На взлёт!

I. ОБРЕТЕНИЕ ЛИЛОВОЙ ЖЕМЧУЖИНЫ

Сашеньке, моей дорогой невестке – с любовью.

1

...И ветер почуять,

Скользящий по жилам,

Вослед парусам,

Что летят по светилам...

Э. Багрицкий

– Не снижаться! Высоту держать! Если в этой темнотище врежемся в скалу...

– Капитан, – тревожно крикнула пастушка, поднявшись из «мокрого трюма» на палубу, – лескаты еле тянут! Устали после дневного перелета!

Дик Бенц удержал ругательство. Мара не виновата. Лескаты привыкли к дневным перелетам и ночному отдыху. Им нет дела до того, что на хвосте у «Миранды» повис корабль таможенной охраны.

– Что хочешь с ними делай, – рявкнул капитан пастушке, – хоть себя им по кускам скорми, а чтоб несли шхуну! Если нас зацапает таможня, не лескаты в тюрьму отправятся!

Мара без единого слова вернулась в «мокрый трюм».

Бенц поднял глаза. Снизу обе мачты казались почти такими же длинными, как у морских судов. Сверху вниз проворно двигалась темная тень – это по вантам спускался Райсул.

– Капитан, грот зарифлен, – доложил из-за плеча Бенца боцман Хаанс.

Бенц кивнул. Да, нельзя и мечтать о настоящей скорости, о лихой гонке, если «Миранду» медленно тянет вниз. Но и корпус корабля – тоже большой парус.

В эту страшную ночь вся маленькая команда шхуны стояла на аварийной вахте... нет, не вся. Лита Паучок мирно спала, не подозревая об опасности.

Пусть спит. Заслужила. Именно благодаря ей сейчас погонщик старается увести корабль в облака – и не боится угодить в грозовую тучу. Все грозы, что злодействуют над Иллией, размечены на карте. Они далеко, они даже краешком не заденут «Миранду».

Какая все-таки удача – иметь в экипаже мага-погодника! А девушка еще и становится сильнее. Раньше падала в обморок после каждого пророчества, а теперь ее просто тянет в сон. Глядишь, со временем научится разгонять непогоду с пути корабля!..

Если доживет.

Если этой ночью «Миранда» не будет в щепки разбита копьеметами таможенников. Или не разобьется о скалы, потому что Простак и Лапушка не смогут поднять ее выше.

О боги, Старшие и Младшие! Этой ночью он, Дик Бенц, ведет на верную смерть семь человек. Да сам с ними идет, восьмой...

Если сейчас он приземлится и сдастся, его ждет виселица. Тут не выкрутишься: трюм полон шелка, и все рулоны – без таможенных печатей. А прочим леташам – только каторга. Шанс выжить. Боцман уже был на каторге – и сумел бежать...

Дик Бенц представил себе хрупкую Литу, которая, в запряжке с другими каторжницами, тащит, спотыкаясь и падая, по подземным переходам тележку с рудой. Представил себе красавицу Мару, гордую спандийку, в лапах скотов-надсмотрщиков. Представил старика погонщика, который с трудом поднимает кирку, пытаясь нарубить столько угля, сколько надо, чтобы получить дневной паек. Представил юнгу, в прошлом – забитого раба. Парнишка только-только начал выправляться – и опять под плети?

Эти образы мелькнули перед глазами капитана – и он устыдился. Какой еще плен, что за позорные мысли?

Бенц стиснул кулаки. Для него мир внизу был гигантской черной кляксой, мир вверху прятал звезды в облаках, и лишь расчеты говорили капитану, где сейчас находится шхуна.

К счастью, мрак был непроницаем лишь для человеческих глаз. А у штурвала сейчас стоял илв, беглец из леса Форенуар, который ночью видел лучше людей.

Бенц подошел к рулевому. Сейчас, во мраке, эту темную фигуру можно было принять за человека. Не видно было ни шерсти на загривке и плечах, ни лица, похожего на собачью морду, ни желтых круглых глаз. В ясный день илв надевал повязку из тонкой, почти прозрачной материи, чтобы уберечь зрение. Зато ночью он мог вовремя увидеть любую опасность впереди. Хорошо, что Бенц заранее научил корабельного плотника стоять у штурвала.

– Что по курсу, Филин?

– Пока чисто, – высоким, птичьим голосом прощебетал илв. – Внизу – плохо. Скалы. Нельзя опускаться.

Это капитан знал и без Филина.

– Курс держать! – только и сказал он рулевому. И пошел к себе в каюту – проверить этот самый курс.

Там, при неярком свете магического светильника (огня на летучем судне быть не могло), Бенц еще раз произвел расчеты. Да, он вел корабль к спасению... ну, к надежде на спасение. Если дотянут лескаты.

Дик Бенц вернулся на палубу.

Ночь была врагом. Ночь раскачивала корабль на черной ладони, грозила уронить в мешанину из скал и деревьев.

Полная луна тоже была врагом – и хорошо, что она почти все время пряталась в тяжелых кучевых облаках. Ее свет был лжив. Только дразнил, показывал внизу не настоящие ущелья и скалы, а хитрую игру теней.

Но луна могла ненадолго стать и союзницей. Выглянула на миг – и на ее сияющем фоне обрисовались клотик и часть шкаторины грот-марселя. Корабль-преследователь мелькнул – и исчез.

«Не меньше четырех лескатов у них в «мокром трюме», а то и пять! – со злобной завистью подумал капитан Бенц. – Можно давать тварюшкам передышку. Двое тянут, остальные отдыхают. А наши-то...»

Капитан сосредоточился, привычно нащупывая чувства лескатов. Получилось это не сразу: Бенц был слишком взволнован. Пришлось представить себе «мокрый трюм».

Латунные стены, слабо освещенные вделанной в потолок пластиной магического светильника. В открытые вентиляционные отверстия льется воздух. Черная вода внизу. По ней в высоких сапогах ходит Мара, в руках у пастушки черпак на длинной ручке.

А под низким потолком парят Лапушка и Простак. Массивные туши, похожие на скатов – потому и прозваны летучими скатами. Но широкие лапки, вроде лягушачьих, нарушают это сходство.

Лескаты держат на себе корабль, тянут его вверх, упираются в доски крепкими спинами. В их плоские горбы-мозоли вшиты магические талисманы, увеличивающие подъемную силу. Мара зачерпывает трюмную воду, льет в отверстия на спинах лескатов. Там, внутри этих туш, вода разделяется на водород и кислород. Водород тянет вверх тварюшек – а с ними и судно...

Эта мысль помогла капитану поймать чувства Простака и Лапушки.

Усталость. Тоска. Страх. Непонимание – что за страшный враг там, внизу, держит их в воздухе, не дает опуститься?

«Надо помочь Отцу, – подумал Бенц. – Ему трудно вести двоих, таких усталых. Они вот-вот перестанут слушаться, а враг рядом...»

И едва эти слова – «враг рядом» – мелькнули в мозгу Дика, как враг воистину оказался рядом.

Страшная тень нависла борт в борт, и яркий зеленоватый свет залил палубу «Миранды».

Бенц не видел своего преследователя. Не смог бы сказать, сколько копьеметов направлено сейчас на шхуну и сколько леташей хлопочет возле них.

Капитан в этот миг подумал о главном.

Рука сама вскинула ко рту рупор, и Бенц заорал:

– Вверх, собака ты старая!

Дик еще не успел «отпустить» сознание лескатов. Поэтому его тоже накрыло той волной ужаса, которую погонщик метнул тварюшкам:

«Враг! Лютый! Пасть! Снизу!»

Простак и Лапушка от страха обрели новые силы. «Миранда» рывком ушла вверх, нырнула в облака, в промозглое, холодное блаженство – спасены, спасены!

Нет, поправил себя Бенц, пока не спасены. Облака непостоянны, облака опасны!

И еще... толчок был двойным!

Капитан пошел среди водяных капель, висевших вокруг, по палубе туда, где должен был находиться люк, а возле люка – погонщик.

Он внимательно смотрел под ноги, поэтому не споткнулся об ошкуренное бревно, лежавшее на палубе.

Вот он, сдвоенный толчок! Все-таки успели по «Миранде» засадить из копьемета!

Над бревном, касаясь ладонью его заостренного конца, склонилась щуплая фигурка.

Капитан положил юнге руку на плечо. Парнишка поднял голову. Светлые волосы его были мокры, как трава росистым утром.

– Пробили фальшборт, – доложил юнга.

– Не беда, Филин залатает.

Оба говорили тихо. Бенцу вспомнилось, что в Королевской небоходной академии шли ожесточенные споры между преподавателями – глохнут ли звуки в облаках? Так или иначе, Дик не хотел рисковать. Внизу, по кромке облака, ходил таможенный корабль.

Лицо юнги было сейчас так близко, что капитан видел волнение и азарт. Но не страх! Бенц знал, что юнга боится только чужих людей – если они рядом, а не где-то за облаками. Да и боится не так сильно, как прежде.

– Выкрутимся, Рейни, – сказал Дик тихо и пошел на поиски погонщика.

Несколько шагов – и из водяной взвеси возникла фигура сидящего человека. Бенц опустился рядом, на посыпанную песком палубу, такую же сырую, как и все вокруг. На миг его охватил ужас: бревно, пущенное из проклятого копьемета, могло скользнуть чуть левее – и убить того, кого экипаж называл Отцом. Того, кто был для Дика правой рукой и лучшим другом.

– Давай помогу, – негромко сказал капитан. – Кого брать?

– Простака.

Бенц сосредоточился. Да, он слышал обоих лескатов, чувствовал их тяжелую усталость и отчаяние. Но он умел различать тварюшек, таких разных. Лапушка была капризнее и своенравнее, она не только боялась, но и злилась: почему ее мучают, почему не дают отлежаться в воде? Простак был спокойнее и доверчивее.

Когда погонщик передал капитану управление одним из лескатов, нарушилось равновесие, шхуна накренилась на правый борт, но тут же выпрямилась.

Бенц полностью ушел в мысленную связь с Простаком. Он рисовал ему образ хищной клыкастой пасти, что ходит кругами внизу и поджидает, когда Простак опустится. Но это ненадолго, скоро враг уплывет, можно будет отдохнуть.

Удерживать леската на лету было трудно, и Дик подивился мощному взрыву эмоций, которым старый Маркус Тамиш только что ухитрился швырнуть корабль в спасительное облако.

«Нужен второй погонщик, – сказал себе Дик. – Старику тяжело одному».

Но это легче было сказать, чем сделать. Погонщики знали себе цену и не рвались на борт шхуны контрабандистов...

Когда Бенц и Отец убедились, что лескаты не пытаются взбунтоваться и что шхуна дрейфует вместе с облаком, погонщик обернулся к капитану:

– Это не таможенники.

Дик не сразу понял, о чем говорит старик, но тут же капитана обожгло понимание:

– Ты про то, как он нас высветил?

– Да. Я слышал про такие штуковины, а один раз видел. Магический светильник меж изогнутых зеркал.

– Да? – загорелся капитан так, что чуть не заговорил в полный голос. Но спохватился, продолжил шепотом: – А самим такую штуку сделать нельзя? Или заказать?

– Мощный светильник, сынок. Раз в десять дороже того, что вмонтирован у нас в «мокром трюме».

– Ого!..

– А значит, – завершил свою мысль помощник, – это не таможня. На таможенный корабль такую дорогую игрушку не поставят.

– А куда поставят? На военные корабли?

– Не на каждый, разве что на крупный... Но что здесь делать флагману иллийского флота и с какой бы стати он гонялся за нашей мошкой-букашкой? Нет, сынок, самые дорогие украшенья ставят на личные корабли членов королевских семей. Припомни, кто из их-будь-они-неладны-высочеств чувствует к тебе особое расположение?

Шхуна накренилась на левый борт: Простак, ощутив смятение капитана, из последних сил подался вверх. Успокоив его и выровняв крен, Дик Бенц взволнованно взглянул на Отца:

– Думаешь, в нас вцепилась яхта принца Джиакомо?

– А разве ты еще какой-нибудь высокой особе морду бил?.. И подумай вот о чем: если это принц, то у него на борту почти наверняка есть боевой маг.

2

Хуже придурка у штурвала только придурок на троне.

В. Камша

– Да, я боевой маг – и что с того? Что я могу сделать в этом киселе? Покажите мне противника – тогда другое дело. Принц постоянно хвастается, что окончил Королевскую небоходную академию. Ну и где его знания? – Высокий темноволосый мужчина поправил капюшон провощенного плаща-дождевика и тихо выругался.

– Какие там знания? – не менее раздраженно огрызнулся капитан. – Ты думаешь, Джиакомо в академии хоть чему-то обучался? Он там смазливых студиозусов высматривал! Нынешнего дружка тоже там подцепил... Клянусь Гергеной Гостеприимной, лучше бы ему подцепить дурную болезнь!

– Вообще-то, Агостино, для тебя это к лучшему, – хмыкнул маг. – Будь у Джиакомо хоть крохи знаний и интерес к небу, он бы не в каюте с дружком миловался, а совался бы тебе под руку на капитанской галерее. Или развлечения ради принимал команду на себя.

– Да что ты такое говоришь, Винсенте! – вздрогнул капитан. – Да храни меня от такого Эссея Легкокрылая!

– Ничего, успокойся. Скоро его высочеству будет не до полетов. И твой «Блистательный» прочно встанет на прикол в Альбине – на радость команде.

– В Альбине? – удивился капитан.

Маг хохотнул.

– Стыдно, Агостино! Командуешь яхтой принца, так держи глаза открытыми, а ушки – на макушке! Дарю свежую тайную сплетню: принцесса Энния присмотрела себе в мужья наше национальное сокровище!

Капитан был ошарашен:

– Надо же... Но ведь Энния, я слыхал, метит со временем на престол?

– Держу пари на пару перчаток, ей это удастся. А наш идиот станет принцем-консортом. Энния его загонит под трон.

Если бы разговор услышал посторонний человек, непочтительные слова о лице королевской крови стоили бы собеседникам карьеры, а то и свободы. Но меж собой оба не опасались доноса. И не потому даже, что были в дружеских отношениях (каждый знал случаи, когда близкие вроде бы люди предавали друг друга). Важнее то, что они были двоюродными братьями и носили одну благородную фамилию диль Кароччи. Арест родственника – удар по всей семье. Поэтому оба сеора позволяли себе откровенность.

– Но известно ли принцессе про его... хм... постельные предпочтения? Ведь ей понадобится обзавестись наследником!

– Понадобится – обзаведется. Джиакомо для этого не так уж и нужен.

Сеор Агостино отвлекся от беседы и отдал команду в переговорную трубку:

– Сменить лескатов!

– Да, капитан! – послышался ответ из трубки.

– Послушай, ты поговорил бы с Джиакомо, – попросил капитана сеор Винсенте. – Может, прекратит эту дурацкую погоню? Он же, в конце концов, не таможенник! Гоняться за контрабандистами – разве это достойное занятие для принца?

– Да я оплошал, – с досадой ответил сеор Агостино. – Боцман узнал шхуну и доложил мне: мол, «Миранда» под командой Дика Бенца. По слухам, возит контрабанду... А я, дурак, решил перед принцем блеснуть осведомленностью. Забыл, что его высочество это имя слышит не впервые. Он сейчас не контрабандиста ловит, он сводит личные счеты!

– Счеты? – не понял маг. – Какие?

Капитан не удержался от небольшой мести:

– Стыдно, Винсенте! Считаешь себя светским человеком – а сплетни не слушаешь! А мне младший брат рассказал, он учился в академии в одно время с принцем Джиакомо. И там же учился этот Дик Бенц. Наш любвеобильный принц приметил Бенца. Когда юным небоходам вручили дипломы, Джиакомо напился и пристал к Бенцу. А тот врезал принцу так, что его высочество изволил улететь с балкона в кусты роз. Придворным лекарям пришлось с ним повозиться...

– Я слышал эту историю, – недоуменно протянул сеор Винсенте, – но там говорилось о франусийском бароне...

– Вот именно. В академию, как ты знаешь, принимают только дворян. Этот Бенц... уж не знаю, кто он и откуда родом... изготовил фальшивые документы на дворянское имя. И под этим именем учился. Это выяснилось, когда шло следствие по делу о нападении на принца. Но Бенц не дожидался следствия, удрал сразу.

– А теперь возит контрабанду? Это понятно. Диплом-то на чужое имя, кто из судовладельцев возьмет его на службу? Но он, должно быть, богат, раз приобрел шхуну.

– Мой боцман – он родом из Порт-о-Ранго – говорит, что, по слухам, Бенц мошеннически перехватил шхуну у местного короля преступников. Но подробностей в городе не знают...

Маг предупреждающе коснулся руки кузена – и тот замолчал: сразу понял, кто сзади вошел на капитанскую галерею.

Обернувшись, сеор Агостино диль Кароччи низко поклонился молодому человеку в широком темном плаще:

– Ваше высочество...

– Докладывайте, капитан! – перебил его принц Джиакомо.

– Преследуемая шхуна была обнаружена, освещена и обстреляна из копьеметов, – доложил сеор Агостино, умело скрыв растерянность.

– Да? И где этот мерзавец? Полагаю, с рассветом мы увидим внизу обломки?

Капитан развел руками:

– Ушел в облака. Скрылся от погони. Прошу разрешения совершить посадку...

Тонкогубый, темноглазый, хрупкий юноша даже взвизгнул от возмущения:

– Нет! Не разрешаю! Ходовые качества «Блистательного» куда лучше, чем у шхуны. А лескаты? Сколько их у него? Не больше трех, а то и вовсе два? Он просто вынужден будет сесть! С воздуха мы увидим его, как на блюдечке!

Джиакомо шагнул в неяркий круг света от магического светильника, что освещал капитанскую галерею. Теперь видно было, что миловидный облик принца слегка подпорчен искривленным носом – видимо, тот был сломан и неудачно зажил.

– Рассвет уже близок, и я сам – слышите, сеор Агостино? – сам приму команду над «Блистательным». Обшарю округу, найду негодяя и тут же повешу. Лица королевской крови имеют право вершить суд, и я своими руками затяну петлю на шее подлеца!

Принц Джиакомо вздернул острый подбородок и покинул галерею.

– Ну, Винсенте... – протянул капитан. – Ну, ты накаркал мне беду...

3

Крадется ночь, под скалы залипая,

Крадется, тая в день, луна слепая,

Иди за ней, в полшага, не спеша,

В тиши не слышен, в тени не заметен,

И даже тише, чем рассветный ветер,

И даже в полдыханья не дыша.

Д. Авилов

– Садимся на Русалочьем озере.

– Прямо сейчас? Пока не рассвело?

– Именно сейчас. Когда начнет светать, мы будем как на ладони. Поставлю Филина на галерею, пусть смотрит вниз. Сам буду у штурвала.

– На озеро-то, может, и опустимся, но даже илву не разглядеть черную пещеру в черной скале.

– Эта скала описана в лоции.

Погонщик замолчал. Лоция, когда-то принадлежавшая контрабандисту Лодовико Тоцци, еще ни разу не подвела экипаж «Миранды». Да о чем и спорить-то? Если не прятаться в гроте, то остается бросить шхуну и всем экипажем уходить прочь по лесу.

Бросить шхуну? Да об этом и думать страшно!..

По вздоху погонщика Бенц понял: всё, окончен совет двух главных людей на корабле.

Он сменил Филина у штурвала и приказал:

– Ступай на галерею. Гляди вперед и вниз. Садимся на озеро. Осмотри береговую линию. В лоции сказано про двурогую скалу. Демон ее знает, почему она двурогая, но в ней есть грот, в который можно спрятать шхуну.

– Да, капитан, – тихо чирикнул илв. – Буду искать рога.

И исчез в сырой облачной мгле. А Дик Бенц шепотом воззвал к своей бессмертной защитнице – Риэли Насмешнице, богине удачи. И положил ладони на мокрые рукояти штурвала.

Рядом возник боцман. Бенц не сомневался, что он подойдет. Ведь Хаанс понимает, что нельзя орать в рупор команды. Где-то рядом ходит враг.

– Садимся на озеро. Якорь не бросаем, маневрируем на поверхности. Ищем пещеру в скалах. И чтоб не шуметь! Погонщику передай: медленно вниз! Очень медленно! И пришли сюда юнгу – передавать приказы.

– Да, капитан. – И боцман поспешно ушел.

Сырая пелена редела, таяла, почти исчезла. Шхуна выходила из облака. Бенц ждал, что вот-вот по корпусу ударит магический свет – и заговорят копьеметы.

Но враг не возникал рядом, не становился борт в борт. И надо было скорее прятаться, пока в светлеющем небе «Миранда» не обрисовалась вся, от киля до клотика.

Бенц сосредоточился, представив себе Русалочье озеро на карте. Капитану еще не приходилось останавливаться на здешних водах или хотя бы пролетать над ними. А место для контрабандиста – удобнее не придумаешь. Надо запомнить на будущее... если у «Миранды» есть будущее.

Озеро в форме кошачьей головы с двумя ушами. Правое «ухо» – устье речушки Кружилки, что петляет по лесу и теряется в болотах. Левое «ухо» – бухточка, там на берегу рыбачья деревенька, несколько домов всего...

Капитан нагнулся к переговорной трубке. Спросил:

– Филин, внизу деревня? Есть огни, костры?

С галереи прошелестел ответ:

– Нет, капитан. Темно и тихо.

– Хорошо. Снижаемся.

– Капитан, на берегу скала, на ней два дуба. Может, она и есть двурогая?

– Где она?

– На четверть румба влево.

Руки капитана налегли на рукояти штурвала.

– Идем на воду – и в сторону этой скалы, – добавил илв. – Под нами чисто.

Дик Бенц оценил предутренний ветер, прикинул, каков он внизу, над самым озером. И обернулся к застывшему в ожидании юнге:

– Боцману: убрать стаксель и кливер. На одном корпусе дойдем до озера.

– Да, капитан!

Юнга сбежал по ступенькам с мостика и умчался, гулко стуча босыми пятками по палубе, посыпанной песком. Бенц вскользь подумал, что сейчас этот песок мокрый, как после ливня. И тут же забыл об этом. Все мысли – о посадке.

Скала с двумя дубами на вершине – та ли, что нужна Бенцу? А если это не она? Бенц посадит шхуну, подгонит к скале-самозванке – и останется там торчать, как муха на блюдечке, на радость принцу Джиакомо. Если, конечно, «Миранду» выслеживает именно этот поганец.

Рассвело уже настолько, что Дик и без Филина видел вокруг озера зубчатую корону из деревьев и скал. Ну какую еще из них можно назвать двурогой?

Филин, исправно сообщая в трубку расстояние до воды, предупредил, что по курсу вершины елей. Бенц не встревожился. Массивные стволы смогли бы повредить корабль, но по вершинам шхуна пройдет, как сапог по ромашкам.

Мгла еще не совсем рассеялась, она уходила под кроны деревьев, и вместе с нею шла прятаться шхуна с убранными парусами.

Дик отогнал тревогу и слился воедино со своим судном. Он чувствовал, понимал, куда именно ветер несет снижающуюся «Миранду». Не дотянет до озера? Капитан чуть переложил руля, подставил корпус под другим углом к ветру – и движение ускорилось.

Лишь бы измученные лескаты выдержали такой темп снижения, лишь бы не обрушили шхуну на деревья... Тут уж от Бенца ничего не зависело, тут уж старается Отец, уговаривает Простака и Лапушку...

Вот хлестнули по днищу ветви, вот распахнутые крылья срезали вершины елей...

Капитан обернулся, нашел взглядом юнгу:

– Боцману: как только коснемся воды – немедля, сразу крылья сложить.

– Да, капитан.

И вот он, миг посадки, когда вода целует днище шхуны...

Дик нашел глазами скалу с двумя дубами. Снизу, с воды, она уже не казалась двурогой. Деревья как деревья. Подножье скалы заросло ивняком, и никаких намеков на пещеру. А ветер окреп, гнал шхуну прямо на скалу-обманщицу.

Экипаж бойко сложил крылья, не тратя время на то, чтобы убрать страховочные сетки. Правильно, не до них сейчас.

Берег приближался, а ветер все крепчал, и шхуна, набравшая ход еще в воздухе, резво шла прямо на скалу.

Бенц не слышал, о чем сейчас тревожно переговариваются леташи, но знал каждое слово: рехнулся капитан, разгрохает «Миранду», отвернуть же надо, отвернуть!..

На миг рука Дика дрогнула на штурвале. Отвернуть?

Тут до Бенца долетел отголосок того, что испытывали лескаты. Тварюшки расслабились, почувствовали радость и облегчение. И чувство это поддержало капитана, укрепило уверенность, придало силы.

Бенц торжествующе улыбнулся, когда бушприт «Миранды» с треском врезался в сплетение ивовых ветвей – и прошил его насквозь.

– За топоры, парни! – приказал торжествующий капитан, сбегая на палубу. – Видите, застряла наша красавица! Расчистить ей путь, втащить шхуну на тросах в пещеру!

На палубу вышла заспанная Лита:

– Мы уже приземлились?.. Ой, где мы?

Бенц обернулся к девушке:

– А вы с юнгой – бегом в трюм, волоките маскировочную сеть! Да быстрее, пока погоня не нагрянула!

4

Может, ты и пойдешь на медведя,

Да боишься в тайге комара.

Л. Ошанин

– А я говорю: они удрали! И виноваты в этом вы, капитан диль Кароччи!

– Но, ваше высочество...

– Вы же обстреляли эту мерзкую шхуну! Где обломки? Я хочу видеть обломки и трупы! Я для этого прикажу совершить посадку!

Сеор Агостино стиснул зубы и молча проклял день, когда он получил это завидное назначение – капитаном на личный корабль принца Джиакомо. Вот и стой теперь дурак дураком у двери на капитанскую галерею. А по галерее расхаживает избалованная тварь и воображает себя командующим небоходными силами.

Кстати, именно командующим небоходными силами Иллии этот недоумок и станет – как только уйдет в отставку старый адмирал диль Агуирре...

Капитан пересилил себя и сказал мягко:

– Ваше высочество, если шхуна разбилась над лесом, мы не найдем обломков. Здесь непролазная чаща. Есть только три места, пригодные для посадки: Русалочье озеро, излучина реки Плотогонной – это севернее – и Хлебная Краюха: это земли, расчищенные под пашню, владение графа диль Роцци.

– Это слишком далеко, чтобы оттуда вести поиски! – возмутился принц, опустив подзорную трубу.

«Он собирается вести поиски в этих дебрях? Силами моей команды?» – взвыл про себя капитан.

– Начнем от Русалочьего озера, – увлекся своей идеей Джиакомо. – Совершим посадку на воду и начнем прочесывать окрестности. Я сам возглавлю поиски. С нами боевой маг... сеор Винсенте, где вы?

– Я здесь, ваше высочество, – отозвался сеор Винсенте диль Кароччи, входя на галерею. Проходя мимо капитана, обернулся и весело подмигнул: мол, не бойся, выручу!

У капитана отлегло от сердца: Винсенте с детства был хитрецом. Что-нибудь да придумает.

А сеор Винсенте заговорил учтиво и приветливо:

– Я рад решению вашего высочества. Правда, поиски – не моя специальность, но, возможно, я смогу быть полезным, когда мы отыщем мерзавца.

– Когда мы отыщем мерзавца, – капризно перебил его принц, – уже ни к чему будет магия.

Сеор Винсенте не смутился:

– Тогда я попросту приму участие в поисках, наравне с леташами. Если говорить откровенно, я хочу еще и раскрыть тайну Русалочьего озера... – Сеор Винсенте изобразил легкую растерянность. – Впрочем, тайна эта столь мелка и забавна, что я не посмею тревожить такой ерундой слух вашего высочества.

Принц насторожил любопытные уши:

– Тайна? Что за тайна?

– Да сущий вздор. Я на досуге пишу научный труд: дополнения и уточнения к «Землеописаниям» великого Аугусто Мелино. Расспрашиваю людей, которые побывали в малоизученных краях...

– Сеор Винсенте, вы испытываете мое терпение! Что вас интересует на этом озере?

– Ах, ваше высочество, всего лишь комары. Видом похожи на обычных, даже летают вместе с обычными. Жала длинные, прокалывают материю... но это как раз не удивительно, в этих краях и обычные комары кусают сквозь одежду. А особенность неизученных комаров в том, что после их укусов на коже остаются мерзкие багровые пятна, которые не исчезают годами.

– Пятна?.. Годами?.. – взвизгнул принц.

– Да. Мне говорили, что отметины исчезают за два-три года. Я беседовал с купцом, который опускался на Русалочье озеро для починки своего судна. У этого купца на лице были три пятна, вроде раздавленных брусничин. Одно над правой бровью, второе возле левой ноздри, третье на подбородке. И на руках у его леташей я видел похожие отметины.

Принц ошеломленно поднял руку, коснулся тонкими пальцами своей правой брови.

– И вы так спокойно говорите об этом, сеор?

– Нет, мой принц, я волнуюсь. Появилась возможность изучить и назвать своим именем новый вид насекомых. И не где-нибудь на островах Вильдиэйди, а здесь, в Иллии.

– Сеор Винсенте! – отчеканил принц. – Еще одно слово об этих отвратительных комарах – и я прикажу сбросить вас над озером, прямо в воду! Из-за ваших научных амбиций я не намерен рисковать...

Принц оборвал фразу и обернулся к сеору Агостино:

– Капитан, я отменяю приказ о посадке. Вместо этого будем вести поиски с воздуха. Приказываю смотреть в оба! Поиски вести до вечера, меняя лескатов, а потом повернуть к излучине реки Плотогонной для ночевки.

– Да, мой принц! – браво гаркнул капитан. И подумал, что, когда «Блистательный» вернется в Белле-Флори, надо будет угостить врунишку Винсенте роскошным ужином.

* * *

– Что, боцман, летают?

– Кружат, капитан! – отозвался из гущи ивняка Хаанс. – Низко ходят. Мне бы подзорную трубу – я бы их рожи разглядел до последней бородавки!

– Эй-эй, – вмешался в разговор Отец. – Никакой тебе подзорной трубы! Сверкнет солнышко на окуляре – всех нас выдаст!

Боцман промолчал. Про подзорную трубу он сказал для красного словца. А так-то он и сам все понимал – и сидел неподвижно, чтобы не тряслись ветви ив, укутанные маскировочной сеткой. Он понимал, что красавец-корабль, зависший над озером, не природой здесь любуется. И что как раз их подзорные трубы – все, какие есть на борту – направлены на берег.

– Капитан, – тихо сказал боцман в полутьму пещеры. – Когда он разворачивался, я прочел название: «Блистательный».

Дик Бенц зябко повел плечами: имя кораблю подходило!

«Миранда» плотно, как нож в ножнах, стояла в продолговатой пещере. Бушприт был основательно поврежден; левое крыло, хоть и сложенное, крепко приложилось о стену пещеры – Филин сомневается, в порядке ли оно. А раз у корабельного плотника имеются сомнения... Впрочем, илв заверил капитана, что починит все, что сломано, как только ему позволят побродить по лесу с пилой и топором.

Мара и Отец сидели на крышке люка. Отдыхали. Лица у обоих были одинаково расслабленные, спокойные. Найдут их враги, не найдут – от погонщика и пастушки это уже не зависело. Они сбросили с плеч незримый груз. Капитан понимал их. Он знал, как выматывает мысленная связь с лескатами. И в который раз пообещал себе, что найдет второго погонщика – в помощь Маркусу.

А сейчас придется побеспокоить старика.

Дик шагнул прочь от света, скользящего сквозь ветви и маскировочную сеть. Медленно пошел вдоль правого борта к носу.

Дверь в кладовую была распахнута настежь – чтоб было хоть немного светлее. Там Лита нарезала окорок. Скудная еда ждала измотанных леташей – сухари, окорок и вино, полетная сухомятка. Позже, когда отвяжется погоня, Лита разведет на берегу костерок и приготовит горячую похлебку. Магия магией, а обязанности повара с нее никто не снимал.

На пороге кладовой сидел юнга и тихо рассказывал девушке о ночных приключениях «Миранды».

– Где Райсул и Филин? – негромко спросил капитан юнгу.

– Илв в грузовом трюме, – вполголоса, но четко отрапортовал мальчуган. – Проверяет, нет ли течи. А Райсул спать пошел. Ему боцман позволил.

– А ты почему не спишь? А ну бегом дрыхнуть!

Мальчишке явно хотелось и дальше пугать и удивлять Литу. Но приказ есть приказ.

– Да, капитан, – буркнул он, встал и пошел прочь.

– На всей шхуне, похоже, только я и выспалась, – весело сказала из полутьмы Лита.

– Вот и славно. Как нарежешь мясо – сменишь Хаанса на наблюдательном посту.

– Да я уже нарезала!

– Хорошо. Тем более что вряд ли у кого-то из команды кусок в горло полезет.

В темном углу кладовой сверкнули зеленые глаза и раздалось протестующее:

– Мяф!

– У него когда угодно кусок в горло полезет, – хихикнула Лита.

– Дашь мерзавцу ломоть окорока и выставишь из кладовой, чтоб не хозяйничал тут без тебя, – распорядился Дик.

Молодой капитан любил животных, а к корабельному коту Бертрану питал особое расположение с прошлой зимы, когда кот обезвредил пробравшегося на борт убийцу. Тот, чтобы не шуметь, шел босиком – и наступил в темноте на кота. Прибежавшие на шум леташи с трудом отодрали кота от его добычи. Бертран Острый Коготь рвался из рук, выл от ярости и требовал, чтобы ему дали добить чужака...

Капитан нагнулся, почесал кота за ухом и продолжил, обращаясь к Лите:

– Сядешь на корме – и гляди в оба. Пока корабль кружит над лесом... пусть себе летает, он для нас вроде стрекозы. Даже если над входом снизится, не паникуй. У нас хорошая маскировочная сеть. А вот если увидишь, что они садятся на воду или где-то на берег высаживают с трапа леташей – тогда буди всех подряд, только без крика.

– Да, капитан.

– Если боцман заартачится – мол, не хочет он спать... скажи ему, что это мой приказ.

– Да капитан. Уже иду... Котяра, брысь отсюда! Дам тебе вкусненького, дам, но из кладовки – брысь!

Улыбнувшись, капитан дошел до люка – и увидел, что Мара заснула прямо на крышке.

– Не буди, сынок, – шепнул капитану погонщик. – Ее дело молодое, и на бороне выспишься.

Во сне Мара улыбалась – легко, светло. У капитана защемило сердце. Как давно девушка не улыбалась наяву! С той самой зимней ночи, когда на шхуну влез убийца. Та самая сволочь, подранная корабельным котом. Ференандо ду Вега-Тьерра, красивый спандиец, задуривший пастушке голову и сделавший ее своей невольной сообщницей. С тех пор Мара затосковала. Винит себя, зовет предательницей – но не может забыть подлеца, сердцу-то не прикажешь...

– Как лескаты? – тихо спросил Бенц.

– Отдыхают. Спокойные.

– Так чего же ты спать не идешь?

– Пойду и я, когда с тобой потолкую. Ты ведь посоветоваться хотел, верно?

Бенц усмехнулся: погонщик, как всегда, понимал его по слову, по вздоху, по повороту головы...

– Не то чтобы посоветоваться... Хотел рассказать про запись в лоции. Странная она, не совсем понятная...

– Что-то про деревню?

– Нет, про деревню одно слово: «Прикормлены». Почерком Тоцци-старшего.

– Это хорошо, – улыбнулся Отец.

Лоцию писали два контрабандиста, отец и сын. И слово «прикормлены» означало: крестьянам заплачено за сохранение тайны посадки. Возможно, заплачено не раз.

– Меня другое удивляет, – продолжал капитан. – Там написано: «Вода годится для питья». Это рукой Ригардо Тоцци. А рядом приписка сына: «Не плавать!»

– Вероятно, здесь водятся хищные рыбы, могут пловцу что-нибудь отхватить, – рассудил погонщик. – Но мы ведь плавать не собираемся? Нет? Тогда спать, спать...

* * *

«Блистательный» шел над берегом так низко, что принц Джиакомо под каким-то предлогом удалился в свою каюту.

Оба кузена диль Кароччи опустили глаза, пряча насмешливый блеск.

«Комаров боится! – подумал капитан. – Винсенте – молодчина. Если бы соврать принцу, что в здешних лесах водятся свирепые разбойники или кровожадные чудовища, паршивец пришел бы в восторг и принялся командовать поисками. Разумеется, командовать из своей каюты, не полезет же его высочество в чащу! Ему экипаж на палубу притащит хоть разбойников, хоть лютого зверя. И защитит его высочество от любой опасности. А как же, ведь королевская кровь! А комар везде пролезет, комару все равно кого кусать – хоть лесоруба, хоть принца... Хорошо Винсенте придумал про пятна, которые не сходят годами. Надо запомнить: за внешность принц трясется больше, чем за жизнь. Эх, славный у нас будет командующий, когда уйдет в отставку старик Агуирре!»

Но тут в памяти капитана всплыл рассказ двоюродного брата о возможном браке принца с альбинской принцессой. Что ж, тогда Альбину придется терпеть это сокровище. Хотя, по слухам, принцесса Энния – особа с характером. Такая сумеет загнать принца-консорта под каблучок.

– Эй, что там, внизу? – послышался с обзорной галереи голос сеора Винсенте.

Капитан отогнал посторонние мысли и поспешил на галерею.

Кузен стоял у нижнего окна – большого, составленного из стекол, заключенных в раму с мелкими ячейками. Отличный обзор, это вам не простая смотровая щель!

Внизу под кораблем медленно проплывали крыши.

– Ну да, там рыбачья деревня, – кивнул капитан. – Так у меня и в лоции значится.

– А ты глянь внимательнее, – посоветовал кузен.

Капитан вгляделся – и присвистнул.

Даже отсюда, сверху, видно было, что крапива, вымахав в человеческий рост, закрывала окна домишек.

Деревня была мертва.

– Не болезнь ли какая, храни нас Младшие боги? – озабоченно пробормотал сеор Агостино. – Хорошо, что мы не опустились на воду. Сейчас сделаем еще круг над озером. Если ничего не углядим – пойду к принцу, буду просить его прекратить погоню.

Пользуясь тем, что на обзорной галерее они с капитаном были только вдвоем, маг сказал ехидно:

– Пойдешь к каюту к принцу – стучись в дверь громче. Он может тебя не расслышать, и ты попадешь в неловкое положение. Ведь их высочество изволит искать утешение у своего дружка, которого везде таскает с собой.

* * *

– И все равно я не верю, что ты собираешься повесить Донатуса, – капризно протянул юный сеор Бенедетто, без одобрения разглядывая в зеркале свою бледную веснушчатую физиономию. – Ты просто не можешь его забыть. До сих пор. Ты никогда не забываешь то, чего не сумел получить.

– Не говори вздор, – резко оборвал его принц Джиакомо. – Я хочу посчитаться с ублюдком, который меня изуродовал!

Тонкопалая рука принца коснулась искривленной переносицы.

– Вовсе ты не изуродован! – горячо ответил Бенедетто. – Этот пустяк придает твоей внешности завершенность... некая изюминка...

– Заткнись, идиот! – пронзительно закричал принц, вытянувшись в струну и прижав к бокам руки, сжатые в кулаки. – Заткнись, или я твою рожу так... такую завершенность ей придам!..

Бенедетто испуганно замолчал.

– Кстати, никакой он не Донатус, – буркнул принц, остывая. – Я же тебе говорил, что он учился по фальшивым документам. Его настоящее имя – Дик Бенц!

Принц произнес эти два слова с таким отвращением, словно сплюнул на халфатийский ковер, покрывавший пол каюты.

Бенедетто насторожился.

Да, он знал, что их с принцем соученик по Королевской небоходной академии оказался самозванцем. Но настоящего имени его до сих пор не слышал.

А эти слова – Дик Бенц – что-то говорили сеору Бенедетто.

Бенедетто любил загадки. И терпеть не мог что-то забывать. А тут забытое связано именно с загадкой.

Но сейчас не время было предаваться воспоминаниям. Следовало утешить обиженного принца, причем как можно скорее.

И Бенедетто принялся «щебетать» – так сам он иронически называл поток комплиментов и нежностей. «Щебетал» он до тех пор, пока лицо Джиакомо не потеряло злую жесткость, не размякло, как кисель.

– Ах, Бенедетто, – сказал принц, кладя ему руку на плечо, – как я благодарен своему небесному защитнику за то, что он послал мне такого сердечного, такого искреннего друга!

Бенедетто едва сдержался, чтобы не скрипнуть зубами. Он знал, как легко и непринужденно принц меняет «сердечных друзей». Сам-то он задержался при его высочестве дольше прочих. Но лишь потому, что сумел вовремя очернить перед Джиакомо двух смазливых кандидатов на сердце принца.

– Ты для меня дороже любого из алмазов короны, – продолжил принц выразительно.

В этот момент в дверь отчетливо, громко постучали.

– Войдите! – недовольно сказал принц, убирая руку с плеча своего фаворита.

Вошел сеор Агостино, принялся говорить что-то о безуспешности поиска, о необходимости свернуть к излучине реки Плотогонной. Принц недовольно отвечал капитану. Но Бенедетто не слушал их обоих.

Он вспомнил, вспомнил! Слово «алмаз», произнесенное принцем, высекло в памяти искорку, которая осветила если не всю загадку, то ее часть.

Алмаз, да...

Когда-то десятилетнему Бенедетто гадалка напророчила беду от алмаза. Ее слова врезались в душу, и с тех пор Бенедетто возненавидел алмазы. Впрочем, эти камни были и не по карману младшему сыну гордого, но не очень богатого графа Ауреццо.

Связь с принцем сделала его богаче, но вкусам своим Бенедетто не изменил, был скромен в выборе украшений, а алмазов не носил вовсе.

Прошлой осенью принц Джиакомо с небольшой свитой инкогнито посетил Альбинский Язык – полуостров, на котором находился древний храм Вильди. Целью визита была тайная встреча с принцессой Эннией, возможной будущей супругой.

Пока принц и принцесса вели учтивую беседу в присутствии избранных лиц из свиты, Бенедетто устраивал свои делишки. Был у него слуга по имени Леандро – прожженный плут с кучей сомнительных знакомств в любом городе Антарэйди. То есть человек полезный.

И вот этот полезный человек сообщил господину, что некий скупщик краденого (изысканно выражаясь, темнарь) продает перстень с очень крупным алмазом по совершенно несерьезной цене. Настолько несерьезной, что сеор Бенедетто может позволить себе подобное приобретение.

Да, алмазы – не к добру, предсказание сидело в душе, словно заноза. Но – если приобрести перстень не для себя?.. Не носить его?.. Принц Джиакомо любит дорогие подарки и не скрывает этого. Говорит, что в дорогой подарок человек вкладывает душу. Вот и подарить принцу перстенек, когда настанет подходящий момент!

Встреча с темнарем не разочаровала: перстень был достоин того, чтобы его носил принц крови. Но как такое сокровище попало к темнарю? Если алмаз снят грабителем с трупа вельможи, покупать его опасно. Признают драгоценность родственники убитого – и доказывай потом, что ты не душегуб!

Скупщик, конечно, наотрез отказался говорить, откуда у него перстень. Но Бенедетто и Леандро прижали негодяя, пригрозили пыткой – и тот сознался, что купил эту вещь у капитана-небохода по имени Дик Бенц. А уж как алмаз попал к леташу... ну, какой темнарь задает такие вопросы?

Бенедетто поверил скупщику краденого. И даже заплатил за перстень, хотя мог бы попросту отобрать. В таких делах лучше без шума...

Делать принцу ценный подарок Бенедетто не спешил. Во-первых, не было подходящего случая. Во-вторых, хотелось до конца выяснить происхождение перстня. И придумать для него легенду – красивую, романтическую...

А теперь вдруг оказывается, что леташ Дик Бенц – это барон Донатус деу Вильмготериан, старый недруг, еще со времен Академии. Если сейчас его принц изловит и повесит – это, конечно, будет приятно. Но вряд ли удастся узнать что-то о прошлом алмаза...

Впрочем, мысли Бенедетто о казни Дика Бенца оказались несколько преждевременными. Спор капитана с принцем закончился неохотным согласием принца на прекращение поисков.

– Ладно, уходим на Плотогонную, – распорядился Джиакомо. – Надеюсь, там нет неизученных комаров?

5

И после плохой жатвы надо сеять.

Сенека Младший

– Ушли?

– Ушли, капитан. Весь день кружили, как вороны над полем боя. А завечерело – и показали нам корму, – кивнул боцман Хаанс.

Капитан потянулся к стоящему на палубе ведру, плеснул себе в лицо воды.

Все-таки он толком не выспался. Даже сквозь сон чувствовал, что враг рядом. Поднимался, смотрел на висящий над лесом корабль, менял вахтенных. В этот тревожный день наблюдение дольше других несла Лита, раз уж проспала ночную погоню. А Отца Дик вообще велел не будить: пусть старый человек отдохнет.

А теперь, к вечеру, Маркус Тамиш проснулся, вышел из своей каюты.

Бенц подошел к погонщику, обрадовал его вестью, что преследователи ушли.

– Надо полагать, и не вернутся, – покивал Отец. – Если бы догадались, что мы в пещере прячемся, давно бы высадили десант и обшарили берега. А раз даже на озеро не сели...

– Стало быть, полагают, – подхватил капитан, – что мы либо разбились над лесом при ночной слепой посадке, либо улетели куда глаза глядят. Они же не знают, что у нас только пара измотанных лескатов.

Помощник встревожился, завертел головой:

– Мара! Эй, Мара! Где ты, дочка?

Из люка по пояс высунулась черноволосая спандийка:

– Здесь я!

– Как там наши тварюшки?

– Сначала сильно на нас обижались. Теперь Простак успокоился, лопает да отдыхает. А Лапушка еще сердится. В лепешку раскаталась, на дно легла.

– Неужто даже не поела? После такого перелета?

– Поела, но мало... Капитан, прикажи парням поохотиться. Я в корм подолью свежей крови, тут уж она не устоит.

– Прикажу, – пообещал Бенц.

Мара вновь исчезла в трюме.

– На охоту отправлю илва, – рассудил капитан. – Ночью. Ему в радость будет по ночному лесу пробежаться.

– А пока не стемнело, – подсказал погонщик, – надо бы послать кого-нибудь в деревню.

– Зачем? – не сразу сообразил Дик.

– Ну, в лоции же сказано: прикормлены. Надо им немного деньжат подбросить, чтоб помалкивали насчет нашей посадки. Нам на озере не один день ремонтироваться.

– Эх, – с досадой выдохнул капитан, – как же не вовремя прицепился к нам этот «Блистательный»! Мало того что с курса сбились и ночь в облаках потратили, так еще и чинись теперь! А груз, между прочим, ждут покупатели, и будет нам за опоздание вычет из платы!

– Как сказал франусийский философ Ледьер, – тому, кто боится града, незачем распахивать поле. Ну, угодили мы под град, капитан...

– Прибыль и так еле-еле покрывала расходы! – не подался Бенц на философское утешение. – А теперь, похоже, в долги влезем. – И зло усмехнулся. – Последние штаны придется продать. Так и буду ходить – без штанов, но с пистолетом. Чтобы пристрелить первого, кто хихикнет.

Он махнул рукой: что, мол, скулить, от скулежа денег не прибавится. И подозвал Райсула:

– Пока не стемнело, отправляйтесь с юнгой в деревню. Шлюпку спускать не стоит, пусть возьмут «трофейную» лодку.

«Трофейной» экипаж называл небольшую лодку, доставшуюся им после визита на борт «Миранды» наемного убийцы.

– Кланяйся старейшине, – продолжал капитан. – Пообещай деньжат за гостеприимство, точную сумму называть не надо.

Капитан говорил по-халфатийски. Он всю прошлую зиму старательно изучал этот язык: многие контрабандные товары шли из Халфата, а переговоры всегда удобнее вести без переводчика.

Райсул все реже поправлял своего способного ученика. Вот и сейчас он ответил только: «Да, капитан!» – тоже по-халфатийски.

– Да, и не вздумайте купаться! – спохватился капитан. – Почему – не знаю, но лоции надо верить.

6

Храбрость тем дороже, чем больших она стоит усилий.

Д. Б. Шоу

Налегая на весла, Райсул поглядывал на опускающееся за лес солнце.

– Возвращаться придется в темноте.

Сидящий на руле юнга усмехнулся. Темноты он не боялся. Он боялся одиночества и – гораздо больше – чужих людей.

– Райсул, а тот корабль не вернется?

– Зачем ему возвращаться, да? Ушел так, что на грифоне не догонишь.

Юнга знал, что последние слова – просто присказка халфатийцев. И все же встрепенулся, распахнул глаза:

– Райсул, расскажи про грифонов!

Халфатиец помолчал, подставив смуглое лицо закатным лучам, что сочились сквозь еловые лапы. Ели столпились у берега, как вражеское войско, молчаливое, провожающее взором пришельцев...

– Грифоны... – повторил наконец Райсул, и в гортанном голосе его зазвучала нежность. – Грифоны – самое совершенное из созданий Единого. Самонадеянный скажет, что грифон – лучший подарок Единого людям. Это он скажет плохо! Грифоны – не подарок. Грифоны – это полет. Это тело льва, крылья и клюв орла. Глупец думает, что он приручил грифона? Глупец умрет из-за своей глупости! Грифон сам выбирает того, кто о нем будет заботиться.

– Но у вас же целые отряды на грифонах! – не понял юнга. – Границу охраняют...

– Вдоль Хребта Пророка, да... И я охранял...

Юнга захлопал глазами. Впервые Райсул заговорил о своем прошлом.

– Грифон платит дружбой за заботу. Грифон бьется вместе со всадником. Клювом и когтями рвет врага, да! Но трусу или слабому не позволит себя оседлать. Грифон – не лошадь.

Райсул сдвинул брови и заговорил медленнее, явно что-то припоминая и на ходу переводя:

– «Славься, о любимый сын небес и ветра! Твои крылья огромны, твои кости легки, твой живот поджар, твои жилы крепки. Клюв твой бьет, словно копье, а когти твои разят, словно ножи. Небо принадлежит тебе, о брат грозы, и счастлив тот, кому ты позволяешь надеть на себя седло и узду!»

– Это песня? – робко спросил юнга.

– Это стихи. «Ода грифону»... А когда они детеныши, они такие смешные! Грифон большой, его дети мелкие. Долго растут. Мой отец разводил грифонов, я видел, я знаю. Я играл с малышами. Привязывал на веревку дохлого голубя, дразнил их, как котят. Они рождаются без крыльев, но такие смелые, так прыгают... Мой отец глядел на игры и говорил: вот этот вырастет самым быстрым, вот этот будет неутомимым, а вот с этим совладает только герой...

Лодка мягко ткнулась в берег. Юнга, опасаясь, что прервется такой замечательный разговор, поспешно спросил:

– Райсул, а почему ты ушел из Халфата? Если там так... если грифоны...

Халфатиец повернул к мальчугану закаменевшее лицо:

– Я не ушел, Олух. Меня вышвырнули. И больше об этом не спрашивай.

* * *

Деревня встретила гостей равнодушно. Вообще никак не встретила. Не было ее, деревни. Были дома, еще не успевшие превратиться в развалины.

– Еще в прошлом году здесь жили люди, – прикинул Райсул, глядя на крыши, почти не пострадавшие от весенних ливней, и на пороги, заросшие травой.

Юнга кивнул, тревожно огляделся и подвинулся ближе к Райсулу.

– Может, какая зараза? – опасливо спросил он. – Не подцепить бы...

– От заразы всей деревней не бегут, да? Сначала сожгли бы хоть один дом, чтобы остановить болезнь. Думаешь, легко побросать свои жилища?

Олух промолчал. Хотя он, беглый раб, как раз мог бы рассказать, что это такое – бросить край, где ты родился, и отправиться куда глаза глядят...

Райсул бросил деловито:

– Сейчас поглядим.

Он оторвал скособоченные ставни крайнего домика и легко пролез в узкое окно.

Юнга вздрогнул. Да, он понимал, что друг-леташ рядом, за этими бревенчатыми стенами. И все же показалось, что темнеющий лес придвинулся, обступил со всех сторон... Олух поспешно припал к подоконнику, глядя внутрь, где в полутьме возился Райсул.

Да, парнишка научился кое-как справляться со страхом – но только на глазах у экипажа. Особенно важно было не опозориться при капитане, этом удивительном человеке, который дал ему имя.

Когда-то мальчик рос безымянным. Он отзывался на хозяйское «эй, ты!» – кидался со всех ног на голос, надеясь избежать побоев. Имя заменяли бранные слова – первые, что приходили на ум господину, Джошу Карвайсу.

Позже, когда невыносимый страх (не надежда на лучшее, а именно страх) вынудил раба сбежать из Карвайс-стоуна, мальчик продолжал оставаться безымянным. Он и человеком себя не чувствовал – так, ускользнувший из клетки мелкий зверек! Где бегом, где ползком, где пережидая опасность, пробирался он неизвестно куда, надеясь лишь на услышанные краем уха слова про какие-то города, откуда не выдают беглых.

Беглецу повезло: он сумел пробраться в трюм морского корабля. Его нашли, когда корабль уже вышел в море. Капитан сгоряча едва не приказал вышвырнуть приблудного щенка за борт. Но сменил гнев на милость, велел оставить эту трясущуюся тварь до порта, а до тех пор загрузить паршивца работой по самые уши.

Так беглый раб попал в Порт-о-Ранго. А там его ждало первое в жизни доброе чудо – встреча с Маркусом Тамишем, который пожалел мальчишку и упросил Джанстена, капитана «Облачного коня», взять бедолагу на борт юнгой.

На борту его прозвали Олухом, но клички были у всех, а кличка – это почти имя...

– Отойди от окна, – донесся из дома недовольный голос Райсула. – Света и так мало!.. Тут только лавка, стол да открытый сундук. Не померли хозяева, уехали. Со всеми вещами и...

Фраза осталась неоконченной. Послышался треск, грохот...

– Райсул!..

– Не ори, – послышался в ответ голос, полный боли. – Лезь в окно. Тут какой-то сын греха оставил открытым подпол. Я сломал ногу... – И Райсул добавил несколько слов по-халфатийски. Выругался, без перевода ясно.

Мальчишка был уже в комнате, склонился над черным провалом:

– Райсул, я не вижу лестницы!

– А ее и нету. Вытащили за каким-то демоном. Поищи в сенях, только сам никуда не провались.

Поиски в доме и на соседних дворах ни к чему не привели. А погреб оказался неожиданно глубоким. Даже когда Райсул, превозмогая боль, поднялся на одной ноге, выбраться он не смог.

– Не суетись, дитя барана, – сказал леташ юнге. – Бери лодку, греби к шхуне, зови наших...

– А если какой-нибудь зверь тебя сожрет?

– У меня с собой тесак. Давай быстрее...

* * *

«Зови наших...» Эти слова звучали в ушах Олуха, когда он сталкивал лодку на воду и брался за весла.

Как же замечательно, что там, за черным лесом, за мысом, прикрывающим вход в бухту, были – наши.

Счастье быть не одиночкой, а членом экипажа он узнал на первом своем корабле, «Облачном коне». Там был замечательный Маркус Тамиш, которого все называли Отцом – и юнга стал называть его так, впервые в жизни произнеся это слово. Там была резкая, но добрая Мара. Была Лита, норовившая подсунуть кусочек повкуснее. Там были жесткие, смелые, бывалые леташи, и Олух из кожи вон лез, чтобы стать для них своим.

А потом проклятый эдон Манвел ду Венчуэрра, король грабителей Порто-Ранго, не договорился о чем-то с капитаном Джанстеном – и приказал сжечь «Облачного коня». А оставшийся без судна Джанстен сбежал с корабельной казной, прихватив несколько человек из экипажа и бросив остальных на произвол судьбы...

Лодка шла вдоль берега. Подмытые водой корни змеями вылезали из земли, словно тянулись к добыче. Юнга налегал на весла не жалея сил. Охваченный воспоминаниями, он снова переживал ужасные дни развала команды. Куда они могли податься вместе? Им и врозь трудно было куда-нибудь приткнуться, а уж юнга и подавно никому не был нужен.

И тут в их жизнь ворвался Дик Бенц, капитан без корабля, зато с дипломом на чужое имя. Первая его попытка завербовать команду сгоревшего «Облачного коня» вылилась в роскошную трактирную драку. Но сразу после драки экипаж и ахнуть не успел, как оказался под командованием веселого и нахального незнакомца.

Дик Бенц вернул леташам надежду. Придумал, как перехватить у мерзкого эдона Манвела шхуну. А юнге дал имя.

– Рейни, – шептал парнишка, наваливаясь на весла. – Я – Рейни.

Капитан назвал юнгу именем своего дяди Рейнарда Бенца, бродяги, авантюриста и лихого фехтовальщика. Всем сердцем Рейни чувствовал, какая это честь...

Весло зацепилось за что-то – наверное, за корягу. У юнги вырвалось халфатийское ругательство, подцепленное у Райсула. Он приподнялся, чтобы высвободить лопасть.

И в этот миг нечто ударило снизу в днище лодки.

Лодка покачнулась, заплясала, как норовистый конь. Юнга взмахнул руками, чтобы удержать равновесие. Одно из весел выпало из уключины.

Юнга с ужасом понял, что он не налетел на затопленный пень. Что-то живое, сильное раскачивало лодку, старалось ее перевернуть.

В довершение кошмара мягкая мохнатая лапа проехалась сверху по плечам и голове подростка.

Вскрикнув, Олух упал на дно лодки, глянул вверх.

Но вместо когтей и клыков увидел темную листву. Всего-навсего старая береза, чьи корни уже с трудом держались за подмытый берег, низко склонилась над водой, почти легла на озеро.

А лодка снова вздрогнула от удара снизу. Раздался треск.

Юнга решился. Он встал, удерживая равновесие, вскинул руки. Дотянулся до тонких нижних веточек. Они оскорбленно рванулись из пальцев, оставив парнишке полные горсти листьев.

Вторая попытка – и Олух вцепился в ветку, потащил ее вниз, со страхом думая: «Сейчас сломается!»

Лодка рискованно накренилась.

Юнга не знал, что за тварь там, внизу, пытается до него добраться. Но он уже понял, почему капитан запретил им с Райсулом купаться в озере.

Впрочем, мысль о капитанском запрете лишь мелькнула в памяти. Сейчас важна была только крона, которая все ниже склонялась над головой. Пальцы уже перебрались на ветку потолще... всё, сильнее березу уже не нагнуть.

Отчаяние придало парнишке силы и ловкости. Он подтянулся на руках так проворно и ловко, что впору илву! Ветви захрустели, но юнга уже добрался до ствола, растянулся на нем.

Сломанные ветки до крови расцарапали руки и плечи, острый сук прорвал штанину и вонзился в ногу. Но парнишка не чувствовал боли.

Береза содрогнулась. Олух представил себе, как подмытые корни не выдерживают, дерево плюхается в воду, а там уже ждут чьи-то жадные пасти...

Некоторое время он лежал неподвижно, прислушиваясь к хлюпанью и треску внизу. Кто-то расправлялся с лодкой.

Затем, решившись, юнга стал сползать по стволу, разрывая в лохмотья свою сине-белую рубаху леташа.

Береза выстояла, выжила сама и спасла непрошеного гостя. Позволила перебраться на свои корни, а потом и на мшистый берег.

7

С кончиков хвои капают

Тяжкие сонные капли.

Серый туман лохмотьями

Просачивается из-под кочек.

Тихо, так тихо, что слышно,

Как вздыхает промокший мох.

Воздух, неслышный, терпкий,

Пахнет смолой и сном.

Мерно вершины качаются...

Чу! Звук тревожный, жалобный...

Е. Ливанова

Юнга впервые оказался один в ночном лесу.

Конечно, «Миранда» часто опускалась вечером на воды озера или реки. Оставив на берегу вахтенного, команда отправлялась на берег, разводила костер, чтобы побаловать себя горячей пищей – на борту ведь огонь разводить нельзя. Но хворост собирали засветло, а потом Олух неотвязно держался возле взрослых леташей. И никакие мысли о приключениях не тянули его в ночную чащу.

До сих пор он твердо знал про лес одно: там полно комаров!

И сейчас это знание подтвердилось. Комары гудящей тучей облепили неожиданную добычу. Но даже эта напасть не заставила парнишку забыть о только что пережитом страхе.

Прижавшись к сухой холодной земле, Олух сквозь комариный звон вслушивался в звуки ночи. Но над озером стыла вязкая тишина.

«Наверное, в лодку ударила крупная рыбина, – сказал себе парнишка. – Сом или щука. Хаанс говорит, они громадные вырастают, как бревна».

Эта мысль слегка успокоила Олуха. Рыба, даже крупная и хищная, на берег не полезет.

Впрочем, бедняга тут же вспомнил, что в лесу хватает и других хищных тварей. Волки, медведи, кто там еще...

Райсул в подвале мертвого дома ждет помощи. А юнга тут застрял.

А что делать? Идти берегом не получится, вон какие кусты! А от берега чуть свернешь – и заплутаешь!

Нет, ночью он до шхуны не доберется. И до деревни не дойдет. И сам пропадет, и Райсула не выручит. Надо дождаться утра, а там уж как-нибудь...

А чтоб не сожрали звери, надо залезть на дерево.

Рядом с березой-спасительницей, опасно накренившейся над озером, росла вторая – старая, могучая, крепко вцепившаяся корнями в берег. Ее и выбрал юнга для временного пристанища.

Проворно полез по ветвям вверх – и обнаружил неожиданное препятствие: голова уткнулась в доски. Настоящие строганные доски!

Юнга быстро сообразил, что это такое. Охотничья засидка! Хаанс однажды показал мальчугану приколоченные на дереве доски и объяснил, что на таких штуковинах устраиваются в засаде охотники. Поджидают, когда дичь придет на водопой.

Повеселев, Олух вскарабкался на засидку, натянул рукава на кисти рук, чтобы поменьше кусали комары, и огляделся.

Туман поднимался от озера – серый, клочковатый. Черные вершины зубчатых елей выделялись на фоне чуть светлеющего уже на востоке неба.

Страх почти отпустил Олуха. Мучили только комары да воспоминание об оставшемся в подвале беспомощном Райсуле.

А потом даже комариное гудение словно отодвинулось, глаза начали слипаться. Олух пытался бороться со сном, но веки стали тяжелыми, мысли путались.

Перед парнишкой проплыло самое страшное, что он видел в жизни. Багровое лицо со щеткой светлых усов, жесткое, надменное, с безжалостным взглядом.

Джош Карвайс из Карвайс-стоуна.

Хозяин.

«Его здесь нет! – хотел крикнуть Олух. – Я здесь один!»

Но губы не слушались.

В ужасе юнга встряхнулся так, что едва не полетел вниз с досок. Вытаращив ошалелые глаза, он заозирался – и увидел, что небо на востоке стало еще светлее.

Значит, он все-таки заснул!

Туман осел ниже, теперь сквозь него островками проглядывали верхушки кустов.

Где-то поблизости вскрикнула вспугнутая птица.

Юнге хотелось есть. Кожа зудела от комариных укусов. Все тело болело так, словно его избили. (Снова в памяти всплыло лицо хозяина.)

Но страшнее всего было одиночество. Невыносимо хотелось на палубу «Миранды», к леташам. Пусть бы даже снова погоня, пусть враги – плевать! Капитан Бенц не даст пропасть своей команде!

– Рейни, не трусь! – вслух сказал себе юнга. И тут же огляделся: не слышит ли кто-нибудь его голос?

Тут-то и заметил парнишка вбитый в дерево гвоздь. А на гвозде – кожаный мешочек, стянутый завязками.

В первый миг Олух возрадовался: кошелек! Деньги! Но тут же одернул себя: какие деньги среди леса, кто их с собою на охоту берет?

Очень осторожно юнга снял с гвоздя свою находку. Ему казалось, что одно неосторожное движение – и добыча полетит вниз, в лохматый, растрепанный туман, и там пропадет навсегда.

Непослушные пальцы не сразу справились с туго затянутыми узлами. Юнга хотел разрезать завязки, но обнаружил, что потерял нож, подарок боцмана, и крепко огорчился.

Содержимое жесткого мешочка его не утешило. Крупная бусина, вроде тех, какими расшивают нарядные башмаки, и деревянная дудочка.

Бусину юнга раздраженно кинул обратно в мешочек, а дудочку задержал на ладони.

Простая, бузинная, с тремя дырочками. Такая же была у него в детстве, в Карвайс-стоуне. Подарил немой раб-свинопас. Не только вырезал дудочку, но и играть научил. Сколько времени прошло, а не забылся единственный подарок, полученный до того, как мальчишка стал леташом.

Воспоминания так завладели пареньком, что он невольно поднес дудочку к губам. Нет, он не собирался играть в этом недобром, опасном лесу. Просто руки сами вспомнили то радостное мгновение...

Мелодичный, протяжный, громкий звук разнесся над берегом.

От неожиданности юнга едва не сорвался с доски. Изумленно глянул он на дудочку, в которую даже не дунул!

А если?..

Любопытство оказалось сильнее страха. Рука снова поднесла дудочку к губам – но на этот раз Олух робко дунул в нее. Он не пытался сыграть мелодию, не трогал пальцами дырочки странного инструмента. Мелодия возникла сама – незнакомая, тревожная, медленная.

Почему-то Олух не мог прекратить игру. Вновь и вновь оживлял он дудочку своим дыханием, и мелодия длилась, однообразная, монотонная, недобрая.

Наконец юнга нашел в себе силы оторвать дудочку от губ. Тишина навалилась, оглушила – но лишь на мгновение. А потом в эту тишину снизу вползли странные звуки – шуршание, скрежет, возня в кустах, треск ломающихся ветвей.

Не сразу Олух набрался смелости посмотреть вниз.

Увидел он не так уж много, но этого хватило, чтоб парнишка задохнулся от страха.

В расползающемся предрассветном тумане копошились черные твари размером с большую собаку. Сколько их было – юнга не мог сосчитать. Четыре? Пять? Больше? Они деловито сновали от берега к березе и обратно, соскальзывали в воду и снова выбирались из нее. Что им было нужно – паренек не понимал, но точно знал: твари опасны.

Он замер. Хотелось положить подлую дудку обратно в мешочек, но Олух боялся выдать себя движением.

Время остановилось. Юнга пытался молиться, но в голове смешались обращения к Старшим богам, а своего заступника из Младших у него пока не было, мал еще...

«И не успею выбрать заступника, не доживу...» – тоскливо думал Олух.

А внизу постепенно стихало шуршание. Все реже доносилось звонкое постукивание, словно сыпались камешки.

Паренек с надеждой вгляделся вниз – не уходят ли твари?

А ведь их стало меньше! Ну да, меньше! Туман почти развеялся, видны две черные блестящие спины. И обе ползут к озеру, ура! Странно так ползут, по-рачьи, да и сами похожи на раков, только здоровущие!

Одна за другой черные клешнястые твари скользнули в воду.

Юнга некоторое время выжидал: не вернутся ли?

Не вернулись...

И что же теперь делать?

Больше всего хотелось остаться здесь, на дереве, как можно дольше. Уже почти рассвело. Капитан не сразу хватится пропавших леташей. Решит, что заночевали в деревне. Но рано или поздно поймет: что-то не так. Отправится на поиски – с боцманом, с Филином. И его, Олуха, с дерева снимут, и Райсула выручат...

Да? А если за это время Райсула кто-нибудь успеет сожрать? Если не волки, рыси и прочие медведи, то эти, черные, из озера. Тесак? А что им тесак? Спины на вид жесткие!

Уже светает. В какую сторону идти, юнга помнит. Не заблудится.

Рейни положил дудку обратно в мешочек, повесил свою находку за тесемки на гвоздь. И, судорожно вздохнув, полез с дерева. Лез медленно, вслушивался в звуки просыпающегося леса, готовый в любой момент по-обезьяньи вскарабкаться обратно.

Парнишку била дрожь. Чтобы справиться с нею, он говорил себе: «Я Рейни, Рейни, Рейни...»

Спрыгнул с нижней ветки. Под ногами что-то громко хрустнуло. С замиранием сердца юнга опустил глаза на рассыпанные по траве крупные речные ракушки – откуда они взялись под деревом? Неужели их принесли эти... эти...

Быстрый взгляд на озеро – тихое, безобидное на вид... И юноша ломанулся прочь, прямо сквозь заросли, сквозь листву, тяжелую от утренней росы.

* * *

– А я-то думал, что ты, малец, врешь, – протянул боцман Хаанс, держа в руке обломок весла. – Что было страшно до нас добираться – и ты где-то всю ночь просидел.

Юнга гордо вскинул голову: он смог доказать, что встретил настоящую опасность.

Ранним утром он добрался до грота и поднял шум на борту. Мужчины спустили шлюпку и, оставив на вахте Литу и Мару (илв еще не вернулся с ночной охоты), отправились выручать Райсула. Вытащили леташа из подвала, ощупали его ногу – не сломана, вывихнута. Вправили вывих, осмотрели ближайшие дома – да, деревня брошена. Вернулись на «Миранду» и, предоставив Райсула женской заботе, решили проверить странную историю, рассказанную Олухом.

И теперь боцман держал в руках весло – не сломанное, а перекушенное чем-то вроде очень больших клещей.

– Говоришь, они были похожи на раков? – спросил Отец, озабоченно оглядывая переломанные кусты и содранный слоями прибрежный мох.

– Ага, только вот такие! – Олух развел руки так широко, как только мог.

– В лоции сказано, что плавать опасно, – вздохнул Маркус Тамиш. – Ох, сынок, как же тебя боги уберегли...

И погладил счастливого парнишку по голове.

– Я себе слово дал, – вспомнил юнга ночные мысли. – Если жив останусь – выберу небесного покровителя. – И добавил с вызовом: – Пора уже! Работаю как взрослый.

– Дело хорошее, – одобрил Отец. – Жизнь у тебя опасная, нужен заступник среди богов. Кого выбрал?

– Подумаю еще...

– А сидел ты вон на тех досках? – глядя в листву, спросил капитан.

– Ага. И мешочек с дудкой там остался.

– Ну так принеси.

Юнга подтянулся на ветке и ловко полез на березу. А Отец тихо сказал капитану:

– Не знаю, что за дудка такая, но лучше б нам всякие непонятные вещи на борт не брать. Вспомни обезлюдевшую деревню, это ведь неспроста...

Бенц неохотно кивнул.

Боцман отошел к самому берегу и сказал громко:

– Пригляжу пока, чтобы какая-нибудь сволочь и эту шлюпку не схряпала. Ишь, заразы, до корабельного имущества лакомы! Если полезут, то я им не юнга!

Отец нагнулся, стал перебирать раковины, грудой сваленные у корней березы:

– Вот тоже дело непонятное... С чего бы они тут?

Олух спустился с дерева, гордо вручил капитану кожаный мешочек.

Бенц распустил тесемки, вытащил дудку, повертел в руках.

– Не вздумай свистеть! – не выдержал погонщик.

– И не думал даже, – соврал Дик и положил дудку обратно в мешочек. – Погоди, тут еще что-то есть...

– А, там еще бусина какая-то, – припомнил Олух.

Капитан выкатил на ладонь бледно-лиловый шарик размером с крупную горошину.

– Бусина? – переспросил он изменившимся голосом. – Ну, я бы не сказал, что бусина.

8

Зарождение жемчуга – дело случая, такая находка – редкое счастье, легкое поглаживание по плечу, которым удостаивает человека бог, или боги, или все они вместе.

Д. Э. Стейнбек

Капитан и погонщик обменялись серьезными взглядами.

– Первый раз вижу такую крупную. И цвет редкий, лиловая, – негромко сказал погонщик. – Ну, теперь хоть с раковинами все понятно.

– Так тут же не море! – возразил капитан. – Я думал, жемчуг только в море добывают!

– Речной жемчуг тоже неплох. И крупным бывает, и цветным. А в озеро как раз рядом впадает река... Значит, озерные твари приносили на берег раковины...

– ...по сигналу дудки, – закончил его фразу Бенц.

Хаансу от лодки был хорошо слышен разговор капитана с помощником. Когда речь зашла о жемчуге, боцман потерял желание охранять корабельное имущество. Он подошел к груде раковин, сел на траву и, достав из-за голенища нож, принялся вскрывать раковины – одну за другой.

Остальные стояли рядом и смотрели, как руки дюжего джермийца отбрасывают прочь раскрытые створки.

– Пусто, – сказал наконец боцман, поднимаясь на ноги.

– Ничего удивительного, – вздохнул отец, – жемчужины попадаются редко.

– Но, видно, дело стоило того, чтобы какой-то мерзавец пустил в ход магию, – отозвался Бенц. – То ли купил эту поганую дудку, то ли смастерил...

– А почему – поганую? – ревниво спросил Олух. Он уже справился с потрясением (бусина оказалась жемчужиной!) и теперь не понимал, почему капитан бранит найденную им замечательную волшебную вещь.

– Вспомнил деревню на берегу, – печально ответил ему капитан. – Люди бросили дома, подались в чужие края...

– Те, что выжили, – жестко уточнил Отец. – Из-за одной-двух смертей вся деревня бы с места не сорвалась.

– Я так понимаю, – прикинул капитан, глядя на берег, – какой-то умник с колдовской дудкой приучил озерных раков таскать ему раковины-жемчужницы.

– Раков? – переспросил боцман.

– Конечно, раков! – кивнул Бенц. – Если бы здесь с древних времен жили чудища, люди не поселились бы на берегу. Наверное, магия подействовала на безобидных тварей, они начали расти...

– Но медленно, – подхватил Отец. – Когда старший Тоцци составлял лоцию, он не писал о чудовищах. Просто отметил, что здесь опасно купаться. Видимо, кого-то из экипажа крепко цапнули клешней.

– Но этот, с дудкой, всё собирал жемчуг, – мрачно продолжал капитан. – А тварям требовалось мясо... Поэтому деревня и опустела.

– А ведь негодяй понимал, что делает! – Маркус Тамиш поднял глаза на крону старой березы. – Не на берегу музицировал, засидку сделал.

– Что с находкой-то делать будем? – поинтересовался практичный боцман.

Был бы он моряком – не посмел бы так бесцеремонно вмешаться в беседу двух главных людей в экипаже. Но у леташей (кроме экипажей военных кораблей) традиционно на борту царили более простые и свободные нравы.

– С жемчужиной все ясно, – ответил Отец. – Если, конечно, наш юнга не настаивает на том, что это его находка и личная собственность.

Гордый и счастливый юнга замотал головой: он не настаивал.

– Что ж, – усмехнулся погонщик, – может быть, теперь тебе, капитан, и не придется продавать последние штаны.

– Теперь, может, и не придется, – заулыбался Дик, катая на ладони лиловый шарик. – Я только не понимаю, почему жемчужина осталась в мешочке? Почему добытчик ее не забрал?

– Может, этих красавиц был полный мешочек? – предположил боцман. – Колдун их куда-то пересыпал, а одна застряла в складке, он ее не заметил.

– Но тогда почему он не забрал с засидки дудочку? – возразил Отец. – Думаю, все было трагичнее. Маг вызвал раков, они натаскали ему жемчужниц. Колдун вскрыл раковины и нашел вот эту, лиловую... Но ему этого показалось мало. Он снова поднялся на засидку и принялся играть. Раки принесли новую добычу. Маг спустился, чтобы вскрыть раковины... но, видимо, поторопился. Чудовища были еще слишком близко – а спасительная дудочка осталась на засидке...

Юнга вспомнил твердые черные спины, сновавшие меж клочьев тумана. Он шагнул подальше от берега.

– А вот дудка... – задумчиво протянул Бенц. – Тащить на борт «Миранды» магическую хрень я не позволю. Если она из раков сделала чудищ, то, может, и с лескатами что-нибудь сотворит?

– И они сожрут команду, – подхватил погонщик то ли в шутку, то ли всерьез.

– Но и бросать такую занятную штуку жалко, – вздохнул Дик.

– Может, попробуем сами жемчуг добывать? – загорелся боцман.

– А если эта дудочка не только раков изменяет? – отрезал Отец. – Если человека – тоже? Мы ведь того чародея не видели!

Хаанс опешил.

– Перепрячем дудку, – принял решение капитан, – на случай, если хозяин жив и вернется сюда. Найдем дуплистое дерево. Или в гроте местечко подыщем. А потом посоветуемся с толковым чародеем – не слыхал ли он про такие штуки. Наша-то Лита только в погоде разбирается... И хватит про эти демонские игрушки! Наше дело – чинить «Миранду» и выбираться отсюда!

ОЖЕРЕЛЬЕ-I. ЛОЦИЯ

1

Эй, синьор! Хоть два карлина

Дайте мне за что-нибудь!

Спеть вам «Bella Sorrentina»?

Или пыль с сапог стряхнуть?

(А. Майков)

– Два медяка, благородный чужестранец, всего два медяка! Для богатого человека это не расход, а я за это исполню любое ваше желание! Могу проводить к харчевне, где готовят неповторимый «пирог королевы» с рыбой и устрицами. Могу показать дорогу к гостинице, которая славится сказочно мягкими постелями. Говорят, сам Саймаш, бог сновидений, благословил эту гостиницу – и теперь ее постояльцам снятся радостные сны! А могу провести к веселым и нежным девушкам, которые прекраснее сновидений! Могу показать статуи и дворцы, которыми гордится мой Белле-Флори. Всего за два медяка!

– А работать не пробовал? – насмешливо спросил Двуцвет приставучего оборванца. – Молодой, здоровый. Получил бы не два медяка, а побольше!

– Ах, мудрый чужестранец! – Ухмылка белозубо сверкала в черной кудлатой бороде бродяги. – Всех на свете денег не заработаешь! К чему ломать спину, если море даст пару рыбин, которых можно зажарить на костре, а в чужом саду всегда можно сорвать парочку апельсинов? А на выпивку можно получить монетку у щедрых, добрых, насквозь благородных путников, которые прибывают в мой город. Я знаю здесь каждый закуток, могу везде провести и все показать...

– Ну, судя по твоему голосу, сегодня ты уже добыл деньжат на выпивку, о философ безделья. Неужели твоей душой овладела алчность? – развлекался Двуцвет. – Ты вознамерился скопить гору монет и услаждать ими свой взор? Или в душе ты щеголь и решил купить парчовый камзол вместо вот этого... этого предмета одежды, что так ладно сидит на твоих плечах и количеством дыр напоминает рыбачью сеть?

Бродяга заулыбался еще шире. Ему повезло. Ему попался веселый и разговорчивый чужестранец. Такой обязательно бросит хоть медяк.

– Господин, за удачным днем придет скверная ночь. Сейчас весна, но какая холодная! Ты не поверишь, прошлым вечером даже выпал снег! Я своими глазами видел снежинки: они опускались на крыльцо дворца герцога диль Ганерры – а ведь я пытался уснуть на этом крыльце! И это в нашей теплой, ласковой Иллии! Как это было скверно со стороны снежинок! Поэтому сейчас и пытаюсь раздобыть денег на ночлежку... Мой господин – виктиец, верно? Вас там, в Виктии, снегом не удивишь и не испугаешь. Правду ли говорят, что королевский дворец заносит метелями по самые шпили?

– Истинная правда, а по улицам городов бродят белые медведи, – с самым серьезным видом подтвердил Двуцвет. – Они едят болтливых попрошаек. Потому-то жизнь на моей родине так хороша.

Маг не удивился тому, что его приняли за виктийца. За основу своей нынешней внешности он взял облик пирата Шараха (в котором появлялся в логове пиратского адмирала Свена Двужильного), но слегка его облагородил: лоб повыше, лицо поумнее. В речи – никаких словечек вроде «песьи ласты», которыми грешил Шарах, но остался заметный виктийский выговор. В сочетании с добротной одеждой получился образ зажиточного купца с юга Виктии.

– Но ты и впрямь можешь заработать на ночлежку, если послужишь мне проводником, приятель.

– О! Хоть на самое дно, до порога дворца морской принцессы!

– Ну, зачем же так далеко? Мне нужна книжная лавка сеора Дэмиано диль Рокреди. Сможешь указать путь?

Улыбка сползла с лица ошеломленного бродяги.

– Я... да... то есть нет... ваша милость, тут есть еще одна книжная лавка, и гораздо ближе, сразу за Лебединым фонтаном! Пойдемте, я провожу, заодно ваша милость и на фонтан поглядит, уж такой красивый...

– К чему мне фонтан? Мне нужна лавка сеора Дэмиано. Именно эта лавка.

– А! Ну, что ж! За жалкий медяк я объясню вашей милости, как туда дойти. В ту сторону по улице, затем свернуть в Кошачий переулок, он выведет вашу милость на улицу императора Ригардо Непреклонного, а там – до самого здания Королевской небоходной академии. Обогнув академию, вашей милости следует углубиться в Небоходную слободу, где живут леташи. Там улочки запутанные, но ваша милость не заблудится, если будет помнить, что море должно оставаться по правую руку. Справа должны шуметь волны, и ветер должен доносить запах соли тоже справа. Потом, выйдя на более солидную...

– Постой-постой, что ты мелешь? Почему я за свои деньги должен к чему-то прислушиваться и принюхиваться? Разве ты не доведешь меня до самой лавки?

– Я, ваша милость, за одну-единственную монетку расскажу, как следует идти. Уж так подробно расскажу, что ваша милость и с закрытыми глазами дорогу отыщет!

– Ну уж нет! Пожалуй, я найду себе провожатого, который не станет морочить мне голову, доведет до порога нужной мне лавки... а по пути расскажет, почему встречный трус отказался меня туда вести. И заработает он этим... скажем, полделера.

– Полделера! – взвыл бродяга. – Да за полделера я... идемте, ваша милость!

И всю дорогу оборванец страшным голосом пересказывал Двуцвету сплетни, которые ползали вокруг книжной лавки сеора Дэмиано. Говорили, например, что дом этот пожирает людей. Войдет туда ничего не подозревающий бедолага – и не выйдет больше. Молочница Нанна клялась Антарой Кормилицей, что у нее не раз скисало в кувшинах молоко, когда она просто-напросто проезжала на своей тележке мимо особняка диль Рокреди. Рассказывали про жуткие завывания, которые порой доносились по ночам из-за наглухо закрытых ставней. Слуг в доме не было, только иногда две смелые женщины приходили туда мыть полы. Хозяин жил совсем один, не боясь ни воров, ни прочих лихих людей. Да и кого ему бояться? Кто к нему сунется? И еще: живет он здесь год за годом, скольких уже соседей пережил, а все не стареет!

– И сколько же лет этот господин живет, не зная старости? – посмеиваясь, уточнил Двуцвет.

– Много, ваша милость! Сто! Двести! – выразительно замахал руками бродяга.

– Ох, до чего же вы, иллийцы, любите преувеличивать!..

Когда путник и его провожатый дошли до двухэтажного особняка со стенами, украшенными лепниной, Двуцвет вручил оборванцу обещанные полделера. Бродяга рассыпался в благодарностях и сунулся целовать руки щедрому спутнику.

Опытный Двуцвет был начеку и уловил момент, когда ловкая рука иллийца скользнула ему под плащ...

Перехватив руку повыше запястья, Двуцвет резко вывернул ее. Бродяга рухнул на колени и взвыл от боли. При этом он уронил свою добычу – только что сорванную с пояса Двуцвета серебряную снежинку на тонкой цепочке. Это был талисман, который Двуцвет носил на поясе, укрывая складками плаща.

Возиться с вором Двуцвету было некогда. Он разжал пальцы – и бродяга, вскочив, умчался прочь.

Двуцвет поднял с мостовой серебряную цепочку с талисманом. Надо бы снова прицепить ее к поясу, но большое тонкое колечко смялось, а возиться с ним, приводя в порядок, было некогда. Двуцвет зажал цепочку со снежинкой в левую ладонь, а правой решительно взялся за дверной молоток и постучал в дверь.

2

Душа этого человека проглянула на минуту, как выглядывает иногда лицо злодея из окна почтенного буржуазного дома.

(О. Генри)

Двуцвет не удивился тому, что дверь ему отворил хозяин дома со свечой в руке. Говорил же проводник-бродяга, что в этом доме прислуга не держится. Странным было другое: чувство узнавания при взгляде в вежливые серые глаза сеора Дэмиано.

Произнося обычные приветствия и извинения за поздний визит, Двуцвет рылся в памяти. Где он мог встречать этого человека?

А нигде! На зрительную память Двуцвет не жаловался, а внешность этого моложавого, хотя и совершенно лысого человека была достаточно приметной, чтобы его запомнить навсегда. Сколько лиц скопилось в памяти Двуцвета! Как монетки в копилке – авось да пригодятся!

А вот такой «монетки» в его казне нет!

Тогда почему сейчас такое ощущение, что перед Двуцветом – знакомый? Причем недобрый, нехороший знакомый...

Но чувств своих Двуцвет не выдал. Говорил со всей обходительностью:

– Мое имя Рагнельд, сын Урвильди, внук Стангара. Я купец из Горячих Ключей. Если бы не надо было уезжать завтра, на рассвете, я не позволил бы себе побеспокоить почтенного человека, когда лавка уже наверняка закрыта. Но мне нужна одна из ваших книг, сеор Дэмиано. Хочу купить для сына-небохода рукописную лоцию – не всякую, а определенную, очень подробную. Уверен, что мы сойдемся в цене.

– В самом деле? И вы уверены, что эта книга есть у меня?

Двуцвет молча кивнул. Ему не хотелось рассказывать об иллийских соглядатаях, которые проследили путь книги до лавки, а также узнали кое-что о пристрастиях Дэмиано диль Рокреди, который оставляет для своей коллекции книги с драматической историей.

– Прошу, – промолвил хозяин. – Вход в лавку с другой стороны, но мы пройдем через внутреннюю дверь.

Он пошел впереди, освещая гостю путь через узкий коридорчик. Двуцвет последовал за ним, на ходу прикидывая, как ему половчее сказать этому коллекционеру, что его интересует не товар из лавки, а вещь из его собрания.

Дом производил гнетущее впечатление. Вроде бы не было в нем ничего угрожающего: обычный особняк, обычный коридор, обычный просторный зал, в который коридорчик вывел гостя. Зал освещен только тлеющими в камине углями, ставни плотно закрыты. Поверху угадывается узкая галерейка... много в Белле-Флори таких домов. Но почему не исчезло ощущение опасности? Так, должно быть, охотник чувствует взгляд рыси, готовой прыгнуть ему на плечи...

Нога поехала на коврике, лежащем у входа в зал. Двуцвет выругал себя за глупые предчувствия. Но легче не стало.

Откуда-то потянуло сквозняком. Пламя свечи в руке сеора Дэмиано заплясало. Почему-то мысль о том, что свеча сейчас погаснет и оставит гостя и хозяина во мраке, ужаснуло Двуцвета – как в прошлом, в подземных дворцовых переходах, ужаснула мысль о встрече с гигантским пауком. А ведь он никогда не боялся темноты...

Нет, маг не размышлял о свете и тьме. Он взмахнул рукой за спиной у сеора Дэмиано. Отработанный, привычный пасс – и пламя, совсем готовое умереть, вновь поднялось над свечой ровным язычком.

Жаль, что Двуцвет не заметил у стены высокое зеркало, в котором отразилась не только свеча в руке хозяина, но и его ловкий взмах. А еще отразилось освещенное свечой лицо сеора Дэмиано, который прекрасно разглядел проделанный гостем пасс. На миг лицо это исказилось недоброй гримасой – но тут же вновь обрело безмятежное спокойствие.

А гость тем временем успел оглядеться и оценить ряды книг, тянущиеся в полумраке на полках по стенам.

– Мы еще не пришли в лавку, а уже находимся среди книжного моря! Неужели это и есть ваше знаменитое собрание редких изданий, почтенный сеор Дэмиано? Не буду ли я нескромен, если попрошу дозволения взглянуть на него хотя бы мельком?

Хозяин поставил подсвечник на низенький шкафчик у камина и ответил:

– Сделайте одолжение, взгляните.

Эти простые слова укололи насторожившегося Двуцвета. Если коллекционер трясется над своим собранием и никого не допускает на него полюбоваться, то он должен был бы учтиво увести гостя подальше от своих сокровищ. А если он не прочь похвалиться редкостями, стоящими на полках, то почему не принялся рассказывать о самых ценных книгах, почему даже не посветил гостю или не предложил ему свечу? Да, конечно, в свете от камина можно разглядеть надписи на корешках, но...

В другое время Двуцвет всерьез заинтересовался бы необычной коллекцией, потому что книги ценил и уважал. Но сейчас он изображал осмотр, тянул время, не желая углубляться за хозяином в недра этого подозрительного дома.

Слабая ноющая боль в затылке заставила мага встрепенуться. Но тут же он спохватился и с удвоенным интересом уставился на черную обложку с надписью «Мемуары Бернадетто Гроцци, королевского палача».

Какие уж тут мемуары, какой палач, если Двуцвет узнал ощущение, почти забытое с далеких лет ученичества! Теперь он точно знал: где-то во мраке скрывается демон.

* * *

Да, когда-то они втроем – Двуцвет, Алмаз и Сапфир – заключили договор с демоном.

Можно было найти достойного, знающего мага-человека, чтобы он обучил их. Увы, для большинства современных чародеев магия – не искусство, а жалкое ремесло. Двуцвет не хотел всю жизнь ладить волшебные светильники или кубки, которые обезвреживают налитый в них яд. Он хотел править миром.

Сейчас, правда, он уже не мечтает о золотом престоле и о народах, склоненных перед этим престолом. Сидеть на троне скучно. Куда увлекательнее бесконечная, опасная и манящая игра: весь мир – доска, по которой передвигаются с клетки на клетку фигурки королей, министров, военачальников...

Но тогда они, неопытные мечтатели, отдали себя демону в обмен на знания. Известно, что заветная мечта любого демона – вселиться в человеческое тело, испытывать человеческие чувства. Правда, демон изнутри «выжигает» тело, долго в нем жить не может. Приходится искать новое. Захватить тело силой демон не может – нужно добровольное согласие человека.

Условия были просты: демон воспитывает из них магов и дает им десять лет, чтобы они могли распорядиться обретенной силой. Через десять лет трое магов кидают жребий – и проигравший отдает демону свое тело. Двое счастливцев живут еще пять-шесть лет – насколько хватит демону его добычи. Когда тело неудачника не сможет больше служить сосудом для демона, два оставшихся ученика снова бросают жребий. Ну, а третий без споров впустит в свое тело демона еще через несколько лет, когда придет его черед.

Алмаз наивно считал, что десяти лет ему за глаза хватит, чтобы вывести новую, усовершенствованную расу людей. Сапфир не умела смотреть дальше завтрашнего дня – впрочем, и сейчас не умеет. И только Двуцвет заключил договор с четким намерением когда-нибудь его нарушить. Это демон не может лгать. Человек – может!

* * *

Конечно, Двуцвет не предавался воспоминаниям. Им владела лишь одна мысль: рядом демон! И его не застала врасплох атака. Словно жесткая рука легла магу на горло, медленно сжимая... но было уже наготове привычное, давно вызубренное заклятье «малый щит». Два коротких слова, не сказанных даже, а выкашлянных, яркая вспышка перед глазами – и вот он вновь может дышать, незримая рука разжалась. Мышцы вялые, ноги еле держат чародея – но все же Двуцвет стоит, не падает. Ждет следующего нападения.

Ему бы не ждать, ему бы в двери – и на улицу, прочь из проклятого дома. Там, на улице, без помех произнести заклятье «большой щит». И вернуться. «Большой щит» – серьезная оборона. Увы, его быстро не поставить. На это понадобится несколько минут, кто же в схватке даст противнику столько времени?

А хозяин-иллиец уже переместился к порогу. Отрезал гостю путь к отступлению. В драку с ним лучше не лезть. Когда держишь «малый щит», не особо подерешься, да Двуцвет всегда-то был слабым бойцом.

Но иллиец и сам в бой не суется. Просто караулит выход. Значит, сейчас главное – угадать, откуда наносит атаки демон, самый опасный из двух союзников. Демон может прикинуться любым предметом, может зависнуть в полумраке легким облачком – поди разгляди его! А тянуть время нельзя: щит-заклятье долго не продержится. И тогда демон разделается с ним, как кот с мышонком... где же главный враг, где?!

И тут осенило. Вспомнилось чувство узнавания при взгляде на хозяина дома.

Не из давних ли ученических лет пришло это чувство?

Неужели против Двуцвета не два врага, а только один?

Проверить, сейчас же проверить!..

И маг швырнул в лицо врагу серебряную цепочку со снежинкой, которую до сих пор держал в кулаке... ах, как же вовремя ее сорвал с пояса воришка!

Тоненькая цепочка, легкая снежинка, они не сделали бы больно человеку. Но лысый иллиец вскинул руки к лицу, словно ему в глаза полетела пригоршня горячих углей. К потолку взметнулся вопль муки и гнева, и не было в этом вопле ничего человеческого.

Цепочка отлетела далеко в сторону. Двуцвет поспешил нагнуться, неуклюже поднял свое самое надежное оружие. Демон в человеческом обличье не помешал ему: он рухнул на колени, прижал ладони к лицу, страдальчески скорчился.

Но едва Двуцвет, угрожающе покачивая цепочкой, двинулся к выходу, его противник отнял ладони от лица и поднялся на ноги.

– Не выпущу тебя! – сказал он хрипло. – Боль перетерплю, а ты не сможешь долго держать заклятье. Мне доводилось иметь дело с охотниками на демонов, и ни один потом не смог рассказать о нашей встрече.

– Мне и впрямь доводилось иметь дело с демонами, – с удивлением отозвался Двуцвет, – но с чего ты взял, что я ищу такую дичь?

– Не считай меня глупее улитки! На ночь глядя ко мне заявляется приезжий, несет чушь насчет книги, которая ему нужна вот именно сейчас, до утра дело не может подождать... а потом колдовством зажигает гаснущую свечу! Этим ты себя вконец выдал, проклятый маг!

– А ты бросаешься на каждого мага, который действительно пришел к тебе за книгой? – огрызнулся Двуцвет, понимая, что переговоры заходят в тупик. Он покачал серебряной цепочкой, на конце которой блестела снежинка. Глаза демона неотступно следили за снежинкой, но он не отступал, не уходил с дороги.

О да, он перетерпит боль, но не выпустит свою жертву за порог! А когда иссякнет сила «малого щита»... тут Двуцвету и конец!

Что самое мерзкое, Двуцвет не может убить стоящего перед ним лысого моложавого мерзавца. Если будет разрушено тело, демон освободится от оболочки – и обретет гигантскую силищу.

Но если нельзя убить – можно перехитрить...

На лице Двуцвета явственно проступило отчаяние.

– Ну, неужели, – хрипло взмолился он, – неужели мы не можем договориться?

От неожиданной смены тона демон опешил. А Двуцвет, окончательно его изумив, грохнулся перед ним на колени.

– Убивать-то меня зачем? – запричитал он. – Смилуйся, пощади, я...

Не договорив, Двуцвет вцепился пальцами в коврик, на котором стоял хозяин дома, и рванул его на себя.

Не таким уж сильным вышел рывок, не таким уж ловким – зато неожиданным! Сеор Дэмиано взмахнул руками, не устоял, плюхнулся на спину. Двуцвет, дернувшись вперед всем телом, упал на противника. Как ему удалось так быстро вытащить нож из-за голенища, он и сам не понял, но удалось же, и вот острая сталь уже у вражеского горла!

– Осторожнее, – сказал Двуцвет, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. – Если дернешься, клинок вонзится тебе в горло. Я этого не хочу, но все-таки сделаю.

– Ты хоть понимаешь, что тогда будет? – осведомился пленник.

– Понимаю. Ты покинешь истекающее кровью тело и вернешь себе могущество бесплотного демона. Сразу расправиться со мною не сможешь, но завалишь выход, обрушив стену. Потом дождешься, пока «малый щит» ослабеет, и прикончишь меня.

–Ты готов к смерти? И все равно схватился за нож?

– Раз так и так погибать, то надо хотя бы отомстить! Да, мне не справиться с демоном. Зато могу лишить тебя тела, которое прослужило бы еще не один год.

– Года на три его еще хватит, – признал демон.

– Вот! За эти три года ты получил бы столько великолепных ощущений! Ведь даже сейчас ты остро наслаждаешься ситуацией. Чувство плена, сталь у горла, боль в ушибленной спине – все это лучше бесплотного существования.

– Ты понимаешь!.. Скольких демонов ты убил?

– Ни одного. Но моим учителем был демон.

– Что ты с ним сделал?

– Заточил в колодце.

– Пожалуй, это хуже смерти. Но для демонов нет достаточно надежного узилища. Когда-нибудь твой учитель обретет свободу, и если ты еще будешь к этому времени жив...

– Вряд ли. Человеческая жизнь коротка... Кстати, о жизни – к чему нам ее укорачивать? Ну, найдут завтра добрые горожане руины дома и два трупа. Меня не станет, ты потеряешь тело и не скоро найдешь замену...

– И что ты предлагаешь?

– Если ты пообещаешь не вредить мне, я уберу нож. Демоны не лгут.

– Да, но твоей-то клятве я не поверю! Люди лживы так, что об этом страшно думать.

Двуцвет, хорошо помнивший учителя и его уважение к словесным формулировкам, предложил:

– Дай клятву, что ты не причинишь мне вреда до тех пор, пока я не нарушу перемирие и не попытаюсь напасть на тебя... э, нет, не пойдет, – поспешно поправился он. – Ты можешь счесть попыткой нападения любое мое резкое движение или неосторожное слово.

Как и ожидал Двуцвет, демон заинтересовался задачей. Сейчас его не отвлекали ни нож у горла, ни серебряная цепочка (Двуцвет обронил ее, но она лежала рядом).

– Можно уговориться, что нападением можно счесть любое применение тобою магии, либо прикосновение к серебру, либо попытку взяться за оружие, – предложил он.

Двуцвет, поддерживая спасительную игру, немного поспорил о значении слов «взяться за оружие» и выговорил себе право спрятать нож назад за голенище. Наконец должная клятва была произнесена, Двуцвет убрал нож от горла противника и встал. Сеор Дэмиано тоже неловко поднялся на ноги.

– Полагаю, сеор, вы давно в этом теле? – поинтересовался Двуцвет, переходя на любезное «вы». – Спрашиваю потому, что по городу давно ходят о вас недобрые слухи.

– Такую славу заработал прежний хозяин тела. У меня был уговор с сеором диль Рокреди: он поставляет мне... э-э... добровольцев, а я даю ему долгую жизнь и здоровье.

– Добровольцев? Сложное дело!

– Не очень. Я не могу принуждать человека к согласию, мучить его или угрожать. Но Дэмиано мог... Однако вышло так, что я не сумел вселиться в одного из добровольцев, а потому, в соответствии с договором, занял тело сеора Дэмиано... Но, уважаемый гость, если вы не охотник за демонами, то что вам нужно в моей лавке в столь поздний час?

– Я сказал правду. Я действительно не могу ждать до завтра: на рассвете отправляется купеческий обоз, с которым мне по пути. Я хочу путешествовать в безопасности. И мне действительно нужна лоция, которую когда-то принесла в эту лавку вдова Лодовико Тоцци, повешенного за контрабанду.

– Что же в ней такого ценного? – удивился демон. – Мало ли на свете лоций?

«Следующий раз вселяйся в тело портового грузчика, – зло подумал Двуцвет. – Книготорговец из тебя никакой!»

– Я мог бы сказать, что рукописных лоций не так уж много и каждая из них уникальна. Но не буду лгать: мне нужна именно эта. Полагаю, что среди путевых указаний Лодовико Тоцци сделал запись о некоем преступлении...

«И о спрятанном сокровище», – добавил он про себя.

– Хорошо, – пожал плечами хозяин дома, – сейчас спрошу у... прежнего Дэмиано.

Оба чуть помолчали. Наконец демон сообщил:

– Мой спутник приобрел лоцию у Фантарины Тоцци, вдовы Лодовико Тоцци, повешенного за контрабанду.

Двуцвет даже взглядом не выдал своего волнения.

«У Фантарины Тоцци? Не может быть...»

– Очень редкое имя, – спокойно сказал он вслух. – Не может ли ваш... сосед рассказать, как выглядела эта женщина?

Демон вновь мысленно посовещался с душой, которая делила с ним тело.

– Сеор Дэмиано говорит, что ей было на вид лет двадцать пять. Иллийка. Темноволосая, темноглазая, смуглая. Высокая, с большой грудью. Вид не вдовий, не траурный. Глядит так, словно приглашает в постель. На левой щеке шрам, как от ножа, но ее это не портит.

«Точно! – простонал про себя Двуцвет. – Та самая девка! Значит, вышла замуж за Лодовико! Это ж получается, что ни с каким обозом я отсюда утром не уеду! Придется задержаться в Белле-Флори, поискать эту стерву. Лоция лоцией, но... Почему я раньше не брал в расчет вдову? Потому что Лодовико перед бабами язык не распускал. Но вдова-то, оказывается, Фантарина! Нашли они, значит, друг друга! А Фантарина и сама кое-что может знать про краденые сокровища!»

И сказал равнодушным тоном:

– Нет, это не та женщина, которую я встречал. Но что все-таки насчет лоции?

Короткое молчание... и вдруг демон залился искренним, очень человеческим хохотом.

– Та самая книга! – воскликнул он. – Сударь, вы опоздали! Ее уже унесли отсюда!

– Лоция продана? – подался вперед маг. – Кому?

– Не продана! – весело откликнулся демон. – Подарена! Тому самому добровольцу, в тело которого я не сумел войти. Лишь потом я узнал, в чем была моя ошибка. Ну, вы наверняка знаете, как демон принимает человеческий облик. Демон спрашивает позволения, называя человека по имени...

– Знаю, – настороженно кивнул Двуцвет.

– Мне попался юноша, только что окончивший небоходную академию. Я даже видел диплом с его именем. И я взывал: «Барон деу Вильмготериан!..» И без толку! Позже выяснилось, что дерзкий юнец был простолюдином, который учился в академии под дворянским именем. И какой мне был смысл требовать чего-то у барона деу Вильмготериана, если передо мною был попросту Бенц!

Двуцвет был искушен в дворцовой науке притворства и умел скрывать свои чувства. Поэтому он, услышав знакомое имя, не завопил: «Кто-о-о-?!!» Вернее, завопил, но про себя. А вслух лишь учтиво переспросил.

– Простите, как вы назвали этого хитроумного небохода?

– Бенц. Дик Бенц.

II. ОБРЕТЕНИЕ ЗАГАДКИ

1

С утра приключений мы ищем,

Но к вечеру этого дня

Нам теплое нужно жилище,

Одетое светом огня.

(А. Городницкий)

– «Лодка опасно раскачивалась, грозя в любой момент перевернуться. Но двое мужчин, сцепившихся в яростной схватке, не обращали на это внимания. Они забыли обо всем, кроме своей ненависти. Ксавьер оскалился, словно бешеный зверь. Бертран Острая Шпага стиснул его железными руками, но обезумевший разбойник зубами тянулся к горлу противника...»

Лита читала выразительно, красиво, не отрывая взгляда от толстой книги в темном переплете.

Позади был день, полный хлопот и деловой суеты. Вечер выдался спокойный, и команда попросила Литу почитать вслух. Что именно почитать – об этом и разговора не заходило. Разумеется, одну из книг Неведомого Странника, чье настоящее имя знали только его издатели. По этой части вкус у команды был един и незыблем.

Когда леташи всем скопом дочитывали роман, они в складчину покупали следующую (весьма недешевую) книгу о похождениях лихого Бертрана по прозвищу Острая Шпага. Боцман как-то высказался: «Денег, конечно, жалко. Но Бертран их честно отрабатывает, до последнего медяка. То у него драка, то перестрелка, то красавицы к нему в объятья падают...»

Этим вечером капитан позволил воспользоваться своим магическим светильником. Открытый огонь на борту разрешалось разводить только зимой, когда летучие корабли отдыхали в теплых портах, а лескаты надолго переселялись в загоны. Лишь тогда можно было не опасаться, что случайная искра воспламенит скопившуюся где-нибудь смесь водорода с кислородом. Лучше поосторожничать, чем лишиться корабля.

И сейчас Лита, подстелив куртку, сидела на пороге капитанской каюты и держала книгу так, чтобы свет от вделанного в потолок светильника падал на страницы. Почти весь экипаж расселся вокруг нее на палубе, а капитан лежал на своей койке за спиной чтицы и тоже слушал, рассеянно гладя устроившегося рядом кота.

– «Река вилась меж круч, покрытых лесом. Вдали слышался грохот водопада, лодка без весел мчалась к верной гибели, но противники не могли разорвать смертельные объятия...»

– Дал бы ему лбом в переносицу, да? – не выдержал Райсул.

– А потом, коли весел нет, прыгать за борт и плыть к берегу! – поддержал леташа боцман.

Девушка на миг прервала чтение, бросила быстрый взгляд на слушателей – и пожалела, что среди них нет Мары. А ведь когда-то пастушка была самой горячей поклонницей великолепного Бертрана! Лита знала тайну подруги: та про себя называла Бертраном красавца спандийца, пленившего ее сердце. Увы, неотразимый эдон Ференандо оказался мерзавцем, заморочившим Маре голову, чтобы пробраться на шхуну и убить капитана. Убить-то не убил, а вот сердце Мары не скоро заживет...

– «Водопад ревел уже рядом, когда Бертран сумел оттолкнуть Черного Ксавьера так, что злодей ударился о борт лодки головой и разжал руки. Бертран Острая Шпага вскочил на ноги и ухватился за склонившуюся над водой ветвь могучего дуба...»

– Прямо как я на Русалочьем озере! – не выдержав, гордо воскликнул Рейни.

Еще год назад он схлопотал бы подзатыльник за то, что перебил чтицу (что позволено боцману, не сходит с рук юнге). Но сейчас леташи заулыбались, а Отец взъерошил мальчишке волосы:

– Ты у нас герой... Читай дальше, дочка!

– «Ветка выдержала вскарабкавшегося на него Бертрана. А река повлекла дальше изрыгающего проклятья Черного Ксавьера – и обрушила в кипящий водопад...» Всё, леташи, конец главы, хватит на сегодня!

Все разочарованно взвыли, но спорить с Литой не стали. Однако и расходиться не хотелось. Уж такой выдался хороший вечер!

– Ксавьер, стало быть, утоп, – задумчиво протянул Хаанс.

– Уверен, что нет, – возразил Отец. – Он уже погибал, помните? В горящем доме.

– Верно, в «Роковом завещании», – кивнула Лита. Отложив книгу, она достала из мешочка на поясе вязанье и бойко застучала спицами. За привычку вязать каждую свободную минутку девушка была прозвана в экипаже Паучком.

– А эдон Алонсо вроде как в болоте утонул, – подал голос из каюты капитан. – А потом в «Женихе из Черной Пади» выяснилось, что его спасли крестьяне. Бережет Неведомый Странник своих негодяев!

– Хороший негодяй – украшение книги, – рассудил погонщик. – Чем каждый раз нового придумывать, лучше старых поберечь.

Боцман хлопнул себя по лбу огромной пятерней:

– Ох, у меня же из башки вылетело! А как про негодяев зашла речь, так и вспомнил! Я ж сегодня ходил к канатчику, а на обратном пути видел в порту одного из людей Зиберто Каракелли. Ну, у которого на лбу вмятина, будто его лошадь лягнула.

Улыбки сразу исчезли с лиц. Капитан вскочил с койки, встал за спиной Литы.

– И ты только сейчас об этом говоришь?

– Замотался, запамятовал... – виновато признал боцман.

Оплошность и впрямь была немалая. Семейка Каракелли причинила команде уйму неприятностей. Собственно, братья Джироламо и Зиберто Каракелли охотились за Литой... но неужели небоходы будут стоять в стороне и глядеть, как обижают их подругу? И что за дело леташам до предсказания, которое сделал какой-то шарлатан – мол, если поженить Фрэнцио диль Каракелли и Литу диль Фьорро, их потомки будут править миром!

– Сразу предупредить не мог? – осерчал и погонщик. – Помнишь, как эти придурки зимой Литу похитили? До самого Хэддана пришлось за ними гнаться...

– Погоди, Отец, – сказала Лита так спокойно, словно речь шла не о ее врагах. – Неужели ты думаешь, что наш боцман так и прошел мимо этого наемника?.. Что ты с ним сделал, Хаанс?

– Да что я с ним сделал? – хохотнул джермиец. – Ничего я с ним не сделал. Подошел к нему, положил руку на плечо и говорю: «Здорово, приятель!» Тот задергался, а вырваться не может. Я спрашиваю: «Что ж ты по пристани шляешься, на борт не поднимешься? Вон сеор Зиберто обещал до нас добраться, а всё нет его да нет! Нам уже и ждать надоело! Ты заходи – пивка попьем, сеорета диль Фьорро к пиву ветчинки отрежет...» Говорю, а сам давлю ему на плечо, всё сильнее и сильнее. Он не устоял, на колени упал. А я ему: «Тебе что, плохо? Так ступай ложись в постель, а то как бы еще хуже не сделалось!» И отпустил его. Не в порту же мордобой затевать!

– Правильно сделал, что обошелся без драки! – одобрил капитан.

Джермийский городок Фейхштад, где шхуна недавно зимовала и куда леташи возвращались как к себе домой, по праву гордился порядком и добрыми нравами. Драчуны схлопотали бы штраф или угодили на принудительные работы в пользу города.

Зато в этом мирном городке можно нарваться на пакости, чинимые тайком. Именно так, исподтишка, Каракелли ухитрились зимой украсть Литу.

– Паучок, ты чтоб одна никуда не ходила! – строго приказал капитан.

Лита хладнокровно кивнула, чуть шевеля губами: считала петли. Потом сказала негромко, словно самой себе:

– Ну, теперь недолго им осталось за мной гоняться...

– Почему? – расслышал ее слова Райсул.

Девушка заулыбалась. И эта счастливая улыбка преобразила ее невзрачное лицо. Сейчас Лита казалась красивой.

– А я как раз хотела сказать, пока все в сборе... – Она положила вязанье на колени и повысила голос: – Мара! Подойди на минутку!

Пастушка подошла на зов, и Лита объявила торжественно:

– С удовольствием сообщаю, что завтра состоится моя помолвка. В храме Эна Изначального. А вечером мы с женихом приглашаем всех, кроме вахтенных, в «Серебряную чашу».

Ответом был радостный гам. Но всех перекричала Мара:

– Нет, вы слышали, леташи, что она сказала? «Мы с женихом приглашаем...» А имени жениха не назвала!

– И верно! – пробасил боцман. – Откуда нам знать, кого эта вертихвостка выбрала!

– Сеорета диль Фьорро, – с веселой церемонностью поклонился капитан, – соблаговолите сказать: кого из своих поклонников вы решили осчастливить?

Небоходы шутили. В жизни тихой скромницы Литы был лишь один мужчина, которого можно было назвать поклонником. Но зато поклонником преданным.

Стоило шхуне приводниться в гавани Фейхштада, как один из портовых сторожей, заранее подкупленный, посылал своего сынишку с весточкой в некий особняк. И вскоре по направлению к порту стучали копытами две гнедые лошадки, шуршали колеса открытой коляски. А в коляске восседал молодой человек, сероглазый и светловолосый, в сопровождении двух мощных псов хорторской породы: Гром и Туман наотрез отказывались отпускать хозяина куда-то одного.

Когда тот же сторож, предвкушающий получение еще одной монетки, орал с причала в рупор: «Эй, на «Миранде»! Сеорета диль Фьорро на борту? Ее тут спрашивать изволят!» – Лита заметно розовела и говорила с притворной досадой: «Ой, это опять он...»

Так что имя жениха не было тайной ни для кого. Но Лита подержала шутку:

– Я собрала своих кавалеров и предложила им бросить жребий: кому я достанусь в жены? Но при первом намеке на брак все поклонники разбежались, остался только Анри деу Родьер.

– А он не смог сбечь, – пискнул было восхищенный юнга. Но Мара влепила бестактному мальчишке затрещину. А боцман, заглаживая неловкость, поспешно забасил:

– А как он своих псин уговорит не ходить за ним в храм?

Да, вся команда знала, что поклонник Литы передвигается на костылях. Ну, не ходят у него ноги... и что с того? Когда зимой Лита, спасаясь от настырных Каракелли, нашла убежище в особняке деу Родьера, тот не струсил и без слуг, со своими псами сумел выставить сеора Зиберто и его шайку из дома. А потом, когда Литу все-таки похитили, он каждый день приезжал в порт, чтобы узнать, не вернулись ли небоходы, отправившиеся в погоню за негодяями.

Выбор Литы Паучка экипаж одобрил шумно и бурно.

Молчал лишь Отец. А когда заговорил – голос его звучал серьезно:

– Значит, с нами прощаешься? Выйдешь замуж, будешь дома сидеть...

Все растерянно замолчали, помрачнели.

Только Лита продолжала улыбаться:

– Не дождетесь, леташи! Так просто вы от меня не отвяжетесь! Разве я не говорила, что выбрала своей небесной покровительницей Виариту Плетельщицу Дорог? Мне суждено до старости бродяжить! Анри меня понимает. Он сказал: «Небоходов на земле ждут их семьи. Я буду твоей семьей, я буду тебя ждать...»

Команда от радости завопила так, что, наверное, на пристани было слышно.

– Вот теперь точно одну никуда тебя не отпустим, – сказал капитан, когда все успокоились. – Что мы скажем господину деу Родьеру, если эти настырные придурки опять до тебя доберутся?

– Ну, теперь мне только полгода прятаться, – мечтательно сказала Лита. – Через полгода Каракелли уползут в свой замок – оплакивать разбитые надежды.

Все закивали. Да, конечно, в знатных семьях между помолвкой и свадьбой должно пройти не меньше полугода. Зато потом Лита станет законной женой Анри деу Родьера.

Отец, не желая портить общее приподнятое настроение, шепнул капитану:

– А если эти негодяи захотят сделать ее вдовой и выдать замуж второй раз – уже за своего Фрэнцио?

Бенц помрачнел: эта мысль не приходила ему в голову. Так же тихо он ответил:

– Надо узнать точно, как звучит предсказание. Кто им нужен, этим повелителям мира? Обязательно девица – или вдова сойдет?

Боцман и Райсул тем временем наперебой объясняли Лите, что они сделают с сеором Зиберто, если, как выразился Райсул, «хоть тень его на твою дорогу упадет». Юнга поддакивал, сжимая кулаки, а илв злобно шипел и скалил клыки.

– Герои, – хмыкнула Мара. – Один раз вы ее уже проворонили.

– Как проворонили, так и вернули, – обиженно возразил боцман. – И второй раз в ту же лужу не ступим.

Лита слушала спор со спокойным, ясным взором. В день, когда друзья отыскали ее в хэдданской глуши, в храмовой обители, девушка поверила: ее хранят боги и команда «Миранды». Лита больше не боялась Каракелли.

– Да, вот еще что, – сказала она с удовольствием, предвкушая удивление команды. – Анри разрешил сказать вам это... Он и есть Неведомый Странник. Он и написал все книги, которые вам так нравятся.

2

В эту ночь сердца и кружки

До краев у нас полны.

Здесь, на дружеской пирушке,

Все пьяны и все равны.

(Р. Бернс)

Помолвка прошла торжественно и чинно. Правда, ее чуть не испортили два обстоятельства.

Во-первых, мешали гневные завывания Грома и Тумана, привязанных у входа. Они не видели хозяина – и бурно протестовали.

Во-вторых, перед самой помолвкой нагрянули оба брата жениха. Кто-то из добрых соседей, обожающих лезть не в свои дела, не поленился отправить им письмецо: мол, ваш родич задумал жениться на девице с летучей шхуны. И братья примчались, чтобы прекратить это безобразие.

Но скандала не получилось. И не только потому, что Анри твердо напомнил братьям: когда-то он, получив наследство от родственников матери, перебрался в Фейхштад именно от их назойливой опеки. И не намерен возвращаться к прежнему положению, когда над ним тряслись не только оба брата, но и их жены, а также две тетушки-вдовушки. Он, Анри, давно отказался слушать причитания над «бедненьким калекой». Так что если братья хотят присутствовать на помолвке – пожалуйста, он рад. А если нет – до свидания и привет прочей родне.

Все-таки братьев утихомирили не жесткие слова Анри, а поведение Литы. Нарядная, спокойная, она холодно представилась и сказала, что ей непонятны возражения господ деу Родьер. Она, Лита диль Фьорро, принадлежит к одной из знатнейших иллийских семей. Ее родственники имеют серьезный вес при дворе и занимают важные государственные посты. Например, ее родной дядя Антанио диль Фьорро – ректор Королевской небоходной академии... Летучая шхуна?.. А что – шхуна? Она, Лита диль Фьорро, – маг-погодник. И не намерена зарывать в землю свой талант!

Ее речь произвела впечатление на будущую родню. Раз невеста знатна, то это совсем другое дело! А «маг-погодник» звучит куда солиднее, чем просто «леташ»!

Беседа закончилась куда более мирно, чем началась. Анри деу Родьер оставил за собой последнее слово, заявив, что непременно дознается, кто из его прислуги шпионит для любознательных соседей. И все семейство дружно проследовало в храм.

Старшего брата, раз уж приехал, поставили свидетелем со стороны жениха. Свидетелем со стороны невесты был капитан Бенц.

Старый жрец долго говорил известное всем: о творце Эне Изначальном, который создал мир и Старших богов, а потом отстранился от акта творения и теперь пристально наблюдает за судьбой каждого живого существа, а также измеряет добро и зло в человеческих поступках. Если когда-нибудь мера зла превысит меру добра, Эн Изначальный уничтожит мир и создаст его заново...

Райсула и Филина в храме не было, они сами напросились остаться на вахте: Райсулу вера не позволяла войти в чужой храм, а илва жрецы могли и не впустить за порог. Зато остальная команда была в сборе – нарядная, чистая, трезвая, проникнутая сознанием важности момента.

Капитан в своем лучшем костюме, черном с серебром, стоял рядом с невестой и искоса поглядывал на старших деу Родьеров – не вздумали бы в последнюю минуту что-нибудь учинить! Боцман с детским любопытством разглядывал стены, расписанные сложным цветочным орнаментом: Эн Изначальный был единственным божеством, которого запрещалось изображать в каком-либо облике. Мара с бдительностью старшей сестры приглядывала за юнгой. Стоило Олуху задремать под монотонный голос жреца, как мальчуган немедленно получал тычок в бок рукояткой сложенного веера.

А старший помощник рассуждал про себя: как повезло жрецам, что клятва Эном Изначальным считается самой крепкой и нерушимой! Иначе храмы захирели бы. Кто пошел бы с приношениями к богу, которому запрещено молиться – чтобы не отвлекать его своими мелочными заботами от наблюдения за миром? Бог, которого нельзя ни о чем просить... А свадьбы да похороны – с этим можно и в храм любого из Старших богов.

Но благодаря клятвам храмы процветают. Совершается крупная сделка – жрецы Эна и клятву примут, и занесут условия сделки в специальную книгу. Если выйдет что-то не так, то на суде строка из этой книги перевесит заявления любых свидетелей.

Да, теперь Каракелли не посмеют отрицать помолвку Литы. Только бы до свадьбы уберечь девушку от мерзавцев!..

Выйдя из храма, жених с невестой в сопровождении гостей отправились к жертвенникам своих небесных заступников. (Младшим богам не полагалось храмов – лишь жертвенники под навесами.) Жених высыпал горсть монет на жертвенник Эраэнны, божественной покровительницы всех пишущих. (Экипаж «Миранды» за его спиной обменялся понимающими взглядами: ага, мол, знаем, почему он избрал именно эту богиню!) А Лита со слезами на глазах осыпала серебром жертвенник Виариты Плетельщицы Дорог, что хранит странников в пути.

После помолвки братья Анри пожелали обрученным счастья и откланялись – они спешили домой. А жених, невеста и экипаж отправились в «Серебряную чашу» – самый приличный (и весьма недешевый) городской трактир. Но были они уже не в прежнем составе: мрачный юнга отправился на борт – подменить Райсула.

Дело в том, что вечернюю вахту команда разыграла, бросая жребий. Не повезло Олуху и Маре. Огорченного юнгу немного утешили обещанием принести чего-нибудь вкусненького с праздничного стола. А Маре стоило лишь печально вздохнуть, как илв Филин предложил ей поменяться жребиями. Он, мол, все равно вина не пьет, человеческие лакомства не приводят его в восторг, а пожелать Лите счастья он может прямо здесь, на борту. Пусть уж Мара сходит, развлечется...

Никого не удивил галантный поступок илва. Филин и Мара были очень близкими друзьями. Будь Филин человеком, даже Олух – и тот решил бы, что они любовники. Но илвы – существа однополые, человеческие женщины им ни к чему. Это не мешало им с Марой трогательно заботиться друг о друге...

И теперь вся команда, кроме илва и юнги, собралась за столом в «Серебряной чаше» – не в общем зале, а в отдельной просторной комнате на втором этаже. Там было уютно и чисто, за приоткрытым окном шумело море – впрочем, над ним уже сгущались сумерки, да никто и не глядел в окно.

Команда веселилась. Команда была в чудесном настроении. Команда наперебой превозносила достоинства невесты и на все лады расхваливала книги, которые пишет жених. (Вот только когда он соберется пришибить Черного Ксавьера и эдона Алонсо, а?)

В разгар веселья в комнату вошел трактирщик и сказал, что внизу некий господин просит разрешения присоединиться к пирующим. А имени своего не изволит сообщать.

Веселый шум разом стих.

– Один? – уточнил капитан. – Без спутников?

– Один! – закивал трактирщик.

– Хаанс, выйди и глянь, – распорядился Бенц.

Боцман степенно поднялся, сказал трактирщику:

– Пошли, покажешь мне его сверху, с галерейки.

Оба вышли и почти сразу вернулись.

– Не знаю такого, – развел руками боцман. – Не встречал. Пожилой, степенный, вида господского...

Капитан обменялся взглядом с женихом и сказал:

– Ну... проси.

Трактирщик исчез.

Вскоре в комнату вошел немолодой, хорошо одетый человек – седой, бородатый, статный, лицо смущенное. Он явно хотел что-то сказать, но ему помешал радостный вскрик невесты.

Лита вылетела из-за стола и бросилась на шею новому гостю:

– Дядя! Дорогой дядя!

3

За дружбу старую – до дна!

За счастье прежних дней!

(Р. Бернс)

Остальные участники пирушки не разделяли радости сеореты диль Фьорро.

Дик Бенц вспомнил рассказ Литы о сватовстве Каракелли. Тогда Лита увидела слезы на глазах дяди – и поняла, что опекун, заменивший ей отца, не защитит ее от ненавистного брака. И Лита бежала из дома...

И еще Бенцу вспомнилось, как зимой они настигли Зиберто Каракелли и его подручных, похитивших Литу. Тогда сеор Зиберто весьма уверенно говорил о том, что на его стороне опекун несовершеннолетней девушки.

Анри деу Родьер тоже был взволнован. Он понимал, что помолвка – еще не свадьба. После свадьбы никто не может разлучить мужа и жену. А помолвку опекун может объявить незаконной.

Боцман без приказа встал у приоткрытой двери и поглядывал в щель: не подбираются ли Каракелли?

А сеор Антанио наконец отстранился от обнимающей его племянницы и сказал растроганно:

– Как ты похорошела, моя девочка! Но познакомь меня скорее со своим женихом!

Лита, сияя от счастья, повернулась к любимому.

– Анри деу Родьер, – представился тот, встав из-за стола и опираясь на оба костыля. Голос его не выдал волнения.

Сеор Антанио пытливым взглядом впился в лицо будущего родственника. Видимо, в этом лице старик прочел что-то такое, что успокоило его, вселило надежду.

– Поздравляю. – Голос сеора Антанио дрогнул. – От души поздравляю вас обоих. И если пожелания старого человека хоть что-то значат в глазах богов, вы оба будете счастливы и...

Он не договорил: перехватило от волнения горло, глаза наполнились слезами.

Бенц поднес пожилому иллийцу бокал вина:

– Выпейте с нами за здоровье молодых, сеор Антанио!

– Благодарю. – Диль Фьорро взял бокал. – Молодой человек, мне знакомо ваше лицо. Где мы могли прежде встречаться?

– В Королевской небоходной академии, – ухмыльнулся Дик. – Я в прошлом году получил диплом.

– Погодите... – ошеломленно произнес сеор Антанио, вглядываясь в капитана. – Но вы же... не может быть! Барон деу Вильмготериан... то есть...

– Дик Бенц, к вашим услугам, – без тени смущения поправил его молодой небоход.

– Да-да, конечно... Ах, юноша, и наделали вы дел! Сколько было шуму!

– Из-за моего самозванства? Или из-за того, что я дал в морду принцу?

– Между нами говоря, принц этого давно заслуживал. А вот самозванство... Большой был переполох, его величество лично изволил посетить Академию.

– Правда?! А я поторопился исчезнуть, пропустил визит короля. Знал бы – задержался бы.

– Смейтесь, юноша, смейтесь. Если бы тогда вам не удалось уйти от стражи – было бы не до смеха. А сейчас, вероятно, вспоминаете эту историю как забавное приключение?

– Нет, почему же.. Я не могу привести «Миранду» ни в один иллийский порт. Не так уж это забавно.

– Полно, юноша! С вашим-то талантом рисовать фальшивые документы...

По голосу сеора Антанио легко было понять, что он не сердится. И то, что его племянница летает в экипаже государственного преступника, не заставляет старика гневаться.

Сеор Антанио глянул на бокал в своей руке:

– Ах да, с меня тост... За ваше здоровье и счастье, мои дорогие, наверняка сегодня было уже выпито немало вина. Поэтому я пожелаю, чтобы все Каракелли убрались в свой захолустный замок и сидели там, не высовывая носа и не подавая голоса!

И осушил бокал.

Невеста последовала его примеру. Жених, чуть помедлив, тоже.

А бестактный боцман бухнул напрямик:

– А мы думали, вы с ними заодно, ваша милость...

Сеор Антанио поставил бокал на стол и ответил вроде бы боцману, но на самом деле – всем:

– Каракелли тоже так считают. Они не знают, что я сейчас здесь. Иначе бы потребовали, чтобы я волей опекуна разорвал помолвку. Мне пришлось изобразить серьезное недомогание и уехать на целебные воды в Фиаметтию. Слуги делают вид, будто я именно там, но по нездоровью никого не принимаю. Я тайком приехал сюда, чтобы поговорить с тобой, моя девочка. А попал на твою помолвку. Продержись еще полгода. Выйдешь замуж – и никто тебе не хозяин, кроме этого симпатичного молодого человека.

– А нельзя было этих Каракелли попросту послать... за горизонт? – недоуменно спросила Мара.

– Если понадобится, я так и сделаю, – грустно сказал диль Фьорро. – Но только в крайнем случае. Это может навлечь на меня очень серьезную беду. В тот черный день Каракелли приехали не только со сватовством, но и с угрозами. Они заявили, что могут обвинить меня в... некоем серьезном преступлении. Я его не совершал, но эти негодяи каким-то образом обзавелись уликами, указывающими на меня. Не представляю, как такое могло... Словом, мне дали сутки на размышление. Клянусь, я собирался им отказать! Но ты, бежав из дому, избавила меня от большой беды. Я сделал вид, что поддерживаю Каракелли, принял участие в поисках – и узнал, что ты добралась до вольного города, летаешь... Не можешь без неба, да? Наша кровь!

Все молчали, скрывая удивление и недоверие. Только невеста посмотрела в лицо дяде спокойным, светлым взором и улыбнулась.

– А приехал я для того, – продолжал сеор Антанио, – чтобы предупредить: с моей стороны не жди удара. Я сегодня же уеду в Фиаметтию и запрусь в своем особняке. Гостей принимать не буду, а если все же кто-то ко мне пробьется – слягу в постель и приму такой вид, словно у изголовья уж стоит Гергена Гостеприимная и манит меня в свои вечные владения.

Он обвел взглядом нахмурившихся гостей:

– Испортил тебе праздник? Прости...

– Не испортил, – твердо сказала Лита. – Ты мой единственный родственник, я рада, что ты здесь. Мне очень не хватало тебя, дядя. Садись праздновать с нами, ты мой самый дорогой гость.

– И то верно! – подал голос старый погонщик. – Гуляем дальше! Капитан, ты про подарок-то не забыл?

– Забыл! – вскинулся Дик Бенц. – Сейчас! Я его у хозяина оставил.

Он поднялся и вышел.

Тем временем за столом воскресло праздничное настроение. Жених оставил подозрения, невеста светилась от счастья, новый гость смущенно улыбался, а прочие наполняли бокалы и перебрасывались шуточками.

Вернулся капитан. Он держал сверток, переливающийся золотыми и серебряными нитями. Он поставил свою ношу на стол и дернул за концы материи. Она расправилась – и вот уже в руках капитана роскошная мантилья, расшитая золотыми розами на серебряных стеблях. Бенц держал мантилью так, что она закрывала какой-то предмет на столе.

– У меня, собственно, два подарка, – торжественно начал капитан. – Для невесты – вот эта мантилья. Надеемся, в ней сеорета диль Фьорро будет еще краше. А для жениха... Мы учли, что человек он пишущий, допоздна засиживается над работой, а значит, эта вещь ему пригодится. Но главное не это... Ваша милость, Лита рассказывала вам о нашем приключении в Андерхилле?

– Рассказывала! – широко улыбнулся жених. – Мне жаль, что меня там не было. Отменное приключение! Только к чему «ваша милость», капитан? Меня зовут Анри.

– А меня – Дик... Так вот, из той передряги мы вышли с одним-единственным трофеем. Как велит обычай, он принадлежит всей команде. И вся команда дарит его вам, Анри, с пожеланием счастья.

Жестом фокусника он взмахнул мантильей – и все увидели на столе серебряный подсвечник – дельфин, взлетевший на гребень волны. Легкая, грациозная, полная изящества фигурка.

Команда заулыбалась, вспомнив, при каких обстоятельствах подсвечник попал на борт «Миранды».

– Какая прелесть! – воскликнул Анри деу Родьер. – Можно подумать, это работа великого Джекко Челли.

– Это и есть работа Джекко Челли, – сказал вдруг сеор Антанио таким тоном, что все обернулись к нему.

– Что с тобой, дядя? – встревожилась невеста.

Сеор Антанио, по-иллийски смуглый, сейчас казался серым – так отхлынула от щек кровь. Он не сводил глаз с серебряного дельфина.

– Капитан, – произнес он таким же чужим, мертвым голосом, – могу я спросить, как попала к вам эта вещь? Да, вы говорили про Андерхилл... Очень прошу рассказать подробнее. Эта вещь когда-то сыграла большую роль в моей судьбе.

Дик Бенц замешкался. За это время сеор Антанио взял себя в руки и продолжил уже спокойнее:

– Может быть, капитан, вам будет понятно мое волнение, если я скажу, что эта вещь имеет отношение к истории, из-за которой Каракелли взяли надо мной власть.

– Даже так? – удивился Бенц. – Что ж, расскажу – только, с вашего разрешения, без подробностей. Так получилось, что я, будучи в провинции Альбинский Язык, спас жизнь... э-э... одной из важнейших особ Альбина. Надо полагать, эта особа пустила в ход свое влияние. Меня и мою команду пригласил к себе губернатор Альбинского Языка Фредрик Слоутри. Эрл Фредрик сообщил, что меня вместе с моим экипажем приглашают в «золотое крыло».

– Ого! – оценил сеор Антанио честь, оказанную молодому капитану. Опытный небоход знал. как трудно попасть в «золотое крыло» (так называли корабли, находящиеся в личном распоряжении членов королевских семейств).

– Ну да, и мы обрадовались! – по-мальчишески просиял Дик. – Но тут один из офицеров губернаторской свиты... ну, как его...

– Джош Карвайс, – подсказал боцман.

– Верно. Так этот самый Джош Карвайс узнал в нашем юнге своего беглого раба. Мы уж и так, и сяк, и денег ему предлагали... нет, уперся, как таран в ворота. Мол, побег раба – позор для хозяина, а потому извольте мальчишку вернуть. Ну, мы тоже уперлись, учинили в резиденции губернатора шум и беспорядок, слегка придушили эрла Джоша... нет-нет, обошлось без трупов. Нам удалось унести ноги, а один из членов команды утешения ради прихватил подсвечник, который мы считаем общим боевым трофеем.

Боцман приосанился: серебряного дельфина на бегу цапнул именно он.

– Погони за нами не было, – продолжал капитан. – Взлететь нам дали без помех. А этой весной мой знакомый капитан ходил рейсом в Андерхилл. Я просил его ознакомиться со списком преступников, объявленных в розыск по провинции: нет ли там меня? Он вернулся и сообщил: в списке мое имя не значится. И я вижу в этом руку знатной особы, которую я спас.

Хаанс и Отец переглянулись, разом вспомнив одно и то же: зимнюю погоню за Каракелли, похитившими Литу, и встречу в лесной храмовой обители с принцессой Эннией, совершавшей паломничество. Для леташей не было секретом, что там, в обители, принцесса зазвала Дика Бенца к себе в постель и намеревалась сделать его своим придворным фаворитом. Но капитан не пожелал променять небо на жизнь паркетного шаркуна и наутро сбежал от Эннии. Так что в Андерхилле она, положим, выручила Бенца, но уж теперь-то постарается сделать ему гадость, если представится случай.

– Понимаю... – Сеор Антанио кончиками пальцев тронул серебряного дельфина. – Боюсь, мне не удастся тихо спрятаться в своем фиаметтийском особняке. Придется ехать в Андерхилл и беседовать с губернатором. Нужно придумать приличный повод, чтобы выяснить, как попал во дворец подсвечник.

– Об этом надо разговаривать не с эрлом Фредриком, – уточила Мара, – а с майором Карвайсом. Там, у губернатора, как раз речь зашла о подсвечнике, а я запомнила. Губернатор сказал: мол, эту вещицу купил для меня эрл Джош у какого-то торговца.

– Значит, мне надо выяснить имя этого торговца, – мрачно подытожил сеор Антанио.

Лита потянулась к нему через стол, положила свою ладонь ему на руку:

– Дядя! Эти люди – мои друзья. Если хочешь, можешь рассказать им всё. Никто из экипажа не злоупотребит твоим доверием. Ведь любая беда, которая может случиться с тобой, ударит и по мне, верно?

Сеор Антанио чуть помолчал, а потом грустно улыбнулся:

– Ты права, девочка моя. Я действительно хочу рассказать тебе эту странную историю, эту загадку, разгадки которой я не знаю. Если Каракелли осуществят свои угрозы... если на мою седую голову обрушится позор... я буду знать, что тебе известна правда. И это меня утешит. И я не совершу преступления, открыв то, что было некогда придворной тайной: за прошедшие годы у трона встали другие люди, не имеющие отношения к старым секретам. Вот только не знаю, будет ли уместна эта история на празднике помолвки...

– Рассказывайте, сеор, – твердо сказал жених. – мы слушаем.

Дик Бенц, в глазах которого сверкало любопытство, кивнул, а невеста сочувственно погладила дядю по руке.

4

Прошли годы после событий, о которых я собираюсь говорить, а все-таки описывать их приходится с большой осторожностью. Долго нельзя было, даже крайне сдержанно и с недомолвками, обнародовать эти факты, но теперь... история эта может быть рассказана так, чтобы никому не повредить.

(А.К. Дойл)

– Произошло это в год, когда король Анзельмо женил старшего сына, принца Арнульдо, на франусийской принцессе Сильвии. А придворные втайне уже готовили свадьбу второго королевского сына, Массимо. Подготовка к сватовству держалась в большом секрете, поскольку в невесты была выбрана халфатийская царевна Гюльби.

Да, я понимаю ваше удивление. Халфатийская правящая семья не роднится с королевскими династиями по ту сторону Хребта Пророка. Поэтому король Анзельмо велел устроителям этого союза не болтать о нем заранее – чтобы не оказаться в глупом положении, если дело сорвется.

Было выяснено, что халфатийцы, как и мы, иллийцы, придают большое значение подаркам, преподнесенным невесте. Придворные доложили королю, что в подарке ценится не столько стоимость, сколько изящество. Он должен говорить о хорошем вкусе жениха. По приказу короля были срочно собраны драгоценные изделия Джекко Челли, Туана Горти, Бернара Франусийца и других великих мастеров. Вещи эти отличались изысканностью, но не размерами, а потому вошли в сундучок вроде тех, в каких леташи хранят свои пожитки. Конечно, выглядел этот сундучок изящнее.

Доставить драгоценные сокровища в Халфат собирались по воздуху. Допустить наш корабль за Хребет Пророка халфатийцы отказались – даже ради такого случая. А потому решено было, что у Хребта корабль встретит грифоний патруль и заберет сундучок.

Я тогда командовал фрегатом «Орел Эссеи». Как раз перед этой историей был на северной границе. Там вконец распоясались виктийские пираты, которых возглавлял Харальд Клыкастый... Король Анзельмо велел унять его. Мы этому Клыкастому вышибли все клыки, а его пиратскую гавань пустили пеплом по ветру... Да, это было на территории Виктии. Виктийский конунг затрепыхался было, но быстро сообразил, что из-за погорелых пиратов рискует ввязаться в серьезную войну. Поэтому он сделал вид, что знать не знает никаких летучих грабителей и даже не думал им покровительствовать. Правильное было дело, хорошее. Сейчас бы Свена Двужильного так отделать, а то обнаглел, забыл про судьбу прежнего пиратского адмирала.

Простите. Я отвлекся. Для моей истории имеет значение лишь то, что в экипаже «Орла Эссеи» были потери. Обычно я набирал леташей лично, беседовал с каждым, кого собирался взять на борт. Но тут пришлось поручить это дело помощнику, потому что меня срочно вызвали во дворец.

Там я получил приказ: лететь в город Понто-Риччо, где принять груз, доставленный отрядом королевских гвардейцев. Куда мне с этим грузом дальше – сообщит командир отряда гвардейцев, он же с нами пойдет в рейс.

Так и вышло, что впервые я взлетел с наспех набранной командой. Впрочем, новые леташи оказались ловкими и расторопными. Недоволен я был лишь семнадцатилетней пастушкой по имени Фантарина Леони. Редкое, красивое имя, и собой была хороша, но у меня ж не придворный театр, а боевой корабль. А юная красотка не столько о лескатах заботилась, сколько строила глазки направо и налево. Впрочем дело не страдало, потому что остальные пастухи, потеряв головы, охотно делали за девицу ее работу. Все же я решил: вернемся из рейса – выставлю вертихвостку из экипажа.

Когда мы пришли в Понто-Риччо, мне представили офицера-гвардейца – сеора Джироламо Каракелли... да-да, девочка моя, того самого, который упорно пытается заполучить тебя в невестки. Кстати, он уже тогда был одержим этой идеей, хотя и ты, и его сын были еще детьми.

В ратуше Понто-Риччо мне был вручен сундучок. В присутствии бургомистра сеор Джироламо открыл сундучок, вынул одну за другой драгоценные вещи и сверил с описью, которую ему вручили вместе с грузом. Потом драгоценности вновь уложили в сундучок и запечатали городской печатью Понто-Риччо. Кроме того, мы с сеором Джироламо добавили сургучные оттиски своих перстней-печаток. Это предложил Каракелли – для пущей сохранности.

Я не такой уж ценитель прекрасного, но эти дивные творения рук человеческих поразили меня. Там был букет серебряных лилий в мелкой бриллиантовой росе, были чаши из самоцветов со стенками тонкими, словно бумага. Небольшая золотая конфетница в виде двух женских ладоней, сложенных пригоршней, таких изящных, что хотелось их поцеловать. Была фигурка из серебра и слоновой кости – девочка-подросток, смеясь, поправляет обеими руками растрепанные ветром волосы. Мне тогда показалось, что я слышу ее смех – и что ко мне на миг вернулась юность...

Потом сундучок был доставлен на борт, в каюту сеора Джироламо, и помещен под койку. Матросу, который приходил убирать каюту, строго-настрого было приказано не сдвигать сундук с места.

А над койкой диль Каракелли повесил круглое зеркальце в оправе из золотых цветочных лепестков. Я, помнится, подумал: штучка наверняка дорогая, но после тех прекрасных вещей, которые мы по одной вынимали из сундучка, этот подсолнух выглядит грубо и вульгарно.

Не знал я, что зеркальце это – с хитростью. И сеор Джироламо не знал.

Позже мне рассказали, что среди придворных, устраивавших сговор принца с царевной Гюльби, был некий маг. Имени его не знаю, но был он человеком предприимчивым: всучил придворным за хорошие деньги свое изобретение – вот это самое зеркальце. Маг велел повесить зеркальце над местом, где будет храниться сундучок. И если кто-то хотя бы сдвинет сундучок с места, зеркальце превратится в портрет этого человека. Если сундучок будет украден – в каюте останется изображение вора. А если перевозка завершится удачно, доказательством будет физиономия патрульного халфатийца в обрамлении золотых лепестков.

(Позже, обдумывая всю эту историю, я пришел к выводу, что маг либо имел дар убеждать людей, либо мог как-то давить на придворных. Средство-то не из надежных. Что мешало вору прихватить вместе с сундучком и изобличающее его зеркальце?)

Сеору Джироламо всего не рассказали. Строго велели сначала поставить сундучок под койку, а потом повесить над койкой зеркальце. Как он позже объяснил мне, он догадывался, что вещь волшебная. Но его воображение она не поразила. Ну, зеркало и зеркало. Бриться перед ним не очень удобно, потому что маленькое. Каракелли быстро привык к этой вещице – и забыл о ней.

Полет с самого начала не заладился – северные ветры, грозы. От Понто-Риччо к условленному месту встречи мы шли не напрямик, сделали круг – соблюдали секретность, будь она неладна. Но время до условленной встречи у нас было.

Не знаю, кто поручил Джироламо диль Каракелли охранять сундучок. Вероятно, связи помогли ему получить дело несложное, но почетное. Этот полет мог бы способствовать карьере... Так или иначе, о сундучке он если и беспокоился, то виду не показывал. Со стороны посмотреть, так были у него во время рейса только две заботы. Первая – сдружиться со мной и склонить меня к мысли породниться с семейством Каракелли. Как раз перед этим рейсом я принял опекунство над тобой, Лита, и с раздражением слушал разговоры о твоей свадьбе. Я тебя толком и не знал еще – только подписал, будучи в столице, документы по опеке да сказал пару ободряющих слов тихой бледной девочке. А тут речи о том, как важно найти для тебя хорошего жениха... Я, как мог, укрывался за повседневными делами и хлопотами. Неудобно было напрямую послать пассажира ко всем демонам и к Гергене Гостеприимной.

Второй его заботой, увы, был отчаянный флирт с Фантариной Леони. Эта бойкая особа перестала обращать внимание на леташей и принялась добывать более завидный трофей. И даже корабельным кошкам было ясно, что ее военные действия увенчались успехом. У Каракелли глаза становились маслеными, когда он разглядывал кокетку. Я задал девчонке нагоняй, и она поклялась, что на борту «Орла Эссеи» у нее с сеором Джироламо ничего не будет.

Когда цель полета была близка, меня свалила в постель виктийская лихорадка, подцепленная мною в походе против пиратов. Коварная и опасная болезнь. По месяцу дремлет в человеке, ничем себя не выдает, а потом выпускает когти – и вцепляется...

Я только сменился с вахты, как почувствовал головокружение и звон в ушах. Сразу понял, что со мною происходит. Ох, думаю, как же не вовремя! Нет бы хоть на обратном пути! Вызвал к себе в каюту помощника, сеора Эпполито диль Саути, приказал принять команду над судном, но сохранить в тайне от экипажа мою болезнь. Как бы не поднялась паника: зараза на борту! Проговорил я это – и рухнул мимо койки. А дальше были жар и бред, и о том, что случилось, я узнал позже, с чужих слов.

Сеор Эпполито рассказал, что перенес меня на койку и позвал лекаря. Вдвоем они договорились, что соврать команде. Лекарь остался ухаживать за мной, а сеор Эпполито поговорил со штурманом и погонщиками: мол, у капитана открылась старая рана в плече, лекарь велел полежать, чтоб лучше заживало.

«Орел Эссеи» добрался до условного места у Хребта Пророка. Пришлось делать сухую посадку между лесом и горами. Сеор Эпполито поставил караульных и приготовился к ночлегу. Встреча была назначена на следующий день.

На рассвете прибыли четверо халфатийцев на грифонах. Почти не разговаривали. Предъявили пергамент с печатями, забрали сундучок, погрузили его в сеть, растянутую между седел двух грифонов, и поднялись в небеса.

Мы тоже не собирались задерживаться, и сеор Эпполито хотел командовать взлет. Но тут обнаружилось, что исчезли два леташа. Оба были из новичков, наняты перед полетом – рулевой Лодовико Тоцци и парусный мастер Нуммо Нулло.

Отлет пришлось отложить. Леташи начали прочесывать лес вокруг корабля. Боцман Верано наткнулся на старуху, собиравшую, по ее словам, хворост. Старуха была в ужасе, бессвязно рассказывала о двух мужчинах в сине-белых рубахах, один из которых убил другого. Убитым был мужчина с широкой бородой, длинными усами, лохматый – по описанию похож на Нуммо Нулло. Но куда направился убийца и куда он спрятал труп – старуха толком поведать не могла. Все, что сумел узнать боцман, – то, что старуха живет в деревне неподалеку, вверх по ручью.

Вот тут Верано допустил серьезную ошибку. Спеша осмотреть место убийства, он отпустил женщину, рассудив, что никуда бабка от родной деревни не денется. А когда чуть позже направился со своими людьми вверх по ручью – не нашел ни деревни, ни старухи. Вернувшись на корабль, он получил суровый нагоняй от сеора Эпполито, который точно знал, что никакой деревни здесь нет. В лоции деревня не значится, под крылом не наблюдалась. Вдоль Хребта Пророка лежали безлюдные леса, и откуда взялась старая женщина – осталось невыясненным. Кстати, на месте предполагаемого убийства, которое она назвала, действительно были обнаружены следы крови...

Тут встрял сеор Джироламо. Его претензию Эпполито счел тогда мелкой и несвоевременной: в каюте гвардейского офицера со стены исчезло зеркальце.

Конечно, воровство на палубе летучего корабля – это стыд и позор. В другое время мой помощник перетряс бы весь экипаж, отыскивая вора. Но сейчас ему было не до пропавшей побрякушки. Эпполито сделал в судовом журнале запись о дезертирах Лодовико Тоцци и Нуммо Нулло и скомандовал взлет.

Но тут нагрянула новая беда: вернулся грифоний патруль. Все четверо были разгневаны. Оказывается, они опустились на землю, чтобы закрепить сундучок в сети, обо что-то его нечаянно ударили – и крышка отвалилась. В сундучке оказались камни!

Халфатийцы догнали наш корабль на обратном пути в Понто-Риччо. Двое продолжили лететь рядом с «Орлом Эссеи», а двое опустились на палубу и потребовали капитана. Сеор Эпполито вынужден был сказать, что капитан болен, и предложил сам выслушать командира патруля.

Поняв, в чем дело, мой помощник потребовал объяснений у сеора Джироламо.

Каракелли оглядел сундучок и сказал, что вещь очень похожа на ту, которая была под его надзором. Резьба такая же. Но, скорее всего, сундучок другой. На нем только городская печать Понто-Риччо, настоящая или поддельная. А на крышке подлинного сундучка стояли еще фамильные печати диль Каракелли и диль Фьорро.

Мой помощник заявил, что намерен держать курс на Порто-Риччо – а там пусть в этой истории разбираются те, кто за нее отвечают.

Командир халфатийцев наотрез отказался покинуть корабль, поклявшись отправиться хоть в Порто-Риччо, хоть в Белле-Флори, хоть в пасть голодному демону – но узнать, почему он не может выполнить приказ своего повелителя.

Сеор Эпполито признал правоту халфатийца. Тот велел одному из всадников (тому, у которого был самый быстрый грифон) лететь за Хребет с сообщением. Остальные отправились с «Орлом Эссеи» до Понто-Риччо.

Как тут же выяснилось, в городе собралось несколько видных вельмож (не буду называть их имена). Они прибыли в Понто-Риччо порознь, у каждого была придумана причина для поездки. Они собирались продолжить переговоры о свадьбе – и получили известие о пропаже бесценных подарков. Вельможи были потрясены, но быстро опомнились и взяли на себя разбор дела.

Когда я пришел в себя, уже шло расследование – без огласки, но старательно.

Халфатийцы, тоже встревоженные, прислали в Понто-Риччо чародея с редким и ценным даром: он безошибочно отличал правду от лжи. Вернее, отличал то, что человек считает правдой, от того, что он считает ложью. Искреннее заблуждение человека чародей счел бы правдой. Он сам признал это и с достоинством попросил не преувеличивать его скромную помощь. Вельможи проверили способности чародея и остались ими чрезвычайно довольны. После этого халфатиец присутствовал на всех допросах.

Лихорадка, которую я сначала счел карой богов, оказалась спасением для меня. Лекарь поклялся своим добрым именем, что я не то что выйти из каюты – даже с кровати встать бы не мог. Кроме того, у меня после болезни вид был, как у покойника, которого зачем-то вырыли из могилы. Одного взгляда на меня было достаточно, чтобы понять: я не имею отношения к этой странной истории.

Допрашивали других – и выяснилось неприятнейшее обстоятельство. В ночь перед прибытием халфатийцев Джироламо Каракелли не ночевал в своей каюте. Негодяйка Фантарина Леони сдалась на его уговоры, но наотрез отказалась заниматься любовными играми на борту «Орла Эссеи». Она, мол, дала слово капитану, что на борту – ни-ни! А потому парочка спустилась за борт и уединилась в лесу. Часовой видел их, но не стал поднимать шума и выдавать любовников. Этот часовой, вынужденный во время следствия рассказать о своем недопустимом поведении, утверждал, что ни у женщины, ни у мужчины не было ничего в руках. То есть сундучок с борта они вынести не могли.

Кто-то высказал предположение, что преступник, подменивший сундучок, вообще не выносил сокровища с борта «Орла Эссеи», так и оставил их на корабле. Мой бедный «Орел» был обыскан самым тщательным образом, причем в поисках принимал участие я сам: кто знает корабль лучше капитана? Ничего не было найдено. А в Понто-Риччо, когда «Орел» приземлился, никто не покидал корабля без ведома Эпполито диль Саути, который понимал серьезность происходившего. То есть сундучок можно было вынести только во время злополучной стоянки у Хребта Пророка. Вельможи, которые вели следствие, склонялись к тому, что здесь не обошлось без колдовства.

Как, например, иначе объяснить пропажу сундучка из каюты Каракелли? Да, Джироламо не ночевал на борту, но у дверей стоял караульный небоход. Он клялся, что никто не входил в каюту, да и вообще никакие проходимцы по коридору не шлялись. (Халфатийский чародей выслушал это заявление и подтвердил: да, правда!) Окно было заперто изнутри, да к тому же оно слишком маленькое, чтобы в него пролез человек.

Не прошла мимо следствия и пропажа зеркальца. (Тогда-то мы с Каракелли и узнали, что оно волшебное.) Казалось бы, тут все ясно: вор прихватил улику, чтобы скрыть свое преступление. И все же – как он вошел и как вышел?

Леташ, убиравший каюту сеора Джироламо, подтвердил, что вечером зеркальце было на месте. Он с него еще пыль стер. Это помогло установить точное время похищения: ночь перед прибытием халфатийцев.

Но это было единственное, что выяснили точно. Ни сундучок с подарками, ни волшебное зеркальце не были найдены.

Халфатийцы сочли пропажу подарков недобрым знаком и отказались выдать царевну Гюльби за принца Массимо. Из-за этого кое-кто из придворных навлек на себя опалу и был удален от двора.

Сеор Джироламо Каракелли был обвинен в преступной небрежности. Он пустил в ход свои связи при дворе и отделался легко. Его всего лишь вышвырнули из гвардии и велели отправляться в родовой замок.

Фантарину Леони и часового, который скрыл ее безобразное поведение, приговорили к порке с правом замены штрафом. Женщина откупилась, часовой получил плети.

Сеор Эпполито диль Саути командует «Орлом Эссеи». Эта история не испортила его карьеры: следствие пришло к выводу, что он действовал разумно и достойно.

Был ли разыскан Лодовико Тоцци? Нашли ли труп Нуммо Нулло? Этого не знаю. Следствие велось в секрете.

Я вышел из этой истории чистым от подозрений. Но лихорадка так ударила по здоровью, что с небом пришлось проститься. На капитанской галерее меня сменил Эпполито, а я был назначен ректором Королевской небоходной академии.

Я зажил спокойной, размеренной жизнью: передавал свой опыт студиозусам и растил тебя, моя дорогая. Каким счастьем был для меня твой открывшийся магический дар! Я надеялся, что ты превзойдешь саму сеору Агвилью диль Кампороссо, величайшую из магов-погодников!

Помнишь день, когда в наш мирный дом приехали Джироламо и Зиберто Каракелли? Ни ты, ни я не предчувствовали беды. Я был удивлен: с Джироламо я не встречался после той истории с пропавшим сундучком, а история была не из тех, какие приятно вспомнить. И уж совсем изумило меня предложение породниться, сделанное сеором Джироламо. Я отказал ему учтиво, но твердо.

Джироламо расхохотался и сказал, что может уничтожить меня. Погубить доброе имя, ославить как преступника, отправить под суд, а затем – на каторгу или на виселицу.

Я решил, что он сошел с ума. Но Каракелли напомнил мне о зеркальце в золотой оправе, что когда-то висело у него над кроватью в каюте. Мы оба знали уже, что волшебная вещь должна была запечатлеть лицо преступника, взявшего сундучок.

Девочка моя, я многое перенес в жизни. Я сражался с пиратами, я дважды терпел крушение, в молодости трижды дрался на дуэли. Но ни разу я не был так потрясен и поражен, как в тот момент, когда проклятый Каракелли показал мне портрет в рамке из золотых цветочных лепестков. Это было мое лицо!

Я не мог произнести ни слова. А Каракелли объяснил, что нашел эту вещицу (так и сказал – «вещицу»!) в лавке захолустного торговца. К тому она попала случайно, торговец считал ее просто миниатюрой в дорогой рамке и не подозревал ни о каком волшебстве.

Клянусь честью, я понятия не имею, как зеркало могло запечатлеть мое лицо! Но если следствие начнется вновь, мне будет трудно – или даже невозможно – доказать свою невиновность. Тогда по мне видно было, что я перенес сильнейшую болезнь, с трудом стою на ногах. А сейчас могут сказать, что я подкупил лекаря – и он помог мне симулировать лихорадку.

Лита, я не собирался жертвовать тобой, чтобы выпутаться из этой ужасной истории. Джироламо и Зиберто дали мне сутки на размышление. Поэтому в тот вечер ты видела слезы на моих глазах. Я собирался наутро отказать сватам – и будь что будет!

Но твой смелый поступок спас нас обоих. Ты в ту же ночь бежала из дома – и спутала планы негодяев.

Каракелли и сейчас считают, что я на их стороне. Но ты можешь быть во мне уверена. Я буду тянуть время, сколько смогу. И пошлю людей в Альбинский Язык – узнать, как попал к губернатору этот подсвечник, через какие руки прошел. Может, потянется ниточка к настоящему преступнику. Если загадочная старуха сказала правду, то это Лодовико Тоцци. Хотя, конечно, есть вероятность, что эта история подстроена халфатийцами, чтобы расстроить свадьбу царевны Гюльби.

* * *

Небоходы молчали, слушая сеора Антонио. Но тут с места поднялся Райсул. Длинная тень халфатийца метнулась по стене.

– Нет, господин мой, – раздался гортанный голос. – Клянусь пророком Халфой, мы не срывали свадьбу дочери повелителя. Твоя история – моя история. Я был в том патруле. К седлу моего грифона по имени Ярый Мрак крепили сеть, чтобы увезти сундучок. Меня потом допрашивали в Иллии и в Халфате.

– Ничего себе... – охнул Бенц.

Анри деу Родьер переводил распахнутые глаза с одного говорившего на другого. На его собственной помолвке разворачивалась история, достойная стать сюжетом книги.

А халфатиец продолжал:

– Оммун, сын Валхана, командовал нами. Он не потребовал на борту корабля открыть сундучок и показать подарки. Он поверил в печать.

– Печать? – быстро переспросил сеор Антанио. – Печать была одна? Или три?

– Одна, – твердо ответил Райсул и продолжил рассказ: – Оммун был командир, Оммун должен был отвечать. Но отец Оммуна – первый советник повелителя. Как может быть виноват сын первого советника? Сказали, что командиром был я. Мой отец не советник, мой отец растит грифонов. Меня изгнали из патруля. Семья отказалась от меня, чтобы мой позор не пал на братьев. Я ушел за Хребет Пророка...

Он вновь уселся на скамью и мрачно уставился куда-то мимо сеора Антанио.

– Какое невероятное совпадение... – негромко сказал диль Фьорро. – Что ж, если это так, то у меня остается последняя надежда – разыскать Лодовико Тоцци.

– Но вы его не найдете, – сочувственно сказал Дик Бенц. – Разве что во владениях Гергены Гостеприимной.

– Что это значит, сударь?

– Тоцци – очень редкая фамилия. А я знаю, что некий Лодовико Тоцци – леташ, прошу заметить! – был повешен за контрабанду лет пять тому назад.

Удар был тяжел. Сеор Антанио помолчал, дрогнувшей рукой налил себе вина, выпил и сказал горько:

– Значит, исчезла моя последняя надежда. Эта история окончена.

– Окончена? – переспросил Дик Бенц. – А по-моему, все только начинается.

5

Любопытство – добродетель

До тех пор, пока на свете

Незаметно в спину метят,

Путая следы.

(Л. Бочарова)

Все уставились на капитана.

– Все только начинается, – объяснил Дик Бенц, – потому что мне стало любопытно.

Он тоже налил себе вина и преспокойно осушил бокал, ничуть не смущаясь под общими взглядами.

– Я хочу знать, что вышло с сундучком, – продолжил он весело. – Моя небесная покровительница – богиня удачи. Уверен, именно она подбросила мне этого дельфина!

За спиной капитана невольно покачал головой боцман Хаанс. «Подбросила мне этого дельфина» – ага, как же! Как будто не он, Хаанс, удирая из кабинета губернатора, прихватил серебряную цацку!

Но, конечно, поправлять капитана боцман не стал.

– А раз дельфин попал ко мне, то я в этой истории не посторонний! – твердо заявил Бенц. – Я намерен в нее влезть! И я уже вижу ниточку, за которую можно потянуть, чтобы распутать клубочек. Если будет угодно моей божественной защитнице, то мы, ваша милость, сумеем доказать вашу невиновность и послать Каракелли ко всем демонам!

Диль Фьорро пристально вгляделся в оживленное лицо молодого франусийца.

– Капитан, вы... вы необычный человек. Вы говорите невероятные вещи, но я уже знаю, что вы способны на дела, которые мало кому даже пришли бы в голову. Чего стоит одно ваше обучение под чужим именем... Если вы действительно сумеете раздобыть сведения, которые прольют свет на это давнее преступление... клянусь, вы не пожалеете об этом! Семейство диль Фьорро обладает влиянием при иллийском дворе. Я многое смогу сделать для вас.

Бенц посерьезнел. Ответный взгляд был пристальным, кинжальным – глаза в глаза.

– Влияние при иллийском дворе? Что ж, ваша милость, предлагаю сделку. Я занимаюсь разгадкой тайны, которая мешает вам жить. И если мне удастся узнать что-то полезное... тогда вы, ваша милость, употребляете всё свое влияние и пускаете в ход все свои связи. И постараетесь добиться королевского указа, по которому в Небоходную академию принимали бы не только дворян, но и всех, у кого есть желание и деньги.

– Ого! – не удержался старый погонщик.

Сеор Антанио развел руками. Он ожидал чего угодно, но не этого.

– Вы много обещаете – и многого требуете. Что ж, принимаю вызов. Если сумеете отгадать загадку, заданную преступниками... тогда я докажу, что слово адмирала диль Фьорро кое-что значит во дворце. Но с чего вы собираетесь начать? И могу ли я помочь?

– Можете. – Дик был собран и серьезен, как на капитанской галерее. – Сделайте то, что собирались сделать до встречи со мной. Пошлите в Андерхилл умного, осторожного человека. Пусть аккуратно вызнает, как дельфин попал в кабинет губернатора.

– Но вы только что сказали...

– ...что Лодовико Тоцци повешен. Но не стоит сбрасывать со счетов Нуммо Нулло, парусного мастера. Нам сказали, что он убит, но кто сказал? Загадочная старуха, встреченная в глухом лесу, вдали от людских жилищ? Кто ее видел, кроме этого вашего боцмана... как его... Может, он про старуху все сочинил?

– Верано. Боцман Верано. И он был не один, с ним были еще двое леташей.

– Да? И все-таки не нравится мне эта бабка... Попробуйте разобраться с подсвечником – может, он приведет вас к Нуммо Нулло. А я лягу на другой курс.

– На какой же?

– Ну, вы же не верите, что сундучок был похищен случайно, правда? Такая ценная добыча, да еще и оказала влияние на отношения между Иллией и Халфатом... Ведь были же при дворе люди, желавшие сорвать эту свадьбу?

– Да. Свадьба готовилась втайне, но слухи все-таки просочились, как мне потом рассказывали...

– Вот! Ни за что не поверю, что кто-то увидел пустую каюту Каракелли и подумал: «А не спереть ли чего-нибудь, пока хозяина нет?»

– В коридоре стоял часовой...

– С часовым еще разберемся, я сейчас про Каракелли. В ночь, когда был украден сундучок, в каюте не было человека, который отвечал за сохранность свадебных подарков. Вы считаете это совпадением? Его увела женщина. Очень редкое имя. Кто она такая, Фантарина Леони? Откуда взялась... а главное – куда потом делась?

– Куда делась – не знаю. Я был на ее допросе. Она ревела в голос, глаза раскраснелись, волосы растрепались. Но все равно бросалась в глаза ее красота – грубая, чувственная. Ей задавали вопросы, а она, от ужаса ничего не слыша, кричала одно и то же: да, она была ночью с Джироламо, но ничего не крала, не слышала ни про какой сундучок! Халфатийский чародей подтвердил: она не лжет!

– Вот как! А спросили ее, случайно ли она уступила сеору Джироламо именно в эту ночь? Или кто-то приказал ей увести гвардейского офицера из каюты?

– Вы думаете?..

– Да, я думаю, ее наняли, чтобы соблазнить Каракелли. И не объяснили, зачем это надо. Она не знала про сундучок, поэтому ей не пришлось лгать на допросе... Вы сказали, что ее и часового приговорили к плетям с заменой штрафом? Велик ли был штраф?

– Не знаю. Судьи назначают сумму в зависимости от тяжести проступка.

– Но обычно сумма очень высокая, верно? Часовой не смог заплатить – и лег под плети. А у женщины нашлись большие деньги, чтобы откупиться.

– Так вы, сударь, хотите найти Фантарину Леони?

Дик ухмыльнулся:

– Нет. Зачем? Фантарина Леони знала мало, иначе рассказала бы все на допросе. Красивая баба, которую пустили в дело, как швыряют козырную карту поверх расклада. Нет, я буду искать женщину, которая, надеюсь, сумела узнать больше...

Дик выдержал паузу, обвел взглядом слушателей. И закончил твердо:

– Я буду искать Фантарину Тоцци!

Все ахнули.

– Что это значит, сударь? – строго спросил диль Фьорро.

– Когда-то в букинистической лавке мне попалась великолепная рукописная лоция, принадлежащая двум контрабандистам. Сначала – Ригардо Тоцци, потом – его сыну Лодовико. Хозяин лавки сказал, что лоцию ему продала вдова повешенного Лодовико. Последняя страница по традиции предназначена для семейных записей: свадьбы, рождение детей, смерти родственников. Лоция, видимо, начала составляться уже после рождения у Ригардо сына, потому что на «семейной страничке» только две записи. Первая... не помню точную дату, но где-то лет шесть назад. Сделана рукой Ригардо: «Совершилась свадьба Лодовико и Фантарины Тоцци, да пошлет им Лаина Ласковая побольше детей!» А вторая запись – меньше чем через полгода, рукой Лодовико: «Скончался от простуды Ригардо Тоцци. Да будет Гергена добра к его душе!» Я, помнится, подумал: вот, только что женил сына, мечтал о внуках...

– И вы думаете, – в волнении перебил капитана сеор Антанио, – что жена Лодовико – та самая женщина, которая... – У диль Фьорро перехватило дыхание.

– Почему бы и нет? Представьте себе: через несколько лет после похищения сундучка Фантарина Леони встретилась с Лодовико и устроила ему скандал. Мол, втянул меня в преступление, не сказал ни про какие ценности, заплатил ерунду – да и та ушла, чтобы от порки откупиться... А потом... Или она его шантажировала, или между ними и впрямь вспыхнула любовь. И они сыграли свадьбу. А жена – не случайная потаскушка, нанятая, чтобы задурить голову идиоту-гвардейцу. Женам рассказывают многое.

– Может быть, Лодовико рассказал ей, где спрятал сокровища! – всплеснула руками Лита.

– Не думаю, что вот это Лодовико сказал жене, – негромко ответил Маркус Тамиш.

– Почему? – не поняла Мара.

– Потому что Фантарина была пастушкой. Из наших, из небоходов. Значит, знала цену рукописной лоции, созданной трудами двух поколений. Мара, – обернулся старик к спандийке, – попадись тебе, дочка, такая лоция – понесла бы ты ее в книжную лавку?

– Еще чего! – вскинулась Мара. – Я бы с капитанами-небоходами потолковала – кто больше даст? – Тут девушка запнулась и неуверенно продолжила: – Хотя... это уж как нужда припрет. Если капитанов-небоходов до горизонта не наблюдается, а деньги позарез нужны... тогда и в лавку можно.

– Ага, верно! – Бенц на лету поймал мысль. – Нужда ее приперла!.. Либо она не знала, где сокровища, либо знала, да руки коротки достать... словом, буду искать Фантарину Тоцци. Для начала махну в Белле-Флори, поговорю с тем книготорговцем...

– Как – в Белле-Флори?! – всполошилась Лита. – Тебе нельзя! Ты же государственный преступник!

Капитан небрежно отмахнулся от этих слов.

Снова поднялся на ноги Райсул. Только что сидел, серьезный и сосредоточенный, о чем-то крепко размышляя. А тут вдруг полыхнул взглядом, сверкнул белыми зубами:

– Не надо Белле-Флори! Не надо торговца! – В голосе его явственнее обозначился халфатийский выговор. – Меня спроси, капитан, меня! Райсул вспомнил, да!

– Кажется, у нас сегодня день невероятных совпадений, – шепнул невесте Анри деу Родьер. Та молча кивнула.

– Ну, спрашиваю... – протянул капитан. – Что ты вспомнил?

– Прошлое лето... ночевали на реке... как ее, в Джермии... название, как будто ворона каркнула...

– Крекрен, – подсказал Хаанс.

– Так! Она! Там пристань, город, дорога. Там стоял халфатийский караван. Я отпросился к землякам. Поговорить. Ты отпустил, капитан.

– Помню, было такое, – кивнул Бенц.

– Я соседа встретил. Майрида. Вино пили, разговаривали. Он сказал: хозяин каравана – Усман, сын Усена. Богатый, да! Майрид сказал: в Иллии Усман себе бабу нашел, домой везет, в Байхент. Красивая, да! Груди как тыквы, глаза как у буйволицы. Звать Фантарина Тоцци, да!

И оглядел слушателей, довольный произведенным впечатлением.

Все онемели.

Наконец сеор Антанио взял себя в руки и произнес с глубоким разочарованием:

– Вот, капитан, и оборвалась ваша ниточка. Если вдова Лодовико Тоцци действительно отправилась в Халфат, она теперь недосягаема для нас.

– Почему? – удивился Дик. – Это же не владения Гергены Гостеприимной. Я сказал, что доберусь до этой вдовушки! Халфат так Халфат!