым или хтоническим опытом, преподаватели Экспериментального колледжа! Вот это делегация! Нас с Барбашиным месяц назад так не встречали.

Явно нервничает педколлектив! Но оно и понятно, этот на черной машине — монстр еще тот.

Ворота открылись. Борис Борисович вышел наружу и сблизился с заезжим магом... Темным! Однозначно — тот мужчина был темным, хотя я ни разу до этого и не сталкивался с обладателями этого дара. Я не слышал всего их разговора, только последнюю фразу:

— ...Конечно, нет проблем, ваша милость. Если доставите к месту прохождения военно-хтонической практики самостоятельно — можете забирать домой.

Пиромант махнул рукой, к ним подошел Кузевич с планшетом, и они записали что-то на видео, под протокол. Наверное, заявление какое-то, формальность.

— Мы закроем ворота, такие правила, ваша милость!

Меня аж покоробило — между собой преподаватели общались по имени-отчеству, хотя имелись среди них и родовитые аристократы. Но никто не чинился, все относились к формальностям спокойно. А тут — «ваша милость». Подумаешь! Но я стоял помалкивал. Ворота меж тем действительно закрылись, и Кузевичи, синхронно повернувшись, двинулись по направлению девчачьей общаги.

Я все смотрел на эту машину и на темного мага, который уселся на капот и буравил взглядом ворота. Его эфирные щупальца при этом время от времени зондировали купол — защиту колледжа — и от этого по ней расходились круги, как если бы кто-то бросил камень в воду. Мне казалось — этот чародей продумывает план штурма или что-то вроде того...

А потом на авансцене появились новые действующие лица.

Во-первых, сквозь парк шел Людвиг Аронович, опираясь на кусок полипропиленовой трубы, как на трость — его все еще штормило от чайка, несмотря на мою зачистку и некие другие меры, которые он предпринял самостоятельно. Надо будет спросить его — что он там такое сделал, ведь явно стал поправляться... Я помахал старому столяру, и он сменил траекторию движения.

Во-вторых, из женского общежития выпорхнула Ермолова и двинулась к воротам. Вместо форменных блузки и юбочки на Эле в связи с дождливой прохладной погодой был надет бежевый плащик с пояском и какие-то легкие брючки. Кудри развевались на ветру, в руках она держала небольшой саквояж, каблучки туфелек цокали по тротуару.

Девушка увидела меня и замерла на секунду в явном сомнении. Почему-то и ее поза, и ее тревожные влажные глаза — все это напомнило мне олененка, которого я когда-то видел на опушке леса, в Лукоморье. Хрупкая, беспокойная красота.

Ермолова еще раз посмотрела на машину за воротами, потом — на меня, что-то сказала сопровождавшему ее Кузевичу и быстро пошла в мою сторону. У меня забухало сердце. Мы с ней не общались уже два дня, виделись только в столовой пару раз, и она говорила «привет!», и я отвечал ей тоже «привет!». Честно говоря, у меня не было желания выяснять отношения. Она сама убежала и, если бы хотела — завязала бы со мной потом разговор, я не прятался в отличие от некоторых. Да еще и эта подслушанная беседа — черт знает что!

— Титов, — сказала она, подходя. — Я сегодня уезжаю домой.

— Ага. — Я старался не смотреть на нее. — Счастливой дороги. Удачно добраться.

— Миха-а...

— Что — «Миха»? — Я не выдержал и посмотрел ей в глаза. — Что?

Теперь она потупилась, ее щечки наливались румянцем.

— Миха, выбрось все, что было, из головы, пожалуйста, — тихо проговорила она. — Так будет намного лучше.

— Знаешь что?.. Ты... — Я едва сдержался.

«Ты втираешь мне какую-то дичь» — вот что я хотел ей сказать. Но выдал что-то более нейтральное.

— В сентябре поговорим — вот что я произнес. — Если захочешь. До свидания, Эльвира.

— До свидания, Михаил.

И она ушла к воротам, два раза оглянувшись. А когда створки открылись — уже не оборачивалась, побежала к этому страшному мужику, а он встал с капота и подался ей навстречу, сделал пару шагов вперед и обнял ее.

— Привет, малая! — ухмыльнулся он.

— Клавдий! — В ее голосе слышалась искренняя радость.

Определенно, они были родственниками, судя по манере общения и коротким объятьям. Брат, что ли?

— Какая отвратительная рожа, — проговорил Людвиг Аронович, приближаясь. — Верфлюхтер блютигер швайнехунде хенкер! Ты только посмотри на него, мин херц!

— На кого? — На душе у меня было препаскудно.

— На Клавдия Ермолова, на кого ж еще? Чудовище почище хтонических! Можешь спросить у Ави, своего соседа, как наследник Темного клана вел войну с Железноводскими гномами год назад и скольких отважных хэрсиров предал лютой смерти лично. Бёземюллер тебе расскажет... Шурке вайнзенигер мёрдер, вот кто этот Ермолов такой! — На лице у старого кхазада появилось брезгливое выражение. — Но за сестрицей своей ухаживает, глянь — дверцу открывает! Их только потому еще не вырезали под корень, что держатся темные друг за друга крепко!

Мне оставалось только кивать. А хотелось рожи корчить! Эля — сестра Клавдия Ермолова, получается. Значит, дочка Льва Давыдовича Ермолова. Эльвира Львовна! Принцесса клана, и всё такое. Я смотрел, как закрываются ворота, как Эльвира медлит перед тем, как сесть в машину, и что-то говорит своему брату, а потом все-таки скрывается внутри огромного электрокара. И машина укатывается прочь по лесной дороге.

— Так что там, мин херц? — спросил Людвиг Аронович. — Что не так с роботиком?

— Одна банка из собранных уборщиком фонит магией, — выдал я. — Вот в этом пакете. Можете кому-то об этом сообщить, а? Мне нужно пару минут.

— Сбледнул ты чего-то, — проговорил гном подозрительно. — Может, в медблок тебе?

— Я на лавочке посижу, и все пройдет, — отмахнулся я. — Все фигня.

Как она сказала? «Выбрось из головы?»

Ничего я из головы выбрасывать не собирался. А вот задвинуть куда подальше — это вполне. Слишком уж заедали меня эти мысли, слишком болезненно саднило в груди. Влюбленность? Первая любовь? Да пошло оно всё... В гробу видал!

Усевшись на скамейку, я прикрыл глаза и...

***

— Твою мать, — сказал я, оглядываясь. — Не Библиотека, а фан-клуб Ермоловой. Даже как-то стыдно.

У меня тут все было увешано плакатами с Элей, оказывается. Вот — Эля кушает личи. Вот — в прыжке, отбивает мяч над сеткой. А тут — в красном выпускном платье. А здесь у нее солнце через кудри светит. Уже и книжек половину не видно из-за этих плакатов! Так дело не пойдет!

Ничего с мясом я рвать не собирался. Аккуратно снимал, скручивал — и закидывал наверх, на антресоль. Пускай полежит! Точно так же я поступил и с неизвестно откуда появившейся целой полкой ярких блокнотов с похожими названиями. Ну, в стиле «ЧТО ОНА СКАЗАЛА», «ЧТО ОНА ИМЕЛА В ВИДУ», «ВСЕ СЛУЧАИ, КОГДА ОНА ОБЕРНУЛАСЬ» и прочая такая дичь. Все — в стопку и туда же, на антресоль. И закрыть поплотнее дверцы, до характерного щелчка. Обойдусь как-нибудь! Как там у живого классика? «Мысли завтрашнего дня», точно.

Взглянуть на влюбленность под таким углом — это было ценно. Как же все-таки сильно засирается мозг от этого необъяснимого природного явления! Но я всё расчистил, навел порядочек. Вся романтика и дурацкие переживания отправились на антресоль. Там им самое место, нечего самоедством заниматься! Не знаю, правда — как надолго поможет, но если не буду ковырять — сломаться антресоли не должны. Хоть поживу спокойно.

***

— Мин херц, нормально все? — постучал по тротуару полипропиленовой трубкой кхазад. — Вот сам Ян Амосович пришел. Рассказывай еще раз, какая такая пивная банка, в чем дело...

Я аж подскочил: директор был здесь! Стоял и смотрел на меня, прищурившись.

— Ага! — Я пригладил волосы, потер лицо ладонями, пытаясь прийти в себя и унять легкое головокружение после насильственного вмешательства в собственное сознание. — Вот тут, Ян Амосович, в пакете. Пивной напиток «Легкий», желтая банка. Я все остальное барахло могу подцепить телекинезом, а эту штуковину — не очень. Нити эфирные ведут себя дебильно, ни толкать, ни дергать не хотят, в кудряшки завиваются.

— В кудряшки, значит? — Полуэктов глянул почему-то в сторону ворот.

Машины, конечно, уже и след простыл. Директор засучил рукава и присел на корточки у мусорного пакета. Уже знакомые сверкающие энергетические спирали загорелись вокруг его запястий, он забормотал что-то на латыни. Банки внутри задребезжали, запахло гарью и еще чем-то тошнотворным, а потом Ян Амосович спросил усталым голосом:

— Предыдущих роботов кто проверял? Не Титов?

— Не только Титов, — признал Людвиг Аронович. — Лугзак и Шнург еще. Биба и Боба, ей-ей! Вы что, их по квоте взяли, Ян Амосович? По программе расовой терпимости? Вы видели, как они плитку кладут? Как будто в «козла» лупятся!

Полуэктов только вздохнул. Он повертел в руках таинственную банку, осмотрел ее так и эдак, удовлетворенно кивнул своим мыслям и спросил:

— А у тебя, Михаил, остальные роботы — они как себя вели?

— Просто очищал контейнер, перезапускал — и всё работало, — развел руками я. — Ничего такого в эфире.

— Надо перепроверять всё равно. Алюминиевые банки у нас на вторсырье идут, верно? Эх, не обрадуются коллеги, когда я их заставлю мусор сортировать... — Полуэктов встал и потянулся, хрустя суставами. — Студентов бы привлек, да почти все разъехались.

— А вы Бориса Борисовича возьмите, — выдал я и тут же об этом пожалел.

Оно мне надо — дичь нарезать? Просто — вырвалось. Воистину язык мой — враг мой, как говорила баба Вася.

— Это почему? — повернулся в мою сторону директор.

Отвечать не хотелось, но всякая шутка должна быть добита до конца, деваться некуда...

— Он все равно никогда ничему не рад, какая разница? — как можно более нейтрально проговорил я.

— Кхм! — крякнул директор. — Вот что! В Ревель вам только послезавтра ехать, а тебя без присмотра оставлять страшно. Людвиг Аронович, значит, уборщиков все равно чинить нужно, поэтому предупреждайте Барбашина, что Миху с собой берете — и езжайте... Где та мастерская находится, не напомните?

— Саарская Мыза, — подсказал кхазад. — Мы у Цубербюлеров обычно робототехнику ремонтируем.

На его лице поселилось явно торжествующее выражение, будто он выиграл джекпот.

— Кумовство и непотизм, значит? — ухмыльнулся директор. — Да и черт с ним, делают качественно. Саарская Мыза — опричнина, значит, проблем быть не должно. Главное — в юридики не суйтесь, лучше объезжайте.

— Ай-ой, Ян Амосович, после обеда сегодня и поедем! — Гном едва не приплясывал от нетерпения. — Давай, Миха, перезагружай уборщика, проверим — нужно его с собой брать или нет. С остальными великими делами тут наши гроссе унд вихтиге херрен разберутся.

Эти самые «большие и важные господа» и вправду собирались к месту событий. Фонящая в эфире банка их не на шутку встревожила — едва ли не сильнее, чем визит Клавдия Ермолова к воротам колледжа. Так что я постарался управиться побыстрее: перезагрузил робота, не дождался вменяемого отклика и, смирившись с неизбежным, уперся ногами и принялся толкать его к стоянке. Туда, где ждали своего часа остальные неисправные уборщики. Людвиг Аронович шел рядом со мной и трубкой-тростью постукивал. Помогать и не думал, конечно.

— Миха-а-а, щас мы с тобой начнем делать наши дела. Прямо сегодня! Ты, главное, меня слушай и не дури... В Саарской Мызе первый клиент будет. — Он говорил негромко. — Вот что со мной сделал — то же самое с ним сделай. А физиологию мы ему поправим, дас ист кля? Уж на эликсиры деньги-то найдутся.

— А вы эликсирами долечились? — не мог не спросить я. — Насколько я понимаю, такого рода зависимости — они не только на психическом, но и на физическом уровне работают...

— А я о чем говорю, мин херц? — Он покивал. — Правда, то, что в вас либе фройлен Боткина вливает после каждого поединка, на рыночные деньги пять тысяч стоит, но...

— Ого! — не выдержал я. — Одна мензурка? Пять тысяч?

— Одна мензурка, — усмехнулся он. — И это только базовое регенеративное зелье. А их ведь великое множество! Ты соображаешь, как ингредиенты для них добываются? Ну, в Хтонь сходишь — сообразишь. Но я уж отслюнявил денежек... Мне Сигурд Эрикович за шахматы побольше заплатит!

— Дались вам эти шахматы... — поморщился я. — Вы себя из-за них едва не угробили, Людвиг Аронович. Довели организм и разум до скотского состояния!

— Молчи, раз не понимаешь! — шикнул он. — Ты спас меня, мин херц, это да, и я тебе до конца жизни должен, но есть вещи, в которых ты ничего не соображаешь, и тут уж придется слушать тех, кто понимает. Ферштейн?

— Ага, — сказал я. — Так что делать будем?

— Все как сказал Ян Амосович, — пожал плечами гном. — Повезем роботиков в Саарскую Мызу, к Цубербюлерам. Но на обратном пути заедем в Творческий дом. Покушать библейской похлебки, возможно — долмы, обязательно — вкуснейших сочней... И пообщаться с одним ОЧЕНЬ ВАЖНЫМ КХАЗАДОМ!

— «Творческий дом»? — оторопел я. — Библейской похлебки? Ладно, ладно, я просто молчу и слушаю того, кто в этом разбирается, я понял...

— Вот, мин херц, начинаешь соображать. Если за шахматы он готов заплатить намного больше пяти тысяч, то сколько он может дать тебе за спасение нужного ему человека? Или — двух? Или — не только человеков? Во-о-от, вижу блеск разума в твоих гетерохромических глазах. И все законно и, главное — порядочно!

— Раз порядочно и за деньги — я в теме. — Мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть.

Я ведь сам этого хотел!

Маленький железный братец))

Клавдий Ермолов

Борис Борисович

Глава 2. Саарская Мыза

Шушпанцер Лейхенберга внушал уважение уже одним только своим видом. Кажется, если бы случился распиаренный некромантами зомби-апокалипсис, его машина стала бы настоящим уберваффе — супероружием. Огромный фургон с мощными колесами, раскладными солнечными батареями, массивным кенгурятником спереди и манипулятором сзади выглядел очень внушительно. Не хватало только бульдозерного ковша и шипов!

— Боевая машина! — похвастался Людвиг Аронович. — Броня держит пулеметную пулю. И взрыв ручной гранаты переживет. Я ее на Магнитке купил, на барахолке, у наших хэрсиров. Сняли вооружение, и все, аллес гут! Вместо десантного отсека у меня теперь грузовой, вместо оружия — инструменты, и оружие тоже...

— Что-что? — глянул на него я.

— Ничего-ничего, мин херц, грузим роботиков! — И кхазад пошел открывать заднюю дверцу.

Дождавшись, пока он спустит трап, я стал закатывать роботиков наверх. Центнер минус мусор — семьдесят килограмм в каждом уборщике точно было! Хорошо хоть кроме гусениц на брюхе у них выдвижные колесики имелись... А еще — я постоянно сыто отдувался, потому как в животе булькало: обед выдался серьезный. Нет, «свейский стол» по летнему малолюдству не готовили, но борщ с пампушками и макароны по-флотски я употребил по две порции. От местной кормежки я даже вес стал набирать, а учитывая плотный спортивный график — вес этот был очень ничего себе, в зеркало смотреть точно не стыдно! Телосложение продолжало приближаться к атлетическому.

— Ну что, справился? — поторапливал меня гном. — Шнель, шнель, Миха, у нас сразу два дела, не забывай!

Мне начало казаться, что он дурит голову с этой своей тросточкой-трубочкой, чтобы не работать. Лейхенберг был крепкий, как кусок гранита, а зелья Боткиной — очень действенные... Зачем ему этот спектакль с хромотой — понятия не имею. Так или иначе, я затолкал четверых маленьких железных братцев в бывший десантный отсек, вытер пот со лба и полез в кабину.

— Поехали? — уточнил я.

— Барбашину твоему только позвоню. Ты у нас — лицо поднадзорное, мин херц, так что доложить надо.

Он отзвонился куратору, а потом — взялся за руль. Машина тяжко тронулась с места и, слегка гудя мощным электромотором, покатила в объезд территории колледжа, вдоль самого барьера. Когда мы выезжали через ворота, над нами завис квадрокоптер опричников и следовал дальше над крышей фургона — все время, пока мы ехали до Саарской Мызы.

Я уже навскидку отличал опричные, земские и доменные-удельные населенные пункты. На самом деле разница бросалась в глаза. Видишь стекло, пластик, траволаторы, гироскутеры, парящие в воздухе дроны-доставщики? Люди в унисекс-комбезах и другой функциональной, но странноватой одежде и с кучей гаджетов в руках и на головах? Это опричнина, царство современных технологий и академической магии.

Если перед вами скучные, серые, явно депрессивные, но вместе с тем уютные городские пейзажи — значит, проезжаем земщину. Как выглядит земщина? Панельные многоэтажки, белье на ржавых балконах, бабушки у подъездов и мужики в беседках. Частный сектор из домов со ставенками, с курами у калиток и котами на заборах. Бетонные опоры с аистиными гнездами и кедами на проводах, нестриженые газоны с лохматой травой и полевыми цветами, над которыми бабочки летают... Так как-то.

Юридики, или — если угодно — домены, уделы, выглядели по-разному, очень эклектично. Огромные, чуть ли не парящие харвестеры над плодовыми садами и телега, запряженная лошадкой, и дед в кирзовых сапогах на облучке... Самым, пожалуй, характерным признаком было открытое применение магии аристократами. Мы как раз проезжали чье-то поместье, и я увидел красочные иллюзии в небесах над шикарным особняком, демона на привязи у ворот, бьющий метров на сорок в воздух фонтан, переливающийся всеми цветами радуги, и порхающих над розарием феечек.

А еще — в юридиках обитало просто невероятное количество людей с кибернетическими улучшениями.

— Киберкрестьяне, — сказал я. — Глядите, вон коров пасет мужик со стальными ляжками!

— Он за эти ляжки кабальный контракт на десять лет подписал, — пояснил мне Людвиг Аронович. — Ну бы их к черту, такие ляжки. Хотя варикоз заработаешь — не так раскорячишься... Давай-ка объедем, как Ян Амосович советовал. Будем двигаться строго по трассе!

Вдруг у меня родилась идея, и я тут же ее высказал:

— Дадите порулить? — Вопрос вырвался сам собой.

— А ты умеешь? — с сомнением глянул на меня гном.

— Водил внедорожник деда Кости и на урукском байке катался! — гордо ответил я.

О том, что мой опыт в этом плане — два раза на одном и один раз на другом транспортном средстве — я, конечно, умолчал.

— Поломаешь шушпанцер — отработаешь, — пожал плечами кхазад. — Садись! А я пока клиенту нашему позвоню. Рули все время прямо по Красной дороге, и потом на Московское шоссе.

Я и сел. Присмотрелся, освоился, нажал на кнопку пуска двигателя, притопил педаль — и вцепился в руль, чувствуя, как трогается с места тяжеленная машина.

В отличие от Европы, в Государстве Российском никакого особенного документа для вождения не требовалось. Запрещено было водить машину до 16 лет, и только. Но и наказывали за ДТП чрезвычайно строго: если кого-то убил или покалечил — возмещаешь ущерб и отправляешься на каторгу. Если пьяный или обдолбанный при этом — публичная дыба и порка, что почти равносильно смерти. Я ехал аккуратно, медленно вел гномский фургон и чувствовал себя совсем взрослым. Ощущения — непередаваемые! Даже спину выпрямил и плечи расправил. Шофер — это звучит гордо!

В какой-то момент тот опричный квадрокоптер, что висел над нами, обогнал фургон и устремился вперед, и я с удивлением рассмотрел целую стаю таких же механических птичек, которые рванули следом за ним. Спустя полминуты над нами с гулом пролетел черный конвертоплан с эмблемой из метлы и собачьей головы.

— Ай-ой! — обрадовался почему-то гном. — Опричники полетели кому-то мозг вправлять.

А я ни разу не обрадовался. По всему выходило — на меня все еще охотились. Или не на меня — на любого студента колледжа? Всяко могло быть. Скверное дело! Недаром за Ермоловой приехал ее брат — лично! Такому никакие квадрокоптеры не нужны... На душе стало тревожно, но поскольку Людвиг Аронович и не думал нервничать — знай трепался на шпракхе с кем-то по телефону — то и я рулил себе на крейсерской скорости, посматривая на небо. Время от времени вежливо и приглашающе мигал поворотниками всем, кто хотел меня обогнать, не лихачил и вел себя вполне прилично. Когда мы проехали интересный въездной знак в виде арки и двух античных колонн, Лейхенберг, закончив наконец трепаться по телефону, сказал:

— Все, останавливай машину, будем меняться. Я вижу, как ты ездишь — тебе по городу нельзя. Если хочешь — еще дам потом порулить, на обратном пути, на трассе...

— Хочу, — откликнулся я. — Может, еще и специальность таксиста освою!

— Тьфу, какой таксист? Окстись, мин херц! Автослесарь — я еще бы понял, но таксист... Позорище! Как у тебя язык вообще повернулся? — Он долго еще ворчал и бурчал, почему-то отождествляя в своей речи таксистов и снага, как будто не бывает, скажем, таксистов-людей или таксистов-кхазадов!

Не знаю, что у него за пунктик такой был и какой таксист его в детстве обидел, но вот поди ж ты — оказывается, я наступил на его больную мозоль и был вынужден все время поездки по Саарской Мызе слушать его возмущенные выпады в сторону таксистов.

Город, кстати, хотя и считался опричным, выглядел симпатично. Саарская Мыза представляла собой прекрасную эклектику из старинной архитектуры — тенистых скверов, уютных двух- и трехэтажных зданий, церквей и административных построек конца XIX — начала ХХ веков, — и всех этих высоких технологий. И народ тут не походил на сумасшедших ученых, магических теоретиков и компьютерных гениев. Так — интеллигенция с примесью футуризма.

Только огромная сверкающая надпись «Мастерская братьев Цубербюлер» заставила Лейхенберга перестать ворчать. Мы подъехали к большому ангару, ворота которого были плотно закрыты. Изнутри доносились звуки сварки, визг шлифмашинки и гудение какого-то мощного оборудования. Гном скомандовал:

— Вылезай, мин херц, будем выгружать технику! И не сметь больше говорить такие гадости! — и громогласно посигналил, безжалостно вдавливая кнопку клаксона, и заорал в окно: — Хуябенд! Есть там кто? Открывайте!

Ворота открылись. В проеме стоял плечистый рыжебородый кхазад в сварочной маске, сдвинутой на макушку, рабочем комбинезоне и больших защитных перчатках.

— Хуябенд, старый бандит! — крикнул он. — Отстань от пацана, вы в опричнине — здесь не нужно таскать руками... Га-а-анс, выгрузи, что там нужно Лейхенбергу, на машинке!

«На машинке»? Изнутри ангара появился, грохоча огромными стальными ногами, натуральный человекоподобный робот, как в фильмах про корейскую войну, только современнее и круче. Желтого цвета! Внутри него, за прозрачным стеклом, в специальной кабинке восседал еще один рыжий гном и при помощи двух джойстиков управлял движениями гиганта. Робот был метров пять в высоту, не меньше.

— Ла-а-адно, — скривился Людвиг Аронович. — Позеры... Миха, открой им заднюю дверь, а?

Конечно, я пошел открывать дверь! Мне ужас как интересно было посмотреть на работу Огромного, пусть не Боевого, а Хозяйственного, но все равно — Человекоподобного Робота! Кого из пацанов вообще не разматывает от таких штук? Не знаю ни одного.

Вот бы в кабине посидеть, а?

***

Мы оперативно сделали все дела, сбагрили Цубербюлерам роботиков, так что имели полное право на пообедать. И Людвиг Аронович, как и обещал, повез меня в Творческий дом. Он и вправду так назывался!

— Сигурд Эрикович — очень уважаемый кхазад, — объяснял мне Лейхенберг. — Занимается реставрацией артефактов! А дом культуры у него для души. Там вечера поэтические проходят, выставки художественные и разные другие культурные мероприятия. Зарегистрировано как коровкин... Кровавкин? Ковёркин?

Гном задумался. А потом выдал:

— За каким бесом вам в русском языке эти авалонские термины? Есть же красивое слово — гемайнсаменарбайтенхалле!

— Коворкинг, — сказал я.

— Вот! Ковры какие-то... Хотя ковры там есть, посмотришь — обзавидуешься. Но главное, мин херц, там еще и покушать дают. При Творческом доме — Творческая кухмистерская! И, я скажу тебе как ценитель — ценителю, кормят — просто объедение. Лучший показатель — Сигурд Эрикович там сам обедать изволит. Мы его как раз застанем и все с ним обсудим, йа-йа!

Он пребывал в очень оживленном состоянии духа.

— Тебе надо попробовать библейской похлебки, — сказал он. — Всем спортсменам надо. И сочней!

— Людвиг Аронович, — прищурился я. — А ваши шахматы — это...

— Боевые големы! — рявкнул он.

— Что-что? — оторопел я.

— Ничего-ничего!

Вот это дичь так дичь! Вот это столяр! Если он не дурил мне голову, то суета и ажиотаж вокруг фигурок становилась понятной. Боевые големы... Это что же — они типа мелких диверсантов? Или в размерах растут? Подумать только: на территории магического колледжа какой-то бородач реставрирует целую армию боевых големов! Тридцать две штуки!

— Приехали, — сказал Лейхенберг. — Держи расческу, приведи себя в порядок... И вообще, снимай эту куртку свою, нужно выглядеть прилично!

Сам он действительно поправил свою тюбетейку, расчесал бороду, сменил спецовку на что-то вроде сюртука и даже нацепил на нос очки, которые держались исключительно за переносицу. И вдруг преобразился из столяра в важного мастера! Это ж надо! Вот это — магия!

Пришлось и мне снять серо-красную куртку, оставшись в черной футболке. Джинсы, кроссы и черная футболка — вполне прилично для голодранца, и для помощника столяра, и для рабочего сцены, и... Для водителя фургона — тоже очень даже! Эх, еще бы роботом порулить... Аронович тем временем зажал под мышкой коробку-доску с шахматами и полез из машины наружу. Ну, и я — за ним.

Саарская Мыза впечатляла: сквер с огромным золотоглавым белым собором, какие-то здания в неоклассическом стиле с колоннами, бульвар с зеленой зоной... Ну да — голографическая реклама, люди с бесконечным количеством гаджетов, электросамокатчики и гироскутерщики, ну и что? Главное — уютно и приятно!

И сам Творческий дом тоже внушал — эдакая серая угловатая громада с живыми картинами в окнах. Афиши планируемых мероприятий сменялись рекламой фирменных блюд здешней кухмистерской, лица музыкантов и художников, которые собирались тут проводить свои творческие вечера, меняли жизнерадостные мордашки кхазадок, предлагающих попробовать всякие кулинарные изыски. Не, ну а что? Кхазадки тоже очень симпатичные бывают, и никаких усов и бород у них нет... Или они освоили эпиляцию?

— О чем задумался, мин херц? — дернул меня за рукав Лейхенберг. — Пошли!

Ни за что на свете я бы не ответил ему, о чем задумался!

***

— Герр Гутцайт пока не может вас принять, но скоро спустится сам, — сказала та самая кхазадка с афиши.

Она стояла за стойкой. Румяная, голубоглазая, молоденькая, сбитненькая, с задорным выражением лица, девушка успевала варить варенье в мультиварке без крышки, помечать что-то в планшете и общаться с нами. Из мультиварки шел одуряющий запах абрикосов, все вокруг сверкало чистотой, глаза просто разбегались от обилия привлекательных элементов интерьера. Портреты, посуда, баранки в связке, баночки с вареньем и емкости с алкоголем на полках, бутылочки с молоком в холодильнике (каждая от конкретной коровы!), занавесочки, статуэточки, книжечки... Книжечки! Я завис у полки, пока Аронович делал заказ.

Отвлекся от «Штальхельма вместо подушки» за авторством Роба Лаки — отличной мемуарной книги про Вторую Великую войну — я только в тот момент, когда заботливая кхазадка уже закончила накрывать на стол и сказала:

— Ваша библейская похлебка! Обязательно выдавите лимон и капните чуть-чуть табаско.

Я удивленно воззрился на стоящую передо мной тарелку с коричнево-зеленой жижей.

— Давай-давай, — подбодрил Лейхенберг, который себе заказал долму, эдакие голубцы в виноградных листьях. — Действуй по инструкции. Тут основной ингредиент — чечевица! Тебе понравится.

И я выдавил лимон, и капнул табаско, и ухватил ложку, и принялся наяривать библейскую похлебку, поминая Авраама, Исаака, Якова и Исава, который за точно такую же похлебочку, похоже, продал право первородства братцу. И, что характерно, я его теперь прекрасно понимал! Страшно было подумать — какие на вкус будут сочни, потому что я всю тарелку сожрал секунд за сорок и хлопал глазами, пытаясь осознать свои ощущения.

— Магия, что ли? — наконец спросил я. — Что вы туда добавляете? Хочунчики?

Кхазадка рассмеялась, явно довольная, и смотреть на нее было очень приятно. А потом принесли чай с сочнями, и я понял, что за них не только продал бы право первородства, но и кабальный контракт подписал бы, пожалуй.

— Аронович, — сказал я. — Если вы больше никогда меня сюда не привезете, я вас убью.

— Не надо никого убивать, — прозвучал рокочущий бас. — Особенно — одного из моих лучших реставраторов. Хуябенд, молодой человек, и ты, немолодой старый тойфель. Рад тебя видеть в добром здравии и — с готовым моим заказом! Эрика, майне кляйне либе пупхен, принеси мне кофе на песке и вот точно такой же сочень, как у молодого человека... Не знаю вашего имени...

— Михаил Федорович Титов, — вскочил я.

Почему вскочил? Потому, что этот кхазад действительно был КРУПНЫМ ДЕЯТЕЛЕМ! И в реальном мире он смотрелся впечатляюще в своем малиновом стильном костюме, широкоплечий, с ухоженной бородой, хитрым прищуром и крепкими ручищами, сплошь унизанными перстнями. И в эфире от него не фонило — сверкало! У гнома не было ауры как таковой, просто вокруг всей его фигуры летали горящие рунные символы, целыми кольцами — как у Сатурна, а еще — созвездиями, скоплениями... Как говорил Денис Розен — «Силен!»

— Садись-садись, Михаил Федорович, — рокотал кхазад в малиновом пиджаке. — Меня зовут Сигурд Эрикович Гутцайт, я предприниматель. Предпринимаю то одно, то другое для повышения материального благополучия меня, моей семьи, этого благословенного города, всего кхазадского народа и нашего богохранимого отечества в целом.

Вот такая вот заявочка! Ни больше ни меньше. Я сел и вцепился в кружку с чаем. С нормальным, черным, раджпутским, байховым, а не со скоморошьей отравой. Самое милое дело — попивать чаек при разговоре с большими и важными дядями, можно делать вид, что занят. С Полуэктовым прокатило! Вот и теперь я помалкивал, когда Лейхенберг выложил на стол перед Гутцайтом коробку с шахматами. Сигурд Эрикович неторопливо придвинул ее к себе, отщелкнул запорчик и вынул одну из фигур — самую обычную пешку.

Я смотрел в эфирном зрении и чувствовал — статуэточка фонила. Не как та алюминиевая банка, по-другому, но — сильно.

— Зер гут, — сказал Гутцайт. — Данке шен, Людвиг Аронович. Мы в расчете, и с меня — двадцать сверху. Эрика, милая, расставь эти фигурки во-о-о-он на той полочке, у входа. А коробочку отнеси в мой кабинет, оставь на столе. Кстати, как там варенье, девочка моя?

— Подходит, зэйдэ! — Что это еще за «зэйдэ» такая — я не понимал, но по всему выходило, что они то ли дед с внучкой, то ли дядя с племянницей, может — папа с дочкой, но вряд ли.

— Михаил Федорович... — задумчиво проговорил Сигурд Эрикович. — Скажи, ты и вправду помог Людвигу Ароновичу победить пагубную зависимость от некоего снадобья?

— Эм-м-м... — Я почесал голову. — Я причастен к этому, определенно.

Лейхенберг зыркал то на меня, то на своего сородича и помалкивал.

— А ты смог бы помочь кому-то еще? Скажем, человеку творческому, с пагубным пристрастием к запрещенным веществам? — Гутцайт даже вперед наклонился.

— Без гарантии, — вздохнул я. — Хотелось бы мне сказать, что да, верите? Но я не могу. Получилось один раз. Для того чтобы делать выводы и анализировать — маловато будет!

— Видишь? — сказал Аронович. — Толковый.

— Попробуем? — продолжал пытливо смотреть на меня хозяин Творческого дома. — У меня там сверху — паренек страдает. В ванной комнате.

— Попробовать можно. — Я потер лицо. — Может быть, он должен спать или быть в состоянии... Ну, в несознанке. Я не знаю.

— Сделаем. Прочистишь ему мозги — внакладе не останешься, — пообещал Гутцайт. — И без работы — тоже. И трепаться здесь никто не будет, это само собой. Все мы понимаем общую выгоду и возможные последствия.

Я огляделся — действительно: кроме нас троих, никого больше в помещении кухмистерской не было. Поэтому — кивнул:

— Пошли паренька смотреть!

Большой железный братец))

Сигурд Эрикович Гутцайт

Эрика

Глава 3. Паразит

Паренек ползал по стенам. Я такое на картинках видал — про изгнание беса из человека. Ну, он запихался в угол и, прижавшись спиной к стене, пытался влезть куда-то к потолку, цепляясь ступнями и ладонями за мраморную плитку Ногти он стер в кровь, на лице бедолаги отражался самый невообразимый спектр эмоций.

Мне, если честно, хотелось выйти и дверь за собой закрыть — очень стремная картина, на самом деле. Дикая дичь! Но перед кхазадами нужно было показать себя серьезным специалистом, так что... Никуда я не ушел. Я закрыл глаза и посмотрел через эфир. И никакой двери не увидел! А вот нити — они вполне работали. Сейчас мы находились на территории опричнины, бытовая магия тут была разрешена, и я счел, что могу воспользоваться телекинезом.

Ползучий пациент мог считаться по-настоящему тощим, вид имел какой-то взъерошенный и потрепанный, хоть и очевидно ухоженный. То есть рубашка и штаны его были мокрыми, но чистыми. А дырки на носках — заштопаны! Кто-то ведь штопал, заботился! Я шевельнул пальцами и потянул его телекинезом за рукава рубашки. От неожиданности этот тип икнул, прекратил попытки лезть на стену и уставился на свои руки, которые медленно, движимые рукавами, обнимали его туловище. Это было тяжеловато для меня. Ну да, я тянул одежду, а уже одежда тянула человека, но все равно на лбу у меня выступили капельки пота.

А потом я дернул его за штанину, и парнишка рухнул на пол.

— Ничего не получится, — сказал я. — Он в сознании. Не спит. Я не могу работать.

Сигурд Эрикович пожал плечами, шагнул вперед, склонился над лежащим на кафельном полу ванной комнаты бедолагой и ткнул ему в лоб одним из своих перстней.

— Ык? — удивленно булькнул паренек и вдруг обмяк.

И я увидел дверь! Это была дверь сельского туалета, ей-Богу! Деревянная, с дырочкой в виде сердечка. Ну и бредятина...

— Все, теперь можно попробовать, — кивнул я. — Мне нужно остаться с ним один на один. Пожалуйста, выйдите и не входите, пока не позову. А лучше — спуститесь в кухмистерскую.

Я надеялся, что был достаточно вежлив. Все-таки и Лейхенберг, и тем более Гутцайт — кхазады матерые, хамить им — последнее дело. Но хотя бы тонкую завесу тайны я хотел оставить. Пока они не видят, что я делаю, пока не смотрят на меня через эфир — а здешний хозяин, похоже, имел к этому способности, — у меня есть пути к отступлению. Все-таки двойная инициация — слишком редкая штука, чтобы сообщать о ней... кому угодно!

Гномы переглянулись, засопели — и пошли вниз. А я закрыл дверь ванной на щеколду, уселся на полу, прикрыл глаза и через эфир присмотрелся к виртуальной сортирной двери. Имелось некое наитие: ничего хорошего за ней меня не ждало, но делать было нечего — стоило попробовать! Открыл я ее одним коротким толчком, гораздо легче, чем врата в разум Людвига Ароновича.

И шагнул в библиотеку незнакомого паренька.

***

Я никогда не любил фильмы ужасов. Всякой такой дичи в обычной жизни хватает. Если не психологический триллер — так боди-хоррор, если не маньяки вокруг — так хтонические твари. Как вообще в мире, где реально существует Хтонь и ее порождения, у кого-то поднимается рука снимать ужастики про чудищ? Не иссякает фантазия киношников, выдумывают всякое: то хоббитцы детей похищают, то одни люди других людей моллюсками сырыми кормят, подумать только...

Нам кое-что из ужастиков в интернате показывали. Они вообще экспериментировали по-всякому во время обязательного кинопоказа. То откровенную порнуху включат — и пофиг, что парни и девчата вместе смотрят, то детскую сказку года выпуска эдак 1960-го, про всяких Настенек и Иванушек, то явную бодягу с телика, про Атлантиду, подземный мир, инопланетян и все такое прочее. Не знаю, зачем они это делали. Но психику мою к тому, что я увидел внутри сознания пациента, хоть как-то подготовили. По крайней мере, было с чем сравнивать...

Все тут оказалось залеплено какой-то толстой черной паутиной, даже на вид липкой и мерзкой. Книжных полок и не видать почти! Только корешки отдельных томов как будто просвечивали через это безобразие. Действительно — сияли серебром! Я подумал, что эти фолианты содержат внутри себя нечто очень важное, принципиальное для хозяина, раз даже в такой страшной обстановке они продолжали выделяться.

Мне совершенно не хотелось двигаться вперед и выяснять, что случилось с сознанием парня. Потому что, если следовать линейной логике, там, где паутина — там есть и пауки. Но действовать было необходимо. «Давши слово — держись, а не давши — крепись!» — говорила баба Вася. А я пообещал двум крутым дядькам, что разберусь, так что — будьте добры!

В следующий раз буду изучать этот, как его... анамнез! Историю болезни пациента! Сунулся фиг знает куда, как идиот! Сказали — «вещества», я и поперся. А если — не вещества? И что теперь мне с этим делать?

— Кто ты, сволочь? — уточнил на всякий случай я.

Страшно было до одури. Ну представьте: нечто похожее на комок волосьев, с кучей когтистых лапок, которых явно больше, чем у нормального паука! Не восемь, а пара десятков точно... Размером с крупную такую овчарку, не меньше! И вот это вот создание облепило лампу, вцепилось в потолок коготочками и издает мерзкие звуки. Что-то типа:

— Хэ-э-эс-с-с-с.... Хэс-с-с-с-с!

Я оглянулся в поисках какой-нибудь штуковины, которую можно было бы использовать в качестве оружия. У меня, например, в библиотеке кресла имелись. Я бы телекинезом из одного ножку выломал, а потом проткнул бы деревяшкой гада в трех местах! А тут — все в паутине, ничего не понятно... Я и сам в нее влип, кроссы вон испачкал! Делать что-то было нужно, от мерзости надо избавляться... И мне в голову пришла пара идей, может, и дурацких — но других в голове моей не нашлось.

Я стал дергать за лампочки на люстре. Нити тянулись к ним — и это было прекрасно. Даже здесь, внутри чужого разума, мой телекинез работал! Не знаю почему, не знаю как — но, если бы у меня не получилось им воспользоваться в случае с Людвигом Ароновичем, я и не подумал бы впрягаться в эту работу, точно.

Так что я крутил и вертел эти лампочки, шатал их туда-сюда, а было их аж шесть штук! И наконец — звяк! Одна из них лопнула, а потом — еще и еще!

— Ащ-щ-щ! — зашевелилась тварь, которую обдало стеклянными осколками.

— Проняло! — обрадовался я.

А потом паутина под моими ногами вздрогнула, и зашевелилась, и, зараза такая, облепила мне лодыжки! С перепугу решение пришло само собой: я закрыл глаза и увидел сквозь эфир эти самые яркие книги в почти погибшей библиотеке. Они сияли даже в эфире, и мне ничего не стоило потянуться к ним телекинезом и дернуть — сначала одну, потом вторую, третью, четвертую... да, они не весили по пять кило, но их было ЧЕТЫРЕ! Никогда до этого я не манипулировал четырьмя предметами, а тут — получилось. И дальше я сделал то, за что любой библиофил проклял бы меня на веки вечные: я принялся избивать гадину книгами!

И, что характерно, сволочь и думать забыла запутывать меня этими липкими канатами, только скукоживалась и издавала странные звуки, а потом — ка-а-ак прыгнула с лампы на один из стеллажей! А я тут же уцепил парочку сверкающих книг с полок напротив — и ка-а-ак врезал паукану! Гонял его по всей библиотеке как сидорову козу! А потом догадался: распахнул дверь пошире и стал его окружать, используя сверкающие серебром тома как флажки в волчьей охоте. Шесть книг! Шесть книг я держал под контролем, и стоило лапчатому волосану только рыпнуться в ненужную мне сторону — он тут же получал хороший удар корешком фолианта. А когда монстр свалился на пол, спружинив лапами у самого распахнутого настежь дверного проема, я в два прыжка оказался рядом и врезал ему ногой с разворота. Все — в лучших традициях Руслана Королева: раунд-кик получился что надо! Тварь с каким-то электрическим писком вылетела наружу, я мигом захлопнул дверь и огляделся:

— Уборочка бы не помешала...

Паутина обвисла, превратилась во что-то вроде магнитных лент из старых кассет для плееров и магнитофонов, болталась бессмысленными клочьями... И теперь этот мусор был мне подвластен! Мелькнула мысль: получается, отстриженные волосы и выбитые зубы я тоже могу крутить и швырять телекинезом как угодно? А если... Нет, как-нибудь без боди-хоррора обойдусь!

Я вышвыривал паутину из библиотеки огромными комками через дверь, и ситуация тут становилась все лучше и лучше! Вполне себе миленько, светленько, прилично! Буквально ряды книжек поправить, пыль стряхнуть — и порядок. Ну и светящиеся книги, конечно, на места вернуть. Я мельком глянул на их названия и умилился: не зря паренька спасал.

«Мамины сказки на ночь», «Поездки к деду на дачу», «Казаки-разбойники», «Разговоры с Лёхой на кухне»... Ну и «Искусствоведение», и «Древнерусские иконы X-XVI веков» — это тоже было. И «Девичьи ножки в летний период как эталон прекрасного». Хе-хе! Но в целом... В целом правильные вещи его на краю удержали. И что-то мне подсказывало, что эта волосатая сволочь с кучей ног никак не связана с наркотическими веществами. Тут, скорее всего, причиной стало что-то другое, вероятно — злонамеренное и магическое.

Закончив наводить лоск, я вышел за дверь и...

— Офигеть теперь, — сказал я, оглядывая заляпанную черной жижей ванную. — Это тут откуда? Да не стучите вы так громко, нормально уже все, сейчас открою...

Маслянистая, пахнущая то ли мазутом, то ли — прогорклым маслом субстанция была повсюду. На дорогущей золоченой сантехнике, на мраморной плитке на витражных окнах... И моя одежда, и одежда спасенного оказались испорчены. Моя футболка! Мои джинсы! Я склонился над бедолагой и заглянул ему в лицо. Он спал! Мирно, спокойно, даже улыбался. Ну и ладно. Ну и фиг с ней, с одеждой. Отстираю как-нибудь... Вон спрошу у Розена про ту очищающую технику из «Прикладной магии...»

Телекинезом я отодвинул защелку и пояснил двум бородатым гномам, с круглыми глазами разглядывающим клоаку, в которую превратилась шикарная ванная:

— Я не знал! Оно само! И вообще — он не наркоман, у него какой-то паук в башке сидел... Так что вот! Я свое дело сделал, вон ваш паренек, спит сном младенца, посмотрите. И на стенки больше не лезет...

Гутцайт хмыкнул и, шлепая подошвами подкованных ботинок по жиже, прошел к спящему пациенту. Гном приставил ему ко лбу перстень с мизинца, и камень на ювелирном изделии загорелся глубоким зеленым светом.

— Аллес гут! — сказал Сигурд Эрикович и повернулся ко мне. — Спустись к Эрике, она даст тебе новую одежду, эту можешь выбросить...

— Не могу! — едва ли не рявкнул я, и гномы одновременно повернули головы ко мне.

— Ва-а-ас? — Гутцайт от неожиданности перешел на шпракх.

Он явно не привык, чтобы на него рявкали. Но и с голодранцами-менталистами он тоже, скорее всего, до этого дела не имел.

— Не могу выбросить, — сбавил обороты я. — Нет у меня лишней одежды! А это — отличная футболка и единственные мои джинсы. Знаете сколько они стоят?

И глаза кхазадов сразу потеплели.

— Молодцом, — кивнул Сигурд Эрикович. — Хозяйственный. Людвиг Аронович, вы этого Михаила Федоровича из виду не теряйте. И вот что... Мы хоть об оплате не договаривались — десятку я дам. Эта работа стоит больше, я знаю. Но — сам понимаешь, договор не заключали, качество не проверишь... Десятка — это нормально для первого раза.

— Десятка — в каком смысле? — не понял я.

— Десять тысяч денег, — кивнул Гутцайт. — Эрика тебе выдаст. И одежду тоже.

Офигеть. Десять тысяч денег! Обожаю быть менталистом!

***

Теперь у меня имелась классная кожаная куртка из опричнины. Сидела классно — самоподгон великая сила! И смотрелась брутально, почти как у таборных уруков-байкеров. Правда, скорее всего, кожа была искусственная, ну и плевать: зато не холодно и не жарко, очень удобно! И штанцы что надо, тоже — опричные, нормальные брюки-карго с кучей карманов и затяжками на коленях и лодыжках. И в карманах этих штанов у меня теперь деньги лежали. Золотые монеты номиналом по тысяче денег каждая. Весом что-то около пяти граммов. Восемь монет. Ну и серебром две тысячи, на текущие расходы.

— Дадите порулить? — спросил я, повернув голову к Людвигу Ароновичу.

— Садись, — пропыхтел кхазад.

Он тоже нефигово заработал за эту поездку, когда пристроил шахматы. Как я понял, гном был должен Гутцайту большие деньги и теперь не только рассчитался, но и остался в прибытке, чему несказанно радовался. Снаружи накрапывал дождик, но что он мне сделает, в такой-то куртке? Волосы намочит?

В общем, я сел за руль, Лейхенберг переместился на пассажирское место и сказал:

— Это был ментальный паразит, мин херц. И ты его из башки Митрофанушки выпнул. Ты молодец, просто зер гут. Митрофанушка — реставратор и иконописец от Бога, хороший мальчик, но неопытный.

Я вел машину и вспоминал шикарные интерьеры второго этажа этого самого Творческого дома. Там как раз и располагался «коровкинг», как выразился Аронович не так давно. Гутцайт обставил все дорого-богато-культурно. Бархатные кресла, столы со скатертями, антикварная мебель, иконы русско-византийского стиля в драгоценных окладах, мраморные статуи, картины с фигуристыми кхазадками и изящными эльфийками, доспехи, оружие, музыкальные инструменты... Мне всегда казалось, что коворкинг должен выглядеть несколько проще!

А вот целой куче ребят с планшетами, ноутбуками и VR-очками , которые, видимо, активно работали в сети, так не казалось, им все нравилось. Они попивали кофеек, сидя в этих креслах, и занимались своими делами. Особенно мне запомнился высоченный крупнотелый бородатый дядька с добрым, кажется — восточным — румяным лицом, который сидел за секретером и усиленно долбил что-то на ноутбуке. Мне всегда казалось: так должны выглядеть писатели.

— Иконы те золоченые он, что ли, делал? — удивился я, выцепив из памяти расставленные в коворкинге произведения искусства.

— Он. Реставрировал! Восемнадцатый век, — важно поднял палец кхазад.

— Ладно... Допустим — реставратор. Допустим — ментальный паразит. — Я, как вежливый водитель, помигал поворотником и свернул в сторону Пеллы. — Но как это вместе стыкуется? Дичь какая! Кому нужно подсаживать паразита этому пацану? И почему Гутцайт подумал, что пациент под веществами?

— Во-первых, этот пацан старше тебя на семь лет. А во-вторых — кошкодевочке! — откликнулся Людвиг Аронович.

— К-к-к-какой кошкодевочке? — вытаращился я.

— Красивенной, с пушистым хвостом и ушками с кисточками, — пояснил гном. — Пришла в кухмистерскую в этом своем красном платье, подсела к Митрофанушке, этот самый хвост перед ним распушила, мальчик и поплыл, и давай ее угощать. А она ему в напиток что-то подбросила, они выпили на брудершафт. А потом контакт ему якобы оставила, вердаммте вольхуре. Липовый, конечно! Никогда не пей с незнакомыми кошкодевочками на брудершафт, мин херц! Я думаю, ее конкуренты подослали, чтобы сегмент рынка у Гутцайта отбить. Хотя, конечно, потерей одного мастера Сигурда Эриковича не сломать, нет...

Путаницы в голове только прибавилось, но этот совет я запомнил. Мне не очень нравились какие угодно зоотерики, все эти загибоны про лисичек, кошечек и змеек я считал чем-то очень на грани, но мало ли какие предпочтения у людей искусства? Кто я такой, чтобы осуждать? Мне вот, например, урукские девчонки очень даже... А кому-то прямо фу, мол — дикие и стремные. Однако тема с наркоманией художника-иконописца осталась нераскрыта! С чего бы это?

Но вслух я спросил другое:

— Аронович, а вы можете для меня зелье регенерации купить? Только не в мензурке, а в чем-нибудь попроще. Вы говорили — пять тысяч, так у меня они есть теперь!

— Химмельхерготт! — Он удивленно воззрился на меня. — Как это связано с кошкодевочками и реставраторами?

— Очень просто связано. — Я глянул на небо и увидел хорошо знакомый квадрокоптер опричников, который снова висел над фургоном. — Ментальные паразиты, кошкодевочки-отравительницы, разборки между деятелями искусств... И это не говоря уже о гномах с гранатами и женщинах с двустволками... Что-то мне кажется, зелье регенерации лишним не будет!

— Не будет, — согласился кхазад. — Хорошее вложение. Давай меняться, движение на трассе усиливается, как бы чего не вышло, мин херц.

И мы снова поменялись местами. Я некоторое время следил за дорогой, а потом усталость от всего произошедшего взяла свое. Кресло было мягким, фургон — мерно покачивался, так что я развалился на кресле и задремал.

***

С козырька капало: таяли сосульки. Погода по-апрельски дурила, но мы уже выбрались на лавочку, под весеннее солнце. Тусоваться в квартирах никакого терпения не осталось, хотелось гулять, дышать, жить! Послышалось хлюпанье слякоти и шелест автомобильных колес, гудение двигателя. К подъезду подъехал черный лупатый «мерс».

Дверь культовой машины открылась. Сначала появилась нога в остроносой туфле, безбожно ступившая в грязь, потом — невысокий, но поджарый мужчина. Про таких говорят — хлесткий. Джинсы, черная водолазка, черное пальто, цепкий взгляд — все выдавало в нем человека бывалого, скорее всего — из тех или из этих.

— Пацаны, — проговорил он. — Кто хочет заработать сто баксов?

Мы повернулись к нему синхронно. Кому в семнадцать лет не хочется заиметь сто баксов? Целое состояние! Но от такого человека предложение звучало опасно. Сема и Петрусь, мальчики из хороших, обеспеченных семей, тут же сделали вид, что очень заняты семечками. Мы с Жорой выжидающе смотрели на владельца «мерса».

— Сразу говорю — поработать придется серьезно. — Он почесал свою короткую, с проседью бороду. — Нужно выкопать могилу. Спокойно, не дергайтесь! На кладбище, городском, все законно. У меня кореша... Друга убили вчера. Хоронить, кроме меня, некому. А я завтра в Сыктывкар лететь должен.

Жора прищурился и смотрел недоверчиво. А я подошел к этому типу и сказал:

— Меня Руслан зовут, а вас? — Мне хотелось, чтобы слова эти прозвучали солидно.

— Шакаров моя фамилия, — представился он.

Жора присвистнул. Шакарова у нас на районе знали, о нем говорили: он владел лесопилкой, а еще вроде как был блатным.

— Копаем могилу на кладбище, хороним вашего друга, а как закончим — получаем от вас по сотке и идем домой? — уточнил я.

— Так точно, — кивнул он.

Я протянул ему ладонь, и мы скрепили договор рукопожатием.

— Поехали? — предложил Шакаров. — В магазин за лопатами заедем, на кладбище у них черт знает что творится... Инструмента нет, землекопы перепились... Я вас там оставлю работать, а сам за катафалком съезжу, надо же как-то Тоху из морга забрать...

Кладбище было огромным, погода — отвратительной, зябкой, земля — мерзлой. Мы копали, наверное, часа три, не меньше, и вспотели раз пять, и стерли руки в кровь. А потом, когда приехал катафалк, вместе с Шакаровым и водителем пришлось опускать закрытый гроб в яму. Закапывали уже сами. Когда все кончилось и простой деревянный крест был установлен, Шакаров протянул нам по зеленой бумажке.

— На что потратите, пацаны? — спросил он.

— В Брест к девчонке съезжу, — признался Жора.

Была у него там какая-то сердечная травма, еще с летнего лагеря.

— А я нож куплю, как у якута из фильма «Охота на Пиранью», — выдал я.

— Хорошее вложение, — кивнул Шакаров и пошел к машине, даже не потрудившись забрать лопаты и нас.

Не было ведь такого уговора — домой нас подвозить.

Шушпанцер

Митрофанушка

Волосатая сволочь)))

Глава 4. Дорога на Ревель

Людвиг Аронович едва успел в последний момент.

— Держи, мин херц! — Он сунул мне в руки металлический цилиндрик величиной примерно с мизинец. — Ну, и это... Побей их там всех.

Это было мое зелье регенерации! Кхазад все-таки достал его!

— Данке, — кивнул я. — Спасибо, Аронович. Побью, не сомневайся.

И сунул ампулу в карман новых штанов. Вот уж с чем я теперь не расстанусь! Гном протянул мне еще и пластиковый пакет, из которого одуряюще пахло выпечкой:

— Это из гутцайтошной... То есть — из кухмистерской. Эрика тебе передала.

— О! — Я, конечно, от еды отказываться не стал, хотя мне и стало неловко. — А парниша тот что? Митрофанушка?

— Работает, — кивнул гном. — Мечтает познакомиться со своим спасителем. Всё, пошел я, ауф видерзеен. Сейчас Ян Амосович вас отправлять будет... Давай, в коллектив, в коллектив!

Развернулся — и потопал по дорожке, без всякой трубки-тросточки. А я вернулся к ребятам.

— Какая Эрика? — спросил меня Ави, принюхиваясь.

Нас было двенадцать человек — сборная по «русской стенке» в категории «Пятьсот килограмм». Семь — основной состав, пять — запасной. Я и Бёземюллер — в запасных. Из знакомых — Кирилл, конопатый крепкий парень, наш сосед по этажу в общаге, и, неожиданно, — Сергей Строев, из дружков Вяземского, который голый во время поединка бегал и от кед отбивался. Я не видел его в зале, он, похоже, в другое время тренировался. Но боец серьезный, даже без магии.

Ну и Мих-Мих, понятно, в качестве тренера и сопровождающего. Он как раз пошел в административный корпус выяснять по поводу транспорта, а мы толпой кучковались на крыльце. Рюкзаки с личными вещами, сумки со спортивным инвентарем, разговоры про многочасовой путь до Ревеля — все это создавало вокруг нас то самое «чемоданное настроение». Мне нравилось это чувство: я был подготовлен! Достаточно белья и одежды, есть все предметы первой необходимости, деньги, которых хватило бы на пару месяцев, и кое-что перекусить (даже выпечка от Эрики!). А в голове — целая Библиотека! У меня с собой, получается, была вся моя жизнь и все имущество. Очень интересное чувство.

— Заходим! — крикнул Мих-Мих от дверей, и мы стали удивленно переглядываться.

За нами что — не приедут? Электробус, конвертоплан, лихие демоны, белые кони — любое транспортное средство? Но — тренер сказал, значит — надо делать! Толкаясь и переговариваясь, мы двинули вверх по лестнице. Авигдор все толкал меня локтем:

— Какая Эрика-то? Из Цубербюлеров? Ай-ой, как вкусно пахнет! Мастерица, похоже. Как выглядит-то?

Мы шли следом за всей командой по длинному коридору, и он то и дело обгонял меня и пытался заглянуть в глаза.

— Да что с тобой такое? — удивился я. — Ты чего — по запаху влюбился? А если она старушенция?

— Как — «старушенция»? — оторопел Ави. — Не говори так! Зачем ты ранишь мое сердце? Скажи быстро, что она молодая, глазастая и выглядит как взбитые сливки!

— Как молоко с гречишным медом скорее, — признал я. — И глаза — да. Глазищи! У Гутцайта в кухмистерской работает. Ну, там, где Публичный... А, блин! Творческий! Творческий дом!

— О! — обрадовался гном. — В кухмистерской! И какого размера глаза?

— А-а-ави! Ну что ты как этот?! — возмутился я. — Мне тут сочни передали, а ты — «какого размера?» При чем тут вообще размер? Фу таким быть!

— Я...

— Бёземюллер! Титов! Что вы там трётесь в коридоре?! — гаркнул Мих-Мих и скомандовал: — Мигом двигайте сюда и спускайтесь на цокольный этаж!

Зараза. Цокольный этаж, по моему опыту — скверное место, и ничего хорошего от него ожидать не стоит... Но тренер говорит «надо», значит — надо! Мы подтянули лямки рюкзаков и рванули вниз бодрой трусцой, переругиваясь и сопя. Да так и ввалились в окованную железом дверь.

— Портал, — удивился Авигдор, глядя на сверкающую энергетическими разрядами арку, возле которой стоял директор.

Вся фигура Яна Амосовича сияла, а рука была погружена в камень арки, там как раз имелась выемка под обычную человеческую пятерню.

— Давайте-давайте, — скомандовал Полуэктов. — Не задерживайтесь! Михаил Михайлович, вы первый, потом — остальные. Там вас уже ждут, транспорт готов, поедете от Ивангорода электробусом.

Вот это конспирация! Я аж рот открыл. Офигеть просто: телепортом до самой границы Ингерманландии с Ливонией и далее — электробусом! Да и вообще: в подвале колледжа — стационарный портал с подпиткой от естественного дара директора учреждения. Большая Колдунская Дичь!

Пока я тупил, остальные уже — раз-раз-раз! — и нырнули в сверкающую арку. Ян Амосович посмотрел на меня, кивнул ободряюще и сказал:

— Вперед, Титов! — Ни фига он меня не ободрил.

И я шагнул вперед, в яркое марево портала. И вышел с другой стороны. А потом меня вырвало.

***

Оказалось — такое бывает. Аллергия на порталы или типа того. Один случай из сотни примерно. Повезло так повезло! Я блевал прямо под ноги, и было мне очень скверно, ну и перед товарищами неловко.

— Не переживай, Титов, ничего страшного. Некоторые дрищут, — подбадривал меня Мих-Мих. — Вот это — конфуз. А блевать — что? Дело житейское. В следующий раз не наедайся перед телепортацией, и будет полегче.

— Не будет... — просипел я. — Буэ-э-э-э!

Мои внутренности завивались винтом, во рту поселилось мерзкое, ни с чем не сравнимое ощущение.

— Чего «не будет»? — удивился тренер.

— Не будет следующего раза! — Я с благодарным взглядом принял из рука Ави салфетки и принялся вытираться. — Я пешком пойду! Ну его на фиг, Михал Михалыч, это же дичь! У меня кишки чуть наружу не вывернуло!

— Еще бы, — со знанием дела кивнул Кирилл Метельский — один из самых опытных спортсменов в нашей сборной. — Мне когда один орчелло из Казанской бурсы в живот ногой заехал — я тоже желчью блевал дальше, чем вижу. Премерзкое впечатление. Молочка тебе надо!

— Да какое молочко? — отмахнулся Мих-Мих. — Титов, иди сюда.

Я приковылял к нему, и он ткнул меня пальцем в лоб.

— Ого! — сказал я.

Он просто походя поделился со мной жизненной силой, а я как будто два часа поспал и при этом не блевал вовсе.

— Ага, — сказал Мих-Мих. — Пошли уже в электробус. Там водички попьешь — и порядок.

Мы вышли из подвала Ивангородской крепости, вертя головами во все стороны. Ну а как иначе? Это же Ивангород! Место воинской славы! Здешняя цитадель оказалась совсем такой, как на картинке в книге «100 великих крепостей»: огромная, величавая, с массивными круглыми башнями... Сейчас — туристический объект в глубоком тылу, на границе полуавтономного Великого Княжества Белорусского, Ливонского и Жемойтского с коренными землями Государства Российского, а в шестнадцатом веке — боевой рубеж, где насмерть дрались с орденцами, панами и прочими гадами воины и маги сначала Ивана Третьего, потом — Василия Ивановича, а потом — Ивана, который Наше Всё, Васильевича Грозного. Эти стены, холмы и берега реки Нарвы были обильно политы кровью...

Однако любоваться нам на все это Мих-Мих не дал, он повел всю команду напрямик к парковке. Ну а что? Обычная туристическая группа! Никаких гербов Пеллы и магучебного заведения на одежде нет, отличить нас, скажем, от приехавшего сюда же класса Ямбургской средней школы или студентов Ингрийского физкультурного колледжа довольно сложно! Определенно, такой необычный и расточительный вариант решения по транспортировке со стороны Полуэктова был связан с теми движениями дронов и конвертоплана в небесах, что я видел по пути в Саарскую Мызу... Кто-то на кого-то охотился.

Но думать было некогда. Нам мигал фарами высокий автобус серого цвета, весь разрисованный васильками и журавлями. Симпатично! На водительском месте уже восседал седой шофер в белоснежной рубашке, и, завидев нашего тренера, он по-приятельски пожал ему руку.

— Это все? — спросил водитель. — А чего так мало?

— Полтонны деремся, — пояснил Мих-Мих. — Трогай, Прокопьич! Давай быстренько на ту сторону и по трассе — на Ревель!

И Прокопьич тронул, мы едва на пол все не повалились, но тут же расселись по местам, благо их хватало с избытком. Автобус-то рассчитан пассажиров на сорок, не меньше. Я уселся у окна и стал пялиться на Нарвское водохранилище, острова и все прочее, на что открывался вид с огромного вантового моста, который объединял Нарву и Ивангород.

— Что там за темное пятно? Как будто гроза над островом! — спросил кто-то.

— Кренгольмская Хтонь! — пояснил водитель. — Дерьмовенькое местечко, но инцидентов уже лет двадцать не бывало.

Темное марево висело над участком суши, сквозь черный туман и багровые сполохи виднелись какие-то странные очертания явно промышленных построек, высоких труб... Моргнув, я посмотрел магическим зрением сквозь эфир туда, куда показывал один из бойцов-кулачников, и медленно выдохнул: огромный и темный эфирный вихрь кружился посреди реки, и смотреть на это было страшно и восхитительно одновременно. Так вот ты какая, Хтонь-матушка...

***

Мы проехали городки с похожими названиями Синимяэ и Силамяэ — земские и скучные, разве что дамба была впечатляющая — и еще какие-то терриконы: где-то тут была добыча чего-то полезного из-под земли. Терриконы частично заросли деревьями, частично — использовались как трассы для экстремальщиков: там кто-то катался на горных велосипедах. Дорога шла вдоль моря, и земские городки сменяли друг друга, запомнился разве что мрачный замок — резиденция местного клана Вальдхаунов, имеющего еще орденские корни. Ливонское ландмейстерство Тевтонского ордена — это вам не шутки, грозная сила в свое время! Это мне Ави рассказал.

Он вообще много чего рассказывал. Например, про свару между Ермоловыми и железноводскими кхазадами.

— Левитационные платформы в Государстве Российском делаем только мы и Демидовы, — пояснял Авигдор, пожирая сочни один за другим. — Но у Демидовых — класс люкс. С самоцветами, рунами, гравировкой, большой грузоподъемностью. Наш сегмент — эконом. Обычный диск, от полуметра до двух метров в диаметре. Управляется движениями тела. Наклонился вперед — полетел вперед с ускорением. Отклонился назад — притормозил, полетел назад. Влево — значит влево. Вправо — значит вправо. Стукнул правой ногой — вверх, стукнул левой — вниз. Всякий мечтает уметь летать, и мы эту мечту реализуем! За большие деньги, понятно. Технология двести лет без изменений, с тех пор как гномы Железную гору заселили. Штука ведь в чем: когда мои предки тамошние пещеры осваивали во главе с Фридрихом-Йозефом Хаазом, Алексей Ермолов — тот самый, что стоял у истоков могущества нынешнего клана Ермоловых, — стал кавказским наместником. И они неплохо поладили! Кхазады снабжали Отдельный кавказский корпус оружием и снаряжением, воевали вместе с российскими войсками против горских племен — людей, уруков, троллей. В общем — как-то спелись... А тут — война!

— А какова причина войны-то? — Я уже начал беспокоиться за свои сочни, он их почти все сожрал!

И крошки на пол стряхивал, варвар с бакенбардами!

— Так левитационные диски, я ж говорю! У Демидовых были проблемы, уральское производство стояло, а мы оказались монополистами. Грех не заработать! Цена — соответствующая... К тому же Ермоловы только-только оклемались от бодания с Ордой, войны с байкальскими лаэгрим, да и на Балканах много бойцов потеряли... В общем, наши цену назвали, а Лев Давыдыч Ермолов стал торговаться. А наши на все его предложения цену поднимают! Мы говорим — сто, он говорит — девяносто, тогда мы — сто десять! Понимаешь?

— Фигово. Решили сделать гешефт, — вздохнул я, понимая печальный итог. — Заработать на темном клане. Дурацкая идея, как по мне.

— Решили! А что? У Ермоловых деньги были, после Балканской-то войны! Денег много, бойцов мало, оскудел клан людями... — Авигдор снова потянулся за сочнем, но я решительно забрал лакомство, располовинил на две равные кучки и одну из них отдал гному.

Тот скорчил рожу, но правила игры принял. И продолжил:

— Короче, торг был уместен. Однако Лев Давыдыч наших посланцев прогнал взашей, а дело с левитационными платформами поручил вести Клавдию. Дал ему полный карт-бланш. Тот как раз из Александровской Слободы явился, от какой-то бабы...

— Какой еще бабы? — удивился я.

— А я почем знаю? Наверняка — колдунья! — отмахнулся Бёземюллер. — Так вот, имея такие полномочия и узнав о нашем вполне логичном намерении заработать побольше, Клавдий от лица клана объявил нам войну за оскорбление поруганной клановой чести. Ну не сука?

— Нет, ну... — Я почесал затылок. — Я бы тоже выбесился, если бы со мной так торговались.

— Так мы ж монополисты были! А у них — бойцов мало! Можем себе позволить! — Кхазад аж сочнем подавился. — Как не навариться?

— И что — наварились? — Я к своим семнадцати годам уже успел понять, что количество бойцов не всегда напрямую связано с силой и качеством армии.

— Да хрен там... Ермолов-младший купил левитационные платформы у турок! Представь себе! У турок, химмельхерготт! У извечного врага! В два раза дороже!

— На принцип пошел, — кивнул я.

— Шайзе... — шмыгнул носом Ави. — А потом он устроил скотобойню. Я не знаю, что это за ведение войны такое — просто летать и всех убивать! Никакой стратегии! Темные просто убивали каждого кхазада, которого встречали, самым зверским образом!

— Каждого? — поднял бровь я.

— Ну ладно. Детей не трогали. Женщин — просто убивали, не зверски. А вот вооруженных мужчин пытали до смерти. Ты видел, как выглядят убитые тьмой? — Авигдора передернуло. — Моих двух троюродных дядьев вывернули кишками наружу. Я сразу вспомнил про это, когда ты после портала блевал.

— Спасибо, Ави, — с укоризной глянул на него я.

— Битте, Миха, — осклабился он.

Не сказал бы я, что он сильно тосковал по погибшим троюродным дядьям, с такой-то довольной рожей. Наверное, так себе отношения у него были с родственничками.

— Корчма! — раздался командирский голос Мих-Миха. — Стоянка полчаса. Можно сходить пописять и поесть. Я буду есть солянку, кто со мной?

— Йа-а-а-а!!! — заорали все.

По распорядку колледжа приближалось время обеда, так что молодые здоровые желудки уже требовали свое. Не каждый ведь имел в запасе сочни и свиную тушенку!

Корчма оказалась действительно классной. Длинное одноэтажное строение под большой крышей из дранки, аутентичные интерьеры, вежливый персонал, адекватные цены... Кроме оплаченной колледжем солянки и пары картофельных пирожков я заказал себе еще и огромную свиную отбивную с овощами на гриле. В конце концов — я больше не голодранец, по крайней мере — пока. Могу себе позволить! И вопросов ни у кого не возникнет, все знают, что я в колледже подрабатываю...

Пока ел — думал о рассказе Авигдора. Ну да, хороших в этой истории не было. Гномы есть гномы, для них видеть возможность и не поиметь прибыль — тяжкий грех, за это подгорное племя считали крохоборами, скупердяями и алчными сребролюбивыми типами. Часто — за дело. И анекдотов по этому поводу имелась целая куча. Например, про двух солдат, мне его баба Вася рассказывала:

«Двое в окопе:

Кхазад: — Иван, я ранен, мне больно, больше не могу терпеть, застрели меня, боевой мой товарищ!

Человек: — Иоганн, но у меня кончились патроны!

Кхазад: — Так купи у меня!»

В общем — это кем надо быть, чтобы жить бок о бок с самым свирепым и непредсказуемым кланом Государства Российского и торговаться с ним подобным образом? Это как медведя в берлоге палкой тыкать, а потом удивляться, что он тебя сожрать хочет! История выглядела мутной, почти как байка про кошкодевочку и ментального паразита. Но, конечно, и незнакомых мужчин кишками наружу выворачивать — тоже идея так себе. Это как минимум противно, и кому-то придется потом убирать! Ну дичь же, а? Из-за каких-то левитационных дисков! Не нравится цена — не покупай. Вот этот Лев Давыдович выгнал послов взашей — и правильно сделал! А Клавдий — на самом деле жесткий тип, пускай и не без повода. Нет дисков — летайте на конвертопланах, в конце концов!

Так или иначе — кое-что из баек про Ермоловых стало мне чуть более понятным. Еще бы с кем-то из аристократов поговорить... Эх, Розен в колледже остался. Но с нами ехал Строев, и, несмотря на наши с ним разногласия в первые дни моей учебы в Пелле, сейчас мы общались нормально. Я решил подобраться к нему с этой темой, но попозже.

— Поели, архаровцы? — громогласно спросил тренер. — Скажите хозяевам «тянан!»

— Тяна-а-ан!!! — гаркнули мы.

Корчма была чудинская, так что поблагодарить повара и персонал на местном наречии на самом деле было вежливо. Если бы нас кормили галадрим — сказали бы «хантале», кхазады — «данке», скандинавы — «так», русские — привычное всем «спасибо». Потому что это нормально!

— По коням, — скомандовал Мих-Мих, и мы побежали в автобус.

Всю остальную часть пути до Ревеля Авигдор спал, опустив заросший щетиной подбородок на грудь, и сопел. Вообще — спали почти все, кроме меня и того самого Строева. Я все крутил в голове мысли про Митрофанушку, Гутцайта, Эрику и историю с Творческим домом в Саарской Мызе, а Строев дышал на стекло и чертил на нем не то пентаграммы, не то — руны из учебника по академической магии. Старательный парень!

За окном, справа от шоссе, раскинулось Балтийское море, и было хорошо видно громадные военные корабли на горизонте. Целая эскадра шла куда-то по государевым делам, и от этого зрелища на душе становилось торжественно и спокойно.

Мих-Мих

Дорога и серый автобус (без журавлей, увы)

Глава 5. Товарищеский матч

От Ревельского кадетского училища явственно несло не то монастырем — не то казармой. Это вам не Экспериментальный колледж с его уютными общагами и тенистыми скверами! Тут все оказалось довольно аскетично и свирепо: за серым фасадом, полукруглым крыльцом и башней с часами таились муштра, жизнь по расписанию и бритые головы кадетов. И растянутые пружины кроватей.

Как будто нельзя поставить нормальные кровати! Я вообще, как только сел на выделенное мне спальное место — сразу интернат вспомнил. После того как на такой койке поспишь — спина полдня ноет. Провисает, зараза, до самого пола! А если второй ярус — то чуть ли не до лица нижнего товарища. Столовая тоже была почти интернатская: столы с клетчатыми клееночками, трехногие табуретки, кафель на полу — с выбоинами, угрюмая тетка на раздаче. Из еды — перловая каша, биточки, салат из капусты. Хорошо хоть не бигос и не комбижир!

Здесь кроме людей учились гномы (в основном геоманты-пустоцветы) — несколько десятков, не меньше, а еще — снага! Я и подумать не мог, что у снага бывает своя инициация. Интересно — какая у них специфика? Про орков (гоблинов, снага, уруков и троллей) было известно, что среди них встречаются шаманы — специалисты по общению с духами, и резчики — эти делают волшебные татуировки. Но здешние-то зеленокожие ни теми, ни другими не были! Крупные, уверенные в себе, фонящие в эфире какой-то прыгающей злой энергией молодые клыкачи... Фантастика!

Я спросил об этом у Мих-Миха, и он сказал, что принимать снага в магучебные заведения стали совсем недавно — года три как. Интересно!

Так или иначе — товарищеский матч был назначен на завтрашнее утро, и я решил поваляться на кровати с книжечкой, а потом — отоспаться впрок. Основной состав во главе с Михаилом Михайловичем и нашим капитаном — Кириллом Метельским — обсуждал тактику и стратегию, характеристики бойцов команды-соперника и все такое прочее. А я приехал сюда кого-нибудь побить, если повезет, ну и Ревель посмотреть. Меня стратегия мало интересовала.

Однако со вторым пунктом — осмотром города — сразу не задалось, нас мигом в это скучное и унылое жилое помещение определили, чтобы под ногами не путались. Мол, почти ночь на дворе, отдыхайте, сил набирайтесь... Фигу вам, а не Ревель. Получите крашенный оранжевой краской пол, стены с обоями в цветочек, металлические кровати и одну душевую кабинку на всех. Лучше, чем в интернате, хуже, чем в Пелле.

Но мне было пофиг, я проводил время с пользой: читал захваченную в библиотеке колледжа «Эльфийскую войну» за авторством Первого Императора Людей — незабвенного Гая Юлия Цезаря. Цезарь мне всегда нравился. Это ж подумать только: так организовать военную кампанию по захвату Галлии, чтобы двигаться с юга на север со скоростью созревания зерна, и брать поселения с уже полными амбарами, и не тащить с собой провизию, и кормить армию досыта! Какой ушлый император, просто фантастика! Гениально!

А еще — у меня оставалось слишком много вопросов к Руслану Королеву, и я намеревался в который раз залезть в закопченный железный шкаф, чтобы вместе с Русом вспомнить еще что-нибудь. Прошлое воспоминание про могилу и нож меня только раззадорило, хотелось еще и еще!

Кстати, видимо, из-за Короля — лидера динамовских фанатов — я жутко обрадовался, когда узнал, что у нашего колледжа герб — бело-синий! Как гласило геральдическое описание: «в волнообразно рассечённом лазурью и серебром поле, в верхней части щита, поверх всего — отвлеченный золотой безант. От безанта отходят шестнадцать отвлечённых золотых фигур, подобных остриям с дугообразно выгнутыми вершинами, остриями в стороны, уложенных попеременно в два сближенных ряда». Дичь? Дичь! По сути — солнышко на бело-синем щите, такое объяснение мне было ближе и понятнее.

Потому что...

***

— Самый сильный — бело-синий! — рявкнул я.

— Только «Динамо»! И только победа! — откликнулся наш моб.

А потом Добрыня — здоровенный самбист родом из Сухарева — почесал лысую голову и спросил:

— «Торпедоны» здесь на своей территории, вдруг они подлянку нам какую устроят?

— Слушай, у нас нет выбора, — пожал плечами я. — Баннера они у молодых отжали у манежа по беспределу, так дела не делаются. Мы или вернуть их должны, или ответку такую дать, чтобы все знали — «динамики» в силе! Соображаешь?

— Король, но... А вдруг — засада? — Добрыню в трусости никто упрекнуть бы и не подумал, от него это звучало весомо.

— Да и насрать. — Я сплюнул на газон. — Просто побей того, кто перед тобой, этого будет достаточно. Слышали все? Что бы ни случилось, сколько бы их ни было... Мы приехали бить людей в черно-белых шарфах! Поняли?

— Да-а-а! — откликнулся моб. Пацаны запрыгали на месте, пританцовывая и выкрикивая: — Мы при-е-хали, чтобы бить людей! Чтобы бить людей! Чтобы бить людей!

Все эти дикие пляски и аборигенские вопли полусотни здоровенных лбов посреди враждебного города сильно напрягали прохожих, а нам только это и нужно было! Я поднял обе руки над головой, и все сделали так же.

— Король, дава-а-а-ай!!! — заорали пацаны.

— Вместе весело шагать по болотам,

По болотам — с пулеметом! — хриплым голосом завел я, отбивая такт громкими хлопками.

Мы шли по улице 50 лет Октября к бару «Мюнхен», где обычно тусовались «торпедоны», и орали самую плохую и самую провокационную из всех фанатских песен. Мы шли бить людей, вот и все. Почему? Потому что у нас не было другого выхода. Или так — или позор и нахер из движа.

— Этот город бело-синий будет навсегда,

Мы «Динамо», мы легенда, мы одна семья!

Это лучшая команда, лучшие цвета,

Этот город бело-синий будет навсегда!

***

Стадион снаружи гудел. Пятьсот кадетов топали ногами, хлопали, орали, поддерживали своих. Еще бы! Все любят победителей! Два раунда ревельцы взяли у нас вчистую, обыграли пацанов тактически. Они классно передвигались в команде, работали парами, заставляли наших маневрировать, отступать, и в итоге — вытесняли за линию. Очень грамотно. А я так ни разу и не дал пока никому в зубы. Сидел вместе с другими новичками на скамейке запасных и бесился. Никто ведь не любит проигрывать!

Мы взяли тайм-аут — один из двух возможных — и спустились в раздевалку, чтобы собраться с мыслями и решить, что делать дальше. Но пока только смотрели друг на друга с мрачными рожами, вот и все.

— Отто, это — дерьмо собачье, — рычал за перегородкой Мих-Мих. — Мне плевать на ваш упавший эгрегор, мы тут каким боком? Ты выставил против нас профи, которые в чемпионате Великого Княжества призовые места занимают, а мой основной состав — на каникулах! У меня тут восемь из двенадцати — ребята, которые кулачкой меньше года занимаются, я оказал тебе услугу, согласился приехать, а ты используешь моих пацанов как бычков на заклание?

И мы все это слышали. И молчали. Потому что нас реально два раунда подряд фигачили в хвост и гриву. Мы были пушечным мясом, даже те, кто сидел на скамейке.

— Черт знает что, — сказал Кирилл Метельский, баюкая вывихнутую в плече руку. — Еще и я выбыл, походу. Что делать будем, пацаны? Дадим ревельцам нас оттырить в третий раз и поедем домой? У них этот... как его... Эгрегор этот их хренов поднимается, когда они нас лупят!

— Извращенцы, — сказал Ави. — Поднимается у них.

Он уже отстоял один раунд, и нос его был похож на расплющенную картошку. По правилам «русской стенки» все лечение и медпомощь оказывались или окончательно выбывшему бойцу, или — после окончания матча, так что все, кто побывал в бою, выглядели так себе.

— Что мы будем делать, спрашиваешь?! — Я постепенно закипал. — Хотите, я вам скажу, что мы будем делать?

История про Клавдия Ермолова, который выворачивал наизнанку оскорбивших его гномов, хриплый голос Короля в моей голове — все это подсказывало только один-единственный вариант, от которого меня просто распирало.

— Ну, Миха, давай нарезай. Че там у тебя на душе? — глянул на меня Киря.

— Мы будем бить людей, пацаны, — сказал я. — Мы сюда зачем приехали?

— На товарищеский матч? — предположил Строев, у которого была разбита губа.

— Победить? — шмыгнул носом Ави.

— Все фигня, пацаны, — отмахнулся я. — Мы приехали, чтобы бить людей. И пофиг, что у них там три гнома и два снага. Их мы тоже побьем. Ну-ка, повторите за мной...

— М? — удивились ребята. — Ты чего? Что на тебя нашло?

— Самый сильный — бело-синий! — Я ткнул пальцем в герб Пеллы на груди у Бёземюллера. На нас всех были синие тенниски с гербом колледжа слева, у сердца. — Только Пелла — и только победа! А ну?!

— Самый сильный — бело-синий!!! — рявкнули пацаны, постепенно накручивая себя.

— Только Пелла... — Я поднял кулаки вверх.

— ...И ТОЛЬКО ПОБЕДА!!! — заорали они.

— Мы приехали... — Мне показалось, что через мой рот говорит Руслан Королев, который сотню раз водил «динамовцев» в атаку на превосходящие силы фанатов враждебных клубов.

— ...ЧТОБЫ БИТЬ ЛЮДЕЙ!!!

Дверь в раздевалку распахнулась, и ворвался Мих-Мих с красным лицом.

— Чего буяните? Чего тут у вас фонит? — суетился он.

— Миха меня заменит, — заявил Кирилл. — Будет капитанить. Пацаны щас пойдут людей бить, можешь говорить, что тайм-аут закончился.

— Что тут... — Тренер аж принюхивался к эфиру, пытаясь понять, что произошло в раздевалке.

Я и сам понимал, что вытворил что-то ненормальное, но виду не подавал.

— Давайте, пацаны! — вскочил я. — Просто побейте кадета, который окажется рядом с вами, вот и все. Не отступать и не сдаваться! Деремся! На хрен тактику, к черту стратегию. Мы зачем вообще приехали?

— ЧТОБЫ БИТЬ ЛЮДЕЙ!!! — заорали пацаны и заржали как стоялые жеребцы.

— Ну-ну! — Мих-Мих, похоже, был доволен переменами в настроении команды и бодрой рысцой побежал объявлять о конце тайм-аута.

Мы выходили из раздевалки на площадку для боя, шли мимо трибун, полных ревельцев, и радостно орали:

— Звон стекла, домов руины,

Кровь течет по мостовой!

Скоро из Пеллы дружина

С победой вернется домой!

***

Я влупил этому снага лоу-кик прямо по опорной ноге, он потерял на секунду равновесие — и тут же получил кулаком в ухо. Второй лоу-кик, превратившийся в подлую подножку, свалил его с ног! Да-а-а!!! Минус один!

Ави в это время, жутко заорав: «ай-ой!», боднул своего соплеменника-кхазада лбом в переносицу, ухватил за шкирку и бросил через бедро. Минус два! Остальные парни сцепились в жестоком клинче с кадетами, обмен ударами шел зверский, пот и кровь летели во все стороны. Черта с два мы миндальничали: на пару с Бёземюллером сбили с ног верзилу-кадета, который месил Строева, и уже, пользуясь подавляющим численным преимуществом, набросились на остальных противников. Пофиг нам было на условия победы в смысле вытеснения вражеской команды за пределы площадки — мы просто били их, вот и все. Если все валяются, а мы стоим — значит, мы выиграли!

— Два — один! — раздался голос судьи, как будто отвечая на мои мысли. — Раунд выиграла команда Пеллы! Напоминаю — матч продолжается до трех побед!

Трибуны неистовствовали. Они ненавидели нас, ругали нас, освистывали, кто-то даже швырнул банановую кожуру — да и плевать! Мы поймали кураж. Мих-Мих только вопросительно головой дернул, мол — готовы? Отдышавшись, прополоскав рты водичкой и поменяв Даника-аэроманта, который, как настоящий кремень, отстоял три раунда подряд, на Вадика-акваманта, который еще не надевал перчатки — мы были более чем готовы.

— Бой!!! — выкрикнул судья.

И Вадик — ай да сукин сын! — влетел с прыжка обеими ногами в грудину высоченному кадету-блондину, обрушив его на землю, а сам при этом умудрился не упасть! У нас сразу же образовалось численное преимущество, и мы атаковали кадетов и принялись бить их, снова не делая не малейшей попытки вытеснить врага за границу площадки. Они пытались что-то делать, организовали атакующую тройку, хотели прорвать строй, но нам было наплевать! Мы разобрали противников и дрались с ними как черти. Я снова сошелся с тем снагой, и стоит отдать ему должное — он стоял как скала под градом ударов и контратаковал хлестко и мощно. Он был готов к лоу-кикам и берег ноги, так что мы сцепились с ним, как два бульдога, и били друг друга смертным боем.

Такой матерой дичи они точно не видели. Нет, может, и видели, но... Это было что угодно, только не товарищеский матч! Мы выбивали друг из друга все дерьмо, как сказали бы герои североамериканских фильмов про Дикий Запад. Мне дорогого стоило продержаться против двужильного зеленокожего, но подоспел Строев — и вдвоем мы повалили орка на землю, и оказалось, что раунд окончен!

— Два-два! — выкрикнул удивленный судья. А потом еще более удивленно добавил: — Команда Ревельского инженерно-магического кадетского училища просит тайм-аут!

Я, сидя на скамейке за бортами площадки и выливая себе на башку воду из пластиковой бутылки, видел, как тот самый тренер — Отто, матерый кхазад в военной форме без знаков различия, — подошел к нашему Мих-Миху и что-то принялся ему доказывать и чего-то просить. А потом услышал, как наш Михал Михалыч прорычал:

— Знаешь что, Отто? Можешь взять свое предложение и вместе со своим эгрегором идти нахер!

С одной стороны, мне было жутко интересно — при чем тут эгрегоры, с другой — я радовался, что наш тренер не продажная скотина, а с третьей... С третьей — мы сейчас будем снова бить людей. У нас третий — решающий — раунд! И плевать, что и ревельцы, и пеллинцы сейчас одинаково измочаленные и уставшие, и пофиг мне, что кровь из носу течет, а ноги — одна сплошная гематома.

— Ну что, пацаны? — Я глянул на команду. — Как настроение?

— Ща-а-ас! — Вадик улыбался щербато, потому как у него откололся зуб в бою. — Пойдем бить людей.

— Гы-ы-ы, — издали некий радостный и нечленораздельный звук остальные. — Не зря ж мы приехали, а?

***

Никто нам обезбола давать и не думал, да и зелий — тоже. Старый маг-целитель с небритым лицом и похмельными глазами по очереди подходил к каждому из нас, водил руками над травмами, цыкал зубом, если кто-то начинал корчиться, подвывать или материться от боли, дожидался положительного результата лечения — и переходил к следующему.

— Садист, — сказал Киря. — Или за своих мстит.

Мы все-таки их побили, этих ревельцев. Мих-Мих был страшно доволен, а местные — страшно злы. Кадеты сожрали бы нас, если б могли. Конечно — после двух выигранных всухую раундов сдуть все три следующие! Но их преподы-офицеры держали своих воспитанников за узду крепко, те без команды и шаг лишний сделать боялись!

— Поедем на экскурсию в Ратушу, смотреть на мини-хтонь! — заявил тренер, когда мы шли на парковку к знакомому автобусу с журавлями и васильками. — Это будет мой вам подарочек... Я с Прокопьичем договорился, он отвезет.

— А в магазин заедем? — оживились пацаны. — Обедом-то нас кормить не будут, да? Обиделись?

— Дадут сухпай, — пообещал Мих-Мих. — Прокопьич уже забрал провизию. Если хотите — на обратном пути опять в корчму заскочим. Вы у меня просто красавчики, вот что. Хотя, конечно, это не «русская стенка», это просто обычная пиз... Э-э-э... Обычное мочилово. Это Миха вас настропалил?

— А что сразу Миха? — возмутился я, шагая чуть в стороне от основной группы. — Мы все слышали, что этот Отто втирал вам какую-то дичь! Он хотел вас подкупить, чтобы вы нас подставили! Чтобы у них эгрегор стоял!

Тренер покраснел, глаза его выпучились, он едва сдерживал смех. Ну и смеялся бы, как будто мы не понимаем.

Сухпайки, кстати, оказались нормальные. Только маленькие. Нам выделили по три смаженки (такие мини-пиццы, местное великокняжеское блюдо), по бутылке кефира — литровых! — и по ноль-пять питьевой воды. А еще — смесь из сухофруктов и орехов в бумажных пакетах. Кирилл Метельский проверил всю еду и сказал, что есть можно. Не знаю, какой у него дар, но выглядели манипуляции капитана команды довольно профессионально, так что мы решили ему поверить и, как только сели в автобус, тут же сожрали все смаженки и выпили весь кефир.

— Тренер, так что насчет магазина? — завыли голодающие студенты.

— Проглоты, черти полосатые, вот я вас! — Было видно, что ругается он для проформы, Мих-Мих был нами сильно доволен и не скрывал этого. — Ладно, заскочим в Ратушу и сразу — в магазин. Должны же вы посмотреть на Ванна Томаса — местного Робин Гуда — и на Соленого Человека! Это, говорят, самая маленькая постоянная хтоническая Аномалия в Европе! Даже две постоянных маленьких аномалии!

Мне казалось, в этом был какой-то подвох, и я не ошибся: тренер, сдав нас с рук на руки экскурсоводу, сам отправился в сувенирную лавку покупать ликер. Тоже — «Ванна», как Томас. Только «Ванна Ревель». Он взял четыре бутылки — куда ему столько?— а мы пошли сначала на верх башни смотреть на говорящий флюгер в виде какого-то мужика в широкополом шлеме и кирасе (это был Ванна Томас, местный хтонизировавшийся герой). Он материл всех вокруг и грозился прострелить каждому задницу из лука. Так себе хтонь, скучная. Правда, башка от его матерщины болела всерьез, вот и все хтоническое воздействие.

А потом спустились в подвал к Соленому Человеку — еще одному пережитку Средневековья. Как рассказал гид — это был какой-то должник, которого кинули в долговую яму. Но это не помогло, денег дядька вернуть не мог. Тогда ему подсыпали туда соли и малость увлеклись — засыпали его полностью, от чего он мучительно помер. Ну и тоже — хтонизировался. Нередко прорывы и возникают на местах всяких зверств и жестокостей, особенно магического свойства, вот и тут такое случилось: Соленый Человек восстал, наплодил штук двадцать Солевых Големов и стал крушить Ревель и убивать кредиторов — всех, кого находил. Однако — впряглись рыцари Ливонского ордена, прибывшие по такому случаю из Везенберга, загнали Соленого обратно в подвал, закрыли соленую яму волшебным стеклом да так и оставили. Им Хтонь под боком как манна небесная, известное же дело: чем ближе аномалии — тем легче колдовать! А тут и не опасно вроде. И до кучи — Ванна Томас в качестве флюгера. Одним хтонизировавшимся типом больше, одним — меньше... Так они, наверное, думали.

А мы думали о том, чтобы в магазин попасть. Я, например, хотел себе купить мясных чипсов с морской солью и пряностями. И — нет, не потому, что на Соленого Человека смотрел, что за дичь? Просто захотелось. Абсолютно никакой связи!

Стенка на стенку

Ревель в районе ратуши. И магазинов.

Глава 6. Анамнез

— Михаил Михайлович, вы уверены? — Полуэктов через стекло смотрел на парней, которые сидели на ступенях крыльца, внизу, под окнами директорского кабинета. — Выдох Силы?

— Совершенно уверен. Я когда служил в опричниках, у меня в командирах штабс-капитан Игнат Рикович одно время ходил, мировой мужик, настоящий вояка. Так он как рявкнет — мы сразу зубами рвать врага готовы были, и все сразу становились собранные, четкие, резкие, как понос! — Мих-Мих даже кулаки сжал. — Конкретный был командир, дай Бог каждому. Говорили — бастард кого-то из двоюродных царских братьев, не то Николая Дмитриевича, не то Алексея Федоровича... Царская кровь — не водица!

— И?..

— Он и говорил, мол, первейшая естественная техника любого менталиста — Выдох Силы. Через рот, стало быть, направляет свою волю и проецирует ее прямо в мозг адресату! И я эту эфирную картину очень хорошо запомнил и на шкуре своей испытал... Очень яркая, характерная — и впитывается прямо в башку тому, на кого нацелена, моментально, никаких следов! Нельзя по ней менталиста вычислить, если не знать, куда и когда именно смотреть.

— Так! — Ян Амосович сел на краешек стола и прижал ко лбу сцепленные в замок ладони, как будто молился. — И что нам теперь делать? Ты-то понимаешь, что это может значить?

— Это может значить, что у нас появился крапленый туз в рукаве, — ухмыльнулся Мих-Мих своей улыбкой клоуна-убийцы. — Мы можем выиграть чемпионат по кулачке среди магучебных заведений в этом учебном году!

Директор посмотрел на него странно, а потом проговорил:

— Вы полагаете? Под таким углом я на это не смотрел... В конце концов, почему бы и нет? Они эгрегоры прокачивают, что, в общем-то, не очень порядочно, а мы по их хитрости своей прямолинейностью ответим... Но выходит — у парня двойная инициация?

— А как будто вы еще не поняли? Те штуковины, следящие артефакты, что вы из роботов-уборщиков достали — они ведь эфирные слепки делают, верно? — Тренер снова скорчил уморительную рожу, но взгляд его оставался цепким, хищным.

— Михаи-и-ил Михайлович, вы никак старыми связями пользуетесь? — погрозил ему пальцем Полуэктов. — Ай-яй-яй!

— Да или нет? — Непростой тренер взгляда не отводил, смотрел на высокое начальство пристально.

— Да. На выпускном зафиксировали странную ментальную активность, где-то под землей, — признал директор. — И эти вражеские штуковины, и наша стационарная система дают одинаковые выкладки: у нас тут менталист завелся.

— Молите Бога, чтобы это действительно был Титов. — Мих-Мих потер лицо ладонями. — Он, по крайней мере, нормальный парень. Ладно, Ян Амосович, пойду архаровцев по домам распущу, там уже родители их приехали. Через два дня военно-хтоническая практика, а они и так в Ревеле намаялись... Мы же никому не будем говорить о наших подозрениях, верно? Колледжу ведь не нужны такие проблемы?

— Не будем... — кивнул Полуэктов. — Проблемы нам и вправду не нужны.

И тренер по кулачному бою, пожав руку директору, вышел прочь. А Ян Амосович постоял немного в задумчивости, а потом раздраженно проговорил:

— Старый кхазадский засранец! Он ведь точно знал все сразу! — а потом обошел стол по кругу, открыл ящик и достал оттуда маленькую бархатную коробочку.

Из нее на свет божий появилась изумрудная клипса, которую Ян Амосович с некоторой брезгливостью прицепил на мочку правого уха. Подойдя к зеркальной дверце шкафа, он посмотрел на свое отражение и сказал сам себе:

— Вид, конечно, сомнительный, но деваться некуда... — Мужчина распустил свои седые волосы так, чтобы ушей не было видно и клипса не бросалась в глаза.

А потом продекламировал:

— Вы с равной радостью приветствовали гром

И солнце яркое, на встречу выставляя

Свободные сердца! — и лихо подмигнул своему отражению.

***

Как и все хорошие книжки, «Эльфийская война» слишком быстро закончилась, и я шел в библиотеку, чтобы взять почитать что-нибудь еще. У меня впереди было целых два дня блаженного ничегонеделания. Я намеревался есть, спать, ходить на турники, читать и дурить голову Кузевичу, чтобы он или привез мне смартфон из Ингрии, или взял меня туда с собой.

Кому-то хороший опричный мобильник нужен для того, чтобы фоткаться — например, девчонкам. Кому-то — чтобы играть в игры и смотреть видосы: это большей части пацанов, точно. А мне гаджет необходим, чтобы книжки читать и в сети лазить! Да в нормальный аппарат можно хоть пятьсот книжек записать, это же фантастика! Читай не перечитай! И, опять же, будь у меня сеть под рукой — я бы нашел что-нибудь про Лукоморье, потому как Константин Константинович Иголкин — дед Костя то есть — все еще оставался личностью известной и часто выступал на конференциях и семинарах, уезжал от нас. Да и баба Вася на самом деле отправлялась то курсы повышения квалификации вести, то какую-то очередную научную работу защищать. Тоже — доктор наук, между прочим! И вроде бы даже член-корреспондент какой-то там Академии. Они-то точно информационный след оставили, можно их вычислить, можно!

Но пока все мои попытки Иван Ярославович игнорировал. Зато мы один раз спарринг устроили, и, ей-Богу, Кузевич меня оттырил! Не сбрехал, получается, когда говорил, что в старшей школе участвовал в боях без правил, за деньги. Хотя, думаю, если бы мы с ним еще пару раз в ринге постояли — я бы нашел к нему подход и настрелял бы соцпеду как положено.

Я и теперь надеялся встретить Кузевича и подурить ему голову про смартфон. Если и купил бы мне кто-нибудь его (за мои деньги, понятно) — так это или он, или жена его, или Аронович. Самые адекватные взрослые в колледже! Но к Анастасии Юрьевне я соваться не хотел — осадочек еще не рассосался, а кхазад был постоянно занят на каких-то хозработах и отшивал меня раз за разом...

— Мин херц! — раздался голос из кустов. — А ну, иди сюда, дело есть!

— Людвиг Аронович! А я только про вас вспоминал! — искренне обрадовался я и стал оглядываться.

Гнома нигде видно не было, так что я пошел прямо в кусты.

— Под ноги смотри, думмкопф! — Голос его раздавался откуда-то снизу.

Я сразу не понял, в чем дело и что я вижу, а потом сообразил, что вижу кхазадскую тюбетейку внутри люка. Гном что-то там крутил-вертел, какие-то трубы и вентили.

— На двенадцать! — сказал он.

— Что — «на двенадцать»? — удивился я. — Сейчас — одиннадцать утра вообще-то!

— Дай! — В его голосе появились свирепые нотки.

— Что дать-то? — У меня в голове образовался вакуум.

— Ключ! — рявкнул кхазад.

— Какой ключ? — Я похолодел, думая, что он прознал про мою находку ключ-карты. — Людвиг Аронович, скажите прямо, чего вы от меня хотите?

— Гаечный ключ на двенадцать у тебя под правой ногой, думмкопфише идиот! Дай его мне в руку! — Его голос, усиленный акустикой подземного колодца, был подобен рыку дракона.

— А-а-а-а! — Я протянул ему инструмент и дальше стал помогать, подавая то одно, то другое.

Когда он докрутил там все, то высунулся и сказал:

— Поедем с тобой за роботиками к Цубербюлерам. Ну и покушать заедем.

— Та-а-ак! — У меня внутри начал разгораться огонек азарта. — У меня — предварительное условие!

— Ва-а-ас? Какое условие, мин херц? — напрягся гном.

— Хочу порулить тем желтым роботом! — выдал я.

Лейхенберг медленно выпустил из себя воздух.

— Ну, это можно устроить, — облегченно проговорил он.

***

Договор подряда на погрузку-разгрузку робототехники никто на сей раз не заключал: в колледже как-то привыкли, что я тусуюсь с Ароновичем, так что обязали только сообщить опричникам. Но и опричники реагировали вяло: знакомый квадрокоптер просто приземлился на крышу кхазадского шушпанцера и лежал там почти все время поездки, только пару раз взлетая и обозревая окрестности.

Лейхенберг откровенно отдыхал: я вел машину, он — ел беляши из целлофанового пакета и чесал пузо, глядя в окно.

— Там это... — наконец изрек он, поковырявшись ногтем между зубами. — Гутцайт снова просит помочь.

— Я уже понял, — покосился на него я. — Все, теперь без анамнеза не работаю. И байки про кошкодевочек мне не травите.

— Да была кошкодевочка! — возмутился гном. — Ты что, не веришь мне?

— О! — Я поднял палец многозначительно.

— Что — «о!»? — удивился Людвиг Аронович и даже как-то подобрался на пассажирском кресле.

— То самое! — Я решил и дальше делать загадочный вид. — Как думаете, могу я узнать правду, если захочу? Вот например: хотите, я спрошу вас, умеете ли вы собирать и разбирать ручной пулемет SIG Neuhausen KE-7, и сто из ста пойму — правду или ложь вы мне ответите?

— «Нейхаузен» — говно, а не пулемет, чего там разбирать это старье-то, смех один: два прихлопа, три притопа... — возмутился гном, а потом закрыл рот и посмотрел на меня очень внимательно.

Похоже, его проняло. Кхазад сидел, выпучив глаза, некоторое время, а потом проговорил:

— Ну, я уже договорился с Цубербюлерами, они тебе дадут порулить тем роботом. Во дворе. Поддоны потаскаешь, пустые, — и добавил: — Мин херц, ты же знаешь, что я твой лучший друг сейчас?

— Ага, — сказал я. — Мне нужен полный анамнез следующего пациента. Я в такое дерьмо, как с Митрофанушкой, больше не впрягусь. И договор заключать будем.

— Матерый стал! — восхищенно покивал он. — Быстро ориентируешься. Там на самом деле все очень просто: кузина приехала к Сигурду Эриковичу, тоже — Гутцайтиха, откуда-то с Полесья. У нее профессиональное выгорание. Посмотришь?

— А кем работает? — заинтересовался я.

— Директором школы, — откликнулся он.

— Ужас, — сказал я. — Матерая дичь. А можно еще одного паразита? Ладно, ладно, посмотрим, что у нее там...

— А какой договор? — уточнил гном. — Давай я сразу Сигурду Эриковичу по сети сброшу, чтобы он бланк подготовил.

— На оказание консультативных услуг по наведению порядка в личных библиотечных фондах! — отчеканил я. — Так и станем деньги проводить.

И пускай хоть сам Приказ Большой Казны по мою душу ярыжек высылает — я ни разу нигде не сбрехал! Мне пофиг!

Людвиг Аронович только крякнул и стал тыкать жирными беляшными пальцами в экран телефона — строчил сообщение Сигурду Эриковичу. Мы должны были приехать к нему часа через два, вместе с роботиками в кузове, и я уже фантазировал себе, как буду выплясывать на том большом желтом роботе.

И, кстати, не зря. Братья — Фриц и Ганс Цубербюлеры — встретили меня как родного. Они уже знали о моем интересе к технике и предложили легкий вариант: пока они будут пить чай с Лейхенбергом и грузить наших уборщиков — я погоняю на тренажере, в VR-очках, минут двадцать. А потом уже сяду в кабину желтого великана. Я так и сделал: на тренажере я грузил рельсы и блоки и чинил опоры моста, орудуя джойстиками. Вот что значит — интуитивно понятный интерфейс! Повинуясь моим движениям, манипуляторы робота так и мелькали, а деловитое гудение сервоприводов здорово поднимало настроение, даже при полном понимании того, что это — виртуальная реальность.

Так что когда я уселся в удобное кресло, которое мигом перестроилось с кхазадских габаритов на человеческие, то уже уверенно взялся за управление и спросил у Ганса Цубербюлера, который командовал моими действиями через динамики в кабине:

— Что делаем?

— Поддоны грузим! Марш на задний двор!

Робот загрохотал стальными ногами, а я не удержался — и махнул руками для пробы, так, будто отрабатываю удары. Получалось неплохо!

— Поаккуратней! — раздался голос Ганса из динамиков. — Разнесешь весь склад. Уговор был поддоны потаскать, вот и таскай, а имитации эти твои прекращай!

И я прекратил. Конечно, в общем и целом — таскать поддоны скучно. Но на Огромном Хозяйственном Человекоподобном Роботе — интересно. Ноги лязгают, ручищи хватают что угодно, смотришь на мир с высоты, как настоящий великан... Я быстренько управился, и оба брата, которые вышли провожать нас, кивали весьма одобрительно.

— Тебе двухнедельные курсы окончить — и можно смело корочку получать «оператор шагающих роботизированных хозяйственных систем», — проговорил Фриц. — Если исключат из колледжа — дуй к нам, Титов. Оформим. Есть у тебя предрасположенность к работе на такой технике.

— Корочка — это хорошо, — всерьез обрадовался я. — Как после практики в Пеллу вернемся — обязательно Ароновичу напомню. Мне никакая специальность лишней не будет.

— Он их коллекционирует, — пояснил сородичам Лейхенберг. — Помощник слесаря, рабочий сцены, водитель, консультант по наведению порядка в личных библиотечных фондах...

— Ишь ты! — качнул головой Ганс. — Ну, зер гут! Похвально! Не проезжайте мимо, когда будете проезжать мимо.

Мы поручкались и двинули в центр Саарской Мызы — к Творческому дому культуры.

***

Кузиной Сигурда Эриковича оказалась очень деловитая, энергичная на первый взгляд кхазадка: коротко стриженная, в очках с золотой оправой, в строгом костюмчике, она действительно походила на директрису. Гутцайт сидел с ней за столом и подливал ей коньяк в кофе лошадиными дозами.

Честно говоря, я сомневался в этичности того, что собираюсь сделать. Вмешиваться в сознание другого человека... Но ведь в двух случаях я смог помочь! Я ведь не собирался, грубо говоря, жечь книги и ломать полки! И с Ароновичем, и с Митрофанушкой все получилось культурно, почему бы и здесь не попробовать?

Тем более даже кофе с коньяком и местные божественные сочни эту дамочку не радовали. За очками можно было разглядеть мешки под глазами, а губы постоянно складывались в жесткую линию. Даже руки она в кулаки сжимала под столом, хватая при этом большой палец всей ладонью. У тетеньки и вправду были проблемы...

— Ингрида, — Сигурд Эрикович придвинул к ней вазочку с абрикосовым вареньем, — а вот попробуй, какую вкуснятину Эрика сделала, а? На тебя смотреть больно!

— Сиги, братик... — Она встала из-за стола. — Огромное тебе спасибо, ты так стараешься... А я все про эту проверку думаю. Они отчетность по внебюджетному финансированию затребовали, а у меня там конь не валялся. Буду иметь бледный вид! И зачем я в отпуск ушла?

— Давай поднимемся с тобой наверх, приляжешь, отдохнешь... У тебя все равно обратный билет только на послезавтра. Спи, кушай, потом в парк с тобой сходим на белок смотреть — они у нас там такие наглые, ты не представляешь, орехи прямо из рук вырывают! — Гутцайт взял ее за плечи, и повел наверх, и, улучив момент, обернулся и подмигнул мне.

Похоже, коньяк работал. Они поднимались по лестнице, а я решил еще некоторое время посидеть тут. Тем более от цыпленка табака, которого мне подали на этот раз, осталась еще ровно половина. И я ее ел! Дурак я, что ли, цыпленка недоеденным бросать? Один цыпленок — одна порция! И гранатовый сок в нагрузку.

Когда Гутцайт спустился, я уже вытирал губы салфеткой.

— Слушай, помоги ей, а? — попросил меня ресторатор-реставратор. — Ну, чтобы она не дергалась так сильно. Она на самом деле «имеет бледный вид», понимаешь? Совсем запарилась с этой проверкой. Ингрида — педагог от Бога и директор что надо, просто... Ну, потеряла искру. Как-то бумаги все эти, суета, неурядицы — все это ее притомило, понимаешь? Может, если бы она радость от работы опять почувствовала, оно бы и...

— Я понял. — На самом деле я вправду понял и даже представлял себе, что попытаюсь сделать. — Договор подготовили, как я просил?

— Йа-йа, — кивнул Гутцайт. — На оказание услуг по консультированию по поводу личного библиотечного фонда.

— Отлично. Сумму прописали? — Я заглянул в бумагу и увидел там две цифры: «по факту» и «по итогу оценки качества выполненных работ».

Обе меня впечатлили. А Сигурд Эрикович сказал:

— Это ж сестра моя. Мне для нее ничего не жалко, смекаешь? Кроме семьи, у нас, Михаил, по факту нет ни хрена, такое дело... У нас папашки — родные братья. Мой — артефактор, гравер, реставратор, ювелир. А ее — поп!

— Как — «поп»? — удивился я. — А... Ну да. Если может быть эльф — настоятель собора в Архангельске, то почему не может быть поп-кхазад?

— Именно! — улыбнулся Сигурд Эрикович. — Давай подписывай — и иди работай.

***

Коньяк сработал или уютная обстановка Творческого дома — но Ингрида Клаусовна Гутцайт, взрослая солидная женщина и целый директор, спала на бархатном диванчике, подложив ладошки под щеку. И над головой у нее я видел дверь — большую, деревянную, с отшлифованной прикосновениями множества детских ладошек ручкой. Над дверью размещалась яркая надпись: «Добро пожаловать!»

Мне ничего не стоило просто взять — и войти туда. И... И тут я увидел архив!

Очень классный, ухоженный, замечательный архив, где разноцветные папочки-скоросшиватели, полиэтиленовые файлики с распечатками. Всё пронумеровано, все подписано, все — по полочкам.

— Ну, молодец она! — Я развел руками, стоя посреди всего этого великолепия. — Что тут вообще исправлять-то? Что с ней не так?

Ну, то есть я примерно представлял, что можно попробовать сделать, конечно... Но для этого мне нужно было убедиться в своих подозрениях, и я стал гулять по архиву и разглядывать полки. Как я понял, самое значимое и востребованное, то, чем каждодневно занята голова — вот это все у каждого из моих пациентов, да и у меня тоже, — располагалось на уровне глаз. То, что затерлось, потеряло яркость и актуальность — скапливалось на нижних полках. То, что хотелось отложить, пережить, подзабыть — это все хранилось на антресолях. И у Ингриды Клаусовны все самые важные полки (на уровне её глаз, не моих, она ведь кхазадка!) — были забиты всякой дичью.

Аккуратные и красивые папки, набитые замечательными распечатками, назывались «Список документации», «Список табличек», «Список отчетов», «Список списков»! А еще — «Подготовка к проверке по ТБ», «Подготовка к проверке по ПБ», «Проверка по ПДД», «Проверка по СанПин» и самое зловещее — «КРУ»! Что такое это КРУ, я не знаю, но папка была черной и толстенной. А еще тут, на уровне глаз, можно было увидеть «Жалобы», «Сплетни», «Сверхурочные», «Земские выборы», «СОП» и почему-то «Средства по уходу за собачьей шерстью».

Глянув в эфире, я облегченно выдохнул: серебром светились совсем другие материалы. «Лучшие ученики», «Благодарные родители», «Приколы над Верочкой-секретаршей», «Встреча с выпускниками», «Дети, до которых дошло!», «Как папа поет в церкви», «Любимые родственники», а ещё «Вышемир: история и современность», «Тиль Бернес — лучшие песни»… И внезапное: «Блюда белорусской кухни из картофеля»!

В общем — хорошая тетка, которая реально любит свою работу, свою малую родину и всё такое прочее. Нормальная она! Просто задолбалась. Определенно, тут было над чем работать, и я мог помочь! Как? А очень просто!

Встряхнув руками, я потянул за серебряные нити — и папки замелькали в воздухе. Вся эта бодяга с документацией, проверками, склоками и жалобами — все это полетело на нижние полки. Она классная директриса и справится с этим, даже если не будет каждую секунду мусолить подобную дичь в голове! А вот радость от хорошо проведенных уроков, от цветов на первое сентября, от отклика родителей и шуточек с коллегами — это мы поставим во главу угла. И Тиля Бернеса — потому, что он классно поет. И папашу — настоятеля собора, и родственников, и прочее светлое и прекрасное, как дранички!

Я один раз ел дранички — баба Вася готовила — и объелся до полного благодушия.

Так что работа моя была недолгой. Просто — поиграл папочками в пятнашки и уже готов был выходить, как вдруг зацепился глазами за узкий стеллаж, который в отличие от всего остального архива выглядел гораздо более красочно. Он был разрисован узором в виде драконов, а наклейка на нем гласила:

«Серафимыч и инициации»

Инициации! Я просто инстинктивно дернулся к стеллажу и тронул одну из папок телекинезом, как вдруг некий громовой, ехидный и страшный потусторонний голос произнес:

— АГА, ЩАС! НА МЕСТО ПОЛОЖИ!

— Кладу, кладу, дяденька. Я не специально, оно само!

И пулей выметнулся за дверь, потому что испугался так, как не пугался никогда в жизни.

***

— Ну, как там? — спросил меня Гутцайт, когда я вернулся вниз, в кухмистерскую.

— Ну, вроде нормально, — в тон ему ответил я, усаживаясь за стол. — Сейчас посмотрим.

— Сбледнул ты чего-то... — прищурился Сигурд Эрикович.

— Сбледнешь тут... Как ваша сестрица говорит — «бледный вид»? Вот в конце всего этого мероприятия я точно имел бледный вид! Вы знаете, кто такой Серафимыч?

— А при чем тут... Хм! Ладно, отвечу: Пепеляев-Горинович, Георгий Серафимович, — побарабанил пальцами по столешнице кхазад. — Педагог.

— Который учебник написал? — чуть не подпрыгнул я.

— И учебник тоже... Эрика, милая, принеси нам чаю с чабрецом и сочней! — Он явно хотел спрыгнуть с темы.

— А сочней нет, только коржики — «дамские пальчики»! — заявила Эрика, как по волшебству появляясь за стойкой.

— Ну, давай «дамские пальчики», — махнул рукой Гутцайт.

И мы сидели и пили чай с «дамскими пальчиками» — рассыпчатыми и восхитительными — и молчали. А потом на лестнице появилась Ингрида Клаусовна. Она улыбалась, лицо у нее было румяным, глаза блестели.

— Любимый город в синей дымке тает...

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд! — напевала она. — Ой, а вы все еще тут? А я так здорово поспала, кажется, целый год так не спала! Эрика, милая, а есть у тебя что-нибудь вкусненькое?

Гутцайт только крякнул, сунул руку в карман брюк и вложил под столом мне в ладонь тяжелый столбик из монет.

Глава 7. Подарок от кхазадов

Я так и не успел купить смартфон. А всё из-за того, что в колледже все уже знали, что я не против подработать, и потому библиотекарша — Анжелика Николаевна — предложила мне помочь ей с ремонтом книг. Вообще-то я теперь не особенно нуждался в деньгах, но, как говорила баба Вася, не стоило складывать все яйца в одну корзину. Да и книги я любил, так что хорошие отношения с библиотекарем мне были очень даже кстати. Я поработал всего три дня, в основном подклеивал книги: многие из них были волшебными, и потому чинить их заклинаниями было бы чревато. Почему три дня? Потому что потом начиналась военно-хтоническая практика.

Имелась еще одна причина согласиться: я не собирался афишировать свои коммерческие отношения с кхазадами, пусть даже и оформленные официально. Раскрывать вторую инициацию? Ну нет, только если меня совсем прижмут к стенке! Двойная магспециализация — штука редкая, я понимал, что это значит. В первую очередь мне могли грозить новые серьезные перемены в жизни, а такого очень не хотелось. Только-только ведь все начало налаживаться!

Новые друзья и знакомые, приключения, деньги, репутация... Чего не хватало? Девушки? Скрип антресолей в голове живо напоминал, что этот вопрос пока стоит отложить.

Можно было сосредоточиться на насущном: например, на подработке в библиотеке. Оплата труда на сей раз оказалась повременная, а не сдельная, и поэтому я особенно не торопился: когда в руки попадала интересная книженция, мог залипнуть в ней на час-полтора! И вот насколько мне была скучна академическая магия в ее нынешнем исполнении, напоминающем то ли тригонометрию, то ли программирование, настолько интересно оказалось изучать и пытаться применять старинные способы чародейства!

«Поднимите очи горе, почуйте нутряной жар чрева вашего и мыслию протяните его до самых перстов по жилам, дабы оныя персты якобы кремнем и огнивом представились. А после того, не открывая рта, явственно скажите чародейское слово „игни“, одновременно ударяя перстами друг о друга».

Я так, щелкая этими самыми перстами, едва не спалил себе брови и ресницы, пытаясь при помощи этой техники высечь искру для розжига костра... Нет, бумажный кораблик сгорел дотла, но и моя туповатая физиономия тоже подкоптилась. Наверное, «нутряного жара» слишком до фига оказалось. Но зато теперь я точно знал: я могу!

А еще мне попалась известная сказочная история про выжать воду из камня с конкретным рецептом, и я тоже теперь мог провернуть такой фокус, главное, чтобы она там была внутри, хоть сколько-нибудь. Лучше всего, конечно, получалось с комком грязи или влажной глины, и вода получалась чистая и пригодная для питья: я к Боткиной в медблок бегал, просил сделать анализ, но она просто тронула пальцем стакан с выцеженной из глины водой и спросила, каким фильтром я пользовался, мол, она бы такой купила на кухню.

Ну и еще кое-что из старинного и интересного почитал, запомнил, положил, скажем так, на полочку... Потом вытащу, проверю.

Все-таки минимальную норму я делал: тридцать поправленных книг в день и еще десять сверху: для круглой сотни. Даже засиделся в последний день специально, чтоб гордо сказать: вот, сто книг поремонтировал!.. Ну, и почитал кое-что, не без этого.

Заработал я гроши — девяносто восемь денег. Да, да, по сравнению с гонораром от Гутцайта — мелочь, но и в мозги я ни к кому не лазил! Только на книжные полки со стремянкой: Анжелика Николаевна была рада свалить на кого-то эту работу. Она вообще-то хорошая женщина, просто говорит всегда то, что думает, и довольно-таки напрямую.

— Очень хорошо, что тебя взяли, — сказала она как-то, печатая что-то на компьютере. — Ты поработаешь, а я хоть чаю спокойно попью.

И не обманула, что характерно. Но стоит признать — в библиотеке у нее был порядок. Кроме ремонта я ведь и потаскал кое-что, и расставлял по местам, и пыль протирал, и всякое другое прочее. Так что мог сравнить: даже по сравнению с идеальным архивом в голове Ингриды Клаусовны книгохранилище Пеллинского экспериментального колледжа пребывало в хорошем состоянии. А что книжки истрепанные имелись — так ведь студенты пользовались! Ничего удивительного!

— Ты, Титов, обращайся, если что, — заявила Анжелика Николаевна, когда я уже получил расчет и собирался уходить в общагу. — Литература там если какая-то нужна или еще что-нибудь. А я потом тебе это припомню и постараюсь припахать. Договорились?

Даже интересно: она это непроизвольно или специально? Если это осознанный выбор и такая манера жить — можно ей только поаплодировать.

***

Некоторое время я сильно мандражировал по поводу военно-хтонической практики. Ну а как иначе? Военная! Хтоническая! Это значит, с одной стороны — вся армейская дичь с формой, офицерами, приказами, автоматиками и пистолетиками. А с другой стороны — дичь хтоническая. То есть: игнорирование законов природы, агрессивная среда, которая убьет тебя дня за три, ну, или за сутки — у кого какая индивидуальная переносимость. А еще — монстры, конечно. И поскольку мы волшебники, то есть по факту наличия дара — военнообязанные, нам с ними придется сражаться! Как задумывался — аж сердце громче стучать начинало.

Но я знал, что с этим делать. Полез к себе в Библиотеку как-то перед сном — и запихал целую стопку блокнотов с мандражированием на самую нижнюю полку, в дальний угол. Вроде как и все получилось, но во время расстановки я обратил внимание на странную фишку: когда томик стукался о заднюю стенку шкафа, раздавался такой звук, будто там, за этой самой стенкой, что-то есть! Некая пустота!

Никогда до сих пор я не задумывался об этом. Не прислушивался! Что это могло значить? Ведь моя Библиотека — это мой разум, моя память! Определенно, я должен был обследовать ее границы более тщательно, поэкспериментировать с другими шкафами и полками — вдруг и за ними что-то есть? Однако нельзя знать наверняка, что случится, если я решу, например, попытаться пробить стену. Может быть, нечто ужасное? Может быть, я с ума сойду? А может — узнаю что-то новое? Или обрету новые способности?

Не попробуешь — не узнаешь, но я не хотел пробовать. Теперь я не мандражировал от ожидания практики. Теперь я с интересом ждал ее.

***

— Вставай, мин херц, нас ждут великие дела! — Старый кхазад ухватил меня за ступню и тянул, как будто всерьез вознамерился стащить с кровати.

— Аронович! Вашу кхазадку! — Я пытался понять, что происходит, но спросонья это было очень трудно. — Отпустите ногу! Куда вы меня тащите? Что за дичь?

— О-о-о-о, проснулся! Хуеморген, добрый молодец! Тебя сегодня на военно-хтоническую практику забирают. Вон уже студенты с вакаций съезжаются, дым коромыслом, конвертопланы за вами через три часа прилетят, — пояснил Людвиг Аронович, отпустив мою ногу и стоя теперь посреди комнаты. — А ты дрыхнешь.

— А чего бы мне не дрыхнуть в шесть утра? — возмутился я, садясь на кровати. — Нищему собраться — только подпоясаться, как баба Вася говорила! У меня вон рюкзак давно наготове! Признавайтесь, герр Лейхенберг, какого тойфеля вы меня так рано разбудили?

— Давай, шнель-шнель, иди мойся, одевайся и шагом марш за мной!

Я понял, что старый кхазад от меня не отцепится, и двинул в ванную. Наскоро умыв лицо и почистив зубы, я влез в серые брюки и клетчатую рубашку и потопал следом за Ароновичем, который явно направлялся к своей каморке.

Действительно, на личных машинах, автобусами и пешком прибывали студенты. Пока еще не бурной рекой, но — один за другим они входили в ворота, где дежурил Борис Борисович, который отмечал их в планшете.

— Привет, Миха! — кричали Выходцева и Святцева.

— Титов, мое уважение! — отсалютовал мне кулаком Денис Розен.

— Здорово! — махали руками незнакомые ребята.

— Самый сильный — бело-синий! — проорали пацаны из команды по «русской стенке», и я понял, откуда у меня такая внезапная популярность.

Мы ведь побили ревельских кадетов, хо-хо! Уверен, они там в сети тысячу раз все это обсудили и фото и видео разослали... А у меня смартфона нет, вот ведь зараза... С другой стороны — может, оно и к лучшему? Надо оно мне, эта виртуальная активность? У меня и реальной-то теперь столько, что поделиться с парой человек могу!

А кхазад и не думал останавливаться: он двигался к своей каморке с решительностью бульдозера. И мне нужно было его догонять, так что руки я пожимал и отвечал на приветствия очень впопыхах. Чего он там удумал, этот гном?

Войдя в каморку, я некоторое время привыкал к почти полной темноте. Дверь за мной захлопнулась как будто сама собой, так что единственными источниками света остались только три свечи в литом бронзовом подсвечнике. Так себе иллюминация.

— Дай сюда руку, — сказал Людвиг Аронович.

— Куда?

— Мне!

— Так я не вижу, где...

— Химмельхеррготт! — рыкнул гном, ухватил откуда-то из мрака меня за левую ладонь, развернул ее — и ткнул чем-то в палец!

— Э! — возмутился я, выдернул у него конечность, одновременно с этим щелкая пальцами и создавая секундную, но при этом довольно яркую огненную вспышку. Не зря же практиковался и брови себе сжигал?

Дальнейшее произошло в один миг: я увидел Людвига Ароновича с каким-то странным тесаком в руках, а он этот тесак от неожиданности выронил прямо себе на ногу и заорал:

— Шайзе!!!

Свечи совсем потухли, и мы снова очутились в полной темноте.

— Титов! Думмкопфише швайнехунд! Маленький засранец! — орал гном. — Я тебе подарок приготовил, а ты что? Арсшлехт!

— Вы меня в палец чем-то тыкали! Какого фига, Аронович? Что я должен был думать? — возмутился я. — Это как вообще понимать? Вдруг вы как тот волосяной маньяк, который Тодор Свинский? Зачем вам моя кровь?

— Доннерветтер... — простонал он. — Хорошо, что не острием пришлось, а рукоятью... Ползи сюда, мин херц...

Мне не нужно было ползти, это ведь он на полу корчился, ухватившись за мизинчик левой ноги, а не я. У меня и глаза уже привыкли, так что я нашел выключатель и врубил свет. А потом подошел и протянул гному руку:

— Вставайте уже и говорите, пожалуйста, через рот, что тут такое случилось.

Я бесился на него, он бесился на меня, это понятно. Но разрывать наши взаимовыгодные отношения стало бы глупостью — и он это понимал, и я это понимал. А раз так, то и орать друг на друга бессмысленно, это тоже мы оба понимали. Мы с Людвигом Ароновичем вдвоем — вообще ребята понятливые. Поэтому кхазад, посопев малость, руку мою принял и, опершись на нее, встал.

— Знаешь, мин херц... — Он поднял с пола клинок. — Я ведь помимо того, что столяр, еще кое-что умею, м?

— Знаю. Шахматы там делаете, пулемет собираете-разбираете и прочее. — Уж я-то осознавал, насколько широкого профиля этот бородатый специалист!

Оружие, которое кхазад держал в руках, выглядело странно. Длиной сантиметров пятьдесят, с тяжелым, изогнутым, как у абордажной сабли, клинком и со странной рукоятью. То есть рукоять эта была обычной. Удобной даже на вид! Просто ее вытянутый хвостовик причудливо изгибался, превращаясь в защиту для кисти руки. Я таких клинков еще не видал.

— Ага, — кивнул Людвиг Аронович. — Я еще реставрацией артефактов балуюсь. А Сигурд Эрикович — он...

— ...что-то там с рунами, — кивнул я.

— Яволь, — согласился гном. — И мы вдвоем решили сделать тебе подарок...

— А вот тут остановимся, — поднял ладони я. — Я не хочу принимать от вас ТАКИХ подарков. Реставрация артефактов, руны... Это точно меня к чему-то обяжет, а я не собираюсь быть никому обязанным. Сделал работу, получил деньги — вот это мне нравится. Помочь товарищу за просто так — это тоже хорошо, но...

— За-а-аткнись уже наконец и послушай меня! — взорвался Лейхенберг. — Мин херц, ты иногда делаешься таким идиотским, что лучше бы пошел и кинулся головой в навоз! Это ПОДАРОК! И он тебя ни к чему не обяжет, потому как ты меня практически от смерти спас, а Гутцайту его любимую кузину к жизни вернул, пусть и фигурально. Клянусь темными водами Келед-Зарама...

— ...всё, всё, Аронович, я понял, понял! Стыдно, беру свои слова обратно. Вы с Гутцайтом решили одарить меня от чистого сердца, и я ничего вам за это не буду должен...

— Да, да, ушлый мальчишка! — Было видно, что в глубине души он одобряет такое мое поведение. Кхазады вообще одобряли деловой подход. — Так вот, мы решили подарить тебе дюссак. Вот этот вот.

Он пару раз махнул жутковатым клинком, и на нем едва видимым призрачным огнем загорелись руны. А у меня загорелись глаза, потому что помимо того, чтобы посидеть за штурвалом Огромного Боевого Человекоподобного Робота, каждый пацан мечтает заполучить в собственные руки Волшебный Меч! Да, эта фиговина в руках гнома не напоминала героическое легендарное оружие вроде Щербеца польских королей, Экскалибура, Кладенца или Андрила... Скорее, оно походило на свинорез мясника, но ведь мне дарил его МАСТЕР-ГНОМ, даже два мастера-гнома, и на нем сияли РУНЫ! Звучит как часть какой-то офигительной истории, однозначно!

— Это один из тренировочных клинков великого фехтовальщика Иоахима Мейера! — заявил Людвиг Аронович, полностью и окончательно покоряя мое сердце. — Между прочим — природного кхазада!

— Что — правда шестнадцатый век? — Я во все глаза смотрел на оружие. — Типа, тот Мейер, который автор «Фехтбуха»? Офиге-е-е-еть!

Этот самый фехтбух — фехтовальная книга, а точнее, одна из ее копий — имелась в библиотеке деда Кости, и там про дюссаки куча всего была написана. Так что теперь я мог только надеяться, что найду просмотренный невесть когда старинный том в своей башке и это поможет мне освоиться с новой крутой игрушкой.

— Даже не сомневайся. Но и губу не раскатывай. Это не клинок лично Мейера, а один из тех, с которыми тренировались его ученики. Таких дюссаков в мире несколько десятков, и ничего прямо магического-магического в нем нет. Но штука надежная, уж поверь. Никогда не сломается, никогда не выпадет из руки, разрубит все, что в принципе можно разрубить... Ну, не валун с конскую голову, нет, но ствол молодой березки толщиной в руку — вполне, если секанешь как следует. Заточили на совесть, он никогда не затупится. И не заржавеет. И не потеряется, если ты его сам тупо специально куда-нибудь не запихаешь. В общем, насколько я представляю себе первую военно-хтоническую практику — он тебе пригодится. Когда там будут раздавать штатное холодное оружие, ты просто скажи, что у тебя свое. Никто не удивится. Многие аристократы тащат с собой собственные железки, это не возбраняется. А руны... Руны кроме тебя вряд ли кто увидит.

— Так… — Я почесал затылок в растерянности. — Это все прекрасно, конечно, и нечеловеческое спасибо вам и Гутцайту за такой роскошный подгон, но есть два вопроса...

— Давай. — Он уже собирался протянуть оружие мне, но снова насупился.

— Вопрос первый: какого фига вы взяли у меня кровь? Вопрос второй: мне, что ли, в пакетик дюссак положить — или куда? Есть какой-то чехол или типа того?

— Шайзе... Какой ушлый тип! Есть, есть ножны... — Гном полез под верстак, извлек оттуда...

Ну, прямо скажу — не ножны. Брезентовый чехол. Это будь Аронович эльфом — там были бы ножны: красивые, с финтифлюшками. А он был гномом, и он дарил дюссак, а не ножны! Ножны я у него потом закажу и, похоже, за деньги. По крайней мере, он вполне мог так думать. Так что чехол из толстого брезента оказался функционален, но ни разу не претенциозен. А мне и нормально! Главное, на пояс или на бедро можно подцепить.

— А что касается крови? — уточнил я, вложив клинок в ножны и перехватив его в левую руку.

— Уф-уф, — пропыхтел Аронович. — Ну... Это чтобы оружие поменяло хозяина. Теперь ты сам не поранишься, и всё такое. И если другой кто-то его в руку возьмет — это будет просто железка. Нормальная, хорошая, но без...

— ...всей этой распрекрасной дичи, я понял, — удовлетворенно кивнул я. — Еще раз спасибо, Аронович, но если завтра, или через неделю, или через год вы снова попробуете взять у меня кровь, постричь мне ногти, сделать анализ мочи или позаимствовать прядь волос — предупреждайте заранее, или мне придется вас убить.

— А...

— Шучу.

— О! Мин херц, а я уж...

— Если анализ мочи — то можно!

— Ой, ну ты и засранец, мин херц! Убивать — меня? Это я такую змею на груди пригрел? Это я его всему научил, в люди вывел и в нелюди тоже вывел? Ай-ой, этот мерзавец после такого царского подарка так портит мне сердце, а? — воздел руки к потолку гном. — Иди отсюда, подлец, и чтобы до августа я тебя не видел, а потом у нас много работы, слышишь, унданкбарер шунке? Такой молодой и такой невероятно скверный негодяй, просто ужас!

— Слышу-слышу, — сказал я. — Деньги мои на хранение возьмете?

— А? — тут же сделал стойку Лейхенберг. — Документ составлять будем? А в дело пускать можно? Есть одно местечко неподалеку, там делают ключи и еще кое-чего по мелочи, и если вложиться в оборудование, то можно...

И тут я понял, что он вообще на меня не обижается. И хорошо, и ладно.

— Конечно, пусть деньги работают, — кивнул я. — Вы в этих делах куда опытнее меня. И бумагу, конечно, составим.

В общем, попрощались мы вполне довольные друг другом.

Дюссак

главы теперь будут выходить раз в два дня, в 00-15, по крайней мере я буду стараться

Глава 8. На практику

Я сидел в столовой в полном одиночестве и ел третью порцию гурьевской каши. Потому что гурьевская каша — это чудо природы! Манная, на молоке и сливках с добавлением варенья, мёда, орехов, сухофруктов, цукатов и пряностей. Просто объедение. Там, за пределами столовой, парни и девчата суетились, делились на команды, что-то обсуждали и строили планы: кто скольких монстров завалит, где побывает и как прославится.

Все это было фигней на постном масле. Я в свои семнадцать лет пару раз пересекался с военными и с опричниками — тоже. Из того немногого, что я понял за эти встречи, можно было вывести пару аксиом, одна из которых звучала примерно так: «Военным пофиг на твои планы, мечты и предпочтения, они просто выполняют поставленные задачи». Или типа того.

А еще я прятался от Ермоловой, да. Она тоже там была, в этих своих леггинсах, высоких ботинках, обтягивающей водолазке и с красной косынкой на кудряшках. Если бы у меня в голове водились доски, молоток и гвозди — я бы заколотил антресоль намертво. Но придумать, где там у меня может прятаться ящик с инструментами для ремонтных работ, как-то не выходило.

Поэтому я ел гурьевскую кашу. Каша полезнее и приятнее, чем несбывшиеся планы и мечты, это точно. Рядом со мной стоял рюкзак, на рюкзаке лежал дюссак. Просто стихотворение получается!

Раздались гулкие шаги, но я и не думал оборачиваться: сбор был назначен на девять ноль-ноль, и я намеревался доесть кашу и выпить пару стаканов сладкого чаю, потому что понятия не имел, когда дадут так вкусно покушать в следующий раз. Наверное — в августе, когда с практики вернемся. Никогда не слышал, чтоб у военных давали гурьевскую кашу! Я просто начал поглощать пищу быстрее и уже взялся за чай, когда услышал:

— Привет, Титов!

Голос оказался знакомым. И я рад был его слышать вообще-то. Этот голос никогда не доставлял проблем, напротив — он их обычно решал.

— Здрасте, князь! — откликнулся я. — Хотите гурьевской каши? У них еще осталось, я точно знаю. Сейчас на смене нормальная повариха, она поделится. Я уже третью тарелку доедаю!

— Молодцо-о-ом, Титов, — одобрительно протянул куратор Барбашин и похлопал меня по плечу рукой в опричной броне, от чего у меня каша чуть не полезла обратно через рот. — Сколько там у нас, десять минут до старта? Успеем! Хороший солдат ест и спит при всякой возможности! Организуешь порцию?

Я организовал. Еще со времен моего дежурства на кухне у меня со здешними тетеньками образовались неплохие отношения, так что спустя минуты две я смотрел, как князь Владимир Барбашин рубает кашу. Опять стихи, да что ж это такое сегодня? Барбашин рубает кашу...

— Ты едешь со мной на Угру, — сказал он. — Тут и говорить нечего. Там купцы уже агитируют ребят: кого-то в Камышин, кого-то на Урал к Полозу, других Сколевские Бескиды привлекают, еще кто-то на Каракум заглядывается. А ты едешь на Угру.

— Ладно, — сказал я. — Я еду на Угру.

— Кого из парней посоветуешь с собой взять? — внезапно спросил князь.

— Это как? — удивился я. — С чего вы меня спрашиваете? Про Угру неинтересно вам было мое мнение, а тут вдруг — «кого посоветуешь?»

— Просто скажи, — покрутил ложкой в воздухе князь.

Опричник в полной тактической броне, который ест манку с сухофруктами — это было нечто! Просто услада для глаз, ей-Богу! Я еще и чайку ему принес для пущего счастья, так что Барбашин получал удовольствие по полной.

— Ну, мы с Бёземюллером и Тинголовым сдружились. Соседи по комнате мои. Розен — парень ничего. Вяземский хоть и говнюк, но авторитетный и с понятием. Киря из сборной по «русской стенке» — крепкий парень, Строев Вадим... Серебряный еще адекватный пацан. Да много нормальных, чего там! — Я махнул рукой. — Тут ведь надо понимать, что там на Угре такое! Я про Угру только и знаю, что это под Калугой где-то и там Великое Стояние было. Когда Иван Третий татарам мзды дал!

— Чего дал? «Мзды»? Ла-а-адно! — Он быстро доел кашу, встал и сказал: — Угра — Хтонь классическая. Я бы даже сказал — базовая! Начинать с нее — милое дело, хотя и паскудное. Всё, больше никого не посоветуешь?

— Девчонок разве что... — Мне ничего из его пояснений не было понятно.

У меня в голове снова заскрипела антресоль. Но куратор сказал:

— У девчонок другие задачи. Может, и будет кто-то из них на Угре, точно сказать не могу. Но что не рядом с нашими позициями — это наверняка. А вот двадцать пять бойцов-пустоцветов у меня пехота очень просила. Там ситуация хоть и классическая, но сильно поганая временами, им каждый одаренный — как манна небесная!

— Интересно, — проговорил я, глядя в пустую тарелку Барбашина. — А манна небесная похожа по вкусу на гурьевскую кашу или нет?

— Не интересно, — сделал отсекающий жест рукой куратор. — Собирай манатки и шуруй во двор. Тинголов и Бёземюллер точно с нами поедут, можешь их обрадовать. С остальными посмотрим. Розен и Вяземский — они же старшекурсники, так? С опытом?

Я вспомнил, как Вяземский звал меня в свою команду. Наверное, такая практика после выпускного каждый год проходит, так Афанасий явно успел повидать некоторое хтоническое дерьмо.

— Наверное, — пожал плечами я. — Вяземский точно — с опытом. Розен — целитель. Специалист по кожным заболеваниям, но и в травматологии шарит мама не горюй!

— Понятно. Тогда я к директору вашему — и назад, к конвертоплану. У нашего за штурвалом — Нейдгардт. Ну, телекинетик-металлист, помнишь его? — дернул подбородком князь.

— Машинами в гномов швырялся! — закивал я. — Такой, с волосами!

— Именно! Вот по волосам и узнаешь, — скупо улыбнулся Барбашин. — Вокруг Лаврика и кучкуйтесь. И не разбегайтесь!

Он со смаком допил чай и, бухая по полу стальными подошвами, пошел к выходу. Я забросил на спину рюкзак, прицепил к поясу дюссак в ножнах и двинулся следом. Шагать было легко, несмотря на минимальное столпотворение: студенты расступались в стороны, едва завидев фигуру в черных доспехах. Таких тут было немного: всего прилетело пять конвертопланов, в каждом — один «купец» и один пилот. Я двигался за князем в кильватере и дошел до самой развилки, остановившись у тренировочных площадок.

— Давай, Миха, жди у конвертоплана. — Барбашин ткнул меня кулаком в плечо и двинул сквозь толпу дальше.

Я повертел головой и увидел на лужайке большой грузовой летательный аппарат, у которого стоял тот самый телекинетик: взрослый, но еще довольно молодой, лет тридцати, с роскошными светлыми волосами. Конвертопланы застыли посреди сквера черными глыбами, готовыми вот-вот сорваться в небеса. Всегда поражался этим вывертам физики: огромные металлические фиговины — и летают! Интересно — для того, чтобы они приземлились, наши выключали купол над колледжем, что ли?

— Привет, Миха, — произнес девичий голос.

Я обернулся и посмотрел на нее. Блин, что бы там ни было, Эля — очень красивая и милая девочка. Я так и сказал:

— Отлично выглядишь, Эля, рад тебя видеть. — И помахал рукой. — Мы с Ави и Руа летим на Угру, с моим куратором. Владимир Барбашин, из Кавказского опричного полка!

— Миха, а... — Она потерла ладошкой носик. — А ты... Хм!

— Что?

— А у меня тоже куратор из Кавказского полка — Роксана Розен-Ртищева! — Было видно, что она специально переключилась на другую тему. — Представляешь — жена брата нашего Дениса! Такая классная! Аэромантка, командир отряда спецмедэвакуации, ну, и о-о-о-очень красивая женщина!

— Наверное, Розена к ней определят? — предположил я, разглядывая облака на небе.

Почему облака? Потому, что куда на Ермолову ни посмотрю — сразу начинаю слышать скрип антресолей. И талия, и грудь под водолазкой, и ножки, и шея, и... О, ёлки, скорей бы уже улететь в Хтонь!

— Нет, почему? Наоборот! Родственников к родственникам не определяют! А я пока не знаю, куда нас повезут... Может быть — разные аномалии будут? Куратор обещала нам целый аттракцион! — Она сложила руки в замок за спиной и встала на носочки, вся вытянувшись в струнку. — Нет, я все-таки спрошу! А ты...

— Команда Ртищевой! — раздался звонкий женский голос. — На борт!

Она выдохнула и прикусила губу.

— Ну и ладно. Удачи на практике, Миха! — Она помахала рукой.

— И тебе удачи, Эля, — поднял ладонь я.

Девушка побежала на голос и пару раз оглянулась, чтобы убедиться, что я смотрю ей вслед. Конечно, я смотрел. А кто бы не смотрел?

А потом я нашел Тинголова и Бёземюллера, и мы пошли к нашему конвертоплану. Машина, конечно, впечатляла. Туда, наверное, танк можно было загнать при желании! Тот самый телекинетик-металлист Нейдгардт сидел на аппарели и ел изюм из бумажного пакетика.

— О! — сказал он. — Ты — барбашинский парень, который выдернул гранату у гнома. Норма-а-ально сработал! Тебя как зовут?

— Миха, — не стал выеживаться я. — Титов моя фамилия.

— Лаврентий. — Он протянул ладонь, и мы поручкались. — С ребятами познакомишь? Некоторое время будем работать вместе.

— Это — Руари Тинголов и Авигдор Бёземюллер, — представил я ребят. — А это — Лаврентий Нейдгардт, он опричник, маг и швыряется автомобилями!

— О-о-о-о! — сказал Тинголов. — Мое уважение!

— Хуетак! — протянул лапу Авигдор.

Нейдгардт — даром что мужику лет тридцать — спокойно пожал все руки и кивнул куда-то нам за спину:

— Вон Барбашин уже собрал группу. Сейчас будет ругаться на неправильно составленные документы, смотрите... Три, два, один...

— Какой дебил сопроводиловку составлял?! — закатил глаза куратор, подходя к нам. — Реальный кретин, что за «согласно графика»? «В соответствии с графиком»! Мы по-русски говорим или по-канцелярски?

Следом за ним шагали Вяземский со свитой и Денис Розен с Вадимом, который кулачник, и Макс Серебряный. Лица у всех у них были хмурые — понятия не имею почему. Были там и еще какие-то полузнакомые ребята, но я особенно их не разглядывал, я пялился в планшет Барбашина.

— Это не дебил, — сказал я. — Это Борис Борисович составлял.

А потом обернулся. Конечно, Борис Борисович стоял у меня за спиной!

***

Конвертоплан пошел на взлет плавно, но у меня все равно кишки к горлу подступили. Мы сидели вдоль стен, и на плечах у нас лежали такие специальные штуки, чтобы мы никуда не подпрыгивали и не разматывались по отсеку. Жесткие держалки вместо ремней безопасности, понятия не имею, как они называются. Пока меня тошнило, я думал о том, что гвозди с молотком у меня в Библиотеке точно должны быть. Это ведь МОЯ библиотека, там есть все, что мне нужно!

Закрыв глаза, я оказался среди уютной зелени ковров, мягких кресел, книжных полок и всего — такого любимого и знакомого. Бросив взгляд на антресоли, я с досадой мотнул головой: пара портретов Эльвиры, книга «Сколько раз она оглянулась» и брошюра с фотографиями «Кое-что о лосинах» все-таки выпали наружу.

— Где могут водиться молотки? В рундучке. Где может водиться рундучок? В навесном ящичке над дверью! Если я его не видел — это не значит, что его нет! — провозгласил я и резко обернулся.

Феноменально: я никогда до этого не смотрел на дверь в своей библиотеке. Оказывается, она была очень пафосной. Золоченая, вся в завитушках, с какими-то единорогами, львами, коронами, двуглавыми орлами и всем таким прочим. Ни фига себе! Это что — я подсознательно вот такой вот пижон? Ну надо же!

Да и плевать. Главное — над дверью, на притолоке, и вправду имелся ящик. Нормальный, в стиле всей остальной библиотеки, из красивого лакированного дерева. Мне ничего не стоило подтащить кресло, залезть на него и вытащить на свет Божий рундучок с инструментами. Тут все имелось: и молоток, и топорик, и рубанок, и дрель с ручным приводом, и куча разных гвоздей.

— Ну всё! — Я выбрал настоящих шиферных монстров, вооружился молотком и стал подступать к антресолям. — Заколочу вас нафиг!

Но на всякий случай перед тем, как начать работу, заглянул в рундучок еще раз: есть ли там гвоздодер. Ну — мало ли? Всякое ведь в жизни бывает!

***

— Титов, подъем, прилетели! Ну и здоров же ты спать! — Меня тормошил Барбашин. — Всё, конечная остановка — Козельск, база «Сказочный дом». Выгружаемся!

В голове у меня всерьез шумело, но виду я не подавал. Бодренько встал со своего кресла и двинул по аппарели вниз, за основной группой товарищей, одновременно оценивая нашу численность: человек тридцать, точно. Мы шли по бетонному полю, кроме нашего конвертоплана — транспортного — тут стояли еще несколько летательных аппаратов гораздо более хищного вида. Стволы пушек и направляющие для ракет вполне ясно свидетельствовали об их предназначении. Наша разномастная компания привлекала внимание местных: мужчины разных возрастов отрывались от дел, смотрели на нас, переговаривались.

На краю поля виднелось несколько зданий: металлические ангары, бетонные приземистые строения, вышка управления полетами и еще какие-то странные металлоконструкции вроде конусов, похожие на елочки.

— Быстро, быстро! — Барбашин и Нейдгардт вели нас к одному из ангаров.

— Может, он не обиделся? — пыхтел мне в спину Авигдор. — Ты ведь сказал «не дебил, а Борис Борисович!», а не «Борис Борисович — дебил».

— Ави, не трави душу, — стараясь не сбиться с шага, буркнул я. — И думать не хочу, что он мне устроит на занятиях по пиромантии! Ты видел его лицо?

— У него всегда такое лицо, как будто только что жевал гнилое яблоко, — парировал гном. — Не переживай, он забудет.

Но мы оба знали, что Борис Борисович ничего не забывает.

Барбашин вел нас в один из ангаров, в широко открытую толстую стальную дверь с кучей вентилей и засовов. Как будто кто-то специально старался навешать как можно больше всякой дичи на несчастную дверь! При том, что за ней ничего такого удивительного не находилось: обычный склад. Стеллажи, коробки, столы и лохматый синий тролль в оливковой пехотной форме. Наверное — из лесных. Он был гораздо более худощавый, чем знакомый мне Хурджин, нижние клыки у него выпирали намного сильнее, ну и лохматость, да.

— Так-то подходите ко мне и громко называете фамилию! — заявил он.

Мы все его услышали.

— Вяземский Афанасий, — заявил княжич, шагая вперед. — Холодняк свой, амулеты не требуются.

— Вяземский? — шмыгнул носом тролль. — Это...

— Да. Я его сын, — церемонно раскланялся Афанасий.

— Мое с кисточкой. Твой пахан — бог войны, точно. Меня Бата зовут, — протянул руку тролль. — Точно амулеты не берешь?

— Точно. И холодняк — свой, — он продемонстрировал ножны с чем-то вроде абордажной сабли.

— Тогда держи коробку с формой и иди переодевайся. Свою одежду положишь в коробку и сдашь мне, я поставлю на полочку. Если вернешься — заберешь так-то! — Звучало не очень, но троллю было пофиг.

Он протянул коробку княжичу и крикнул:

— Следующий!

Подошел следующий, и процедура повторилась. Я внимательно присматривался к происходящему.

Как я понял, в качестве стандартного холодного оружия тут полагалось мачете-латино длиной примерно сантиметров шестьдесят, из вороненой стали, в ножнах из черной экокожи. Ничего так, солидно смотрится. А амулетов выдавали аж пять. На шею — цацку от физической атаки, блокирует практически любой метательный снаряд, но однократно. На каждую руку — по кольцу, одно в качестве запаса жизненных сил, второе — как резерв маны на всякий случай, тоже — одноразовые. И по браслету: самые обычные плетеные фенечки. Порвешь одну — подашь сигнал тревоги. Порвешь вторую — впадешь в стазис, что позволит даже при серьезной ране дождаться помощи. Если, конечно, кругом не кишат враги, желающие тебя прикончить или сожрать. Богато живут опричники!

— Порча или использование амулета влечет за собой вычет из денежного довольствия, — сказал лесной тролль по имени Бата.

— Круто, — откликнулся я. — У нас будет денежное довольствие! А сколько?

— Э-э-э-э... — Он почесал лохматую голову. — Хер его знает, сколько юнкерам-пустоцветам платят! Холодняк давать?

— У меня свой. — Я продемонстрировал дюссак.

— Так-то конкретный свинорез! — покивал тролль. — Значит, мачете — долой, бери форму и шуруй.

За моей спиной присвистнул Ави, на меня покосился Строев и еще кое-кто из стаи Вяземского. Они не ожидали, что у меня будет что-то свое. Я ведь усиленно косил под голодранца! Зато теперь мог с важным видом процитировать Людвига Ароновича:

— Работать надо! — и лихо загнал дюссак обратно в брезентовый чехол.

Ладно, не лихо. Тупо получилось, он застрял, так что я его положил поверх коробки с формой, наполовину обнаженным, и пошел переодеваться под смешки товарищей.

Форма, кстати, была черная, опричная, очень удобная, с самоподгоном и элементами легкой брони: щитками, наколенниками, налокотниками и прочей штукой. Напялив такой костюмчик, каждый из нас становился похож на уберсолдата из кхазадских легенд. Даже перчатки тактические, с обрезанными пальцами, имелись. Ну, и берцы! Берцы были что надо. Суровые такие, с толстой подошвой и бронированными вставками на пятках и носках. В таких себя героем сразу чувствуешь, только ходить поначалу неудобно, пока умная обувь к тебе не притрется и не откалибрует эргономику.

— Разбились на две группы! — крикнул Барбашин, когда все наконец оделись.

Тут же определились два центра силы: Вяземский и Розен. У первого уже имелась спаянная команда из пяти человек, и к нему по первому зову тут же перешел Вадим из кулачной команды и кое-кто еще. А Денис Розен и не говорил ничего, просто стоял с безразличным лицом, скрестив руки на груди, и рядом с ним стоял Максим Серебряный — наш золотой медалист. Тинголов сказал:

— Я к Вяземскому не пойду, он нелюдей не любит.

— И я не пойду, потому что я с Тинголовым, — пожал плечами Ави. — Кого я буду заколупывать, если мы будем в разных командах?

— Пойдемте тогда к Розену, — пожал плечами я.

Вяземский иронично поднял бровь, когда я развернулся в сторону Дениса, и ничего не сказал. Да мне и пофиг было, что он там себе думал. Я в любом случае предпочту иметь в команде проверенного крутого целителя, чем кого угодно другого. Драться и ледышками пулять во все, что движется — дело нехитрое. А вот сустав на место поставить и несварение желудка вылечить — это в полевых условиях куда важнее.

Весь мой небогатый опыт говорил о том, что даже на войне сражаются далеко не каждый день. А вот дерьмо всякое случается с завидной регулярностью. Поэтому я выбираю спокойного Розена, а не импульсивного и харизматичного Вяземского — пусть он и реально крутой.

— Рад, что ты тут, — хлопнул меня по плечу Денис. — Нормально все будет, посмотришь.

— Значит, сейчас — на инструктаж, следом за мной. А потом первая группа едет на Чертово Городище, — ткнул пальцем в команду Вяземского Барбашин, а потом посмотрел на нас сочувствующе: — Вторая — в Бельдягино.

— А нет, не будет. — Выражение лица Розена нисколечко не изменилось. — Не будет нормально. Мы в жопе. Если вас это утешит — они тоже.

Меня это, если честно, ни разу не утешило.

Глава 9. Лето и пулеметы

Стояла удушающая жара, все люки древнего, как шушпанцер Лейхенберга, броневика были открыты, но это ни разу нас не спасало. Солнце палило нещадно, и, несмотря на все чудесные свойства опричной одежки, с меня тек пот. Ни о каком кондиционере и речи идти не могло, все охлаждение шло только из двух открытых люков естественными воздушными потоками. Транспорт подпрыгивал на каждой колдобине, которых тут было изобилие, а мы подпрыгивали на жестких сиденьях. Вчерашние студенты, а нынче — юнкера сдавленно матерились в десантном отсеке, водитель — матерый усатый дядька с кибернетическим глазом, почему-то закрытым пиратской повязкой, — сидя в кабине, матерился в голос.

— Мать-мать-мать! — рычал он. — С прошлого инцидента два месяца прошло, а рокадную дорогу так никто и не подсыпал гравием!

То есть звучало оно совсем по-другому, но суть была такова. Мы ехали вдоль границ Хтони по землям Калужского сервитута, по юридикам Воротынских и Оболенских, по бескрайним пустошам прихтонья, выжженным магией и артиллерийским огнем. Черная Угра — так называли эту Аномалию. Она вытянулась вдоль реки, представляя собой полосу хтонической земли примерно десять километров в ширину и сотню — в длину вдоль рек Воря — Угра — Ока — Жиздра. Уже здесь, на этой гравийке, в нескольких сотнях метров от хтонических границ, мы чуяли дыхание скверны.

В эфире Хтонь виделась темным туманом, по субъективным ощущениям — напоминала запах то ли каленого железа, то ли горячего асфальта, то ли прогорклого и подгорелого масла... А выглядела ровно так, как и называлась — черной. Деревья, трава, вода, даже воздух — все это как будто посыпали угольной крошкой, сгустив и затемнив все цвета, которые в общей массе своей давили на психику первозданным мраком.

— Солнце садится, зараза, — проговорил водитель, оборачиваясь к нам. А потом вдруг спросил: — Пулеметом кто-то владеет?

Розен молча поднял руку, и Ави — тоже. Остальные неуверенно переглядывались.

— Значит, гном — лезь за кормовой пулемет. На тебе задняя полусфера. Защиту кто-то ставить может?

Тут откликнулись все старшекурсники и Серебряный.

— Нормально... Значит, вы — к амбразурам! Целитель — не воюет, целитель — лечит! Остальные — сидеть ровно, держать оружие наготове и, если какая-то падла пролезет внутрь — рубить ее всмятку! Ясно? — рявкнул водитель.

— Ясно! — откликнулись мы.

А я спросил:

— А как вас зовут?

— Вахмистр Плесовских! А ну, иди сюда, любопытный! — Он поманил меня пальцем из-за плеча, не переставая крутить руль. — Лезь в кабину, юнкер!

Я полез через десантный отсек, сквозь дверцу, нещадно треснувшись головой о низкий потолок.

— Машиной владеешь? — спросил меня Плесовских. — Водишь машину?

— Шушпанцер гномский водил! — отрапортовал я. — Правда — по трассе.

— Справишься, ёпта! Давай за руль! Держись дороги, чего бы это ни стоило, тачанка у нас надежная, не перевернется. Главное — жми на педаль и держись дороги, даже если самого дьявола увидишь! — Он притормозил и перелез с водительского места на пассажирское.

Над этим креслом имелся люк, а у люка — еще один пулемет, так что, отрегулировав высоту сиденья, стрелок мог высунуться чуть ли не по грудь над крышей и вести огонь.

Я уселся на водительское сиденье. В общем и целом — было даже удобнее, чем у Лейхенберга. В конце концов, это ведь был человеческий опричный бронетранспортер, пусть и древний! По крайней мере, кресло регулировалось по высоте и наклону. Но в остальном — тихий ужас. Там изолента, здесь провода торчат, местами проплавлен пластик приборной панели, змеится трещина на бронестекле... Почему вообще за нами послали такое барахло? Носились как с писаной торбой сначала, квадрокоптерами сопровождали, конвертопланами доставляли, а потом — бац, и запихали дюжину ни фига не понимающих юнкеров с мачете в какой-то тарантас и повезли в Бельдягино! Это что — часть плана?

Сориентировался я быстро — педали были на месте, руль — тоже, так что — ничего сложного. Мы тронулись с места, и я, по совету водителя, держался середины дороги. Подскакивали мы сильнее, но все-таки продвигались вперед. Сорок километров в час — тоже скорость, в конце концов!

— Значит, слушаем меня внимательно, — повысил голос вахмистр Плесовских, проводя рукой в перчатке по короткому ёжику седоватых волос. — Сейчас начинается закат. Самое дерьмовое время в здешних местах. Ну, еще — рассвет, но с этим чуть проще. Тут как — чем длиннее тени, тем сильнее твари. Видишь подозрительную тень — стреляй! Это закон Черной Угры! Наши лучшие друзья — мощный фонарь и седалищный нерв! Искусственный свет тоже дает тень, но ее бояться нечего — там твари не спрячутся, их можно будет увидеть и убить! Через километр рокадная дорога подходит к самой границе Хтони, и тени от высоких деревьев достают до обочины. Вот там нам может прийтись туго. И даже не надейтесь на помощь: все сидят по блокпостам. Мангруппа перепилась, дроноводы в отпуске, маги в Хтонь пошли ингредиенты собирать. А в юридиках только порадуются, если мы сдохнем. Понятно?

— Поня-а-а-атно... — растерянно протянули господа юнкера.

А мне вот было непонятно! Непонятно: прикалывается он и берет нас на пушку — или всерьез втирает всю эту дичь. Если второе — то порядки внутри опричного войска представали мне под совершенно новым углом.

Розен задумчиво произнес:

— Я говорил, что мы в жопе? Вот она, — а потом добавил философски: — Но есть один плюс: мы в жопе на броневике.

— Готовность номер один! — прорычал наш одноглазый вахмистр, переключил рычажок управления высотой кресла и взмыл под самый потолок.

Послышалось лязганье пулемета. На корме приводил в порядок оружие Авигдор, напевая под нос нечто воинственное и, кажется, нерифмованное:

— Ауф дер хайде блют айн кляйнес блюмеляйн...

Унд дас хайст... Эрика!

— Фары! — раздался голос вахмистра. — Включай фары, юнкер-р-р-р!

Я судорожно начал шарить вокруг руля, наткнулся на нужный рычажок, щелкнул — и броневик вспыхнул! Фонари тут, оказывается, были установлены по всему корпусу, вкруговую! Они полыхнули со страшной силой, разгоняя закатные сумерки, и тут же загрохотал пулемет Бёземюллера.

Тра-та-та-та-та!

А Плесовских заорал:

— Защита по правому борту!

Юревич и Серебряный речитативом забормотали слова на латыни — и эфир, повинуясь их воле, структурировался за бортом, обретая форму щита. Я видел все это краем глаза — знай гнал себе по дороге.

Да-да-да-да!!! — загавкал пулемет над моей головой, и в кабину посыпались гильзы. Да-да-дах!

И тут я увидел! Увидел этих тварей из тени!

Поначалу я не поверил своим глазам, но потом пришлось признать очевидное: это были барсуки. Ну, вот эти черно-белые толстенькие увальни! Только ни разу не увальни, резкие и быстрые, бегущие вровень с машиной! Глаза их светились чернотой — если такое вообще бывает — а очертания были смазаны: различить, где заканчивается тварь и начинается мутное хтоническое марево, было почти невозможно. Они являлись из тени — ровно там, где ее отбрасывали на обочину верхушки деревьев... И было их до фига!

Кто-то из них попал под машину, броневик подскочил, и я тоже подскочил на сиденье, у меня аж зубы лязгнули. Еще одна тварь кинулась прямо на лобовое стекло, раздался гулкий удар — и что-то захрустело под колесами.

— Гони, Миха, гони! — орал Авигдор. — Тут еще птички!

Птички оказались целым клином страшных хтонических аистов, которые пикировали на наш броневик, делая боевой разворот. Их крылья казались рваными, нечеткими, вокруг клювов клубилась тьма, за этими крупными птицами при полете оставался след мрака, как будто и не пернатыми они были, а реактивной авиацией.

— Защита сверху! — выкрикнул Плесовских.

Старшекурсники мигом сориентировались и с левого борта переключились на зенит. Броня не мешала им магичить, я чуял, как реагирует эфир на их воздействие... Склонившись над рулем, я гнал машину вперед, аисты приближались, вахмистр стрелял — и сбивал пташек одну за другой, Авигдор палил по барсукам, но об эффективности его огня судить мне было сложно.

— А-а-а-а, мать! — Плесовских дернул за рычаг под сиденьем и вместе с ним резко упал внутрь кабины, и люк у него над головой захлопнулся. — Сейчас!

Ударило страшно. Аистоподобная тварь врезалась в броневик, машину тряхнуло, по лобовому стеклу потекла красная жижа, у меня костяшки пальцев на руле побелели, а нога вдавила педаль в пол до отказа. Мы мчались вперед, наматывая на колеса гравийную дорогу и ругаясь на чем свет стоит.

— Еще пару километров, пацаны! — утер лицо вахмистр, когда угроза пташек миновала. — Кто хочет пострелять? А чего у вас рожи такие кислые? Испугались, что ли? Так это ж аисты, броня их держит, нормально... Вот если бакланы попрут — там держись! Говорят, они в Ингрии стадион сожрали, но я сам не видел, так что ручаться не могу... Эй, гноме, как там барсуки?

— Шайздрауф! — откликнулся Ави. — Бегут! Такие настырные!

— Ретировались?

— Преследуют!

— Кто умеет швырять гранаты?

Манера вахмистра вести дела мне определенно начинала нравиться.

Кризисный менеджер, вот как это называлось. Он решал вопросы по мере поступления, используя все имеющиеся ресурсы. А если их не было — изыскивал новые, даже в стесненных условиях броневика и в компании шокированных происходящим юнкеров-студентов.

И потому я подал голос:

— Я! Я телекинетик, я умею швырять гранаты.

— А, ёпта! Так какого хрена тогда... Давай лезь к гному, вот тебе сумка со светошумовыми — делай фейерверк! Кто еще умеет водить машину?..

Несмотря на то, что страшно было до чертиков, мы почти освоились и отбивали наскоки хтонической фауны довольно эффективно. Можно было стрелять и швырять гранаты даже на опережение. Я быстро сообразил: когда тень от верхушки очередного дерева, падающая на дорогу, начинала неестественно шевелиться — из нее с высокой долей вероятности должна была выскочить тварь. Или две. Или десять!

Мы мчались по рокадной дороге и видели расположенные чуть в стороне блокпосты дружинников князей Воротынских — их легко было распознать по оленям на гербах. Они и не думали нам помогать, плевать им было на одинокий броневик, за которым на скорости в сорок километров в час несется толпа барсуков, а по воздуху преследуют кровожадные хтонические аисты. Я думаю — дело было в песьей голове и метле на борту. Феодальные дружинники и государевы люди издавна не очень-то переносят друг друга...

За рулем теперь сидел плохо знакомый мне парень — стриженный под шапочку светловолосый Зорин. Он водил получше меня, это стоило признать. Но я зато отлично швырялся гранатами. Я их в самую середку барсучиного стада заводил, как положено, удерживая сразу по пять штук в воздухе...

Когда впереди замаячила бетонная громада Бельдягинского форпоста, я выдохнул: добрались. И мы полезли внутрь, в десантный отсек.

— Что касается жопы… — Розен легкими прикосновениями лечил ссадины и ушибы, которые многие из нас получили во время гонки и тряски. — Штука в том, что тут компы не работают. Вообще. Планшеты, ноутбуки, чипы, смартфоны... Такая Хтонь. Где-то в аномалиях огнестрел не пашет, в других местах огонь не горит, в третьих — вода вверх течет... А в Черной Угре — никаких компов.

— Ять! — сказал Серебряный, который никогда в жизни не матерился. — Я, кажется, помру теперь.

Он был компьютерным мальчиком, наш Максим.

А я понял, откуда тут такой бардак и почему этот броневик похож скорее на металлолом. У опричников за порядком ИИ присматривает, и вся техника — жуть какая навороченная. А тут — вот такая матерая дичь. Хорошо, что я мальчик книжный, а не компьютерный.

— Господин вахмистр! — не удержался я. — А на форпосту есть библиотека?

— Ха! — сказал Плесовских. — Ха-ха!

***

Опричник — без этой их фантастической брони, а в такой же, как и у нас, полевой черной форме с элементами брони — помахал с бетонной башенки рукой и закричал:

— Пота-а-ап! Подергай за рубильник! Юнкера приехали!

— Себя за хер подергай! Рубильник сдох! — заорал в ответ невидимый с броневика Потап.

— Так пекани его! — Пулеметчик с башни смотрел то на нас, то внутрь форпоста.

Его позиция была хорошо защищена со всех сторон, имелась даже бетонная крыша, а довольно широкие амбразуры при желании могли перекрываться.

— «Пекани»? Я тебе что — алкалиновая батарейка? Или пьезозажигалка? Слезай оттуда и ремонтируй свой рубильник!

— А они что — на закате снаружи будут стоять? Вон Плесовских уже глаз щурит, ей-Богу, Потап, он тебе рожу набьет!

— Тогда, может, не будем открывать? — резонно заметил Потап. — Вахмистр дерется как черт!

Вахмистр, который дерется как черт, вылез на броню и сказал:

— Я вас, сволочей, живьем сейчас жрать буду. Открывайте ворота!

— Пота-а-ап? За рубильник подергай? — с надеждой в голосе попросил пулеметчик.

— Рубильник сдох! Себя подергай!

Вахмистр оскалился, сел на броню, ухватился за заляпанный аистиной кровью пулемет и дал длинную очередь в воздух. Тут же завыла сирена, послышался громкий мат за стенами, загорелись прожектора вдоль периметра, и топот ног возвестил: форпост «Бельдягино» живее всех живых!

Вооруженные люди в черной форме появились и на второй башне у ворот, а потом что-то загудело, и створка — мощная стальная плита — поползла вверх.

— Гребаный Потап, — печально проговорил пулеметчик. — Поручик проснулся, нам жопа...

В воротах стоял опричный офицер — как с картинки: до синевы выбрит и слегка пьян! Во всей его фигуре можно было увидеть некую лихость, светлые волосы трепал ветер, пшеничные усы были пижонски подкручены, в глазах застыло выражение вселенской тоски. Черная опричная форма смотрелась на нем щегольски, хоть и была расстегнута чуть ли не до пупа, на поясе красовалась огромная кобура с каким-то явно неуставным оружием.

— Вахмистр Плесовских! — Его голос был негромким, но все как-то сразу подобрались. — Доложите обстановку!

Наш водитель мигом спрыгнул на землю и подбежал к начальству.

— Господин поручик, вверенная мне группа юнкеров доставлена из Козельска на форпост «Бельдягино» в полном составе, без потерь! — отчеканил старый вояка и щелкнул каблуками.

— Происшествия? — На щеке офицера дернулась мышца.

— На сорок шестом километре в секторе ответственности Воротынских случился инцидент, господин поручик. На нас напали сучьи барсуки и гребаные аисты. — Вахмистр щурился, пряча улыбку. — Господа юнкера проявили себя более чем достойно. Противник был отброшен пулеметным огнем и светошумовыми гранатами, защитное поле, сработанное юнкерами, проявило себя на «хорошо».

— Почему не на «отлично», Плесовских? — поинтересовался поручик.

— Один аист в лобовую прилетел, вон — кровища по всему стеклу.

— То есть пополнение годное? — Его поза стала чуть более расслабленной.

— Так точно, никто не обдристался, хотя орали как оглашенные, — открыто ухмыльнулся Плесовских. — А с деревьями теми нужно что-то решать, господин поручик.

— Свяжусь с Воротынскими, — кивнул офицер. — Загоняй свою ласточку в гараж, вахмистр, и строй пополнение на плацу. Я сейчас подойду.

Вахмистр козырнул и полез обратно в броневик, а поручик нехорошим взглядом повел сначала в сторону башни с говорливым пулеметчиком, а потом — на опричника у ворот — небритого и тоже усатого. Они все были усатыми. Похоже — какая-то опричная мода, хотя Барбашин, например, усов не носил.

— Потапенко, Кондратенко — завтра вы с научниками в Хтонь идете. На сутки.

— Я-а-а-а-а-ать... — раздался дуэт разочарованных голосов.

— Вопросы? — У поручика снова дернулась щека.

— Нет вопросов! — мигом откликнулись провинившиеся.

Мы въезжали внутрь форпоста, и я старался рассмотреть как можно больше всего. Эта бетонная приземистая крепость, серая, основательная и неуютная, станет нашим домом на ближайший месяц! При кажущемся разгильдяйстве на самом деле все тут было устроено по уму, гарнизон явно обжился здесь.

— Выгружайтесь и стройтесь на плацу, — сказал Плесовских. — На этом мои полномочия — всё. Теперь вы — в распоряжении Голицына. А, да! Командир форпоста «Бельдягино» — ТОТ САМЫЙ поручик Голицын. Лучше ему подобных вопросов не задавайте, выбесится — как звать себя забудете.

Вот и думай теперь — что значит «тот самый»? Время для этого у нас было: вытащить рюкзаки из отсека — дело нехитрое, так что мы построились на плацу довольно быстро. Благо солнце уже почти закатилось, да и атриум форпоста со всех сторон был окружен башнями и стенами, так что жара нас не допекала. Можно было стоять, мяться и размышлять. Построились мы как положено, по росту: Денис Розен — самый длинный, потом — я, потом Серебряный, потом — Юревич, ну, и остальные. Бёземюллер — крайний.

— А нормально повоевали, — сказал гном. — Мне понравилось. Пулеметы — это вообще то что доктор прописал.

— Вот бы доктор пожрать прописал — это бы я понял... — буркнул я.

— Доктор прописывает, — ровным тоном проговорил Розен. — Господа юнкера, слушай мою команду: достать сухпай, приступить к приему пищи. На бетон не садиться, бдительности не терять, кушать быстро, но аккуратно.

— Ишь какой у нас командир! — восхитился Юревич. — Заботливый!

Денис вообще не человек — золото! Если бы он не сообразил про саморазогревающиеся рационы — торчали бы мы битый час на плацу голодные. А так — торчали сытые. Я думаю, местные нас так проверяли на прочность или типа того... А может — просто забыли. Это ж военные, даром что опричники!

Так или иначе, примерно через час, когда мы уже почти скисли, на плац явился ТОТ САМЫЙ поручик Голицын.

— Господа юнкера, — сказал он. — В колонну по два — ста-а-ановись. За мной, рысью — марш-марш! Идем в офицерский клуб, буду вести среди вас разъяснительную работу.

И мы пошли в офицерский клуб.

Миха на практике - от Миродара Госса

Вахмистр Плесовских

Форпост Бельдягино

поручик Голицын

Глава 10. Батарейка

Офицерский клуб представлял собой довольно обширное помещение с бетонными некрашеными стенами, большим книжным шкафом (!), обшарпанными кожаными диванами и креслами, бильярдным столом и внушительных размеров баром. На серых стенах можно было увидеть старинные агитационные плакаты времен Восстания Пустоцветов в стиле «Вся власть — царю!», «Смерть сепаратистам!» и «Даешь Варшаву!»

— Рассаживайтесь. — Поручик Голицын, сам повинуясь своим словам, присел на край бильярдного стола и разглядывал нас. — Кто командир?

Его полунеформальная манера сбивала с толку. Непонятно было, как с ним себя вести: козырять и орать «господин поручик» или спрашивать имя-отчество? Хорошо, что в нашей группе такие вопросы решал не я.

— Денис Розен, старшекурсник Пеллинского экспериментального магического колледжа, — в свойственной ему флегматичной манере ответил Розен. — Эстандарт-юнкер, если угодно.

— А! Тоже — Федины? Федины — это хорошо, — несколько туманно проговорил поручик.

Наверное, он имел в виду царевича Федора, под чьим патронажем находился наш колледж. Офицер всматривался в наши лица некоторое время, а потом проговорил:

— У меня два варианта: или вы кому-то насолили, или на вас всем насрать. Выбирайте любой.

— И то, и другое, — ответил Розен за всех, как и полагается командиру. — Мы — выродки по большей части. Пеллинский колледж — прибежище выходцев из земщины и отпрысков благородных семей, которые не оправдали ожидания именитых предков. Я Розен, вся моя семья — интуиты и провидцы. А мне довелось инициироваться целителем, какая досада. Серебряный — временщик, Зорин — аквамант. Гном у нас — маг жизни, а эльф — музыкальный маг. Понимаете?

— Вот как? — усмехнулся в усы Голицын. — В общем-то, я и ожидал чего-то подобного. Думал, правда, что вы залетчики, и вас вместо нормальной учебки отправили в наши перди в качестве наказания. Но так даже лучше... Вам уже пояснили, в каком дерьме вы оказались?

— Компьютеры не функционируют, — пожал плечами Денис. — Не вижу в этом большой проблемы. У вас есть свет, есть горячая вода, есть пулеметы... Магия работает! Подумаешь — компьютеры. ИИ ваш опричный тоже не пашет, поэтому у вас тут порядки попроще... Ну и не беда. Нас устраивает.

Видимо, он пересмотрел свои взгляды на «жопу». Или бодрился перед командиром?

Серебряный вздохнул — вот кто был компьютерным мальчиком! Ему точно тяжело придется, он без гаджета жизни не представлял. Авигдор при слове «пулеметы» оживился. Я смотрел в сторону книжного шкафа — я-то был мальчиком книжным. А Голицын, похоже, все это про себя отмечал. Интересно, а какая у него специализация? Я моргнул и посмотрел через эфир: точно — огневик! От него во все стороны протуберанцы фигачат! И однозначно — настоящий маг, со второй инициацией! Ого-го, какой у нас поручик!

— Ла-а-адно, — сказал Голицын. — Не хотите понимать — поясню. Я ж вроде как теперь ваш руководитель практики, господа юнкера... В общем, здесь, на форпосту «Бельдягино», вы — батарейки.

Мы смотрели на него во все глаза.

— Вас обмениваться маной и жизненной силой учили? — спросил поручик.

— Да-а-а... — неуверенно ответили мы.

— Ну вот. Поскольку компов нет, значит, периметр защищает магия, вся система наведения — на магии, наблюдение — тоже магическое... Прорва энергии нужна! В плане снабжения Бельдягино если не на последней строчке, то где-то близенько, накопителей хватает только на экстренное включение периметра при инциденте. А вас вон — двенадцать пустоцветов, невероятно! Грех не воспользоваться. Таким образом, устанавливаю круглосуточное дежурство — по два часа, в центральной аппаратной. Ваша задача — сидеть ровно, не отсвечивать, в случае необходимости — подпитывать дежурного офицера маной. Это понятно?

— Да-а-а... — откликнулись мы.

— Вопросы есть? — поинтересовался Голицын.

— Ай-ой! — тут же встрепенулся Авигдор. — Пострелять дадут?

— Настреляетесь. Оружие у нас устаревшее, патронов к нему на складах чертова прорва, пулемёты — на каждой башне. Вот уж с чем нет проблем, так это с «пострелять»! Затошнит, господа юнкера... — Поручик подкрутил усы. — Ла-а-адно. Добавим вам по два часа охраны периметра к двум часам в аппаратной. Эстандарт-юнкер, составьте график начиная с десяти утра завтрашнего дня...

— Будет сделано, — кивнул Розен.

— Еще вопросы? — обвел нас взглядом офицер.

На самом деле он не нас взглядом обводил, а бутылки за нашими спинами, в баре. Но вопросы были, и не только у меня. Голос подал Серебряный:

— Вы будете нас учить? Ну, мы же должны пройти военно-хтоническую практику как положено! Чему-то научиться?

— Юноша! — сказал поручик скучным тоном, как будто цитируя кого-то. — Обнимая необъятное, не вывихните плечевой сустав свой! У вас — практика, а не теория. Военно-хтоническая практика означает, что учиться вы будете именно на практике, а не в кабинете. И самый первый урок ее заключается в том, что каждый солдат должен знать свой маневр. Свой! Не командира вовсе и не генерала. А вы даже и не солдаты, так — прикомандированные гражданские специалисты с магспособностями. Вдолбите себе в мозг: первоочередная задача юнкера на военно-хтонической практике — выполнять все приказы руководителя практики, и как можно более тщательно. А руководитель — это я.

— В сутках — двадцать четыре часа, — сказал нудный Серебряный. — Может, выделите время на занятия с нами военной магией?

— Эстандарт-юнкер, — повернулся к Розену Голицын, игнорируя выпад Максима. — Включите в расписание еще и два часа физической подготовки. Разбейте ваших товарищей на две группы так, чтобы между дежурством в аппаратной и тренировками проходило не менее двух часов. Ответственных из гарнизона я назначу. Оставшееся свободное ваше время будет употреблено на хозяйственные работы и наряды по кухне. Надеюсь, больше нет вопросов?

— Есть, — поднял руку я, чем вызвал свирепый взгляд поручика и настороженные — других юнкеров. — Господин поручик, а как вас по имени-отчеству?

— Константин Александрович, — коротко кивнул он. Щека у него снова дернулась. И вдруг Голицын спросил: — А вас?

— Михаил Федорович. — Я встал и так же коротко кивнул. — Титов. А теперь собственно вопрос...

— Ну, ну? — Он смотрел на меня с любопытством.

— Можно взять у вас в шкафу Светония Транквилла почитать? Я на Нероне остановился, есть некоторое чувство незавершенности, понимаете?

— Что ж, юнкер Михаил Федорович... — Он вдруг снова переключился на скучный тон, словно цитируя кого-то: — Глядя на мир, нельзя не удивляться! Ежели у вас останутся силы и время — официально разрешаю брать книги из моего шкафа...

В этот момент в дверь клуба постучали и вошел молодой опричник — голубоглазый шатен, невысокий, с трехдневной щетиной.

— Блок номер восемь готов, господин поручик, — сказал он.

— Тогда проведите юнкеров в блок номер восемь, корнет. А после этого — покажите им дорогу в столовую.

— Есть! — козырнул корнет.

Я выходил из офицерского клуба в легком недоумении. Определенно — не так я представлял себе начало военно-хтонической практики. Думал — будет у нас что-то вроде курса молодого бойца: с карантином, шагистикой, полосой препятствий, стрельбищем и дежурством на тумбочке... А тут — какая-то хтонь.

Быстрым шагом догнав Розена, я спросил:

— А на твоей первой практике тоже так было?

— Нет, — пожал плечами Денис. — Вообще не так.

***

Блок №8 оказался похож на офицерский клуб. В том смысле, что размером он был такой же, и там имелись некрашеные бетонные стены, и не имелось окон. Бильярда, бара и кожаных кресел тоже не наблюдалось. Зато, в отличие от Ревельского военно-инженерного магколледжа, тут стояли приличные двухъярусные кровати. Из какого-то модного пластика, с отличными матрасами опричного производства, которые подстраиваются под сколиоз каждого отдельно взятого юнкера. Или не бывает сколиоза у магов? Вопрос интересный, стоит изучить...

А еще тут имелся душ на две кабинки и туалет — тоже на две кабинки. На двенадцать человек — просто невероятный уровень комфорта. И шкафчик каждому, металлический, несгораемый. В общем — жить можно. Небритый молодой корнет — ему было лет двадцать, наверное — оказался парнем компанейским, он предупредил, что ужин будет через полчаса. За эти полчаса мы успели помыться в душе по очереди и привести себя в порядок, и жизнь заиграла новыми красками.

Пока пацаны принимали водные процедуры, я сходил на разведку. Мы же не в тюрьме тут! Из блока можно было выйти, пройтись по коридору, попялиться на стальные двери соседних помещений, выйти на крохотный балкончик, из которого открывался вид на атриум форпоста. Или пройти к наружной стене, чтобы сквозь бронестекло узких бойниц поглядеть на Хтонь.

Как я понял, бойницы могли функционировать в трех режимах: полностью открытые — чтобы вести огонь, закрытые броневыми ставнями — если нужно уйти в глухую оборону, и как сейчас — со стеклами, но без ставен, для наблюдения. Серьезно тут все у них!

Я замер у окна. Зрелище — завораживающее: мощные прожекторы с башен шарили по опушке черного леса, подсвечивая причудливые темные силуэты и мелькающие меж стволов мрачные тени. Мне казалось — кто-то смотрит на меня оттуда, из аномалии...

— Что, чуешь Хтонь-Матушку? — спросил подошедший со спины корнет. — Пялится, кур-р-рва... Привыкай.

— Миха, — протянул я ему руку. — Титов.

— Егор Оболенский. — Он ответил на рукопожатие. — Ты вроде парень нормальный, так что скажу такое: поручик у нас мировой, его надо держаться. Нет такого другого командира. Вот что он говорит — то и делайте, даже если бредятиной сразу покажется.

— Ага, — сказал я. — Поручик ваш сказал, что я — батарейка.

— О-о-о-о, и я его за это сразу возненавидел, — закатил свои голубые глаза опричник. — А потом, когда осознал — благодарен был. Я ж пустоцвет, самый обычный аэромант первого порядка, а Сквознячок, Воздушные лезвия и Атмосферный столб у меня ого-го за этот год развились... Да, три техники, но — стоящие. Все благодаря Голицыну. У него подход такой, специфический. Ну, посмотришь, главное — не косячить. Просто терпи.

— Понял, принял, — откликнулся я. — Посмотрим, как оно обернется. Деваться-то нам все равно некуда, эти сорок дней мы в распоряжении господина поручика Константина Александровича...

А потом корнет Оболенский отвел нас на ужин. А я думал — к какому роду войск он относится, если корнет? Наверное — прикомандированный, как и мы. В пехоте, даже опричной, корнетов отродясь не водилось.

Столовая, как стратегически важный объект, находилась в подвале. Кормили шесть раз в сутки, потому что основная часть гарнизона форпоста «Бельдягино» служила по графику «день-ночь-отсыпной», и обеспечивался этот недремлющий механизм горячей и калорийной пищей беспрерывно. Я как-то уже привык по уровню пищеблока судить о всем месте пребывания в целом и должен сказать, что столовая форпосту «Бельдягино» соответствовала. Вроде как и неказистая, без изысков, но посуда чистая, металлопластиковые стулья — целые, и кормят сытно. Нам давали макароны по-флотски, и, накладывая порцию, опричник на раздаче глядел на нас и ухмылялся.

— Штафирки гражданские, — сказал он. — Ничего, если вы настоящие мужики — хлебнете службы, потом другого не захочется. Проситься к нам в Козельский полк станете. Настоящая жизня — она здеся! На кромке. Опричники — соль земли, становой хребет нации... Давай сюда тарелку! В земщине, небось, так не кормят!

Макароны, конечно, были вкусные, и мяса в них не пожалели, но киевские котлеты из Пеллы и сочни Эрики Гутцайт я бы на них не променял.

***

Я лежал на втором этаже двухъярусной кровати и смотрел на близкий потолок. На потолке было написано «ВСЕ БАБЫ СТЕРВЫ». И «МИРОМ ПРАВИТ ЛЮБОВЬ». Там вообще много чего было написано. И я даже знал, чем именно все это накорябали, потому что в самом удобном месте, на уровне ладони лежащего на подушке человека, между матрасом и бортиком кровати мои пальцы нащупали большой оцинкованный гвоздь.

У меня просто не оставалось выбора. Я взял его в руки и принялся ваять нетленку, корябая остриём по бетону.

— Чего не спишь, Миха? — раздался снизу голос Серебряного. — До подъема еще полчаса. Что ты там скребешься?

— Не знаю, глаза открыл — и всё, не спится, — признался я, глядя на творение рук своих. — Что-то такое витает в эфире, фиг поймёшь.

Теперь на потолке рядом с другими умными мыслями умных людей можно было узреть невесть где мной прочитанное: «ЖИЗНЬ ТАКОВА И БОЛЬШЕ НИКАКОВА».

— Вот и меня как-то крутит, — сказал Макс. — Пойду в душ схожу.

Похоже, «крутило» не только нас с Серебряным. На своей кровати уже сидел в позе лотоса Тинголов, пытаясь установить связь с энергиями вселенной, одевался невозмутимый Розен, с хрустом потягивался Бёземюллер, тер глаза Юревич.

Может, я их разбудил, когда гвоздем по потолку корябал, а может — предчувствие. В любом случае, когда завыла сирена — мы были уже одеты, и потому незнакомый опричник, который вломился в наш блок с квадратными глазами, сразу растерялся:

— Па-а-а-адъем, господа юнкера-а-а... А, так вы уже... Тогда в аппаратную за мной, шагом марш!

Ни завтрака тебе, ни здрасте, ни до свидания.

Табуном пробежав по коридору и миновав несколько стальных переборок, мы оказались около фонящей в эфире двери. Эти Руны и Печати мы не учили, но — судя по восхищенному «химмельхерготт!» Авигдора — сработано было серьёзно. И самым дурацким кондовым трафаретным шрифтом поверх всех этих рун значилось: «АППАРАТНАЯ». В двери открылось окошечко, и наш провожатый отрапортовал:

— Господин поручик, юнкера по вашему приказанию...

— Отлично, запускай! — послышался голос Голицына.

Залязгали двери, и нас провели внутрь. Помещение это отличалось от всего форпоста так, как если бы в земской Пелле установили общественный туалет, оформленный в псевдовизантийском стиле, который так любят в Александровской Слободе. Шикарно тут было! В первую очередь — зеркала по стенам, с резными деревянными, массивными бронзовыми, изящными серебряными и золотыми рамами. Во вторую очередь — монументальные столы из темного дуба, несколько штук. В третью — интерактивная рельефная магическая карта Черной Угры с отмеченными на ней форпостами, дорогами, водными объектами и населенными пунктами. А по дорогам двигались красные точки, обозначая, возможно, патрули и караваны. И никакой компьютерной техники, сплошная магия... Академическая.

— «Папаша», я — «База», как там гости? — Голицын сидел за столом, на котором стоял допотопный радиопередатчик времен, кажется, Второй Великой войны.

А как иначе, без компов-то?

— Десятый километр прошли, — раздался из больших наушников голос вахмистра Плесовских. — Какой-то рыдван, запряженный механическими лошадьми, «луноход» и охрана из черных уруков.

— Повторите по транспорту, «Папаша», — потребовал поручик.

— Гужевое транспортное средство с четвероногими големами! — рявкнул «Папаша»-Плесовских. — И электромобиль производства Луцкого автозавода князя Богуша Корецкого! Повышенной проходимости!

— Ла-а-адно,— в своей манере проговорил Голицын. — Конец связи! Господа юнкера — расположитесь на полу вокруг карты, приготовьтесь делиться маной со мной. Зеркала берут слишком много... Кто потеряет сознание первым — пойдет в наряд на кухню.

Суть происходящего от меня ускользала, но — приказ есть приказ, мы расселись на полу в кружок, взялись за руки и запустили обмен маной. Рулил Розен, конечно. Он в этом плане был опытнее каждого из нас. А я все наматывал на ус — как он потоки налаживает, от кого и сколько берет. Поручик меж тем продолжал общаться по рации, а потом, не снимая с шеи наушников, подошел к Тинголову, положил ему руку на голову и взял часть маны. И тут же выбросил ее в круглое зеркало с золотой рамой, богато украшенной самоцветами.

Что характерно — и в реальном мире, и через эфир картинка виделась одинаковой: по хорошо знакомой гравийной дороге двигалась золоченая, украшенная самоцветами карета, запряженная парой бронзовых механических лошадей, которые неутомимо тащили древний транспорт вперед. Их глаза горели алым неестественным огнем, из ноздрей шел белый дым, как будто големы работали на паровом двигателе.

Рядом с дверцами кареты бодрой рысью топтали землю черные уруки, судя по форме — из легендарного Гренадерского корпуса. Четверка огромных орков держала на плечах обнаженные карды — странной формы мечи, напоминающие кочерги, на груди у них, в специальных перевязях, можно было увидеть гранаты всех форм и размеров.

А позади трясся на ухабах «луноход» — ретро-внедорожник забавного вида.

— Мангруппа — выдвинуться к пятому километру, — скомандовал в рацию Голицын и шагнул в сторону, положив руку на голову Юревичу. — Минометному расчету — приготовиться открыть огонь беглый осколочно-фугасными, ориентир семнадцать!

И движением руки направил сгусток маны в квадратное зеркало в деревянной резной рамке. Поверхность его покрылась рябью, а потом оно показало опушку черного леса и клубящиеся там тени. Рогатые, лохматые, страшные!

— Минометный расчет, пять залпов — а-а-а-агонь!

Где-то снаружи на одной из башен форпоста загрохотало и завыло, а спустя короткое время в квадратном зеркале картинку заволокло огнем и дымом.

— Мангруппа — вперед! — Поручик шагнул к Серебряному и положил руку ему на голову.

Загорелось большое, в рост человека, зеркало без рамки, и мы увидели колонну из пяти броневиков — таких же, как тот, на котором мы приехали. Машины гнали по гравийке. Отличия от техники вахмистра Плесовских, пожалуй, имелись: на одном из броневиков была установлена башенка с автоматической пушкой, у второго — виднелись направляющие для ракет. Да и сидели в них не юнкера, а матерые опричники.

Голицын шагнул вперёд и положил мне руку на голову:

— Минометный расчет... Зажигательные, приготовиться...

И зачерпнул у меня маны, и в голове моей потемнело, так что я больше не смотрел на зеркала, сосредоточившись на эфире и стараясь как можно быстрее восполнить зияющую пустоту внутри — кажется, я сейчас бы и иголку телекинезом не сдвинул! Однако Розен дело свое знал, и потоки мигом выровнялись, и я почувствовал, как снова заполняется тот самый внутренний резерв, один из двух ключевых параметров мага, наряду со способностью к оперированию объёмами эфира.

Операция по встрече важных гостей продолжалась, но я теперь не воспринимал себя ни сторонним наблюдателем, ни прямым участником. Пожалуй, я и вправду был батарейкой. Сознание, кстати, никто из нас так и не потерял. Когда сирена снова завыла, возвещая прибытие гостей к воротам форпоста «Бельдягино», поручик Голицын снял наушники допотопной рации и сказал:

— Молодцом, юнкера. Крепкие вы ребята! Марш завтракать, а потом — кто захочет пострелять, Оболенский будет ждать вас на плацу. А если вымотались — имеете два часа на отдых в блоке, потом — работа в соответствии с графиком.

Барбашин бы одобрил. «В соответствии с графиком» — это поручик хорошо сказал.

Корнет Егор Оболенский

Аппаратная (если что тут все зеркала а не окна, а отражается черт те что потому что они волшебные)