На всех дорогах мгла

1. Ворон говорящий

Ветеран Афганистана пытался наступил на хвост одной из самых крутых и беспощадных банд его города, королям наркоторговли и контрабанды. Милиция куплена, простые люди запуганы, политиканы и наркоторговцы обслуживают новых хозяев жизни — но бывший афганец становится народным мстителем и сам вершит расправу над беспредельщиками.

Остросюжетный боевик про девяностые без фантодопа, для любителей Джека Ричера и романтиков-вигилантов.

Другие романы серии:

2. С улыбкой трупа https://author.today/reader/417936

3. Сокровища Бармалея https://author.today/reader/555025

4. Мёртвый Километр https://author.today/reader/582220

***

«Бомжи льют кровь в боях за город».

Название для заметки получилось отличное. Немного похоже на какую-то поэтическую строку.

— Черский, если не будет статьи до конца часа — урою!

— Ну сейчас, сейчас...

Не дают корреспонденту поработать с материалом. А между тем идея богатая. Даже жаль, что мы недостаточно бульварная газета, чтобы публиковать всякие домыслы. В этом названии определённо была драма и даже какая-то поэзия.

Черский не смог сдержаться — выписал «Бомжи льют кровь в боях за город» в блокнот и расставил ударения. Так и есть, четырехстопный ямб.

Стихов, конечно, сейчас, в начале девяностых, уже не читали. Но газеты пока еще покупали: надо же теперь уже не советскому народу узнавать откуда-то о скандалах и во что-то заворачивать семечки. И стихотворные размеры, а также переделки расхожих фраз (можно несмешные) по-прежнему хорошо работали для заголовков.

Если собрать достаточно много ударных заголовков и расставить там все ударения, наверняка отыщутся какие-нибудь закономерности. Например, для заголовков криминальной хроники хорош ямб, а для новостей культуры — анапест («Умер старейший барабашка Москвы»). Если речь идет о народной медицине, можно даже рифмовать, как в оздоровительной газете «Завалинка»: «Я что, рыжий — ходить с грыжей?», «И поясница исцелится!», «Теперь соседка заходит ко мне нередко…»

А для парламентских дебатов подойдет торжественный гекзаметр!

Ладно, хватит! Здесь, в провинции, все это мастерство было без надобности. Требовалась заметка, в срок и любого качества.

Ему предстояло всего ничего: добить остальной текст заметки. Этот текст не печатается полужирным, так что его, по большому счету, никто не обязан читать. Так что он может быть уже не таким интересным и даже не особенно гладко написанным. Главное — чтобы на четыре колонки.

Черский прекрасно знал, о чем надо писать, но все равно продолжал смотреть на мертвенно-синюшный экран с «Лексиконом», где тревожно мигал белый прямоугольник курсора.

Он уже вник во все особо неинтересные подробности неинтересной темы, даже понимал, какими домыслами можно это будет дополнить, чтобы дотянуть нужный объем. Но в голову упорно лезли какие-то совершенно посторонние мысли. И они были слишком нелепы и остроумны, чтобы печатать их даже в такой вот амбициозной газете, как наша «Брама».

Например, почему бы не предположить, что это происшествие с участием безымянных бомжей только на первый взгляд кажется пустяком? А на самом деле за ним могут стоять какие-то очень влиятельные, может быть, даже высокопоставленные бомжи. Короли улиц и властители мусора, ушедшие на зиму в теплое подполье, они раскинули свою смердящую сеть влияния на все помойки и теплотрассы нашего города...

К сожалению, это не годится. Заметка должна была получиться достаточно скучной. И было важно не стараться слишком сильно.

…А между тем еще поколение наших родителей дубасило на пишущей машинке сразу и набело. В это трудно поверить, но было, было… Конечно, наверняка знали какие-то способы это исправить. Но эти способы ушли вместе с распавшимся Союзом. Настала новая эра — эпоха всемогущих бомжей…

Да что это за чушь постоянно в голову лезет!

Чтобы отвлечься, он перевел взгляд на окно.

Старинные двухэтажные домики бывшего еврейского гетто обступали тесный двор, где торчали из снега голые прутья палисадника и чернели разбухшие, вросшие в землю деревянные сарайчики. В небе сгущался слякотный зимний вечер, и размокший снег и светлые стены уже окрасились той самой вечерней зимней синевой, тягучей и зыбкой, от одного взгляда на которую хочется выть.

Если синева экрана раздражала, то эта — навевала тоску…

— Черский, — послышался за спиной голос выпускающего редактора, — зайди, помощь твоя нужна.

Корреспондент дернулся, а потом все-таки поднялся. Кресло жалобно скрипнуло ему вслед.

Это странно, но несмотря на все, что Черский успел пережить за тридцать пять лет, он до сих пор не мог привыкнуть к вызовам к начальству, хотя и знал, что ничего страшного ему не сделали. Он плохо переносил это с самого начала и, видимо, навсегда. Даже в Афганистане он сравнительно быстро привык к опасности от климата, неурядиц и душманов — но привыкнуть к вышестоящим никак не мог. Они не то что пугали, а именно раздражали своей непредсказуемостью и способностью играть с нитью чужой судьбы. Так раздражает сама смерть: она всегда идет за тобой по пятам, но никогда не подает виду.

А в тот миг, когда ее коса все же запоет над твоим ухом, — для чего угодно будет уже слишком поздно…

«Брама» была одной из тех новых пестрых газет, которые расплодились на волне перестройки, соединяя свободу слова и кооперативное движение. Черский старался не вдаваться в подробности, но его статьи с безумными заголовками устраивали выпускающего редактора. Корреспондент любил помечтать, что и читателям они нравятся, — хотя любое мнение читателей волновало редактора и людей, что сидели выше него, явно не в первую очередь.

Редакция газеты расположилась на улице Иссака Бабеля, аккурат посредине уютной двухэтажной застройки 1920-х, что уцелела на месте бывшего гетто. В этом старом райончике был свой особый дух, и располагайся наш город в Италии, здесь можно было бы неплохо тянуть деньги с туристов. Итальянского климата к нам, однако, так и не завезли — а вот криминал уже перерос итальянский уровень.

Разумеется, эти здания даже близко не были офисными. Так что редакция действовала в духе времени. Учредитель ухитрился взять в аренду две кое-как объединенные квартиры на втором этаже одного из местных домов и еще примыкавшую к ним дряхлую галерейку, покрытую сверху досками. Галерейка никуда не вела — такие строили еще прежние, еврейские хозяева, чтобы отмечать в нашем непредсказуемом климате праздник суккот.

Нумерация квартир в этих домах была тут по-питерски непредсказуемая, а дверь в одной из комнат отсутствовала — говорили, что ее выбили нацисты, когда ликвидировали гетто, а городской исполнительный комитет за все годы, что прошли после войны, так и не нашел времени, чтобы поставить новую, а заодно убрать из комнат еще военных лет мусор и заселить сюда наконец-то каких-нибудь ценных пролетариев.

Так что офис приводили в порядок уже рыночные силы. Вынесли обломки кирпича и пахучие обломки штукатурки, починили дверь, сделали в голых комнатах подобие ремонта, расставили столы с достаточно новыми для той эпохи компьютерами — и газета начала выходить.

В этом было какое-то свое, особое, лихое своеобразие, так что Черский ощущал себя здесь на своем месте.

Он и сам не очень походил на типичного ветерана-афганца. Высокий, тощий, сравнительно молодой в свои тридцать пять, с отросшими за уши волосами и вечными солнцезащитными очками с круглыми, как в кино, стеклами, в вечном однотонном свитере — он и правда казался прирожденным журналистом. Черский словно пытался вместе с прежним обликом сбросить и неприятное прошлое.

Хотя его иногда и назвали пустынным вороном — намекая и на прошлое, и на темную одежду, и особый нос как у Высоцкого. На это он отвечал уже знакомой цитатой из поэтически-оздоровительной газеты «Завалинка»: «Ворон говорящий, черный, настоящий!»

Лавируя между столами, он вырулил к двери бывшей родительской спальни. Там, как раз напротив сортира, расположился кабинет редактора.

Вдохнул вместе с воздухом немножко невозмутимости — и вошел.

Громадное ар-декошное окно кабинета выходило на улицу Бабеля. Там уже загорелись белесые фонари и даже небесная синева казалась просторней.

Лицом к лицу редактор Лобанович был совсем не страшным. Как всегда, усталый, в мятом сером костюме, он устроился за огромным, как палуба авианосца, столом, где громоздились штабеля разноцветных папок для бумаг, просто бумаги, которые уже не поместились в папки, а еще компьютер, два телефона, дырокол и черт знает что еще. Завалы были такие, что компьютера было уже не разглядеть.

Напротив него сгорбился небритый и мордатый парень неопределенного возраста в куртке из черного кожзаменителя и с прической полубокс.

Черский пригляделся к нему внимательнее, но все равно не узнал. Только отметил, что парень жует жвачку.

— Что случилось? — спросил он у редактора.

— Пока ничего. Его зовут Игорь Бакович. Новый человек, хочет у нас работать. По твоему профилю, Валерий. Подноготная наших улиц.

— Ну я рад, — осторожно ответил Черский. — Насколько я в курсе, трудоустройство не от меня зависит.

— У владельца возражений нет. А новый человек, сам знаешь, нам нужен. Будем расширяться до четырех листов, их надо заполнить чем-то кроме рекламы. Вот и будет заполнять.

— А он уже публиковался где-то?

— Зачем вам? Опыт обязательно?

Черский насторожился. Хороший журналист едва ли будет скрывать свои достижения.

Но он напомнил себе, что надо держать себя в руках, и произнес как мог радостно:

— Мы хотим узнать. Вдруг мы видели ваши статьи. Вдруг мы уже и так восхищаемся вами.

— Было несколько, — пробурчал незнакомец, продолжая жевать жвачку. — Но вы их, скорее всего, не заметили. Не сильно значительные издания.

Он произнес это таким серьезным тоном, как будто в нашем городишке, пусть даже и областном центре, и вправду бывают значительные издания.

— Но вы, я надеюсь, знаете, чем статья от колонки отличается.

— Ну, учился три года, в ЕУСЗ.

— Политолог или философ? — поинтересовался Валерий. Он отвернул голову, чтобы скрыть улыбку, но кандидат в акулы пера даже не смотрел в его сторону.

— Журналистика, разумеется, — заявил тот.

— А потом?

— А потом не выдержал. Улицу лучше на улице изучать. У нас в ЕУСЗ много гопоты водилось.

Про столичный Европейский университет современных знаний слышали многие — он как раз активно раскидывал свои филиалы по областным центрам, размещая учебные корпуса в бывших детских садиках и заброшенных военных складах.

Но какая-то энергия в этой организации была. Видимо, основали его не только расчетливые хапуги, но и романтически настроенные городские сумасшедшие. Где бы ни появился его очередной филиал, этот новомодный универ так или иначе всегда притягивал к себе самых неприкаянных людей города.

Черскому даже пару раз доводилось отговаривать чужих детей поступать в эту шарагу.

Но этот кандидат уже явно вырос из детского возраста.

— Если у вас просто есть интересный материал, — заговорил Валерий, больше для того, чтобы двинуть разговор дальше, — вы можете нам его передать и мы напечатаем. Насколько для вас важно быть именно в штате газеты? Дело в том, что от вас может потребоваться не только материал, но и его оформление, даже верстка…

— Не проблема… Но мне именно полное оформление нужно.

— А почему это так важно?

— У вас проблемы с тем, что я не там учился?

— Успокойтесь, образование у журналиста может быть любым. Особенно в наше время.

— Вы говорили, у вас есть какой-то материал, — напомнил редактор.

Кандидат откинулся на спинку стула и оглядел присутствующих взглядом несколько снисходительным.

А Черский подумал: «Этот человек так до сих пор и не понял, как мало значит материал в нашем теперешнем газетном деле».

— Вы вот в молодежных движениях хорошо разбираетесь? — осведомился он.

— Лучше всех, — отозвался Черский.

— Вы еще настолько молоды?

— Племянница у меня дома постоянно кантуется, а ей как раз шестнадцать. От нее все и узнал.

— Вот как. А что ты слышал о движении skinhead? — он произносил это слово, бывшее тогда еще новым, как-то особенно.

— Какие-то английские гопники, насколько я слышал, — ответил журналист. — В принципе, напечатать можно, наша газета бывает иногда актуальной. Но мне кажется, вам это лучше в столичную «Музыкальную» отнести. Очень любят они все британское.

— Когда-то это были гопники, но сейчас это движение очень изменилось, — с жаром заговорил кандидат. — Сейчас, в девяностые, оно привлекает все больше молодых, национально ориентированных людей. Они вызывают определенное напряжение. Ведь у власти у нас до сих пор люди без корней, безо всякого национального достоинства. Для них центр мира расположен в Москве, на которую они постоянно оглядываются.

— И вы предлагаете нашей «Браме» стать рупором этого перспективного и нового молодежного движения?

— Я просто хочу сообщить про них правду. Конечно, редакционные задания и все такое, но важно еще сказать правду, показать ту сторону, на которую никто не смотрит. Вот, например, про skinhead говорят, что они хулиганы и драчуны. А почему никто не замечает, что драки — это хорошее явление. Раньше дрались район на район, Киевские против Шпановичей. Потом, году в восемьдесят восьмом, все затихло, вот и перестройка в тупик зашла. А ведь есть еще в народе силушка. Драться на улицах — это вам не сериалы смотреть, лежа на диване. К дракам надо готовиться, спортом заниматься. Надо про это информировать молодежь, чтобы видели альтернативу.

— То есть вы это одобряете? — осведомился редактор.

— Пусть лучше так отдыхают, чем клей нюхают!

Черский прищурился, выискивая нужную стопку, а потом начал аккуратно, насколько это было возможно, вытаскивать из нее папку в зеленом картоне.

— Что такое? — эти манипуляции удивили редактора не меньше, чем смелое мышление кандидата в корреспонденты.

— Сейчас, сейчас… Вот, посмотрите. Похоже, нам все-таки попадались статьи нашего кандидата. Так что вы можете оценить его слог. Буль-Бакович — это ведь вы, я ничего не перепутал.

Это было очередное радикально-оппозиционное издание в одну страницу, выпущенное неким загадочным «областным фронтом национального освобождения». Первый номер — и, очевидно, единственный. Вся обратная сторона была посвящена новому, перспективному ультранационалистическому движению SKINHEADS (причем каждый раз было именно латиницей и БОЛЬШИМИ БУКВАМИ). Одно место было отчеркнуто прямо карандашом: там сообщалось, что бывают еще red-skinheads, которые «исповедуют коммунистическую идеологию и не являются настоящими skinheads».

Подписана статья была: «Игнат Буль-Бакович, независимый историк».

Редактор посмотрел на Черского с почти восхищением. Потом перевел взгляд на Баковича.

Тот не произнес ни единого слова. Просто жевал и смотрел, теперь уже очень свирепо.

— Вы это публиковали, когда набирались современных знаний, — осведомился Черский, — или после того, как вас даже оттуда выгнали?

— Знал бы ты меня тогда, сейчас молчал бы тихонько в тряпочку, — прорычал Бакович.

— Но я узнал вас сейчас. И молчать в тряпочку не буду. Болтать без умолку — моя работа.

— Ну так что, я что-то не то узнал? Что-то, чего не хочет Москва?

— А при чем здесь Москва? Наша столица теперь в другом городе.

— Наша столица в другом городе. А ваша — в Москве. Что, думаете, я не догадался, кто вас финансирует?

— Если нас финансирует Москва, — меланхолично заметил редактор с другой стороны стола, — то вы-то зачем к нам пришли?

— Материал вам предложить. Я еще не знал, под кем вы ходите.

— Ну вот, вы и узнали, под кем мы ходим. Идите отсюда. Лесом.

— Это из-за моей позиции?

— Вы вольны предложить нам материал, — все тем же нарочито бесцветным голосом произнес редактор, — мы вольны его отвергнуть.

— На самом деле, — вмешался Черский, — дело, конечно, в вашей позиции. Но не той, которую вы показали на этой странице. А вот этой.

Он перевернул радикальное издание обратно лицевой стороной.

Под заголовком «Их ждет виселица» была напечатана фотография какого-то печального лысого человека с усами.

Под фотографией значилось: «Лопухов Олег Петрович, проживает на улице Косицкого, дом 9, квартира 28. Бывший друг национально-освободительных сил, а ныне славянофил-подмосковит. Учитель химии в СШ № 5. Девятого мая 1992 года на праздновании победы сталинского режима над фашистским режимом вышел с российским флагом, сдал полицейским мальчика, который распространял антимосковские листовки в СШ № 5. Эту тварь ожидают горячо любимые им лагеря для членов семьи изменника Родины. Смерть московитам, смерть их пособникам!»

2. Дебилам привет

В кабинете редактора повисло зловещее молчание. Казалось, кто-то невидимый только что проорал всю эту вербальную чуму, а теперь насмешливо смотрит на собравшихся и ждет реакции.

— Вы знали, что это будет напечатано, когда сдавали свою статью? — поинтересовался редактор.

— Ну а что здесь неправда? — отозвался Бакович, не поднимая взгляд.

— Ну, например, непонятно, кто из его семьи будет этим изменником Родины. Про него самого написали, а про изменника — нет.

— Какая разница?

— Для вас нет разницы, к расправе над кем призывать?

— Какая разница, что делать с такими, как он? С выродками, которые уже тем, что живы, угрожают нашему народу.

— Откуда вы знаете об этой угрозе? — поинтересовался Черский. — Лично опросили весь народ?

— У нашего народа есть государство. А такие, как он…

— Если бы такое угрожало государству, про это было бы написано в Уголовном кодексе, — перебил его Черский. — Не надо говорить за государство. Вы не парламент и не ассамблея. Вы просто еще один неуч с помойки, который пытается пристроиться в газету, потому что советская власть неосторожно научила вас читать и писать.

— То есть людей, национально мыслящих, в вашей газете видеть не хотят? Или вы просто родственник этого выродка?

— Я просто не люблю, когда призывают к расправе. И думаю, мало кто любит. Призывать к такому может только сумасшедший.

— А сдавать детей в милицию — нормально?

— А вы уверены, что этот школьник существовал? И, если так уверены, сможете сказать, что было написано в той листовке.

— Какая разница, что там было? Поищите в своих вонючих папках — вдруг она тоже где-то там затесалась?

— Если там были призывы к убийствам с указанием адресов — я бы тоже его в милицию отвел. У нас в городе и так каждую неделю кого-то убивают.

— Ну вот и докажите!

— Я думаю, что если бы школьник существовал или если бы листовки были мирными, — заметил Черский, — то вы бы не стали прятать от нас свои прежние публикации. Они у вас очень яркие. Сразу видно — с душой написано. Хотя я этого не понимаю.

— То есть вы защищаете этого выродка?

— Нет, — снова вступил редактор. — Мы просто деньги зарабатываем. Нам проблемы не нужны. Убьют кого-нибудь, а мы крайними окажемся. А теперь — проваливай! — рявкнул редактор.

Бакович поднялся, посмотрел на него с тупой злобой, не переставая жевать. Потом сплюнул жвачку на ковер и вышел прочь.

Из коридора донеслись шаги, потом грохот — может, Бакович на что-то налетел, а может быть, сам что-то пнул.

Когда хлопнула входная дверь, даже дышать стало легче. Как будто сам воздух очистился.

Черский смотрел на белый комочек жвачки, что остался как память о национальном возрождении. И думал, что не зря еще сначала, когда был ремонт, выбирали самый немаркий ковер.

Оттереть его будет не так сложно… Не так сложно, как смыть человеческую кровь.

Черский не выдержал и заговорил — хотелось прогнать остатки мрачных мыслей:

— Тема, конечно, интересная, просто исполнитель плохой. И мне кажется, можно было про это сделать интересный материал. Прямо вот такой гвоздь программы для целого номера, который потом вся страна перепечатывать будет. Только вот по исполнителю сразу видно — не справится. А так, конечно, было бы интересно порадовать читателей разбором, какие они есть, на какие сорта делятся. В английских газетах, даже в тех, которые доходят до нас, много про них сейчас пишут. Пусть узнают, что есть плохие скины-фашисты — «боны», хорошие скины-антифашисты — «реды» и просто скины — «трады», которые вообще никому не интересны. Но вот что странно: скины-то стали с фашистами сливаться только сейчас. Прежние британские были как раз «традами», любителями пива, футбола и заводной карибской музыки, среди них было полно черных ямайских докеров. Почему так происходит — науке неизвестно. Было бы интересно с этим разобраться. Хотя это тянет, конечно, не на статью, а на целый документальный фильм. «Фашизм поднимает бритую голову» или что-то такое. И я понимаю, что такое, конечно, в Москве снимать надо. Там и людей больше, и деньги можно найти даже на такие дела.

Редактор Лобанович перевел взгляд на Черского.

— Я и не думал, что ты такой принципиальной, — заметил Лобанович. Похоже, весь монолог прошел мимо его ушей.

— Не было бы принципов — не сдавал бы материал каждый раз и в срок, — заулыбался Черский. — Называется — профессиональная этика.

— Это тебя Афганистан научил? Малейшая ошибка ведет к смерти или чему-то похуже?

— Просто наловчился использовать привычки, — отозвался Черский. — Представляю, что редакционное задание — это приказ, а дальше просто включаются навыки, которые еще в учебке вбили. Приказ выполняется сам собой и не приходя в сознание. Но, конечно, это не так просто включается. Я уже в отставке, многое поменялось. Все равно иногда рассуждаю, как видите, не по уставу.

— Принципиальность — это ладно, это со всеми случается, — произнес Лобанович. — Но вот что мне по-настоящему интересно: как ты ухитрился это так быстро понять или хотя бы вспомнить? И главное, как так быстро ты это нашел! Я даже близко не добрался до этих бумаг!

— Профессиональное. Хотел вам показать, какие издания клепают новомодные политические активисты. Но вы до него так и не дошли. Пришлось напоминать.

— Ты уничтожил этого придурка на месте.

— Лучше уничтожать так, — ответил Черский, — чем физически.

— Это ты верно заметил. Ладно, хорошо, я доволен. Лучше плевок сейчас, чем куча навоза завтра. Как подумаю, как бы мы с ним мучились…

— Если такие, как он, придут к власти, будем мучиться всей страной.

Лобанович повернулся к окну, посмотрел на зыбкие огни фонарей и улыбнулся чему-то глубоко личному.

— Сходи, поешь и заканчивай свою колонку, — произнес он. — У меня тут редакционное задание подъехало. Я только посмотрел — и сразу понял, что оно как раз для тебя.

— А какое задание будет?

— Зачем тебе знать? Ты еще про бомжей не дописал. Или настолько не любишь?

— Неужели интервью с директором свежеоткрытого стрип-клуба?

— Тебя дожидается несчастный случай со смертельным исходом, — все тем же спокойным голосом продолжал редактор. — По некоторым признакам — это убийство.

* * *

«Интересно, что это за убийство?» — размышлял Черский, выходя из кабинета редактора.

Но когда он уже лавировал между столами, в голову залезла другая мысль.

Зачем этому дурню Баковичу было именно официальное трудоустройство в их газете?

Насчет судьбы самого Баковича он не беспокоился — этот навозник куда-нибудь да пристроится. Сейчас у всех есть газеты, даже у пивзавода. Как и подобает дурню, этот национально озабоченный был уверен, что его выгнали за давнишнюю статью и убеждения, — хотя выгнали на самом деле за дурость, а статья и убеждения просто помогли эту дурость заранее определить.

Одним словом, найдет себе место. Дурни обычно неприхотливы. Ну или пойдет во славу нации цветной металл воровать.

Но зачем ему официальное трудоустройство? В голове как-то сама собой вырастала идея отличного журналистского расследования — хотя Черский прекрасно понимал, что у него нет ни времени, чтобы его провести, ни места, чтобы напечатать его результаты.

Он подошел к своему столу, где на экране уже мигали следы звезд в бесконечном космическом полете. Подвигал мышкой, посмотрел на начало статьи и решил все-таки сходить поесть, раз уж разрешили.

— Нэнэ, ужинать будешь? — спросил он.

Нэнэ была приятная девушка лет двадцати пяти, которая тоже вечно работала допоздна. В ней не было ничего современного, только свой особенный стиль, и этот стиль был, может быть, не модным, но для нее — идеален.

Лицо ее было круглым, как Луна, и по-своему милым, так что Черский, когда ее видел, невольно вспоминал луноликих красавиц из Омара Хайяма. Она носила длинную темную юбку, скрывавшую толстые ляжки, и свитера ей под тон.

В «Браме» она писала под именем «психолога доктора Лопатова» ответы на письма читателей, в основном из области отношений. А чтобы советы доктора Лопатова были особенно действенны, она сочиняла и сами письма.

— Да, пошли, — сам голос у нее тоже был грудной и очень теплый. Когда ты его слышал, казалось, что к уху прикоснулась спелая груша.

Она поднялась и потопала за курткой. Черский шел за ней следом, пытаясь понять, что именно так сильно его гложет.

Нет, не расследование, которого все равно никогда не будет. Что-то другое… но что?

Он понял это буквально в последний момент. Ну конечно же, Бакович!

Но его трудоустройство было ни при чем.

А при чем был сам Бакович.

— Стой, — сказал Черский, и его рука опустилась на округлое плечо Нэнэ. Та обернулась, удивленная.

— Что такое? — спросила она.

— Давай через двор выйдем.

— Но почему?

— Может быть опасно.

Нэнэ была удивлена, но подчинилась.

Они вышли на ту самую галерейку. Вокруг была неожиданная чернота, на досках под ногами хлюпал подтаявший снег. Черский ловко перемахнул в белевший внизу сугроб, а потом подал даме руку.

— Зачем такие сложности? — спросила Нэнэ, когда спустилась на землю и отряхивала колени.

— Есть вероятность, что нас поджидают, — спокойно ответил Черский.

Светлый прямоугольник прохода на улицу сиял зыбкой, мертвенной бледностью. Черский прошел его, ступая совершенно бесшумно, вжался боком в кирпичи — и осторожно выглянул.

Улица Бабеля была пуста, только перевернутые огни фонарей трепетали в черных лужах среди темно-синего талого снега. И бесформенная, но знакомая фигура переминалась с ноги на ногу возле входа в редакцию, как раз напротив таблички с названием газеты.

Это был, разумеется, Бакович. Одна рука в кармане. Там наверняка нож и кастет. Хватило ума встать сбоку от входа, чтобы, как это принято у подобных ему, напасть на противника сзади.

Но не хватило ума догадаться, что его обойдут со двора.

Черский улыбнулся и ощутил, как закипает в нем ярость. Он всегда улыбался, когда ощущал что-то такое. Так улыбается пират, когда видит на горизонте галеон, полный пленниц и сокровищ, но чреватый и случайной смертью.

Черский оторвался от стены, выдохнул и решительно зашагал прямо к противнику.

— Дебилам привет! — крикнул он так, что эхо запрыгало между домами.

Бакович вздрогнул и обернулся. Рука рванулась из кармана, в свете уличного фонаря блеснуло на мгновение лезвие ножа.

А в следующее мгновение рыхлый белый снежок, слепленный из того самого сугроба, что прел во дворе, врезался ему прямо в лицо.

Ослепленный Бакович замахал руками, нечленораздельно выругался, попытался стряхнуть с лица снег, но Черский уже был у него за спиной и отработанным движением вывернул руки. Бакович завизжал от боли, нож выпал и замер посреди лужи.

Черский врезал ему несколько раз под дых, потом приложил об стену. Убедился, что клиент обмяк, — и только тогда отпустил, чтобы поднять из холодной воды тот самый нож.

Отряхнул капли с лезвия и продемонстрировал Баковичу. Тот так и стоял, прижимаясь к стене и тупо вращая глазами.

— Ты собирался меня этим убить, — сообщил Черский. — Нехорошее дело. Я это так не оставлю.

Бакович таращился на него, словно не мог найти нужного слова. А потом вдруг рванулся — но не на противника, а прочь, вдоль по улице, и исчез за одним из поворотов.

Вечерняя улица Бабеля была, как назло, совершенно пуста. У схватки не оказалось случайных свидетелей. Хотя, казалось бы, центр города…

Черский не стал преследовать фальшивого историка. Просто стоял возле редакции и уже глазами знатока рассматривал лезвие, которое еще пару минут назад собиралось войти в его тело.

Нож был хороший и именно боевой. С такими не в походы ходят, такими убивают. Как этот дурак догадался раздобыть именно такой нож?

Черт, опять на журналистское расследование потянуло.

Он поднял взгляд и увидел Нэнэ. Она стояла рядом, не в силах отвести глаз со зловещего лезвия. От увиденного она словно окаменела.

Черский убрал нож и взял ее под руку.

— Пошли, поедим, — произнес он, двинувшись вниз по улице. — Этот нам уже ничего не сделает.

* * *

Блинная пристроилась на очень литературном перекрестке улицы Бабеля и бульвара имени Гоголя, в дешевой пристройке из пластикового каркаса и стеклянных стен. Теплое дыхание от чугунных конфорок, аромат свежевыпеченных блинов, десять видов начинок — даже тот, кто просто проходил мимо, вдруг ощущал в животе сосущую пустоту, а на ум приходило, что блинчик точно не повредит.

После пресных лет советской власти и пустых перестроечных прилавков это был настоящий хит — особенно для тех, кого все равно не пропустят в пьяный ресторанный загул.

Ее огонек горел сквозь вечерний зимний мрак, словно напоминал, что на часах еще совсем не поздно и время, чтобы закончить статью, есть. Особенно если живешь здесь же, на Гоголя.

Но сейчас и тут было пустынно. С работы, у кого она была, все уже вернулись, а погода, темень и финансовый кризис не располагали к тому, чтобы ужинать в городе.

Черский заказал как в прошлый раз: четыре блинчика на двоих. Два сытных, с ветчиной и чудесно соленым сыром, и два с шоколадом. Все за его счет.

В пластмассовых стаканчиках — терпкий чай из пакетиков с красными ярлычками. Тогда он еще казался чем-то новым и почти модным.

Нэнэ откусила от своего сытного, тщательно прожевала, почти не замечая вкуса, проглотила — и только тогда успокоилась достаточно, чтобы заговорить хотя бы на нейтральную тему.

— Газету, выходит, расширить пока не получится, — сказала она. — Людей у нас пока не хватает.

— Если это уже решено — значит, расширим, — спокойно ответил Черский. — Лишнее место для нас не проблема. Рекламой можно заполнять и бесплатными объявлениями. У нас их с запасом приходит. В народе проснулся дух предпринимательства. Каких только услуг не предлагают, лишь бы деньги за них получить. От матерных частушек по телефону до «Отговорю вашего ребенка заводить большую собаку» или «Продам трех хомяков с половиной», что бы это ни значило. Ну еще и сумасшедшие часто пишут. Безумие — стихия полезная, она всегда позволяет довести до конца колонку мелким шрифтом, которую все равно никто внимательно не читает. Вот один пишет, что «меня похитили инопланетяне, а вы в них не верите». А вот другой: «От наших ведических предков унаследовал наш народ величайшее сокровище — свою землю. Берегите же ее, иначе будем мы бродить и мучиться на вечной чужбине, как курды, цыгане и другие вечные скитальцы!» Тот, кто подает такие объявления, обычно ничего не требует, ничего не предлагает, и даже не думает. Просто высказывает важное сообщение в установленном количестве знаков.

— Получается, растет в людях сознательность…

— …заполняя место ума. Но лучше, конечно, давать объявления коммерческие. Потому что с этих денег мы зарплату получаем. Рекламировать какие-нибудь компьютеры «Дайнова».

— Название в честь жены владельца фирмы?

— Нет, в честь древнего племени, которое затерялось на страницах истории за седьмой класс. Видимо, созданы по ведическим технологиям древних балтов. Хотя, я думаю, просто перепродажа. У нас сейчас почти все перепродажа. Прошли те времена, когда на «Интеграле» кланы спектрума шлепали. Даже это оказалось невыгодно, и теперь там вместо производства — высокотехнологичные руины, не хуже чем на питерском «Красном Треугольнике». Можно фильм про ядерную войну снимать. Почему-то забросить и забыть оказалось выгоднее любого производства. Ума не приложу, как это может работать.

— Как ужасно, наверное, удерживать в голове подобную дрянь!

— Это как прививка, — почти с гордостью произнес Черский. — В небольших дозах это действует как лекарство. Напоминает организму, как плохо бывает и от чего. Держу в голове капельки яда, чтобы не отравиться, даже если меня в него с головой окунут.

— Это у вас, — Нэнэ запнулась, не решаясь произнести опасные слова, — после войны такая устойчивость?

3. В тёмную даль

Тёмно-синий зимний вечер за стеклянными стенами блинной забегаловки делался все чернее. А здесь, внутри, было тепло и по-своему уютно.

Плита с огромными железными дисками, за которыми копошилась почти незаметная хозяйка в пестро-красном фартуке, была тоже отгорожена стеклом и казалась чем-то снаружи. Так что Черский и круглолицая Нэнэ жевали блины наедине и неторопливо, как если бы у них тут было свидание…

Стекляшка стояла здесь еще с советских времен, в 70-е такой бюджетный футуризм был в большой моде. Раньше здесь была чебуречная, и то, что пережаренные, комом встававшие в животе чебуреки с неизвестным науке фаршем сменились, может быть, простыми, но нежными блинчиками, было что-то светлое из новых времен. В таком месте можно было даже поверить, что где-то там, впереди, на самом горизонте, теплится просвет, за которым — другое будущее.

Но это не приносило облегчения. Недавние схватка и отблеск уличного фонаря на лезвии ножа все еще стояли у них перед глазами.

И, словно далекая грозовая туча, чернела память о далекой войне.

— Я был в Афганистане, но это не главное в моей жизни, — ответил Черский. — Нет в этом ничего особенного, нас таких десятки тысяч. Я уже и не помню, что там чувствовал, как это все проживал. Можно сказать, что я всю жизнь жил так, как считаю нужным. Потом оказался на войне и действовал там так, как привык. Иногда это приносило пользу, иногда вред, а много для каких случаев я и сам не знаю, чем все закончилось. Потом я снова оказался в мирной жизни и продолжаю жить как привык. Вот и сейчас действовал как привык, а война тут ни при чем. Не было бы войны — все равно я бы то же самое сделал. Понимаю, что выглядит необычно. Но это потому, что у меня военное образование.

— По тебе видно.

— По мне еще не видно. Вот был у нас полковник, сирота, он с десяти лет в Суворовском училище. Никакой другой жизни вообще не видел. Вот у него была закваска, какая мне и не снилась. У меня среди преподов были боевые офицеры, но даже близко похожих на него не было. Ни разу не слышал, чтобы он даже голос повысил. Просто прибывал в расположение части — и это было достаточно. Не знаю насчет боеспособности, но порядок у него стоял такой, что моджахеды даже сунуться боялись.

— Не думаю, что смогла бы подружиться с таким человеком. Но интервью взять было бы интересно.

— Я бы и сам его взял, но он где-то в Подмосковье сейчас живет, все контакты потерялись. Даже не в курсе, вышел ли он в отставку.

— Если для тебя это важно, — Нэнэ опустила глаза, — то я сама не знаю, что об этом думать. Войны я боюсь, наверное, как все женщины.

Черский почувствовал, что слова опять подкатили к горлу. Наверное, из-за этого он и пошел в журналисты — потому что надо было куда-то девать эти слова, которые сразу шли абзацами и колонками.

Он надеялся, что рано или поздно научится производить слова под любую заданную тему, будет с ходу писать когда угодно и о чем угодно. Этого пока не произошло. Слова лились по любому проблемному поводу — но опусы неинтересные, вроде этого, про бомжей, приходилось писать по предложению за раз.

— Я не слышу никакой разницы мнений, — заговорил он. — Сейчас про Афганскую войну все говорят примерно одно и то же: и популярные московские журналы, где много глянца и дорогих шлюх, и наши местные дурачки вроде Баковича, и даже наш бесконечно далекий Съезд народных депутатов в своих важнейших резолюциях. Знать бы, откуда такое единомыслие нарисовалось, кто это придумал, а потом им в головы вколотил… Все говорят одно и то же: якобы плохие старики из политбюро втравили хороших молодых парней в плохое дело. Вот и наделали парни некоторых безобразий. Хорошая схема, соглашусь. Нам, тем, кто там служил, она очень хорошо лижет где надо и отпускает все неизбежные грехи. Но я осмеливаюсь пользоваться своей головой, понимаешь? Я говорю это трезвым, и потому можешь быть уверена в моем спокойствии: я просто осмеливаюсь пользоваться своей головой. Мои глаза видели, мое сердце чувствовало, а мои мозги запомнили совсем другое: может быть, плохие старики пытались руками не очень хороших парней сделать в общем-то не такое и плохое дело? Может, и не надо было страну этим моджахедам отдавать вместе с жителями?

— И осталась обида, что дело провалилось?

— Все намного хуже: осталось непонимание, чем вообще дело закончилось. В Великую Отечественную за десять дней, когда освобождали Минск, мы потеряли пятнадцать тысяч человек — и считается, что это было немного. В Афганистане мы потеряли примерно столько же за десять лет — и считается, что это кошмар. А сколько сейчас во всяких разборках гибнет, мы вообще не знаем. Но я уверен, что убитых никак не меньше и никому до этого нет дела. А между прочим, я знаю майора — кстати, служил у того самого полковника, про которого я говорил, — который получил героя за то, что у него в личном составе было ноль потерь за весь срок прохождения службы.

— Такое действительно достойно награды.

— Очень часто эту награду не дают получить сами подчиненные. Гибнут по собственной глупости и хоть им кол на голове теши! Ну вот что ты будешь делать, если десантура любит от трассирующих прикуривать?

— Это как? Стреляют трассирующей прямо по кончику сигареты?

— Такое было бы безопасней… Берется патрон, вытаскивается пуля, порох высыпается, а потом суют туда, наоборот, трассирующую. И если надо прикурить, кладут патрон на землю и камнем по нему. Потом от этого фейерверка прикуривают, пока не догорел. Красиво… А потом кто-то обязательная перепутает и сунет под камень МДЗ, красненькую такую.

— Что такое МДЗ?

— Разрывная, мгновенного действия, зажигательная.

— Ой-ой…

— Угу! Один удар камнем — и всему отряду, считай, дал прикурить. Руки уже нет, головы иногда тоже. Вот тебе и двухсотый, и даже не в бою. Попутно происходит демаскировка оперативной группы…

— Да, дурость — оружие страшное, — Нэнэ поежилась и опять посмотрела в теперь уже опустевшую тарелку.

— Вот говорят, что главное — человек, — продолжал Черский. — Что ничего не надо — ни коммунизма, ни патриотизма, ни религии какой-нибудь. Просто надо верить в человека и заботиться о нем. Но что ты будешь делать, если этот человек — сам себе враг? Если не желает он о себе заботиться?

— Тогда беда!

— Это же настоящая проблема, тут одним гуманизмом не отбрехаться, — афганец говорил все быстрее и яростней. — Сначала говорят, что все люди братья, а потом выясняется, что Каин и Авель вроде бы тоже братья, а вот оно как у них закончилось! Каждый человек — бесценен, но как быть, если два человека жить друг другу не дают? Если, пока один ходит по земле, другому жизни нет и быть не может? Какое право один бесценный человек имеет портить жизнь другому, такому же бесценному? Молчит гуманизм, не дает ответа. Проблема же не в том, что те, кто воевал в непопулярной войне, тоже люди и все такое. Мы и так знаем, что они люди, а не коты или медведи. Проблема в том, что это опасные люди. И надо искать способы, как привести эту опасность в меридиан. Потому что мы опасны даже для самих себя.

— И какой же способ нашло государство?

— Самый оригинальный: оно развалилось. И теперь каждый из нас сам ищет выход. В первые годы совсем тяжело было. Особенно тем, кто уезжал из одной страны, а приехал, получается, в другую.

— Еще когда я в старших классах училась, были всякие слухи про афганцев, — заметила девушка, — что они в криминал идут.

— Ну не все в криминал идут. Некоторые, как ты можешь видеть, идут в журналистику.

— Ты — исключение.

— По-разному все устраиваются. Просто люди не хотят понять, что сейчас много кто идет в криминал. И они сами пойдут в криминал, когда прижмет или когда шанс выпадет. Вот и чертят вокруг себя круг, как Хома Брут у того самого Гоголя, раз мы на бульваре его имени. В криминал идут одни отбросы, одни инородцы, одни афганцы. Кто угодно, но не мои дети. Кто угодно, только не я.

— Я не думаю, что все так просто.

— А вот подумай, чисто как женщина, и ответь: почему девушки в проститутки идут?

— Ну, все по-разному…

— Потому что деньги легкие и быстро, — с уверенностью произнес Черский. — Как и в любом криминале. На своей крови, на чужой — не важно. Быки тоже жизнью рискуют, но они же и гордятся, что в крутую бригаду попали. Прямо по анекдоту, еще из моих школьных дней: «Как я стала валютной проституткой? Знаете, мне просто повезло».

— Вижу, продвинутая у вас была школа.

— Город у нас на границе, почти Одесса. Отсюда «много ближе до Берлина и Парижа, чем из даже самого Санкт-Петербурга». Хотя, я думаю, бывшие фарцовщики с Невского тоже много чего могут порассказать.

— Тогда ходили всякие слухи, много было неправды. Помню, еще лет пять назад рассказывали, что бывшие афганцы собираются в парке и тренируются. Все были уверены, что это очень опасно.

— Не знаю никого, кто там так тренировался. Может, каратистов каких-нибудь в маскировочных штанах за нас приняли. Даже если это и было, то было недолго. И те, кто тренировался в парке, хотя бы нашли, чем заняться. А ведь большинство вообще не знали, что делать. Вроде бы война, дело важное, а тебя, когда ты вернулся, просто отправляют в отставку, словно с завода по сокращению уволили. Делай что хочешь, крутись как хочешь, а что ты не понимаешь, что происходит, — твои проблемы, ты был в нужное время не в том месте. Ну и страх, конечно, этот постоянный, когда тебе в глаза смотреть боятся. Ты же понимаешь, для мужчины это — как для женщины красота. Отбери — считай, и нет уже человека. Кроме гордости у человека ничего и не оставалось. Ну и привычки решать любую проблему с ходу и нокаутом.

…Все-таки повезло, что не было алкоголя. С блинчиками и чаем из пакетика это легче. Алкоголь, как учит дедушка Фрейд, включает анальный контур. Не то чтобы он в это верил, просто эффект был похожий. Приходят воспоминания и невероятная гордость, что ты это пережил. Любая ситуация становится «дерьмовой», любой человек — «задницей». Но враг — понятен, и ты уверен, что дашь им просраться…

Поток тяжких мыслей, как обычно, прервал женский голос.

— Я слышала, тогда доходило до того, что кровью оскорбления смывали, — осторожно заметила Нэнэ.

— Все было еще хуже: кровью смывали любую ерунду. Те, кто проливал кровь, увидели, что государство за них больше не вписывается. А это означало, что он теперь один против всех. Даже у нас по городу было несколько таких случаев. Один замочил пэтэушника за то, что тот, кажется, козлом его назвал, а на суде оправдывался, что, может быть, не козлом и даже, наверное, не его называли. Ошибочка вышла, прошу войти в положения! Другой просто на всякий случай какого-то малолетнего металлиста избил, требовал «снимать железки». А где-то на Урале был случай, когда один просто гранату в толпу бросил. Ему показалось, что они просто что-то не так делают.

— Обидчивый был человек.

— В том-то и дело, что человеку, когда он на взводе, что угодно оскорблением покажется. А если еще и воевал… Вот еще один бывший пулеметчик — присел недавно в Барановичах за тяжкие телесные. Спускались со знакомым по лестнице многоэтажки. Знакомый шел чуть позади, и что-то нашему ветерану стрельнуло в голове, что это он нарочно, что он что-то замышляет. Ну вот и предотвратил замысел чужой головой об окно, так, что этот знакомый с третьего этажа прямо на козырек подъезда приземлился. Теперь врачи говорят, что он, может быть, жить будет, но замышлять больше ничего не сможет. А бывший пулеметчик уже сидит в безопасности, в одной камере с теми, кто тоже что-то сперва замыслил, а потом осуществил.

— Да уж, вот почему я не хочу в отдел происшествий. Про такое интересно только читать, но уж точно не исследовать.

— Как сказал один поэт, «Я в дерьме купаюсь, я в дерьме живу».

— Это что такое?

— Так, глубины Ленинградского рок-клуба.

— Тебя, я вижу, так и тянет в Город трех революций.

— Этот город велик, несмотря ни на что. И на наш немного похож: тоже на болоте стоит.

— Мечтаешь туда переехать?

Черский смял стаканчик — так, что из пакетика брызнула последняя коричневая капля. И швырнул его в мусорку.

— Многие мечтают об этом городе, — произнес он, глядя куда-то в темную даль за высокими стеклами блинной. — В нем есть величие. Какие бы тяжелые времена он ни переживал — в нем есть величие.

— Так почему не поедешь?

— У меня еще тут дела. Петербург — это где-то в будущем. А меня прошлое держит.

— Особисты беспокоят? — с мягкой улыбкой осведомилась Нэнэ.

Черский усмехнулся.

— До бывших особистов мне примерно так же нет дела, как до бывших одноклассников. Мои тогдашние особисты теперь сами бизнесом зарабатывают. Возят телевизоры из Минска в больше не дружественный Вильнюс. Пытался с ними об интервью договориться, все-таки такие, как они, — это и есть наш молодой бизнес. Отказались. Но что-то у них не клеится, и они сами не понимаю, что не так делают.

— Не помогают прежние связи?

— Да какие прежние связи… До меня уже сейчас дошло, что даже там, в Афганистане, они были не особо уверены в том, что плетут. Может, действительно не кумекали, что в головах у этих горцев творится, — там же до сих пор половина неграмотные. А может, и это еще хуже, думали, что понимают, но настоящие доклады посылали в штаб, а нам говорили что положено. А в штабе тем более мало что понимали, и, что самое печальное, до них это тоже еле доходило. Просто работа у них такая, важное лицо делать, что бы ни случилось. Были бы особисты умнее — захватили бы власть, когда все зашаталось. А сейчас у нас власть сама знаешь у кого.

— Так вот почему ты так завелся… Ты не хочешь, чтобы во власть пролезли люди вроде этого придурка.

— Такие, как он, туда точно не пролезут. Потому что этот — просто дурак. А вот те, кто стоит за ним, — эти как раз могут. Такие дураки для них — как таран.

— Но это просто провинциальный дурак.

— Так им не обязательно самим становиться властью. Им просто хочется, чтобы власть им разрешила самим быть властью. То есть убивать тех, кого выгодно. Этого будет достаточно. И в небольшом городе это намного проще сделать, чем в столице. Как подумаю об этом — тошнить начинает. Лучше уж статью дописывать буду. Отвлекусь немного. Есть вещи, которые даже я выдержать не могу.

Он поднялся с круглого сиденья.

— Подожди, — сказала Нэнэ, продолжая смотреть в пустую тарелку.

— Что-то важное осталось.

— Я, когда в школе училась, тоже принципы для себя придумала. Больше из старых книг, конечно, но они же все про это. Например, что лучше умереть с голоду, чем буду наркотиками торговать. Или даже чем проституция. Почему-то мне казалось, что это близко, хотя второе не так осуждается.

— И там и там продается удовольствие. Просто в наркоторговле ты продаешь вещество, а в проституции свое тело.

— Ну да, все равно что от себя кусок мяса отрезать… Так вот, с тех пор я немного выросла, и мысли мои стали меняться, — она убрала волосы с лица и тоже посмотрела вдаль. — Нет, ни собой, ни наркотиками я не торгую. И с голоду, как нетрудно заметить, не умерла. Но мне тут история одна вспоминается. Я в церковь не хожу и вообще от этого далека, но это очень хорошо именно с исторической точки зрения. Помнишь, на последнем ужине, когда жареного барашка ели, Иисус сказал ученикам, что один из них его предаст. А Петр начал божиться, что нет, учитель, как можно, да я за тебя, да мы все за тебя…

— Ага, припоминаю эту историю. Симон, оперативная кличка: Булыжник.

— Он самый! А Христос ему отвечает: Булыжник, не зарекайся. Вот увидишь, сегодня еще до утра ты от меня три раза отречешься. А потом так оно и случилось.

Нэнэ помолчала, пытаясь припомнить, что было дальше. И закончила словами от себя:

— Не знаю, правда это или нет. По три раза одно и то же только в сказках случается. Но сказано-то мудро. Не надо зарекаться. Чтобы не было так больно, когда ты это все-таки нарушишь и отречешься.

Они вышли в ночь и уже на пороге разошлись в разные стороны.

Черский шагал дописывать статью про бомжей и пытался понять — хотел ли он с ней сблизиться или просто поговорить? Почему-то казалось, что сблизиться теперь не получится. Она узнала его с неправильной стороны.

Но если посмотреть по-другому: если бы они сблизились, она бы и так его узнала с неправильной стороны.

И как теперь с этим быть?

А тут еще убийство это подъехало…

4. В трофейной многоэтажке

Да, прошлое умеет меняться не хуже, чем настоящее. К тому времени, как Черский начал проваливаться понемногу в болото этой темной истории, уже было сложено немало афганских песен. А про саму страну забыли: там, кажется, какие-то бородатые мусульмане с автоматами воевали против других, таких же бородатых и с автоматами. Но пройдет еще десять лет — и совсем другие люди вернут Афганистан в заголовки новостей. И даже дети будут петь известную песню на новый лад:

Афганистан! Страна песков и диких скал!

Афганистан! Туда бен Ладен убежал!

Афганистан! Мы одержали сто побед!

Афганистан! Конца войне все нет и нет…

Но тогда, в самом начале 1993 года, Усама бен Ладен был еще молодым, подающим надежды исламским радикалом, который вел недозволенные речи о правящей саудовской династии. А недоумки с высшим образованием были уверены, что после распада СССР очень скоро наступит всеобщий мир, потому что так говорил Фукуяма…

* * *

Было уже почти десять часов, и Черский оказался последним, кто вышел из офиса редакции.

Разобравшись со злополучными бомжами, афганец шагал домой. Путь его лежал по тому же маршруту, куда он ходил ужинать, мимо уже закрытой блинной, которая теперь походила на опустевший стеклянный флакончик.

И все это казалось какой-то странной насмешкой судьбы.

Он свернул на Гоголя и уже прошел половину пути, когда вдруг заметил: что-то не так.

По старой привычке он сбавлял шаг, пока не остановился, попутно вглядываясь в полумрак бульвара. Он пытался сообразить, что же его так смутило.

Конечно, это могла быть и ложная тревога. Ну, он предпочитал разобраться с тревогой ложной, чем прохлопать что-то настоящее.

Итак, сумрачный и по-настоящему безлюдный бульвар имени Гоголя. Снег после падения советской власти едва убирали, и он таял сам, превращая тротуар в вязкое болото. По правую руку, за сугробами и черными контурами деревьев — сумеречная стена четырехэтажек. Когда Черский был мал, их как раз достраивали и заселяли туда работников трикотажной фабрики…

Нет, дело было не в многоэтажках. Он перевел взгляд опять на ставшую вдруг непривычной и опасной аллею. Присмотрелся еще раз.

И тут его осенило.

Что-то случилось с фонарями, что должны были освещать бульвар под окнами трикотажных многоэтажек. И они просто погасли. Так что белый кусок бульвара погрузился в непривычный мрак.

Это его и смутило. На пути перед ним легла мгла.

Успокоившись и даже немного развеселившись после такой удачной догадки, он смело зашагал вперед, чавкая подошвами.

Когда он уже вступил в накрытый мраком участок, на ум пришел кусок стихотворения. Он не помнил, где и когда это прочитал. Кажется, что-то французское…

К чертям, коль эти берега покинет солнце!

Потоки света, прочь! На всех дорогах мгла…

Сейчас, посреди размякших снежных заносов на бульваре имени Гоголя, было сложно поверить, что где-то далеко есть Франция, поэзия… да и в грозу сложно поверить. Зимой Черскому почему-то всегда не хватало грозы, особенно если зима такая, как сейчас: раскисшая и словно ненастоящая.

Бульвар имени Гоголя… Интересно, у них там, в Америке, есть улицы, названные в честь Эдгара Аллана По?

Черский жил в самом дальнем крае бульвара. Там, за кольцом, бульвар упирался в забор из секций с ромбиками, который отгораживал беспокойное полотно железной дороги. И как раз там, словно нагромождение мусора, какой приносит течение к изгибу реки, взмыли в небо три панельные восьмиэтажки.

Прохожие редко обращали на них внимание. Хотя, если приглядеться, становилось ясно: с ними что-то не так.

Архитектура у них была не совсем советская — а скорее восточноевропейская. Со стороны улицы их выступающие лоджии напоминали вдохновленные этими же проектами ленинградские дома-корабли — может быть, поэтому Черского так тянуло в Питер? — а во дворы смотрели аккуратные узкие окна непривычных размеров, словно под линеечку.

Эти дома собирали поспешно, из панелек польского производства, чтобы заселить офицеров, когда выводили войска из Восточной Европы. Мощности местных домостроительных комбинатов были и так на пределе. На углу панелей еще можно было разглядеть год изготовления — 1988-й, — а на технических отверстиях еще белели новенькие предупредительные надписи на польском.

Можно сказать, что эти многоэтажки были последним трофеем Красной армии, который она успела захватить перед своим окончательным исчезновением.

Разумеется, Черскому, как афганцу, квартира в таком доме не полагалась. Но по военным связям удалось, уже после того, как Союз закончился, выкупить у одного товарища, которому срочно надо было в Россию.

Изнутри дома получились вполне типовыми, разве что квартир на этажах было по три. Все прочее — лифты, входные двери, почтовые ящики — поставили уже свое, родное.

Поднимаясь по сумрачной лестнице на пятый этаж — он всегда так делал, когда хотелось немного подумать, — журналист пытался сообразить, откуда у старшеклассниц уже тогда плодились жуткие слухи про ветеранов Афганистана. По радио же ничего такого не говорили: официально Афганистан был мирный и дружественный, а наши войска там детские садики строили.

Надо у Вики спросить. Вике шестнадцать, она должна знать такие вещи.

Он отпер дверь, вошел в прихожую. В малой комнате горел свет. Это было немного удивительно: подросток приходит домой раньше взрослого.

* * *

Вика была его племянницей — но от старшей сестры, человека, которого он с самого детства не понимал.

Сестра училась в политехе на энергоснабжении, но сразу после выпуска как-то очень ловко охомутала очень пробивного молодого человека.

Своему успеху молодая семья была обязана папе римскому.

Сами они католиками не были, но, если речь шла о деньгах, — могли бы ими запросто стать.

В августе 1991-го, буквально за пару недель до путча, в польской Ченстохове (той самой, в честь которой звучит известная божба «матка боска ченстоховска») был Всемирный день молодежи. И туда приехал сам папа римский — как это часто бывает в Ватикане, со своими, глубоко католическими целями.

А Советский Союз разрешил напоследок посетить этот фестиваль всем, кто пожелает, даже без заграничного паспорта.

В те дни город запрудили автомобили тех, кто почуял прибыль. Сплошная череда машин, жаждущих закупиться польскими товарами и перепродать подороже, протянулась от «Варшавского моста» аж до спальных многоэтажек Вульки, а Машеровский мост встал намертво. Проезда приходилось ждать два-три дня — и мало кто из прорвавшихся добрался до далекой, аж за Краковым затерянной Ченстоховы.

Верные польской народной мудрости «Что занадто — то не здраво», первые челноки рвались на рынки Сокулки, Белостока и Варшавы, чтобы по-быстрому продать там все что угодно, накупить всего, чего не хватает и что можно будет толкнуть в родных городах втридорога.

Черский так толком и не узнал, как именно его сестра с мужем сколотили первый капитал, — действительно ли прорвались они через границу или, по примеру ушлых дельцов Дикого Запада, взяли свое, обслуживая эту бесконечную железную очередь, что яростно нуждалась в еде, местах, топливе.

Самое главное: они успели немного, но хапнуть до начала теперешней кровавой эпохи первоначального накопления капитала. И теперь немного снисходительно смотрели на своего родственника, который продолжал жить в многоэтажке на одну зарплату и все никак не женится. Даже подкинули деньжат, когда он перекупал эту квартиру, — и скорее всего, просто чтобы было логово в центре города.

Черский был человек вежливый и потому не лез в их дела. Это был, пожалуй, единственный бизнес в городе, в чьи дела он ни за что бы не полез.

Теперь сестра с мужем жили на окраине города, на Лысой Горе, где уже который год все никак не могли достроить новомодный коттедж в три этажа и с лестницей, запрятанный в круглую башню со сказочным шпилем. Но даже недостроенный коттедж, где половина комнат так и оставались голыми бетонными кубами без проводки, смотрелся так здорово, что уже наружной отделкой внушал уважение деловым партнерам.

И дело было не в финансовых неурядицах, а в том, что дел у предприимчивой четы было невпроворот. Они отчаянно крутились, стараясь и не потерять, и приумножить, хотя в то же время прекрасно знали свое место и обходили всех больших акул. Постоянно мутились какие-то новые темы, выскакивали новые идеи, иногда на грани. Что-то примерно такое: сейчас никто ничего не решается строить, все только возят и перепродают, и никто ни в чем не уверен. Городской жилищный комбинат, который так и остался с советского времени, в непонятном статусе, тоже встал. И на нем застряла партия пассажирских лифтов. Была перспективная идея, пока они бесхозные, пристроить один из них себе в коттедж, чтобы не топать по лестнице, а кататься по этажам с комфортом.

В отличие от бедного родственника, они не нуждались в лишних размышлениях.

Единственная, кто не был рад этому первоначальному накоплению, — их дочка, которая за первые годы жизни привыкла к магазинам и многоэтажкам. В просторной, зеленой, но очень уж деревенской глуши модного пригорода Лысая Гора делать ей было нечего. Со временем эти места должны были сделаться элитными и получить какое-то модное название, но пока в тех местах росли лопухи, в деревенского вида домиках частного сектора доживали ветхие старушки, и не было ни где погулять, ни с кем поговорить. Только пахло дрожжами от пивзавода.

Все молодежные развлечения и компании были в центре города, в окрестностях Советской, Исаака Бабеля и Треугольника. Но, чтобы добраться до центра от Лысой Горы, приходилось трястись в древнем маршрутном автобусе мимо одноэтажных домиков и пыльных окраинных автостоянок. Она же не американка, чтобы кататься на своем автомобиле, — да и наш город, как ее семья знала лучше многих, был далеко не Америкой.

Вот и вышло, что Вика сначала иногда заглядывала переночевать, раз уж у дяди все равно есть лишняя жилплощадь, а со временем и вовсе перебазировалась на бульвар Гоголя, откуда до центра пять минут не очень торопливым шагом. И (без особого сопротивления со стороны хозяина) оккупировала малую комнату.

Внешне Вика настолько отличалась от своей матери, что казалась приемной. Среднего роста, тоненькая, с огромной копной замечательных рыжих кудрей. И уже этого было достаточно, чтобы чувствовать себя привлекательной.

Черский не возражал. Наоборот, ему очень хотелось, чтобы в квартире была женская рука и какой-то порядок. Пусть даже это будет подросток, который одной рукой наводит порядок, а другой — множит бардак. Без Вики квартира с удручающей скоростью превращалась в типовую холостяцкую берлогу — пропахшую потом и заваленную чем придется.

— Я тут жареной мойвы купила, — сообщил из комнаты голос Вики. — В кулинарии, на Советской. Есть, я думаю, можно. Осталось и для тебя.

Еще одно преимущество совместной жизни: у них совпадали вкусы в еде, так что готовить можно было сразу на двоих. Неизвестно почему. Возможно, наследственность.

Черский, не включая свет, знакомым маршрутом добрался до ванной. Помыл руки и только потом зашел на кухню.

Не то чтобы он был сильно голоден. Блины оказались достаточно сытными. Просто хотелось закусить перед сном. Такая вот прихоть аристократа.

Он не включал свет, действовал в темноте, на ощупь, как лазутчик. Сейчас ему хотелось оставаться во мраке, доставать, отрезать, ставить на плиту, разогревать, не расставаясь с мраком. Только что он увидел, как мрачная мгла накрыла бульвар, как накрывала она все дороги, что лежали теперь перед ним. А значит, он и не может полагаться на свет. Он должен оставаться во мгле, и пусть только сияет из-под сковородки зыбкий голубой газ.

Все-таки с рыбой она хорошо сообразила. Наценка небольшая, зато достаточно только разогреть. Стены здесь панельные, тонкие, вентиляция так себе. Если жарить самому — вонять будет на всю квартиру, да и, пожалуй, на лестничной клетке заметно будет.

Он положил филе на хлеб, пожевал, проглотил. Мысли почему-то возвращались к убийству, но жирный рыбный вкус оказался сильнее и отвлек. Так что ему полегчало.

Помыл сковородку, потопал в большую комнату. Все так же, не включая свет, разделся и растянулся на полу, накрывшись давнишним одеялом.

С тех пор как он стал жить один, Черский спал на полу. Он не знал почему и не задумывался, вредно это или полезно.

Напротив, в полированных дверцах югославской стенки, смутно отражалось его лицо. Черский вспомнил, что надо спросить у Вики ее мнение. Но уже не смог вспомнить о чем, потому что провалился в непроницаемо-черную яму сна.

* * *

Может, под впечатлением от зимы, а может, из-за мыслей о Соединенных Штатах, он увидел во сне залитую ярким солнцем калифорнийскую пустыню с песками и кактусами. Мы много раз видели ее в голливудских фильмах и клипах моднейших рок-групп различной степени тяжести.

Их небольшой отряд как раз добрался до города, что был прямо посередине этой пустоши. И даже покинутый город был с небоскребами. Они торчали тут и там, огромные и бесполезные, похожие на колоссальные кристаллы из сумрачного стекла, а еще дальше за ними можно было разглядеть тонкие колонны рухнувшей эстакады.

Этот город и раньше был местом, куда приезжают только для того, чтобы работать. А сейчас тут и вовсе не видно людей. Кажется, произошла какая-то катастрофа: ядерная война или что-то на это похожее. Так что рабочих теперь в пустыне не осталось, только банды-соперники и какие-то совсем загадочные существа, утратившие человеческий облик, которые шли по следу их небольшого отряда.

Черский не очень помнил подробности их путешествия, но, по еще афганскому боевому опыту, не задавал лишних вопросов. Он обеспечивал безопасность и брался за то, что лежало поближе, а большую стратегию пусть генеральные штабы вырабатывают.

Несмотря на открытый пейзаж и почти такую же географическую широту, пустыня совсем не походила на Афганистан. Здесь не было удушающей жары, удушливой пыли, которая вдавливала тебя в землю, давящей, как рюкзак во время марш-броска. И даже сами пустынные просторы казались какими-то по-голливудски окультуренными.

Их небольшой отряд высадился как раз возле двухэтажного подобия торгового центра. Ничего особого: был типовой функционалистский параллелепипед в два этажа с огромными стеклами во все стены и стандартными прямоугольниками парковки перед ним. Он напоминал такие же торговые центры, какие можно отыскать и в советских городах. В ту эпоху много что строили по одинаковым проектам.

Он был самый младший в отряде. Немного странно было это ощущать, но Черскому где-то лет шестнадцать. Другие ребята в отряде постарше, но тоже молоды, им лет по двадцать или около, и они похожи не на солдат, а скорее на каких-то студентов. У них есть автоматы, некоторые даже нацепили мотоциклетные каски. Но даже одежда у них какая-то не военная, и ходят так, как будто на пикник приехали, а не собираются изучать заброшенный торговый центр в городе, который пережил неведомый апокалипсис.

Черский почему-то не задумывался, как выглядит сам. Просто даже сейчас, во сне, в нем громче всего говорили боевые навыки. Он даже автомат держал как положено и внимательно осматривал окрестные улицы и крыши, прикидывая, легко ли их оборонять и где мог бы притаиться снайпер.

Командира в этом отряде выживших нет. А за главного она — веселая и энергичная, но при этом достаточно серьезная, если надо, девушка с ослепительно прекрасным лицом. По-средиземноморски черные волосы, которые падают ей на спину, похожи на прирученных змей. Она одета в кожаные джинсы и такую же куртку, как это принято у выживальщиков, и надо сказать, что даже такая одежда все равно ей чертовски идет.

Черский влюблен в нее, хотя прекрасно понимает, как это неуместно и насколько у него ноль шансов. Старшие ребята так и вьются вокруг нее, и она к ним намного ближе.

Застекленный вестибюль непонятно почему уцелел. Один из отряда подходит и нажимает на кнопку лифта. Под пальцем вспыхнул рубиновый огонек.

Разумеется, сейчас, в первые недели после катастрофы, даже просто заброшенный торговый центр — это настоящая сокровищница, полная консервов и всяких бытовых мелочей. А тут такое раздолье, что даже есть электричество.

Металлические двери лифта разъехались. Она перевела взгляд на Черского и едва заметно кивнула. Дескать, ты, как самый большой знаток военной науки, сторожи вход. А мы пока будем внутри осматриваться.

Небольшими партиями лифт увозил ребята из его отряда на второй этаж. Черский толком не знал даже их имен, просто помнил, что эти имена — американские.

И вот он остался на первом этаже совершенно один, с автоматом наизготовку.

Он обернулся и увидел, что их машина стоит на голом квадрате парковки, совершенно пустая. Теперь она казалась такой же покинутой, каким был весь основной город.

«Сейчас они будут там без меня веселиться, — подумалось Черскому. — Действительно, чего им бояться? Я их охраняю, я на посту. А значит, они могут расслабиться. Выпить, разморозить пиццу, потанцевать, другими способами повеселиться. Нами командует такая девчонка, что с ней любое путешествие будет в радость».

Он вышел на порог торгового центра. Конечно, это демаскирует. Зато лучше обзор и стекло не заглушит звуки опасности. А если те, кто захочет добраться до нас, разумны, то они десять раз подумают, прежде чем лезть в торговый центр, на пороге которого дежурит человек с автоматом.

Он бросил взгляд на второй этаж. Ну да, так и есть. Он в который раз угадал. За стеклянными окнами уже загорелись лампы в круглых алых плафонах. Легко веселиться, когда кто-то другой стоит на страже и обеспечивает безопасность. «И почему-то всегда этот другой — я».

Даже ему было понятно, что нормальной девушке с таким остаться не захочется. Слишком уж здесь опасно. Даже если ты просто сторожишь уцелевший торговый центр посреди безлюдного города.

«А может, бросить это все?» — прыгнула в голову шальная мысль, вредная и мелкая, как блоха.

И прежде чем он успел что-то с ней сделать, совсем рядом в переулке, справа от парковки, что-то шевельнулось.

А потом резко бросилось в его сторону.

Оно бежало так быстро, что Черский не успел даже толком разглядеть, что это было такое. Словно бесформенный серый ком летел над растресканным асфальтом парковки.

В горле у Черского все еще саднило от этих горьких мыслей, и распроклятые лампы в круглых алых плафонах горели прямо у него над головой. Но он просто напомнил себе, что если не знаешь, как делать, — делай, как учили! И привычка сработала.

Руки и глаза сами, не спрашивая мозг, взяли атакующего на прицел и дали по нему хорошую такую очередь.

Черский так и не узнал, удалось ли ему попасть, — и даже если он попал, насколько это помогло против неведомой твари.

Потому что от толчка этой очереди он проснулся.

5. Прерванный забег

Выспаться, разумеется, не получилось. Голова была тяжелой, в глаза как песок насыпало. Ночь оказалась до ужаса короткой.

А вот погода радовала. С утра подморозило, на бульвар лег свежий хрустящий снежок. Вдыхая освежающий воздух, Черский дошел до редакции, и перспектива писать об убийстве казалась вполне вдохновляющей.

Редактор выглядел мрачно, но не говорил, в чем дело. Видимо, пришла какая-то дурная мысль, потому что, когда уходил, он выглядел лучше. Мысль настолько дурная, что он так и не поделился ей с редакцией.

А вот Нэнэ выглядела свежо и неплохо. Похоже, вчерашний разговор совсем не испортил ей настроения. Сидеть с ней за одним столом было даже приятно: уж она-то точно не будет прятаться от опасности в разгуле на втором этаже.

— Черский, попытайся узнать, что случилось у нас в училище олимпийского резерва. Там девочка умерла очень странно.

— Ты говорил, что убийство.

— Это чтобы тебя заинтересовать. Сам знаешь, журналистский прием. Искусственное создание интереса.

До училища олимпийского резерва от редакции надо было ехать на автобусе. Черскому нравилась эта идея. После всей этой духоты очень хотелось проехаться.

Он вышел на остановке и невольно прищурился — за остановкой и до самой реки, где была база училища, простирался огромный пустырь, сплошь покрытый почти нетронутым свежим снегом. А совсем рядом от остановки торчали желтые прутики каких-то бывших растений — напоминание о том, что город стоит на бывшем болоте.

Мимо прошла кучка голосистых школьников в непроницаемо-черных куртках. Хотелось верить, что ребят ждет лучшее будущее, без бандитизма и войны. Хотя новости, которые Черский каждый день приводил в порядок и трамбовал в газетный лист, обещали нечто совсем обратное.

Эх, хорошо бы работать в официальной газете, каких-нибудь «Новостях Каменетчины». В райцентрах, судя по тому, что там печатают, вообще ничего не происходит. Но потому и кажется, что газета официальная, оплачивается из бюджета, а сидит там старичье, которому все надоело еще при Никите Сергеиче. Это «Брама» должна быть свежей и интересной, а этим так называемым изданиям достаточно быть просто периодическими. Для новых людей места там нет.

«Хотя, — размышлял Черский, пересекая казавшийся бесконечным пустырь, — иногда кажется, что мне в наше время вообще нигде нет места».

Понятно, что «Брама» — это не серьезно, это не на всю жизнь. Даже у бизнеса, в котором крутились сестра с мужем, было больше шансов на плодотворную, долгую жизнь.

Не просто так еще во времена Карела Чапека говорили «застрял в газете» — но никогда не «застрял в банке», «застрял в министерстве» или даже «застрял на заводе».

Интересно, а можно «застрять в училище олимпийского резерва»?

Черский вдруг сообразил, что за всю жизнь ни разу там не бывал. Просто примерно помнил, где оно расположено, и шел скорее наугад.

Тем более что на этом пустыре все равно ничего не было, кроме полосы деревьев впереди, среди которых угадывался высоченный проволочный забор и ворота, достаточно широкие, чтобы автомобиль мог проехать. В зарослях по ту сторону проволочного забора — какие-то домики. Видимо, там оно и есть.

Было достойно всякого удивления, что вся эта система как-то сохранилась. Понятно, что Советскому Союзу надо было где-то готовить будущих космонавтов и прочих деятелей труда и обороны. Но как это работает сейчас, когда Советского Союза давно нет? Откуда берутся там деньги? Ведь у новорожденного государства сейчас ни на что толком денег нет!

Откуда вообще берутся эти люди, которые худо-бедно, но заполняют все эти бесконечные соревнования по всяким видам спорта, которые все равно никто все не смотрит, даже по телевизору? И это только самые зрелищные, а есть и совсем нелепые виды спорта, на которые даже смотреть невозможно и про само существование которых помнят только тренеры и букмекеры. И тем не менее у каждого из этих чудо-спортов достаточно юных фанатов, чтобы в каждом городе было по крупной команде, причем и взрослой, и юниорской. То есть люди постоянно собираются и тренируются в чем-то немыслимом, хотя прекрасно знают, что денег в спорте (особенно за пределами футбола) нет и не было никогда.

Вика была не особо проблемным подростком. Но, созерцая ее в полный рост и каждый день, Черский мог только с большим трудом заставить себя поверить, что подобные подростки вообще могут существовать за пределами военных училищ, где контингент попросту принуждают к ежедневным тренировкам. Особенно сейчас, когда, кажется, не осталось вообще ничего святого и важного.

А вдруг вся эта система сейчас — не больше, чем просто такой замаскированный эскорт, который существует на деньги спонсоров и поставляет им в качестве ответной благодарности свежих и подтянутых спортсменок.

Едва ли это была правда, но сама идея показалась Черскому забавной. Из этого можно сделать превосходный скандальный материал. Публика любит скандалы на сексуальной почве еще больше, чем порно. Достаточно будет просто расставить перед каждым домыслом «как сообщают эксперты», «источник, пожелавший остаться неизвестным, сказал» или «возможно», на худой конец. Чтобы даже если кто и обидится, сразу поняли: судиться бесполезно, газета ничего не утверждает, она просто пересказывает и информирует.

Источник сказал что-то не то? Ну, значит такой неудачный источник попался. Если не нравится — попробуйте поискать другие источники.

Здесь, на открытом просторе, иногда поднимался ветер, бросался в лицо — но это даже не раздражало, а только бодрило и вдохновляло на свежие мысли.

Он подошел к воротам. Ворота заперты, будки охранника не видно. Звонка тоже нет.

Возможно, есть какой-то другой вход к этим домикам, где творят олимпийский резерв. Но искать правильный вход не хотелось.

Конечно, в том возрасте и с той неуемной энергией, что клокотала в нем до Афганистана, он бы просто перелез — тут усилий секунд на пятнадцать. В конце концов, откуда-то же узнал Лобанович о том, что здесь кто-то умер. А значит, его здесь ждут.

А даже если не ждут — прогонять не посмеют. Тренируют люди его поколения, люди, чье шестнадцатилетие выпало еще на ту сторону от распада Союза. Такие, как он не раз уже убеждался, пока еще боялись прессы, чуяли дыхание смертоносного холода, который стоял за разносом кого-нибудь в «Правде». Свежая пресса неспроста пахла свинцом. И все помнили, что даже самый влиятельный и партийный чиновник на месте — не больше, чем муха, потому что и его всегда можно прихлопнуть газетой.

Черский посмотрел в небо над воротами, словно ожидая увидеть там какое-то чудо.

И чудо случилось.

Едва заметная калитка в воротах открылась, и оттуда вышел Садовский — в униформе участкового и со снегом на милицейской фуражке.

Черский так и замер, пораженный, не в силах ни отвести взгляд, ни заговорить с бывшим сослуживцем.

Но Садовский тоже его заметил — и сразу сообразил, как поступать. Этот мордатый и суровый выкормыш самых криминальных дворов центрального района всегда быстро соображал, пусть и не всегда точно.

— Здравия желаю, товарищ артиллерист, — произнес он и сделал вид, что улыбается. Сам вид его милицейской униформы, несмотря на невысокий чин, невольно заставлял вытянуться, как учили.

— И я тоже рад тебя видеть, — ответил Черский.

— Зачем пришел в такую даль и в такой день?

Журналист решил не пытаться что-то скрыть от бывшего сослуживца.

— Я думаю, за тем же, что и ты. Тут кто-то умер, и обстоятельства подозрительные.

— Хороший у тебя нюх. Пошли со мной, узнаешь подробности.

— Я хотел опросить тех, кто тренирует.

— Они тебе ничего толкового не расскажут. Пошли!

* * *

Место, в которое его завел Садовский, стояло между берегом и целым кварталом бетонных многоэтажек. Здесь берег был уже открыт, на топком спуске чернели ажурные скелеты каких-то зарослей, а чуть дальше вмерзли в лед лохматые тростники.

Архитектура здания претендовала на оригинальность: словно кто-то поставил, прижав один к другому, два не очень высоких бетонных цилиндра. В семидесятые это сооружение, наверное, напоминало о модерне и будущем, а сейчас, с железной решеткой арматуры в серой бетонной каше, что виднелась здесь и там из-под отвалившейся штукатурки, хотелось скорее сравнить его с двумя плотно прижатыми рулонами дешевой туалетной бумаги.

Внутри оказался типовой древний советский кафетерий, почему-то перегороженный еще одной стеной. Но стена-перегородка не была несущей, и прямо в нее был зачем-то встроен аквариум, где в зеленом свете кружились алые рыбки.

По ту сторону перегородки — барная стойка, когда-то коричневая под орех, а теперь побитая и потемневшая, так что видно, что это просто обклеенная фанера и прочее ДСП. Перед стойкой — круглые барные стулья с пахучими кожаными сиденьями.

Рядом в духовом шкафу крутятся, обжариваясь, куриные тушки. Черский не был голоден и редко такое ел, но почему-то от этого вида на душе становилось легче. А может, все дело в тонком и вкусном запахе, который хоть как-то скрашивал ощущение мучительного тупика, который царил в этом полутемном помещении.

Садовский плюхнулся на один из барных стульев. Малозаметный человек в светлой рубашке без единого слова поставил перед ним угловатую бутылку-параллелепипед и две здоровенные рюмки, а потом скрылся на кухне. Очевидно, это был не первый такой визит и все знали, что Садовский потребует.

Черский пристроился рядом. Он сообразил, что его тоже точно не забудут.

Между тем Садовский смотрел на него весело.

— Все-таки решил перейти из продажной журналистики в неподкупную родную милицию? — поинтересовался он.

Черский отлично понял, как дембеля, вернувшиеся на родную землю после Афгана, какое-то время тыкались, а потом… Находили себя в привычном ремесле. Организованном насилии. Не каждый был готов порвать совсем с тем, что давало так много гордости, и ночными кошмарами, чтобы найти приют на заводе или в газете. Многие попадали в криминал. А некоторые вот шли в милицию. Несмотря на горбачевское сокращение, оперативники требовались всегда.

— Нет. Четвертую власть нет смысла менять на первую, — ответил Черский. — Хотя, я вижу, тебя тут не хуже босса мафии принимают.

— Сейчас такая ситуация, что других вариантов немного. Ну невозможно сейчас бизнес без крыши вести, потому что в государстве, кроме городского водоканала, без крыши ничего не работает. Остается выбрать только правильно. Либо крыша будет черная и беспросветная, как безумная ночь, либо ярко-красная, как пожарная машина.

— Этим, я вижу, повезло, — заметил Черский. — Большинство-то под бандитами сидят. Будь у них роскошнее — шансов, думаю, у них бы не осталось. Ты же не будешь каждый день в ресторане обедать.

— Эх, журналисты! Обо всем на свете знаете только самую первую страницу. Много каким бизнесом сейчас куда выгоднее под черной крышей работать. Криминал с каждым днем умнее становится, простых быков, которые деньги ни за что берут, со через пару лет уже не останется. Теперь все стараются подражать солнцевским. Когда уже даже с точки зрения закона непонятно, что это, — еще бандосы или это уже такое элитное частное охранное агентство. Сейчас они уже не просто трясут бизнес. Они, наоборот, предлагают всякие услуги. А вот милиция предложить такие услуги не сможет. Ну скажи, разве я могу ларек конкурента поджечь?

— Ну зато ты можешь этот ларек щемить?

— Чем я его щемить буду? Я, конечно, штраф выписать могу. Всегда можно найти какое-то нарушение. Но поджечь-то намного надежнее. Всегда есть шанс, что сгорит все. А не только эти штрафы копеечные.

— Преимущества частников над государственной монополией. Все как нас в перестройку учили.

— Эх, Черский! В тебе погиб отличный замполит. Тебя бы бойцы по-настоящему слушали.

— Никакой агитации. Я просто читал в «Мегаполис-экспрессе», что совсем центровые органы тоже подтягиваются в плане услуг и конкурируют даже с солнцевскими. Недавно на Арбате перестрелка была. Милиция и ФСБ не поделили торговлю матрешками.

— Да я тоже в курсе, что в Москве весело жить. Не просто так именно там солнцевские начали действовать. Но ты сам в криминал почему-то не пошел.

— Как и ты.

— Но у милиции, как видишь, есть свои плюсы. Бесплатный проезд, хотя сейчас бесплатно ездят, а если и попадется контролер, то его всем автобусом бить будут. Еще на юриста будут учить за государственный счет, пускай и заочно. Опять же, бесплатные обеды в дружественных тошниловках.

— А из недостатков?

— Общественное презрение. И платят очень мало.

Черский посмотрел на сытое, совсем не возмущённое лицо бывшего однополчанина и подумал, что уж этот-то точно нашел, где замутить нетрудовые доходы.

— А все-таки, — он решил вернуться к тому, зачем пришел, — почему она умерла?

— А почему люди вообще умирают?

— Ну, в таком-то возрасте…

Милиционер поднял ладонь.

— Слушай! Если тебе интересно, занималась она проституцией или грабила ли тайком банки, — нет, ничего такого она не делала. Наоборот, это была очень целеустремленная девочка. Занималась бегом. Готовилась к международным соревнованиям.

— То есть искала для себя спортивные карьеры.

— Не знаю, могу знать, чего она искала. Может быть, искала себе хорошего заграничного мужа? Когда ездишь по всяким странам, это намного легче устроить. Ты даже не представляешь, как многие бабы падки на эту тему. Вроде и квартира здесь есть, и друзья. А все равно при первой возможности выскочит замуж за какого-нибудь пожилого немецкого фермера и будет с ним в навозе жить где-нибудь в районе южной Вестфалии, закупаться на распродажах и за коровами ухаживать. А родных будут уверять, что здесь, в Германии, просто люди лучше.

— Ну, эти всегда так говорят, когда похвастаться больше нечем.

— Кто знает, может, и вправду лучше? Помнишь, с кем в Афганистане приходилось работать?

— Как по мне, они были такие же люди, как и мы. Только очень бедные и без шанса хоть что-то улучшить. В Кабуле ты нигде не укроешься от несчастья, потому что Кабул — это и есть одно большое несчастье.

— Ну вот, мы тоже очень бедные. Так что понять можно. Наши люди сейчас сильно озлоблены.

— Я просто думаю, что если этот немецкий фермер был таким хорошим человеком, то непонятно, зачем он жену так далеко искать стал.

— Почаще спрашивай это у женщин.

— А что они ответят?

— Не знаю, но гарантирую — если будешь часто задавать такие вопросы, тебя рано или поздно хорошенько обматерят.

— Так что с девочкой-то случилось? — Черский помнил про основную тему. — Это могло быть что-то связанное с конкуренцией? Может, на чье-нибудь место в команде претендовала или еще что-нибудь?

— Ты думаешь, из-за такого будут убивать?

— Я думаю, в наше время могут убивать из-за чего угодно. Мне отец рассказывал, что после войны настолько тяжело было, что человека реально могли за пару ботинок убить. Если куда-то ехать приходилось, обязательно заточку с собой брали, чтобы хоть как-то защититься от попутчиков. Особенно опасно было, если ты не в армии и вписаться за тебя некому, кроме далекой советской власти. Это совсем недавно так было. Мы просто привыкли за годы советской власти, что может быть бедненько, но зато чистенько.

— Тогда скажу, чтобы ты отвязался: никто ее не убивал. Сама с этим справилась.

— Это что за способ самоубийства такой? Тренироваться, тренироваться и затренироваться насмерть? Я понимаю, затрахаться насмерть. Многие парни мечтают о такой смерти, но нужная женщина все никак не попадается…

— Не надо фантазии. Все очень просто. Я ее личные вещи описал. Я сказал родным, что даже вскрытие делать не надо, все и так ясно.

— Так что это было?

— Самоубийство по неосторожности. Если допускать такую формулировку, конечно же.

— Не понял. Наркотики, что ли?

— Если тебе надо объяснить дочке ее возраста или младше, что произошло, это будет действительно самое лучшее объяснение.

— Стой, подожди, я не понимаю. Это же спорт! Какие, к черту, наркотики?!

— Легальные, друг мой, легальные.

— Какой-нибудь сироп от кашля?

— Не совсем.

— А что еще такого может быть? Что люди спорта вообще употребляют? Им же за здоровьем следить надо!..

6. За кулисами профессионального спорта

Милиционер смотрел на Черского таким взглядом, словно перед ним сидел не бывший однополчанин, а ребенок, который только что выдал свою неразумность.

— Друган, похоже, что в своем понимании спорта на сто лет отстал. Это раньше, когда Олимпийские игры только-только возродили и там выдавали венки за поэзию, спорт, — это было про здоровье и про что-то такое. Сейчас у нас все намного проще. Сначала без шансов остались любители. Хочешь заниматься спортом — положи на него жизнь. Потом без шансов стали те, кто родился недостаточно мутантом. То есть нужно уже от природы быть жутко выносливым и со всякими особенностями строения в мышцах. Если на спорт бывают большие ставки — таких вычесывают из самых дальних стран мира. Вот и появляются бегуны-африканцы и футболисты-берберы. В той же Бразилии футбол — вообще единственная карьера для парней из трущоб. И сколько бы нам ни говорили, что любой человек может добиться всего, — все мы прекрасно понимаем, что это просто туфта из журнала «Америка». Вот, например, ты или я — люди еще не старые и физически вполне развитые. Достаточно развитые, чтобы нас в Афган отправить. Ну, даже если мы со всей этой прошлой подготовочкой вдруг вот с сегодняшнего дня будем хоть по восемь, даже по двенадцать часов в день тренироваться, хотя не очень понятно, на что нам тогда жить, — нам никогда не видать олимпийских медалей. Нам их только по телевизору покажут. Потому что современный спорт требует, чтобы человека совали туда с детства.

— Это-то понятно. Но если человек торчит — тогда вообще без шансов. Современная наркота вредит организму похлеще алкоголя и табака.

— Жизнь вообще вредит организму. От нее в конце умирают. Спорт давно уже не сила. Спорт — могила. Рекордсмен видит финишную прямую, а чуть погодя — уже реанимацию. Примерно лет десять назад даже врожденные качества перестали что-то гарантировать. Теперь нужен еще иммунитет, чтобы заживало на тебе как на кошке. Современный чемпион — это не просто тот, кто родился, кого нашли и кто ухитрился не заработать по дороге травму, после которой только физруком в школу или в бригаду рядовым громилой. Теперь во время тренировок нагрузки такие, что травма случается, так или иначе. Чего-то добиваются только те, кто после травмы смог оправиться и вернулся. Ну и немалый секрет, конечно, в том, что серьезные успехи в этой области возможны только за счет успехов химических наук.

— Ты про допинг, что ли?

— Можно называть это и так. Любые наркотические средства — тот же допинг, просто для тех, кто спортом не занимается, а оказался в немного другой жизненной ситуации.

— Получается, она занюхала какой-то допинг. И сердце не выдержало. Или не выдержало что-то другое…

— Я думаю, для ее родных это уже не важно. Но только не надо мне рассказывать про чистых спортсменов, которые получают честные медали. Таких не осталось, и даже в шахматах. В наше время спортивные успехи без допинга — это такая же фантастика, как если бы сборная Бразилии вдруг взялась за ум, напрягла все силы и как выиграла чемпионат мира по хоккею… Союз развалился, но даже это ни на что не повлияло. Все равно, вот увидишь, в этом году чемпионом мира по хоккею будут либо канадцы, либо русские, либо какие-нибудь скандинавы. Ну не может Италия или Бразилия стать чемпионом мира по хоккею! Как не может Зимбабве внезапно стать чемпионом мира по футболу. Даже если команда очень постарается.

— Ну, я помню, пару лет назад сборная Камеруна по футболу зажигала.

— Может, и зажигала, но далеко не дошла. Нет, конечно, бывает. Из какой-нибудь новой, молодой, новообразованной европейской демократии вроде нас кто-то внезапно вырывается вперед. Я в эту кухню обычно не лезу, но вот увидишь: почти всегда это означает, что какое-то новое вещество испытывали и старались сделать это без палева.

— Жестокий ты. А что за вещество-то было?

— Тебе какая разница? Хочешь рекорды ставить?

— Хочу объяснить племяннице, от чего стоит держаться подальше и что бывает с теми, кто не удержался.

— Ну купи какой-нибудь новый журнал молодежный с биографией всяких рок-звезд. У них вечно с этим проблемы. Это будет иметь больше авторитета. Я не называю конкретный журнал и доверяю твоему журналистскому вкусу. Да хоть «Музыкальное обозрение» — в ларьке недавно видел. Все-таки девочки-подростки редко следят за успехами молодежного спорта. Они больше по музыке, по кино.

— Так все-таки что за вещество было? Оно что, засекречено?

— Название тебе, скажем так, из новых.

— Опиат? Аптечное что-то?

— А почему не, например, галлюциноген?

— Не думаю, что от галлюциногенов повышаются спортивные показатели. Ну, может, только в шахматах.

— Точного названия у этой дряни пока нет, это чистая химия. В природе не встречается, его только синтезируют. В лучшая традиция нашего веселого доктора Шульгина. Кайф, я слышал, настолько специфический, что его можно сказать и нет. Но выносливость повышает. Поэтому таких смертей в большом спорте будет все больше и больше…

— Слушай, мне нужны подробности. Это может быть очень важным.

— Статью хочешь написать? Прорекламировать?

— Хочу хоть что-нибудь сделать.

— Слушай, друг! А тебе эту вещь в рот не запихивают? Нет. Вот и не надо туда копать. Предупреди тех немногих детей, что тебя уважают, и дело с концом.

— Ну где-то же она его достала.

— Это ее проблемы, которые закончились вместе с её жизнью. Даже ее родители не хотят, чтобы кто-то в эту сторону копал. Ну достала — и что?

— Я думаю, это должно быть интересно в первую очередь тебе.

— А мне зачем таким интересоваться? Я только беленькой догоняюсь.

— Можно получить неплохую палку.

— Нам обычных преступлений хватает. И единственное, что я смогу найти, если начну серьезно это копать, это проблемы на мою задницу.

— А что там такого? Ты исполняешь служебные обязанности. Появился новый наркотик, ты пытаешься выяснить, откуда он берется, кто-то завозит его через таможню. Ты представляешь, как это можно раскрутить?

— Я больше чем уверен, что таможня тут вообще ни при чем.

— Но откуда же он берется.

— Вот, Черский, когда ты задаешь такие вопросы, сразу становится ясно, что ты журналист и ничего серьезного по теме не понимаешь. Берется он из лаборатории. Это что — куст коки или опиумный мак, который в наших широтах не растет совсем?

— Ну, конопля — это вообще сорняк.

— Вот именно. А специалисты по химии в наших краях тоже водятся. И производит их само государство, например химическими олимпиадами. Никто его никуда не завозит. Его прям здесь делают из чего-то легального. Новая тема в наркобизнесе. Судя по всему, именно она и вытеснит со временем всю эту древнюю растительную тему, которую человечество долбило, будем честны, большую часть своей истории — и каким-то чудом выжило.

— Ну все равно этот наркотик кто-то делает. Кокаин и оператор тоже производить надо. И я много раз слышал о проблемах после того, как на дачном участке якобы конопля сама выросла. За производством наркотика всегда кто-то стоит.

— Все-таки, друган, зря ты в милиции не послужил. Пообтерся бы годик и свалил бы потом с облегчением в свою журналистику. Может быть, статьи не лучше стал писать, но хотя бы начал понимать некоторые особенности, так сказать, практики законоприменения.

— А что тут непонятного? Смерть — она и есть смерть. Раз девочка где-то эту дрянь достала, значит, кто-то это сделал и ей продал. Потом она умерла. По-твоему, это нормально?

— По-моему, подростки вообще часто умирают по собственной глупости.

— Она еще вчера была ребенком.

— Я тоже когда-то им был.

— Разве не для того поставлен, чтобы защищать хотя бы детей?

— Слушай, ну ты же понимаешь, что дети и подростки вообще по-другому, чем взрослые, устроены. Не просто так педиатров отдельно от других врачей учат с самого первого курса. Да, может быть, у нее организм не выдержит, а взрослый просто будет цивилизованно гнить несколько лет, пока окончательно не загнется. Но я-то что с этим сделаю? Я ей эту дрянь в рот не пихал.

— Но неужели не интересно взять за шиворот того, кто ей это продал?

— И за что я его возьму? Он скажет, что она просила вещество, не говорила зачем. Да, без рецепта врача. Но он же не аптекарь и не провизор, чтобы все это проверять. Может, ей для химических опытов был надо или чтобы руки натирать вместо талька? А тот, кто это сделал, — он вообще в продажах не участвует. А сидит на квартире или, скорее, в коттедже за городом и варит-варит-варит…

— Я думаю, ты прекрасно понимаешь, что, когда берут наркоторговца, все эти отмазки никогда не работают.

— А вдруг он действительно не знал, что это было. А вдруг он действительно думал, что эффект будет как для взрослых, а взрослых это только тонизирует? Будешь еще кока-колу запрещать?

— Но есть же закон! Разве закон не требует смотреть на суть, а не на оправдание?

— Вот с законом-то ты, дружище, и не в ладу. Ты же понимаешь, что все органы работают по закону — точно так же, как в армии все по уставу? Да, в армии маразма много. Но если не будет этого маразм, будет бардак. Ну так и здесь. Ты требуешь наказать человека, но сам не знаешь за что.

— Он преступник. И тот, кто это вещество делает, — тоже преступник. Для этого у нас есть статья в Уголовном кодексе.

— Преступником кого-то признает только суд. А до этого человек — подозреваемый, подследственный, задержанный, но еще не преступник. Так говорит закон, на который ты только что ссылался.

— А если с поличным взяли — разве не преступник?

— Если с поличным взяли — значит, злодей. А преступником может признать только суд.

— И что же мешает довести тебе этих злодеев до суда?

— Закон. Тот самый закон, на который ты только что ссылался.

— По закону нельзя торговать только наркотическими веществами.

— Если сажать за вообще любое вещество, которым можно мозги убивать, то придется все автозаправки закрывать — там бензин. Ну и, разумеется, все хозяйственные магазины — там клей.

— Но при этом нельзя же героином в открытую торговать и говорить, что это средство от кашля!

— Нельзя, потому что героин — в списке запрещенных веществ. А вещества, которое тебя почему-то интересует, в этом списке нет. И не скоро оно там появится.

— Я, конечно, не много могу. Я могу только шум немножко поднять. Но, слушай, сейчас сам знаешь, что у нас во власти творится. Вдруг какой-нибудь, например, молодой политик захочет сделать на этом карьеру в запрете особо опасного вещества. Я думаю.

— Правильно говорить: я фантазирую.

— Почему ты думаешь, что это не сработает?

— Потому что молодому политику будет проще заработать на какой-нибудь рекламе и получать деньги как раз от тех, кто эту дрянь производит. Вот в такое я поверю. Но даже если у кого-то из тех, кто может такое устроить, действительно ребенок чем-то таким закинулся и его не успеют откачать — ничего это не поменяют. Это же химия! Сделай другое вещество, которое отличается от этого на какие-нибудь полторы молекулы. И будут его продавать.

— Ну, можно будет задерживать до выяснения экспертизой, есть там эта половина молекулы или как обычно.

— Можно немножко покрутить и сделать его просто другого цвета. Смешать с красителем в крайнем случае. Конечно, краситель может попасться ядовитым, но этот яд едва ли будет ядовитей того, с чем его смешивают. С этим Европа ничего сделать не может, куда уж нам. Ты можешь это сам не употреблять, друган. Но глобально ничего уже не сделаешь. Лет еще через десять это признают все: война с наркотиками уже проиграна. Конечно, еще какое-то время будут рыпаться, будут воевать. Но это ничего не поменяет. Примерно как Гитлер еще какое-то время воевал после Курской дуги, хотя даже сам прекрасно понимал, чем все закончится.

— Стой, подожди, но можно же просто по факту эффекта их запрещать? Все вещества, которые имеют определенный эффект. Прописать это прямо в законе. Я не верю, что об этом никто не догадается.

— Прописывай что угодно, результат будет ноль. Ты реанимацию и хирургов без анестезии оставишь, только и всего. Откуда, ты думаешь, вообще все эти лекарственные наркотики пришли? Не из каких-то подпольных лабораторий. Пришли они из наших доблестных больничек, из фармакологии. Из реанимации и хирургии.

— Одно и то же — лекарство или яд, в зависимости от дозы.

— Именно так. Хорошо сказал.

— Это не я, это Парацельс.

— Ну вот, можешь теперь быть уверенным: парацельс пошел. Веселый профессор Саша Шульгин думал расширить мышление, а в итоге расширил кое-что другое. И оттуда полилось такое, что вовек не расхлебать. Кто же знал, что одурманивающие штуки можно будет слепить так же легко, как он лепил психоделики. И даже еще проще, потому что здоровье конечного потребителя не имеет значения.

— Ну так можно вот по эффекту и запретить. А все остальное — строго по рецепту.

— Так героин уже по рецепту. А героиновых торчков все больше, хоть он и дорогой и хоть всем известно, чем героинщик рано или поздно заканчивает. Всегда найдутся те, кто будет перепродавать. Всегда найдутся добрые доктора, которые будут выписывать рецепты собрату по несчастью за мелкий прайс. Ну и, конечно же, всегда будут ребята, которые будут колдовать у себя на кухне, создавая новые интересные сочетания, которых еще ни в одном списке нет, и эффект от них на самом деле знает один только дьявол. Человечеству останется только с этим смириться, и никакая граница это не остановит. Дело даже не в том, что кого-то будут подкупать. Таможенники, наоборот, в пролете. Весь великолепный заработок будет пролетать мимо их карманов, потому что уже сейчас новые вещества придумывают быстрее, чем успевают обучить собак их вынюхивать, и придумывают тесты, чтобы их определить. А наши дети просто будут выбирать подходящее вещество, которое будет лучше подходить к их взгляду на мир. Конечно, многие из этих веществ будут довольно жесткими. Но в молодости ты и так не против умереть молодым. Поэтому я и сказал: смерть по неосторожности.

— Неужели вообще ничего сделать нельзя?

— Можно что-то сделать в твоей голове. Чтобы она поняла наконец-то, что ничего ты тут уже не изменишь. Вот подумай сам: алкоголь. От него и похмелье, и зависимость, и неадекватное поведение, и по вкусу, скажем прямо, так себе. Если бы он появился сейчас, то и всякие врачи из обычной нарколожки, и учителя из обычной элитной гимназии, куда за большие деньги можно сдать ваше дитя, чтобы с ним точно никаких наркотиков не случилось, подняли бы тревогу. Сами бы киряли, но били бы тревогу. Потому что алкоголь — это тоже превосходное наркотическое вещество. Одно из сильнейших.

— Ну а человечество к нему привыкло.

— И к химии привыкнет, если ядерной войны не случится.

— Но девочка умерла.

— Ты так волнуешься за нашу олимпийскую сборную?

— Я за наших девочек волнуюсь.

— А у меня батя почти на моих глазах спился. Когда уезжал — просто бухал сильно, а когда из Афгана вернулся, уже закопали. Его обычное бухло убило, полностью легальное! Целые батареи в магазинах стоят! Давай и это все запретим, как наш минеральный секретарь попытался.

— А все-таки — где его продают?

— Ты все-таки решил сам попробовать? Получается, случай девочки даже тебя ничему не научил.

— Просто для информации. Я журналист, мне иногда нужно изображать осведомленность…

«Интересно, откуда у меня такая страсть к этому мутному делу», — подумал Черский. Это точно не общественное мнение давит. Казалось бы, все и так знают, что журналисты мало получают и много пьют. И еще что они продажны и лицемерны. Вторая древнейшая профессия после первой. Хотя, если хорошенько подумать, продажную любовь назвал первой древнейшей только журналист Киплинг.

Если смотреть на вопрос исторически, то первой профессией будет скорее садоводство. Потому что насадил Господь Бог рай в Эдеме на востоке.

С другой стороны, первый садовод был не совсем человеком. Если говорить о первой человеческой профессии, то это, конечно, земледелие. Потому что, когда Адама изгнали из рая, он был вынужден обрабатывать землю и полоть сорняки.

С третьей стороны, даже род занятий Адама был вынужденной мерой. И если считать настоящей профессией то занятие, которое человек выбрал сознательно и достиг в нем успеха, то первой профессией будет, очевидно, военное дело.

Оно возникло в тот день, когда Каин убил своего брата Авеля.

А когда же возникло правосудие и наказание виновного? Между прочим, первый и последний Судия тоже не человек…

7. Экспресс-сервис

— Зачем тебе это? — вырвал его из мыслей голос бывшего сослуживца. — Хочешь тоже попробовать? Думаешь, куда-нибудь добежать?

— Профессиональный интерес. Так что это такое? Кокаин?

— А почему это сразу кокаин?

— Потому что в советское время его не было. А теперь я уже в столичных журналах пару раз встречал байки про какие-то удивительные страны, где алкоголь запрещен, а вот кокаин нет, потому что он якобы способствует развитию творческих способностей. Не знаю, где эти страны могут быть расположены, но догадываюсь, кто такие публикации заказывает.

— Ну, это тебе как работнику журналистики виднее, какой журнал под кем ходит. Возможно, что и правда наши барыги решили вложиться и в прессу. А почему нет? В столице всегда есть деньги. Столица — это в принципе такой город, в котором находятся деньги на что угодно.

— Возможно, потому что их там печатают.

— Ну, ты правильно определил, что все дело в деньгах. В Союзе кокаина не было не потому, что на него не было спроса, а на анашу из Чуйской долины и всякий мак просто был. Колеса, опять же, всякие таблетки не от того… А вот кокаиновый куст у нас не растет. Даже в Средней Азии не получается его вырастить. Его нужно покупать у дружественных латиноамериканских партизан за валюту. А где ж простому человеку в Союзе валюту было взять. Даже чеки магазина «Березка», если помнишь, были не совсем валютой. Не продавали нам кокаин, вот его и не было. Сейчас, конечно, везут, но немного.

— Вот это уже интересно. А почему немного? Бомонд еще не распробовал?

— Жидкий у нас бомонд пока еще. Денег толком ни у кого нет. Есть кто-то побогаче, есть кто-то победнее. Когда люди ничего вкуснее томатной пасты не пробовали, им особо много порошка не продашь. Хотя, конечно, перспектива у кокса в наших широтах есть. Ведь это как созвучная ему кола — вкус победы, свободы и прочей Калифорнии. Если конопля у нас из какой-нибудь Чуйской долины, а хмурый — из так знакомого нам теперь уже до гробовой доски Афганистана, где недобитые преемники проклятого коммунистического режима удерживают сейчас, насколько я слышал, только Кабул да окрестности, то с кокаином все иначе. Он даже не пачкается об немытую Россию. В нашу страну его везут через Прибалтику, потому что по морю очень удобно из Колумбии до Гвинеи-Бисау перекидывать. Там на островах архипелага сортировочка — и фрахтовым методом прямиком в Европу. Прямо в нос благодарному потребителю.

— Так это был все-таки кокаин?

— Да какой кокаин, успокойся. Химическое было что-то. Из нового. Даже названия пока нет, чтобы все узнавали.

— То есть уже продают, но еще пока не рекламируют.

— А мне откуда знать?

— Когда ты с ним работаешь, узнаешь много вещей?

— А не успел узнать, случайно, откуда это везут?

— Ты опять все усложняешь. Тут все намного проще. Ниоткуда это они везут, они это прямо здесь, на месте делают. Это единственный вид отечественного производства, который после Союза не только не закрылся, но еще и превосходно окупается.

— Почему ты так уверен? Лично видел, как это варят?

— О, дружище, я такого на себя не беру. У нас же формально еще что-то работает, какие-то оперативно-разыскные мероприятия проводятся. Мне конкретно этих хомяков, которые сидят и что-то синтезируют, даже издалека никогда не покажут. Ты же понимаешь, какая это палка в отчете здоровенная получится, если такого задержать? За такого и деньги дадут, и даже со временем звание повысить могут. Выгоднее только убийцу поймать.

— Получается, ты занят охотой на убийц?

— Да если бы! Гады все-таки эти маньяки. Похоже, что у нас прям сейчас ни одного нет. То есть, конечно, люди пропадают, их находят иногда убитыми, иногда с особой жестокостью. Но это неизменная унылая бытовуха, и обычно тот, кто это сделал, дрыхнет рядом пьяный в хлам. Не видать нынче маньяков. Такие они гады, что даже обходят они нашу область, как раз сейчас, когда мы в них особенно нуждаемся. Ты же представляешь, как можно прославиться, если маньяка возьмешь? Нас даже по телевизору покажут. Его, конечно, будут показывать больше. За большие заслуги — больше экранного времени. Но все равно приятно.

— Откуда тогда такие хорошие познания о новых нелегальных веществах?

— Ну ты же не забывай, кто наша основная клиентура. Лаборатории — да, хорошо прячут. Но про притоны-то все знают.

— Я не знаю.

— Потому что сам не употребляешь, вот и не знаешь. А если бы не бухал, а долбил, то очень скоро бы выяснил, где можно достать.

— В клубах, что ли?

— Сразу видно, по клубам ты не ходишь. В клубах обычно пушеры крутятся. А притон — это место, куда можно зайти и раскумариться. В подъезде разве ширнешься нормально? Люди мимо ходят, милицию могут вызвать. Эта милиция, правда, редко когда приезжает…

— А можешь пояснить мне, как человеку от этого далекому, как эти притоны вообще выглядят? Я, конечно, помню эти афганские шалманы, которые индусы содержат. Ну у нас в городе ничего похожего нет. У нас только уцелевшие от советского времени кафетерии, где кормят невкусно и дорого.

— Эх ты, деревня! Притон — это просто квартира. Стандартная квартира в стандартном многоэтажном доме. Проживают там социально неблагополучные люди. И другие социально неблагополучные люди заглядывают туда, чтобы раскумариться. Иногда ее снимают без какого-то договора, просто отдают деньги. Иногда это чья-то квартира, и там где-то есть даже забитая старушка, чей сынуленька вот все это устроил. Старушка все понимает, но что она ему сделает? Она уже в таком возрасте, когда человек не может сделать обычно вообще ничего.

— И как ты выявляешь такие квартиры?

— Что выявлять? Ее найти как раз не проблема. В скорой помощи все такие квартиры известны. Потому что их что-то часто вызывают для тех, кто откемарился. Соседи видят, что какие-то нарколыги постоянно по подъезду в эту квартиру шастают, причем каждый день разные.

— Ну, участковые вроде есть. Или уже нет?

— Звонят эти соседи участковому. Участковый приходит к дверям нехорошей квартиры, звонит туда, спрашивает, что происходит? А ему из-за открытой двери сообщают, куда он может идти. Он постоит перед дверью, позвонит так пару раз, а потом просто перестает приезжать на вызовы. Один хрен у него ордера нет, а даже если бы и был — без выбивания двери его в притон не пропустят.

— Так, а что мешает получить ордер?

— Главным образом то, что у нас даже по штату два-три милиционера на средний городской район. Если он будет по каждому вызову ордера требовать, то когда же он патрулировать будет, следственные действия выполнять, отчеты писать, в конце концов. И ты же не забывай, что у нас даже сейчас вечный недобор в органы. Висят объявления, обещают государственную службу и помощь при получении высшего юридического образования. Но люди без образования предпочитают почему-то заниматься криминалом.

— Подскажешь адресок такой квартиры?

— Ищешь места, чтобы догнаться?

— Хочу знать места, от которых лучше держаться подальше.

— Ну, например, Халтурина, пятнадцать, квартира двадцать. Самый центр, очень удобно. Но ничего особенного там нет. Даже в одном подъезде с такой жить может быть сравнительно безопасно. Эти притоны — от них своя польза. Теперь хоть по подъездам стали ширяться меньше, можно детей спокойно в школу отпускать.

А ведь Черский знал этот дом. Очень стандартный, без малейших излишеств, из унылого серого силикатного кирпича с залихватски закрученными козырьками подъездов. Эта многоэтажка ничем особо не отличалась от домов по соседству, которые строили по тому же проекту, а по городу таких наберется с несколько десятков.

И в каждой может быть притон. Вот так-то…

— Это почти центр города, — только и смог сказать он.

— Других даже в центре нашего городишки не бывает. Какой город, такие и пороки.

— Я живу примерно в одном квартале от этого места.

— Вот видишь — шаговая доступность. Даже ехать никуда не надо. Скоро доставку откроют, будем шикарно вмазываться прямо по месту жительства.

— А что, за накрытие притона вообще никакой премии не положено?

— Ну, за накрытие некоторых притонов можно огрести проблему. Я слышал, в столице есть довольно дорогие и обычно совмещенные с борделями. Такие роскошные квартиры в центре по четыре-шесть комнат, где все первосортное, даже кокс. Ну и девки, само собой. Если поплохеет, клиента оттаскивают в ванную, могут даже лекарства какие-нибудь дать. В таких местах люди отдыхают серьезно. Помню, месяца три назад на Крувине такой накрыли. И он был настолько дорогой, что никто, разумеется, даже в КПЗ до утра не досидел. Но обычно это все сильно проще. Квартира загажена, хозяин гниет, посетители со временем становятся очень похожими на хозяина.

— То есть ты из принципа ездишь только на закрытие роскошных притонов?

— А кто же меня в них позовет? Если они есть в нашем городе, то я про них ничего не слышал.

— Но про обычные-то знаешь?

— Я на задержания в притоны вообще стараюсь не ездить. Грустно от этого зрелища. Хозяйка в лучшем случае старая бабушка, даже если это не очень нравится. Сделать она все равно ничего не может. А что она сделает внуку?

— Откроет дверь участковому.

— Так участковый тоже ничего сделать не может. А бабку потом изобьют. Старательно так изобьют, умело: чтобы вроде и не насмерть, а дверь открывать больше не захотела. Или не смогла… Ты пойми, дорогой притон накрывать вообще бессмысленно. Обычно можно просто на владельца надавить, потому что там обычно есть какие-то вещества, можно найти вес. А потом этот вес куда-то очень быстро девается.

— А что, если новый кто на вызов приедет и просто не поймет намека. Упрется, так сказать, рогом?

— Ничего страшного хозяину не грозит. Содержание притона у нас по УК до четырех лет, и дело, скорее всего, развалится еще на этапе следствия. А факт изготовления и сбыта — ты вообще как докажешь?

— Печально все это. Преступление прямо под твоим носом, а ты даже войти не можешь.

— Ну почему не можешь? Я иногда вхожу. Смотрю, чтобы там было нормально.

— Ничего себе. И тебя пускают?

— Они не хотят, чтобы я их с сексом принял. Захожу, проверяю, чтобы был порядок, чтобы детей-подростков не увлекали, потому что там все равно народ конченый. Или думаешь, если я всех их закрою вместе с бабушкой, клиентура встанет на путь исправления? Да и ничего подобного! Нарик нарика видит издалека. Просто рано или поздно заведется на районе другой притон, про который мы уже не будем знать. И очень может быть, что там все будет еще хуже прежнего.

— И сколько они тебе башляют за то, чтобы ты заходил и уходил с миром?

— А с чего ты взял, что они мне башляют? Статью про меня написать хочешь?

— Просто поинтересовался, какие сейчас расценки.

Бывший сослуживец сощурил глаза.

— Слушай, Черский, — заговорил он уже чуть другим тоном, — я в курсе, что ты человек законопослушный. Но ты человек еще и вдумчивый. Вот и давай посмотрим даже по моей должностной инструкции. Среди прочего в мои обязанности входит вербовка осведомителей и агентов среди уголовного элемента. Потому что где-то же информацию получать надо! Случилось, к примеру, ограбление или убийство. Как ты думаешь, мы информацию из воздуха берем? Нет, просто начинаем проверять тех, кто таким промышляет. Откуда я вот просто так навербую себе осведомителей? Из бригады какой-нибудь? Со мной там даже разговаривать не будут. Ты для них мент поганый и к тому же лох, который не нашел в новых условиях правильного движения и вместо того, чтобы бабло зашибать, мешает это делать другим. Поэтому приходится брать на сотрудничество этих вот других. Тех, к кому эти ребята так или иначе обращаются, когда начинают прогуливать нечестно нажитое. Кто главные осведомители всегда? Барыги и сутенеры! Закрыть их в случае чего легко. А еще можно закрыть глаза на то, что они делают, и попросить об ответной услуге. Что мы и делаем, так и работаем. А потом на общем совещании выясняем, кого можно закрывать, а кого не надо трогать, потому что он мой осведомитель, он нам палки приносит. Это же сложная система. Это тебе не лось чихнул!

— То есть милиция у нас теперь, получается, для наркобизнеса та же самая крыша, только с фуражками.

— А что это еще такое, как не крыша? Платят нам немного, зато много чего дают бесплатно. Юридическое образование я захожу иногда послушать. На лекциях так и говорят, что древние князья — они, по сути, и были такими крышевателями. Получали со всяких древлян меха и мед за то, что никакие хазары не посмели бы на них наехать. Называется по науке: теория стационарного бандита.

— Меня не оставляет чувство, что криминал сильно поумнел за последнее время.

— Скорее ряды расширились. Если раньше были нужны только два-три подельника, теперь уже и бухгалтер нужен, который доход отмоет, и просто быки, чтобы вопросы решать.

— На оружие большой спрос?

— Само собой. А значит, нужны инструкторы. Это в советское время уважаемыми людьми были карманники, каталы и прочие медвежатники. Представители, так сказать, криминальной аристократии.

— А в наше время кто?

— Ты же сам видишь, граница очень зыбкая. Автомастерская перекрашивает машины, перебивает номера, убирает следы от пуль, и самое главное — не задает вопросов. Как, по-твоему, криминал или нет?

— А у нас даже реклама такая в газете была. Автосалон «Капоне». «В салоне кровь отпылесосим, чей труп в багажнике — не спросим!»

— Вот видишь, и они сами это понимают.

— Ну, сложно сказать. Есть же статья о недонесении, по которой Гумилева расстреляли.

— Недонесение — это если точно знал, а не просто не спрашивал. Вот другой пример, более явный. К хирургу привозят человека со сложным ножевым. Он обязан сначала оперировать или сначала сообщить? Что про это говорится в клятве гиппопотама?

— Гиппократа, — поправил его Черский.

— Ну вот, тем более.

— По идее, должен сообщить после того, как зашил.

— А как же «не навреди»? Кажется, такое тоже в той клятве было.

— Там даже про аборты, я читал, что-то было. Но не потому, что древние греки были за жизнь для всех любой ценой. Просто абортами другие занимались, не врачи.

— А в наше время, получается, много кто думает, что законами кто-то другой занимается. И что милиция от всего защищать их должна.

— А кому же еще защищать всех тех, кто не может позволить себе личную охрану…

— Вот тебе пример получше. Работает себе бухгалтер, оптимизирует налоги. В том смысле, что уходит от них любыми способами. Работает на бандосов. А если его взять — он только руками разведет? Он же не знал, что они бандосы. В следующих условиях как вообще отличить?

— Ну, по Уголовному кодексу.

— Так, не замай! Кто и что по Уголовному кодексу сделал или не сделал — не ему решать. И тем более не тебе. А суду. Пока не осужден — не виновен.

— Чтобы получить право решать, мне обязательно нужно надевать погоны с фуражкой?

— И не мне это решать, — очень серьезно продолжил бывший сослуживец. — Не надо с этим играть. Хотя бы с этим не надо играть! Нарушил человек закон или не нарушил — решает не он сам и тем более не его бухгалтер. Не решают это и вы, журналисты. Не решаю это и я, и кто-то другой из милиции. И не следователь решает, и даже не прокурор. Это может решить только суд. Какой бы он ни был — тупой, продажный, пристрастный. Но это решает суд. Есть такие правила. Одно из немногих правил, за которые мы все еще держимся.

— Ладно, проехали.

Но милиционер не мог уже остановиться.

— У нас же, прости Господи, не тридцать седьмой. Мы не можем просто судить человека особой тройкой с позиции революционного гуманизма, а потом еще по спискам расстреливать. Вот я знаю, где, допустим, что живет по такому-то адресу гражданин Чачапуридзе, который отбывал за ограбления и был коронован вором в законе. И за какие-то деньги он еще при советской власти открыл кооперативный ресторан «Фаэтон». Его заведение часто посещают недавно вышедшие на свободу, а также другие люди, предположительно связанные с криминалом и ведущие криминальный образ жизни. Вот что, скажи, я с ним сделаю? Приду и за жабры его возьму. А он — в присутствии адвоката, разумеется, а у них есть деньги на хороших адвокатов — будет при мне же слезы лить: пожалейте старика, я свое отсидел, я исправился, я предпринимательством занимаюсь, обществу пользу приношу. Приходят ли ко мне бывшие воры? Да, приходят: они мои друзья, и моя дверь для них всегда открыта. Так устроены грузинские обычаи гостеприимства. С какой целью они ко мне заглядывают? Ну так им совет нужен, в жизни какое-то новое направление. Я же сам из таких, поэтому понимаю, сочувствую, могу наставить на правильный путь. Может, даже с работой иногда помогаю. Вы же знаете, как трудно в нашей стране человеку, даже просто судимому? Это клеймо на всю жизнь. А ведь если такой человек не найдет себя в жизни, не придумает, как на питание заработать, — он снова преступления совершать начнет, чтобы обратно в тюрьму попасть. Там хотя бы кормят бесплатно. А вам разве нужен рост преступности в вашем прекрасном городе? Вам же, наоборот, легче будет, если все эти выпускники тюремных академий куда-то втихую пристроятся и не будут отсвечивать.

— Ну или подсядут на что-нибудь потяжелее и сторчатся за полгода.

— Это нас тоже вполне устраивает.

— Стой, подожди, — встрепенулся Черский. — Насколько это вообще обычное дело — что бандиты своих куда-то пристраивают?

— Самое обыкновенное. Бригады потому страха и не знают, что им прекрасно известно — братва впишется. Это раньше у вора не было ни дома, ни жены. А сейчас потому и стремятся в воры, чтобы и все было, и за это ничего не было. Даже если и возьмут такого деятеля, то в лучшем случае за тяжкие телесные. Да и то если не получится замять. На суде будет лучший адвокат — не просто так они сейчас как тараканы плодятся. А даже если и заедет такой деятель на зону — будут ему там лучшие условия. Грев с воли золотой идти будет, а другие зэки будут смотреть уважительно. Потому с какими-нибудь центровыми или универсамовскими никто не хочет проблем даже на воле. Наконец, выйдет довольно быстро, особенно если первоход, — и тут же куда-то пристраивается. Чтобы никто не мог доказать, что вернулся он, скорее всего, к прежним занятиям.

— Если его бригада еще существует.

— Этого обещать никто не может. Все люди смертны.

— То есть получается, если человек ходит и работу ищет, то вписаться за него некому?

— Ну да. Такое — не для тех, кто связан с криминалом. Такое для тех, кто становится его жертвами.

— А про этих, скинхедов, что скажешь? Этих, молодых, которые вроде как за нацию и расу.

Милиционер вдруг умолк. Он повернулся к Черскому и долго смотрел на него тяжелым, пристальным взглядом. А потом не удержался и прыснул от смеха.

— Друган, ты что, со школьницей замутил? Или в детство впадать начал?

— Воспитываю я школьницу. Вот и слышу всякое.

— Ну тебе впору к ней самой в ученики идти. Друг, ну ты мозгой пошевели. Какие скинхеды, что они вообще могут? Сейчас другая эпоха и весь движ другой. Ты бы меня еще рэперами пугал, типа они реально все поголовно крутые гангста и, может быть, даже черные. И еще у них этот… боевой брейк-данс!

— Просто среди молодежи слухи ходят. Ну и политики, говорят, собираются их использовать.

— Ну вот это показывает, сколько ума у теперешних политиков. Еще меньше, чем у молодежи. Скинхеды, металлисты… Да обычный гопник из ближайшей полудеревни куда опасней! У него голова всякой херней не забита, он только одно и усвоил — лохов надо гнобить и насилием можно добиться всего. И добивается. И это еще теперешние, которые похитрее стали. Мы ж еще с тобой застали, как за честь района толпой кирпичами и арматурой махались, а в чужой двор зайти было опасно для жизни. Я даже успел поучаствовать, про тебя не знаю. Помнишь, Кукино против Пановичей махались на пустыре, где теперь вещевой рынок? Сейчас этого уже нет, и дети даже не верят, что такое было.

Черский помнил.

8. Низвергнутые в царство Аида

В редакции его поджидал сюрприз.

Нет, улица Бабеля не изменилась. И сам дом был на месте, и возле входа не околачивалось никаких отвергнутых журналистов.

А вот в крошечном фойе, точнее, просто небольшой комнатке, куда посетитель попадал после того, как переступал за порог, кое-что поменялось.

Сколько он cебя помнил — там стояло деревянное кресло, похожее на скамейку с бульвара имени Гоголя, только чуть-чуть более узкую. По идее, там должен был сидеть вахтер, но средств на вахтера не было, как не было в нем и смысла. Сотрудники тоже в вестибюле обычно не задерживались, так что кресло просто стояло пустым. Иногда на него присаживался кто-то из сотрудников, закуривал, а потом замечал мигающий над головой красный светодиодик пожарной сигнализации и, спохватившись все-таки, выбегал на улицу.

Так вот, сегодня это место оказалось занято. Там сидел какой-то мрачного вида пролетарий в серой кепке и засаленных штанах.

Сколько лет пролетарию, было не ясно. Может быть, сорок, а может, и под шестьдесят. Одно ясно: образ жизни этого типа явно не способствовал долголетию.

При виде Черского он поднялся и с хозяйским видом подошел к журналисту.

— У нас что-то случилось? — поинтересовался Черский.

— Карманы проверить надо, — сурово произнес пролетарий.

— Отчего такая проверка?

— Так охрану поставили.

— А вы, получается, и есть эта охрана?

— Ты угадал, — ответил пролетарий. — А теперь показывай карманы!

Черский не стал возражать. Он прекрасно знал, что в карманах нет ничего подозрительного. Конечно, можно было упирать на то, что он сотрудник, и размахивать удостоверением. Но журналист и так прекрасно знал, что спорить с вахтерами и лицами, к к ним приравненными, совершенно бесполезно. Могло и до драки дойти.

В принципе, Черский, наверное, смог бы навалять этому деятелю. Но как раз драки сейчас ему и не хотелось. Да и толку от этого не будет. Раз этот хмырь здесь сидит, значит, редактор точно в курсе…

Кстати, надо спросить у редактора, что случилось.

* * *

В главной комнате все было по-прежнему. И хотелось верить, что того хмыря на первом этаже поставили для того, чтобы все здесь по-прежнему и оставалось.

Когда Черский все-таки заглянул к Лобановичу, тот сидел, по-прежнему окруженный так и не разобранными громадами печатных материалов, и, словно в знак протеста, читал какую-то книжку.

В газете такое случается.

— А по какому поводу охрана? — осведомился Черский. — Есть угроза, что непринятые кандидаты в сотрудники возьмут редакцию штурмом? Или напечатают наш адрес с ругательным комментарием в очередном своем помойном листке тиражом в десять с половиной экземпляров.

Лобанович отложил книгу. Морщины разгладились, но смотрел он по-прежнему мрачно.

— Этот дурень нам не опасен, — со знанием дела произнес он, — в этом плане можешь ничего не опасаться. Смело ходи мимо него по улицам. Можешь даже на него плюнуть, я разрешаю.

— Думаете, у него есть связи этих, как он там написал, «скинхедов»?

— Я задал пару вопросов знающему человеку, — ответил редактор, — Ефим Соломонович говорит, что это полный фуфел. Если бы у него были какие-то связи, он бы и к нам не ходил, и прошлого своего не скрывал. В наше время за сильным человеком всегда стоит уважаемая бригада. Именно в бригадах сейчас сила, ты сам понимаешь, а не в каких-нибудь там скинхедах. Человек, который на что-то годится, просто не будет скрывать своего прошлого.

—-Такой, пожалуй, даже работу искать не будет, — предположил Черский.

— Все верно. Такой, даже если его все-таки закрывают, после выхода просто связывается со своими братанами, и они его куда-то пристраивают. Охранником каким-нибудь, барменом… Такие профессии, которые образования не требуют, но где надо иногда по морде бить. Теперь уже такие группировки силу набирают, которые не просто грабят, но еще и всякие услуги оказывают.

Черский неплохо помнил Ефима Соломоновича Горелика. Это был благообразный дедушка, лысый и в тяжелых старомодных роговых очках. Очень мягкий, все время спокойный, похожий на профессора из местного педвуза или на знаменитого столичного дирижера. Если увидишь этого степенного старика — то и не подумаешь, что это из последних евреев, которого еще в начале 80-х Мойша Резник короновал вором в законе.

Газета ему формально не принадлежала, и Ефим Соломонович никак не вмешивался в ее дела. При этом на всякий случай про него было приказано в статьях не упоминать. Он просто дружил с редакцией. Сейчас, в начале 90-х, бизнес без этого был вообще невозможен. Любой бизнес дружил с кем-то из мира криминала, и дело не обязательно было в крышевании: просто иногда надо позвонить, посоветоваться. В новых условиях без таких советов все равно что без компьютера. Один раз не разберешься, сделаешь какую-то глупость — и от бизнеса ничего не останется.

И вообще, граница между деятелем криминального мира и решительным бизнесменом, который просто круто ведёт дела, уже тогда была очень зыбкой.

Разумеется, и его сестра, и ее муж тоже были вынуждены общаться с кем-то из этих теневых королей. Черский никогда не интересовался, с кем именно. Он прекрасно понимал, что для них такая тема будет неприятна.

Ефим Соломонович, как и подобает аристократу преступного мира, не пачкал руки убийствами и грабежами, а предпочитал интеллектуальный труд. Начинал как профессиональный игрок-катала. Со временем сообразил, что на контрабанде и перекупах можно сделать больше. Разумеется, советская власть пару раз сажала его за спекуляции, но от тяги к прибыли отучить не могла.

Машинисты польских тепловозов, что ошивались на толкучке под водонапорной башней, и жадные девицы, что ошивались в вестибюле «Интуриста», нуждались в человеке, с которым можно решить внезапную проблему. Не в милицию же обращаться!

В новые времена открылось больше возможностей, и старая гвардия вроде Ефима Соломоновича все больше отходила на задний план. Но прежняя закваска еще гуляла в цепком старике. Черский сам отлично помнил, как Ефим Соломонович явился на очередную редакционную пьянку — не столько угоститься за счет газеты, сколько просто посмотреть, прикинуть, какие люди здесь работают. Ну и пропитаться современностью.

Секретарь редакции (он здесь уже не работает), порядочно поднабравшись, вдруг начал вытворять всякую дичь. Называл почтенного старика старым шулером и шахер-махером. Потом стал хватать за запястья и призвал выйти на кулачки прямо во дворе, где доживали свой век дровяные сараи.

Ефим Соломонович не стал даже подниматься с кресла. Чего там! Он даже гнев свой не показал. Все-таки близость смерти учит терпению.

Он просто поднял взгляд, посмотрел на юнца сквозь толстые стекла очков и спокойно произнес:

— Пожалуйста, не трогай мои запястья. Однажды я попался в руки милиции. Они подумали, я карманник, и сломали мне обе кисти. Сейчас все срослось. Но до сих пор больно, если делать так, как ты делаешь… Неужели ты так хочешь узнать на себе, какой сильной была эта боль?

Секретарь редакции все понял и узнавать про боль не захотел. Тихо отошел, сел в угол и весь вечер нажирался уже отдельно от коллектива, а в конце на всякий случай вежливо сблевал в окно.

И вот Ефим Соломонович решил, что газете нужна охрана, и отправил кого-то сюда из своих людей. Ну, старому спекулянту виднее.

Было бы, кстати, здорово, если бы эти скинхеды действительно пошли грабить редакцию. Встреча с реальным криминалом, может, и не стала бы для них уроком. Нередко шпана не способна усвоить даже школьные уроки… Но избиение глупых подростков послужило бы неплохим развлечением для редакции и отличной темой для передовой статьи.

Поэтому Черский спросил про другое:

— А это что вы читаете?

Лобанович смутился, посмотрел на обложку.

— «Образ первогрешников в древнегреческой мифологии», — пояснил он. — Как и многие типа серьезные работы, выходит только сейчас, когда советская власть перестала контролировать науку.

— Это что-то про вампиров?

— Нет, это про ребят, которые живут во фразеологическом словаре. Том самом, что есть у нас на полке в редакции, но никто им, разумеется, не пользуется. То есть это какие-то персонажи очень древнегреческих мифов, которые совершили что-то настолько чудовищное, что не просто сидят в аду, а еще в придачу там страдают. Это Сизиф, Атлант, Тантал и в довесок некто Титий. Римляне к ним еще пару добавили, но эти какие-то совсем малоизвестные.

— А откуда такой интерес к Древней Греции? Вроде не про эту газету выпускаем.

— Да так, отвлечься захотелось. Из универа приходили, говорили, что вот такая вот новость про выход нового и важного научного труда. Я не знаю, как ее подать, я вообще не знаю, кому этот труд нужен. Но, как ты сам видишь, зачитался.

— Как по мне, они немножко наши коллеги, — заметил Черский. — Мне вот тоже часто во время работы древнегреческая мифология вспоминается. Например, что журналист в провинциальном здании вроде нашего похож на этих тупых девиц (не помню, как их звали), которые все пытались заполнить бездонную бочку, а она не наполнялась и не наполнялась. Вот так и мы просто льем в газету статью за статьей, материал за материалом.

— Ну вот видишь, даже ты проникся. Ведь для нас, православных, если подумать, Древняя Греция — это почти как Дикий Запад для американцев. Кровавая юность того, что станет потом нашей цивилизацией.

— А почему не Древняя Русь?

— Сам знаешь почему. Потому что про Древнюю Русь, в отличие от Древней Греции, мы толком ничего и не знаем.

Черский невольно усмехнулся. Все-таки с Лобановичем их свела не только работа, но и любовь ко всему немного классическому.

С таким руководителем проще пережить даже то, что внизу дежурит человек от Фимы Мясника. Пока, конечно, просто для порядка дежурит. Чтобы проблем не было.

— Тут он, кстати, интересную мысль проводит, — редактор взял книгу и так и замер, держа ее перед собой, словно отгораживаясь от всего мира древнегреческой мудростью. — Конечно, не очень понятно, к чему это пристроить. Хоть мифологическую страничку в газету вставляй. Есть же до сих пор у многих газет страничка литературная — а у нас будет мифологическая, проверенная временем…

— Так что за мысль-то, не томи, — не выдержал Черский.

— У всех этих ребят-первогрешников, про которых он пишет, есть кое-что общее.

— То, что они оказались в аду?

— И это тоже. Но важны и обстоятельства дела. Все они были так или иначе проходимцы, дурили богов и давали людям то, что не следует. Начнем с Тантала. Он, может быть, разгласил тайны богов, а может, украл с Олимпа нектар и амброзию, чтобы обессмертить людей.

— Непонятно, почему украл, но так и не собрался обессмерчивать.

— Он был царь, у него свои резоны. Может, не успел, а может, нашел несвоевременной. По другой версии, самой драматичной и потому самой известной, накормил богов собственным сыном. Боги не оценили. Сына вернули обратно, а Тантала — в ад.

— Что-то очень на оговор смахивает.

— Соглашусь. И вот он в аду, по официальной версии, стоит посреди озера в саду, но не может ни есть, ни пить. Потому что вроде бы все есть, а дотянуться не может.

— Про это и Гомер пишет.

— Надо же, какой ты начитанный.

— Нас серьезно готовили. Даже на оперы строем водили. Звук в Минском оперном хороший, там не поспать было.

— Я рад, что ты в теме. По другим данным, Зевс навалил на него гору Сипил. И вот это попрошу запомнить.

— Когда на тебя гору навалят, забыть это трудно.

— Едем дальше. Сизиф тоже был царь, уже в Коринфе, и тоже разгласил тайны богов — видимо, те, которые не успел разглядеть Тантал. Обманул Аида и заковал смерть в цепи, так, что люди просто перестали умирать, а потом и вовсе слинял из царства мертвых. Женат был на Меропе, дочери Атланта. За это постоянно и безрезультатно закатывает камень на гору где-то в отдаленных областях царства мертвых. Он очень интересовал французов. Ученые мужи долго пытались разгадать, откуда взялась эта легенда. По разным версиям, он был… — тут Лобанович открыл книгу на заложенном месте и начал зачитывать: — Божество солнечное, божество лунное, божество морское, герой-прародитель эолийцев, дух-покровитель морской торговли. А может быть — мифологический предок коринфских тиранов Кипселидов. Или просто вот такое вот воплощение идеи вечного наказания.

— Ясности нет. Зато есть выбор!

— Имя у него непонятное, он точно не олицетворение чего-то, как Танатос-Смерть или Гея-Земля.

— Насколько я помню из Куна, те боги, которые напрямую что-то олицетворяют, вообще редко что-то делают, — заметил Черский, чтобы хоть что-то вставить. — Дела делают совсем другие, те, что с непонятными именами.

— Имя мало того, что непонятное, так еще и жутко древнее, — продолжал Лобанович с такой серьезностью, как будто сам жил в те времена. — Если записать по-гречески, то видно, что первый слог как бы удваивается: Си-сиф. Точно так же: Тан-тал, Ти-тий. И, кстати, другое важное слово: Ти-тан. Тоже ведь существа древние и закинутые в преисподнюю. А еще про него писал Камю, которого недавно переиздала «Иностранная литература», — но я не думаю, что это тоже относится к теме.

— Камю, насколько я слышал, в свое время уговорил Нобелевский комитет дать премию Пастернаку. Так что, если тебя ценит какой-нибудь Камю, это тоже может быть и частью загробного наказания.

— Верная мысль. Постараемся, чтобы этот Камю о нас никогда не узнал. Хотя он вроде как уже и так умер… Кстати, этот Атлант, который приходился ему тестем и стоит на крайнем западе в каменном виде, — родной брат Прометея. Так что таскать у богов что плохо лежит — это у них семейное. А Прометей, как мы знаем, тоже украл кое-что у богов, и за это был прикован к скале где-то на Кавказе, и орел терзал ему печень, пока Геракл его все-таки не освободил… а может, и не освободил. Потому что мы все равно не знаем, что было с этим Прометеем дальше.

— Я словно снова в детстве, перечитываю «Легенды и мифы Древней Греции», наше все.

— Но только когда становишься взрослым, начинаешь понимать, какая же это была отличная книга. Одна из лучших, какие есть. Дальше у нас Иксион. Пытался овладеть Герой, хотя его жену и так звали Дия, то есть «подобная Зевсу». Про него только и известно, что его привязали змеями к колесу и отправили вечно крутиться, может быть, в небо, а может, под землю.

— Послушаешь такое — и начинаешь думать, что нормального правосудия не было еще в доисторической Греции.

— Не было, соглашусь. Пора бы и нам привыкнуть. И последний — Титий. Про этого вообще никто не слышал, хотя Гомер его упомянул.

— А этот кого изнасиловал?

— Титий, про которого мало что известно, пытался обесчестить богиню Латону, про которую известно ненамного больше. Когда-то эту Латону обесчестил Зевс, и она родила от него Аполлона и Артемиду, и на этом ее роль в мифологии в принципе закончена. Как бы там ни было, Зевс был все-таки громовержец, а Титий — титан сомнительного происхождения и потому низвергнут в Аид. Там два коршуна терзают ему печень или сердце. Возможно, один терзает печень, а другой — сердце.

— Было бы забавно узнать: эти коршуны живые или тоже уже мертвые. Если еще живые — как же в царство мертвых залетели?

— Это уже не мифология, а какая-то теология получается.

— Иногда я жалею, что пошел в журналистику, а не в теологию, — попытался улыбнуться Черский. — Конечно, платят теологам немного. Но намного легче работать, когда тебя крышует Церковь — уважаемая, древняя организация.

— А у этих ребят крыши не было. Вот они и оказались в царстве мертвых, причем на самой заре времен, когда и героев-то толком еще не было. Все они жили где-то на окраинах классической Греции, так что мы знаем о них только обломки преданий, как их рассказывали в Афинах. Думаю, местные жители порассказали бы о них больше интересного. Например, около Панопеи был храм Тития — интересно, за какие заслуги? Между тем даже из тех легенд, которые до нас дошли, видно: они не просто хитрили и обманывали. Все они были теми, кого уже в наше время назовут культурными героями, или, говоря проще, челноками, — рожденные полубогами, они целыми баулами таскали людям технологии богов. И обрати внимание, насколько похоже они наказаны. Каждый раз их либо давит камень, либо они прикованы к камню, либо в камень превращены. А еще и Тития, и Прометея терзают какие-то птицы.

9. Подруга под прикрытием

Глаза у Лобановича горели, руки двигались — он разворачивал эту древнюю историю, как будто это был самый захватывающий в мире криминальный сюжет.

А может, и правда дать ее на первую полосу? Дотерпеть до первого апреля и, если ничего с нами до этого дня не случится, дать аршинными буквами: «Раскрыта тайна, которой три тысячи лет» — звучит!

Но журналист слушал дальше, чтобы не пропустить самое интересное: развязку.

— И вот что еще примечательно, — продолжал редактор. — В низвержении почти каждого из них поучаствовал Гермес. Ну, кроме Тития, но про Тития мы вообще ничего толком не знаем.

— Помню. Даже видел, как это было, — по телевизору, в сериале про Геракла.

— А этот Гермес сам — кто?

Черский подумал-подумал и вспомнил. Даже сам обрадовался своей находчивости.

— Вестник богов! — провозгласил он. — И в то же время — главный хитрец, обманщик и надуватель. Бог воров и вор среди богов! И он же таскал людям всякие полезные божественные изобретения… По воле Зевса, разумеется.

— Видишь, как все просто оказалось, — сказал редактор. Откинулся в кресле и заулыбался, не хуже чем Чеширский Кот из советского мультика.

— Да, когда все карты на столе — все становится предельно ясно. Получается, никакой особой загадки нет. Боги Олимпа просто усилились достаточно и конкурентов устраняли. Чтобы никто мимо Гермеса не проносил и не обманывал.

— Да, ты верно понял вывод, — констатировал Лобанович. — Видимо, близки мы стали к нравам того времени.

— Только Геракла нет, который бы от всякой нечисти наш мир очищал. А пока у нас на каждом перекрестке теперь по Прокрусту.

— Только не Геракла, а Тесея.

— Что?

— Прокруста не Геракл, а Тесей убил.

— А, точно, — спохватился Черский. — Прошу простить, запамятовал. Слишком давно это было.

— Нам на Гераклов надеяться нечего, — лицо редактора снова стало жестким, и он бросил короткий взгляд в окно, предчувствуя неопределенную угрозу. — Главное, чтобы, когда и у нас найдутся те, кто будет чистить конкурентов, нас самих в царство Аида не отправили. Потому что, как ты видишь, еще в древности это делали не с теми, кто много нагрешил, а с теми, кто просто составлял конкуренцию. Так что там с этим убийством?

— Это не убийство. Все хуже. Самоубийство.

— Смерть по неосторожности?

— Нет. Просто спортивная травма, несовместимая с жизнью.

— Причина травмы?

— Как у Бобби Фишера: «слишком ярое стремление к победе».

— А если не для печати?

— Самовольное и неосмотрительное применение допинга.

— Ясно, — редактор взял какую-то бумагу, а потом отшвырнул ее — как если бы бумага была пропитана ядом. — Не думаю, что это происшествие заинтересует наших любимых читателей.

— Ты же знаешь, я могу писать всегда интересно и о чем угодно.

— Вот именно в твоем фирменном стиле и об этом — не надо! Давай сохранять хоть какое-то приличие в этом сумрачном царстве Аида.

Лобанович скользнул взглядом по столу и, поколебавшись, снова взялся за спасительную книжку.

«Лучше уж читать запоем, чем просто быть в запое», — подумал Черский и вышел из кабинета.

Нового редакционного задания все равно не было.

* * *

Дома он усадил племянницу на диван и принялся ее расспрашивать.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он.

— Хочешь свалить на меня написание передовицы?

— Нет, мне нужно мнение молодежи.

— О чем? Журналистское расследование тайн шестого лицея?

Шестой лицей как-то сам собой зародился сразу после распада Советского Союза. Разумеется, в городе не было шести лицеев — просто школа не могла сменить номер, но могла сменить то, как она себя называла. Не по годам серьезные заучки из первого физико-математического лицея обожали говорить, что шестой лицей — это и не лицей вовсе, а просто понтовая старшая школа с общагой.

В советское время очкарики жаловались, что к их мнению не прислушиваются. После того, как оно закончилось, они обнаруживали, что все-таки прислушивались, а вот сейчас перестали прислушиваться уже по-настоящему. Однако, несмотря ни на что, шестому лицею хватало понтов, чтобы семейки вроде его сестры платили за то, чтобы пристроить туда своих детишек.

Остроумнее в плане понтов была только тринадцатая школа, которая ухитрилась найти себе хоть и древнего, и уважаемого, но при этом довольно подзабытого спонсора и покровителя. И теперь она была иезуитским коллегиумом номер тринадцать имени Игнатия Лойолы. К сожалению, папа римский не приехал проследить за возрождением католического образования в городе, который этим славился каких-то четыреста лет назад. Ленточку перерезал сам епископ Урбанович. По заветам человека, в честь которого тринадцатая школа теперь называлась, в ней были торжественно запрещены телесные наказания за все, кроме воровства и богохульства. А новая школьная форма вызывала забавные комментарии у всех, кого туда не взяли.

Но все равно шестой лицей был приличным местом. Была хоть какая-то гарантия, что дети там не будут нюхать клей, потому что у них водятся деньги на более дорогие развлечения.

— У нас ничего интересного. Ну, если не считать того, что две лучшие подружки нашего класса почему-то прямо на большой перемене разругались и подрались. И вот на уроке одна сидит и ничего не говорит, вторая убежала в туалет плакать. И я, и остальные девочки весь последний урок отпрашивались в туалет по одной, чтобы ее утешать.

— Действительно, поддержка есть. Среди мальчиков такой поддержки не встретишь. Наш брат если и будут отпрашиваться, то только для того, чтобы ещё добавить.

— А так больше ничего. Что именно тебя интересует?

— Слушай, есть ли какие-то новые известные наркотики?

— Какие такие наркотики?

— Слухи о каких-то новых странных веществах. Таких, каких бы не долбили еще в шестидесятые.

— Ну, это как бы тебе в таком положено разбираться?

— Я больше чем уверен, что слухи до тебя доходят. Реклама всякой дряни всегда направлена, ты молодежь. Те, кто производят и барыжат, хотят, чтобы вы узнали об этом первыми. Подростки, они же живучие. Недолго протянут, но покупать будут. У них родители есть, есть что из дома вынести. Опять же, подростки часто общаются между собой. Могут и друзей втянуть. Говорят, средний наркоман втягивает в это дело до трех новых потребителей. Это мне, взрослому лбу, предлагать даже бесплатно бесполезно. Я на всякое дерьмо еще в Афганистане насмотрелся, чтобы мне еще здесь кто-то его впарил.

— Правда не знаю, чем тебе помочь. Я таким не интересуюсь.

— А знаешь кого-то, кто бы интересовался?

— Ты же сам меня учил не шагать за черту закона.

— Ну, я учил тебя разному. Кое-чему из этого по эту сторону закона не применишь.

— Ты учил меня разному, а не закон нарушать.

— По моему опыту, такой шаг происходит внезапно и неожиданно.

— Понимаешь, мне просто эта тема неприятна. И даже если кто-то из тех, кого я знаю, таким интересуется — я лучше перестану его знать. Лучше представлю себе, что он умер. Кто связался с наркотиками — тот уже все равно что умер.

— И что, кого-то ты уже так похоронила?

— Тебя так вдохновила история про ссору двух лучших подруг?

— Что, если так?

— Уже жалею, что рассказала!

— Так вот: это не так. Это может быть и просто осторожность. Как говорится, книги — наши друзья, наркотики — наши враги. Я предпочитаю знать врага в лицо.

Вика перевела дыхание, потом поднялась и пошла в комнату — но не в свою, а в большую. Видимо, на мягком диване ей было легче погружаться в неприятные воспоминания.

Черский шел за племянницей, мысленно подготавливая себя к тому, что придется вытирать ей слезы.

Действительно, зачем жениться, когда есть уже готовый ребенок? С ним уживаться ничуть не проще, и жареную рыбу когда надо покупает.

Вика перевела дыхание и начала:

— Была одна девочка. В общем, мы с ней прошлым летом познакомились. Она примерно моя ровесница. Очень такая классная, энергичная и по-своему красивая, что тут сказать. Такая дылда. Волосы коротко стриженные и черные-черные, как уголь. И такая продвинутая. О чем угодно говорить может. Я даже обрадовалась — такая интересная подруга. Жила на востоке, как раз возле моей гимназии, там еще многоэтажки высоченные. Но училась она не в лицее, а в музыкальной школе по классу виолончели. Правда, саму виолончель почему-то терпеть не могла. Говорила, что это просто ошибка в жизни. Но в школу почему-то все равно не бросала. Не знаю, как так может быть устроено.

— Я в ее возрасте был уверен, что моя жизнь будет связана с армией и войной и что я доживу где-то лет до двадцати и погибну, совершая героический подвиг. Так что все мы немножко жертвы неопределенности. А ты продолжай.

— Конечно, у нее были свои странности. Отец в разводе, играет в симфоническом оркестре и живет ажно в Лобне. Это где-то в Подмосковье, но я ничего не представляю. Она к нему летом в гости собиралась. Помню, еще тогда я недоумевала, как же она поедет, потому что билет у нее только до Москвы, а к отцу надо еще на электричке добираться, а она почему-то упоминала, что у нее нет денег на электричку…

— На электричках сейчас часто зайцем ездят. Я слышал, на каждом московском вокзале есть место, где можно спрыгнуть и бесплатно к электричкам пройти. Все знают, и никто не закрывает, потому что надо же современной молодежи ехать туда и обратно.

— Ну разве что. Короче, уехала она в сторону этой неведомой Лобни, и я ее почти полгода не видела. А зимой опять встречаю. И лучше бы не встречала.

— Что такое? Испортилась за эти полгода твоя подруга?

— Можно и так говорить.

— Нет, скажи, что же в ней что-то так сильно изменилось.

— Ну что-то в ней словно треснуло. Если разговоры только об этом, как она в каких-то клубах бывает…

Черский знал только пару ночных клубов на весь город. Один из них был как раз на середине Советской, неподалеку от пересечения с Бабеля. Но он никогда внутри не был, и не хотелось. Редакция была там же, и в редакции он был все равно что у себя дома.

— …и знаешь, — продолжала племянница, — это постоянные какие-то странные истории про ее друзей, которые наркотиками торгуют.

— Какими наркотиками?

— Она в подробности не вдавалась. Только рассказывала все истории, как кто-то кого-то пытался кинуть, так они его избили и выкинули из клуба и штаны сняли.

— И что потом с этими штанами было?

— А вот это не знаю. Себе оставили, наверное. Как трофей. Короче, от этих разговоров, чем больше она говорила, тем сильнее я хотела от нее куда-нибудь убежать. Желательно на край света. Короче, попрощались мы, пообещали видеться почаще. И я от места встречи сразу домой, как можно скорее. И решила, что даже если где-то случайно ее увижу, то сделаю вид, что не заметила.

— Разумный поступок. В твоем возрасте — редкость.

— Ну и все равно на душе от этого мерзко. Мы ведь могли подружиться. И она совсем не тупая. По-своему хороший человек. Ну вот, не стало нашей дружбы. Ее словно кто-то взял и отрезал ножом. Я догадываюсь, кто этот кто-то, — и ничего не могу ему сделать. А так хочется рассчитаться за это, и за дружбу, и за того, кого побили и выкинули без штанов, и вообще каждому, кто хоть как-то пострадал от этого. Взять бы нож — и вогнать этот нож ему в прогнившее сердце!

Черский подумал, почесал нос и сказал:

— Знаешь, я не могу увидеть, что у твоей бывшей подруги случилось. И никто не может. Я понимаю, отчего слышать это так горько. Дело даже не в том, что человек живет как-то неправильно. Просто вся беда в том, что сам человек-то вроде бы хороший и надо ему помочь. А как ему помочь — совершенно не понятно. Да он и сам этого не хочет в первую очередь.

— Но почему-то в это полезла. Это же ненормально, совсем ненормально. Дело же не в том, что виолончель.

— Знаешь, если бы я был учителем, я бы попытался придумать какой-то ответ. У учителей работа такая: давать ответы, пусть даже и неправильные. Ну, к счастью, образование у меня не педагогическое, а военное. Меня учили только проблемы решать, причем тупым армейским способом. Я скажу честно: я не знаю, что с ней случилось. Даже больше того скажу. Ни ты, ни я не знаем, что случилось с ней на самом деле.

— Ты думаешь, она тоже не знает?

— Нет, я не на то намекаю, что она просто запуталась в жизни. Жизнь сама по себе постоянно запутывается, без этого нельзя. Я про другие вещи говорю, совсем простые. Мы не можем знать, насколько много правды она тебе рассказала. Она же не на допросе и присяги не давала...

— Это ты в моем пересказе понять не можешь. Если бы ты на нее посмотрел, то сразу бы ее разгадал и все понял.

— Откуда я бы все понял? Я вот еще в Афганистане пил как-то с нашим особистом, спрашивал у него, чему их там учат: допрашивать там, задержанных ломать. Просил научить тем фишкам, которые позволяют отличать правду от лжи. А он мне честно ответил, что вообще таким не пользуется и никому не советует. Способов дознания ровно два, и они озвучены в великом фильме «Место встречи изменить нельзя»: это старый добрый хороший и плохой полицейские. Один пугает и угрожает, а другой втирается в доверие и делает вид, что идет навстречу. И это работает не потому, что если какой-то перепад настроения: в принципе, один человек тоже может так себя вести. Соединить в себе две замечательные противоположности. Просто люди действительно падки на страх. А кто не падок на страх, тот падок на лесть. И рано или поздно или одно, или другое сработает.

— Это я еще в детстве из «Буратино» усвоила. Никто так не восхищается твоим умом, как тот, кто собирается оставить тебя в дураках.

— Да, «Буратино» — книга великая, жизни учит. Так что если достаточно тщательно пробовать оба способа — рано или поздно на один из них человек попадется.

— Это если пытки не применять.

— Пытка, милая, для дилетантов. Когда человеку больно — он не в себе. Он что угодно скажет, лишь бы прекратили. А тебе что угодно не нужно. Тебе нужна информация.

— И как же они отличают, когда человек в спокойном виде им начинает лапшу на уши вешать?

— А в том-то и дело, что никак. Дополнительная информация добывается оперативной работой по документам, по наблюдениям, по сопоставлению разных показаний между собой. И тогда что-то проясняется, а может быть, и больше запутывается. Правду от лжи не поможет отличить даже известный детектор, потому что само понятие лжи очень растянутое. Что, если человек просто немножечко привирает? Что, если он искренне заблуждается? А что, если он немножко не в себе и даже сам не отличает то, что было, от своих фантазий? Что, если он пересказывает домыслы, вроде тех, раз они были в одной комнате, так обязательно любовью занимались, потому что чем же еще могут заниматься люди разного пола в одной комнате? Или пересказывать как то, что он сам видел, то, что он не видел, но ему кто-то рассказал, а он поверил. Как же не поверить хорошему человеку. Или, как это было принято у исландцев, рассказывать правду, но не всю, а только то, что ему удобно и выгодно. Или резко начинать путаться в своих показаниях и сочинять? Люди даже и в показаниях о том, что они сами видели, часто путаются. Разные варианты могут быть? Конечно, какие-нибудь политики могут и просто напрямую врать, прямо на глазах у толпы говорить на черное белое. Но в этом есть свой резон, так они испытывают свою аудиторию. Умный не поверит, но им же не умные нужны, а просто избиратели.

— Ты думаешь, она меня просто за дуру держала?

— Да кто же ее знает за кого? Есть люди, которые врут просто из любви к искусству. Это ж тоже искусство. И аудитория побольше, чем если на виолончели играть. Может быть, она действительно хотела показаться крутой и заливала тебе что ни попадя. Может, это и было правдой. Может, это было правдой, но наполовину. А может, она тупо познакомилась с внештатным сотрудником родной милиции и решила почему-то, что ты знаешь кого-то, у кого можно наркотой затариться. Вот и прощупывала почву. Вдруг ты тоже начнешь хвастаться своими знакомыми, а потом согласишься ее с ними познакомить. Разные варианты могут быть. И в жизни это угадать нельзя. Можно более-менее угадать, как в игре, примерно правильные действия.

— И что же надо было сделать?

— Я думаю, что ты все правильно сделала. Правда это, неправда или просто провокация — с таким человеком общаться просто неприятно. Вот ты с ней больше не общаешься, что очень разумно, и я тебя за это хвалю.

10. Башня архитектора Белоконя

Уже в редакции Черский все равно не мог успокоиться. В блокноте было еще несколько сведений об этом деле, которые выдала редакция, — для заметки, которой, скорее всего, просто не будет. Скорее всего, оно даже в список новостей телеграфных агентств (кто-нибудь еще помнит, что это такое) не попадет.

Но, среди прочего, там были телефон и адрес родителей девочки. И Черский, продолжая убеждать себя, что это просто профессиональная привычка, подтянул к себе поближе аппарат и снял трубку.

Не просто же так они в редакции на каждый стол по телефону поставили. Раз поставили, значит, надо почаще использовать. Иначе деньги, ушедшие на их покупку, окажутся пустой тратой.

После пяти безнадежных гудков в трубке заговорил усталый женский голос:

— Алло…

— Алло, здравствуйте! Это Валерий Черский, корреспондент газеты «Брама». Вы могли про нее слышать, у нас в городе выходит. Я насчет трагедии в вашей семье. Возможно, вы согласитесь дать какой-нибудь комментарий…

— Нет никакой трагедии, — ответил в трубке все тот же невозмутимый голос.

— Но я слышал, что ваша дочь…

— Нет никакой дочери, — был ответ, а потом трубку просто повесили.

Черский так и остался с трубкой возле уха, откуда доносился долгий гудок, похожий на затянувшееся коровье мычание.

Это было очень странно. Конечно, закон не запрещал подобные странные ответы. Но он уже достаточно много раз звонил по поводу трагедий и привык к совсем другим реакциям. Либо отвечали, что не хотят говорить, что естественно, либо наоборот, угадывали, что есть шанс выговориться, и начинался длинный мучительный монолог со всеми подробностями, домыслами и соображениями о том, что надо сделать со страной, чтобы такое больше не повторилось.

И даже непонятно, какой из вариантов было тяжелее перенести.

А тут просто говорят, что ничего не было. Это, конечно, очень подозрительно.

Ну как развеять эти подозрения? И где найти время на это развеивание? Потому что раз этого материала не будет, надо придумать какой-то другой. Возможно, даже что-то умышленно скучное по материалам очередного бесплодного совещания по аграрным вопросам.

Конечно, есть еще выходные. Но не покроется ли пылью дело, пока мы будем дожидаться выходных.

Черский вечно забывал, какой сегодня день недели, и еще в детстве пару раз приходил в школу в праздничные дни — потому что делал это бездумно, словно по инерции. Когда-то он мечтал даже побороть в себе этот порок, но вместо этого стал просто пользоваться календариком. Бумажный прямоугольник был как-то надежнее, чем собственный мозг.

Вот и сейчас он заглянул в календарик. Завтрашним днем была суббота. В субботу он выходной.

— Я думаю, это судьба, — сказал себе Черский, — я не хочу спорить с судьбой. Видимо, само время разрешает мне заняться этим делом поглубже. А время важнее всяких домыслов человека. Это фундаментальное физическое понятие. Разве можно спорить с целой Вселенной?

* * *

Эти два дома-башни в двадцать этажей, чудом достроенные в 1991-м, много кто видел — но мало кто знал, что их спроектировал архитектор с эпической фамилией Белоконь, который заливал бетон прямо на стройплощадке и вообще видел будущее. Даже Черский узнал об этом, только когда надо было срочно заполнить пустое место на четвертой странице «Брамы».

Со стороны они казались двумя обломками коленчатых валов, почему-то бетонных, которые воткнули в землю более-менее ровно.

Конечно, такая высотка смотрелась бы особенно естественно в Югославии, где тоже любили возводить, пока было возможно, многоэтажки в духе бетонного брутализма. Но и нашему городу они пришлись впору. А еще лоджии были отделаны снаружи мелкой синей глазурованной плиткой, и эта косметика великолепно скрыла весь брутализм, выставив наружу только авангардность.

Водители, проезжая по главному городскому проспекту, невольно оборачивались.

Но когда к ним подходишь ближе, ощущение уже угнетающее.

Высотки стоят на возвышении, так что двора в привычном понимании под ними не было — только лестницы и голые склоны, прикрытые теперь ослепительно-белым снегом. Мимо гудят по тому же проспекту все те же бесконечные автомобили, над головой нависает эта громадина, бесконечная, которая, раз уж вокруг других высоток нет, кажется действительно огромной. Снег весь в черных разводах, а пахнет почему-то серой городской пылью.

Все-таки на эдакие монументы лучше смотреть со стороны. Жить внутри памятника — так себе затея. Хотя Черский был уверен, что покупатели на здешние квартиры нашлись быстро, несмотря на павловскую денежную реформу, что превратила многолетние сбережения в мусор, а остатки уважения народа к партии — в пыль.

Да сам по себе дом был памятником, ушедшей эпохи, когда все вдруг поверили в американскую мечту и думали, что будут жить как в голливудских фильмах. Потом это сбылось — и они и правда жили, как в фильмах, только это был специфический их поджанр: про чернокожее гетто, где стены исписаны граффити, ветер носит по улицам мусор, подростки разговаривают отборным матом и постоянно кого-то мочат ни за что.

Впрочем, некоторые все еще продолжали мечтать.

А вот дверь нужного ему подъезда была знаком эпохи новой. Металлическая, покрашенная черной краской, а слева от нее — домофон с нарядными круглыми кнопочками. По тем временам это было что-то невероятно новое, почти чудо техники. Не хуже, чем домашний телефон, у которого трубка без провода, с выдвижной радиоантенной.

Черский признавал, что эта штука неплохо защищает подъезд от зловещих боевых бомжей и совсем несчастных наркоманов, которые даже про притоны не знают, и что обходится это не так уж и дорого, и рано или поздно такая появится и на их подъезде. Бывало и такое, что жители даже прикармливали бомжей, чтобы они дрыхли в подъезде в качестве подобия консьержа. Но все равно что-то в этой идее его пугало. Если и правда увеличится наше благосостояние и каждый дом обзаведется железной дверью, это что-то изменит в людях, как изменило войну изобретение по-настоящему мощной артиллерии. Каждому приятно думать, что мой дом — это моя крепость. Даже если этот дом — просто квартира в блочной многоэтажке и в нем как-то укреплен только подъезд. Но что будет, если теперь в подъезд и не спрячешься? Что же начнет твориться на улицах, в переулках и во дворах, когда все будут знать, что они надежно спрятались за железными дверями и никто из тех, кто снаружи, им по-настоящему и не угрожает…

Ответа он не знал. Ответ покажет лишь время.

Ну, Вика, твой выход!

Девушка шагнула к домофону. На ее лице расцвела торжествующая улыбка.

Это она подала идею использовать башню архитектора Белоконя. Пару лет назад, когда была помладше и пооткровенней, она призналась, что иногда они с подружками забираются сюда, чтобы просто посмотреть с одного из верхних балконов на городской простор.

В тот раз Черский даже умилился смягчению нравов нынешней молодежи. Во времена его юности на городской простор пацаны смотрели с огромного, так и недостроенного здания гостиницы возле Советской, которое обещали сдать еще к Олимпиаде 1981 года. В здоровенном бетонном недоразумении хватало сквозных дыр до самого первого этажа, так что ходило немало историй о том, как кто-то сорвался, шлепнулся и долго еще вопил из подвала, пока не умер. Лично сам Черский ни одного такого тела не видел, но истории на всякий случай поверил и забирался очень осторожно.

Он следил за домофонной революцией еще с первых своих месяцев в журналистике. Хорошо запомнил, что в одних домофонах нужно было просто вводить код, а то и вовсе просто нажать одновременно две кнопки. Разумеется, все, кому было надо, быстро научились подсматривать, какие кнопки были самые потертые. И в новых домофонах такой ошибки уже не делали. Звонить в квартиру надо было напрямую, ну или ключом открыть.

Но лицеистки быстро отыскали способ, как и здесь пролезть куда надо.

Они просто довольна быстро смогли вычислить номера удачных квартир, чьи обитатели часто были дома и всегда пускали в подъезд порядочных девочек.

— А если она откажется нас пропускать? — на всякий случай спросил Черский.

— Не проблема, — тоном бывалого профессионала отозвалась Вика. — Мы просто позвоним в другую. Что она нам вообще сделает с той стороны?

Домофон издал трель, а потом с той стороны послышался едва различимый голос. Кажется, женский. Вика сказала в ответ что-то неразборчивое, и замок запищал, пропуская их в подъезд.

Они шагнули в неожиданно просторное и чистое фойе. А вот лифт пригрохотал родной, Гомельского лифтостроительного завода.

— На какой этаж едем? — осведомилась Вика. Она явно чувствовала себя здесь хозяйкой.

— На двенадцатый.

— Ты не хочешь на самый верхний, потому что на самом верхнем могут спалить.

— А еще потому, что двенадцать — хорошее число само по себе. Кое-где его даже считают священным.

Они поднимались в безмолвии. Конечно, едва ли им грозит смерть просто из-за того, что они поднялись на внешний балкон чужой многоэтажки. Но они вошли в соприкосновение с опасностью, и это ощущалось.

А вот и нужный этаж. От других он отличался только огромной цифрой, намалеванной на стене. Как выглядят двери здешних квартир, они не видели, потому что вход в коридорчик с квартирами прикрывала еще одна железная дверь, уже без домофона. Эти ребята однозначно хорошо подготовились к долгой осаде.

Черский и племянница миновали лестницу и очутились на балконе подъезда. Сюда выходили покурить местные жители и полюбоваться городом лицеистки. Черский уже приготовился приходить к основной части операции, но тут Вика замерла.

Он тоже замер. Что-то пошло не по плану.

На балкончике был человек.

* * *

Черский видел ее первый раз в жизни.

Это была долговязая, достаточно юная девушка. В темных очках, несмотря на зимнее время, с подстриженными черными, как уголь, волосами. Но она не курила и не смотрела на город, а держала руки лодочкой и, казалось, что-то обнюхивала.

Черский отлично помнил вчерашний разговор и, наверное первый раз в жизни, узнал ее по описанию. И когда узнал — первым вышел из оцепенения.

Девушка подняла взгляд. Заметила его. Заметила и Вику. Попыталась вспомнить, кто она такая, но у нее ничего не получилось. И она просто спросила:

— А вы что здесь делаете?

— Руки! — рявкнул Черский.

— Что?..

— Что у тебя в руках?

Девушка вздрогнула, а потом разжала пальцы. Какой-то странный лимонно-желтый порошок брызнул в воздух и повис, словно призрачное золотое облако. А сама застигнутая прыгнула в сторону подъезда.

Хлопнула дверь — и она исчезла. Только эхо разносилось изнутри дома и гулко катились шаги куда-то вниз по пожарной лестнице.

Черский не мог ее преследовать. Он не стал даже пытаться собирать порошок — видимо, достаточно дешевый, чтобы его могла позволить даже ученица музыкальной школы, которая по ошибке играет на виолончели.

Он просто повернулся к обомлевшей Вике и спросил:

— Это она? Я правильно догадался?

— Она. Я не знала, что она сюда приходит.

— Все-таки она в этом районе живет. Это-то как раз не удивительно. Ладно, начнем.

Вика не возражала, но в себя еще не пришла. Она отступила к той двери, через которую они вошли, и так и стояла, едва сдерживая дрожь. Казалось, что это она, а не ее бывшая подруга, все никак не может отойти от действия наркотика.

А Черский между тем занял позицию. Он опустился на колени, чтобы его точно не разглядели снизу, и прильнул к окулярам армейского бинокля.

Отсюда можно было разглядеть почти весь район и даже зеленую полоску леса возле железной дороги. Номинально город там еще не заканчивался, но ничего интересного уже не было — один сплошной частный сектор с какими-то складами и бетонными заводиками, больше похожими на устаревшие бетонные фортеции.

Но то, что его интересовало, было намного ближе. Дом по адресу Петухова, 29. Тот самый дом, в котором жили родители погибшей девушки.

Между прочим, они жили по соседству с тем самым учителем химии, который настолько изменил дело государственной независимости, что его адрес даже в газете напечатали.

Сейчас, немного успокоившись, Черский, конечно, понимал, что едва ли этому учителю угрожает самопальный листок тиражом пятьдесят экземпляров. При его зарплате и теперешних реалиях куда больше была вероятность помереть от дешевой длинной колбасы или от каких-нибудь тухлых послевоенных консервов, которые пускали в продажу, просто перелепив этикетку. Ну, важен был сам принцип, тот самый принцип, который прописан в Уставе строевой службы и в Уголовном кодексе, и делает жизнь, пусть, может быть, не такой удобной, но хотя был порядочной.

Именно верность этому безликому правилу заставила его устроить скандал. Верность этому же правилу привела на десятый этаж многоэтажки архитектора Белоконя, хотя никакой не журналистской необходимости в этом, конечно же, не было.

И уверял себя, что он смотрит в бинокль просто для порядка. Просто выпал в выходной день, а он много раз уже работал на выходных. Надо себя как-то развлечь, вот он и развлекает себя с элементами приключения.

Желтая пыль давно улеглась, но в воздухе еще висел ее приятный кисловатый запах. Интересно, это свойства самого вещества или его ароматизируют, чтобы казалось, будто оно забирает сильнее?

Он и сам не знал, что собирается найти. Просто еще один типовой двор возле еще одной многоэтажки, настолько типовой и малозаметной, что в ней можно разместить с десяток квартир-притонов.

И может быть, именно поэтому он все-таки увидел то, что искал.

Возле второго подъезда — он легко вычислил номер подъезда по номеру квартиры, потому что много раз бывал в таких домах с редакционными заданиями — стоял бусик.

Это был стандартный черный бусик — один из тех работяг, которые возят товары через погранпереходы. Только он был подновлен и подкрашен, как будто еще вчера угнали, и на грузовом боку горела здоровенная надпись, залихватская и гордая: «ЧУП „Аид“. Ритуальные услуги».

Рядом был нарисован логотип: две колеи, которые уходили, уменьшаясь, в неведомую даль.

Видимо, они олицетворяли дорогу на тот свет. Безликая, узкая и такая, что с нее все равно не свернешь.

«А вдруг это не она? — предположил Черский. — Вдруг кого-то еще хоронят? Почему бы в одном подъезде не умереть двум людям?»

Хотя он сам понимал, что этим себя только успокаивает. И не так уж и много человек помещается в одном подъезде, чтобы умереть так удачно и вовремя. И то, что тобой будет заниматься частное похоронное бюро, достаточно богатое, чтобы рисовать свою рекламу прямо на своем транспорте.

И достаточно влиятельное, чтобы заставить замолчать семью покойной.

Хотя с чего вы взяли, что они пытаются что-то скрыть? Еще полгода назад он писал об известной мафии похоронного бизнеса. Стоит умереть самому обычному человеку, как телефон в его квартире сразу начинает разрываться от выгодных предложений похорон по самому лучшему разряду для вашего любимого, безвременно почившего родственника. Родные обычно очень пугаются — у них и так не по себе от встречи со смертью, и еще они совершенно уверены, что вроде бы никому не говорили об этом, откуда они узнали. А узнали об этом они либо из скорой помощи, либо из милиции. Оборотистые люди вроде Садовского с удовольствием сливали эту информацию за малую мзду, чтобы ни в коем случае не жить на одну зарплату и даже безбедно наслаждаться этой жизнью.

Можно, конечно, выдумать еще какие-то возражения. Но тут дверь подъезда открылась. И он сам увидел ответ.

Два человека выносили из подъезда на носилках чье-то накрытое тело. И Черский узнал одного из этих людей.

Кто-то еще толпился в темноте подъезда. Очевидно, это были родители.

Тело на носилках было небольшое. Как раз для девочки-подростка, пусть и очень спортивной. Афганистан научил его точно оценивать размер тела, чтобы сразу подобрать правильный цинковый гроб.

Неужели он не ошибся? Вот, тот, что был ближе, открыл дверцу бусика. Носилки погрузили внутрь, потом один из них забрался следом, а другой захлопнул за ним двери. И не торопясь, все так же хромая на правую ногу, потопал к кабине водителя.

Да, Черский не ошибся. Это был он.

Журналист оторвал от глазниц бинокль и перевел дыхание. Почему-то теперь, когда он их не видел, ему казалось, что и они его видеть не смогут.

Все-таки он соблюдал осторожность. Не поднимая головы, пробрался к той самой двери и как можно бесшумней нырнул обратно к лифтам.

Вика последовала за ним. Она немножко отошла от шока после встречи с прежней подружкой и выглядела теперь скорее встревоженной.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Случилось то, чего я боялся, — заметил Черский и с силой стукнул по кнопке вызова лифта. — Все самое худшее, о чем я подозревал.

— Думаешь, это они ее убили?

— Этого я знать не могу. Наверное, нет. Убила себя она. Самостоятельно.

— И что может быть хуже?

— Я тоже знал одного из тех людей, которые в этом замешаны.

— И кто же он?

— Кто он сейчас — не знаю. Но мне и так ясно, что хорошими делами этот человек заниматься не будет. Такие, как он, — как плесень. Нарастают только там, где все и так уже подгнивает.