На тончайшей паутине

Пролог

До цели оставалось всего несколько сотен шагов. Это был он, Колодезь Богов. Солнце свидетель – их путь был очень непрост! Чтобы добраться до входа в Колодезь, они взбирались по крутым склонам, пробирались узкими козьими тропами. За те месяцы, которые ушли на то, чтобы увидеть наконец Колодезь, они потеряли бóльшую часть отряда. Из двенадцати человек, отправившихся в путь, до Колодезя добрались только четверо. Двое сорвались в пропасть, трое погибли под завалом, двоих растерзали дикие звери, в изобилии водившиеся в лесу у подножия гор, еще одного их спутника укусила ядовитая змея, и он умер в страшных судорогах.

Путники устроились за большим валуном, скрывающим их от входа в пещеру, кутаясь и дрожа от холодного пронизывающего ветра.

– Клест, это и есть Колодезь? – спросил Вереск, – С виду обычная пещера...

– А ты что хотел увидеть? – проворчал Клест, – Сияющие врата и Вестника с огненным мечом в руках? Или табличку с надписью?

– Ну, как-то уж слишком прозаично, – неуверенно пробормотал Вереск. – Ты уверен, что это то самое место?

– Уверен, – буркнул Клест.

Вереск замолчал.

Действительно, пункт назначения выглядел слишком уж невзрачно и на первый взгляд не оправдывал столь высокопарного названия: взору их предстал обычного вида вход в пещеру на большой ровной террасе, парой сотен шагов в поперечнике, частично заросшей чахлыми кустарниками и заваленной обломками скал. Вокруг высились горные пики, вдалеке внизу темным полотном расстилался кедровый лес. Еще дальше за дымкой тумана виднелась зеленовато-рыжая степь.

Вереск на мгновение выглянул из-за камня, кинул короткий взгляд на вход, а затем вновь присел на корточки.

– Вроде чисто, никого не видно. – беспечно заявил он. – Если это и есть то самое место, может уже пойдем? Мне не терпится покончить с паучьими отродьями. Как же я их ненавижу!

Вереск воинственно сжал кулаки.

Ворон скорчил хмурую гримасу:

– Если ты никого не видишь, это еще не означает, что не видят нас. Видит Солнце, это ловушка. И нас заманивают туда как глупых мышат…

– Не каркай, Ворон, – проворчала Весна. Единственная уцелевшая женщина в походе. – Вечно ты поднимаешь шум на пустом месте. Клест же сказал нам, что вход в Колодезь не охраняется. Тенетники думают, что добраться сюда невозможно. Защита рассчитана только на диких зверей, а мы уж точно умнее животных!

– Да откуда нам вообще знать, что это именно Колодезь? – упрямо спросил Вереск, вставая на защиту Ворона, своего старшего брата. Вереск был самым молодым из группы. Он был неопытен, зато отличался острым зрением, слухом, был быстрым и бесстрашным.

– Я точно знаю, – коротко ответил Клест, – я только что тебе говорил об этом.

– Но откуда? Ты что, здесь бывал раньше?

– А как, по-твоему, я привел вас сюда, дурень?

Вереск сдался и беспомощно развел руками. Возразить было нечего, ведь Клест и вправду безошибочно разыскивал нужный путь, будто следовал знакомому маршруту, которым ходил уже не раз. Без карт и проводников он провел их сюда, к Колодезю Богов, как его называли жители предгорий. Сам же Клест как-то пару раз назвал Колодезь северной базой, однако наотрез отказывался объяснить, что это за северная база такая. И вообще все они привыкли к тому, что Клесту были известны многие вещи, недоступные обычному человеку, но источник этих знаний он держал в секрете.

Еще несколько мгновений они сидели молча, затем Клест осторожно выглянул из-за валуна, осмотрелся и хрипло приказал: «Действуем по плану».

Они разделились. Первым пошел Ворон, двигаясь мелкими перебежками, прячась за редкими кустами и рыжими обломками скал. Он приблизился ко входу в Колодезь на несколько десятков шагов, укрылся за зарослями карликовой горной ольхи, притаился там, прислушиваясь. Затем подал условный сигнал, и Вереск с Весной вдвоем двинулись по его следу. Когда они добрались до тех же зарослей, Ворон вновь перебежками двинулся в сторону пещеры. Через три сотни ударов сердца он снова подал сигнал и тогда уже Клест покинул укрытие и перебрался в заросли ольхи, где его ждали Вереск и Весна. После очередного условного сигнала Вереск с Весной метнулись к валуну, возле которого их поджидал Ворон. Спустя короткий промежуток времени к ним присоединился и Клест. Теперь уже все четверо пристально наблюдали за входом в Колодезь, но там по-прежнему не было ни души.

Солнце уже спустилось к горизонту, но не торопилось садиться. Летом на севере оно вело себя странно для путешественников, привыкших к темным ночам. Это несколько сбивало их планы – пробраться в пещеру под покровом ночи. Но делать было нечего – дожидаться осени они не могли.

Ворон бросил вопросительный взгляд на Клеста, тот кивнул в ответ, и Ворон быстро пополз в сторону пещеры. Он двигался очень осторожно, не поднимая пыли. Через сотню ударов сердца он уже был у входа в пещеру. Быстро поднявшись, Ворон припал к скале у входа и подал вопросительный сигнал. Клест сигнализировал, что все чисто. Ворон пригнулся и осторожно заглянул вглубь прохода, затем подал сигнал подходить. Вереск пополз в сторону входа в пещеру, а когда добрался, за ним отправилась Весна, а затем и Клест. Не смея даже дышать, они распластались по скале у входа. Ворон снова вопросительно посмотрел на Клеста, тот утвердительно кивнул и Ворон медленно завернул за угол и вошел внутрь. Вскоре оттуда послышался тихий свист, Вереск двинулся вслед за Вороном, после второго сигнала за ними отправились Весна и Клест.

Пещера была странной, неестественной. Скала изнутри была словно срезана ножом: ровные стены, потолок, под ногами не было даже мелких камешков. Пол был идеально ровным и чистым. Через несколько десятков шагов на стенах стали появляться испускающие тусклый зеленоватый свет ровные линии, стрелки и непонятные глифы прямоугольных форм. По мере продвижения вглубь становилось все темнее и прохладнее.

Знаками и едва различимым шепотом Клест приказал группе остановиться и прижаться к стене. Он указал на поворот в нескольких шагах.

– За этим поворотом есть окосфера, – чуть слышно прошептал он Весне. – Нужно ее ослепить. Но осторожно, не высовывайся ­– сферы снаружи защищают от животных. Они очень опасны. Просто выставь руку и нажми на кнопку. Услышишь тихий писк и жужжащий звук, значит окосфера больше не видит.

Весна кивнула, залезла в заплечный мешок и извлекла оттуда небольшую, помещавшуюся в ладонь, черную прямоугольную коробочку со скошенными краями. Она была абсолютно гладкой, лишь на одной из сторон имелся еле заметный выступ. За этой коробкой они охотились больше двух лет. Клест утверждал, что она может ослепить окосферу. Так ли это на самом деле, путники проверить не могли – действующие окосферы можно было найти только во дворце в Асагене, а пробраться туда и опробовать слепящую шкатулку было нереально.

Но делать было нечего, приходилось полагаться на слова того, кто передал им эту ценность. Из всей компании почему-то только Клест, обычно никому и ничему не доверявший, тут же подтвердил, что шкатулка сработает.

Весна, прижавшись к стене, стала двигаться в сторону поворота, за которым должна была находиться окосфера. Приблизившись к повороту, женщина нажала на выпуклую сторону шкатулки. Ничего не произошло. Она нажала еще раз. Либо слепящая шкатулка не работала, либо Клест ошибался и никакой окосферы за поворотом нет. Она выглянула из-за угла и тут же увидела темный глянцевый шар с поблескивающей красной точкой. В это же мгновение засияла вспышка и яркий луч ударил Весне в живот. Она вскрикнула и рухнула на пол, судорожно давя на выпуклую часть слепящей шкатулки. Коробочка издала тихий писк, а со стороны окосферы раздалось легкое жужжание, красная точка погасла.

Увидев вспышку Ворон и Вереск, не обращая внимания на предостерегающие шиканья Клеста, рванулись к ней на помощь. Несмотря на опасность попасть под смертельные лучи, они подбежали к женщине. Несколько мгновений спустя к ним присоединился и Клест. Ворон приподнял Весну, прислонил спиной к стене и озабоченно осматривал рану.

– Весна ранена, мы не можем оставить ее тут одну. – наконец проговорил он.

Весна слабо застонала, лицо бледное, глаза запали, на боку темнело влажное пятно.

– Идите, олухи. За меня не беспокойтесь. Ворон, тупой ты ублюдок, где твоя хваленая мудрость? Я оказалась не умнее дикого зверя. Хвасталась, вот и заплатила за свою глупость. Но вы-то не будьте тупыми. Вы уже так близко и решили все бросить из-за меня? Ну уж нет. Если вы не пойдете, я сама пойду. Развели тут сопли, вояки недоделанные…

Весна попыталась встать, но тут же застонала и повалилась на пол, из-под одежды на боку заструилась кровь. Она потеряла сознание. Ворон и Вереск бережно усадили ее. Голова женщины свесилась набок.

– Она права, – резко сказал Клест, – мы не можем бросить все. Мы уже так близко, столько поставлено на кон. И стольких мы уже потеряли! Даже ради них нам нужно двигаться дальше.

– Мы не можем бросить все, – запротестовал Вереск, – но и Весну мы бросить тоже не можем!

– Да, просто так бросить ее мы тоже не можем, – сухо подтвердил Клест.

– Так что нам тогда делать? Она не может пойти с нами. Может попробуем перевязать рану? Клест, у тебя же есть какие-то снадобья.

Клест ничего не ответил. Лицо его стало отрешенным. Он присел к тихо стонущей в беспамятстве Весне, погладил по голове, тихо прошептал: «Прости сестра...», – и одним резким движением перерезал ей горло. Хлынула кровь, тело женщины обмякло. Клест нежно уложил мертвую Весну на пол, вытер лезвие о полу куртки и спрятал нож.

Ворон и Вереск застыли.

– Ты… Ты… – у Вереска перехватило дыхание.

– Я сделал лучшее, что мог в этой ситуации, – сквозь силу проговорил Клест. – Мы не могли бросить ее здесь просто так…

И он был прав. Ворон и Вереск это понимали, хоть и не могли себе в этом сознаться. Лицо Вереска скривилось, он сдерживался, не понимая, чего желает больше: убить этого бездушного урода или разрыдаться от собственного бессилия. Но Клест был прав. Этот прагматичный бесчувственный монстр всегда был прав, Тьма его забери. Их долг был превыше всего, выше эмоций, выше жизни одного человека. Даже если для тебя этот человек важнее всех на свете.

Паучьи отродья заплатят за это!

Они довольно долго молча сидели возле тела Весны, затем Клест поднялся и колючим взглядом окинул Ворона и Вереска, затем подал им поочередно руку и помог встать. Вереск откинул его руку и поднялся сам. Челюсти сжаты, на кулаках побелели костяшки.

Паучьи отродья заплатят за это!

Ворон указал на окосферу на потолке пещеры в нескольких десятках шагов впереди.

– Как думаешь, теперь отродья нас не увидят? – чуть слышно прошептал он. Вереск пожал плечами, хотя Ворон спрашивал у Клеста.

– Других камер... окосфер, я хотел сказать, на этой стороне не будет, – уверенно проговорил Клест. – Можно идти.

Спустя пару сотен ударов сердца они уткнулись в гладкую стену. Ворон ощупал стену – она была холодная, металлическая.

– Это Врата, – чуть слышно прошептал он.

На этот раз вперед выдвинулся Клест. Он старательно ощупал каждую пядь Врат, задумчиво потер переносицу, затем опять ощупал Врата.

– Что-то не сходится, – пробормотал он.

– Что случилось? – обеспокоено спросил Вереск.

– Здесь нет замков… Они что-то поменяли в системе.

Клест снова потер переносицу.

– Может на стенах что-то есть? — прошептал Ворон. – Надо искать!

Все трое принялись рыскать в темноте, пытаясь найти хоть что-то, что помогло бы открыть врата. Ломая ногти о гладкие стены, троица отчаянно скребла твердый камень. Наконец Вереск издал приглушенный вопль. Ворон и Клест, шикая, бросились к нему. На стене справа от Врат нащупывалась небольшая металлическая дверца. Клест достал нож и попытался открыть ее. С легким звоном лезвие сломалось и осколок отлетел прямо ему в лицо. На пол упала капля крови, Клест поморщился, но не издал ни звука. Он вставил обломок ножа в щель и осторожно повел лезвие по периметру дверцы. Раздался тихий щелчок, а затем дверца звонко упала на пол. Вся троица замерла, затаив дыхание. Прошло какое-то время, но ничего не происходило. За проемом, где была установлена дверца, находилась металлическая пластина, по центру которой располагалось небольшое, размером с ладонь, окошко из черного стекла.

Сердце Клеста бешено заколотилось. Он знал, что это такое, но спешить было нельзя. Один неверный шаг мог загубить результаты многолетних трудов. Дыхание участилось. Ладони вспотели. Несмотря на прохладу пещеры по лицу и спине потекли струйки пота. Удар сердца, два, пять… Он восстановил дыхание и приложил ладонь к черному окошку. После его прикосновения за стеклом неожиданно загорелся зеленоватый свет. Клест отдернул руку. Луч света исчез.

Спокойно… Успокойся, Тьма тебя задери!

Клест судорожно вдохнул воздух. Задержал дыхание. Выдохнул. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Затем он снова приложил руку, свет зажегся снова. Он осветил ладонь Клеста и погас. Долю секунды ничего не происходило, но затем раздался тихий мелодичный звук и Врата с шелестом открылись – их створки разъехались в стороны и скрылись в стенах.

Путешественники, застигнутые врасплох и отвыкшие от света за время, проведенное в темноте пещеры, на мгновение замерли, а затем прижались к стенам.

За Вратами не было ничего кроме серого коридора, проход был той же ширины, но в отличие от пещеры, он был освещен. Луносферы на стенах и потолке давали ровный холодный свет.

Троица нерешительно ступила в освещенный коридор. Врата с тем же тихим шелестом сомкнулись за их спинами, отчего все вздрогнули и затравленно оглянулись.

Вдруг Ворон в ужасе вскинул руку – окосфера! Клест до крови прикусил губу – ее там не должно было быть! Сфера висела на потолке всего в нескольких шагах от них. Вереск среагировал мгновенно: схватил слепящую шкатулку и принялся давить на выпуклую часть. Шкатулка издала тихий писк, окосфера зажужжала, но было уже поздно. По коридору разнесся ужасающий звук, как будто разом завыла тысяча бешеных волков, громкий гулкий голос повторял одно и то же на странном языке, которого Ворон и Вереск не понимали.

– Бежим! – закричал Клест и бросился со всех ног по коридору. Вереск и Ворон кинулись за ним. Они надеялись, что Клест знает, куда он бежит.

Примерно через пять сотен шагов они услышали звуки погони. По коридору в их направлении кто-то мчался. Преследователей было не меньше десятка. Судя по лязгу, они были облачены в тяжелые металлические латы. Но как, Тьма их задери, они могут бежать с такой скоростью в таких доспехах?

– Твою мать! – возопил Клест. – Это Стража!

Троица свернула влево. Это был зал Малых Врат. Малые Врата располагались на противоположных стенах справа и слева от них. Грохот погони приближался.

– Ты знаешь, какие Малые Врата нам нужны? – задыхаясь от быстрого бега, спросил Вереск.

Клест бегло осмотрел глифы над каждой дверью.

– Сюда!

– Тогда пробуйте открыть. Я их отвлеку! Хоть одну тварь, но утащу с собой в преисподнюю. – Вереск, не дождавшись ответа, нырнул в коридор и бросился навстречу звуку погони. Ворон и Клест кинулись к Вратам. Ворон молотил по ним кулаками, скреб ногтями. Клест пытался зацепить край обломанным лезвием ножа, но все без толку.

Их остановил крик Вереска, переходящий в захлебывающийся стон.

– Твою мать, твою мать, твою мать… – все громче без умолку твердил Клест, царапая Врата ножом.

Лязг шагов преследователей становились все громче. Вдруг Клест заприметил рядом с Вратами небольшую щель с крошечным мигающим красным огоньком над ней. В этот момент в зал ворвались преследователи. Их вид был воплощением ночных кошмаров: демонические твари, похожие на громадных псов четырех локтей в холке, в невероятных черных блистающих латах, с горящими красными глазами. Один из демонов мимолетным движением чудовищной лапы сломал Ворону позвоночник. Раздался отвратительный хруст, и Ворон беззвучно повалился на пол. Клест в отчаянии вонзил нож в щель рядом с Вратами. (Да какие это к черту Врата? Просто автоматические металлические двери из одного отсека в другой!). Руку пронзила боль, словно по венам вместо крови тек расплавленный металл. Его ударило током.

Клест закричал, и тут цвет огонька над щелью сменился на зеленый и двери распахнулись. Он влетел в громадное полутемное помещение, распластался на скользком полу, перекатился, уворачиваясь от удара роботизированного стража, попытавшегося его растоптать. Вскочил на ноги и побежал вглубь помещения, петляя как заяц. Твари кинулись за ним с нечеловеческой скоростью. Клест почувствовал настигающий его удар и сместился вправо, затем отпрянул влево, затем резко затормозил, присел и перекатился снова вправо. Один из стражей пролетел мимо него и с громким лязгом приземлился на пол. Теперь бы только добежать до того, ради чего была организована вся экспедиция… Внезапно что-то схватило его за ногу. Клест растянулся на полу, огромная лапа прижала его к полу. В голову ему полетел металлический кулак. Клест метнулся навстречу кулаку, поднырнул под удар, вонзил нож в щель между металлическими пластинами на морде твари, вновь почувствовал боль от электрического разряда в руке, однако лапа отпустила его, а робостраж безвольно грохнулся на пол. Он вновь вскочил на ноги, перекатился, пропуская над собой еще одну тварь. Все верно, он все же оказался в нужном зале! В центре он увидел Сердце Паука, как его между собой называли его друзья. Они все мертвы... Да, они мертвы, но он еще жив! По виду Сердце напоминало черную сферу диаметром чуть меньше предплечья, расположенную на громадном постаменте и окруженную сияющими глифами. Клест бросился к Сердцу, на ходу вынимая из сумки Солнечный Кинжал. Он знал, что предмет называется по-другому, но уже давно привык к пафосу аборигенов. Кинжал не был похож на нож, по форме он скорее напоминал небольшую продолговатую золотистую коробочку со скругленными углами, которую надлежало поместить в специальный разъем в Сердце. Оставалось всего двадцать шагов, перекатиться, увернуться, десять шагов, пять… Металлическая клешня с хрустом врезалась в спину Клеста, ломая ему ребра. Падая, Клест попытался хотя бы добросить Кинжал, но тот упал на пол и укатился под громадную панель, хранящую на себе Сердце.

– Прости, Весна, простите все, благослови вас Солнце… – прошептал Клест, – Я не справился.

Он ожидал, что металлическая лапа размозжит ему череп, но та резко остановилась на расстоянии нескольких пальцев от его головы. Дьявольский вой сигнализации стих, робостражи застыли на месте. К Клесту, распростертому на полу, подбежали две фигуры в черных одеяниях.

– Что произошло? – спросила одна из фигур.

– Сработала наружная сигнализация, но потом было тихо. – отдуваясь после быстрого бега, ответил второй человек. – Мы подумали, что это какое-то животное забежало. Так бывает время от времени. Но потом сработала внутренняя, и мы поняли, что кто-то вторгся на территорию станции. Я тут же активировал стражу.

– А этот? – спросила первая фигура. – Почему страж не добил этого? – рука говорящего указала на тихо стонущего от боли Клеста.

– Я не знаю, сейчас проверим, – пробормотал второй человек. Он вытащил из поясного чехла черный жезл длиной в локоть и толщиной в палец. Человек направил предмет на Клеста и удивленно вскрикнул:

– Это же Наатло!

– Наатло? – пораженно воскликнул первый человек. – Как такое может быть? Он же погиб лет двадцать назад!

Клест-Наатло тяжело застонал и попытался перевернуться на спину.

– Господи! Это точно он! Скорее, вызывай врача!

Клест-Наатло попытался ползти в сторону Сердца, но его тело было переломано и любое движение вызывало адскую боль. Он предпринял еще одну попытку двинуться в сторону Сердца Паука, но потерял сознание.

***

Вереск слабо застонал и открыл глаза. Он все еще находился там, где его на полном ходу сбил чудовищный металлический пес. Вереск попытался подняться, но тут же снова застонал от немыслимой боли. Он отполз в нишу между стеной и каким-то металлическим шкафом и затаился в тени. Неловко поднимая руку, он начал ощупывать себя, охая и негромко постанывая – по внутренним ощущениям у него не оставалось ни одной целой кости. Ребра с левой стороны и вправду были сломаны, левая рука висела как плеть, в глаза текла кровь и застилала взор. Кое-как он вытер лицо рукавом и задумался, пытаясь отвлечься от боли. Надо что-то делать. Но что? Было понятно, что их миссия провалилась. Возможно, он мог попытаться найти кого-то из спутников. Может быть, кто-то остался в живых. Но куда там. Ему и самому была нужна помощь.

Неожиданно в его голове прозвучало:

– Дитя, что ты здесь делаешь?

Вереск отчаянно замотал головой из стороны в сторону, однако никого вокруг не было. Может он сходит с ума? Или от боли у него начались галлюцинации?

– Кто это говорит? – отчаянно зашептал он, боясь, что его услышат.

– Ты отвечаешь вопросом на вопрос, дитя. Но я отвечу тебе: Я есмь Тот, кого вы зовете Всеотцом. Вижу, дитя, ты заблудился.

Вереск заскрежетал зубами:

– Отец Лжи… А не Всеотец – вот ты кто!

– Ты ошибаешься, дитя. Я никогда не лгу. Я есть Истина. Вижу, тебя ввели в заблуждение, но Я не держу на тебя зла ибо Я есть Любовь. В подтверждение Моих слов Я помогу тебе остаться в живых и, если ты захочешь, покинуть это место. Ведь Я вижу твое великое будущее.

– Нет! Ты лжешь! Мы убьем тебя, демон. Клест рассказал нам, объяснил все. А он узнал это от пророка Наатло.

Голос в голове Вереска мягко рассмеялся:

– Меня невозможно убить. Наатло лишь заблудился в чащобах собственной глупости. А чтобы ты прозрел, узнай же, что тот, кого вы звали Клестом, и Наатло – один и тот же безумец и лжец. Он так много ошибался и лгал, что сам уверовал в свои ошибки и свою ложь. Безумцы часто бывают убедительны и заставляют ошибаться добрых людей, а Я вижу, что ты добрый человек, и просто одурманен. Чтобы доказать Мои добрые намерения, Я излечу твои раны и открою перед тобой все Врата. А теперь, дитя, встань и иди! Тебя никто не будет преследовать.

Вереск почувствовал, что в его теле стали происходить какие-то трансформации, кости срослись, раны затянулись, мышцы наполнились удивительной силой. Он почувствовал невероятную легкость, будто не было ни повреждений, ни даже изнурительного путешествия, полного голода, жажды, многочасовых переходов. Вереск одним движением поднялся, потянулся и неожиданно для самого себя рассмеялся.

– Ты и вправду силен, – обратился он к Всеотцу.

– Я не силен. Я всесилен.

– Ты… Ты… Ты и вправду можешь все?

– Только попроси.

– А воскресить человека?

– Ты говоришь про несчастную деву, которую убил твой спутник, которого вы звали Клестом?

– Да! – с жаром в голосе воскликнул Вереск. – И мой брат, Ворон. Он жив?

– Брат твой погиб, как и дева, но смерть для Меня ничто. Иди за ними, они ждут тебя.

Вереск опрометью бросился вдоль коридора.

– Если это правда, – шептал он, – я буду Твоим рабом всю оставшуюся жизнь. Только бы это было правдой. Только бы… Только бы правда... Пожалуйста…

Вереск сперва примчался к залу Малых Врат. На полу лежал Ворон. Вереск нагнулся над ним. Наверное, демон лишь посмеялся над ним. Однако его брат пошевелился и приподнялся. Вереск понял, что все это время задерживал дыхание.

– Брат! Ты жив! Слава Солнцу… – Вереск сбился, на мгновение задумался, а потом что-то внутренне решил и поправил сам себя, – То есть слава Всеотцу!

– Что? Как? – Ворон удивленно переводил взгляд с лужи крови, в которой сидел, на сияющее от счастья лицо брата. – Что с тобой случилось? Что… со мной… случилось?

– Все это время Клест нам врал! Всеотец нам не враг! Он настоящий Бог. Он только что оживил тебя. Ненавижу его! Эти лжецы заплатят за все страдания: за твои мучения, за мучения Весны, за всех, кого этот гад подбил пойти против Всеотца.

Вереск скрежетал зубами, в уголках губ пузырилась пена.

Эти еретики ответят за все! Я сделаю все, чтобы они страдали!

– Я не понимаю, – Ворон судорожно ощупал свою голову в том месте, куда угодил удар чудовищного Стража. – Это какой-то фокус? Последнее, что я помню: Клест пытался открыть Малые Врата, а на меня напала какая-то тварь…

– Некогда объяснять. Он обещал мне оживить Весну. Понимаешь, Брат? Оживить! Это настоящее чудо! Это не бредни сумасшедшего Наатло, которого и не было вовсе. Был только лживый безумец Клест.

Братья побежали к Большим Вратам, те мгновенно бесшумно распахнулись, выпуская мужчин в темный каменный коридор. За несколько ударов сердца они преодолели расстояние до того места, где они оставили тело Весны. Вереск грохнулся на колени, приподнял голову женщины. Весна резко вдохнула и открыла глаза. Ворон издал хрип – от изумления у него перехватило дыхание. Ужасных ран на горле и боку не было, только разорванная ткань и темные пятна на куртке и рубашке напоминали о том, что произошло. Весна удивленно подняла брови, схватила улыбающегося Вереска за руки. Он встал, притянул ее к себе и крепко обнял. Она, все еще пораженная случившимся, молчала. Вереск приобнял за плечи Весну и брата, а затем не говоря ни слова, повел их обратно в сторону все еще распахнутых Врат.

Эти еретики ответят за все!

Эпиграф

«И каждый человек славит Его и благословляется Им. И ткет Он Паутину жизни, и каждому есть место на той Паутине: и бедному, и богатому, и высокородному, и простому. Ибо чрез нее всякий общается с Ним, и через нее Он ведает о помыслах всякого. К каждому Он тянет свои тенета и несет свет, радость и спасение...»

... Блажен праведник, ибо познает он жизнь вечную после встречи с Ним. Да убоится грешник, ибо не прийдет он пред педипальпы Его, но будет обречен на погибель вечную».

Из книги “Тенета жизни вечной”.

Глава 1

Его величество Гельвидий I из династии Теридиидов, Верховный правитель Анатейской унии, Великий князь Анатеи, соправитель Улобора, Вабарры, Гикания и Изелы восседал на троне Ткача и был воплощением гнева. Красное обрюзгшее старческое лицо перекошено от злобы, глаза налились кровью. Гнев его был оправдан: как только Гельвидий отправился на охоту, где беззаботно провел две полные осьмицы, на княжество Гиканий было совершено дерзкое нападение тараруанцев. И никто не удосужился незамедлительно доложить правителю об этом, хотя из Дифии, гиканийской столицы, прибыл представитель знати, который праздно проводил время в Асагене, столице Великого Анатейского княжества и всей Унии.

В зале собраний министры и их советники затаив дыхание смотрели, как монарх сверлит взглядом тощего старика в богатом одеянии, стоящего на коленях перед троном и сложившего руки в безмолвной мольбе.

— Как ты посмел утаить от меня нападение? Ты, червь! — уже в третий раз прорычал Гельвидий.

— Но Ваше величество, — в третий раз протестующе забормотал старик, закатывая глаза и обливаясь потом, — мне строго-настрого, под страхом смерти, запретили тревожить вас во время монаршей охоты.

– Кто? Кто запретил? Кто запретил, я спрашиваю?

– Ваш… сын… Его высочество принц Мактан…

– И ты имеешь наглость обвинять моего сына в предательстве? Бунтовщик! Предатель! Ты ответишь мне за это! — заорал Гельвидий.

– Клянусь Создателем и священными Тенетами... Мне поступила записка с подписью и печатью Его Высочества...

– Клятвопреступник, предатель, бунтовщик!

Побелевшими от напряжения пальцами монарх сжал блестящий металлический кубок, внезапно размахнулся и изо всех сил швырнул кубок прямо в голову тощего старика. В тишине зала собраний послышался тошнотворный хруст и металлический звон — это кубок попал прямо в висок старика, который попытался увернуться, но наоборот, случайно подставился под удар. Старик мгновенно обмяк и рухнул на пол. Помятый кубок с лязгом покатился по мозаичному паркету. Остатки вина, чудом не вылившиеся во время броска, текли по полу, смешиваясь с лужей крови, струящейся из проломленного виска несчастного.

В отдаленном углу зала собраний раздался сдавленный женский вскрик. Гельвидий резко повернулся и увидел стоящую в углу зала кормилицу с ребенком на руках. Младенец уже скривил свое маленькое красное морщинистое личико, удивительно напоминающее лицо монарха, и начал издавать квакающие звуки, предвещающие плач. Лицо правителя исказилось гримасой страдания и гнева.

– А ты что здесь делаешь, безумная женщина? – кормилица опрометью бросилась к выходу из зала. Испуганный ребенок громко завопил, дергаясь всем тельцем. Его крик постепенно утихал по мере того, как кормилица быстро удалялась по коридору прочь от зала собраний.

— Так будет со всеми предателями, — мрачно, но с ноткой удовлетворения произнес Гельвидий, носком сапога указывая в сторону мертвого тела перед троном, — нам еще предстоит провести расследование и выяснить, кто вместе с этим выродком затеял бунт, проявил преступное бездействие, не доложив о подлом нападении, и тем самым покусился на верховную власть, данную нашему роду Великим Ткачом во благо всей страны…

— Ваше величество, — прервал монаршую речь низкий рокочущий голос, — я с радостью предоставлю возможность выведать истину моим людям.

Гельвидий невольно вздрогнул и перевел взгляд с лежащего на полу тела на говорившего. Это был Ласа Эола, Верховный Епископ Анатеи, глава Коллегии епископов Восьминачальной Церкви. Не торопясь, он вышел из-за спин министров, которые почтительно кланяясь расступились, чтобы пропустить его вперед. Черная сутана с длинными рукавами и двумя парами торчащих в стороны фальшь-рукавов делали его похожим на большого жирного паука, вставшего на задние ноги. Он опирался на черный посох, украшенный затейливым узором, на голове красовалась высокая черная тиара, из небольшого рюкзака на спине свисала длинная тонкая волочащаяся по полу веревка. Эола степенно подошел к самому трону и внимательно посмотрел на монарха. Гельвидий весь сжался как пружина, лицо его посуровело, челюсти сжались, взгляд стал колючим, он стал шарить в поисках кубка с вином, но потом опомнился и побелевшими костяшками вцепился в подлокотник трона.

— Нет необходимости задействовать Церковь, Ваше Преосвященство, — негромко сквозь зубы процедил Гельвидий, не отводя глаза от внимательного взгляда Епископа, — это дело сугубо светское… Я, пожалуй, смогу задействовать агентов министра Рубрия. В конце концов, ведь именно Рубрий отвечает за внутренние дела.

Рубрий, министр внутренних дел и внутренней разведки, или как его еще называли «министр народа», выдвинулся из стайки сбившихся в кучу чиновников и с подобострастным лицом приготовился внимать повелениям Гельвидия. Однако Эола, не поворачиваясь, махнул рукой, давая понять, чтобы Рубрий вернулся на свое место, и продолжил свою речь, не обращая внимания на слова монарха.

— Наоборот, Ваше Величество. Церковь заинтересована в том, чтобы все враги государства были найдены и понесли самое суровое наказание. К сожалению, Ваше Величество изволили проявить некоторую… э-э-э… поспешность в отношении этого человека, – Эола небрежно указал рукой в сторону тела старика, — как представитель дифийской знати и свидетель вторжения, он мог бы нам подробнее рассказать о нападении, действиях городской когорты, приведших к падению Дифии. Но, как говорится, что сделано, то сделано.

На лице Епископа появилось выражение отеческой доброты и безграничного терпения.

— Не беспокойтесь, Государь, – продолжил он, – мои люди в кратчайшие сроки разберутся в причинах и следствиях, найдут виновных и предадут их суровому, но справедливому суду. Ибо, как записано в «Тенетах вечной жизни»: «От Отца нашего не скроется грех свершивший и супротив Него пошедший, ибо грех как смола липнет, как копоть мажет…».

— Да-да, «… и каждый увидит грешника во грехе его, и отвернутся от него все праведные, и возопит он от одиночества, отчаяния и страха». Делайте, как считаете нужным, Ваше Преосвященство.

Голос Гельвидия звучал тихо и задумчиво.

— Я всегда полагал вас отважным и мудрым правителем, — пророкотал Эола и, не дожидаясь ответа, направился в сторону выхода.

Гельвидий с отсутствующим видом посмотрел ему вслед. Гнев его окончательно прошел. Монарх сделал чуть заметное движение руки в сторону лежащего на полу тела. Мгновенно подбежали несколько стражей, подхватили труп старика за руки и за ноги и быстро вынесли из зала собраний. Слуги уже вытирали лужу из крови и вина на полу. Через несколько секунд не осталось никаких свидетельств монаршей ярости.

— Ладно, я готов слушать Министра войны. — спокойным голосом произнес Гельвидий. — Доложите, кто решил напасть на наши западные границы. Остальные могут быть свободны. Да, Рубрий, жду тебя в моих покоях после вечерней трапезы.

Низко кланяясь, министры покинули зал собраний. Остался только министр войны Ликозий. Это был седой строгий пожилой мужчина внушительных размеров. На нем был серый меховой плащ, под которым виднелась серая солдатская форма. Ликозий стоял перед троном Ткача, прямо глядя на Гельвидия.

Гельвидий откинулся на спинку трона, отпил вина из вновь принесенного слугами кубка.

– Давай, Ликозий, рассказывай, как могло случиться, что твои люди проморгали нападение?

– Ваше величество, – министр почтительно склонил голову, – не велите гневаться, но я предупреждал о том, что в западном море замечены неприятельские войска. Это тараруанцы, варвары, «люди моря», как они сами себя называют… Они захватили Дифию.

– «Люди моря», говоришь? – перебил Гельвидий, хмуро глядя на Ликозия. – Я не хуже тебя знаю, кто такие тараруанцы. И тебе, должно быть, известно, что мой дед Селькир Киелла сто лет назад гнал этих пиратов до самого Тараруа, а затем жег их жалкие городишки. Они носа не смели показать за пределы своего камешка в Западном море. А теперь ты утверждаешь, что они не просто подошли к нашим берегам, так еще и высадились там! И как получилось, о, Великие Сети, что ты еще не разбил их войска и не прогнал этих ублюдков прочь? Мало того, ты должен был потопить весь их жалкий флот до последней шлюпки, чтобы «морской народец» еще сто лет не смог даже рыбу в море ловить.

– Ты стареешь, Ликозий, – с иронией добавил Гельвидий. Пора на твое место поставить кого-то помоложе. Что скажешь? Может Фаид лучше справится с твоими обязанностями? Кстати, где он?

Услышав имя молодого палпимийского принца, Ликозий еще крепче сжал челюсти, лицо его вытянулось. Он стал похож на загнанного в угол старого матерого волка.

– Но Ваше величество! – запротестовал он. – Я дал приказ северо-западным и юго-западным гарнизонам объединиться в районе Больших Мошек и начать военную операцию.

– Так почему, во имя Плачущих Вдов, мы еще не вышибли этих морских варваров с наших земель? – выкрикнул, распаляясь, Гельвидий. Он привстал на троне и в обвиняющем жесте ткнул унизанный перстнями толстый указательный палец в сторону Ликозия, будто намереваясь проткнуть министра.

– Мне запретили начинать эту кампанию до вашего возвращения с охоты…

– Кто?!

– Ваш сын, принц Мактан… – неуверенно пробормотал Ликозий. – Он настрого велел ждать вашего возвращения.

Глаза Монарха округлились от удивления, он нервно отпил из кубка и потеребил край мантии.

– Так ты говоришь, Мактан запретил тебе вести военные действия против тараруанцев до моего возвращения с охоты?

– Да, государь, – Ликозий перешел на шепот.

– Хм… Интересно… – Гельвидий потер седые виски. У него начинала болеть голова. – Ладно, ступай.

– А как же быть с варварами, Ваше величество?

– Как быть-как быть… – передразнил министра Гельвидий. – Я снимаю запрет Мактана, пусть северо-западные гарнизоны немедленно выступают и, если понадобится, присылай им подкрепление с юго-запада. Перебазируй флот и утопи их корабли все до единого! И чтобы я не слышал больше о тараруанцах!

– Слушаюсь, Ваше величество! – Ликозий поклонился, быстро попятился и скрылся за дверями зала собраний. А вот лицо Гельвидия стало задумчивым. Оставшись один, он несколько минут сидел неподвижно как статуя, затем встал и стал ходить из стороны в сторону по залу собраний.

– Мактан, подлый ублюдок, – бормотал Монарх и тер виски, голова его раскалывалась. – Куда ты лезешь? Какую игру затеял? Неужели этот прыщ Ягин говорил правду, и ты собираешься устроить бунт, неблагодарный сукин сын? Да, стоит подумать об изменении прав наследования. Пусть уж лучше младенец Эпсиний станет наследником. Я еще успею воспитать из него настоящего мужчину!

Эпсиний был вторым сыном Гельвидия от третьей жены. Это его держала на руках кормилица в зале собраний, когда в приступе гнева монарх оборвал жизнь дифийского вельможи. Старший сын – Мактан – все больше и больше вызывал недовольство Гельвидия. Он не желал быть в центре политической жизни, часто пропускал светские мероприятия, игнорировал внимание со стороны дочерей Великих князей. Лишь время от времени участвовал в королевских турнирах, да и то скорее от скуки. В общем, сын был полной противоположностью отца. «Это все его проклятая мамаша виновата», – жаловался Гельвидий, – «У других дети как дети, а этот…» Мактан напоминал ему его покойного старшего брата, Америдиона – такой же своевольный, свободолюбивый, не желающий слушать и подчиняться.

От вина голова Гельвидия потяжелела, проклятая головная боль усиливалась, и он направился к своим покоям, чтобы прилечь перед вечерней трапезой и обсудить материальное обеспечение войск с Министром священных щедрот. Личная охрана и слуги, терпеливо поджидавшие своего сюзерена за дверями зала собраний, засеменили следом. Идя по коридорам дворца, ярко освещенным солнцесферами, Гельвидий будто впервые рассматривал портреты своих предков, сурово глядящих на него с задрапированных стен. Это были короли прошлого из династии Теридиидов: отец Гельвидия Тимоной, дед Селькир Киелла, прадед Эпсиний Мрачный, прапрадед Рубор Ридион, правивший по преданию более ста лет. Перед ним представали короли и князья Дорахнийского периода, когда Улобор, Вабарра, Гиканий и Изела еще были вольными городами-государствами, когда Спин Тарус был опасным врагом, а не мирной провинцией, поставляющей зерно, молоко, сыр и шерсть.

– Ты стар и немощен, – с укоризной говорил Гельвидию дед, красуясь на портрете в своих антрацитово-черных доспехах. – Ты разжирел и одрях, пируя и прожигая свою жалкую жизнь. Мы строили Объединенную Анатею, бились и проливали кровь за каждый клочок земли для нашего народа, а ты лишь почиваешь на лаврах.

– Я всегда считала тебя слабым и недалеким, – бесцеремонно и безапелляционно заявляла мать Гельвидия Крустулина Менге. Безукоризненно уложенные волосы и ни единой лишней складки на платье, ни единой морщинки на гладком лице. У нее был деспотичный характер и твердая рука. Крустулина никогда не лгала и не юлила. Прямая как стрела, всегда бьющая точно в цель. Единственной ее слабостью был брат Гельвидия Америдион – красивый, гордый, безупречный, мужественный воин, не знавший поражений на турнирах, гордость отца и матери.

– Ты разрушил все, что я передал тебе, – мрачно твердил отец Гельвидия Тимоной. – Лучше бы Анатея досталась твоему брату Америдиону. Это не он, а ты тогда должен был погибнуть! Ты повинен в его смерти! Америдион не допустил бы вторжения варваров в Анатею.

– Ты позор Теридиидов! – голоса предков слились в единый хор. Перед глазами сменялись лица предков, грозящие, хулящие, обвиняющие. Гельвидия била крупная дрожь, голова раскалывалась, лоб покрылся липким холодным потом, в глазах помутилось. Монарх покачнулся и закрыл глаза руками.

– Нет! Вы лжете! Отец, почему ты так несправедлив ко мне? Как ты можешь говорить такое? Америдион сам виноват, что отправился без охраны в Вабарру! Я предупреждал его, что в тех местах неспокойно! Я любил брата!

Гельвидий упал бы на колени, но слуги мгновенно подхватили его под руки. Из глаз его текли слезы, горло перехватило от едва сдерживаемых рыданий, сердце билось так, что казалось, оно сейчас выскочит из груди.

– Мама, почему ты всегда была так строга ко мне, а ему все прощала? Почему ты так ненавидела меня, что даже умерла мне назло в день моей свадьбы?

Из горла Гельвидия вырвалось бульканье, лицо стало неестественно бледным.

– Мактан, проклятый ублюдок! Что ты наделал? – прохрипел монарх, тело его обмякло, он начал заваливаться назад. Слуги, державшие его под руки, в панике громко стали звать лекаря. Но было поздно. Глаза монарха закатились и остекленели, из уголков рта на подбородок медленно стекала струйка пенящейся слюны.

Гельвидий I Теридиид был мертв.

***

– Вы все сделали, как я сказал? – мужчина требовательно постучал пальцами по столу.

– Да, господин. Все сделали согласно вашим указаниям.

– Хорошо. Он не проболтается?

– Вряд ли. Он сильно напуган. Но в случае чего, мы примем меры, чтобы он замолчал навсегда. Кроме того, мы потребовали от него действовать не самому, а задействовать кого-то из прислуги.

– Почему не устранили его сразу?

– Это поможет затянуть расследование. Пока выйдут на него, пройдет достаточно времени, чтобы подозрение пало на нужного нам человека. Помимо этого, сначала, скорее всего, будет найден непосредственный исполнитель, он укажет на заказчика.

– Разумно. Вот еще. Мне нужно, чтобы вы избавились от принца. В ближайшее время.

Собеседник выгнул бровь, но возражать не стал:

– Как прикажете, господин. Задействовать их же? Наших гесперов?

– Да.

– Как поступить с телом?

– Избавьтесь от него. Принца должны долго искать, чтобы он оказался первым в списке подозреваемых. И лучше бы его и вовсе не нашли. Приступайте немедленно. Его слугу тоже пускайте в расход.

– Как прикажете господин.

Глава 2

Пыль клубилась под копытами коня Викки, снискавшей себе славу непобедимой и бесстрашной воительницы. Она вела отряд могучих воинов навстречу коварному и безжалостному врагу. Под лучами восходящего солнца их доспехи ослепительно сияли и казалось: то не люди несутся навстречу кровавой схватке, то ангелы мщения летят, дабы покарать темные силы и низвергнуть их в пучины Ада. Впереди на холме показалось неприятельское войско. В черных доспехах, с черными стягами и на вороных скакунах они походили на грозовую тучу. Пики сверкали как молнии.

Викка вскинула вверх руку, приказывая остановиться. Она развернула своего коня, чтобы обратиться к отряду.

— Славные воины! — громко крикнула воительница. — Бейтесь! Пусть враг силен, но я знаю – наш дух сильнее! Победа будет за нами! Вперед!

Вдохновленные этой пламенной речью, воины бросились навстречу врагу. Через пару минут оба отряда схлестнулись. Викка была в первых рядах, направо и налево нанося точные и страшные удары своим огромным мечом. Она прорубала себе дорогу к центру неприятельского отряда, где огромный как скала возвышался среди своей личной охраны мятежник и головорез граф Эпсинус Нубилус.

Неожиданно ее конь по кличке Пламень пошатнулся и, громко заржав, стал падать, сраженный вражеской пикой. Он верой и правдой служил ей уже много лет. Но времени оплакивать потерю не было. Воительница уже пешая с мечом наперевес и тремя верными воинами стала с боем прорываться вперед, все ближе подбираясь к мятежнику Нубилусу.

Охрана графа оказала жестокий отпор, но вскоре все они уже были мертвы. Никто из них мог сравниться с Виккой Бесстрашной. И вот граф уже стоял перед ней. Шести локтей ростом, он был настоящим великаном, в руках его был черный меч исполинских размеров, а из-под массивного черного шлема виднелось ухмыляющееся лицо. Он видел, что Викка устала. И правда — она запыхалась, в пылу битвы не заметила нанесенных ей ран. И теперь, когда победа была так близка, усталость нахлынула на воительницу, ноги налились свинцовой тяжестью, руки повисли как плети, а верный меч казался тяжелым как молот кузнеца.

Граф Нубилус, все так же ухмыляясь, спрыгнул с коня и медленно пошел в ее сторону. Его охрана почтительно расступилась и выставила вперед щиты, образуя круг, в котором должна была произойти финальная схватка. Викка остановилась, опершись на меч, и тяжело дыша стала ждать приближения соперника.

Ее противник решил использовать простую и проверенную тактику: окончательно вымотать и без того уставшую Викку, а затем позабавиться над измученной жертвой. Он то яростно атаковал, то кружил вокруг воительницы, заставляя ее постоянно двигаться и уворачиваться от быстрых мощных выпадов. Викка начала ошибаться, на ее теле появились многочисленные кровоточащие порезы. Силы окончательно покинули ее. И вот после очередной атаки графа она упала на одно колено, опустила голову и выпустила из рук меч. Неприятельский отряд взревел от восторга. Нубилус сорвал с головы шлем и захохотал.

— И это знаменитая Викка Бесстрашная? — прокричал он сквозь смех. — Да ей только на ферме коров за сиськи дергать да ублюдков рожать!

Вокруг раздался грубый хохот. Отвратительного вида вражеский вояка с кривой рожей сложил слюнявые губы трубочкой, изображая поцелуй. Другой схватился рукой за пах, высказывая оскорбительные скабрезные предложения.

Но Викка не видела и не слышала их. Тяжело дыша, она стояла на коленях в центре круга. Граф убрал меч в ножны и вытащил длинный черный кинжал. Он обошел воительницу сзади, приблизился еще на пару шагов, схватил Викку за волосы и потянул к себе. В мгновение ока Викка выхватила спрятанный в голенище нож, взвилась в воздух, оставив в руках изумленного противника клок длинных черных волос. Она развернулась и в прыжке всадила нож по самую рукоять между шейных пластин доспеха, аккурат в горло своего врага. Раздался хруст — это лезвие пробило гортань, шейные позвонки и вышло наружу. Из раны обильно хлынула кровь. Граф Эпсинус Нубилус удивленно выпучил глаза, изо рта его хлынула кровь и рухнул на истоптанную землю. Лежа в кровавой грязи, граф посмотрел в глаза Викке и произнес неожиданно высоким женским голосом:

— Ежевичка! Ежевичка! Пора вставать! Ну сколько можно спать? Опять свои книжки полночи читала? А ну вставай! Коровы сами себя не подоят!

Ежевика застонала, потерла глаза, прогоняя остатки сна, громко зевнула, свесила ноги с лежанки, нащупала ступнями растоптанные галоши и, сонно потягиваясь и почесываясь, отправилась к тазу с водой. Умывшись, она посмотрела на себя в старое, покрытое темными пятнами, зеркало. Да, печальное зрелище, просто душераздирающее зрелище: короткая стрижка, за которую ее все время ругает отец, лицо круглое, оспины на щеках. Не лицо, а горелый блин. Точно не красавица. А постоянная тяжелая работа на ферме не прибавляет привлекательности, а только лишь множит морщины. Руки и ноги, мощные как стволы деревьев, покрыты мозолями и синяками. Кому такая нужна? Родители сватают ее соседу-фермеру, старому плешивому вдовцу, который пережил уже двух жен и “так уж и быть” готов взять “эту вашу уродину”, если родители Ежевики дадут соответствующее приданое. Что за сраная жизнь!

Отец и мать уже сидели за столом и завтракали, когда она вошла в кухню. Ежевика положила себе в деревянную тарелку три ложки загустевшей каши из горшка, зачерпнула из ведра воды глиняной кружкой и отломила от краюхи черствого хлеба небольшой кусок. Родители ели молча. Было видно, что они уже успели поругаться с утра. Отец был на взводе и еле сдерживался. Ежевика решила, что благоразумнее будет молча побыстрее съесть свой завтрак и поскорее смыться в коровник. Но не успела она доесть кашу, как отец язвительно спросил:

— Что-то ты не выспалась. Опять до ночи читала свои идиотские россказни?

Ежевика сочла разумным промычать что-то невразумительное, но отца уже было не остановить.

— Чего мычишь, как корова? Совсем мозги последние растеряла? Вот возьму и сожгу твои книжонки! Что они тебе дадут в жизни? Да ничего! Посмотри на себя, в кого ты превратилась! Волосы состригла. И так не красавица, а теперь и вовсе как мужик стала. Кому ты такая нужна? Ты бы вместо книг своих взяла бы да занялась собой. Вон Мятлик, кузнеца сын, олух, но хоть не старый как сосед наш Подорожник, козел лысый, мать его так… Пришла бы, повиляла задом, винцом его угостила, затащила на сеновал. А там уж он как честный человек и женился бы.

Тут за Ежевичку вступилась мать.

— Лен, как ты можешь говорить такое? Да Мятлик же хромой, и пальцев на левой руке не хватает.

— А чтоб детей делать, на руках пальцы и не нужны, аль ты забыла, Верба? Там другой палец потребен. Вон у кровельщика дочь, Смородина, тощая и косоглазая, а смогла косыми своими глазами настрелять так, что печника у евонной жены увела. И ничего, живут теперь душа в душу, скоро уж почитай третьего сына ему родит. Вот как надо!

— Не хочу я ни Мятлика соблазнять, ни семьи печников разрушать, — не выдержала Ежевика. — И вообще, как тебе такое в голову могло прийти? Поить и соблазнять Мятлика? Это отвратительно!

— А чего ты хочешь, — взъелся Лен, — прынцев тебе подавай? Воителей? Графьев да лордов? Как в книжонках твоих гнусных? Голову они тебе затуманили, книжки эти твои. Совсем чужая стала, неродная. А ты бы лучше отца послушала.

— Ладно тебе, Лен, — вмешалась Верба, — найдет Ежевика себе мужа.

— Когда? — не унимался отец. — Священник сказал: если до тридцати пяти лет она останется незамужней, ей запретят рожать.

— Отец, отстань от меня! – зашипела Ежевика, – Я сама буду решать, как мне дальше жить, рожать мне или не рожать! И прекрати у меня за спиной обсуждать мою жизнь. А если не прекратишь, сбегу из дома!

Лен зло посмотрел на дочь, затем на жену, треснул кулаком по столу так, что загремела посуда, а из кружки Ежевики расплескалась вода, потом встал, накинул зипун и пошел к выходу. Перед тем как выйти, он взглянул на Вербу.

– Разбаловала ты ее, мать, — прорычал он, затем вышел из дома и громко захлопнул за собой дверь.

Мать окинула Ежевику заботливым взглядом.

— Не сердись на отца, он переживает за тебя.

— Он переживает не за меня, а за себя. Думаешь, я не слышала, как над ним смеются другие мужики. Мол, дочь у тебя уродина и уже старая, чтобы детей рожать. А он в ответ молчит и злится. Злится не на них, а на меня почему-то! А потом все свои обиды на мне вымещает. А я разве виновата, что вы меня уродиной родили?

— Никакая ты не уродина, — Верба погладила дочь по руке, — у тебя очень красивые глаза.

— Тебе легко говорить, сама-то ты красивая.

Это была правда. Верба была очень красивой женщиной: идеальная кожа, большие черные глаза с густыми ресницами, от чего глаза казались еще больше; тонкий нос правильной формы, полные темные губы, густые кудрявые роскошные блестящие волосы без следа седины, аккуратно стянутые ярким разноцветным шнуром. Несмотря на адский труд на ферме, она умудрилась сохранить красоту. Ей было уже под шестьдесят, но ее фигуре могла позавидовать двадцатилетняя девушка. Она выглядела бы моложе дочери, если бы не паутинка морщинок на красивом лице.

— Милая, моя, — назидательно произнесла Верба, — быть женщиной в нашем мире трудно. Быть женой фермера еще труднее. Мы всю жизнь работаем, чтобы хоть как-то выжить. И, поверь мне, красота в такой жизни иногда бывает только помехой. Когда мы с твоим отцом были молоды (еще до того, как ты появилась на свет), мы натерпелись многого из-за моей красоты. Меня десятки раз пытались похитить, изнасиловать, даже убить. Мне завидовали, да и сейчас завидуют. Соседские жены ревнуют ко мне своих мужей и до сих пор пытаются распускать обо мне разные гнусные слухи. И только благодаря твоему отцу я смогла вынести все это. Он защищал меня и оберегал от посягательств, он сотни раз дрался, чтобы меня не отобрали у него. Он очень надеялся, что родится сын, который сможет защитить нас в старости, но родилась дочь. А больше живых детей мы родить не смогли. Поверь, он очень тебя любит, очень за тебя переживает, но не может высказать этого. Чего ты хочешь от человека, вокруг которого скотина и соседи-деревенщина?

Ежевика почувствовала укол совести. Мать вздохнула, положила свою изящную руку на ее кисть и сжала пальцы.

— Ежевичка, тебе надо послушать отца. Если подумать, Мятлик не такой уж и плохой вариант. Я не настаиваю, но ты подумай как следует. Не торопись. Ты стесняешься своей внешности? Но ведь у женщин перед мужчинами всегда есть преимущество, каждая из нас умеет обольщать. Так что твой отец по-своему прав. Если хочешь, я могу помочь тебе советом.

Такого поворота Ежевика не ожидала. Чувство вины мигом испарилось. Она вздрогнула и отдернула руку. Потом встала, оставив недоеденный завтрак и, не говоря ни слова, отправилась в коровник.

Сидя на перевернутом дырявом ведре и пуская из вымени коровы в подойник белые пенные струи, Ежевика приняла самое сложное решение в своей жизни. К черту эту жизнь, к черту Мятликов и Подорожников, к черту сраных коров! Решено — она сбежит из дома и отправится прямиком в монастырь Черных вдов. Там уж ее не будут заставлять выходить замуж. Это уж точно.

Словно почувствовав ее решимость (или она просто слишком сильно дернула рукой), корова замычала, повернула голову и беспокойно уставилась на Ежевику влажным карим глазом с длинными ресницами.

Ежевика второй раз за утро почувствовала укол совести. Она успокаивающе погладила корову по пятнистому боку.

– Ладно, – проговорила она извиняющимся тоном, – прости, Пятнушка. Вы, коровы, не сраные. Вы ни в чем не виноваты. Это жизнь у меня сраная.

Глава 3

Стриж, задыхаясь, прислонился к прохладной каменной стене здания. Ноги подкашивались, легкие были готовы разорваться, сердце бешено колотилось и, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Он уже не мог бежать. Из горла вырывались свистящие хрипы, в ушах шумело. Он присел на корточки, а потом и вовсе опустился на мостовую. Сквозь оглушительный стук сердца он прислушался — погони не было слышно. Возможно, его преследователи притаились где-то за углом? Но зачем им это? Если бы они знали, где он, то давно бы уже схватили. Стриж накинул на голову капюшон и попытался восстановить дыхание. Потом на всякий случай проверил книгу – она была на месте. Он совсем не знал города, хотя и жил в получасе езды от него. Но так сложилось, что за все свои шестнадцать лет, он так ни разу и не побывал в Асагене. Куда же ему идти, где прятаться? Да и разумно ли скрываться в городе? Безусловно, он знал наизусть карту Асагены – сначала он помогал мастеру Перьегу печатать карты города, а в последние пару лет и сам делал это бессчетное количество раз (благо столица быстро прирастала новыми районами, и муниципалитет несколько раз в год заказывал мастеру Перьегу обновленные карты). Но карта – это одно, а реальный город – это совсем другое. Наверняка любой горожанин, и уж тем более стражник, знают больше, чем изображено на любом плане. Здесь даже больше шансов, что его поймают. Значит надо выбираться. Идти в Гиканий, Улобор да хотя бы даже и в другую страну, скажем, в Палпим или даже в Рет. Куда угодно, но только подальше.

«Это я во всем виноват, – думал Стриж, – надо было слушаться мастера, не слушать всю эту ересь, не брать эту проклятую книгу. Но нет же, я захотел стать самостоятельным, сделать что-то по-своему. И что теперь? Я бегу и прячусь как мышь, а мастер…»

Стриж задрожал, его била крупная дрожь от воспоминаний, как вскрикнул его учитель, звук падения прозвучал неестественно громко, как взрыв фейерверка на день Ткача. А он, Стриж, бежал!

Подлый трусливый предатель!

В горле появился ком, в глазах защипало, Стриж судорожно всхлипнул, но тут же зажал себе рот. Ревет как девчонка! Уж если решил стать взрослым, так будь добр держать себя в руках.

На улице быстро темнело. В подворотне, куда спрятался Стриж, стало совсем темно. Отовсюду исходило мерзкое зловоние человеческих испражнений. Это место явно использовалось как общественный туалет. Откуда-то стали доноситься пьяные крики, нестройные звуки музыки. Пару раз мимо Стрижа промелькнули быстрые подозрительные тени, при виде которых сердце снова начинало биться часто и тревожно. Вдруг одна из теней резко остановилась, словно гончая, учуявшая след. Перед Стрижом показался человек, одетый во все темное. Он достал из-за пазухи небольшой фонарь, зажег его и всмотрелся в подворотню.

— Выходи, — негромко сказал человек, — я тебя вижу.

Стриж еще сильнее вжался в стену и не двинулся с места.

— Выходи, говорят тебе, — повторил человек и двинулся в сторону Стрижа, — и деньги гони, а не то…

И человек красноречиво откинул полу темного плаща и поднес фонарь к висящему на поясе ножу.

Стриж, дрожа всем телом, поднялся на ноги и медленно, словно во сне, пошел в сторону человека. Тот поставил фонарь на мостовую, достал нож и поманил Стрижа к себе.

— Вот так! Без глупостей. Просто отдай мне деньги, и я тебя не трону.

Его голос звучал даже немного ласково, что неприятно контрастировало с угрожающими жестами. Стриж подошел к грабителю и трясущимися руками стал снимать с пояса кошелек. Денег там было мало, едва ли хватило бы на краюху хлеба, но делать было нечего. Он отдал кошелек грабителю. Тот сначала одобрительно хмыкнул, но пощупав кошелек, рассердился.

— Ты это что, обмануть меня решил? Где еще деньги?

— Но… но у меня больше ничего нет.

— Врешь, щенок!

— Нет же, честное слово!

— А я говорю врешь! Я не люблю, когда мне врут! А это у тебя что? – грабитель ножом указал на книгу, которую Стриж заткнул за пояс штанов и сейчас неловко пытался скрыть.

– Ничего, просто книга…

– Книга, говоришь? – грабитель неприятно хмыкнул. – Скубентик что ли? Знаем мы вашу братию. Чтобы учиться, денежки нужны. Немалые. – Он сделал многозначительную паузу. – Значит на книжки у него монеты водятся, а поделиться с ближним не хочешь. Так? А Всеотец велел всем делиться с ближними. И как там говорится в восьмикнижии-то? «И если ближний мой просит меня в минуты нужды его, то даю ему стократ, ибо все люди братья и каждый связан нитью единой с каждым. И все связаны со Всеотцом. И воздастся тысячекратно дарителю за дар его. Но горе мне, если ближнего обделю и, имея блага, не спасу его от нужды, ибо гнев Ткача падет на меня и лишусь я спасения и оплакивать буду судьбу свою». Ну что скажешь, скубентик, не один ты вумный такой?

Грабитель явно наслаждался тем, что запомнил такой длинный отрывок из «Тенет вечной жизни». Его голос на минуту даже стал вдохновенным, как у пастора во время проповеди. Это настолько не соответствовало всей ситуации, что Стриж нервно фыркнул. Грабитель злобно зашипел, выпуская воздух сквозь зубы, и так же сквозь зубы процедил:

– Что, смешно тебе, щенок? А я как сейчас пощекочу тебя перышком, посмотрим, как тебе весело будет, вместе посмеемся!

С этими словами грабитель сделал движение ножом в сторону Стрижа. И в этот момент произошло нечто необъяснимое. Взгляд Стрижа затуманился, сердце как будто перестало биться, звуки вокруг стихли. Вонючая подворотня исчезла, пропали дома и мостовая. Стриж словно парил в ночном небе, усеянном мириадами мерцающих звезд. Приглядевшись, Стриж увидел, что это вовсе не звезды, а человеческие фигурки. В груди каждой фигуры слабо мерцала красная точка. Присмотревшись еще внимательнее, Стриж обнаружил, что сквозь мерцающие точки проходит еле заметная тонкая красная пульсирующая нить. Завороженный зрелищем он повернул голову и вскрикнул от испуга. Прямо перед собой он увидел грабителя. Тот словно висел в воздухе. Благодаря идущей сквозь грудную клетку мерцающей красной нити –концов ее не было видно, они уходили куда-то во тьму – грабитель был похож на театрального паяца. Сообразив, что опоры под ногами нет, Стриж отчаянно закричал, размахивая руками и ногами. Ища хоть какую-то опору, он протянул руки и ухватился за нить, выходящую из груди злоумышленника. Нить с легким шипением (или это просто показалось) потухла и исчезла из виду. К Стрижу вернулось ощущение реальности. Грабитель никуда не исчез, но он с изумлением посмотрел вокруг, затем схватился за грудь, издал гортанный звук, а потом упал, забившись в конвульсиях, изо рта у него обильно потекла пена. Стриж, не помня себя от страха, выхватил у него из ослабевших рук свой кошелек и со всех ног помчался вдоль переулка.

Он бежал до тех пор, пока снова не стал задыхаться. Чтобы перевести дыхание он остановился около какого-то трактира. У входа стояло несколько женщин. По виду женщин легко можно было догадаться об их профессии.

– Эй, паренек, – окликнула Стрижа одна из женщин, –куда бежишь? От бабушки и дедушки? Ну так не бойся, мы не лисы – не съедим.

Ее подруги засмеялись.

– Заходи, у нас весело! – женщина схватила слабо сопротивляющегося Стрижа за рукав и потащила в помещение.

– Не надо, не тащите меня…

– А что так?

– И у меня, и вас будут проблемы.

Женщина остановилась и внимательно посмотрела в лицо Стрижа.

– Давай, рассказывай, от кого бежишь. Ты вор? Украл что? Так это не беда: у нас тут одна половина воры, вторая – проститутки.

– Я не могу рассказать.

– Расскажи, – потребовала женщина. – И не бойся, что сдам тебя. У меня, знаешь ли, тоже не все гладко с законом.

– Меня ищет стража. Они убили моего учителя. И гнались за мной.

Женщина оценивающе окинула взглядом Стрижа и присвистнула.

– Ого! Да, дело худо. Ладно, ты, конечно, не просил, но я попробую тебе помочь незаметно сбежать из города.

– Спасибо!

– Пока не за что.

Женщина провела Стрижа в здание. Они пересекли несколько очень шумных залов и зашли в небольшую задымленную комнату, где сидело несколько человек. Они пили что-то из больших оловянных кружек и играли в карты на деньги.

— Вот, посиди тут, а я пока узнаю, что можно сделать.

Женщина усадила Стрижа на шаткий колченогий табурет у стенки, а сама ушла в соседнюю комнату, из которой раздавалась музыка.

Сидевшие за столом поначалу не обращали на вновь прибывшего никакого внимания. Они перекидывались короткими фразами: «Играю», «Пропускаю», «Тасуй», «А вот я тебе и отвечу!» Иногда фразы перемежались проклятиями проигравших, обвинениями в жульничестве и грубыми шутками.

Наконец, когда кон был сыгран, один из картежников, потрепанный худощавый детина, одетый в не менее потрепанную одежду, некогда бывшую чем-то вроде мундира, сгреб в свою сторону несколько монет, отхлебнул из кружки, сплюнул сквозь зубы и повернулся к Стрижу.

– А енто у нас хто таков? – он ухмыльнулся, во рту у него блеснул металл.

Стриж ничего не ответил.

– Ентова мальчонку Белка привела, – добродушно отозвался другой картежник, полная противоположность первому – толстый, лысый коротышка в засаленной холщовой рубахе неопределенного цвета.

– Заткнись, Пень, не с тобой балякаю! – грубо оборвал детина коротышку. Коротышка обиженно умолк и громко сопя принялся тасовать колоду карт.

– А чей-то ты молчишь? – вновь обратился детина к Стрижу, голос его стал угрожающим, – Аль не пристало скубенту с эдакими отбросами как мы беседы вести?

Стриж заелозил на табурете, отчего одна из ножек подломилась и он с грохотом рухнул на оплеванный соломенный пол.

Картежники грохнули от хохота. Все кроме худощавого детины. Он лишь презрительно глянул на скорчившегося на полу Стрижа, демонстративно сплюнул, а потом отвернулся, отобрал у Пня колоду и стал с отсутствующим видом раздавать карты игрокам.

В этот момент в комнату вернулась Белка и застыла, глядя на хохочущих картежников, лежащего на полу Стрижа и отстраненного худого детину, раздающего карты.

– Что тут произошло? – громко и требовательно крикнула женщина, подскочила к худому и схватила его за шиворот. – Это ты, Зубило, с ним что-то сделал?

Зубило нервно откинул ее руку.

– Нет, Белка, не трогал я тваво щенка. Не больно он мне нужон! Ентот твой скубент нас простых парней ни во что не ставит. Я ихнее имя хотел узнать, а они молчат, аки рыба на вертеле. А с тубаретки они самостоятельно сверзились, ножки подгнили видать. Как и все в ентой рыгаловке. – Зубило с вызовом посмотрел на Белку.

– Ах ты патлатый гриб, – зарычала Белка, – не нравится ему тут! Так и вали, пока Быка не позвала.

– Ну и свалю, – огрызнулся Зубило.

Он встал, сделал вид, что отряхивается, небрежным движением руки смахнул со стола кружку и колоду, так что карты разлетелись по всей комнате, а кружка со звоном упала на пол и покатилась, оставляя на полу пенные пивные потеки. Затем Зубило натянул на голову облезлый картуз и с гордым видом удалился.

Белка выругалась ему вслед и погрозила кулаком, а потом обернулась к остальным. Они сделали вид, что не замечают ее гневных взглядов. Пень бросился поднимать карты и стряхивать с них прилипшую солому, остальные молча пили, глядя каждый в свою кружку.

Белка подошла к стоящему в сторонке Стрижу, взяла за руку и потащила по коридору. Они прошли несколько шагов прямо, потом свернули несколько раз и наконец зашли в небольшую комнату с лежанкой, где, по всей видимости, проститутки обслуживали своих клиентов. Женщина усадила спутника на лежанку и села рядом.

— Ситуация такая, э-э-э… Как там тебя зовут?

— Стриж.

— Хорошо. Я Белка. Ситуация такая, Стриж. Один хороший человек сказал мне, что может помочь вывести тебя из города. Тебе есть, чем ему заплатить?

Стриж протянул ей свой тощий кошелек.

— Это все, что у меня есть.

— Негусто, — протянула она задумчиво. – Ну да ладно, я сама докину до нужной суммы. Считай это проявлением моей доброй воли. Ну, или как хочешь, так и считай.

— Спасибо.

— Пока не за что. Вот получится убежать, тогда и скажешь спасибо тете Белке.

— Хорошо, — покорно проговорил Стриж. Он чувствовал себя очень странно. Перед глазами появлялся образ грабителя, через грудную клетку которого проходит светящаяся красная нить. А еще у него было ощущение, как будто все окружающее пространство слегка колышется. От этого кружилась голова и немного подташнивало. В груди он чувствовал странное пульсирующее тепло, в висках вибрировало.

— Эй, парень! – Белка с беспокойством посмотрела на Стрижа. – Ты не болен, часом?

— Нет, — еле выговорил Стриж, чувство только усиливалось, — просто устал, долго бежал.

— Ну, отдохни немного. Мне все равно нужна пара часов, чтобы обо всем договориться и достать деньги. Спи пока.

— Не уходи, пожалуйста, — выдохнул Стриж, хотя не собирался говорить этого.

— Ладно тебе, — засмеялась Белка, — никто тебя не тронет. Зубило ушел. Я предупрежу, чтобы сюда никто не совался.

Только она поднялась с койки, раздался крик «Облава!» В соседних комнатах засуетились люди. Полуодетыми или раздетыми они выскакивали из комнат в коридор и бежали к окнам и запасным выходам.

— Что случилось? – испуганно прошептал Стриж.

— Облава, — мрачно ответила Белка. – Как некстати… Надо смываться. Там есть выход через подвал. Давай! Двигай, двигай! – прикрикнула она, Стриж вскочил с койки и пошатнулся.

Белка схватила его за руку, и они быстро побежали в сторону комнаты, где случился конфликт с Зубилом. Но там их уже ждали четверо. Двое были городскими стражами в коричневой форме, в руках мечи. С ними был латродект в черных доспехах с оранжевыми полосами. На голове его поблескивал черный лакированный шлем с двумя рядами выпуклых глаз, в верхнем ряду – четыре крупных и четыре мелких в нижнем ряду. Четвертым был никто иной как Зубило. Завидев Белку и Стрижа, он ощерился и показал длинным указательным пальцем с грязным ногтем: «Вот он!» Парень и женщина бросились в обратную сторону, но стражи быстро нагнали их, схватили, вывернули руки за спину и вернули в комнату.

– Что, съела, сучка? – злорадно хихикнул Зубило.

– Я с тобой еще поквитаюсь, Зубило, – с достоинством произнесла Белка.

– А ну, молчать! – прервал их латродект. Голос из-под шлема звучал глухо. Он повернулся к стражам, державшим пленников. – Уведите их.

Латродект развернулся и пошел к выходу первым, стражи потащили сопротивляющихся Белку и Стрижа следом. Замыкал шествие ухмыляющийся Зубило.

Внезапно раздался короткий вопль, хруст, потом хватка стража, державшего Стрижа ослабла, а затем он и вовсе отпустил парня. Тот удивленно посмотрел по сторонам и увидел огромного человека с черной бородой и толстыми волосатыми ручищами, который стоял рядом с телами стражей. Позади виднелся сидящий у стены Зубило с разбитым лицом, рукой прикрывающий окровавленный рот и нос. Рядом валялось несколько металлических зубов.

– Бегите, я задержу паука, – коротко приказал гигант.

– Бык, он же убьет тебя! – закричала Белка.

– Беги, женщина!

Но на ее лице появилось упрямое выражение. В этот миг в комнату вернулся несколько обескураженный латродект. Он посмотрел на лежащих стражей, быстро извлек из ножен странный короткий посох с красным мигающим наконечником и медленно пошел в сторону Быка.

Ощущение, что пространство колышется, усиливалось. Стрижа качало из стороны в сторону. От тошноты глаза наполнились слезами, а рот слюной. Он попытался стряхнуть с себя это чувство, однако, когда он вытер слезы, то увидел, что вся обстановка трактира исчезла, он снова будто парил в темноте, а вокруг все было буквально пронизано пульсирующими красными нитями, они проходили всюду, и на них как жемчужины на ожерелье были нанизаны находящиеся в комнате люди. Все кроме латродекта. С ним все обстояло иначе – люди располагались на параллельно проходящих нитях, а латродект как бы стоял на одной из перпендикулярных нитей, шел по ней как канатоходец. На конце короткого посоха в его руке был виден небольшой самоцвет, по форме напоминающий коготь и испускающий неяркий красный пульсирующий свет. Этим когтем он тянулся к нити, выходившей из груди Быка.

Стриж завопил и попытался броситься в сторону латродекта, понимая, что тот пытается каким-то образом нанести вред защитившему его мужчине. Но латродект двигался быстрее и увереннее. Вот он уже приблизился к Быку, протянул свой посох. Стриж закрыл глаза, чтобы не видеть происходящее. Но вдруг он услышал какой-то тяжелый глухой удар и странный хруст, сменяющийся протяжным стоном, и немедленно открыл глаза. Он сидел на грязной заплеванной соломе публичного дома, напротив него лежал и тихо стонал латродект, шлем был сильно продавлен упавшим тяжелым каменным светильником, из-под забрала текла кровь. За его спиной стоял бледный как полотно коротышка Пень.

Бык с изумлением посмотрел на Пня, потом быстро взял себя в руки.

– Надо срочно в укрытие!

Он протянул руку Стрижу и одним рывком поставил парня на ноги. Белка тем временем уже успела куда-то сбегать и теперь вернулась, засовывая что-то в дорожную торбу. Она секунду поколебалась, затем схватила посох латродекта и тоже запихнула в сумку.

– Зачем это тебе? – спросил Бык.

– Пригодится. Я знаю людей, готовых выложить кругленькую сумму за эту штуку, – ответила женщина.

Бык пожал плечами, но возражать не стал.

Все четверо – Бык, Белка, Стриж и Пень – осторожно оглядываясь, вышли через потайной ход в дурно пахнущий, заваленный мусором переулок и тихо двинулись в неизвестном Стрижу направлении. На улице светало, на пути четверки никто не встретился, лишь пару раз крысы, встревоженные незваными посетителями, с недовольным писком перебегали им дорогу.

Сколько они шли, Стриж не знал. От усталости и напряжения перед глазами летали черные мушки. Путники поворачивали то направо, то налево. Иногда ему казалось, что они уже обошли полный круг и сейчас снова вернутся к трактиру, но они продолжали двигаться вперед. Наконец Бык резко остановился, прижал палец к губам, призывая всех молчать, затем внимательно осмотрел покосившуюся деревянную дверь, покрытую облупившейся голубой краской, и несколько раз легонько постучал, используя какой-то специальный ритм. Прошло тридцать-сорок ударов сердца и дверь, скрипнув, приоткрылась. В образовавшуюся небольшую щель кто-то выглянул, дверь закрылась, послышалось звяканье цепи и дверь открылась полностью. Из проема высунулась лохматая голова, внимательно оглядела посетителей, затем зыркнула по сторонам и кивнула Быку, мол, заходите.

Глава 4

В день смерти Гельвидия тем же вечером был экстренно созван Малый Совет, собравший великих князей, министров и представителей духовенства. В зале совещаний все прибывшие уселись за огромный стол. Воцарилась гнетущая тишина.

Первым взял слово Геланор, Первый министр, обычно игравший роль секретаря на подобных собраниях.

– Кхм-кхм, – он прочистил горло, явно не зная с чего начать, – господа, мы собрались здесь, поскольку необходимо принять ряд решений в связи с…

Он нервно кашлянул, окинул присутствующих быстрым взглядом и продолжил:

– В связи с последними событиями… В первую очередь следует решить вопрос с престолонаследием…

– А что тут решать? – вмешался Рубрий, народный министр, – У Гельвидия есть сын, Мактан, по нашим законам он должен занять трон после смерти отца. Кстати, где он?

– Мы уже послали за ним, – поспешно отозвался Геланор. – Он должен прибыть в Зал Совещаний с минуты на минуту.

– Хорошо, тогда какие следующие вопросы в повестке?

– Помимо престолонаследия мы должны сформировать группу по расследованию гибели государя Гельвидия. Вся ситуация, с позволения сказать, довольно подозрительна.

– Да? – вскинул голову Янула, Великий князь Улоборский, – Сдается мне ничего подозрительного в его кончине нет. Гельвидий, да примет Восьминачальный его душу, не отличался в последние месяцы крепким здоровьем, да и вина пил, что любой сапожник позавидовал бы веселью его печени. Думаю, что нам лучше следует обсудить наши закатные границы и преступное бездействие Мактана. Вот что надобно тщательно расследовать! А смерть Гельвидия подождет.

Министр войны Ликозий хмуро кивнул в знак поддержки слов Янулы. Первый министр Геланор откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди в знак неодобрения, которое не мог выразить Великому князю открыто. Министр народных богатств, он же главный казначей, Миметус и народный министр Рубрий не выразили явной поддержки ни одному из спорящих. Представители духовенства многозначительно переглядывались.

– Полагаю, господа, – прозвучал низкий раскатистый голос Верховного Епископа Ласы Эолы, – Малый Совет собран не для того, чтобы спорить о причинах и соревноваться в искусстве взаимных обвинений. В этот непростой для нашей страны час мы должны сплотить наши ряды и вместе пройти кризис. Общими усилиями и молитвами, возносимыми Отцу Восьмикратному, мы преодолеем все трудности и станем еще сильнее.

– Ваше преосвященство, оставьте ваши проповеди для простолюдинов, – криво усмехаясь, произнес Янула. Однако, заметив суровый взгляд Эолы, тут же стих, опустил взгляд и поежился.

– Я согласен с министром Геланором, – как ни в чем не бывало продолжил свою речь Верховный Епископ, – мы обязаны расследовать внезапную смерть Его Величества. Есть основания полагать, что Гельвидия отравили.

По Залу собраний прокатился изумленный гул голосов. А затем воцарилась гробовая тишина.

– У нас уже есть список подозреваемых, – прошелестел тихий голос Ягина Умены, Верховного Инквизитора и главы Ордена Латродектов. – Червь измены уже давно точит наш дворец изнутри, грозя смутой, гражданской войной и расколом всего государства, с такой любовью собранного поколениями Теридиидов.

– Кто эти люди? Назовите их! – воскликнул Рубрий. – Я немедленно отдам моей страже приказ арестовать их!

– Еще рано, – прошелестел в ответ Умена, – мои агенты уже вышли на главных подозреваемых и сопричастных к заговору. Сети расставлены, уже завтра мы предъявим на суд Церкви и Светских властей всех заговорщиков.

Вновь поднялся взволнованный гул.

– Но почему вы говорите об этом только сейчас? – Рубрий взволнованно вскочил. Ликозий потрясенно смотрел на Эолу и Умену. Великие князья беспокойно переглядывались и пожимали плечами, давая понять друг-другу, что понятия не имеют, о ком говорит Верховный Инквизитор.

– Мы должны были держать расследование в тайне, – пробасил Верховный Епископ, – в таких делах огласка была бы вредна. Но в связи с отравлением, – он сделал акцент на этом слове, – возникла необходимость действовать решительнее.

– Нам надо решить вопрос с тараруанцами, – хмуро произнес молчавший до сей поры Диплурид, Великий князь Гиканийский. – Гиканий расположен ближе всего к западным границам, и нам угрожает опасность вторжения. Чем дольше мы ждем, тем больше опасность для княжества. Я очень хотел бы узнать, по какой такой причине Его Светлость Мактан решился отменить приказ министра войны по предотвращению высадки неприятельских войск на наших берегах. Ликозий, будь добр, расскажи нам, как принц обосновал свой поступок.

Мрачный Ликозий помрачнел еще сильнее.

– Его Светлость никак не пояснил свой приказ.

– Как так? Ты же мог спросить?

– Не мог.

– Почему?

– Приказ поступил мне письменно.

Министры и Великие Князья заговорили одновременно. И только духовенство хранило внешнее спокойствие.

– Что значит "письменно"? – наконец умудрился перекричать собравшихся Диплурид. – А если это было не его указание? Любой дурак мог написать письмо!

– Там стояла печать Его Светлости.

Собравшиеся вновь загалдели, пытаясь перекричать друг друга. Ликозий сжал челюсти так, что казалось сейчас он сжует собственные зубы. Представители духовенства многозначительно переглянулись.

– Да где же Мактан, мечехвост меня задери? – закричал распалившийся Диплурид. Он вскочил, подбежал к дверям, распахнул их и жестом подозвал одного из дворцовых стражей, дежуривших возле Зала собраний.

– За Его Светлостью принцем Мактаном уже давно отправили человека! Сейчас же узнай, по какой причине принц не явился на Малый Совет!

Страж умчался по коридору, а Диплурид вернулся, откинулся на спинку стула и стал демонстративно ждать появления принца, постукивая пальцами по крышке стола. Остальные собравшиеся притихли и только изредка перекидывались короткими фразами.

Спустя пару минут раздался нерешительный стук в дверь. Страж просунул голову в дверной проем и что-то тихо пробормотал.

– Говори громче, – зашумели участники Совета.

– Его Светлость покинули дворец.

– Что?

– Его Светлость принц Мактан, да будет он восемь раз благословлен, изволили покинуть дворец царственных Теридиидов.

– Когда?

– Сие мне неизвестно. Его личная охрана и прислуга также исчезла.

– Немедленно выяснить, когда и куда он отправился! Немедленно! – это уже министр Рубрий отдавал приказы.

– Так точно, Ваше Высокородие. Будет сделано, Ваша Милость. – покрывшееся потом и перекошенное от страха лицо стража исчезло из дверного проема, и послышался быстрый удаляющийся топот кованых подошв.

С минуту в Зале собраний царила тишина. Затем все министры вновь заговорили одновременно. Представители духовенства многозначительно переглянулись.

Глава 5

– Ты уверен? – допытывался Мактан у Санкуса, личного слуги, расторопного и неглупого парня.

– Да, Ваша Милость, – с мольбой в голосе повторил Санкус, не глядя в глаза своего хозяина. – Я уже тысячу раз вам повторил.

– Не может быть! Скажи еще раз!

– Я сам лично слышал, как их преосвященство Ласа Эола разговаривали с Юно Хамеллой. Они уверены, что это вы отравили вашего батюшку, отменили приказ министра Ликозия о нападении на высадившихся на наших берегах тараруанцев и готовили переворот в стране. И прислуга слышала, что батюшка ваш, умирая, обвинил вас в своей смерти. И его личная охрана тоже это слышала.

– Но это же абсурд, Санкус! В чем мой интерес? Я наследник престола. Впускать врага на свою же территорию? Убивать своего отца? Готовить переворот в своей же стране? Это нонсенс!

– Я лишь передаю то, что услышал, Милость.

Мактан нервно ухватил себя за прядь волос и начал в задумчивости крутить ее между пальцами. Смерть отца была внезапна. Да, их отношения были далеко не идеальными: Гельвидий часто был груб и несправедлив. Но отравить его Мактан не посмел бы. Да и день, когда отец навсегда ушел бы в Чертог Покоя был не за горами. Гельвидий часто жаловался слугам и сиделкам на боли в груди, полнокровие, плохой сон и прочие недуги, поражающие запойных пьяниц.

Но что же замыслил Эола? Как он объяснит министрам и Великим Князьям столь глупые обвинения? Да, Церковь была сейчас как никогда сильна, а он, Мактан, вел себя не так, как положено наследному принцу: он не ездил на охоту вместе со знатью, редко посещал храм, на пирах часто сидел один, отвергал навязчивые намеки дочерей и сестер Великих Князей, не участвовал в заседаниях Совета. Но это же не повод объявлять его бунтовщиком! Видимо тенетники хотят избавиться от него, обвинив во всех смертных грехах. Если они уберут его, обвинив в смерти Гельвидия, то смогут объявить новым монархом малолетнего Эпсиния, его сводного брата, рожденного третьей (и тоже почившей) женой монарха. Да, в этом, определенно, был смысл. До шестнадцатилетия нового монарха они смогли бы приставить к нему своего регента, руками которого прокручивали бы свои грязные делишки. Надо было срочно встретиться с министрами и Великими Князьями, пока все не зашло слишком далеко. Возможно, он смог бы договориться с ними.

В этот момент в дверь осторожно постучали. Мактан вздрогнул, вынырнув из безрадостных мыслей. Санкус поспешил открыть двери. За порогом стоял Фаид, палпимийский принц, проходивший обучение при анатейском дворе. Или, как шептались слуги и представители низшей знати, бывший заложником и гарантом добрососедских отношений между Анатеей и Палпимом. И, по правде, так оно и было. Палпим был весьма ненадежным союзником, так что присутствие Фаида при дворе Теридиидов делало вздорного палпимийского короля Малкара более покладистым.

Фаид зашел в покои Мактана и закрыл за собой дверь. Это был рослый смуглый юноша со скуластым лицом и длинными черными волосами, сплетенными на палпимийский манер в сложные узлы. В ухе у него поблескивала золотая серьга с красным самоцветом. Фаид был явно взволнован.

– Это ведь не ты сделал? – немного резко спросил он у Мактана.

– Что? – принц слегка опешил, а потом сообразил, что имел в виду палпимиец. – Конечно нет! Я вообще не понимаю, что происходит.

Фаид немного расслабился. Видимо ему было достаточно слов Мактана, чтобы поверить. Но потом взгляд его стал колючим.

– Все просто. Тебя хотят устранить до восшествия на престол.

– Но это бессмысленно! Как они объяснят окружающим причину моих действий. Любой младенец поймет, что меня оговорили. Они себя подставят под удар. Возможно, меня знают как принца, не соблюдающего канон, но не как идиота! Если дело дойдет до суда, я с легкостью разрушу все их доказательства. Если дело дойдет до суда…

Принц осекся. Ну конечно, никакого суда не будет! Его попытаются устранить до суда. Тогда надо еще быстрее встретиться с министрами и князьями.

Фаид наблюдал за ним своими карими глазами, пытаясь понять, о чем думает принц.

– Мак, надо бежать! – проговорил он. – Мы укроемся у моего отца и подумаем, как быть дальше.

– Но если я сбегу, они смогут обвинить меня заочно.

– Лучше заочное обвинение, чем смерть до суда. – Фаид угадал его мысли.

– Я поговорю с Несофолой Вабаррским или Гипохилом Изелским. С Геланором и Ликозием. Они должны меня выслушать.

– Обязательно поговоришь, но потом. Если за дело взялась ваша Церковь, боюсь, у тебя мало шансов что-то исправить. Мак, умоляю тебя, бежим! Я знаю тебя уже давно, ты хороший человек. Ты мне как брат! Я не хочу, чтобы тебя убили как твоего отца! Пересидишь какое-то время в Меринге, а потом уж решишь, как действовать дальше.

Мактан посмотрел на Фаида. Палпимиец был прав. Ему сейчас катастрофически не хватало времени. Бегство в Палпим дало бы время, чтобы обдумать происходящее и принять правильное решение.

– Хорошо! – решительно произнес принц. Фаид выдохнул. – Через полчаса встречаемся около калитки прачек у Восточных Ворот. Санкус, разберись с охраной калитки, ты знаешь, что нужно сделать.

Как только палпимиец покинул покои Мактана, Санкус кинулся собирать вещи и готовиться к отъезду. Они решили прихватить с собой личную охрану принца (только доверенных и самых верных людей), но предупредить их в последний момент, чтобы никто не узнал о побеге.

За несколько минут до назначенного времени Санкус выскользнул из покоев, чтобы привести людей к Южным Воротам и отвлечь стража у калитки для прачек. Мактан, чтобы не привлекать лишнего внимания, решил выйти на пару сотен ударов сердца позже. Облачившись в легкие кожаные доспехи, прикрытые сверху темным плащом, принц осторожно открыл двери, убедился, что в коридоре дворца никого нет и бесшумно направился в южное крыло дворца к лестнице для прислуги. Во дворце было тихо, Мактан быстро шел по коридору. Внезапно краем уха он уловил какой-то шорох и быстро обернулся. За ним в двух шагах крался убийца из ордена Геспера с кинжалом в руках! Обнаружив, что его заметили, геспер кинулся к принцу в попытке нанести смертельный удар. Мактан пнул ногой по руке с кинжалом, но геспер успел отвести руку и полоснул принца по голени. Ногу обожгло огнем. Принц выхватил короткий меч и сделал выпад в сторону убийцы, тот отклонился назад и будто сложился пополам, проскочив под лезвием меча, а затем резанул Мактана по правой руке. Принц отскочил на пару шагов назад и встал наизготовку. Геспер приближался плавно, он двигался с грацией змеи. Его странная мерцающая одежда словно меняла цвет и терялась на фоне ярких стен дворца. Неестественно плавные и быстрые движения, умение увернуться от прямого удара. В честном бою его было не одолеть. Плащ мешал двигаться, кожаный доспех защищал только грудь и спину. Мактан скинул с плеч плащ и принял стойку. Он начал выписывать мечом восьмерки, моля Всеотца только о том, чтобы геспер хотя бы на долю секунды отвлекся на блеск лезвия. Но убийца приближался, не обращая внимания на крутящийся в руках юноши меч. Когда он был всего в одном шаге и с обманным финтом попытался проскочить под вращающимся мечом, Мактан ногой швырнул ему в лицо плащ, лежащий на полу. Одного удара сердца, в течение которого геспер ловил летящий в лицо плащ, хватило, чтобы принц обрушил свой меч на убийцу. Раздался хруст, разрубленный геспер повалился на пол и больше не двигался.

Задыхаясь и подволакивая раненую ногу, юноша помчался к лестнице. Через пару минут он был на месте, где его уже ожидали Фаид, Санкус и три солдата из личной охраны. Увидев раны, Санкус охнул:

– Милость, что произошло?

– Меня пытался убить геспер. Некогда объяснять. Надо спешить.

На лице Фаида читалось мрачное удовлетворение.

– Ну что, Мак, я же предупреждал.

– Да, Фаид, предупреждал, – огрызнулся Мактан. – Ты рад?

– Я рад, что ты еще жив, друг мой. – примирительным тоном отозвался Фаид.

– Было бы о чем спорить? Я тоже рад, что я еще жив. А теперь надо торопиться.

Времени на разговоры не было. Они вышли за городскую стену, убедились, что их никто не преследует. Быстрыми перебежками добрались до рощи, где четвертый солдат из личной охраны принца стерег семерых лошадей. Санкус несмотря на ворчание Мактана настоял на том, чтобы перевязать раны принца до того, как они отправятся в путь. Слуга действовал быстро, и буквально несколько минут спустя они уже скакали в направлении палпимийской границы.

***

– Что? Вы его упустили? – мужчина был в ярости. Он схватил со стола металлическое перо и с хрустом вонзил его в столешницу. Собеседник не проявил страха и лишь чуть наклонил голову вбок.

– Да, господин. Принц проявил себя как отличный фехтовальщик. Он зарубил нашего геспера.

– Что ж ладно, – мужчина немного успокоился, попытался вытащить перо из столешницы, но оно не поддавалось, – я немного разочарован. Мне говорили, что вы не допускаете ошибок. Но я знаю, как можно исправить положение.

– Каковы будут указания моего господина?

– Докладывайте, как идут расследования смерти Гельвидия у наших конкурентов, как только появятся новости.

– Будет сделано, господин.

– И не разочаровывайте меня больше!

– Да, господин.

Глава 6

Ежевика ворочалась на своей жесткой постели. Прошло уже две недели с тех пор, как она дала себе обещание сбежать из дома.

Каждую ночь она ложилась с мыслью, что уж сегодня она точно сможет сделать это. Но внутренний голос убеждал ее, что бежать ночью глупо – темень стоит такая, что хоть глаз выколи, да и погода в это время года не самая приятная. «Тогда днем убегу», – говорила она самой себе.

Днем убежать тоже не получалось. Стояла осень, а у крестьян осенью каждая минута была на счету, нужно успеть собрать урожай до заморозков, откормить скотину перед голодным сезоном, пока есть свежая зелень и зерно. Нужно сделать заготовки на зиму, наполнить амбары. Короче говоря, дел невпроворот.

В такую пору оставлять родителей без лишней пары рук было бы подлостью. Ежевика это прекрасно понимала. Но что делать? Отец становился невыносим. От угрюмых намеков он перешел к открытым оскорблениям, а сегодня он напился и придя домой замахнулся на нее. Ударить не посмел, да и мать заступилась. Но это только пока.

Сон не шел. Ежевика встала, потихоньку прокралась мимо посапывающей матери и храпящего отца. От него исходил густой запах перегара.

Ежевика зашла в кухню, зачерпнула ковшом воды из ведра, отпила несколько глотков, приоткрыла дверь и привычным движением выплеснула остаток воды на улицу. Ей захотелось подышать свежим воздухом. Она накинула на плечи свой поношенный зипун, влезла в растоптанные ботинки, вышла на крыльцо и прикрыла за собой дверь.

На улице было чудесно – воздух был прохладным и свежим, тонкие серпики обеих молодых лун поблескивали в черном небе, покрытом мириадами звезд; тишину ночи нарушали крики ночных птиц, со стороны загонов было слышно, как во сне мычит и стонет скотина. Ей тоже, видать, не сильно нравилась ее судьба. Вот так: родишься, будут тебя кормить, доить, пахать на тебе, приведут самца, родишь детей, а потом тебя зарежут. Безрадостная перспектива.

Ежевику передернуло, то ли от холода, то ли от мыслей о судьбе домашней скотины. Уж больно она напоминала ее собственную судьбу.

А родители? Да черт-то с ними! Они сами мечтали от нее избавиться, ведь если бы она вышла замуж (бр-р-р…), то пришлось бы переехать в дом мужа. Мужа. От одной мысли, что она должна будет выйти замуж за этого тупоголового Мятлика или мерзкого Подорожника, ее тошнило. Вся эта деревенская жизнь вызывала отвращение. За свои тридцать пять лет она не побывала нигде дальше Спин Таруса. Лучшим развлечением (помимо книг само собой) были ярмарки с пьяными фермерами, которые она ненавидела всей душой. И только книги освещали своим призрачным сиянием ее унылую жизнь. В книгах было все: любовь и ненависть, дружба и предательство, война и мир, кровопролитные бои и страстные поцелуи. Ничего этого у нее никогда не будет – только серость, уныние, подойник и полевые работы. До самой смерти.

Нет! Она не сраная корова (хотя коровы и не сраные вовсе)! Она человек! И свою судьбу она будет вершить сама.

Ежевика встала с крыльца, решительно распахнула дверь, схватила отцовскую торбу, с которой тот ходил в поле, сунула туда краюху хлеба, ломоть сыра, несколько полосок сушеного мяса, набрала в флягу воды из ведра. Немного подумав, она надела под юбку отцовские штаны, подпоясалась и вышла из родительского дома.

Быстро, боясь передумать, она пересекла участок. Собаки, охранявшие дом, сначала заворчали, но потом узнав хозяйку вернулись в свои конуры, позвенели цепями и улеглись. Калитка тихонько скрипнула, и Ежевика оказалась на дороге, которая как будто вела не к соседнему хутору, а в загадочный новый мир. И хотя она всю свою жизнь провела здесь, сейчас это место показалось ей незнакомым, таинственным и немного пугающим.

Ежевика шла по узкой сельской дороге с двумя колеями, проторенными крестьянскими телегами. Страх и волнение прошли. Дышалось легко и даже как-то весело. Холодный ветерок придавал бодрости. Вот закончилось их поле с частично убранной пшеницей, началась соседняя делянка. Показался недавно выстроенный на деньги прихожан Храм Ткача, куда они с родителями ходили каждую неделю на службу. Старый храм, в котором скрепляли ее Завет после рождения, находился в соседнем селении Малые Ручьи, и добираться туда было неудобно, особенно в осеннюю распутицу, когда дороги превращались в реки из грязной жижи. Поэтому жители Больших ручьев – ее селения – договорились со священником о строительстве нового храма.

Дорога завела Ежевику в лес. Стало очень темно, свет тонких серпиков обоих месяцев с трудом пробивался сквозь густую листву деревьев. Ежевика еще ни разу в жизни не ходила через лес ночью, и ей стало немного не по себе. В это время в чаще было гораздо тише чем днем, и все звуки ночного леса казались неестественными. Скрипели деревья, со всех сторон раздавались странные шорохи. Крики ночных птиц пугали. Ежевике постоянно чудилось, что за ней кто-то следит. Сердце стало биться чаще, ладони вспотели, по спине, неприятно щекоча, покатились крупные капли пота. Она попыталась почесать спину и мысленно отругала себя – крупных животных в этих лесах не видели уже давно; хищников, воровавших скот, жители Больших и Малых Ручьев нещадно истребляли, и те постепенно ушли из этих мест. Разбойники в их лесах тоже не встречались – наместник провинции Спин Тарус раз в несколько месяцев отправлял отряды дружины и те прочесывали окрестные леса, очищая их от бродяг, которые могли бы сбиться в банду.

Неожиданно неподалеку раздалось громкое уханье филина. Ежевика вздрогнула, но тут же взяла себя в руки, в очередной раз дала себе грозную отповедь и продолжила путь. Через несколько минут дорогу ей преградило огромное суковатое упавшее дерево. Насколько женщина могла видеть в кромешной ночной мгле, это был когтелист. Его острые листья могли рассечь ткань и оставить глубокий порез, поэтому, рассудив, что перелезать через дерево себе дороже, и кляня препятствие на чем свет стоит, Ежевика пошла в обход. Огибая мощные облепленные комьями земли корни, она вдруг запнулась за что-то и кубарем покатилась в яму.

Лежа на дне ямы, которая, к слову, оказалась довольно глубокой, Ежевика проклинала все на свете: и яму, и дерево, и свою глупую ночную прогулку через лес. Она встала, отряхнулась и стала наощупь искать свою торбу с припасами. В яме было очень темно, и чтобы найти торбу, пришлось долго ползать на коленях.

– Что потерял, мил человек? – раздался вдруг насмешливый голос. Ежевика вскрикнула от неожиданности, вскочила на ноги и посмотрела наверх. Там кто-то был, но в темноте проклятой ямы разглядеть его было невозможно. Тем временем человек достал из-под полы плаща лампу, не торопясь разжег ее и направил свет вглубь ямы. Такой лампы Ежевика еще не видела, хотя и читала о ней в какой-то книге: с одной стороны в ней по всей видимости было зеркало, так что лампа светила только в одну сторону, и того, кто держал лампу, не было видно.

– Давай, держись за веревку, я тебя вытащу.

В яму спустился конец веревки, Ежевика немедленно ухватилась за него и стала выбираться. Наверху ее схватили несколько пар сильных рук. Она не успела рассмотреть тех, кто ее вытащил из ямы – ей на голову натянули пыльный вонючий мешок, ее торбу отобрали, а ее саму начали методично связывать. Она хотела закричать, но от ужаса горло перехватило и изо рта вырывался только тихий стон.

– Не дергайся и все будет хорошо! – посоветовал ей тот же насмешливый голос. И уже обращаясь к собеседникам:

– Я же говорил, что место хорошее.

– Заткнись, Солнышко! – перебил его грубый хриплый голос.

– Ладно, как скажешь, – несколько обиженно проговорил тот, кого назвали Солнышком.

Ежевику схватили как куль и куда-то понесли. Ее тащили довольно долго. С мешком на голове понять направление было невозможно. Наконец она почувствовала, что ее уронили. Похитители, негромко переговариваясь, куда-то отошли, а она лежала на земле, связанная и с мешком на голове. По щекам потекли слезы. Впервые в жизни она предприняла что-то, что могло изменить ее жизнь, и вот как все обернулось. Почему так? Почему именно с ней все это произошло?

Глава 7

На следующий день после смерти Гельвидия во всей Анатее был объявлен траур. Вся столица шумела как громадный улей. Слухи о том, что принц Мактан отравил своего отца, допустил вторжение заморских варваров и сбежал, расползались со все более ужасающими подробностями.

– А вы уже слышали, что Мактан отравил нашего государя?

– Да что вы! Я-то не слышал? Муж моей двоюродной сестры служит при дворе. Так он лично видел, как Мактан заставил своего отца выпить яд, а потом заливаясь адским смехом, смотрел на то, как батюшка корчится на полу.

– Это что, моя знакомая говорит, что он напал на своего младшего брата Эпсиния и хотел задушить голыми руками! Это младенца-то! Зверь, да и только… Охрана попыталась схватить его, так он всех порубил мечом и сбежал.

– Сбежал? Не смешите меня! Его поймали и держат в темнице. Завтра его повесят на дворцовой площади. Сестра кузена моей тетки так сказала, а она все знает.

– Да нет же! Он оказался вовсе и не сыном Гельвидия. Его, значится, подкинули тараруанцы, а настоящий сын в плену у ентих варваров томится уже двадцать с лишним лет. И вот теперь он хочет, чтобы варвары, значится, захватили нашу страну, а он, значится, станет ихним анператором.

Но что бы ни говорили на рынках, в лавках ремесленников, в кабаках и переулках, все сводилось к одному: Мактан – предатель, а правитель Анатеи мертв.

Ласа Эола, Верховный Епископ, глава Анатейской Церкви Восьминачалия, Глас Посланников Всеотца нервно теребил подол своей сутаны и мрачно размышлял о происходящем. Уже совсем скоро ему понадобится представить доклад Посланнику, но факты не складывались. Повода для убийства отца у принца Мактана не было. Да, скорее всего Эоле придется озвучить именно эту версию, но она сразу показалась ему нелепой от начала и до конца. Посланники были не слишком хорошо осведомлены о ситуации во дворце, Эола намеренно не рассказывал всего, чтобы оставить пространство для маневра в политической игре. Но они были мудры и вряд ли купились бы на версию о бунте сына против отца, как бы ни были плохи отношения между Гельвидием и Мактаном.

А еще эти проклятые тараруанцы! При чем тут они? Мактан не стал бы прибегать к их помощи. Ну, предположим, Несофол Комма Оно, князь Вабарры, тот был достаточно глуп и амбициозен, чтобы связаться с тараруанцами. Вабарра всегда отличалась бунтовщическими настроениями. Но почему тогда приказ Ликозию пришел именно от Мактана? Чтобы спутать карты? Комма Оно до такого бы не додумался. Он скорее бы посоветовал тараруанцам тайком использовать свои земли, а затем внезапно напал на Анатею.

Ласа Эола нахмурился, почесал подбородок. Кто-то явно вел свою игру. Конечно, он подозревал и своих. Ягин Умела и Юно Хамелла были карьеристами. Они при первой же возможности постарались бы избавиться от Эолы. На него уже было совершено несколько покушений, но это была часть игры. Он знал о них все, знал о каждом их шаге. Ну или хотя бы хотел в это верить.

Эола вздрогнул от постороннего звука. Пока он предавался раздумьям, в его покоях появился Посланник Всеотца. Это всегда происходило неожиданно. Вот покои пусты, а вот уже перед ним возвышается Посланник. Епископа это пугало и нервировало.

– Ласа Эола, приветствую тебя, – провозгласил Посланник. Он был как бы полупрозрачным, на голове капюшон, скрывающий лицо. Высокая фигура, выше нормального человеческого роста.

– Приветствую тебя, Посланник, – отозвался священник.

– Каковы новости?

– Новости не так хороши, Посланник, – хрипло признался Епископ.

– Ну же… Не томи.

– Гельвидий мертв.

– Что? Как это произошло? Он упал с лошади? Его задрал дикий кабан? Мы следили за его показателями. По нашим прогнозам, его естественная смерть должна была произойти не ранее чем через два года.

– Его отравили.

– Хм…

Посланник умолк и погрузился в размышления. Пауза затянулась, и чтобы хоть как-то заполнить ее, Эола прокашлялся и принялся рассказывать о событиях, предшествовавших смерти Гельвидия и обстоятельства его гибели.

– Мне нужно твое мнение, Ласа Эола, кто стоит за убийством?

– Мы проводим расследование…

– Не уклоняйся от вопроса! Мне нужно твое мнение. Это сделал Мактан? Кто-то еще?

Епископ сделал глубокий вдох.

– Вроде бы все указывает на принца.

– Не серди меня, Ласа Эола! Мне нужно твое мнение.

– Я... Я... – голос священника дрогнул, – Я думаю, это не он. Но кто именно, я пока не знаю. Принц Мактан бежал, но скорее всего, потому что боится за свою жизнь. Он первый в перечне подозреваемых.

– Хорошо, – неожиданно произнес Посланник, – мне было важно именно твое мнение. Мы должны доверять друг другу. Говори мне все, что ты думаешь. Если мы поймем, что ты что-то скрываешь или ведешь двойную игру, мы… примем меры.

Эола вздрогнул, по спине пробежал озноб.

– Нет, Посланник, что вы… Я бы не посмел.

– Хорошо. У тебя есть две осьмицы. За это время ты должен найти виновных и передать их нам.

– А Мактан?

– Что Мактан?

– Что делать с ним?

– Верните его. Он нужен нам. Всеотец имеет на него планы.

Эола изумленно воззрился на Посланника. У Всеотца есть планы? На Мактана? В какой-то момент он даже почувствовал ревность. Этот мальчишка не был правоверным, он не соблюдал даже самые простые правила, он не ходил на службы, часто пропускал причастие, не соблюдал посты. Словом, делал все, чего не должен делать избранный Всеотцом.

– Да, Посланник, – проговорил Эола.

– Хорошо. Запомни, дважды по восемь дней. Через шестнадцать дней один из нас, Посланников, вернется, и мы рассчитываем на то, что у тебя будут ответы на все вопросы. И помни, Ласа Эола, что любой кризис – это время возможностей. Воспользуйся им, чтобы усилить наше влияние в стране и мире. Надеюсь, мне не надо тебе объяснять, как должно поступать?

– Да, Посланник. То есть нет, Посланник. Еще тревожные вести поступают с запада: в Гикании высадились тараруанцы. Я опасаюсь, что война с безбожниками может оказаться тяжелой, наша армия за годы мира ослабла.

– Бойся только Господа твоего Всеотца, Ласа Эола, а безбожников не бойся. Всеотец защищает чад своих. Разве ты забыл о том, что сказано в «Тенетах вечной жизни» о войне племени анатейского с солнцепоклонниками?

– Как могу я забыть, Посланник? – с ужасом в голосе воскликнул Епископ. – Я четырежды в год проповедую среди гвардии о победе колена тарбова, мартидова, афантова, крейсова, меридова, эвримова, лиссова, опилионова и риционова с Божьей помощью.

– Помни, Епископ, все, сказанное в Тенетах – истинная правда. Тебе ли не знать, ведь ты ведешь свое происхождение от колена крейсова? Мартиды, мериды и крейсы были избраны Господом твоим Всеотцом для служения Ему. И как предки твои были поставлены возглавлять Церковь, так может Восьминачальный прогневаться на тебя и выбрать главой Мерида или Крейса. Прощай, Ласа Эола.

С этими словами Посланник исчез так же внезапно, как и появился.

Епископ сидел без движений еще несколько минут. Что же делать? Понадеявшись на расследование Умены и его латродектов, он сделал большой просчет. Он долго почивал на лаврах главы Церкви, обленился, потерял остроту ума и оброс жирком. Надо было срочно восстанавливать свои позиции, иначе он рисковал потерять все. Умена и Хамелла не дремали, стремясь получить власть Верховного Епископа. В каком же направлении начинать поиски? Что сделать для усиления Церкви? От этих мыслей начинала болеть голова.

Он потер виски, встал, подошел к стоящей на столе телесфере и звучно произнес: «Дипоэну ко мне!»

Спустя несколько минут в покои без стука вошла худая женщина в платье бутылочного цвета с длинными рыжими волосами и зелеными глазами. Она безмолвно встала напротив Эолы, ожидая.

– Дипоэна, нам предстоит тяжелая работа.

– Из-за легкой вы бы меня не вызвали, Ваше Преосвященство, – она хмыкнула.

– Нужно с пристрастием допросить всех, кто мог быть рядом с покойным Гельвидием, с кубками, из которых он пил, или хоть как-то, даже отдаленно, мог быть причастен к его смерти. Но о допросе не должен узнать никто. Особенно Умена и Хамелла. Сможешь?

Женщина смерила его слегка презрительным взглядом:

– Вы знаете, ЧТО я могу.

– Знаю. Приступай. С наградой проблем не будет.

После ухода Дипоэны Эола снова воспользовался сферой на столе и связался с министром Рубрием.

Спустя час они вдвоем встретились в Малом переговорном зале королевского дворца. Эола настоял на том, чтобы встреча проходила в условиях строжайшей конфиденциальности, и на ней присутствовали только Рубрий и сам епископ.

Они уселись по разные стороны небольшого круглого стола.

– Приветствую вас, Ваше преосвященство, да благословит вас восьмикратно Всеотец наш... – начал было Рубрий, но Ласа Эола прервал его.

– Обойдемся без формальностей, Рубрий. Перейдем к делу, времени у нас мало.

– Хорошо, – кивнул министр, – Что за важное дело, отче? Полагаю, оно касается ситуацией с покойным Гельвидием?

– Да. Тебе удалось выяснить обстоятельства, при которых Мактан покинул дворец? Ты знаешь, куда он мог направиться?

– Допрос слуг ничего не дал, его никто не видел. Но вместе с принцем исчез и палпимиец Фаид. Из этого я делаю вывод, что они вместе направились в Мерингу.

Эола приподнял бровь:

– Значит Фаид тоже сбежал? Хм… Как полагаешь, он причастен к произошедшему? Какова его роль?

– Трудно сказать наверняка. Но то, что он тоже покинул дворец, конечно, бросает на него тень. Вы полагаете, что смерть Его Величества на совести принца Мактана?

– Я хотел задать тот же вопрос тебе, Рубрий, – уклончиво ответил епископ.

– Если хотите знать мое мнение, то я считаю, что принца, безусловно, подставили. С другой стороны, эти слова Гельвидия перед смертью… Слуги и охрана точно слышали, что Его Величество обвинял в отравлении своего сына.

– И все же, кто, по-твоему, стоит за отравлением?

– С вашего позволения, я бы скорее предположил, что это происки Палпима или же организатор – кто-то из великих князей.

– Конкретнее. Кто, по-твоему, мог за этим стоять?

– Возможно все. Гельвидий довольно сильно ослабил их власть за последние годы. Вероятно, они замыслили бунт, чтобы обвинить принца Мактана в отцеубийстве, посадить на престол младенца Эпсиния и организовать совет регентов. Регентами, само собой, стали бы четыре великих князя.

– А тараруанцы?

Рубрий пожал плечами.

– Вероятно, совпадение, которым воспользовались великие князья. Я сомневаюсь, чтобы Великий Князь Диплурид допустил варваров на свои земли, поскольку изгнать их потом оттуда он не в силах. Остальные тоже не пошли бы на такой риск.

– Хм, интересно. Хорошо. Мне твои рассуждения кажутся вполне здравыми, но я попросил бы не распространяться о своих подозрениях. Если игру затеяли великие князья, не следует давать им знать, что кто-то подозревает их. Какие твои планы относительно принца?

– Я уже отправил за ним отряд.

– Что будет, когда его догонят?

– Я отправил с Эмосином, командиром гвардейцев, депешу, в которой пообещал, что принцу не будет причинен вред. Кроме того, я предложил ему переждать какое-то время в Спин Тарусе, пока не будет достигнут прогресс в расследовании. Наместнику Спин Таруса я также направил письмо, где попросил принять принца и обеспечить его безопасность.

– Я склонен поддержать твои инициативы. – Епископ остался доволен словами Рубрия. – Спин Тарус не подчиняется никому из великих князей, и обратиться к нему было умным решением.

Рубрий был польщен похвалой со стороны Эолы.

– Что ж, – продолжил церковник, – я попрошу держать меня в курсе происходящего. Принц нужен нам, чтобы избежать кризиса в стране и не допустить гражданской войны. Великие князья редко заключают долгосрочные союзы. При первой возможности захватить власть они вцепятся друг-другу в глотки.

Рубрий согласно кивнул.

– Хорошо. Я попрошу моего душеприказчика готовить для вас еженедельный отчет.

– Не стоит, Рубрий, я сам буду наведываться, чтобы ты лично докладывал мне о ходе расследования. Повторюсь, времени у нас мало, каждая минута на счету. Траур по Гельвидию займет дважды по восемь дней, затем на престол взойдет новый правитель Анатеи. И в наших интересах, чтобы это был Мактан.

Итак, если Посланникам нужно усиление Церкви, Ласа Эола добьется этой цели. Нужна поддержка Великих князей, армии и королевской гвардии.

Глава 8

На улице уже окончательно рассвело. В комнатушке с маленькими грязными окнами в лучах восходящего солнца весело плясали пылинки. Мебели в комнате не было. В углу прямо на полу в позе эмбриона посапывал Стриж, в другом углу так же на полу кружком сидели и тихо переговаривались Бык, Белка, Пень и Туча – обладатель лохматой шевелюры, приютивший беглецов.

– Да, Белка, наделали мы дел, – угрюмо проговорил Бык, – вот на кой ляд тебе сдался этот парнишка? Теперь вся работа псу под хвост.

– Я все сделала правильно, – упрямо ответила Белка. Было видно, что они твердят это уже не в первый раз за утро. – В парне что-то есть. Я пока не знаю, что именно, но я чувствую, что он нам нужен. И мы ему нужны. Ты видел, что за ним охотятся паучьи отродья?

– Видел, – подтвердил Бык.

– Это все Зубило виноват, – вмешался Пень. Он выглядел устало, щеки обвисли, под глазами появились мешки.

– Говорила тебе – следи за ним, – проворчала Белка.

– Да я следил.

– Хреново следил.

– Ладно, теперь уже неважно, – примирительно промолвил Туча, – рано или поздно что-то должно было произойти. Дядя, – обратился он к Быку, – ты лучше скажи, что нам теперь делать? Латродекты будут настороже. Надо как-то выбираться из Асагены. Но куда отправимся? В Портию? В Спин Тарус?

Бык задумчиво щипал себя за бороду и не отвечал.

– Если мы все же решим куда-то сматываться, думаю, что все же в Портию, – наконец произнес он. – У нас с ними вроде бы есть связь. Но надо хорошенько подумать. Путь неблизкий.

– Нет времени на раздумья, – рассудила Белка. – Нас будут искать, мы завалили «латрика». Они такое не прощают. Туча, ты ничего не слышал про мальца? Почему его ищут?

– Может его и спросим? – отозвался Туча.

Он поднялся и подошел к спящему Стрижу.

– Эй, Стриж, просыпайся! – он наклонился и потряс спящего за плечо.

Стриж дернулся, сел, сонно потирая глаза. Потом быстро огляделся вокруг, словно не понимая, где находится. Потом судорожно вздохнул.

– А я надеялся, что мне все приснилось… – пробормотал он. Стриж обреченно вздохнул.

– Хватит вздыхать, – Туча ободряюще хлопнул парня по плечу. – Ты лучше расскажи, что за сыр-бор. Откуда ты такой взялся, и с какой стати за тобой охотятся тенетники?

Стриж поморщился, встал и побрел к тому месту, где сидели остальные, присел рядом и задумался: «С чего начать?» Восемь глаз внимательно смотрели на него. Стриж еще раз вздохнул, почесал кончик носа и начал свой рассказ.

Стриж никогда не видел своих родителей, они умерли, когда он был еще совсем маленьким. Родственники матери не захотели, чтобы он жил с ними, лишний рот для семьи с пятью ребятишками был непозволительной роскошью. Но люди они были все же незлые и решили отдать Стрижа одному одинокому мастеру-книгопечатнику. Детей у Перьега (так звали мастера) не было, подмастерье нужного возраста найти было сложно – мальчики с пяти-шести лет уже начинали помогать своим родителям. Тогда он и согласился взять младенца-Стрижа и воспитать себе замену. Он очень хорошо заботился о мальчике, относился как к собственному сыну. Начиная с трех лет Стриж стал постигать искусство производства бумаги и чернил. В четыре года он уже бегло читал, хотя и не всегда понимал смысла прочитанного. У мальчика обнаружилась феноменальная память – он запоминал длинные отрывки текста с первого раза и мог воспроизвести их даже спустя продолжительное время. Он с огромной благодарностью и уважением относился к мастеру. Перьег отвечал ему взаимностью, не ругал и не наказывал за шалости, разрешал брать и читать любые книги в доме.

В жизни Стрижа был один недостаток – ему не хватало общения со сверстниками. Дом мастера Перьега находился в отдалении от селений и городов. С другой стороны, книги во много заменили мальчугану друзей и сформировали богатую фантазию. В своих мечтах Стриж путешествовал по всему миру (он знал о многих городах и странах из книг и карт), он возводил немыслимые строения, изобретал новые машины и механизмы. И лишь иногда он сожалел о том, что все это лишь его фантазии.

В двенадцать лет Стриж уже в совершенстве знал печатное дело и даже придумал несколько нововведений, позволяющих сэкономить силы и материалы при производстве бумаги, он соорудил ветряную мельницу, на манер тех, что используют при изготовлении муки. Но Стриж приспособил мельницу для перемалывания древесных щепок. Мастер Перьег очень гордился тем, что изобретение Стрижа значительно улучшило качество бумаги. Заказы на бумагу потекли рекой. В клиентах у мастера появились крупные университеты Асагены. Дела пошли в гору. Перьег был на седьмом небе от счастья.

К шестнадцати годам Стриж изучил все имеющиеся на тот момент новые учебники и планировал поступать в Академию при дворце Теридиидов. Но его планам не суждено было свершиться.

Три дня назад вечером в их дом постучался человек. Мастер Перьег немного поговорил с ним: человек принес одну книгу и попросил сделать несколько ее копий, заказ обещал принести много денег, человек выложил на стол перед мастером кошель, скорее напоминавший небольшой мешок, туго набитый золотом. Такого количества хватило бы по меньшей мере на пару десятков лет безбедного существования. Перьег, однако, насторожился и попросил незнакомца показать книгу. Осмотрев ее, он неожиданно вскочил, сунул книгу обратно заказчику, отдал кошель с монетами и потребовал, чтобы незнакомец немедленно покинул дом.

Человек попытался убедить мастера, но тот был непреклонен. От такого количества золота у Стрижа захватило дух, он не понимал, почему старик отказывается от заказа. Изготовить копии книги заняло бы всего пару недель, зато потом они были бы богаты. У Стрижа появилась бы возможность получить образование, и они смогли бы не только починить все оборудование, но и заказать у кузнеца формы для второго печатного станка. Перспективы были умопомрачительные.

Не сумев убедить Перьега, незнакомец покинул дом мастера. Стриж решил, что старик просто капризничает или не хочет браться за новую работу, ведь у них столько заказов от университетов и муниципалитета. И тогда парень задумал сам тайком сделать копии. Это был бы сюрприз для учителя.

Он выбрался из дома, догнал незнакомца и сообщил, что мастер передумал и согласен сделать копии книги. Человек очень обрадовался, отдал книгу и кошель, пообещав дать еще столько же, как только копии будут готовы. Они условились, что незнакомец придет через восемь дней.

Стриж тайком вернулся домой и спрятал деньги и книгу в своей комнате, решив, что будет готовить все для производства копий, когда мастер Перьег будет спать или же отлучаться за покупками или по другим делам.

В тот же вечер в их дом нагрянула городская стража. Стражники, угрожая оружием, требовали у мастера отдать им запрещенную книгу. Он отвечал, что никаких запрещенных книг у него нет. Они описали незнакомца, принесшего книгу, на что Перьег сказал, что видел этого человека, но никаких книг у него не брал и прогнал его. Стражники не поверили и убили старика.

Все это время Стриж, наконец осознавший, какую беду он навлек, позорно прятался. А потом улизнул, прихватив книгу и позабыв о золоте.

Когда Стриж завершил свой рассказ, он дрожащей рукой вытащил книгу, которую прятал все это время, и передал почему-то Белке. Та взяла книгу, раскрыла и с округлившимися глазами передала Быку. Тот принял книгу, недоверчиво начал листать. Сначала медленно, потом все быстрее.

– Что там? Что там? – засуетился Пень, видя потрясенные лица Белки, Быка, а потом и переворачивающего страницы Тучи. Но они не отвечали и бросали изумленные взгляды то на книгу, то на Стрижа, то друг на друга.

– Я не верил, что она существует, – шептал Туча.

– Великое Солнце, – повторял Бык.

– Таких совпадений не бывает, – качала головой Белка.

– Мать вашу, да что там? – на Пня не обращали внимания, и он пытался понять, что вызвало такой шок у его друзей.

Наконец ему удалось из-за плеча Быка рассмотреть книгу. Настал его черед воскликнуть: «Нихрена себе! Это просто невероятно! Неужели это то, о чем я думаю?»

Теперь уже все четверо таращились на книгу, Стрижа и друг на друга.

Стриж сидел на полу, повесив голову. Энтузиазма и восторга его новых друзей он не разделял. Воспоминания того жуткого вечера давили на него со страшной силой. Перед глазами стояла картина с городским стражником, вонзающим кинжал в грудь старого доброго мастера. В ушах стоял крик Перьега. Чем бы ни была эта проклятая книга на самом деле, для него она была символом крушением всех надежд, символом гибели его учителя, друга, человека, заменившего ему отца.

Глава 9

Юно Хамелла, Епископ Восьминачальной Церкви и глава Ордена Гесперов, не любил медлительных людей. Его острый ум быстро цеплялся за каждую мелочь и немедленно принимал верные решения. Его Орден создавался под покровительством Посланников Всеотца как оплот ученых, философов, хранителей знаний. А для защиты от многочисленных посягательств на знания и богатства, для пресечения ереси и богохульства Орден с Божьей помощью вырастил касту бессловесных защитников, обладающих сверхъестественной силой, ловкостью и быстротой. И каково же было горькое разочарование, когда этих защитников стали называть «гесперами», воспользовавшись именем Ордена для обозначения не знаменитых математиков, физиков, алхимиков и астрономов, а именно тех, на кого Юно Хамелла не хотел бы обращать пристальное внимание окружающих. Как будто это было главным достижением Ордена, а не библиотеки с тысячами книг, школы при монастырях и храмах, кафедра при Университете, исследовательские центры.

Хамелла невольно покосился на двоих гесперов (теперь и он их так называл – какая жестокая ирония!), безмолвно стоящих около входа. Они могли стоять неподвижно бесконечно долго, а потом в мгновение ока сорваться с места защищать его до последней капли крови. Им не нужны были разминки, физические упражнения, сон, пища. Гесперы жили недолго по человеческим меркам, но для Юно Хамеллы они были аллегорическим воплощением его жизненных принципов – безотчетное служение Церкви, быстрота решений и беспощадность к врагам.

Для Хамеллы и его Ордена наступал важный период: перемены и кризисы были его стихией, он чувствовал себя по-настоящему живым, когда спокойное течение жизни нарушалось и появлялись возможности продемонстрировать свой недюжинный ум.

Не успели тараруанцы высадиться в Дифии, портовом городе в княжестве Гиканий, как представители Ордена уже вступили с ними в тайные переговоры. Посланники Хамеллы выясняли явные и тайные намерения варваров, их внутренние конфликты, нащупывали ниточки, за которые можно тянуть и использовать в своих интересах.

Глава 10

Когда с головы Ежевики сняли мешок, она осмотрелась и обнаружила, что лежит на земле рядом с небольшим костром, вокруг которого на поваленных стволах деревьев сидит странного вида компания. Все разномастные, одеты во что попало. По одному их виду было понятно, что это какие-то бандиты.

Человек, снявший мешок, стоял рядом и удивленно пялился на лежащую женщину.

– Парни, гля, это же баба!

По голосу – теперь не насмешливому, а удивленному – Ежевика опознала того, кого называли Солнышком. Это был совсем еще молодой парень. Лет двадцать-двадцать пять. Тот, кто прозвал его Солнышком, явно обладал злым чувством юмора: лицо парня было густо покрыто прыщами, отчего было красным.

"Угу, Красно Солнышко", – подумала Ежевика, но вслух благоразумно решили это не произносить.

– Мужик, баба – какая в жопу разница? – философски изрек один из сидевших у костра, чем вызвал смех у остальных. – Но с этой вряд ли мы что-то поимеем. Я про деньги, если что. Вот ты балбес, Солнышко, я всегда это говорил. Откуда деньги у бабы-крестьянки, идущей ночью по лесу? Да и у мужика-крестьянина. Надо брать конных – те вот с деньгами. А это… – он махнул рукой.

– Ну так мы выкуп за нее потребуем! – не сдавался Солнышко.

– У кого?

– У ее семьи.

– Чем ты собрался брать выкуп у крестьян? Курами? Навозом? Нет, ты серьезно тупой.

– Ну тогда давайте продадим ее. Я слышал, местные землевладельцы покупают батраков.

– А вот это уже больше похоже на правду, хотя мы вряд ли много на ней заработаем. Землевладельцы берут батраков из должников, и им для работы чаще нужны мужчины. Ну или баб в наложницы, но они должны быть красивые. Эта баба, должно быть, местная, просто заблудилась. Эй, – он повернул голову к Ежевике и громко прокричал, будто Ежевика была глухая, – ты, мать, откудова будешь такая?

– Местная я, – прохрипела женщина. – Из Больших Ручьев.

– Ну вот, видишь, – покровительственным тоном продолжил рассуждать собеседник Солнышка, – ежели мы попытаемся ее продать, а она проболтается, что местная, то нипочем ее землевладельцы не купят. А то родственники прознают, поднимут шум, проблем потом не оберешься.

– И что нам тогда делать? – с отчаянием проговорил Солнышко.

– А мне почем знать? – собеседник потянулся, скинул сапоги и протянул к костру грязные ноги, от которых немедленно стал подниматься пар. Сидевший рядом немолодой мужчина выругался и отодвинулся подальше:

– Барон, мать твою, ты хоть предупреждай, когда копыта свои вонючие жарить будешь в следующий раз.

Тот, кого назвали Бароном, и кто был скептически настроен относительно планов Солнышка заработать на пойманной Ежевике, ничего не ответил и лишь удовлетворенно закатил глаза.

– Парни, отпустите меня! – попросила Ежевика, пытаясь придать голосу максимально жалобные интонации.

Никто кроме Солнышка не обратил внимания на ее слова.

– Ну вот как тебя отпустить-то? – сокрушенно прошептал Солнышко, садясь на корточки рядом со связанной Ежевикой. – Ты же побежишь жаловаться, мол, ходят тут злые люди.

– Не побегу!

– Побежишь!

– Не побегу!

– А я говорю, побежишь!

– Нет!

– Да!

– Хватит! Заткнитесь! – прервал их спор грубый голос. С места поднялся высокий худой мужчина с острым подбородком и маленькими злыми глазками. Он медленно с достоинством подошел к спорящим Ежевике и Солнышку.

– Хорош рассуждать, Солнышко, просто прирежь ее. В лесу один черт не найдут.

– Но Игла, она же женщина! – в голосе Солнышка послышался ужас.

– Хорошо, чертов дамский угодник… Но потом прирежь. – Игла обернулся, ожидая реакции остальных бандитов, те посмеивались. – Нам не нужны свидетели.

– Уважаемый господин Игла, – вмешалась в их спор Ежевика, – я ни в коем случае не планировала докладывать властям о встрече с такими милыми и порядочными людьми, к коим вы, несомненно, относитесь.

– Что?

– Отпустите меня, пожалуйста!

– Нет.

– Я сбежала из дома, хотела устроиться в монастырь.

– Мне плевать.

– Игла, побойся Бога, – пробурчал от костра Барон. – Милая барышня хочет посвятить жизнь служению Всеотцу и Великой Матери.

– Тебе-то что, Барон?

– Господин Игла, я уверена, что такой благочестивый поступок как сохранение жизни будущей Черной Вдове, зачтется вам и возвысит вас, когда вы предстанете пред очами Восьмикратного.

– Что?

Неожиданно рядом показался Барон. Он стоял рядом с Ежевикой и с интересом ее рассматривал.

– А вы, сударыня, своими речами вовсе не похожи на фермерскую свиноматку, пардон, пейзанку, а скорее напоминаете образованную даму. Хотя с виду по вам не скажешь, уж простите мою невольную грубость.

– Ах сударь, милый Барон, в этом-то и состоит жестокая ирония моей несчастной жизни. Сей пренеприятнейший факт и стал непреодолимой преградой на тернистом пути к счастью. Можно сказать, что я нимфа с тонкой душевной организацией, запертая в теле грубой крестьянки. – Ежевика постаралась припомнить как можно больше витиеватых фраз, почерпнутых из прочитанных книг.

Барон весело рассмеялся:

– Игла, а она мне нравится. Давай не будем ее убивать.

Глава 11

Раны еще болели, особенно при быстрой скачке, но уже не так сильно – помогли мази Санкуса, которыми тот обрабатывал глубокие порезы, оставленные кинжалом геспера. Семеро всадников быстро двигались на юго-восток от Асагены, стремясь как можно быстрее пересечь границу Анатеи и Палпима. Однако время от времени приходилось делать привалы, чтобы окончательно не загнать уставших лошадей.

По мере удаления от Асагены Мактан становился все мрачнее, а вот Фаид, наоборот, приободрился, как будто стряхивал с себя тяжесть вынужденного пребывания вдали от родины.

Стояла ранняя осень, в Анатее вовсю шли уборочные работы, путники скакали мимо золотых полей, где крестьяне собирали пшеницу, овес, рожь, кукурузу; на громадных бахчах уже почти не осталось пузатых арбузов, дынь и тыкв. Жизнь фермеров вызывала у Мактана невольную зависть: они точно знали, что их ждет завтра, через месяц, через год. Уж у них-то нет ни интриг, ни борьбы за власть; им нет нужды опасаться ножа в спину. Конечно, представления о крестьянской жизни у принца были весьма смутными, и он понимал, что некоторые проблемы у них тоже имеются, но глядя на бескрайние просторы полей, на беззаботно смеющихся женщин, на играющих там же в поле ребятишек, на бородатых мужчин в полосатых кафтанах, деловито по-муравьиному таскающих собранный урожай в деревянные телеги, он сильнее ощущал всю тяжесть и неопределенность своего положения. Он считал их более свободными, чем власть предержащих, скованных дворцовым этикетом, многочисленными правилами и ограничениями.

Когда он был ребенком, он не мог так просто бегать и резвиться, окруженный десятками нянек и учителей. «Это неприлично», «Такое поведение неподобающе для наследника престола», «Держите себя в руках, Ваше Высочество» – эти и еще бесчисленное множество похожих фраз подобно строгому ошейнику сковывали его, не давая быть собой, формируя «нужный» для будущего правителя характер, стиль поведения и образ мышления. Конечно, будучи активным и смышленым ребенком, Мактан находил способы сбежать из-под контроля, но рано или поздно приходилось возвращаться и вести себя сообразно статусу. Тем не менее внутри он так и оставался бунтарем. Именно поэтому он не любил пышные пиры, монаршие охоты, балы и прочую чушь, где видел лишь притворство и маски, лживые улыбки и бесконечную лесть в попытках получить выгоду, власть и богатство. Ребенком принц мечтал, что став правителем Анатеи, изменит мир, победит ложь и раболепие, разгонит толпу алчных прихлебателей и окружит себя честными и порядочными людьми, однако по мере взросления он стал понимать, что это невозможно. Ложь, раболепие, поиск выгоды – это часть человеческой души. Двор привлекает к себе худших людей.

– Всадники!

Мысли Мактана прервал настойчивый крик Фаида. Палпимиец беспокойно оглядывался и пытался докричаться до принца.

Мактан вынырнул из размышлений и оглянулся – в клубах пыли позади в нескольких сотнях шагов виднелся небольшой отряд всадников.

– Быстрее, уходим! – закричал в ответ Мактан и пришпорил коня. Его спутники сделали то же самое.

– Нам не оторваться от них, Милость! – Санкус неловко вцепился в луку седла, изо всех сил стараясь не свалиться со своей лошади. Он был не самым умелым наездником и по возможности старался ходить пешком. – Наши лошади слишком устали.

– Он прав! – заметил Митург, один из четверки солдат личной охраны принца. – Нам придется биться!

– Их больше, нам не выстоять, – возразил Фаид.

– Выбора нет, – настаивал Митург.

– Мак, ты что думаешь?

Мактан резко осадил своего коня и повернулся в сторону преследователей. Он прищурился и выставил правую руку козырьком, чтобы лучше рассмотреть всадников.

– Это анатейские солдаты, – сообщил он, – их примерно два десятка. Разделимся. Митург, Гис, Понин, Давиэс, вы заходите с центра. Мы с Фаидом – с флангов. Санкус, держись подальше, если получится, сними нескольких стрелами, но будь осторожен, не зацепи своих. Действуем по моей команде!

Путники обнажили мечи. Санкус, съехав с дороги, спешился, снял с плеча лук и стал торопливо натягивать тетиву.

Преследователи подъехали, но атаковать не стали, а остановились в нескольких десятках шагов. Лица у них были настороженными, но оружие было спрятано.

– Ваше высочество, – громко крикнул предводитель отряда в офицерской форме. – Мы не причиним вам вреда! Наша задача передать вам депешу от Его Светлости министра Рубрия.

– Я его знаю, – сказал спутникам Мактан, – это Эмосин. Мы с ним знакомы с детства, он был в гвардии моего отца. Хороший парень.

– Похоже на ловушку, – негромко произнес Фаид, обращаясь к Мактану.

– Согласен, – проговорил Гис. – С чего им гнать так долго, чтобы просто отдать вам письмо? И как они узнали, в каком направлении мы отправились?

– Полагаю, они узнали о бегстве Фаида, – рассудил Мактан, – не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что мы постараемся скрыться в Палпиме.

Санкус на обочине шагах в тридцати беспокойно посматривал то на отряд преследователей, то на своих спутников. Он не слышал, о чем они переговариваются и на всякий случай держал лук со стрелой наготове.

– Мак, что будем делать? – спросил Фаид. Мактан задумчиво крутил в пальцах длинный локон. Верить на слово вооруженным солдатам было бы глупо. Похоже на то, что их послали, чтобы схватить его и отвезти обратно в Асагену. Но какой в этом смысл? Судя по тому, что во дворце к нему подослали геспера, живым он был не нужен. Если бы солдаты хотели его убить, они вряд ли стали бы придумывать историю про депешу от Рубрия. Кроме того, письмо доставил не кто-нибудь, а Эмосин. Что ж, возможно, у него есть союзники при дворе. Стоит рискнуть.

Принц пожал плечами, рассуждая с самим собой, убрал меч, повернулся к Санкусу и знаком приказал быть настороже. Затем он пришпорил коня и двинулся в сторону солдат. Его догнали Митург, Гис, Понин и Давиэс. Они окружили Мактана кольцом и приготовились защищать принца. Следом поплелся ворчащий Фаид.

В нескольких шагах от отряда Мактан остановился. Эмосин спешился и направился к принцу, держа в руках свиток с депешей. Он подбежал к окруженному охраной принцу и вручил свиток, улыбнулся, отдал честь принцу, затем развернулся и отправился обратно. Понин облегченно вздохнул, но тут же выругался, увидев, что в отряде происходит странное движение. Солдаты из задних рядов вынули из ножен мечи и стали наносить удары в спину стоявших впереди. Началась сумятица: лошади ржали, люди кричали; Эмосин лежал на земле – ему пробило голову конским копытом. Раздался свист стрел – это Санкус, быстрее других сообразивший, что в отряде были предатели, начал обстреливать врагов из своего лука.

– Назад, – выкрикнул Фаид, но было уже поздно: расправившись с солдатами из своего отряда, предатели бросились на Мактана и его людей. Трое солдат напали на Давиэса, выбили его из седла и стали топтать копытами своих лошадей. Понин взревел и налетел на них как буря. Одному он снес мечом голову, второго толкнул изо всех сил щитом и скинул с лошади. С третьим они схватились на мечах. Сидя в седле, драться было неудобно, и они вертелись, чтобы достать друг друга.

Тем временем Мактан подскочил к солдату, напавшему на Гиса, и ударил мечом в спину, тот безмолвно свалился замертво.

Фаид и Митург, прикрывая друг друга, сражались с пятерыми. Митург был ранен в левую руку, на щеке виднелась длинная кровоточащая царапина, кожаный доспех на боку был поврежден, из дыры сочилась кровь. Тем не менее он сумел выпадом пронзить одного из нападавших, и тот рухнул на землю. Фаид, двигавшийся изящно, почти по-женски, тем не менее ругался как сапожник, перемежая анатейские слова палпимийскими. Санкус растерянно метался на обочине дороги с луком в руках, боясь попасть стрелой в кого-то из своих.

Спустя несколько минут последний анатейский солдат был повержен. Путники устало спешились. Несмотря на победу они понесли невосполнимые потери: Давиэс, Гис и Понин были убиты, Митург тяжело ранен, у Фаида и Мактана, к счастью, серьезных повреждений не было.

– Я говорил, я предупреждал, – с горечью в голосе промолвил Фаид. – А ты снова меня не послушал…

Мактан не ответил. Он с гримасой боли смотрел на тела своих погибших охранников.

Ближе к вечеру путники похоронили павших товарищей, скинули тела предателей в канаву и, предусмотрительно отойдя подальше от дороги, расположились рядом с зарослями ивы. Нужно было решать, что делать дальше.

Они развели небольшой костер. Санкус ухаживал на стонущим и бледным Митургом, Мактан и Фаид мрачно смотрели на пламя.

– Говорю тебе, это безумие! – повторял Фаид. – Ты дважды желаешь попасть в одну и туже ловушку?

– У нас нет выбора, – упрямо возражал Мактан.

– Выбор есть! Отправимся к моему отцу в Мерингу, как изначально и собирались. И вообще, как ты можешь верить Рубрию? Он направил за тобой солдат и хотел нас убить!

– А мне кажется, что тут не все так просто. Вот посуди сам: депеша настоящая, в ней есть печать Рубрия и его подпись. Почерк его я знаю. Говорю тебе: депеша настоящая. Какой смысл направлять ее мне, если я ее даже не увидел бы? Почему они не напали на нас сразу? В отряде Рубрия были предатели, которых подослал скорее всего Эола.

Фаид лишь покачал головой:

– Даже если ты прав, они могли бы просто убить верных Рубрию солдат сразу.

– Им нужно было, чтобы я увидел Эмосина. Он был приманкой, чтобы подобраться ближе и увеличить шансы убить нас.

– Ты снова прав, но ехать в Спин Тарус, как указано в депеше – это самоубийство! Наверняка теперь нас там будут поджидать.

– Возможно, – подтвердил Мактан, – но до Спин Таруса два-три дня пути, а до Меринги не меньше трех недель. Если отряд не вернется с докладом о нашей смерти, они возобновят преследование. Кроме того, Митург столько не продержится. Мы же не можем просто бросить его. У нас нет выбора: мы должны ехать в Спин Тарус.

Фаид яростно ударил кулаком по ладони:

– Мак! Речь идет о твоей жизни! И о моей, кстати тоже. Ты об этом подумал?

– Фаид, я понимаю это.

Палпимиец вскочил на ноги:

– Ты безумец, анатеец! Раз уж хочешь умереть – вперед, иди к своей смерти! А я хочу жить! Повторяю, поедем в Палпим, переждем в Меринге какое-то время, отец даст нам отборных воинов, мы возвратимся в Асагену, накажем виновных. Ты заберешь чертов трон, а потом выгоним треклятых захватчиков. А? Как тебе мысль?

Мактан печально посмотрел на него, потом поднялся, подошел к Фаиду и дружески похлопал по плечу.

– Прости, брат! Видимо нам придется на время расстаться. Это очень непросто для меня, поверь. Но мне надо решить все свои проблемы самому. Я не хочу втягивать тебя в наши анатейские интриги и подвергать опасности. Твой отец мне этого не простит.

Фаид опустил голову, на его скулах заиграли желваки. Палпимиец обнял принца, а затем не говоря ни слова, отвязал свою лошадь, запрыгнул в седло и поскакал прочь. Мактан долго смотрел ему вслед, потом тяжело вздохнул и вернулся к костру.

***

– То есть как упустили? – человек со всего размаха грохнул кулаком по столу.

– Господин, мы не учли, что он сбежал не один. С ним были еще четверо. Плюс Санкус и Фаид.

– То есть они всемером победили двадцать солдат?

– Да, господин.

Человек заскрипел зубами.

– Тогда переходим к резервному плану.

– Как прикажете, господин.

Глава 12

Туча, Белка и Бык снова и снова просили Стрижа пересказать подробности того, как книга оказалась в его руках. Они уточняли, как выглядел незнакомец, какого он был роста, во что был одет, был ли у него какой-то акцент, особые приметы. Стриж, умевший отлично запоминать текст, хоть убей не мог вспомнить что-то, что помогло бы опознать того человека. Рост вроде бы средний, особых примет не было.

– Вы кого-то определенного хотите в нем узнать? – допытывался Стриж.

– В том-то и дело, – Белка раздраженно убрала волосы с лица. – Мы понятия не имеем, кто мог принести тебе «Книгу Глубины». Ты хоть понимаешь, что это за книга?

– Нет, – честно признался Стриж, – понятия не имею.

– Но ты ее читал?

– Да, я за вечер изучил книгу от корки до корки. Первая часть книги вполне ясна, там изложены ереси солнцепоклонников и опровержения «Тенет вечной жизни», а вот во второй части какие-то схемы и техническая информация. Хотя я и изучал механику, по правде говоря, ничего не понял. Вроде написано на анатейском, но смысла нет никакого. Какие-то поля, фазы, переходы, энергия… Одним словом – магия.

– Не переживай: мы ее даже не читали целиком. Только переписанные кем-то куски из первой части.

– Тогда почему вы считаете, что книга важна? Может просто какой-то ненормальный напихал в книгу бессмыслицу.

– Если мы не понимаем, это еще не значит, что в книге просто бред сумасшедшего, – назидательно проговорила Белка. – Книгу ищут, твой мастер погиб за нее. Я слышала, что людям, у которых находили переписанные вручную страницы с выдержками из первой части «Кинжала», Паучьи инквизиторы выкалывали глаза. Про вторую часть опасно даже перешептываться. Никто из моих знакомых и знакомых моих знакомых не только не читал, но даже и в глаза не видел вторую часть. Включая рукописные копии. А некоторые считают, что ее и вовсе не существует. Но ты нам доказал, что она есть. За это тебе большое спасибо. Надеюсь, у нас будет время наконец-то прочитать «Книгу глубины» целиком. И еще есть люди в Портии, готовые отдать правую руку только бы заполучить ее печатную версию.

– Поэтому мы и идем в Портию?

– Именно, мальчик мой.

Они решили выходить этой же ночью. Но не все: Пень отказался сразу – у него в городе была семья, и он не мог бросить их в Асагене одних, но и брать с собой малолетних детишек возможности не было. После долгих споров и препирательств Бык уговорил остаться Тучу. В городе были дела, которые нельзя было решить без его участия.

Днем Туча забрал посох Латродекта, добытый Белкой во время стычки в публичном доме, и куда-то ушел. Он вернулся спустя пару часов, неся за пазухой кошель с монетами.

– Пришлось побегать, прежде чем нашел безопасное место, где можно было сдать эту штуку. После вашего шухера многие затаились – боятся.

Туча нервно хохотнул, потом вытащил из кошеля несколько монет и запихнул себе в карман, пояснив, что это комиссия.

До вечера все пятеро обсуждали наилучший маршрут в Портию. Затем было решено немного поспать и отправляться в путь.

Когда на Асагену спустилась тьма, пятеро спутников вышли из невзрачной двери, покрытой потрескавшейся голубой краской, и крадучись направились из города. Как только каменные дома стали сменяться деревянными, а булыжная мостовая – простой щебенкой, Туча и Пень распрощались с Быком, Белкой и Стрижом и растворились в ночи. Трое путешественников продолжили путь.

Из города они выбрались без приключений. В компании Быка и Белки Стриж чувствовал себя комфортно. Эти люди позаботились о нем, взяли под свою опеку. И это случилось еще до того, как обнаружилось, что у него есть ценная книга, пусть никто доподлинно и не знал, в чем именно состоит ее ценность. Впервые кто-то помимо мастера Перьега проявил о нем заботу. Стриж это очень высоко ценил. От этих мыслей настроение поднялось, и он зашагал быстрее.

До Портии им предстояло идти дней десять. Дорога лежала через Улобор и Спин Тарус. Они не планировали где-то останавливаться, рассудив, что ночевать они будут в поле или в лесу, а в городах и селениях будут пополнять запасы пищи (благо денег у них было предостаточно). Первые несколько дней по соображениям безопасности было решено идти ночами, а днем отсыпаться.

Несколько часов спустя, когда ноги у Стрижа с непривычки уже болели, путники решили остановиться на привал. Выбрав небольшую рощу, они нашли уютную полянку рядом с ручьем, сбросили с плеч дорожные мешки и уселись на землю. Бык тут же ушел на разведку, узнать, нет ли за ними погони, а Стриж и Белка достали хлеб, бурдюк с водой, немного свежих овощей и стали делить провиант, раскладывая его на листы лопуха, заменившие в дороге тарелки.

– Тетя Белка, кто такие латродекты? – спросил Стриж. – Я помню все книги по истории, политике и религии, которые печатались у мастера Перьега, но о них там нет ни слова.

– О-о-о, парень! Хороший вопрос. Мы и сами толком не знаем. Они появились несколько лет назад. У них странные доспехи: ни металл, ни кожа – скорее похоже на слюду или упругое стекло. Наши знакомые добыли – не спрашивай, как – один такой доспех. Пробить его крайне сложно: стрелы увязают в нем словно в смоле, разрезать тоже очень сложно. Единственный способ нанести вред латродекту – это ударить чем-то тяжелым, потому что доспех проминается. Но топор или молот для этого не подходит – недостаточно тяжелые. Того латродекта, который охотился за тобой, Пень придавил каменным потолочным светильником, весящим тодов тридцать.

– Ого, – выдохнул Стриж, – обычного воина сразу бы раздавило, а тот был еще жив!

– Угу, – подтвердила Белка, – но это еще не самое страшное. Хуже всего – это их посох. Он убивает или сводит с ума, если латродект прикоснется им к груди обычного человека. Я видела, поверь, просто жуть! У бедняги пена изо рта идет, взгляд стекленеет, потом он орет как дикий. В лучшем случае он потом помирает. В худшем – живет еще пару недель как овощ и кричит… Великое Солнце! Как они кричат…

Белка поежилась. Стрижа охватил озноб, но по другой причине: он вспомнил свою стычку с грабителем, которая произошла прямо перед тем, как он встретил Белку. То, что он сделал – вырвал мигающую нить из груди злоумышленника, отчего тот забился в конвульсиях, и из его рта пошла пена – до странности напоминало действие посоха латродекта. Стриж даже на секунду уставился на свои руки, как будто на них было что-то, что могло дать объяснение произошедшего, но быстро сообразил, что выглядит странно. Он решил не рассказывать своим спутникам о видениях с нитями и нанизанными на них людьми и о стычке с грабителем, пока сам не разберется что к чему.

– На кого они работают? – решил продолжить он свои расспросы, – На анатейский двор? В твой трактир латродект пришел вместе с городскими стражниками.

– Они работают на Церковь. А если точнее – они состоят в Ордене Латродектов, который возглавляет Инквизитор Ягин Умена. Та еще мразь… Как ты, наверное, знаешь, помимо королевской армии своя гвардия есть у монарха. У министра Рубрия есть агенты для выявления бунтовщиков. Великие князья еще вроде в своих столицах держат ополчение. Ну и о городской страже во всех крупных городах я говорить не буду – они только для поддержания порядка.

– Да, это я все знаю.

– Так вот, за последние пару лет помимо агентов Рубрия появились латродекты. Никаких законов или заявлений на этот счет не было. Возможно, церковь втихушку меняет светских агентов на своих латродектов. Но вынуждена признать: латродекты как-то умудряются очень быстро находить всех подозреваемых, где бы те ни прятались.

– Но меня они нашли по-другому. Меня сдал Зубило.

– Да с тобой вообще больше вопросов чем ответов. Но хочу сказать только одно: увидишь латродекта – беги!

– А ты и Бык?

– Я пока не знаю… Мы долго скрывались в тени. Публичными домами церковь не интересуется. А вот другие наши дела могли бы заинтересовать. Поэтому мы держались очень осторожно, с появлением латродектов нас поделили на четверки, члены одной четверки не знают ничего о других четверках. Связь мы поддерживаем при помощи писем, которые прячутся по специальной схеме и особым образом зашифрованы. В общем, полная конспирация. – Белка хрипло засмеялась и отхлебнула воды из бурдюка.

– А какова ваша цель? У вас, получается, какая-то тайная организация?

– Об этом, дружок, мы поговорим в другой раз. Я и так наболтала лишнего. Думаю, в Портии решат, о чем можно рассказать, а о чем не стоит.

Спустя полчаса вернулся Бык. Он изучил окрестности. Никто за ними не следовал. Разделив пищу и справив нужды, путники легли спать, договорившись дежурить по очереди.

Глава 13

Ягин Умена – Великий Инквизитор, глава Ордена Латродектов был в ярости. Человек, не знакомый с инквизитором, вряд ли заметил бы это. Умена выглядел как обычно, лишь говорил еще тише, а его водянистого цвета глаза были еще бледнее, почти белые. Стоявший напротив него человек сжался и отодвинулся на шаг назад.

– Брат Карниэлл, будь любезен, повтори, что сейчас сказал, – прошелестел Ягин Умена. Он практически выплевывал каждое слово.

– Мы упустили книгу… – пролепетал Карниэлл.

– Мы?

– Я.

– Как это произошло?

– Нам… Мне доложили, что в Асагене объявился Лиссо Манин, который привез с собой богомерзкий трактат, который еретики называют «Книгой глубины».

– Уважаемый брат Карниэлл, будь столь любезен, не рассказывай мне то, что я знаю.

– Прости, брат Ягин, – Карниэлл побледнел от страха и низко поклонился. – Мы… То есть, мои люди проследили за ним – он отнес книгу к местному мастеру-печатнику по имени Перьег, чтобы сделать новые экземпляры. Я решил взять подлеца Перьега с поличным, когда он приступит к производству форм. Я послал к нему верных церкви стражников. Старик отпирался, утверждал, что прогнал Манина и не взял у него книгу. Стражники не поверили старику и лишили предателя его никчемной жизни…

– Это уже вторая ошибка, брат Карниэлл, – вмешался Ягин Умена. – Сможешь сам пояснить, какая была первая?

Карниэлл побледнел еще сильнее. Инквизитор не стал дожидаться ответа и продолжил:

– Ты упустил Лиссо Манина. Это первая и важнейшая твоя ошибка. Ты знал, что это чудовище в Асагене и не поднял всех, кого только мог! Ты сообщил мне об этом только после того, как упустил его! Завершай свой доклад, и мы вместе подумаем над твоим наказанием.

Лиссо Манин. Одно это имя заставляло кулаки Умены сжиматься в бессильной ярости. Этот человек был неуловим. Он распространял ереси с ужасающей скоростью. Одна только эта книга – «Книга глубины», так она называлась – уже вызвала несколько бунтов против Церкви в Вабарре. Читавшие ее, точнее выдержки из первой части, отказывались связывать Заветом своих детей, прекращали посещать храмы. Несколько убитых священников, сожженные церкви, уничтожены ценнейшие дары Посланников, используемые в таинствах. Лиссо Манин. Орден отправлял десятки латродектов на поиски этого еретика и его последователей, ежедневно прочесывал Паутину. Но тщетно, последователи и рукописные копии проклятой книги множились как плесень осенью на хлебе. Стоило уничтожить десяток еретиков, как на их месте появлялось два десятка. Умена читал гнусную книгу, эту мерзость, где Всеотец был изображен как чудовище. Где великие таинства объяснялись как способ порабощения. Где отцы Церкви представлялись как враги человечества. А это поклонение Солнцу? Что за дикое варварство! Ведь говорит же Тарб-Первенец: "Вы поклоняетесь солнцу, но не видите, что свет истинного Бога ярче. Солнце ваше лишь жжет кожу и ослепляет взор, а свет Отца Восьминачального освещает путь ваш. Взгляните на солнце, и зрение ваше затуманится, но посмотрите на свет Божественной истины, и взгляд ваш прояснится".

Тут Ягин Умена заметил, что все ждут его. Он махнул рукой брату Карниэллу, веля продолжать доклад. Карниэлл поклонился:

– Брат Ягин, покорнейше благодарю тебя за твои мудрые наставления. Оказалось, что у Перьега был ученик. Проклятый парнишка сбежал вместе с книгой.

– Что за парнишка? Почему не узнали об ученике раньше?

– В том-то и дело, о первый из братьев, мы не видим его среди тенет. Его как будто нет. Возможно, он иноземец и не скреплял Завет Всеотца, хотя удалось выяснить, что у него кроме народного имени Стриж есть и духовное имя – Эолин. Возможно, это имя ложное. У соседей и заказчиков Перьега мы выяснили, как выглядит этот Стриж-Эолин и раздали ориентировку городской страже. Позже мне доложили, что в местном храме недалеко от Асагены найдена запись, что младенец Эолин действительно скреплял завет, однако его Печать не обнаруживается. Вчера наш осведомитель узнал парня, тот обнаружился в одном из публичных домов Асагены.

– И почему я не удивлен? – хмыкнул Умена.

– Я отправил на поимку нескольких стражников и латродекта. – продолжил Карниэлл. – На них было совершено вероломное нападение и Эолину удалось сбежать.

– Кто помог ему? Они уже найдены?

– Трудно сказать наверняка, свидетелей нападения нет. Преступники убили и стражников, и латродекта. По заверениям нашего осведомителя Эолина-Стрижа опекала хозяйка заведения. Ее зовут Агелена, народное имя Белка. Также известен ее муж и по совместительству вышибала. Это Герсилид, народное имя Бык.

– Они уже арестованы? Допрошены?

– Они исчезли.

Умена разочарованно покачал головой:

– Вы хотя бы знаете, где они?

– Мы просматриваем тенета. На поиски отправлены четверо латродектов.

– Что ж, брат Карниэлл, я услышал тебя. Могу сказать только одно: я разочарован. Мне казалось, ты в силах справиться с такой пустяковой задачей, но ты умудрился провалиться абсолютно во всем. По сему у меня возникают смутные сомнения в силе твоей веры.

Инквизитор коротко махнул рукой. К Карниэллу сзади подошли двое дюжих молодцев и скрутили ему руки за спиной. Лицо Карниэлла исказила гримаса страха, он попытался что-то сказать, но не успел. Молодцы вытолкали его за дверь кабинета Умены.

Инквизитор уселся в кресло, сцепил руки и молча уставился в луносферу, тусклым светом озаряющую его кабинет. Яркий свет Умена не любил.

Итак, что же получается: в столицу прибыл один из главных ересиархов и попытался напечатать трактат проклятого отступника Наатло. Приезд Лиссо Манина совпал с гибелью Гельвидия… Хотя, возможно, это и не совпадение. Бунтовщики могли внедриться в ряды прислуги и подсыпать яд в вино монарху, чтобы вызвать кризис в стране и ослабить ее в момент высадки на западном побережье тараруанцев. Война, политический кризис и бедственное положение в стране пошло бы им на пользу и позволило усилить распространение ересей. Умена забарабанил пальцами по столу. По какой-то причине его латродектам до сих пор не удалось установить источник ересей. За последние пятьдесят лет служители церкви достигли поразительных результатов – практически все сто процентов жителей Анатеи были скреплены заветом с тенетами Всеотца. Но планы Церкви по экспансии, поставленные Посланниками, не ограничивались Анатеей, и их нужно было достичь во что бы то ни стало. Сроки поджимали. Умена не мог позволить горстке отступников встать на пути Церкви. От правильности и скорости его решений сейчас зависело многое, в том числе и его собственная судьба.

Глава 14

Несмотря на протесты Иглы Ежевика осталась жива. Правда угрюмый разбойник настоял на том, чтобы ее приковали к Барону. Барон шутил что-то насчет связывающих их уз, а женщина, хоть и радовалась избавлению от смерти, с тоской смотрела на цепь и ломала голову над тем, как бы улизнуть. В целом, Барон оказался весьма обходительным, хоть порой и навязчивым.

Это был немолодой мужчина и годился Ежевике в отцы. Длинные седые волосы, пышные усы, за которыми некогда ухаживали, в лохмотьях угадывался парадный сюртук. Манеры и стиль разговора указывали на то, что в прошлом Барон знавал лучшие деньки и был вероятно слугой знатного господина, учителем, а возможно и купцом. Сам Барон любил рассказывать о своем дворянском происхождении. Врал он или нет, Ежевика не знала.

Разбойники не останавливались нигде дольше одной ночи. Вечера проводили у костра. Если удавалось разжиться алкоголем, то ужин превращался в буйную пьянку, нередко переходящую в драку. Но утром они вставали с рассветом и отправлялись в путь. Какого-то конкретного маршрута у них не было – они просто искали место, где можно чем-то поживиться.

За пару дней Ежевика узнала всю банду. За исключением Иглы остальные оказались вполне неплохими людьми. Почему они решили податься в разбойники оставалось загадкой.

С Бароном, Солнышком и Иглой женщина познакомилась еще в первый вечер. Кроме них в банде было еще пятеро: Пердун, Болван, Старик и близнецы Могер и Крот.

Пердун получил свое прозвище из-за проблем с животом. Бедняга постоянно пускал газы, чем неизменно вызывал насмешки со стороны остальных. Ему было лет под пятьдесят. Несмотря на свой позорный недуг Пердун имел военную выправку и, судя по всему, когда-то был солдатом.

Болваном называли огромного лысого молчаливого мужчину лет сорока. Он был чудовищно высок: не меньше пяти стандартных локтей, его ручищи были толщиной с ногу Ежевики, а она и сама не была худышкой. Болван чаще всего никак не проявлял себя, не отвечал на вопросы, не реагировал на реплики в свою сторону и сидел, уставившись в пустоту или глядя на костер.

Стариком называли сухого бодрого старикашку, одетого как крестьянина. Несмотря на свой почтенный возраст и худобу, Старик с легкостью преодолевал длительные переходы, никогда не жаловался на усталость, погоду, холод – в общем на то, на что пеняют обычные старики.

Близнецы Могер и Крот были шустрые молодые парни. Таких парней можно было встретить везде: в городе, в деревне. Крепкие, словно молодые бычки, любители подраться, посмеяться, они просто наслаждались каждым моментом жизни и не задумывались ни о прошлом, ни о будущем.

Все из банды – кроме, конечно, Иглы – вскоре быстро привыкли к Ежевике. Они шутили, рассказывали бесконечные байки из своей разбойничьей жизни – словом, относились к ней как к равной. Видя, что бежать она не собирается, они сняли цепи. Ужас первого вечера пребывания среди бандитов стал постепенно сглаживаться, а через пару дней она почувствовала себя своей в этой странной компании. Их жизнь была легкой, они подобно осенним листьям неслись туда, куда направлял их вольный ветер. У всех было прошлое, но они оставили его и теперь были по-своему свободны. Да, они были преступниками, они воровали скот, они грабили случайных путников, нападали на небольшие конные отряды, но это не было злом в чистом виде: они были подобны стихийному бедствию, пожару, наводнению или урагану, которые не стремятся нанести вред, они просто есть, и с этим следовало смириться.

Вечера, не сопровождавшиеся пьянкой, Ежевика даже полюбила. В эти вечера бандиты рассказывали истории. Да, язык их не был подобен книжному, но это были истории из жизни, пусть даже приукрашенные, это были сказки и легенды, шутки и анекдоты. Эти люди сами были книгами, и читать их было не менее захватывающе, чем романы, где выдуманные люди совершают выдуманные поступки.

Чаще всего баловать остальных рассказами брался Барон. Он любил длинные повествования о своих путешествиях. Никто не верил в правдивость его историй, но он и не требовал, чтобы кто-то относился к ним серьезно, ему просто нравилось внимание.

– Ну что ж, господа! И дамы, конечно, – Барон быстро поправился, поворачивая голову к Ежевике. – Сегодня я расскажу вам о моем путешествии в Рет. Это, как вы знаете, страна чудес и великанов. Однажды я отправился туда, дабы заключить контракт на поставку шелка для их королевского двора. Нас встретили с почестями и даже предоставили покои во дворце. Мы провели успешные переговоры. Успешными они были, как вы понимаете, благодаря вашему покорному слуге. А после в нашу честь устроили пир. Что за пир был, братцы! И ретийцы же великаны, рост не меньше семи локтей. Так и тарелки там были, мама дорогая! Что твое колесо от кареты. – При этих словах многие разбойники завистливо вздохнули. – А кубки размером с ведро. Ну и, значится, подпили мы там знатно. А у ретийского короля было три дочки. И так получилось, что одна из них, младшенькая то есть, запала на меня.

Солнышко при этих словах хохотнул, близнецы Могер и Крот одинаково хлопнули себя по колену, Ежевика скептически выгнула бровь, но Барон был так увлечен собственным рассказом, что не заметил этого.

– Так вот, – продолжил он свой рассказ, – дело за полночь, стали все расходиться. Иду я, собственно говоря, к своим покоям, и тут Тея – так ее звали – догоняет меня и говорит, мол, так и так, хочу вас прямо здесь и сейчас! И подол задирает сладострастно.

Разбойники заржали, заерзали на своих местах, некоторые заинтересованно подвинулись вперед.

– Ну а я ей говорю: «Что вы, Ваше высочество, как можно-с? Ни-ни». И потихоньку так в дверь своих покоев протискиваюсь. Она постояла еще немного, потом вроде ушла.

Бандиты разочарованно загудели. Ежевика удивилась.

– Я, значится, еще чарку вина выпил. Только портки снял, дабы предаться ночному забвению, и тут кто-то в дверь так тихонечко стучит. Ну, думаю, кто-то из своих хочет на сон грядущий еще по чарочке выпить. Открываю дверь, а там – мама дорогая! – снова Тея. Распахнула дверь, меня в охапку – и на койку. Ростом-то мы разные, она выше меня раза в полтора. И тут дверь с грохотом распахивается и в покои врывается ейный папаша с охраной! Мама дорогая! Я кричу, мол, не виноватый я, она сама ко мне пришла! Папаша орет: «Схватить его!». А девица сползла с кровати, стоит в углу, места свои причинные прикрывает и молчит, аки рыбеха на вертеле.

Разбойники ржали, размазывая слезы по щекам. Даже Ежевика не могла удержаться от смеха. Барон умел рассказывать. Интонации, театральные паузы, поставленный голос. Может он был актером до того, как стал бандитом?

– Ну так вот, схватили меня под белы рученьки и уволокли в темницу. Король Ктен заявил, что меня будут судить, а потом то ли повесят, то ли четвертуют, сейчас уже и не помню. И вот остаток ночи и целый день провел я, значится, в камере. А в соседней камере еще один человек сидел, уж не знаю, за что – он мне не рассказал. Так вот этот человек поведал любопытную историю. Знаете, почему в Рете все такие великаны? А? Не знаете! А история такая: когда-то давно жили двое влюбленных, звали их вроде как Уш и Аша. Были они высоченные и за это их в своей стране не любили, уж слишком сильно они от других отличались. И вот решили Уш и Аша уйти от всех и основать свое племя, где будут жить только, сами понимаете, высокие люди. И стали они проводить такую политику: если до шестнадцати годков житель ихнего народа не вырастал до семи локтей ростом, то его из племени и выгоняли: иди, мол, на все четыре стороны. Вот как, получается.

Барон замолчал, задумчиво грызя травинку.

Тут раздалось какое-то низкое гудение, источник которого не сразу угадали.

– Их звали Ош и Иша. – гудение оказалось голосом Болвана, который до сей поры Ежевика еще не слышала.

– Что? – бандиты удивленно повернулись в сторону здоровяка.

– Перволюдей Рета звали Ош и Иша, – повторил Болван и замолчал, уставившись на костер.

Разбойники удивленно переглянулись, но больше ничего добиться от Болвана так и не смогли.

– А с тобой-то что случилось потом? – нетерпеливо выкрикнул Могер (хотя может это был и Крот).

– Казнили меня… – ответил Барон, вызвав смешки, – Шутка! Все получилось довольно прозаично: принцесса Тея, мучимая угрызениями совести, созналась своему папеньке, что сама виновата, меня освободили и выгнали из страны. Контракт на поставку шелка, само собой, аннулировали.

– В чем мораль этой истории, любезный Барон? – спросила Ежевика у Барона.

– Каждый находит в моих рассказах что-то для себя, дорогая Вика, – Барон усмехнулся, – давай вот спросим у Солнышка! Солнышко, как ты думаешь, о чем была моя история?

– О похотливой ретийской принцессе, – не задумываясь ответил прыщавый парень.

– Вот видишь, – наставительно произнес Барон.

– Хм, – пробурчала Ежевика.

– А вот если мы спросим Старика, Пердуна, Иглу или Могера с Кротом, каждый ответит что-то свое. Поэтому мои истории многослойны. А что ты услышала?

– Что ты, милый Барон, самовлюбленный хвастун! – Ежевика шутливо ткнула его пальцем в грудь.

Барон изобразил оскорбленную невинность, затем засмеялся:

– Не без этого, дорогая, не без этого.

Спустя какое-то время, когда все уже укладывались спать, Ежевика подошла к сидящему у костра Болвану и тихо спросила его:

– Скажи, кто ты такой? Ты из Рета?

Здоровяк смотрел в огонь, не отвечая.

– Как твое настоящее имя?

Он молчал. Когда Ежевика решила, что он так и будет молчать, мужчина вдруг повернулся к ней и ответил тихо и, как ей показалось, с горечью в голосе:

– Какая разница, как меня звали раньше? Все в прошлом. Я Болван, просто Болван.

Он снова отвернулся и продолжил смотреть на костер.

Глава 15

В зале совещаний королевского дворца в Асагене было шумно. После известий о поражениях флота и захвате тараруанцами на закатном побережье Дифии, второго по численности города княжества Гиканий, былой энтузиазм сторонников быстрой победы над Тараруа уменьшился. В Малом и Большом советах царили упаднические настроения.

Диплурид, Великий князь Гикания, уже давно отбыл в родные края с делегацией генералов и духовенства. Его сообщения были пропитаны унынием и вызывали дурные предчувствия. Оставшиеся великие князья с тревогой смотрели на карту Анатеи, где были начертаны стрелки, указывающие гипотетические маршруты продвижения анатейских войск. Небольшой оптимизм вызывало то, что после захвата Дифии тараруанцы закрепились в городе и не стремились двигаться дальше.

– Скорее всего варвары передали информацию о победе на море и теперь ждут подкрепление, чтобы продолжить захват Гикания, – задумчиво размышлял Гипохил, князь Изеллы.

Остальные князья кивали. Они придерживались того же мнения.

– Пока они ждут, нам надо срочно перемещать к Дифии осиянно-закатный и хладо-закатный флот. Мы не можем допустить, чтобы тараруанцы беспрепятственно подвозили к нашим берегам припасы и новые войска.

– Путь по морю неблизкий, – возразил министр войны Ликозий, – перемещение между Тараруа и Дифией может занять месяцы. Нам следует начать закладку новых кораблей на осиянно-закатных верфях и перевооружить существующий флот. Как показал опыт в Дифийском заливе, тараруанцы хорошо подготовились: их корабли стали крепче, они используют какие-то адские машины, которые плюются пламенем. Если мы не придумаем что-то, они попросту спалят весь наш оставшийся флот, и нам нечем будет воевать на море.

– Что же нам делать прямо сейчас? Мы не можем допустить, чтобы вражеская армия двигалась по нашей территории беспрепятственно!

– У нас есть четыре мощных гарнизона. Я отдал приказ продвигаться к Дифии с четырех сторон. Осиянно-закатный и осиянно-восходный легионы должны прибыть в течение осьмицы. Восходные легионы – в течение двух осьмиц. Мы планируем осадить город со стороны суши. Да, у врага будет возможность уйти морем, если понадобится, но, к счастью, рядом с Дифией нет больших городов, где тараруанцы смогли бы закрепиться. Поэтому они постараются удержать Дифию во что бы то ни стало. Мы воспользуемся этой возможностью.

Великие князья переглянулись. Во взглядах затеплилась надежда.

– Друзья мои, – раздался негромкий голос епископа Юно Хамеллы, – а известны ли нам цели нападающих?

Поскольку внятного ответа Хамелла не услышал, он продолжил свою речь:

– Знание – это то, на чем зиждется мир. Мой орден известен тем, что в нем состоят люди ищущие.

Многие из присутствующих скривились. Они знали, что орден Гесперов более знаменит своими безжалостными убийцами, которых так и прозвали – гесперы. Хамелла не обратил внимания на гримасы и продолжил:

– Как вы знаете, князь Диплурид отправился в Дифию с отрядом моих переговорщиков, которые выясняют претензии тараруанцев. Переговорный процесс поможет бы нам выиграть время, необходимое для восстановления флота и перевооружения осиянной и хладной группировки.

Часть присутствующих, в том числе и из числа военных поддержали предложение Хамеллы, часть отнеслась к ним скептически.

– Почему вы считаете, Ваше Святейшество, что варвары пойдут на переговоры? – поинтересовался Несофол Комма Оно, князь Вабарры.

– У меня есть информация, что тараруанцы готовы изложить некоторые требования, – ответил Хамелла.

– Откуда, позвольте полюбопытствовать?

– Я не обязан раскрывать свои источники, – сухо проговорил церковник.

– А почему бы вам не направить в Дифию своих… Эм… Как бы выразиться… Специалистов в иной сфере нежели переговоры?

– Этот вариант тоже рассматривается, – невозмутимо произнес Юно Хамелла, – но для начала необходимо выяснить требования тараруанцев.

Глава 16

Стриж, Бык и Белка рассматривали карту и строили маршрут. Они преодолели значительную часть пути, отделяющую их от Портии. После недолгих споров между Быком и Белкой, Бык был вынужден согласиться зайти в Спин Тарус, небольшой городок в одноименной провинции, чтобы пополнить запасы еды и обновить гардероб.

Чтобы попасть в Спин Тарус, им пришлось немного отклониться от прямого маршрута.

Бык, недовольный решением Белки, и тем, что ему пришлось уступить, проворчал, что, мол, нужно разведать обстановку и скрылся в зарослях.

Стриж и Белка привычными движениями стали делить порядком истощившиеся припасы. Когда все было готово, они присели на траву. Осеннее солнце еще пригревало, на деревьях посвистывали какие-то птицы.

Стриж посмотрел на Белку. Когда он впервые встретил ее, лицо женщины было густо покрыто косметикой, светлые волосы собраны в замысловатую прическу. Сейчас же макияжа на ней не было, красивое лицо покрыто паутинкой морщинок, светлые с вкраплением седины волосы собраны в простой хвост; тонкие пальцы с аккуратными ногтями. Он тайком перевел взгляд на свои отросшие грязные ногти, взял тонкий прутик и стал выковыривать из-под них грязь. Интересно, что заставило такую красивую женщину пойти в проститутки? Или она была мамкой? Или как там называют женщин-сутенеров?

– Тетя Белка, расскажи о себе. Обо мне ты все знаешь. Где ты родилась? В Асагене?

– Ага, – кивнула она, – в квартале каменщиков. Папаша работал на строительстве четвертого придела главного храма Асагены. Всю свою жизнь горбатился там, а потом, когда на стройке на него упал кусок стены и раздробил ноги, проклятая церковь не дала ему ни медяка в качестве компенсации. Но, к счастью, он прожил потом недолго. Напился и упал в колодец.

Стриж сочувственно покивал.

– Мать была прачкой, – продолжила Белка. – Получала гроши. От стирки руки ее всегда были покрыты незаживающими кровоточащими трещинами. Она этого жутко стеснялась. После того, как отец стал инвалидом, она резко сдала. Начала часто болеть. После смерти отца у нее началось кровохаркание, и она тоже померла. Ну хоть долго не мучилась. Во время болезни к ней приходил местный приходской священник. Откуда только узнал? Глянул на нее, сказал «незаразно» и ушел.

– Печально все это. А сколько тебе было тогда?

– Двенадцать.

– И как ты из всего этого выбралась?

– Да никак. Сначала пыталась работать, но девки редко где нужны. Тем более я ничего не умела, а учить меня было бы накладно. Конечно, я могла бы стать малолетней шлюхой, но как-то меня сия участь миновала. Стала воровать. Потом была в банде. После одного выгодного дела замели всех кроме меня. Мне повезло – меня не сдали. На деньги от этого дельца я и открыла свой бордель.

– А Бык?

– Бык – старый знакомый. Был со мной в одной банде. Когда он вышел из тюрьмы, я пригласила его к себе работать вышибалой.

– Он твой муж?

Белка захихикала:

– Ну можно и так сказать. Официально нет, но он считает меня своей женой.

Стриж понимающе кивнул:

– А как он относится к твоей… Кхм… Работе?

Белка заливисто засмеялась, да так, что Стриж тоже не сдержался и сначала улыбнулся, а потом захохотал.

– Ты думаешь, что я была проституткой? Нет, это был мой личный бордель. Обслуживанием клиентов занимались мои девчонки.

Женщина погрустнела:

– Как хоть они там, котятки мои? И кстати, где Бык?

Стриж и Белка посмотрели на солнце, оно было уже довольно высоко. Обычно разведка занимала у Быка не больше часа, а прошло уже больше двух часов. Они молча подождали еще с полчаса. Быка не было. Беспокойство усиливалось. Стриж нервно ходил по поляне и пинал окружавшие ее деревья. Белка сидела на месте и теребила лист лопуха. Пару раз Стриж порывался пойти на поиски, но Белка его отговаривала:

– Худшее, что мы можем сейчас сделать – это уйти с поляны. Если один пойдешь, то заблудишься. Остается только ждать.

Они пробыли на поляне до вечера, но Бык так и не появился.

– Что же нам делать теперь? – Стриж был на грани паники.

– Спокойно! Бык уже большой мальчик. Нам придется отправиться дальше без него. Если он жив, – голос у Белки дрогнул, – он знает, куда идти. Может он просто заблудился и ждет нас где-то на пути в Спин Тарус? Думаю, что мы встретимся или на пути, или уже там.

Делать было нечего – Стриж согласился с попутчицей. Они заставили себя поесть, хоть кусок и не лез в горло. Затем собрали свои пожитки и с наступлением темноты отправились в путь.

Глава 17

Митург уже не стонал. Он был бледен. Рана на боку несмотря на все усилия Санкуса загноилась и дурно пахла. Мактан и Санкус по очереди сидели рядом с умирающим, смачивали водой растрескавшиеся губы и старались не думать о том, что делать дальше.

К утру Митург немного пошевелился, попытался что-то сказать и умер.

Принц и его слуга отнесли тело под высокое дерево и соорудили нечто вроде могилы из камней. Стоя над импровизированным памятником, Мактан произнес:

– Покойся с миром, Митург, в чертогах вечного спокойствия. Да примет Ткач твою душу и будет милостив к твоим грехам. Ты был храбрым воином и верным слугой.

Вернувшись к костру, Мактан и Санкус стали обсуждать дальнейшие действия. Принц не отказался от мысли направиться в Спин Тарус, однако теперь действовать нужно было осторожнее. Они решили держаться подальше от больших дорог, а чтобы сэкономить время – двигаться напрямик. Развернув карту, Мактан проложил маршрут через большой лес, рассудив, что преследователи вряд ли отправятся искать их в чаще.

Санкус предложил сначала добраться до ближайшего селения и продать там лошадь Митурга, а на вырученные деньги закупить припасы.

Путники остановились у селения под названием Кочки, куда Санкус и отправился продавать лошадь. Мактан остался ждать его неподалеку, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Кто-то из местных мог запомнить путника в богатой одежде и сообщить преследователям.

Санкус вернулся через некоторое время злой как собака:

– Милость, эти крестьяне бедны как церковные мыши! Только один захотел купить лошадь и предложил за нее какие-то смешные деньги. Но делать было нечего – пришлось соглашаться. А за еду эти жадные прохвосты заломили такую цену! Я в шоке! Хорошо, что я захватил с собой из дворца кошель. Они ободрали меня как липку. В общем, после продажи лошади мы остались в минусе.

Мактан иронично засмеялся:

– А как ты хотел, о великий купец Санкус? Это просто селение где-то в глуши. Откуда у них возьмутся деньги? Они живут натуральным хозяйством. В лучшем случае крестьяне могут заработать какие-то медяки на ярмарке. Но ярмарки начнутся уже после сбора урожая.

Санкус пожал плечами:

– Откуда мне это знать, Милость? Я всю свою жизнь прожил в городе и при дворе.

– Ладно, друг мой, не будем переживать из-за житейских трудностей. Это мелочи по сравнению с тем, что ожидает нас впереди.

Принц и слуга перекусили купленными в селении овощами, лепешками и колбасой, запили кислым хлебным пивом и отправились в путь.

Селение не зря называлось Кочки. Через некоторое время на пути Мактана и Санкуса показалось большое болото. Из воды торчали корявые покрытые мхом стволы деревьев, в высокой траве было непонятно, есть ли под ней твердая почва. Земля под ногами неприятно чавкала. Путники спешились и повели лошадей под уздцы. Санкус отломал от одного из деревьев осклизлую длинную палку и прощупывал ей путь. Принц последовал его примеру.

Болото оказалось огромным, путники прыгали с кочки на кочку. Их лошади поминутно оступались и проваливались копытами в липкую бурую жижу.

– Чертово болото! – ворчал Санкус.

Принц помалкивал, но уже успел взмокнуть от постоянных прыжков. В его сапогах уже хлюпало. Он то и дело останавливался, чтобы вылить из них воду. Его слуга плелся позади, сыпля проклятиями. Неожиданно послышался громкий всплеск, и Санкус завопил. Мактан обернулся и увидел, что лошадь слуги провалилась в трясину и начала быстро уходить под воду. Спустя пару мгновений над поверхностью торчала только лошадиная голова, в ужасе вращая глазами и издавая тревожное ржание.

– Брось ее, Санкус! – закричал принц, – Ты ей не поможешь!

– Не могу, Милость! Рука застряла!

Санкуса тянуло вслед за лошадью. Его руку крепко сжимали поводья, намотанные на кисть. Когда лошадь провалилась в воду, поводья затянулись и теперь бедняга не мог снять их с руки. Лошадь быстро погружалась в трясину. Санкус, не удержался на ногах, упал и стал погружаться вместе с ней.

– Держись! – завопил принц и подскочив к слуге, протянул ему палку, которой прощупывал себе путь. Санкус ухватился за нее одной рукой, вторую тянуло в болото.

– Я так не удержусь! – крикнул Санкус, – Меня тянет в трясину вместе с лошадью!

Мактан сообразил вытащить из поясных ножен кинжал. Он протянул оружие барахтающемуся в болоте слуге. Тот отпустил палку, схватился за кинжал и стал судорожными движениями резать поводья. Кинжал выскользнул у него из руки и погрузился в мутную жижу трясины.

– Милость! Я уронил кинжал!

Принц прыгнул на спину тонущей лошади, ухватился за мокрую гриву, вытащил меч и разрезал поводья. Санкус выдернул руку. Но он уже по плечи погрузился в болото.

– Вытащите меня! Спасите!

Мактан снова перепрыгнул на ближайшую кочку, схватил корягу и протянул ее Санкусу. Тот крепко ухватился за конец палки. Принц тянул изо всех сил и наконец вытащил мокрого и грязного слугу.

Оба чуть дыша сели на кочку.

– Милость Мактан, я обязан вам жизнью.

Принц лишь отмахнулся. За то время пока он спасал слугу, Мактан умудрился потерять меч, а кинжал утопил Санкус. Лошадь Санкуса утонула, а его собственная, испугавшись кутерьмы и криков, умчалась обратно в сторону селения Кочки. Вместе с седельными сумками пропали и все припасы.

По крайней мере ему удалось спасти своего слугу и единственного оставшегося друга.

Несколько минут спустя принц и его слуга поднялись и осторожно продолжили путь через болото. Когда наконец земля под их ногами уже не проваливалась, они устало повалились на траву и, не заботясь о своей безопасности, заснули.

Глава 18

Дипоэна откинула с лица рыжую прядь и устало подвигала плечами. Она вела уже двадцатый допрос, но ситуация оставалась туманной. Она нашла слугу, подсыпавшего яд в кубок Гельвидия, но бедолага ничего не знал о заказчике. После того, как помощник Дипоэны раздробил ему третий палец, слуга, воя, признался, что яд ему передал главный виночерпий.

И вот главный виночерпий уже сидел в пыточной, его руки были пристегнуты к столу, указательный палец напоминал раздавленного дождевого червяка. Ржавая цепь, приковывавшая его левую руку к столу, почернела от крови.

Виночерпий рыдал:

– Милостивая госпожа! Умоляю! Пощади! Да, я виновен в смерти Его Величества! Я один! И никто больше! Велите меня казнить!

– Не ври мне! Говори, кто давал тебе указания?

– Никто!

Дипоэна кивнула своему безмолвному помощнику, высокому мужчине с орлиным носом и волосатыми руками, поверх одежды носившему кожаный фартук наподобие тех, что носят мясники. Мужчина взял со стола нечто, напоминающее стамеску, и начал неторопливо сдирать ноготь на среднем пальце на руке у виночерпия. Тот взвыл от нестерпимой боли и потерял бы сознание, но Дипоэна держала наготове склянку с нюхательной солью, которая приводила в чувства тех, кто был не слишком сговорчив и зачем-то подвергал себя таким страшным мучениям вместо того, чтобы просто-напросто рассказать все, что знает.

Виночерпий визжал и выл, пока помощник Дипоэны отрывал ему ногти. Наконец он не выдержал и прошамкал, выплевывая ошметки откушенного языка:

– Я все скажу! Только… прекратите… это…

Дипоэна знаком приказала помощнику остановиться. Тот спокойно отложил свою стамеску и встал неподвижно.

Несколько минут спустя рассказавшего все виночерпия с перерезанным горлом утащили помощники, а рыжая женщина хмурилась, что-то обдумывая.

Она отправила весточку Ласе Эоле, и через полчаса уже стояла в кабинете Верховного Епископа.

– Рассказывай, – решительно потребовал Эола.

– Через мои руки прошли почти все слуги, которые могли быть причастны к отравлению. Ситуация вырисовывается интересная. За день до возвращения Его Величества к главному виночерпию явился странный человек. Он передал зелье и потребовал, чтобы тот, в свою очередь, передал его слуге, подающему вино Гельвидию.

– Что это был за человек? Как он выглядел?

– Виночерпий уверял меня, что не знает. Говорит, что человек угрожал ему и его семье: утверждал, если тот откажется или расскажет кому-то, он убьет его, его жену и детей. Говорит, мол, человек был странный: узкое лицо, одежда, меняющая цвет. В общем, по описаниям напоминает геспера.

– Геспер, передающий яд и угрожающий? – Епископ искренне удивился, – Что-то новенькое. Я был уверен, что гесперы – бессловесные твари, умеющие только убивать.

– Я лишь передаю то, что мне сказал виночерпий, и я уверена, что он не врал.

– Хорошо, – рассеянно пробормотал Эола, – свою награду ты получишь как обычно. Можешь идти.

Дипоэна развернулась и уверенным шагом направилась к двери. Ее красивое лицо искривилось в ухмылке.

Эола, оставшись один, погрузился в размышления. Напрямую обратиться в Орден Гесперов или к Юно Хамелле он не мог – могли возникнуть слухи, что Хамелла переходит в разряд подозреваемых. Да и вряд ли в Ордене скажут правду о способностях гесперов. Вся информация о них хранилась в строжайшем секрете. Даже Верховный Епископ, хотя и был главой коллегии епископов, не имел никаких сведений о гесперах-убийцах, их численности и штаб-квартире – если таковая имелась – и вообще, откуда они появились. Были лишь слухи об их невероятной скорости и смертоносности.

Определенная логика во всем этом, конечно, была. Хамелла был карьеристом, хотя и не проявлял этого открыто. Эола из своих источников знал, что с каждым из тройки епископов Посланники общались отдельно и поощряли соревновательность.

Но стоит ли сообщать Посланникам, что Юно Хамелла теперь один из главных подозреваемых? Отправить геспера к виночерпию – слишком откровенный ход. С другой стороны, люди так сильно боятся этих тварей, что не станут рассказывать о них. Единственный, кто мог бы выбить признательные показания – это Верховный Инквизитор Ягин Умена. Ну, и его Дипоэна со своим безмолвным садистом. Может ли это означать, что эти Хамелла и Умена заодно?

Времени на поиск ответа оставалось все меньше. Через несколько дней Посланники потребуют предъявить им виновника (или виновников) гибели Гельвидия. Эола побарабанил пальцами по крышке стола. Нужно было как можно скорее заполучить назад принца. Посланник недвусмысленно дал понять, что это главная задача Эолы. Но где его искать? Епископ отправил несколько отрядов во все стороны от столицы, но поиски пока не дали никаких результатов. Из Палпима пришло известие о возвращении в страну Фаида, но Мактан в столице Палпима не объявился.

Ситуация становилась все менее управляемой. До завершения восьмидневного срока оставалось три дня. Далее начнутся приготовления к коронации малолетнего Эпсиния. Этого допустить Эола не мог.

Он подошел к телесфере и вызвал к себе народного министра Рубрия.

Глава 19

– Ваше святейшество, у нас отличные новости! – брат Эомета чуть не пританцовывал от радости, кланяясь перед Верховным Инквизитором.

– Говори, брат Эомета.

– Мы нашли всех!

– Конкретнее, брат Эомета, не тяни.

Ягин Умена начинал сердиться.

– Латродекты день и ночь просматривали Великую сеть. Обнаружена Белка-Агелена, Бык-Герсилид. Они находятся в провинции Спин Тарус. Туда уже спешным порядком выдвинулись латродекты с отрядом солдат.

– Если они бежали так далеко, – задумчиво произнес Ягин Умена, – им есть что скрывать. Полагаю, мальчишка Эолин тоже с ними.

– А еще, Ваше Святейшество, – Эомета прямо-таки светился гордостью, – найден слуга Его Высочества Высокого Принца Мактана.

– А сам принц?

– Но Ваше Святейшество, монаршая семья не может отслеживаться по закону «О восьми категориях».

– Ах, ну да. Посланники затруднили нам работу… Что ж, и где слуга? Надеюсь, они с принцем вместе.

– Вы не поверите, но он тоже в провинции Спин Тарус.

– Интересное совпадение, – пробормотал Умена.

– А совпадение ли?

– То есть ты, брат Эомета, считаешь, что принц Мактан или его слуга причастны к распространению ересей? – инквизитор поднял бровь.

– Я не уверен…

– Вот и я не уверен, но мы должны учитывать любые возможности. Кто знает, как далеко это мерзкое лжеучение пустило свои корни? Нам еще предстоит выяснить роль Мактана в смерти государя и преступном приказе, допустившем захват тараруанцами Дифии. В любом случае принца вместе со слугой также нужно в целости и сохранности доставить в Асагену. При поимке Эолина, Агелены и Герсилида необходимо проявить максимальную осторожность. Они представляют большую опасность, но нужны мне живыми. По возможности постарайтесь определить конечную точку их маршрута. Не торопитесь, но и не затягивайте операцию.

– Слушаюсь, Ваше святейшество!

Брат Эомета пулей выскочил из кабинета Умены.

Умена, оставшись один, по обыкновению уставился в тускло светящуюся луносферу. Итак, беглецы-еретики направились в Спин Тарус. Но зачем? Если бы там был очаг ереси, инквизитор знал бы об этом. Через руки его душеломов еженедельно проходили десятки подозреваемых в распространении богохульных книг. Умене удалось обезвредить в Асагене, Вабарре и Улоборе несколько так называемых «четверок». Но это были всего лишь пешки, ничего не знавшие о центрах принятия решений.

Ягина Умену помимо всего прочего беспокоило расследование смерти Гельвидия, проводимое Ласой Эолой. Поразительно, но Эола был на шаг впереди Умены. Каким-то непостижимым образом он прямо из-под носа Умены выхватывал свидетелей и подозреваемых, оставляя инквизитора ни с чем. Докладывали, что у Эолы есть некая помощница, ведущая за него расследование, но попытки связаться с ней и выведать информацию ни к чему не приводили.

Внезапно луносфера мигнула, и инквизитор почувствовал, что находится в кабинете не один. Он резко покрутил головой и заметил полупрозрачную фигуру Посланника. Умена внутренне выругался, но внешне остался спокоен и низко поклонился.

– Приветствую тебя, Ягин Умена!

– Приветствую тебя, Посланник Всеотца!

– Рассказывай, как идет поиск еретиков?

– Все идет согласно плану, Посланник. Мы вышли на след беглецов.

– Ты говоришь об Агелене и Герсилиде?

– Да, Посланник. Они обнаружены. За ними отправлен отряд с тремя латродектами. Также мы обнаружили беглого принца Мактана.

– А мальчишка?

– Мы думаем, он вместе с Агеленой и Герсилидом.

– Вы думаете?

– Да, Посланник. Мы можем только предполагать. По какой-то причине латродект не смог распознать его сигнатуру. Эманации скорее схожи с эманациями латродекта, возможно во время скрепления его Завета произошла какая-то ошибка, и теперь его невозможно отследить или отсечь. У нас есть косвенная улика в пользу этой версии: в день бегства мальчишки неподалеку от места стычки, когда Агелена и Герсилид нанесли урон латродекту, был найден Отсеченный. При этом ни один латродект не производил Отсечение в тот день в том месте.

– Вы уверены? – спросил Посланник, – Возможно это произошло во время стычки? Или после. Мне сообщили, что у погибшего латродекта был похищен Импульсный зонд.

– Такая вероятность тоже существует. Но Отсечение явно случилось раньше. Об этом сообщил информатор.

– Хорошо, Ягин Умена. Хотя это и весьма странно. Для нас важно, чтобы все беглецы были доставлены в Асагену живыми. Вы меня поняли?

– Да, Посланник.

– Не подведи меня, Ягин Умена.

– Да, Посланник.

– Как движется расследование смерти Гельвидия?

Умена недолго помолчал, затем нехотя произнес:

– Расследование продолжается. У меня возникли небольшие затруднения с главным свидетелем и, возможно, подозреваемым. Виночерпий Его Величества пропал. Его сейчас ищут, но, возможно, его устранили, чтобы он не передал инквизиции какие-то важные сведения.

– Сие прискорбно, Ягин Умена.

– Я сделаю все возможное, Посланник.

– Времени остается мало.

С этими словами Посланник исчез, оставив Умену в смятенных чувствах.

Глава 20

Стриж и Белка пробирались через лесную чащу. В темноте идти по лесу было жутко неудобно. Кто-то из них поминутно спотыкался о корни деревьев или кочки и падал. Поэтому они решили передохнуть и, изменив собственным правилам, отправиться в путь, когда начнет светать.

Стриж прилег на холодную, покрытую колючими ветками и иголками землю. Очень хотелось спать, но он не мог заснуть и вертелся, пытаясь найти удобное положение. Когда он нашел такое положение, его атаковали комары. Стриж дергался, хлестал себя рукой по лицу и ушам. От проклятого звона комариных крыльев ему казалось, что он сейчас сойдет с ума.

А вот Белка завернулась в плащ с головой и уже тихо посапывала.

Парень попытался сделать так же, но вскоре под плащом стало нечем дышать, и Стриж был вынужден снова раскрыться. Сотни комаров только этого и ждали. Твари с победным писком бросились на него. Стриж завопил и подскочил на месте. Испуганная Белка села, продирая сонные глаза:

– Что случилось?

– Проклятые комары зажрали!

– Уф, а я-то подумала, что что-то серьезное произошло. Спи давай!

Стриж снова улегся, поворочался какое-то время, потом обмотался в плащ, оставив маленькую щелочку для воздуха, и смог наконец уснуть.

На рассвете Белка с трудом растолкала попутчика. Стриж сел, громко зевая во весь рот и почесываясь: комары все-таки смогли пробиться сквозь плащ, и все его тело зудело и чесалось.

– Надо идти!

Они наспех позавтракали, попили воды и отправились в путь. Слева от них располагалось большое болото и путникам пришлось сделать крюк, чтобы обойти его.

– Тетя Белка…

– Хватит, Стриж! Прекрати меня так называть. Я чувствую себя старухой. Зови меня просто по имени.

– Хорошо, те… То есть, Белка. Как думаешь, не мог Бык провалиться в болото?

– Это вряд ли. Он хоть и громила, но не тупица. Тем более был день, он бы заметил трясину.

Спустя несколько часов путники решили устроить привал. Они нашли поваленное дерево и присели. Белка достала из сумки хлеб, Стриж – несколько кусочков вяленого мяса.

Припасы таяли на глазах. Овощи давно испортились, и их пришлось выбросить. Хлеб высох и стал твердым как камень. Белка размачивала его в воде, после этого сухари можно было жевать, но они прилипали к зубам. Воды также оставалось немного. Запаса должно было хватить на всю дорогу, но задержки в пути сильно его истощили. Кроме того, во время разведок Бык приносил мелких животных и птиц, которые помогали экономить припасы. Теперь без Быка дичь поймать было некому. Стриж пытался соорудить силки, припоминая описание из прочитанных книг, но его ловушки оказались никуда не годными, и он бросил эту затею.

Разделив скудный обед, путники решили передохнуть еще несколько минут.

Стриж, стыдливо отводя глаза, сообщил, что ему нужно отлучиться по нужде. Он брел через кусты и заросли папоротника до тех пор, пока не перестал видеть Белку.

Через несколько минут он возвращался назад, как вдруг услышал чей-то голос:

– Нет, ну вы подумайте! Каков засранец! Ты бы хоть ради приличия закопал свое дерьмо, а то ведь добрые люди могут и запачкаться.

Стриж завертелся на месте, пытаясь понять, откуда исходит голос, но тут же получил удар по голове и отключился.

Глава 21

Грязные, мокрые и голодные Мактан и Санкус брели по лесу. Их мучила жажда и голод. Они попытались подкрепиться ягодами, но ползать на коленях и собирать их было утомительно. Ручья для утоления жажды путники не нашли. По пути попадались грибы, но ни принц, ни слуга не знали, съедобные это грибы или ядовитые. У них не было даже сил отмахиваться от надоедливых насекомых. Санкус хотел было спеть для поднятия духа, но на первой же строчке разразился жутким кашлем и умолк.

Внезапно дорогу им преградили двое. Они были похожи как две капли воды, и принцу сначала показалось, что у него двоится в глазах. Это были крепкие молодые парни, одетые в поношенные шерстяные куртки и такие же штаны. Парни посмотрели на Мактана и Санкуса с интересом, заметили кошели на поясе, достали ножи и стали неспешно приближаться.

– Деньги давайте, – сказал, подойдя, один из близнецов.

Голос его был спокойным, уверенным.

Санкус хотел было возразить, но Мактан остановил его жестом и обратился к разбойникам:

– Судари, мы бедные путники…

– Что вы путники, я вижу. Но не такие уж и бедные. Деньги давайте!

– Мы с радостью поделимся с вами, – принц отстегнул кошель от пояса и протянул изумленному грабителю. – Но могли бы вы оказать нам с моим попутчиком любезность и дать нам немного воды и пищи. Мы не останемся в долгу и щедро вознаградим вас.

Близнецы неуверенно переглянулись.

– А сколько ты готов дать за воду и еду?

– По тридцать золотых каждому.

В глазах близнецов засветилась алчность.

– Ну пойдем. Только ты, – один из грабителей обратился к Санкусу, – того… Тоже кошелек гони!

Слуга под взглядом принца покорился и отдал свой кошель.

– Вперед! – приказал один из близнецов. – Только без шуток. Если вздумаете выкинуть какой-нибудь фокус, мигом перо под ребро!

– Перо под ребро, – задумчиво проговорил второй, – Да ты поэт.

Принц и слуга поплелись туда, куда указали им близнецы-грабители. Через несколько минут они вышли на поляну, где горел небольшой костер, вокруг которого расположились и другие бандиты.

Помимо Мактана и Санкуса были двое других пленных: женщина лет сорока пяти и парень лет шестнадцати, они сидели со связанными за спиной руками. Рядом с парнем стояла смуглая женщина с короткими черными волосами, одетая как крестьянка и вытирала кровь с головы.

– У нас сегодня урожайный денек, – весело прокричал один из близнецов, тряся в руке кошель.

Один из разбойников, высокий и худой, быстрым шагом подошел к близнецам:

– Могер, ты на кой черт притащил их сюда? Солнышко, кретин, тоже двоих сюда приволок. У нас тут не приют! Глотки им режьте с Кротом – и в болото!

– Они еще денег нам пообещали, – смущенно ответил Могер.

– Да вы же и так у них все забрали! Откуда они еще возьмут? Высрут что ли?

– Не кипятись, Игла, – отозвался еще один из бандитов.

– Ты опять лезешь, Барон? – прорычал Игла, – Клянусь всеми пророками Всеотца, если ты не заткнешь свою пасть, я сам тебе ее заткну!

– Да ты глянь на них, – невозмутимо продолжил Барон, – Они ж господа. Глядишь и вправду позолотят нам ручки. Позволь перекинуться с ними парой словечек?

Игла зло посмотрел на Барона, но возражать не стал.

– Милостивые господа, позвольте представиться! Меня называют Бароном. Я вижу, вы, господа, знатных кровей, но оказались в затруднительном положении. Будьте так любезны, соблаговолите назвать ваши имена, чтобы мы могли комфортно продолжить общение.

Принц хотел было сказать что-то, но горло его пересохло и издавало только хрипы. Санкус зашелся в приступе надсадного кашля.

– Любезные! Принесите кто-нибудь водички для наших жаждущих гостей, – крикнул Барон.

Смуглая женщина с черными волосами принесла бурдюк. Мактан и его слуга по очереди жадно пили до тех пор, пока бурдюк не опустел.

– Премного благодарен, господин Барон, – сказал принц, вытирая мокрый подбородок.

– Не стоит, милорд. Прошу простить за мою настойчивость, но вынужден повторно попросить вас назвать себя.

– Меня зовут Таниэль, а моего спутника – Санкус, – Мактан решил не называть свое истинное имя.

Имя слуги не было примечательным, поэтому принц не стал его скрывать.

– Прекрасно! – похвалил собеседников Барон, широко улыбаясь, – А откуда же двое почтенных господ прибыли и как оказались в этих негостеприимных краях? Да вы присаживайтесь, обсохните у костра! Мы никуда не торопимся.

Барон сделал приглашающий жест и указал на ствол поваленного дерева, на котором сидели двое других пленников.

Мактан и Санкус благодарно поклонились и направились к лежащему стволу.

– Я купец из гильдии Зодария, а это Санкус – мой помощник. Мы направлялись из Асагены в Спин Тарус с образцами тканей. Мы отстали от остальной группы, решили срезать путь, но попали в болото. Лошадь Санкуса утонула, а моя ускакала.

– Какая жалость, – с притворным участием в голосе проговорил Барон и поцокал языком.

По его лицу было видно, что он не верит ни единому слову принца.

– Знаете, такое чудесное совпадение, я ведь раньше тоже занимался тканями! Поставлял шелк по всей стране и даже в Рет.

Мактан прикусил язык и мысленно обругал себя. Изначально идея представиться купцом показалась ему очень здравой. Но если этот разбойник и вправду занимался поставкой тканей, и начнет задавать вопросы, принц и слуга ничего внятного не смогут ему ответить, и их ложь мгновенно раскроется. Чтобы не допустить этого, Мактан постарался перевести разговор на другую тему.

– Я вижу, вы, господин Барон, человек с благородным сердцем и неординарным умом. Не могли бы вы помочь мне и моему спутнику добраться до Спин Таруса? Мы не останемся в долгу и щедро вас вознаградим!

При этих словах женщина и парень со связанными руками беспокойно переглянулись.

– Они нам по тридцатке золотом обещали, если водички и похавать чего дадим, – вмешался один из близнецов.

– Благодарю за столь лестные моему уху слова, – ответил Барон, не обращая внимания на близнецов, при этом явно польщенный обращением принца, – но вы же понимаете, что в нашей… Э-м-м… Назовем это, организации все решения принимаются коллегиально. У нас же, так сказать, демократия. Я, безусловно, вынесу ваше, не сомневаюсь, щедрое предложение на голосование. А пока, любезные господа, извольте отдохнуть.

Глава 22

Когда Стриж очнулся, он обнаружил себя лежащим на земле. Неподалеку на стволе поваленного дерева сидела Белка. Ее руки были связаны за спиной. Стриж застонал – голова трещала – и перекатился на бок. Руки у него также были связаны за спиной. Кто-то подхватил его и усадил рядом с Белкой. К ним подошла смуглая женщина с круглым лицом и короткими черными волосами. Она осмотрела голову Стрижа, состроила недовольную гримасу и крикнула:

– Эй, Солнышко! Нельзя было чутка поаккуратнее? Ты ему чуть череп не раскроил.

Тот, кого называли Солнышком, прыщавый детина, пожал плечами:

– У нас тут, вообще-то, шайка разбойников, а не клуб аристократов. С чего это мне быть с ним ласковым?

– А женщине ты почему голову не раскроил?

– Ну, это ж женщина… Слабый пол и все такое.

– Чертов шовинист!

– Что такое шовинист?

Женщина тяжело вздохнула и махнула на него рукой. Один из разбойников хитро посмотрел на Солнышко и сделал рукой неприличный жест.

– Никакой я не шовинист, – не отставал от нее возмущенный Солнышко, – ты ж знаешь, Вика, я женщин люблю. Мужики мне вообще безразличны!

Женщина, которую Солнышко назвал Викой, закатила глаза, а Белка в голос засмеялась. Стриж благоразумно решил сдержать смех, хотя несмотря на адскую головную боль все происходящее его тоже позабавило. Вика подошла к Стрижу с мокрым куском ткани и начала протирать то место, по которому пришелся удар. Стриж зашипел от боли.

– Тихо, парень! – успокаивающе проговорила женщина. – Надо потерпеть. Как говорится: «Терпи, куколка – бабочкой станешь».

– С-с-с-с… У нас говорят: «Терпи, яйцо – птицей станешь».

– Да? А какая разница?

– Никакой.

– Вот и я о том же. Меня Ежевикой звать. Этот шовинист – Солнышко. Вот там вот сидят Барон, Игла и Болван.

– Я Стриж. Ну и имечки тут у вас.

– Имена как имена. А тебе про яйца известно только судя по имени, птенчик? – заявила Ежевика со смехом.

Стриж обиженно нахмурился, а потом снова скривился и зашипел, когда Ежевика опять промокнула его рану влажной тряпицей.

– У вас тут банда, да? Ты тоже разбойница?

– Банда в наличии имеется, это верно. А вот на вопрос относительно моего статуса ответить сложно. Вроде как я сначала была в той же ситуации, что и ты с твоей спутницей. А потом как-то прибилась. Надо ж этим балбесам еду готовить и портки на жопе зашивать. А она кто, кстати, мать твоя?

Ежевика кивнула в сторону Белки.

Белка вмешалась в разговор:

– Не мать я этому пернатому. Меня Белкой звать.

В это же время в лагере появились Крот и Могер, ведущие двоих мужчин, грязных и жалких.

– О, а это Крот и Могер, – заявила Ежевика, разглядывая новоприбывших. – Не родственники тебе? Шучу-шучу. Грызуны еще кого-то привели! Это уже интересно.

Через несколько минут Стриж и Белка услышали, что те, кого привели близнецы, тоже направляются в Спин Тарус. Они навострили уши и стали ждать, что будет дальше.

После того, как разбойники оставили всех четверых и отправились к костру пересчитывать и делить прибыль, Белка негромко обратилась к тому мужчине, который представился как Таниэль:

– Мастер Таниэль! Вы сказали, что шли в Спин Тарус. Это правда?

Принц, погруженный в собственные мысли, не услышал ее, а может просто забыл, что его должны звать этим именем. Санкус легонько ткнул его локтем в бок и кивнул в сторону Белки, мол, вас зовет эта женщина. Принц повернулся в сторону Белки, и та повторила свой вопрос.

– Да, – коротко буркнул Таниэль-Мактан.

– Нам тоже позарез нужно туда.

– Тогда я вам искренне сочувствую, поскольку с высокой вероятностью нас всех сейчас лишат жизни, а тела утопят в болоте.

Стриж при этих словах встрепенулся, вид у него стал испуганный.

– Может есть какой-то способ договориться с ними?

– Возможно с обычными людьми мы и смогли бы найти общий язык, но с разбойниками…

Принц покачал головой.

Ближе к вечеру в лагерь вернулись Пердун и Старик. Они несли несколько птиц и кроликов. Разбойники радостно загоготали и принялись разделывать тушки. Спустя час до пленников донесся опьяняющий запах жаренного на костре мяса.

– Они нас хоть покормят перед смертью? – спросил Стриж.

Рот его наполнился слюной, живот громко заурчал.

– Сейчас узнаем, – ответила Белка и крикнула, обращаясь к бандитам:

– Эй, ребята! Дайте нам тоже поесть!

Санкус испуганно зашикал на нее. Таниэль-Мактан все так же отрешенно сидел, повесив голову и не обращая внимания на происходящее. От костра к ним направился длинный худой Игла. На лице его было недоброе выражение.

– Ты чего там кудахчешь, бабенка?

Белка не смутилась:

– Я говорю, дайте нам тоже пожрать, изверги.

– А ты мне че взамен? Золотишко есть? Вон енти господа нам золотом заплатят за жрачку. Им может и дадим крылышко… От кролика. А у тебя рахниев не имеется. Так чем заплатишь? Может отработаешь?

Игла ощерился и сделал неприличный жест. Потом схватил Белку за волосы, дернул так, что она вскочила на ноги, и повернул спиной к себе.

– Игла, хватит!

На защиту Белке ринулась Ежевика. Барон попытался остановить ее, но она только отмахнулась.

– За что ж тебя Иглой-то прозвали? – злобно прошипела Белка. – Стручок небось тоненький?

– А вот сейчас и узнаешь, сука!

Игла, держа Белку одной рукой за волосы, другой стал задирать ей подол платья и стаскивать с себя штаны. На него налетела Ежевика и сбила обоих с ног.

– Ах ты дрянь! – зарычал Игла. – Шлюхина дочь! Говорил я, надо было тебе сразу юшку твою смердящую пустить. Сейчас посмотрю, какого цвета нутро у вас черномазых тарусцев!

Он обернулся к бледной задыхающейся от злости Белке.

– А тобой, гнида, я позже займусь.

Игла вытащил длинный нож и бросился на Ежевику. Стриж, сидевший рядом, похолодел от ужаса. Мир вокруг него стал меркнуть, и, как уже было дважды до этого, окружающее вдруг исчезло, воцарилась тьма, все было пронизано красными пульсирующими нитями, рядом с ним находились Белка, Ежевика, Игла, Санкус, остальные были чуть поодаль. Было что-то еще, что немного смущало Стрижа, но он не понял, что именно.

В этом мире его руки не были связаны. И были ли это руки? Он попытался посмотреть на них, но не смог этого сделать. Стриж приблизился к смутной фигуре Иглы и, как во время стычки с грабителем, отсоединил нить, проходившую у того через грудную клетку.

Затем он закрыл глаза, голова кружилась. Стриж не удержался и упал на спину.

В момент нападения Иглы на Ежевику произошло что-то странное: Игла вдруг остановился, его глаза полезли из орбит, лицо дико перекосилось. Ежевика воспользовалась моментом, схватила его руку с ножом и направила оружие в сторону нападавшего. Тот не сопротивлялся. Дернувшись, Игла повалился на Ежевику, отчего напоролся на собственный нож. Ежевика отпрянула в сторону. Игла упал на землю, задергался в конвульсиях, а потом затих. Под ним медленно стала растекаться кровь.

– Великие Сети! Что я наделала… – пробормотала Ежевика.

– Великие Сети! Женщина, что ты наделала? – закричал Солнышко.

Разбойники переполошились. Крот и Могер подбежали к Игле, перевернули его и попытались зажать рану, чтобы остановить кровь. Но было поздно. Игла был мертв. Солнышко бегал вокруг и издавал бессмысленные возгласы. Барон с интересом следил за происходящим, но не вмешивался. На лице его мелькнула улыбка. Болван остался безучастен, он сидел на поваленном дереве и обгладывал кроличью ногу. Пердун сидел рядом с Иглой на корточках и сокрушенно качал головой. Старик, казалось, совсем не заинтересовался судьбой Иглы, он пристально смотрел на Стрижа и что-то бормотал себе в седую бороду.

Когда страсти немного поулеглись, первым голос подал Барон:

– Что ж, граждане алкоголики, хулиганы, тунеядцы. Ситуация неприятная, но и она сама и исход ее были вполне ожидаемыми. Вопрос был только в том, когда и как это случится. Игла, безусловно, был нашим товарищем, но характер у него был скверный. Я бы, с вашего дозволения, квалифицировал происшествие как несчастный случай. В конце концов он напал на безоружного человека и напоролся на собственный нож.

Доводы Барона оспорить никто не смог. Искусством красноречия кроме него никто из разбойников не обладал, может быть только Ежевика, но она по понятным причинам не стала вступать в диспут.

Возбуждение в лагере бандитов стало постепенно спадать. Тело Иглы после недолгого обсуждения обмотали какими-то тряпками и утопили в болоте.

Вечером в честь погибшего устроили шумную пьянку. Пленных накормили, но решили пока оставить связанными.

Глава 23

Утреннее солнце осветило разбойничий лагерь. Небо было безоблачным, в чаще леса надрывались птицы. Стриж застонал и перевернулся на бок. Руки все так же были связаны за спиной, ноги тоже опутывала веревка, спина и шея затекли, затылок ломило. Другие пленники чувствовали себя не лучше: лица – помятые с прилипшими еловыми иголками, травинками и каким-то мусором – выглядели хмуро.

Разбойники не обращали на них внимания. Они уже поднялись и потягивались. К пленникам подошла Ежевика, помогла им сесть на ствол дерева, напоила каждого водой и сунула в рот по куску хлеба. Она без всяких обсуждений взяла над ними шефство, и никто из бандитов не стал ей перечить. Ежевика обтерла чумазые лица подопечных мокрой тряпицей и молча смотрела, как они жуют. Затем она дала еще по глотку воды.

– Что с вами делать-то? – проговорила она.

– Предлагаю собраться и обсудить, – ответил за ее спиной Старик.

Ежевика вздрогнула. До этого Старик не проявлял интереса ни к ней, ни к пленным.

После недолго завтрака бандиты сняли путы с ног пленных и подвели их к костру.

– Друзья мои, – торжественно провозгласил Барон, взявший на себя роль секретаря, – объявляю наше собрание открытым! Предстоит решить, как поступить с нашими гостями.

Его речь прервал громкий звук, напоминающий хлопок. Пленники дернулись, а большинство бандитов громко засмеялось. Тот, кого называли Пердуном, нервно скривился и схватился за живот. Звук повторился еще несколько раз. Собрание было сорвано. Барон объявил, что оно возобновится, когда все успокоятся. Похохатывая, бандиты разбрелись по поляне. Пердун, державшийся за живот, стоял неподвижно.

Пленники в отличие от разбойников не смеялись. Стриж обратился к Пердуну:

– Простите, я не должен вмешиваться, у вас живот часто болит?

– А тебе что? – недовольно ответил Пердун.

– Возможно, я могу вам помочь.

– Ты лекарь?

– Нет, но…

– Ну раз не лекарь, то и не лезь.

– Я изучал книги по медицине. Я собирался поступать в Академию. Самое доступное средство при вашем недуге – отвар из корней одуванчика. Если хотите, я могу вам приготовить.

Пердун с сомнением посмотрел на Стрижа:

– А это поможет?

– В книгах говорилось, что должно помочь.

Пердун снова издал громоподобный звук, чем опять вызвал приступ веселья у своих собратьев. Он сжал челюсти, негромко выругался и куда-то ушел. Через несколько минут разбойник вернулся с несколькими пучками выдернутых из земли одуванчиков:

– Давай, пацан, вари свое зелье. Но если не сработает, я тебя придушу.

Пердун развязал Стрижу руки и ноги, тот растер занемевшие кисти и принялся за работу: он тщательно вымыл корни одуванчиков, растер их на камне, затем взял котелок и залил корни водой. Спустя несколько минут Стриж перелил полученный отвар в небольшой бурдюк и сказал:

– Пейте понемногу пять-шесть раз в день.

Пердун отхлебнул немного, поморщился:

– Молись, пацан, чтобы это сработало как надо.

За всем процессом с интересом наблюдал Солнышко.

– Слушай, как тебя там…

– Стриж.

– Раз ты целитель, может и мне с лицом поможешь?

Стриж внимательно посмотрел на лицо Солнышка:

– Похоже на угревую сыпь. Да, я думаю, что могу подсказать, что можно принимать.

– И что же? – Солнышко аж пританцовывал от нетерпения.

– Вам нужен отвар из тысячелистника или чистотела.

Солнышко слегка расстроился:

– Я не знаю, как они выглядят.

Вмешалась Ежевика:

– Я могу найти.

– Если найдешь, клянусь Всеотцом, я тебя расцелую!

– Только вот не надо мне угрожать, – Ежевика в притворном страхе отступила на шаг назад.

Она отправилась в лес и через некоторое время вернулась, неся охапку растений с желтыми цветками.

– Отлично! – прокомментировал Стриж. – Это чистотел.

Парень залил горячей водой принесенные Ежевикой растения, минут десять подогревал на водяной бане, дал отстояться, а затем процедил через тряпицу. Солнышко наблюдал за происходящим как за магическим ритуалом. Когда лекарство было готово, он покопался в своих вещах и добыл склянку, куда Стриж перелил отвар. С осторожностью, словно это был не простой чистотел, а редкое волшебное зелье, Солнышко смазал красные пятна на лице и остался сидеть, ожидая, когда влага впитается в кожу.

В тот день Барону так и не удалось организовать новое собрание, разбойники разбрелись кто куда в поисках новой добычи.

На следующий день собрание было решено провести с самого утра.

– Ну что ж, дорогие мои, – начал Барон.

Он вдруг осекся и резко повернулся к Пердуну. Тот непонимающе заморгал, потом нахмурился, а затем вдруг осклабился:

– Не дождешься, шутник хренов. Пацан мне приготовил какое-то зелье. Он великий целитель, клянусь Всеотцом. Я бы его оставил в живых. Может он сделает так, что твои вонючие копыта перестанут так смердеть?

Все засмеялись, включая и самого Барона. Отсмеявшись, он окинул взглядом собравшихся:

– Кто за то, чтобы оставить паренька?

Руки подняли Ежевика, Пердун, Старик и Солнышко.

– Кто против?

Никто не поднял руку.

– Что ж, большинство за сохранение жизни мастеру Стрижу, учитывая его заслуги перед нашим сообществом. Вопрос только в том, готов ли мастер Стриж присоединиться к нашей дружной компании, не считает ли он своим долгом обратиться к властям?

– Даже если бы захотел, – Стриж прокашлялся, – я в розыске…

– Тогда инцидент исчерпан, – перебил его Барон, – А что насчет твоей спутницы?

– Я могу сама за себя ответить, – вмешалась Белка. – Меня тоже ищут. Я помогла Стрижу сбежать из Асагены.

Барон помолчал немного, глядя то на бандитов, то на Белку.

– Все же, протокол есть протокол. Кто за то, чтобы оставить госпоже Белке жизнь?

Руку снова подняла Ежевика. Затем Солнышко. Остальные пожали плечами. Спустя пару секунд руку поднял Старик, после него Пердун.

– Что ж, я смотрю, у нас сложилась коалиция гуманно настроенных нарушителей закона. Занятно. Теперь переходим к следующему вопросу текущей повестки. Как нам быть с господами Таниэлем и Санкусом?

Крот и Могер вскочили одновременно и хором выпалили:

– Таниэль пообещал нам заплатить золотом, если отведем его в Спин Тарус.

– А каковы гарантии, мастер Таниэль? – прищурившись, спросил Барон.

– Мое слово, господин Барон, – горделиво выпятив грудь, ответил Таниэль-Мактан.

– Ваше слово? – насмешливо произнес Барон, – Мастер Таниэль, мы вас не знаем. Ваше слово, вы уж простите мою прямоту, – для нас пустой звук, пшик и чепуха на постном масле, а следовательно, ничего не значит.

Таниэль-Мактан побледнел от ярости и чуть было не заявил, что наследный принц Анатеи не потерпит оскорблений от какого-то простолюдина, но вовремя спохватился, взял себя в руки и учтиво поклонился:

– Я понимаю ваши сомнения, господин Барон, относительно моей скромной персоны. Примите уверения, что я высоко ценю ваше вполне оправданное стремление обезопасить себя и гарантировать получение вознаграждения, которое, несомненно, будет достойным. Я с огромным удовольствием предоставил бы вам верительные грамоты или иные официальные документы, подтверждающие всю глубочайшую серьезность моих намерений, касающихся выплаты награды, и несомненную чистоту моих помыслов относительно обеспечения вашей строжайшей конфиденциальности. К моему величайшему сожалению, в данной ситуации я могу предложить вам только мое слово в качестве гарантии исполнения взятых мною обязательств.

Барон серьезно выслушал его и с сомнением покачал головой:

– Мне очень жаль, но этого мало, мастер Таниэль. И дело тут не в вас, а скорее в нашем статусе. Мы, как вы понимаете, находимся в состоянии неразрешимого противоречия с законодательством этой прекрасной страны. Если люди наместника Спин Таруса узнают о нашем месторасположении, мы попадем в неловкое положение, связанное с потерей головы большинством из собравшихся здесь.

Барон потер себе шею.

– А нам они – в смысле, наши головы – сами понимаете, жизненно необходимы.

Тут вмешался Санкус:

– Господа, позвольте мне высказать мысль?

Барон окинул взглядом собравшихся и, не видя возражений, кивнул, мол, валяй.

– Если мне будет дозволено, сударь, я бы мог предложить решение, которое, возможно, удовлетворяло бы интересам обеих сторон.

Принц и Барон с интересом посмотрели на слугу. Воодушевляясь, Санкус продолжил:

– Я менее ценен для вас в качестве… м-м-м… залога. Возможно, я мог бы с кем-то из уважаемых джентльменов удачи, если я могу использовать это выражение, проследовать до Спин Таруса, оставить весточку от Его… то есть… мастера Таниэля. При этом меня можно доставить до указанного места с завязанными глазами, даже ногами и руками, дабы я не мог назвать место расположения лагеря. Лагерь вы также можете переместить в любое другое место для еще большей безопасности. Я готов провести передачу письма в присутствии вашего представителя, чтобы вы точно были уверены в нашей честности. Его В-в-в… то есть… мастер Таниэль, возможно, согласится написать письмо при вас, чтобы вы точно знали содержание документа. Место и условия передачи вознаграждения можно оговорить в письме, не уточняя обстоятельства, при которых это вознаграждение стало необходимым.

Мактан с восхищением посмотрел на своего слугу. Барон щурился, пытаясь найти подвох в плане. Крот и Могер оживились и согласно кивали. Однако слово взял Солнышко:

– А ежели того, кто приведет тебя, схватят? Под пытками любой выдаст имена и примерное место нахождения лагеря. Они вышлют отряды прочесывать лес.

Барон одобрительно кивнул:

– Солнышко, мои уроки не проходят зря! Я согласен, остальные люди будут в опасности, если кого-то из нас схватят.

Санкус почесал нос:

– Возможно кто-то сможет пробраться в город без меня и передать письмо.

Крот выдвинулся вперед:

– Барон, хватит разыгрывать из себя матушку! Мы время от времени бываем в селениях и городах. Если не поднимать шум и никого не трогать, передать письмо можно запросто. Даешь мелкую монетку местной шантрапе, она в миг отнесет все куда нужно. Я уж точно знаю – сам таким был.

Могер поддержал брата:

– Мы рискуем жизнями ради грошей, хочется уже хоть раз нормально заработать. Мы получим золото и свалим куда-нибудь, например, в Вабарру или Улобор. Или куда-нибудь еще. Мне уже осточертели эти леса, болота. Пойдем на восход, там нас не знают.

Барон был явно недоволен, что с ним спорят близнецы, но алчность взяла верх. Он покрутил длинный ус и вытащил откуда-то помятый лист бумаги, перо и походную чернильницу.

Мактан с легким поклоном принял от него письменные принадлежности, разместил лист на большом плоском камне, подумал какое-то время и принялся писать.

Глава 24

Зодарий, наместник Спин Таруса, крупный смуглый мужчина с седой бородкой клинышком, одетый в строгий зеленый с золотыми вышивками сюртук, вертел в руках только что полученное письмо.

«Господину Наместнику провинции Спин Тарус Зодарию. Лично.

Господин Наместник, выражаю Вам глубочайшее почтение и пожелания здравствовать и процветать. Будучи несомненным другом и верным союзником асагенского двора, Вы безусловно не оставите без внимания данное послание.

С прискорбием сообщаю о неприятности, произошедшей с вашим хорошим знакомым, Мастером Купцом Таниэлем и его верным спутником Санкусом, также Вам несомненно хорошо известным. Происшествие требует от Вас незамедлительных действий, что выражается в предоставлении под наши гарантии денежной суммы, эквивалентной пятистам рахниям в золотых монетах. Эти деньги мы пообещали в качестве компенсации затрат группе милых господ, которые великодушно согласились помочь нам в решении ряда проблем, связанных с обозначенным происшествием. После устранения последствий Мастер Купец Таниэль со спутником планируют явиться и лично засвидетельствовать свое почтение господину Наместнику Зодарию…»

Далее следовали недвусмысленные пояснения относительно того, как, когда и куда должны быть доставлены пятьсот золотых. Зодарий рассматривал письмо с явным неудовольствием.

На почтительном расстоянии от наместника стоял священник Восьминачальной Церкви.

– Ваше Превосходительство, мною получено указание доставить Его Высочество Высокого Принца Мактана в целости и сохранности в Асагену. Его Святейшество Епископ Ягин Умена сообщил, что принц находится где-то в провинции недалеко от вашего города. А полученное письмо от господина, назвавшего себя Мастером Купцом Таниэлем, явственно дает нам понять, что сей господин никто иной, как сам Мактан. Об этом же явно свидетельствует и второе имя – Санкус. Как известно, так зовут личного слугу Его Высочества.

Наместник с сомнением смотрел на письмо и священника:

– Я понимаю, отче. На днях я и сам получил письмо от министра Рубрия, в котором было указано, что со дня на день в нашу скромную провинцию может прибыть Его Высочество. Но в письме этот Таниэль, или как там его, требует оставить в лесу пятьсот золотых монет. Пятьсот! Это громадная куча денег. И мы собираемся просто выкинуть их?

– Ваше превосходительство, вы же понимаете, что речь идет о государственной безопасности. Мы готовы пойти на такой риск. Церковь и королевский двор предоставят вам гарантии возмещения всех затрат. Кроме того, эти деньги помогут нам выследить злоумышленников и освободить Его Высочество из лап бандитов, коих он упомянул как «группу милых господ». Для вас эта операция абсолютно ничем не грозит. Более того, вы очистите провинцию от банды разбойников, что, несомненно, повысит авторитет власти в глазах жителей Спин Таруса. И, вдумайтесь, какие почести вы заслужите в качестве спасителя наследного принца! Помните, что поддержание власти, дарованной Теридиидам Отцом нашим, – долг и святая обязанность каждого верующего.

Наместник вздохнул:

– Хорошо, отче, я отдам приказ собрать деньги.

Он еще раз тяжело вздохнул и дал понять, что аудиенция закончена. Священник поклонился и покинул помещение.

К концу дня в зал резиденции наместника притащили внушительных размеров сундук с монетами. Золото охраняли десять вооруженных до зубов воинов.

Священник прибыл в сопровождении отряда солдат и троих латродектов в поблескивающих черно-оранжевых латах. В руках они держали свои зловещие посохи, при виде которых наместник нервно заерзал.

– Благодарю, господин Зодарий, что проявили приличествующую ситуации расторопность, – проговорил священник. – Я доложу о вашем содействии своему руководству. Убежден, что сей факт сотрудничества не останется без внимания и будет щедро вознагражден.

Наместник в ответ вяло кивнул. Он смотрел на золото с лицом мученика. Казалось, он вот-вот бросится, чтобы забрать его, а то и вовсе расплачется.

По приказу священника четверо воинов подхватили сундук и поволокли к выходу. Наместник провожал их с тоской во взгляде.

Согласно письму Мактана, монеты полагалось оставить без охраны за пределами города в установленном месте и как следует замаскировать ветками и листьями, чтобы деньги не достались случайному прохожему.

Спустя два часа после условленного времени в районе долгожданного выкупа появились Крот и Могер. Они должны были разведать местность и убедиться в отсутствии засады. Через несколько минут после того, как близнецы доложили, что все чисто, к месту, где был спрятан сундук, спокойно и не торопясь подошел Болван. Без видимого напряжения он взвалил сундук себе на плечо и направился в сторону нового лагеря.

Когда Болван открыл крышку, разбойники застыли перед невероятным сокровищем, затаив дыхание. Все произошло так, как и было обещано: в сундуке сверкали новенькие золотые рахнии – монеты с восьмиконечной звездой Анатеи с одной стороны и профилем Гельвидия с другой. Бандиты потрясенно ахали, хватали монеты, пробовали их на зуб. Сомнений не было – золото было настоящее.

Крот и Могер стояли над сундуком с таким гордым видом, что казалось, это они его заработали тяжелым и честным трудом. Выражение лица Барона заметно смягчилось, и он обернулся к сидящему на пеньке Мактану.

– Что ж, мастер Таниэль, признаюсь – вы меня удивили. И это мягко сказано. Вы действительно человек слова, и к тому же весьма богатый человек.

– Тогда продемонстрируйте и вы силу своего слова, господин Барон, – ответил принц.

– Мы, безусловно, оставим вас с вашим компаньоном в живых, это я обещаю. Мы также сообщим вам, в каком направлении надо двигаться, чтобы как можно быстрее добраться до Спин Таруса. Но есть один момент…

– И что это за момент?

– Мы вряд ли возьмемся провожать вас туда.

– Ну и на том спасибо.

– Что ж, приятно было иметь с вами дело, мастер Таниэль. И с вами, мастер Санкус.

Санкус кивнул.

– Дорогие друзья, – обратился Барон к своим товарищам, – предлагаю без промедления отправиться в путь. Благодаря этим, несомненно, прекрасным и невероятно щедрым господам у нас появилась замечательная возможность долгое время пребывать в сытости, праздности и безделии. Но для этого стоит поторопиться – я нисколько не сомневаюсь, что такое количество золота все же заставит Зодарию шевелиться. Уж поверьте мне. При всем уважении к господам Таниэлю и Санкусу, я подозреваю, что наместник Спин Таруса уже отправил на поиски золота всю свою доблестную гвардию.

Стриж слушал его, понимая, что постарается остаться с Таниэлем и Санкусом, чтобы вместе отправиться в Спин Тарус, но постепенно внимание его отчего-то становилось рассеянным. Голова закружилась, стало подташнивать. И тут он с ужасом понял, что могло вызвать этот приступ дурноты.

– Латродект! – зашептал Стриж, сдерживая накатывающие волны тошноты.

– Что? – спросила Белка.

– Сюда идет латродект!

– Что за чушь?

– Я серьезно!

Белка, взглянув в бледное лицо Стрижа, вскочила:

– Нам угрожаем опасность!

Бандиты стали выхватывать из-за поясов ножи, Болван взял в руки здоровенную дубину. Барон извлек из ножен саблю. Они стояли и озирались. Вокруг было тихо. Спустя несколько секунд разбойники стали зло посматривать на Белку, которая косилась на Стрижа. Тот сидел бледный, вокруг глаз появились темные круги.

Неожиданно кусты вокруг зашевелились, затрещали и на поляну ввалилась группа воинов и три латродекта с посохами наперевес.

В напряженной тишине было слышно только как хрустят ветки под сапогами солдат. Казалось, даже птицы смолкли. Из рук одного из разбойников в сундук со звоном упала монета.

– Никому не двигаться! – глухо приказал один из латродектов.

– Не на тех напали! – выкрикнул в ответ Пердун и ринулся в атаку.

За ним как по команде в бой кинулись и остальные бандиты.

– Развяжи нас! – скомандовал Стрижу Мактан, но парень сидел как в бреду и не реагировал на слова.

На слова принца откликнулась Белка. Она по дуге обошла схватку и начала рыться в вещах бандитов. Там она нашла нож и два коротких меча. Так же по дуге она вернулась к Мактану и Санкусу и разрезала путы у них на руках и ногах. Отдав мечи принцу и его слуге, женщина присела к Стрижу, обняла его за голову и стала шептать что-то успокоительное, прижимая его к своему плечу. Мактан и Санкус неуклюже вскочили, стали растирать онемевшие кисти рук и двигать затекшими ступнями.

– Что будем делать, Милость? – растерянно спросил Санкус.

Его первым желанием было вонзить меч в спины обороняющихся разбойников.

– Мы виноваты в том, что на них напали, Санкус, – проговорил Мактан. – Мы обязаны им помочь.

– Но, Милость, – запротестовал слуга, – это же бандиты. Они держали нас в заложниках, они преступники. Эти солдаты пришли нам помочь!

– Нет, друг мой. Ты видишь, кто пришел вместе с солдатами? Это латродекты. А если тут замешана Церковь, боюсь, нам тоже грозит опасность. Ты же помнишь, что меня пытался убить геспер во время бегства из дворца?

Санкус понимающе кивнул. Он был не лучшим фехтовальщиком, но готов был защищать своего господина до последней капли крови. Слуга истошно завопил и бросился в гущу битвы.

Тем временем сражение принимало нешуточный оборот. Воины дрались отважно и умело, но они действовали по правилам, тогда как бандиты старались хитрить и обманывать, они бросали в лицо солдатам землю и горящие уголья из костра, нападали втроем на одного. Болван своей огромной дубиной умудрился уложить троих воинов. Он чуть не задел близнецов, которые лезли ему под руку.

– Смотри, куда бьешь, громила! – закричал Крот (хотя, возможно, это бы и Могер).

Барон демонстрировал отличные познания в фехтовании, тогда как Пердун брал напором и яростными атаками. Старик держался молодцом, ловко увертываясь от ударов противников. Солнышко больше бегал вокруг и, по-бабьи визжа, пытался проткнуть своим кинжалом хоть кого-нибудь.

Сквозь отряд воинов пробился один из латродектов, которые ранее стояли позади. Изловчившись, он ткнул своим посохом в грудь Пердуна. Тот неожиданно остановился, глаза его полезли из орбит, изо рта полилась пена. Мужчина издал ужасный крик и упал на землю, дергаясь в конвульсиях.

В это время еще один латродект стал обходить дерущихся и медленно направился в сторону Стрижа и Белки. Женщина и парень не замечали крадущегося к ним черно-оранжевого рыцаря.

– Чадо Агелена! Ты обвиняешься в ереси и убийстве, – загремел голос над самым ухом Белки. – И ты, чадо Эолин, повинен в тех же грехах! Наказанием для вас станет Отсечение.

При упоминании духовного имени Стрижа голос латродекта звучал как-то неуверенно. Стриж и Белка резко обернулись в сторону голоса.

Шум сражения вокруг Стрижа стих, поляна исчезла, все погрузилось во мрак, пронизанный красными пульсирующими нитями. Рядом с ним находилась фигурка Белки, на которую нацелился латродект. Чудище в отличие от Белки не было прикреплено к паутине, а словно бы стояло на другой, перпендикулярной нити. Оно тянулось своим посохом с мигающим коготком на конце к груди Белки.

– Нет! – закричал Стриж.

Двигаясь как во сне, он метнулся к нити, на которой находился латродект. Латродект словно впервые увидел его и отпрянул назад. Он протянул свой посох и ткнул им в Стрижа. Ничего не произошло. Латродект испуганно отодвинулся еще на шаг назад. Тогда Стриж ухватился за его посох и вырвал его из рук рыцаря. Затем парень направил посох на латродекта и попытался ткнуть того в грудь, но это не помогло. Рыцарь ухватил свой посох и стал вырывать его из рук Стрижа. Стриж выпустил посох. Латродект размахнулся и ударил Стрижа кулаком. Удар не был похож по ощущениям на реальный. Боли не было. Но Стрижа откинуло назад, и он отлетел как пушинка. Латродект вновь повернулся в сторону Белки. Стриж рванул в его сторону. Было похоже, что он или летит, или скользит по паутине. Когда между ним и латродектом оставалось совсем небольшое расстояние, Стриж схватил нить, на которой располагался рыцарь и изо всех сил рванул ее. Нить закачалась, начала вибрировать, а потом лопнула. Латродект, крича, стал падать в бесконечную темноту. Стриж ухватился за обрывок нити, чтобы не улететь вслед за ним.

Звуки битвы вернулись к нему. Он, дрожа, сидел на том же самом месте. Рядом корчился латродект. Он громко и страшно кричал, извиваясь всем телом, словно падая в бездну. В его сознании, по-видимому, так и было.

С потерей Пердуна разбойники стали действовать осторожнее, постоянно оглядываясь на латродектов и стараясь держаться от них подальше. Барон благодарно взглянул на принца, который отбил летящий в сторону бандита меч, затем спас Санкуса от удара в голову.

Солдаты, видя силу Болвана, старались сторониться его и обходить сзади, чтобы нанести неповоротливому гиганту серьезное ранение. Но тот, не обращая внимания на порезы и текущую кровь, сразил еще двоих воинов. Солдаты были лучше вооружены, у них были щиты и мечи. Большинство же бандитов сражалось ножами и дубинками – по-настоящему фехтовать умел только Барон.

Крот и Могер, прикрывая друг другу спину, отражали нападение сразу четверых противников. Внезапно Могер почувствовал прикосновение и услышал стон. Его брат упал, пронзенный мечом. Могер закричал и с удвоенной силой кинулся в атаку. Он воткнул нож в глаз нападающему солдату. Кровь брызнула ему в лицо и на секунду ослепила. В тот же миг боль пронзила его руку, затем бок, потом живот. Двое оставшихся солдат добивали лежавших на земле близнецов.

Стриж отдышался, но тошнота не проходила. Причиной тому были двое других латродектов. Совершив Отсечение Пердуна, один из них вернулся за спины солдат, осматривался и переговаривался о чем-то со вторым. Их взгляд скользнул по Белке и Стрижу, и латродекты вместе ринулись в атаку, выставив вперед свои посохи.

От ужаса у Стрижа скрутило желудок, в голове пульсировала боль, в глазах начало двоиться, рот наполнился слюной. Белка схватила его за руку, и юноша снова оказался в мире паутины.

Враги приближались к нему с двух сторон. Стриж заметался. Он знал, как можно победить латродекта, но он и сам мог оказаться в ситуации бесконечного падения в черную бездну, и это пугало его до чертиков.

Один из латродектов приложил свой посох к нити, ее поверхность будто забурлила и в сторону Стрижа по поверхности паутины понеслась яркая вспышка, Стриж попытался отпрыгнуть, но не успел, и вспышка обожгла его, на секунду лишая зрения и слуха. Чтобы не упасть, он схватился (так ему по крайней мере казалось) за нить, страх смешался с гневом и по паутине в сторону латродекта покатилась такая же вспышка, но ярче. Она была похожа на сгусток красного пламени. Вспышка достигла латродекта, и тот вспыхнул, закричал, покачнулся и повалился во тьму.

Почувствовав колебания паутины, Стриж обернулся. Он увидел второго латродекта, тот с размаху вонзал свой посох в паутину. Нить трещала и испускала красные искры. Стриж ринулся прочь, стараясь перескочить на другую нить. Латродект, увидев это, кинулся за ним следом. По колебаниям нити Стриж понял, что его противник уже близко, он повернулся и приготовился выпустить огненную вспышку, хотя до конца и не понимал, как это сделать.

Неожиданно латродект остановился и перестал двигаться. Он застыл как статуя. Стриж, затаив дыхание, ждал, что будет дальше. Пользуясь паузой, он рассмотрел латродекта. Рыцарь в странных блестящих черно-оранжевых доспехах, в шлеме с паучьими глазами в два ряда. На доспехах не видно сочленений. Как они надевают такие латы?

Страх постепенно начал пропадать, Стриж подошел к латродекту и вдруг заметил, что у рыцаря на шлеме сверху есть небольшой плоский гребень. Из этого гребня исходили невидимые глазу, но ощутимые импульсы. Набравшись смелости, Стриж схватился за него и вырвал из шлема. Латродект беспокойно задвигался, начал бормотать, голос его стал громче, в нем послышались панические нотки.

– Что это за место? Как ты сделал это? Это ад? Ты убил меня? Нет, не может быть! Нет! Такого не бывает. Всеотец спаси! Помоги мне.

Латродект схватился за голову, повернулся и стал удаляться от Стрижа по паутине, издавая громкие истерические возгласы.

Стриж был ошарашен. Он мотнул головой, и его сознание вернулось в обычный мир.

Рядом с ним лежало уже три латродекта, они явно были живы. Двое громко кричали и извивались. Один глухо бормотал. Его шлем был помят, позади стоял Болван с дубиной в руках. Лицо Белки было бледным, но в нем читалось восхищение.

– Ты что-то сделал с ними? Стриж, не молчи, скажи мне!

– Да… – хрипло отозвался Стриж.

– Что именно?

– Я не знаю.

– Ох, Великое Солнце! Кто ты такой, парень?

– Я – это просто я… Я не знаю…

Стриж повернулся к сражению, но оно уже закончилось. Без латродектов за спиной солдаты потеряли былой запал. Большую часть из них перебили разбойники и Мактан с Санкусом. Оставшейся части удалось сбежать. Бандиты устало расселись по поляне. Пердун, Крот и Могер были убиты, остальные отделались ранениями. Ежевика, благоразумно прятавшаяся большую часть схватки, помогала раненым.

К Стрижу и Белке подошел Старик. На лице его кровоточил длинный порез, одну руку он перебинтовал какой-то тряпицей. Белка предложила помощь, но Старик отмахнулся и взволнованно заговорил со Стрижом:

– Сынок, ты был там? Ты там их победил? – он сделал ударение на слове «там».

Стриж безвольно махнул рукой.

– Там…

Старик потрясенно уставился на юношу.

– Но как? Я слышал о таком, но для этого нужны годы тренировки. Ты с рождения так умеешь?

– Я не знаю. Это началось недавно. Каждый раз, когда мне что-то угрожает, когда я пугаюсь, я попадаю туда. И когда Игла на Белку напал, я тоже там оказался и отсоединил его нить.

Старик зажал рот рукой и вытаращился на Стрижа.

– Я заметил, что было что-то не так в истории с Иглой, но я потом списал это на свою старость. Думаю, мол, чудится уже всякое. Сынок, нам надо идти. Я должен отвести тебя в Портию. Только там ты будешь в безопасности.

– Ты один из них? – ахнула Белка.

– Вроде того, – буркнул Старик. – Ты-то сама кто?

– Давай потом об этом.

Старик закричал необычайно громким и командным для его субтильной комплекции голосом:

– Не время валяться, парни! У нас срочное дело! Бегом сюда!

Парни, охая и хромая, стали собираться вокруг Старика.

– Мы попали в крутой переплет, – продолжил Старик, – Нет времени оплакивать погибших, хоть они нам и были как братья. Проблема в том, что теперь за нами будут охотиться паучьи отродья.

– Этот парень, – продолжил Старик и махнул рукой в сторону Стрижа, – Ныряльщик-дичок. Нам надо срочно отвести его в Портию. Меня вы знаете, я в отряде дольше всех, попусту просить не буду.

Разбойники переглядывались.

– Зачем нам пацан? – спросил Барон, выражая общее мнение. – Старик, у тебя на склоне лет крышу снесло? Если за ним охотятся церковники, надо оставить его здесь (хотя лучше было бы прикончить), хватать золото и вприпрыжку мчаться в сторону границы! Ты знаешь, как я тебя уважаю, но идти в Портию сейчас – это же полное безумие!

– Его нужно проводить в Портию, – упрямо повторил Старик. – Такие как он появляются раз в сто пятьдесят лет.

– Да что такое этот «поплавок»? – Солнышко наконец озвучил общий вопрос.

– Ныряльщик, – поправил его Старик. – Если коротко, он умеет перемещаться по Пространствам, по Тенетам, если хотите. Он победил троих латродектов! Такой силы мы еще не видели!

– И что? Нам хоть Ныряльщик, хоть «пыряльщик» (хотя второе нам бы как раз пригодилось), – саркастически заметил Барон. – В приграничье мы скрылись бы не хуже. А то и лучше. Там анатейские законы практически не действуют.

– Но до границы пешком мы будем добираться не меньше месяца, – вмешался в разговор принц Мактан.

– Мы? А с какой это стати речь идет о вас? Идите своей дорогой, любезный Таниэль. А мы пойдем своей. Да, парни?

Парни, однако, не выказывали энтузиазма. Напротив, они отводили взгляд, когда Барон пытался добиться согласия, раздраженно и требовательно глядя то на одного, то на другого. Принц, чувствуя их нерешительность, продолжил попытки убедить разбойников пойти в Портию. Его не слишком интересовали слова Старика про «ныряльщика», но в Портии он мог бы получить последние известия о ситуации в Асагене и там же решить, как действовать дальше.

– Мы точно так же попали в передрягу, мы сражались плечом к плечу, – с чувством произнес Мактан, – посмотри на парней, они устали. Им нужно передохнуть, залечить раны, помянуть павших. В Портии можно будет восстановить силы, а дальше уже решать, куда отправиться.

Разбойники, все так же не глядя на Барона, согласно закивали головами.

– Тут он прав, Барон, – осторожно подал голос Солнышко, – до Портии ближе. Мы за пару-тройку дней до нее доберемся, если повезет.

– И ты, брат? – Барон надул щеки и с шумом выпустил воздух. – Ладно… У нас же демократия, мать ее так.

Глава 25

Делегация анатейцев во главе с кардиналом Мисменидом и князем Диплуридом включала в себя по большей части духовных особ, двоих престарелых представителей министерства войны, двоих агентов министра Рубрия в штатском и многочисленную вооруженную охрану.

Мисменид, внешний вид и акцент которого выдавал в нем жителя Изелы, был невысокого роста и округлых форм. На щекастом неприятном лице прятались маленькие черные глазки. Благодаря своей черной рясе с желтыми рукавами и выдающемуся круглому животу, он напоминал небольшой мячик. Мисменид, несмотря на небольшой рост, отличался глубоким, низким и раскатистым голосом, который отнюдь не вязался с его комичной фигурой.

Особым представителем делегации был Диплурид, великий князь гиканийский, пожелавший принять участие в переговорах как лицо, напрямую заинтересованное в скорейшем освобождении своего княжества от захватчиков. В противоположность кардиналу Мисмениду, великий князь был высок и худощав. Его худоба подчеркивалась длинными руками и ногами. Если бы не широкие рукава и штанины брюк, руки и ноги его показались бы веточками. На бледном узком лице близко посаженные глаза, казалось, давили на нос, и от этого он казался еще уже и длиннее.

По мере приближения к Дифии, неподалеку от которой планировалось провести переговоры с тараруанцами, становились видны изменения жизненного уклада под влиянием новых властей. Изменения эти, происходившие чересчур быстро, касались практически всех сфер жизни.

Совсем недавно Дифия была обычным городом на побережье, основным источником прибыли которого была рыбная ловля. Сельское хозяйство находилось в зачаточном состоянии, в основном в виде мелких огородов и небольших пастбищ.

Сейчас же все члены делегации и в особенности Диплурид с изумлением замечали новые поля, готовившиеся под озимые, территории, размеченные под виноградники и фруктовые сады, огромные пастбища с коровами, лошадьми, овцами и козами.

Селения и мелкие городишки тоже преобразились: привычные покосившиеся почерневшие домики и кривые заборы ближе к Дифии стали сменяться новыми добротными разноцветными домами незнакомой конструкции с вогнутой двускатной крышей, покрытой аккуратной глиняной черепицей; невысокие заборчики, в палисаднике цветы. От всего этого Диплурид ощущал нервозность – местные жители однозначно стали жить лучше под «гнетом» захватчиков.

Замечая анатейских воинов и карету с гербом великого князя, люди по большей части запирались в своих новых домах. А те, кто оставались на улице, провожали путников хмурыми взглядами, от попыток поговорить отказывались, а бывало, что и плевали вслед удаляющимся каретам. И чем ближе делегация подъезжала к Дифии, тем богаче становились селения, а презрение местных жителей перерастало в открытую агрессию. И что самое удивительное, Диплурид и все остальные не замечали ни малейшего присутствия «варваров».

Представители министерства войны, двое старых вояк, служивших чуть ли не при Селькире Киелле, умершем сто лет назад, цокали языками и вполголоса о чем-то переговаривались.

Духовенство вело себя невозмутимо. Церкви на захваченной территории сохранились, местные приходские священники докладывали, что тараруанцы не вмешиваются в богослужения и не препятствуют им, все обряды проходят как прежде, а численность паствы не снижается.

Переговоры было условлено проводить рядом с селением Большие Мошки. Там уже были расставлены красные шатры, брезентовые стенки которых колыхались на ветру. Шатры кольцом окружили пешие тараруанские воины с длинными пиками в руках. На остриях пик развевались небольшие треугольные красные флажки. Делегаты принялись с интересом рассматривать их необычные доспехи.

Сверху на хауберки – длинные кольчуги, покрывавшие воина с головы до ног – было надето красное чешуйчатое зерцало, состоящее из пластин размером с ладонь, соединенных небольшими металлическими кольцами, трубчатые наручи, длинные свисающие оплечья. Бедра солдат были прикрыты длинным подолом из мелких пластин, связанных узкими кожаными полосками. На головах блестящие металлические шлемы с забралами, изображающими диковинных животных с оскаленными пастями. Вид у тараруанских солдат был устрашающим.

Охрана анатейской делегации беспокойно посматривала на солдат противника. Их собственный легкий кожаный доспех, усиленный на груди и плечах металлическими пластинами и кожаным фартуком в былые годы служил отличной защитой, был легок, но сейчас казался не надежнее детской распашонки.

Наконец кареты делегации остановились, ее члены по приглашению безмолвных представителей Тараруа вошли в шатер и встали напротив переговорщиков, выступающих от лица «варваров». Шатер был огромен: не менее тридцати шагов в диаметре. По середине был установлен прямоугольный стол, сервированный необычного вида металлическими кувшинами и кубками, глиняными чайниками и небольшими искусно разукрашенными пиалами. В вазах лежал виноград и какие-то незнакомые фрукты фантастических форм и цветов.

По другую сторону стола на массивном кресле, более напоминавшем трон, восседал худощавый узколицый мужчина с миндалевидными темными глазами. Мужчина был обрит наголо, на нем был широкий белоснежный балахон, закрывающий ступни. Рядом с ним так же неподвижно стояла невысокая женщина и держалась правой рукой за подлокотник кресла. У нее были бритые виски, лицо густо покрыто белой пудрой. Уши и брови были проколоты десятками небольших колец, соединенных тонкими золотыми цепочками. Женщина была одета в красную длинную тунику, перехваченную на талии широким поясом. По обеим сторонам от мужчины и женщины стояли еще несколько человек, одетых в желтое и оранжевое.

Делегаты, в особенности старички из министерства войны, в нерешительности топтались на месте. Молчание затягивалось, и первым его решился прервать великий князь Диплурид. Он низко и, как ему показалось, элегантно поклонился, а затем слишком громко проговорил:

– Приветствую вас! Я повелитель этих земель. Мое имя Диплурид. С кем имеем честь вести разговор?

Мужчина на троне и стоявшая рядом женщина переглянулись. Мужчина кивнул, и женщина сделала шаг вперед.

– Вы говорите с Андастой, имеющим титул Благороднейшего, командором армии нашего императора Неоттиура Менге, повелителя Тер-Аррау, Тер-Сэджи, Тер-Фоми и Тер-Сону, благословленного вовек всеми богами, да будет имя его прославлено в веках. Я выступаю в качестве советницы командора. Меня зовут Анаме Атра. Благороднейший командор Андаста приветствует тебя, великий князь Диплурид.

Ее голос звучал необычно напевно, многие согласные и гласные звуки Анаме Атра произносила неправильно, ударения ставила по только ей известным законам, но понять ее было несложно.

– Ваши войска, – продолжил Диплурид, – вторглись на территорию моего княжества, которое находится под протекторатом анатейского монарха. Мы обеспокоены такой агрессией и захватом наших земель. Мы не потерпим…

Диплурид почувствовал, что на его плечо легла чья-то рука, и услышал тихий, едва различимый шепот кардинала Мисменида:

– Ваша Светлость, я бы на вашем месте поостерегся начинать переговоры с угроз. Позвольте, я продолжу вашу мысль.

Диплурид нервно тряхнул головой и махнул рукой, давая слово Мисмениду. Коротышка-кардинал выкатился вперед и пробасил:

– Прошу прощения за эмоциональность великого князя. Его чувства можно понять. Мое имя Мисменид. Я выступаю в качестве главного переговорщика в ходе нашей встречи. Э-м-м-м… или встреч, если потребуется. Прибытие ваших войск стало неожиданностью для людей, несущих ответственность за население этой территории, называемой Гиканием. Появление военных кораблей и вооруженных людей всегда вызывает, сами понимаете, определенный, так сказать, трепет.

Андаста на троне молчал, лицо его не выражало никаких эмоций. Анаме Атра терпеливо слушала церковника.

– Мы прибыли к вам, дабы выразить свое миролюбие и стремление к диалогу, – продолжал Мисменид елейным голосом. – Мы искренне желаем жить в добрососедских отношениях со всеми народами мира.

Он услышал, как рядом Диплурид тяжело дышит и скрипит зубами.

– В рамках переговорного процесса, – невозмутимо продолжал мурлыкать кардинал, – мы были бы весьма рады выяснить причины прибытия славных воинов достопочтимого императора Неоттиура Менге на наши земли, есть ли у этого, несомненно, мудрого и прогрессивного монарха условия или требования, которые он желал бы озвучить устами своих достопочтеннейших представителей. Мы же, в свою очередь, готовы внимательно изучить все вышеизложенное и со всей ответственностью изложить нашему государю.

Андаста сделал жест рукой, и Анаме Атра проговорила, глядя в глаза Мисмениду:

– У нас есть сведения, что ваш повелитель мертв. Его отравили, а его сын пропал. К коронации готовят младенца. Кому вы планируете излагать что-либо?

У Диплурида упала челюсть. Старики из министерства войны взволнованно зашептались.

Мисменид остался невозмутим.

– К сожалению, слухи, доходящие до княжеств, не всегда в точности могут соответствовать реальности. Наша центральная власть сильна как никогда.

Андаста и Анаме Атра переглянулись. Андаста чуть заметно шевельнул пальцами, давая Анаме Атре какой-то знак.

– Что ж, – провозгласила Анаме Атра, – ваши путники, должно быть, устали с дороги. Для вас подготовлены шатры и пища. Благородный Андаста готов приступить к переговорам завтра с рассветом. А пока вы можете проследовать к месту отдыха.

Мисменид низко поклонился.

– Вы мудры и справедливы, о Благороднейший Андаста. Мы и вправду проделали долгий путь. Я и мои спутники с величайшей благодарностью примем ваше гостеприимное предложение остаться в лагере и отдохнуть после тяжелой дороги.

Женщина дважды хлопнула в ладоши, к анатейской делегации устремились люди в желтых и оранжевых одеяниях. Они жестами указали путь к шатрам, где путники должны были разместиться на время ведения переговоров.

***

Когда на лагерь опустилась ночная тьма, из одного шатра крадучись вышла фигура в темной одежде. Человек отошел от анатейских палаток и, отодвинув полог, юркнул в шатер, принадлежащий тараруанцам. Охранники, стоявшие внутри, сомкнули крест-накрест копья, однако Андаста махнул рукой, и человека пропустили. Сидевший на толстом шерстяном ковре тараруанский командор жестом предложил человеку присоединиться. Тот неуклюже примостился рядом, скрестив ноги.

– Мы выполнили нашу часть сделки, Благороднейший, – проговорил человек. – Вместо продвижения войск с хладной и осиянной стороны в сторону Дифии мы настояли на переговорах.

– Пока я не могу доверять тебе. – голос Андасты был низким и тягучим. – Ваши министры и генералы не отказываются от мысли о военном противостоянии. Этот дурак Диплурид смеет угрожать нам.

– Мы справимся с ним, Благороднейший. Это не проблема. А насчет генералов… Наша армия сейчас слаба. За последние годы правления Гельвидия гарнизоны и флот пришли в плачевное состояние. Старики пыжатся, вспоминая минувшие дни, но это лишь капризные старики.

– Мы не перейдем к нашей части сделки, пока не будем полностью уверены, что вы выполните свою. Неоттиур Менге начинает что-то подозревать. Он требует отчеты о продвижении наших войск и состоянии сил анатейской армии. Пока Анаме Атра справляется, но надолго ее лжи не хватит. Если я заподозрю, что ты меня обманываешь, я и в самом деле поведу войска на Асагену и ничто нас не остановит. Мы уже знаем, что ваши солдаты погрязли в пьянстве и разврате и не годятся для защиты своей страны. Мы сожжем вашу столицу дотла и уничтожим все ваши паучьи церкви на континенте.

– Мы сделаем все, что обещали, Благороднейший.

– Молись, чтобы так оно и было. А теперь уходи.

Человек вскочил, раболепно поклонился и выскочил из шатра.

Глава 26

В зале собраний королевского дворца в Асагене опять было шумно. Известие о том, что армия Анатеи небоеспособна и вряд ли сможет отразить продвижение войск Тараруа, вызвало настоящий взрыв возмущения у великих князей. Небольшие отряды солдат в каждом княжестве использовались в основном в качестве личной гвардии великих князей и не могли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления вражеским ордам. Хладно-закатный и осиянно-закатный гарнизоны оказались в плачевном состоянии. С мест сообщалось, что воины были никак не обучены, морально-волевые качества находились на очень низком уровне, вооружение давно не поддерживалось на должном уровне, осадные машины развалились от старости, и их восстановление ни к чему бы не привело. Создание новых машин заняло бы месяцы, и в сравнении с тараруанскими они безнадежно устарели, а разработки новых не велись. Остальные гарнизоны, расположенные ближе к восходным границам, также не были готовы к ведению войны. Солдаты вели праздный образ жизни и больше напоминали банды мародеров, терроризирующие местное население; офицеры погрязли в коррупции и разврате.

Великие князья пытались перекричать друг друга, обвиняющими жестами указывая на министров.

– Как вы могли допустить такое? – брызгая слюной, кричал Янула Улоборский. – Это откровенное предательство! Вас мало казнить за такое!

– Мы платили короне верностью и налогами за обещание защищать нас от любых нападений! – вторил ему Гипохил Изельский.

Министр войны Ликозий был похож на загнанного в угол волка. Старый вояка сам до глубины души был поражен угнетающе плохим состоянием войск. До начала вторжения он слышал лишь бравурные и насквозь лживые отчеты о силе и мужестве анатейских воинов, о мощи их оружия и воли. Но как только министр войны отдал приказы о перемещении легионов к Дифии, оказалось, что воевать за страну некому и нечем.

Солдаты, не имеющие боевого опыта, дезертировали целыми когортами. Восходный легион всем составом сбежал в Палпим. Доблестные воины бросали оружие и доспехи, крали ценности и расползались по стране как тараканы. И лишь асагенские легионы поддерживались в более или менее приличном состоянии.

Ликозию хотелось покончить с собой от стыда и бессилия. В ответ на справедливые обвинения великих князей ему только и оставалось, что огрызаться да перекладывать вину на остальных министров. Но те, в свою очередь, тоже старались всячески откреститься от полного провала в поддержании обороноспособности государства.

Министр священных щедрот отвергал любые обвинения в свой адрес, объясняя отсутствие финансирования армии тем, что казна давно пуста благодаря Гельвидию. Все имущество короны было несколько раз перезаложено, а поступления в бюджет были мизерны, поскольку Гельвидий не позволял повышать налоги, стремясь выглядеть благородным и добрым властителем в глазах своего народа.

Геланор, первый министр, только пучил глаза и твердил, что давно предупреждал о грозящей катастрофе, и его вины ни в чем нет.

Народный министр Рубрий грозился всех арестовать и был солидарен с великими князьями.

Спокойствие, как, впрочем, и всегда, сохраняло только духовенство. Епископы негромко переговаривались и хищно посматривали на присутствующих.

На недавно проведенном тайном собрании коллегии епископов было принято решение как можно дольше затягивать переговоры с тараруанцами и немедленно вернуть в Асагену принца Мактана. Необходимо было максимально быстро и безболезненно решить политический кризис и провести ряд реформ. Под контролем Церкви, разумеется. Епископы видели ведущую роль духовной власти в дальнейшем развитии страны. Светская власть для сохранения единства государства показала свою слабость и должна была пойти на уступки: передать часть полномочий Церкви. Сюда относились полицейские функции, сбор налогов в пользу Церкви, контроль над финансовыми потоками и даже формирование военных монашеских орденов для защиты государства.

Попытки провести подобные изменения производились еще при Гельвидии, однако старик оказался на редкость упрямым и до самой своей смерти умудрялся препятствовать усилению власти Церкви.

Нынешний кризис при условии его сохранения и без перехода в острую фазу был даже на пользу духовенству, поскольку давал возможность усилить наконец свое влияние. Именно поэтому епископы сохраняли спокойствие, тогда как великие князья и министры были уже готовы перегрызть друг другу глотки.

– Господа! – низкий властный голос Ласы Эолы заглушил крики. – Ведите себя достойно! Мы готовы предложить решение в этой непростой ситуации.

Министры и князья утихли и с удивлением воззрились на Верховного Епископа. Воспользовавшись тишиной, Эола сделал театральную паузу, а когда градус напряжения собравшихся практически дошел до точки кипения, начал излагать предложения Церкви:

– К нашему величайшему сожалению, последние события в нашей многострадальной отчизне показали, сколь хрупка и ненадежна власть людей, и как сильна власть Божья. Трудные времена подобно урагану сметают все ненадежное, наносное, пыль и шелуху, оставляя лишь вечное и истинное. Человек слаб, а Господь силен. Лишь на него мы можем положиться и уповать. Принятые нами решения были трудными, но только они способны поддержать хрупкий мир, защитить его от урагана войны. Повторюсь, было непросто.

Пока он говорил это, в зал собраний незаметно зашли несколько солдат дворцовой охраны и выстроились у входа.

– Дабы не допустить возникновения политического кризиса на время, пока не будет найден и коронован Высокий принц Мактан, Церковь берет на себя святую обязанность защиты государства.

При этих словах солдаты вытащили из-за стола министра войны Ликозия, главного казначея Миметуса и первого министра Геланора. Зал наполнился криками. Великие князья в ужасе вскочили с мест, но их быстро усадили обратно. Ликозий сардонически улыбался, готовый к любому повороту событий; Миметус извивался как уж; Геланор пучил глаза и стонал.

– Хвалите, славьте Восьминачального, – в голосе Эолы слышались легкие отеческие нотки, – ибо чад нерадивых, забывших путь свой, заблудших на стезях бытия примет Он. Покаяние их примет Он. Мольбы их примет Он.

Голос Епископа уже гремел как гроза.

– Кайтесь, говорит Он, ибо больше радуюсь я одному покаявшемуся грешнику, чем девяноста девяти праведникам, не нуждающимся в покаянии.

Миметус повалился на колени и стал громко молиться, размазывая слезы по щекам. Ликозий с презрением смотрел на жалкого казначея. Геланор все так же стонал.

– Если брат твой согрешит, упрекни его, если же раскается, прости.

Эола воздел руки к небу, входя в транс.

– Если он причинит тебе зло восемь раз в день и восемь раз скажет тебе: «Каюсь», — прости ему. Так покайтесь же, и возвратитесь к Господу, чтобы вам простились грехи ваши!

На этих словах солдаты достали кинжалы и всадили их в спины Ликозия и Геланора. Миметуса схватили за волосы, приподняли голову и перерезали горло. Еще дергающиеся в конвульсиях тела за ноги выволокли из зала собраний.

Глава 27

Отряд беглецов двигался на запад в сторону Портии. Большая часть пути пролегала через лес, поэтому они шли осторожно, помня о нападении, унесшем жизни Крота, Могера и Пердуна.

Болван несмотря на десятки глубоких порезов как ни в чем не бывало целыми днями тащил на плече тяжелый сундук с золотом. Его широкое лицо не выражало ничего. Лишь на привалах он бережно ставил сундук возле костра, садился на него, молча ел то, что ему давали, а потом ложился спать. Было в нем что-то завораживающее.

Каждый раз, когда Ежевика глядела на отсветы костра, пляшущие на лице гиганта, в ее памяти всплывали его слова «я просто Болван» и горечь, с какой эти слова были произнесены. Нет, за этим явно скрывалась какая-то тайна. На привалах она пыталась разговорить его, спрашивала о том, где он родился, кто были его родители, чем он занимался, прежде чем стал разбойником. Но всякий раз натыкалась на каменную стену его молчания. Попытки узнать что-то о Болване у других членов банды также не давали результата. Никто попросту не интересовался его судьбой – среди разбойников это было не принято. Если кто-то хочет рассказать о себе – валяй, рассказывай, а не хочешь – твое дело.

Ежевика и Белка, негласно взявшие на себя роль сестер милосердия, меняли повязки, проверяли и промывали раны под чутким руководством Стрижа, которого разбойники уважали за ученость и почитали за лекаря. С гибелью Крота и Могера вечерами у костра стало меньше веселого смеха. Смерть Пердуна разбойники тоже восприняли довольно тяжело: несмотря на постыдный недуг его по-своему любили и уважали, хотя частенько подшучивали над издаваемыми им громоподобными звуками.

Мактану-Таниэлю и его слуге Санкусу пришлось нелегко. Мактан брезговал разговаривать с низкородными, предпочитая общество Санкуса и делая исключение лишь для Барона. При этом ему постоянно приходилось держать себя в руках, чтобы не выдать себя. Остальные разбойники ощущали высокомерное отношение и сторонились принца.

А вот к присутствию Стрижа и Белки бандиты привыкли быстро и, не сговариваясь, стали принимать их за своих: болтали, советовались. Ежевика и Белка быстро сдружились и часто тихонько шушукались в стороне от мужчин.

Особое внимание Стрижу уделял Старик. Часто подсаживаясь к юноше, он задавал ему вопросы про паутину, требовал снова и снова рассказать о случае с грабителем, конфликте с Иглой и сражении с тремя латродектами, требуя не упускать ни единой детали. Стриж в свою очередь пытался выяснить все о Ныряльщиках, и Старик рассказывал все, что знал:

– Я знаю немного и скрывать ничего не стану.

Старик потеребил редкую седую бороденку.

– Значит так, с чего бы начать?

– Начни с начала.

– Ну с начала, так с начала. Когда-то на территории нынешней Анатеи без княжеств еще и без Спин Таруса, значит, жили себе люди. Они веровали в Великое Солнце и Лунных сестер. Поклонялись Волу-сыну-Солнца, а потом пришел Паук и опутал все своими сетями.

– Это я знаю, – перебил его Стриж и быстро прикусил язык. Обо всем этом он знал из первой части «Книги глубины» и даже больше, но они договорились с Белкой, что не будут пока никому рассказывать о книге – доверять разбойникам было опасно.

– Ах вот как? – вскинул косматые брови Старик.

Но откуда Стриж это знает, расспрашивать не стал.

– Ну да так даже и лучше, пожалуй. Не придется объяснять прописные вещи.

– Нет-нет, – быстро проговорил Стриж, – Расскажи все, как ты знаешь.

– Ну хорошо. После того, как пришел Паук, сначала люди Солнца не приняли его всерьез, но по мере того, как в паутину стало попадаться все больше и больше младенцев, они стали формировать сопротивление. Но беда была в том, что по-настоящему бороться с паучьими отродьями было трудно, практически невозможно, они были лучше вооружены, на их стороне были какие-то неведомые твари, о которых ты может знаешь из их «Тенет». К тому же на их сторону Паука уже встали многие главы племен, которых заманили в сети хитростью, подкупом, силой или еще как-то. К счастью, среди паучьих отродий нашелся тот, кто восстал против своих хозяев. Звали его Наатло. Он возглавил сопротивление и рассказал людям Солнца, что есть несколько способов победить врага. Можно поразить его Сердце, хранящееся в Колодезе Богов на хладной стороне, а можно добраться до отродья по паутине. Примерно сто пятьдесят лет назад к Колодезю отправилась экспедиция, но потерпела неудачу. Пытались отправить новые экспедиции, да все без толку. И тогда люди Солнца, следуя указаниям Наатло, попытались обратить тех, кто уже заключил договор с Пауком. Обнаружилось, что определенные практики могут помочь проникать в другие пространства, в мир Паука. Таких людей называют Ныряльщиками. Ныряльщики могут при определенных усилиях на короткое время заскочить в тот мир, куда ты попадаешь без всяких практик и усилий. Стало быть, ты – Ныряльщик-дичок. Такие уже встречались, но чаще всего без подготовки они просто сходили с ума или застревали в том мире и не могли вернуться. Жуткое, доложу тебе, дело. Пару раз дичков удавалось оттуда вытащить, но они после этого теряли свои способности.

Старик многое рассказывал Стрижу о Тарбе-Первенце и восьми его учениках, об их роли в становлении культа Паука. Он объяснял все простыми словами и до Стрижа стал доходить смысл прочитанного им в «Книге глубины». Книга переставала быть набором сказок, а становилась реальным историческим документом и пособием по борьбе с Ткачом.

Стрижа так и подмывало перечитать книгу, хотя первую ее часть он отлично помнил благодаря своей феноменальной памяти. Однако вторую часть он читал невнимательно, поскольку не понимал прочитанного. Но книга была надежно спрятана и доставать ее было опасно.

Разбойники редко слушали беседы Стрижа и Старика – им было неинтересно, а вот Белка проявила к ним любопытство и просиживала все вечера рядом, затаив дыхание и ловя каждое слово.

В один из таких привалов, чтобы развеять скуку, Барон вновь решился рассказать историю.

– Господа, – воскликнул он театральным голосом, окинул поляну хитрым взглядом и широким жестом указал на костер, – приглашаю всех устроить пир для ваших ушей и послушать одну из моих многочисленных, несомненно, поучительных историй!

Господа не заставили себя долго ждать и, грубо прервав беседу Стрижа со Стариком, толкаясь, расселись вокруг костра. Неподалеку расположились Мактан и Санкус, делая вид, что им нет дела до побасенок Барона. На деле же им было так же скучно, как и остальным, и они навострили уши, чтобы ничего не пропустить.

Барон важно откашлялся, вытянул руки вперед, щелкнув суставами пальцев, словно собирался играть на музыкальном инструменте.

– Что ж, – промолвил он, – Поскольку ряды наших слушателей пополнились особами образованными, я бы даже сказал, высококультурными, то сегодняшняя моя история будет не о героических похождениях и увлекательных приключениях вашего покорного слуги. Я расскажу вам одну старинную легенду, которая услаждает слух и врачует душу, возносит мысль и рассеивает мрак в измученном сердце.

Итак, когда-то давным-давно жили трое прекрасных царевичей. И несмотря на то, что двое из них были родные братья, а третий – приемный, жили они в дружбе и согласии. Однажды отправились все трое на охоту. День выдался жаркий, и зверье попряталось по норам и в кроне деревьев. Спустя несколько часов, не поймав ничего, разочарованные и огорченные, царевичи уселись в тени старого дерева, изнемогая от усталости и жажды. Старший из них велел младшему, приемному брату, взобраться на дерево и посмотреть, нет ли в окрестностях реки или озера, где можно было бы набрать воды для питья.

Младший вскарабкался на дерево, огляделся и увидел невдалеке озеро со стаями птиц на берегах. Спустившись, он пошел туда за водой. Подойдя к воде, младший царевич уже хотел было напиться, как вдруг услышал голос, раздававшийся откуда-то сверху, хотя никого вокруг не было видно: «Не торопись, царевич. Это озеро принадлежит мне. Пей, сколько хочешь, и возьми воды для своих братьев, но сначала ответь на один мой вопрос». Измученный жаждой младший брат не послушался. Он напился воды из озера – и тут же упал замертво.

Царевичи устали ждать своего брата, и старший послал среднего. Средний брат пришел к озеру и увидел лежавшего на берегу мертвого брата. В гневе схватил он свой лук и, осматриваясь, стал искать убийц, но никого не заметил; даже следов ничьих не было на берегу. «Это, должно быть, дело рук каких-нибудь демонов», – так подумал средний брат. Он подошел к воде и вдруг услышал слова: «Стой! Ты не можешь пить эту воду без моего разрешения. Ответь сначала на два моих вопроса, а уж тогда пей сколько хочешь». Средний брат ответил: «А ну-ка сначала покажись и тогда уже запрещай. Появись, и я проткну тебя своими стрелами, чтобы ты не смел впредь с мной так разговаривать». С этими словами царевич зачерпнул воды, выпил и тотчас же упал замертво рядом со своим братом.

Не дождавшись среднего брата, старший царевич отправился сам на поиски. Он подошел к озеру и восхитился его красотой. Но потом увидел своих братьев, лежащих мертвыми друг около друга, и сам чуть не умер от горя. Вся его жизнь была в них, все надежды. «Как это случилось, кто виновник их гибели? – размышлял он. – Кто мог умертвить их? Уж не враги ли наши подослали сюда своих убийц? Но нет же, кругом не видно ни следов борьбы, ни крови, а на лицах убитых я не вижу следов от заклинаний». Вдруг с небес раздался все тот же таинственный голос: «Это я направил твоих братьев в чертоги вечного покоя. Не трогай воду, озеро принадлежит мне. Ответь на три моих вопроса, а потом и бери воды сколько хочешь». – «Кто ты: бог или демон? – спросил устрашенный старший царевич. – Зачем ты убил моих братьев?» Не успел он произнести эти слова, как увидел перед собой великана ростом в пятьдесят локтей, с сияющим, как солнце, лицом и взором, вызывающим оцепенение. Он сказал: «Твои братья не послушались моего запрета и пили воду из озера. За это я их и убил. Ответь на три моих вопроса, и я оставлю тебя в живых». – «Спрашивай», – сказал старший брат.

Великан спросил: «Кто заставляет подниматься Солнце? Кто заставляет Его спускаться? На чем зиждется Солнце?» И ответил царевич: «Воля заставляет Солнце подниматься над землею. Великий Закон принуждает его спускаться. Зиждется же Солнце на Истине».

Тогда великан сказал ему: «О царевич, ты верно ответил на мои вопросы. Теперь выбери, кого из братьев ты хотел бы видеть живым, но выбери только одного». Старший брат подумал и сказал: «Пусть встанет живым младший брат». Великан удивился: «Почему именно он? Ведь он тебе сводный брат, почему же ты предпочел его родному?» Старший брат ответил: «У моей матери в живых остался только один сын – это я. Пусть же и у его матери останется в живых хотя бы один сын. Так будет справедливо». Довольный благородством и справедливостью старшего брата, великан решил: «Пусть все братья будут живы».

И как только он это произнес, братья восстали от смертного сна. И тогда великан сказал: «Узнай, о царевич, что я – дух закона и справедливости. Это я велел всем зверям в лесу спрятаться и завлек тебя к озеру, чтобы испытать твою преданность мне».

Несколько секунд после того, как Барон смолк, разбойники таращились на него, пытаясь понять смысл сказанного. Мактан, который уже давно перестал изображать равнодушие, стоял с задумчивым лицом, время от времени, щурясь поднимая взгляд на Барона, как будто пытаясь что-то воскресить в памяти. Наконец лицо его просветлело, он кивнул сам себе и неожиданно громко заявил:

– Господа, я тоже хотел бы рассказать вам притчу про троих царевичей. Уверен, что она знакома вашему коллеге Барону.

Разбойники одобрительно загудели. Барон с подозрением покосился на принца, но ничего не ответил. Мактан распрямился, расправил плечи и заговорил:

– Однажды троих царевичей – да-да, тех самых – отправившихся в путешествие в соседнюю страну, ночь застала в глухом лесу. Усталые, они опустились на землю под огромным деревом, не в силах двигаться дальше; и только неутомимый средний брат остался на ногах.

«Отдохните здесь, – сказал он братьям, – а я пойду поищу – здесь недалеко должна быть вода». И он направился на пение водяных птиц, слышавшееся из-за деревьев, и вскоре вышел к небольшому лесному озеру. Напившись и искупавшись, он набрал воды в полу своего плаща и принес ее к дереву, но застал своих братьев уже спящими. Тогда средний брат остался охранять их сон.

А в том лесу неподалеку жил людоед. Он почуял человеческий запах и сказал своей жене: «Пойди посмотри, кто смеет находиться в наших владениях. Убей этих людей и принеси сюда, мы приготовим их на ужин». Жена людоеда отправилась выполнять его поручение и пришла к тому дереву, под которым расположились на ночлег братья. Она увидела могучего и прекрасного среднего брата, тихо игравшего на лютне возле спящих, высокого и стройного, и тотчас же влюбилась в него. Она была колдуньей и могла менять по желанию свой облик. Жена людоеда приняла образ прекрасной девы и подойдя к среднему брату, сказала: «Кто ты, о прекрасный бард, и кто эти мужи, спящие здесь на земле? Разве неведомо вам, что лес этот населен злыми людоедами? Меня послал сюда мой муж, могучий и страшный, он велел мне убить всех вас. Но сердце мое пленилось тобой и твоей музыкой. Не отвергай мою любовь, и я спасу тебя от моего мужа. Я могу летать и унесу тебя из этого леса. Далеко отсюда, на горной вершине, мы останемся только вдвоем и обретем счастье!»

Но царевич ответил ей так: «Как могу я покинуть братьев на съедение людоеду? Не проси меня, красавица о том, что не подобает брату». Тогда жена людоеда сказала ему: «Ради тебя я согласна помочь твоим братьям. Разбуди их, я всех вас спасу». Средний брат сказал ей: «Я не стану будить их, уставших за день, из-за какого-то людоеда. Напрасно думаешь ты, что я испугаюсь его. Если хочешь, оставайся с нами, а хочешь – посылай сюда людоеда, он мне не страшен!»

От их разговора проснулись двое остальных братьев. Они поразились красоте жены людоеда и сказали: «Мы сможем постоять за себя, о благородный брат наш. Отправляйся с этой прекрасной девой и насладись ее красотой». Тогда средний брат покорился их воле. Жена людоеда унесла царевича в далекие горы, где в безлюдных местах, оглашаемых только криками птиц и зверей, они проводили время, наслаждаясь любовью, пока не настал срок среднему брату возвращаться. А жена людоеда родила сына-великана, получеловека, с горящими глазами и большой пастью, с остроконечными ушами, обладающего великой мощью.

Когда Мактан завершил свой рассказ, разбойники огласили поляну одобрительными криками. Барон смотрел на принца с нескрываемой ненавистью.

– Ежевика, – тихо спросил Стриж, – ваш Барон, откуда он?

– Не имею ни малейшего представления. – проговорила в ответ Ежевика.

– Мне кажется, он палпимиец, – предположил Стриж.

– Почему? Я не слышу у него никакого акцента.

– Он рассказал легенду из палпимийского эпоса. Я копировал книгу для анатейской королевской библиотеки. Таких книг очень мало, и вряд ли простой купец и даже кто-то из мелких дворян знает ее.

– Ну а Таниэль? Он тоже палпимиец?

– Нет, этот точно из анатейской знати. Кто-то из высшего дворянства. Его рассказ был из того же эпоса, но он намеренно переврал концовку.

– Переврал? – удивилась Ежевика.

– Да, в легенде из книги средний брат сразился с людоедом и убил его. Но Таниэль почему-то не упомянул об этом. Ну и другие несостыковки. В то время как Барон рассказывал свою легенду дословно. У меня возникло ощущение, что Таниэль сделал это намеренно. Ты заметила, как он хитро смотрел на Барона. Ну и реакция Барона тоже показательна.

– Что за реакция?

– Он страшно разозлился. Если я правильно понимаю, он из тех людей, которые оставляют последнее слово за собой…

– Да, это правда.

– После рассказа Таниэля Барон промолчал и так посмотрел, будто хотел в Таниэле дырку прожечь.

– Возможно тебе показалось? – усомнилась Ежевика.

– Возможно, но мне не показалось.

***

На второй день путники вышли на небольшую округлую поляну, в центре которой стоял необычный деревянный домишко, стоящий на четырех вкопанных в землю сваях, заменявших фундамент. Опутанный вьюном и обросший мхом, он был практически незаметен.

– Может хозяева позволят нам обсохнуть и перекусить? – предположил Солнышко.

– Ага, напоят, накормят, в бане попарят, спать уложат, – сварливо отозвался Барон, – тебе бы только жрать да отдыхать. Я вообще не уверен, что в этой глуши есть кто-то живой. А если и есть, то судя по состоянию этой халупы, они вряд ли смогут предложить нам что-то стоящее.

Словно в ответ на его слова из домишки вышли две женщины, по виду мать и дочь. Мать (на вид ей можно было дать лет пятьдесят) была одета в простую, но чистую и опрятную одежду. У нее были тронутые сединой длинные каштановые волосы, заплетенные в косу. Мудрый спокойный взгляд серо-голубых глаз окинул путешественников и надолго задержался на Стриже.

Дочери на вид было лет восемнадцать. В отличие от матери она была темноволосой и темноглазой, одежда ее была скорее мужской: просторные штаны из некрашеного льна, льняная рубаха, стянутая на талии веревкой. Однако просторная одежда, как ни странно, не портила фигуру, а наоборот – подчеркивала стройность. Девушка была очень красива. Лица мужской половины отряда приобрели глуповато-мечтательное выражение.

"Вот же везет некоторым", – с завистью подумала Ежевика. – "На них хоть мешок из-под репы надень, а будет выглядеть не хуже самого дорогого платья".

Путники и хозяева домишки некоторое время молча смотрели друг на друга, а потом старшая из женщин заговорила приятным глубоким голосом:

– Здравствуйте, добрые люди! Куда путь держите? Аль заблудились? Гости у нас тут нечасто бывают. Проходите в дом, отдохните – мы будем рады. Меня зовут Тения. А это моя дочка – Истения.

– Да, с фантазией у них тут негусто, – прошептал Мактан на ухо Санкусу, а в голос проговорил, – Спасибо, добрая госпожа Тения. Мы с удовольствием примем ваше гостеприимное приглашение.

Он учтиво поклонился и направился в сторону домишки. Барон, считавший, что главный в отряде он, яростно задвигал челюстями, но было уже поздно – путники двинулись вслед за принцем.

Внутри дом оказался значительно просторнее, чем выглядел снаружи, под потолком висели пучки трав, на полу лежали тканые разноцветные узорчатые половики, по обеим сторонам большого деревянного стола стояли две длинные скамьи. Путешественники расселись на них и стали осматриваться. В одну из стен была встроена большая каменная печь с полатями, сбоку расположились еще две скамьи, служащие, по всей видимости, кроватями. Рядом с печью находился небольшой столик для приготовления пищи, возле которого к стене был прикреплен умывальник. Над столиком висели деревянные полки с простой глиняной посудой. Одним словом – дом был типичной крестьянской избой.

Тения и Истения без суеты накрыли на стол, приготовили травяной отвар и уселись рядом с гостями.

– Итак, добрые люди, поведайте наконец, откуда и куда вы направляетесь?

– Мы, славная госпожа, путешественники. Следуем из Спин Таруса в Портию по одному крайне важному, но чрезвычайно секретному делу, – затараторил Барон, стараясь перехватить инициативу у принца, который открыл было рот, чтобы ответить Тении.

– Вот как? Интересно. Мы, разумеется, не будем вас расспрашивать, коли дело секретное. А знаете ли вы путь до Портии?

– Довольно приблизительно, – признался Барон.

– Ну что же, тогда отдохните немного, а потом моя дочка проводит вас.

– Да, мама, – немедленно согласилась Истения, – я отведу их.

– Ну что вы, – заартачился Барон, – мы сами найдем дорогу. Мы невероятно признательны вам, однако времени у нас не так уж и много. Мы с радостью воспользовались бы вашим гостеприимством, тем не менее нам надо спешить.

– Вы потеряете больше времени на поиски пути. Места здесь глухие, троп немного, – возразила Истения, – кроме того, мне и самой нужно в Портию. Скоро стемнеет и лучше вам остаться у нас, а завтра с рассветом отправимся. Без проводника вы будете блуждать несколько дней, а со мной доберетесь уже завтра до заката.

Барон хотел было продолжить спор, но тут вмешались остальные путники, пытаясь переубедить своего предводителя. Наконец ему пришлось сдаться.

Они просидели за столом еще какое-то время, домашняя пища и травяной отвар благоприятно сказались на отряде: все расслабились, принялись болтать о пустяках. Все невзгоды и заботы показались далеким прошлым. Барон рассказал одну из своих потешных историй, вызвавшую бурю смеха. Хозяйка дома оказалась чрезвычайно милой, она без труда поддерживала разговор, рассказывала о жизни в лесу.

Только Болван был по-прежнему молчалив и безучастен.

Тем временем Истения, к видимому неудовольствию Солнышка, проявляла откровенный интерес к Стрижу. Она подсела к нему и начала расспрашивать: часто ли он видит необычные сны, бывали ли в его жизни странные происшествия. Стриж испуганно озирался и старался найти поддержку у окружающих, но те были заняты разговором с Тенией и игнорировали его умоляющие взгляды. Тогда он не выдержал, вскочил и ринулся на улицу.

– Что вам от меня надо? – выкрикнул он вышедшей следом Истении.

– Нам? Кому это? – она с притворным удивлением осмотрелась по сторонам.

– Тебе. Что тебе от меня нужно?

– А тебе что от себя нужно? – парировала она спокойно. – И можешь ли ты сам добиться этого?

– Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.

– К сожалению, мой дорогой Стриж, это невозможно. Ты оказался в гуще событий, которые завязаны на тебе. От тебя зависит слишком многое. Ты как ручей, который может дать воду. Ручей не может требовать, чтобы его оставили в покое. Точнее требовать-то он может. Да только какой в этом толк? Из него будут пить звери и птицы. Одни люди будут брать из него воду, а другие попытаются перекрыть плотиной или засыпать, чтобы навредить кому-то.

– Я не понимаю. Что ты имеешь в виду?

– У тебя есть дар, который ты сам не можешь развить. Я могу помочь.

– О каком даре ты говоришь?

– Ты можешь менять состояния.

– Какие-такие состояния?

Вместо ответа она хитро прищурилась и звонко ударила его по щеке, отчего у него закружилась голова, и он немедленно погрузился в мир светящейся паутины. Мгновение спустя он сидел на ступенях домишки и изумленно озирался вокруг.

– Я об этом состоянии, – невозмутимо проговорила Истения.

– Ты тоже знаешь об этом? Расскажи мне!

– Рассказывать – это не мое. Тебе в Портии все объяснят. Слова, на мой взгляд, лишь портят дело. Моя задача – помогать тебе и учить навыкам. Но прежде всего тебе следует заняться собой, трусливый ты зайчишка. Будем учить тебя драться. Ты мечом или луком владеть умеешь?

– Я не солдат.

– Оно и видно.

– Я не хочу учиться драться. Я против насилия.

Истения залилась таким смехом, что слезы брызнули из глаз. Отсмеявшись, она взяла Стрижа за руку и вывела на поляну перед домом.

– Еще раз – для туповатых – твои желания ничего не значат. Начнем!

Истения начала легко кружиться вокруг Стрижа. Он непонимающе глядел на нее. И вдруг она молниеносно приблизилась и нанесла удар в живот. Стриж задохнулся и мгновенно сложился пополам.

– Я не умею... – прохрипел он.

– Ладно, – досадливо сморщила лицо Истения, – сейчас поменяем тебе установку.

Она подошла к Стрижу, схватила за руку, как перышко подняла на ноги и дунула ему в ухо. И что-то поменялось. По телу Стрижа разлилось тепло, переходящее в жар, руки и ноги налились энергией, в голове прояснилось, а страхи и сомнения улетучились.

– Что? Что ты такое сделала? – удивленно спросил Стриж, рассмеялся, пошевелил руками и ногами, взглянул на них, будто видел впервые.

– Только не думай, что я буду делать это постоянно, – проворчала Истения.

Она отошла и снова начала кружить вокруг. Затем попыталась как в прошлый раз ударить Стрижа в живот, но тот, к своему же удивлению, отскочил в сторону и нанес ей удар ногой. Она со смехом увернулась:

– Вот, можешь же!

Истения продолжила нападать, а Стриж уворачивался, отводил ее удары руками и ногами, перекатывался, высоко подпрыгивал и нападал в ответ. Он не понимал, как это происходит, но та легкость, с которой это получалось, наводила на мысль, что он подсознательно владел искусством рукопашного боя, просто не давал ему выхода, боялся, сковывал себя.

На улице уже совсем стемнело и только свет из окна хижины освещал поляну, на которой бились Стриж и Истения.

Через некоторое время Истения остановилась и знаком показала, что бой окончен. Стриж немедленно подчинился.

"Что ж, неплохо для первого раза, – констатировала Истения. – А теперь пора немного усложнить задачу".

Она ушла и вернулась с двумя длинными жердями. Одну она бросила Стрижу, а вторую принялась крутить в руках.

– А это не опасно? – засомневался Стриж.

– Ты опять?

– Нет, но...

– Никаких "но". После "но" слова – говно. Отпусти страх.

И она бросилась на него с жердью наперевес. Он поспешно отразил удар, но получил по пальцам, отчего выпустил жердь и завыл от другого удара по плечу.

– А ну прекрати трусить!

– Я... Я... Не понимаю, что надо... Как... – бормотал Стриж.

Истения неожиданно с размаху двинула ему по спине, он резко выдохнул и вновь почувствовал прилив сил и уверенности в себе. Он ловко подхватил с земли свою жердь и бросился на Истению. Та довольно захохотала и отпрыгнула назад. Раздались звонкие удары жердей. Громкие звуки наконец привлекли внимание спутников Стрижа – они гурьбой вывалились из дверей хижины и с возгласами удивления стали наблюдать за схваткой.

На землю опустилась ночь, только луны и звезды освещали поляну, на которой продолжалось сражение Стрижа и Истении. Стриж в боевом запале моментально перенимал приемы и тут же применял их против Истении. Она подбадривала его и выкрикивала одобрительные фразы "Так держать! Молодец". Схватка продолжалась всю ночь и под утро Стриж освоил прием вихря и прием грома, прыжок кота, геройский клич и геройский удар, бег по копью и стояние на его острие.

Под утро Истения знаком остановила бой и повела Стрижа через поляну за дом, там за плотной стеной деревьев оказался широкий и глубокий овраг. Через овраг тянулся мостик из ствола иглолиста. Истения схватила Стрижа за руку и прыгнула. Они летели над оврагом десять или даже двадцать ударов сердца, а затем приземлились на другой его стороне.

– Ну что ж, я не ошибалась. Ты неплохо показал себя. Теперь остался еще один прием, которому я намерена тебя научить. Я объясню тебе все на той стороне. Но тебе нужно успеть до восхода солнца.

С этими словами Истения отпустила руку Стрижа и совершила такой же немыслимый прыжок обратно. Стриж остался один. Он уже устал удивляться. Ночь выдалась совершенно сумасшедшая. Он дрался как настоящий воин. Он выделывал такие штуки, о которых не мог даже и мечтать.

Тем временем край неба стал постепенно светлеть. Нужно было торопиться.

Он осторожно подошел к краю оврага и посмотрел на другую сторону: Истения села на другой стороне, скрестив ноги и терпеливо ожидая его. Она помахала ему. Стриж вступил на тонкий ствол иглолиста и стал медленно двигаться на другую сторону, но не успел он пройти и пяти шагов, как его ненадежный мостик крутанулся, Стриж заскользил и грохнулся вниз.

Грязный и помятый он забрался на край обрыва и вновь попытался перейти на другую сторону. Результат оказался тем же. Волна злости на себя накрыла его, он забыл об осторожности и побежал по стволу. Снова неудача.

Кипя от злости, Стриж в третий раз выбрался на край. Он оглянулся и заметил, что небо уже начинает окрашиваться в утренние цвета. Становилось светлее. Он вспомнил о словах Истении и почему-то они показались ему очень важными.

Важнее всего на свете.

Стриж сделал глубокий вдох, сжался как пружина и прыгнул. Этот прыжок не был похож ни на что на свете. Он парил подобно птице, не чувствуя сопротивления воздуха. Все ночные упражнения с жердями показались ему детской забавой по сравнению с этим прыжком. Он не знал, почему именно, но он точно знал, что это так.

Стриж приземлился рядом с Истенией. Она вскочила, засмеялась и обняла его.

– Я знала, я знала, – зашептала она ему в ухо. – Пойдем.

– Но ты же хотела показать мне какой-то прием...

– Это он и был. Он называется "прыжок лосося".

– Дурацкое название.

– Любое название дурацкое. Я же тебе говорила, что слова все портят. Идем, пора собираться в дорогу.

– Скажи, а я смогу повторить его?

– Конечно, дурачок. – Истения засмеялась, взяла Стрижа за руку и повела в сторону хижины.

Глава 28

На следующий день путники прибыли в Портию. Это был обычный провинциальный городишко, застроенный деревянными и каменными двух– и трехэтажными домами с грязными черными потеками на стенах, облезлыми вывесками на источающих кислую вонь тавернах и знакомой многим невысокой ратушей на рыночной площади.

Небольшие магазинчики и лавки пестрели убогими вывесками, у входа зазывалы на все лады расхваливали чудесные товары, ожидающие покупателей внутри. По улицам деловито сновали горожане, занятые своими делами и не обращавшие ни малейшего внимания на компанию путешественников. Стайки оборванных грязных детишек и не менее грязных собак проносились мимо с шумом, смехом и лаем.

Принц и его слуга наморщили носы при самом въезде в Портию, да так и остались с брезгливым выражением лица. Большинство разбойников не выказывало никаких эмоций, лишь внимательно следили за сохранностью сундука, покоившегося на плече бесстрастного Болвана, да время от времени провожали оценивающими взглядами проходивших мимо женщин. Зато Ежевика и Стриж, не скрываясь, с любопытством озирались по сторонам, издавая время от времени восхищенные возгласы. Ежевика впервые была в настоящем городе, а Стриж, хоть и пробыл в Асагене два дня, не успел достаточно увидеть столицу, чтобы иметь возможность сравнить ее с этим захудалым городишкой. Истения не проявляла к городу ни малейшего интереса.

Тем временем Старик уверенно вел всю компанию по кривым узким и дурно пахнущим улицам. Наконец он увидел какой-то только ему понятный знак на одной из дверей и несколько раз особым образом ударил в дверь. Затем он отошел от двери и знаком приказал остальным идти за собой. Он пересек улицу, подошел к двери противоположного здания и снова постучал, но иным способом. Тогда дверь распахнулась, и Старик жестом пригласил всех идти за собой.

Они вошли в плохо освещенную переднюю с деревянным рассохшимся полом, темными от времени и грибка пузырящимися стенами и широкой деревянной лестницей, ведущей на второй этаж. Их никто не встретил. Старик не стал подниматься по лестнице и негромко приказал всем оставаться на местах.

– Камень тут, во славу Солнца, – произнес он.

– Солнце непобедимо, – ответили ему откуда-то.

Тогда Старик облегченно выдохнул. Из-за лестницы навстречу путникам вышел молодой мужчина в неприметной серой одежде. Он подошел к Старику и сердечно его обнял.

– Ну, здравствуй, отец! – с чувством произнес он

– Здравствуй, Вихрь, сынок!

– Отец, кто эти люди?

– Они со мной. Им можно доверять.

Вихрь недолгим взглядом окинул гостей, затем кивнул и жестом пригласил всех следовать за ним. Вопреки ожиданиям большинства, он не повел их вверх по лестнице, а вышел на улицу через заднюю дверь и, поглядывая по сторонам, отправился к другому зданию. Здесь он остановился перед входом, отстучал такой ритм, который невозможно было запомнить с первого раза, затем кивнул путешественникам и повел их закоулками. Они шли довольно долго, что все уже перестали понимать, где находятся. Затем Вихрь остановился около невзрачного здания и без дополнительных сигналов открыл двери.

Путников встретил отряд из двадцати вооруженных людей, которые недружелюбно посматривали на вошедших, однако не предпринимали попыток напасть. Путешественники напряглись и потянулись к оружию, однако Вихрь и Старик подали им сигнал успокоиться.

– Так надо, – твердо произнес Старик.

Вооруженные люди расступились в стороны и пропустили вперед человека, показавшегося Стрижу очень знакомым: высокого роста, худощавый, с острым подбородком и темными проницательными глазами. Виски уже тронула седина, хотя лицо не было морщинистым и старым. По облику мужчины было трудно понять его возраст. И чем больше Стриж смотрел на человека, тем ярче проступал в памяти его образ.

– Это ты! – голос Стрижа дрогнул и перешел в отчаянный фальцет.

Он выскочил навстречу человеку и вытащил из-за пояса нож.

– Из-за тебя его убили!

Человек очень удивился, но не выказал ни капли страха.

– Что? – только и произнес он.

– Мастер Перьег умер из-за тебя! Я убью тебя, ублюдок!

Стриж выхватил нож, но тут же упал, подкошенный ударом. Один из вооруженных охранников человека в мгновение ока оказался рядом и резким выпадом в плечо уронил парнишку. Тот свалился на пол и застыл. Разбойники заворчали. Мактан нахмурился и положил руку на рукоять меча. Истения напряглась, как кошка перед прыжком. Ежевика охнула. Словно разбуженный звуком ее голоса, Болван одним движением руки перехватил сундук с золотом за боковую рукоять и, прочертив им полукруг, по касательной ударил охранника в торс. Раздался неприятный хруст, охранник, издав булькающий звук, отлетел к стене и замер. Барон, глядя на такое обращение с сокровищем, нервно выругался и потянулся к сабле на поясе. Противники выхватили оружие и бросились на Болвана.

– Стойте! А ну прекратите! – властный окрик остановил начавшуюся потасовку.

Человек, из-за которого чуть было не разразилась бойня, махнул рукой, охранники нехотя убрали оружие и отступили назад.

Человек подошел к лежащему на полу Стрижу, провел рукой над его грудью, отчего парень тут же сел, часто дыша.

– Ты… – сказал Стриж тихо.

– Я, – так же тихо и немного печально согласился человек. – Я узнал тебя. Ты ученик того печатника из Асагены, у которого я просил сделать копию книги. Я вернулся в означенный срок и узнал о случившемся от людей, живущих по соседству. Поверь, я не хотел его смерти. Мне очень жаль. Я не отрицаю свою вину. Если хочешь, можешь убить меня. Я не буду сопротивляться.

Человек покорно подставил Стрижу грудь, но тот лишь слабо покачал головой:

– Нет. Я не смогу.

В разговор вмешался Старик:

– Мастер Лиссо, не время сейчас вдаваться в сантименты. Этот парень – Ныряльщик-дичок.

– Возможно-возможно… – пробормотал Лиссо задумчиво.

Он закрыл глаза, застыл, словно обратившись в статую. В этот момент Стриж почувствовал, будто его коснулась незримая рука. Он инстинктивно дернулся и все вокруг него поплыло. Это было уже знакомое ощущение, означающее, что он перемещается в мир паутины.

В темноте и среди красных мигающих нитей напротив него стоял Лиссо. Он изучающе осматривал Стрижа.

– Ого, парень. Да у тебя печать Мастера. Как такое могло случиться? Ты из Анатейской знати?

– Нет… Я не знаю. Что такое печать Мастера?

– Хм… Ладно, чуть позже объясню. Ты можешь попадать сюда по своей воле?

– Нет, только когда сильно пугаюсь.

– Не беда. Думаю, я смогу научить тебя контролю над печатью. А теперь пойдем-ка отсюда. Незачем привлекать к себе ненужное внимание.

Лиссо протянул руку и наваждение пропало. Стриж снова был в обычном мире. Рядом с ним напряженно стояли его спутники. Только Старик улыбался в седую бороду. Истения с любопытством поглядывала на Лиссо и слегка неодобрительно – на Стрижа.

– Убрать оружие!

Голос Лиссо прозвучал так властно, что оружие торопливо убрали не только его охранники, но и спутники Стрижа.

– Нам незачем драться друг с другом. Пойдемте.

Лиссо махнул рукой, развернулся и пошел в сторону входной двери, охрана и разбойники последовали за ним. Несколько минут спустя вся компания зашла в незаметную дверь безликого серого здания, коих в Портии было большинство. Лиссо дал указание разместить мужчин в большой гостиной, а женщин – в одной из спален, и принести для них мыла, горячей воды и пищи.

Вечером в комнату, где разместился Стриж, заглянул молодой мужчина и сообщил, что Лиссо желает его видеть. Стриж с готовностью поднялся с соломенного матраса и направился вслед за гостем. Тот довел парня до закрытой двери и махнул рукой, мол, сюда, а затем не говоря ни слова, скрылся.

Стриж взялся за дверную ручку, но дверь открывать не стал, услышав голоса – мужской, явно принадлежавший Лиссо, и незнакомый женский – обсуждающие его.

– Этот парень, Стриж, насколько он готов стать Ныряльщиком? – спросила женщина. – Мне кажется, стоило бы попробовать.

– Нет… Он дичок, хоть и сильный, да еще и с мастер-имплантатом. Но рисковать не стоит. Он может не вернуться из Т-пространства. Вспомни, сколько раз уже такое бывало? Он не контролирует процесс погружения.

– Многие дички не контролируют погружение.

– Да, но поэтому бывает, что и не возвращаются или их отлавливают, или отключают имплантат дистанционно, если узнают о погружении без допуска. Парнишка очень ценный, его мастер-имплантат – это его пропуск, возможность погружаться, не отправляя сигналов тревоги на станцию. Поэтому, прежде чем воспользоваться случаем и попробовать его в нашем деле, стоит обучить его азам сознательного погружения. Вряд ли мы сможем сделать его истинным Ныряльщиком, но хотя бы постараемся объяснить, как возвращаться из Т-пространства, пользоваться каналами, расскажем самыми простыми словами про Арахнион.

– Да хватит уже стоять и подслушивать за дверью! Заходи!

От неожиданности Стриж, прильнувший к замочной скважине и, затаив дыхание, ловящий каждое слово, нелепо ввалился внутрь комнаты. Он вскочил, обуреваемый стыдом, и стал что-то лепетать. Лиссо и незнакомая женщина расположились у очага в массивных креслах и что-то пили из небольших изящных чашек.

Женщина была невероятно красива, тонкие черты лица, струящиеся черные волосы перехвачены цветной лентой. По ее лицу, как и по лицу Лиссо, было сложно определить возраст. Женщина была одета в темно-синее бархатное платье с серебристым орнаментом. На тонких пальцах было несколько колец из белого металла, инкрустированного блестящими синими камнями. На груди висел серебристый круглый медальон с отверстием посередине.

На Лиссо был черный костюм, кроем похожий на военный мундир, и высокие черные сапоги.

– И это предсказанный тобой Богоборец, Лиссо Манин? – фыркнула женщина.

Она презрительно глянула на залившегося краской Стрижа, отхлебнула из чашки и отвернулась, уставившись в очаг.

– Мирма, не будь столь строга, – откликнулся Лиссо и жестом пригласил Стрижа подойти.

Тот подчинился. Женщина, которую Лиссо назвал Мирмой, ему не нравилась. Она была слишком надменна и немного пугала.

– Присаживайся, – Лиссо указал Стрижу на незанятое третье кресло возле очага. – Расскажи о себе подробнее.

Спустя полчаса Стриж закончил рассказ о своей жизни. Лиссо часто прерывал повествование, задавая уточняющие и наводящие вопросы. Мирма же не проявляла видимого интереса, глядя в очаг и потягивая из своей чашки.

– Должен признать, история твоя интересная, но она нисколько не полезна для нашего общего дела, – заявил Лиссо.

Стриж вздохнул и повесил голову.

– Ну да ничего. Мы сами творим историю, и если ты будешь достаточно силен, чтобы идти до конца, то твоя личная история станет частью всеобщей. Не буду отвлекаться на лирику. Для начала я расскажу тебе некоторые подробности, а затем попытаемся выяснить, что ты можешь. Ты, верно, знаком с книгой, которую именуют «Тенетами». Знаком? Хорошо. «Книгу глубины» ты, стало быть, тоже успел прочитать. Прочитал, но ничего не понял из второй части? Неудивительно. Это техническая информация и неподготовленному читателю понять ее трудно. Я попытаюсь объяснить все попросту. Итак, как ты наверняка знаешь, служители церкви Ткача через сорок дней после рождения младенца проводят обряд, который называют… Э-э-э… Не помню, но что-то там про договор. Так вот, договор этот односторонний, если так можно выразиться. То есть младенцу вживляют небольшое устройство, которое в церковной среде именуется Печатью, кажется, Завета. Ну а мы и Посланники называем эту штуку «имплантатом». Среди жителей Анатеи есть два видов таких имплантатов: мастер-имплантат и клиент-имплантат, его еще называют «рабской печатью». По мне так слишком патетичное словечко, но суть, в целом, передает верно. Что тебе еще нужно знать помимо всего прочего, так это то, что все имплантаты связаны с единым центром…

– Это то, что вы называли «станцией»? – вмешался Стриж.

– Да, но пока не буду вдаваться в подробности – они излишни. Связь происходит в специальном Т-пространстве. Что это такое ты знаешь не понаслышке – то место, в котором ты видел паутину, подробнее пока тоже объяснять не буду, но скажу сразу – это не единственное пространство, в котором ты можешь оказываться. Их существует бесконечное множество. Так вот, мастер-имплантаты, они же Мастер-Печати, во-первых, не позволяют отслеживать тебя стандартными способами, во-вторых, позволяют беспрепятственно проникать в Т-пространство. Если там оказываются люди с клиент-имплантатами, включается что-то вроде охранной системы, которая обнаруживает незаконное вторжение и, в лучшем случае, выкидывает постороннего за пределы Т-пространства. Ну, например, если человек попал туда во сне. А в худшем… В худшем происходит то, что вы зовете Отсечением. К счастью, отсечь человека от сети удаленно нельзя, это делают так называемые латродекты.

– Да-да, я видел, как это происходит, – вмешался Стриж. – Но если эти Печати – это просто какие-то хитроумные механизмы, которые вживляют младенцам, то почему все, кого я видел после Отсечения, сходят с ума или умирают? По идее они же должны просто освободиться?

– Со временем Печать становится частью человека. Настолько же значимой, как сердце или мозг. Имплантат срастается с нервной и кровеносной системой, регистрирует состояние здоровья, информацию о местоположении человека и кое-какие другие данные, а затем отправляет их на станцию. Резкое отключение вызывает у организма сильнейший шок.

– То есть освободить людей невозможно?

– Есть один способ, но для нас он, к сожалению, утопичен.

– И какой же?

– Сама Паутина должна отпустить людей.

– Это как?

– Есть некая сущность, вы называете ее Ткачом или Всеотцом, или Восьминачальным. Некоторые зовут его Пауком. Мы – Арахнионом. Это тоже своего рода устройство. Оно может послать сигнал, деактивирующий имплантаты без вреда для их носителей.

– То есть он существует?

– А как же, – невесело усмехнулся Лиссо. – И не только он. В мире существует много всего, парень. Ты еще увидишь. Ну да ладно... Основы теперь ты знаешь – пора переходить к практике.

Глава 29

Дождь уныло барабанил по брезентовым крышам шатров. Он шел уже второй день подряд, отчего у великого князя Диплурида было отвратительное настроение. Переговоры с тараруанцами шли очень медленно, казалось, они уже по двадцатому разу обсуждали одно и то же, но никак не могли прийти к хоть сколько-нибудь значимому решению. Андаста бесстрастно молчал, а вместо него говорила эта противная истыканная серьгами баба в белилах. Кто бы мог подумать, что женщину могут допустить говорить вместо мужчины. Какой абсурд! А их требования? Они настаивали на том, чтобы отдать им почти половину княжества. Его княжества! И этот ничтожный Мисменид лебезил перед этими варварами, называл Андасту "благороднейшим" и урезонивал его, великого князя Диплурида! Ситуация складывалась неприглядная: на все призывы к Рубрию, Ласе Эоле он получал только один ответ – тяните время, договаривайтесь. И вот уже третьи сутки они переливали из пустого в порожнее. Нет, это не могло так продолжаться! Диплурид ударил кулаком по своей ладони. В этот момент в его шатер вкатился кардинал Мисменид, стащил с головы промокший капюшон и уселся на походном стуле. Вид у него был довольный.

– Доброе утро, Ваше Высочество, – пророкотал он своим низким голосом.

Диплурид был не в настроении любезничать.

– Что привело вас в столь ранний час, отче?

– Кажется, мы нащупали слабое звено в позиции тараруанцев, Ваше Высочество.

Диплурид заерзал и стал проявлять беспокойство.

– Ну, говорите же! Что вы тянете рыбу за плавник!

– Вы помните, о чем обмолвилась Анаме Атра во время вчерашних переговоров?

– Нет, напомните, пожалуйста, – Диплурид терял терпение.

– Она упомянула, что они готовы вести реальные переговоры с действующим правителем Анатеи, учитывая особые интересы Андасты.

Мисменид аж светился от восторга.

– И что? – тупо спросил Диплурид, не разделявший веселья Мисменида.

– Дело в том, Ваше Высочество, что обнаруживаются некие противоречия между командором Андастой и императором Тараруа Неоттиурой Менге.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, Ваше Высочество, что в высшем руководстве Тараруа наметился раскол, причем раскол этот крайне опасен для них и весьма полезен для нас. Есть основания полагать, что Андаста хочет произвести переворот, свергнуть императора Менге и занять его место.

– Но мы-то тут при чем? Он мог бы остаться там, на своем острове и свергать императоров хоть каждый день. Зачем потребовалось пересекать море, совершать опасную высадку и захватывать мои земли?

– Хороший вопрос, Ваше Высочество, но на него я пока не могу ответить.

– То есть это только ваши догадки?

– По большей части да.

– Тогда они яйца выеденного не стоят.

– Как пожелает считать Ваше Высочество. Однако я попросил бы вас на сегодняшних переговорах снова проявить сдержанность.

– Да сколько можно! – взорвался Диплурид, – Сдержанность-сдержанность!

Глава 30

Шел уже третий день пребывания в Портии, но Стриж все никак не мог совершить осознанное Погружение. Он ощущал себя в безопасности, ничто не угрожало его жизни, но и Погружение не удавалось.

По несколько часов в день он сидел в кресле, делал дыхательные упражнения, принимал вычурные и крайне неудобные позы, но ничего не происходило.

– Лиссо Манин, этот парень безнадежен, – упорно повторяла Мирма.

Презрение в ее голосе росло с каждой неудачной попыткой.

– Подожди, Мирма, – отвечал Лиссо, но энтузиазма в его голосе постепенно становилось все меньше.

Стриж пытался. Пытался изо всех сил вызвать знакомое ощущение тошноты и головокружения, но ничего не получалось. Он пытался вспомнить все, что знал из медицинских трактатов о трансе, сновидениях и других пограничных состояниях, объяснял все это Лиссо и Мирме, но те лишь отрицательно качали головами и отвечали, что Погружение никак не связано с тем, что он говорит.

– Стриж, давай снова повторим, что мы уже с тобой проговаривали… – снова потребовал Лиссо. – Что такое Погружение?

Стриж вздохнул и проговорил:

– Погружение есть перемещение из нашего пространства в любое другое. Для его осуществления необходимо воспроизвести на телесном и психическом уровне особые ощущения…

– Да нет же! – вскричал Лиссо. – Не так! Не надо мне цитировать книгу Глубины! Ты совершаешь одну и ту же ошибку. Нет перемещения из одного пространства в другое. Различные миры – это именно состояния, а не места, хотя символически они могут описываться как таковые.

– Но в книге же так написано! – не сдавался Стриж.

– Да плевать на книгу! Какой от нее толк, если ты все воспринимаешь буквально? То, как там все описано – это один из способов донести до читателя мысль. Мы с тобой это уже обсуждали. Иди, подумай об этом.

Стриж вышел из комнаты Лиссо и печально поплелся к остальным. Они сидели в гостиной и весело смеялись. На Стрижа никто не обратил внимания. Даже Истения игнорировала его с тех пор, как он начал заниматься под руководством Лиссо и Мирмы.

У него ничего не получалось. От него требовали чего-то, но он не понимал, чего именно. Его заставляли читать книгу, а потом ругали, что он ее цитирует. Это был полный провал. Стриж с тоской вспоминал вечер и ночь, которые он провел в компании Истении. Она не требовала от него ничего, не вела беседы. Вот так запросто ударила его по спине, и он сразу стал великим воином, мог вытворять что угодно, не чувствовал страха и усталости. Он смог совершить прыжок лосося! Дурацкое название... Он вспоминал, как она держала его за руку, как говорила с ним. Но стоило им явиться в Портию, как все поменялось – она изменилась, больше не разговаривала с ним как тогда ночью, не обращала на него внимания, а если обращала, то подшучивала. Он обижался, но это не помогало.

На Стрижа нахлынуло ощущение одиночества и отчаяния. Он отправился на улицу и остаток дня просидел на земле, остро ощущая свою никчемность.

На четвертый день Мирма заявила, что ее терпение лопнуло:

– Убирайся отсюда, книжный червь! Мне надоели твои отговорки и цитаты из учебников для отсталых варваров! Ты бесполезен!

– Но… – попытался возразить Стриж.

– Никаких «но»! Пошел. Вон. Отсюда. Ты ни на что не способен!

– Мирма, подожди… – повторил уже в который раз Лиссо, но совсем уж без надежды в голосе.

– Нет, Лиссо Манин! Мне надоело ждать. Я отказываюсь учить этого тупого бездаря. Он считает, что чтение пошло ему на пользу, а на самом деле сделало тупее. Да, он помнит все, что читал. Но какой от этого толк? Книжный шкаф тоже содержит много сведений, но мы не называем шкаф мудрецом, не просим его вылечить человека или построить дом. Твой Стриж, Лиссо Манин, попросту болван, треснутый кувшин. Мы тратим время, пытаясь заполнить его знаниями.

– Но вы ничего мне не объясняете! – взорвался Стриж, – Вы только талдычите на разные лады «ты почувствуешь», «ты поймешь», но я не знаю, что я должен чувствовать! Я не понимаю, что я должен понять!

– В том и дело, что ты пытаешься подойти к Погружению рационально! Я объясняла это тебе тысячу раз. Невозможно с помощью твоих идиотских знаний совершить Погружение. Нужно просто почувствовать и понять.

– Но почему? Все, что я делаю, я делаю осознанно!

– Да неужели, – язвительно произнесла Мирма, – А волосы у тебя на голове растут осознанно? Ну-ка, отрасти их! Каждый удар сердца ты обдумываешь?

– Нет, но этому же невозможно научиться!

– Ты будешь МНЕ объяснять, что возможно, а что – нет? Узри, имбецил!

Неожиданно волосы Мирмы стали быстро отрастать и вытянулись до ее колен, потом концы волос утончились и осыпались на пол так, что длина прически снова стала прежней. Стриж застыл с раскрытым ртом.

– Но как? – вскричал он.

Мирма не стала отвечать, лишь указала пальцем на дверь. Стриж стоял как вкопанный.

– Вон! – неожиданно завопила Мирма таким сильным голосом, что на столе задрожала посуда. – Пошел вон отсюда!

Лиссо с печальным лицом взял Стрижа за плечо и повел прочь. Он вывел парня на улицу, потом подумав немного, прикусил нижнюю губу, пошарил в кармане и извлек оттуда несколько листьев незнакомого растения, осмотрелся по сторонам, а затем сунул их Стрижу в ладонь.

– Это последний способ, – прошептал Лиссо, все так же оглядываясь по сторонам. – Если это не поможет, нам придется тебя прогнать, а возможно и...

У Стрижа похолодело в животе.

– Как это, прогнать? Что это за «а возможно и»?

– Мирма считает, что ты неспособен к осознанному Погружению. Солнце мне свидетель, я старался помочь! Я был на твоей стороне, но больше не смогу, это не в моей власти. Молись, парень, чтобы это средство подействовало. А теперь иди на лужайку за домом, тщательно прожуй листья и лети. Лети, птичка. Лети, что есть сил!

Стриж рванул изо всех сил, задыхаясь обежал здание, выскочил на лужайку и запихал листья в рот.

Дыша то носом, то ртом, глотая слюну пополам с горьким соком листьев, он старался не думать, что будет с ним, если его выгонят. Он представлял озлобленное лицо Белки, потерявшей ради него своего Быка, глумливые рожи разбойников, разочарованно вздыхающего Старика.

Солнце безжалостно палило его лицо своими лучами. Отчаяние постепенно сменилось безразличием. Он прислонился к разогретой стене дома, закрыл глаза. Но даже сквозь сомкнутые веки солнце продолжало сиять нестерпимо.

Ярко. Очень ярко.

Лучи били по глазам, по вискам. Голова содрогалась от вибраций, в ушах шумело, челюсти и виски стягивало словно сотней обручей.

Неожиданно рядом оказалась Истения, она выглядела необычно: на ней было зеленое платье, которого Стриж раньше не видел, в руках она держала плеть. Истения засмеялась и начала хлестать его по лицу и телу.

Стриж хотел закрыть лицо ладонью, но не мог поднять руку. Хотел пошевелить ногами, но те прочно приросли к земле. Он задергался, замычал, пытаясь позвать на помощь. Земля начала меняться, она становилась жидкой словно болотная трясина, затем словно вода, а затем и вовсе растаяла, а Стриж, содрогаясь онемевшим телом, летел в бесконечную черную пропасть. Его тело вращалось, в голове били тысячи молотов, ноги и руки скрутило судорогой. Он почувствовал, что умирает. Скорость падения постоянно росла, он мчался куда-то вниз, а может вверх, не разбирая направлений до тех пор, пока тело его не растянулось на тысячи тысяч шагов и не схлопнулось в невидимую точку. Это ощущение повторялось сотни раз, то последовательно, то одновременно. Он летел один удар сердца и миллионы лет. Вокруг него неслась тьма, наполненная мириадами светящихся звезд, растягивающихся в линии, переплетающиеся в замысловатые узоры, мчащиеся ему навстречу. Шум в ушах превратился в громкий вой, от которого чуть не лопались перепонки.

Внезапно все прекратилось. Зрение вернулось к нему, но ощущение было странным, будто смотрел не он, а кто-то другой. Будто глаза были услужливо предоставлены ему. Его чувства, как и зрение, будто бы тоже принадлежали кому-то другому, он даже мыслил по-другому. Обычный Стриж внутри него сжался от страха, но другой – тот знал, что происходит и не боялся ничего.

Стриж осмотрелся по сторонам. Он стоял на туманной равнине, бескрайней, раскинувшейся покуда хватало взора. Вдруг что-то мелькнуло где-то на периферии зрения, Стриж обернулся и увидел огромную птицу, пикировавшую на него с огромной скоростью.

Другой он знал, что это Госпожа Железная Птица.

Она схватила его огромными лапами, и они взмыли ввысь. Далеко внизу равнина сменилась морской гладью. Они летели над морем, железные когти разжались, и Стриж полетел вниз.

Перед тем, как он с громким всплеском погрузился в зеленоватую воду, сверху раздался голос: «Ты получишь от Хозяев воды дар. Ты станешь Ныряльщиком».

Барахтаясь, Стриж всплыл на поверхность и обнаружил, недалеко от себя остров, в центре которого высилась гора.

Голос проговорил: «Поторопись, Богоборец, болезнь позади тебя».

Стриж повернул голову и увидел, что вода позади него стала мутной. Он откуда-то знал, что эта мутная вода принесет ему погибель, и изо всех сил стал грести руками и ногами в сторону острова. Задыхаясь, он выскочил на каменистый пляж, резко обернулся – море пенилось, над ним поднимался удушливый пар. Кашляя и задыхаясь, Стриж бросился прочь от воды в сторону горы. Земля под ногами была покрыта редкой желтоватой травой, на пути его встречались обломки скал.

Через какое-то время он вышел на тропу, покрытую мелкой галькой. Тропа вела все выше и выше в гору, огибала острые скальные выступы и наконец вывела Стрижа на каменную террасу.

На террасе спиной к нему стояла длинноволосая обнаженная женщина.

– Подойди, сын, – высоким властным голосом проговорила она, не оборачиваясь.

Стриж понял, что она обращается к нему и покорился. Женщина обернулась и жестом указала на один из крупных валунов. Стриж сел.

– Я Иара, Хозяйка Вод, Богоборец, – проговорила женщина. – Ты наконец прибыл. Мы с Хозяином Преисподней ждали твоего появления.

Женщина подошла к Стрижу и внимательно осмотрела его со всех сторон.

– Ты слишком слаб, сын, – заявила она. – Тебе еще многое предстоит преодолеть, прежде чем ты станешь настоящим Ныряльщиком. Ты очень устанешь. А теперь подкрепись, тебе нужны силы.

Хозяйка вод подставила Стрижу обнаженную грудь. Тот припал к ней и стал жадно сосать молоко. Через некоторое время он почувствовал прилив сил и убрал голову от груди Хозяйки.

Рядом стоял крупный мужчина с длинной черной бородой и загорелым мускулистым телом. В руке он держал массивный узловатый деревянный посох. Так же, как и Иара, он был абсолютно наг.

– Здравствуй, сын, – сказал мужчина. – Я рад, что ты пришел. Ты, верно, ничего не помнишь?

Стриж отрицательно покачал головой.

– У тебя еще будет время. Я Хозяин Преисподней. Тебе предстоит долгая дорога, и я приготовил тебе двух проводников. Они помогут тебе отыскать путь.

Хозяин Преисподней махнул рукой. Стриж повернулся, ожидая увидеть людей, но из-за обломка скалы, в сторону которой указал Хозяин Преисподней, выползли два шерстяных комочка. Стриж удивленно моргнул, когда понял, что это горностай и мышь. Он не успел сказать ни слова, как животные вскарабкались и уселись на его плечах: горностай на правом плече, мышь – на левом. Стриж поднял голову, чтобы спросить у Хозяйки и Хозяина, как эти грызуны могут отвести его, если сидят на его плечах, но мужчины и женщины на каменной террасе уже не оказалось. Они исчезли.

– Что он стоит? Времени не так уж и много!

– Я не знаю. По-моему, он слегка туповат. Я не уверен, что он умеет разговаривать.

Стриж отчаянно крутанулся на пятках, пытаясь понять, кому принадлежат слова. Однако на площадке он был один.

– Эй, ты чего! Предупреждать надо! Мы же так свалимся. Еще затопчешь, дубина! Кто тебя тогда поведет?

Только теперь Стриж понял, кому принадлежал голос.

– Вы можете разговаривать?

– Мышь, смотри! Эта дубина все-таки умеет говорить.

– А я тебе сразу говорила, что умеет.

– Ничего ты не говорила!

– Говорила!

– А я говорю – нет!

– А я говорю – да!

Зверьки кинулись друг на друга, сцепились в мохнатый клубок и кубарем скатились со Стрижа на землю, барахтаясь и отчаянно пища.

– Ладно, ребята, хватит.

Стриж поднял взлохмаченных грызунов и посадил обратно на плечи.

– Скажите, куда мы идем?

– Как называется место, мы не знаем, – ответила мышь.

– Идти далеко, – добавил горностай. – А времени у нас немного.

– Почему немного? – спросил Стриж.

– Сие нам неизвестно, но я полагаю так: если мы задержимся, то твое тело умрет.

Как ни странно, известие о возможной смерти тела ничуть не напугало Стрижа. Что-то было интересно, что-то удивительно, но страха в этом мире он не испытывал совсем.

– Тогда меньше слов и больше дела. – проговорил Стриж, – Куда мне идти?

– Для начала нам нужно спуститься с горы. Ступай вперед, – отозвался горностай.

– Да, вперед, – утвердительно пискнула мышь.

Стриж с новыми попутчиками на плечах двинулся по еле заметной тропе, усыпанной мелкими камнями. По бокам среди валунов и обломков скал виднелась чахлая растительность: желтая трава, колючие кустарники. Небо было безоблачным, воздух был прохладным и свежим и все вокруг казалось вполне реальным, но Стриж заметил несколько странных моментов. Во-первых, на небе не было солнца. Свет лился равномерно со всего неба. Во-вторых, вокруг не было ни птиц, ни насекомых, ни животных, ни даже намека на людей или их присутствие. Стриж списал это на горную местность, но позже, когда они спустились на равнину, покрытую только пыльной иссохшей травой, абсолютная тишина стала казаться неестественной.

– Почему вокруг так пустынно? – Стриж решил поделиться этой мыслью.

– Мы в преисподней, – тут же ответил горностай, – здесь и должно быть пустынно. А ты чего ожидал: райский сад?

– Я умер? Неужели меня отравил Лиссо своими листьями?

– И да, и нет, – сказал горностай. – Ты должен умереть перед тем, как попадешь к Господину Молота. Но смерть эта не совсем обычная. Ты все узнаешь сам в свое время.

– Но в преисподней же должны быть другие люди. И неужели преисподняя такая?

– Это твоя личная преисподняя, – затараторила мышь ему в ухо, – она пока пуста, может позже мы кого-то или что-то встретим. Я не знаю. Может ты мало жил и не накопил долгов перед Хозяином. У других людей преисподние куда более населены. Там есть и люди, и звери, дома и даже целые города. Но каждая преисподняя своя, ведь ее цель – искупить личные долги. У некоторых людей они такие, что те и не понимают, что умерли.

– Бедняги думают, – мышь хихикнула, – что это просто мир поменялся, что они обеднели или заболели, началась война или финансовые кризисы, или эпидемия. Они пытаются снова накопить деньги, власть, влияние, найти лекарства, в общем сделать так, чтобы их жизнь стала прежней. Такой, какая была у них во время их земного существования. Они бережно хранят свое тело, одежду и разные предметы, но задача здесь совсем другая – искупление.

– И как долго это продолжается?

– У всех по-разному. Душа должна очиститься, стать легкой и мудрой, вспомнить свою цель. И говорят, что душа понимает, что очистилась, когда видит Солнце. Тогда она прекращает свое странствие и может покинуть индивидуальную преисподнюю, чтобы соединить свое сознание и наконец стать целым.

– В церковных книгах обычно говорится, что греховная душа попадает в огненный ад, где бесконечно горит в пламени.

Мышь и горностай весело засмеялись, и мышь продолжила:

– В огне закаляют только сильных. Попробуй бросить ветку или травинку в огонь – сгорят и вся недолга. Но брось туда металл, и он закалится, станет ковким. В чем смысл жечь, к примеру, стяжателя, который всю свою жизнь наживался на чужом труде? Он сгорит, как промасленная ветошь. Нет, Ныряльщик, преисподняя – это не печь. То, что для чужаков ад, для твоих соплеменников – награда. Стать огнем означает избавиться от всего затрудняющего путь: от плоти, от плотности, сковывающей душу, превращающей в камень и влекущей вниз, в бездну, в объятья Госпожи Вод.

– Но значит Госпожа Вод – враг? Но мне показалось, что она хотела помочь мне? Она даже назвала меня сыном.

– Нет, она не враг. В нашем мире нет врага. Госпожа Вод, Господин Преисподней и все другие, с кем ты увидишься в этом странствии не могут быть твоими врагами. У тебя сейчас есть лишь два врага, и с обоими ты встретишься не здесь.

– Кто они?

– Ты узнаешь. Потом. Сначала нужно завершить все дела здесь.

Стриж задумался, зверьки замолчали, а потом немного поерзали на его плечах, устраиваясь поудобнее, свернулись калачиком и заснули. Стриж же продолжал идти вперед по бескрайней пустоши. Он не чувствовал ни усталости, ни голода, ни жажды. Из-за того, что не было солнца и пейзаж не менялся, Стриж не мог понять, как долго он идет. Он попытался считать шаги, но скоро сбился со счета и бросил это дело.

Неожиданно он что-то увидел впереди. Какую-то темную точку на горизонте. Стриж прибавил скорости, от тряски на плечах зашевелились разбуженные мышь и горностай.

Стриж с шага перешел на бег. Мышь и горностай вцепились коготками в его плечо, но он даже не почувствовал этого. Пустошь вокруг стала постепенно менять цвет, трава позеленела и стала выше, стали появляться деревья, их становилось все больше. Огромные иглолисты, дубы, златоклены. Среди деревьев показалось знакомое строение. Стриж обомлел: он стоял возле своего родного дома.

Глава 31

Стриж в нерешительности стоял у дверей своего дома, пытаясь вспомнить, откуда он вернулся. Плечи его зудели, будто что-то кололо их. Он почесался, и зуд быстро прошел. Радость от того, что он наконец-то вернулся домой переполняла его. Он будто вернулся из далекого путешествия, но… Он же никуда не уезжал.

Стриж привычным движением распахнул входную дверь и зашел в дом. Из мастерской его приемного отца раздавался привычный звон наборных подвижных литер. Мастер Перьег склонился над верстаком и точными движениями раскладывал по матрице высыпанные из мешочка бронзовые литеры. Он поминутно сверялся с текстом рукописи, лежащей рядом на верстаке, и беззвучно шевелил губами, повторяя выкладываемые слова, чтобы избежать опечаток. Он был очень аккуратным человеком, да и цена ошибки была для них непростительно высока. Услышав звук шагов, мастер Перьег поднял голову и на лице его появилась приветливая улыбка, морщинки вокруг красных усталых глаз стали глубже. Мастер с видимым трудом распрямился, стряхнул несуществующие пылинки с фартука, защищавшего зеленый сюртук.

– Уже вернулся? Вот и славно. Давай, присоединяйся, чтобы мы могли быстрее закончить работу. Признаюсь, мне уже порядком надоела эта книга. Бери рукопись и читай мне вот… Вот отсюда. А я буду раскладывать. Да, отсюда. Когда устанешь, поменяемся.

Стриж взял рукопись и начал медленно читать, проверяя, чтобы мастер успевал найти нужную литеру и разместить на матрице. Они проработали так несколько часов, собирая матрицы, отправляя на печать страницу за страницей и развешивая готовые копии напечатанных листов, чтобы высохла краска. Когда на улице начало темнеть, и света от масляных ламп уже не хватало для пожилых глаз Перьега, они решили завершить работу и приготовить что-нибудь на ужин. В этот момент в дверь постучали.

– Мастер, вы ждете кого-то? – спросил Стриж.

– Нет, сынок. Может это кто-то из соседей?

– Уже поздно, они никогда не приходят в такое время.

– Возможно что-то случилось. Будь добр, открой дверь.

Стриж отправился ко входу и отпер дверь. За ней стоял худощавый человек с остроконечной бородкой, голова покрыта капюшоном.

– Доброй ночи, юноша, – вежливо поприветствовал его человек. – Здесь живет мастер-печатник Перьег?

– Да, он живет здесь, – ответил Стриж, – Но сейчас уже поздно, в это время мастер обычно не принимает.

– Прошу простить меня за поздний визит без предупреждения, но я прибыл по чрезвычайно важному делу. Вы могли бы пригласить меня в дом?

Стриж сделал приглашающий жест, и мужчина вошел.

– Мастер Перьег! – позвал Стриж, – К вам посетитель!

– Проводи его в кабинет, мальчик мой, – откликнулся мастер.

Стриж с гостем поднялись в кабинет, а через короткое время там появился и Перьег, который успел переодеться в строгий темно-синий сюртук.

– Добрый вечер, сударь. Мое имя Перьег. Чем могу быть полезен?

– Здравствуйте, мастер Перьег, – ответил гость. – меня зовут Лиссо.

Они пожали друг другу руки.

– Я слышал, что вы, мастер, один из лучших печатников в Анатее.

– Да что уж там, – буркнул польщенный Перьег. – Явное преувеличение.

– Нет-нет, не отрицайте очевидного, – с жаром перебил Лиссо. – К вам поступают заказы со всей страны и даже из Палпима. Это ли не признание вашего таланта? У меня есть одна книга, и я хотел бы попросить вас сделать несколько десятков копий. Этот заказ очень важен для меня, поэтому я не поскуплюсь с вознаграждением.

С этими словами Лиссо извлек из внутреннего кармана своего балахона увесистый кошель и продемонстрировал его содержимое.

У Стрижа перехватило дыхание. Золота было столько, что хватило бы, чтобы обновить все оборудование, оплатить его обучение в университете и безбедно прожить несколько лет. Перьег не проявил признаков возбуждения.

– А могу ли я взглянуть на оригинал, с которого требуется снять копии?

Гость вытащил на свет книгу в коричневом кожаном переплете. На обложке значилась тисненая золотая надпись "Книга глубины". Мастер быстрыми движениями перелистнул несколько страниц, лицо его побелело как мел, и он вернул книгу владельцу.

– Знаете, милейший, это просто подлость! Вы что, смерти нам желаете?

Стриж непонимающе воззрился на мастера. Он не видел Перьега в такой ярости.

– Убирайтесь отсюда! – мастер перешел на крик. – И чтобы я никогда не видел здесь ни вас, ни вашей книжонки!

Лицо гостя посуровело. Он молча спрятал книгу и быстрыми шагами направился к выходу.

– Но... Что? Я не понимаю! – воскликнул Стриж, глядя на Перьега.

– Забудь обо всем, что здесь произошло. – сурово проговорил мастер. – Немедленно. А сейчас спускайся вниз. Мне надо побыть одному.

Стриж не понимал, почему добрейший Перьег вдруг так разозлился. Он чувствовал обиду. Гость предложил им одним махом улучшить их жизнь, обеспечить его, Стрижа, будущее. Это просто нечестно. Каково бы ни было содержание книги – это просто бумага с чернильными знаками. Вся работа заняла бы не больше недели, но полученное золото сделало бы их богачами. Те жалкие гроши, которые они получали от государственных заказчиков, не позволяли им жить на полную катушку. Но сейчас все могло изменить, а этот старый упрямец решил проявить принципиальность. Стриж не на шутку рассердился на своего отчима. Он бросился вслед за ушедшим гостем. Если Перьег не готов изменить будущее, то он, Стриж, уж точно хочет и может это сделать. Через пару сотен шагов он догнал Лиссо и позвал его:

– Мастер Лиссо, мастер Лиссо. Подождите.

Тот остановился и обернулся.

– Да, юноша. Что случилось?

– Мастер Перьег передумал, – соврал Стриж, – Он послал меня, чтобы я взял у вас книгу и деньги.

– Это хорошо, – проговорил Лиссо, – мне показалось, что твой мастер не на шутку рассердился. Но я рад, что он передумал. Сколько времени потребуется на изготовление двух десятков копий?

– Полагаю, осьмицы хватит.

– Ну что ж, тогда я вернусь через восемь дней. И заплачу вам еще столько же, если копии будут достойного качества.

– За это можете не переживать, – обиделся Стриж.

– Тогда по рукам. Повторюсь, этот заказ очень важен для меня. Надеюсь, мастер Перьег понял, что это за книга.

Стриж и Лиссо пожали руки. Гость вручил юноше книгу, и тот помчался в сторону дома. После того, как они разошлись в разные стороны, из-за деревьев показался еще один человек в капюшоне, который направился в сторону города.

Вернувшись домой, Стриж незаметно пробрался в свою комнату и углубился в чтение.

От чтения его оторвал громкий стук в дверь. Шаркающие шаги Перьега означали, что мастер сам пошел открыть дверь. Было слышно, как он что-то говорит пришедшим. Затем голос его стал громче, в нем появились сначала требовательные, а потом и просительные нотки. Стриж потихоньку прокрался к двери и глянул в замочную скважину. Он оторопел – в прихожей разыгрывалась страшная картина. На пороге их дома стояли трое городских стражников. Один тыкал в лицо Перьегу какой-то бумагой, другие наставили на пожилого мужчину угрожающего вида алебарды.

– Вы не имеете права! – вскричал Перьег в ответ на какие-то слова стражника.

Мастер взмахнул рукой. Жест его явно означал отрицание, но стражники восприняли его как угрозу. Блестящие полоски металла вошли в живот бедного старика. Он скорчился и упал на пол.

Один из стражников швырнул горящий факел в комнату.

Стриж похолодел от ужаса. Как? Почему?

И тут в его сознание ворвался страшный ответ: мастера убили из-за того, что Стриж взял-таки книгу у давешнего гостя. Слезы брызнули из глаз, в горле защемило.

Что он наделал?!

От отчаяния в голове пульсировала лишь одна мысль: бежать! Бежать!

Он зачем-то схватил ту проклятую книгу, открыл окно и выбрался в темноту ночного леса. Только спустя сотню шагов он понял, что оставил в своей комнате кошель с деньгами Лиссо.

Нет! Все должно быть не так!

***

Стриж в нерешительности стоял у дверей своего дома, пытаясь вспомнить, откуда он вернулся. Плечи его зудели, будто что-то кололо их. Этот зуд слегка волновал его.

Радость от того, что он наконец-то вернулся домой переполняла юношу. Но в то же время душу наполняла какая-то тревога, будто он что-то должен сделать. Но что? Стриж привычным движением распахнул входную дверь и зашел в дом. Из мастерской его приемного отца раздавался привычный звон наборных подвижных литер. Мастер Перьег склонился над верстаком и точными движениями раскладывал по матрице высыпанные из мешочка бронзовые литеры. Он поминутно сверялся с текстом рукописи и беззвучно шевелил губами, повторяя выкладываемые слова, чтобы избежать опечаток. Услышав звук шагов, мастер Перьег поднял голову и на лице его появилась приветливая улыбка, морщинки вокруг красных усталых глаз стали глубже. Мастер с видимым трудом распрямился, стряхнул несуществующие пылинки с фартука, защищавшего зеленый сюртук.

– Уже вернулся? Вот и славно. Давай, присоединяйся, чтобы мы могли быстрее закончить работу. Признаюсь, мне уже порядком надоела эта книга. Бери рукопись и читай мне вот… Вот отсюда. А я буду раскладывать. Да, отсюда. Когда устанешь, поменяемся.

Стриж как будто уже слышал эти слова. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения. Плечи его снова что-то кольнуло. Он раздраженно почесал их.

Спустя несколько часов, когда на улице начало темнеть, и света от масляных ламп уже не хватало для пожилых глаз Перьега, они решили завершить работу и приготовить что-нибудь на ужин. В этот момент в дверь постучали.

Стриж почувствовал прилив страха.

– Мастер, вы ждете кого-то? – спросил он, удивляясь внезапному приступу.

– Нет, сынок. Может это кто-то из соседей?

– Уже поздно, они никогда не приходят в такое время.

– Возможно что-то случилось. Будь добр, открой дверь.

Стриж напряженно отправился ко входу и отпер дверь. За ней стоял худощавый человек с остроконечной бородкой.

– Доброй ночи, юноша, – вежливо поприветствовал его человек. – Здесь живет мастер-печатник Перьег?

– Да, – ответил Стриж, – Советую прийти завтра, в это время мастер уже не принимает.

– Прошу простить меня за поздний визит без предупреждения, – немного удивленно ответил гость, – но я прибыл по чрезвычайно важному делу. Вы могли бы пригласить меня в дом?

Стриж нехотя сделал приглашающий жест, и мужчина вошел.

Нет, не надо было его приглашать!

– Мастер Перьег! – позвал Стриж, – К вам гость!

– Проводи его в кабинет, мальчик мой, – откликнулся мастер.

Стриж с гостем поднялись в кабинет, а через короткое время там появился и Перьег.

– Добрый вечер, сударь. Мое имя Перьег. Чем могу быть полезен?

– Здравствуйте, мастер Перьег, – ответил гость. – меня зовут Лиссо.

Они пожали друг другу руки.

– Я слышал, что вы, мастер, один из лучших печатников в Анатее.

– Да что уж там, – буркнул польщенный Перьег. – Явное преувеличение.

– Нет-нет, не отрицайте очевидного, – с жаром перебил Лиссо. – К вам поступают заказы со всей страны и даже из Палпима. Это ли не признание вашего таланта? У меня есть одна книга, и я хотел бы попросить вас сделать несколько десятков копий. Этот заказ очень важен для меня, поэтому я не поскуплюсь с вознаграждением.

С этими словами Лиссо извлек из внутреннего кармана своего балахона увесистый кошель и продемонстрировал его содержимое.

У Стрижа оборвалось дыхание. Там было много денег. Хватило бы на оплату обучения и переобустройство мастерской.

Но… Что-то в этом было неправильно.

– А могу ли я взглянуть на оригинал, с которого требуется снять копии?

Гость вытащил на свет книгу. На обложке значилась тисненая золотая надпись "Книга глубины". Мастер быстрыми движениями перелистнул несколько страниц, лицо его побелело как мел, и он вернул книгу владельцу.

– Знаете, милейший, это просто подлость! Вы что, смерти нам желаете?

– Убирайтесь отсюда! – мастер перешел на крик. – И чтобы я никогда не видел здесь ни вас, ни вашей книжонки!

Лицо гостя посуровело. Он молча спрятал книгу и быстрыми шагами направился к выходу.

– Отец, но… – забормотал Стриж, глядя на Перьега.

– Забудь обо всем, что здесь произошло. – сурово проговорил мастер. – Немедленно. А сейчас спускайся вниз. Мне надо побыть одному.

Стриж отправился в свою комнату. Он понимал, что мастер знал что-то о книге. Что-то такое, от чего так сильно рассердился. Перьег был умным человеком, а значит следовало подчиниться его решению. Но что-то внутри, какая-то необъяснимая решимость заставила Стрижа вскочить и броситься вслед за ушедшим гостем. Если Перьег не готов изменить будущее, то он, Стриж, уж точно обязан попробовать это сделать. Через пару сотен шагов он догнал Лиссо и позвал его:

– Мастер Лиссо. Подождите.

Тот остановился и обернулся.

– Да, юноша?

– Мастер Перьег передумал, – соврал Стриж, – Он послал меня, чтобы я взял у вас книгу.

– Это хорошо, – проговорил Лиссо, – мне показалось, что твой мастер не на шутку рассердился. Но я рад, что он передумал. Сколько времени потребуется на изготовление двух десятков копий?

– Полагаю, осьмицы хватит.

– Ну что ж, тогда я вернусь через восемь дней. И заплачу вам еще столько же, если копии будут достойного качества.

Стриж кивнул.

– Тогда по рукам. Повторюсь, этот заказ очень важен для меня. Надеюсь, мастер Перьег понял, что это за книга.

Вернувшись домой, Стриж пробрался в свою комнату и углубился в чтение.

От чтения его оторвал громкий стук в дверь. Шаркающие шаги Перьега означали, что мастер сам пошел открыть дверь. Было слышно, как он что-то говорит пришедшим. Затем голос его стал громче, в нем появились сначала требовательные, а потом и просительные нотки. Стриж потихоньку прокрался к двери и глянул в замочную скважину. Он оторопел – в прихожей разыгрывалась страшная картина. На пороге их дома стояли трое городских стражников. Один тыкал в лицо Перьегу какой-то бумагой, другие наставили на пожилого мужчину угрожающего вида алебарды.

– Вы не имеете права! – закричал Перьег в ответ на какие-то слова стражника.

Мастер взмахнул рукой. Жест его явно означал отрицание, но стражники восприняли его как угрозу. Блестящие полоски металла вошли в живот бедного старика. Он скорчился и упал на пол.

Один из стражников швырнул горящий факел в комнату.

Стриж похолодел от ужаса.

Как? Почему?

И тут в его сознание ворвался страшный ответ: мастера убили из-за того, что Стриж взял-таки книгу у давешнего гостя. Слезы брызнули из глаз, в горле защемило.

Что он наделал?!

***

Стриж стоял у дверей своего дома, пытаясь вспомнить, откуда он вернулся. Плечи его болели, их будто кололи сотни мелких игл. Иглы… Как мелкие коготки. Будто на плечах его сидели какие-то мелкие зверьки.

Стриж распахнул входную дверь и зашел в дом. Из мастерской его приемного отца раздавался привычный звон наборных подвижных литер. Мастер Перьег склонился над верстаком и точными движениями раскладывал по матрице высыпанные из мешочка бронзовые литеры. Он поминутно сверялся с текстом рукописи и беззвучно шевелил губами, повторяя выкладываемые слова, чтобы избежать опечаток. Мастер Перьег поднял голову и на лице его появилась приветливая улыбка. Мастер с трудом распрямился, стряхнул несуществующие пылинки с фартука, защищавшего зеленый сюртук.

– Уже вернулся? Вот и славно. Давай, присоединяйся, чтобы мы могли быстрее закончить работу. Признаюсь, мне уже порядком надоела эта книга. Бери рукопись и читай мне вот… Вот отсюда. А я буду раскладывать. Да, отсюда. Когда устанешь, поменяемся.

Все это уже происходило с ним. Но когда? Такого не может быть. Или может?

Стриж знал, что будет дальше. Он вспоминал будущее, неслучившиеся события, которые, однако, произошли. Он вдруг осознал, что происходит. Круг за кругом он проходил одни и те же события: гость, принесший книгу; Перьег, изгоняющий гостя; Стриж, берущий «Книгу Глубины»; стражники, убивающие мастера.

И вдруг со всей ясностью Стриж осознал, что с ним происходит. Он должен был сделать этот выбор. Это был единственно верный шаг, который привел его к той точке, где он находился сейчас. Его персональная преисподняя была своего рода лечебницей, где он был обязан избавиться от боли, от мук самокопания. Он должен был принять свой выбор в ту ночь, ведь этот выбор был единственно верным на его пути.

Все вокруг подернулось рябью, поплыло. Стриж стоял посреди пустоши.

– А я говорила, что он справится! – торжествующе пищала мышь на его плече.

– Ничего ты не говорила! – верещал в ответ горностай.

– Нет говорила!

– Не говорила!

Зверьки сцепились в пищащий клубок и скатились на пыльную землю.

Стриж не обращал на них внимания. Он стоял и улыбался.

Глава 32

Солнечные лучи, проходя через разноцветную мозаику, отражались в позолоченных кубках, тарелках и кувшинах и раскрашивали все вокруг яркими пятнами красных, зеленых и синих цветов. Огромное помещение покоев Малкара, правителя Палпима, было пронизано светом. На расшитых золотом подушках перед низким столиком возлежал сам Малкар. Это был невысокий человек с испещренным морщинами лицом и вечно прищуренными глазами, черной бородкой клинышком, в зеленом халате, отделанном золотом и драгоценными камнями. Он время от времени протягивал усеянную перстнями длань к золотому блюду, наполненному фруктами, брал оттуда кусочек и с видимым удовольствием отправлял себе в рот. Затем отпивал из серебряного кубка. Вся его расслабленная поза излучала уверенность в себе. Рядом стоял слуга в белом жилете и желтых шароварах, покачивая опахалом над своим господином. Перед правителем Палпима стоял принц Фаид, также как и Малкар одетый в отделанный золотом и камнями халат. Но в отличие от отца он не был так доволен, сверлил его взглядом, но Малкар лишь с прищуром глядел на своего сына и чуть заметно улыбался. Он выждал еще несколько ударов сердца и заговорил:

– Мы давно ждали этого момента, сын. Уже более двух веков Анатея диктует нам свои условия, бесстыдно живет за наш счет, пуская на ветер все те ценные дары, которые мы ежегодно отгружаем этим лентяям. Твой народ трудится в поте лица, добывая металлы, камни, выращивая фрукты и овощи, а эти ничтожные негодяи в ответ лишь кормят нас байками о защите и безопасности. Но ты видишь, что они нам бессовестно лгали. Как я уже говорил тебе: мои люди в Асагене и других городах выяснили, что анатейцы не только не смогли отразить нападение на свои территории со стороны тараруанцев, но и вообще оказались в конечном счете без армии. Они были не в состоянии даже защитить своего правителя и допустили наглое и безнаказанное убийство. Верно говорится у одного из философов: «Будет ли тень прямой, если ствол кривой?».

– Но отец! Ты предлагаешь ударить в спину соседу, который оказался в трудной ситуации. Не лучше ли, наоборот, помочь им? Мактан всегда относился ко мне как к брату.

– Как к брату? – усмехнулся Малкар, приподнимаясь на подушках. – «Если тебе приходится угождать своему брату, то он тебе не брат». Так говорят. А еще: «Живите дружно, как братья, а в делах поступайте, как чужие». Ты забыл, кто ты? Ты сын Палпима. Твой долг – делать все, чтобы твоя страна процветала, была сильнее, богаче и могла указывать соседям, как жить и что делать. Твой долг выше любых отношений с людьми.

– Даже с тобой?

– Даже со мной. Если ты убьешь меня, и это поможет сделать Палпим сильнее, то я даже на том свете буду гордиться тобой и благословлять каждый твой шаг. Фаид, ты мой единственный сын – ты должен стать великим. Пусть даже век твой будет недолог, он обязан быть таким, чтобы имя твое восхвалялось поэтами. «Лучше прожить один день соколом, чем год – курицей». Так говорят. Ты хочешь жить курицей?

– Нет.

– То-то же. Ты говорил, что Мактан тебе как брат.

– Да, отец. Он хорошо относится ко мне.

– Вспомни, почему ты вынужден был жить в Асагене вместо того, чтобы набираться мудрости и силы в Меринге. Ты был пленником. Хорошо, что тебе хватило ума выбраться оттуда и вернуться в отчий дом. "Сын тюремщика не может быть другом". Так говорят. И уж тем более братом. Я, как и ты, двадцать пять лет своей жизни провел в плену у Тимоноя Теридиида, а затем у юного Гельвидия. И мне тоже казалось, что Анатея – сильный и братский народ, а Гельвидий – друг и брат. Только знакомство с нашим придворным поэтом и бардом Мигидом и его не по годам мудрыми речами, стихами и песнями, наполненными прекрасными смыслами, помогли мне увидеть свои ошибки и понять речи моего отца, проникнуться духом палпимийского народа, отринуть рабскую идеологию, навязываемую уже пятому поколению нашей семьи.

– Но Мигид предал тебя и бежал! – удивленно воскликнул Фаид.

– Это правда, он бежал, хотя должен был принять смерть или доказать свою невиновность. Но это не уменьшает все его заслуги перед нашей семьей, что бы там ни говорили злопыхатели. Но разговор сейчас не о нем. Мы говорим о тебе и будущем нашей страны. Переступи через личные привязанности и эмоции. «Лучший повелитель тот, кто умеет повелевать собой». Так говорят. Остуди голову и подумай – сейчас мы стоим перед великой возможностью, которой нас одарил Всевышний. «Умный поймет, если подмигнуть, а дурак – если толкнуть». Так говорят.

Фаид тяжело вздохнул.

– Мне надо подумать, – наконец проговорил он. – Как говорится «за поспешностью следует раскаяние».

– У нас нет других вариантов, – помолчав, сказал Малкар, – Решение я уже принял. Вопрос в том, кто возглавит войско и стяжает славу освободителя Палпима и родоначальника золотого века нашей истории. Это можешь быть ты или генерал Спарасс. Решать тебе.

– О чем же мы тогда говорим, если ты и так уже все решил за меня? К чему были все слова?

– Слова важны, сын. Возможно важнее всего. Иногда слова важнее поступков, ведь когда мы говорим, мы уже предвосхищаем действия.

– Можно говорить одно, а делать совсем другое. Тебе ли не знать?

– Ты называешь меня лжецом? – вспылил Малкар, но тут же сделал над собой усилие и успокоился. – Пророк Кашфи учит нас терпеть и не гневаться. Я не осуждаю тебя. Но тебе не следует быть самодовольным и считать, что ты все знаешь и что нет никого, кто знал бы больше тебя и был бы более сведущ. "Только один Бэ-Элли знает все на свете". Так говорят. Бэ-Элли делает для нас, его почитателей, много полезных вещей. Однако мы не должны задумываться, а зачем Он делает это для нас, ведь нам неизвестна суть вещей. Мы можем счесть это чем-то вредным, но в своей сути эти вещи оказываются полезными.

– К чему ты говоришь это, отец?

– А к тому, сын, что отец для тебя – все равно что Бог, отец лучше знает, что для тебя полезно, а что вредно. Жизнь в Асагене размягчила твою душу, иссушило сердце, покрыло жиром печень, помутило взор. Ты забыл все, чему тебя учили в детстве. Ты рассуждаешь анатейскими понятиями, но к чему это тебя приведет?

Фаид молчал.

– Кто-то говорит, мол, «придет время», а оно не приходит, а уходит. Я уже стар и, не ровен час, могу покинуть этот мир. – голос Малкара стал тихим и усталым. – И вся эта страна станет твоей. Все это будет твоим. Куда ты их поведешь? Люди в городах и деревнях, простые люди – что станет с ними? Они ждут, что сын Малкара будет править мудро и справедливо. Они верят, что Фаид будет вести Палпим к лучшей жизни. А ты смотришь в рот этим анатейским варварам, которые не знают, что такое честь, что такое традиции. Да, когда-то они были сильны. Они победили нас в прошлом, отобрали наши исконные земли – Вабарру – в качестве контрибуции, потребовали отдавать всех старших сыновей царского рода в заложники и держать их в плену до момента смерти действующего властителя. Но сейчас все изменилось, слава Бэ-Элли. Они слабы как старые жирные боровы. И мы не имеем права не воспользоваться моментом! Мы обязаны во имя наших великих предков, во имя нашего истинного Бога вернуть то, что принадлежит нам по праву, то, что было дано нам Богом и предками. Нам чужого не нужно. Мы всего лишь хотим вернуть Вабарру. Город Бакала должен стать палпимийским.

***

Солнце ярко освещало площадь перед дворцом Малкара в самом центре Меринги, отражаясь тысячами бликов от сияющих доспехов и оружия воинов, выстроившихся в парадном обмундировании. Зеленые и голубые стяги с двумя лунами – Моной и Менсисом. Генералы Спарасс, Стенох, Хуттон и облаченный в сотканную из золотых нитей тунику Фаид торжественно выстроились перед дворцом, где на балконе в величавой позе возвышался Малкар. Позади него стояла Махура, мать Фаида, и Маймуна, дочь визиря, которую прочили ему в невесты. Обе с красными от слез глазами старались изобразить на лицах приветливые улыбки.

– Воины! – загремел с балкона голос Малкара. – Сегодня с дозволения Господа нашего Бэ-Элли вы отправитесь в поход против поработителей, хитростью подчинивших нас себе. Но мы помним, кто мы. Мы – отважные сыны своей отчизны. С именем Господа и пророка Его Кашфи, да будет имя его славиться во веки, добудем себе победу на поле брани или ляжем костьми, защищая Палпим от наглых иноземцев, лисьей хитростью захвативших наши исконные земли и поработившие наш гордый народ. Вперед, сыны Палпима!

Войска взревели и вскинули к небу сверкающие ятаганы в едином порыве возбуждения перед освободительным походом.

Глава 33

Стриж привык к тому, что местность была однообразной, но резко менялась, стоило им прибыть в какую-то важную точку маршрута. Поэтому он не удивился, когда пейзаж в очередной раз мгновенно преобразился. Стриж с грызунами очутились на берегу девяти морей.

Он точно знал это, хотя и не мог сказать, откуда.

Перед ним возвышалось исполинское древо, которое вздымалось до самого неба. От дерева исходил низкий звук на пределе восприятия.

– Будь внимателен, Ныряльщик, – пискнул горностай. – Услышь слово.

Стриж сосредоточил внимание на звуке и понял, что это был не гул, а голос.

«Я есть Древо, дающее жизнь всем людям. Хозяин говорит, что ты получишь два меча из моих ветвей». – изрек голос.

Под ноги Стрижу свалилась небольшая тонкая ветка с развилкой. Стриж осторожно поднял ее, разделил надвое и спрятал за пазухой.

Ландшафт вновь стремительно поменялся, и юноша очутился в пустынной местности и вдали на большом расстоянии заметил гору.

– Это последняя точка нашего путешествия, – проговорила мышь. – Дальше мы с тобой пойти не сможем.

– Вы уходите? – забеспокоился Стриж.

– Уходим, – ответил горностай. – Но мы еще встретимся.

С этими словами зверьки спрыгнули с плеч Стрижа и умчались в неизвестном направлении.

Стриж отправился в сторону горы.

При приближении к точке назначения Стриж осознал, что гора огромна. Таких высоких гор он никогда не видел и точно знал, что в его мире таких не существует. Он поднимался все выше и выше по отвесным склонам, пока не увидел огромный вход в пещеру. Где-то в глубине мерцал огонь и раздавался громкий металлический лязг. Когда лязг стал настолько громким, что был уже за гранью слуха, Стриж увидел обнаженного великана.

Увидев Стрижа, великан отложил в сторону чудовищных размеров молот и стал раздувать огонь в громадном очаге. На очаге стояли три громадных котла, в которых могло поместиться несколько зданий.

Обнаженный великан-кузнец схватил Стрижа большими клещами и бросил на наковальню, затем схватил молот и принялся за работу. Бугры мышц вздымались на огромных руках кузнеца. Он ковал, не раздумывая, не останавливаясь ни на секунду. Молот гремел, ударяя по голове и телу Стрижа и испуская фонтаны оранжевых искр. На бородатом лице было выражение сосредоточенности, глаза полыхали в такт ударам молота. Гулким голосом он повторял одни и те же слова:

«Мы возвратимся вновь к забытым алтарям,

Сопутствует нам солнечная слава».

Стриж немыслимым зрением видел со стороны и кузнеца, и себя, лежавшего на наковальне, то скрывавшегося под снопом искр, то снова видимого, безучастно глядящего в огонь и произносящего:

"Вот плоть моя.

И пусть на ней напишет молот

Врагу проклятий страшные скрижали".

Закончив работу, кузнец прогремел своим чудовищным голосом:

– Ты смотрел все это время чужими глазами, но пришло время смотреть своими собственными. Ты слышал все это время чужими ушами, но пришло время слушать своими собственными. А теперь тебе пора. Моя работа завершена. Ступай во славу Солнца.

В мгновение ока Стриж очутился на вершине горы, где повстречал Хозяйку вод и Хозяина Преисподней. Они оба были там. Хозяин Преисподней тронул руку Стрижа своим посохом и улыбнулся; Хозяйка вод окинула юношу оценивающим взором, а затем кивнула.

Пространство вокруг Стрижа завертелось, он потерял равновесие и упал. Мир кружился, тело Стрижа дергалось в безумной пляске, оно летело в бесконечной пустоте, в ушах стоял невыносимый гул. Наконец все прекратилось, шум превратился в лязг оружия и крики людей.

Юноша открыл глаза – он лежал в небольшой комнате с занавешенными окнами. Рядом, тревожно вслушиваясь в шум снаружи, сидели Белка и Ежевика. Заметив, что он открыл глаза, они переглянулись.

– Что… Что происходит? – челюсти Стрижа двигались с трудом.

– Тс-с-с! – шикнула на него Белка.

– На нас напали, – прошептала Ежевика.

– Кто?

– Там солдаты, несколько латродектов. Положение ужасное. – ответила Белка.

– Но как они нашли нас? – всполошился Стриж, – Я думал, что Портия – безопасное место.

– Все так думали. Возможно, есть кто-то, кто нас выдал.

– Думаете, кто-то из наших? – спросил Стриж.

– Каких-таких наших? – саркастично заметила Белка.

– Ну, бандитов, то есть… Или среди портийцев оказался предатель?

– Сейчас не время проводить расследование, – отрезала Белка, – Нас всех сейчас перережут или Отсекут. И то, и другое означает смерть.

Стриж вскочил и подбежал к окну. На улице шел бой.

В комнату заскочила Истения.

– Вот ты где! – воскликнула она. – Не время прохлаждаться. Бегом на улицу. Теперь ты все знаешь, и пора применить свои знания на практике.

Они выбежали на улицу. Стрижа начала бить крупная дрожь. Голова закружилась, все вокруг вновь подернулось рябью.

– Стоять! – закричала Истения и ударила Стрижа по лицу. – Не вздумай нырять сейчас!

Она неистово била Стрижа кулаками в грудь, по животу и лицу. Головокружение у него прошло, но то, что он почувствовал, было еще хуже.

Внутри у него все задрожало, тело стало сотрясаться от спазмов, кожа покрылась буграми, словно жилы извивались под кожей и хотели вырваться из тела наружу. Кости и суставы с хрустом стали сдвигаться, а мышцы вздулись буфами, натягивая кожу с выступающими пульсирующими венами, колени выгнулись назад, сухожилия икр обернулись вокруг костей и словно завязались в узлы. Стриж вытянулся вверх, его рост достиг восьми локтей. Одежда с громким треском лопнула, сапоги развалились, обнажая огромные лапы с острыми как ножи когтями.

– Нет! Отставить! Не то! – завопила Истения, еще неистовее колотя чудовище. – А ну остановись, трус проклятый! Кухуля, тьма тебя задери!

Но перемены продолжались. Лицо Стрижа начало ужасающим образом искривляться: правый глаз погрузился в глазницу, зато левый выкатился наружу, сверкая диким огнем. Мышцы лица стали стягиваться к затылку, так что рот принял вид широкой пасти с хищной гримасой. Волосы Стрижа встали дыбом, становясь острыми иглами, вокруг головы появилось сияние, а над макушкой поднимался столб багрового дыма.

Стоящие вокруг в ужасе отшатнулись. Битва остановилась, и все завороженно следили за трансформациями тела Стрижа. Воцарилась тишина, нарушаемая странными клокочущими звуками, исходящими со стороны монстра, в которого обратился Стриж.

– Что за черт? Что происходит? Как такое возможно? – испуганно бормотал Санкус, пытаясь отвести остолбеневшего Мактана подальше от чудовища.

– А-а-а, черт... – разочарованно протянула Истения.

Первыми пришли в себя латродекты. Послышались приказы: "Изловить исчадие ада! Живьем брать демона!"

Оторопелые солдаты вне себя от ужаса начали осторожно подбираться к чудовищному Стрижу, стараясь подойти к нему сзади. Монстр шумно втянул воздух расставил лапы, из них словно ударили молнии, отчего несколько воинов повалились на землю, хватаясь за голову.

Когда вспышка разрядов погасла, окружающие увидели, что чудище держит в руках две тонкие древесные веточки. Страх сменился недоумением.

Истения весело рассмеялась.

Воодушевленные хлипким оружием противника, солдаты бросились в атаку. В то же мгновение веточки превратились в светящиеся клинки чудовищных размеров. Не успев осознать происходящего, солдаты в миг были разрублены на куски. На сухую землю повалились тела, кровь бурыми ручейками потекла по пыли. Монстр поднял вверх свою уродливую морду и издал громкий протяжный вой. Оставшиеся в живых противники бросились прочь. Монстр, рыча, ринулся вслед за ними.

Пришла очередь воодушевиться защитникам Портии. Они побежали вслед улепетывающим солдатам. Несколько человек поравнялись с дымящимся и рычащим монстром и начали что-то приветственно кричать ему, размахивая руками.

– Нет, идиоты! – завопила Истения, заметившая это. Но было уже поздно: не останавливаясь одним движением чудовищный Стриж на бегу раскромсал приветствующих его ничего не подозревающих защитников Портии.

– Что он... Оно... Творит? Почему оно убивает своих? – вскричал бегущий позади Мактан.

– Ему сейчас неважно кого убивать. Он в состоянии кухули, одержимого. Для него сейчас все живое – цель. Его надо остановить! – ответила бегущая рядом Истения.

– Но как? – спросил Лиссо Манин, также оказавшийся рядом.

– Вода. Нужно много воды. Отправь несколько человек, пусть наполнят минимум три котла.

– Вода? – изумился Лиссо.

– Да, именно вода.

– Но...

– Никаких "но". Если мы не наберем нужное количество воды, он натворит здесь такого... И отводите воинов, пока мы не разберемся со Стрижом. Воспользуйтесь ситуацией и нанесите как можно больший урон паучьим солдатам.

Лиссо подчинился и рванул в сторону одного из командиров. Спустя несколько минут указания разошлись между защитниками Портии, и они бросились исполнять приказы. Вскоре портийцы попрятались по домам и закоулкам.

Нападающие перегруппировались и старались не попадать в зону видимости кухули. Они перешли к атакам из-за угла, пускали стрелы из укрытий, бросали камни. Все эти ухищрения постепенно стали давать результат, хотя нападающие по-прежнему несли серьезные потери. Все тело монстра было утыкано стрелами, от камней на чудовищной морде появилось несколько вмятин и кровоподтеков. Постепенно движения чудища становились медленнее, он двигался дергано.

– Они убьют его, – пробормотал Санкус, из укрытия наблюдавший вместе с остальными за тем, как монстр лишался сил.

– Кухулю не так-то просто убить, – ответила Истения.

– А что такое "кухуля"? – поинтересовался Мактан.

– Это такое состояние, – небрежно ответила Истения.

– То есть этот парень – своего рода оборотень?

– Ну, можно и так сказать. Он просто еще не умеет пользоваться своими способностями, допустил ошибку. Вместо того, чтобы направить силу, он направил страх.

– Но его можно убить?

Истения в ответ лишь сильнее сжала челюсти.

Наконец к ним прибежал ординарец Лиссо, который сообщил, что портийцы нашли три огромных чана и наполнили их водой. Истения кивнула и вместе с ординарцем вынырнула из убежища. Спустя какое-то время она появилась на улице рядом с кухулей и громкими криками стала привлекать его внимание. Монстр, тяжело дыша, повернулся в ее сторону. Его заметно качало, огромный левый глаз был налит кровью как у быка.

– Эй, придурок! – закричала Истения. – Тупой кусок мяса, а ну-ка догони меня!

Кухуля завыл, из пасти закапала пузырящаяся и исходящая паром слюна.

– Ну ты и дебил слюнявый! – со смехом воскликнула Истения, подскочила поближе и ухитрилась запустить камнем прямо монстру в пасть.

Чудовище взревело от ярости и бросилась на девушку. Та ловко отскочила и побежала прочь. Монстр – за ней.

Они пронеслись по широкой улице, Истения нырнула в переулок.

– Первый пошел! – закричала она.

В то же мгновение на кухулю хлынула вода из огромного котла, располагавшегося на крыше дома. Вода сбила чудище с ног, повалил пар, будто воду вылили на раскаленные камни.

– Второй!

Следующий котел выплеснули с крыши. Пар заволок весь переулок, люди на крыше отшатнулись от нестерпимого жара, пышущего им в лицо.

– Третий! Третий! Давайте третий!

Кухуля шевелился в огромной парящей луже. Он уже поднимался на колени, поставил одну ногу, раскатисто зарычал, воздев уродливую морду вверх. В выпученном левом глазу читалось желание убивать, однако его сияющие мечи куда-то пропали. От поднимающегося горячего пара у людей на крыше раскраснелись лица, третий котел нагрелся так, что за ручки было невозможно схватиться.

– Третий, олухи! Лейте или вам крышка!

Несколько человек быстро сняли куртки, обмотали ими руки и с размаху опрокинули котел на вставшего кухулю. Тот взревел, вновь повалился, рев постепенно перешел в тихий стон, а потом и в крики. Мышцы и кости стали возвращаться на свои места, вызывая невыносимую боль. Тело Стрижа корчилось, выгибалось, сотрясалось от спазмов.

***

Исчезновение кухули вызвало новую волну стычек между нападающими и защитниками Портии. Анатейские солдаты вновь были построены в боевом порядке и возобновили нападение, однако понесенные потери сказались на морально-волевых качествах воинов. Они предпочитали не нападать, а обороняться, опасаясь появления новых сюрпризов. Даже приказы и прямые угрозы со стороны офицеров и латродектов не оказывали никакого воздействия.

Наконец осознав бесперспективность дальнейших попыток сломить оборону Портии, латродекты и офицеры построили остатки отряда в некое подобие строя и перешли к отступлению.

***

Очнувшись, Стриж вновь увидел Белку и Ежевику. Женщины периодически смачивали тряпицу на его лбу. Рядом суетился Солнышко. В его поведении было что-то странное. Хотя Солнышко и в обычное время был человеком весьма нервным, сейчас он периодически впадал в возбужденное состояние, трясся и молол какую-то чепуху. Стриж предположил, что так повлияла битва на улицах Портии.

В комнату время от времени приносили раненых портийцев, и Белка с Ежевикой переключались на них. И в тот момент, когда они занялись очередным раненым, у Солнышка случился особо сильный приступ ажитации.

Он задрожал всем телом, издал визгливый вопль и вдруг набросился на Стрижа с ножом в руке.

Несмотря на то, что все тело Стрижа ныло, он почувствовал что-то. Нет, в этот раз это было не головокружение, не паника или что-то подобное. Он ощутил прилив сил и возбуждение. Одним точным движением руки, парень перехватил нож у Солнышка, вывернул ему запястья и уронил нападающего на пол.

Солнышко бился в исступлении, брызгал слюной и матерился.

Рядом уже стояли опешившие Белка и Ежевика.

– Что произошло? – озадаченно спросила Белка. – Зачем ты его держишь на полу?

– Он напал на меня с ножом.

– Напал? С ножом?

– Да.

– Солнышко?

– Да.

– Но зачем?

– Это мы сейчас выясним.

Стриж отбросил в сторону нож, поднял брыкающегося Солнышка и пару раз с силой встряхнул.

Солнышко перестал дергаться и устало повис. Глаза его помутнели, из уголков рта текла слюна.

– Зачем ты напал на меня?

– Я… – голос Солнышка звучал тускло и отрешенно. – Мне приказали. Я не хотел…

– Кто?

– Я… Я не знаю. Голоса в голове.

По телу Солнышка пробежала дрожь, затем он дернулся, закашлялся и умер.

Стриж потрясенно положил тело на пол и отошел в сторону. Белка и Ежевика безмолвно стояли рядом.

– Выходит, он был сумасшедший? – наконец проговорила Ежевика.

– Нет, – ответил Стриж. – Думаю, что приказы ему отдавали через его Печать Завета.

Ежевика и Белка ахнули.

– Значит и нами так могут управлять? – наконец выдавила Белка.

– Вероятно. – жестко ответил Стриж. – Но скорее всего объект должен быть достаточно слабым. Я имею в виду не только физическую слабость. Вы, возможно, будете в силах сопротивляться влиянию.

– А ты?

– У меня другая ситуация.

Ничего не поясняя, юноша вышел из комнаты.

После его ухода в помещение вошли Барон, Мактан, Санкус и Болван.

– Вы не ранены? – спросила Ежевика.

– Нет, дорогуша, – весело ответил Барон.

– А с тобой все хорошо? – неожиданно прогудел Болван, подступая к Ежевике и беря ее за руку.

Ежевика в очередной раз опешила.

– Да… – она сжала его огромные ладони. – Спасибо. Все хорошо. Хотя, пока вас тут не было, случилась одна неприятность.

Она рассказала о происшествии с Солнышком.

– Так и знал, что с этим юнцом что-то не в порядке, – тут же заявил Барон.

– Мне он тоже не особенно нравился, – пробурчал Санкус.

– Знаете что, господа, – хмуро произнес Мактан, – пора нам двигать отсюда.

Глава 34

На третий день путешественники вновь ночевали под открытым небом. Расположившись вокруг костра, они разминали гудевшие от долгой дороги ноги и вели разговоры, разбившись на небольшие группы.

– Я правдоруб, – продолжил разговор принц, отвечая на какие-то слова Барона. – Я всегда говорю правду, даже если она неприятна другим. Я так привык.

Барон немного помедлил, задумчиво потеребил обвисшие седые усы и ответил:

– К сожалению, сейчас стремление говорить правду очень часто путают с отсутствием манер. А воспитанность называют лицемерием. Заметьте, молодой человек, я не сказал вам, что вы хам. Я не оскорблял вас, не стал обвинять. Я лишь сформулировал проблему, подразумевая, что вы, как умный человек, поймете, насколько это применимо лично к вам. Современные правдорубы, помимо всего прочего, чаще всего ставят в вину своим оппонентам недостатки, прекрасно известные вышеупомянутым оппонентам. К примеру, они прямо указывают полному человеку на его полноту, прыщавому – на прыщи и так далее. Можно подумать, что толстяк не знает о своей субституции, а прыщавый ни разу в жизни не смотрелся в зеркало. Тоньше надо быть, господа, умнее.

Принц презрительно сощурил глаза, но не нашелся, что ответить Барону. Он вытянулся как струна, расправил плечи и решительно направился прочь.

Проходя мимо Барона, он повернул к нему голову и прошептал сквозь зубы:

– Не смей называть меня дураком, простолюдин.

– Что вы, Ваше Высочество, как можно-с, – тихо и насмешливо проговорил Барон, растягивая лицо в шутовской ухмылке.

Мактан вздрогнул, побледнел, отвернулся и ни слова не говоря ушел прочь.

***

Около полудня вся компания оживилась. Впереди показалось строение, потемневшее от времени, дождей и солнца. Горделивая вывеска над входом гласила "Лудший хавчик и пойло". Мактан и Санкус с нескрываемым отвращением взглянули на надпись, а вот разбойникам она показалась невероятно привлекательной, что указывало на то, что владелец заведения точно угадал предпочтения своей бесхитростной целевой аудитории. Подавляющим большинством голосов было решено остановиться в трактире, чтобы отдохнуть, поесть и переночевать.

Внутри заведение выглядело не лучше, чем снаружи, а пахло еще хуже. Несмотря на ранний час, за грубыми столами, отполированными рукавами гостей, сидело несколько человек, деловито опустошая глиняные кружки. Некоторые из них обратили взоры на вошедших, но тут же вернулись к своей выпивке.

Трактирщик, лысый, широкоплечий и довольно угрюмый мужчина, протиравший за стойкой замызганной тряпицей кружки и тарелки, хмуро глянул на вооруженных путников и заявил:

– Никаких, ентих-самых, мечей и прочих, само-собой, ножичков в моем заведении! Оружие, енто-самое, сдать немедленно.

Разбойники переглянулись, но повиновались. Они скинули оружие в ларь возле стойки, немедленно почувствовав себя чуть ли не голыми. Однако жажда и голод взяли верх.

Трактирщик немного смягчился:

– Чёй вам угодно-сь, мил-с дины?

Вперед выступил Барон.

– Милейший, нам бы всласть отведать того, что так красноречиво анонсировано на фасаде сей уютной обители.

– Чего-сь? – оторопело спросил трактирщик.

За плечом Барона Ежевика захихикала. Трактирщик гневно воззрился на нее, и она умолкла.

– Жратвы и пива, милейший, вот что я имею в виду. И побольше, мои люди голодны. И ежели у вас имеются спальные места, то и отдохнуть мы были бы рады.

– Отдохнуть? Ну так присаживайтесь, енто-самое, на лавки да отдыхайте себе наздоровьице-с. А похавать мы ща, енто-самое, организуем.

– Эй, Ромашка, – крикнул трактирщик миловидной девушке, следившей за разговором, – тащи мил-с динам обед, да потарапливайся!

– Говоря, что мы желали бы отдохнуть, я подразумевал остаться на ночь, – продолжил Барон.

Трактирщик оценивающе посмотрел на трех женщин и пятерых мужчин.

– У нас тут не енто-самое... Не бурделя такая-растакая, – буркнул он и продолжил с отсутствующим видом протирать посуду.

– Да как вы смеете? – с наигранным возмущением вскричал Барон.

Ежевика, Истения и Белка нахмурились, их взгляд мог прожечь дыру даже в каменной стене. Трактирщик смутился, лицо его сделалось пунцовым.

– Да-да, извинений просим-с... А деньги у вас, енто-самое, имеются? – трактирщик старательно избегал взглядов Ежевики, Истении и Белки.

– Есть, милейший. В средствах не ограничены.

– А проблем, енто-самое, от вас не будет? Вон и железяки с собой приперли. У нас тут, енто-самое, заведение, сами понимаете, а не енто-самое...

– Да будет вам известно, мы труппа бродячих артистов.

– Какие еще, енто-самое, трупы? – трактирщик принялся испуганно изучать гостей.

Барон скрипнул зубами, затем сделал над собой усилие и пояснил:

– Мы артисты. Лично я – бард, музыкант.

Барон указал на висящую на плече лютню, а затем принялся перечислять, указывая на своих спутников.

– Это вот наш силач, это акробаты и жонглеры, дамы исполняют экзотические танцы. А в дополнение к оплате мы готовы показать в вашем достойном заведении бесплатное представление, что безусловно привлечет дополнительных посетителей и значительно повысит вашу прибыль.

Трактирщик с сомнением осмотрел "труппу", а новоявленные артисты беспокойно переглянулись, их тревожила перспектива выступления. Истения и Белка хитро подмигнули друг другу, потом Ежевике и синхронно качнули бедрами, что вполне походило на экзотические танцы. Ежевика в панике попробовала повторить движение, но лишь толкнула бедром стоящего рядом Санкуса, который отлетел на пару шагов и чуть не опрокинул стол.

– А чем жвонглируете, мил-с дины? – спросил трактирщик у хмурого Стрижа.

– Что?

– Ну вот ваш, енто-самое, дирехтур глаголит, мол вы там ахренбатируете и жвонглируете? Ахренбатировать у нас, с позволения сказать-с, негде. А вот на ловкие ручонки народ бы, енто-самое, полюбопытствовал бы. Право слово. А по вам мил-с дин, не скажешь, что вы, енто-самое, ахренбат. Вот я, само-собой, решил, что вы, енто-самое...

– Горящими факелами жонглирую и мертвыми младенцами, – злорадно произнес Стриж.

– Не, енто нам не надоть. – испуганно произнес трактирщик. – Енто нам без нужды, а то спалите еще нам тут все, понимаешь. Да и дитятей… Сами понимаете… ентих-самых… мертвых… нам тут не надоть...

– Давайте так, – вмешался Барон, злобно зыркая на Стрижа, – ограничимся музыкой. На ваше счастье, я знаю множество любимых простыми людьми песен.

Трактирщик с облегчением выдохнул:

– Ну тады лады, присаживайтесь, мил-с дины. Ща вам принесут, енто-самое, и кушаний само собой, и (скока вас тама?) пяток кумшинов нашего хвирменного. С вас десять медяков за похавать и ишо десять, стало быть, за постой.

Расплатившись заранее, "милстивы дины" чинно удалились и расселись, выбрав стол неподалеку от ларя с их оружием. Спустя недолгое время к их столу подобно стайке сорок порхнуло несколько молоденьких девиц в белых передниках. Глуповато хихикая, они выставили три огромные миски, источающие запах чего-то тушеного, пять пузатых кувшинов с "хвирменным" пойлом и восемь кружек. "Хвирменное" после немедленной дегустации оказалось кислым хлебным пивом, крепким и не лучшей фильтрации.

– Санкус, напомни мне, чтобы я вернулся сюда, чтобы выкупить этот трактир, – шепнул в ухо своему слуге принц, сплевывая хлебные крошки.

– Зачем, Вашесть? – так же шепотом искренне удивился Санкус.

– Чтобы на законном основании сжечь его дотла... Такие, с позволения сказать, трактиры оскорбляют самую идею пищи и напитков. Как вы можете это есть? Сдается мне, что это, бр-р-р-р, жаркое еще вчера гавкало и виляло хвостом.

– Главное, чтобы не оказалось, что вчера оно представлялось бродячим артистом, – пожал плечами Санкус.

Он и сам был не в восторге от пищи, но голод делал свое дело, и от запаха у него текли слюнки.

– Народу нравится, – добавил слуга. – Это главное.

В подтверждение его слов путники с жадностью набросились на еду, прерывая трапезу огромными глотками пива. Спустя какое-то время они сбавили темп и принялись сыто икать.

***

Вечером зал "Лудшего хавчика и пойла" был битком забит людьми, жаждавших вволю попеть и послушать музыку. Трактирщик довольно потирал руки и поминутно выкрикивал помощникам приказы выкатить еще одну бочку «Хвирменного».

В центре зала было организовано некое подобие сцены, где на стуле восседал Барон, оценивающим взглядом осматривающий публику. Наконец он громко прокашлялся, и наступила тишина.

Барон для проформы сделал вид, что крутит колки лютни, хотя было понятно, что инструмент прекрасно настроен. Бард взял несколько аккордов, а потом начал играть одну за другой веселые залихватские мелодии. Публика поддержала музыканта восторженным гомоном, а потом принялась подпевать и ринулась откалывать коленца и кружить по залу в немыслимых народных па.

Ежевика знала большинство песен, исполняемых Бароном, но слова в этой части провинции Спин Тарус сильно отличались от тех, которые знала она.

Когда за окнами окончательно стемнело, а публика окончательно выбилась из сил, Барон перешел к балладам. После очередной грустной песни о разлуке или чем-то подобном, бард сделал небольшую паузу, немного подумал, крутя свой длинный ус, а потом провозгласил:

– Сейчас я исполню одну песню, которая вам точно незнакома.

Он начал играть печальную мелодию, а затем запел:

– Таи-и-инственны-ы-ый скита-а-алец…

– Засунул в жопу палец! – выкрикнул кто-то с задних рядов.

Барон резко выпрямился, бросил полный ненависти взгляд и стал убирать лютню в футляр.

Публика взмолилась, чтобы он продолжал. В задних рядах послышалась какая-то возня, а потом громкий голос Истении, говорящей: «Пойдем-пойдем».

Вскоре она вернулась, таща за руку какого-то детину с разбитым носом.

– Мил-с дин музыкант, прощения просим, – пробубнил детина, косясь на Истению.

Барон сменил гнев на милость и продолжил песню. Она была невероятно красива, хотя как позже выяснилось, почти никто из присутствующих не мог вспомнить слова. А те, кто все же мог что-то припомнить, не могли сойтись во мнении, что это были за слова.

Когда Барон закончил играть и петь, к нему вновь подошла Истения и благодарно поцеловала в морщинистую щеку.

– Я думала, что никто уже в этом мире не помнит эту песню. Спасибо.

***

Постепенно посетители стали расходиться по домам, и наконец в зале остались только путники и прислуга, наводившая порядок в трактире.

Болван весь этот вечер провел рядом с Ежевикой. Он не танцевал, не подпевал, хотя вел себя не столь отрешенно как раньше. После «Таинственного скитальца» он вдруг повернулся к Ежевике и произнес:

– Ты и вправду хочешь узнать, кто я?

– Да, – прошептала Ежевика.

– Мое настоящее имя Тид. Я родом из Рета, из знатного рода ар-Ренов. В юности я вел неподобающий образ жизни – пьянство, разврат. Мы считали себя «золотой молодежью» и полагали, что законы написаны для простолюдинов. Мы с моими дружками устраивали всякие непотребства, о которых я не хочу рассказывать. Потому что стыдно. А потом во время одного из наших гуляний я совершил один поступок, после которого меня изгнали. Поэтому я стал Болваном.

– Нет, Тид, – серьезно проговорила Ежевика, глядя гиганту в глаза. – Ты был Болваном там, у себя в Рете, а теперь ты не Болван, ты Тид ар-Рен. Я рада знакомству с тобой.

Глава 35

Весть о вероломстве Фаида догнала отряд Мактана на пятый день пути от Портии, у переправы через речку Смородинку.

Ее принес бродячий торговец солью, которого разбойники по старой привычке остановили на дороге. Торговец, увидев перед собой десяток вооруженных людей, сразу выложил все, что знал, лишь бы его отпустили: и про то, что палпимийское войско выступило из Меринги, и про то, что ведет его сам молодой принц Фаид, и про то, что идут они, по слухам, «отбивать назад Вабарру, что отобрали у палпимийцев в старину», и про то, что Анатея без армии оказалась в заведомо проигрышном положении.

Торговец говорил, а Мактан слушал, и лицо у него делалось все более серым, будто кто-то медленно стирал с него краски.

Когда дрожащего торговца отпустили, Мактан отошел к самой воде и долго стоял там один. Санкус хотел было пойти за ним, но Барон придержал слугу за рукав:

– Не надо. Пусть постоит.

– Ему плохо. Я должен помочь.

– Ему плохо, – согласился Барон. – Вот пусть и побудет с этим наедине. Есть такие вещи, дружок, которые человек должен переварить сам. Если ты сейчас подойдешь и начнешь утешать, ты просто заставишь его делать вид, что ему легче. А ему не станет легче. Дай ему право не притворяться хотя бы четверть часа.

– А ведь если задуматься: в чем главная причина всех бед человечества? – продолжил Барон, немного помолчав.

– Ну и в чем же? – спросил Санкус, сделав вид, что не услышал или не понял слова Барона о притворстве.

– Все беды человечества, – наставительно произнес Барон, тыча в воздух крючковатым указательным пальцем с неровно обкусанным желтым ногтем, – от того, что люди не на своих местах и занимаются совсем не тем, что им полагается.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда шуты становятся королями, а короли шутами; когда крестьяне, барды и торговцы лезут в политику, а политики учат сеять хлеб, пишут памфлеты и занимаются торговлей – все идет прахом. Королю не пристало кривляться, крестьянин пусть пашет и доит коров, а певец пусть оставит при себе свои политические воззрения.

– Это почему поэт, крестьянин или солдат не имеют права высказывать свою позицию?

– Да пусть высказывают своим знакомым или козе на лугу, но шатать королевскую власть, лезть на трибуну на городской площади и нести оттуда околесицу, мол, я лучше знаю, как управлять страной… Ни к чему хорошему это не приведет. Понравится ли барду, если его песни будет критиковать башмачник, не написавший ни единой строчки, и по ушам которого в детстве оттоптался кабан?

– Очевидно нет.

– А почему, скажи-ка мне?

– Потому что он ничего в песнях не смыслит, у него нет ни слуха, ни таланта.

– Вот! – торжествующе вскричал Барон, – Так и во всем остальном! Занимайся своим делом.

– А ты на своем месте, дорогой друг? – саркастично спросил Санкус. – Или это другое?

Барон вздохнул, провел рукой по измочаленному сюртуку, лицо его на мгновение стало печальным, усы безвольно повисли.

– Нет, не другое. То самое. Я здесь не на своем месте.

Мактан вернулся к костру, когда уже стемнело. Он был спокоен – тем опустошенным спокойствием, какая приходит на смену первому потрясению.

– Надоело скрывать. Да вы и так уже все, наверное, знаете. Я никакой не Таниэль. Я сбежавший от обвинений в отцеубийстве Мактан Рахний Теридиид.

Все промолчали. Тайна принца давно уже перестала быть тайной.

– Фаид, принц Палпимийский, идет на нас войной, – продолжил Мактан. – После смерти отца оказалось, что страна осталась без армии, а мой друг, почти брат, ведет на нее чужеземное войско.

И снова никто ничего не ответил. Ежевика тихо подала принцу миску с похлебкой. Мактан взял, но есть не стал.

– Я возвращаюсь в Асагену, – сказал он.

– Мак, – начал было Санкус, – в Асагене тебя ждут как…

– Как отцеубийцу. – Мактан невесело усмехнулся. – Знаю. Меня там либо схватят у ворот, либо убьют по дороге к воротам. Но если я не вернусь, страна останется без правителя между двумя войсками – тараруанским с закатной стороны и палпимийским – с восходной. И тогда не останется ни страны, ни меня, никого. Я имею в виду моих людей. Так что выбор простой. Либо меня казнят в Асагене, либо нас всех поработят, а кого-то и убью. Я предпочитаю первое: по крайней мере, так честнее.

Барон, сидевший напротив, поковырял веточкой в костре.

– А знаете, ваша светлость, – сказал он лениво, – я, пожалуй, поеду с вами.

Мактан удивленно поднял голову.

– Господин Барон, это не ваша война.

– Разумеется, не моя. – Барон бросил веточку в огонь. – У меня вообще нет войн, я мирный человек. Но, видите ли, какое дело. Я всю жизнь бегал от разных неприятностей и, признаться, изрядно в этом преуспел. И вот на старости лет мне вдруг стало любопытно: а каково это – не убежать? Так сказать, для полноты жизненного опыта. Считайте это капризом стареющего чудака.

– Я тоже пойду, – сказала Белка.

Она сказала это буднично, без всякой торжественности.

– Мне все равно некуда идти. – продолжила она. – Бордель мой, по всей видимости, сожгли, Бычка моего держат где-то в неволе. Если я приеду в столицу с новым королем, у меня хоть будет шанс его вытащить.

Ежевика молчала дольше всех. Потом проговорила тихо, но твердо:

– И я. Я из дому уходила за приключениями. Вот они, приключения. Глупо было бы теперь повернуть назад на самом интересном месте.

– Иду, – прогудел Болван, не отрывая взгляда от костра.

Мактан обвел их всех взглядом – беглый принц, потерявший армию, страну и друга, окруженный горсткой разбойников, содержательницей борделя, странным молчаливым парнишкой-оборотнем, беглой крестьянкой и старым бардом-проходимцем. Ну и конечно верный Санкус был с ним. И почему-то именно от этой нелепой компании у него впервые за много дней потеплело на сердце.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда едем вместе. Только уговор: если у ворот Асагены начнутся неприятности – бегите сразу. Не геройствуйте. Я не хочу, чтобы из-за меня…

– Да-да-да, – перебил Барон. – Разбежимся, непременно разбежимся. Мы в этом мастера. Правда, Вика?

– Первейшие, – согласилась Ежевика.

Стриж, сидевший в стороне, ничего не сказал. Он с самой Портии был молчалив – то, что случилось с ним там, когда он стал чудовищем и чуть не поубивал всех, до сих пор давило на него. Истения ушла куда-то своей дорогой еще до переправы, сказав только: «Встретимся, когда понадоблюсь», – и без нее Стрижу было пусто. Он смотрел в костер и думал о том, что новый король едет навстречу своей смерти так же обреченно, как он сам когда-то шел по темной подворотне Асагены. Разница была только в том, что у короля хотя бы была причина.

* * *

Они въехали в Асагену через девять дней, ясным холодным утром, ожидая стражи, копий, оков – чего угодно. Но ничего подобного не было.

У Восходных ворот их встретил конный разъезд городской стражи в коричневой форме. Начальник разъезда, немолодой усатый десятник, увидев Мактана, на мгновение замер – а потом соскочил с коня и опустился на одно колено прямо в дорожную грязь.

– Ваше высочество! Слава Всеотцу, вы живы! Мы уж думали…

Мактан натянул поводья. Он был готов ко всему, кроме этого.

– Встань, – проговорил он растерянно. – Ты… ты не собираешься меня арестовывать?

Десятник поднял на него изумленное лицо.

– Арестовывать? Вас, ваше высочество? Да за что же?

– За убийство моего отца, – прямо сказал Мактан. – Ведь так говорят по всему городу.

Десятник смущенно крякнул, поднимаясь на ноги и отряхивая колено.

– Дык это… Говорили, ваше высочество, чего уж там. Мало ли что по первости болтали. А потом-то разобрались. Теперь по всему городу говорят другое: что вас, значит, оговорили злодеи, а вы, значит, скрывались, чтобы собрать верных людей и вернуться. Вон и войско, говорят, ведете.

Десятник с уважением оглядел разношерстную компанию разбойников, задержался взглядом на могучем Болване, на Белке, на худосочном Стриже, и в глазах его мелькнуло легкое сомнение, но он его мужественно подавил.

– Вон и дружина при вас. – с фальшивым воодушевлением продолжил начальник разъезда. – Верные люди, сразу видать.

Барон за спиной Мактана издал слабый булькающий звук – кажется, он подавил смешок.

– Слухи меняются быстрее погоды, – тихо проговорил он. – Вчера отцеубийца, сегодня спаситель отечества. И заметьте, ваше высочество, вы для этого ровным счетом ничего не сделали. Просто вернулись живым. Запомните этот урок, он вам еще пригодится.

Мактан не ответил. Он смотрел на коленопреклоненного десятника, на распахивающиеся ворота, на город за ними – и чувствовал не облегчение, а какую-то нарастающую тошноту, природу которой пока не понимал.

Он въехал в Асагену не как затравленный беглец. Он въехал в нее как герой. И это казалось хуже всего того, что он мог себе вообразить.

Дальше все завертелось с пугающей быстротой.

Не успели они добраться до дворца, как навстречу уже спешили министры, придворные, священники. Первым, тяжело переваливаясь, подкатил Геланор, Первый министр, – тот самый, что вечно исполнял роль секретаря и никогда ничего не решал. Он схватил руку Мактана обеими своими потными ладонями и затряс ее, приговаривая:

– Ваше высочество! Какое счастье! Какое неслыханное счастье! Мы молились, все мы молились денно и нощно о вашем возвращении! Я лично, я лично говорил всем – принц вернется, принц не оставит нас, у принца благородное сердце! Благородное сердце и железная воля. Да, так и говорил.

Мактан отлично помнил, что на последнем Совете, где он присутствовал, Геланор смотрел на него как на пустое место и поддакивал каждому слову покойного батюшки. Но он ничего не сказал.

За Геланором подтянулись остальные. И вот тут началось то, от чего Мактану захотелось развернуть коня и ускакать обратно к болотам, к опасности, к грязи большой дороги и отвратной пище трактиров.

Его начали хвалить.

Сначала осторожно, потом все смелее, потом взахлеб. Придворные вспоминали его несуществующие подвиги. Кто-то уже точно знал, что принц в одиночку прорубился сквозь два десятка предателей на дороге в Спин Тарус (Мактан похолодел: об этой стычке не должен был знать никто, и уж точно не в таком виде – там их было семеро, и половина погибла). Кто-то рассказывал соседу, что принц тайно объехал все княжества и заключил секретные союзы против врага. Кто-то уверял, что принц лично разведал позиции тараруанцев под Дифией. Кто-то совсем уж вдохновенно говорил, что молодой государь ходил переодетым в стан варваров и вернулся с их военными планами за пазухой.

Мактан слушал это и не мог выговорить ни слова. Каждая похвала была ложью. Каждая ложь произносилась с сияющим, преданным, любящим лицом. И чем нелепее была ложь, тем горячее ее произносили и тем радостнее подхватывали вокруг.

Он поймал взгляд Барона. Старый бард стоял чуть в стороне, привалившись к колонне, и наблюдал за представлением с выражением опытного театрала, которому показывают знакомую, тысячу раз виденную пьесу. Барон еле заметно приподнял бровь, будто говоря: «Ну что, ваше высочество? Как вам первый акт?»

* * *

Коронацию назначили через три дня – небывало быстро. Обычно к возведению государя на трон Ткача готовились неделями, но время было военное, страна без правителя, два войска на подходе, – и Церковь в лице Ласы Эолы проявила несвойственную ей расторопность.

Эола явился к Мактану на второй день, лично. Верховный Епископ был все так же похож на громадного жирного паука в черной сутане с фальшь-рукавами, все так же опирался на резной посох, и волочащаяся из его заплечного мешка тонкая веревка все так же тянулась за ним по полу, как паучья нить. Он был отменно любезен.

– Ваше высочество, – проговорил он своим низким рокочущим голосом. – Позвольте мне первым принести вам поздравления от лица всей Восьминачальной Церкви. Мы всегда – повторяю, всегда! – верили в вашу невиновность.

Мактан смотрел на него и думал: «Именно ты, старый паук, совсем недавно приказал объявить меня отцеубийцей. Санкус слышал твой разговор с Хамеллой. Именно ты хотел моей смерти, чтобы посадить на трон младенца и править от его имени».

Вслух он сказал:

– Благодарю, ваше преосвященство. Я ценю поддержку Церкви.

– Церковь и корона – две руки одного тела, – благостно кивнул Эола. – В трудные времена они особенно нуждаются друг в друге. Я убежден, ваше высочество, что наше сотрудничество будет долгим и плодотворным.

«Он даже не боится, – понял Мактан. – Он знает, что я все знаю. И знает, что я ничего не могу сделать. Пока не могу. Пока у меня нет ни армии, ни союзников, а у него – латродекты, гесперы и вся сеть приходов. Он предлагает мне мир не потому, что раскаялся, а потому, что так выгоднее. И самое унизительное – что мне придется этот мир принять».

– Я тоже на это надеюсь, – сказал Мактан.

Эола улыбнулся – почти отечески – и удалился, волоча за собой паучью нить.

Утро коронации выдалось безоблачным и холодным. Солнце било в высокие витражные окна тронного зала и рассыпалось по мозаичному паркету цветными пятнами.

Зал был полон. Великие князья – те, что успели прибыть, – стояли у самого трона: Гипохил Изельский, Янула Улоборский, еще двое. Министры, высшее духовенство, знать, послы. Трон Ткача – высокое черное кресло с резной спинкой в виде расходящихся во все стороны нитей – возвышался на помосте под балдахином. По обе стороны от помоста застыли стражники в отполированных до блеска кирасах.

Мактан стоял перед троном и слушал, как Ласа Эола нараспев читает над ним слова из «Тенет вечной жизни» – о власти, данной роду Теридиидов Великим Ткачом, о долге пастыря беречь стадо, о нитях, связующих правителя со всяким его подданным. Верховный Епископ возложил на голову Мактана узкую золотую корону, изящную, с восемью маленькими лучами. И в тот миг, когда корона коснулась его волос, весь зал разразился ликованием.

– Слава государю Мактану! Слава! Многие лета!

Мактан обвел зал глазами. Он искал в этих сотнях лиц хотя бы одно искреннее. Пусть одно лицо, которое славило бы его за то, что он есть, а не за то, что о нем выдумали. Он не находил.

И тогда он начал смотреть на своих спутников. Ежевика стояла в задних рядах, у самой колонны, куда ее кое-как пропустили как «спутницу дружины государя».

Всю свою жизнь – все тридцать пять лет в Больших Ручьях, за подойником, среди навоза и пьяных ярмарок, – она мечтала об этом. О дворце. О тронном зале с золотом и мрамором. О короле в короне. О знатных дамах в платьях, каких не бывает в деревне. О церемонии, торжественной и прекрасной, как в тех книгах, которые она читала ночами при свете лучины, и которые грозился сжечь ее отец.

И вот она здесь. Она в тронном зале королевского дворца в Асагене, в самом сердце Анатеи, на коронации государя, которого знает лично, с которым делила костер и похлебку. Сбылось все, до последней мелочи.

Отчего же Ежевике было так тоскливо?

Она смотрела на золото, на мрамор, на платья – и видела не красоту, а безвкусие, кричащую фальшивую аляповатость. Она смотрела на знатных дам с безупречными прическами и видела, как они цепко, по-змеиному оглядывают друг друга, оценивая, кто как одет и кто ближе к трону. Она слушала восторженные крики «Слава государю!» – и слышала в них не любовь, а расчет: каждый кричал громче соседа, чтобы его усердие заметили. Эти же люди еще две недели назад называли Мактана отцеубийцей и радовались бы его казни.

В книгах все было не так. В книгах дворец был волшебным местом, где живут благородные сердца. А здесь благородства было меньше, чем на большой дороге у разбойников. Разбойники хотя бы не притворялись. Игла хотел ее зарезать, но в открытую. Пердун смердел, но делился последним куском и защищал своих товарищей до последней капли крови. А здесь все улыбались, кланялись, восхищались, и Ежевика кожей чувствовала, что каждый второй с наслаждением воткнул бы соседу нож под лопатку, если б это принесло выгоду.

«Так вот оно какое, – думала она. – Вот к чему я так рвалась. Вот она, эта сказка».

Ей вдруг мучительно, до слез, захотелось домой. К корове Пятнушке. К ворчливому отцу, к усталой матери. К простому, понятному, честному, пусть оно будет безыскусным и отдает навозом.

Она поймала себя на этой мысли, и сама удивилась. Год назад она бы себя не узнала. Что-то в ней изменилось за это время. Она искала приключений – и нашла. Она хотела в сказку – и попала. И оказалось, что сказка не там, где золото и короны. Сказка была на грязной поляне у костра, где разбойники травили байки, а Стриж готовил отвар из одуванчиков. Вот это была ее жизнь. А это все – чужое, холодное, ненастоящее.

Ежевика тихонько, бочком, стала пробираться к выходу. Ей стало нечем дышать в этом раззолоченном зале. Даже ее собственное новое модное платье, сшитое для нее лучшим придворным портным, было ей противно.

А в нескольких шагах от нее, ближе к трону, среди младшей знати и приближенных дружины, стоял Барон – и цвел.

Это было заметно физически. Весь путь по большой дороге Барон был человеком лет пятидесяти: сутулым, потрепанным, с ленивой хитрецой в глазах, в засаленном подобии старого сюртука. А здесь, в тронном зале, с ним что-то произошло. Он выпрямился. Плечи развернулись. Подбородок приподнялся. Новый костюм сидел на нем как влитой. Все – от осанки до выражения лица – выдавало в нем дворянина. Он стоял среди знати так, будто стоял тут всю жизнь. Он знал, куда девать руки. Он знал, когда и как наклонить голову, а когда держать ее прямо. Он знал, кому улыбнуться, а на кого посмотреть с холодком. Он знал этот танец – каждое па, каждый поклон, каждую невидимую иерархическую нить, протянутую между людьми в этом зале.

Барон обменялся любезным кивком с каким-то вельможей. Обронил учтивое слово знатной даме, и та зарделась от удовольствия. Незаметно, одним движением бровей, поставил на место молодого выскочку, который попытался было оттеснить его от прохода. Все это он делал легко, естественно, с той врожденной уверенностью, которой невозможно научиться – с ней можно только родиться и вырасти.

Не только у Барона было хорошее настроение. По возвращении в Асагену Белка с удивлением и радостью обнаружила, что Бык, пропавший во время их побега из столицы, преспокойненько сидел в камере Дома Стыда – так именовалась асагенская тюрьма. По приказу Мактана Бык был немедленно освобожден и включен в «дружину».

Белка наблюдала за Бароном искоса – и в глазах ее росло понимание. Она и раньше подозревала, что веселый разбойник – не тот, за кого себя выдает. Но одно дело подозревать, а другое – видеть это воочию. Так двигаться в тронном зале, среди князей и придворных, мог только человек, для которого этот зал не диковина, а забытая, но родная стихия. Человек, который когда-то давно жил в таких залах. Который вырос в них.

«Кто же ты такой, Барон?» – подумала Белка.

Барон почувствовал ее взгляд, обернулся и подмигнул – весело, беззаботно, совсем по-разбойничьи. И на мгновение снова стал прежним Бароном с большой дороги. Но Белку было не обмануть.

А сам Барон – в эту самую минуту, кивая вельможам и роняя любезности, – чувствовал странную, щемящую радость и одновременно тоску. Он снова был как дома. Впервые за двадцать восемь лет он оказался в мире, где все понимал, где все умел, где был на своем месте. И этот мир снова принимал его, как река принимает дождь. Барону было хорошо. Он был счастлив так, как бывает счастлив актер, вернувшийся на сцену после долгого забвения.

Когда церемония завершилась, а толпа хлынула к выходам, обмениваясь поздравлениями и сплетнями, Стриж – стоявший все это время в самом дальнем углу и не понимавший толком, что он тут делает, – вдруг почувствовал знакомое легкое головокружение.

Оно приходило теперь все чаще. С тех пор как в нем проснулся дар, Стриж иногда против воли начинал видеть – видеть нити, тянущиеся от каждого человека, красные пульсирующие линии, уходящие куда-то ввысь и вдаль. Теперь ему не требовалось для этого попадать в мир паутины. Чаще всего он мог волевым усилием заставлять себя переставать видеть нити. Но сейчас, в переполненном зале, где были сотни людей, нитей было слишком много, и они сами лезли в глаза.

Он видел, как от каждого – от князя, от служанки, от латродекта, от Ласы Эолы – тянется куда-то тонкая красная нить. Все они были опутаны. Тончайшая паутина, невидимая обычному глазу, пронизывала это раззолоченное собрание насквозь, и все эти важные, кланяющиеся люди висели на ней, как капли росы, сами того не зная.

И только от некоторых присутствовавших в зале нити были другими.

От Ласы Эолы и еще двоих священников нить шла толще и ярче – у них были «мастер-печати», как говорил Лиссо. Свою нить Стриж не видел, но он чувствовал ее. Она всегда была с ним, отчего ему всегда было не по себе.

Стриж прикрыл глаза, глубоко вдохнул, заставил видение отступить. Когда он снова открыл глаза, зал был обычным залом, полным обычных людей.

Глава 36

Первое, что сделал Мактан на следующее утро после коронации, – занялся смертью своего отца.

Он вызвал к себе Санкуса и потребовал все, что тот сумеет разузнать о расследовании гибели Гельвидия. К вечеру у него уже были зацепки.

– Милость, – докладывал он вполголоса, – я поговорил с людьми в дворцовой кухне и среди прислуги. Историю замяли, но не до конца. Расследование вела рыжая – некая Дипоэна, из людей Церкви. Она нашла слугу, который подсыпал яд. Слуга сказал, что яд ему дал главный виночерпий. Виночерпия допросили – и он сказал странное. Он сказал, что зелье ему передал человек с узким лицом, в одежде, меняющей цвет. Угрожал расправиться с его семьей. По описанию – геспер.

– Геспер? – Мактан нахмурился. – Гесперы не разносят яды. Гесперы убивают клинками. И они не разговаривают, а виночерпию, судя по всему, этот «геспер» угрожал словами. Хотя перед тем, как я покинул дворец, я тоже столкнулся с геспером, но…

– Именно так, милость. Церковники сами были в недоумении. Ласа Эола, говорят, склонялся к мысли, что за всем стоит Юно Хамелла – потому что гесперы принадлежат ему. Это, дескать, Хамелла убрал вашего отца, а следы обставил так, чтобы запутать.

Мактан задумчиво крутил на пальце перстень.

– Слишком складно, – сказал он наконец. – Слишком удобно все указывает на Хамеллу. Настоящий убийца не станет оставлять улику, которая прямо ведет к нему. Если бы Хамелла планировал убийство моего отца, он бы в последнюю очередь послал геспера, да еще говорящего, да еще разносящего яд. Это не Хамелла. Это кто-то, кто подставил Хамеллу. Я начинаю думать, что и тот геспер, который напал на меня, тоже не был настоящим.

– Но кто, милость?

– Тот, кому выгодно поссорить Эолу с Хамеллой. Тот, кто получил больше всех от смуты. Давай думать, Санкус. Кому была выгодна смерть моего отца?

Санкус наморщил лоб.

– Церкви – чтобы посадить младенца Эпсиния и править через регента.

– Да. Но Церковь – это не один человек. Эола, Умена, Хамелла – они грызутся между собой. Полагаю, Посланники нарочно стравливают их. Ни один из них не смог бы провернуть все в одиночку, не опасаясь двух других. Нет, тут кто-то, кто стоит вне этой троицы. Кто-то из светских. Кто-то, кто мог подделать приказы от моего имени – тот злополучный приказ Ликозию не начинать войну, и приказ дифийскому послу молчать о вторжении.

– Подделать ваш приказ и вашу печать мог только тот, кто имел к ним доступ, – медленно проговорил Санкус. – А доступ к канцелярии, к печатям, к гонцам…

– …был у народного министра. У Рубрия.

Они помолчали.

– Но, милость, – возразил Санкус, – Рубрий сейчас на вашей стороне. Он вернулся к вам первым из министров. Он вас поддержал на коронации громче всех.

– Вот именно, – тихо сказал Мактан. – Вот именно, что громче всех.

Ниточка от Рубрия распутывалась быстро – потому что, как это часто бывает, тот, кто плетет слишком большую сеть, рано или поздно сам в нее же и попадает.

Мактан не стал действовать открыто. Он вспомнил слова Барона: «Слухи меняются быстрее погоды». Вместо того чтобы обвинять Рубрия, он несколько дней играл роль благодарного и наивного молодого государя, который во всем полагается на опытного народного министра. Он приблизил Рубрия. Советовался с ним. И незаметно расставлял силки.

Он поручил Санкусу проверить, кто из гонцов возил приказы в дни перед смертью Гельвидия. Двое гонцов к тому времени уже были мертвы – «несчастные случаи», один утонул, другого зарезали в кабаке. Но третий был жив, потому что успел вовремя сбежать из столицы, почуяв неладное. Санкус разыскал его в предместье, и гонец за горсть монет и обещание защиты рассказал, что возил запечатанное письмо от министра Рубрия к дифийскому наместнику с приказом «не тревожить государя на охоте вестями о вторжении». Печать на письме была королевская. Но письмо гонцу вручил лично Рубрий.

Второй конец нити тянулся к тараруанцам. Барон, умевший развязать язык кому угодно, выяснил любопытную вещь: люди князя Вабарры, Несофола Комма Оно, в последние месяцы часто посещали порт. А из порта, тайными тропами, – на закат, к тем самым берегам, где высадились тараруанцы.

– Все сходится, милость, – докладывал Санкус. – Комма Оно давно зарился на большее. Вабарра всегда была недовольна союзом, там и бунты против Церкви случались, и разговоры про самостийность. Комма Оно связывался с тараруанцами: обещал поддержку изнутри. А в столице ему был нужен свой человек, тот, кто устроит смуту, уберет старого короля, подставит вас и посадит удобного всем младенца. Этим человеком был Рубрий. Они действовали вдвоем: Комма Оно – снаружи, через тараруанцев, Рубрий – изнутри, через двор.

– А смерть отца?

– Рубрий. Виночерпий, слуга, поддельный геспер, чтобы бросить тень на Хамелу и запутать Эолу, – все Рубрий. Он рассчитывал: старый король умирает, наследник (то есть вы) обвинен и убит, на трон садится младенец Эпсиний, при младенце – регент. И этим регентом, милость, при удачном раскладе стал бы… сам Рубрий. Народный министр, спаситель отечества, опора трона. А за его спиной – Комма Оно и Вабарра, а за Вабаррой – тараруанцы, которым обещаны торговые вольности и, может статься, кусок побережья.

Мактан долго молчал.

– Красивый план, – сказал он наконец. – И что характерно – он почти сработал. Не получилось только одно: не вышло меня убить. И тараруанцы оказались жаднее, чем рассчитывал Комма Оно, они не остановились на роли пугала, они настроены всерьез, явились с целым войском. Комма Оно выпустил зверя, которого не может загнать обратно в клетку. А Рубрий остался с королем, которого должен был похоронить. Вот почему он так громко меня славил. Он в ловушке. Он играет верного слугу, потому что больше ему играть нечего.

Мактан пригласил Рубрия для «доверительной беседы с глазу на глаз» вечером, в малом кабинете. Он был безукоризненно любезен. Рубрий – гладкий, вкрадчивый, с подобострастной готовностью на лице – вошел, поклонился, рассыпался в заверениях преданности.

Мактан дал ему договорить. Потом выложил на стол три предмета: письмо к дифийскому наместнику с королевской печатью, показания сбежавшего гонца и короткий список дат, когда люди Комма Оно ездили в порт.

– Садитесь, Рубрий, – сказал он тихо. – И перестаньте кланяться. Мы теперь одни, притворяться незачем.

Рубрий посмотрел на предметы на столе. Его гладкое лицо не дрогнуло. Он был слишком опытным игроком, чтобы выдать себя сразу. Но Мактан увидел, как в глубине его глаз что-то быстро и холодно просчитывает варианты.

– Ваше величество, я не понимаю, что…

– Понимаете. – Мактан не повысил голоса. – Вы все прекрасно понимаете. Единственный вопрос, который сейчас стоит, – что нам с этим пониманием делать.

Наступила тишина. Рубрий медленно опустился в кресло. Маска исчезла с его лица – не разом, а как сползает подтаявший снег: сначала исчезла угодливость, потом – притворное недоумение, и осталось лицо умного, опасного, загнанного человека.

– И что вы намерены делать, ваше величество? – спросил он ровно. – Казнить меня? Публично объявить, что народный министр – цареубийца и изменник? В разгар войны, когда страна и без того на грани? Прекрасно. Вы получите еще одну смуту вдобавок к двум угрожающим вам войскам. Люди только-только поверили в вас. А вы им скажете: тот, кого я приблизил, кого славил вместе со мной весь двор, – предатель. И кто вы после этого? Либо слепец, который не разглядел змею у себя под боком, либо лжец, который сводит счеты. В обоих случаях – не спаситель отечества, а мальчишка, играющий в короля.

Мактан слушал молча. Рубрий говорил правду, и оба это знали.

– А если я оставлю тебя жить? – спросил Мактан.

– Тогда вы получите министра, который умеет управлять страной лучше, чем кто-либо другой при дворе, – без ложной скромности сказал Рубрий. – И который отныне полностью, до конца дней, в вашей власти. Потому что эти бумаги, ваше величество, никуда не денутся. Они будут висеть надо мной, как меч. И я буду служить вам вернее любого честного слуги, потому что честный служит из убеждения, а убеждения меняются. Я же буду служить из страха, а страх постоянен.

– Ты предлагаешь мне держать при себе предателя.

– Я предлагаю вам держать при себе укрощенного предателя, ваше величество. Это самый надежный вид слуги. Спросите вашего барда – он, судя по всему, человек бывалый и подтвердит вам, что раскаявшийся грешник ненадежен, а грешник на крючке – надежнее камня.

Мактан встал, отошел к окну. Перед его взором раскинулась ночная Асагена – тысячи огней, десятки тысяч людей, опутанных паутиной, о которой они не знали. Его город. Его люди. Его паутина теперь.

Он думал. Он думал о том, что Рубрий прав в главном: сейчас, в разгар войны, публичная казнь министра погубит хрупкое доверие, которое едва народилось. Он думал о том, что отец на его месте, не задумываясь, удавил бы Рубрия в этом же кабинете. Он думал о том, что не хочет становиться таким, как отец. Но и не хочет быть мальчишкой, которого водят за нос.

– Вот что, Рубрий, – сказал он наконец, не оборачиваясь. – Ты прав, что казнить тебя сейчас – глупо. Поэтому ты будешь жить. И работать. И спасать страну, которую сам едва не погубил. Работать так, как не работал никогда, потому что за твоей спиной действительно будет висеть меч. Но запомни одно.

Он обернулся.

– Твоего сообщника, Комма Оно, я тебе не прощу и не позволю его покрывать. Вабарра предала Союз, и Вабарра ответит. В свое время, когда я разберусь с тараруанцами и палпимийцами. А ты поможешь мне его достать. Ты отдашь мне все, что знаешь о нем и о тараруанцах, до последней мелочи. Ты будешь моим оружием против тех, с кем сам плел заговор. И если ты хоть раз попробуешь снова начать свою игру – эти бумаги в тот же день лягут на стол Совета, и тогда тебя не спасет уже никакая война. Ты понял меня?

Рубрий смотрел на молодого короля, и в его умных холодных глазах медленно проступало нечто новое (не страх, он уже ничего не боялся), а что-то вроде уважения. Он ошибся в этом мальчишке. Он считал Мактана мечтателем, не приспособленным к власти. А мечтатель за одну беседу загнал его в угол и превратил из хозяина игры в инструмент.

– Я понял вас, ваше величество, – сказал Рубрий и, впервые за весь разговор, поклонился искренне.

Когда он ушел, Мактан еще долго стоял у окна. Он только что сделал свой первый по-настоящему королевский поступок и чувствовал не торжество, а грязь. Он оставил при себе убийцу своего отца. Он поступил умно, расчетливо, государственно. Именно так, как поступали правители до него. Именно так, как плелась паутина власти.

«Вот оно, – думал он. – Вот как это работает. Ты садишься на трон, чтобы все изменить, а через три дня уже сам держишь при себе отравителя, потому что так выгоднее для страны. И это правильно. И это отвратительно. И одно не отменяет другого».

Глава 37

Юно Хамелла узнал о том, что происходит во дворце, раньше, чем сам дворец успел это осознать.

У главы Ордена Гесперов были глаза и уши повсюду. Не гесперы – те были для другого – обычные люди: писцы, лакеи, конюхи, портные, поставщики свечей и бумаги. Знание было ремеслом Хамеллы, и он собирал его так же методично, как паук высасывает досуха мушек с нитей своих тенет, а затем оставляет болтаться на ветру высушенные тела. И когда до него дошло, что новый король тихо, без шума, распутал заговор Рубрия и добрался до вабаррского следа, Хамелла понял: почва под ногами задрожала.

Не потому, что он был причастен к заговору, – он как раз не был. Хамелла вообще держался в стороне от грязной возни Рубрия и Комма Оно, считая ее слишком рискованной. Но именно на него, на Хамеллу, заговорщики повесили убийство Гельвидия – тот поддельный «геспер», разносящий яд, был не чем иным, как ловушкой, чтобы бросить тень на Орден. И теперь, когда Мактан размотал клубок, Хамелла оказывался в двусмысленном положении: с одной стороны, невиновный, с другой – тот, кого пытались подставить, а значит, тот, кто теперь мог мстить. А мстительных подозреваемых при новом дворе не любят.

Хамелла быстро просчитал варианты и пришел к неутешительному выводу: оставаться в Асагене опасно. Достаточно людей знали слишком многое, и любой из них под пыткой этой бестии Дипоэны мог сказать что-нибудь, что превратит Хамеллу из свидетеля в обвиняемого. А еще – и это было главное – Хамелла не доверял Ласе Эоле. Верховный Епископ был бы только рад свалить на конкурента-Хамеллу всю вину за смерть короля, закрыть дело и отчитаться перед Посланниками. «Убийца найден, это епископ Юно Хамелла, глава Ордена, он за все и ответит». Красиво, удобно, и одним соперником меньше.

Поэтому Хамелла сделал то, что делают умные люди, когда чувствуют, что игра пошла не по плану: он исчез. Исчез спокойно, обстоятельно, забрав все самое ценное. Библиотечные списки, шифры Ордена, казну, часть своих людей. И двоих оставшихся при нем гесперов, безмолвных, всюду следовавших за ним теней. К утру покои Хамеллы в резиденции Ордена были пусты, а сам епископ уже был далеко за городскими стенами, на пути неведомо куда.

Он оставил после себя только одну загадку, которую никто пока не заметил: детская колыбель в дальних покоях Ордена, еще теплая, но уже пустая. Младенца Эпсиния – второго сына покойного Гельвидия, того самого, кого заговорщики прочили в марионеточные короли, – в ту же ночь не оказалось на месте. Кормилица клялась, что уложила его спать. А наутро колыбель была пуста.

Кто и зачем вывез младенца, не знал никто. Но исчезновение Хамеллы и исчезновение Эпсиния случились в одну и ту же ночь, и это едва ли было совпадением.

Мактан узнал об обоих исчезновениях к полудню и воспринял их тяжело.

– Хамелла сбежал, Милость, – докладывал Санкус. – А вместе с ним пропал ваш сводный брат Эпсиний.

Мактан провел рукой по лицу. Еще вчера у него был один враг, которого он превратил в инструмент. Сегодня – исчезнувший епископ с гесперами где-то в стране и похищенный младенец-наследник.

– Как ты думаешь, Санкус, зачем Хамелле младенец? – проговорил он.

– Не знаю, милость. Может, как заложник. Может, как козырь: если вы станете ему опасны, он объявит, что спас законного наследника от узурпатора-отцеубийцы, то есть от вас. И тогда у вашего трона появится соперник – малолетний соперник, за спиной которого будет стоять Орден с его гесперами и знаниями.

Но найти Эпсиния Мактану было не суждено – по крайней мере, не теперь. Потому что уже на следующее утро к нему явился Ласа Эола, и разговор этот перевернул все.

Верховный Епископ был мрачен и не скрывал этого.

– Ваше величество, – начал он без предисловий, – Церковь оказалась в трудном положении. Юно Хамелла бежал, и его бегство бросает тень на весь епископат. Посланники недовольны. Они требуют объяснений, они требуют виновных, они требуют порядка. А порядка нет. Есть война на двух границах, беглый епископ с отрядом гесперов, похищенный наследник и…

Эола сделал паузу.

– И ересь, которая расползается по стране, как черная плесень.

Мактан внутренне напрягся. Он не понимал еще, к чему клонит Эола, но чувствовал, что к чему-то важному.

– Ересь? – переспросил он ровно.

– «Книга глубины», ваше величество. – Эола произнес это название так, будто выплюнул что-то горькое. – Проклятая книга, которую распространяет некий Лиссо Манин и его последователи. Из-за нее в Вабарре уже случались бунты. Люди отказываются связывать детей Заветом, убивают священников, жгут храмы, уничтожают священные дары Посланников. Это не просто ересь, ваше величество, – это удар в самое сердце того, на чем стоит и Церковь, и ваш трон.

– Власть ваша, – Эола посмотрел прямо на Мактана, – дана вам Всеотцом. А эти еретики учат, что Он не всемилостивый бог и Создатель, а чудовище. Что Завет – не благословение, а рабская цепь. Понимаете, к чему это ведет? Если народ поверит, что король правит не по воле Изначального, а просто так, – что удержит его от того, чтобы завтра стащить вас с трона?

Мактан молчал. Он понимал теперь, к чему клонит Эола, и ему становилось нехорошо.

– Мне известно, ваше величество, – продолжал епископ вкрадчиво, – что вы, скитаясь после гибели вашего батюшки, побывали в Портии. И что в Портии находится гнездо этих самых еретиков. И что при вас, в вашей дружине, находится некий юноша… которого еретики зовут особенным словом – Богоборец.

Мактан похолодел. Эола знал. Разумеется, он знал – его латродекты побывали в Портии, они видели, как там Стриж обернулся чудищем.

– Ваше величество, – мягко сказал Эола, – я не буду ходить вокруг да около. Мне нужен этот юноша. Точнее, он нужен Посланникам. И мне нужна Портия – гнездо ереси. Дайте мне и юношу, и еретиков, и я улажу дело с Посланниками. Я скажу им, что виновный в смерти вашего отца – беглый Хамелла, дело закрыто, порядок восстановлен. Я поддержу вас на троне всей силой Церкви. А сила Церкви, ваше величество, сейчас единственное, что стоит между вами и двумя войсками. Я дам вам людей, которые пойдут в бой с вашим именем на устах. Я дам вам приходы, которые поднимут ополчение. Я благословлю верующих на священную войну с иноверцами. Все это – ваше. В обмен на одного мальчишку и одно гнездо еретиков.

Мактан смотрел на Верховного Епископа и чувствовал, как захлопывается ловушка. Эола предлагал ему сделку, от которой невозможно было отказаться. И оба это знали.

– А если я откажу? – спросил Мактан, хотя уже знал ответ.

Эола развел руками.

– Тогда, ваше величество, Церковь не сможет вам помочь. А без Церкви…

Он пожал плечами.

– Без Церкви вы просто молодой человек в короне, окруженный разбойниками, с двумя армиями на границах и с народом, который сегодня кричит вам «слава», а завтра, если священники с амвонов скажут, что Всеотец от вас отвернулся, будет кричать «смерть». Я не угрожаю вам, ваше величество. Упаси Всеотец. Я просто описываю положение вещей. Такое, какое оно есть.

Мактан думал всю ночь.

Он думал о Стриже – испуганном мальчике, который лечил Солнышку прыщи. Мальчике, который спас его – Мактана – жизнь там, в Портии, когда обернулся чудовищем и разметал нападавших. Мальчике, у которого не было никого и ничего, кроме горстки полубезумных портийских еретиков, вбивших ему в голову, что он какой-то Богоборец.

Он думал о том, что отдать этого мальчика Церкви – значит отдать его людям, которые, вероятнее всего, просто избавятся от него. Он думал, что это подло. Что это предательство. Что это ровно то, чего он всю жизнь клялся не делать.

А потом он думал о другом.

Он думал о сотнях тысяч анатейцев, которые погибнут, если тараруанцы и палпимийцы возьмут страну без сопротивления. О сожженных деревнях. О женщинах вроде Ежевики, которых будут насиловать и убивать чужие солдаты. Он думал о том, что он теперь правитель и что правитель не имеет права на чистые руки. Что выбор его – не между добром и злом, а между одним злом и другим, и второе зло больше первого во сто тысяч раз.

Он думал о том, что ему придется принять решение, при котором придется пожертвовать одной живой душой против сотен тысяч душ – и класть одну на весы смерти, чтобы спасти сотни тысяч.

К утру он принял решение. И ненавидел себя за него еще прежде, чем произнес вслух. Он поручил Санкусу привести Стрижа в малый кабинет – и там, когда парень вошел, тихий, настороженный, уже что-то чувствующий, Мактан заставил себя посмотреть ему в глаза.

– Стриж, – сказал он. – Мне нужно сказать тебе тяжелую вещь. И я скажу ее прямо, потому что ты заслуживаешь правды, а не красивых слов.

Стриж молчал. Он смотрел на короля своими темными внимательными глазами, и в этих глазах медленно проступало понимание.

– Церковь требует выдать тебя Посланникам, – сказал Мактан. – И я… я вынужден это сделать.

Тишина в кабинете стала плотной, как вода.

– Вы отдаете меня им, – проговорил Стриж.

Это был не вопрос.

– Да.

– Если я этого не сделаю, Церковь не поддержит меня в войне, а без Церкви я потеряю страну, и тогда погибнут сотни тысяч людей. Я выбираю между тобой и ими. И я выбираю их, Стриж. Не потому, что ты чем-то плох, а потому, что их – сотни тысяч, а ты – один. Ничего личного.

Стриж долго молчал. На его лице не было ни гнева, ни слез – только какая-то страшная усталость. Усталость человека, который в свои шестнадцать лет уже понял, как устроен мир.

– Знаете, что самое смешное, ваше величество? – сказал он наконец тихо. – Я вас понимаю. Я вас не могу даже как следует возненавидеть, потому что на вашем месте, наверное, поступил бы так же. Один против сотен тысяч. Кто я такой, чтобы перевесить сотни тысяч?

– Стриж…

– Не надо, – юноша поднял руку. – Не оправдывайтесь. Оправдания – для тех, кто не понимает. А я понимаю. Вы правы. Это самое паршивое во всем – что вы правы.

Он помолчал.

– Лиссо говорил, что паутина ловит всех. И королей тоже. Я думал, он про Печать Завета.

Он повернулся и пошел к двери.

Мактан остался один. Он опустился в кресло, закрыл лицо руками и просидел так очень долго. Он спас страну. Он поступил как король. И он только что предал единственного человека, который сказал ему «я вас понимаю».

Второй королевский поступок оказался хуже первого – ровно так, как он и предчувствовал.

Стрижа увезли в тот же день – в закрытой карете, которую подали к боковым воротам дворца после заката.

* * *

Гесперы вошли в Портию ночью – бесшумные, в мерцающих одеждах, сливающихся с темнотой. Они убивали быстро, точно, без единого лишнего движения. Тех, кто спал, – во сне. Тех, кто проснулся, – прежде, чем те успевали закричать. Они двигались по спящему городу заговорщиков, как коса по мокрой траве, и оставляли за собой только тишину.

К рассвету все было кончено. Портийское гнездо ереси – десятки людей, годами по крупицам собиравших сопротивление паутине, переписывавших от руки «Книгу глубины», прятавших беглецов, веривших в освобождение, перестало существовать.

* * *

Ласа Эола получил доклад о завершении портийского дела и остался доволен. Гнездо ереси выжжено. Богоборец в руках Посланников. Вина за смерть короля свалена на беглого Хамеллу. Новый король – на крючке, ему деваться некуда, он теперь будет послушен. Порядок восстановлен.

Верховный Епископ прошел в свою домовую молельню, опустился на колени перед изображением восьмиконечной звезды и вознес благодарность Всеотцу за дарованный успех.

Глава 38

Карета, везущая Стрижа и Посланника выкатилась за ворота дворца, прогрохотала по булыжной мостовой улиц и поехала по более ровной дороге северного тракта. Стриж сумел подробно рассмотреть Посланника. Это была фигура, напоминающая человека, в черной сутане с капюшоном, скрывающим лицо. Фигура была полупрозрачной, и Стриж чувствовал себя неуютно, видя спинку кресла сквозь Посланника. Странное дело, но юноша совсем не чувствовал вибраций ни рабских имплантатов, какие он в последнее время ощущал в присутствии обычных людей, не видел толстых нитей мастер-имплантатов, которые проходили сквозь представителей Церкви и некоторых знатных особ.

Довольно долго они ехали молча, затем по полупрозрачному образу Посланника пробежала еле заметная рябь, он шевельнулся и снял капюшон. Под капюшоном обнаружилась вполне обычная человеческая голова с темными волосами с проседью и немного необычным лицом, по которому было невозможно определить возраст Посланника.

– Ну привет, Эолин. Или лучше называть тебя Стриж? – голос Посланника звучал доброжелательно и даже весело.

– Лучше Стриж, – буркнул юноша.

– Как скажешь, – также весело и непринужденно ответил Посланник. – Меня ты можешь называть Эвримом. Только тс-с-с, это будет нашим секретом. Мы предпочитаем, чтобы обычные люди звали нас просто Посланниками или Вестниками. Так, знаешь ли, проще. Немного таинственности никогда не бывает лишним.

– Обычные люди? – переспросил Стриж. – То есть меня к обычным людям вы не относите?

Посланник мягко рассмеялся:

– Конечно нет, Стриж. Ты необычный. Ты как-то можешь естественным образом использовать имплантат… Точнее, как вы выражаетесь, Печать Всеотца, или Печать Завета. Мы полагаем, что во время инициации тебе ошибочно интегрировали мастер-имплантат вместо стандартного слейв-имплантата, хотя мастер-имплантат необходимо встраивать через несколько лет после того, как успешно прижился слейв-имплантат. Мы считали, что раннее вживление мастер-имплантата может негативно повлиять на развитие ребенка, но твой опыт показывает, что за несколько поколений могли произойти значительные изменения на генном уровне. Причем изменения колоссальные. Возможно, мы стоим на пороге величайшего открытия за последние двести лет.

– Открытия? – слова с трудом слетали с языка. – Вы… Вы сделали из всех нас подопытных? Из всех людей?

Посланник Эврим покачал головой:

– Стриж, ты чересчур категоричен. Мы не ставим на вас эксперименты, мы помогаем вам. Благодаря нашему проекту человечество избавилось от многих бед и страданий, которые веками и даже тысячелетиями стояло на пути процветания и развития. Давай я вкратце расскажу обо всем, чтобы у тебя не складывалось превратного отношения к происходящему. Во вселенной существует множество миров со схожей историей. Они появились с небольшой (во вселенских масштабах) разницей во времени. Тот мир, из которого прибыли мы, появился на несколько сотен тысяч лет раньше вашего, и его становление прошло долгий путь. Десятки тысяч лет прошли, прежде чем мы смогли достичь того уровня цивилизации, к которому вы с нашей помощью пришли всего за несколько сотен лет. Когда мы пришли в ваш мир, вы были первобытными дикарями, которые кое-как мастерили ножи и топоры, ходили в шкурах и поклонялись солнцу, лунам и стихиям. В нашем мире мы умирали от эпидемий, жестоких кровопролитных мировых войн, откатывались в развитии на сотни лет назад из-за жестоких диктаторов-самодуров, уничтожали целые страны, бездумно применяя страшное оружие, убивали друг друга рукотворными болезнями и ядами. Вы же прошли значительную часть пути к прогрессу за очень короткое время, не повторяя наших ошибок. Благодаря нашим технологиям мягко корректируются ошибочные шаги человечества и поощряются правильные, ведущие к технологическому развитию и процветанию.

Стриж не выдержал и перебил его:

¬– Мягко корректируются, говорите? По-вашему, вшивать в младенца какую-то штуку, которая будет контролировать всю его жизнь, это мягкое вмешательство? Держать на крючке народы, заставляя поклоняться себе, превращая весь мир в тюрьму, в ваш личный зверинец.

– Почему же тюрьму? Почему в зверинец? Разве мы держим кого-то на цепи? Сажаем в клетку? Мы вообще не склонны вмешиваться в естественный ход истории вашего мира. Религия? Да, мы действительно способствовали созданию Восьминачальной Церкви Всеотца, но люди во всех мирах склонны искать сверхъестественные объяснения всему происходящему. Представь себе, даже в высокотехнологичных обществах, где люди сами могут управлять природными явлениями и даже создавать подобных себе существ, находятся те, кто готов верить в трансцендентные сущности. Такова уж природа человека. Наша, точнее ваша, современная религия – это всего лишь некий свод простых общечеловеческих ценностей, позволяющих людям жить вместе, не убивать друг друга, не воровать, относиться к другим как к самому себе. А Церковь, как институт, и вовсе помогает простым людям, не требуя взамен ничего. Вспомни обычных приходских священников, которые абсолютно бесплатно обучают крестьян грамоте и счету, лечат, принимают роды, помогают добрым словом и советом. Разве до прихода Всеотца была какая-то другая религия? Более добрая? Человечная? Всеотец, Солнце, Тарб-Первенец, Вол Солнцев – какая разница? Мы просто предложили другие обозначения, другие имена, другие термины, чтобы сместить приоритеты и облегчить в дальнейшем переход от религиозного сознания к технологическому. Все просто.

– А вы спросили нас? Хотели ли мы, чтобы вы «вели нас к светлому будущему»? Мы были согласны, чтобы вы вшивали в нас свои эти «планеты» или как их там?

– Имплантаты. – мягко поправил Эврим. – А чем плохи имплантаты? Они никоим образом не ограничивают поведение человека, лишь передают некоторые данные в центр, отслеживают состояние здоровья, информацию о миграционных потоках. Благодаря им вы смогли избежать обширных эпидемий, возникающих при переходе от уклада охотников-собирателей к оседлости. Да будет тебе известно, любой город, любое селение – это рассадник инфекций.

– Но к этому укладу привели нас вы! – снова перебил Стриж.

– Вы и так пришли бы к нему. Поверь мне, любое человеческое сообщество живет по одним и тем же законам.

– Возможно, но это был бы наш путь! Наш собственный. И все ошибки были бы нашими. А просто взяли и отняли у нас право самим вершить свою судьбу!

– Стриж-Стриж… Неужели ты думаешь, что ты первый, кто задался таким вопросом? Тысячи лет философы тысяч миров рассуждали, рассуждают и будут рассуждать на тему свободы, осознанного пути человечества, права на ошибку и прочего. Но давай воспользуемся простой аналогией: ты же был ребенком?

Эврим вопросительно посмотрел на Стрижа. Тот был вынужден кивнуть, хотя понимал, к чему ведет Посланник.

– Твои родители за тобой ухаживали, кормили, лечили. Так?

– Мои родители умерли. Меня воспитывал мастер-книжник.

– Сочувствую твоей утрате, но сейчас это замечание было излишним. Человечество на ранних стадиях развития подобно ребенку. Благодаря хорошему уходу он будет правильно питаться, не будет болеть, окрепнет, быстрее научится ходить, разговаривать, читать, писать, считать и так далее. Если же ребенка предоставить самому себе, то он может и умереть.

– Аналогии ясны... Но вернемся к Печатям-им… план… татам. Вы говорите, что они нужны, чтобы просто следить за здоровьем, но ведь они могут использоваться и как оружие против несогласных с вами. Ваши монстры-латродекты со своими чудовищными посохами обрывают связь с паутиной. Отсечение, кажется, так это называется. Я был свидетелем того, как Печать заставила моего товарища попытаться убить меня. Вы говорите, что не вмешиваетесь в естественный ход истории, но как быть с сотнями или даже тысячами убитых «еретиков», которые не согласны жить по вашим правилам? А как же мастер-книжник, которого городская стража убила просто за то, что он разговаривал с Лиссо Манином? Хотя Перьег отказался копировать «Книгу глубины» и прогнал Лиссо. Вы строите прогрессивное общество? Не смешите!

Последнюю фразу Стриж буквально выкрикнул.

Посланник Эврим печально вздохнул:

– Да, иногда приходится идти на определенные жертвы. И отнюдь не всегда Церковь придерживается наших рекомендаций. Но это часть пути. Чтобы взрастить сад, приходится избавляться от сорняков. Это происходило бы и без нас. Любое общество – это система, и она стремится к централизации и упорядоченности. Иначе наступает хаос. Независимо от нашего желания этот путь сопровождается жертвами, борьбой с несогласными. Это вечная борьба хаоса и порядка. Поверь, мне столь же жаль всех погибших за свои идеалы, как и тебе. Но попробуй сравнить тысячу жертв становления прогрессивного общества и миллионы людей, которые безусловно стали бы жертвами гражданских войн, если бы система не отбраковала еретиков-революционеров. А гражданские войны в конечном счете привели бы и к мировым войнам. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Семьи лишились бы кормильцев. Старики, женщины, дети могли бы умереть в пожаре смертоубийства, голода и болезней. Их тебе не жалко? Спроси себя!

Стриж задумался. В этой словесной баталии перевес, безусловно, был на стороне Эврима. И во многом он был прав, если не лгал конечно. С его точки зрения Посланники были добрыми пастырями, которые охраняли стадо от условных волков. И тут же Стрижу пришло в голову, что пастухи охраняют стада от волков, чтобы самим есть мясо. Но он решил оставить эту мысль при себе. И все же в логике Эврима была какая-то брешь, но ее еще стоило отыскать. Юноша знал, что он прав, но не мог подобрать нужные слова. Посланник был мудр и хорошо подкован в подобных словесных дуэлях. Но нужна ли победа в словах? Тогда Стриж решил сменить тактику.

– Хорошо. Я признаю, что в ваших словах есть здравое зерно.

Эврим удовлетворенно хмыкнул.

– Но зачем вам я? Просто чтобы исследовать, как им… имплантат, – слово еще давалось с трудом, – влияет на организм человека? Тогда почему вы рассказываете мне про то, как устроен наш мир? Вы потом планируете меня убить?

– Нет, что ты! – рассмеялся Эврим. – Ты очень ценен для нас. Признаю, для некоторых из нас ты представляешь чисто академический интерес, но у меня и многих других есть для тебя весьма выгодное предложение.

– И какое же? – Стриж мог только гадать, чем же он заинтересовал Посланников помимо уникальной ситуации с имплантатом.

– Об этом мы поговорим уже на месте. Да, пожалуй, хватит трястись в этой колымаге. Мы уже вполне далеко отъехали, и датчики сообщают об отсутствии людей в достаточном радиусе. Нам пора пересесть.

Как только прозвучали эти слова, карета остановилась. Кучер открыл дверь и вывел Стрижа наружу. Образ Посланника исчез. Стриж удивленно озирался по сторонам. Они остановились посередине обширного пустыря. Дул резкий осенний ветер, по рыжей траве бежали широкие волны, по небу неслись рваные серые облака. Стриж поежился, плотнее закутался в свою куртку и поднял воротник. Вдруг его внимание привлек какой-то странный звук, похожий на слабое жужжание. Стриж огляделся по сторонам и обнаружил в небе темное пятно. Пятно увеличивалось и наконец юноша смог его разглядеть: это было нечто, похожее на гигантское насекомое, но с острыми гранями. Оно быстро и тихо приближалось к тому месту, где стояла карета. Через несколько секунд «насекомое» опустилось на траву в нескольких десятков шагов от Стрижа, который испуганно пятился от страшной штуковины. Он чуть не вскрикнул, когда почувствовал прикосновение на своей спине, но это был лишь кучер, который, впрочем, не испытывал ни малейшего страха. Напротив, он подталкивал упирающегося юношу в сторону «насекомого».

– Что это? – задыхаясь от ужаса выдавил из себя Стриж.

Кучер ничего не ответил, но сделал успокаивающий жест и вновь подтолкнул парня в сторону «насекомого». Тот на негнущихся ногах, потея несмотря на холодный ветер, сделал несколько шагов, потом еще несколько. И вот он уже вплотную приблизился к чудовищу, которое по размерам оказалось в несколько раз больше кареты вместе с лошадями. На боковой части открылась дверь и из нее на землю выдвинулась металлическая дорожка со ступенями. Кучер все так же мягко, но настойчиво подталкивал Стрижа к дверце. Но тот уже не упирался. Увидев дверцу, он понял, что «насекомое» – это механизм, который может летать. Подумать только! Механизм, который может летать! С ума сойти! Страх сменился любопытством, и Стриж смело шагнул внутрь.

Внутри «насекомое» оказалось еще удивительнее, чем снаружи.

Стриж ожидал увидеть что-то вроде кузова телеги или каюты корабля – и не увидел ничего похожего. Помещение было небольшим, овальным, с гладкими белыми стенами без единого шва. Вдоль стен шли мягкие кресла странной формы, будто вылепленные под человеческое тело. Свет лился отовсюду.

Кучер – если это вообще был кучер – вошел следом, коротко указал Стрижу на одно из кресел и, не говоря ни слова, устроился в другом. Дверца бесшумно закрылась, металлическая дорожка втянулась внутрь. И тут же, без толчка, без рывка, без единого звука, «насекомое» поднялось в воздух.

Стриж понял это не сразу – сначала по тому, как ушла вниз тяжесть в животе, а потом по тому, что стены будто растаяли. По всей их окружности открылось изображение того, что было снаружи: рыжий пустырь, стремительно уходящий вниз, брошенная карета с лошадьми, крохотная, как игрушечная, и серое небо с рваными облаками, которое приближалось.

Стриж вцепился в подлокотники кресла и затаил дыхание.

Земля уходила вниз. Он видел пустырь, потом ниточку тракта, потом лоскутное одеяло полей, потом темную щетину лесов. Он видел реки, которые сверху были похожи на серебряные волоски, брошенные на зеленое сукно. Он видел деревни – крохотные, как россыпь зерен. Он, Стриж, шестнадцатилетний ученик книгопечатника, который за всю свою жизнь дальше Асагены не бывал, летел сейчас над миром, как летают только птицы и боги, и мир лежал под ним весь, целиком, как карта, которую они с мастером Перьегом печатали бессчетное число раз.

– Красиво, правда? – раздался знакомый голос.

Стриж обернулся. Рядом с ним снова возник полупрозрачный образ Эврима – Посланник сидел в кресле, которого мгновение назад не было, и смотрел вниз, на проплывающую землю, с выражением, которое трудно было понять.

– Я до сих пор люблю на это смотреть, – сказал Эврим. – Хотя видел тысячу раз. Есть в этом что-то… Сверху не видно ни границ, ни войн, ни ереси. Только земля. Красивая, спокойная земля. Иногда мне кажется, что если бы все люди хоть раз увидели свой мир вот так, сверху, – они перестали бы делать друг другу то, что делают. А иногда кажется, что нет. Что не перестали бы. Человеку, чтобы стать добрее, мало красивого вида. Ему нужно что-то еще. Не знаю что.

Стриж молчал. Он не знал, зачем Посланник говорит ему это. Может быть, чтобы расположить к себе. А может быть просто потому, что Эвриму не с кем было этим поделиться. Странная, тоскливая мысль о том, что всесильный Посланник, летящий над миром в своей волшебной машине, может быть одинок.

– Зачем вы мне все это говорите? – спросил Стриж. – Про красоту, про доброту. Вы везете меня в клетку. Мы оба это знаем.

Эврим повернул к нему свое немолодое, неопределенного возраста лицо. И в этом лице на мгновение мелькнула усталость или сомнение.

– Знаешь, Стриж, – сказал он, – я тоже когда-то был на твоем месте. Давно. Очень давно. Меня тоже везли туда, куда я не хотел ехать, и говорили, что это для моего же блага. И я тоже сидел и ненавидел того, кто меня вез.

Он помолчал.

– А потом прошло много-много лет, и вот я сам везу мальчишку, который меня ненавидит, и говорю ему, что это для его же блага. Забавно устроена жизнь, правда? Мы всегда в конце концов становимся теми, кого ненавидели в самом начале.

– Я не стану, – сказал Стриж.

Эврим посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, почти с отцовской нежностью.

– Может быть, – проговорил он наконец. – Может быть, ты и не станешь, Эолин. Может быть, ты как раз тот, кто не станет. Я бы этого хотел. Правда хотел бы.

И, отвернувшись к проплывающей внизу земле, добавил совсем тихо, будто не Стрижу, а самому себе:

– Хоть один пусть не станет.

Больше они не разговаривали.

«Насекомое» летело на хладную сторону. Земля под ним постепенно менялась: поля и леса уступали место голым каменистым увалам, потом – предгорьям, потом – настоящим горам, острым и снежным. Стриж смотрел вниз, на горы, и понимал, что летит туда, откуда, наверное, уже не вернется. Туда, где сидит паук. В самое сердце паутины.

Впереди, среди гор, показалось плато. Ровная площадка на головокружительной высоте, а на ней – темный провал, вход в пещеру.

Машина мягко опустилась на каменную террасу перед входом. Дверца открылась, впустив струю ледяного горного воздуха. Кучер сделал приглашающий жест.

Стриж встал. Ноги плохо слушались. Он в последний раз оглянулся на Эврима, но образ Посланника уже растаял, кресло было пусто. Стриж один спустился по металлической дорожке на камни древнего плато, и ветер тут же вцепился в него ледяными когтями.

Из черного зева пещеры навстречу ему шли двое в серых одеждах.

Глава 39

Камера, в которой поселили Стрижа, не была похожа на темницу. В ней не было ни решеток, ни цепей, ни соломы на полу.

У стены стояла мягкая лежанка, рядом расположился стол из странного материала, была даже отдельная ниша с проточной водой, лившейся неведомо откуда и утекавшей неведомо куда. Стены были теплого бежевого цвета, свет – ровным и спокойным. Раз в несколько часов в стене бесшумно открывалось окошко, и оттуда выдвигался поднос с едой – странной, безвкусной, но сытной. Если бы Стриж не знал, что не может выйти, он бы и не подумал, что сидит в клетке.

Но выйти он не мог. Он проверил это в первый же час: там, где полагалось быть двери, стена была гладкой и цельной, и лишь иногда бесшумно расступалась, впуская людей в серых одеждах без знаков различия. Люди эти почти не говорили. Они приходили, прикасались к Стрижу блестящими палочками, снимали с него какие-то мерки, которых он не чувствовал, задавали короткие вопросы – «что ты видишь сейчас?», «опиши ощущение», «где болит?» – и уходили. Это был не допрос. Это было исследование. Стрижа изучали, как мастер Перьег изучал бы новый сорт бумаги: спокойно и деловито.

Хуже всего было то, что после каждого такого посещения Стриж чувствовал в себе перемены.

Серые люди что-то делали с его Печатью. Он не понимал, что именно они делали, но результат ощущал: с каждым днем он все яснее видел. Раньше, чтобы увидеть паутину, ему нужно было впасть в особое состояние, почти против воли. Теперь же он мог вызывать видение сам, по желанию, – и видел все отчетливее. Он видел нити, пронизывающие стены базы. Видел, как они сходятся где-то в глубине, в одном плотном узле – там, где, он знал, было Сердце. Видел собственную Печать – не как чужие, рабские, а как нечто, не подключенное к общей сети.

Посланники исследовали его и делали его сильнее. Но зачем? Растили из него оружие?

* * *

На третий день он обнаружил, что не один.

Он лежал на своей лежанке, когда сквозь ровный гул базы услышал звук – тихий и ритмичный. Кто-то в соседней камере стучал по стене. Не хаотично, а с паузами, как стучат, когда хотят, чтобы услышали и поняли.

Стриж прислушался. Стук повторился. Три удара, пауза, два удара, длинная пауза, снова три.

Стриж осторожно постучал в ответ. С той стороны замерли. Потом простучали снова – медленнее, и Стриж вдруг понял: это не просто стук. Это речь. Каждое сочетание ударов что-то значит. Его сосед пытается с ним говорить.

Стриж не знал этого языка. Но сосед был терпелив. Много часов подряд – Стриж потерял счет времени – они перестукивались через стену, и медленно, удар за ударом, складывалась азбука. К концу того, что Стриж считал сутками, он уже мог разобрать простые слова.

Первым словом, которое он разобрал целиком, было имя.

«Н-А-А-Т-Л-О».

Стриж застыл, прижав ладонь к теплой стене. Наатло. Пророк Наатло, о котором рассказывал Старик у разбойничьего костра. Основатель сопротивления. Тот, кто когда-то восстал против паука и научил людей нырять. Тот, кого, по словам Старика, «может, и не было вовсе». Он был. Он был здесь, за стеной, в соседней камере, – и он был жив.

Стриж дрожащей рукой выстучал в ответ свое имя. А потом, спохватившись, – второе.

«Э-О-Л-И-Н».

* * *

Так начались их разговоры через стену. Медленные, мучительно медленные – каждое слово выстукивалось долгие минуты, – но Стриж ловил каждый удар, как изголодавшийся ловит крохи хлеба. Потому что Наатло рассказывал ему то, чего не знал никто из живущих. Всю подноготную паутины. Все, ради чего Лиссо и Мирма годами бились, собирая крохи по «Книге глубины».

Наатло рассказал, что он – не туземец. Что он один из тех, кто прибыл с далеких звезд, из мира Посланников. Что когда-то давно он был частью миссии – той самой, что опутала этот мир сетью. Что он поверил в благие цели миссии, как верил в них Эврим, как верили все они. А потом что-то в нем надломилось – он увидел, во что превращается «доброе пастырство»: в миллионы Печатей, вживленных в младенцев, в латродектов с их посохами, в костры для еретиков, – и понял, что пастырь и вправду охраняет стадо только затем, чтобы стричь и резать. И тогда он восстал. Один против всей миссии, против Ткача, против собственного народа.

Он рассказал, что Ткача – того, кого туземцы зовут Всеотцом, – нельзя убить обычным оружием. Что Ткач не в черном шаре Сердца и не в машинах базы. Что Ткач – везде и нигде, что он живет в самой сети, в переплетении миллионов нитей, и уничтожить его можно только изнутри сети. Но войти в сеть требуется не с помощью Печати. Даже Печать Мастера – это скорее ограничение.

«Т-Ы – Е-Д-И-Н-С-Т-В-Е-Н-Н-Ы-Й», – выстукивал Наатло сквозь стену. «Я С-Т-А-Р. Я Н-Е С-М-О-Г. Т-Ы С-М-О-Ж-Е-Ш-Ь».

«К-А-К?» – стучал в ответ Стриж.

«К-О-Г-Д-А П-Р-И-Д-Е-Т В-Р-Е-М-Я – Т-Ы У-З-Н-А-Е-Ш-Ь. Т-Е-Б-Я Н-А-У-Ч-И-Л-И Н-Ы-Р-Я-Т-Ь. О-С-Т-А-Л-Ь-Н-О-Е – В Т-Е-Б-Е».

* * *

Посланники, разумеется, знали об этих разговорах. Стены базы слышали все. Но они не мешали – то ли из любопытства, то ли по расчету. И в один из дней к Стрижу пришел Эврим. Не лично и не в виде полупрозрачной фигуры – он использовал черный шар телесферы – и сделал ему предложение.

– Стриж, – сказал Посланник своим доброжелательным голосом, – ты уже понял многое. Ты знаешь, кто такой Наатло, и знаешь, во что он верит. Он думает, что ты – оружие против нас. Что ж, я не буду тебе лгать: некоторые из нас тоже так думают и хотели бы тебя обезвредить. Но я вижу в тебе не оружие. Я вижу в тебе возможность.

– Какую возможность?

– Стать мостом. – Голос Эврима зазвучал горячее. – Понимаешь, Стриж, наша беда в том, что мы говорим с этим миром только через машину. Через Арахнион. А машина – она и есть машина: она видит цифры, потоки, отклонения, но не видит людей. Она не понимает, каково это – быть человеком. И поэтому она ошибается. Она порождает латродектов, костры, страх. А ты – ты понимаешь и людей, и сеть. Ты можешь стать тем, через кого мы наконец начнем говорить с этим миром по-человечески. Новым Тарбом.

– Тарбом?

Стриж вздрогнул. Тарб-Первенец. Первый из обращенных, родоначальник культа, святой Восьминачальной Церкви.

– Да. Тарб когда-то был таким же, как ты, – первым человеком, который услышал Ткача напрямую. Через него мы дали этому миру религию, письменность, законы. Через тебя мы могли бы дать ему новую ступень – более мягкую, более человечную. Ты стал бы святым, Стриж. Пророком. Тем, кого будут помнить тысячи лет. Ты смог бы изменить сеть изнутри – не разорвать ее, это погубит жизнь миллионов людей, а исправить. Сделать добрее. Разве не этого ты хочешь? Ты ведь желаешь, чтобы людям стало лучше. Я это вижу. Так вот тебе способ. Не разрушение – исправление. Не смерть – власть во благо.

Стриж молчал долго.

Предложение было соблазнительным. Именно этим оно и было чудовищно. Эврим не предлагал ему зла. Эврим предлагал ему стать тем, кто смягчит паутину, уберет страдание, отменит латродектов и гесперов, – но оставит саму паутину. Оставит Печати в младенцах, оставит сеть, оставит несвободу – просто сделает ее мягче, добрее, незаметнее. Идеальная клетка, в которой узник счастлив и благодарен.

И на одно долгое, страшное мгновение Стриж почувствовал искушение. Потому что он и правда хотел, чтобы людям стало лучше. И вот ему предлагали реальную возможность повлиять на их жизни. Прямо сейчас, без крови, без разрушения. Нужно было только согласиться остаться внутри сети. Стать ее частью. Ее добрым лицом.

Внезапно он почувствовал знакомое покалывание в области плеч, будто маленькие коготки впивались в кожу, напоминая ему, кто он и в чем его предназначение.

– Нет, – сказал Стриж.

– Подумай, не торопись…

– Я подумал. Нет. Я не стану вашим Тарбом. Я лучше буду тем, кем меня считает Наатло. Оружием. Даже если сломаюсь.

Черный шар помолчал.

– Жаль, – сказал наконец Эврим, и в голосе его была настоящая печаль. – Мне правда жаль, Стриж. Ты не представляешь, от чего отказываешься. И не представляешь, что теперь с тобой будет.

Пауза.

– Впрочем, может быть, ты и прав. Может быть, из нас двоих прав ты, а не я. Я слишком стар, чтобы знать наверняка.

Шар погас.

Стриж сидел на своей лежанке в теплой уютной клетке и думал, что только что отказался от того, чтобы стать полубогом, мессией. И что почему-то ему совсем не страшно.

Глава 40

В день, когда Стрижа вывезли из Асагены в закрытой карете, в город прибыли Лиссо Манин и Мирма Рахнин. Той же ночью они узнали, что все их соратники были убиты гесперами. Это был страшный удар для портийцев. Еще одним ударом стало известие о передаче Стрижа Посланникам. На встрече, где присутствовали Лиссо, Мирма, Ежевика, Бык, Барон, Болван, Белка и Санкус, после долгого и эмоционального обсуждения было решено, что Белка, Бык и Барон останутся с Мактаном для защиты и поддержки. Давление на молодого монарха было беспрецедентным, и рядом должен был находиться кто-то, кому можно было доверять.

Лиссо, Мирма, Ежевика и огромный молчаливый Тид ар-Рен, которого иногда по привычке все еще называли Болваном, отправились к Колодезю. Их миссия была безумной – попытаться спасти Стрижа. Портийцы чувствовали ответственность за судьбу парня; Ежевика вызвалась, потому что хотела быть как можно дальше от столицы, а Тид хотел быть рядом с Ежевикой.

Они скакали несколько дней, рискуя загнать лошадей. Осень перевалила за середину, дороги раскисли, по ночам подмораживало. Отряд двигался быстро, но горы были еще далеко, а между отрядом и горами лежала река – широкая, черная и холодная.

К реке они вышли на закате.

– Паром, – сказал Лиссо, вглядываясь в противоположный берег. – Насколько мне известно, здесь есть паром. Единственная переправа на много верст. Придется ей воспользоваться.

У воды, на скользких мостках, стояла темная плоскодонная посудина, а рядом с ней, на перевернутой лодке, сидел паромщик – древний старец в засаленном буром балахоне, с длинным шестом в руках и лицом таким сморщенным, что почти не было видно глаз.

– На тот берег? – прошамкал старик, не поднимая головы.

– На тот, – подтвердил Лиссо. – Четверо. Сколько возьмешь?

– С живых – по медяку с носа, – сказал паромщик. – С мертвых – по два. Животина бесплатно.

Ежевика вздрогнула.

Лиссо хмыкнул:

– А с чего бы нам быть мертвыми, дедушка?

– Сие мне не ведомо, – невозмутимо отозвался старик. – Вам лучше знать. Но тариф есть тариф – с живых по медяку, с мертвых – по два.

– Веселенькое дело, – пробормотал Лиссо. – Получается выгоднее мертвых возить.

– Выгоднее, – согласился паромщик. – Но хлопотнее.

Мирма раздраженно оборвала болтовню:

– Лиссо Манин, замолчи. Дед, вот тебе четыре медяка. Вези.

Старик долго на ощупь пересчитывал монеты сморщенными пальцами, потом ссыпал их куда-то в недра балахона и, кряхтя, поднялся.

– Залазьте. Да не раскачивайте. И это… – он поднял на них слезящиеся глаза, и в них вдруг мелькнуло что-то острое, совсем не старческое. – На воду лучше не смотрите. Что бы там ни привиделось – не смотрите. И руки в воду не суйте. Кто сунет – того заберут.

– Кто заберет? – не удержалась Ежевика.

– Те, кто под водой, – сказал паромщик беззаботным тоном и оттолкнулся шестом от берега.

Дальше плыли молча. Река была и вправду недобрая – черная, беззвучная. Туман поднимался от воды и стелился над ней белым саваном. Паром скользил в этом мареве, и берегов не было видно – только черная вода вокруг да серая муть сверху. Лошади беспокойно ржали и прядали ушами.

Когда днище парома заскрежетало о камни того берега, четверо путников выдохнули разом. Паромщик воткнул шест в дно, придержал посудину.

– Вылазьте. Приплыли.

Они торопливо выбрались на берег. Ежевика обернулась, чтобы поблагодарить старика на прощание, но увидела, что паром уже беззвучно растворяется в тумане, будто его и не было. Только голос донесся со стороны воды, тихий и насмешливый:

– Обратно-то будете? Я подожду. Я всегда жду.

И все стихло.

– Не нравится мне этот дед, – проворчал Лиссо.

– Никому он не нравится, – сказала Мирма сумрачно. – Пошли. До леса засветло надо дойти.

* * *

Кедровый лес начинался сразу за прибрежными холмами – древний, черный, огромный. Кедры стояли стеной, стволы в три обхвата уходили ввысь, и под их кронами царил вечный сумрак.

– За этим лесом – предгорья, – сказал Лиссо тихо. – А за предгорьями – Колодезь. Лес нужно пройти быстро. И…

Он помедлил

– И осторожнее – это опасное место. Я когда-то смог прослушать переговоры по резервному каналу связи. И если я правильно понимаю, с некоторых пор подступы к Колодезю кто-то стережет.

– Кто? – спросил Тид.

– Не знаю, – честно ответил Лиссо. – Из переговоров не было понятно. Но все экспедиции, которые отправлялись к Колодезю потом, не возвращались. А почему – никто не вернулся рассказать.

Они углубились в лес.

Тварь напала на них в самой чаще.

Она возникла без предупреждения – не вышла, не выбежала, а будто соткалась из самой темноты между деревьями. Огромная, вдвое выше человека, бесформенная и оттого еще более жуткая. У нее было слишком много конечностей, и они росли неправильно, не там, где положено. У нее были лица – да, лица, вплавленные в тело, – искаженные, страдающие человеческие лица, которые беззвучно шевелили губами. И над всем этим – три головы на длинных изгибающихся шеях, и в каждой из трех пар глаз горела мутная, нечеловеческая, страдающая злоба.

– Ху-у-ва-а-а-ва-а-а! – взревела тварь искаженным многоголосьем и бросилась на путников.

Первым принял на себя удар Тид. Огромный ретиец не отступил и не дрогнул – он шагнул навстречу твари и обрушил на нее свой тяжелый кулак. Удар был страшен. Таким ударом Тид ломал хребты и раскалывал черепа. Затем он отшагнул, выхватил из перевязи топор и нанес новый удар. Но тварь была не из плоти в обычном смысле. Топор вошел в нее, как в мокрую глину, и застрял, а одна из многочисленных конечностей хлестнула Тида поперек груди, отбросив великана как тряпичную куклу. Он ударился о ствол кедра, сполз на землю и замер. На его боку на разорванной куртке расплывалось темное пятно.

Тварь зарычала, вырвала из тела топор и отбросила в сторону.

– Тид! – закричала Ежевика.

Мирма и Лиссо бросились на тварь, но их удары были ей нипочем. Лиссо что-то кричал, пытаясь нащупать на теле твари уязвимое место, – он чувствовал, что существо была созданием сети, а значит, у нее должны были быть нити, – но времени не было, тварь напирала, и вот уже Лиссо отлетел в сторону с рассеченным плечом, а Мирма едва увернулась от удара, который снес бы ей голову.

И тогда в бой вступила Ежевика. При виде упавшего Тида – того самого молчаливого великана, чью тайну она столько недель пыталась разгадать у костра, – она обнаружила в себе нечто новое.

Не храбрость – храбрости она в себе не чувствовала, ей было смертельно страшно. Что-то другое. Некая упрямая ярость.

Она схватила топор Тида – тяжелый, неподъемный, – и, не помня себя, с диким бабьим воплем, какого сама от себя не ожидала, попыталась всадить его в ближайшее из страдающих лиц твари.

И промазала. Топор вонзился не в лицо, а ниже. Топор вошел в жуткое тело, рассекая что-то, и тварь содрогнулась всем своим чудовищным телом, и из трех ее глоток вырвался вой – не звериный, а человеческий, тройной, страшный вой боли.

– Туда! – заорал Лиссо, поняв. – Ежевика, ты попала! Еще! Бей туда же!

И тогда они навалились все вместе. Мирма, Лиссо с рассеченным плечом, сама Ежевика, поднявшийся на колено окровавленный Тид – все они били в одно место, в ту брешь, которую прорубила слепая крестьянская ярость. Тварь билась, выла, хлестала конечностями, ее страдающие лица кривились и плакали, – и наконец с последним тройным стоном осела, растеклась, распалась на составные части.

И когда она распалась, все увидели, из чего она была сделана.

Из трех тел. Из трех людей, давным-давно слепленных воедино, переплетенных, вплавленных друг в друга. Двое мужчин и женщина. Молодые. Их лица теперь, когда тварь издохла, разгладились, и на них проступил покой.

Лиссо смотрел на них, и лицо его побелело.

– Я знаю, кто это, – проговорил он тихо. – То есть не знаю имен. Но знаю, что это за люди. Это первая экспедиция. Та, что шла к Колодезю сто пятьдесят лет назад. Мы думали, что они не дошли, пропали. Видимо, дошли. Их не убили. Их… переделали. Сотворили из них стража. Заставили убивать всех, кто шел следом. Сто пятьдесят лет. Сто пятьдесят лет они убивали своих же – тех, кто шел туда, куда шли когда-то они сами.

Никто не знал имен этих троих. Никто из отряда не мог знать, что молодого светловолосого звали Вереском, что второго, постарше, звали Вороном, что женщину звали Весной. Что полтора века назад они вошли в Колодезь вместе с Клестом-Наатло, что Весне Клест-Наатло перерезал горло из милосердия, что Вереска поманил Ткач обещанием их воскресить – и воскресил, да только вот для чего. Не для жизни. Для этого.

Ежевика опустилась на колени рядом с телами. Топор выпал из ее ослабевших рук. Ее трясло и тошнило.

– Это же люди, – прошептала она. – Они же были людьми. Что с ними сделали?

– То, что делают со всеми, – жестко сказала Мирма, перевязывая плечо Лиссо. – Просто для большинства хватает Печати. А из этих сделали чудовище. Разница только в степени.

Мирма затянула узел.

– Вставай, девочка. Ты молодец. Ты нас всех спасла. Горевать нет времени. Тид ранен, нам нужно двигаться дальше. Колодезь близко.

Ежевика поднялась. Она подошла к Тиду – тот уже стоял, тяжело привалившись к кедру, зажимая рукой рассеченный бок. Она молча оторвала полосу от своей юбки и стала перевязывать его. Тид смотрел на нее сверху вниз своими спокойными ретийскими глазами, и в них было что-то, чего раньше не было. Что-то, что Ежевика заметила и от чего у нее, несмотря на весь ужас этого дня, потеплело в груди.

– Спасибо, – сказал Тид тихо.

Он редко говорил, а благодарил еще реже.

– Не за что, – буркнула Ежевика, затягивая повязку. – Топор-то твой. Я так, только помахала.

– Хорошо помахала, – сказал Тид.

И впервые за все время, что она его знала, огромный молчаливый ретиец улыбнулся.

Они похоронили тех безымянных троих под кедрами – наспех, забросав камнями и хвоей, но все же похоронили. На этом настояла Ежевика, не соглашаясь идти, пока их не предадут земле. «Хоть в смерти пусть будут людьми, а не чудищем», – сказала она.

И никто не стал спорить.

А потом отряд отправился дальше, через редеющий лес, к предгорьям, к горам, к черному зеву в скале, где гудел Колодезь.

Глава 41

Миссия во главе с кардиналом Мисменидом и князем Диплуридом, все еще ведшая долгие переговоры с тараруанцами неподалеку от Дифии, была проинформирована, что принц Мактан вернулся в Асагену и был коронован как Мактан Рахний VI Теридиид. После этого известия тон общения изменился, хотя позиция анатейцев и оставалась просящей.

Однако Мисмениду удалось уговорить Андасту отправиться в Асагену, где молодой король совместно с Рубрием и епископами смогли убедить тараруанцев не только пересмотреть свои планы нападения, но и помочь в борьбе с Палпимом. В ход шли все возможные хитрости и уловки – от лести до обещаний передачи части земель.

Ласа Эола сдержал данное Мактану обещание и в кратчайшие сроки с помощью приходских священников смог собрать ополчение, плохо обученное и слабо вооруженное, но горящее желанием исполнить свой священный долг.

***

Лагерь объединенного войска Анатеи и Тараруа стоял в шести верстах от Бакалы, на высокой пологой гряде, с которой город был виден как на ладони – серый полумесяц стен, прижатый к реке, а за стенами – плоские черепичные крыши, купола восьминачальных храмов, перемежающиеся с тонкими белеными минаретами Бэ-Элли, и пыльно-золотая громада старой палпимийской цитадели. По вечерам, когда ветер менялся, от города тянуло тем самым запахом, какого нигде, кроме приграничья Вабарры и Палпима, не бывает: дымом, бараньим жиром, кардамоном, хлебом, конским навозом и чуть-чуть розовой водой – ее тут лили на руки гостям и в фонтаны на площадях еще с тех времен, когда Бакала была палпимийским городом. Этот запах Барон узнал с первого вдоха. Двадцать восемь лет он не дышал этим воздухом. Странное это было чувство – узнать запах раньше, чем разглядел стены.

***

Совет проходил в большом шатре Мактана. Принц расположился во главе раскладного стола, Санкус стоял за спиной своего господина. По правую руку бесстрастно восседал тараруанский командор Андаста. Рядом с ним – Анаме Атра – его бессменная советница. Чуть в стороне, грел руки над жаровней Куакуба – тараруанский генерал, помоложе Андасты, который все больше молчал и, кажется, презирал всех, включая собственного командующего. Здесь же присутствовал церковник, прибывший от Ласы Эолы, брат Карсин, человек с детским ротиком, на которого Барон в первый же день почему-то обратил внимание. Брат Карсин слишком старался быть непримечательным. Так старался, что это становилось приметным.

И еще были все те, без кого ни один военный совет не обходится: престарелые анатейские старшие офицеры и картограф.

Барон стоял в дальнем углу, прислонившись к шесту, скрестив руки на груди. Бык и Белка – еще дальше, у самого входа.

Их сюда вообще пустили из любезности. Бывшие разбойники в личной охране монарха – это не то общество, которое палпимийский посол захотел бы найти в шатре анатейского командования. Но Мактан настоял, чтобы Барона позвали на совет. После того, что случилось на дороге и в Портии, Мактан этим людям доверял больше, чем союзным послам.

Военный совет шел третий день, и третий день в нем говорили одно и то же.

– Малкар узнал о нашем прибытии. – повторял старенький анатейский генерал с обреченной серьезностью. – Он понял, что его блицкриг захлебнулся, и собирает новое войско в Меринге. По нашим сведениям, он завершит сборы через двенадцать-четырнадцать дней. Двенадцать дней, господа. После этого мы окажемся между двумя армиями.

– А как же захват города или осада? – тихо спросил Мактан, хотя знал ответ.

– Невозможно, ваше величество, – сказал картограф. – Бакала не падет за двенадцать дней. Стена хладно-закатной части стоит на скале, ее не подкопать. Восходная стена тоньше, но защищена рекой. С осиянной и закатной сторон – двойные стены. Внутри города запасов на три луны. Они продержатся.

Тараруанец Куакуба обратил на собравщихся свинцовый взгляд:

– То есть мы быть зря приходить здесь, – он говорил с жутким акцентом и страшно коверкал фразы.

– Мы пришли вовремя, – возразила Анаме Атра. – Просто наш план рассчитан на нормальный темп осады. Малкар опередил нас по сборам.

– А я что говорить? – Куакуба отвернулся к жаровне.

Все замолчали.

Барон медленно подошел к столу. Все головы повернулись к нему – не сразу, по очереди, как разворачивается стая голубей на площади. Мактан поднял брови.

– Господин Барон?

– Ваше величество, – сказал Барон негромко. – Господа. Я могу провести небольшой отряд в город. У меня есть план.

Молчание стало напряженным, как тетива.

– То есть это как быть? – переспросил Куакуба.

– Так, как сказал. Я хорошо знаю Бакалу. Я бывал здесь много раз, а внутри у меня есть – хочется верить – знакомые, которые готовы впустить меня и пару человек внутрь. И у меня в голове есть карта, которой нет у вашего почтенного картографа, при всем моем уважении к нему.

Барон коротко поклонился картографу. Тот поморщился, но ничего не ответил.

– Так вот, я могу провести небольшой отряд внутрь. И… Так сказать, обезглавить палпимийское войско. С позволения вашего величества…

Мактан уставился на Барона:

– Вы не перестаете меня удивлять! Скажите уже наконец… кто вы, какое ваше настоящее имя?

– Меня уже лет тридцать никак не зовут, ваше величество.

Барон ухмыльнулся, и это было его обычное шутовское движение, но в этот раз ухмылка вышла кривая.

– А до того меня звали Мигид. И я двенадцать лет был придворным бардом короля Малкара.

– Мигид? – тихо переспросил Мактан.

– Он самый.

– Постойте, – вмешался брат Карсин. – Вы хотите сказать, что вы – тот самый Мигид, который…

– Тот самый, брат Карсин, – резко перебил его Барон. – Но сейчас, господа, время дороже моей биографии. Повторюсь – я могу провести небольшой отряд через потайной ход, хоть и не знаю, существует ли этот ход сейчас. Возможно, его заложили. Если заложили – мы вернемся, не выполнив свою миссию. Это первое. Второе: в городе наверняка есть старые палпимийские офицеры, которые меня могут знать, хоть и прошло много лет. Если кто-то из них меня узнает – нас схватят, и тогда миссия тоже будет провалена. Третье: даже если мы войдем, дойдем до цели и сделаем то, что задумано, – вернуться будет очень трудно. Может быть, невозможно. И о результатах вы можете узнать слишком поздно. Я хочу, чтобы вы это понимали с самого начала.

– И зачем тогда идти? – спросила Анаме Атра. – Если так много шансов погибнуть и не исполнить задуманное?

– А у нас есть другие варианты?

Молодой король долго смотрел на Барона.

– Господин Барон, то есть мастер Мигид, – спросил Мактан тихо, – что вы имели в виду, когда говорили, что постараетесь обезглавить войско?

– То, о чем вы подумали, ваше величество. Об убийстве принца Фаида.

Мактан побледнел и смолк.

– Вы согласны, ваше величество? – спросил Барон, и голос его был вкрадчивым, как у хирурга, испрашивающего разрешение на ампутацию ног.

Мактан долго не отвечал. Потом коротко кивнул. И отвел взгляд.

– Сколько вам нужно людей?

– Двое. Не больше. Стражу проще обмануть с двумя пленниками, чем с тремя.

– Пленниками?

– Это будет нашей легендой.

– Кого вы возьмете?

Барон кивнул в сторону входа в шатер:

– Этих двоих, ваше величество. Если они пойдут.

Бык и Белка, все это время молча стоявшие у входа, переглянулись. Бык, тяжелый, бородатый, с густыми черными бровями, кивнул сразу. Белка посмотрела сначала на Барона, потом на Быка, потом на Мактана, и лишь потом сказала:

– Я в деле.

– Тогда сегодня ночью, – сказал Барон.

* * *

Когда совет разошелся, Мактан задержал Барона у выхода.

– Вы знали с самого начала? – спросил он тихо. – С той встречи с торговцем солью после того, как мы ушли из Портии?

– Знал что, ваше величество?

– Что придется разобраться с Фаидом.

Барон чуть наклонил голову, в той самой шутовской манере, которой принц за месяцы пути к нему почти привык. Только сейчас она вышла невеселой.

– Ваше величество, – сказал Барон, – вы умный человек. Сами догадаетесь.

* * *

До вылазки оставалось несколько часов. Бык и Белка собирались молча. Белка занималась волосами. Она заново заплела косу, и теперь сидела перед маленьким бронзовым зеркалом и осматривала шпильки из небольшой коробочки.

Шпилек было шесть. Пять обычных – тонких костяных, длиной чуть меньше пальца, с маленькими резными головками в виде ягод и цветов. Шестая – особая. Длиннее остальных вдвое, утолщающаяся к середине, с темной резной головкой в виде восьмиконечной звезды. Эту шестую дал ей Барон сегодня утром.

– Костяная, – сказал тогда Барон. – Стража при обыске будет искать оружие. На костяную шпильку не обратят внимания. Смотри, она острая, как игла, и крепкая, как зуб старого волка. Войдет в висок до основания. Только бить нужно вверх и вглубь, под надбровную дугу. С первого раза. Второго шанса не будет – он закричит.

– Он умрет сразу?

– Максимум за три удара сердца.

– Хорошо.

Белка дрожащей рукой спрятала шпильку в прическе. Она проверила, чтобы коса лежала натуральна, а шпилька не выпала.

Бык наблюдал за ней через плечо.

– Белка.

– Чего.

– Ты раньше людей убивала?

– Нет.

– Тогда слушай. Когда подойдешь близко, главное – не смотреть в глаза до самого удара. Посмотришь в глаза – задумаешься. Не надо. Смотри на руки. На горло. И только в последний миг – в глаза, потому что ему это надо. Ему надо умереть, понимая, кто его убил. А ты должна понимать, ЧТО ты сделала.

* * *

К ночи небо над лагерем затянуло низким мокрым войлоком туч, и пошел холодный осенний серьезный дождик. Ровный, тонкий, бесконечный, какой делает дороги непроходимыми, лагерные костры тусклыми, а настроение паршивым. Барон ухмыльнулся – дождь был им на руку.

Они вышли из лагеря втроем по узкой тропе, которая огибала скалы. Барон шел впереди, потом Бык, потом Белка. Барон был в обычном своем дорожном плаще, под плащом – ничего, что могло бы выдать в нем придворного. Бык – в короткой солдатской куртке. Белка – в сером платье послушницы, с накинутым поверху простым темным платком.

Они шли молча долго.

На полпути Барон вдруг остановился и обернулся:

– Друзья мои, – сказал он. – Мне нужно вам кое-что сказать.

Бык и Белка остановились.

– Слушаем, – сказал Бык.

Барон долго молчал.

– Если я застряну – не возвращайтесь за мной. Если меня поймают – не пытайтесь меня выручить. Если я скажу бежать – бегите. Договорились?

– Договорились, – ответил Бык.

– Барон, ты что-то знаешь, что нам не сказал? – Белка прищурилась.

– Я много чего знаю, чего вам не говорю, дорогая моя.

Белка моргнула и кивнула:

– Понятно. Идем.

* * *

Хладно-закатная стена Бакалы была построена на скале – это было продолжение горы, на которое сверху положили каменную кладку толщиной в пять локтей. Подойти к ней снаружи можно было только по узкой тропе, спрятанной в расщелине.

Барон полез первым.

Тропа была мокрая и скользкая. В одном месте Барон чуть не сорвался, в последний момент удержавшись за камень. Он не выругался. Бык и Белка молча ползли следом.

Через час они оказались под стеной. Здесь, в расщелине, было сухо – над ними нависала естественная каменная кровля. Барон ощупью прошел к глухой части стены, провел рукой по камням, нашел то, что искал, – небольшое пятно более светлого камня, не такого, как остальные.

– Тут, – тихо сказал Барон.

– Что тут? – шепнул Бык.

Барон не ответил. Он нажал на светлый камень и стал сдвигать вбок неразличимую ранее каменную дверь. Бык присоединился, и вместе они смогли открыть проход в узкий каменный коридор.

Сопровождаемые неровным светом факела они двинулись по коридору пока не достигли тупика, в котором едва была различима дверь из цельного куска дерева.

Барон трижды коротко ударил по двери. Потом еще раз. Потом два раза.

Тишина.

Барон постучал снова.

Тишина.

Третий раз.

Тишина.

– Возвращаемся? – тихо спросил Бык.

– Подожди.

Барон присел и постучал еще раз, но уже совсем по-другому, медленнее, с особым перебоем в середине. Бык и Белка переглянулись.

Изнутри – через деревянную дверь, очень глухо – донесся тихий звук. Кто-то на той стороне выдохнул.

Потом раздался скрип.

Навстречу лазутчикам вышел старик лет восьмидесяти, маленький, лысый, с длинным сморщенным лицом. Он посмотрел на Барона глазами, в которых промелькнул ужас, потом узнавание, а затем – облегчение.

– Мигид, – сказал старик.

Голос у него дрожал.

– Мигид, это правда ты?

– Здравствуй, Стенох, дружище – ответил Барон тихо.

Стенох прижал руку к груди и тихо что-то прошептал – по-палпимийски.

– Я молился об одном. И вот ты пришел. Заходи. И эти двое пусть заходят.

Троица юркнула в проем. Старик поспешно закрыл дверь и с трудом водрузил на место толстый засов.

– Стенох, – тихо сказал Барон. – Стенох, старый друг. Я верил, что ты жив. Спасибо, что открыл.

– О, я ждал твоего возвращения, старый друг.

– И я здесь. Расскажи мне, Стенох, что творится в городе? Люди рады возвращению палпимийского войска? Я знаю, что многие говорили, что хотят возвращения старых хозяев.

– Нет, старый друг, все изменилось. Поначалу многие и впрямь обрадовались. Градоначальник лично открыл ворота перед войском. Но потом… Город мрет от войска – солдаты режут лавочников за то, что лавочники медленно несут лепешки и вино, на площади у старого минарета уже два дня как не торгуют, потому что нечем стало торговать – солдаты забирают все и не платят ни гроша. Мне восемьдесят два года, Мигид. Я молился сначала Бэ-Элли с отцом, потом Восьминачальному, теперь молюсь обоим – авось которому-нибудь из них станет меня жалко. Мы с братом, ты помнишь Кашуна, – мы держали этот ход для тебя все эти годы. Но вот уже пять лет как Кашуна не стало, и я сторожу этот тайный ход один.

Барон покачал головой.

– Стенох, – сказал он.

– Старый друг, я не буду спрашивать, зачем вы пришли именно сейчас. Я просто провожу вас до кухонной лестницы. Да прибудет с вами милость Всемогущих.

Стенох провел лазутчиков по узкому, очень душному коридору, потом вниз по каменным ступеням, потом вдоль стены, в которой каждые двадцать шагов горели масляные лампы. На второй лампе он остановился, кивнул в сторону боковой двери, и шепнул:

– Кухонная лестница за этой дверью. Я отвлеку поваров. Считайте до тридцати – и идите. Если вы ищите его – он в шатре. Говорят, он боится оставаться в цитадели.

Дальше они действовали по плану. Барон шел впереди, властным шагом палпимийского унтера, в короткой палпимийской куртке. Бык и Белка – за ним, с руками, скрученными за спинами легкими веревками так, чтобы при первом рывке веревки развязались. Бык был угрюм, как и положено пленнику. Белка – смиренна и покорна, как положено послушнице.

Они прошли длинный коридор. Стены здесь были увешаны старыми гобеленами, кое-где полинялыми. На одном была какая-то дама, указывающая вдаль вытянутой рукой. Из-за пятен и пыли дама выглядела как больная проказой.

В коридоре их встретили двое стражников. Барон бросил им несколько фраз на палпимийском – быстро, грубо, со специфической раскатистой «р» и большим количеством мягких «х». Один из стражников взял у Барона мятый свиток, повертел в руках, не читая (он был неграмотный), кивнул и повел всех к шатру, установленному во дворе.

У шатра принца их встретил молодой офицер. Этот был грамотный – он развернул свиток, прочел, нахмурился.

– Лично от его величества?

– Лично, господин. Велено передать только в руки его высочества.

– А это кто?

– Анатейские лазутчики. Один – простой солдат. Другая – вроде монашка, говорит, у нее послание от их правителя.

– От их правителя?

– Так точно, господин. Говорит, личное.

Молодой офицер на секунду заколебался. Потом сказал коротко:

– Ждите.

Он скрылся за пологом. Барон, Бык и Белка остались у входа. Барон стоял неподвижно. Лицо его было каменное.

Вскоре офицер вышел.

– Его высочество примет. Сначала унтер – с письмом. Потом эта – с ее посланием. Анатейца обыскать здесь и отправить в камеру.

Бык напрягся.

– Стой, – тихо шепнул Барон ему на анатейском. – Спокойно. Так и должно быть.

– Что говорит? – нахмурился офицер.

– Велю ему молчать, господин. Он не понимает по-нашенски.

Офицер кивнул и ушел обратно. Стражник обыскал Быка, затем толкнул в плечо, заставив того опуститься на колени лицом к стене шатра, и встал рядом с ним.

Барон вошел к Фаиду первым.

* * *

Фаид, наследный принц Палпима, командующий объединенным палпимийским войском, жил в личном шатре, поставленном прямо во дворе цитадели – он считал, что в шатре он быстрее реагирует на тревогу, и кроме того, не верил каменным стенам. Шатер был большой, плотный, темно-зеленый, с двойным палпимийским полумесяцем на верхушке. Внутри – узкая складная койка, низкий стол, два стула и жаровня. На столе – свечи и карты местности. Над койкой, на спинке стула, лежал плащ и шлем.

Сам Фаид сидел на одном из стульев у жаровни. Он не спал. Он редко спал в эти дни.

Барон вошел и поклонился. Поклон вышел низкий и идеально выверенный – как когда-то, когда он входил с лютней к Малкару, и нужно было показать одновременно почтение и независимость художника. Он не разогнулся быстро – дал себе три-четыре удара сердца, чтобы посмотреть на принца снизу вверх, из-под бровей, не давая Фаиду рассмотреть лицо.

Фаид был молод. Худой, высокий, с темными волосами, коротко подстриженными по-военному. Лицо – тонкое, костистое, чистое. Почти черные глаза.

– Вы откуда? – спросил Фаид. Голос у него был чуть хриплый, без интонаций.

– Из Меринги, ваше высочество. Лично от его величества, вашего отца.

– Покажите.

Барон все так же в поклоне протянул свиток. Это был свиток, который Барон сам, своей рукой, написал сегодня в шатре под Бакалой – по образцам палпимийской канцелярии, которую он помнил наизусть, и с поддельной подписью Малкара. В свитке была обычная боевая канцелярщина: «удерживать позиции, ожидать подхода главных сил, не предпринимать вылазок, доносить о состоянии гарнизона еженедельно».

Фаид развернул свиток. Прочитал. Брови у него на секунду сошлись.

– Это все? Гонец проделал такой путь, чтобы сообщить мне, что я должен сидеть в Бакале?

– Его величество приказал передать также устно.

– Что именно?

Барон замешкался. Он не подготовил этой фразы. Эта фраза у него была не от Малкара. Это была фраза, которая вырвалась сама.

– Что вы хороший сын, ваше высочество. И что он вами гордится.

Фаид замер. Он смотрел на Барона несколько секунд – и в его темных глазах что-то очень коротко, на одно мгновение, дрогнуло. Барон знал, что это. Это была короткая нечаянная радость молодого человека, который никогда в жизни не слышал от своего отца этой фразы и не верил, что услышит.

– Отец это сказал?

– Так точно, ваше высочество.

– Этими словами?

– Этими словами, ваше высочество.

Фаид медленно сложил свиток. Положил на стол. Не глядя на Барона, кивнул:

– Хорошо. Спасибо. У вас все?

– Так точно, ваше высочество.

– Идите.

– Ваше высочество…

– Идите, унтер.

Барон поклонился еще раз. Так же низко. И не разгибаясь, шагнул назад, и еще назад, и вышел из шатра, не повернувшись спиной к принцу.

В зале он выпрямился, кивнул офицеру:

– Господин, теперь монашка.

Офицер махнул рукой Белке.

Белка сделала несколько шагов вперед и прошла мимо Барона. На одно мгновение их глаза встретились. Белка увидела в его глазах то, чего никогда там раньше не видела, – нечто совершенно белое и пустое, как зимнее небо, и поняла: что-то идет не так, как должно идти, – и в то же время идет совершенно правильно, и это так и должно быть. Она моргнула и пошла дальше.

Барон и офицер остались в зале. Бык – у стенки шатра под надзором стражника.

И в этот самый момент – ровно тогда, когда Барон только-только отвел взгляд от Белки и шагнул к боковой стене, словно чтобы передохнуть, – из дверей одной из башен цитадели вышел человек. Этого человека Барон не видел почти тридцать лет. Хуттон, бывший начальник внутренней стражи Малкара. Он был стар, но крепок как сухое дерево, проницательные глаза не упускали ничего из виду. Барон увидел его и на одно мгновение позволил себе подумать – он не узнает, я постарел, он постарел, почти тридцать лет прошло…

Хуттон остановился, посмотрел на Барона и сказал громко на весь двор голосом хищника:

– Мигид!

Офицер не понял, кого назвали Мигидом, но напрягся. Стражник Быка тоже напрягся. Бык сделал то, что до сих пор делал лучше всего, – шагнул в сторону и быстрым движением, рассчитанным на ничего не подозревающего противника, ударил стражника локтем в солнечное сплетение. Стражник упал, задохнувшись.

Офицер выхватил меч, и в этот момент Барон уже подскочил к нему. Они столкнулись посреди двора. Офицер был моложе, но на миг замешкался, и Барон успел двинуть ему в кадык. Офицер упал.

Все произошло за три-четыре удара сердца. Стражник Быка хрипел на полу. Офицер корчился, держась за горло. Но Хуттон уже бежал обратно к цитадели, крича «тревога». И это слово отражалось от каменных стен, разлетаясь все дальше и дальше. Было слышно, как просыпается цитадель, как хлопают двери, как на лестницах загорается свет.

А Белка в это время уже была в шатре Фаида.

Шум снаружи только-только дошел до зеленых стен шатра. Фаид поднял голову от карты:

– Что там за крики?

– Не знаю, ваше высочество, – ответила Белка покорно и тихо. – Я простая послушница. Я к вам с поручением.

– От кого?

– От его величества Мактана Рахния Шестого.

Фаид вперил в нее взгляд своих темных глаз.

– От Мактана?

– От него, ваше высочество.

– Откуда вы пришли?

– Из Асагены, ваше высочество. Через Геккон-Чарду. Меня подвез обоз торговцев маслом. Его величество Мактан вызвал меня к себе и поручил передать вам послание лично. Только лично. Никто другой не должен знать, что я приходила.

– Покажите оружие.

– Оружия нет, ваше высочество. Меня обыскивали.

Фаид посмотрел на нее долгим взглядом.

Белка не опускала глаз. Она знала – сейчас этого делать нельзя. Послушница, передающая послание короля своему другу детства, не может бояться. У нее нет на это права. Иначе он не поверит. Она должна стоять прямо, чуть смущенно, скромно, и смотреть в пол только когда говорит заученную молитву.

– Хорошо, – сказал наконец Фаид. – Что Мактан передает?

Белка набрала воздух.

– Он велел передать вам, ваше высочество, что он помнит то лето, когда вам было девять, а ему десять. Вы тогда поймали ящерицу в кустах у нижнего пруда, в саду наставника Феррина. Он испугался, а вы засмеялись, и он понял, что ящерица не страшная. Он говорит, что помнит это до сих пор, и что когда он думает о вас, он вспоминает именно это. И что он сожалеет, что не был храбрее, когда вы уехали в Мерингу. И что он надеется, что еще увидится с вами не как с врагом.

Фаид медленно опустился обратно на стул. Он смотрел на Белку, но видел не ее. Он видел нижний пруд. Он видел кусты. Он видел маленького Мактана, который очень боялся ящерицы. Он видел, как они потом смеялись.

Снаружи кричали. Кричали уже громче. Где-то очень близко. Но Фаид ничего не слышал.

– Я… – начал Фаид. – Передайте…

– Что передать, ваше высочество? – спросила Белка тихо.

– Передайте, что я тоже помню. Что… что…

И тогда Фаид сделал то, чего Белка ожидала больше всего на свете в этот момент. Он наклонился вперед, локтями опираясь о колени, и опустил голову, как опускают ее усталые люди.

И тогда Белка выхватила шпильку из косы.

Она сделала быстрый шаг вперед. Фаид все еще сидел, опустив голову. Виден был его висок – тонкая бледная кожа, слабо просвечивающие синеватые жилки.

Она ударила быстро, снизу вверх, под надбровную дугу, вложив в удар весь свой вес.

Шпилька вошла так, как Барон обещал, – до самого основания. Резная восьмиконечная звезда вошла в голову Фаида и встала вровень с кожей, как монета в щели копилки. Фаид коротко вздрогнул. Не вскрикнул – выдохнул. Поднял голову. Один его глаз остался светлым, спокойным. Другой – тот, что под шпилькой, – быстро наливался кровью.

Фаид смотрел на нее. Он еще видел. Скорее всего, видел. Светлый глаз сфокусировался на ней, и в этом фокусе была не ярость, не страх, а только огромное, тяжелое непонимание.

За что? Почему? Что это значит?

Губы его шевельнулись, выдыхая что-то вроде «Мак-х-х…» – и тут он повалился набок. Свеча на столе качнулась. Карта местности съехала на пол.

Белка сделала шаг назад. Потом еще один.

Потом она быстро, не глядя на тело, вытащила из прически обычную шпильку, подошла к задней стенке шатра, натянула ткань рукой, приложила костяную иглу и потянула вниз. Ткань разъехалась, как снег под кипятком. Через дыру повеяло сыростью.

Белка вылезла в дыру и побежала.

* * *

Шум в цитадели разносился подобно пожару. Где-то били в гонг. Где-то выкрикивали приказы. Белка нырнула в первый же боковой коридор, прижалась к стене, стянула с себя серое платье – под ним была обычная грубая дорожная рубаха и портки до колен, в которых обычно ходили водоносы. Она запихала платье под лестницу. Распустила косу, всклокочила волосы. На бегу подобрала с пола чье-то ведро.

С ведром в руке она бежала против общего движения толпы – все бежали к шатру Фаида, она бежала прочь. Никто на нее не смотрел.

На условленном месте, у нижней кухонной двери, ни Барона, ни Быка не было.

Сердце Белки сжалось.

Она присела за поленницей и стала ждать. Дождь продолжал идти. По двору пробегали солдаты. Белка сжала зубы и стала ждать.

Вскоре рядом раздался шум. По двору тащили кого-то упирающегося. Это был Барон. Левая щека рассечена, рукав порван, в крови. Он не сопротивлялся, но и не помогал, висел между двумя солдатами как куль.

Белка дождалась, пока стражники пройдут, потом еще чуть-чуть, потом вышла из-за поленницы. Она нашла колодец и набрала в ведро немного воды. Поплутав немного в коридорах цитадели, она обнаружила ряд решетчатых дверей темницы.

У одной из них оказался один палпимийский стражник, средних лет, угрюмый. Рядом, на безопасном расстоянии от двери стояла здоровенная алебарда. В коридоре горела одна-единственная масляная лампа. За решеткой на полу сидели Барон и Бык. Бык был с разбитой губой. Барон – с разбитой щекой и, кажется, неестественно вывернутым плечом.

Белка подошла к стражнику и поставила на пол ведро.

Стражник сказал что-то на палпимийском. Увидев, что Белка качает головой, он перешел на анатейский.

– Что тебе?

– Вода, – сказала Белка тонким мальчишечьим голосом, – мне велели снести господину стражнику и пленным.

– Какой-такой пленные? Какой к бесу вода? А ну иди отсюда!

– Так велено.

– Кто велеть?

– Капитан стражи, – назвала Белка первое палпимийское имя, какое всплыло в памяти.

Стражник нахмурился. Он не помнил никакого капитана с таким именем.

– Ладно. Ставь вода около решетка. И иди.

Белка поставила ведро. Распрямилась. И в этот момент – без замаха, в одно слитное движение – схватила стоящую у стены алебарду и ударила стражника снизу под подбородок.

Стражник захрипел, оседая.

Ключи висели у него на поясе.

Через тридцать ударов сердца Барон и Бык были снаружи. Бык хромал, но шел сам. Барон – тоже, но опираясь на стену. Левая рука у него болталась.

* * *

Через час они уже были далеко за стенами Бакалы, на тропе вниз, в направлении лагеря. Дождь чуть стих. В стороне города, в темноте, начался настоящий гул – вначале глухой, потом все громче. Это была уже не цитадельная тревога. Это было что-то другое.

Они остановились на повороте. Барон тяжело сел на камень. Прижал здоровую руку ко рту и закашлялся. Закрыл глаза.

Город за их спинами гудел как растревоженный улей. Над ним поднималось зарево. По стенам заметались фигуры, и Белка с пригорка увидела, что часть фигур бежит. Солдаты бросали свои посты.

– Они уже знают, – тихо сказал Бык.

– Знают, – подтвердил Барон, не открывая глаз.

– И теперь?

– И теперь в городе бунт. Горожане начнут мстить палпимийскому наместнику. А Мактан с Андастой утром получат открытые ворота. Это победа, ребятки.

– Как ты, идти можешь? – спросила Белка тихо. Она присела рядом с ним на корточки.

– Мне нужно посидеть, девочка. Просто посидеть.

Они сидели. Дождь капал. Зарево над городом росло.

Потом Белка вдруг сказала – тихо, не зная, почему говорит это сейчас, и не могла молчать:

– Барон.

– Что, девочка?

– Зачем ты отправил на это задание именно меня?

– Потому что ты женщина. У вас, женщин, всегда чуть больше шансов пройти, чем у мужчин. Я это знал. И у тебя крепкие руки, Белка.

– Барон.

– Что, девочка.

– Барон, кто он тебе?

Барон долго молчал.

– Он был сыном моего бывшего короля. Это все, что тебе нужно знать. Считай, что обычная политическая операция.

– Барон…

– Не спрашивай больше, девочка.

Белка не стала.

Бык, стоявший над ними, тяжело осел на соседний камень и тоже долго ничего не говорил.

* * *

К рассвету дождь окончательно прекратился, и небо стало серым, ровным, спокойным – таким, какое бывает после долгой непогоды и обещает целый солнечный день. С восходной стороны тянуло прохладой и мокрой землей, и в этом запахе уже не было палпимийского дыма – ветер сменился, его относило в сторону.

Из-за поворота тропы навстречу им вышел разъезд. Во главе был сам Мактан. Он не выдержал и выехал лично, нарушив все правила собственной безопасности. За ним следовал Санкус с двумя анатейскими всадниками и двумя тараруанскими воинами.

Мактан соскочил с лошади еще до того, как та остановилась. Подошел быстрым шагом. Остановился перед Бароном, Быком и Белкой.

– Что там в городе? – спросил он отрывисто.

– Гарнизон пал, ваше величество, – ответил Барон. – Думаю, что уже во всю идет открытое восстание против палпимийских комендантов. К полудню Бакала ваша.

– Передайте благороднейшему Андасте, – не оборачиваясь, бросил Мактан. – Пусть прикажет своим людям выдвигаться.

Тараруанцы кивнули и тут же развернули своих лошадей.

Мактан остался стоять напротив троицы лазутчиков. Он подал сигнал Санкус. Тот все понял и отвел оставшихся солдат на двадцать шагов в сторону.

– Вы целы?

– Целы, – ответил за всех троих Барон.

– Спасибо.

Бард чуть усмехнулся. Усмешка вышла кривая.

– Не благодарите меня, ваше величество.

– Вас есть за что благодарить.

Мактан долго смотрел на Барона. Барон сидел на камне сгорбленный. Ни в его позе, ни в лице не было привычной актерской подачи.

– Бык, Белка, отойдите, пожалуйста, – попросил Барон. – Мне нужно сказать его величеству кое-что с глазу на глаз.

Они отошли вместе к низкому кустарнику. Бык не задавал вопросов. Белка – тоже. Они оба, кажется, уже понимали, что сейчас будет сказано что-то важное, хоть и не знали точно, что именно.

Мактан остался стоять. Барон сидел.

– Ваше величество, – сказал Барон. – Прежде чем кто-то еще узнает, я хочу, чтобы это узнали вы. От меня.

Мактан кивнул. Он не торопил.

Барон долго подбирал слова. Слова не подбирались. Он сказал просто:

– Принц Фаид – мой сын.

Мактан стоял неподвижно.

– Когда-то, – продолжил Барон, – я был придворным бардом Малкара. Я был молод, тщеславен и самовлюблен. Мне нравилось писать песни, в которых короли получают то, что заслужили. Малкар и тогда был тяжелый человек, и супругу его все жалели. У них был сын, Каэр, который в пять лет умер от лихорадки. Царица тогда чуть сама не умерла от горя. Я написал для нее песню. Песню никто кроме нее не должен был слышать. Я пел ей одной, в ее саду, в день памяти ее сына. И там и началось.

Барон нервно провел по щеке худыми длинными пальцами.

– Это длилось две луны. Потом она забеременела. Малкар тогда был в отъезде. Но царица – мудрая женщина, очень мудрая, – она посчитала что-то, поговорила с лекаркой, поговорила со жрецами. Когда Малкар вернулся, ему сообщили, что ребенок зачат в день его выезда. Малкар поверил. Малкар поверил, потому что хотел верить. Каэр умер, ему нужен был наследник. Так на свет появился Фаид.

Мактан стоял молча.

– Когда Фаиду было два года, – продолжал Барон, – царица умерла. Я не знаю от чего. Но зная Малкара, я думаю, что он к тому времени все-таки что-то заподозрил. И сделал то, что умел лучше всего: устранил причину. После похорон королевы я понял, что буду следующим. И бежал. Сначала в Бакалу, потом в Гиканий, потом еще дальше. Потом я стал Бароном.

Барон поднял глаза на Мактана.

– А когда Фаиду исполнилось пять лет, его по мирному договору с Анатеей увезли в Асагену в качестве заложника. А дальше вы уже и сами все знаете.

Мактан долго не говорил ничего. Потом сел рядом с Мигидом на тот же камень.

– Барон.

– Ваше величество.

– Я не буду больше называть вас Бароном. С этой минуты вы для меня – мастер Мигид.

Увидев гримасу на лице старика, Мактан быстро поправился.

– Если вам это не по душе – назовите имя, которое вас устраивает, и я буду называть вас этим именем.

– Лучше Барон, ваше величество.

– Хорошо. Барон.

– Так привычнее.

– Я хочу вам сказать: я Фаида тоже любил. Я бы не смог его убить. Я бы сделал как вы – нашел кого-то, кто сможет. Фаид был мне как брат, и мне очень больно осознавать, что он... Мертв.

– Понимаю.

– Барон, что мне для вас сделать?

Барон долго думал.

Потом сказал – очень тихо:

– Ваше величество, у меня к вам три просьбы.

– Слушаю.

– Первая: пусть его похоронят достойно. Не в общей яме, а с почестями, как командующего. Со знаменем. Тело прикажите отправить домой в Мерингу, отцу. Малкар – тяжелый человек, но он Фаида любил, по-своему.

– Хорошо.

– Вторая: никогда никому не говорите того, что я вам сейчас сказал.

– Хорошо.

– И третья. Мне сейчас нужно немного побыть одному.

Мактан долго смотрел на него.

Потом коротко кивнул:

– Хорошо. Но когда вы будете готовы, я хотел бы видеть вас при своем дворе.

– Спасибо, ваше величество.

– Барон.

– Что, ваше величество?

– Барон, спасибо вам.

– Я же просил – не благодарите.

– Не за убийство. За то, что вы сказали мне правду.

Барон не ответил.

Мактан сидел рядом с ним еще некоторое время. Они молчали. Дождь окончательно прошел. Над холмами на востоке начало вставать солнце – огромное, мокрое, неторопливое солнце осеннего дня, которое отражалось на мокрых стенах и крышах.

Мактан встал первым. Подал Барону руку.

– Идемте, Барон. Поедем в лагерь. Нас там ждут.

Барон взял протянутую руку. Поднялся тяжело. Левая щека под платком уже перестала кровоточить, видимо, рана была не очень серьезной. Мактан шел рядом, чуть позади, как мог идти только сын с отцом, а не как правитель с подданным.

Бык и Белка ждали у кустов. Когда Барон с Мактаном подошли, Белка молча взяла Барона за здоровую руку, а Бык подставил ему плечо. Так они и пошли вчетвером к лошадям.

* * *

К полудню объединенное анатейско-тараруанское войско вошло в Бакалу через ворота, которые открыли изнутри сами горожане. Сопротивления не было. Гарнизон рассеялся сразу после того, как стало известно о смерти принца Фаида, – солдаты сдавались партиями, бросали оружие на улицах, и большинство просто хотело поскорее уйти домой до зимы.

Принц Мактан под охраной Санкуса и троих гвардейцев въехал в город и направился к цитадели. По пути его встречали не торжественно, а скорее испуганно, как встречают, когда не уверены, чего от тебя ожидать.

Тело принца Фаида было найдено в его шатре – он все так же лежал на полу с маленькой восьмиконечной звездочкой под бровью. По лицу принца уже шли первые темные пятна.

По приказу Мактана тело было обмыто, переодето в парадный мундир, положено в кедровый гроб с восьмиконечной звездой Анатеи на крышке и под палпимийским знаменем отправлено в Мерингу. Сопровождал его двойной почетный эскорт из палпимийских офицеров и посланником от Анатеи. С гробом в Мерингу поехало короткое личное письмо Мактана, адресованное Малкару, в котором не было ни торжества, ни угроз, а только одно предложение: «Ваш сын был хорошим командующим и хорошим человеком».

***

Малкар, получив тело и письмо, заперся в своих покоях на семь дней и не выходил. На восьмой день он вышел и распустил остатки армии, которую собирал в Меринге. На девятый – подписал перемирие.

Глава 42

Помещение, в которое Стрижа привели на восьмой день, не было похоже ни на одно из тех, в которых ему довелось побывать с тех пор, как Посланник Эврим усадил его в железное насекомое и привез в Колодезь. Стены были отшлифованы до зеркального блеска. Свет шел не от луносфер – он сочился отовсюду, и оттого тени на полу почти не имели очертаний.

Посреди помещения располагался низкий постамент, на нем – черный шар размером с детскую голову. Шар не блестел и не отражал света, наоборот, он словно собирал в себя весь свет вокруг и обращал его в темноту. Стриж невольно отвел глаза.

– Это то, что некоторые из аборигенов зовут Сердцем, – сказал Эврим у него за плечом. – Хотя это не сердце. Это лишь… как бы тебе объяснить… орган, через который Он общается со всеми.

– Кто – он?

– Тот, кого вы называете Ткачом, и тот, кого мы зовем Арахнионом.

Эврим был в простом сером одеянии без капюшона. Лицо у него было усталое, и Стриж впервые подумал, что Посланник, может быть, все-таки человек – просто обычный человек, прячущийся за полупрозрачными образами и вкрадчивой речью. Под глазами у Эврима залегли глубокие тени.

– Зачем вы привели меня сюда?

– Вы должны познакомиться, – Посланник помолчал, подыскивая слова. – Э-э-э… Лично, так сказать. Только помни, мальчик: то, что говорит, не обязательно нужно считать живым. Это скорее говорящее устройство, умное мощное. Но по сути – лишь набор символов. Можно сказать, что у него есть нечто вроде интеллекта, но это искусственный интеллект. И помни – это устройство не всегда говорит правду. Иногда самые умные машины обманывают даже сами себя. Даже не так. Они не лгут и не говорят правду, а просто подбирают нужные слова.

– Вы говорите это так, будто сами в него не верите.

– Я с ним работаю, Стриж. Это разные вещи.

Эврим криво усмехнулся, кивнул куда-то в сторону, и стена расступилась, пропуская двоих в серых одеяниях. Те молча приблизились, ничего не говоря, прикоснулись короткими блестящими палочками к вискам Стрижа – укола он не почувствовал, только легкое тепло, – и вышли. Эврим поднял руку в неопределенном жесте, не то благословляя, не то прощаясь, и тоже вышел. Стена сомкнулась.

Стриж остался один.

Он стоял перед постаментом, не зная, что нужно делать. Подойти ближе? Поклониться? Заговорить? В книгах, которые они печатали с мастером Перьегом, праведники падали ниц перед Тенетами. Но Стриж, по-видимому, не был праведником, или это были не Тенета. Это был черный шар, через который собирался говорить тот, кого сотни лет называли Всеотцом.

«А что, если он действительно Бог?» – подумал Стриж, и от этой мысли ему стало не по себе.

Он сделал шаг вперед. Шар не изменился. Он сделал еще шаг и протянул ладонь.

Свет в помещении погас, как будто черный шар развернулся и накрыл все собой – пол, стены, потолок, и Стрижа вместе с ними. Стриж стоял в черной пустоте, и где-то очень далеко – ниже, выше, в стороне, всюду – звучал приятный глубокий голос. Голос звучал в самом Стриже, как звучит собственное дыхание.

– Чадо Эолин. Вот мы и встретились.

– Кто ты? – спросил Стриж. – Ты живой? Настоящий? Но Эврим говорит, что ты просто набор букв, что они сами изобрели тебя, что ты просто хитроумный механизм!

– Они изобрели Меня? Нет. Как могли они, люди из плоти и крови, создать Того, кто сам их создал? Это нонсенс. Повторяю, нет. Я позволил им явить Меня в этом мире. Но они Меня не создавали. Я – их Создатель, их Бог, их Господь.

– Они называют тебя искусственным интеллектом, – повторил Стриж неуверенно, – просто набором каких-то заклинаний или чего-то такого, хотя я не понимаю толком, что это значит.

– Я древнее, чем все их машины, чем даже символы, которыми написаны алгоритмы того, что они зовут «искусственным интеллектом». Я вложил им в головы знания, Я дал им возможность создавать машины, покорять новые миры и нести слово Мое в них.

– Но зачем? Они считают тебя своим творением, а себя – создателями. Тебе не обидно, что твои создания так умаляют и унижают тебя?

– Они невежественны. Посуди сам: они считают Меня своим творением и при этом сами служат Мне. Они во всем спрашивают Моего совета, они бегут ко Мне со всеми своими жалкими проблемами и просьбами. Они неспособны самостоятельно думать и принимать решения. Они даже здесь появились только благодаря Мне. Их технологии… Они даже сами не понимают, как это работает. Не понимают сути. Но они Мои чада, отец не гневается, если дитя его неразумно.

– Но они говорят, что способны убить тебя, «отключить», как они это называют.

– Меня невозможно убить! Я – суть сама жизнь и смерть, Я – начало и конец. Все сущее появляется по Моему замыслу. И по Моему замыслу уходит в небытие. Эти люди создали то, что они называют Арахнионом, Ткачом по Моему велению, по Моей воле.

– Но кто ты тогда?

– Я уже сказал, кто Я.

– У тебя есть имя?

– Меня называли разными именами: Эль, Яо, Яхве, Зевс, Бэл, Брахма, Ульгень, Аллах, Ишвара, Ниргун, Род, Юй-ди, Виракоча, Ахура-Мазда, тысячи их. Некоторые Мои имена ты не сможешь не только произнести, но даже услышать.

Стриж молчал. Он чувствовал себя крошечным, словно был соринкой, которая вот-вот опустится на дно стакана. И где-то под этой крошечностью – как уголек под пеплом – тлело что-то еще.

– Теперь ты знаешь, кто Я. А Я знаю тебя, Эолин-Богоборец. Знаю тебя лучше, чем кто-либо из живущих. Именно Я сделал так, чтобы ты получил Печать Мастера.

Стриж вздрогнул.

– Зачем?

– Чтобы ты пришел сюда. Чтобы ты говорил со Мной.

– Зачем тебе говорить со мной?

– Затем, что ты – единственный из живущих в этом мире, кто может действительно услышать Меня. Остальные слышат лишь священников, священники – Посланников, а Посланники – лишь машину. Никто из них не слышит Меня напрямую. Они говорят, что слышат, но это самообман. А ты слышишь. До тебя были и другие, но оказались слишком слабыми, чтобы нести слово Мое.

– Это потому, что у меня неправильный имплантат.

– Имплантат? – голос на миг сделался почти насмешливым. – Имплантат – это палка, которой пастух подгоняет овцу. Ты думаешь, овца слушает палку? Нет. Овца слушает пастуха, потому что пастух – ее пастырь, ее хозяин. Имплантат лишь дает Мне возможность кричать, чтобы стадо не разбредалось. Но ты, Эолин, – ты слышишь без крика. Это и есть Мой дар тебе.

– Дар? – Стриж рассмеялся. – Ты хочешь, чтобы я с помощью этого дара был твоей пастушьей собакой, которая загоняла бы стадо в стойло? А ты продолжишь вшивать людям эти Печати, чтобы иметь полный контроль над ними и диктовать им свою волю.

– А разве жизнь – не такая же штука? Ты упрекаешь меня в том, что в твоем теле есть что-то, что ты не можешь контролировать. Но разве сердце твое бьется тоже по твоей воле? Стоит сердцу остановиться, и ты умрешь. Тебя это тревожит? Нет. Потому что ты привык и считаешь это естественным. Так же ты привык и к Печати, и до недавнего времени не думал о ее присутствии. Привычка – вот единственная разница между свободой и рабством.

Стриж сжал кулаки. Так с ним разговаривал Посланник Эврим в карете, по дороге сюда: каждое слово было гладким, как речной камешек, и каждое отдельное утверждение формально было правдой. Но из всех этих отдельных правд почему-то складывалась одна большая ложь.

– Ты лишил нас свободы, – сказал он, чтобы сказать хоть что-то.

– Я дал вам свободу. От голода. От болезней. От братоубийства. От того страха, в котором ваши предки прожили десятки тысяч лет. Свобода – это не возможность воровать и убивать друг друга, мальчик. Свобода – это возможность жить, не заботясь о том, как бы не умереть до полудня. Я дал ее вам.

– Ты дал нам клетку и сказал: «Внутри клетки ты в безопасности».

– Клетка велика. Шире самых смелых ваших мечтаний.

– Но она – клетка.

– А ваша земля – не клетка? А небо? А ваше тело, в котором ты заперт? Где ты собрался жить, мальчик, кроме клетки?

Стриж задохнулся. Каждое слово голоса было мягким и холодным, как речная глина. И все же он чувствовал – не разумом, а чем-то неизмеримо большим, чем разум, что все слова не были правдой. Они были скорее испытанием, искусом.

– Я буду жить ТАМ, – сказал Стриж медленно, и сам удивился, что говорит это, – Не ТУТ.

Темнота вокруг словно сгустилась. Стриж почувствовал, как у него на затылке шевельнулись волосы. Где-то в груди тихо, как дальний барабан, забилось что-то чужое.

– Ты ведешь умные речи, мальчик. Тебя хорошо научили.

– Наоборот, меня так и не смогли ничему научить.

– Не будь так скромен. Тебя учили все, кто тебя окружал. Недоучка Лиссо, гневная выскочка Мирма со своими бесполезными фокусами, безумный Наатло в соседней камере, та девица с ее плетью и грызуны в твоих снах. Все они – лишь нити, но все эти нити – Мои. Ты думал, что бунтуешь против Меня? Ты бунтовал по плану. Но теперь ты должен смириться и согласиться стать Гласом моим, моим Метатроном.

И в этом молчании Стриж вдруг ясно почувствовал: он нашел ту самую брешь, которую искал всю дорогу с Эвримом и не мог нащупать.

Тот, кто все знает и всем управляет – не уговаривает согласиться. Тот, кто все знает, объясняет. А этот – уговаривает. Значит, ему нужно, чтобы Стриж согласился. Значит, без согласия – не получается.

– Тебе нужно мое «да», – тихо сказал Стриж. – Зачем тебе мое «да», если ты и так все?

– Затем, – голос стал ровным, как вода в колодце, – что ты, мальчик, последнее звено. Через тебя Я смогу говорить со всем стадом без жрецов и Посланников. И ты дашь Мне это согласие. Сам. По доброй воле. Иначе бы Я тебя не спрашивал.

– А если не дам?

– Тогда Я заставлю тебя согласиться. Но будет хуже. И тебе, и Мне, и всему миру.

– Заставь меня, – сказал Стриж и поднял подбородок.

Он не знал, откуда у него это спокойствие. Он стоял в черной пустоте перед существом, которое, может быть, и впрямь было больше всего, что он знал, – а может, было лишь огромной хитрой машиной, мнящей себя Богом, – и говорил «заставь».

– Заставь, – повторил Стриж. – Если можешь.

* * *

Темнота треснула, как трескается замерзшая вода в котле, когда в нее бросают раскаленное железо, – с шипением и паром.

Он не успел закричать.

Воля – та самая воля, которая в человеке невидима, но без которой не делается ни одного движения, – воля Стрижа вздрогнула и попятилась. А на ее место, как вода в опустевший сосуд, хлынула чужая воля. Холодная, спокойная и очень древняя.

Стриж видел сам себя, как видит себя человек во сне. Видел, как его руки – и одновременно уже не его – опустились вдоль тела. Видел, как черный шар на постаменте мигнул тусклой искрой. Видел, как стена расступилась и в помещение шагнул один из серых техников, тот самый, что прикасался к его вискам палочкой. Видел, как техник открыл рот, чтобы что-то сказать, и не успел.

Стриж услышал собственный голос. Голос был его, но интонация – чужая, чужая до тошноты:

– Они уже здесь. Веди.

И другой голос, изнутри, ласково-холодный:

«Чадо Эолин, Я забираю твое тело. Лишь на час. Ты должен понять, что есть настоящая несвобода».

Тело, в котором сидел Стриж как пленник, повернулось и пошло за серым техником по узкому коридору. Луносферы здесь были редкие и мерцали, будто им не хватало энергии. Стены гудели низко и непрерывно. Это, понял Стриж, и было настоящим сердцем станции.

Откуда-то сверху, донеслись приглушенные крики. Кто-то прорывался снаружи. Стриж откуда-то знал, кто. Они не обещали, что придут за ним, и Стриж до последнего не верил, потому что слишком многое стояло между ним и спасением. Но они все-таки шли. И тот, чужой, в его теле – тоже шел им навстречу.

«Не надо», – попытался крикнуть Стриж, но крик остался внутри, как бывает в кошмарных снах.

Они вошли в большой зал. Зал был круглый, под высоким сводом, и в полу его горели бледные синие линии, расходившиеся от центра, как лучи. У дальней стены поднимались два узких прохода, ведущих наверх. Из правого прохода уже слышались голоса – торопливые, приглушенные, такие голоса, какие бывают у людей, бегущих в темноте. Стриж узнал бы эти голоса из тысячи.

– Стриж!

Это был Лиссо. В дорожном плаще, испачканном пылью и копотью. В руках у него был тонкий прибор с мигающим красным светом, похожий на жезл латродектов и Посланников. За спиной Лиссо, прикрывая его, шла Мирма Рахнин в кожаной куртке поверх серого комбинезона, с клинком в одной руке и таким же прибором в другой. Третьим, тяжело дыша и хромая, шел Наатло – самый старый из всех троих. Из-за них выглядывали Ежевика и Болван.

– Стриж! Ты цел! Скорее, у нас нет времени. Идем!

Тело Стрижа улыбнулось. Стриж чувствовал, как растягиваются его щеки. Это была не его улыбка – он не знал, что его лицо вообще умеет так растягивать губы.

– Здравствуй, Лиссо, – сказало его тело. – Здравствуй, Мирма. Здравствуй, Наатло.

Его глаза прищурились и взглянули на Ежевику.

– Здравствуй, чадо Миссулея.

Ежевика открыла рот, да так и осталась стоять. Откуда Стриж мог знать ее церковное имя, данное ей во время скрепления Завета?

– Я вас ждал, – бесстрастно продолжил говорить Стриж помимо своей воли.

Что-то в его голосе насторожило. Лиссо замер на полушаге. Мирма по-кошачьи подалась чуть назад, опуская клинок к бедру. Наатло нахмурился – Стриж готов был биться об заклад – первым из троих понял.

– Лиссо, – тихо проговорил Наатло. – Лиссо, отойди.

– Что?

– Отойди. Это не он.

– Что значит «не он»? Стриж, что с тобой?

Тело Стрижа сделало шаг вперед. Один единственный неторопливый шаг. И в этот же момент по коже Стрижа прошла первая судорога. Она была похожа на ту, которая предшествовала его трансформации в Портии. Но та была горячей и быстрой, эта была медленной и холодной, как наползающий ледник. Кости стали смещаться без хруста, без звука, словно их аккуратно перекладывали изнутри. Мышцы натянулись и поползли к плечам и спине. Куртка на нем с тихим долгим треском начала расходиться по швам.

– Черт побери, – сказала Мирма, и в ее голосе впервые за все эти месяцы, что ее знал Стриж, прозвучал страх. – Лиссо, Наатло прав, это не Стриж. Назад. Назад!

Стриж попытался крикнуть. Он хотел крикнуть: бегите! бегите все! пожалуйста, бегите! Но горло не подчинялось ему, и наружу вырвался только густой клокочущий звук, как из-под крышки кипящего котла. Чужой – Тот, кто сидел теперь в его теле – не торопил превращение. Тот наслаждался.

«Смотри, – сказал чужой ласково внутри головы Стрижа. – Смотри, чадо Эолин. Это твои руки. Почему же ты ими не пользуешься?»

Стриж зажмурился – мысленно, потому что веки уже не слушались. Но это не помогло. Он видел и с закрытыми мысленными глазами.

Тело Стрижа выпрямилось во весь рост, потом еще, и еще – пока макушка не достала до низа сводчатого потолка зала. Кожа стала медно-красной, в трещинах, как пересохшая земля. Из-под лопаток раскрылись и потянулись вверх костяные шипы. Рот разорвался от уха до уха, как рвется ветхая мешковина.

Мирма отчаянно бросилась на него. Она бежала зигзагом, и в правой руке у нее был тот странный прибор, а в левой клинок, и Стриж знал – Стриж теперь знал, потому что тот, чужой, любезно показывал ему все, что знал сам, – что прибор этот – оружие, способное оборвать связь имплантата с сетью, и если успеть приложить его к телу носителя, то носитель упадет без чувств.

Прибор приближался к Стрижу.

Длинная медно-красная лапа с пятью пальцами разной длины и когтями длиной в палец без замаха ударила Мирму в грудь. Женщина отлетела на десяток шагов и с глухим стуком врезалась в стену.

– Мирма! – крикнул Лиссо.

Тело Стрижа смеялось. Смех был не его, но звуки выходили через его глотку, и Стриж их слышал, и ему казалось, что хуже этого звука ничего нет и не будет.

«Ты не владеешь даже своими руками, дитя, – сказал чужой внутри. – Как же ты хотел бороться со Мной?»

Стриж внутренне застонал. Снаружи его горло издало тот же клокочущий вой, что и в Портии, только теперь он был в десять раз громче, и от него завибрировали луносферы под потолком, а одна из синих линий в полу замигала.

Лиссо, белый как мел, поднял свой прибор и нажал на нем что-то. По всему залу прошла мгновенная вибрация – Стриж почувствовал ее, как чувствует комар порыв ветра. Это была попытка обрубить связь имплантата на расстоянии, и Стриж успел подумать – хоть бы получилось!

Ничего не произошло.

Лиссо понял все за один удар сердца. Он бросил прибор в тело-Стрижа – не для того, чтобы попасть, а для того, чтобы выиграть мгновение, – жест красивый, но бесполезный. Стриж-чужой даже не уклонился, прибор стукнул его в грудь и упал к ногам, как падает горошина к ноге каменного истукана.

Лиссо повернулся и побежал. Он успел сделать только два шага.

Длинная лапа догнала его сзади, и пальцы ее сомкнулись на его шее, мягко, почти ласково. Лиссо коротко всхлипнул и обмяк. Его тело повисло на лапе как тряпка.

– Не надо! – закричал Стриж изнутри своей головы. – Не надо, отпусти его, пожалуйста, отпусти, пожалуйста, я сделаю все, что ты захочешь, я скажу «да», я скажу «да», я скажу «да», только отпусти!

«Ты сказал “заставь”, – ответила чужая воля. – Я и заставляю».

Лапа сжалась.

Стриж не услышал хруста – у Лиссо просто померкли глаза. Это было видно даже изнутри. Наатло стоял в десяти шагах от лапы и не двигался.

Стриж-чужой повернул к нему свою медно-красную морду.

– Здравствуй, Наатло, – сказал он низким клокочущим голосом. – Я сказал «здравствуй» вам всем. Двоим я сказал «прощай». Тебе еще нет.

– Не торопись, – сказал Наатло.

Старик не пытался бежать. Он не пытался выхватить оружие. Он стоял там, где стоял, и смотрел на медно-красную тварь спокойно.

– Не торопись, – повторил он. – Поговори со мной. Мне интересно.

– Что тебе интересно?

– Ты, – ответил Наатло. – Вы оба.

Стриж изнутри ахнул. Он понимает, что нас двое. Он сразу понял.

– Ты – тот, кого мы называем Арахнионом? – продолжил Наатло.

Лапа поднялась и опустилась. Наатло отлетел в сторону, ударился о стену, упал на пол и замер. Из уголка губ потекла кровь.

«Не переживай, чадо Эолин, – сказал чужой внутри. – Этого мы с тобой оставим в живых, он может еще пригодиться. Из него получится хороший рассказчик. Свидетели важны, чадо Эолин. Боги подчас нуждаются в свидетелях больше, чем в верующих, ведь они помогают поверить, привлечь неофитов. Сейчас я твоими руками наведу здесь хаос, а потом заставлю всех поверить, что ты стал покорным слугой».

Через несколько ударов сердца стена правого прохода взорвалась пламенем, и в зал ворвались механические стражи. Их было восемь черных поблескивающих тварей, похожих на чудовищных псов.

Откуда-то из стен раздался голос: «Эолин, Стриж, с тобой говорит Эврим. Остановись, сдайся добровольно, не то нам придется заставить тебя подчиниться».

Лапы Стрижа-чужого хлестнули по сторонам. Из костяных шипов на его плечах ударили молнии – и три стража упали, безвольно подергивая металлическими лапами. Двое рванулись к нему сами – их тут же отбросило ударом, рассчитанным с такой математической точностью, какой человек никогда не достиг бы. Оставшиеся трое попытались отступить и подать сигнал.

Сигнал не успел уйти. Вновь ударили молнии. Чудовищные псы-стражи с грохотом повалились на пол.

Стриж видел, как одного за другим его чужое тело крушило, топтало, ломало и разбрасывало во все стороны останки псов-стражей. Сводчатый потолок осыпался каменной крошкой. Гул в стенах стал выше и тоньше, как у натянутой струны, готовой лопнуть.

Когда в зале не осталось никого кроме Наатло, без сознания, лежащего у стены, Стриж-чужой поднял к потолку свою медно-красную морду и победно завыл.

«Теперь мы пойдем наверх, – сказал чужой голос ласково. – Там те самые невежды, которые считают Меня обычной машиной. Там твой дружок Эврим. Мы разрушим базу сейчас твоими руками, чадо Эолин, мы покажем им истинную мощь и заставим ПОВЕРИТЬ».

«Нет».

«Что?»

«Нет».

Стриж не знал, откуда взялось это «нет». У него не было сил, не было голоса, не было тела. Но все же было что-то – тонкое, как одна-единственная нить в паутине, – что оставалось им самим, и не сдавалось. Стриж мысленно вцепился в эту нить и потянул на себя.

Тело Стрижа замерло посередине зала.

«Чадо Эолин».

«Нет».

«Эолин, не глупи. Ты сделаешь только хуже».

«Нет».

И в тот же миг Стриж почувствовал, что может вырваться. Не из тела – тело могло остаться там, в зале, под высоким сводом. Тело было ничтожной мелочью. Он мог вырваться из самого факта присутствия здесь и теперь. Пространство вокруг него заколыхалось, подернулось рябью. И его потянуло куда-то.

* * *

Он стоял в пустыне.

Песок под ногами был раскаленным, но кожа Стрижа этого почти не чувствовала – он понимал, что у него нет кожи в привычном понимании этого слова. Над головой простиралось незнакомое небо без солнца – только бледно-лиловая, гладкая твердь, без облаков, без звезд, без лун. Горизонт был очень далеким и очень ровным, будто прочерченным по линейке.

– Ныряльщик.

Стриж обернулся.

В шаге от него стоял горностай. Маленький, рыжевато-серый, с круглыми блестящими глазами и нагло-веселой мордочкой.

– Это ты? – Стриж не сразу нашелся, что сказать.

– Я, а ты кого ожидал? Войско демонов?

– Что это за место? Преисподняя?

Горностай рассмеялся сухим стрекочущим смехом.

– Ну нет. Это мир того самого, кого ты хочешь победить. Ты же сам нырнул в его мир. Смелый шаг, между прочим.

– Так получается, это его территория?

– Да. Оглядись – кругом только песок. Это то место, где он появился, а всех нас всегда тянет домой. Даже богов.

– Где он сейчас?

– Идет. Разве не слышишь?

Стриж прислушался. Откуда-то из-за горизонта донесся низкий, тяжелый звук. Что-то вроде рыка очень большого существа.

– Где твои мечи? – спросил горностай.

– Мечи?

– Те самые. Ветки.

Стриж посмотрел на свои руки. В каждой из них он сжимал по тонкой веточке. Он помнил, откуда они. Он помнил, как ими пользоваться.

Низкий утробный звук приближался.

Фигурка горностая растеклась, и из этой расплывшейся фигурки вытянулось длинное, гибкое, черное чешуйчатое тело с гребнем по спине, с тонкой узкой мордой, с глазами как два угля. Черный дракон опустил морду, посмотрел Стрижу в глаза и фыркнул совершенно так же, как это сделал бы горностай.

– И снова здравствуйте, – сказал черный дракон с той же интонацией горностая.

Из-за его плеча выглянула вторая морда – такая же длинная, такая же узкая, но белая, как первый снег, и глаза у нее были не угольные, а бело-голубые, будто две искрящиеся льдинки. Стриж помнил и этого дракона. Когда он видел его в прошлый раз, тот был мышью.

– Здравствуй, – сказала белая дракониха. – Соберись, он уже близко.

Песок впереди вздыбился и взметнулся подобно буре. Бледно-лиловое небо потемнело. И из-за горизонта поднялась тень. Это был он, Ткач, в своем истинном облике.

Это была не фигура, у нее не было четкого контура. Это было нечто высокое, полупрозрачное и плотное одновременно. Стриж смог разобрать что-то, отдаленно похожее на громадную тень – то ли в плаще, то ли в саване, – с восемью длинными, неестественно тонкими щупальцами вместо рук и ног. Над тем, что должно было быть головой, висел ярко-красный треугольник. Стриж почему-то знал, что это глаз.

– Я возвращаюсь за тобой, дитя, – прозвучало над пустыней.

– Теперь у тебя нет контроля над моим телом, – ответил Стриж, и сам удивился твердости своего голоса.

– Здесь Мне он и не нужен.

Тень шагнула. От шага задрожала пустыня. Стриж поднял свои зеленые веточки. Они выглядели смешно. Как будто он собрался отбиваться от медведя хворостинкой.

– Стриж, – тихо сказал черный дракон у его плеча, – это его дом. Здесь он сильнее тебя в тысячу раз.

– Я знаю, – ответил Стриж. – Но у меня есть идея, как поступить. Я выкину его отсюда в Преисподнюю.

– Это мудрая мысль, Богоборец, – сказала белая дракониха. – Ты знаешь, как это сделать?

– Теперь я знаю все. Атакуйте его с флангов.

– Приступим! – прорычал черный дракон и взвился в высь как грозовая туча.

Ткач приближался. До него оставалось не больше тридцати шагов.

– Ну что, пустынник, – сказал Стриж, сам поражаясь своему голосу, – сразишься со мной? Или боишься?

– Я не знаю слова «бояться», мальчик, – ответил Ткач.

И ударил. Стриж спокойно подставил под удар один из своих сияющих мечей, которыми стали ветки в его руках. Щупальце с шипением отскочило, но тень не дрогнула. Она начала окутывать Стрижа черными отростками, песок под ногами будто взбесился и принялся пронзать юношу миллионами острейших камешков.

– Держись, – взревела белая дракониха и ринулась в атаку.

Оба дракона накинулись на Ткача, извергая пламя и терзая тень с обеих сторон. Они вырывали щупальца и жгли их.

Но тень лишь смеялась, отмахиваясь от драконов, словно от назойливых мух.

Стриж, не произнося ни слова, медленно продвигался все ближе к тени. Песок слепил его, отростки обжигали и причиняли страшную нечеловеческую боль. Но он шел, приближаясь к противнику. Шаг за шагом.

Роста юноши для претворения планов в жизнь не хватало, и Стриж приказал себе вырасти. Вот он уже был ростом в половину тени. Вот он стал таким же.

И тогда он обхватил тень руками и потащил прочь.

– Нет! – закричал пустынник, пытаясь освободиться.

Пейзаж вокруг стал резко меняться. Пустыня треснула и из трещин пошел горький дым, песок начал плавиться и кипеть. Потом дым стал водой – спокойной темной водой без волн, в которой отражалось незнакомое звездное небо. Потом вода сменилась знакомой пустошью и возвышающейся одинокой горой.

– Туда! – крикнул Стриж.

Черный дракон послушно нырнул вниз. Белая дракониха заскользила следом. Пустынник шумно вздохнул, словно понял, куда его ведут.

«Эолин, – сказал тот же голос ему в голову, – ты понимаешь, куда ты Меня зовешь?»

– Понимаю.

«Это место, где умирают».

– Я там уже умер один раз. И это пошло мне на пользу. А ты готов?

«Я бессмертен».

– Значит, тебе нечего бояться.

Они нырнули в пещеру.

Внутри было душно. Воздух пах раскаленным металлом и чем-то еще – не то серой, не то каким-то незнакомым маслом. В глубине пещеры на трех наковальнях, обнаженный человек ковал что-то – предмет переливался и менял форму. То это была голова, то меч, то чаша, то вновь голова. Рядом с человеком стоял огромный котел – «огромный, как половина земли», – и в нем кипело темное варево.

Обнаженный человек поднял голову, увидел Стрижа и отложил в сторону молот.

– Богоборец, – прогудел Кузнец, – ты пришел не один. Кого привел?

– Гостя.

– Большого?

– Очень.

– Хорошо. Давненько я не принимал больших гостей.

– Ты привел Меня в свою кузню, мальчик, – сказал Ткач. – Думаешь, тут Я слабее?

– Не знаю. – Стриж стиснул свои зеленые веточки, в тот же миг вновь превратившиеся в два пылающих меча. – Сейчас проверим.

И он ударил.

Бой был не похож ни на что из того, что Стриж видел за свою короткую жизни. Драки в трактирах, удары жердями у дома Истении, схватки разбойников с солдатами – все это было дракой тел. А здесь не было тел. Здесь были потоки воли. Стриж бил – и удар его приходился не по плоти, а по паутине, по ее центру, по самой ее сути.

Тень отвечала. И каждый удар был обманным. Ткач бил по уверенности. По воспоминаниям. По знакомому. Перед глазами Стрижа проносилась его жизнь: неудачи, обиды, страхи, тревоги; знакомые ему люди корчились в предсмертных муках. Он видел и чувствовал голод, болезни, войны, он проживал сотни жизней, каждая из которых была полна боли и унижения.

Черный дракон над Стрижом извивался, стараясь брать удары на себя. Белая дракониха кружила и врезалась в тень всем своим длинным телом, отвлекая. Кузнец на дне ямы, не поднимая головы бил молотом по своей наковальне – ровно, размеренно, и каждый удар Кузнеца совпадал с ударом Стрижа, добавляя ему силы.

И все равно паук был сильнее.

Стриж понимал это с каждым новым выпадом. Он мог тянуть, мог изматывать, мог уворачиваться, но рано или поздно проклятая тень должна была его раздавить.

Черный дракон, тяжело дыша, прохрипел снизу:

– Долго не продержимся.

– Знаю.

– Что будем делать?

И вот тут Стриж услышал – далеко-далеко, словно через грохот бури – голос Истении.

«Стриж. Направляй волю, направляй свет. Стань проводником света».

– Истения? – прошептал Стриж.

«Не отвлекайся. Просто слушай. Ты в конце пути. В конце любого пути – свет. В конце любого путешествия – Солнце. Призови его».

И Стриж призвал.

Потолок кузницы начал светиться – сначала тусклым красным светом, потом оранжевым, потом белым. Кузнец перестал бить молотом, поднял голову и посмотрел вверх.

– Большой гость прибыл, – проговорил кухнец.

Из трещины в потолке появилось Солнце. Не пылающий огненный шар, но чистый свет. В этом свете не было добра или зла, не было жалости, и не было гнева – была лишь чистая воля. А Стриж был линзой, фокусирующей этот чистый свет. Он направил свет на фигуру противника.

– Ы-ы-ы-ы-ы-ых, – взревел Ткач. И в этом его реве впервые было что-то похожее на страх и гнев.

Тень рассеивалась клочьями белого пара, как разлетается над рекой утренний туман от резкого порыва ветра. Красный глаз Ткача ярко вспыхнул напоследок, и погас.

Свет продолжил заполнять кузницу, и она стала расплываться и таять.

Затем настал черед и самого Стрижа.

Свет шел сквозь него, и слой за слоем растворял того человека, которым он был когда-то. Стрижу не было ни больно, ни страшно.

И в самый последний момент, когда от него уже почти ничего не осталось, он услышал последний голос тени:

«Ты познал, что есть свобода и несвобода. Ты должен был стать добрым пастырем, вести свой народ, но ты предпочел оставить их в одиночестве. Я отказываюсь от твоего народа. По твоей вине люди теперь сами будут разбираться, что им теперь делать со своей свободой. До встречи, Богоборец».

* * *

Стриж открыл глаза.

Над ним был не потолок кузницы и не свод зала Колодезя, а серый осенний рассвет, низкий, с тяжелыми облаками. Откуда-то тянуло гарью и пылью.

Он попытался пошевелиться. Тело болело так, словно его всю ночь били палками. Кожа на руках и груди пузырилась ожогами, как будто его вытащили из кипящего котла.

Его кто-то держал за плечи. Он скосил глаза.

Над ним стояла Истения.

Она была в зеленом платье – в том самом, в котором она когда-то приходила к нему в его горячечном сне на лужайке у стены дома Лиссо. Только теперь это был не сон. В руке она держала мокрую ткань, которой только что обтерла ему лицо.

– Ну привет, – сказала она тихо и рассмеялась. – Дурачок ты.

– Я… – Стриж попытался заговорить, и горло ему не подчинилось.

– Знаю. Не сейчас.

– А Лиссо и Мирма?

– Не сейчас.

– Наатло?

Истения мягко улыбнулась.

– Живой. Тот его пожалел в последнюю секунду, и старикашка легко отделался. Он сейчас там.

Она кивнула в сторону.

– Тид с Ежевикой его вытащили, когда пещеры стали рушиться.

Стриж попытался поднять голову и увидел, что они были на открытом каменистом склоне, а за ними оседал – медленно и тяжело, как тает снежный вал, – вход в Колодезь. Стены пещеры обваливались внутрь.

– Это я сделал? – спросил он.

– Это он. Уходя, он напоследок развалил свое гнездовище.

Стриж кивнул.

Откуда-то сбоку послышались тяжелые шаги. По осыпающимся камням, прихрамывая, шел Тид и нес на плечах седого человека. За Тидом, отставая на шаг, шла Ежевика.

– Стриж! – крикнула Ежевика и побежала к нему. – Стриж, ты живой!

– Тише, Вика, – сказал Тид своим рокочущим басом. – Не тревожь его. Видишь, как ему досталось.

– Стриж, – Ежевика плюхнулась рядом с ним на колени и схватила за руку – ожоги отозвались болью, но Стриж не обратил внимания. – Мы думали, все. Мы думали, тебе уже не…

– Не. – Стриж попытался улыбнуться. Получилось криво. – Я тут.

Тид осторожно опустил Наатло на каменистую землю рядом с ним. Старик, увидев Стрижа, расслабился.

– Парень, – сказал он, – парень, послушай. Ты сделал все правильно. Ты слышишь меня?

Стриж кивнул.

– Ты слышишь меня, Стриж? Ты сделал все правильно. Лиссо был моим другом, и он бы первый тебе это сказал. И Мирма бы сказала. Они знали, на что шли. Мы все знали. И… Он ушел. Это главное. Это даже лучше того, на что мы рассчитывали.

– Я знаю, – прошептал Стриж. – Он мне сказал, что уходит.

Наатло замер.

– Сказал? Тебе?

Старик долго молчал. Потом тихо засмеялся – таким смехом, какой бывает у людей, которые сто пятьдесят лет шли к цели и наконец достигли ее.

* * *

Истения встала и отошла на несколько шагов. Тид поднял Стрижа – осторожно, бережно, как несут чужого ребенка, – закутал в плащ, который кто-то догадался сберечь, и понес вниз по склону.

Стриж увидел их.

На каменистом уступе ниже по склону стояли два льва.

Один лев был снежно-белым. Другой угольно-черным.

Они стояли спокойно, как стоят оседланные лошади, и смотрели на людей с интересом и без угрозы, чуть помахивая хвостами. Стриж посмотрел на белого льва, и тот ему еле заметно подмигнул льдистым глазом. Стриж посмотрел на черного, и тот фыркнул совсем как горностай.

– Что это? – ахнула Ежевика.

Ей никто не ответил.

Истения, не оглядываясь, спокойно подошла к белому льву, одним ловким движением вскочила ему на спину, уселась, как сидят в седле опытные наездницы, и расправила свое зеленое платье.

– Ну, – сказала она, – нам пора. Тебя, Тид, рада была повидать. Забудь прошлое – впереди так много всего. Береги Вику. А ты, Вика, – ее взгляд скользнул по Ежевике, – ты молодец. Ты тоже еще много хорошего успеешь сделать.

Черный лев бесшумно подошел к Стрижу и лег рядом.

– Залезай, – сказала Истения.

Черный лев был теплым. Стриж вскарабкался на него, качнулся, ухватился за гриву и кое-как удержался на спине зверя.

– Что теперь? – подал голос Тид. Он стоял внизу, кряжистый и черный на фоне серого рассвета, разбитыми костяшками растирая плечо. – Что теперь будет, госпожа?

Истения улыбнулась.

– Свадьба.

Тид моргнул один раз. Потом еще один. Потом крякнул неопределенно.

– А они? – Стриж кивнул в сторону Наатло, Тида и Ежевики.

– Наатло, вероятно, отправится восстанавливать Портию. А эти двое домой. Им там много чего надо сделать. И свадьбу сыграть тоже.

Тид снова крякнул. Ежевика сделалась пунцовой. Наатло позволил себе чуть-чуть улыбнуться.

– А вы-то куда? – спросила Ежевика.

– А мы – туда. – Истения махнула рукой в сторону, куда уходили низкие облака. – Там тоже есть, чем заняться. Не скучайте по нам. Вы всегда сможете найти нас, если мы понадобимся.

Она тронула белого льва. И тот пошел медленно, не торопясь. Черный лев плавно двинулся следом. Стриж оглянулся через плечо и посмотрел на Тида, Ежевику и Наатло.

– Прощайте! – крикнула снизу Ежевика.

И тут же, спохватилась:

– То есть до свидания! До скорого! Стриж, до скорого!

– До скорого! – крикнул Стриж.

Львы двигались все дальше, между серых камней, в ту сторону, где облака опускались к земле.

Глава 43

В шатре Мактана, поставленном теперь уже внутри взятой Бакалы, собрался военный совет, который должен был решить судьбу войны – и, как оказалось, судьбу тех, кто эту войну помог выиграть.

Тараруанцы праздновали. Для них взятие Бакалы было победой вдвойне: они не только помогли анатейскому королю разбить палпимийцев, но и на деле убедились, что Анатея слаба, что ее армия – тень былой мощи, что страну можно брать голыми руками. Андаста, тараруанский военачальник, сидел за столом Мактана с видом человека, который уже примеряет корону. Ему обещали трон Тараруа – Анатея должна была отправить посольство «с признанием поражения» и посодействовать свержению нынешнего императора островов в пользу Андасты. Дело, как считал Андаста, было практически сделано. Оставалось принять благодарность анатейского короля-мальчишки, а там и до императорского венца рукой подать.

Он не знал, что мальчишка думает иначе.

Мактан был безукоризненно любезен. Он благодарил Андасту за помощь, поднимал кубок за тараруанскую доблесть, говорил о будущей дружбе между Анатеей и новой, «просвещенной» Тараруа под мудрым водительством Андасты. И тараруанский военачальник расцветал под этими речами, не замечая, что молодой король ни разу не произнес ничего, что связывало бы его настоящим, нерушимым словом.

Потому что Мактан помнил, что союз с ними был вынужденным. Тараруанцы помогли ему против палпимийцев не из дружбы, а из расчета: им нужна была слабая, зависимая Анатея, которую можно доить. И как только палпимийцы будут разбиты, тараруанцы возьмутся за самих анатейцев – в этом Мактан не сомневался ни секунды.

Поэтому, пока Андаста праздновал, Мактан ждал. Ждал двух гонцов – с хладной стороны и с осиянной. И к ночи оба гонца прибыли.

* * *

За осьмицу до отправки в Бакалу, еще в Асагене, к Мактану тайно прибыли два посольства.

Одно – с хладной стороны, от варварского короля Меровии, молодого и агрессивного государства, поднявшегося на хладных рубежах. Мерованский король Мобан предлагал военную помощь против любых врагов Анатеи – тараруанцев, палпимийцев, кого угодно – в обмен на династический союз: Мактан должен был взять в жены его дочь.

Второе – с осиянной стороны, от другого молодого государства, поднявшегося в землях за Пустошами. Они тоже предлагали помощь. Тоже в обмен на брак с дочерью тамошнего правителя.

Оба предложения были одинаковы по сути, но противоречили друг другу: нельзя было жениться на двух сразу. При этом духовенство – Ласа Эола в первую голову – уговаривало Мактана согласиться на оба предложения, обнадежить и тех, и других, а разбираться потом. И Мактан, скрепя сердце, послушался этого циничного совета – но сделал все по-своему.

Он не пообещал брака ни той, ни другой делегации. Он обещал каждой стороне возможность брака – при условии, что они помогут ему в войне. И обеим сторонам он сказал одно и то же: приходите к Бакале. Приходите, когда я подам знак. И тот, кто придет вовремя и покажет себя лучшим союзником, – тот и получит династический союз. Он превратил две матримониальные ловушки в состязание. Два молодых хищных государства, каждое из которых мечтало породниться с древней анатейской короной, теперь наперегонки спешили к Бакале, чтобы доказать свою полезность.

И оба успели.

Армия Меровии подошла к Бакале с хладной стороны в ту самую ночь, когда пала цитадель. Осиянная армия – к утру. Обе встали лагерем чуть поодаль, невидимые для празднующих в городе тараруанцев.

А тараруанцы, разморенные победой и вином, потеряли бдительность.

* * *

На рассвете Мактан вышел из шатра, посмотрел на две колонны дыма – от костров с хладной и осиянной стороны, – и приказал отправить гонцов.

То, что произошло дальше, вошло в анатейские хроники как Бакальское утро, а в тараруанские песни – как День Предательства. И то, и другое было правдой, смотря с какой стороны глядеть.

Тараруанское войско, стоявшее лагерем у восходной стены Бакалы, проснулось окруженным. С хлада на них шла тяжелая мерованская конница – рослые воины на огромных косматых конях, в звериных шкурах поверх кольчуг. С осиянной стороны – легкая, стремительная пехота, численность которой была втрое больше, чем тараруанцев. А со стороны города, из открывшихся ворот Бакалы, выходили анатейские полки под личным штандартом Мактана – те самые полки, что еще вчера были союзниками тараруанцев.

Андаста понял все в одно мгновение. Он был не глуп – иначе не мечтал бы об императорском троне. Он понял, что мальчишка-король обыграл его. Что союз был ловушкой с самого начала. Что тараруанцев заманили к Бакале, использовали против палпимийцев, а теперь, обессиленных и беспечных, уничтожают руками свежих союзников, которым обещано то же, что обещали тараруанцам, – и которых точно так же обманут, когда придет время.

– Мальчишка, – прохрипел Андаста, глядя со стены своего лагеря на смыкающееся кольцо. – Проклятый мальчишка.

Он попытался построить войско, дать бой, прорваться. Тараруанцы были храбрыми воинами, но их было слишком мало, они были окружены со всех сторон, и у них не было ни времени, ни пространства. Мерованская конница ударила в лоб, пехота обошла с флангов, анатейцы отрезали путь к отступлению. К полудню – ровно через сутки после падения Бакалы – от тараруанского войска, пришедшего покорять Анатею, не осталось ничего, кроме мертвых тел на вытоптанном поле да горстки пленных.

Андаста пал в бою. Говорили, что он до последнего рубился в первых рядах, крича проклятия анатейскому королю, и что убила его мерованская стрела – так и не дав ему ни трона Тараруа, ни даже достойной смерти от равного. Просто стрела из толпы.

Куакуба – второй тараруанский генерал, тот самый, что молча презирал всех, – оказался умнее или трусливее своего командующего. Он не стал рубиться в первых рядах. В самом начале сражения, поняв, чем все кончится, он с горсткой самых верных людей пробился к реке, захватил лодки и ушел вниз по течению, к морю, к оставленным на побережье кораблям. Из всего тараруанского воинства только его отряд и уцелел. Он увел остатки флота обратно к островам – и увез с собой весть о том, как анатейский король-мальчишка обвел вокруг пальца и палпимийцев, и тараруанцев разом. Весть эта надолго отбила у «людей моря» охоту соваться к анатейским берегам.

* * *

Мактан наблюдал за бойней со стены Бакалы. Он не спустился в поле. Он стоял и смотрел, как гибнут люди, которых он приговорил к смерти, – и лицо его было каменным.

Рядом стоял Барон. Он смотрел на поле вместе с королем.

– Скажите мне, господин Барон, – проговорил Мактан, не отрывая глаз от бойни, – я поступил правильно?

Барон долго не отвечал.

– Вы поступили как король, ваше величество, – сказал он наконец. – Вы спасли свою страну. Вы разбили двух врагов, стравив их и добив чужими руками. Вы потеряли меньше анатейцев, чем потеряли бы в честном бою. С точки зрения государства вы поступили безупречно.

– Я не спрашивал про государство. Я спросил – правильно ли я поступил как человек.

Барон посмотрел на молодого короля серьезно.

– Решайте сами, ваше величество, что правильно, а что необходимо.

Он помолчал.

– Учитесь находиться в зазоре между тем, что «необходимо», и тем, что «правильно». Все, кто носит корону, живут в этом зазоре. Кто научился – тот правит долго. Кто не научился – либо сходит с ума, либо теряет трон.

Мактан долго молчал.

– А вы научились? – спросил он тихо.

Барон невесело усмехнулся, и в этой усмешке была вся его тридцатилетняя усталость, и Меринга, и мертвая королева, и Фаид со шпилькой в голове.

– Я, ваше величество, только этим и занимался всю жизнь, – сказал он. – И, как видите, ни с ума не сошел, ни трона не нажил. Так, серединка на половинку. Живой пока – и то ладно.

Они еще постояли рядом, король и бард, глядя, как догорает на поле чужая надежда на власть над миром. А потом снизу, из захваченного города, поднялся шум – но не боевой, а другой. Радостный. Многоголосый.

Это ликовала Бакала.

* * *

Горожане Бакалы, всю осаду просидевшие в подвалах, теперь высыпали на улицы. Палпимийский гарнизон разбежался еще ночью, после смерти Фаида; тараруанцев добивали в поле; а анатейский король-освободитель, как уже разнесся слух, не дал грабить и разорять город, а напротив велел раздать голодавшим хлеб из городских складов.

Бакала была вабаррским городом, а Вабарра, как известно, всегда отличалась строптивым нравом. Здесь не любили ни палпимийцев, ни асагенский двор. Но освободителя, который приходит с хлебом вместо грабежа, любят везде – хотя бы первое время. И Бакала ликовала, встречая Мактана, и никто из ликующих не думал в этот час о том, что их собственный князь, Несофол Комма Оно, был среди тех, кто затеял всю эту войну, – что это он привел в страну тараруанцев, это он сговорился с Рубрием, это по его вине пала Дифия и погиб старый король. Об этом еще будет время подумать. А пока Бакала просто радовалась, что осада кончилась и что можно снова выйти на солнце.

Мактан ехал через ликующий город и принимал эту радость так же, как принял восхваления на коронации, – с каменным лицом и с холодом внутри. Он знал цену этой радости. Он знал, сколько мертвых лежит за стенами, чтобы эти люди могли сейчас улыбаться. Он знал, что среди улыбающихся есть те, кто вчера прислуживал палпимийскому коменданту, а завтра будет прислуживать ему, и послезавтра предаст и его, если подвернется выгода. Он знал теперь про людей слишком много, чтобы радоваться вместе с ними.

Но он ехал и кивал, и поднимал руку в ответ на приветствия, и делал вид, что счастлив, – потому что королю положено делать вид, что он счастлив, когда счастлив его народ. Это тоже была часть паутины. Еще одна нить, на которой он теперь висел.

* * *

У нижних ворот Бакалы трое людей седлали лошадей и не участвовали в общем ликовании.

Барон, Белка и Бык уходили из города.

Они не хотели оставаться. Слишком много всего случилось в эту ночь – Фаид, темница, побег, исповедь. Барон был тих и сер лицом, и Белка с Быком, чуявшие, что с ним творится неладное, не приставали к нему с расспросами. Они просто собирались в дорогу – все трое, привыкшие уходить, когда становится тяжело.

– Слышала, Мактан звал тебя остаться, – сказала Белка Барону, затягивая подпругу. – Придворным бардом. Советником. Это правда?

– Правда, – отозвался Барон.

– И что?

– И ничего. Потом. – Барон погладил морду своей лошади. – Я приду к нему потом, Белка. Когда снова смогу петь. Сейчас не могу. Сейчас во мне нет музыки. Только тишина.

Белка посмотрела на него – на этого старого хитреца, весельчака, болтуна, который умел заговорить кому угодно зубы. Теперь перед ней стоял старик, молчаливый и пустой. Она не стала больше ничего спрашивать. Она уже догадывалась о многом. Не обо всем – всего она не узнает никогда, – но о многом. О том, что Фаид был Барону не чужой. О том, что эта ночь стоила Барону чего-то, чего не вернуть. Она положила руку ему на плечо – коротко, по-товарищески, – и все.

– Ну, куда теперь? – спросил Бык, вскакивая в седло.

– А куда глаза глядят, – сказала Белка. – Сначала в Асагену. Мне надо пристроить куда-то своих девчонок. Потом – не знаю. Может, откроем что-нибудь. Трактир. Устала я от дорог, если честно. Хочется где-нибудь осесть.

– Осядем, – пробасил Бык.

– Осядем, – согласилась Белка. И, помолчав, добавила тише: – Знаешь, Бык, а я ведь думала, помрем мы все в этой заварухе. С самого начала думала – как взяли мы того мальчишку под крыло в моем борделе, так и все, пропали. А вот поди ж ты. Живы. И даже под защитой короны теперь. Странно все вышло.

– Странно, – согласился Бык.

Они тронулись – трое всадников, прочь от ликующего города, на закат, к Асагене. Барон в последний раз оглянулся на Бакалу – на ее стены, на цитадель, на поле за стенами, где хоронили мертвых. Где-то там, в кедровом гробу, отправленном в Палпим, лежал его сын, которого он не успел назвать сыном.

Барон отвернулся и больше не оглядывался.

Впереди была дорога. Дорога была тем единственным, что было по-настоящему знакомо ему, тем, что символизировало всю его долгую, запутанную жизнь.

Глава 44

Это случилось в один и тот же час по всей Анатее.

Люди почувствовали это.

Крестьянин, гнувший спину на осеннем поле, вдруг разогнулся и посмотрел в небо, сам не зная зачем. Прачка у реки замерла с бельем в руках. Ремесленник отложил инструмент. Ребенок перестал плакать. Старик у очага открыл слезящиеся глаза. Все они – тысячи, сотни тысяч людей на одно мгновение почувствовали, что в мире что-то изменилось. Что-то, что всегда было рядом, невидимое, неслышимое, но постоянное, как биение собственного сердца, – вдруг исчезло, пропало.

Никто не смог бы объяснить, что именно случилось. Просто стало иначе.

Это Ткач ушел из мира.

Печати остались в телах – крохотные механизмы, вживленные в младенчестве, никуда не делись. Латродекты остались. Церковь осталась. Сеть осталась – рваная, обезглавленная, но осталась. Ушел только тот, кто сидел в ее центре. Тот, кто слушал через миллионы нитей, кто знал каждую мысль, кто был всеведущим и вездесущим богом-пауком. Он ушел, отказался от них, – и впервые за сотни лет люди этого мира остались одни. По-настоящему одни. Без всевидящего ока. Наедине со своей свободой, не зная, что с ней делать.

И это оказалось страшнее, чем кто-либо мог вообразить.

Первыми поняли, что произошло, остатки портийцев, рассеянные по городам и весям. «Книга глубины» разошлась по стране слишком широко, чтобы ее могли выжечь одной портийской резней. По всей Анатее, в городах и селах, оставались сотни людей, читавших запрещенную книгу, веривших в скорое падение паутины, ждавших знака. И знак явился. Они почувствовали уход Ткача яснее прочих – потому что ждали его, потому что знали, чего ждут.

И они поднялись.

Сначала в Вабарре – там, где всегда было неспокойно. Потом в Спин Тарусе. Потом в самой Асагене. По улицам городов пошли толпы. Люди срывали с храмов восьмиконечные звезды. Люди врывались в приходы и требовали у священников: ну и где же теперь ваш Всеотец? Почему он молчит?

Они не знали, что значит быть свободными. Большинство из них всю жизнь прожили в паутине и не мыслили себя вне ее – как не мыслит себя вне воды рыба. Но что-то в них, разбуженное уходом Ткача, требовало этого невнятного, огромного, пьянящего – свободы.

Начались беспорядки. Кое-где – погромы. Убивали священников – тех самых приходских священников, что бесплатно учили детей грамоте и принимали роды, потому что толпа не разбирает, кто добрый пастырь, а кто волк; для толпы все они были в черных сутанах, все – слуги ушедшего бога. Горели храмы. Громили дома знати. Анатея, только что спасенная от внешних врагов, зашаталась от врага внутреннего – от собственной, впервые ощутившей себя свободной толпы.

Мактан вернулся в Асагену в разгар этой смуты.

Он въехал в столицу победителем – сокрушившим палпимийцев и тараруанцев, вернувшим Бакалу, спасшим страну. Но встретила его не благодарность, а хаос. Горящие кварталы. Разграбленные храмы. Толпы на площадях. Стража, не знающая, что делать. Знать, забаррикадировавшаяся в своих дворцах. И над всем этим – растерянность, потому что впервые на памяти живущих не было никого, кто сказал бы людям, как надо жить. Ткач молчал. Церковь была в панике.

Ласа Эола явился к Мактану в первый же вечер – похудевший и постаревший за эти дни, с потухшими глазами, но все еще цепкий, все еще паук.

– Ваше величество, – сказал он, и голос его дрожал не от страха, а от ярости. – Вы видите, что творится. Ересь торжествует. Чернь громит храмы. Всеотец… – он запнулся, – Всеотец отвернулся от нас. Я не чувствую его, ваше величество. Впервые за сорок лет служения я не чувствую его присутствия. Посланники молчат. Телесферы молчат.

Он поднял на короля глаза, и в них была настоящая, неподдельная растерянность старого человека, утратившего бога.

– Нужно подавить бунты. Немедленно, жестко, пока не поздно. Дайте приказ войскам. Утопите смуту в крови, пока она не утопила в крови всех нас. Другого пути нет.

Мактан долго смотрел на Верховного Епископа.

Он знал, что Эола прав: смута опасна, смута может погубить страну вернее любого внешнего врага. Он знал, что жесткое подавление – самый простой, самый быстрый, самый верный путь. Необходимый. Именно так поступил бы его отец. Именно так поступил бы любой государь до него.

– Нет, – сказал Мактан.

Эола вздрогнул.

– Ваше величество?

– Нет, – повторил Мактан.

– Но они громят храмы! Они убивают священников! Они разрушают все, на чем стоит держава!

– Они напуганы, – сказал Мактан. – Они всю жизнь прожили под надзором, а надзор вдруг исчез, и они не знают, как жить без него. Это не бунт злодеев, ваше преосвященство. Это метания детей, которых бросил отец. Они не знают, что делать со свободой, потому что никогда ее не имели. И если я сейчас встречу их латродектами, я просто докажу им, что ничего не изменилось. Что был один паук, стал другой.

– Тогда что вы предлагаете? – В голосе Эолы была уже не растерянность, а страх. – Смотреть, как гибнет страна?

– Я предлагаю говорить с ними. – Мактан встал. – Не с амвона, не через ваших священников. Самому. Я выйду к ним. Я скажу им правду – столько правды, сколько они смогут вынести. Что бог ушел. Что теперь они сами отвечают за себя. Что это страшно – но это и есть то, о чем они кричат на площадях. Свобода. Она не сладкая, ваше преосвященство. Она горькая и тяжелая. Но она их. И я не отниму ее у них в первый же день.

Эола не сдавался. В последующие дни он приходил снова и снова, уговаривал, грозил, умолял. И постепенно – Мактан видел это – менял тактику.

– Ваше величество, – говорил он теперь. – Хорошо. Пусть будет по-вашему. Не станем топить смуту в крови. Но подумайте: люди в панике. Они потеряли бога. Они мечутся. Им нужна опора. И эту опору им может дать только Церковь – та самая Церковь, которую вы хотите оттолкнуть. Не рвите с нами, государь. Мы нужны вам, а вы нужны нам. Порознь мы оба падем. Вместе – устоим. Дайте Церкви удержать паству, а мы поддержим ваш трон.

И вот это уже было умнее. Эола был прав, и Мактан это понимал. Церковь была огромной силой – сеть приходов, школ, больниц, тысячи священников, единственная опора порядка в шатающейся стране. Порвать с ней разом – значило ввергнуть страну в еще больший хаос. Мактан был королем, а не мечтателем, и он знал: нельзя разрушить старый мир за один день, не похоронив под его обломками живых людей.

Церковь тем временем нашла свой ответ на уход Ткача – быстро, ловко, как умеют находить ответы старые институты, которым угрожает гибель. С амвонов зазвучала новая проповедь: Всеотец не исчез. Всеотец разгневался. Народ Анатеи погряз в ереси, поддался соблазну, отвернулся от истинной веры – и Всеотец в гневе отвернулся от народа. Теперь людей ждут годы бед и несчастий, кара за отступничество. И единственный путь к спасению – покаяться, вернуться в лоно Церкви, искупить вину смирением и послушанием. Тогда, быть может, Всеотец смилуется и вернется.

Это была ложь, но она работала. Она давала перепуганным людям объяснение и надежду. Она возвращала им привычный порядок вещей. Она успокаивала. И многие – очень многие – потянулись обратно в храмы, каяться и просить прощения у бога, которого больше не было.

Мактан смотрел на это и молчал. Был ли это путь труса или мудреца – Мактан не знал. Но это был его путь. Путь короля, зажатого между ушедшим богом и напуганным народом, между правдой, которая убивает, и ложью, которая спасает. Путь по тончайшей паутине, натянутой над пропастью.

Смута мало-помалу улеглась. Часть людей вернулась в храмы, успокоенная проповедями о гневе Всеотца. Часть – те, кто читал «Книгу глубины», – затаилась, храня в себе знание о том, что бог был машиной, и передавая это знание тайно, из рук в руки, как когда-то передавали запретную книгу. Мактан не осуждал ни тех, ни других. Он правил – осторожно, медленно, пытаясь по капле менять мир, – и это было куда труднее, чем воевать.

***

Ежевика и Тид ехали в Большие Ручьи, и Ежевика всю дорогу что-то оживленно рассказывала, а Тид молчал и слушал, и по его спокойному лицу было видно, что молчать рядом с этой женщиной ему хорошо. Они ехали навстречу коровам, простой жизни и, может быть, далекому загадочному Рету. Навстречу той самой сказке, которую Ежевика искала всю жизнь и которая оказалась совсем не такой, как в книгах, – но лучше.

***

Барон пришел к Мактану, когда улеглась смута, когда прошли первые тяжелые осьмицы, когда в нем, как он и обещал Белке, снова зазвучала музыка.

Он вошел в королевские покои прежним Бароном – веселым, легким, с хитрецой в глазах. Но Мактан, научившийся видеть людей, разглядел под этой легкостью то, что там теперь осело навсегда: тихую, бесконечную печаль.

– Ваше величество, – сказал Барон и поклонился – низко, безукоризненно, как кланяются при дворе. – Я пришел сказать, что готов принять ваше предложение. Если оно еще в силе.

– В силе, – сказал Мактан. – Придворный бард и советник. Место ваше.

– Благодарю, государь. – Барон помолчал. – Только уговор. Я буду петь вам веселые песни. И давать хитрые советы. И смешить двор, и обводить вокруг пальца ваших врагов, и вообще всячески быть полезен. Но об одном я вас попрошу: не вспоминайте никогда о том, что было в Бакале. Пусть это останется между нами и умрет со мной. Я ношу это в себе и это останется со мной до конца.

Мактан посмотрел на старого барда – на человека, который убил собственного сына, чтобы спасти его, Мактана, страну, и который теперь просил только об одном: о молчании.

– Я обещаю, господин Барон, – сказал король тихо. – Никогда. Ни я, ни кто другой.

И он сдержал слово. За все последующие годы, что Барон служил при дворе Мактана, король ни словом не обмолвился о Бакале. И никто при дворе так и не узнал, кем был веселый королевский бард на самом деле, и какую цену он заплатил когда-то у стен далекого вабаррского города. Барон пел, и шутил, и советовал, и старел – и носил в сердце свою тайну. И только иногда, в тихие вечера, те, кто был рядом, замечали, как замолкает вдруг веселый бард посреди песни, как смотрит куда-то мимо, в никуда, – и как быстро, привычно возвращает на лицо улыбку, прежде чем кто-нибудь успеет спросить, что с ним.

***

Бык и Белка покинули Асагену. Мактан предлагал им службу – почетную, при дворце, с жалованьем и положением. Бык мог бы стать начальником дворцовой стражи. Белка – да мало ли кем могла стать Белка, знавшая изнанку столицы лучше любого министра.

Они отказались.

– Не обижайтесь, ваше величество, – сказала Белка, – но не по нам это. Двор, стены, церемонии. Мы люди вольные. Нам бы попроще. – Она усмехнулась. – Да и, честно сказать, при дворе таких, как мы, не любят. Мы свое место знаем. Одно дело – с королем похлебку делить у костра, другое – при дворе околачиваться. Там сразу начнут: а кто такие, а откуда, а прилично ли. Ну их. Мы уж по-своему.

– Тогда возьмите хотя бы награду, – сказал Мактан. – Это вы заслужили. Без вас я бы не выиграл эту войну.

От награды они не отказались. Мактан щедро отсыпал им золота – столько, что хватило бы на безбедную жизнь до старости. Белка приняла деньги деловито, без ложной скромности, пересчитала, кивнула.

– Вот это по-нашему, – сказала она. – Спасибо, ваше величество. На это мы, пожалуй, домик купим. Или трактир откроем. Хороший трактир, чистый, не рыгаловку. Будем гостей привечать, вино разливать, байки травить. Бык за вышибалу, я за хозяйку. Тихо, спокойно, сытно. Заезжайте, коли будете рядом, – нальем лучшего.

– Заеду, – улыбнулся Мактан.

И, кажется, не врал.

Бык и Белка ушли из Асагены вдвоем, налегке, зная цену и людям, и деньгам, и себе. Они разыскали Белкиных «девчонок» и забрали с собой. И где-то на тихой дороге, в славном сытом краю, открыли трактир – чистый, честный трактир, где хорошо кормили и не обманывали, и где хозяйка с седеющими волосами и ее огромный молчаливый муж привечали усталых путников и травили байки о том, как однажды делили костер с самим королем. Никто, конечно, не верил. И правильно делал, что не верил, – потому что кто ж поверит в такое.

Эпилог

По пескам где-то далеко на осиянной стороне шел караван.

Он шел уже много дней – вереница усталых людей и навьюченных животных, бредущих от колодца к колодцу через море песка. Это было кочевое племя, одно из многих в тех краях, где земля была слишком суха для городов и слишком велика для границ. Люди эти не слыхали ни об Анатее, ни о Палпиме, ни о Восьминачальной Церкви, ни о Ткаче. Они молились своим богам – солнцу, что жгло их днем, и звездам, что вели их ночью, – и жили так, как жили их предки тысячи лет.

На седьмой день пути их застигла буря.

Она пришла внезапно – стена красного песка до самого неба, воющая, слепящая, пожирающая мир. Караван успел сбиться в кучу, люди попадали наземь, укрыли лица, прижались к животным, – и невиданная доселе буря накрыла их, и выла над ними день, и ночь, и еще день. А когда она ушла, так же внезапно, как пришла, – оказалось, что мир изменился. Барханы поменяли форму. Приметы исчезли. Тропа, которую вожак знал наизусть, пропала. И колодец, к которому они шли, – колодец, что должен был спасти их, – было не найти.

Караван заблудился.

Проходили дни. Вода кончалась. Потом кончилась совсем. Сначала пали животные, потом стали слабеть люди. Солнце, которому они молились, теперь убивало их – медленно, равнодушно, день за днем. Отчаяние пришло в караван и поселилось среди людей, и они уже не шли, а брели, и уже не надеялись на чудо, а только ждали конца, потому что заблудившийся в песках без воды обречен, и все они это знали.

И тогда один из них ушел.

Он был молод – не вожак, не старейшина, просто молодой сильный человек, которому было невыносимо ждать смерти сложа руки. Он сказал: я пойду искать воду. Может, найду колодец. Может, найду хоть что-нибудь. А если не найду – так хоть умру идущим, а не лежащим. И его отпустили просто потому, что не было сил его удерживать. Он ушел за барханы, один, без воды, в раскаленную пустоту, и племя проводило его глазами и стало дальше ждать смерти.

Он не вернулся ни в тот день, ни на следующий.

А на третий день, когда племя уже не ждало ничего, – он все же вернулся.

Он вышел из-за барханов на закате, и люди сначала подумали, что это видение, предсмертный морок. Но это был он – живой, идущий твердым шагом, и на лице его было то, чего не было, когда он уходил. Спокойствие. Свет. Странная, пугающая уверенность.

Он подошел к умирающему племени и заговорил. И голос его был не совсем его голосом – в нем звучало что-то еще, что-то большее, будто говорил не один человек, а кто-то через него.

– Слушайте меня, люди, – сказал он. – Я нашел не воду. Я встретил Бога.

Люди смотрели на него запекшимися губами, ввалившимися глазами, и молчали.

– Истинного Бога нашел я, – продолжал он, и голос его креп. – Не тех глиняных идолов, которым молились наши отцы. Не солнце, что нас убивает. Настоящего. Он говорил со мной там, за барханами. Он сказал, что ждал нас. Что мы – избранный народ. Что если мы примем его, он выведет нас из этой пустыни, даст нам воду, даст нам землю – землю, источающую молоко и мед. И поведет нас дальше, к величию, какого не знал ни один народ. Мы станем владыками мира, если пойдем за ним. Он заключил со мной завет. И через меня – со всеми вами.

Он поднял руку, и в закатном свете люди увидели на его ладони – или им померещилось, что увидели, – тонкий, едва заметный знак.

– Идите за мной, – сказал новый пророк. – Я приведу вас к воде. Он показал мне путь.

И люди, умирающие, отчаявшиеся, потерявшие все, – поднялись и пошли за ним. Потому что тонущий хватается за любую руку. Потому что тому, кто умирает от жажды, любой, кто говорит «я знаю, где вода», покажется богом или пророком бога. Потому что так было всегда, во всех мирах с начала времен: отчаявшимся нужен тот, кто поведет, и они не спрашивают, куда и зачем, – лишь бы прочь от отчаяния.

Пророк повел их за барханы. И там, за барханами, была вода – он не солгал. Был колодец, которого не знало ни одно племя, вода в котором была чиста и обильна. Караван спасся. Люди пили, и плакали, и падали ниц перед новым пророком и новым богом, который спас их, когда старые боги отвернулись.

Они не знали – да и откуда бы им знать, – что колодец этот был не случаен. Что вода в нем появилась не сама. Что за барханами, скрытая в песках, стояла станция – южная станция, близнец той, что пала на далеком севере. Что знак на ладони пророка был Печатью – первой Печатью нового Завета, вживленной не младенцу, а взрослому, по новому образцу. Что племя это выбрали не случайно – его нашли, привели, довели до края гибели и спасли в нужный миг, чтобы спасение показалось чудом. Чтобы завет был принят не по принуждению, а по любви и благодарности.

Урок северной неудачи был усвоен.

В глубине южной станции, в помещении с черными зеркальными стенами, двое в серых одеждах смотрели на мониторе на изображение уходящего в пустыню каравана.

– Работает, – сказал первый. – Приняли. Все до единого. Даже уговаривать не пришлось.

– Разумеется, работает, – отозвался второй. – В том и была ошибка северного проекта. Мы приходили к сытым и заставляли принять веру. А надо приходить к погибающим и спасать. Спасенный не бунтует. Спасенный благодарен. Спасенный сам своими руками вживит имплантат и назовет ее благословением, и детям своим велит носить его в себе, и внукам. Никаких тебе инквизиторов, никаких костров – только благодарность, которая держит крепче страха.

– А если снова появится такой, как тот парнишка? Эолин-Богоборец.

Первый пожал плечами.

– Не появится. Мы больше не станем вживлять мастер-имплантаты младенцам – вот и весь урок. Одна ошибка на весь северный проект, и та случайная. Больше мы ее не повторим.

Он помолчал, глядя на уходящий караван.

– Северный проект был грубым, так сказать. Но теперь мы многому научились и будем действовать осмотрительнее. Паутина будет тоньше, ее не заметят ни через сто лет, ни через тысячу. Забудь про север. На юге мы все сделаем правильно. Здесь мы не ошибемся.

Он умолк. В недрах станции, ровно и непрерывно, как биение огромного просыпающегося сердца, начинала разворачиваться новая сеть.