На своём месте

От автора

Дорогие читатели!

Да, совсем уже скоро, вот прямо в эту субботу, 30 сентября, начнётся выкладка седьмой книги о нашем с вами современнике, чьё сознание слилось с сознанием пятнадцатилетнего боярича в параллельном мире с магией и другой историей. Алексей вырос, заматерел, такими делами занят, что аж дух захватывает, в общем, жизнь на месте не стоит.

Что касается истории Алексея Левского, то скоро для вас откроются новые её страницы, пока же скажу несколько слов о планируемом порядке выкладки.

Увы и ах, но пока опять буду выкладывать по главе в неделю, по субботам в два часа ночи по Москве. Как только распишусь, перейду на две главы в неделю. Бонусом за нечастые пока что новые главы пойдёт выкладка многострадального справочника по миру Алексея Левского. Тут какого-то регулярного графика не обещаю, но выкладывать справочник буду параллельно с книгой.

Так что забирайте книгу в библиотеки и наберитесь терпения — осталось совсем немного! До скорой встречи!

Пролог

— Ну что, Алексей Филиппович, с юбилеем! — я с лёгким звяканьем приложил к зеркалу серебряную чарку и мы с моим отражением лихо махнули можжевеловой водки. Повод для распития горячительного был столь знаменательным, что я тут же налил вторую, мы снова выпили и лишь тогда закусили ветчиной.

Да, повод, так уж повод... Сегодня у нас двадцатое февраля года от Рождества Христова одна тысяча восемьсот двадцать восьмого, стало быть, ровно десять лет исполнилось с того дня, как я открыл свои глаза в этом, теперь уже моём родном, мире. В прошлом году у меня тоже был юбилей — двадцать пять годков исполнилось молодому крепкому телу, что я ежедневно имею удовольствие видеть в зеркале, а сегодня вот уже десять лет живущей в нём новой душе, вобравшей в себя и прежнего Алёшу Левского, и того, кто умер в совсем другом мире...

Скажу без ложной скромности — к юбилею я подошёл далеко не с пустыми руками. На момент начала моей новой жизни я был всего лишь гимназистом выпускного седьмого класса, а теперь я видный изобретатель, успешный и богатый заводчик, доктор магии, а с недавних пор ещё и приват-доцент [1] Московского университета, господа профессора Маевский и Долотов уговорили меня время от времени проводить со студентами семинары и практикумы по артефакторике. Ещё я известный среди читающей публики писатель, правда, эта моя известность ограничена тем, что наиболее успешные мои книги выходят под вымышленным именем, а под моим собственным вышел лишь сборник небольших рассказов.

Особенно радовало, что вся эта бурная деятельность не осталась без должного воздаяния, и я со сдержанной гордостью ношу ордена Святого Георгия и Михаила Архангела четвёртых степеней, Невский крест заслуг с мечами, рыцарский крест Ордена заслуг баварской короны, серебряную Николаевскую медаль, а в моём кабинете висит на стене ещё и наградная сабля от короля баварского. Ну и денег у меня более чем хватает, что тоже радует. Даже вон покупку и перестройку под свои потребности настоящей городской усадьбы осилил, куда и въехал в конце лета прошлого года. К такой усадьбе, понятно, понадобился и собственный выезд, так что на него тоже пришлось потратиться, но ничего, справился.

...Так уж вышло, что с самого моего появления в этом мире мне с изрядным постоянством приходилось участвовать в расследовании запутанных преступлений, когда по жестокой необходимости, спасая собственную жизнь, когда по службе, а в большинстве случаев по просьбам близких людей. Сказать, что это меня как-то сильно тяготило, было бы неправдою, но то, что за весь прошедший год никто не попросил меня сунуть нос в очередное розыскное дело, я воспринимал как большую удачу, потому что смог вплотную заняться своим заводом по выделке промышленных артефактов.

Хоть числится завод в собственности закрытого паевого товарищества «Русский артефакт», но главный пайщик товарищества как раз-таки я, так что называть завод своим имею полное право. Право это не только греет мою душу и полнит мой карман, оно ещё изрядно облегчило мне трудности, неизбежные при создании завода и запуске его в работу. Больше не приходилось доказывать дяде, отцу и старшему брату необходимость введения различных новшеств, хватало простых распоряжений управляющему, разумеется, с подробным разъяснением этих распоряжений и проверкой того, насколько правильно они поняты. Так что на заводе товарищества «Русский артефакт» мастеровые работают в робах, артефакторы — в белых халатах, те и другие обедают в заводской столовой, а по соседству с цехами и лабораториями имеются ватерклозеты и умывальные. Культура производства и благоприятные условия труда — они, знаете ли, тоже не просто так.

Но самых больших усилий при введении завода в действие стоило мне обучение работников. Пусть и съел я в этом деле целую псарню, пусть мне вовсю помогали и Маевский с Долотовым, и Ваня Лапин и ещё несколько подобранных с его и господ профессоров помощью студентов, но немалое число учеников и стараний от всех нас потребовало соответствующих, а потому почти полгода я и сам уматывался, передавая ученикам знания и вырабатывая у них навыки правильной работы, и помощников своих уматывал немилосердно. Радует, что все эти усилия не пропали даром, и не только потому, что теперь на моём заводе работают правильно обученные люди. Лично мне особенно приятно, что моя метода обучения артефакторов в очередной раз получила официально заверенное подтверждение своей действенности — почти всем моим ученикам по итогам испытания в Разрядной палате подняли разряды магической одарённости, как и мне самому, и теперь я имею полное право выхваляться шестым разрядом. В рассуждении подготовки к открытию в Москве первого казённого артефакторского училища, где обучение будет проводиться по моей методе, очень полезное достижение, чего уж скрывать. Имеется, правда, ещё один разряд, он высший и идёт без номера, так что нет, как говорится, пределов совершенству.

В строительстве завода, поиске поставщиков сырья, организации работы и прочих текущих делах мне вовсю помогал и до сих пор помогает управляющий Павел Сергеевич Келин, показавший себя человеком, несмотря на сравнительно молодой возраст, дельным и способным. Да и старается он не только за более чем неплохое жалованье, что я ему положил, но и ради собственной прибыли — некоторое количество паёв в предприятии я ему тоже выделил. Опять же, для Келина состоять в пайщиках «Русского артефакта» вместе со светилом русской артефакторики Дикушкиным, думским старостой Боярской Думы и младшим братом царя ещё и престижно до невозможности, что тоже его стараниям немало способствует, и в том, что к концу прошлого года завод вышел на прибыль, которая теперь не особо быстро, однако же вполне непреклонно растёт, изряднейший вклад Павла Сергеевича имеется.

Кстати, вся эта деятельность дала крайне полезный побочный эффект — я создал-таки артефакт, позволяющий без особых затруднений переносить на бумагу отпечатки пальцев с различных предметов. Так вышло, что привилегию на поверхностно-следовой преобразователь Левского я получил уже после того, как государь наш Фёдор Васильевич излил свою милость на изобретателей дактилоскопии, и потому за столь полезное для сыска дело у меня только серебряная Николаевская медаль, а вот сделай я его раньше, получил бы, скорее всего, орден. Зато товариществу «Русский артефакт» достался огромный казённый заказ на те самые преобразователи, и уже ведутся переговоры о поставках новых артефактов в Пруссию. А вот Андрей Васильков, коего я на дактилоскопические опыты в своё время подрядил, и который официально числится первооткрывателем, удостоился ордена Святителя Николая Чудотворца четвёртой степени и стал таким образом аж целым дворянином. Дворянкой вместе с ним стала и его супруга Лидия Ивановна, урождённая Лапина, и их рождённый в сентябре месяце сын Ванечка...

Впрочем, при всей своей несомненности перечисленные успехи и достижения как-то меркнут перед другими двумя событиями, что произошли в эти десять лет. В мае года одна тысяча восемьсот двадцать пятого я женился на княжне Варваре Бельской, а два с половиною месяца назад Варенька родила нашего первенца Андрюшеньку.

Василий, братец мой старший, с сыном меня опередил, так что в родительском доме теперь живут сразу два Филиппа Васильевича Левских — отец мой да его старший внук. А младшие наши пока что прибавления не дали. Ну, с Митькой понятно — он и женился-то в июне месяце только, понятно и с Татьянкой — она детей в другой семье рожать будет. В очень непростой, потому как она у нас не просто так, а царевна Татьяна Филипповна, супруга царевича Леонида Васильевича. А названой нашей сестрице Оленьке вообще пока думать обо всём этом рано, ей всего-то четырнадцать...

Пусть юбилей стал для меня знаменательным, но торжество по такому поводу я устроил до крайности скромное, пригласив на него лишь своё отражение в зеркале. Всё, что нужно, велел подать в кабинет заранее, поэтому просто намазал ломоть белого хлеба маслом, положил на него пару ломтиков сыра и на всё это водрузил, не размазывая, три ложки утиного паштета. Под такую закуску оставалось лишь махнуть с товарищем из зеркала ещё по парочке стопок можжевеловой, что мы со всею неукоснительностью и исполнили...

[1] Приват-доцент — в немецкой университетской системе, принятой также и в Царстве Русском, доктор наук, по каким-то причинам не получивший места профессора и в полном либо частичном объёме исполняющий профессорскую должность внештатно.

Глава 1. Плохие новости и досужие размышления

— Почтительнейше вас приветствую, Алексей Филиппович! Это Иван Фёдорович Смирнов, издатель, — я так до сих пор и не привык к тому, как здешние телефоны искажают голоса. Хорошо хоть, девица с телефонной станции говорит, откуда звонят, едва ты снял трубку. — Прошу меня простить, но я звоню вам с горестной новостью: вчера в Мюнхене скончался профессор Вильгельм Левенгаупт.

Вот это да... В начале осени нечто подобное я уже пережил — тогда умер князь Владимир Михайлович Белозёрский, по убеждению которого я и решился наконец предложить свои писания вниманию читающей публики. Князь долго противился смерти, до конца своих дней сохраняя здравый ум и твёрдую память, но лекарств от старости, увы, не существует. Я ещё успел не раз посетить князя, а он успел не только прочитать «Волшебника Изумрудного города», но и написать для «Русского слова» весьма и весьма благоприятный отзыв, до крайности полезный для продаж книги. Похвалить мои «Военные рассказы», которые, в отличие от «Волшебника», изданы под моим собственным именем, Владимир Михайлович изволил ещё раньше, что так же немало способствовало их успеху у читателей. Да и без этой помощи начинающему писателю я дружеским расположением князя очень и очень дорожил. Общаться с умным человеком, особенно общаться доброжелательно, как это всегда происходило у меня с князем Белозёрским, всегда приятно и полезно, и потому лишиться такого общения мне было тяжело и печально. За некрологом Смирнов ко мне тогда не обращался, сам написал. Ну да, он-то с князем Владимиром Михайловичем знаком был куда дольше... Кстати, именно князь меня со Смирновым и свёл.

А теперь вот Левенгаупт. Тоже в весьма и весьма преклонном возрасте преставился, и тоже от этого не легче. Даже несмотря на то, что мудрого немца я после окончания университета так больше вживую и не видел, пусть и переписывались мы с ним, особенно в последние три года, вполне себе оживлённо...

— Алексей Филиппович? — напомнил о себе Смирнов. Ну да, я как-то выпал из разговора, огорошенный внезапным неприятным известием.

— Да-да, Иван Фёдорович, я вас слушаю, — отозвался я.

— Вы бы не взялись написать для «Московского вестника» некролог любого угодного вам объёма? — спросил Смирнов. — Вы же были знакомы с великим учёным...

Хм, а издателю палец в рот не клади... Ничего, впрочем, удивительного, Иван Фёдорович не только книги печатает, но и газеты с журналами, это его дело и его доходы. Но предложение написать некролог я готов был принять. Я же и правда был знаком с основоположником магиологии и учился у него, так что не видел никакого для себя урона в том, чтобы сказать читателям «Московского вестника» несколько добрых слов о своём учителе в благодарность, пусть теперь и запоздалую, за науку. А вот пользу с того и я очень даже могу получить — всё-таки из тех, кто оптом покупает артефакты моего завода, почти все знают, кому принадлежит «Русский артефакт», и напомнить им о том, чей я ученик, будет вполне уместно. У меня, как и у господина Смирнова, тоже своё дело есть, и к нему я тоже могу приспособить этот, как сказали бы в бывшем моём мире, информационный повод...

— Да, Иван Фёдорович, я обязательно напишу, — принял я решение.

— Премного благодарю, Алексей Филиппович, — наверняка Смирнова моё согласие обрадовало, но как раз радости я в его голосе не услышал, то ли из-за особенностей здешней телефонии, то ли очень уж старательно соблюдал Иван Фёдорович приличия — повод-то и вправду печальный. — Только, покорнейше прошу простить, хорошо бы, вы скорее управились. Посыльного ко мне отправить хоть сегодня на ночь глядя можно, — обозначил издатель сроки.

Мне оставалось лишь пообещать, что сегодня сделаю, Смирнов самым почтительным образом меня поблагодарил, на том и закончили.

Уже сообразив, как мне переиначить запланированные на сегодня дела, и устроившись за столом с бумагой, пером и чернильницей, я вдруг понял, что не помню, говорил ли когда-либо со Смирновым о своей учёбе в Мюнхене, знакомстве с Левенгауптом и прочих моих делах в Баварии. Напрягая разум и так, и этак, вспомнить всё равно не смог. А поскольку до сего дня поводов жаловаться на память у меня не имелось, выходило, что ни о чём подобном с Иваном Фёдоровичем разговоров не было. Но откуда тогда господину Смирнову известны такие подробности моей биографии? Само по себе оно и не страшно, выйдет завтра газета с некрологом и о моём знакомстве с Левенгауптом узнают многие, и узнавание это поспособствует моей же пользе, но Смирнов-то знает уже сейчас! Выглядеть, пусть даже только в своих же глазах, параноиком вовсе не хотелось, но прояснить источники столь обширных познаний издателя желание появилось, и весьма большое. Придётся опять к дяде Андрею обращаться, он если сам и не знает, уж точно подскажет, у кого спросить, а заодно очень убедительно попросит знающих людей быть со мною откровенными. И ещё: если, как сказал Смирнов, Левенгаупт умер вчера, то в мюнхенских газетах известие напечатали сегодня утром, то есть за пару часов до того, как Иван Фёдорович мне позвонил. Хм, с той скоростью прохождения информации, к которой я успел за эти десять лет привыкнуть, такое как-то не особо вязалось. Кажется, очень и очень многого я о человеке, выпустившем в свет мои сочинения, не знаю...

Чтобы выразить свою признательность мудрому учителю, поделиться охватившей меня скорбью и поведать будущим читателям, сколь огромный вклад внёс Левенгаупт в современное понимание магии и сколь много мировая наука потеряла с его уходом в мир иной, мне хватило чуть более полутора часов. Ещё столько же я провёл с Варварушкой, чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей. И не просто так провёл, а половину этого времени мы с супругою и бояричем Андреем Алексеевичем Левским погуляли по двору.

...Я осчастливил этот мир созданием более-менее нормальной детской коляски ещё когда родился сын у Василия с Анной. Вообще, тут нечто подобное имелось, но когда я это убожество впервые увидел, мне чуть плохо не стало. Ладно бы, речь шла только о массивной деревянной конструкции, крайне тяжёлой и неудобной для перекатывания, но в этой коляске ребёнка можно возить исключительно в сидячем положении, то есть для младенцев она не подходит вообще! Нет, я, конечно, понимаю, алюминиевого проката тут нет, с прочими лёгкими материалами из бывшего моего мира тоже полное отсутствие всякого присутствия, но даже на местной ресурсной базе моему домашнему мастеру Никите Пашкову и отцовскому умельцу Пахому Загладину удалось под моим мудрым руководством сделать нечто похожее на коляски из прошлой моей жизни. Плетёная люлька, складной кожаный верх, подвеска на ремённых петлях, колёса с литыми каучуковыми шинами — всё это позволяло катить коляску в одно лицо, хотя, конечно, переносить её по лестнице слугам приходилось вдвоём. Но я же умный и предусмотрительный, поэтому пандусы приделать к уличным лестницам велел ещё в ходе перестройки дома. Коляска, изготовленная для первенца Юрия и Александры Азарьевых, стала ещё более совершенной, но привилегию я оформил уже на третий, доведённый почти что до ума, образец, который мы с Варенькой сейчас и катали по расчищенному от снега двору. Упускать из своих рук обещавшее неплохие доходы дело было бы глупо, и мы с отцом и братом решили, что заводик по выделке колясок отдадим в руки Пахома. Он уже не молод, и самому работать ему не так легко, а так и ему будет доходное дело, и мне денежка капать станет, и всему роду Левских в пользу пойдёт. Пахом, пусть и не член семьи, человек для нас однозначно свой, денег на открытие дела мы ему дадим, потом вернёт, когда разбогатеет, с головой у него всё так же хорошо, как и с руками, так что появится скоро в Москве купец третьей тысячи и заводчик Пахом Еремеевич Загладин.

Общение с женой и сыном, пусть Андрюшенька по большей части сладко спал в коляске, вернуло меня к нормальному душевному состоянию, и возвратившись в кабинет, я уже спокойно и деловито перечитал отлежавшийся текст, внёс в него небольшие правки и отдал секретарю, велев переписать набело и отправить с посыльным Смирнову, да дать посыльному для скорости денег на извозчика. Потом мы с Варей отобедали, и я отправился к дяде Андрею.

— Странно, Алексей, что ты этого не знал, — мягко попенял мне дядя, — но господин Смирнов не только книги печатает да газеты с журналами. Лет восемь тому назад открыл он Русское телеграфное агентство. Его агенты сидят и по всему Царству Русскому, и во всех странах, куда телеграф проложен, и присылают оттуда свежие новости. Он эти новости и в своих газетах печатает, и другим нашим газетчикам продаёт.

— Я, дядя Андрей, восемь лет назад вообще-то в Мюнхене обретался, — напомнил я.

— Обретался, — согласился дядя. — Да только сейчас-то ты не в Мюнхене, и со Смирновым видишься часто, мог бы и знать.

Мне оставалось виновато развести руками. Что же, вопрос о скорости, с которой к Смирнову поступило известие из Мюнхена, дядя закрыл, но вот откуда всё-таки Смирнов знал те подробности моей жизни, о коих у меня с ним разговора не было, оставалось пока непрояснённым.

— Ну, Алексей, что ты в Мюнхене учился, то ни для кого в свете не секрет, — дядя даже плечами пожал, не желая принимать такую мою непонятливость. — Пусть Иван Фёдорович и не дворянин даже, человек он в Москве всё не последний, так что тоже слышать мог. Впрочем, университет университетом, а что ты с Левенгауптом личное знакомство водил, а не просто на лекциях его штаны просиживал, это уже мало кто знает... Я пока что ума не приложу, у кого бы поспрашивать, но постараюсь. Да, постараюсь и как только что-то разузнаю, сразу тебя извещу, — задумчиво закончил он.

Такой подход понравился мне уже больше. Мы ещё поговорили с дядей о моих заводских делах, о наших делах оружейных, выпили по чарочке да легко закусили, на том я и откланялся.

Не прошло и седмицы, как я угощал в ресторации «Полная чаша» некоего господина Лямцева, столоначальника Московской городской управы. Выпить, закусить и покушать господин Лямцев оказался большим умельцем, сам я употребил за разделённым с ним столом куда меньше и яств, и напитков.

— Видите ли, ваше сиятельство, — тихо говорил Лямцев, — что господин Смирнов всегда прилагает усилия к прояснению жизненных обстоятельств лиц, с коими имеет дело, знают многие. Но вот как ему такое удаётся, в точности не знает никто. Однако же мне доподлинно известен случай, когда к некоему, поверьте, довольно значительному лицу, пытавшемуся в свою очередь узнать кое-что о господине Смирнове, пришли с Никитникова и дружески посоветовали умерить любопытство. Я, ваше сиятельство, имею определённые обязательства перед персонами, кои попросили меня сюда прийти, и понимаю, что неосмотрительно было бы с моей стороны просить ваше сиятельство делать вид, будто вы ничего сейчас не услышали, однако же со всею почтительностью прошу ваше сиятельство не разглашать, что не слышали вы это именно от меня.

Трапезу мы закончили в молчании, под десерт поговорили о чём-то отвлечённом и расстались. Что ж, пусть Лямцев сказал мне всего ничего, главное я от него услышал. Или не услышал, выражаясь его же словами. В неприметном Никитникове переулке, который и найдёшь-то не сразу, если не знаешь, где искать, располагается Палата тайных дел. И именно оттуда кому-то, как не особо изящно пошутил Лямцев, дружески посоветовали умерить любопытство в отношении Ивана Фёдоровича. И что, спрашивается, могло бы связывать Смирнова с тайным ведомством?

Впрочем, подумав получше, я признал, что такую связь вряд ли можно посчитать противоестественной. В самом же деле, информация, на которой сидит господин Смирнов, и тайна, которую оберегают люди князя Свирского, это две стороны одной медали. И не медали даже, а скорее монеты, поскольку и знания, и тайны дают такие же возможности, как и деньги. Более того, здешний мир развивается сходным образом с тем, который я десять лет назад оставил, а значит, сила знаний и тайн будет только возрастать.

От общих закономерностей я перешёл к частному вопросу, непосредственно касающемуся меня, любимого. Исключать вероятность того, что Смирнов оказывал некие услуги Палате тайных дел, вовсе не следовало. Более того, такие услуги он оказывает наверняка и до сих пор, и будет оказывать их в дальнейшем. Ну и почему бы тогда подчинённым князя Свирского не оплачивать помощь Ивана Фёдоровича в их нелёгкой службе той же монетой, делясь со здешним медиа-магнатом, как обозвали бы господина Смирнова в бывшем моём мире, некоторыми подробностями из жизни людей, имеющих с ним дела? Вполне себе взаимовыгодный обмен интересующими друг друга сведениями...

Кто другой на том бы и успокоился. Успокоился и я, но в той лишь части, что касалась меня. Зато мне вдруг стало жутко интересно, как мой издатель, что называется, дошёл до жизни такой. Конечно, тут особых секретов могло и не быть, и дядя Андрей, обратись я с этим к нему, мне бы наверняка посодействовал, но я же сам умный, вот сам и поищу. М-да, похоже, долгое отсутствие розыскных занятий — это совсем не то, в чём нуждается мой разум. Что же, вот мне такое занятие и нашлось.

Дурная голова, как известно, ногам покоя не даёт. Менее известно, что голова умная в этом деле дурной ничуть не уступает. В данном случае моя голова заставила переставлять ноги лошадку, что везла карету, в каковой я приехал к величественному зданию Царской библиотеки. По пути вспомнилось, что ссылки на Русское телеграфное агентство мне в том же «Московском вестнике» попадались, но почему-то я никогда не думал, что и агентство, и печатающая его сообщения газета принадлежат одному и тому же владельцу. Похоже, Иван Фёдорович это хоть и не скрывал, но и не сильно афишировал, прямо как я свои особые отношения с профессором Левенгауптом. Тоже, знаете ли, интересная деталь...

Просматривая подшивки «Московского вестника» за последние лет двенадцать, я установил, что тираж газеты начал неуклонно и довольно-таки быстро расти семь лет назад. Получалось, что за год господин Смирнов сумел наладить работу открытого им телеграфного агентства и раскрутить на поставляемых агентством свежих новостях газету. Ну что, всё логично. Жаль, конечно, что я совершенно не помнил, когда именно появились такие агентства в истории бывшего моего мира, нелишне было бы сравнить. Хотя... Телефон тут изобретён однозначно раньше, так что и такое новшество могло появиться быстрее.

Проверка этой догадки привела меня к ещё более интересному открытию — оказывается, Русское телеграфное агентство в этом мире стало первым, подобные агентства в европейских странах открылись годом-двумя-тремя позже, и везде их, как и у нас в Царстве Русском, открывали частные лица. Есть чем гордиться, однако — я веду дела аж с целым первопроходцем передовых методов работы с информацией!

Конечно, настоящие основания для гордости были у меня иными. Мне удалось прояснить для себя вопросы относительно источников настороживших было меня познаний господина Смирнова, как установить и то, что опасности в этих познаниях для меня нет. Последнее, кстати, подтверждалось и тем, что сам же Иван Фёдорович и показал своё обладание теми самыми знаниями. Хотел бы как-то использовать их мне во вред, уж точно бы не проговорился.

Проговориться, что ли, и мне Смирнову относительно моей осведомлённости о его особых отношениях с тайными? Да нет, пока точно не стоит, а там поглядим, может, когда и понадобится...

Глава 2. Ночной переполох

— Ваше сиятельство! Алексей Филиппович! Проснитесь скорее! — судя по встревоженным голосам и частым беспорядочным стукам в дверь, моего пробуждения добивались сразу несколько слуг.

— Тише вы там! — недовольно прошипел я, подойдя к двери. — Варвару Дмитриевну не разбудите! Иду уже!

Это возымело действие — галдёж за дверью сразу прекратился. Безуспешно пытаясь сообразить, что могло бы явиться причиной неожиданной побудки, я второпях натянул штаны, сунул ноги в войлочные чуни [1] и надел халат, уж представать перед прислугой с голыми ногами я точно не собирался, даже случись в доме пожар. А это, похоже, не пожар...

Варя после родов уже оправилась, даже свои гимнастические упражнения возобновила, но спали мы пока что по отдельности — супруга предпочитала проводить ночи в детской, вместе с Андрюшенькой, пусть там и постоянно сидела кто-то из служанок. Вот чёрт, если успела уже прикорнуть, а эти балбесы её разбудили, нехорошо получится...

— Что стряслось?! — за открытой мною дверью виновато переминались с ноги на ногу дворецкий Егор Игнатов и ещё двое парней из прислуги. Одеты все они были кое-как, видимо, их тоже внезапно подняли с постели.

— Вора поймали, Алексей Филиппович! — доложил Егор. — В кабинет ваш залез, поганец! Там его Дементий с Никиткой и Мишаней стерегут!

Ну ничего себе! На всякий случай я вытащил из прикроватной тумбочки револьвер, убедился, что он заряжен, и сунул оружие в карман халата. Пусть вора, как сказал Егор, уже поймали, но мало ли...

— Пошли! Только смотрите мне, не топайте как слоны! — велел я и возглавил процессию. Проходя мимо детской, я замедлил шаг и прислушался — слава Богу, тихо, похоже, ни Варварушку, ни Андрюшеньку не разбудили.

Из более-менее подробного доклада, сделанного на ходу Егором, выходило, что подозрительные звуки в кабинете услышал во время ночного обхода Дементий Силаев, принятый мною в службу бывший слуга покойного Данилевича. [2] Обязанность обходить дом по ночам отставной артиллерист взял на себя сам, объясняя свою инициативу тем, что всё равно, мол, бессонницей мучается, а так хоть какой толк с того выйдет. За неполные два года зарекомендовал себя Силаев отлично, поэтому я его служебное рвение одобрил и даже выдал ему ключи от кабинета и приёмной, чтобы в случае острой необходимости он мог туда попасть. Вот как раз такая необходимость и возникла — открыв кабинет, Дементий успел схватить вылезавшего в окно вора. Вор пытался от Силаева отбиться, но на шум прибежали разбуженные звуками потасовки Никита Пашков с Михаилом, или, как звал его Егор, Мишаней Сафоновым. Поскольку Пашков исполнял у меня должность домашнего умельца, а Сафонов — секретаря и библиотекаря, комнатки обоих располагались неподалёку от кабинета, держать таких людей я хотел к себе поближе. Там и другие слуги явились, и при таком их численном превосходстве никаких возможностей спастись бегством у незваного гостя не осталось.

Картина, что я увидел в кабинете, заставила меня грязно выругаться. Окно, правда, уже закрыли, так что холодно не было, хотя и чувствовалось, что недавно помещение выстуживалось, но в остальном... Раскуроченные замки у ящиков письменного стола, разворошённые в одном из ящиков бумаги, опрокинутые стулья, разбитая настольная лампа, на полу чернильная лужа вместе с самой чернильницей.

Рядом с лужей вниз лицом лежал хлипкого сложения человечек с заломленными за спиной руками, связанными поясом, над ним мрачно навис Никита и попытки вора шевелиться пресекал несильными тычками по рёбрам, от коих неудачливый вор болезненно сопел и постанывал. Михаил с недовольным ворчанием потирал плечо, должно быть, ушибленное, Дементий стоял, опёршись одной рукой на стол, другой прижимая к лицу какую-то окровавленную тряпицу. Так, внимание моё сейчас уж всяко нужнее моему верному слуге, чем воришке.

— Лицо покажи, — я постарался, чтобы мои слова звучали помягче и поменьше походили на команду. Да уж, досталось Дементию, нижняя губа у него была сильно разбита.

— Хлюпик хлюпиком, а бить, гадёныш, умеет, — пожаловался Силаев, присовокупив пару крепких словечек.

— Доктору звони сей же час! — велел я Егору.

— И губным бы надобно, ваше благородие, — добавил Силаев. — Сами мы без вас не стали.

Солдатскую привычку титуловать меня не сиятельством, а благородием я Силаеву ломать не стал с того самого дня, как принял его в услужение. И ему так проще, и мне лишнее напоминание, что я, как-никак, отставной капитан, и перед прочими слугами Дементию отличие, тем более, все они ещё и моложе него. Ясное дело, распоряжаться насчёт вызова губных не слуг и даже не дворецкого дело, а моё, но тут мне хватило просто зыркнуть на Егора, уже звонившего доктору, и тот, закончив разговор, тут же принялся звонить в губную управу. Что ж, теперь можно полюбопытствовать, кто это у нас тут такой охочий до моего добра...

Я приказал Пашкову и Сафонову поднять виновника переполоха на ноги. Молодой, заметно младше меня, малый, щуплый, но вроде как жилистый. Русые, давно не мытые волосы всклокочены, усы с бородой бреет, но последний раз делал это никак не меньше трёх дней назад. Держать фасон пытается, но видно, что ему страшно. Ну да, понял уже, что шутить тут с ним никто не станет — стоял воришка скособочившись, да под его левым глазом наливался хороший такой синяк. Видать, неплохо его мои люди помяли. Да и ладно, если я найду, за что их поругать, то уж точно не за это.

— Кто такой?! — грозно спросил я.

— Раб Божий, обшит кожей, — с кривой усмешкой ответил вор.

— И что ты тут у меня искал?

— Господь велел делиться, — он снова ухмыльнулся.

— Вот и поделись со мною, что искал, кто тебя, такого ловкого, сюда послал, — говоря всё это, я ещё раз оглядел вора и осмотрелся по сторонам.

Одет малый был в короткую двубортную куртку тёмно-серого сукна на деревянных пуговицах поверх обычной белой рубахи-косоворотки и штаны того же сукна, что куртка. Куртка и штаны воришки смотрелись изрядно потёртыми, кое-где были и не особо аккуратно залатаны. Обувью ему служили татарские ичиги, [3] сильно стоптанные, однако же обильно, хотя и давно, намазанные ваксой. Отсутствие шапки, как и тулупа или армяка, при том, что на дворе не май и даже не март месяц, говорило о том, что влез воришка в окно, оставив тёплую одежду на улице. Скорее всего, там же оставался и его сообщник, которого теперь ловить смысла нет — услышав шум из окна, тот наверняка дал дёру, заодно прихватив вещи подельника. Открыв окно, я выглянул — так и есть, на снегу виднелись следы. Но вор ловок, нечего сказать — влезть по стене на второй этаж смог бы далеко не каждый. Прямо скалолаз какой-то, мать его вдоль и поперёк!

— Алёша, что случилось?! — в дверях появилась встревоженная Варенька в шлафроке.

— Да вот, вора поймали, — объяснил я происходящее. — Ты, Варюша, иди, мы тут до прихода губных управимся.

Я велел одному из слуг проводить Варвару до детской, так, для порядка, и вернулся к прерванному допросу.

— Так что, будешь отвечать? — поинтересовался я у вора. Тот вновь скривился, показывая полное отсутствие интереса к диалогу.

— Отвечай его сиятельству, шлында! — Никита отвесил воришке подзатыльник. Бесполезно, тот продолжал молчать.

— Ладно, с губными поговоришь, раз со мной не хочешь. Они таких как ты, быстро обламывают, — обнадёжил я вора и повернулся к слугам.

— Мордой в пол его уроните, но не бейте, — приказал я. Приказание было исполнено со всем усердием, однако не в полной мере — пару добрых пинков воришка всё же поймал. А вот не стоило ему ругаться в присутствии хозяина дома, молча надо было падать!

В ожидании доктора и губных я принялся проверять, не пропало ли что, и к появлению служителей закона и порядка успел убедиться, что всё, слава Богу, на месте. Да, кое-какие бумаги сильно помяты, три ящика в столе придётся не то чинить, не то заменить, рама и створка окна тоже требуют починки, с чернильным пятном на полу надо будет что-то делать, но в общем и целом ничего страшного и тем более непоправимого. Я ещё успел выяснить степень участия всех присутствующих в поимке вора, и со всей справедливостью это участие отметить, вручив Дементию червонец, а Никите с Михаилом по пяти рублей, благо к несгораемому шкафу этот поганец даже не подступился, как явились губные — урядник с двумя стражниками и чин из губного сыска. Порадовало, что двое из четверых прибывших оказались мне знакомы — помощник губного пристава Курков и урядник Фомин, остальных двоих я помнил в лицо, но имён их не знал. Куркова я по делу Гуровых [4] помнил как сыщика весьма толкового, и моих ожиданий Сергей Данилович не обманул. Опросил он меня и слуг быстро, вопросы задавал дельные, уверил, что обязательно передаст заведующему Елоховской губной управой мою просьбу о том, чтобы розыск по делу вёл старший губной пристав Шаболдин. Затем Курков приступил к осмотру места происшествия, и тут явился ещё один старый знакомый — доктор Штейнгафт, по привычке я продолжал пользоваться его услугами. Осмотрев Силаева, Рудольф Карлович несколько раз промокнул его разбитую губу чистой тряпочкой, смочив её какой-то жидкостью из флакончика тёмно-синего стекла. Дементию, судя по тяжкому присвисту сквозь стиснутые зубы, процедура не особо понравилась, ещё меньше понравилось ему предписание доктора не есть и не пить в ближайшие три дня ничего горячего, только тёплое, и те же три дня дважды в день, утром и вечером, повторять процедуру. Видя столь неприязненное отношение Силаева к лекарским установлениям, я велел дворецкому проследить, чтобы выполнял их Дементий неукоснительно. Мои люди нужны мне здоровыми.

Закончив с осмотром моего кабинета, Курков обыскал вора. Кроме небольшого ломика (даже не знаю, называют ли здесь такие «фомками» или нет) за голенищем, у незваного гостя ничего больше с собой не было. Воришку Курков велел развязать, но для того лишь, чтобы вернуть пояс Максиму, а урядник Фомин защёлкнул на запястьях неудачника наручники.

Курков ещё осмотрел двор под окном кабинета, и губные убыли, прихватив вора с собой. Я расплатился за вызов с доктором Штейнгафтом, мы с ним выпили по чарочке, немного поговорили, и Рудольф Карлович тоже меня покинул. Допрашивать и, если понадобится, ругать дворника я решил утром, теперь же можно было попробовать доспать. Как ни странно, у меня получилось, хоть и не сразу. Зашла Варя, поохала-поахала, узнав от меня подробности происшествия, я принялся её успокаивать обычным для счастливых супругов способом, и остаток ночи мы с Варварушкой досыпали вместе. Засыпая, я успел поразмышлять над причудами судьбы — десять лет назад моё появление в этом мире сопровождалось попыткой меня убить, а слегка запоздалым подарком на юбилей стала попытка меня же, пусть и в другом уже доме, обокрасть...

Проснулись мы очень рано, должно быть, полученный ночью заряд беспокойной бодрости даром не прошёл. Варя сразу же отправилась в детскую, я же, распорядившись насчёт кофею, пошёл на двор.

Дворника я, конечно, отругал, но так, больше для порядка, потому как большой его вины в случившемся по здравом размышлении не обнаружил. А вот кто виноват в том, что вору удалось проникнуть во двор, оставшись незамеченным для охранных артефактов, это уже вопрос. Уж точно не я, я вообще стараюсь халтуры не делать, особенно для себя, но как-то же он их преодолел! Нет, я понимаю, на каждый хитрый артефакт всегда можно сделать ещё более хитрый, но тут есть парочка загвоздок. Во-первых, у самого воришки ничего подобного не имелось, во всяком случае, при себе. Во-вторых, чтобы одним артефактом переплюнуть другой, надо знать все характеристики этого другого. Ну ладно, не все, но хотя бы основные, то есть если об охранном артефакте говорить, то прежде всего сам принцип его действия — подаёт ли он сигнал о проникновении или же этому самому проникновению препятствует, приводя, например, в действие ловчую сеть или пороховой самострел. Опять же, с учётом того, что большинство охранных артефактов именно сигнальные, нелишне знать, что это за сигнал — звуковой, световой или отражаемый в помещении, где сидят охранники. Можно, конечно, пойти по пути избыточного поражения и применить артефакт-глушитель с широким диапазоном действия, но уж больно сложно и дорого такой сделать. Я, например, не раз и не два подумал бы, прежде чем с изготовлением этакой вундервафли связаться, и уж поверьте, подумал бы очень хорошо. И откуда взяться столь редкостной вещи у ничем не примечательного воришки?!

Артефакт-глушитель, конечно, мог быть у напарника вора, который сбежал с тёплой одеждой своего подельника, но такую вероятность я бы, пожалуй, поставил под большое сомнение. Воришка не производил впечатление матёрого уголовника, стало быть, подручный его числился в воровском мире ещё более мелкой сошкой. Значит, что? Значит, был ещё кто-то, кто обеспечил этим двоим проникновение через ограду двора, но сам остался в стороне и по-тихому ушёл. Как я понимал, именно этот третий и был главным в неудавшемся воровском предприятии. Тоже вот вопрос — что за цель была у воров? Так-то, с моими занятиями, у меня много чего искать можно, смотря кому оно понадобится. В этот раз, судя по задействованным мощностям, понадобилось кому-то непростому. Ладно, что именно воришке заказали у меня искать и украсть, это Шаболдин из него уж по-всякому выбьет, пока же стоило подумать, как мне улучшить охрану дома — исключать повторение попытки ко мне залезть очевидно не следовало.

Начал я, впрочем, с другого, а именно с написания коротких, но ёмких записок для отца и дяди, каковые тут же и отправил с посыльными. Самому мне идти к родным сейчас некогда, а пользоваться телефоном я как-то поостерёгся, пока рядом с домом может ошиваться некий недоброжелатель с мощным артефактом-глушителем. И ладно бы, если этот артефакт может глушить связь, а вдруг с его помощью можно ещё и подслушивать?

Позавтракав, я засел за расчёты и прикидки по усилению охраны дома. Получалось, что помимо более совершенных охранных артефактов надо было брать в службу ещё и людей-охранников. Вот тоже задачка — мало того, что им придётся положить жалованье и кормёжку, так их самих прежде всего надо где-то взять, причём до крайности желательно, чтобы не просто с улицы, а кто-то из своих привёл, да чтобы и поручился за них. К Самойлову, что ли, обратиться, управляющему нашим заводом в Александрове? А почему бы и нет? На заводе Фаддей Степанович охрану наладил, и как она там у него устроена, я неплохо себе представлял. Правда, он в охранники местных набирал, а я-то не в Александрове, а в Москве... Ну да ничего, принципы, как я понимал, те же самые использовать можно. Кстати, там ведь тоже был повод — среди недавно набранных работников нашёлся один не в меру любопытный, да был случай проникновения со стороны. Этих изловили и сдали местным губным, а те потом передали их военным. А Самойлову же военные и помогали охрану наладить, запрошу у него выход на армейских, глядишь, мне тоже помогут... Да точно помогут, куда ж они денутся?

Что ж, где искать охранников, я уже сообразил, теперь пора заняться тем, что у меня получится всяко лучше, чем у кого ещё. Я обложился справочниками по артефакторике и начал набрасывать желаемые характеристики будущих артефактов. Вот за этим занятием меня и застал телефонный звонок из губной управы...

[1] Сплетённые из верёвок лапти или обувь из шерсти в виде галош. В данном случае, конечно, второе

[2] См. роман «Хитрая затея»

[3] Сапоги без каблука с мягким носком и твёрдым задником, народная обувь волжских татар

[4] См. роман «Доброе дело»

Глава 3. Воришка Мартышка, много вопросов и мало ответов

Старший губной пристав Шаболдин позвонил мне, едва начались присутственные часы в губной управе. На скорейшем моём прибытии он не настаивал, но попросил, чтобы я явился в управу обязательно при орденах. Зачем оно ему, я как-то не сообразил, но раз просит, почему бы и нет? Значит, надо.

— Дело, Алексей Филиппович, такое, — отдав дань приветствиям, пристав перешёл к изложению того, что уже выведал. — Вора я опознал, сам же его ловил однажды. Серафим Петров Мартынов, по прозванью «Мартышка». Прозвали его так не только за фамилию, но и за умение лазать по стенам, цепляясь за малейшие выступы. Кто с ним второй был, пока сказать не возьмусь, но ищем уже, сам-то Мартышка его вряд ли сдаст.

— Мне, Борис Григорьевич, более интересно, кто там был третьим, — видя некоторое недоумение пристава, я поделился с ним своими утренними соображениями.

— Вот даже как? — поморщился Шаболдин. — Впрочем, спорить с вами, Алексей Филиппович, я не стану, ибо никакого изъяна в ваших рассуждениях не усматриваю, да и сам полагаю, что не по своему хотению Мартынов к вам полез, кто-то его на такое подрядил. Оно, конечно, захочет Мартышка этого третьего нам сдать или не захочет, вилами на воде писано, но делать нечего, буду из него выжимать... Ордена при вас, это хорошо.

— А ордена-то к чему? — поинтересовался я.

— Старшая сестра Мартынова в генеральской семье служила, — ответил пристав. — Когда понесла и службу оставила, хозяева, её службою довольные, дали ей на выход немало. Вы, Алексей Филиппович, хотя и не генерал, но два ордена у вас военные, глядишь, на Мартышку и подействуют...

Что ж, если так, то да. Я, правда, на пробуждение у воришки совести на основании почтения к военным особо сильно не надеялся, но ежели вдруг сработает, то почему и бы нет? Тем более, надеть лучший свой кафтан, к коему мои ордена прицеплены, мне никакого особого труда не составило.

...Установление личности Серафима Петрова Мартынова, девятнадцати лет от роду, православного вероисповедания, мещанина, родившегося в Москве, постоянного места жительства в Москве не имеющего, спрашивать у сестры его Натальи, проживающей в доме нумер пятый по Четвёртому Красносельскому переулку, много времени не заняло — как я понимаю, Шаболдин всё это надиктовал писарю по памяти. Сам Мартынов сказанное приставом не подтвердил, но и отрицать не пытался. Держался воришка уже не так фасонисто, как ночью, не иначе, начал осознавать своё незавидное положение. Кстати, а пристав-то, похоже, не ошибся — на мои ордена Мартышка пялился с несколько обалдевшим видом.

— Я тебе, Мартынов, говорил в прошлый раз, чтобы ты мне больше не попадался? — вопросил Шаболдин и сам же ответил: — Говорил. Тогда ты по малолетству своему в исправительные работы угодил, а теперь вот на каторгу отправишься, нянчиться с тобою никто уже не будет.

Незадачливый воришка горестно вздохнул.

— И заметь, Мартынов, — продолжал пристав, — отправишься надолго. Ты же по дури по своей большого человека обокрасть пытался. Его сиятельство боярин Левской на войне отличился, у самого царя-государя нашего в чести, а сестра его сиятельства за меньшим братом царя Фёдора Васильевича замужем. Тебе судья за то, что ты у его сиятельства в доме буянил, отвесит от души, даже не сомневайся! Лет на десять уж точно загремишь, никак не меньше!

С лица Мартышки можно уже было писать эпическое полотно «Вселенская скорбь».

— Но смотри, Мартынов, ежели его сиятельство милость к тебе проявит, то и судья сильно свирепствовать не станет. Вот только милость эту заслужить ещё надо! — закончил Шаболдин вступительную речь.

— Ваше сиятельство, помилуйте! — Мартынов вскочил с табурета и бухнулся на колени. — Я заслужу! Я возмещу, у меня деньги есть! Мне на десять лет на каторгу никак нельзя!

— Всем, значит, можно, а тебе вдруг и нельзя? — усмехнулся я.

— Нельзя, ваше сиятельство, вот прям совсем нельзя! — чуть не плакал Мартынов. Уж на десять лет точно нельзя! Сеструхе моей Натахе дочку поднимать, а мужа у ней нет, один я и помогаю! Бес попутал, простите дурака!

— Бес, говоришь? — с подчёркнутым недоверием переспросил я, когда двое губных вновь усадили Мартышку на табурет. — А мне вот сдаётся, что и не бес вовсе... Деньги, говоришь, есть? Сестре отдай, мне они без надобности, своих довольно. Но вот кто их тебе заплатил, ты нам с господином старшим губным приставом давай рассказывай. Ты же не по собственной блажи ко мне в дом залез, а по чьему-то наущению, да за деньги, верно?

— Верно, ваше сиятельство, — сокрушённо признал Мартынов. — Подрядил меня один...

— И кто же? — я вовсю пользовался своим особым положением в Елоховской губной управе. В допросах участвовать мне тут негласно дозволено, а что никакого законного положения у меня нет, так в допросном листе, когда его набело переписывать будут, просто напишут, что спрашивал старший губной пристав Шаболдин. Такой лист, конечно, не всякий допрошенный подпишет, но я говорил уже, что здесь это не обязательно. Да и не того полёта птица воришка Мартышка, чтобы суду его подпись важна была.

— Сказал, звать Иван Иванычем, — заговорить Мартынов решился не сразу, но всё-таки решился. — Я раньше дел с ним не имел и даже не видал его никогда, но ко мне он пришёл с Печёным.

— Павел Фомин Курдюмов, по прозванью «Печёный», — пояснил Шаболдин. — Почти три десятка лет на каторге провёл. Сам давно уже на дела не ходит по старости и нездоровью, но среди воров весьма уважаем.

Так, стало быть, местная организованная преступность как она есть. Живёт себе такой дедок тихо-мирно, сам не ворует, но заказчиков с исполнителями сводит, не бесплатно, ясное дело, да и преступления наверняка планирует и организует...

— Дал мне Иван Иваныч задаток десять рублёв серебром, да потом обещал ещё сорок рублёв бумажных, — продолжал воришка. — Я уж собрался было отсидеться втихую, чтобы на дело не ходить, а он, глядишь, и отвяжется, мне и десять рублёв, да серебром-то, деньги хорошие, ежели ничего за них делать не надо, ан не вышло. Нашёл он меня, сказал, мол, раз пришёл ко мне от Печёного, то Печёный с меня и спросит, ежели я соскочить захочу. А мне Печёному поперечить чего-то не хочется...

— И что же этому твоему Иван Иванычу в моём доме понадобилось? — задал я самый важный для меня вопрос.

— Не мой он, — Мартынов даже головой мотнул. — Диковины всякие, я таких и не видал, даже не знаю, что за вещицы.

— Да? — удивился я. — И как тогда ты собирался их искать, если не видал?

— Так он мне рисунки показал, — охотно пояснил воришка. — Увидел бы, узнал да прихватил.

— И где они, те рисунки? — я аж подобрался.

— Не дал он их мне, — вздохнул Мартынов. — Только из рук показывал.

М-да, облом в чистом виде... Наши с Шаболдиным попытки заставить Мартышку описать художества «Иван Иваныча» закончились бесславным провалом — ничего внятного вор сказать так и не смог, нёс какую-то вздорную чушь, единственное, что можно было из его сумбурных «объяснений» понять, что речь шла о каких-то поделках из чёрного стекла. Отродясь у меня такого не было. Может, наниматель вора что-то сам напутал?

— Ладно, Мартынов, что толком ты ничего сказать не можешь, я вижу, — пришлось мне признать поражение пытливого ума в неравной схватке с непрошибаемой тупостью. А наружность этого Иван Иваныча описать сумеешь?

— Это запросто, — оживился вор. — Седой, да не шибко старый, без усов-бороды, щекобрады [1] только. Очки носит. Одет по-господски, говор тоже господский, да только совсем он не из благородных.

— Почему же? — такую наблюдательность уж точно стоило использовать по полной.

— Шмотки да вещи дешёвые, — охотно пояснил Мартынов. — Воротник на пальте кроличий, чумадан, ну, такой как у докторов, тёртый, палочка простецкая...

Надо полагать, говорил вор о саквояже и трости. Что ж, приметы почти что никакие, но других всё равно нет.

— И как ты ему должен был отдать ворованное? — спросил я.

— Так прям у дома вашего сиятельства, — ответил воришка. — Он же с нами пошёл, только через забор не полез.

— С кем это с вами? — вклинился Шаболдин.

— Э-э-э, ваше благородие, так не пойдёт, — как и все невеликого ума люди, Мартышка, должно быть, решил, что раз его не бьют и разговаривают с ним по-человечески, можно и нахамить. — Это Иван Иваныч мне не сват, не брат, а своего я не сдам. На каторге ежели прознают, что я товарища сдал, житья не дадут.

— Ну не сдашь, и пёс с тобой, сами найдём, — безразлично сказал пристав и повернулся ко мне. — У вашего сиятельства больше вопросов к подследственному нет?

— Нет, Борис Григорьевич, — а молодец Шаболдин, слепил мне образ влиятельного лица из подручных, так сказать, материалов. Впрочем, и не наврал ни разу — я и правда у царя в чести, и Татьянка, сестрица моя, за царевичем Леонидом замужем... Но удачно вышло, ничего не скажешь. Главное — мои догадки в общем и целом подтвердились. Про артефакты Мартынов не сказал, но и сам мог того не знать, а вот что в дом ко мне он полез по заказу, сознался.

— Что скажете, Алексей Филиппович? — Мартышку увели в камеру и пристав вернулся к принятой между нами манере общения.

— Не врёт, пожалуй, — прислушавшись к своим ощущениям, сказал я. — А ваше, Борис Григорьевич, мнение каким будет?

— Тоже скажу, что не врёт, — недолго подумав, ответил Шаболдин. — Но меня тут другое больше заботит...

— И что же? — заинтересовался я.

— Где этого Иван Иваныча искать, — ожидаемо сказал пристав. — Печёного я, понятно, допрошу, да он мне уж точно не скажет.

Это да, не скажет. Пусть к воровскому миру «Иван Иваныч» и не принадлежит, сдавать заказчика для вора Печёного никак не выгодно, подрывом, так сказать, деловой репутации чревато.

— Ладно, — небрежным взмахом руки Шаболдин отогнал невесёлые мысли, — остаётся ещё подельник Мартынова. Буду его искать, благо, имею представление, где и как. Чаю, Алексей Филиппович, не желаете?

...Вернувшись из губной управы, я с немалым удовольствием выслушал доклад Никиты Пашкова. Окно в кабинете он починил, с ящиками стола и наиболее пострадавшим стулом обещал закончить завтра с утра. Дворецкий Игнатов порадовал известием о покупке новой настольной лампы, такой же, как и была, да тем, что чернильное пятно с пола удалось-таки стереть. Завтра, значит, кабинету вернут привычный для меня вид.

Варя пожелала услышать мой рассказ о ходе розыска, и мы около часа снова гуляли по двору с Андрюшенькой в коляске. Говорить супруге о таинственном заказчике я пока не стал, но прочие подробности допроса воришки Мартышки поведал почти что в лицах, чем и Вареньку повеселил, и сам от тревожных мыслей немного отвлёкся. Потом я проводил Варю с Андрюшенькой в детскую и уже предвкушал, как займусь, наконец, созданием новых охранных артефактов, но, увы, планы опять пришлось переиначивать — прибыли отец с дядей и братом.

Вот им уже пришлось рассказать всё в подробностях, и о самом происшествии, и о допросе Мартынова, и о том, что вора подрядил некий «Иван Иваныч». Недолгое совещание мудро постановило, что над новыми охранными артефактами мне поработать следует, что любая в том помощь, ежели таковая мне потребуется, будет незамедлительно и в полном объёме оказана, что охрану как наших домов, так и предприятий надо если и не усилить, то уж всяко напомнить сторожам о бдительности и усердии. Решения эти при всей их правильности всё же смотрелись предсказуемыми и само собой разумеющимися, я уже начал испытывать некоторое недовольство от того, что пришлось тратить на них время, но Василий, вот же молодец, напомнил о моих обширных знакомствах среди артефакторов и предложил мне поинтересоваться у Маевского, Дикушкина, а то и кого-то ещё, кто вообще мог бы столь действенные артефакты-глушители изготовить. Сам заказ на поиск у меня неких таинственных предметов из чёрного стекла вызвал у моих родных полное непонимание. У меня, впрочем, тоже, особенно когда отец, дядя и брат всячески меня выспрашивали, какие вообще можно делать из чёрного стекла артефакты и что в оных могло бы оказаться настолько полезным, что кто-то пожелал бы их украсть. Тут, увы, сказать мне было нечего — да, стекло, особенно цветное, для изготовления многих артефактов вполне годно, но каких-то особо исключительных свойств от стеклянных магических изделий ждать не приходится. Вопрос в итоге отложили на потом, когда появятся хоть какие-то новости. В завершение меня обязали своевременно оповещать присутствующих о ходе розыска, по настоянию дяди Андрея закрепили принятые решения, пропустив по чарке, да и разошлись, пусть и в некотором расстройстве, однако же с чувством пока ещё не выполненного, но уже находящегося в процессе выполнения долга.

С уходом родных я опять не смог засесть за работу над артефактами — после обеда пришлось писать Дикушкину и Хюбнеру, да отдать письма секретарю, чтобы отправил их почтой в Усть-Невский и Мюнхен. Маевскому писать не стал, с ним я лично поговорю, он-то всё равно в Москве. Завтра, значит, тоже не до создания артефактов будет, потому как утром поеду на завод, дня три уже там не был, а оттуда в университет к Маевскому. Обедать, скорее всего, на заводе и буду, так что день, почитай, займу этими делами прямо и до самого вечера...

Ладно, головой работать я всё равно могу практически всегда, когда не сплю, этим и занялся, поскольку всё произошедшее ночью у меня дома и сегодня в губной управе, требовало вдумчивого осмысления. Вот только ни к чему путному это самое осмысление совсем не приводило.

Некий человек с правильной речью и небогато, хотя и с претензией на солидность, одетый, подрядил ловкого и умелого, но не шибко умного вора на проникновение в мой дом с целью поиска таинственных изделий из чёрного стекла. Более того, он вору это самое проникновение заметно облегчил, подавив действие охранных артефактов. И сразу же один за другим посыпались вопросы, ответов на которые я не видел. Что, спросите, за вопросы? Что ж, изложу по порядку.

Первый: как человек, к воровскому сообществу не принадлежащий, вообще вышел на авторитетного вора? Здесь организованная преступность такого влияния на нормальную жизнь, как это было в бывшем моём мире, даже близко не имеет, и потому среди людей обычных далеко не сразу найдёшь такого, кто мог бы свести с ворами.

Второй: что это вообще могли бы быть за предметы? Просто из чёрного стекла, или из обсидиана, то есть стекла естественного вулканического происхождения, оно ведь тоже чёрное?

Третий: вряд ли найдётся разумный человек, всерьёз полагающий, что владелец неких ужасно ценных предметов ночью, когда он ими не пользуется, будет держать их иначе как в железном несгораемом шкафу. А ломиком, что губные отобрали у Мартынова, такой шкаф не вскроешь. И на что этот «Иван Иваныч» тогда рассчитывал? Десять рублей ведь отдал, да ещё сорок готов был к ним прибавить...

И четвёртый: почему, имея преизрядной мощности артефакт-глушитель, «Иван Иваныч» не воспользовался столь же мощным поисковым артефактом? Не хотел давать его Мартышке? И в чём тогда смысл всего этого предприятия?

И без внятного ответа хотя бы на один из этих вопросов ни о какой целостной картине происшествия не могло быть и речи.

Вспомнилось, как совсем ещё недавно я радовался, что год с лишним прожил без загадок и тайн. Ну вот, получается, накаркал. Или... Прислушавшись к себе, я признал, что и правда «или». Пусть розыск начался с совсем уж загадочных загадок и таинственных тайн, я тому радовался. Это моё. Надо же, в прошлой жизни как-то без всей этой шерлокхолмсовщины жил и ничего, а здесь без неё и не могу уже...

[1] Простонародное название бакенбард

Глава 4. Просто хороший день

— Алексей Филиппович, дозвольте спросить: а что у нас с прусским заказом на поверхностно-следовые преобразователи? — Келин тут же пустился пояснять смысл своего вопроса: — Интерес у меня не праздный, хотелось бы иметь представление, каким образом и на какой срок придётся расширять линию их выделки.

Молодец, конечно, Павел Сергеевич, хочет выполнение заказа заранее спланировать. Я бы с превеликим удовольствием пошёл своему управляющему навстречу, вот только ответить толком мне ему было пока что нечего — дело застряло на этапе предварительных обсуждений. Привилегию на преобразователи я, разумеется, получил, и заказ свой пруссаки должны, по уму, со мной и обсуждать, но Палата внутренних дел, единственный на сегодня заказчик этих артефактов, выставила условие, чтобы предварительные переговоры велись через неё. Деньги мне, конечно, одинаково пригодятся что русские, что прусские, но приоритет русского казённого заказа тоже никуда не денешь, так что приходится ждать исхода переговоров наших хранителей закона с прусскими, а когда они договорятся между собою, ещё и мне с пруссаками цены и сроки обсуждать надо будет. Вот всё это я Келину и изложил, пусть тоже понимает, что тут и к чему.

Управляющий мой всё понял, а потому расспросы о прусском заказе прекратил и повёл меня осматривать недавно обновлённую линию выделки приводных артефактов для прессов и штампов, спрос на которые оставался пока что самым высоким среди нашей продукции. Собственно, сами эти обновления мы с Павлом Сергеевичем согласовали заранее, много что было здесь уже и сделано под моим личным надзором, но вот полный запуск обновлённой линии прошёл без меня, и в работе я её ещё не видел.

А ведь было на что посмотреть! Отмеривание и перемешивание ингредиентов механизированы с помощью паровых машин, как и фасовка готовой смеси в формы для последующего спекания, сами формы в печь загружаются, правда, вручную, но сразу по два десятка, по извлечении из печи полуфабрикаты подаются в работу артефакторам на тележках. И, наконец, самое главное — наполнение. Поскольку артефакты довольно простые, наполняют их сразу по десятку: сначала часть инкантационной формулы читают в сопровождении мануального воздействия артефакторы с самыми низшими разрядами, затем более сильные, после чего остаётся лишь проверить качество готовых изделий. Прямо какой-то разгул не то техномагии, не то маготехники...

Увиденное привело меня в прекрасное настроение, и я на радостях поручил управляющему составить перечень наиболее отличившихся в обновлении линии работников, артефакторов и инженеров на предмет выдачи им премий. Потом мы с Павлом Сергеевичем проработали ещё несколько текущих вопросов, главным образом связанных с закупками сырья. Келин в очередной раз показал себя человеком исключительно дельным, заранее приготовив бумаги по всем обсуждавшимся темам, и мне пришлось прочитать и подписать стопку листов вершка в полтора толщиной. [1]

Обедали мы с управляющим в заводской столовой. Я потребовал себе обед из общего котла, как бы запамятовав, что сам же в своё время распорядился готовить все блюда единообразно. Что ж, указание моё, как я выяснил, исполнялось, и я, посовещавшись со столовскими, получил самый что ни на есть обыкновенный обед, каковой в большинстве своём брали работники. Сегодня это были щи, гречка с салом, ржаной хлеб и чай. Келин за отдельную плату взял себе ещё пару пирогов с рыбой и ситного хлеба [2] вместо ржаного, пояснив, что и любой работник, заплатив несколько больше обычного, может поесть побольше и повкуснее. Но в общем и целом я опытным путём выяснил, что питаются мои работники вполне неплохо.

А вот послеобеденное благодушие я Келину заметно подпортил, поведав о недавних событиях в моём доме, потребовав усиления бдительности заводской охраны и предупредив о том, что саму охрану в ближайшее время придётся увеличить. Противиться Павел Сергеевич, ясное дело, не стал, пообещав сделать всё что нужно, и как нужно.

...Помнится, я уже хвастался, что вместе с новым домом обзавёлся и собственным выездом? Недёшево, да, но при нынешней моей жизни до крайности удобно. Конечно, с постройкой и запуском завода товарищества «Русский артефакт» извозчики в здешние места стали ездить намного чаще, чем оно случалось ранее, но всё же не настолько, чтобы возле завода можно было легко и быстро найти себе наёмную повозку. А в собственной — еду когда хочу и куда хочу. Ну или куда надо, да. Для таких постоянных разъездов у меня особая карета — небольшая, всего на двоих пассажиров и с маленькой багажной полкой, зато с тем же комфортом, что и в большой парадной. Сейчас, хоть февраль уже и кончается, зима всё равно лютует, стремясь оставить о себе долгую, пусть и недобрую, память, а у меня в карете тепло, потому как обогреватель на огненных камнях. Я даже для кучера, насколько такое возможно при его открытом размещении, велел обогрев предусмотреть, разместив один обогреватель под сиденьем, а второй в его спинке. Федот мой хвалится, мол, кучера прочих господ отчаянно ему завидуют, потому как ни у кого больше во всей Москве такого нет. Ну, будем надеяться, пока нет.

Это я к тому, что дорога от завода до университета даже кучеру моему оказалась не в тягость, а уж мне и подавно. В университет, однако, я попал не сразу — до завершения лекций профессора Маевского оставалось ещё какое-то время, и его я потратил, ненадолго зайдя в наш оружейный магазин на Ильинке, благо это совсем рядом. Смотреть отчётность я не стал, всё равно регулярно её получаю прямо на дом, но с управляющим поговорил, выяснив, что пусть розничные продажи растут медленно, зато выписывают наши стволы, патроны и оружейные принадлежности с неуклонным ростом от месяца к месяцу.

...Профессор Маевский, выслушав мой рассказ об использовании ворами глушителя охранных артефактов, сразу сказал, что в Москве такой могли бы изготовить человек пять, но это те, о ком он знает. Со слов Михаила Адриановича я имена этих пятерых переписал, чтобы отдать список Шаболдину, пусть поговорит с ними. Честно сказать, не сильно я тут на успех и надеялся, предвидение вообще на сей счёт помалкивало, но лишним оно не будет. Я ещё поговорил с профессором Долотовым, но после беседы с ним список не расширился — Долотов назвал мне те же самые имена. Была, конечно, вероятность, что глушитель сделан и не в Москве, но Дикушкину в Усть-Невский я на сей счёт написал, а в Киевском, Казанском и Тобольском университетах обещал навести справки Маевский. Написал я и в Мюнхен, но так, больше для порядка. Честно-то говоря, у меня вообще не было никакой уверенности в том, что розыск по этому направлению поможет изловить нанимателя Мартышки, но более существенных зацепок в деле пока нет. Разве что у Шаболдина получится найти подручного моего незваного гостя.

Кстати, о Шаболдине. Я прикинул, что в губную управу успею как раз к окончанию присутственных часов. Да, Борис Григорьевич и после запросто может остаться, если дело того требует, но уж сейчас-то я должен застать его обязательно.

Так и вышло — старший губной пристав Шаболдин оказался у себя в кабинете, и по крайне недовольному выражению его лица я с присущей мне проницательностью заключил, что в деле появились новости и что хорошими их не назовёшь.

— Курдюмова, прозываемого Печёным, мы пока что не нашли, — сразу принялся излагать пристав. Похоже, я не ошибся. — Среди воров говорят, будто он три дня уже как из Москвы подался неведомо куда. Слух этот мы проверяем, но очень похоже, что так оно и есть.

— Свёл заказчика с Мартыновым и сразу решил затаиться на время, вроде как он тут и ни при чём? — высказал я предположение.

— Да наверняка почти, — с кислым видом согласился Шаболдин и продолжил: — Шепнули мне тут, видели некоего Сидорку Плюснина, по прозванию «Плюха», в шапке, такой же, как Мартынов носил, но проверить пока не получается, не можем того Плюху нигде сыскать.

Да уж, именно то самое, что я сразу и подумал. Вроде что-то стало известно, но толку от тех известий чуть. Впрочем, сведений по делу стало уже хоть на немножко, но больше, чем вчера было, так что можно записать их в прибыток. Так я приставу и сказал, а то уж больно мне его вид не нравился.

— Ох, Алексей Филиппович, на добром слове вам спасибо, да только нутром чую — не будет толку с Печёного и Плюхи, даже как их разыщем! — Шаболдин аж скривился. — Печёный вообще ничего нам не скажет, и мы ему ничего не предъявим, разве только под заклятием его допросить, но толку с того... — пристав небрежно отмахнулся. — А Плюха? Ну что он сможет сказать нам такого, чего Мартышка не сказал?! Да ничего!

— Ну не скажите, Борис Григорьевич, — возразил я. — Печёный этот под заклятием мог бы вывести нас на того, от кого к нему «Иван Иваныч» пришёл. Сам этот «Иван Иваныч» не из воров, а вот кто его с Печёным свёл... Этот, хоть и среди воров знакомства имеет, сам, скорее всего, полностью к воровскому миру тоже не принадлежит, а потому может оказаться более разговорчивым и на того «Иван Иваныча» вывести. Ну, мне так кажется, — на всякий случай состорожничал я.

— Хм, — Шаболдин призадумался. — Вот не знал бы вас, Алексей Филиппович, с малых лет, подумал бы, что скрываете, будто в губном сыске раньше служили. Это, пожалуй, и правда, может зацепкою оказаться...

Лесть в исполнении Шаболдина, что грубая, как сейчас, что более утончённая, как это бывало раньше, мне, откровенно говоря, всегда приятна, всё же сыщик он очень хороший, и похвала его стоит немало. А что иной раз не может Борис Григорьевич выйти за привычные рамки, так все мы такие. Я наверняка многое так же упустил, но мне проще — сам я о том и не знаю, раз уж всё равно мимо прошло, а указать мне на то некому.

— Вот, кстати, Борис Григорьевич, ещё, — я положил приставу на стол список, полученный в университете. — Со слов профессоров Московского университета, это люди из Москвы, которые могли бы изготовить глушитель охранных артефактов, что применил этот «Иван Иваныч». Я так понимаю, на самом деле вряд ли этот умелец известен господам профессорам, однако же...

— Однако же поговорить с ними придётся, — продолжил за меня пристав. Заодно мы с ним договорились, что если что, я в этих беседах тоже поучаствую, уж мне-то тонкости артефакторики известны куда лучше, чем Борису Григорьевичу, без меня, боюсь, он не всё и поймёт, что ему наговорят.

— Ладно, Алексей Филиппович, — Шаболдин выбрался из-за стола, — пора мне домой. Хоть сегодня не задержусь на службе.

Я предложил приставу подвезти его до дома, он с благодарностью согласился. Отклонить его ответную любезность — приглашение зайти в гости и пропустить по чарке с соответствующими закусками — я не посчитал уместным, и вскоре уже отвешивал комплименты супруге пристава Надежде Кирилловне, восхищался тем, насколько выросли сыновья Гришенька и Кирюшенька, а дочку Верочку, мирно сопевшую в колыбельке, тревожить даже ради столь дорогого гостя не стали. Пока Надежда Кирилловна распоряжалась насчёт стола, я успел ещё выслушать похвальбу Гришеньки, что он уже умеет читать по складам и считать до ста, а на будущий год вообще поступит в гимназию и будет там самым умным. Кирюша от старшего брата не отстал, убедительно доказав, что уже научился выговаривать букву «рцы», [3] в общем, сыновья Бориса Григорьевича уверенно показывали неоспоримые успехи. Нам с Варварушкой и Андрюшенькой до такого ещё неблизко...

Отметив достижения Григория Борисовича и Кирилла Борисовича премией по серебряному рублю каждому и оставив ещё рубль, самый новенький и блестящий, для Веры Борисовны, я был приглашён за стол. На закуски Шаболдины не поскупились, и ограничиться одной чаркой на каждого у нас с Борисом Григорьевичем не получилось, впрочем, до какого-то злоупотребления горячительными напитками тоже как-то не дошло, хотя и кучеру моему Федоту пристав распорядился чарочку да закуски вынести. О делах за столом не говорили, устроив себе этакий разгрузочный вечер. Уходил я от Шаболдиных в благостном умиротворении, всё же простые и добрые семейные радости старшего губного пристава именно к такому и располагали, а ожидание скорой уже встречи с Варенькой и Андрюшей добавляло моим и без того приятным ощущениям теплоты и сладких предвкушений.

В ожиданиях своих я, к счастью, не обманулся. На ночь супруга всё равно удалилась в детскую, но до того мы с ней успели уединиться и предметно вспомнить, что женаты вовсе не так уж и давно. В общем, спать я лёг довольный и счастливый.

Сон тем не менее как-то не шёл, и я, как оно у меня в таких случаях бывает, занял голову всяческими размышлениями. Размышлениями, по большей части приятными, что и неудивительно, уж больно хорошим выдался день. Ну в самом же деле — работа на заводе кипит, и пусть пока не над самыми сложными и прибыльными артефактами, но и за ними не встанет, вот только пройдёт какое-то время. Сам завод работает настолько отлаженно, что даже не требует моего каждодневного присутствия. Оружейная торговля тоже день ото дня даёт всё больше и больше доходов. Университетские профессора идут мне навстречу в моих розыскных делах, а старший губной пристав Шаболдин прислушивается к моему мнению. Да ещё и дома, что у меня, что у него, всё хорошо. Ну что, спрашивается, ещё тут можно желать?! Разве что поимки неуловимого пока что «Иван Иваныча» и выяснения, за каким таким лядом он заслал ко мне воришку...

Выясню. Что-то сам, что-то с помощью Бориса Григорьевича, но выясню обязательно. Личная заинтересованность, знаете ли, очень хорошо мотивирует, особенно когда заинтересован ты даже не в деньгах, славе там или почестях, а просто в безопасности своей личной, своей семьи, своего дома. А я в этом ох как заинтересован!

Охватившая меня уверенность в успехе розыска плавно перетекла в обдумывание планов на завтра. Первым номером в их перечне шла необходимость сходить к есаулу Турчанинову и от души помахать шашкой, а то седмицу уже у него не был. Надо сказать, возобновление регулярных занятий у есаула пошло мне на пользу. Да, я продолжаю ходить с тростью, но больше по привычке, чем по необходимости, и в основном вне дома. В доме я без трости уже даже по лестницам поднимаюсь и спускаюсь, пусть и получается это у меня несколько медленнее, чем того хотелось бы. Уж не знаю, какая причина тут главнее — время, всё-таки ранение в ногу я получил четыре года назад, или же фехтовальные упражнения, но скорее всего, работают обе эти причины в паре. А раз так, будем ту пару и дальше сохранять, тем более, мне для того надобно только к Турчанинову захаживать, а время пойдёт само.

Помимо медленного, но успешного преодоления последствий ранения походы к отставному есаулу приносили мне пользу ещё и в развитии предвидения, с которым у меня одно время возникла было некоторая заминка. А тут, когда стараешься не только уколоть или рубануть соперника, но и не дать ему проделать то же самое с тобой, поневоле предвидеть приходится.

Сейчас, однако же, и безо всякого предвидения ясно было, что скоро уже я засну, что сон мой будет глубоким и ровным, а пробуждение — радостным. А если ещё и приснится что-нибудь приятное, то и вообще прекрасно...

[1] 1 вершок = 4,45 см

[2] Белый хлеб из муки высшего качества, дополнительно многократно просеянной через сито

[3] Название буквы Р в русской азбуке

Глава 5. Дела семейные, заводские и сыскные

— Я, Алексей, сколько раз тебе уже говорил, что долгий бой не для тебя? — спросил Турчанинов, когда мы закончили махать железками и отдыхали, отпиваясь квасом.

— Да всякий раз, Яков Матвеевич, говоришь, как к тебе прихожу, — ответил я.

— Вот! — есаул наставительно воздел указующий перст. — И опять скажу, и каждый раз снова и снова говорить буду! Потому как ты ко мне всегда приходишь, не хромая, и тросточку свою в руке приносишь, а уходишь от меня когда, на тросточку-то опираешься!

Да, что есть, то есть. Не то, чтобы так уж прямо и опираюсь, но держу трость наготове, потому что иной раз и нужна бывает. А что вы хотите, гоняет меня отставной есаул от всей своей широкой души, я уж и не знаю, гоняют ли так казаков на государевой службе. Ничего удивительного, если и сегодня по пути домой трость мне понадобится...

— А потому, Алексей, никак тебе нельзя до того доводить, чтобы ты в бою уставать начал, — продолжил Турчанинов. — И раз так, работать мы с тобой будем как раз над быстрыми твоими победами. Вот как сегодня поработали, так и дальше пойдём.

Спорить тут было не с чем, как и вообще спорить с Турчаниновым о фехтовании. Вообще, о необходимости побеждать быстро есаул действительно не уставал напоминать мне с того дня, как я первый раз пришёл к нему с тростью, а когда я возобновил своё обучение у него в позапрошлом году, он для начала погонял меня привычным уже образом, а затем взялся натаскивать на быстрые победы и немало в том преуспел. Я, понятое дело, такой подход приветствовал и со всем прилежанием постигал науку нанесения супротивнику быстрых, хлёстких и неожиданных ударов, стремясь закончить бой быстро и успешно. Разумеется, неожиданными для Турчанинова они почти никогда не были, но иногда мне всё-таки удавалось удивить и этого мастера своими находками. Сегодня вот тоже несколько раз подловил его, к нашей обоюдной радости. Тем не менее, усталость ощущалась, и хотя до своей разъездной кареты я дошёл, не опираясь на трость, но вот подниматься на крыльцо дома пришлось уже при помощи подпорки.

— Опять загонял тебя твой есаул? — Варенька встретила меня наверху парадной лестницы из прихожей на второй этаж. Догадаться тут труда не составило бы никому, достаточно было посмотреть, как я по той лестнице поднимался, но Варя-то сказала это, едва выйдя к лестнице, на которую я ещё не успел ступить.

— Было дело, — признал я, порадовавшись, что жалости или, не приведи Господь, осуждения в голосе супруги не услышал. Поначалу-то Варварушка сильно за меня переживала, когда я возвращался от Турчанинова умотанный, хватало и охов-ахов, и вопросов, зачем мне вообще оно надо, но мне удалось втолковать супруге, что у неё свои упражнения, а у меня свои, и как ей приносит пользу и радость её гимнастика, так и я имею те же выгоды от фехтования. Варя у меня умная, всё поняла и приняла.

Кстати, с этой самой пользой и всеми прочими выгодами получилась до крайности занятная история. Я же зачем опять стал с шашкой упражняться? Уж точно не для оттачивания фехтовальных навыков как таковых, они-то сами по себе не так уж сильно мне в моей теперешней жизни и необходимы, на револьвер, если что, надежд больше. Снова ходить к Турчанинову я начал, чтобы расшевелить своё предвидение, одно время как-то скромно примолкнувшее. За прошедший год с небольшим я уже неоднократно убеждался в правильности этой своей затеи — предвидение оживилось и пару раз даже привело меня к весьма ощутимым успехам в моих коммерческих делах. А тут ещё и супруга взялась втягивать меня в семейную магию. Дело это преимущественно женское, но раз у нас пока вся семья — мы вдвоём да совсем маленький Андрюшенька, то без меня Вареньке было не обойтись. Вот тут и выяснилось, что переданные мне в своё время Катей фон Майхоффен познания в любовной магии [1] сильно помогают в освоении магии семейной, более того, мои осторожные, чтобы не раскрывать познания в этой области, действия по внедрению в нашу жизнь некоторых элементов любовной магии привели к тому, что семейная и любовная магия у нас с Варварушкой причудливо переплелись, дополняя и усиливая действие друг друга. Да, мы находились ещё в самом начале пути, но оба уже понимали, что у нас складывается некая уникальная семейная магия, только нашей семье присущая. То есть, скорее даже не понимали, а чувствовали, но и за пониманием, как я полагал, дело не станет. Самое же главное — в эту нашу общую с Варей магию врастало и моё предвидение. Вот почему супруга оказалась у парадной лестницы, едва я переступил порог нашего дома? Думаете, ждала там меня? Я первые раза два тоже так думал, а на третий догадался спросить. И попробуйте представить моё, скажем предельно мягко, удивление, когда Варенька сказала, что сама не понимает, как у неё такое происходит, но она каждый раз предчувствует моё возвращение домой и выходит встречать меня прямо к моему приходу! Интересно, каким вырастет Андрюша и что унаследуют от нас будущие наши дети — они же родятся уже в атмосфере такой магии...

Перед обедом мы всей нашей небольшой семьёй выбрались на прогулку. Двором на сей раз не ограничились — снег на улице дворники с утра старательно расчистили, а нового не насыпало, и мы выкатили коляску из ворот. Получилось нечто среднее между прогулкой и рекламной акцией — на невиданную повозку почтеннейшая публика заглядывалась с заметным интересом. Надо всё-таки заплатить Смирнову, пусть в «Московском вестнике» рекламу напечатает. Не сейчас, конечно, а чуть попозже, когда Пахом наладит выделку колясок хотя бы в небольших, но уже более-менее товарных количествах.

После обеда я засел за работу над охранными артефактами. В самом же деле, сколько можно откладывать?! Впрочем, затягивание с началом работы оказалось даже полезным — за это время я придумал-таки, как можно обезопасить охрану дома от артефактов-глушителей. Найденное мною решение предусматривало, что охранная цепь должна состоять из артефактов двух типов: собственно охранных, поднимающих почти на аршин [2] выполненные в виде копейных наконечников навершия прутьев ограды и подающих при этом звуковые сигналы, и контрольно-сигнальных, в пассивном режиме отслеживающие постинкантационный фон охранных артефактов и при перебоях в восприятии этого фона подающих сигнал тревоги в дом. В весь дом, а не только в комнату охранников. Таким решением я хотел подстраховаться на тот случай, если при новой попытке ко мне залезть вор применит глушитель охранных артефактов. Вероятность того, что глушитель поразит и вторую линию защиты, те самые контрольно-сигнальные артефакты, я оценивал не особо высоко — их сначала обнаружить надо, а уже потом глушить, а вот как раз обнаружить-то их при таком режиме действия и невозможно. Или, скажем так, весьма и весьма затруднительно.

Не буду скромничать, измыслив этакую хитрость, я ощутил себя гением, ну или почти гением. Триумфом своим я, однако, наслаждался недолго, потому как пора было переходить к воплощению хитрого замысла, а для начала выбрать материалы, из коих те артефакты следовало изготовить, и составить соответствующие инкантационные формулы. Обложившись справочниками, я провозился с этим до позднего вечера, однако же всё у меня получилось. Перепроверив итоги своих трудов, я убедился в отсутствии ошибок, заодно и со всей определённостью понял, что в условиях домашней мастерской и домашней же лаборатории изготовить такие артефакты у меня не выйдет, этим надо заниматься на заводе. Что ж, на заводе, так на заводе, если завтра у Шаболдина никаких новостей не появится, как раз на завод и отправлюсь.

...Утром я проснулся с пониманием того, что с поездкой на завод придётся повременить. Предвидение не подвело — едва начались присутственные часы в губной управе, как последовал звонок от Шаболдина. К нему в управу я отправился пешком, и по пути предвидение подсказало, что новости меня ожидают далеко не хорошие. Уже по самому виду старшего губного пристава я понял, что и тут ошибки не будет, настолько Борис Григорьевич был хмур и даже, кажется, сердит.

— Новости у меня, Алексей Филиппович, и новости плохие, — взялся пристав подтверждать мои опасения после должных приветствий. — Сидора Митрофанова Плюснина, что среди воров Плюхой прозывается, вчера нашли мёртвого. Застрелили его, болезного.

Да уж, не порадовал меня Борис Григорьевич. Не думаю, чтобы этот Плюха так уж много добавил бы к показаниям Мартынова, но теперь-то не добавит вообще ничего...

— Наш «Иван Иваныч» следы заметает? — высказал я предположение, самому мне казавшееся очевидным.

— Очень на то похоже, — согласился пристав и продолжил: — Я под такое дело решил ещё раз Мартынова допросить. — Он, когда его в прозекторскую сводили да тело Плюснина показали, аж затрясся. Понял, дурак, что сам мог бы на соседнем столе лежать, а живой потому только, что ваши люди его повязали и теперь он в камере у меня сидит. Тут я его и допросил ещё разок...

— И что Мартынов? — заинтересовался я.

— А то, что этот его «Иван Иваныч» знает расположение вашего кабинета. Именно он указал Мартышке, в какое окно лезть, — ответил Шаболдин.

Да уж, новость действительно плохая. Кто попало у меня не бывает, и откуда нанимателю Мартышки знать такие подробности, я мог только гадать. А Шаболдин всё-таки силён, мне-то эта простая мысль в голову не приходила, вот что значит человек на своём месте...

— Я так понимаю, Алексей Филиппович, «Иван Иваныч» этот, будь он неладен, не из тех людей, что в ваш дом вхожи, — сказал пристав, будто прочитав мои мысли, — а потому полагаю, что за домом он следил снаружи.

Предположение показалось мне вполне разумным. Ничего невозможного в том, чтобы при внимательном наблюдении за домом можно было вычислить расположение кабинета, я не видел. Разве что...

— И следил не день и не два, — да что ж такое-то?! Я только начинаю о том думать, а пристав уже оглашает выводы, к которым я и сам бы неминуемо пришёл! Ну, Шаболдин, ну, Борис Григорьевич, прямо телепат!

— Вы же, Алексей Филиппович, помните, как десять лет назад мои люди вас и дом Филиппа Васильевича охраняли негласно? — теперь уже я готов был читать мысли пристава. Надо же, битва телепатов какая-то!

— Помню, конечно, — ответил я вслух, ожидая подтверждения своей догадки.

— Вот я и думаю: ведь ежели тот «Иван Иваныч» деньги Мартынову заплатил, да на артефакты хитрые потратился, стало быть, какая-то надобность в том у него есть, и вряд ли он просто так отступится на этой неудаче. А значит, предположить можно, что раз с проникновением в дом ничего у него не вышло, то может приняться и за вами следить. И раз так, то не присмотреть ли мне, по старой памяти, за вами и вашим домом по-тихому? — ну точно, всё, как я и предполагал. Что ж, если сразу у двух умных людей мысли идут в одном направлении, грех было бы теми мыслями пренебрегать...

— Да, Борис Григорьевич, пожалуй, будет нелишним, — согласился я с приставом.

А что бы мне и не согласиться, ежели о моей же безопасности речь идёт? Да и не о моей только, у меня, между прочим, жена и сын... Обсудив подробности, мы с приставом сошлись на том, что его люди для начала проверят, есть ли вообще слежка за мной и моим домом, и если таковую обнаружат, попробуют для начала проследить за этими не в меру любопытными людишками. Получится — прекрасно, возьмут сразу всех, будут какие-то сложности — возьмут пусть и не всех, но хоть кого-то, там уже Борис Григорьевич в управе с ними разберётся. Отдельно решили, что если, не приведи Господь, дойдёт до нападения на меня, Варвару Дмитриевну или кого из моих людей, то живьём, конечно, брать хорошо бы, но моя безопасность (а главное, безопасность моей семьи) всё-таки важнее. Пока обсуждали, я с некоторым трудом удерживался от крепких словечек — вот уж не ко времени и не к месту мне такое! Это десять лет назад я мог в доме отсиживаться, хотя и тогда в гимназию ходил, а сейчас о домашнем сидении и речи-то быть не может! Не тот я сегодня человек, коему домоседство позволительно, совсем не тот. Теперь, пожалуй, и револьвер с собой носить придётся, так, на всякий случай.

Что ж, хороших новостей для меня у Шаболдина не было, но и плохие на том кончились. Одна, правда, ещё имелась, но у меня не получалось определить её ни как хорошую, ни как плохую. Вчера пристав успел допросить двоих из того списка артефакторов, что дали мне господа профессора Маевский и Долотов, и получить от обоих уверения в том, что никаких глушителей артефактов они не делают, потому как чтут закон и не собираются отягощать своё доброе имя связями сомнительного свойства. Ссылаясь на свой опыт оценки поведения людей, Шаболдин высказал уверенность в том, что оба говорят правду. А вот то, что ни один из них не указал на кого-то ещё, как на возможного изготовителя глушителей, меня даже порадовало. В рассуждении розыска оно, может, и не столь хорошо, но от лишней работы и пристава, и меня избавляло. За неимением никаких иных новостей мы с Борисом Григорьевичем выпили по стакану крепкого чаю, я вернулся домой и оттуда всё-таки отправился на завод.

Пробыл я на заводе до вечера, но всё это время, за вычетом обеда, ушло только на подготовку к созданию артефактов — подбор и сортировку материалов, расчёт последовательности работ, изготовление форм, приготовление оснастки, определение состава помощников и планирование разделения работы между ними. Да, не одному же мне стараться, раз уж есть у меня целый завод, грех было бы его возможности не использовать! В итоге уехал я с полным сознанием того, что в следующий раз, особенно если мне удастся начать с утра, за один день и управлюсь.

Так и вышло — на следующий день я двинулся на завод с самого утра и часа через два с небольшим после обеда необходимое количество артефактов было готово, а день, за тем последовавший, ознаменовался полным обновлением охраны моего дома. Во-первых, утром артефакты установили и я запустил их в работу, во-вторых, к обеду из Александрова прибыли четверо крепких молодцов-охранников. Я поговорил с каждым, со старшим дольше других, велел Егору поставить их на довольствие и мог теперь в какой-то мере успокоиться, сделав, по крайней мере, то, что мог сделать сам.

Как я понимал, за установкой новых охранных артефактов надзирал не только я сам, но и скромные незаметные труженики губного сыска, и, очень даже возможно, тот самый «Иван Иваныч». Однако дело шло к вечеру, а никаких известий от пристава не было. Я решил было, что или «Иван Иваныч» дал маху и пропустил это историческое событие, или, чего мне бы совсем не хотелось, губные его проглядели, но вечером ко мне пришёл Шаболдин, и снова с лицом, всем своим видом обещавшим плохие новости.

— Такое дело, Алексей Филиппович... — виновато начал пристав, когда мы устроились в моём кабинете, — упустили подлеца мои люди. Так-то они его углядели, по их словам очень похож на описание, что Мартынов дал, да только и он, видать, их заметил. Пошёл, поганец, в сторону Яузы, да по пути в переулках от моих и оторвался. Говорят, завернул за угол — и всё, как и не было. Я своим хвосты накрутил, в другой раз чтобы не оплошали, но вот сегодня...

— Что ж, Борис Григорьевич, не переживайте, — я постарался успокоить пристава. — Одиночка против губного сыска никто и ничто, ушёл сегодня, стало быть, не уйдёт завтра. А как быстро ваши его обнаружили? Что они сами-то говорят?

Из пересказа приставом докладов его подчинённых выходило, что когда начались работы по обновлению ограды, «Иван Иваныча» в поле их зрения не было. Заметили они его в разгар замены собственно охранных артефактов, а вот он засёк соглядатаев и принялся избегать их внимания ещё до того, как стали ставить вторую линию обороны — те самые артефакты контрольно-сигнальные — и, стало быть, самого главного не увидел. Такой расклад можно было посчитать вполне себе благоприятным. Опять же, внушение своим орлам Борис Григорьевич сделал, и они теперь уж постараются того «Иван Иваныча» ущучить, очень постараются.

Чарка ореховой настойки да сыр с ветчиною помогли Шаболдину примириться с досадным провалом, и от меня пристав ушёл с твёрдым желанием в следующий раз такого не допустить.

[1] См. роман «Пропавшая кузина»

[2] 1 аршин = 71,1 см

Глава 6. Неприятная догадка

Дорогие читатели!

Сегодня День народного единства, и для укрепления нашего с вами единства я делаю следующее:

1. Выкладываю сегодня две главы вместо одной

2. Возобновляю выкладку справочника по миру Алексея Левского и напоминаю, что он, как я и обещал, будет бесплатным

Приятного чтения!

Ваш автор

Разные люди переносят свалившиеся на них неприятности по-разному. Уход таинственного «Иван Иваныча» от слежки я, например, воспринял философски: ушёл сегодня — ничего страшного, попадётся завтра, продолжая пребывать в полной уверенности насчёт несопоставимости сил и возможностей преступника-одиночки и государственной машины губного сыска.

А потому и жизнь моя продолжалась своим чередом со всеми делами, заниматься коими мне приходилось. После обновления защитных устройств и начала посменного дежурства бравых охранников я продолжал появляться по мере надобности на заводе, поучаствовал вместе с отцом во встрече с генералами и полковниками Артиллерийского управления Военной палаты, которую устроил генерал-воевода князь Романов на предмет обсуждения взаимодействия в деле обновления артиллерии, с появлением наших винтовок выглядевшей уже не столь грозно, как оно было раньше. Надо отдать военным должное — кое-какие исследования и опыты они успели провести, где своими силами, где выдав поручения казённым железоделательным заводам и арсеналам, и на встречу с нами явились не с пустыми руками. Договорились, что когда их превосходительства определятся с пушками, они обратятся к товариществу «Русский артефакт» на предмет заказа артефактов для выделки новых орудий и обучения работников казённых пушечных заводов, и, возможно, закажут нам ещё какие-либо работы как по самим пушкам, так и по боеприпасам. Как мы и предполагали, идеей унитарного выстрела с гильзой из жёлтой меди генералы не вдохновились, затребовав раздельное заряжание с применением холщовых или шёлковых картузов. [1] Нет, преимущества медной гильзы они прекрасно понимали, но стоимость таких выстрелов военных явно отпугивала. Заодно договорились, что когда появятся опытные образцы новых орудий, мы поучаствуем в их испытаниях и оценке — всё-таки благодаря винтовкам, револьверам и карабинам авторитет Левских в оружейном деле взлетел на небывалую высоту. Честно говоря, сильно влезать в артиллерийские дела ни у меня, ни у отца особого желания не наблюдалось, но вот дать господам пушкарям с высоты своего тщательно скрываемого послезнания несколько дельных советов по доведению пушек до ума я лично считал возможным и полезным.

Нельзя, однако, сказать, что занимался я исключительно важными и серьёзными делами, отдохнуть как следует тоже не забывал. В этом году гулянья на Масленицу устроил для всех нас мой тесть, князь Бельский, благо, у него сад побольше, чем и у отца, и у дяди. Всё же обеспечить охрану в частном закрытом саду проще, чем в общедоступном Немецком, где мы обычно гуляли на Святки и Масленицу, а по нынешним временам оно было не лишним. А так удалось выбраться и с Варварушкой, и с Андрюшенькой, благо, имелось в доме тестя кому присмотреть за маленьким бояричем, чтобы мы могли порезвиться. В общем, повторюсь, жизнь моя шла обычным порядком.

А вот пресловутому «Иван Иванычу», похоже, пришлось свои планы менять, и, как я надеялся, не в лучшую для него сторону. Один только раз после той неудачи со слежкой губные его вроде бы заметили, но полной уверенности у них не было — и видели они его издали, и в неудобной для наблюдения за ним позиции, и скрылся он с их глаз почти что сразу. Можно, конечно, было подумать, что подглядывать за мной «Иван Иваныч» перестал из-за страха перед повторением прошлой своей неудачи, когда он вынужден был уходить от губных, но по здравом размышлении я понял, что объяснение тут, скорее всего иное. В нынешних обстоятельствах вести за мною слежку не так-то и просто: я же пешком хожу если только в губную управу, к которой «Иван Иванычу» лучше не приближаться, а по большей части в карете передвигаюсь, поди тут за мной уследи. Получалось, кстати, что у этого «Иван Иваныча» своего транспорта нет, а на извозчиков он либо скупится, либо опасается заполучить в их лице лишних свидетелей. Это соображение в какой-то мере подтверждалось и словами воришки Мартышки, говорившего о своём нанимателе, как о человеке, судя по наружности, не особенно и богатом.

Оставалась, однако же, и вероятность другая, не столь уже для меня приятная. «Иван Иваныч» мог изменять внешность и таким образом оставаться для губных соглядатаев неузнанным. Но, опять же, поразмыслив, я успокоился пониманием того, что даже поменяв наружность, изменить образ действий «Иван Иваныч», если продолжит за мною следить, никак не сможет, и по этому самому образу губные его снова заметят. Так оно и вышло — где-то к концу первой седмицы Великого Поста этого, определённо, нехорошего человека люди Шаболдина застали наблюдающим за моим домом. И вновь Мартышкин наниматель исхитрился от них ускользнуть — на сей раз шмыгнув в проходной двор между двумя доходными домами и там попросту исчезнув.

При разносе, что Борис Григорьевич устроил своим подчинённым, я не присутствовал, однако, неплохо зная пристава, этих несчастных искренне пожалел. Пришлось им, бедным, выслушать немало обидных слов, и хорошо ещё, если обошлось без вычетов из жалованья. Честно говоря, я даже начал немного переживать за «Иван Иваныча», опасаясь, что когда соглядатаи его, наконец, выследят, то даже подмогу вызывать не станут, а попытаются взять поганца сами, и при поимке от души его поколотят, срывая накопившуюся от своих неудач злость. Хорошо, если он после такого отвечать на вопросы сможет...

Впрочем, было бы ошибкой думать, будто старший губной пристав Шаболдин ограничился одним лишь приглядом за мной и попытками выследить «Иван Иваныча». Не оставлял Борис Григорьевич без своего внимания и поиски Курдюмова, который Печёный, и розыск по убийству Плюснина. Более того, и там, и там приставу сопутствовал некоторый успех, пусть и не особо большой.

Помнится, давно ещё, когда я взялся искать незадачливого Петра Бабурова, говорил Борис Григорьевич, что главный закон у воров «Каждый за себя». [2] Вот и сейчас нашёл он какого-то вора, что имел нелады с Курдюмовым, прищучил его и тот, выгораживая себя, поведал приставу, что никуда, мол, Печёный не уезжал вовсе, есть и в Москве да поблизости у него отнорки, в коих спрятаться можно, и даже назвал парочку имён тех, кто мог бы Печёного укрывать. В итоге уже второй день губные свирепствовали в Сокольниках, Измайлове и окрестной округе, целыми охапками хватая тамошних обитателей, что не ладили с законом, и немилосердно тряся их на допросах. Сам Печёный губным пока что не попался, но Шаболдин уверенно говорил, что произойдёт это уже в ближайшие дни, если вообще не сегодня-завтра.

Успехи Шаболдина в розыске убийцы Плюснина смотрелись скромнее, но с полной убедительностью показывали связь этого злодеяния с попыткой меня обокрасть — очень уж похоже на мартыновское описание «Иван Иваныча» рассказывали свидетели о наружности человека, в обществе коего Плюху последний раз видели живым. По всему выходило, что никак не нужны «Иван Иванычу» людишки, способные его опознать, и тот же Курдюмов-Печёный прятался вовсе не от губных. Ну или не только от губных...

Как оно, увы, нередко бывает, случилось так, что из-за моей занятости всяческими важными и неотложными делами сразу два события в розыске прошли мимо меня и знакомиться с ними и их последствиями мне пришлось с некоторым опозданием. Во-первых, снова объявился «Иван Иваныч». На сей раз и лицом, и одеждою выглядел он совсем не так, как описывал его Мартынов, что и позволило поганцу какое-то время не привлекать внимание губных соглядатаев, но они его всё-таки признали по нездоровому интересу к моему дому. В этот раз люди Шаболдина проследили «Иван Иваныча» до товарных складов в Доброй слободке, но там он опять оставил их ни с чем. Во-вторых, в тот же день в селе Измайлове губные схватили Курдюмова и Борис Григорьевич старого вора уже успел допросить. В общем, как только в моих делах образовался перерыв, я с самого утра поторопился в губную управу, чтобы выведать подробности столь неудачно проскочивших мимо моего участия событий.

Когда в кабинет Шаболдина принесли чаю с баранками, я уж хотел было по привычке попросить почитать допросный лист Печёного, но пристав для начала подсунул мне доклад старшего из соглядатаев. Описание наружности наблюдавшего за моим домом вроде бы и не имело ничего общего с тем, что дал Мартынов и повторили свидетели по убийству Плюснина, но... Очень уж нарочито смотрелось это самое «ничего». Вот всё не так — и волосы рыжие, и рыжие же усы с бородою, и без очков, и одет по-простонародному, в армяк [3] да шапку-колпак с овчинной опушкой и рукавицы. Признали «Иван Иваныча» губные, кстати сказать, не только по предмету его интереса, но и по росту, общему сложению и походке. Молодцы, что тут скажешь... Кое-какая догадка о том, как и почему удаётся «Иван Иванычу» ловко уходить от слежки и так разительно менять внешность, в моей голове шевельнулась, но я решил её пока что не высказывать, во всяком случае, до прочтения допросного листа Курдюмова и пояснений Шаболдина.

Курдюмов, если по допросному листу судить, оказался совсем не дураком, что при его роде занятий и понятно. Он сразу же, не дожидаясь вопросов пристава, попросил не допрашивать себя под заклятием, пылко пообещав отвечать без утайки, потому как понимает, что спрашивать его будут про человека, к воровскому люду никаким боком не касаемого, а значит, и под воровским законом не ходящего. Соображает, что тут ещё сказать!

Со слов Курдюмова выходило, будто заказчик явился к нему прямо-таки ниоткуда — никто за него не просил, никто его с Курдюмовым не сводил. Он сразу назвал старого вора и по имени, и по прозванию, а когда тот начал отнекиваться, никакой, дескать, я не Курдюмов и не Печёный, обознались, господин хороший, наставил на старика револьвер и напомнил тому о нескольких делах, что Печёный не столь давно провернул. Назвался заказчик Иван Иванычем, сказал, что надобен ему малый, способный влезть с улицы в окно второго этажа, что проникновение за ограду дома он сам устроит, в разговоре льстил Печёному, именуя его по-господски Павлом Фомичом и обращаясь на «вы», пообещал хорошо заплатить за подбор исполнителя, говорил вежливо, но револьвер не убирал. Классическая демонстрация кнута и пряника, в общем. Запросил Курдюмов за услугу полсотни рублей, поторговавшись, согласился на тридцать, пошли искать Мартышку, быстро нашли его, «Иван Иваныч» с юным воришкой сговорился, да и отдал потом деньги Курдюмову ассигнациями. В общем, заказчик Курдюмову ну очень не понравился, но под дулом револьвера деваться старому вору было некуда. Вот и решил Печёный пересидеть в тихом месте, дождавшись известий о Мартышке, а там уже думать, как нахала найти да наказать примерно, чтобы не думал, будто с ним, уважаемым человеком, так бесчестно поступать можно. Узнав о том, что Мартышка полез в очень непростой дом, попался и сидит у губных в холодной, а подручный его Плюха вообще убит, Печёный уверился в правильности своего решения, а теперь даже рад был, что отыскали его губные, а не «этот чёрт». Описание «чёрта» он, кстати, дал то же самое, что и Мартынов, разве что приходил «Иван Иваныч» к старому вору без саквояжа.

В правильности догадки, посетившей меня несколько минут назад, я уже почти уверился, но, прекрасно понимая, что у пристава она восторга не вызовет, попросил Шаболдина вот прямо сейчас ещё раз побеседовать с Курдюмовым, задав ему всего один вопрос: что сам Печёный думает о том, как этот «Иван Иваныч» его нашёл. Мы переместились из кабинета в допросную, куда через пару минут привели и Печёного.

...Свою воровскую кличку Курдюмов вполне оправдывал — почти всю голову, включая лицо этого невысокого, кряжистого, лысого и безбородого старика покрывали рубцы от старых и очень, по-видимому, сильных ожогов.

— Да и не знаю даже, — на вопрос Печёный ответил не сразу, на какое-то время задумавшись. — Что какая-то паскуда меня ему сдала с потрохами, оно понятно, никак иначе тут и быть не могло, но вот какая именно — ума не приложу. Поискать ту крысу я потом собирался, когда отсиделся бы да прикинул, что и к чему. Да вот не вышло, ваши меня раньше нашли.

— Вот что, Курдюмов, — тоже не сразу, а после недолгого раздумья сказал пристав. — Что отвечаешь ты мне правдиво и без утайки, я вижу. Но вот смотри, что у нас с тобой выходит... Держать тебя в камере мне вроде и нет нужды, но отпусти я сейчас тебя, не знаю, увижу я тебя живым, когда ты мне опять понадобишься, или на столе в прозекторской. А ты мне живой нужен будешь, когда мы того «Иван Иваныча» изловим, боюсь, одного Мартынова не хватит, чтобы его размотать. Поэтому придётся тебе, пожалуй, у меня посидеть.

— Оно, конечно, по-всякому случиться может, — ни спорить, ни соглашаться с приставом старый вор не пожелал. — Но тут уж как скажете, раз я вам попался.

— Однако же у меня здесь не богадельня, на казённых харчах тебя держать, — продолжил Шаболдин. — Давай, говори, кому мне сказать, чтобы тебе передачки носили. На домашнем харче всяко же лучше сидеть будет? И не ври, что некому тебя подогреть, всё равно не поверю, — с усмешкой добавил пристав.

— Аграфену Комолову спросите в пекарне Свято-Алексеевского девичьего монастыря, что в Остожье, — не стал отнекиваться и затягивать с ответом Курдюмов.

— Эк вы, Борис Григорьевич, с ним по-доброму, — удивился я, когда Курдюмова увели в камеру.

— Курдюмов, хоть и вор, человек не конченный, — ответил пристав. — Знаете, Алексей Филиппович, как он Печёным стал?

— И как же? — мне действительно стало интересно.

— В Нерчинском каторжном лазарете пожар случился. Курдюмов четверых из огня вынес, за пятым кинулся, а его горящими досками да балками завалило, потолок прогорел и рухнул, — рассказал пристав. — Еле отходили потом.

Да... И правда, не конченный. Но делать нечего, пора портить Борису Григорьевичу настроение. Не особо, честно говоря, хотелось, но я же не по злобе, я исключительно для пользы дела...

— Тут, Борис Григорьевич, пришла мне мыслишка одна... — очень хотелось оттянуть произнесение самых неприятных для пристава слов, но отступать было уже поздно. — Боюсь только, вам она не понравится.

— Да ладно, Алексей Филиппович, — отмахнулся Шаболдин. — Давайте уж, говорите. Если в пользу пойдёт, оно и не страшно.

— Вот смотрите, Борис Григорьевич, — начал я, — «Иван Иваныч» этот умеет замечать слежку за собой и умеет от слежки отрываться.

— Умеет, подлец, — согласился пристав, пока, кажется, не понимая, к чему я его подвожу.

— Умеет изменять свою наружность, — напомнил я ещё одну способность неуловимого «Иван Иваныча». Пристав кивнул, побуждая меня продолжать.

— Отыскать Курдюмова и доподлинно вызнать, чем старый вор занимается, он тоже сумел, — не замедлил я продолжить. — Вот я и подумал...

— И что же такое вы, Алексей Филиппович, подумали? — кажется, пристав меня уже понял, но, похоже, хотел, чтобы я высказался полностью. А я что, я скажу, от меня не убудет.

— А не служил ли раньше «Иван Иваныч» в губном сыске? Если на вора он не похож, а он уж очень не похож, где ещё мог он такому научиться?

[1] Холщовые или шёлковые мешочки, плотно набитые порохом, применялись для ускорения заряжания орудий

[2] См. роман «Семейные тайны»

[3] Зимняя верхняя одежда крестьян и бедных мещан — долгополый кафтан из толстого и грубого некрашеного сукна с широким отложным воротом. Пуговиц и застёжек не имел, запахивался и подпоясывался широким кушаком

Глава 7. О розыске, коммерции и старых друзьях

— Предположение ваше, Алексей Филиппович, мне действительно не нравится, — Шаболдин недовольно поморщился. — Но ещё больше не нравится мне, что очень уж оно на правду похоже, — признал он.

Эта черта Бориса Григорьевича — способность оценивать чужое мнение по степени его аргументации, а не по тому, нравится оно ему или нет, всегда вызывала во мне уважение, поэтому я медленно кивнул и почтительно молчал, не желая сбивать приставу ход его размышлений.

— Придётся пошерстить списки отставников, — Шаболдин перешёл к планированию дальнейших действий. — Дело, увы, не скорое, потому как не от меня одного зависит...

— Кстати, Борис Григорьевич, — только что мне пришло на ум ещё одно соображение и я поспешил им поделиться: — Я вот читал, что в Англии и английских заморских землях есть люди, что ведут сыск частным образом и в интересах частных лиц, их так и именуют там частными сыщиками. К стыду своему должен признать, что совершенно не знаю, как с тем обстоит у нас...

— Всё у англичан этих не как у людей, — проворчал пристав. — Вот какой, позвольте спросить, смысл в этаком частном сыске?

— Да мало ли, — пожал я плечами. — Супругу неверную изобличить или слуг, что хозяев своих по мелочи обкрадывают... Наверняка и иные такие дела найдутся, коими губным заниматься вроде как и не с руки.

— Хм, — ненадолго призадумался Шаболдин. — Я, честно сказать, не особо тем интересовался, но... — тут он хитренько прищурился, — ...одного-то такого частного сыщика мы с вами, Алексей Филиппович, оба знаем, не так ли?

Вежливо хохотнув над незатейливой доброй шуткой, я всё же посчитал нужным уточнить:

— Не совсем так, Борис Григорьевич. Я никогда сам по себе сыск не вёл, сами же знаете. Вот и Фёдор Павлович с Иваном Адамовичем соврать бы не дали, — напомнил я Шаболдину про Елисеева и Крамница. — А уж в Усть-Невском я маньяка искал, прямо в государевой службе состоя.

— Что ж, значит, и насчёт тех частных сыщиков поинтересуюсь, — вздохнул пристав. Ну да, загрузил я его работой, что тут скажешь. А что делать? Уж кому этими поисками заниматься, как не Шаболдину, у меня-то таких возможностей и близко нет. Вот пальцем ткнуть, показать, где и что поискать, это у меня часто очень даже хорошо получается...

— А что у нас, Борис Григорьевич, с артефакторами? — напомнил я ещё об одном направлении розыска.

— Ох, простите великодушно, Алексей Филиппович, за другими делами запамятовал вам сказать, — рассыпался Шаболдин в извинениях. — С оставшимися я тоже поговорил со всеми тремя, но впустую. Все как один говорят, что сами ничего подобного не делали, и ни про кого не знают, кто за такое бы взялся.

В общем, примерно чего-то такого я и ожидал. Даже если кто-то из них и врёт, лжеца того на вранье не поймать, пока у нас на руках не будет самого артефакта, желательно, конечно, вместе с «Иван Иванычем». Да и кто вообще сказал, что такие умельцы только в Москве имеются? Подожду ещё, что мне Дикушкин и Хюбнер напишут, а там и забыть обо всём этом можно будет, или хотя бы просто отложить в сторону — либо до лучших времён, либо вообще.

Я уже собирался попрощаться с приставом, дабы не отвлекать его от служебных дел, как выяснилось, что неоднократный успешный уход «Иван Иваныча» от слежки, поимка Курдюмова и допросы артефакторов вовсе не составляли полный перечень того, что Борис Григорьевич успел без меня совершить. Оказалось, имелись у Шаболдина и кое-какие, пусть не особо великие, подвижки ещё и по убийству Плюснина.

Слушая пристава, я в очередной раз вспомнил здравую мысль о том, что убивает не оружие, убивают люди, потому что застрелен Плюснин был из револьвера моей системы. Выстрел, как установил Шаболдин, был произведён с близкого расстояния, но не в упор, причём стреляли через подушку. Об этом пристав поведал с некоторым недоумением, а когда я пояснил, что так сильно приглушается звук выстрела, сказал, что теперь понимает, почему остальные обитатели дешёвых меблированных комнат не шибко пристойного доходного дома, где произошло убийство, ничего не слышали.

В пользу предположения о том, что застрелил Плюснина именно «Иван Иваныч», помимо того, что именно с ним вдвоём Плюху видели живым в последний раз, говорили и иные свидетельские показания. Впрочем, тех свидетелей Шаболдин оценивал не особо высоко, публика эта, по его словам, большого доверия не заслуживала. Тем не менее, других показаний не было, приходилось довольствоваться имеющимися. Так вот, человека, описание коего соответствовало тому «Иван Иванычу», входящим в дом видели аж четверо, а вот выходящим не видел вообще никто. Получалось, что или свидетели и правда никуда не годятся, или «Иван Иваныч» изменил внешность, застрелив Плюснина, сделал это прямо в его комнатке, а затем покинул дом в ином облике.

Мы с приставом немного посовещались и пришли к выводу, что наружность неуловимого «Иван Иваныча», описание коей первым дал Мартынов, вряд ли является истинным обличьем нанимателя воришки — слишком уж многим людям попадался он на глаза именно в таком виде. По всему выходило, что ни усов, ни бороды, ни бакенбард он не носит, потому что так проще приклеить на лицо любую растительность, да и цвет волос у него почти наверняка не седой. Но зачем тогда понадобилось «Иван Иванычу» убивать Плюснина, если и тот видел его только в изменённом обличии?..

...Дома меня на этот раз ждали не только Варенька с Андрюшенькой и прислуга. В приёмной под присмотром Сафонова сидел посыльный из Палаты внутренних дел. Сидел долго, секретарь доложил, что служивого даже успели угостить чаем — Великий пост всё-таки, чарку не поднесёшь. Приняв средней пухлости пакет с сургучными печатями, я расписался за его получение и посыльного отпустил.

Ну наконец-то! Наши блюстители порядка договорились-таки с прусскими относительно доли объёмов выделки поверхностно-следовых преобразователей Левского, которую не должна превышать выделка тех же преобразователей по прусскому заказу, и любезно прислали мне список с соглашения. Стало быть, в самом скором времени следовало ожидать прибытия из Пруссии полномочных представителей заказчика, и уже с ними договариваться о сроках и ценах. Вот и хорошо, а то Келин давно бьёт копытом, да и деньги прусские лишними не будут.

Прибыли пруссаки меньше, чем через седмицу. Получилось прямо одно к одному: и весна началась настоящая, а не по календарю только, и хорошие заказчики пожаловали, а уж сам состав прусской делегации привёл меня почти что в восторг. Не весь состав, конечно же, а всего один человек, зато какой! Полицайрат [1] граф фон Шлиппенбах, мой университетский приятель и сосед по мюнхенской квартире! [2]

Да, во время встречи уважаемых гостей и в ходе предварительных переговоров нам с Альбертом толком пообщаться не удалось, зато я пригласил его к себе в гости, а он договорился со своим начальством, что будет квартировать у меня.

— Кто там у вас такой умный, что догадался послать тебя ко мне на переговоры? — поинтересовался я, едва мы с Альбертом заняли места в карете.

— Не поверишь, Алекс, но это я сам, — ответ граф сопроводил довольным смешком. — Я когда узнал, что речь идёт о закупке артефактов Левского, сразу сообразил, что это возможность повидаться. Ну и обратился к Кати, она посодействовала...

— О, наша боевая подруга всё так же пребывает в горних высотах Прусского королевства? — решил я уточнить.

— Там всё не так просто... — Альберт скривился. — Пока Вильгельм не женился, их связь так и продолжалась, но женившись, кронпринц явные отношения с Кати прекратил, продолжая встречаться с нею тайно. А взойдя на трон, король Вильгельм официальным порядком отказал Кати от своего двора, оставив за нею только положение фрейлины королевы-матери. Однако король Вильгельм с Кати всё равно встречаются, тайно, конечно, но кому надо, все о том знают, так что протекцию в назначении в делегацию Кати мне составила.

Хм, а я ведь Катю предупреждал... Но она и сама всё понимала, сама же всё и решила, и если подумать, дела её вовсе не так уж плохи. И если я правильно понимаю (вот попробуйте убедить меня в обратном!), Катя применила тут любовную магию и, в отличие от попытки сделать такое со мной, применила успешно. Но молодчинка баронесса, устроила нам с Альбертом встречу.

— Как её целительские дела? — вспомнил я рассказ Альберта про Катино увлечение.

— Всё так же, — усмехнулся граф. — И её всё так же любят в народе. Ладно, ты сам как?

— Да скоро уже и увидишь, — так-то мы с графом переписывались, про мои дела он в общем и целом знает, а подробности и вправду скоро увидит...

Оно, конечно, быть считай что майором дело хорошее, но вот сложилось у меня впечатление, что мой старый друг, увидев те самые подробности, просто изумился. По заводским цехам пруссаков не водили, но сам вид завода их явно поразил, и Альберт не стал исключением. А уж когда мы прибыли ко мне и я пояснил, что дом это именно мой, а не родительский, товарищ посмотрел на меня с нескрываемым восхищением.

На этом, однако, поводы для проявления душевного подъёма у Шлиппенбаха не закончились — Варварушке я его представил не только как своего университетского приятеля и товарища по студенческому братству, но и как поэта, супруга моя показала искреннюю радость знакомству со столь выдающимся человеком, так что граф прямо-таки светился, пока отвешивал ей витиеватые и, не буду скрывать, довольно изящные комплименты. Впечатлил Альберта и обед. Да, на четвёртой седмице Великого поста особой вкуснятины не предполагается, однако старшая по кухне Таисия Игнатова со своими подручными расстарались не в шутку, и граф уплетал постную снедь с таким аппетитом, как если бы это были колбасы, сыры и прочая ветчина. За обедом Альберт развлекал нас с Варей забавными историями, при его таланте рассказчика получалось до крайности весело и интересно, в общем, за столом воцарилось прямо-таки праздничное настроение, которому отсутствие скоромного и горячительного никак не мешали.

Нарушить пост мне всё же пришлось, потому как оставить Альберта совсем без хмельного я не рискнул, и когда мы спрятались в моём кабинете, велел подать нам красного вина с виноградников тестя. Ну и сам поучаствовал, в распитии, каюсь. Помянули Левенгаупта, и граф как-то уж очень кратенько поведал, что женился и у него растут сын и дочь, но говорил о том без особых чувств, должно быть, семейного счастья товарищ в отличие от меня не обрёл. Я не стал донимать Альберта расспросами, благо, он и сам поменял тему, принявшись рассказывать о наших общих знакомых, главным образом, по Свято-Георгиевскому студенческому братству, потому что других-то у нас почти и не было.

— Ты же Фрица фон Мюлленберга помнишь? — граф как раз закончил рассказывать о карьере, что стремительно делал в Мюнхене бывший сеньор [3] братства граф фон Дальберг, и своим вопросом облегчил себе переход к дальнейшему повествованию.

Ещё бы не помнить! Барон фон Мюлленберг, рассудительный малый с медицинского факультета, в бытность сеньором нашего братства уговорил меня баллотироваться на должность фехтварта, [4] первую из многих, что я исполнял в братстве впоследствии.

— Он сейчас хирург в той же лечебнице, где Кати целительствует, мы с ним иногда видимся, — говорил Альберт. — Я сказал Фрицу, что собираюсь в Москву, и он попросил передать тебе письмо, — с этими словами граф извлёк из портфеля конверт. — Честно сказать, я представляю, что там написано, а потому и приношу извинения за то, что тебе придётся читать эту ерунду.

— Ерунду? От Фрица?! — не поверил я.

— Увы, Алекс, — Альберт картинно развёл руками, — ничто не вечно, вот и разум нашего дорогого барона не прошёл проверку временем. Ты представляешь, он всерьёз собирается возродить древнегреческие Олимпийские игры!

Говорить Альберту, что моё о том представление сильно отличается от его мнения на сей счёт, я не стал, но письмо барона уже вызвало у меня интерес, даже не будучи прочитанным. Как-то уж очень идея Фрица совпадала с нашими с Варварушкой планами относительно женского гимнастического общества. Что ж, раз такие идеи витают, что называется, в воздухе, то время их осуществления уже не за горами...

Пробыл Альберт в Москве чуть больше седмицы, и программа пребывания у него моими стараниями получилась очень насыщенной. Прежде всего, конечно, это касалось деловой её части, но тут всё было предсказуемо — прусский заказ на поверхностно-следовые преобразователи я получил, цены, сроки поставок и прочие условия мы с пруссаками оговорили и записали в дополнительном протоколе к договору, Келин, слегка обалдев от радости, тут же принялся выстраивать план работ по исполнению заказа, словом, дело пошло.

Но и помимо исполнения, пусть, как я понимал, и чисто формального, служебных обязанностей, графу фон Шлиппенбаху скучать не пришлось. Я познакомил Альберта с родителями и братьями, с дядей Андреем и Оленькой, с царевичем Леонидом и царевной Татьяной, со своим тестем князем Бельским, со старшим губным приставом Шаболдиным и основоположником дактилоскопии Васильковым. Графа сведение знакомств с братом русского царя, его супругою, что оказалась сестрой университетского приятеля, и президентом русского сената (это я про дядю Андрея) привело просто в восторг. Однако же и особам, столь высокого положения не занимающим, Альберт выказал должное уважение — надо было видеть, с каким почтением граф внимал Шаболдину, поделившемуся с прусским коллегой опытом практического применения дактилоскопии, пусть и невеликим, но у Шлиппенбаха и такого не было. Должен сказать, что и моим родным и близким очень понравились обходительность Альберта и его способность поддержать разговор практически на любую тему. Я вот, честно говоря, даже изумился, слушая, с каким оживлением и пониманием предмета Альберт обсуждал с тестем некоторые тонкости организации работ в имениях. Хотя что тут говорить — товарищ мой вырос в семье такого же землевладельца, пусть и не столь крупного, как князь Дмитрий Сергеевич.

Сводил я графа и в наш оружейный магазин, где он громко ахнул, сравнив московские цены на патроны к револьверам, карабинам и охотничьим ружьям с теми, по которым это добро продавалось в Пруссии, и на радостях закупился боеприпасами в преизрядном количестве.

Не обошлось и без подарков. Вручая мне инкрустированную золотом шпагу и так же украшенный охотничий кинжал, Альберт сразу объявил, что отдариваться за них не следует, ибо это его ответный дар на отосланные ему в своё время стволы, но, как говорится, не на того напал, и получил свой карандашный портрет в исполнении Оленьки, дамский револьвер в серебре и полсотни патронов к нему в серебром же и перламутром инкрустированной деревянной шкатулке для Кати, и даже украшенную авторской дарственной надписью книжку моих «Военных рассказов». По-русски Альберт, увы, не читает, но, узнав о том, что я ко всему прочему ещё и литератор, заявил мне, что просто обязан иметь мою книгу в своей библиотеке и заверил, что вопрос с переводом обязательно решит.

Удалось нам по старой памяти и позвенеть железом. Я, по правде сказать, опасался, что уже забыл, как это — с шашкой против шпаги, но Турчанинов своё дело знал, и уделал графа я менее чем за полминуты, а потом сослался на раненую ногу, на чём наши фехтовальные упражнения и закончились.

Ну и, ясное дело, мы с Альбертом говорили, говорили и говорили — всё же за те пять лет, что мы не виделись, и у него, и у меня случилось много чего. Тем не менее всё когда-то кончается, и вскоре я посадил приятеля на поезд до Кёнигсберга. Когда теперь увидимся?..

[1] Полицейский советник (нем.), чин, соответствующий армейскому майору

[2] См. роман «Пропавшая кузина»

[3] Выборный руководитель студенческого братства

[4] Выборная должность в германских студенческих братствах, инструктор по фехтованию и надзиратель за соблюдением правил на поединках

Глава 8. Старый знакомый и новый поворот

Перехожу на выкладку двух глав в неделю — по средам и субботам. Приятного чтения!

Или лучше оставить выкладку по субботам, но сразу по две главы? Голосуйте в комментариях! Голосуем до субботы.

— Не понимаю, Алексей Филиппович! — сокрушался Шаболдин. — Вот совершенно не понимаю!

Да уж... Я и сам-то ничего не понимал, и потому очень хорошо понимал пристава. Чего мы с ним не понимали? Да смысла действий этого «Иван Иваныча», чтоб ему пусто было!

Ну в самом же деле — пока мы с Альбертом мотались по Москве, наниматель Мартынова всего один-единственный раз пытался за нами увязаться, но опять заметил губных соглядатаев и в своей обычной манере от их внимания ловко и на удивление быстро ускользнул. Потом ещё раз отметился, наблюдая за моим домом, вновь скрылся и... и всё. Пропал. Исчез. Как будто прямо растворился. Вторая седмица уже пошла, как ни у моего дома, ни по ходу моих перемещений люди Шаболдина его не видели. Вот как прикажете такое понимать?!

Мысль о том, что таким образом «Иван Иваныч» пытается успокоить губных, чтобы они перестали за мной присматривать, была первой, что одновременно пришла в голову нам с Борисом Григорьевичем. Почти сразу за ней последовала и вторая — погода в начале апреля месяца по-апрельски же переменчивая, днём солнышко пригревает, хочется одеться полегче, но тогда запросто можно застудить грудь, спину или шею на холодном и сыром ветру. То есть «Иван Иваныч» мог сейчас лежать дома больным, надсадно кашляя и громко чихая, так что вовсе не до слежки за мною ему было. Вероятность того, что какие-то неведомые нам свои задачи «Иван Иваныч» уже решил, потому и прекратил попытки за мной следить, мы, конечно, тоже рассмотрели, но вынуждены были признать: в нынешних условиях это предположение нельзя мало того, что ни доказать, ни опровергнуть, но даже и проверить. В общем, куда ни кинь...

В попытках установить, кто может прятаться под личиной «Иван Иваныча», Шаболдин тоже не преуспел. По его запросу Московская городская губная управа составила перечень отставных чинов губного сыска, проживающих ныне в Москве, и Борис Григорьевич тихо и аккуратно перечисленных в нём людей проверял, половину уже успел проверить, но не нашёл ни за кем ничего предосудительного. Все проверенные приставом сыщики-отставники вели сугубо частную жизнь, никаких признаков занятий сыском на заслуженном отдыхе у них не просматривалось. Впрочем, с проверкой дело ещё не закончилось, так что могло случиться всякое. Предвидение на сей счёт скромно помалкивало.

Я, правда, поинтересовался, а почему речь идёт лишь о московских отставниках, на что Шаболдин резонно указал мне на хорошее знание «Иван Иванычем» московских переулков и московского воровского мира, чего от тех, кто в Москве бывает наездами, ожидать не следовало бы. Пришлось согласиться.

Не смог пристав и найти в Москве вообще никаких частных сыщиков. По крайней мере, Шаболдин точно выяснил, что в установленном законом порядке, то есть, имея на то дозволение от властей, состоя в гильдии и уплачивая с заработка налоги, этим не занимается никто, даже гильдии такой не существовало. Что ж, как говорится, отсутствие результата — тоже результат. Стало быть, «Иван Иваныча» можно будет наказать ещё и за недозволенный промысел. Если, конечно, удастся его изловить.

Мы с Борисом Григорьевичем решили, что присмотр за мной его люди пока продолжат, однако же в сокращённом составе, поскольку у них и других дел хватает, а «Иван Иваныч» никак пока что не проявляется. На том я почти что родную Елоховскую губную управу и покинул, оставив Бориса Григорьевича дальше разбираться с нынешними жизненными обстоятельствами отставных сыщиков. Вернувшись домой, я устроил себе, супруге и Андрюше прогулку, потом мы отобедали, я удалился в кабинет и в очередной раз попытался подумать над происходящим.Бесплодными мои размышления не оказались, и смысл действий «Иван Иваныча» я начал если и не понимать, то, по крайней мере, более-менее непротиворечиво представлять.

И смысл этот состоял вовсе не в краже. Как мне представлялось, он и не собирался чего-то у меня красть, и Мартышку на кражу подрядил для того лишь, чтобы вынудить меня к каким-то нужным ему действиям. Но вот тут уже начиналась сплошная «терра инкогнита». Если он и впрямь искал какие-то полумифические артефакты чёрного стекла и полагал, будто у меня таковые имеются, то, заслав ко мне воришку, мог посчитать, что я захочу их перепрятать, и пытался выследить, где я устрою эту захоронку. Мог просто постараться выбить меня из колеи, чтобы я начал метаться туда-сюда, а он бы эти мои метания отслеживал, чтобы... Тьфу, и тут ничего не понятно! Но раз перестал «Иван Иваныч» за мною следить, значит, каких-то своих целей достиг. Или у него возникли какие-то препятствия к продолжению слежки, та же болезнь хотя бы. Могло, конечно, случиться и так, что наниматель Мартынова понял бесполезность своей слежки за мной, и тогда следовало бы ожидать от него ещё какой-нибудь пакости, но это опять-таки относилось к области предположений и гаданий не знаю на чём.

Понимая, что дальнейшее топтание на этой зыбкой почве ни к чему хорошему не приведёт, я попробовал определить некую точку во времени, ставшую для всей этой загадочной истории отправной. По всему получалось, что это тот самый день, когда к уважаемому среди московских воров Курдюмову-«Печёному» пришёл некий «Иван Иваныч». Подумалось, что раз уж именно встреча Курдюмова с необычным заказчиком запустила эти события, неплохо было бы уточнить день, в который она произошла — ни Мартынов, ни Курдюмов точно его не называли, но мне почему-то это показалось заслуживающим внимания. Увы, к моменту этого моего озарения присутственные часы в губной управе уже закончились, пришлось отложить на завтра...

Желанию моему поговорить с Курдюмовым старший губной пристав Шаболдин если и удивился, то виду не показал, и вскоре мы с приставом устроились в допросной, куда почти сразу и привели старого вора.

Памятуя о том, что с Курдюмовым Шаболдин обращался по-доброму, насколько такое вообще возможно между государевым человеком и вором, я и сам решил выстроить беседу с Курдюмовым схожим образом. Мне хватило просто назвать себя, чтобы тот сообразил, что это в мой дом влез Мартынов по заказу «Иван Иваныча», и проникся важностью момента.

— Какой день был, я, боюсь, теперь-то не упомню, — Курдюмов задумчиво поскрёб рубец на щеке, — не то двадцать четвёртый в феврале, не то двадцать пятый... Двадцать пятый, кажись... Да, двадцать пятый!

Двадцать пятое февраля, значит... Мартышка влез в окно моего кабинета в ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое, год-то у нас високосный... А что у нас ещё происходило в те дни? Ну да, двадцать пятого я как раз сидел в ресторации с господином Лямцевым, открывшим мне глаза на связь издателя Смирнова с Палатой тайных дел, и двадцать шестого выяснял в библиотеке время, когда эта связь, скорее всего, установилась. М-да, какая только ересь в голову не полезет, когда ничего толком не знаешь! Допускать, что тайные имеют какую-то причастность к этой фантасмагории, было бы настоящим бредом, вот я и не допускал. Но сам день на всякий случай запомнил.

— А попробуй-ка вспомнить, Курдюмов, — я не оставлял попыток хоть за что-то зацепиться, — не было ли перед тем чего необычного?

— Да не было вроде... — честно попробовал вспомнить он. — Нет, точно не было.

Что ж, не сработало. Но эта неудача особо меня не расстроила — я же всё-таки хотел узнать день обращения «Иван Иваныча» к Курдюмову, и я теперь его знал. Никакой пользы знание это мне не принесло, но мало ли...

Курдюмова возвратили в камеру, мы с Шаболдиным сели попить чаю, чтобы затем тоже вернуться каждый к своим делам, как вдруг почти что один в один повторилось подзабытое уже событие четырёхлетней давности, заставившее меня подумать, что любая пришедшая в голову мысль заслуживает рассмотрения, какой бы дурацкой она поначалу ни казалась, а заодно вспомнить поговорку «про серого речь, а серый навстречь» — в кабинет вошёл заведующий Елоховской губной управой старший исправник Ершов вместе с господином, которого я узнал лишь через пару мгновений — Мякишем из Палаты тайных дел. [1]

— Алексей Филиппович, Борис Григорьевич, — начал Мякиш, когда, как и в тот раз, Ершов нам его представил (как будто мы уже не были знакомы) и оставил нас, сказав Шаболдину, что Михаил Дорофеевич всё изложит сам. — У меня для вас две новости.

Интересно, — подумал я, — опять хорошая и плохая, или сразу две плохих? Особой надежды на то, что обе окажутся хорошими, я почему-то не питал.

— Прошу к столу, Михаил Дорофеевич, — Шаболдин выставил ещё один стакан и взялся за заварной чайник.

— Благодарю, Борис Григорьевич, — что ж, с вежливостью у тайного исправника, как и в тот раз, всё было в должном порядке. Посмотрим, как у него сегодня с непреклонностью...

Выдержав недолгую паузу, как раз чтобы глотнуть чаю и похвалить угощение, Мякиш продолжил:

— Мартынова и Курдюмова я у вас заберу сегодня, — ого, что-то новенькое! — Обоих завтра же верну, дабы вы могли поступить с ними обычным порядком.

— Вам-то они зачем, позвольте спросить? — не думаю, чтобы Шаболдин прямо так уж сильно надеялся на ответ, но вежливо нахамить представителю соперничающего ведомства, да ещё и старшему по чину, явно посчитал себя обязанным.

— Опознать господина, именующего себя Иваном Ивановичем, — с доброй улыбкой Мякиш вернул Шаболдину подначку. — Соответственно, вторая новость: искать этого господина вам более не следует. Он у нас, и, поверьте, для него это очень надолго.

— Дело по убийству Сидора Плюснина, по коему этот господин подозреваемым проходит, забирать будете? — не иначе, пристав решил воспользоваться случаем, чтобы сбросить с себя лишнюю работу. Мол, раз вы забрали этого «Иван Иваныча», то сами с ним и возитесь по всем его прегрешениям.

— Так на нём ещё и убийство? — Мякиш, похоже, такому повороту даже обрадовался. — Заберу, Борис Григорьевич, премного вам за то благодарен. Но это я должным порядком через ваше начальство устрою.

— Один вопрос, Михаил Дорофеевич, — закончив со стаканом чаю, тайный исправник собрался нас покинуть, и я его задержал. — Что за таинственные артефакты Мартынов пытался у меня искать? С его слов, наниматель показывал ему рисунки этих изделий. Не позволите полюбопытствовать? Я же всё-таки доктор магии, в артефакторике человек не последний, а даже понятия не имею, о чём речь.

— Простите великодушно, Алексей Филиппович, но нет, — изобразить сожаление Мякишу удалось куда лучше, чем многим актёрам. — Возможно, что пока нет, — мне, в отличие от мастера тайных дел, скрыть разочарование, похоже, не удалось, и он решил таким образом меня успокоить. — Прошу понять меня правильно, Алексей Филиппович, но это не моя воля, — для убедительности Мякиш состроил многозначительное лицо и поднял глаза. На том мы и простились.

За десять лет жизни в этом мире я давно научился и привык говорить, как тут принято, однако заметил за собой интересную особенность: тем больше я выражаю свои мысли здешними словесными оборотами, тем чаще иногда тянет высказаться так, как это бывало в прошлой моей жизни. Вот и сейчас, глядя на кислое лицо Шаболдина, мне захотелось утешить пристава вовсе не теми словами, что он мог бы от меня ожидать.

— Не печальтесь, Борис Григорьевич. Как говорится, кто-то с кого-то — кому-то легче...

Несколько мгновений пристав с недоумением смотрел на меня, но на лице его вдруг появилось понимание двусмысленной шутки и он громко и заливисто рассмеялся.

— А и верно сказали, Алексей Филиппович! Вот уж точно кому-то легче! Я даже знаю, кому, ха-ха-ха!

Ради такого случая Шаболдин достал полуштоф [2] ореховой и мы пропустили по шкалику, [3] отметив неожиданное завершение дела. Хм, а точно ли завершение? Предвидение вроде пообещало мне продолжение, но как-то очень уж неопределённо. Похоже, включение моего дара в семейную магию тоже как-то на него повлияло. И у Левенгаупта теперь не спросишь...

— Кстати, Борис Григорьевич, а что будет с Мартыновым и Курдюмовым, когда тайные вам их вернут? — вернулся я к делам дня текущего.

— Хм, — ненадолго призадумался пристав. — Дело Мартынова в суд передавать надо, только вот без этого «Ивана Иваныча» оно какое-то куцее получается... А на Курдюмова без того же «Ивана Иваныча» у меня, выходит, ничего и нет, отпускать старика придётся.

Да, интересный поворот получился. И правда же, без этого «Иван Иваныча» дело теряет стержень, почти что рассыпаясь на глазах. Курдюмова тогда точно выпускать надо, он как бы вообще ни при чём оказывается, да и дело воришки Мартышки в суде будет смотреться как-то нелепо. Так, может, и пёс тогда с ним, с тем делом?

— Знаете, Борис Григорьевич, — ещё чуть-чуть подумав, начал я, — а давайте, я с Мартыновым на мировую пойду? Люди мои и так дурака поколотили, тулуп его и шапку Плюснин утащил, вот ещё десять рублей отдаст мне в счёт возмещения ущерба и чтобы прибытка от воровства своего не иметь, да и пусть катится на все четыре стороны?

— Ох, Алексей Филиппович, воля ваша, но я, признаться, не против, — вздох облегчения пристав, конечно, скрыть попытался, но не сильно в том преуспел.

Шаболдина я понимал — моё предложение избавляло его от тягостной необходимости иметь бледный вид в публичном судебном заседании, где при таких-то обстоятельствах и защита над губными от души покуражится, и обвинение предпочтёт губной сыск дурачьём выставить, чтобы самим насмешек защиты избежать. Мне такое унижение Бориса Григорьевича совершенно ни к чему, да и самому выступать в заседании по этакому делу уж точно не в пользу. Пристав пообещал уладить все могущие возникнуть вопросы с начальством, на том я губную управу и покинул.

До обеда мы с Варварушкой и Андрюшенькой погуляли, снова выкатив коляску со двора, а, выбравшись из-за обеденного стола, я удалился в библиотеку, где и просидел до позднего вечера, обложившись всеми имевшимися у меня справочниками по артефакторике, а уж этого добра в моём доме хватало — считай, всё, что было издано в цивилизованном мире за последние лет тридцать на русском, немецком и латыни. Уж больно нехорошие мысли посетили мою голову, когда Мякиш отказал мне в возможности увидеть рисунки «Иван Иваныча». Ну, не сам Мякиш, понятно, а Палата тайных дел.

Из библиотеки я вышел с распухшей головой. Нет, в общих чертах я и без того понимал, что никакие артефакты, для выделки которых пригодилось бы цветное, в том числе и чёрное, стекло, не стоят того, чтобы пытаться их выкрасть, но теперь я убедился в том полностью, окончательно и бесповоротно. Таких артефактов оказалось одиннадцать видов, но два из них давно и безнадёжно устарели, и если представляли собой какую-то ценность, то исключительно музейную, и то далеко не первого ряда. Ещё четыре вида были артефактами копеечными, обладание коими никого не обогатит, а остальные пять относились к промышленным, в быту не используемым, и тоже не самым дорогим. Значит, речь идёт о чём-то таком, чего в справочниках нет.

Мысленно отпустив в адрес Палаты тайных дел несколько недобрых и совершенно неприличных слов за то, что не подпускают меня к столь интересной загадке, я тут же получил от предвидения прошение о реабилитации в виде понимания, что никуда тайные не денутся — рано или поздно сами ко мне придут, сами же помощи и попросят. Надо мне оно или нет, это уже другой вопрос, но тут уж как получится...

Спать я лёг, уже полностью успокоившись. Придут ко мне тайные, не придут, это уж точно не в ближайшее время. Уже через три дня настанет Страстная седмица, а за нею Пасха и Светлая седмица, и какими-то очень уж серьёзными делами в эти две седмицы никто занят не будет...

[1] См. роман «Семейные тайны»

[2] 1 полуштоф = 0,615 литра

[3] 1 шкалик = 1/10 полуштофа = 0,0615 литра

Глава 9. Грандиозные планы

Итак, большинство тех, кто посчитали нужным высказаться, проголосовало за выкладки по средам и субботам. Значит, так тому и быть.

И ещё: со следующей проды на книгу будет открыта подписка.

Ваш автор

Страстная седмица в этом году оказалась тягостной, и не в одном только строгом посте и общей сдержанно-скорбной атмосфере воспоминания Страстей Господних тут дело. В Страстной понедельник умерла Любаша, жена Вани Лапина, моего гимназического хапника, затем первого моего ученика, а потом и незаменимого помощника в обучении артефакторов. Дочку родила, а сама в тот же день и угасла. Что за беда приключилась с Любашей, я не представлял — как в этом мире обстоит дело с родильной горячкой, [1] я не знал, но почему-то считал, что лучше, нежели оно было в истории мира моего. Поговорив после похорон с Андреем Васильковым и Лидой, узнал, что по рождении у Лапиных первенца доктора настоятельно советовали супругам повременить со следующим ребёнком, однако Иван с Любой то ли не вняли, то ли так уж у них сложилось...

Как-то утешить Ивана в его горе все мы, конечно же, пытались, но не так оно оказалось и просто. И горе само по себе то ещё, и трудности за ним на парня свалятся немалые, да и после слов отца Маркела, что раз Господь прибрал рабу Свою Любовь на седмице, когда мы вспоминаем Страсти Его, то явил тем её бессмертной душе Свою особую милость, и сказать было больше как бы и нечего. Куда больше мы смогли помочь Ване делом — сестра его с мужем взяли его с обоими детьми жить к себе, а то там и старший-то ещё младенец, а тут и младшая только-только родилась, одному ему с ними не управиться, я дал двести рублей. Да, сестра с мужем у Вани более чем зажиточные, сам он тоже не бедный, но я всё-таки считал себя обязанным хоть как-то помочь. В общем, Пасху я в этом году ждал сильнее, чем когда-либо раньше, и встретил её, преисполненный ожиданий чего-то лучшего.

Уже сама погода показала, что ожидания мои не беспочвенны — если вся Страстная седмица была пасмурной и ветреной, то на Пасху весь день светило и пригревало солнышко, да и на Светлой седмице погода не раз напоминала, что лето уже не за горами.

Пасхальную службу мы отстояли, как и всегда, в храме у отца Маркела, а вот с праздничными обедами в этом году получилось совсем не так, как раньше. В сам день Пасхи обед устраивал дядя Андрей, в Светлый понедельник пировали в отцовском доме, в Светлый вторник у князя Бельского, в Светлую среду у Леонида, в Светлый же четверг очередь в этой эстафете гостеприимства дошла и до меня. К тому времени на еду, даже приготовленную в честь праздника со всяческими гастрономическими изысками, все мы смотрели уже без воодушевления, так что в Светлую пятницу царевича Леонида с царевной Татьяной мы с Варварушкой пригласили уже просто на чай.

Ну, на чай — это так, формальный повод. На самом же деле собрались мы для того, чтобы уже предметно поговорить о создании женского гимнастического общества царевны Татьяны Филипповны. Татьянка, войдя во вкус упражнений, коим научила её Варенька, и набравшись премудрости в Царицыном благотворительном обществе, уже вовсю горела желанием показать себя настоящей царевной, проявляя неусыпную заботу о красоте и здоровье прекрасной половины подданных русского царя, Леонид, имея постоянную возможность оценивать на глаз и на ощупь благотворное действие гимнастических упражнений на женскую красоту, пыл молодой супруги всячески поддерживал, про нас с Варей и говорить нечего. Итогом совещания стали сразу несколько мудрых решений и план действий по их претворению в жизнь.

Нам с Варварой вменялось в обязанность обеспечить теоретическую базу, создав инструкцию по выполнению упражнений, питанию и гигиеническим мерам, а также оформить на имя боярыни Варвары Левской привилегию на гимнастический обруч, как и иные гимнастические снаряды, ежели и когда таковые будут изобретены. Татьянка с Леонидом брали на себя составление устава общества и его заверение Палатой внутренних дел. Приискивать для общества подходящее здание должны были и мы с Варей, и Леонид с Татьянкой, тут уж кому первому повезёт. Прикинули и перечень тех, к кому стоило в первую очередь обратиться за деньгами или помощью в их сборе. Что надо будет привлечь Ангелину Красавину, нам с Варенькой было ясно ещё раньше, у Леонида и Татьянки эта идея вообще вызвала восторг. Да, Красавина вернулась на сцену, вернулась, как и ожидалось, с блеском и триумфом, поэтому использование её имени для сбора пожертвований и продвижения самой идеи женской гимнастики, как не особо простого, но верного пути к красоте и здоровью, обещало делу пусть и не триумф, но уж точно определённые успехи. Кстати, на сцене Ангелина Павловна действительно оказалась великолепной актрисой, куда лучше, чем это получалось у неё в повседневном поведении, даже я остался в полном восторге от её игры. [2] Впрочем, кое-какие соображения относительно сбора денег имелись и у Татьянки.

Намеченный нами план вызвал и некоторые изменения в жизни сразу двух домов Левских — отцовского и моего. Из первого во второй перебралась на жительство Оленька. А кому, спрашивается, мы бы доверили рисовать иллюстрации к инструкциям по гимнастике? А как бы Оленька их рисовала, не умея сама эти упражнения делать? Нет, вот как раз названая моя сестрица с её-то способностями и смогла бы, ей и просто посмотреть было бы достаточно, но лучше же, если она упражнения те будет не просто видеть, а и понимать на собственном опыте? Правильно, лучше. Но всё это требовалось от Оленьки не в ущерб её учёбе в гимназии, так что пусть пока поживёт у меня, всё равно же поблизости. Ну да, от меня до гимназии ей лишние пять минут идти, но всё меньше, чем если бы каждый день и в гимназию, и от отцовского дома к моему, а потом ещё и обратно. Родители эти мои соображения поняли и приняли, а вот сама сестрица меня несколько озадачила — я, по опыту нашего с ней общения, ожидал, что она чуть не завизжит от радости, даже внутренне к тому приготовился, чтобы не вздрогнуть от неожиданности, а она... Нет, рада она вроде и была, но именно что вроде. На загадочную историю с «Иван Иванычем» поведение Оленьки, конечно, не походило, но призадуматься было над чем. М-да, кажется, год с лишним без расследований и загадок аукается мне с изрядною лихвою... Что ж, будем теперь и с этим разбираться, раз уж больше пока всё равно не с чем...

Нельзя, кстати, сказать, что за две седмицы необъяснимое поведение таинственного «Иван Иваныча» прямо совсем уж вылетело у меня из головы, но придумать сколько-нибудь внятные предположения на сей счёт я так и не сумел. Что он ещё такого натворил, что его забрали тайные, я и подозревать не пытался, после того как в голову полез почти что химерический бред, который я сейчас и пересказывать не возьмусь. В конце концов, раз предвидение сказало, что с тайными я ещё успею пообщаться, тогда у них и поинтересуюсь. Если, конечно, получится.

...Вышло, однако, так, что уже вскорости мне стало как-то не до «Иван Иваныча». Явился как-то ко мне Андрей Васильков, основоположник дактилоскопии, и что-то в его поведении меня сразу озадачило. Какой-то он был... даже не подберу нужного слова. Он затеял разговор о поверхностно-следовых преобразователях, но в глаза бросалось, что не это его заботит по-настоящему, что очень он хочет что-то мне сказать, что ему самому представляется важным, но и отчаянно боится это произнести. Хм, меня, было дело, трое уже называли страшным человеком, в том числе и сам царь наш государь Фёдор Васильевич, но не до такой же степени я ужасен!

— Андрей Семёнович, — когда предвидение уверило, что поговорить Васильков, слава Богу, хочет вовсе не о том, что у меня было когда-то с его супругой, — давайте уже, рассказывайте, с чем на самом деле пришли. Видно же, что не преобразователи вас сейчас занимают.

— Я... Я, Алексей Филиппович, денег у вас попросить хотел, — виновато признался он.

— Вот как? — удивился я. Такого я и правда не ожидал.

— Да, — похоже, удивился и Васильков. — И вы даже не спросите, сколько? — ну да, вот и причина его удивления. Денежные вопросы всегда, насколько я помнил, вызывали у него некоторую неуверенность.

— Сказать по чести, меня более занимает, на что вам деньги, — пояснил я. — От этого и будет зависеть, сколько. И да, Андрей Семёнович, я уже вижу, что немало. Денежные возможности супруги вашей мне, как вы, возможно, знаете, известны, вас, помимо ордена и дворянства, казна и премиальным жалованьем не обидела, так что... — я развёл руками.

— Лида говорит, беда, что с женою Ивана случилась, не такая уж редкость, — начал Васильков. — Вот ей и захотелось в память о невестке своей учредить в Москве лечебницу для женщин, чтобы такое реже бывало.

— А разве в обычных больницах женщин не лечат? — я, конечно, прекрасно понимал суть идеи, но нарочно своё понимание не показал, чтобы побудить Василькова более подробно изложить замысел Лиды, а заодно убедиться, что он и сам понимает тот замысел правильно.

— Лечат, конечно же, — признал Васильков, но тут же пустился в пояснения: — Но беременным, получается, особо и негде лечиться. Родильные дома и палаты уже для рожениц, а обычные больницы беременных берут с неохотой, да и сами женщины туда ложиться не сильно и хотят. А вот была бы особая лечебница по женской части, туда бы их и клали. Лида уверена, что при надлежащем уходе и постоянном наблюдении невестка её очень даже могла бы живою остаться.

— А такое дело требует денег, и денег больших, — что ж, Андрей Семёнович всё понимал правильно, но пусть уж договаривает до конца.

— Именно так, Алексей Филиппович, — согласился он. — Да, Лида не бедная, я тоже, но наших с нею денег только и хватит, чтобы под лечебницу здание построить, а чем лекарям и сёстрам платить, на что больных содержать...

— Построить? — перебил я. — Не выкупить?

— Именно что построить, — уже вполне уверенно говорил Васильков. — Поверьте, Алексей Филиппович, жилой дом под лечебницу приспособить не так-то просто, да и дома такие большие продают нечасто... И всё равно переделка дома обойдётся дорого, едва ли не столько же, как и покупка. Заново строить тоже недёшево, зато сразу всё по уму сделать можно, как оно для лечебного заведения надобно.

Спорить тут даже на мой взгляд было не с чем. Пахому Загладину здание под выделку детских колясок мы выкупили, дешевле вышло, чем новое строить, но так мы и купили у разорившегося владельца экипажную мастерскую, там ещё и кое-что из оборудования в дело пустить можно. А лечебницу действительно проще построить заново, чем переделывать из особняка. Да и денег свободных у меня сейчас не столько, чтобы я мог Васильковым помочь... Хотя...

— Вот что, Андрей Семёнович, — ещё раз подумав, я всё-таки решился. — Денег я вам прямо сейчас не дам, нет у меня их свободных. Но! — я сделал паузу, давая Василькову возможность сменить охватившее было его разочарование на надежду. — Но не далее, как на Светлой седмице мы с царевичем Леонидом Васильевичем, царевной Татьяной Филипповной и моей супругой решили учредить женское гимнастическое общество под покровительством царевны Татьяны Филипповны. Согласитесь, Андрей Семёнович, правильно устроенная гимнастика ведёт к укреплению здоровья, и её таким образом можно рассматривать как действие лечебное...

— Женская гимнастика? — Васильков изумился настолько, что позволил себе меня перебить. — Даже не слышал никогда о такой!

— Супруга моя, боярыня Варвара Дмитриевна, стала её открывательницей, — не моргнув глазом, выдал я версию появления женской гимнастики, которая отныне станет официальной. — Пока только сама она, царевна Татьяна Филипповна, да некоторые княжны и боярыни в Москве ею занимаются, но все довольны. Потому как и красоте телесной, и здоровью гимнастические упражнения изрядно способствуют. Обещать я вам ничего пока не стану, кроме того лишь, что постараюсь убедить царевну обратиться к царице Марии Георгиевне с просьбою об учреждении общества женского здоровья, чтобы при оном состояло и женское гимнастическое общество. Вы же понимаете, что такое общество смогло бы собрать деньги, потребные как на учреждение женской лечебницы, так и на её содержание?

— Вы, конечно, правы, Алексей Филиппович, — согласился Васильков. — Но послушает ли вас царевна?

— Знаете, Андрей Семёнович, — усмехнулся я, — до сего дня я полагал, всей Москве известно, что царевна Татьяна Филипповна родною младшею сестрою мне приходится. Вижу, ошибался...

— Простите, Алексей Филиппович, я и правда не знал, — стушевался Васильков. Ну да, он и во дворянском-то состоянии толком пока не освоился, а тут дела ещё более высокие.

— Супруга ваша, кстати сказать, и сама с Татьяной Филипповной знакома, — вывалил я ещё одну подробность на слегка ошарашенного собеседника. — И я, Андрей Семёнович, буду очень вам признателен, если вы с Лидией Ивановной подготовите письменное обоснование, сколько и на что может потребоваться денег. Имея такое, я смогу говорить с царевной уже предметно.

Ничего удивительного, что ушёл от меня Васильков хоть и озадаченным, зато обнадёженным. Обо мне такого сказать было бы, однако, нельзя. Нет, я, конечно, поведение своё продумал, но... Собственно, главную сложность я тут видел вовсе не в том, удастся ли вообще продвинуть саму идею царицыного попечения над женским здоровьем. Татьянку научить я сумею, она у меня и так-то не глупая, Васильков со своей умной головой и Лида с её опытом тоже постараются, но... Но отказываться от учреждения женского гимнастического общества я не собирался, а для этого придётся знакомить Вареньку с Лидой. На то, что супруга моя не поймёт, кем была для меня Лида, я даже не надеялся, и с уходом Василькова продумывал, как мне избежать вполне возможных в таком случае затруднений или хотя бы, как в таких случаях говорилось в прошлой моей жизни, минимизировать ущерб.

Впрочем, насколько я себе представлял, тут не всё выглядело так уж плохо. Всё-таки Лида во время нашей с нею связи была мещанкой, то есть о каком-то серьёзном увлечении говорить не приходилось — мои родители согласия на такой брак уж точно не дали бы, а я не сильно похож на бунтаря, что пойдёт против родительской воли. [3] Вот о Кате, баронессе фон Майхоффен, я супруге даже не заикнусь, пусть и было это давно и вообще в Баварии.

С другой стороны, историю первоначальных планов своих и моих родителей относительно моей женитьбы я Варварушке рассказал, так что она прекрасно знает, что выбор я сделал по любви, да и то, не против воли двух семей пошёл, а умом своим всё устроил. Опасаться после такого каких-то соперниц Варваре смысла не было, ни разу после нашей свадьбы супруга моя подобных опасений не выказывала, и я не видел ничего, что могло бы внести в эту картину изменения. Тут, конечно, немало зависело и от того, как и что скажет Лида, когда Варенька начнёт её расспрашивать, но от этой неглупой и, как сказали бы немцы, практичной, женщины я никаких подвохов не ждал. Впрочем, женщины есть женщины, и нет в мире такой силы, что смогла бы удержать их от непредсказуемых поступков, ежели к тому сложатся обстоятельства. Как нет в мире и такого ума, что мог бы оные обстоятельства предвидеть.

[1] Инфекция, в большинстве случаев стафилококковая или стрептококковая, вызванная отсутствием стерильности при родах, в XVIII-XIX вв. нашей истории основная причина материнской смертности. С распространением асептики и антисептики при родах сошла на нет.

[2] См. роман «Доброе дело»

[3] См. роман «Семейные тайны»