На языке звёзд мы говорим

Предисловие от автора

Привет, добрый путник! Рада, что эта книга попала именно к тебе и, надеюсь, что история моих героев ещё надолго останется в твоём сердце.

Прежде, чем ты начнёшь этот путь, хочу сказать несколько слов.

Самое первое и основное: события книги происходят в вымышленном ханстве. Оно вдохновлено монгольской и бурятской культурой и мифологией, сказками с берегов Байкала и просторов степей, но не является точным их отражением. Это всё же фэнтези, а не этнографическая справка. Поэтому здесь есть как сознательные допущения и отступления от исторических реалий, так и, вероятно, случайные неточности, за которые я заранее прошу прощения у тех, кто знает и любит эту культуру давнее и глубже меня.

В тексте используются монгольские слова и понятия, адаптированные под русский язык: в частности, буквы Ө и Ү заменены на О и У, чтобы чтение было проще для тех, кто не знаком с монгольской письменностью, даже если это не совсем корректно по транскрипции. При этом слова с двоящимися гласными (такие, как тооно) сохранены в первозданном виде, хотя читаться это будет как тóно.

Значения имён и географических названий также могут не всегда соответствовать современному монгольскому языку. Например, забавная история вышла с именем моего главного героя, Холтгора. Это задумывалось, как игра слов — бурятское хотгор/хотогор в значении «кривой, согнутый», но первый слог происходит от «хөл» (с той самой заменой гласной), означающего «нога» — и, учитывая суффикс -гор, получается, что он «обладающий ногами». Таким образом, в рамках книги имя главного героя может трактоваться как «кривоногий», хотя у конкретно слова «холтгор» может быть и другое значение. Все прочие значения выбранных мной имён и названий я приложу как дополнительные материалы. Для бытовых слов и терминов в тексте будут сноски с пояснениями.

А вот мифы, сказки, праздники и астрономические названия в моей книге по большей части мои собственные, но за основу я брала реально существующие. В частности, в одном моменте я почти дословно пересказываю сказку «Волшебные рога Огайло», лишь с небольшими изменениями. На такое решение меня вдохновили «бродячие сюжеты», которые встречаются у разных народов. Так что, можно считать, что наше с вами ханство — это как отдельная культура, когда-то давно отделившаяся от монгольской и пошедшая по своему пути, но сохранившая свои корни.

Вот, наверное, и всё. А теперь — в путь!

Пролог

Степь… Полная ветров и страстей, степь ценила силу и скорость, крепкий дух да устойчивость воли. Степь ценила прямоту. Те, кто обрели себя в ней, называли её Тэнгэр Хэв — Небесной Степью, образом вечного неба. Потому что степь отражает небо таким, какое оно есть, повторяет его форму. А небо — это самая прямая истина, которая только может существовать. У неба не бывает кривизны.

И правил степью хан Одгэрэл. Хан ценил равновесие и гибкость: равновесие всадника в седле и острого клинка в руке, гибкость степных трав, что не ломаются под ветрами, и дуги лука, изогнувшегося под натяжением тетивы. Хан Одгэрэл ценил равновесие мира и гибкость ума. Чтобы ханство Тэнгэр Хэв стояло, нужны были именно эти две составляющие. Ради них прямотой можно было пожертвовать. И ханство действительно стояло. Но стояло, опираясь на мудрость тушмэла[1], ханского советника, как тот стоял, опираясь на свой костыль. И, если Холтгор-тушмэл — таким было имя того советника, и значило оно то, что и так каждому было видно: «кривоногий» — был хром на одну ногу и нуждался в костыле, означало ли это, что положение ханства Тэнгэр Хэв было столь шатким, что оно нуждалось в Холтгоре? Что ж, ответ на этот вопрос знала одна лишь степь. Но сегодня она расскажет немного другую историю. Не о прямоте — о кривизне. Не о ханстве и Одгэрэл-хане, и даже не о славных воинах-багатурах[2]. А о нём, о кривом советнике… и о кривой оружейнице, без которой эта история бы не выбралась из горнила и не закалилась в стали.

Что до Холтгора… свою кривизну он носил, как знамя и как своё имя — тяжёлое, но правдивое. И эта неприглядная правда больно резала глаза всем, кто был крив душой. Но кривизну Холтгора не нужно было объяснять — она была на виду у всех. А что же тогда оружейница? Люди, конечно, знали, что и она крива. Только её кривизна была не в теле и не в душе — она была где-то глубоко под кожей, она была в глазах и ушах, она была в голове… и оттого она была непонятна никому. Оружейницу звали Хуранцэцэг, и это имя было тем, что она испытывала каждое мгновение своего существования. «Дождевой цветок». Цветок, чьи лепестки плотно сжаты, чтобы укрыть от дождя свой маленький прекрасный мир. Дождь, пусть и питает корни цветка, но бьёт по нему, словно кузнечный молот о наковальню… Для Хуранцэцэг в этом ударе и боль, и самая прекрасная музыка на свете: говорят, если долго молчать, можно услышать песнь металла.

И именно кузница была свидетелем их первого разговора.

[1]Тушмэл (түшмэл) — чиновник, советник, доверенное лицо хана.

[2]Багатур — почётное звание, означающее «герой», «богатырь». Присваивается за выдающуюся храбрость и воинские заслуги.

Глава 1

На западе ханства могучие горы Уур-Хада подпирали небо. В их предгорьях властвовало племя Ирвэсов, золотыми руками которого ковалась сама жизнь в степи. Воины, кони, повозки, юрты… всё было одето, улучшено и украшено именно здешними кузнецами и другими ремесленниками. И всё же, Ирвэсы выбирали жизнь поодаль от шумной столицы Зурх-Гал, отгородившиеся от «сердца степи» рукавами красавицы-реки Амь-Гол.

— Долог был путь, — с плохо скрытым недовольством в голосе проговорил Тургэн, главный стрелок хана, остановив коня у добротной белой юрты, и тут же соскочил с него с той самой грацией и силой, благодаря которой он по праву считался самым ловким всадником племени Мори. Досада, читавшаяся в его размашистых дёрганных жестах, была вполне объяснима: в недавней битве его подвёл его дорогой новый арбалет. Арбалеты с их замысловатым механизмом спуска были редкостью в Тэнгэр Хэв — их делали на юге от степного ханства, в оседлом царстве-крепости Хашин, которое степняки с пренебрежением прозвали «каменным загоном». А потому, когда подобные вещи ломались, мало кто знал, как их чинить.

Тургэн оглянулся через плечо на своего спутника, который совершенно не торопился спешиваться: Холтгор-тушмэл, откинувшись на высокую, словно трон, спинку седла, с лёгким прищуром осматривал окрестности цепким взглядом своих мудрых карих глаз, и перед этим взглядом аил[1], юрта с загоном, склон холма, рыхлый талый снег — всё превращалось в карту. В подробнейшую до мелочей карту местности, куда нанесены не просто дороги и объекты, а наиболее значимые цели, до которых с особой дотошностью выверен каждый шаг и просчитаны все препятствия на пути. Пока Тургэн привязывал поводья к чуть разбухшему от весенней влажности сэргэ[2] у юрты, Холтгор-тушмэл, всё так же оставаясь в седле, одним точным движением высвободил костыль из кожаного крепления на боку своей лошади и воткнул его, словно копьё, наконечником в снег, стараясь нащупать устойчивую опору.

— Подожди, брат! Я сейчас! — крикнул ему Тургэн, и голос его слегка дрогнул, сжавшись от застарелого чувства вины. Холтгор-тушмэл был его младшим братом и ещё одной редкой вещью, которую нельзя починить.

Сам же советник хана себя сломанным не считал. Кривым — возможно. Но вполне себе целым. Во всяком случае пока рядом Тургэн, помогающий ему спешиться.

«Попробуй я обойтись тут своими силами, — с ехидной усмешкой подумал Холтгор, отметив, что рядом нет ни единого возвышения, на которое он мог бы сойти сам. — Недолго бы таковым оставался!».

Навалившись на костыль, Холтгор опустил на землю свою искалеченную левую ногу, и Тургэн удержал его за плечи, не позволив брату рухнуть вниз. Здесь Холтгор действовал особенно неспешно: ему хватило и одного раза, чтобы запомнить навсегда, что падать с коня в степи — не самая гениальная его идея. Мгновение, пока он переносил вес с опоры брата на собственные ноги и костыль, который на рыхлой слякоти никак не хотел встать под нужным углом, было наполнено знакомой, унизительной борьбой, каждый раз напоминавшей ему, что земля под ногами — не союзник, а поле боя, которое нужно завоёвывать заново. Холтгор благодарно кивнул Тургэну, и братья двинулись к юрте. Из тооно — отверстия в крыше — поднимался дымок.

Тургэн метнулся сразу к двери и громко постучал. Холтгор, обогнув подтопленный участок земли по дуге, остановился — его внимательный взгляд уловил ниже по склону холма, совсем недалеко от них, ещё одну струйку дыма. С той же стороны слабыми отзвуками доносился мерный стук.

Арбалет брата был лишь предлогом для визита Холтгора к талантливейшему кузнецу в Тэнгэр Хэв, дархану[3] Темучжину, и способом для отвода глаз — Тургэн вполне мог добраться до предгорий Уур-Хада сам, и даже сделал бы это вдвое быстрее без хромого попутчика, который едва держался в седле. Холтгора же сюда привело дело государственной важности: тамга хана Одгэрэла. Без этой печати будет непросто убедить племена в легитимности реформы, которую именно он, Холтгор, выдвинул на последнем курултае[4], созванном по поводу спора Мори с Бухами из-за пастбищ Эвийн-Хэв. Хан, довольный решением, устно одобрил его на совете, но во время подписания указа тамга дала трещину. Для Холтгора было честью и знаком особого доверия, что именно ему Одгэрэл поручил доставить тамгу Темучжину, чтобы тот её починил.

Советник, погрузившийся в свои размышления, даже слегка вздрогнул, когда резная дверь юрты со скрипом отворилась, и к братьям вышла высокая полноватая женщина средних лет, с широким скуластым лицом, расцвеченным здоровым румянцем. Она откинула прядь тёмных волос с блестящего от испарины лба и важно подпёрла бока руками, лукаво уставившись на гостей, словно говоря: «Ну, и зачем вы к нам пожаловали?».

— Нам нужен Темучжин, — без лишних предисловий сообщил Тургэн. — Прошу, приведите его как можно скорее!

— Нету его сейчас, — просто ответила женщина. — С заказом, небось, пришли?

— И когда он будет? — нетерпеливо выпалил Тургэн, дёрнув за ремешок своей заплечной сумки с арбалетом.

— Не раньше, чем через пять дней. На рудники он поехал, — хозяйка юрты нарочито небрежным жестом отряхнула руки о светлый передник.

«Слишком долго».

Холтгор напрягся: по его расчётам, включая затраты на дорогу обратно, учитывающие его скорость перемещения, на изготовление печати было лишь три дня. Если до хурала — съезда старейшин и влиятельных нойонов[5] племени — ханский указ не будет скреплён печатью, то реформу Холтгора могут отвергнуть: племя воинов Мори, привыкшее решать споры силой и претендовавшее на всю долину Эвийн-Хэв, осталось недовольно предложением советника разделить земли по типу и количеству скота, которые выпасают каждое из племён — соответственно, уступив большую часть пастбищ Бухам как племени скотоводов, — а не по праву меча. Даже небольшая задержка серьёзно пошатнёт его авторитет как тушмэла — он не мог этого допустить! Если из-за такой «мелочи», как печать, он лишится всего, что завоёвывал своим умом и упорством долгие годы — кто он тогда, как не жалкий калека, которому место в постели в родительской юрте? Во что бы то ни стало, он должен успеть.

Женщина тем временем собралась было вернуться к своим делам, но Тургэн, который спешил по какой-то одному ему ведомой причине, резко схватил её за плечо.

— Вы не понимаете! Заказ срочный! Мне немедленно… — начал было он, но Холтгор, не изменяя своей неторопливой манере, его перебил:

— А там разве не ваша кузница? — своим низким, спокойным голосом спросил он, кивая в ту сторону, откуда поднимался дым. Тургэн и хозяйка юрты одновременно устремили взоры на него.

Чуть помедлив, словно на миг растерялась, хозяйка, наконец, заговорила:

— Ох, понимаете… там…

Но Холтгор уже не слушал — всё его внимание захватила лишь одна задача: сколько шагов ему стоит спуститься с этого холма? Тактическая цель была определена им чётко: ему нужен кузнец — искать его стоит в кузне. По крайней мере, там жарко и сухо. Долго разгуливать по округе в такую сырость, а уж тем более ехать обратно — пожалуй, сейчас стоило ему гораздо больше, чем спуск по склону.

— Брат! — Тургэн, оставив хозяйку в покое, в несколько быстрых шагов догнал Холтгора, который уже решительно хромал вниз. — Что ты задумал? Темучжина тут нет, надо ехать домой!

Холтгор загадочно промолчал.

Лишь когда братья оказались у порога небольшой постройки, советник наконец заговорил вновь, и голос его был немного хриплым на выдохе после спуска.

— Темучжина тут нет, — повторил он слова Тургэна с расстановкой. — Верно, молот сам по себе стучит о наковальню в его кузнице, как ты считаешь? — Холтгор улыбнулся брату и, толкнув костылём дверь, шагнул внутрь, морща нос от взметнувшейся пыли… но, когда глаза его рассмотрели силуэт кузнеца, черневший на фоне горнила, он с удивлением обнаружил, что просчитался. Темучжина в кузне действительно не было.

Высокая женщина, склонившаяся над наковальней, вздрогнула, хмуро покосившись в сторону вошедших, но не произнесла ни слова. И тут же отвернулась, возвращаясь к работе. Холтгор зацепился взглядом за её инструменты и заготовки — всё лежало на своих местах с выверенной аккуратностью. Приглядевшись, Холтгор понял, что она работает над сломанными удилами амгай, выбивая тонким зубилом насечки на раскалённом грызле. Он замер, присматриваясь к её рукам, рисуя в голове очередную карту.

***

С каждым стуком мир наполнялся красками. Лёгкий лязг зубила наполнял пространство странным охровым отливом. Удар молоточка — примешивался сизый. И вибрация самой мягкой структуры горячего металла — розовато-оранжевая. Она отдавалась в её особой, грохочущей тишине нежной музыкой, которая была доступна только чуткому слуху Хуранцэцэг. Но гармонию её звучащей тишины нарушил протяжный, грязного серо-жёлтого цвета скрип двери и смешавшимися в неразборчивый ком мужскими голосами. Дневной свет, пробившийся в кузню, сломался о силуэты. Она посмотрела в сторону пришедших — избегая смотреть на их лица. У одного были размашистые жесты и резкая походка. Громкий. Его хотелось выгнать сразу же. Второй…

«Дефект опорной конструкции, — мысленно диагностировала она и отвернулась. — Но хотя бы не раздражает».

Хуранцэцэг вновь сосредоточилась на песне металла.

Вдох. Прицел. Выдох. Удар.

Вдох. Прицел. Выдох. Удар.

Она снова отдалась краскам и звукам, заглушая вокруг себя присутствие чужих. Но тут некрасиво-красный, похожий на зубчатый напильник звук голоса ворвался в её мир.

— Пошли уже, Холтгор! — «Громкий» принялся расхаживать взад-вперёд, дробя земляной пол хаотичными шагами. «Дефект конструкции» же лишь слегка поменял позу — древко костыля тоненько скрипнуло, полы его халата-дэли тихо зашуршали, сглаживая неприятные резкие краски первого своим мягким светловатым оттенком. Но «Громкий» не унимался: — Какая нам польза от девки с удилами?

На гладкое чистое пространство упала мутная рябь. Ритм был нарушен. Дыхание сбилось. Хуранцэцэг опустила руку с молотком и выпрямилась, но не повернулась к нарушителю. Она пыталась совладать с собой. Чтобы выставить его вон — нужно усилие. Чтобы вернуться к ритму — нужна тишина. Резкие шаги. Шумные вздохи. Она оцепенела. На неё словно обрушилась вся кузница. Слишком громко. Рука с зубилом мелко задрожала от напряжения. Мир перед глазами наполнился тёмным шумом. Мысли Хуранцэцэг разметались, словно дорожная пыль по ветру.

Но тут… сквозь шум проступило кое-что ещё. Кое-что другое.

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

Тусклый коричневатый, как выгоревший на солнце сухой ковыль. Серо-коричневый, как опавшие перья подстреленной птицы. Тёмно-коричневый, как крепкие корни дерева, врастающие в землю. Тишина — желанная временная обесцвеченность.

И, наконец… пыльный светло-зелёный. Так звучал его голос.

— Ты не смотришь, Тургэн, — без упрёка. Без резких интонаций. Тихий. Монотонный. — Ты заметил лишь «девку с удилами». А я заметил… во-первых, порядок. Взгляни на то, как лежат инструменты…

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

Человек, названный Холтгором, прошёлся по широкой дуге, огибая рабочее место Хуранцэцэг, не вторгаясь в её пространство. Его спокойный голос и выверенный — слишком выверенный — ритм шагов отгородил её от вспышек красного, словно возведя невидимый барьер между ней и тем, вторым. Тургэном. Хуранцэцэг снова поднесла зубило к изгибу грызла, прицеливая удар.

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

— Во-вторых, — продолжал он, и она стукнула молоточком по зубилу. — Контроль. Каждый удар высчитан вплоть до вдоха. Ни одного неверного движения. Ни дрожи в руках. Это требует титанического сосредоточения.

Холтгор сделал ещё несколько шагов, стук его костыля задавал ей такт.

Стук. Шорох. Шаг. Пауза.

Хуранцэцэг прислушалась к песне стали — и услышала её снова.

Вдох. Прицел. Выдох. Удар.

— И, в-третьих, — закончил Холтгор, останавливаясь, и Хуранцэцэг спиной ощутила его взгляд, но он не был… тяжёлым. Не отвлекал. — Она слушает. Она не просто знает, как должен отвечать металл. Она чувствует сам принцип его звучания, — он, судя по лёгкому шороху полушага и тонкому деревянному скрипу, развернулся к Тургэну. — Она починит твой арбалет.

«Он… понял? — для Хуранцэцэг это было неожиданностью. «Дефект конструкции», он же Холтгор. Он явно не был знатоком кузнечного ремесла. Но он понял. Он понял суть её работы, на которую никто никогда не обращал внимания, даже опытные кузнецы. Она чувствовала, ощущала. Ярко и ясно. — Как это возможно?»

***

«Это не просто опыт и набитая рука. Это — метод. Гораздо глубже. Опыт помогает в знакомых ситуациях. Метод — применяется ко всему, даже к нестандартным задачам. Она справится с починкой арбалета, даже если никогда не видела его. И, если я прав в этом… то я нашёл мастера, который залатает трещину в тамге».

Холтгор почувствовал то самое будоражащее удовлетворение, какое бывает, когда в расчёт включается новая переменная, а результат не только не расходится с предполагаемым, но ещё и уточняет его.

Но когда её рука и дыхание вновь обрели ритм, что-то внутри Холтгора дрогнуло. Пальцы его непроизвольно сжали рукоятку костыля крепче. Он узнал это ощущение: это не просто сосредоточенность мастера на работе. Это тот же выстраданный волевой контроль, с которым он отвоёвывает каждый свой шаг у собственного тела — только она отвоёвывала своё мастерство у собственной души.

«Это… больше, чем ремесло, — Холтгор сдвинул свои чёрные брови, и между ними залегла глубокая морщина. — Это дисциплина и постоянная сделка с собой… это акт воссоздания из обломков, как он есть».

Цена такой сделки — боль. Он знал это, как никто.

Холтгор сделал три шага назад и замер, давая ей пространство, чтобы закончить работу. Он не просто терпеливо ждал, когда она завершит свой выстраданный ритуал — он наблюдал за каждым её движением, внося их в мысленную карту и подвергая анализу. Её процесс работы завладел его полем действий. Он даже задерживал дыхание, когда она делала паузу, чтобы переместить зубило и нацелиться. Прошло ли мгновение или солнце успело обойти половину неба — он не знал, сколько простоял в ожидании. И только когда женщина закончила работу, Холтгор понял, что его левое плечо — которым он опирался на костыль — мелко дрожит от напряжения, и едва сдержал судорожный вздох, против его воли вырвавшийся из его груди. И именно в этот момент женщина, подняв голову, обратила свой взор в его сторону, и он наконец-то смог рассмотреть её лицо.

Отдалённо в её лице угадывались черты, которые Холтгор уже подметил у хозяйки юрты — широкое, с высокими скулами, чуть пухлыми губами и маленькими, раскосыми глазами. Он не удивился этому, так как вполне ожидал, что они родственницы — семья Темучжина. Возможно, сейчас перед ним младшая сестра хозяйки — для дочери она была слишком взрослая: навскидку Холтгор предположил, что мастерица кузнечных дел примерно одного возраста с ним самим. И всё же, она и хозяйка, несмотря на общие черты, были совсем разными. У той, кто сейчас перед ним, лицо казалось высеченным из камня: резкое, рот плотно сомкнут в странном напряжении, брови сведены, отчего женщина выглядела нахмуренной, а светло-бронзовая кожа в отблесках пламени напоминала холодный гранит. Пепельно-серые волосы, которые она убрала в одну простую косу, чтобы их не опалило огнём, и бледно-голубые прозрачные глаза у Ирвэсов, в отличие от остальных племён, не были чем-то диковинным: когда-то это племя перекочевало в Тэнгэр Хэв с далёких земель запада, где живут беловолосые и синеглазые люди. Но вот что действительно было необычным — её взгляд. Когда Холтгор вошёл, она не посмотрела в глаза, как это делают все — она лишь слегка скользнула им где-то на уровне груди. А сейчас она смотрела не на него, а куда-то сквозь, но в то же время… она анализировала его, мысленно раскладывая его на составляющие и собирая снова в цельный образ. Когда же она, наконец, посмотрела ему в лицо, и их взгляды встретились на мгновение, женщина вдруг резко разорвала контакт, и лишь еле заметно кивнула в сторону скамьи.

«Она предлагает мне сесть?».

Холтгор испытал какое-то смутное облегчение и захромал к скамье, тяжело опустился на неё и отложил костыль в сторону. Сжав зубы, он с усилием вытянул вперёд левую ногу, окончательно освобождая её от давления весом своего тела. Глубокая костная боль в ноге и ноющие мышцы спины и плеча, которые находятся в постоянном напряжении от костыля и бесконечных стараний держаться прямо — всё это подсказало ему, что, если бы он не сел сейчас, то скоро ему пришлось бы расплачиваться точностью и скоростью собственного ума.

Он прижался лопатками к стене и взглянул на женщину у горна из-под полуприкрытых век, вдруг подумав о том, чего он так и не смог увидеть в её взгляде: смущения, презрения… жалости. Она отвела взгляд, когда посмотрела ему в глаза, а не на его костыль — значит, причина была в другом? Более личная? Она предложила ему сесть не из сочувствия и даже не из простого вежливого гостеприимства, а просто потому что увидела, что это для него необходимость? Холтгор даже подумал о том, что она указала на скамью с той же ровной повседневной естественностью, с которой убирала инструмент на место после работы. Это было для него чем-то… новым.

***

Когда Хуранцэцэг закончила работу, она поняла, что должна увидеть, что это за человек, который своим спокойным голосом и чёткими высчитанными движениями вернул ей контроль над собой. Она не любила смотреть людям в глаза. Когда на неё смотрят, это всегда ощущалось тысячами раскалённых игл, осыпающимися, как дождь на незащищённую кожу. Она старалась не смотреть на людей, чтобы не провоцировать эти взгляды. Но здесь — интересно. И, кажется, не слишком больно. И она посмотрела.

Когда он только вошёл в кузницу, он привычно распался на информацию, как и все. Но форма была нетипична. Наклонная ось. Дополнительная опора. Дефект. Не отбракован. Значит — полезный, хоть и сломан. Но не её дело.

Когда она слушала его шаги, она поняла ещё одну вещь: дефект не в конструкции. В материале. Изначальном. Конструкция предполагает и учитывает дефект. Дополнительная опора — часть рабочего механизма. Значит — не сломан. Выкован таким. Но зачем ковать что-то из дефективного материала? Загадка.

Но затем… резонанс ритмов. Она узналаего выстраданную и высчитанную последовательность. Это — способ работы с информацией, которая слишком тяжёлая и режет по живому. Он учитывает всё, что вносит хаос. И упорядочивает. Чтобы не кричало. Этот порядок — основа узора. У узоров есть смысл. Всегда.

Теперь, первое, что она услышала, повернувшись к нему — его вздох. Совсем тихий, будто спрятанный. Так ноет сталь от перекалки, когда её зёрна раздуваются. Такая сталь становится хрупкой, может дать трещину. Значит — нормализуем. Хуранцэцэг кивнула на скамью. «Сядь». Теперь — дать остыть. Не резко. «Сиди».

И он ответил на её молчаливое приглашение — прошёл к скамье и сел. Без слов, вопросов или непонимания. И сейчас она увидела его не как безликий набор информации. Она увидела Холтгора, в котором ноет перекалённая сталь. Он наблюдал за ней, а она — за ним. Невысокий и стройно скроенный, искривлённый в точках левой ноги, поясницы и плеч, но компенсировавший костылём нехватку баланса, он был похож на отточенный клинок, чья изогнутая форма предназначалась не для размашистых рубящих ударов, разящих всё на своём пути, а для точных и хлёстких, попадающих в самую суть, требующих внимательного расчёта. Не булатный меч — но искусно высчитанный ятаган. Лицо у Холтгора было мягким и открытым, но внутреннее напряжение делало его черты острее. Он был предельно собран, точно натянутая тетива, и лишь выбившаяся из аккуратной причёски прядь густых чёрных волос небрежно спадала ему на лоб, словно намеренно ослабляя его скованную сдержанность и уравновешивая асимметрию его тела. В отблесках пламени его глаза казались янтарными, и сквозь пелену усталости, перемешиваясь с огненными бликами, проступал его собственный глубинный огонь, делая их похожими на два солнца… и Хуранцэцэг впервые заставила себя отвести взгляд. Смотреть в глаза было неправильно, непривычно, но — хотелось.

Но тут всё испортил тот, второй. Громкий. Тургэн. Ранящий звук его голоса раскрошил узор, который только-только начал складываться. Мир снова перестал быть ясным. Он что-то прокричал про арбалет, и этот звук врезался в её мягко звучащую тишину, как зубило в сталь при неверном ударе. И с оглушительным грохотом, от которого вздрогнул горячий воздух кузни, опустил на её верстак свою сумку. Хуранцэцэг сжалась. Плечи против её воли поднялись к ушам. Спина согнулась, словно из груди вышибло дух. Он говорил что-то ещё, но она не могла разобрать ни слова в этом дребезжащем гудении. «Что он говорит? Я не понимаю… Это важно? ЧТО ОТ МЕНЯ ХОТЯТ?». Сердце бешено било по рёбрам больнее кузнечного молота, ломая последний намёк на понятный чёткий ритм. Паника накатывала на неё липкими, удушающими волнами. Она воевала с желанием закрыть глаза и уши. Или встать и просто убежать как можно дальше от этого чернеющего, расходящегося рябящими в глазах вспышками, шума. «Опять. Они опять скажут, что я странная! Алтанцэцэг будет смотреть на меня этим… давящим взглядом и шумно вздыхать». Эти мысли не добавляли ей ни спокойствия, ни сил, но она не могла их отогнать. «Что же мне делать? Соберись. Соберись! СОБЕРИСЬ!». Она знала последовательность действий: выдохнуть (внутри всё сжалось!); улыбнуться (губы не слушаются!); переспросить (голос пропал!); «просто быть нормальной» (как?!). Но между знанием и собственным телом пошла трещина, превратившаяся в пропасть. Беспомощность сковывала пальцы. Не могла. Не получалось. Шум не прекращался, нарастал всё сильнее, ядом по капле вливая всё новые, новые, новые краски, превращая мир в неразборчивую абстракцию.

***

«Что-то не так».

Анализ состояния той, в ком он только что подмечал поразительное сходство линий с собственной картой, показывал сбой. Холтгор считывал это почти глубокой интуицией, а не разумом. Он видел, как она замерла, зрачки её расширились, взгляд заметался, а дыхание, ещё недавно служившее для неё выверенным ритмом, участилось и стало рваным. Это — приступ острой боли, заглушающий любой намёк на холодное мышление.

Он видел, что Тургэн навис над ней, своей скачущей речью волоча её в степь внутреннего хаоса, как взмыленный конь волочил по земле мальчика, запутавшегося ногой в стремени. Холтгор до боли сжал пальцами рукоятку костыля, пытаясь удержать контроль над собой — слишком яркая картина вырисовывалась перед глазами. То, что он видел в её распахнутых зрачках — попытку выжить, когда степь катится кувырком.

— Ух-х, высокое небо, это безнадёжно! — Тургэн всем корпусом развернулся к брату. — Она что, глухая? Или просто недалёкая? Холтгор, поднимайся, мы едем домой! — он рванулся к выходу, но, заметив, что младший брат и не пытается встать, неуверенно затоптался у двери.

Холтгор медленно перевёл взгляд на Тургэна. Со стороны могло показаться, будто он впервые его увидел. Но, когда он заговорил, речь его звучала по-прежнему спокойно и монотонно.

— Ты можешь выйти, Тургэн. Арбалет оставь, — Холтгор кивнул на верстак. — Или вот что. Пойди поговори с хозяйкой, может, она позволит нам остаться на ночь в юрте. А лучше — на три.

— Ч-что… но зачем нам тут оставаться? — Тургэн недоумевающе вскинул брови. Он бросил ещё один косой взгляд на женщину у наковальни и шагнул к скамье, где сидел брат, протянув ему свою крепкую руку, чтобы поддержать под локоть, когда тот будет вставать. — Ты же сам прекрасно видишь, что она какая-то ненормальная? А вдруг она одержима злым духом? Или…

Всё.

Конь не останавливается.

Коня нужно убить.

— Тургэн. Выйди, — тихим, не терпящим возражений тоном произнёс Холтгор и, не поднимаясь с места, с холодной отчётливой властностью стукнул костылём об пол. — Иди к юрте. Жди. Это — приказ.

Тургэн отпрянул, словно от пощёчины. Краска медленно сошла с его скул, жила на челюсти мучительно дрогнула. Он с мгновение смотрел на младшего брата, и череда выражений промелькнула на его бледном лице. А затем, пряча взгляд, попятился к выходу непривычно нетвёрдой походкой, словно спотыкаясь о собственные ноги.

— Д…да, Холтгор-тушмэл. Слушаюсь, — выдохнул он. В его тоне не было холода или обиды — лишь странная обречённая горечь от осознания, что между ними разверзлась пропасть в виде этого звания. Тургэн был воином, Холтгор — командовал войсками.

Глядя ему вслед, Холтгор почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Он понимал, что нанёс брату рану, которой никогда не желал ему. Но… ситуация едва не стала критической. Так было нужно. Когда дверь захлопнулась, в наступившей тишине Холтгор постарался собраться с мыслями. Он в тот миг ещё не до конца осознал, что защитил не женщину, а сам принцип сопротивления. Принцип, по которому сталь, приняв удар, не ломается, а меняет свою структуру, становясь прочнее. Он отстоял её… нет, их обоих. Их обоих право существовать в той искривлённой форме, в единственно возможной для них, чтобы сохранить свою целостность. И это действие уже легло в основу одной большой теории, которую он, может, сам того не ведая, стремился доказать.

Следующая тактика была предельно ясна: от общей теории — к частному случаю. Теперь ему предстояло сделать свой ход и, посреди этой пыльной степной бури, захватившей её сознание, стать той самой вехой, от которой она сможет самостоятельно проложить свой путь заново — и вывести себя из хаоса. Это то, что он умеет. То, для чего существует Воин-на-Костыле. То, для чего существует Холтгор.

[1]Аил — группа юрт, принадлежащих одной семье или роду, небольшое кочевое поселение.

[2]Сэргэ — коновязь, ритуальный столб у юрты.

[3]Дархан — уважительное звание мастера-кузнеца, работающего с металлом на уровне искусства.

[4]Курултай — съезд, собрание представителей всех племён ханства, высший совещательный орган.

[5]Нойон — князь. Титул знатного человека, главы рода или племени.

Глава 2

Холтгор сдвинул брови к переносице. Сейчас ему было необходимо сосредоточиться на решении поставленной задачи. Взгляд его прищуренных глаз медленно переместился с женщины, замершей у горна — он заметил, что она начала встряхивать кистями рук — на дверь, за которой скрылся Тургэн. Он знал, что должен будет решить вопрос с братом — боль, которую тушмэл ему причинил, вырисовалась на его карте действий режущей глаза и сердце ломанной кривой… но сейчас его целью был не брат, а починка тамги. И эта линия вела его к этой женщине, чей способ работы успел вызвать в нём глубокое уважение. Это — тактическая цель. Её сбой в работе — препятствие. Его надо обойти или устранить. Холтгор неплохо разбирался в людях и обычно всегда знал, что им сказать. Но чаще — поставить их на место, чтобы они наконец-то дали ему пройти. Здесь — нужна иная тактика. Его взгляд замер где-то в центре кузни, прямо перед собой. Холтгор задумался.

Головоломка пока никак не складывалась, а ощутившийся на каком-то непонятном уровне разлад с Тургэном упрямо вмешивался в карту. Но Тургэн — другая цель, до неё он доберётся позже.

«Не могу же я выбежать сейчас и поговорить с ним! Неэффективный расход ресурса», — раздражённо подумал он. Сейчас состояние брата было сродни боли в ноге, которая постоянно заставляла его вносить коррективы в свои планы, но иногда… иногда её нужно было проигнорировать на определённое количество шагов.

«Боль всё равно никуда не денется. Как и Тургэн».

Приоритеты расставлены.

Теперь надо было снять напряжение и освободить свой ум от лишних данных. Холтгор шумно, с лёгким присвистом выдохнул, стараясь привести свои эмоции в порядок и отвлечь разум от болевых ощущений — не только физических. Очистить карту от лишней информации возможным не представлялось. Значит — чертим новую.

Холтгор, взяв костыль в руки, коснулся пола наконечником с лёгким стуком — «здесь: я, которому нужно дойти до цели».

Затем прочертил прямую линию по земляному полу и остановил её в новой точке — «здесь: кузнечных дел мастерица, которая потерялась в буре».

«Через бурю я не проберусь», заметил он. Устранить бурю — нельзя. Пройти сквозь бурю к той, что в самом её эпицентре — бессмысленно и неэффективно. Прямой путь невозможен. Значит — надо вывести её из бури. Задать направление.

«Какими средствами? Подать голос? Встать? Подойти к ней?»

Вариант прямого разговора он отбросил сразу — Тургэн уже показал на своём примере провальность данного решения. Слова усилят бурю. Встать и подойти? Худший вариант для них обоих — Холтгор интуитивно догадывался, что его вторжение в её пространство не спасёт ситуацию. Кроме того, этот ход будет ещё и будет стоить ему нескольких шагов. Слишком ценный ресурс для заранее обречённого манёвра.

Холтгор погнал мысли в разведку, снова переведя своё внимание на женщину. И тут он заметил, что её дыхание стало ровнее, хоть пока ещё и оставалось чуть судорожным. Её поза, только что окаменевшая и сгорбившаяся, словно в ожидании удара — немного расслабилась, плечи опустились. С некоторой скованностью, лишь на четверть поворота головы, женщина перевела взгляд в его сторону. На его костыль. Мышцы спины и плеч привычно напряглись, делая Холтгора неестественно прямым. Так бывало всегда, когда люди начинали пялиться на главное доказательство его увечности. Желание отдёрнуть костыль, убрать его в сторону, спрятать от её взгляда было почти физическим.

«Её взгляд!» — эта мысль первой вернулась из разведки. Доклад был чётким: «Жалости — ноль. Презрения нет. Интерес отсутствует». Как и до этого. Что же тогда? На что она смотрит?

И тут… озарение.

«Веха! Конечно! Она нашла ориентир!».

Его ум испытал торжество, но пока что это была лишь гипотеза. Надо подтвердить.

Холтгор провёл ещё одну черту, на этот раз медленнее и с сознательным утяжелением, ощущая ладонями, как наконечник подскакивает на неровностях земли. Но сам он глядел теперь не на линию — а на женщину. На её реакцию.

***

Когда Тургэн — тот, громкий — ушёл, тишина не вернулась. Звуки, обрушившиеся на Хуранцэцэг дождём, размывая свои краски и смешивая их с грязью, продолжали оседать ледяными липкими брызгами на её коже, пробираясь даже под её платье-тэрлэг, заставляя плечи сжиматься, чтобы хоть как-то защититься. Сквозь потоки этого дождя режущими ржаво-красными обрывками, выдернутыми из вороха неясных слов и криков, просачивалось «глухая, недалёкая… ненормальная!» — то, что, она знала, относилось к ней. Дыхание выбило из груди окончательно, Хуранцэцэг почувствовала тошноту. Отвращение к себе.

Пространство шло рябью. Она не могла разглядеть ни огня, ни наковальни, ни инструментов, ничего. Всё было мутными пятнами, от которых голова шла кругом. Она и сама казалась себе пятном. Мир растворялся, она проваливалась… нужно зацепиться. За что? Любая опора… ну хоть одна! Ну же, пожалуйста…

Ах, точно. Тело.

Хуранцэцэг затрясла кистями рук, сперва едва заметными, а затем резкими, быстрыми, рваными взмахами, словно пытаясь стряхнуть с них невидимую воду. «Руки… хорошо. Это ритм. Это мои руки и мой ритм. Не беспорядочный шум. Хорошо». Первая проверка контроля пройдена. Но гул, давящий, рокочущий — всё ещё здесь. Всё ещё сильный.

Дальше… Что дальше?

Звук.

Это выдох… шумный. Но — ровный. Ясный цвет. Серовато-голубой, пыльный, прозрачный. Едва заметный присвист внутри — жёлтая солнечная струнка. «Холтгор. У которого зелёный голос, когда он говорит. Хорошо. Я слышу его. Не только шум». Хуранцэцэг сосредоточила слух на Холтгоре. «Там не громко… Он не пялится на меня. Молча сидит».

Ещё звук. Тяжёлый земляной шорох, угольно-серый. Даже скрежетание. Но не хаотичное. Одна ровная линия. Выверенная линия.

И мир стал чётче. Понятнее. Гул немного отступил. Словно этот звук прочертил границу. Почти хорошо. Плечи немного расправились. Дышать стало возможно.

Теперь… теперь опора. Нужна опора для взгляда.

Звук, линия… По ней можно «идти» взглядом. Холтгор чертил по земле… костылём… «Костыль! Опора!»

Гул, оттеснённый в дальний уголок её слуха, окончательно смолк, осталась лишь тишина, наполнявшая пространство лёгким бархатно-синим звоном, который обрамляло по краям мерное тускло-багряное потрескивание огня. Теперь весь мир сузился до одного предмета в поле её зрения. Чёрное древко, гладкое, прямое… на нём были вырезаны узоры, напоминающие завитки ветра. Упорядоченный ритм, огибающий древко, поднимающийся вверх, повторяющийся каждые несколько рядов.

Хуранцэцэг кожей на затылке и шее ощутила, что Холтгор смотрит на неё. Но… нет, не так, как обычно на неё смотрят. Иначе. Это были не привычные раскалённые иглы, а… тёплое покалывание? Спокойное. «Я не ненормальная для него? И… не несчастная?». Ни жалости, ни страха, ни презрения. Холтгор изучал. Как она сама изучает прожилки в руде перед работой.

И снова… скрип по земле. Линия.

Мир вокруг снова стал обычным. В нём можно находиться. Хорошо.

***

«Сработало».

Теперь мастерица кузнечных дел выглядела успокоившейся. Холтгор понял, что буря миновала, но не спешил начинать разговор. Он лишь смутно догадался, что выбило женщину из колеи: вечно торопливый Тургэн в тот момент казался очень громким и непредсказуемым. Холтгора эти особенности его брата порой и самого выводили, особенно когда ему хотелось покоя и тишины после очередного курултая или военного совета, или даже просто долгой дороги, но здесь — не просто раздражение и боль. Здесь его старший брат буквально выбил почву под ногами у человека. Холтгор прикрыл глаза, восстанавливая картину того, как всё происходило.

«А вернул всё на место… мой костыль?»

Он скользнул взглядом по его чёрному отполированному древку, по рукояти, наконечнику… по линии на земле.

«Я прочертил… и что? Ах, это был звук! И, когда я ходил здесь, и она стучала молотком… стук молотка… мои шаги, костыль тоже стучит… ну конечно! Она использует такт! Вот, что для неё опора!»

Головоломка сложилась. Холтгор при ходьбе сам полагался на ритм — выбиться из него означало потерять равновесие и растратить силы.

«Итак, от моей походки есть хоть какая-то польза, — с неожиданной теплотой, вкравшейся в его привычную едкую усмешку, подумал он, а затем посмотрел на костыль и погладил пальцами рукоять. — Мы отличная команда с тобой, не правда ли?»

Женщина, наконец, посмотрела на самого Холтгора, воспользовавшись тем, что он переключил внимание. И тут он услышал её голос — немного сухой и резкий от долгого молчания:

— Ты… эм. Холтгор? — казалось, слова давались ей с трудом. — Ты… к отцу?

Холтгор перевёл на неё взгляд и осторожно кивнул.

— А ты — дочь Темучжина? — он старался говорить не слишком быстро или громко. Женщина тоже кивнула, взгляд её находился где-то на уровне холтгоровского плеча. — Я не удивлён. Ты знаешь кузнечное дело, — добавил он.

— Я не кузнец, — хмуро ответила она. — Но умею. Могу починить вещь.

— Хорошо. Как обращаться к тебе?

— Меня зовут Хуранцэцэг.

«…цэцэг». Вторая часть её имени заставила его вздрогнуть. Это было… его собственное имя — то самое, каким его звали когда-то давно. До того, как он стал Холтгором, «кривоногим», он был Цэцэгом.

— Цэцэг минь… мой маленький цветочек! — ласково звала его мать. А отец хмурился, качая головой.

— Не имя это для воина, Анударь, — ворчал он. — Не выдержит оно. Сломается. И кем он тогда станет? Вот у Тургэна — имя! «Быстрый» значит, «ловкий». Как и положено.

Холтгор поёжился, ощущая, как где-то за самым его сердцем расплескалось мучительное сладко-горькое зелье, которому место в детстве, а не здесь и сейчас. Цветок со сломанным стеблем — мёртвый цветок. То имя действительно сломалось вместе с его телом. Теперь он носил имя, которое выдержит что угодно, пусть даже само это имя тяжело носить. Имя, которое казалось другим насмешкой или оскорблением. Зато оно лучше всякого «Тургэна» доказывало ему, что он, Холтгор-тушмэл, человек несгибаемой воли. Насмешка или оскорбление, для него это имя было единственной правдой о себе.

Он поднялся на ноги и, хромая, приблизился к наковальне. Положив ладонь на покрытую окалинами поверхность, Холтгор занял такую позицию, чтобы рабочее место Хуранцэцэг оказалось между ними, будто стол переговоров.

— Хуранцэцэг, — его голос прозвучал тише, а оттого казался отчётливее, отразившись эхом от тишины кузни. — Мой брат был груб. Я извиняюсь за него. Но… нам нужна твоя помощь. Как мастера.

— Твой… брат, — выдавила Хуранцэцэг. — Что хотел? Я не слышала.

Холтгор внимательно посмотрел на её лицо, но Хуранцэцэг тут же отвела взгляд. Тогда он переключился на её руки. Сильные, крепкие руки, покрытые звёздочками шрамов от ожогов, их можно было бы назвать грубыми, если бы не её длинные тонкие пальцы, которые словно изначально были выкованы для работы со сложными мелкими деталями… её руки могли чувствовать мельчайшие колебания внутри сплавов.

— Есть… две задачи, которые нужно решить, — пояснил он, убедившись, что она готова его слушать. Он сделал паузу, наблюдая за ней. Она кивнула: «продолжай». — Ты починила удила. И вернулась к себе после бури. Я увидел, что ты умеешь восстанавливать связь. В обеих этих задачах связь нарушена. Но по-разному.

Он неторопливым движением высвободил из сумки арбалет Тургэна. У дорогого оружия главного ханского стрелка сточился кончик зацепа — теперь при взведении тетива ложится криво и соскальзывает от малейшей вибрации. Такое оружие серьёзно подводит своего владельца. Холтгор опустил арбалет перед Хуранцэцэг, стараясь сделать это бесшумно и расположить по той же чёткой линии, по которой были выровнены её инструменты. Хуранцэцэг с некоторым недоверием покосилась на Холтгора, но опять спрятала взгляд. Однако… она была спокойна. И всё же, Холтгор заметил в этом взгляде её неозвученный вопрос: «Ты только что учёл мои маршруты в своей карте?». Холтгор учёл. Осознанно. Теперь Хуранцэцэг посмотрела на арбалет. Не отстранённо. Взглядом мастера, которому принесли сломанную вещь. Она изучала предмет поломки, технику работы механизма. Она готова была перековать его.

— Как должно быть? — спросила Хуранцэцэг. Арбалет был для неё неизвестной вещью, но она задала самый точный вопрос, чтобы разобраться. Холтгор удовлетворённо кивнул, а затем провёл пальцем по оси арбалета и спусковому механизму.

— При взведении тетива должна натянуться. Арбалет готов к выстрелу. При нажатии крючка — её должно резко отпустить. Принцип как у тетивы лука. Только вместо руки — расчёт, — он наблюдал за реакцией. Хуранцэцэг снова кивнула, коротко и чётко. Тогда Холтгор показал на два выступа, чья роль как раз и заключалась в удержании тетивы в натяжении. — Поломка — здесь. Это зацепы. Они истёрлись. Причём, если один ещё может держать тетиву, то второй — уже совсем сдал.

Хуранцэцэг поднесла арбалет ближе к глазам, поворачивая механизм к свету. Холтгор после небольшой паузы добавил, невольно отметив, что голос его в этот момент и сам предательски дрогнул:

— Вся эта хитрость из дерева и стали держится на честности этих двух братьев-зацепов. Они вдвоём дают друг другу слово, что удержат тетиву. А сейчас один из них своё слово уже нарушил. Второй пытается удержать за двоих, но долго так не протянет. Доверие уже сломано.

«Тургэн… что сломалось между нами?»

Доверие, братское слово… неужели всё это было искалечено его, Холтгора, приказом?

— Несимметричный износ. На левом слизана кромка. Правый держит, но перегружен, — сказала Хуранцэцэг ровным, как линия, голосом. — Добавить металла и приварить. Смогу. Легко.

Он почти вздрогнул. Легко. Она говорила об арбалете. Но в его ушах это прозвучало как приговор: то, что выбивало у него землю из-под костыля, для её мастерского взгляда было рядовой поломкой, поддающейся ремонту. Добавить металла и приварить. Эта мысль была одновременно болезненной и дающей слабую, призрачную надежду. Холтгор кивнул, заставив себя отогнать эту параллель и вернуться к сути дела. Хуранцэцэг внимательно смотрела на его руки, уже готовая принять следующую задачу.

— Второе? — спросила она, и Холтгор, сосредоточившись на её взгляде и голосе, вернул свои чувства в равновесие. Он вынул из-за пазухи своего походного угольно-серого со светло-зелёной окантовкой дэли небольшой кошелёк из плотной кожи, затянутый шнуром, а из него с особой бережностью выудил тамгу хана Одгэрэла, завёрнутую в драгоценный и редкий для Тэнгэр Хэв бархат, и так же аккуратно и бесшумно опустил её на наковальню.

Тамга Одгэрэла была не просто металлической пластиной, а сплавом сошедшихся в союзе друг с другом элементов мира, который он поклялся хранить: степная земля — тёмная, почти чёрная бронза с лёгкой зелёной патиной, как старая полынь на рассвете; вечное небо — чистая медь, но поглотившая время, оттого не красная, а похожая на грозовой закат; и на стыке между небом и степью, у левого края печати — мерцающая звезда с семью лучами, вырезанная из железного метеорита, единственного материала, достойного быть символом самого хана… упавшая звезда, пойманная в металл. И трещина, зияющая посреди этого мира. Она прошла, подобно удару молнии, от звезды направо, словно отделив небо от степи.

— Тут — только трещина, — сказал Холтгор. — Смысл — не переплавить печать целиком, а заполнить её.

— Запаять, — нахмурилась Хуранцэцэг, поглаживая узор на тамге подушечками пальцев. — Три породы. Трещина — между, — она поднесла печать ближе к глазам Холтгора и указала ногтем на трещину. Её палец скользнул от звезды вдоль разлома. — Шов будет видно. Не скрыть.

Холтгор задумался. Мысль появилась почти сразу, но… как к этому отнесётся хан и его подданные?

— Значит… — медленно проговорил он, взвешивая своё решение. — Надо сделать так, чтобы шов дополнял узор, а не нарушал его. Смотри, трещина идёт от звезды… Что, если…

— Звёздный луч, — прошептала она.

— Это… возможно сделать так?

Хуранцэцэг ещё некоторое время вдумчиво рассматривала тамгу, вырисовывая указательным пальцем в воздухе замысловатые узоры. И, наконец, подняла голову.

— Да. Возможно. Вопрос — в металле. Надо изучить. Смогу.

Холтгора ответ устроил, и он озвучил срок, за который нужно управиться.

Хуранцэцэг повторила за ним одними губами: три дня.

И вдруг — её с таким трудом добытое спокойствие вновь перечеркнуло, точно трещиной на тамге. Дыхание, только что ровное, сорвалось, разлетевшись клочками неудавшейся карты, а пальцы вцепились в рукав, скрутив его ткань в тугой узел. Холтгор сдвинул брови. Взгляд Хуранцэцэг метался от арбалета к тамге, а от них — к инструментам, и ему стало ясно, что две задачи сразу, одна из которых не так проста, и короткий срок выполнения — это слишком много давления. Как застыть на краю шумного аила, зная, что его нужно пересечь, но понимая, как все пути заранее ведут к провалу: пойдёшь напрямик — и тебя собьют с ног заигравшиеся дети, двинешься в обход — расплатишься целой ночью острой боли в натруженной лодыжке, а остановишься — обречёшь себя на десятки сочувствующих взглядов… И гул голосов уже нарастает, требуя движения, но тело отказывается сделать даже шаг, ведь любой путь приведёт к неизбежному унижению.

***

«Ну что такое? — Хуранцэцэг мысленно разозлилась на саму себя. — С тобой впервые в жизни заговорили как с… мастером! Который хоть на что-то годится! А ты как всегда!»

Всё пошло не так. Только что — буквально только что — она на миг наконец-то ощутила себя чем-то большим, чем той странной, не от мира сего, дочерью Темучжина, о которой в аиле шептались, мол, дикарка, чей разум помутили духи гор… О которой в семье вздыхали, что она загубила свою красоту у горна. И которую никто не воспринимал всерьёз как кузнеца — лишь потому что она была женщиной, да ещё и молчаливой, неулыбчивой. Этот Холтгор… казалось, хоть кто-то, наконец, разглядел в ней мастерицу, которой можно доверить и сложный, тонкий механизм, и даже символ власти самого хана! Там, где другие видели изъян, поломку, Холтгор увидел её силу, её дар. Это было дыханием прохладного свежего ветра посреди задымлённой кузни. А она…

Она не знала, с чего начать.

Два предмета — печать и арбалет — лежали перед ней… Не задачи, а два полюса, между которыми — бездна.

Здесь — нарастить зацеп. Определить идеальные форму, размер, твёрдость… Будешь слишком осторожна и сделаешь меньше — тетива держаться не будет. Захочешь подстраховаться и усилишь — механизм может и вовсе сломаться от перегрузки. Тогда рухнет доверие стрелка, за ним — доверие заказчика, и, наконец, это хрупкое «мастер», которым её только что назвали.

Здесь — починить трещину в тамге. Три металла. У каждого — свой нрав, свой жар, своя память. Шов должен быть не шрамом, а частью рисунка, лучом упавшей звезды. Ошибка здесь — не просто брак. Это оскорбление. Знак её несостоятельности перед лицом самого хана… И перед собственным отцом. Конечно же, она узнала эту печать. Именно Темучжин выковал её, и она, ещё девочкой, своими собственными глазами видела, как он соединяет небо и степь в одно целое, и как железная слеза упавшей звезды сама становится звездой… Она не имела права осквернить символ! И если в случае арбалета всё упиралось в точный расчёт… то как можно вычислить красоту и измерить священность ханской тамги?

И всё это — за три дня. И время уже потекло холодной водой сквозь пальцы, а Хуранцэцэг словно забыла принести черпак к реке. Если она допустит даже небольшую ошибку — ей некогда будет её исправить: река убежит, высохнет. Значит, на ошибку тоже нет времени!

Она почувствовала, как немеют руки, которыми ей предстояло взять молот. Она мысленно попыталась представить привычный хват, и образ рассыпался: сожми пальцы — проверь баланс — замахнись — рассчитай точку удара — контролируй отдачу. Каждый маленький шаг, обычно сливавшийся в единый точный удар молота, разложился на десяток раздробленных команд, которые её тело отказывалось понимать. И даже сам процесс ковки, до слепоты привычный, как дорога от юрты до кузницы, от наковальни к горну, вдруг начал казаться Хуранцэцэг похожим на сложный, непонятный танец, в котором она не могла предугадать, где её внимание споткнётся о неверный звук, где мысль не почувствует опоры…

«Не могу… не получается! Как… как мне всё успеть? Где здесь начало… за что взяться? — в немом отчаянии думала она, и руки её сами собой начали перебирать инструменты на наковальне, словно наугад подбирая ключ к выходу из хаоса. — Ну же… может, я просто найду нужный? Сейчас я найду и пойму, что делать…»

И только её дрожащие пальцы коснулись рукояти молоточка, как в её поле зрения появилась смуглая рука Холтгора. Медленным, уверенным движением он взял сначала арбалет, а затем и тамгу. Без спешки, без слов. Он просто убрал их.

Хуранцэцэг почувствовала себя так, будто он этим своим спокойным жестом просто взял и сметнул с наковальни само её сердце, оставив её наблюдать, как оно падает на землю и разбивается вдребезги.

«Отлично! Он понял, что я бесполезная! Он увидел, что я… глупая, как и сказал его брат, — с досадой подумала Хуранцэцэг. — И сейчас он развернётся и уйдёт… И всё».

Она боялась подвести не Холтгора… она боялась подвести саму себя. Ту версию себя, которую он на мгновение увидел и признал. И… что теперь? Конец? Сейчас это казалось не просто неудачей. Это было окончательным подтверждением тому, что она — ошибка. Что единственная дорога в её жизни, где она была мастером, а не странной, одержимой, неправильной, закрыта для неё. Навсегда.

Но Холтгор не развернулся и не ушёл. Не изменяя своему неторопливому коричневато-серому ритму, он обошёл наковальню по кругу и с той же выверенной аккуратностью расположил арбалет с одного края, а тамгу — с другого, освободив между ними тёмное прохладное пространство. И от этого пространства тихим малахитовым эхом отразились его слова:

— Твоя первая цель, — заговорил он, и в его голосе она не услышала ядовитой примеси оранжевого раздражения или кисло-белого беспокойства, какое она часто наблюдала у других людей, когда реагировала «не так», когда становилась слишком медленной или растерянной. Его голос по-прежнему оставался спокойным и ровным. — Арбалет. Ты уже знаешь его принцип работы. Деталь небольшая. Красота исполнения значимости не имеет. Главное, чтобы выполняло функцию — держало тетиву. И спускало её при нажатии рычага. Это — сегодня.

«Хорошо, ладно… теперь это выглядит просто».

А его взгляд тем временем скользнул к тамге.

— Тамга — следующий шаг, — Холтгор вернулся к скамье, но остался стоять на ногах. — Маршрут до цели — дольше. Поэтому — разбиваем на два дня. Завтра ты изучишь сплавы и продумаешь узор. Послезавтра — сделаешь шов, — он всё-таки сел, отложив костыль в сторону с глухим пыльным стуком. — Я буду здесь. Если нужен взгляд со стороны — покажи.

Только что казавшиеся онемевшими и тяжёлыми пальцы Хуранцэцэг слегка дрогнули, словно сами собой потянулись к нужному инструменту. Или, точнее, словно были готовы выполнить первое, самое важное действие: очистить рабочее место для нового дела. На наковальне по-прежнему лежали удила и лишние инструменты, которые больше не нужны. Их нужно убрать. Это она и сделала: инструменты — на их законное место на верстаке, удила — на крышку сундука у скамьи, чтобы забрать их позже. Каждое из этих действий было знакомым, успокаивающим ритуалом. Она наводила порядок не только на наковальне, но и в собственных мыслях.

Подготовив место к работе, Хуранцэцэг окончательно успокоилась. Она почти неосознанно бросила быстрый взгляд на Холтгора, будто сверила свой приведённый в норму ритм с его тихой неподвижностью, и уже собиралась было приступить, как услышала звук шагов, стремительно направляющихся к двери кузни. Она узнала уверенную походку Алтанцэцэг — старшей сестры. Но, судя по тому, как её частые шаги отбивали яркую цветочно-розовую дробь, та была чем-то обеспокоена… и даже рассержена? Рядом с ней широкими красными шагами летел Тургэн. Холтгор тоже услышал шаги и, прислонившись спиной к стене, медленно повернул голову к двери. В уголках его прищуренных глаз собрались тонкие морщинки — словно он пытался предугадать, что за намерение подгоняет идущих.

Дверь с хрипло-жёлтым треском отворилась, и Алтанцэцэг вбежала в кузню, сразу занимая всё пространство своей энергией, будто выдавливающей воздух из жаркой кузни наружу. Она встревоженно оглядела Хуранцэцэг с головы до ног, а затем обернулась к Холтгору и Тургэну, который уже занял сторожевую позицию рядом с братом, и его раздражающее дыхание перекрыло золотисто-зелёную тишину Холтгора.

— Хуранцэцэг! Ох, горе ж ты моё… — голос старшей сестры заполнил кузницу оттенками розового и оранжевого, похожими на приторно-сладкий запах того густого липкого сиропа, что привозят с южных базаров. Она подбежала к наковальне, небрежно сдвинув в сторону арбалет и несколько инструментов, и, наклонившись близко к уху Хуранцэцэг, обжигающим шёпотом запричитала: — Ну что ты опять натворила? А? Опять я про духов, про одержимость выслушивала… Краснеть за тебя пришлось! Ну почему ты не можешь быть как все? Хоть слово сказать, когда с тобой говорят?

Хуранцэцэг холодно посмотрела на сестру исподлобья.

«Потому что со мной не говорят, а кричат на меня!», мысленно огрызнулась она, но ничего вслух не сказала, лишь бросилась поправлять инструменты, которые сестра смела своей неуклюжей рукой, внеся хаос в только что установленный хрупкий порядок. Алтанцэцэг тем временем обернулась к гостям.

— Вы уж простите её, она у нас немного… не как все, вот и… — заискивающе начала она, но её слова оборвал глухой стук. Холтгор, не дослушав, упёрся костылём в пол и с усилием поднялся. Алтанцэцэг, смешавшись, следила взглядом за тем, как он молча, с неизменной своей неспешностью, прохромал к сундуку у скамьи и подобрал с крышки починенные амгай, осторожно перебирая работу Хуранцэцэг изящными пальцами. Хуранцэцэг уже успела заметить, что пальцы его левой руки менее гибкие и более узловатые, чем на правой — видно, сказывались долгие годы использования костыля. Зато правая рука его всегда находилась в движении — во время разговора он активно ею жестикулировал, чертя в воздухе одному ему ведомые траектории, а когда молчал и размышлял, пальцы отстукивали на любой поверхности быстрый, чёткий ритм.

— Да, вы совершенно правы, — сказал он, не глядя на Алтанцэцэг. Всё его внимание, казалось, было поглощено насечками на грызле. — Она не как все. Потому что не всякий человек способен выполнить такую точную и тонкую работу, требующую глубокой концентрации…

Он сделал паузу, будто проверяя баланс фразы, и наконец поднял глаза — но не к Алтанцэцэг, а к Тургэну.

— …Особенно когда в его мастерскую без спроса врываются двое бестолковых незнакомцев и лезут под руку, — он мягко, почти по-мальчишески улыбнулся, ища что-то взглядом в лице своего брата. Но Тургэн не глядел на него — его лицо оставалось непроницаемым, взгляд упёрся куда-то в пол. Уголки губ Холтгора еле заметно дрогнули, и он быстро, почти торопливо, отвёл глаза. Неловкость окрасила воздух вокруг холодным, дождевым цветом, смазав привычную зелень его уверенности. Наконец он обратился к Алтанцэцэг. — А вы, уважаемая хозяйка, должно быть, ей сестрой приходитесь?

— Да, да, — закивала она, а потом инстинктивно подалась вперёд, когда Холтгор шагнул ей навстречу, словно хотела подхватить его под локоть, если тот пошатнётся. — Хуранцэцэг… не нагрубила вам? Не обидела? Она не всегда понимает, как вести себя с людьми, а вы тем более… ну… — она замялась, вцепившись повлажневшим взглядом в его костыль, и, не в силах произнести застрявшее где-то в горле слово, вздохнула странным белёсым вздохом, покачав головой.

«Тем более»? Что ещё за «тем более»?

Хуранцэцэг нахмурилась. Почему её сестра разговаривает с ним этим бежевым войлочным голосом, будто с больным ребёнком или дряхлым стариком? Он молод. Здоров. Его ритм ни разу не сбился. Он работает. Что не так?

Она в упор не видела в действиях сестры никакой логики. Всё, чем Холтгор отличался от остальных — костыль, но он был действующей частью его механизма, идеально-отлаженного механизма. Это арбалет был сломан, а не Холтгор. Поведение Алтанцэцэг оставалось для неё загадкой.

— Что ж, я соглашусь, что для ханского советника… — Холтгор выделил эти слова особенной интонацией, стальными вкраплениями влившейся в его монотонную зелёную речь. — …приём не самый торжественный. Я непременно отчитаюсь хану о том, что меня встретили без цветов и музыкантов, и даже ни разу не поклонились! — теперь в его голосе сверкнули насмешливые золотые искорки. Холтгор весело подмигнул Хуранцэцэг, и она с ядовитым удовольствием отметила, что сестра так и застыла, разинув рот, а взгляд её забегал из стороны в сторону. — Однако, дела государственной важности не терпят отлагательств. Позвольте мастерице приступить к работе. А у меня к вам есть кое-какая просьба. Обсудим на воздухе?

Холтгор, отбивая бодрый такт своим костылём, захромал к двери, взмахом правой руки пригласив Алтанцэцэг и Тургэна последовать за ним. И, только за ними скрипнула дверь, тяжёлая липкая пелена, повисшая в кузне, наконец растворилась, оставив после себя лишь запах угля и прозрачную ясность предстоящей работы.

Глава 3

— Мы всегда рады принять у себя такого важного гостя, уважаемый тушмэл, — почтительно проговорила Алтанцэцэг, на щеках которой всё ещё алел румянец после жары кузни и недавнего смущения. — Конечно, Тургэн-багатуру найдётся место в юрте! Но вы уверены, что хотите ночевать в кузнице? — на её лице вновь промелькнуло выражение искренней озабоченности. — Это, знаете, так неудобно…

— Я и сам — неудобный гость, — заверил её Холтгор. — К тому же… дело, которое меня сюда привело, требует моего постоянного контроля — таков мой долг перед ханом. Поэтому я прошу у вас, любезная Алтанцэцэг, как у старшей в доме в отсутствие Темучжин-дархана, позволения на эти три дня считать кузницу моей походной ставкой. Это будет… честью для меня — ночевать у очага самого Темучжина. Это место, где рождается сталь для всего Тэнгэр Хэв. Мне как советнику важно понимать, на чём держится мощь ханства… и, если вам будет это не в тягость, я буду безмерно вам благодарен за такую возможность! — он уважительно склонил голову перед хозяйкой. Вся недавняя обеспокоенность окончательно улетучилась из глаз Алтанцэцэг, и, преисполненная гордости за свой род и собственное участие в столь значимом деле, она тут же распрямилась и, как и при первой встрече, важно подпёрла руками бока, готовая взять на себя любые хлопоты.

— Дело хана не может быть в тягость! — заявила она, широко улыбаясь. — Я сейчас же приготовлю большой ужин в честь наших почётных гостей!

Алтанцэцэг, расправив полы своего дэли, поспешила к юрте. Холтгор, глядя ей вслед, еле заметно выдохнул, позволив себе наконец чуть сгорбить напряжённые плечи и перенести больше веса на костыль, разгружая больную ногу. Ветер, принесённый со степи, уже дышал вечерним холодом.

— Что ж, вот мы и уладили этот вопрос, — с нарочито-беспечной удовлетворённостью сказал он, обернувшись к Тургэну.

Но старший брат и не взглянул на него. Его взор был устремлён куда-то вдаль, словно тот высматривал что-то между вершинами Уур-Хада. Но по стиснутым кулакам и напряжённой челюсти Холтгор догадался, что брат вовсе не наблюдает за птицами и не любуется облаками.

— Тургэн? — осторожно позвал его Холтгор, сделав полшага к брату. Сухая, только выбившаяся из-под снега степная трава с лёгким шелестом склонилась под его сапогом.

— Я… расседлаю коней, — хрипло выдавил Тургэн и, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал вверх по склону холма, к сэргэ. Его тяжёлые гуталы[1] оставляли глубокие следы в проталинах. Холтгор растерянно замер на месте. Он понимал, что должен немедленно поговорить с братом, но как к нему подступиться?

«Я сильно его обидел, — с раскаянием подумал он. — Может, стоит дать ему время?»

Холтгор задумчиво сложил ладони на обтянутом мягкой кожей набалдашнике костыля, отстукивая пальцами по нему бессознательный ритм. Его взгляд, привыкший высчитывать дистанции, уже измерил разрыв между ними с учётом разницы в скоростях, и Холтгор привычно закатил глаза, как делал всегда, когда Тургэн куда-то нёсся, очертя голову.

«Ладно, будет тебе время, пока я до тебя доковыляю! Не думай, что так легко избавился от меня!» — и, поудобнее перехватив костыль, он решительно двинулся вслед за братом. Это был не тот разговор, который можно было откладывать и дальше. Если рану не обработать — схватишь заражение крови. Тем более, Холтгор лично был в ответе за эту рану.

Когда Холтгор, запыхавшись после подъёма, подошёл к сэргэ, Тургэн уже заканчивал возиться с первой лошадью — лошадью Холтгора. Он только что снял массивное седло с высокой спинкой и бережно убрал в сторону, прислонив к столбу, а теперь принялся расстёгивать пряжки подпруги. Холтгор остановился на небольшом расстоянии от брата, не решаясь вторгнуться в его пространство, и только стукнул костылём чуть сильнее обычного, чтобы привлечь внимание. Тургэн не обернулся, лишь на мгновение поднял голову, но тут же снова вернулся к работе.

Холтгор молча наблюдал за руками брата. За грубыми, могучими руками воина, которые, ухаживая за живым существом, действовали с удивительной, почти болезненной нежностью. Наконец Холтгор заговорил, давая простым словам проложить первую, узкую тропинку к Тургэну:

— Кони устали с дороги, — с мягкой улыбкой заметил он. Голос его прозвучал тише, чем он рассчитывал. — Три дня — хороший отдых для них.

Тургэн неопределённо кивнул, не поднимая глаз на брата. Тогда Холтгор всё же сделал ещё несколько шагов — теперь от Тургэна его отделяло лишь расстояние протянутой руки.

— Тургэн, я… поступил неправильно, — сказал он, и шёпот его казался не громче вечернего ветра. — Не в том, что сказал тебе уйти. Так было нужно… ты сам видел. Я был неправ в том, как я это сделал.

Он замолчал, разглядывая загнутые вверх носки своих сапог и выхваченные тусклым солнечным бликом царапинки и потёртости на стальном наконечнике костыля. Воздух между братьями сгустился, и лишь по замершему на мгновение вдоху Тургэна Холтгор понял, что он слушает.

— Я превратил тебя из брата в подчинённого… Этому нет оправданий, — он крепче сжал рукоять костыля, так, что запястье дрогнуло, словно эхо его сбившегося голоса. — И всё же… прости меня. Я причинил тебе такую боль…

Тургэн наконец поднял голову, и в его взгляде — широко распахнутых, блестящих от подступившей влаги глазах — Холтгор прочитал не гнев и обиду, а смутное, недоумённое облегчение, смешанное с таким жгучим стыдом и страхом, что внутри у него всё съёжилось.

«Это он чувствует себя виноватым! — пронзила Холтгора тревожная догадка. — Но почему? Он имел право злиться на меня…».

— И это ты просишь прощения за боль? — сдавленно прошептал Тургэн, словно не веря тому, что услышал. — У меня?!

В голосе брата было столько неподдельного изумления и какого-то детского ужаса, что Холтгор даже отпрянул. Сердце его сжалось, когда он вспомнил.

Он уже видел этот взгляд у Тургэна однажды. Не просто похожий. Точно такой же.

Он видел его на лице мальчишки, который стоял над ним, лежащим в земляной пыли, сжимая его руку, словно цепляясь за последнюю надежду.

— П-прости! Прости меня! Цэцэг, умоляю, прости меня! — из горла Тургэна вырывался надрывный плач, его не по годам широкие плечи сотрясались мелкой дрожью. — Слава небу… слава небу, ты живой…

«Что… только что произошло? Почему он… так напуган? За что он извиняется?» — обрывочные мысли метались в голове Цэцэга.

Он с огромным трудом повернул голову вбок, и взгляд его упал на неподвижную тушу Салхи. Из тёмного пятна на его лбу торчало оперение стрелы.

«Конь Тургэна… что случилось?»

К ним уже бежал отец, а за ним — один из его нукеров[2], ещё не опустивший лук.

— Я не думал, что всё так будет! Я не хотел! Прости! — Тургэн захлёбывался рыданиями, слёзы текли по его грязным щекам, капая на руку Цэцэга. — Ты только держись, ладно? Всё будет хорошо… всё будет хорошо…

Цэцэг, потирая ушибленную голову, попытался приподняться на локте… и в тот же миг его левую ногу, всё ещё зажатую в стремени, пронзила раздирающая боль, всколыхнувшая мир вокруг белым пламенем и вышедшая жутким хриплым воплем из его горла.

Осознание выбило из Холтгора весь воздух. Он-то думал, что ранил брата своим высокомерием…! А Тургэн… двадцать лет жил с этим — с этим. Нёс нагрузку за двоих, молча.

И сегодня в кузне… выходит, Холтгор своим приказом ударил не просто в их братские узы. Он ударил в самую больную рану и самый глубокий страх Тургэна — страх, что брат ненавидит его.

— Мы же братья, Тургэн, — медленно проговорил он, тщательно подбирая каждое слово, но все слова выходили слишком кривыми, слишком наивными для такой раны. — Там, в кузне… ты ведь послушался моего приказа не как подчинённый. Это была… верность брата, за которую я… — он запнулся, не в силах найти достойное слово. — …благодарен.

«И он всё это время винил себя за тот случай? — к горлу Холтгора подступил болезненный тяжёлый ком. — Мой бедный, глупый братишка! А я… что я за слепой идиот, раз не видел этого?!»

— Я высоко забрался, стал советником, — продолжил Холтгор, заставив себя улыбнуться, и устремил взгляд в седые просторы степи, проглядывающие между тесным рядом юрт. — А где бы я был, если бы мой дурацкий старший брат не поднимал меня каждый раз, когда я падал?

— Холтгор… больше ничего не говори, ладно? — прохрипел Тургэн, отчаянно тряхнув головой. Отвернувшись, он грубо провёл ладонью по щеке, смазывая мокрый след от слезы.

— Понял! Молчу, — Холтгор кротко кивнул, и уголки его губ слегка дрогнули уже от искренней улыбки, той самой, что родом из почти забытой детской нежности.

Они оба замолчали, отдавшись усталой, но тёплой совместной тишине, и провожая глазами солнце, которое медленно опускалось всё ближе к горам, проливая на округлые силуэты юрт своё жидкое золото. На душе у Холтгора стало и легче, и тяжелее — теперь он принял на себя новую, более громоздкую ношу взамен прежней: стыд за двадцать лет слепоты… за всю ту незамеченную боль, съедавшую брата изнутри.

— Ты бы… не стоял так долго, — наконец пробурчал Тургэн, бросая на Холтгора быстрый взгляд, в котором мелькнула с трудом скрытая тень беспокойства. — Опять нога заноет. Холодно же.

— Да, пожалуй, — задумчиво протянул Холтгор, прислушиваясь к ощущениям в кости, которая действительно отдала знакомым глухим зябким гулом, предвещавшим непростую ночь. Всё-таки весна ещё не вступила в свои владения окончательно. — И ты… долго не рассиживай на ветру. Простудишься.

— Я только напою коней, и всё.

— Тогда я жду тебя в юрте, — Холтгор отстегнул от обвеса на поясе свой ятаган — не идти же в гости с оружием! — и протянул его Тургэну. Тот, кивнув, убрал его в одну из дорожных сумок, сложенных рядом с сёдлами. — Не опоздай к ужину! — напоследок бросил он, а затем развернулся, чуть поморщившись, когда первый шаг отозвался привычной короткой вспышкой боли, и медленно похромал к их временному приюту.

— Да я ещё быстрее тебя прибегу, — добродушно съязвил Тургэн, глядя ему вслед. Теперь его голос звучал так же, как и всегда.

***

— Не пойду, — резким сухим тоном сказала Хуранцэцэг, не отрывая взгляда от крошечной бронзовой оси, которую она только что извлекла из спускового механизма арбалета.

Алтанцэцэг возвела страдающий взгляд к потолку кузницы.

— Что значит «не пойду»?! У нас гости! От самого хана! Прояви уважение и поужинай со всеми.

«Именно поэтому и не пойду! Там будет этот шумный Тургэн, ещё и с тобой в придачу! И вообще, я не успею в срок, если буду тратить время на пустую болтовню и все эти… игры в вежливость!»

— У меня работа, — отрезала Хуранцэцэг, кивнув на разобранный арбалет. — От этих гостей.

— Работа у неё, ты погляди! — фыркнула сестра. — Тебе просто случайно повезло, что эти твои железки заинтересовали кого-то важного! А ты уже загордилась вся! Так вот, знаешь что, моя дорогая? Даже если ты такая талантливая, без умения себя вести никому ты не нужна!

Хуранцэцэг ничего не ответила. Последовательно выложив две бронзовые оси и извлечённые из колодки шептало и рычаг на кожаную подкладку, Хуранцэцэг подняла руку и недвусмысленно показала пальцем на дверь.

— Ой, ну и сиди здесь одна! — Алтанцэцэг вышла, от души громыхнув дверью, так, что разложенные на верстаке детали подпрыгнули, нестройно и резко звякнув неприятным золотистым звоном.

«Ну и отлично. Мне же и лучше!», злобно подумала Хуранцэцэг, взяв в ладонь рычажок со сточенным зубцом и крепко сжав его длинными пальцами, чувствуя холод металла в руке. А затем поднялась и подошла к дымовому окошку, поднеся деталь к ровному, холодному свету весеннего неба.

Хашинская сталь. Что ж, по крайней мере этот металл ей знаком, и у неё остались запасы, которые отец привозил с южных базаров. Значит, будет, чем наращивать.

Наклёп. Левый зубец зацепа не просто стёрся, но и смялся под тысячей ударов тетивы. Но это сделало его прочнее… сделало бы. Если бы не…

Сетка микротрещин. Хуранцэцэг не увидела их, но почувствовала подушечкой пальца. Если их оставить, то под новой нагрузкой они расползутся дальше. Значит, наклёп тоже придётся убрать. Это — мёртвые части металла. Надо освободить живое под ними.

Она вернулась к верстаку, рука сама потянулась к надфилю.

В ушах всё ещё ядовито-розовыми брызгами звенел противный высокий голос сестры, но Хуранцэцэг постаралась сосредоточиться на детали.

Короткие, точные движения от себя, почти не дыша, срезая омертвевший, отдавший своё слой, до тех пор, пока чистый, ровный металл — без грязи, без окалины — не открылся её взору.

«Наоборот спасибо бы сказала, что я её хотя бы не опозорю на этом ужине!»

Плечи Хуранцэцэг сами собой подтянулись к ушам, но она, поймав себя на этой старой детской защите, с усилием заставила их опуститься — это её кузница, её мир. А ужин, гости… Она уже знала наперёд, что было бы. Этот Тургэн спросил бы у неё какой-то совершенно непонятный вопрос, к которому она не готова. На который надо ответить как-то… правильно. Но этих правил никто не объясняет! Это какая-то глупая игра, в которую играют люди, желая соблюсти выдуманные ими «приличия». Хотя могли бы просто говорить, что думают. Это было бы искренне. Почему они просто не могут быть искренними?

Она отложила надфиль, выровняв его по линии с остальными инструментами. Теперь — металл. Отец припрятал хашинскую сталь в сундуке, в самом маленьком отделе… Да, вот и она! Завёрнутая в ткань пластина-заготовка, которую Темучжин когда-то отковал из обломков хашинского меча в надежде сделать что-то особенное для дочери. Но так до сих пор ничего и не придумал и просто отдал ей, как есть. «Вот и пригодилась».

Хуранцэцэг унесла пластину и деталь с зацепами на наковальню. Взгляд её упал на оставленную там же тамгу.

А ведь Холтгор тоже хорош! «Тушмэл». Как она должна себя с ним вести?

Хуранцэцэг, когда он показал ей эту печать, конечно, поняла, что он не «кто-то». Он — Тот, Кому Доверили Символ. Он был значимым.

Но «советник»..?

Она поднесла стальную пластину к точильному камню и чиркнула, высекая густой сноп коротких светло-жёлтых искр. Высокоуглеродистая. Та самая. Подходящая.

Значит — в огонь. Как нагрелась — на наковальню. Короткий удар — отколоть уголок размером с ноготь. Остальное — убрать.

А в горн — деталь с зацепом.

И ждать. Наблюдать. Чувствовать.

Горячий воздух задрожал перед лицом Хуранцэцэг, опаляя светлые брови. Обломок налился багряным… затем — алым… оранжевым… жёлтым…

Тот самый «советник», которого отец обсуждал со своими знакомыми? Загадочный тушмэл-хромец с его реформами, от которых не знаешь, чего ждать — блага или бед? Грозный Воин-на-Костыле, который принёс ханству победы во многих битвах? И это всё — он? Тот человек с выверенным ритмом, похожим на её собственный? Тот человек был понятен, предсказуем… а значит, безопасен. Он не вносил хаос, а упорядочивал его. Тушмэл же — это что-то из мира курултаев, интриг, шума, негласных правил. Непредсказуемого, непонятного мира. Указы, поклоны, правильные взгляды, правильные жесты… Но здесь, в кузне… Холтгор не указывал. Не требовал соблюдать правил. Всё, что он говорил ей — не было какой-то унизительной уловкой. Он просто озвучивал факты… объяснял задачи… Словно и не вёл никакую игру вовсе. Это вообще возможно?

Хуранцэцэг нахмурилась. Шаблоны не сходились.

«Так кто же он на самом деле?»

…Белым. Шёпот металла разливался песней.

Она вытащила деталь из огня и приложила к ней обломок. Тот заскользил, не желая прирастать. Значит — подуть. Сбить окалину. Ещё раз. И ещё.

И — контакт.

«У меня нет правил игры для „советника"».

Вдох. Прицел. Выдох. Удар.

Из-под молотка вырывается тонкий, высокий, серебряный звук. И присадка встаёт на место, будто всегда здесь и была. Ещё удар. Ещё.

Вдох. Прицел. Выдох…

Через минуту шва нет. Есть монолит.

Теперь — формовка. Пока горячо.

Хуранцэцэг не понимала, как играть в эту игру. Все эти правила… казалось, все остальные уже родились со знанием, как надо. Когда нужно сказать «вы», а когда — перейти на «ты». Когда нужно улыбнуться, когда нужно заговорить, а когда — замолчать. Люди просто… чувствовали это, где-то на уровне инстинктов. А ей приходилось, наблюдая за ними, словно изучая поведение муравьёв в муравейнике, заучивать наизусть все реакции, все дежурные фразы. Например, она с горем пополам запомнила, что на вопрос «как дела?» не нужно на самом деле перечислять, как у тебя дела — что вот, отец уехал, и ты чувствуешь себя неуютно, когда его нет, или что ты выдержала шумовую перегрузку и теперь тебя ждёт непростая, но интересная работа с редкой хашинской сталью, которая так красиво поёт… нет, всё это никто не хочет слушать! Все ждут от тебя только одного ответа: «всё хорошо, спасибо». Правда это или нет — всё равно.

Несколько точных ударов — и у левого зацепа есть форма. Не совсем та, что надо. Правый — эталон. Левый — теперь выше и острее.

Хуранцэцэг опустила деталь в воду, на мгновение, чтобы сбить жар. Сбросить собственное напряжение. Выдох — густой, как поднявшийся пар — почти в тон шипению металла в воде.

Она поднесла получившийся зацеп к глазам. Зубец ещё грубый — надо обтесать. Убрать лишнее. Вернуть симметрию. Впереди — долгая, монотонная, ювелирная работа.

…И сказать это «всё хорошо, спасибо» с интонацией… особой. «Правильной». Но даже если Хуранцэцэг это запомнила, то всё равно с трудом понимала — зачем? Зачем спрашивать то, что тебе на самом деле не хочется знать? Зачем тратить звук, время, дыхание на пустоту? Или, что ещё хуже, на ложь. И самое горькое и обидное… когда она спрашивала об этом у сестры, та лишь отмахивалась. «Ну что тебе не понятно?! Просто делай как все, и всё!» — единственное, чего от неё можно было добиться.

«Просто будь нормальной».

Хуранцэцэг, чувствуя ком в горле, замерла на мгновение. Пальцы, всё ещё сжимавшие надфиль, побелели. Она резко поднялась и, с усилием разжав ладонь, отложила инструмент.

И вышла из кузни.

За работой она не заметила, как опустился вечер. На потемневшем небе, ещё хранившем на западе бледное крыло улетающего за горы заката, загорались первые звёзды. Тоненький серп луны, острый, как отточенный ятаган, уже повис на туманном поясе неба. Свежий ветер запутался в её серебряной, как луна, косе, и скользнул по разгорячённым от жара кузни и собственной вязкой досады щекам, медленно остужая их.

Глаза, которые ещё щипало от дыма и угольной пыли, тут же подёрнулись влагой от холода и ветра. Хуранцэцэг сморгнула — и по щеке скатилась одинокая капля, возвращая взору ясность. Возвращая взору звёзды.

Они складывали в небе чёткие, выверенные узоры. Не те странные каракули без ритма, что люди чертят своими разговорами, а…настоящие. Звёздам не нужно было притворяться. Они вели свой медленный, почти невидимый танец, каждая на своём месте, в своём ритме. И никто не упрекал их за то, что они не улыбаются, не кланяются, не желают «приятного вечера». Они просто молчали и мерцали — и в этом было всё их общение. Достаточное. Полноценное.

Из приоткрытой двери юрты всё ещё доносились едва слышные разговоры — громко и резко говорил Тургэн, Алтанцэцэг отвечала ему звонко и хлопотливо. А остальные голоса сливались в неразборчивый многоцветный гул.

Но сейчас в этот отдалённый рокот многоголосья вплеталась ещё одна тоненькая тёмно-зелёная ниточка звука. И этот звук, даже заглушённый рыхлым снегом и размякшей землёй, нельзя было не узнать. Он с утра оставался под её кожей, управляя дыханием, ведя за собой, как путеводная нить.

Стук. Шорох. Шаг.

***

В юрте Темучжина было тепло. Но согревал её не только огонь в очаге. Запахи бараньего жира, кислого кумыса, шум хозяйской суеты и громких весёлых разговоров — всё это наполняло теплотой не только дом, но и сердце Холтгора.

Он, откинувшись спиной на решётчатую стену, сидел на полу во главе массивного низкого столика — прямо напротив входа, на почётном месте. Отсюда было видно всё: деревянная дверь, выкрашенная в голубой и разрисованная причудливыми узорами цветных облаков; в центре, между двумя опорными столбами, полыхал очаг, над ним в казане булькало рагу…

— Вы уж простите, тушмэл, за скромный приём! Не ждали мы таких важных гостей и не успели приготовить ничего особенного, — Алтанцэцэг расставляла на столе пиалы с ароматным бухлёром. — Но всё равно, чувствуйте себя, как дома! Вот баранина, вот лепёшки свежие, кумыс…

Холтгор наблюдал за её руками. Пиала, пододвинутая к нему, звякнула о столешницу, едва не расплескав наваристый бульон. Быстрые, уверенные, свободные движения резко контрастировали с той манерной осторожностью, которую Холтгор привык видеть в родительской юрте.

«Нет, как дома я себя здесь не почувствую, — усмехнулся он. — Здесь… по-человечески».

За столом, помимо Холтгора, сидели, принарядившиеся к ужину, муж Алтанцэцэг — грузный добродушный Бат, и Баяр, паренёк лет шестнадцати — единственный сын и младший ребёнок Темучжина. Голубая дверь скрипнула — и под свод юрты вошёл Тургэн, пригнувшись под низкой притолокой. Коротко кивнув хозяйке и жильцам, Тургэн прошествовал к концу стола и занял место справа от Холтгора. Баяр во все глаза уставился на вошедшего с неописуемым восхищением. У стены между сундуками угадывалась детская подстилка, и Холтгор заметил маленького мальчика, который, коснувшись пальцем пухлой розовой губы, с робким любопытством разглядывал гостей из своего уголка.

— Это сынишка наш, Солонго, — Бат, проследив за взглядом Холтгора, широко улыбнулся, и его добрые, весёлые глаза превратились в две узкие щёлочки, скрывшись за полными щеками. — Смышлёный мальчуган!

— Смышлёный, — подтвердил Холтгор, улыбнувшись с непривычной теплотой. — Видно, что всё ему любопытно. Хорошая черта. Такие потом лучше всех понимают, как мир движется.

Бат даже раздулся от гордости.

— Вы-то, как советник, вижу, знаете, о чём говорите, — сказал он, размешивая ложкой свой бухлёр. — По степи-то много ездите… Мы, Ирвэсы, же почти не кочуем. А степь как движется — понимать её надо, чтобы кочевать так.

— Ваше племя понимает степь по-своему, — задумчиво проговорил Холтгор. — Не кочевьем, так рудой. Вы и горы понимаете.

— Не-е, это Темучжин наш понимает! Он тоже мужик у нас умный, — рассмеялся Бат. — Я-то обычный скотовод. Мне — лишь овец куда погнать и в какое время…

— Значит, вы понимаете движение овец в степи, — пожал плечами Холтгор, весело хмыкнув. — Для этого тоже ум требуется.

— А если вот… — вдруг подал смущённый голос Баяр. — Если вот умом не вышел? Отец всё кузнеца из меня хотел сделать, да сдался. Руки-то у меня сильные, молот держать хорошо, а головой — не поспеваю! — он полным юношеского волнения взглядом посмотрел на Тургэна. — А у нукеров, должно быть, по-другому? Там же сила нужна, верность? Я верным быть умею! Мне что прикажи, всё исполню!

Тургэн ответил пареньку долгим внимательным взглядом.

— Верность, — негромко повторил он. — Дорогого стоит. Нукер без неё — пустое место. Если она у тебя есть… это уже немало, — он помолчал, сделав большой глоток кумыса, а затем продолжил: — Я тоже умом не блещу. Для этого есть мой брат, — он кивнул на Холтгора. — Он войска ведёт, на его уме всё ханство держится. А мои верность и сила — этому уму служат.

Баяр от изумления даже приоткрыл рот, забыв о еде.

— Так это… вы служите ему? — ахнул он, пожирая жадными глазами Тургэна, а потом скользнул взглядом по костылю, прислонённому к стене у плеча Холтгора. — А я думал, воины идут только за сильными. А советник, ну… нужен, чтобы бумаги разбирать… А вы ещё и хромой, думал, хан вас… чтоб не обижать, взял, — теперь Баяр смотрел на Холтгора с почти священным трепетом. — Выходит, на самом деле это вы сильнее всех?

— Сильнее всех? — Холтгор усмехнулся, потянувшись к чарке с кумысом, и повернул голову к Тургэну, поймав его взгляд. — А мальчишка-то умеет в самую суть глядеть. И правды не боится, — он понизил голос, и Тургэн чуть наклонился к нему. — Из таких хорошие нукеры выходят. Ты присмотрись к нему, братец. Рвение его и честность — да в правильное бы русло…

Тургэн задумчиво поскрёб свой ус пальцем, а затем, бросив оценивающий взгляд на Баяра, удовлетворённо кивнул. Баяр тут же просиял, но попытался скрыть свою радость, уткнувшись взглядом в свой бухлёр. Бат насмешливо крякнул, отставив пустую пиалу. Алтанцэцэг тут же положила ему порцию горячего рагу из баранины.

— Я вот что скажу, — произнёс Бат. — Овцы да бараны тоже сильные, особенно когда их много. Но без пастуха они разбегутся кто куда. А пастух один, с посохом, — он кивком указал на костыль Холтгора. — И овцы за ним идут, потому что он видит дальше. Так и у вас, видать. Вы, тушмэл — пастух, а войско — ваша сила, которую вы ведёте.

От этих слов у Холтгора совсем потеплело на душе.

— Всё у тебя овцы да бараны, Бат, — проворчала Алтанцэцэг и, закончив разливать рагу, уселась за стол. — Тушмэл же войсками командует, а ты его со скотоводом сравниваешь!

— А в чём же он неправ? — удивился Холтгор, приподняв брови и обезоруживающе улыбаясь. Бат захохотал — громко, заразительно, и Холтгор и сам не смог сдержать смех.

— А вы, тушмэл, ешьте, ешьте! — Алтанцэцэг ближе пододвинула ему блюдо с мясом. — Вы голодный поди с дороги-то! А то завалили вас вопросами, продыху не дают…

Холтгор послушно обмакнул мягкую хрустящую лепёшку в рагу, но есть не торопился — взгляд его скользнул по пустующему месту у стола.

— Что-то сестра ваша, Хуранцэцэг, всё не идёт к ужину, — заметил он, чувствуя лёгкое беспокойство. — Она всегда так? Работает, забыв о еде?

«Это надо же так… завалил девушку работой, а сам сижу в её доме, уплетаю рагу… Ну что я за человек?», с раскаянием подумал Холтгор.

— Ох, не обращайте внимания! — вздохнула Алтанцэцэг. — С ней сладу никакого нет! Железки её ей важнее, чем всё остальное. Нет бы к людям вышла… — она качнула головой, и во взгляде её залегла какая-то давняя усталость. — Да людей она дичится. Ума не приложу, что с ней делать, уже ко всем шаманам в округе сводили… Думали, дух злой. Имя ей сменили даже.

Холтгор почувствовал, как плечи его напряглись, а сердце пропустило удар. Сводили к шаманам… сменили имя…

Упасть с коня считалось крайне дурным знаком для степняка. Конь — это сама жизнь. Упасть — умереть. Шаманы говорили, что мальчика преследует дух несчастий, и он не остановится, пока тот не умрёт. Поэтому Цэцэг, упавший с коня, должен умереть. Поэтому шаманы дали мальчику новое имя — такое, чтобы злые духи впредь не зарились на него.

Рагу показалось вдруг пресным.

— И что, она прямо вот всегда молчит? — тем временем поинтересовался Тургэн.

— Не всегда, — осторожно сказал Баяр. — Как о чём-то, с кузней связанном, ляпнешь невзначай — так она болтает без умолку!

— Да, да, а нам-то ни слова не понять, что она говорит! — горячо закивала Алтанцэцэг. — Так и слушать устанешь… Нет бы о чём-то нормальном, земном рассказала… о пареньке бы хоть каком-нибудь симпатичном! Да куда уж там, вся жизнь у неё — в этой кузнице. И за косицу не вытащишь.

Холтгор нахмурился.

«Она говорит о том, что для неё важно, а вы её и слушать не хотите… Я бы тоже всегда молчал на её месте», мрачно подумал он.

— Ну, Темучжин наш вполне находит с ней общий язык, — возразил Бат. — Сам он, конечно, не из болтливых…

— Но он же мужчина, да ещё и дархан! И жизнь у него непростая была, — ответила Алтанцэцэг. — А она-то! Девице давно замуж пора, да кто ж её такую возьмёт…

И Алтанцэцэг, по-видимому, решила высказать всё, что наболело у неё за долгие годы.

«М-да, я прекрасно понимаю Хуранцэцэг, — Холтгор едва уже мог слушать, лишь невнятно усмехнулся про себя. — Тут запущенный случай: столько слов — и все впустую тратятся! Я даже завидую такой расточительности…»

— И всё же, она, должно быть, голодная, — вздохнул Холтгор, потянувшись к костылю у стены. — Если вы не возражаете… мне всё равно надо вернуться в кузницу. Я бы отнёс ей еду. Таких мастериц беречь надо. Ужин был восхитительный, — он натянуто улыбнулся, поднимаясь с места.

— Конечно-конечно, я сейчас же соберу ей узелок, — засуетилась Алтанцэцэг, пока Холтгор выбирался из-за стола. В тесной юрте с костылём управляться было не так-то просто. Он почувствовал, как за древко что-то тянет, и даже испугался, не задел ли кого, но, обернувшись, увидел, что это Солонго сам цепляется маленькими ручками за костыль и с интересом смотрит то на него, то на Холтгора.

— Ты чего это, — Холтгор невольно улыбнулся, глядя как малыш водит пальцами по вырезанным на чёрном древке узорам. — Решил мне помочь? Или просто палка понравилась?

— У бабушки Эрдэнэ такая же, — деловито заметил Солонго. — Только без рисунков, — он поднял взгляд на Холтгора и зашептал: — У бабушки Эрдэнэ ножки болят, вот и ходит с палкой. У тебя тоже?

— Да, у меня тоже, — признал Холтгор, чуть наклоняясь к малышу. — Но, знаешь… И я, и бабушка Эрдэнэ, благодаря нашим палкам всё ещё можем идти. Я же пришёл к вам. А сейчас пойду к твоей тёте в её кузницу.

— А сюда ещё придёшь? — спросил Солонго, отпуская костыль. Холтгор кивнул.

— Приду. Обязательно.

Алтанцэцэг вручила Холтгору узелок и велела проследить, чтобы её «горемычная сестрица» поела. Он, ещё раз поблагодарив за тёплый приём и, кивнув Тургэну на прощание, вышел за дверь.

Холодный ветер после тепла очага ощутился острее, отдав глухой болью в ноге. Холтгор, стиснув зубы, зашагал вниз по склону холма, внимательно пробуя рыхлую землю костылём, чтобы в наступившей темноте не поскользнуться.

Хуранцэцэг стояла на склоне холма, чуть поодаль от кузницы. Её высокая фигура в свете звёзд казалась сродни столбу сэргэ, и растрепавшаяся светлая коса развевалась на ветру, будто ленты, повязанные на счастье. Когда Холтгор приблизился, она не обернулась. Он тихо встал рядом с ней и проследил за её взглядом — Хуранцэцэг любовалась чёрным войлоком неба, расшитым звёздами. Некоторое время они так и стояли, глядя вверх — в странном, но таком уютном после наполненного разговорами ужина молчании. Наконец, Холтгор, сам того не ожидая, заговорил:

— Есть такая легенда… Что звёзды — это искры от молота Лунного Дархана. Того, что выковал первых людей. И теперь каждую ночь он куёт сам себя. Потому и луна меняется: из звонкой серебряной монеты — в отточенный клинок. А потом… обратно. Вечно себя перековывает.

— Никогда не слышала, — голос Хуранцэцэг прозвучал сухо, но она чуть повернула голову к Холтгору, и в глазах её мелькнул интерес. Холтгор где-то внутри почувствовал почти забытую детскую радость.

— Быть не может! — улыбнулся он. Вообще-то эту легенду придумал он сам. Ещё когда был Цэцэгом. Когда целый год лежишь в кровати, истерзанный болью так, что даже слёзы высохли, как степь в особо жаркое лето, и всё, что у тебя есть — это тооно, в котором виден кусочек неба… чего только в голову не приходит.

Первой эту «легенду» услышала его младшая сестра, Оэлун. Она была тогда совсем крохой, и постоянно донимала мать вопросами: «А почему братик никогда не встаёт?». Мать, вздыхая и отводя глаза, как сумела, объяснила про падение с коня и перелом.

И тогда Оэлун, когда все спали, пробралась к нему в кровать. Цэцэг не спал, как и всегда — он просто пытался пережить очередную ночь. Боль распирала ногу изнутри, не давая забыться даже на миг. Он лежал, глядя в тооно, где в круге ночного неба мерцали звёзды — единственное, что не сковывало, единственное, что не болело.

— А расскажи мне сказку, — шёпотом попросила она. — Ты же умный, ты много всего знаешь!

— Уйди, Оэлун, — глухо рыкнул Цэцэг, которому просто было тошно от всего: от боли, от невыносимой заботы, от пропахшей лекарственными травами духоты юрты, от невозможности просто встать с постели. — Иди спать.

Но Оэлун не обиделась и не ушла. Она лишь с интересом посмотрела ему в лицо, а потом посадила рядом с ним свою тряпичную куколку, у которой нога была перемотана какой-то ленточкой.

— Ей грустно, потому что у неё болит нога, — сказала Оэлун. — И все лишь качают головами, но никто не разговаривает с ней. Если ты расскажешь ей сказку, ей не будет одиноко.

И Цэцэг, почувствовав странное, почти призрачное тепло в груди, слабо улыбнулся.

[1]Гуталы — традиционные монгольские сапоги из кожи, с твёрдой подошвой и загнутым вверх носком.

[2]Нукер — воин личной дружины нойона или хана, свободный человек, добровольно поступивший на службу.