Быков Юрий

На светлой стороне

Глава 1

Глава 1. В гостях дома

– Да, мил человек, – после долгого молчания сказал Лещинский, – попал ты в переплёт... Но это твой выбор. Куда намерен теперь путь держать?

Натыкин невесело улыбнулся:

– Куда-нибудь подальше...

– Рассчитываешь на мою помощь?

– Рассчитываю. Мне, Михал Михалыч, нужно устроиться, чтоб жильё, работа... Кто знает, сколько всё это продлится...

Лещинский задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– Ладно, располагайся на диване, а я пойду полистаю свою записную книжечку. Может, и помогу, чем смогу.

Так Натыкин оказался в Зуевске, в краеведческом музее. Числился он там сторожем, а по факту ещё и разнорабочим, и, хоть жалование имел весьма скудное, был искренне благодарен Лещинскому и другу его, Иванцову Даниилу Викторовичу, директору музея.

«Перекантуюсь тут пока, – увещевал себя Натыкин за скромным завтраком в своём новом жилище – служебной комнатке, находившейся в тыльной части музейного здания, – а когда всё уляжется...»

Он избегал додумывать, что будет тогда конкретно, представляя лишь некую расплывчатость, вытекающую из словосочетания «всё будет хорошо».

Этому настрою на умиротворение импонировал и тихий осенний вид из окна цвета дыма и золота.

По тропинке от автобусной остановки торопливо шёл Аркадий Глебыч Ениколопов – худой, длинный, нервный. Был он начальником отдела учёта и хранения – отдела довольно странного, поскольку согласно штатному расписанию в нём, кроме начальника, никто больше не состоял. Один только Натыкин находился в распоряжении Ениколопова, но исключительно по устному указанию директора.

«Сейчас названивать начнёт», – подумал Натыкин, сгребая яичную скорлупу в ладонь. Но прежде, чем трубка ожила, он увидел идущую по той же тропинке экскурсовода Ларису Дмитриевну, полноватую даму лет сорока пяти, и без того небольшой рост которой беспощадно скрадывали так любимые ею широкие шляпы.

Она и Ениколопов состояли в связи, о чём Натыкину поведала кассирша Жанна. Лариса Дмитриевна была миловидна, позитивна, одинока, Ениколопов – неказист, желчен и обременён семьёй. Чёрт знает, как женщины делают свой выбор!

А Жанна?! Ведь не без определённого же умысла рассказала она Натыкину об этих отношениях! Молодая девчонка, а он лет на десять её старше – неустроенный, жизнью ушибленный!

Оставалось только предположить, что генерация зуевских мужчин каким-то образом угнетала гармонию двух начал, вследствие чего жительницы города отдавали предпочтение заезжим гражданам (а Ениколопов тоже был из их числа).

– Антон, зайди! – прозвучало в трубке.

Аркадий Глебыч расхаживал мимо бумаги на столе, красневшей строкой директорской резолюции "К исполнению".

– Областной музей затребовал для выставки художников девятнадцатого века картины Савойского, – объявил Ениколопов и вдруг задумался.

– И... – отважился прервать молчание Натыкин.

Ениколопов пробуравил его острым чёрным взглядом.

– И надо их найти в запасниках!

– Я готов. Но нужна конкретика.

– А нету её! – вспыхнул Ениколопов. – Кроме «Лесного озера», которое у нас в первом зале висит, не помню я больше его картин! По картотеке они проходят, а я не помню!.. Знаешь, какой тут бардак до меня был?

– Догадываюсь, раз его последствия до сих пор налицо, – с сочувственным видом ответил Натыкин и вдруг сообразил, что эти слова имеют двоякое толкование. – Может, у Ларисы Дмитриевны спросить? – не дал он остановиться мысли Ениколопова.

– Пожалуй, – согласился тот.

Лариса Дмитриевна внесла лёгкую, почти призрачную волну духов, так явственно оплеснувшую ноздри.

– Да, были у нас полотна Савойского, – подтвердила она, глядя на Ениколопова по-утреннему свежими, блестящими глазами. – Надо искать, Аркадий... – и, скользнув взглядом по Натыкину, добавила: Глебыч.

– И о чём они? – спросил Натыкин.

– Был там, помнится, осенний пейзаж, выполненный пастелью. Он, стало быть, в раме под стеклом. Потом полотно маслом – зимняя дорога. И портрет старика. Тоже масло.

– Ладно, понял. Я пошёл?

– Ты уж постарайся, Антон, - напутствовал его Ениколопов. – Я тут дела порешаю и к тебе присоединюсь.

Картина в раме под стеклом нашлась довольно быстро.

– Ну да, она и есть – пастель, - произнёс Натыкин, любуясь чудом, сотворённым цветными мелками. Пейзаж поражал глубинной лучистостью красок, будто в них было растворено солнце. И ещё поражала какая-то "особость" каждой детали в общем изображении – таким открывается мир через свежевымытое окно.

Привеченный удачей, он с вдохновением продолжил поиски. В сущности, живописных произведений было немного, в основном, здесь хранились предметы быта, книги, какие-то записи на пожелтевших листах, в углу – одежда, развешенная рядком на перекладине, как в магазине.

Сверкнувший эполет привлёк внимание Натыкина. Он подошёл к вешалке, провёл рукой по зелёному сукну мундира. Размером он был невелик, а на ощупь приятен, как всякая шерсть, и ... почему-то влажен!

Антон поднял голову: из трубы под потолком с неспешной регулярностью капала вода. Одежда по соседству с мундиром тоже была мокрой от разлетавшихся брызг.

Пришлось Натыкину поиски Савойского приостановить и пойти озаботить начальство срочным ремонтом трубы. Да и одежду надо было незамедлительно сушить!

Но Ениколопова он не застал – тот был в кабинете у Иванцова. Поднимаясь к директорскому кабинету, Натыкин увидел на лестничной площадке солнечный прямоугольник от окна, а в самом окне – синее небо. Стало быть пасмурное утро сменилось погожим деньком.

«Так вот же!» – осенило Антона. – «Лучше, чем на солнце вещь не просушишь!»

И повернул назад.

Натянув шпагат между двумя деревьями на заднем дворе, Натыкин развешивал промокшие одежды. Хозяева их давно отбыли в мир иной, а зачем они, бесприютные, остались? Чтобы висеть в темноте, промокнуть, увидеть свет, вернуться в темноту?

А свет был тёплый, густой... Только осенью льётся эта золотая патока... У лета – смех, а у осени – тихая улыбка.

И так уютен этот мир!

Но каково же покидать его – даже неодушевлённым предметам?!

Оставив вещи сушиться, Антон снова направился к начальству. Одежду-то он спас, но оставалась труба...

Всё-таки добросовестным работником был Натыкин, болел душой за дело. Если б он знал, чем это его усердие обернётся?!

В 12 часов в музее начинались экскурсии.

Первой была группа отдыхающих из санатория «Зуевские дали».

По поводу названия санатория Даниил Викторович Иванцов неизменно иронизировал:

– Где они нашли тут дали? – и, будучи родом из столицы, добавлял:

– Это, как под Москвой: станция называется Подлипки Дачные, а вокруг сплошь многоэтажки...

– Дорогие друзья! – поднеся руки к груди, начала Лариса Дмитриевна. – Нам предстоит увлекательное путешествие в прошлое Зуевского края – малой родины многих замечательных наших соотечественников. Перед вами картина одного из них – прекрасного и незаслуженно забытого художника Савойского. Правда, в последнее время о нём вспомнили. Его произведения теперь востребованы и на выставках, и на аукционах.

Основу группы составляли женщины от 50-ти и старше, по большей части с дородными телами, бестрепетными взглядами, уверенными движениями. Находились здесь и мужчины, но их присутствие было как-то мало заметно. Если, конечно, не считать Козличенко, который привлекал внимание своей подвижностью. Он всё время перемещался: то примыкал к группе слева, то справа, то вставал по центру, так что Лариса Дмитриевна начала на него коситься.

Роста он был маленького, но коренаст, жилист, с тем примечательным лицом, которое не только не скрывает суть человека, но преподносит её в гротескной форме. А у Козличенко, ещё далеко не старого человека, оно имело выражение желчного пенсионера, который всегда готов попенять кормящему голубей: «Вы вот им хлеб даёте, а они потом червяков не едят»! В этой или меньшей степени, но въедливость характера, несомненно, была свойственна ему, как и напористый, неиссякаемый интерес к женщинам.

Но с ними ему не везло. То есть, на воле, может, и везло, а в санатории – нет! Всему виной, как был он уверен: пренебрежительное отношение персонала к соблюдению медицинской тайны. Или даже злонамеренное её раскрытие. С этим ещё предстояло разобраться! В самом деле, каким образом стало всеобщим достоянием, что в 17.30 по вторникам и субботам он получает лечебные клизмы? При том, что в 18.00 по этим же самым дням в санатории начинались танцы. И что же? Являвшемуся с процедуры Козличенко отказывали все дамы!

Особенно обиден был ему отказ Вероники Витальевны – женщины тихой, волоокой, с шикарными волосами, выкрашенными в тёмно-медовый цвет. Чтобы непрерывно быть перед её глазами, так активно и перемещался он на фоне экскурсионной группы.

И вот во время одного из таких перемещений, обегая группу с тыла, увидел Козличенко зелёный мундир с эполетами, который... прохаживался вдоль стены. Ну, как прохаживался? Неторопливо передвигался в зелёных же штанах по воздуху, размахивая рукавами. И не имелось при нём ни обуви, ни тела! Козличенко замер, раскрыв рот, а мундир тем временем удалился в соседний зал.

Наконец, Козличенко пришёл в себя и издал возглас:

– Это что за безобразия у вас тут творятся?

– Я попрошу вас не кричать, гражданин! – строго сказала Лариса Дмитриевна. – Объясните спокойно, что произошло.

– У вас музей или цирк? Забаву устроили! Кителя с эполетами у них разгуливают!

– Какие кителя?! Вы что такое говорите?

– А вы, конечно, не знаете? Вон, в тот зал пошёл!

Движимая естественной реакцией, Лариса Дмитриевна, а за ней и вся экскурсионная группа, устремилась по направлению указующего пальца Козличенко.

– Ну, кто-нибудь видит здесь китель с эполетами? – остановилась она в центре соседнего зала и, укоризненно взглянув на Козличенко, заметила: – Между прочим, китель носился исключительно с погонами, а эполеты полагались к сюртуку.

Послышался разочарованно-осуждающий ропот:

– И ведь вроде трезвый... Морочит людям голову...

И только когда из-под этого ропота вырвалось негромкое, но вполне отчётливое слово «клизма», Лариса Дмитриевна объявила:

– Итак, друзья, вернёмся к нашей экскурсии.

А Козличенко притих, потому что испугался: неужто с ним случилось что-то неладное?!

Поэтому, увидев через проход в один из залов старинное дамское платье, сидящее на стуле, он не стал поднимать шума, а ухватил себя зубами за палец. Несильно, но с мгновенно наступившим ощущением прикуса. Платье же не исчезло. Наоборот, Козличенко даже показалось, будто над вырезом декольте просквозило изображение локонно-русой головки. Появилось, как мираж, и исчезло...

«Плохо дело!» – подумал Козличенко. То ли у него произошёл какой-то сбой в восприятии мира, то ли с миром происходит что-то не так... В любом случае с этим следует разобраться самым серьёзным образом. «И разберусь!» – направился он к платью, гневаясь на неизвестность.

А платье, словно испугавшись его решимости, поднялось со стула и поплыло в следующий зал. И тогда он снова увидел русую головку, а ещё белую шею, изящные руки... Видение то исчезало, то задерживалось перед взором, как если бы ветер полоскал стяг с изображением, но было очевидно, что платье не пусто, а облачает женщину.

Козличенко неотступно следовал за ним, а оно, торопливо переместившись в соседний зал, вдруг исчезло.

Там, вообще, не было ни души. Это и понятно, поскольку в музее находилась только группа из «Зуевских далей», которая добралась бы сюда ещё не скоро, а на то, чтобы в каждый зал сажать по смотрителю, не хватало музейного бюджета.

Козличенко ещё раз взволновано огляделся. Какие-то картины, чучело собаки, стенд с красноармейской шинелью...

Вдруг по краю зрения пробежала синяя портьера. Козличенко смело толкнул скрывавшуюся за ней дверь и оказался в небольшом помещении, залитом через высокое окно солнцем.

В ярком свете за круглым столом в том самом платье сидела молодая женщина. Козличенко неотрывно смотрел на неё, и она ни на секунду не исчезала. Красивое лицо, глаза оливкового, желтеющего к зрачку цвета, причёска клубится локонами - это было всё очень близко и, несомненно, наяву. Она тоже неотрывно и с изумлением смотрела на него.

– Николаша, что всё это значит?! – воскликнула, наконец, женщина. – Кто это?

Только теперь Козличенко увидел в углу черноусого мужчину, смуглого, кареглазого. Знакомый мундир был на нём!

И ему захотелось воскликнуть вслед за дамой: «Что же это такое, чёрт побери?!»

Лариса Дмитриевна видела, как Козличенко, очнувшись от растерянности, направился в соседний зал, но останавливать его не стала и продолжила экскурсию.

А через некоторое время...

«Господи!» – не поверила она собственным глазам, перед которыми явился «идущий» мужской костюм из пиджака, жилета и панталон. Он двигался вдоль дальней стены (поэтому видеть его могла только она) и исчез за поворотом в соседний зал.

Машинально продолжая говорить, Лариса Дмитриевна стояла с таким неподвижным лицом, что экскурсанты начали перешёптываться. Но трудно было потеснить в ней профессионала, и вскоре всё пошло своим чередом, однако мысль о странном гражданине, который, кажется, оказался прав, изнуряла пугающими вопросами: «Что это за видения? На нас наехала аномальная зона? А куда он подевался, тот мужичок?»

И, словно бы в подтверждение, что случилось нечто из ряда вон выходящее, невероятное, а значит воспринимаемое подсознанием как опасность, появился вдруг незнакомец, которого, как и любого постороннего, здесь быть не могло (билеты для индивидуального посещения в музее не продавались). Этот незнакомец, возникший опять-таки за спинами экскурсантов, был седоватый, короткостриженый мужчина в мягком бархатном костюме. Обращали на себя внимание его усы и борода, красиво растущие с природной естественностью. Но более всего Ларису Дмитриевну впечатлило, что был он бос. Заметив на себе её взгляд, мужчина извинительно приложил руку к груди, слегка поклонился и завернул за угол. Не оставалось никаких сомнений: в музее творится какая-то чертовщина, необходимо срочно заканчивать экскурсию и докладывать обо всём Иванцову.

А между тем Козличенко, отмерев от испуга и пережив бунт сознания, принял, наконец, действительность такой, какова она есть. И эта действительность даже сделалась ему занятна.

– Значит вы утверждаете, что данное здание принадлежит вам? – сам собою возник у него тон следователя.

Дама и офицер переглянулись.

– Да, сударь, – отвечала молодая женщина. – Это мой брат Николай Алексеевич Батищев, а я – Анастасия Алексеевна Батищева. В наше владение этот особняк перешёл после смерти родителей. Я только не возьму в толк, отчего здесь теперь какой-то музей? Или я ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Здесь находится краеведческий музей. Причём давно. Как гласит табличка на входе, с 1973 года.

Анастасия отпрянула от этих слов, точно налетела на невидимую преграду.

– Но разве нынче не 1911 год?

Козличенко усмехнулся:

– Нынче год 2016-тый!

– Николаша! – вскочила женщина, простирая руки к брату.

– Боюсь, это так... – обнял офицер сестру. – Вспомни, мы ехали в поезде...

– Да, да, мы ехали в Москву... – согласилась женщина, испуганно бледнея перед какой-то выходящей из забытья правдой.

– И поезд... Ну, помнишь?

– Сошёл с рельсов, – упавшим голосом произнесла она и, оседая в руках брата, прошептала: мы же погибли...

Поддерживая потерявшую сознание сестру, Батищев прикрикнул на Козличенко:

– Что вы стоите, как истукан?! Придвиньте же стул!

Козличенко, досадуя, повиновался, словно заставили его вынырнуть из водоёма, который он с интересом исследовал.

Батищев тихонько похлопал Настю по щеке. Потом подул на лицо, и она открыла глаза, полные какого-то прозрачного тумана, на дне которого лежала застывшая оливковая радужка и чернел лишённый живости зрачок. Она ещё ничего не видела, а её испуг уже зрел и, если бы не мягкий, но волевой голос брата, она, видимо, снова лишилась бы чувств.

– Настя, родная! Соберись! Ты никогда не была трусихой! Всё прояснится. Я видел здесь Фёдора Леонидыча...

Она пошевелилась. Потом выпрямилась на стуле, лицо её порозовело.

– Фёдора Леонидыча?

– Именно. Это он направил меня сюда, сказал, чтобы мы с тобой его дожидались.

И в ту же секунду распахнулась дверь, словно некий распорядитель хода событий торопился раскрыть интригу. Козличенко испугано ретировался в угол, а в комнату вошли мужчина и костюм, так встревожившие до этого Ларису Дмитриевну. Правда, на сей раз костюм не был бесплотен. Он облегал тело босого, как и его спутник, довольно полного господина. Серые поредевшие волосы ползли змейками с затылка на лысое темечко, выпуклый лоб с крупным лицом выглядели единым массивом, круглые глаза чернели из-под лохматых бровей.

– Здравствуй, Настенька! – улыбнулся первый мужчина.

– Фёдор Леонидыч! Какое счастье! – Она с благодарностью посмотрела на него. – Теперь, когда рядом с Николашей ещё и вы, мне не так страшно... Однако, объясните, что всё это значит? И отчего на нас нет обуви?

Она на секунду явила из-под платья изящную по малости и стройности ступню (при этом большой палец оказался кокетливо приподнят).

– Для начала разрешите представить: Орест Сергеевич Савойский, живописец.

Полный мужчина поклонился, но по его встревоженно-растерянному лицу было ясно, что сейчас ему не до церемоний.

– Весьма рад, – пробормотал он и с напором взглянул на Фёдора Леонидыча:

– Так проясни же ситуацию!

– Что ж, если коротко, то мы возвратились из небытия, а, проще говоря, воскресли из мёртвых, как бы фантастически это ни звучало!

Настя снова побледнела:

– Господи, у меня ещё теплилась надежда, что это не так... Теперь её нет...

Савойский тоже сделался бледен:

– Позволь! Мы что, мертвецы?!

– Нисколько! Как учёный я всегда утверждал, что представления человечества о жизни и смерти слишком примитивны! Да, тело бренно, но сознание – нет! И в некоторых обстоятельствах ему возвращается утраченное обиталище.

– Но это немыслимо! – воскликнул живописец.

– Это факт! И мы тому подтверждение! Тело состоит из набора или сочетания огромного числа молекул, астрономически огромного, но конечного и вполне определённого. Эта совокупность, разумеется, распадается после акта, называемого смерть, но она вполне может и восстановиться! Будь на то лишь побудительные моменты.

– Какие же, например? – спросил Николай с совершенно спокойным видом, за которым, однако, пряталось волнение, выдававшееся редким подергиванием щеки.

– Мне трудно говорить обобщённо, но в нашем случае этому послужил некий всплеск сознания там - в околоземной оболочке, чему, в свою очередь, способствовало некое действие, предпринятое здесь – на земле.

– И вы знаете, какое? – снова спросил Николай.

– Всё очень прозаично. Это было вывешивание на солнце, видимо, для просушки, принадлежавших нам когда-то одежд. Пребывавшее в забытьи сознание интуитивно потянулось к этим, так сказать, родным предметам, каковым движением и запустило процесс восстановления прежних молекулярных соединений, то есть восстановления тела. Вот мы потихоньку, пока сознание просыпалось, и заполнили одежды собой. А босы мы потому, что обувь в этом процессе никак не участвовала: её просто не сохранилось - ни здесь, ни вообще где-либо...

В комнате стало тихо, как под водой. Каждый вёл мысленный диалог с самим собой, убеждая принять услышанное. Но разве был иной выход? Следуя руслом этих мыслей, учёный произнёс:

– Да, господа, мы уникальны! Сколь долгим будет наше нынешнее земное пребывание - не знаю. Возможно, под действием каких-либо факторов начнётся распад молекулярных соединений, и, значит, возвращение к исходному состоянию. Однако, теперь мы мудрее, и прежнего взгляда на это как на трагедию у нас не будет. Впрочем, вы, - он кивнул в сторону Насти и Николая, - в прошлый раз, погибнув в крушении поезда, так и не успели ничего пережить. А вот я, пару лет спустя умирая от пневмонии, мучился от осознания своего ухода... Впрочем, не менее мучило меня горе оставляемых мною жены и сына.

– А я? – подал голос Савойский. – Я не помню своего ухода.

– А ты, сударь мой, умер красиво, во сне, правда, от пьянства.

Фёдор Леонидыч печально улыбнулся и вдруг перевёл взгляд на Козличенко:

– Ну-с, а вы, смею предположить по вашим обутым ногам, являетесь представителем нынешнего поколения людей.

– Так точно, – тихо молвил Козличенко, до того внимательно слушавший и наблюдавший из своего угла.

– Успокойтесь, Лариса Дмитриевна! Разберёмся!

Иванцов протянул ей стакан воды, подошёл к окну, отдёрнул штору.

Солнечный луч высветил профиль престарелого римского императора, величественная осанка которого, однако, оставалась неподвластна времени. Высокий, большой, головастый - Даниил Викторович был значительной фигурой.

– Вы, я вижу, экскурсию уже закончили. Почему же санаторский автобус не отъезжает?

– Они этого, который мундир увидал, ждут.

– Куда же он подевался?

Лариса Дмитриевна пожала плечами:

– Исчез...

Даниил Викторович озабоченно снял трубку:

– Аркадий Глебыч, срочно зайди...

Но вместо Ениколопова на пороге с растерянным видом появился Натыкин.

– Спёрли, Даниил Викторович! Одни вешалки остались!

– Час от часу не легче... Говори толком!

– Я одежду вывесил посушить на солнце, из трубы накапало, помните, я утром докладывал... Так вот: нет её, только вешалки!

– А развесил всё, конечно, на заднем дворе? – подошедший Ениколопов остановился за спиной Антона.

– А где же ещё? – посторонился тот.

Ениколопов тяжело вздохнул.

– Там не задний двор, а проходной! Как списывать будем – не знаю... Сколько единиц хранения пропало?

– Женское платье, мундир с эполетами, два костюма. Ещё штаны, сорочки...

– Постойте, постойте, – оживилась Лариса Дмитриевна. - Один костюм был тёмный, из бархата, а другой - тройка, с жилетом?!

– Да, из двух костюмов один тёмного бархата, другой – тройка, – подтвердил Натыкин.

– Даниил Викторович, именно их я и видела! Бархатный – на мужчине с бородой, а тройка просто расхаживала, без человека...

– Как это?! – одновременно изумились Ениколопов с Натыкиным.

– Да вот так! - развёл руками Иванцов. – Лариса Дмитриевна утверждает, что у нас тут посторонние люди и предметы разгуливают...

– Невероятно! – воскликнул Ениколопов. – Лариса, ты хорошо себя чувствуешь?

– Да перестань, Аркадий Глебыч! Что-то мне подсказывает, что это не галлюцинации Ларисы Дмитриевны! – директор протянул руку к телефону. – Жанна, закрывай музей! Экскурсанты из санаторского автобуса будут стучаться – не открывай, сиди тихо, жди моих распоряжений! Всё поняла?

Положив трубку, объявил:

– Немедленно идём с осмотром всех помещений!

Много времени не понадобилось, чтобы настал черёд комнаты за синей портьерой.

– Аркадий Глебыч, что у нас там? – запамятовал Иванцов.

– Служебное помещение: храним кое-что из старинной мебели, - и осёкся, поскольку различил – и не один только он – долетавшие оттуда голоса.

У всех на лицах проступила тревога - та, что докатывается из самых глубин от живущего в каждом первобытного страха перед неведомым... Ничего не стоит перерасти этой тревоге в ужас! Но всё-таки есть люди, способные её одолеть в себе и приглушить в других!

– Держимся вместе! – твёрдо сказал Иванцов. – Открывай дверь, Антон!

Первое впечатление успокаивало: казалось, будто собрались в антракте артисты, играющие пьесу из старинной жизни. Но сознание будоражило: откуда здесь взяться артистам?

– Кто вы?! – жёстким тоном спросил директор и, решив несколько смягчить строгость, добавил: уважаемые.

«Артисты» смотрели во все глаза. Затем улыбнулась дама – молодая, премилая, с гордой головкой, с обольщающим своенравием локонов, не усмирённым и неволей причёски. Эта улыбка словно бы всех примирила.

– Добрый день, – учтиво поклонился мужчина с бородой и в бархатном костюме. – Меня зовут Фёдор Леонидович Вележаев. Я профессор здешнего университета, доктор математики.

– Здешнего университета? – переспросил Иванцов. – Но у нас давно нет университета.

– Немного терпения. Я сейчас всё объясню.

Позади музейщиков раздались торопливые шаги.

– Даниил Викторович! У вас сотовый отключен, – приближаясь, взволнованно заговорила Жанна, – а там эти, из санатория...

Она смолкла, увидев незнакомых людей.

– Это они меня потеряли, – подал голос Козличенко. – Без меня не уедут.

– А вы кто? – воззрился на него Иванцов.

– Это тот, который от группы отбился, – объяснила Лариса Дмитриевна.

– Так идите к своим! – воскликнул директор. – Не задерживайте коллектив!

По тому, как к концу фразы замедлилась его речь, было ясно, что он «споткнулся» о внезапную мысль.

– Вот именно! – проницательно разделил её с директором Козличенко. – Мне им рассказать о том, что здесь творится (он обвёл взглядом комнату) или как? И вообще: у меня есть ценное предложение. Но сначала послушайте профессора, я-то уже в курсе.

– Итак, – переключился Иванцов на Вележаева. – Откуда и кто вы?

Профессор заговорил. Объяснял он доходчиво, спокойно, даже невозмутимо, и именно поэтому впечатление от его рассказа становилось всё более ошеломляющим. Обе музейные дамы – сначала Лариса Дмитриевна, а затем Жанна – оказались в состоянии, близком к обмороку, избежать которого помогло лишь присутствие коллег-мужчин. А главное, каждый понимал, что порукой столь искренней невозмутимости может быть только стоящая за человеком правда.

– Невероятно! – взволновано произнёс Даниил Викторович. – Но я вам верю!

На лице его проступил жар, а руки то и дело нервно оглаживали одна другую.

– И что же всем нам теперь делать?

– Я знаю, – привлёк к себе взоры, полные удивления и интереса, Козличенко.

– Говорите! – повелел Иванцов.

Козличенко оказался человеком сметливым, что свойственно натурам, которые, хоть и не лишены эмоциональности, но, в основном, склонны к рассудочности и порядку, а, в главном, привержены всепобеждающему – что мораль, что тот же самый порядок – эгоизму.

– Есть два пути, – начал он. – Первый путь – адаптировать этих граждан к нашей жизни. Для чего им нужны жильё и средства к существованию. С жильём решайте сами, а вот со средствами... Работать они нигде не могут, а если и могут, то как их устроить без документов? да и куда? Здесь нужен другой подход. Вы же Савойский? – обратился он к художнику.

– Именно так.

– Ваша картина в первом зале висит. Нам экскурсовод (кивок в сторону Ларисы Дмитриевны) сказала, что ваша живопись теперь высоко ценится. Ну, понимаете, к чему я клоню? Вы будете писать картины, а я организую их продажу. У меня есть кое-какие связи. Вы готовы сотрудничать?

– Я не знаю, – растерялся живописец. – Но, если нужно, то... готов-с...

– А вы, конечно же, будете получать свой процент, – уловил суть Иванцов.

– Конечно же. Шестьдесят процентов от выручки.

– Милейший! – вмешался вдруг Ениколопов. – Спасибо за идею, но мы и без вас как-нибудь...

– А вот это уже второй путь. Я сообщаю в полицию о появлении этих граждан. Там, естественно, во всю эту историю с превращениями не поверят. Помаринуют у себя, а потом отправят в дурдом. Какие в этом случае плюсы? Их нет! А минусы? Упущенная выгода! Ну и ещё то, что бедняги до конца своих дней пробудут в психушке!

– Вы циничный негодяй! – холодно произнесла Лариса Дмитриевна.

– Да что вы сразу обзываться-то?! Подумайте, я же дело говорю! Вон, девушка ни жива ни мертва сидит... Пожалели бы...

Настя и, в самом деле, сидела, вцепившись в руку брата и, бледная и застывшая, походила на прекрасное изваяние.

– Дать бы тебе в морду! – произнёс зло и решительно Антон, и такой мужик проглянул в нём, что Козличенко невольно отшатнулся, а Настя отмерла и тотчас нашла его взглядом. – Но придётся с тобой согласиться... Если ты губу закатаешь насчёт шестидесяти процентов.

Коллеги Антона и не подозревали, какой он тёртый калач!

– Ладно, ладно, – Козличенко выставил перед собой ладони стеночкой, - пятьдесят на пятьдесят...

– И орграсходы за твой счёт!

– Хорошо, грабьте!

– Соглашайтесь, Даниил Викторович, – кивнул Натыкин.

– Чёрт с вами! - махнул рукой Иванцов. – Да, и... как вас там?

– Козличенко Валерий Акимыч, – довольно улыбнулся пройдоха.

– Оставьте свой телефон и идите уже в автобус!..

Когда за ним закрылась дверь, директор виновато взглянул на "гостей":

– Таковы уж реалии нашего времени...

– И вы ещё оправдываетесь! – воскликнул Вележаев. – Вы – наш счастливый случай! Этот тип прав: окажись на вашем месте другие люди, нам, скорее всего не миновать жёлтого дома! Но каково! Мне даже и в голову не пришло, что возможно подобное развитие событий!

– Да уж, – шагнул к Натыкину Савойский и протянул руку, – мы все искренне вам признательны...

– А теперь о насущном, – сказал Иванцов, – вам же где-то надобно жить... Какие, друзья мои, - посмотрел он на музейщиков, - будут предложения?

– Вообще-то, для начала нужно всех обуть, – здраво заметил Антон.

– И, прошу прощения за интимную подробность, – продолжил Вележаев, – на нас нет нижнего белья.

– Конечно, конечно, после совещания займёмся этими вопросами, – согласился директор. – Деньги я выделю... Однако вернёмся к сути. Приглашаю вас, профессор, погостить у меня. Представлю вас супруге как своего старинного приятеля. И вообще, коллеги, надеюсь, история с появлением наших гостей останется сугубо между нами. Так ведь, Жанна?

Жанна устало посмотрела на директора. Пережитые эмоции обессили её, но в следующую секунду в её глазах шевельнулся огонёк.

– А что я? У меня всегда рот на замке! Как чуть – так Жанна...

– Господи! – на лице Иванцова появилось какое-то мягкое и вместе с тем торжественное выражение, – мы все – свидетели невероятнейшего события, фантастического, события на гране волшебства! Казалось бы, человечество должно узнать о нём! Но вот сейчас мы понимаем: не должно, потому что не поверит, а только навредит. И это при том, что люди, не задумываясь, верят в настоящие нелепицы! Одним словом, чёрт знает что! Кто ещё хочет предложить?

– Я, – улыбнулась Жанна с ожившим взглядом, то и дело тянувшимся к штабс-капитану. – Я могу принять военного с сестрой. Квартира большая, брат служит, мать у гражданского мужа...

– Замечательно! – воскликнул Даниил Викторович.

– Нет, нет! – запротестовала Настя. – Мы у себя дома и никуда не пойдём! Так ведь, Николаша?

Тот кивнул.

– Милая Анастасия, теперь в вашем доме музей, а музеи непригодны для жилья, – здраво возразил ей директор. – Вы не сможете принять ванну или душ, приготовить пищу...

– Даниил Викторович прав, – поддержал его Антон. – Я здесь хоть и живу, но условия, прямо скажем, только, чтобы поспать. А так - по субботам посещаю баню, в остальные дни полощусь в раковине, завтрак готовлю с помощью кипятильника. В основном, варю яйца. Обед и ужин - в столовой через дорогу...

– Ну и что?! Я тоже буду полоскаться в раковине! – не сдавалась Настя. – А кипятильником кипятят воду?

– Верно. Но кипятильник – это нарушение правил противопожарной безопасности, и пользоваться им можно только в тайне от Даниила Викторовича.

Иванцов, приняв отсутствующий вид, отвернулся от весело брошенного на него взгляда Натыкина.

– Тихо! Он услышит! – тревожно прошептала Настя.

Очарование этого простодушия было столь велико, что улыбнулся даже Ениколопов, находившийся в мрачнейшем состоянии. Впрочем, вскоре лицо его снова посмурнело.

– У меня жена, дочь, – произнёс он, обращаясь к Иванцову, – я нет, не могу...

– Понимаю, Аркадий Глебыч, понимаю...

– А я предложу свой кров господину Савойскому! – громко, даже как будто с вызовом, сказала Лариса Дмитриевна, взглянув на Ениколопова.

Тот застыл лицом и позой, а Орест Сергеевич признательно поклонился:

– Премного благодарен. Надеюсь, я вас не стесню.

– Об этом не беспокойтесь: у меня хорошая двухкомнатная квартира...

Орест Сергеевич оторопел:

– Как же мы будем там жить?

– Очень просто: вы в одной комнате, я – в другой...

– А гостиная, столовая, кабинет?

Музейщики переглянулись.

– Наш мир слишком отличается от вашего, – горько усмехнулся директор. – Вам придётся ещё очень многому удивляться!

В тот вечер Козличенко на клизмы не пошёл. И на танцы тоже. Подкараулив в коридоре Веронику Витальевну, он решительно шагнул ей навстречу. Волоокая красавица опустила на него свой тихий взгляд (была она выше Козличенко) и впервые одушевлённо ему улыбнулась – мягко и устало, как улыбаются женщины от какой-нибудь докучливости, которая, на самом деле, им приятна. Эта улыбка была, так сказать, с оговоркой, но при этом и воодушевляющая!

– Вероника Витальевна! – на подъёме начал Козличенко, однако вдруг запнулся, кашлянул, и сдавленно закончил:

– Давайте шампанского выпьем...

– А давайте, – просто ответила она.

«Неужели начало везти?» – с осторожностью подумал Козличенко, присовокупляя к давешней удаче (а что как не удача оказаться в нужное время в нужном месте?) это неожиданное согласие дамы.

«Определённо!» – возликовал он, когда Вероника Витальевна не стала протестовать против того, что он закрыл дверь своего номера на ключ. Более того, гостья спросила:

– Мы вашего соседа не стесним?

– Не стесним. Он раньше времени уехал, а нового заезда ещё не было.

– Надо же какое везенье, – молвила дама, и иронично-милостивая улыбка плыла по её лицу. – Доставайте же ваше шампанское...

Первая бутылка незаметно кончилась, как и убыла наполовину коробка шоколадных конфет. Хорошо, что Козличенко припас ещё шампанского. Он очень старался, рассказывая анекдоты. Исчерпав же их запасы, заговорил (правда, намёками) о некотором многообещающем деле.

– Да, да, именно я и придумал это самое дельце. Тут ведь знаете как, Вероника Витальевна: уж если человек не глуп, он никогда своего случая не упустит. Даже в самой невероятной ситуации! Так что не исключаю скорых перемен в своей жизни. Вы не пожалеете, если... если...

– Вы прельщаете меня только тем, – не стала она ждать связного окончания его речи, – как по-юношески хотите меня. Страсть, оказывается, заразна. А женское сердце поразительно глупо...

Она взглянула из-под каштановой волны волос, и Козличенко обнаружил, что пелены волоокости больше нет, а с самого дна её тёмно-карих глаз исходит огнистый жар.

– Ну, что же вы? – начала расстегивать она на большой груди блузку.

Потом, на прощание, она повторила:

– Удивительно глупо женское сердце... – и смерила Козличенко печальным взглядом.

– Вы не пожалеете! Вот увидите! – порывисто отвечал ей Козличенко.

И ведь правда: до счастливой жизни, о которой так мечтал недоучившийся студент и немолодой служащий торгового центра, казалось, рукой подать! Да и что могло этому помешать, раз с самого начала всё так удачно складывалось! Вот и Михаил Савкин - давний, ещё с детства знакомый, перебравшийся в Москву и работавший в каком-то аукционном доме, очень вовремя вспомнился ему тогда в комнате! «Свяжусь, договорюсь, отстегну, понятно, кое-что – без этого бизнес не поднимешь – и потекут денежки...»

«Не в деньгах счастье,» – говорят идеалисты и романтики, обратное утверждают люди с приземлённой душой и недалёкие.

Да, Козличенко был недалёк, хоть и смекалист. Эти качества вполне уживаются, иначе отчего он так легко решил, что «дело в шляпе»?

Его приятель, действительно, работал в аукционном доме, но... заведующим хозяйственной частью! Да хоть бы и самим директором! Кто станет выставлять полотна неизвестного происхождения, без экспертизы, без заключения специалистов и т.д.? О том, какие конкретно подводные камни водятся в русле этой реки, можно было и не знать, но не понимать, что они существуют, как и думать, будто обойти их проще простого, мог только человек недалёкий и самонадеянный.

Чего только стоила проблема старых холстов и красок! По этим параметрам современная экспертиза, а без неё ничего не продашь, не купишь, выявила бы новодел на раз, и подлинная рука мастера стала бы просто рукой искусного имитатора. Тут уж больших денег не выручить! И выходило, что толку от Козличенко в реализации им же задуманного предприятия - ноль!

Это и было признано на ближайшем собрании участников событий, проходившем всё в той же комнате за синей портьерой.

– Прямо тайный орден у нас какой-то, – пошутила Лариса Дмитриевна.

– Орден избранных и приобщённых, – уточнил Ениколопов.

Но улыбнулись только музейщики, «гости» же оставались серьёзны.

Иванцов задержался на них взглядом.

Вележаев и Савойский сидели за столом в своих прежних костюмах, выглядевших вполне современно, и, стало быть, не требовавших замены. Иное дело Батищевы. На Николае вместо мундира штабс-капитана был теперь бежевый пиджак и серые брюки, а на Насте... Бросались в глаза тёмная блузка и... красивые, стройные ноги. Белая юбочка, как лукавая обольстительница, жеманничала существенно выше колен, взывая к мужскому воображению. Но стариковский глаз Даниила Викторовича лишь удивился, директор подумал: как удалось переодеть даму начала 20-го века в столь откровенный наряд? Помня, кто хозяйка гардероба, он отдал должное дару её убеждения. Хотя, с другой стороны, наверно, и выбор-то был невелик: у Жанны не водились крадущие тело одежды. В итоге следовало бы признать, что из Насти получилась настоящая современная девушка, не стесняйся она так своей коротенькой юбочки, которая никак не удлинялась от постоянных одёргиваний.

Однако пауза затянулась. Иванцов покачал головой.

– Как же это, Валерий Акимыч? Наговорили, наобещали, а что имеем?

Оказавшись средоточием общего укоризненного взгляда, Козличенко понурился.

– Я так понимаю, Даниил Викторович, – сказал Натыкин, – нам без нашего общего друга Лещинского не обойтись. У него-то как раз имеются нужные связи. А этому... Хватит и пяти процентов!

Козличенко вскинул голову.

– За идею и недоносительство! – пресёк его возмущение Антон.

– А мне бы, Даниил Викторович, хоть какую премию, – негромко попросила Жанна. – Всё-таки два человека на мне.

Штабс-капитан при этом впился пальцами в спинку стула, на котором сидела сестра, и, покраснев, сказал:

– Я уже просил Жанну Игоревну свести меня с карточными игроками, но она ответила, что таковые ей неизвестны. Быть может, господа поспособствуют мне в этом деле? Теперь, когда я отставлен от службы, иных возможностей достать средства у меня нет.

Профессор возразил ему тоном старшего товарища:

– Полагаю, Николя, тебе всё-таки не стоит с этим связываться. Прости, но ты бываешь слишком азартен.

– Но и везуч!

– Математическая статистика говорит, что игрок всегда в проигрыше.

– Николаша, я тебя тоже прошу! – неловко, с «прикованными» к подолу руками, обернулась сестрица.

– Да я не в упрёк вам, Николай Алексеевич! – спохватилась Жанна. – Живите с Настей, сколько нужно! Я к тому сказала, что расходы увеличились...

– Будьте уверены, Жанна, и вы, Лариса Дмитриевна, – поспешил обнадёжить Иванцов, - вы получите премии, но премиальный фонд наш невелик.

– Между прочим, кое-кто собирался оплачивать орграсходы! – вспомнил Натыкин.

– При обещанных пятидесяти процентах... – парировал намёк Козличенко.

– Нет уж, Валера! Сколько процентов – неважно! Ты, кстати, тут единственный, кому хоть сколько-то причитается.

– Можно подумать, вы в стороне останетесь, – буркнул про себя Козличенко, а всем сказал:

– Так по справедливости: за идею!

– И за недоносительство, – напомнил Ениколопов.

– Да что вы заладили... Не собираюсь я доносить!

– Уже хорошо, – смягчился Антон. – Тогда обсудим объём посильной помощи.

– Да какие такие деньги могут быть у менеджера торгового центра? – ухмыльнулся Козличенко.

– У заведующего секцией! Одинокого, расчётливого и жадного. Таких, как ты, Валера, за версту видно.

«Надо же, разузнали, кем работаю, семейное положение...» Козличенко неприязненно взглянул на Антона. Этот субъект – сторож? разнорабочий? – явно становился неформальным лидером. С директором было бы проще. Жаль... Да и пусть! Если будут выгорать пять процентов, набежит, надо думать, немаленькая сумма. А там уж... Ладно, придётся раскошелиться.

– Выходит, вам без меня дело не потянуть! – язвительно констатировал Козличенко. – Ну, давайте обсудим... помощь, только на многое не рассчитывайте!

Если б не Михаил Михайлович Лещинский, неизвестно, как удалось бы им наладить поставку старых холстов и нужного состава красок. Да и времени ушло на это предостаточно. Михаил Михайлович был умён, лишних вопросов не задавал и не волновался, поскольку в таких делах достойное вознаграждение – вещь сама собою разумеющаяся.

А вот Иванцов волновался. Премиальный фонд исчерпался, Козличенко средства выделял недостаточные, да и те приходилось из него вытягивать. Подчас директора одолевали нешутейные страхи, ведь основная ответственность за всё лежала на нём: и за успех предприятия, которое иногда казалось ему настоящей авантюрой, и за дальнейшую судьбу "гостей", а главное – за то, что хранил тайну от властей.

Однако, приходя домой и встречаясь с Вележаевым, он успокаивался. Профессор был убедительным оптимистом.

– И не берите в голову эти мысли, голубчик! Всё непременно получится! Савойский великолепный художник! Да и мы не будем сидеть на завалинке. Я, например, когда всё устроится, пойду преподавать математику. Это, знаете ли, наука на все времена!

Фёдор Леонидович сдружился с женой Иванцова, Оксаной Ильиничной. Вместе они проводили немало времени, поскольку та была пенсионеркой и домохозяйкой. Они распивали чаи и мило беседовали, обсуждая исторические события и человеческие поступки.

Но это в дальнейшем, а поначалу Вележаев почти неотрывно смотрел телевизор. Казалось, он питается информацией, поставляемой этим ящиком с экраном. Только было непонятно, по вкусу ли это ему - столь непроницаемый вид имел он, поглощая очередную передачу, причём смотрел Вележаев всё без разбору.

Оксана Ильинична однажды не удержалась, озабоченно заметила мужу:

– Какой-то он дикий, этот твой старинный приятель. Темнишь ты, Даня!

– Он оказался в непростой ситуации. Просто ему нужно время, чтобы придти в себя. И поверь, дорогая, это наипорядочный человек!

Как и следовало ожидать, в определённый момент у Фёдора Леонидовича наступило насыщение.

– Нет, это чепуха какая-то! – произнёс он, не отрываясь, впрочем, от телевизора. – Как можно нести на руках автобус?

Оксана Ильинична никогда прежде не придавала значения расхожей истории о том, как поклонники Высоцкого несли своего кумира в автобусе несколько километров до ближайшей железнодорожной станции. Теперь, сидя на диване рядом с Вележаевым, она оторвалась от вязания и подумала, что это и в самом деле похоже на несуразную выдумку.

– Вы же понимаете, – продолжил Вележаев, – для достижения успеха в таком деле нужна слаженная команда под руководством единоначальника. Иными словами, должна быть проведена предварительная работа, включающая подбор людей и тренировки. Но чтобы кто-нибудь стал всерьёз заниматься этим... Значит, действовала, как всегда в подобных случаях, экзальтированная толпа, а максимум что она может - качать на руках своих кумиров. Впрочем, логика этих биографов понятна: у всех поклонники только на это и способны, а нашего-то героя вон как обожали!

– Интересно, эти фантазёры представляли себе картину во всей красе? - усмехнулась Оксана Ильинична. – Вот несут человека в автобусе, он мечется, требует, потом смиряется, садится у окошка и начинает смотреть на улицу.

– Да-с, картина...

– А как вам, дорогая Оксана Ильинична, такой сериальный штамп? – в следующий раз заметил Вележаев. – К гражданке Ивановой приходит следователь Петров с кучей каверзных вопросов, ибо он подозревает Иванову в совершении преступления. Или в соучастии или в укрывательстве – не важно, главное, симпатий к ней он не испытывает. Это однозначно читается на его лице, но гражданка Иванова вместо того, чтобы скорее распрощаться с неприятным визитёром по какой-то дикой логике первым делом предлагает следователю испить чаю. Это что, неуклюжая попытка задобрить злого Петрова? Или важно показать, как в Ивановой сильны чувства гостеприимства?

Впоследствии высказывания Фёдора Леонидовича стали регулярными и, по большей части, не просто критическими, но ядовитыми.

– Это всё равно что бегать по улице, заголив зад! – говорил он по поводу одного ток-шоу, герои которого рассказывали о своих супружеских изменах, прижитых на стороне детях и со слезами на глазах мирились прямо в студии под аплодисменты зала.

– Фёдор Леонидович, в этих шоу снимаются артисты, – объясняла Оксана Ильинична.

– Тем хуже! Значит людям сознательно навязывается соответствующая модель поведения! Такое впечатление, что телевидение задалось целью вытряхнуть из общества всякую мораль! Интересно, кто стоит за всем этим?

– Великая либеральная революция! – высказала сугубо свою точку зрения собеседница.

С некоторых пор Вележаев вовсе перестал смотреть телевизор. Он засел за изучение «пропущенного» им исторического периода, в котором умещались две мировые войны, революции 1917-го и 1991-го, вся советская эпоха и великое множество других событий.

Вечерами он делился с Даниилом Викторовичем сделанными выводами.

– Мне всегда представлялось, что история человечества – это история смягчения нравов. Прогресс ведёт к улучшению жизненных условий, а вместе с просвещением – к укоренению нравственных начал. Проще говоря, суровые условия порождают суровых людей, достаток и нега – душевность и миролюбие. Однако мы видим обратную картину. Жизнь стала неизмеримо комфортней, а люди, почему-то агрессивней и безнравственней... Я ошибался. Внешние условия не имеют решающего значения. Пройденный путь человечества – это не движение к моральным высотам, не восходящая прямая, а кривая, которая колеблется между духовным и низменным.

– То, что характерно для отдельного человека, нельзя распространять на всё человечество. Отдельный человек взрослеет, мужает, мудреет. Человечество же, выбравшись из колыбели, не слишком-то продвинулось по пути взросления. Пока что это подросток с развинченной психикой, склонный к немотивированным поступкам. С одной стороны – ООН, то есть стремление к разумному и справедливому мироустройству, с другой - ИГИЛ, триумф дикости и зла. И нельзя делить мир на цивилизованный и отсталый. Для Земли, Космоса мы единое целое – че-ло-ве-че-ство!

Время от времени профессор назначал Савойскому и Батищевым встречи в известной музейной комнате. Там Вележаев читал своим товарищам лекции о современном мире, делясь знаниями, без которых невозможно было адаптироваться к новой жизни.

Встречи эти происходили (с ведома директора и под опекой Антона) в часы, когда музей бывал закрыт. Гости уже самостоятельно перемещались по городу, достаточно освоившись. В сущности, родной им всем Зуевск мало изменился за минувшее столетие, поэтому осваиваться пришлось не в нём, а в людском окружении. При соблюдении правила «не привлекайте к себе постороннего внимания» это требовало лишь осторожности и прилежания.

Однако с внешностью Насти трудно было оставаться незамеченной, отчего и ходила она всегда в сопровождении брата.

Антон очень удивился, когда увидел её на пороге музея одну, да ещё вечером.

Стояла она в полутьме коридорчика, красивая, волнующая. Приучила-таки Жанна её к коротким одеждам. Но всё же взгляд, словно бы для пущей очарованности, отталкивался от самого низа, от бархатистости сапожек, возносившей к маленькой шубке телесную смуглость ног. Серебрился серый мех, на непокрытых локонах таял снег, а оливковые глаза то казались неожиданно чёрными, то обращались в зелёные перламутры, какими светятся спинки изумрудных жуков. Эта игра особенно очаровывала взгляд. Натыкину даже подумалось, уж не волшебство ли здесь какое!..

– Можно, я тут немного побуду?

– Ну, конечно! А где же ваш брат?

– Он дома. С Жанной. Не хочу им мешать...

– Так вот в чём дело! – заулыбался Натыкин. – Ничего удивительного...

– А я и не удивляюсь! – встала Настя, сделавшая перед этим шаг вперёд.

– Да не сердитесь! – подхватил её под локоть Антон. – Проходите. Будем чай пить. Я вам запретный кипятильник покажу.

Они расположились в его комнатке за маленьким столом.

–Вот, опускаем эту штуковину в трёхлитровую банку с водой, – демонстрировал Антон, – подаём электричество, ждём...

Настя, сидя напротив, внимательно наблюдала за пузырьками, поднимавшимися от спирали на поверхность воды, которая закипела очень быстро, так как Натыкин использовал киловаттный кипятильник.

К чаю у Антона нашлась только пачка печенья «Юбилейное».

– Откуда же мне было знать, что вы придёте в гости.

– А я как раз очень люблю печенье, – протянула она руку к тарелочке с угощением. – Особенно фабрики Эйнем.

Натыкин вопросительно посмотрел на неё.

– Это в Москве, – пояснила Настя. – На Берсеньевской набережной.

– А, – догадался Антон. – «Красный Октябрь»... Там теперь нет никакой фабрики.

Настя откусила кусочек печенья и отпила из кружки, на которой красовалась надпись "Boss".

Натыкин, конечно, любовался ею, но не смел и думать ни о каких других отношениях, кроме дружеских. Впрочем, в дружбу с женщиной он тоже не верил. Да ещё и женщина была... неземная, что ли...

А Настя, словно бы ощутив смятённость его чувств, спросила напрямую:

– Я вам совсем не интересна как молодая женщина?

– Очень интересны. Но вряд ли я могу рассчитывать на взаимность... По разным причинам... Значит, отношения наши обречены быть нейтральными с уклоном в дружелюбие.

– Вы так думаете? Мне нравится ваша прямота. Иногда вы грубоваты... А подчас вообще бываете хамом! Как бы нелепо это ни звучало, но мне за этим видится смелый человек! А такие люди мне импонируют с юных лет! Судите сами: мой отец - генерал, воевал ещё корнетом на Балканах, мой брат подпоручиком сражался с японцами. Правда, мой муж был из штатских...

– Муж? – изумился Натыкин.

– Муж, – подтвердила Настя. – Я успела побывать замужем. И даже овдоветь... Никанор Дмитрич был в летах, но достойнейший человек – тайный советник и прочее. Что вы удивляетесь? В наше время брак молоденькой девушки с солидным мужчиной был не редкостью.

– Настя, я этому нисколько не удивляюсь! В наше время такой брак тоже не редкость! Но фамилия! Почему вы под девичьей фамилией?!

– Вовсе нет. Просто Никанор Дмитрич – очень дальний наш родственник, потому и однофамилец... Но вы меня уводите в сторону. Я вот всё думаю, что мне дальше делать? Не завтра, не послезавтра, а вообще. Мне двадцать два года... было.

– И есть, – уточнил Антон.

– Я, по сути, ещё не жила. Вышла только замуж, через год овдовела, а потом – всё... Теперь мне выпал второй шанс. Как всякая женщина, я хочу семью, детей... И боюсь. Боюсь, что меня опять не станет - по словам Фёдора Леонидыча это вполне возможно. Я же как бы не совсем земная женщина (Натыкин вздрогнул: раньше ему на ум пришло это же слово!). Да и возможно ли рисковать благополучием близких?!

– Кажется, вы всё усложняете. Берите пример с вашего брата. Он в том же положении, что и вы, однако это не останавливает его. Я имею в виду их отношения с Жанной.

– Вот именно: «их»... Это и Жаннин выбор. А для неё положение Николая – не тайна. Теперь представьте мужчину, который полюбил бы меня... Как ему, да хоть кому-то ещё, открыться, что я из позапрошлого века?

– Да, – шутливо покачал головой Натыкин. – Если рассматривать тех, кто посвящён в вашу тайну, выбор у вас невелик. Иванцов и Ениколопов женаты, остаются Козличенко и я.

– Разумеется, я бы выбрала вас! – засмеялась Настя.

Но смех её вскоре утих, застыл полуулыбкой на разомкнутых губах, а глаза снова почернели, хоть было достаточно света, и перламутрово замерцали. Антон, как завороженный, смотрел в эту темень, где скользили изумрудные спинки жуков, и не смог остановиться, даже когда от окраины взгляда поступил в сознание сигнал: "она сидит нагая"... " Это зрительный обман!" - решил мозг и попытался расфокусировать взгляд, но безуспешно. Расплывчато, но продолжилось то же видение: округлые плечи, налитые овалы грудей, красные пятна сосков. Оставалось последнее средство: закрыть глаза...

Когда Антон поднял веки, Настя предстала пред ним одетая, светлоглазая. Во взгляде её он обнаружил интерес, который не показался ему заурядным любопытством («что это с ним?»). Это был интерес познания, спокойное, вдумчивое изучение...

Однако вскоре он решил, что ничего необычного в её поведении нет, а представшая прежде картина всего навсего ему померещилась.

Настя как ни в чём не бывало положила оставшийся кусочек печенья в рот и, сделав последний глоток из кружки, сказала:

– Чай у вас очень вкусный. Наверно оттого, что вы используете кипятильник.

Натыкин посмотрел на тёмно-янтарную банку, в которой плавала заварка.

– Ещё? Сейчас нацедим...

– Нет, спасибо, поздно уже. Я пойду.

– Не могу же я вас одну отпустить... И боевой пост тоже не могу бросить. Оставайтесь... А брату можно позвонить.

– Вас не станет ругать Даниил Викторович?

– Да что вы, в самом деле!

– Останусь, – улыбнулась Настя. – Только не беспокойтесь, я спать всё равно не хочу. Позвольте мне побродить по комнатам...

– Понимаю... Конечно! Но, если устанете, в вашем распоряжении этот шикарный диван. А я вот в этом кресле прекрасно высплюсь.

– Спасибо вам, – наплыл её, как тёплая волна, взгляд.

Сердце у Натыкина сладко заныло. «Ещё, к чёрту, влюблюсь!.. Оно мне надо?» – опасливо подумал он.

Под утро Настя склонилась над ним, и он почувствовал поцелуй - припавшую к губам плоть, упругую и сочную, как помятый цвет, – а глаза различили только опущенные ресницы да прядку волос.

Но это был, конечно, сон.

Разбуженный побелевшим светом из окна, Антон увидел пустой диван, и ему вдруг стало нестерпимо жаль Настиного ухода, который он к тому же и проспал.

Наконец, всё было готово для того, чтобы Савойский приступил к работе.

Во избежание каких-либо сомнений в авторстве будущего полотна следовало, конечно, обратиться к тематике, присущей Савойскому. Но Орест Сергеевич решил почему-то изобразить несвойственную его творчеству жанровую сцену. К счастью, его – мастера портрета и пейзажа, – удалось-таки склонить к написанию последнего, который, как известно, почти всегда находится вне рамок исторических эпох.

Живописец творил удивительно быстро, и вскоре была закончена картина «В ожидании».

Зимнюю опушку с кривоватой берёзкой на переднем плане освещает размытое пятно луны; деревце стоит на белом берегу ручья из талых вод. Но ручей не течёт, как и стынет всё вокруг... Так бывает, если уходит душа, и остаётся только ждать, когда она вернётся и повелит дальше жить.

Картина получилась тонкая, нежная – совершенно в духе Савойского, и обоснованно можно было рассчитывать на успех, но никто не ожидал, что она будет продана за столь баснословные деньги!

Настоящая удача!

Конечно, Козличенко не претендовал на первую роль, которая, несомненно, принадлежала Савойскому, но однозначно считал себя незаслуженно потеснённым с полагавшегося ему почётного второго места. Это и сподвигло его вспомнить о первоначально оговоренных пятидесяти процентах.

– Вот уж правду говорят: нет предела человеческой жадности! – возмутился Натыкин и назвал Козличенко сумму, которая соответствовала пяти процентам, причитавшимся ему по второму договору. – Тебе мало? Не наглей, Валера...

Он выразительно посмотрел на Козличенко. У того в памяти всплыло понятие «лихой человек», и хоть таковые ему прежде не встречались, у него моментально составилось представление о том, как они в действительности могут выглядеть.

А ко всему прочему названная сумма существенно превышала ожидаемое значение, так что Козличенко решил не лезть на рожон. И потом: от добра добра не ищут! Если доход будет того же порядка и постоянным, это ж какие деньги потекут!..

В голове началось кружение различных мыслей, точнее, не мыслей, а их обрывков. Когда же этот водоворот осел, первым делом подумалось о Веронике Витальевне. Козличенко потянулся к мобильнику.

– Какой Валера? – прозвучало в трубке.

– Ну, из санатория... Помните?

Наступила тишина, в которой нельзя было уловить ни одного флюида – ни дружелюбно-тёплого, ни неприязненно-холодного. Это пугало. Козличенко поспешил продолжить:

– Хочу в ресторан вас... тебя пригласить... Отметить. Дело-то, о котором я говорил, выгорело!

– Поздравляю, - ответила, наконец, Вероника Витальевна. – Только я не могу.

– Но почему?!

– Во-первых, я ещё на работе. А, во-вторых... Валера, мы же взрослые люди! То, что между нами тогда случилось, ничего не значит...

– Хорошо, хорошо, ничего не значит, – согласился Козличенко, опасаясь, что сию же минуту она положит трубку. – Но почему мы не можем просто посидеть в ресторане? Просто!

Ненадолго установилась тишина, которая уже не была безмолвна, но была полна прохладных флюидов раздумья.

– Я освобожусь только в восемь. Можем встретиться у ресторана в девять. Это устроит?

Снова увидев Веронику Витальевну, Козличенко окончательно понял: это его женщина! Помимо того, что ему необычайно нравилась её внешность, а она была дородная, зрелая красавица, притягивала её незлобивость - когда сердце, если кого-то и не принимает (как его не приняли санаторские), но и не ожесточается против (а они ещё и обидным словечком наградили!). И, конечно же, не давала покоя память о внезапной страстности этой спокойной пышнотелой женщины.

Ко всему прочему она совершенно не смущалась, что кавалер ниже её ростом.

Они устроились за столиком у окна. Тихо играла музыка, посетителей было немного, все общались вполголоса. Обстановка, пронизанная покоем, как нельзя лучше, располагала к душевной беседе. Именно на неё и рассчитывал Козличенко.

– А, может, сегодня коньячка выпьем?

– Думаешь, так легче меня напоить? – неожиданно рассмеялась Вероника Витальевна – Я девушка стойкая!

– Значит, точно коньяку!

Зря Натыкин называл его жадным. А ещё называл расчётливым. Вот против этого Козличенко возражать не стал бы. Ничего зазорного в расчётливости нет! Она сродни мудрости! И, между прочим, очень часто заставляет быть щедрым. Как сейчас.

– А к коньяку закажем... Сырную тарелку, сёмгу, икру...

– Постой, постой, ты, в самом деле, так разбогател?

– А ты думала, я пошутил? Что желаешь из горячих блюд?

Чудесный вышел вечер!

Был тот самый случай, когда коньяк раздобряет вкушающих (а это происходит не всегда!) - умягчает души, взгляды, делает проникновенными голоса и речи. А в меру прожаренное каре ягнёнка с гарниром из овощей принималось желудком как благодать, как изысканное подношение организму...

– Никогда не ела такого нежного мяса, – говорила Вероника, – хоть и сама неплохо готовлю.

Слышать это Козличенко было особенно приятно, как и то, что она давно развелась с мужем.

– Не сложилось, разные мы... Да и на сторону он всё время поглядывал.

– При такой-то красавице?!

– Да, при красавице... Вас же, мужиков, сам чёрт не разберёт!

– Нет, во мне ты можешь не сомневаться!

– Хм... – усмехнулась Вероника и испытующе оглядела его. – В общем, осталась я с сыном. Теперь он уж взрослый, женат... А ты что же не обзавёлся семьёй?

– Не хотел! – честно признался Козличенко. – На других смотрел и никакого желания не испытывал. Получалось, что женились они только для того, чтобы ненавидеть друг друга. Парадокс! Живёшь себе, живёшь, и вдруг у тебя ненавистник появляется! Это, как на гладкой доске заноза! Ну и зачем? Глупые люди...

– Валера, Валера, видно, любовь – это не твоё!

– Почему не моё? С тобой – моё!

– Ты мне в любви признаёшься?! – прыснула смехом Вероника, а её тёмные глаза... глаза зажглись этаким звёздным небом.

От этого сияния Козличенко стало радостно, и он тоже засмеялся.

В этот момент в зал вошли штабс-капитан и Жанна.

Чудесный был вечер...

(продолжение следует)

Глава 2

В очередной раз Козличенко отметил про себя, что этот штабс-капитан - настоящий красавец-мужчина (хорошо, что Вероника сидит к нему спиной!): черноусый, осанистый, с твёрдым взглядом и спокойным лицом. Порода, военная косточка... Даже и в штатском костюме в нём нетрудно узнать белого офицера. "Почему "белого"?! - спохватился Козличенко, - они все тогда были просто офицеры".

Рядом с ним Жанна выглядела вполне гармонично - хоть и простовата личиком, но волнующе женственна (и не в последнюю очередь благодаря манере одеваться, привившейся теперь и Насте). На ней было тёмно-красное платье, - облегающее, с волнами складок на груди и открытой спиной, а на штабс-капитане - чёрный, с иголочки костюм, поверх которого аристократично белел длинный шарф. Козличенко догадался, что всё это обновы. "Значит, им тоже была выдана некая сумма денег, - заключил он. - Интересно, какая..."

К появившейся паре сразу же обратились взгляды присутствующих, но после того, как Жанна и Батищев сели за столик, все вернулись к своим занятиям.

Козличенко же время от времени поглядывал на них, желая быть уверенным, что остаётся незамеченным. Справедливости ради следует заметить, что штабс-капитан или Жанна никогда лично ничего осуждающего ему не высказывали, но принадлежали к кругу тех, кому был он мало симпатичен, а давать почву для пересудов этим людям ему не хотелось.

Вдруг, разгоняя покой, в зал вкатилась компания молодых людей. Истерически весёлые, взвинченные, - по всему было видно: догуливали, брали, так сказать, последний аккорд!

Потребовав сдвинуть два стола, они шумно расселись и велели официантке нести виски со льдом и закуски. Явным лидером компании был коротко стриженный белобрысый качок. Над разудало погрубевшими кавалерами и оставившими всякое жеманство дамами висела пьяная грозовая атмосфера, из которой уже начали посверкивать молнийки. Сначала завязалась небольшая ссора между рыжей девицей и её спутником - обладателем куцего хвоста из зализанных на затылок волос, потом перекрёстным полётом пары недружественных фраз закончилось краткое общение двух парней, но грозовое небо рухнуло, когда появилась официантка.

На подносе у неё были закуски, бутылка виски, но не было ведёрка со льдом – не уместилось.

– Ты что, коза! Где лёд?! – возмутился белобрысый главарь.

– Не кричите, сейчас принесу!

– Ещё и грубишь?!

Он ухватил официантку за волосы, стянутые в узел и свисавшие на спину, так что у бедняги запрокинулась лицо с гримасой боли.

– Что вы делаете?.. – обескуражено простонала она.

– Ты знаешь, кому грубишь?!

Публика, до того наблюдавшая за сценой в немом молчании, которое вполне можно было истолковать как паузу перед взрывом негодования, дружно уткнулась в свои тарелки.

И только штабс-капитан поднялся со своего места.

– Вы! Негодяй! Отпустите даму!

Качок улыбнулся: ну вот же, случилось! У сегодняшних похождений будет достойное завершение!

– Ты чего там вякнул?! – отбросил он «конский хвост» девушки и тоже встал.

Противники сближались. Парень шёл осклабившись, подёргиваясь физиономией от разгулявшихся по ней чувств упоения, предвкушения, самодовольства... Батищев же был, как маска, сурово-бесстрастен. Не дожидаясь атаки, он первый ударил белобрысого коротким, быстрым тычком в подбородок. Тот с ухмылкой застыл, а светлые его глаза тут же помутнели, как замёрзшая вода, и обессмыслились. Штабс-капитан добил его ударом в челюсть справа. Вожак рухнул на пол. Компания в изумлении затихла.

Первым очнулся хвостоголовый. Он схватил стул и огрел спинкой возвращавшегося к своему столику Батищева. Удар пришёлся частью по голове, частью по плечу. Штабс-капитан покачнулся. Но немедленно на помощь ему пришла Жанна. С тем же, между прочим, предметом мебели, что и у его обидчика. Это невероятно, но в фехтовании на стульях она одержала победу, после чего снова пришла на помощь Батищеву, который к тому времени отбивался от двух нетрезвых, но крепких парней. Тогда в дело вступили и дамы из стана противника...

Чего только не пережил Козличенко на фоне разворачивающихся событий! Поначалу было острое желание исчезнуть (желательно, конечно, с Вероникой, но...). Хотя, почему поначалу? Всё время хотелось сбежать! Это желание было подобно базису, основе. Однако путь отсюда пролегал через территорию опасности, поэтому на базисе стали возникать надстройки в виде ошеломления («Батищев сошёл с ума!»), сопереживания («ох, и наваляют же они ему!»), радости («молодец, капитан!») и даже азарта («Жанна, давай!»). Когда же прибыла полиция и все участники драки были увезены, Козличенко испытал страх, ясно осознав, что через Батищева органы смогут выйти на остальных «пришельцев» (конечно, не факт, что он их «сдаст», но всё же...) и тогда настанет крах их замечательного предприятия!

– Вероника, мне нужно позвонить!

– По-моему, ты знаешь этих людей, ну, тех мужчину и женщину...

Козличенко задумчиво посмотрел на Веронику, решая, открываться ли ей. Разумеется, не до конца, только в том, что у него есть такие вот знакомые.

– Ты права. Поэтому мне и надо позвонить.

– Что же ты ждёшь? Их нужно срочно выручать!

Это был второй раз, когда Настя пришла к Натыкину.

– Николаша с Жанной захотели поужинать в ресторане. Приглашали с собой, а я решила к вам заглянуть. Не возражаете?

– Нисколько. А вы не возражаете, если мы перейдём на «ты»?

– Нисколько...

Натыкин улыбнулся. Он, конечно, не мог проявить своих опасений: а не начнутся ли, как в прошлый раз, всякие миражи-видения? Он пригляделся к её глазам. Цвет оливковый, желтеющий к зрачку. Вроде чудес не предвидится. Именно эта обеспокоенность подгорчила удовольствие видеть её. Да, с одной стороны, ему, как и всякому мужчине, было приятно общество красивой женщины. И не просто красивой, а как-то к нему по-особенному (он чувствовал это) настроенной. А, с другой, именно это обстоятельство и смущало. Зачем он ей? Что она – добрая душа, наивное сердце, себе напридумывала? Знала бы Настя, почему он оказался в Зуевске...

– Чай?

– Угу, – кивнула она. – Как тогда, из банки с кипятильником! Я ещё эклеры купила.

Теперь Натыкин заметил, что к её пальчику в перчатке подвешена белая, перевязанная бечёвкой коробочка.

– Отлично. Если прибавить мою коробку шоколадных конфет...

Настя, снимая шубку, вопросительно на него посмотрела.

– Да, держу в хозяйстве с некоторых пор... В общем, намечается у нас с тобой пир! Проходи.

Вода уже собиралась закипеть, когда у Натыкина зазвонил мобильник.

Козличенко старался говорить спокойно, но придыхание выдавало его взволнованность.

– Их всех увезли в отделение полиции, на Мархлевского. И ещё: главным в той компании был сын Мешакова, хозяина нашего супермаркета, я его узнал. У Мешакова – связи, он сына выгородит, а у Батищева даже документов нет. Что делать будем?!

– Ты ещё в ресторане?

– Да.

– Двигай в полицию. Скажи, что ты свидетель, что знаешь Батищева и Жанну. Ты же, Валера их знаешь?

– Да я как бы... – замешкался Козличенко.

– Вот и прекрасно! Я сейчас буду.

Без труда поняв, что с братом и Жанной приключилась какая-то история и теперь они в полиции, Настя поднялась из-за стола:

– Я с тобой!

– Не стоит рисковать. Вдруг они у тебя документы спросят?

– Не спросят!

Во взгляде её скользнул изумрудный просверк, живо напомнивший Натыкину о давешних волшебствах и будто бы предостерегающий ей перечить. Он подчинился, не имея ни желания, ни времени осознать, было это наяву или только показалось.

В полном молчании доехали они на частнике до отделения полиции.

Свет колышущихся фонарей раскачивал улицу. Серая мгла лежала на небе, метель раскидывала белёсые пряди по земле... И вдруг позёмки не стало, на пепельное небо вышла луна, сделалось тихо и заискрился снег.

Это жёлтое светило было, как одиночество в зимнем поле. Или это странствовала сама печаль, которая, однако, не навевала тоски, а только влекла покоем и какой-то нестрашной тайной...

Возле окошка дежурного Натыкин и Настя увидели Козличенко, рядом с ним - даму в величественной дублёнке.

– Что так долго?! – кинулся к ним Козличенко. – Мешаков уже здесь! В кабинет начальника пошёл. Плохо дело...

– Не паникуй, Валера. Где наши?

– В «обезьяннике», где ж ещё? Я говорю дежурному, мол, мы свидетели, готовы дать показания... Кстати, это Вероника Витальевна, моя знакомая. А он: «Ждите, следователь всех опросит». Официантку уже повели. Что она там расскажет, одному богу известно.

В этот самый момент из кабинета напротив вышла девушка с «конским хвостом» – вся в слезах. Следом появился мужчина в свитере и джинсах, с листом бумаги в руке.

– Свиридов, я к начальству! – бросил он дежурному и начал подниматься по лестнице.

– Пошли, – взглянув на Натыкина, произнесла Настя тихим голосом, в котором он с удивлением распознал командные нотки.

Пока они поднимались за мужчиной, Антон искоса поглядывал на Настю, отмечая, что лицо её, вроде бы оставаясь прежним, в то же время становится другим. Однако понять, что конкретно с ним происходит, он решительно не мог.

В конце коридора мужчина постучал в один из кабинетов:

– Разрешите, товарищ подполковник?

У закрывшейся за ним двери и встали, обратившись в слух, Настя и Антон.

В помещении было трое: начальник, следователь и Мешаков.

– Не беспокойся, Александр Ильич, сына твоего сейчас отпустим, его друзей тоже.

– Надеюсь, этот залётный получит по заслугам! Совсем обнаглели! Мы в своём городе уже не хозяева!

– У него и документов-то нет! Не сомневайся, я его надолго закрою.

– Ладно, спасибо, в долгу не останусь...

– Ага, на днях загляну.

За дверью раздались приближающиеся шаги. Настя и Антон поспешили отойти в сторону. Из кабинета вышел крупный мужчина с редкими, зачёсанными назад волосами. Холодно скользнув по ним взглядом из-под очков, он неторопливо пошёл по коридору, с достоинством покачиваясь тяжёлым телом, как судно на волнах.

А из кабинета послышалось:

– Товарищ подполковник, а что делать с показаниями официантки? Она утверждает, что сынок Мешакова схватил её за волосы...

– Что делать, что делать? Первый день служишь? Не знаешь как показания меняются? Компанию выпускай, этого задерживай до выяснения...

– А женщину, которая с ним? Она тоже дралась...

– А её...

В этот момент в кабинете распахнулась дверь...

У подполковника Решёткина и следователя Зацепина широко открылись глаза от вида прекрасного женского тела. Нет, оно не было обнажённым, но одежда создавала именно такую ненаготу, которая манит сильнее откровенности, подобно тому, как недосказанность бывает притягательней раскрытой тайны. А на красивом лице женщины отражались своеволие царицы, порочность распутницы, коварство колдуньи. Всё это сходилось в улыбку и взгляд, гуляло в очерке сочного рта, мыском оплывавшего надгубную ложбинку, дышало во тьме чёрных глаз, прятавшую ещё, похоже, что-то изумрудное...

Разумеется, наблюдатели не анализировали подобным образом зримое, они постигали его целиком и безотчетно и были не в состоянии перевести ни на что другое взгляда.

Когда же перевели...

– Здравия желаю, товарищ генерал! – вскочил Решёткин, а Зацепин вытянулся по стойке «смирно».

Натыкин опешил ещё больше. Он и так-то находился в состоянии изумления от Настиного вида. Дело в том, что до того, как они вошли в кабинет, ни этой юбочки, ни облегающей блузки на ней не было! Правда, лицо... Он заметил его преображение ещё на лестнице. И вот каким оно стало... Но, что это?! Как такое возможно?! А тут ещё эти полицейские! Они его что, за генерала принимают?!

Он опустил взгляд, которым упёрся в чёрные китель и брюки с красными лампасами, а, покосившись, обнаружил на плечах тоже чёрные с красной же окантовкой погоны! Правда, генерал! И не армейский, а полиции!

«Что ж, Анастасия Алексеевна, – подумал Натыкин, – оставим выяснения на потом» – и кашлянул.

– Вы что, подполковник, захотели из органов вылететь?! Кумовство развели! Закон попираете!

«Надо же! "Кумовство", "попираете"! Вовремя вспомнилось!» – отметил про себя Антон.

– Виноват, товарищ генерал!

В вытаращенных глазах Решёткина стояли ужас и мольба, лицо обабилось и поглупело.

«А следак-то держится лучше, – подумал Натыкин, глядя на Зацепина, внешне довольно спокойного, лишь слегка подрумянившегося. – Ну да, а ему-то что? Он ещё не успел показания переделать...»

– Вы следователь?

– Так точно!

– Показания потерпевшей у вас есть?

– Есть!

– Так что стоим?! Не знаем, что делать? Мужчину и женщину выпустить, сынка задержать! Выполняйте!

Зацепин стремительно исчез.

Натыкин заложил руки за спину, обвёл кабинет грозным взором, который – вдруг понял Антон–- не смягчился бы, даже попадись ему Настя!

«Надо же, как в роль вжился!» – подумал он и осёкся, осознав, что Насти нет! Исчезла! Когда?

Натыкин направился к двери.

– И гляди у меня, подполковник!.. – погрозил он пальцем. – Чтоб всё по закону!

– Есть! Так точно! – проорал, обезумев от испуга, Решёткин.

За дверью Насти не было. Натыкин торопливо миновал коридор, начал спускаться по лестнице и вдруг заметил: на нём нет формы! Он опять в своих джинсах и серой куртке! Да что же происходит? В пору умом тронуться!

А с лестницы уже были видны дама в дублёнке, возвышавшаяся над Козличенко, Жанна, державшая Батищева под руку, одновременно её обнимая, и... невозмутимо-милая Настя в своей серебристой шубке.

– Уходим, уходим, – поравнявшись с ними, негромко скомандовал Антон.

Молча, они дошли до перекрёстка.

– Ты, Валера, молодец! – протянул руку Натыкин. – Серьёзно, без шуток...

– Да и вы молодец, – отвечал ему с рукопожатием Козличенко. – Не знаю, как бы мы без вас... – и поправился, решив сблизиться со своим антагонистом: без тебя...

– А я тут как бы и не при чём, правда, Настя? – усмехнулся Натыкин.

Неожиданно Вероника Витальевна отвлекла на себя внимание. Она шагнула к штабс-капитану.

– Это был смелый поступок! Вы настоящий мужчина!

– Благодарю, сударыня, – поклонился Батищев. – Но, не стоит!

– И вами я восхищена! – дотронулась она до руки Жанны.

– Знали бы вы, как я испугалась! Особенно потом. Никогда не думала, что окажусь за решёткой!

На губах у Жанны была тихая, недораскрытая, как намёк, улыбка, а в глазах, словно бы горела лучинка счастья. Всё говорило о блаженстве человека, благополучно избавившегося от большой напасти.

– Решётка – это, Жанночка, тюрьма, а ты только в «обезьяннике» посидела, – уточнил Натыкин. – Но всё равно: ты храбрая! Говорят, и в драке участвовала?

– Ещё как! – подтвердила Вероника Витальевна.

– Мне бы без Жанны совсем туго пришлось... – с нежностью глядя на неё, добавил штабс-капитан, у которого чернела ссадина на скуле и заметно распухло ушибленное ухо.

– А знаете что? Пойдёмте все ко мне! – предложила Вероника Витальевна. – Я живу отсюда в двух шагах. У меня бутылочка шампанского есть, отметим! Завтра ведь суббота!

– Уже сегодня, – поправил её Козличенко.

– Тем более. Никому же на работу не надо?!

Все, включая Козличенко, многозначительно переглянулись.

– Никому, кроме нас с Жанной, – ответил Натыкин.

– Анто-о-н! – распевно протянула Жанна. – Первая экскурсия только в три часа дня! Пойдём, ничего страшного не случится!

– Какая экскурсия? – удивилась Вероника Витальевна.

– Обычная. Мы музейные работники!

– Музейные работники?

– Да. Они, между прочим, тоже, – кивнул Антон на брата и сестру Батищевых. – Но у них завтра выходной.

* * *

– Что? Что это было? – улучив минуту, надвинулся Натыкин на Настю.

Штабс-капитан и Жанна плыли в тихом танце (человеку, ещё в юнкерской молодости обученному бальным танцам, освоить современный «медляк» не составило никакого труда), Вероника Витальевна и Козличенко пропадали на кухне, наверно приготовляя чай.

Настя сидела в углу дивана, молчаливая, обречённо-согласная на разговор.

– Это было колдовство... – повернула она к Антону лицо.

– Я так и подумал, – усмехнулся он как небылице, а на самом деле защищаясь от догадки, что это правда. – А ты, наверно, ведьма...

– Да... – промерцали в полумраке её глаза.

От этого признания всё в голове Натыкина встало на свои места. Он разом успокоился, а в кровь его даже вбрызнулся какой-то духоподъёмный гормон.

– И, знаешь? – смерила она его взглядом. – Мне это совсем не страшно. А тебе?

– Ни капли! – улыбнулся Натыкин глуповатой, как ему показалось, улыбкой. – Честное слово!

– Это замечательно... То есть ничего замечательного нет. Я сама только недавно поняла, что происходит. Во мне появляется вдруг другая женщина. Греховная вся насквозь, чувственная, бесстыдная, искусительная... А нравится ей быть такой не из сладострастия, а из какого-то недоброго озорства: вот захочу и будет так! Она безудержна в желании играть судьбами и обстоятельствами! А хуже всего то, что, когда она появляется, мне необычайно хорошо! Неужели молодая вдова – это не я настоящая?

– Не знаю. Может, после всех этих метаморфоз ты и стала собой. Супруга-то Бог уберёг, не дал испить в полной мере...

Натыкин умолк, поняв, что хватил через край, а всё потому, что было у него на удивление легко на душе, даже как-то игриво.

- Прости, прости...

Настя молча улыбнулась, извиняя.

– Ещё чудесный дар тебе достался, – продолжил Натыкин. – Ну и получилась из тебя классическая ведьма...

Он подсел к Насте поближе:

– А ведь дар-то достался?! Как ты меня в генеральский мундир одела?

– Там рядом с военным ещё портрет гражданского висел. Так я хотела поначалу тебя в его виде представить. Решила, что, наверно очень большой начальник, раз в кабинете висит...

Натыкин опешил:

– Настя, ты о портретах в кабинете Решёткина говоришь?

– Ну да. Потом передумала: всё-таки Решёткин в форме, пусть уж и ты тогда...

– Господи, ты знаешь, чьи это портреты?! Президента и министра внутренних дел! Разве Фёдор Леонидович на этих своих лекциях не показывал портрета Президента?

– Нет... Не помню...

– Да... В общем, поздравляю, ты меня в мундир министра внутренних дел обрядила!

– Почему только обрядила? Ты и был министром внутренних дел... Как сейчас говорят, полная идентичность внешности.

– Одно могу сказать: спасла ты Решёткина тем, что передумала; мог бы человек с испугу и в мир иной отправиться!

– В самом деле, спасла?.. А ещё мы своих спасли... Всё хорошо, что хорошо кончается!

Настя положила ладонь на руку Натыкина и слегка её пожала.

Глава 2. Иные времена

– Орест Сергеевич, вы пишите меня в четвёртый раз, – говорила Лариса Дмитриевна, позируя художнику. – Уже статьи появились, будто у вас была некая муза. Всё пытаются установить её личность. Правда, связывают поиски с московским периодом вашей жизни. А до Зуевска, – засмеялась она, – никак не доберутся!

– Но вы же знаете: здесь я только родился и окончил гимназию, ну, помер ещё в последний приезд, а писал-то я в Петербурге и Москве... Голову немного правее... Нет, не так...

Он отложил кисть, подошёл к Ларисе Дмитриевне, тронув её подбородок, повернул лицо к окну, но пальцы не убрал.

– А муза... – обвёл он взглядом светлый лик счастливо улыбающейся женщины. – Она у меня есть!

К Ларисе Дмитриевне склонился неловкий большой человек, но его неуклюжести она не замечала, видела только безмерно добрые, любящие глаза, а потом почувствовала пухлые, пахнущие табаком губы...

Вот так: нежданно-негаданно развеялся морок её отношений с Ениколоповым. Самообман, прикрывавший неприкаянность, пустоцветие уходящих лет, пригибал тяжёлой ношей, не давал взору оторваться от земли, тогда как над головой было ликующее голубое небо. Теперь она не отводила от этого неба глаз, а с него склонялось к ней чудесное толстое лицо.

Лариса Дмитриевна любила и была любима. Фраза банальна, но такова она именно потому, что в ней заключена формула счастья. Да, да, есть и другие формулы: про то, как «с удовольствием идти на работу, и с радостью возвращаться домой», про «понимание», про «заниматься любимым делом»... Счастье многолико. Но для Ларисы Дмитриевны главной формулой была про любовь (а только ли для неё?).

Чего не сказать о Савойском. Ну, а если и сказать, то непременно ещё добавить: «заниматься любимым делом». Для творческого человека это не только счастье, но и условие выживания.

И как любой творческий человек Орест Сергеевич, а был он выдающийся художник, конечно же, не мог стоять на месте.

Ранее уже упоминалось, что у него появился интерес к жанровой живописи. Картина, с которой он хотел начать своё возвращение в искусство и от

написания которой его отговорили, должна была называться «Выход». На ней предполагалось изобразить сцену кабацкого кутежа, что было, видимо, навеяно его последним прижизненным загулом или, согласно терминологии «Очарованного странника» Н. С. Лескова, – «выходом». Следующее обращение к этому жанру состоялось уже позже, когда был запущен процесс написания портретов и пейзажей. Полотно отражало насущную действительность и называлось: «Сотрудник ДПС оштрафовывает невиновного водителя». Разумеется, это произведение не подлежало обнародованию в авторстве Савойского. Прибегли к псевдониму Зуев, что оказалось совершенно бесполезно, ибо полотно было оценено специалистами как мало художественное.

Савойский рвал и метал!

– А какое у них высоко художественное?! Это вот?! – кричал он, потрясая репродукцией картины Энди Уорхола «Тридцать две банки супа». – Или это?! (досталось «Плачущей женщине» Пабло Пикассо).

– Орест Сергеевич, вы художник другой эпохи! Ничего удивительного, что вы не настроены на новое искусство! – пыталась успокоить его здравыми рассуждениями Лариса Дмитриевна.

– Какое же это, к чёрту, искусство? Чем может откликнуться душа на эти консервы или эту... с какого боку-то смотреть? абру-кадабру?! Зуев им плох!

Буря стала утихать по мере опустошения бутылки коньяка.

– Нет, ну я же воспринимаю, например, Дали, – успокаиваясь, говорил Савойский и снова заводился. – Но мазню! Абстракцию! Нет уж, увольте!

Он хватал очередной буклет с репродукциями картин современных художников и зачитывал:

– «Этим талантливейшим художником выстроена уникальная система, где цвет и линия выражают существующие экзистенциальные и социальные проблемы человечества. Его жёстко структурированные картины наполнены тончайшими вибрациями смыслов и переживаний»… Каково?! Обыкновенные коврики в полоску! Вибрациями они наполнены! Мир сошёл с ума!

Можно смело предположить, что жанровая живопись Савойского-Зуева не получала доступа к зрителю не потому, что ей не хватало мастерства, а вследствие её острой социально-политической направленности. Одни только названия полотен чего стоили! «Депутат областного совета в бане», «Члены избиркома вбрасывают фальшивые бюллетени»... Ну, и какой аукционист возьмется выставлять подобную картину, не подумав о возможных последствиях? Тут уж, как говорится, бережёного бог бережёт...

– Орест Сергеевич, я вам удивляюсь, – признался однажды Натыкин, настроенный, впрочем, не вполне серьёзно. – Как это быстро вошли вы в проблемы нашего общества! И знаете, что? Любой чиновник может сказать, что вы в своём творчестве клевещете на действительность и воспеваете её тёмные стороны.

– Оставьте, мы живём в демократическом обществе! Между прочим, даже при царизме художники писали картины на остросоциальные темы. Вспомните Маковского, Савицкого... А «Торг» Неврёва!

– М-да, – попытался вспомнить Натыкин. – Но всё равно: как бы чего не вышло...

Впрочем, жанровой живописью Савойский занимался только в промежутках между основным занятием: написанием портретов и пейзажей. А такие передышки приходилось делать во избежание падения спроса на творения мастера вследствие наводнения ими рынка. Как и следовало ожидать, появление неизвестных картин Савойского стало событием, в результате чего всколыхнулся интерес к жизни и творчеству этого замечательного, но полузабытого художника. Если бы публика знала истину!..

После очередного аукциона, на котором картина Савойского была продана за очень крупную сумму, казна их «Закрытого акционерного общества», как шутливо выражался Иванцов, озолотилась. Теперь стало возможным осуществить давно задуманную покупку загородного дома, где поселились бы все «гости».

Иванцову и Натыкину, а именно они занимались реализацией замысла, приглянулся двухэтажный коттедж на окраине Зуевска. Был он современной постройки и довольно необычной архитектуры. Высокие узкие окна, грубоватая фактура серых стен и никаких изысков, кроме купола, скромно венчающего сооружение. С тыльной стороны строгая вертикаль фасада изламывалась, прирастая выступом с зимним садом, где, между прочим, можно было бы устроить для Савойского мастерскую. Внутри поражал простор. В центре – зал, уходящий ввысь до свода купола. От зала расходились лучами комнаты обоих этажей, число которых Натыкин так и не установил: сбился со счёта. Роскошная люстра, большой камин, длинный овальный стол. Всё тут было крупно, но и уютно, и это поражало: какая-то неожиданная деликатность «огромности», как если бы крик вдруг не прогнал тишину.

Этот особняк стоял и в самом деле особняком, то есть в удалении от жилого массива, что являлось несомненным плюсом в ситуации, когда следовало избегать посторонних глаз. А избегать их следовало хотя бы по причине того, что у «гостей» до сих пор не было документов и, как их оформить, не знал никто.

В конце концов коттедж был куплен на имя Иванцова, но дело с его заселением встало, потому что к безоговорочному переезду готовы были только Настя и профессор Вележаев. Штабс-капитан метался между сестрой и Жанной, которая не хотела его от себя отпускать, как и Лариса Дмитриевна Савойского. На фоне этой неопределённости Иванцов как-то сказал:

– Антон, сколько можно жить в музее?! В доме полно места, не дом, а замок! Тем более, что наши гости не очень-то торопятся его заселять. Переезжай!

Уговаривать Натыкина не пришлось.

Впоследствии перебрался туда и Савойский, прельщённый возможностью оборудовать в зимнем саду мастерскую, но дорогу к Ларисе Дмитриевне не забывал, да и она регулярно навещала его.

И только штабс-капитан оставался неразлучен с Жанной.

Небо на закате нависало причудливым рельефом из облаков, застывших сизыми, а кое-где розовыми клубами. Оно посылало тревожный свет, но не свинцово-серый, как перед грозой, а с чахлым, больным румянцем.

Завтра Николаша уезжал после летних вакаций в кадетский корпус. Весь день он искал случая, чтобы остаться с Асей наедине, но без всякой удачи. Ася не хотела... Верно, они совершенно разные. Она – горничная его маменьки, взрослая девушка, он – барчук и юнец. Но она так ему нравится! Он, пожалуй, даже влюблён в неё.

Лицо улыбчивое, носик уточкой, чёрные глаза серебрятся. И вся она такая ладная, горячая! Зачем она позволяла себя трогать?

Тогда ночью он варварски вторгся в её комнату после посиделок с кузеном, который угощал его пуншем. Поначалу она испугалась, но потом могла же и прогнать! Уж наверняка, могла, когда он, отбросив с неё одеяло, застыл, сражённый видом голых женских ног. Собственно, он впервые видел их воочию – все дамы ходили в длинных платьях, – но он безотчётно понимал, что эти длинные, сухие, с какой-то кобыльей статью ноги красивее многих.

– Что ж ты так взволновался, барчонок? – потянула она его к себе, одёргивая сорочку. – На-ко, присядь!

Она и сама села, освобождая ему место. А он, плюхнувшись на кровать, неловко обнял её одной рукой за шею, а другую положил ей на грудь. Истомная волна вошла в ладонь и побежала дальше по телу. Прикасание к нежно-упругому чуду под тканью сорочки посылало одну волну за другой.

– Да ты пьяненький! – подняла она на него смеющиеся глаза.

Николаша увидел, как она потянулась к нему – и на губах стало сладко и ещё истомнее в груди.

– Ну, будет, будет, ступай... – освободилась она от его объятий.

– Ася, это невозможно... Я останусь.

– Нельзя, барин. Никак нельзя! Я девушка на выданье, а вы гимназист.

– Я кадет! Я через год поступлю в юнкера и стану офицером!

– Тю... Это ж ещё когда случится! А пока что вы гимназист, только погоны военные носите... Ступайте, барин!

– Тогда я завтра приду!

– Я запрусь на ключ и вы не войдёте!.. Ну, идите же, – мягко подтолкнула она его к двери.

Весь следующий день Николай ходил сам не свой. Встречаясь с Асей, отводил глаза. И она тоже, только с улыбкой - тихой, как улыбаются проказнику, вспоминая недавнюю его шалость. К вечеру Николай перестал смущаться. Теперь он смотрел на Асю прямо, даже с вызовом, а она больше не улыбалась, и в глазах её появилась растерянность. Или это был испуг?

Скорее всего – перед открывшимся ей близким будущим: не запрётся она на ключ!

А Николай уже и не сомневался в этом, потому смело толкнул ночью её дверь.

Ася сидела за столиком с лампой в своём коричневом, под горлышко, платье, которое честно повторяло все манящие крутизны и впадины, но при этом оберегало прекрасное тело от поползновений любого захватчика, а он-то как раз и стоял перед ней.

– Ну, садитесь, Николай Алексеич! Заждалась уж. Чай, наверно, остыл.

Тут только он заметил на столике пузатый фарфоровый чайник и вазочку с пряниками и сушками.

Хотелось ему, конечно, не чаю, но так мила была эта её затея, что не откликнуться на неё он не мог.

Николай сел. Ася наполнила чашки, придвинула к нему вазочку.

– Мне ваша маменька обещала хорошего жениха сыскать.

– А ты выходи за меня! – совершенно искренне предложил Николай. – Погоди только, пока я стану офицером.

Ася с улыбкой мечтательно остановилась глазами на чём-то в пустоте.

– А вот возьму и выйду! Не испугаетесь?

Николаша подскочил со стула.

– Да нет же! Ни за что!

Он обнял её гладко убранную головку, поднёс губы к шее, туда, где нависал пучок чёрных её волос, вдохнул телесный запах, струившийся единственной тонкой, сладостной нотой. А она вдруг повернула к нему лицо. Перед тем, как утонуть в её поцелуе, он видел только глаза, которые стали огромными и, погасив россыпь серебристых блесков, сделались чёрными омутами.

Руки Николая скользнули по её груди, талии - ни одной щёлочки, всюду материя! Когда же, остановившись на бедре, он начал кверху тянуть подол её платья, Ася отпрянула.

– Нет, барин! Я пошутила! Сядьте!

У обоих сердце готово было выскочить из груди.

– Но, Ася, почему? – переведя дух, с отчаянием спросил Николай.

– Нельзя нам. Барин не может жениться на холопке.

– Да какая же ты холопка?! Уж четверть века, как отменили крепостное право!

– А что с того? Мы как были Батищевскими так и остались! Куда нам идти? От добра добра не ищут! Полно, Николай Алексеич! Пейте чай и ступайте! У вас своя жизнь, у нас своя.

– А что же ты со мной целуешься?

– Неужто не ясно? Нравитесь вы мне, по бабьи... Малец ещё, а уж как обнимете! Только грех это. И знайте: я себя для мужа сберегу!

– Ну, это мы ещё посмотрим! – воскликнул в сердцах Николаша. – Я к тебе завтра опять приду!

Но завтра дверь оказалась заперта. И послезавтра тоже. А вот на третью ночь...

Николай толкнул дверь, и рука провалилась в пустоту. Ася сидела, как в прошлый раз, в своём строгом платье и ждала, когда он придёт и обнимет её. Это выдавал её опущенный взгляд. Он взял её за плечи и заставил встать. Горячо дыша, Ася уткнулась ему в грудь. Он провёл рукой по её щеке, отстранился, заглянул в её глаза. Там была мольба...

– Я на всё согласная. Только знайте: вы погубите меня! Пожалейте, барин!

Всё перевернулось внутри у Николая. Острое чувство любви толкнулось в самое сердце. «Боже мой! Мыслимо ли причинить ей страдание! – проплыло в мозгу. – Каков же я мерзавец!»

Он наклонился к ней, поцеловал в дрогнувшие губы и вышел. Он слышал, как через секунду в замке повернулся ключ.

Ночь Николаша провёл, словно в бреду. Незамедлительно явилось раскаяние в благородном поступке, он даже пару раз порывался к ней пойти, но не осмелился. Обругав себя «дураком», он забылся сном лишь на расвете.

Весь следующий день Ася избегала его, и это было невыносимо.

За ужином маменька сказала:

– Я Асе жениха присмотрела. Из Калиновки, работящий, не пьёт, будет за ним, как за каменной стеной. На святки, наверно, и свадьбу сыграем.

У Николаши часто забилось сердце и заухало в ушах. Он ненавидел этого «работящего и непьющего», а её... он овладеет ею сей же час!

– Благодарю, маменька, – встал он из-за стола.

– Что с тобой, Николаша? Ты какой-то бледный...

– Голова с утра болит.

Он вышел быстрым шагом, ощущая подёргивание щеки, и, вбежав в свою комнату... разрыдался.

Вечером, он сидел на скамейке в саду. С неба сеялся лиловатый свет, добавлявший в душу тоски. Больше он не искал встречи с Асей. Он понимал: всё кончено. Да ничего и быть не могло!

Она сама нашла его в саду, присела рядом.

Они молчали.

Наконец, Николай сказал:

– Маменька говорила, ты замуж собралась?

– Собралась.

– А ты его хоть видела, этого, из Калиновки?

– Третьего дня.

– Понравился?

– Мне никто, кроме вас, не люб... Только не властны мы над судьбой.

– Это верно. – Николай поднялся. – Ну, будь же счастлива!

– И вы... пожалуйста, будьте... Мне вас никогда не забыть!

Она сидела, подняв на него влажно мерцавшие глаза, горькая, потерянная.

Чтобы не дать волю чувствам, Николай сухо сказал «прощай» и пошёл прочь.

Если б он знал, что всю жизнь будет искать женщину, похожую на неё. И ведь не красавица, и, наверно, особыми талантами не одарена, но отчего-то её образ не покидал ни память его, ни душу. Была ли это первая любовь? Или наваждение, в которое обратилась та давняя неутолённая страсть? Он никогда не пытался разобраться в этом, но во всякую минуту чувствовал обращённое к нему нежное, любящее её сердце. Скорее всего, он себе это напридумывал, и Ася давно не помнила о нём, но он уже не мог не обманываться.

Сколь же был поражён штабс-капитан, когда в разгар тех невероятнейших событий в музейную комнату вошла... Ася!

Но звали её Жанна!

Позже Настя ему шепнула:

– Помнишь, у нас горничная была? Они с Жанной как две капли воды!

Чего стоило ему не показывать своих чувств, ведь он прекрасно понимал, что Жанна не Ася! Изо всех сил штабс-капитан старался быть сдержанным, выглядеть невозмутимым.

– А вы, Жанна, родом из Зуевска? – как-то спросил он.

– Да. Дед и бабка перебрались сюда из Калиновки, знаете деревушку в пригороде?

– Как же, как же, – дрогнув сердцем, спокойно ответил штабс-капитан. – Стало быть, ваши корни там... У нас служила горничной одна девушка...

– А, Ася! – перебила его Жанна. – Мне ваша сестра о ней говорила! Но я знаю только имена моих бабушек, а она, если и моя, то, наверняка какая-нибудь пра-пра...

– Всё так, сударыня, – он взял её руку и учтиво поцеловал.

Непривычная к подобным знакам внимания, Жанна растроганно улыбнулась, и, будто внезапно вырвавшимся светом, глаза её вдруг наполнились обожанием.

Не сейчас, потом она ему призналась:

– Я в тебя с самого начала влюбилась...

Нежданно-негаданно возник вопрос о дальнейшей судьбе коттеджа, точнее земельного участка, который он занимал.

Место оказалось очень заманчиво для строительства торгово-развлекательного центра: близость к городу, наличие подъездных путей, возможность организации парковочного пространства. И вот вам – горький цукат на куске торта: частная территория посреди широкого поля, по недогляду не прибранного ещё к рукам рачительного хозяина.

В исправлении этой оплошности самое активное участие приняли городские власти. Савойский готов уже был приступить к написанию картины «Занос в горадминистрацию взятки от авторитетного бизнесмена», когда во время очередного заседания «ЗАО» Натыкин высказал неожиданную мысль: выдвинуть на предстоящих выборах мэра кандидатуру... Козличенко!

– Прошу извинить, – заговорил Вележаев, – я, понимаю неуместность вопроса, но не могу не спросить: почему вы говорите «выборы мэра»?

– В смысле? – опешил Натыкин.

– В российской традиции называть руководителей органов самоуправления «городской голова», «градоначальник»... И почему именно «мэр», то есть на французский манер, а не «алькальд», как в Испании? А ещё лучше, как в Шотландии – «лорд-провост»?

– Фёдор Леонидович, вопрос правомерный, но мы его после обсудим, – пообещал Иванцов и кивнул Натыкину, чтобы тот продолжал.

– Итак, обосновываю. Валера – коренной житель, не олигарх и не чиновник, представитель, так сказать, менеджерских масс, а если победит, – будет крепким хозяйственником, все задатки у него имеются.

Следует заметить, что получаемые Козличенко пять процентов в совокупности с тем, что отношения с Вероникой Витальевной приобрели желаемую теплоту, делали его абсолютно счастливым человеком. Да и отношения с членами их «закрытого общества» после известных событий изменились в лучшую сторону. И такой поворот! Козличенко сидел с лицом человека, который недослышал, его ли имя было произнесено, и надеющегося, что всё-таки не его.

– Опять же, став мэром, он надёжно оградит наш «замок» от всяких посягательств.

– Ну и как ты себе это представляешь? – спросил Ениколопов.

После расставания с Ларисой Дмитриевной он сделался особенно желчен. Его присутствие распространяло на всех нервозность, а в Ларисе Дмитриевне пробуждало ещё и ощущение вины. Но взгляд, брошенный на возлюбленную Савойским, напоминал ей сказанные им же справедливые слова: Ениколопов сам во всём виноват! Уж коли обременён семьёй, так и нечего блудить! А, уж если полюбил, – решайся на шаг, тем более, когда речь идёт о такой женщине!

И она ободрялась с улыбкой на душе...

В довершение к сказанному следует заметить, что в полном соответствии со здравым смыслом Ениколопов и Савойский никак друг с другом не общались, но и открытого противостояния между ними не было.

– Как себе представляю? – переспросил Натыкин. – Без заморочек! Подаём в избирком документы и вперёд – на агитацию масс!

– Антон, противостоять действующему мэру нереально! – попытался возразить Иванцов. – За Корточкиным партия власти, административный ресурс...

– Даниил Викторович, а с чего вы взяли, что народ любит партию власти? Если массы захотят, никакой административный ресурс не поможет!

– Вот пришлют нам разнарядку, – ядовито предрёк Ениколопов – И отправимся мы все на митинг в поддержку Корточкина! Пойдём ведь, Даниил Викторович?

– Даже не сомневайтесь! Хотите, чтобы отопление отключили или авария случилась в электросетях?

– Неужели они способны на такую низость?! – воскликнул профессор.

Все глубокомысленно замолкли. И тут подал голос Козличенко:

– Вообще-то я не согласен, если кого-то интересует моё мнение.

Натыкин взглянул на него с удивлением:

– А чем ты рискуешь, Валера? Что тебя из твоего магазина попросят? Ты состоятельный человек! Работаешь там по инерции! И совсем ещё не факт, что тебя уволят, если выборы проиграешь. А так... Представляешь, какие возможности перед тобой откроются?! И не забывай главного: будут у Ореста Сергеевича условия для плодотворной работы, будет у тебя стабильный доход. А между этим и нашей частной собственностью, которую требуется защитить, существует прямая связь!

– А по-другому эту частную собственность никак нельзя защитить?

– Конечно, можно: через суд! – с какой-то иезуитской радостью сообщил Антон. - Забыл, чему учит телевизор? Как будто все эти убедительные дяди не знают, что если схлестнуться с государственной машиной, хрен чего отсудишь!.. Прошу прощения у дам...

Лариса Дмитриевна потупилась, а на Настино лицо на секунду выглянуло, как пробежавший зверёк, озорство.

– Соглашайтесь, – вдруг сказала она, – мы будем вам помогать...

Её слова воодушевили Натыкина.

– Можешь не сомневаться, Валера! Завтра же идём в избирательную комиссию!

В избиркоме Козличенко чуть было не дал обратный ход, ознакомившись с бумагами, которые требовалось оформить кандидату. Уведомления, заявления, копии различных документов – это куда ни шло, но сообщать о своём банковском счёте ему совершенно не хотелось.

– А ты, конечно, пять процентов на «книжку» кладёшь, – догадался Натыкин, озадаченный не меньше Козличенко.

– Ну, положим, не всё, но... много.

– Ладно, срочно переводи деньги «под подушку». Пока все документы оформишь-соберёшь, пара дней пройдёт, а там можно будет и справку о состоянии счёта взять, авось прокатит. И, заметь, времени у нас в обрез!

В следующем походе в избирком их сопровождали Вероника Витальевна и Настя.

– Вы, я смотрю, в сопровождении доверенных лиц пришли! – приветливо улыбнулась миловидная блондинка с бледно-фиалковыми губами. – Меня зовут Елизавета Михайловна. Присаживайтесь.

Она углубилась в изучение предоставленных документов, время от времени взглядывая почему-то на Натыкина, а не на Козличенко.

– Было бы всё хорошо, если б не одно замечание, – огорчила дама.

Все напряглись. Натыкин понимал: единственное слабое место – это справка из банка, которая содержала сведения о текущем счёте, тогда как требовалась информация о вкладах в течение года. И точно:

– В справке из банка должны быть указаны поступления за год.

– Да? – удивился Козличенко. – Я этот момент как-то упустил. Но на всякий случай взял ещё одну справку.

Со сдержанной улыбкой он полез в портфель.

– По-моему, это то, что требуется...

Елизавета Михайловна пробежала глазами по справке.

– Да, она самая... А вы меня совсем не помните?

Этот вопрос застал Натыкина в раздумье над тем, как Козличенко удалось заполучить «чистую» справку о доходах. Скорее всего, взял он её в банке, через который получал зарплату, а свои «пять процентов» этот жучила складывал в другом. Пронесёт, конечно, если не начнут рассылать запросы во все банки. Хотя, с чего бы...

– А вы меня совсем не помните? – столкнулся он с обращёнными к нему глазами Елизаветы Михайловны.

Антон всмотрелся в её лицо, и взгляд, узнавший разлёт бровей в сочетании с голубеющей на виске жилкой, спровоцировал всплеск памяти, так что лишними уже оказались слова Елизаветы:

– Москва, ресторан, свадьба...

* * *

В то лето москвичи изнывали от жары. Мужская половина ходила только что не в «семейках», женская – в платьицах на голое тело, ибо стринги бесследны, а, значит, их как бы и нет.

Перспектива сидеть в ресторане и пить водку представлялась садистской казнью! Но случилось неожиданное: ресторан под названием «Колесо времени» оказался прохладным оазисом (слава мощи кондиционера!) с живительно-холодными напитками и вкусной едой.

Друг Натыкина Олег Данилин женился на Ксюше. Невеста была, как в песне, «ослепительно молода», то есть очаровательно свежа. Впрочем, иные срезанные цветы долго не увядают, так что свежесть и молодость не всегда синонимы. В данном случае это было именно так, поскольку у девушки уже имелся пятилетний сынишка.

Вообще-то пара смотрелась! Олег высок, плечист, мужественен лицом, Ксюша – хрупка и женственна.

Начало мероприятия было заполнено дурацкими шутками-прибаутками нанятого тамады, который старался скрасить течение времени, пока оно не приплывёт к той минуте, когда гости окончательно раскрепостятся. Натыкин всё недоумевал, почему виновников торжества тот упорно называл женихом и невестой, как будто прибыли они сюда не из ЗАГСа.

Натыкин решил провозгласить тост:

– Хочу пожелать новоявленным мужу и жене долгой жизненной дороги, которую они пройдут в одном направлении, не разнимая рук! – коротко сказал он, и его ненадолго овеяла тишина зала, в которой к нему устремлялось множество взоров.

Один даже поманил окунуться в голубизну глаз, которая была нежнейшего, как у чаши бассейна, оттенка.

Притяженье шло от края противоположного стола, где некая жена сидела рядом со своим мужем (то, что это супруги, определялось сразу же – так иной раз в непохожих женщинах без труда угадываются мать и дочь). У жены были маленький носик и крылатый изгиб тонких бровей, из-за чего главным впечатлением от её лица было ощущение изящества. А на рассмотрение мужа в мимолётном взгляде уже не осталось времени.

Натыкин опустился на место.

– Гладко изложил! Спиши слова, – улыбнулся сидевший рядом Игорь Самойлов, с которым они, как и с Олегом, вместе работали. – Слушай, а сёмга тут!.. Возьми, под стопочку!

Но всем своим вниманием Антон уже тянулся к краю противоположного стола. И это мгновенно уловила голубоглазая жена. Между осторожными касаниями их взглядов он всё же разглядел и мужа.

Был он явно старше её, с постной чиновничьей физиономией. Такие в должности живут, а не пребывают отведённое работой время, потому и сейчас он имел приличествующий начальнику строгий, недовольный вид. Потом Натыкин узнал, что трудится он в системе Роспотребнадзора (это которые в красных мундирах ходят) и довольно продуктивно, вследствие чего и был переведён из провинции с повышением. Время от времени муж наклонялся к супруге с репликами, – разумеется, не увеселительного, а информативно-делового характера. Та заведёно кивала и с призрачной, как у Джоконды, улыбкой смотрела на Натыкина.

Когда тамада объявил перерыв, никто из гостей спускаться вниз, на улицу, в пекло, не стал. Место для курения было удобно расположено здесь же, на втором этаже, на площадке, примыкающей к лестнице, а некурящие либо остались разминаться на месте, либо отправились прогуляться по коридору.

А в стороне от шума, в глубине этажа, за драпировкой из тяжёлых занавесей скрывалась тихая заводь: пустовавший в тот вечер просторный зал с зеркальными колоннами.

Сам бог, нет, чёрт вывел их к этому месту!

Но сначала они покурили на лестнице, познакомились (Лиза приходилась Ксюше троюродной сестрой), перемолвились парой фраз о московской жаре, удачно выбранном ресторане, да и разошлись, потому что тамада объявил «третий звонок».

Муж, как заметил Натыкин, на перерыв не выходил. Оно и понятно: такие люди бесцельно не слоняются и, уж тем более, не курят.

Случилось всё во втором перерыве. Они, как и раньше, покурили, потом вроде бы отправились на свои места, и вдруг Лиза, замедлила шаг, увидев в конце пустынного коридорчика слева тёмно-синие бархатные гардины.

– Посмотрим, что там?

Едва они задёрнули за собой занавеси, как накинулись друг на друга, замерев в безумно сладком поцелуе и жадном соприкосновении тел, бывшим, по сути, обоюдным впечатыванием плоти.

– Третий звонок! Третий звонок!

Призыв тамады застал пальцы Натыкина на горячем Лизином животе под спускаемой ниткой стрингов.

Лиза сделала усилие, отстранилась... Конец безумию.

– Пошли. Сначала я, потом ты. Ещё скандала не хватало.

Незадолго до очередного перерыва поднялся Лизин муж, а за ним, бросив на Натыкина сожалеющий взгляд, поднялась и Лиза. Они подошли к молодожёнам, муж поклонился Ксюше, пожал руку Олегу, Лиза расцеловалась с обоими. От дверей она обернулась и слабо помахала рукой – не сказать, что Антону, а как бы вообще, гостям...

В перерыве же к Натыкину подошёл официант и передал сложенную в маленький квадратик салфетку.

Так благодаря Лизиной изобретательности у Антона появился номер её телефона, которым он и воспользовался в понедельник.

Это было классическое любовное приключение: жена принимает любовника пока мужа нет дома; время действия – «рабочий полдень».

– Только не вздумай покупать цветы! – засмеялась Лиза, заканчивая телефонный разговор.

Натыкин впервые предавался греху подобного рода и по пути в Кузьминки завидовал средневековым людям, для которых, если верить произведениям литературы и кинематографа, оброгатить какого-нибудь чванливого глупца являлось не только весёлой забавой, но и благородным делом.

Для Елизаветы же, похоже, это был не первый опыт. Во всяком случае, она была спокойна, знающе-уверенна, умело обольстительна. Лёгкий халатик, под которым, как тела рыбин, неуступчиво тяжелы, лежали груди; рыжеватые волосы в косе, похожей на длинный толстый колос, тонко очерченный взмах бровей, трогательная жилка на виске... От созерцания всего этого посторонние мысли быстро покинули Антона.

Цветов он, конечно, покупать не стал, но бутылку шампанского прихватил. У Лизы, уверенной, что все мужчины думают одинаково, уже стояли на кухонном столике пара бокалов и ваза с фруктами. К ним, не теряя времени, она и повела Натыкина.

Подступая к миру наслаждений, они с удовольствием выпили остуженного в холодильнике ближайшего магазина вина, после чего Натыкин нацелился отщипнуть от грозди толстую золотистую виноградину. Но Лиза вдруг вздрогнула, напряглась и кинулась к окну. Через мгновенье Натыкин осознал: так она отреагировала на долетевший с улицы автомобильный гудок! Это было феноменально: из великого множества звуков суметь различить сигнал машины супруга!

Антон бросился в коридор, к двери.

– Не успеешь: он уже припарковался! У нас второй этаж!

– Тогда куда?

– На балкон!

Она схватила его под локоть и, сунув в руку бутылку шампанского, толкнула в спальню.

Преодолев в три прыжка пространство до балконной двери, Антон мимолётно, но ярко ощутил огорчение от того, что не судьба ему блаженствовать в этой кондиционированной, полной свежести и ароматов, сумеречно-таинственной атмосфере.

После прохлады спальни на балконе был ад. Знойный, пыльный ад. Натыкин занял позицию в простенке между перилами и дверью, бутылку с шампанским вставил в пустой цветочный горшок.

Через открытую форточку на кухне слышались голоса супругов.

– Лиза?! Почему ты не на работе?

– Отпросилась. Эти дни начались...

– А... – удовлетворился ответом муж. – А у меня сегодня в кабинете новый линолеум стелют. Вот – документы взял, дома поработаю.

«Совсем беда! – подумал Антон и посмотрел вниз. – Хоть и второй этаж, а высоковато... Что же делать?»

Взгляд его упал на соседний балкон с распахнутой дверью, и... Он решительно перемахнул через перила на чужую территорию.

Малыш лет трёх-четырёх играл у порожка с роботом-трансформером, у стены слева сидела на диване пожилая женщина и дремала, а прострелом взгляда через комнату выявлялись коридорчик и спасительная дверь из квартиры.

Ребёнок почти никак не отреагировал на появление Натыкина: робот, всецело занимавший внимание, лишь на секунду отпустил его взглянуть на незнакомца.

Натыкин закрыл за собой балкон. Бабушка размежила веки и застыла в оцепенении.

– Спокойно, полиция! Что же вы, гражданочка (сами собой пришли интонации Остапа Бендера в исполнении Гомиашвили), ребёнка без присмотра оставляете! Безобразие! А если, не дай бог, выпадет?! Хорошо, мы вовремя получили сигнал!

Проследовав с гневным видом до выходной двери, Натыкин был таков.

Когда же он оказался за углом дома, явственно возникло ощущение, будто довелось ему побывать в какой-то фантасмагории. Антон привалился к стене, провёл рукою по горящему лицу, словно пытаясь смахнуть это ощущение, а заодно и жар.

«Ну, дела! Вот так живёшь, живёшь, пока не найдёшь себе приключение!»

Если б он тогда знал, что ещё предстоит пережить!

А пока... Через несколько дней Олег сказал Антону, что сестра Ксюши интересуется им.

– Ну, помнишь её на нашей свадьбе? Симпатичная, голубоглазая... Муж у неё ещё хмырь такой, недовольный... Шишка из Роспотребнадзора, недавно перевели откуда-то из Поволжья на полковничью должность. По их, понятно, табели о рангах...

– Помню, помню...

– Так вот: не советую!

– А я и не собираюсь!

Антон как никогда был искренен в эту минуту!

У Натыкина распахнулись глаза:

– Лиза! Прости! Я сегодня с утра рассеянный! Конечно, узнал! Как ты тут очутилась?

– Долгая история... Если коротко: мужа перевели...

– Неужели? – У Натыкина чуть не вырвалось: с понижением? – Но он вовремя остановился.

– Да, да, - тихо покивала Лиза, подтверждая то ли перевод, то ли (если уловила его мысль) понижение. – Ну а ты здесь какими судьбами?

Натыкин усмехнулся:

– Тоже долгая история... И тоже, так сказать, перевели. Точнее, сам перевёлся... Видишь, теперь вот... доверенное лицо...

– Я извиняюсь, – вмешался в разговор Козличенко, – каковы наши дальнейшие шаги?

– Агитация, сбор подписей граждан в свою поддержку... Скажу, между нами, нелегко вам придётся. Вы же понимаете, когда баллотируется действующий мэр...

– А кто ещё баллотируется? – задала вдруг вопрос Вероника Витальевна.

Натыкин и все остальные посмотрели на неё, непроизвольно отмечая, сколь убедительно будет выглядеть она в качестве мэрши. Да и сама Вероника Витальевна, судя по сосредоточенности взгляда, не прочь была бы, в случае чего, принять подарок судьбы.

– Ещё баллотируется Мелентьев, начальник водоканала, но это так, – Елизавета понизила голос. – Для видимости, чтобы был выбор. К сожалению, я вам, Антон, (почему-то она обратилась к Натыкину, а не к претенденту в кандидаты) ничем помочь не смогу. Но очень хотела бы.

Она улыбнулась какой-то нездешней мысли, которая тут же и прояснилась:

– Помнится, у нас с тобой было незаконченное дело. Может вечером встретимся, обсудим?

И в эту минуту словно что-то подтолкнуло его повернуть голову в сторону, где немного поодаль сидела на стуле Настя и смотрела почерневшими, с зелёным переливом глазами. Он уже знал, что предвещает эта метаморфоза, случающаяся с её мягким оливковым взглядом.

– Настя! – негромко позвал Натыкин, но опоздал: Елизавета застыла с выражением мраморной скульптуры.

Козличенко и Вероника Витальевна удивлённо переглянулись: что это с ней?

Но Натыкин уже всех поднимал: пора идти, больше здесь ничего не высидим, итак всё ясно!

У порога он попросил Настю: расколдуй!

– Ладно, однако она не будет больше изменять мужу!

– Но ты же не знаешь его! У женщины это, может, последняя радость в жизни!

* * *

Не сразу, а по некоторому размышлению, Настин поступок заставил удивиться Натыкина.

– Ты меня ревнуешь?

Она улыбнулась холодноватой, какой-то царственной улыбкой:

– Да.

– Но ревнуют, когда любят, а ты не можешь, ты же...

– Ведьма? Ну и что? Ты мой мужчина!

– Зачем я тебе?

– Зачем? Раньше я не давала себе в этом отчёта, а теперь знаю: мы с тобой каким-то непостижимым образом связаны! Именно от тебя исходит что-то, отчего я становлюсь колдуньей... А ты же знаешь, мне нравится ею быть! Значит, в тебе моё счастье! И разве это не любовь?

– Нет, это расчёт... В любви есть страсть, влечение.

– Неужто ты забыл? Мы с тобою целовались…

– Когда?! – изумился Антон и сразу же вспомнил. – А, тогда... Но это же был сон!

– Сон наяву! И потом, ревность – это ли не страсть? Вот скажи, – Настя приблизилась к Натыкину, обвила его шею рукой, – чем эта Лиза лучше меня?! Она красивее лицом? Стройней фигурой? Посмотри-ка?

Она немного отстранилась и, полонив его взгляд, опустила вместе со своим оба взора. Натыкин увидел её совершенно голой и прекрасной, как богиня, стоявшей, правда, на одной ноге, к голени которой жалась маленькая ступня другой, видимо, по-земному приозябшая.

– А ещё, знаешь, Лиза тебе обязательно наскучила бы, как и все женщины, которых ты раньше знал. А я тебе никогда не надоем...

Она снова обняла его за шею, переступила с ноги на ногу...

«Мёрзнет... А ещё ведьма...» – пронеслось в голове у Натыкина.

– Ну, что же ты, – прошептала она.

Он взял её на руки и... начал озираться, будто выпал из какого-то небытия. По счастью, это была всё та же Настина комната, в которой кровать стояла всего в двух шагах от него.

Душа, опьянённая желанием плоти, плоть, вознесённая душою к блаженству... Живя по соседству, так тесно сходятся они только по воле любви.

И не имело отношения к делу, какая у Насти любовь: женская или ведьминская, как и то, что Натыкин любил эту колдунью земной любовью.

«Я тебе никогда не надоем...» – с этой фразой в голове очнулся он и увидел Настю, стоявшую перед зеркалом. Одетая по-новому, в тёмно-бордовое платье, она закалывала выпавшие из причёски завитки.

– Проснулся? – сказала Настя очень обыденным тоном, так что у Натыкина закрались сомнения в реальности недавнего происшествия.

«Вот уж точно – с ней не соскучишься!»

– Знаешь, меня Фёдор Леонидович очень беспокоит., – начала она.

– Настя, – перебил её Антон, – а у нас...

– Было, – улыбнулась она ему в зеркале мягкой, совсем не царственной улыбкой. – Тебе не приснилось...

И сразу посерьёзнела:

– Так вот, Фёдор Леонидович в последнее время...

(продолжение следует)

Глава 3

Действительно, в последнее время профессор захандрил. А причиной всему – казалось бы, мелочь, маленький толчок, но с него-то и начинается всякое движение.

Стоял ясный зимний день. Фёдор Леонидович, расположившись за письменным столом в своём кабинете (для которого он выбрал небольшую комнату на втором этаже особняка), увлечённо изучал доказательство Великой теоремы Ферма, найденное в 1995 году англичанином Эндрю Уайлсом. Совершенно случайно Вележаев узнал, что задача, над которой бились математики, начиная с 17 века, решена! Ещё бы, он прекрасно помнил эту формулу: +≠ и пометку Ферма, оставленную им на полях во время чтения трактата «Арифметика» Диофанта: «Невозможно разложить куб на два куба, биквадрат на два биквадрата и вообще никакую степень, большую квадрата, на две степени с тем же показателем».

Солнце тоже трудилось. Словно искупая вину, что не может согреть, оно раззолачивало воздух, землю, поджигая белизну снегов, и казалось, будто всё вокруг светлее света! Это сияние стояло в окне, но не проникало вовнутрь, пока солнце не прошло необходимый путь и не упало лучом на профессорский стол.

Вележаев оторвался от чтения: ему почудилось, что его приподняло на волне света! Подобное и с тем же замиранием сердца случалось с ним в детстве. Ему даже представилось, будто сейчас и есть его детство... В существование которого, ему уже давно не верилось! Глупо, конечно... Всё было.

И точно такой же зимний день, и он, сидящий за столом, а в комнате – высокий дубовый книжный шкаф и остальная мебель – тоже громоздкая, тёмная, которую солнце преображало в вишнёвую. Маленькому Феде казалось, будто в ней живёт добрая душа. И вообще, все эти диваны, комоды, кресла и буфеты – его охранники, его верная, как и сам дом, защита. А ещё родные: маменька, папенька, няня Фрося, горничная Катя... И так надёжно, покойно... Вспомнилась строчка из песни, которую он услышал уже здесь, то есть в нынешней жизни: «и всё как будто под рукою, и всё как будто на века». Точней не скажешь. С этой иллюзией многие живут до преклонных лет, хотя уже после первых потерь от неё, казалось бы, должно отказаться. Но... Обманываться тем, будто заведённый порядок вещей вечен и ничего не стоит «вернуть вчера», всё переиграть, исправить – разве это не спасительная иллюзия?! Он и сам с нею счастливо жил! Да, счастливо!

Захотелось побродить по Зуевску. Но не с целью изучения новой реальности, как это делал он прежде, а чтобы вернуться в своё прошлое,

В сущности, он и раньше, блуждая по городу, отмечал про себя: «А вот здесь, помнится...» Но отмечал как-то мимолётно, на бегу. А теперь вдруг ужаснулся самому себе: да как же это?! Меня настолько захватила новая жизнь, что я даже не попытался, нет, не подумал! прикоснуться к собственному прошлому! Да и какое же это прошлое, когда не минуло, кажется, и недели, как по пути в Университет потерялась калоша, а ещё на днях состоялся пренеприятнейший разговор с приват-доцентом Куличенко, у которого были красные с похмелья глаза и криво повязанный галстук. А мягкие, тёплые руки его Женечки, подающие ему отвар...

Сердце собралось в кулак, едва давая дышать. Потом разжалось, он пошёл дальше и вскоре уже был у дома, в котором оставил самых дорогих людей.

С будущей своей женой Вележаев познакомился в купе поезда, идущего из Москвы в Зуевск. Сердце повлекло к ней с первого же взгляда, при том, что она не отличалась особой красотой, но, будучи девушкой крупной, выделялась статью - высокая грудь, величавый разворот плеч, царственно-прямая спина. А ещё, как увенчание стати, тёмно-рыжее золото волос. Но всего примечательнее были лучистые глаза и очень живой рот. Свет и улыбка так неотлучно жили на её лице, что казались природной частью её облика, как брови или нос, и без этой озарённости никогда не возникал в памяти Фёдора Леонидовича её образ.

После слов приветствия легко завязался разговор. Они болтали, угощали друг друга снедью и даже выпили по рюмке ликёра. С каждым проведенным вместе часом Фёдор Леонидович всё яснее осознавал, что она – его родной человек, о котором он по какому-то недоразумению до сих пор ничего не знал.

На одной из станций место в их первом классе занял грузный полковник. Поздоровавшись и снявши фуражку, он продемонстрировал лысину, распластанную до висков и макушки. Полковник ехал в соседнем купе (между обоими купе имелась дверь) и, занятый чтением газет, никак не отвлекал молодых людей от общения друг с другом. Затем его соседом стал ещё один военный - в чине капитана. Они негромко о чём-то поговорили, и в их купе наступила тишина. А Женечка тем временем рассказывала о своей классной даме из пансиона (по окончании которого она и возвращалась домой) – женщине педантичной до потери здравомыслия, по причине чего возникало множество комических ситуаций.

Потом офицеры вышли покурить, а когда вернулись, из их купе долетели слова капитана, произнесённые негромко, но строгим тоном:

– Надеюсь, вы сдержите слово и снимете армейские погоны.

Вележаев не сумел скрыть удивления.

– Господину полковнику положены другие погоны... – начала объяснять Женечка. – А, впрочем, вам это будет неинтересно... Дело касается правил ношения формы. Казуистика...

– Но вы-то! Вы-то почему в этом разбираетесь?!

– Я дочка военного. Мой папенька командует полком, расквартированным в Зуевске.

– Так вот оно что! – уважительно протянул Фёдор Леонидович. – А я, признаться, ничего в этом не смыслю.

– Да зачем вам?! Вы же человек штатский! Расскажите лучше про университет. Они о многом ещё успели поговорить, и так не хотелось расставаться!

А в соседнем купе до конца поездки стояла холодная тишина.

Удивительно, но та история с офицерами потом напомнила о себе.

В один из визитов Фёдора Леонидовича, а он постоянно стал бывать в доме Балашовых, Женечка вынесла военный журнал «Разведчик», который выписывал её отец-полковник, и велела читать заметку.

«Был я в отпуску, – писал автор, – и в один прекрасный жаркий день вхожу в вагон и первым, что бросилось мне в глаза, это сидящий весьма представительный полковник в погонах армейской пехоты. Понятно, я сейчас отдал ему честь, а он очень любезно, за неимением на голове фуражки, кивком головы ответил на моё приветствие и предложил мне место рядом с собой. Просидев некоторое время, я вышел на площадку, чтобы закурить папиросу, и вслед за мною появляется полковник. Но, о ужас! На нём фуражка полицейского чиновника! Признаюсь, меня это сильно покоробило, и я тут же предложил ему вопрос, понятно, в очень вежливой форме, в каком полку он изволит служить, на что и получил такой ответ: «Я становой пристав С-го уезда». – «Почему же вы разрешили себе носить погоны полковника армейской пехоты?» – «Это, извольте видеть, у нас многие носят, и снабжает нас ими московский магазин Капустина, которому, я думаю, хорошо известны правила формы». На такой наивный ответ я предложил самозванцу-полковнику пожаловать со мною в комендантское. Тут-то мой представительный самозванец взял меня за руку и очень вежливо сказал: «Оставьте, господин капитан, меня в покое, я даю вам честное слово, что сегодня же куплю форменные погоны и никогда не стану носить военных, а мерзавцу Капустину пошлю нахлобучку за неправильное снабжение неустановленными погонами».

– Узнаёте наших попутчиков? Поняли вы, в чём было дело? И заметьте, теперь наша первая встреча увековечена! Статье не хватает только маленькой приписки: «а в соседнем купе ехали молодой человек и девица, болтавшие без умолку».

«Какая же она милая!», – подумал Вележаев и на следующий день явился просить её руки.

Первая квартира, которую они наняли, находилась на Владимирской улице. Дома того теперь не узнать, так основательно его перестроили. А отчего дома Фёдора Леонидовича и вовсе нет: он был разрушен во время бомбёжки в последнюю войну, наименование которой – Великая Отечественная – Вележаев считал единственно верным и не понимал тех, кто называл её Второй мировой.

А в этот, последний дом они переехали, когда уже родился Павлуша.

Господи! Какие благословенные времена! Вспомнишь – и чем-то сладостным наполняется душа... И не сказать, что происходило что-нибудь особенное. Обычная жизнь... Университетская кафедра, лекции, уютные зимние вечера, когда абажур над столом, Женечка, разливающая чай, Павлуша с его уроками в папином кабинете (он их делал непременно там!) и сказками на сон грядущий, чёрное окно с проносящимися клубами метели, снова Женечка в кресле за рукоделием в час умиротворённого безмолвия... А летом – дача. Они снимали её рядом с Батищевыми.

Вот ведь как связала их судьба! Да и немудрено. Тесть Фёдора Леонидовича полковник Балашов и генерал Батищев дружили семьями. Поэтому Вележаев прекрасно знал и Николая, и Настю. Кстати, то же можно было сказать и о Савойском, с которым ему довелось учиться в гимназии, где они сблизились и в дальнейшем уж не теряли дружбы.

Да, летом – дача. Прогулки, пикники, вечера с лаково-апельсиновыми закатами, с таянием неба в звёздную тишину, которая всплескивалась то женским смехом, то лязгом колодезной цепи, то скрипом калитки...

Такая обычная, прекрасная жизнь! «И всё как будто под рукою, и всё как будто на века...»

Да нет же, конечно! Мыслимо ли полагаться на крепость нити, которая чаще рвётся, чем разматывается до конца!

Сначала ушли Николай с Настей, потом Савойский (он как будто нарочно приехал из Петербурга, чтобы умереть на родине!), а через год случилось у Вележаева воспаление лёгких. Сейчас его, наверное, вылечили бы, даже несмотря на то, что болезнь оказалась запущенной. Но в 1913-м... Кстати, последний мирный год... Судьба уберегла его от потрясений. Тем, наверно и утешалась Женечка... Узнать бы, как сложилась её жизнь и жизнь Павлуши!

Вележаев обошёл кругом дом, отмечая, что не успел развыкнуться с ним: все черты знакомы, обыденны, а те немногие, что внове, оставляют его спокойным.

Он поднял голову, нашёл родные окна на третьем этаже, и ему нестерпимо захотелось туда – в свою квартиру... и в ту жизнь.

Вележаеву показались смешными недавние намерения заняться преподаванием математики.

«Какую цель я хотел бы этим достигнуть? Чего вообще я хочу обрести в новой жизни? Знания о ней? Но в той или иной мере я их уже получил. К сожалению, они не всегда вызывают гордость за человечество. Будь по-другому, может, и не иссяк бы мой оптимизм. А, главное... Савойский, Николай, да и, похоже, Настя, обрели то, чего у них никогда прежде не было – любовь. Она будет их здесь держать. А я... Всё самое дорогое осталось в прошлой жизни...»

С такими невесёлыми мыслями Вележаев возвращался в особняк.

Повстречавшаяся ему на лестнице Настя озабоченно спросила:

– Что с вами, Фёдор Леонидович, на вас лица нет?!

– Это солнце! Представь, Настя, случилась аллергийная реакция!

– Как это?

– Если помнишь, мы пожаловали в этот мир солнечным днём. Не скажу обо всех, но я однозначно «солнцезависим». Ему я обязан своим приходом, возможно, и уход мой будет связан с ним...

– Да что вы такое говорите?! Какой уход!

– Успокойся, Настенька, это гипотеза, а гипотезы не всегда совпадают с истинами.

С того дня профессор всё чаще бывал рассеянно-задумчив и не источал уж прежнего жизнелюбия. В один из таких моментов он попросил Иванцова:

– Даниил Викторович, сделайте одолжение! Сам-то я без паспорта обратиться в архив не могу. А судьба жены и сына не дают мне покоя. Разузнайте хоть что-нибудь.

Директор посмотрел сочувственно дрогнувшим взглядом.

– Постараюсь в ближайшее время.

Изо дня в день Даниил Викторович намечал себе посещение архива, но всякий раз исполнение этого откладывалось из-за непредвиденных дел. Вот и сегодня: получили телефонограмму из областного министерства культуры о направлении срочного отчёта, а завтра всем коллективом идти на митинг в поддержку старого-нового мэра Корточкина.

Иванцов и Ениколопов просидели над отчётом допоздна.

– Может, разрешите мне на этот митинг не ходить? – прощаясь, сказал Ениколопов.

Наступила пауза, которую, как маятник, зависший между «быть или не быть», Ениколопов поспешил качнуть в свою сторону:

– У меня семейные обстоятельства.

Но нет, пауза возникла оттого, что директор искал помягче слова для отказа.

– Что вы, Аркадий Глебыч, там же всех пересчитают. Будут неприятности и у вас, и у меня.

– А пусть вместо меня кто-нибудь из наших друзей сходит. Савойский, например. Ему вообще полезно в людской гуще бывать. Напишет ещё какую-нибудь жанровую картину. А то сидит у себя в мастерской, всё женские головки рисует.

– А что ж, и попросим. Но только не вместо. Нам за то, что дополнительно людей привели, большой плюс нарисуют. А вас я всё-таки отпустить не могу.

На просьбу Иванцова откликнулись все, кроме профессора.

– Простите великодушно. Я, Даниил Викторович, в последнее время что-то расклеился, тянет к одиночеству. Не до демонстраций мне теперь...

– Понимаю, понимаю... Уж и вы меня простите. Дайте ещё день-два, и я выполню вашу просьбу.

День был серенький, тёплый. Осевший снег кое-где покрылся грязной ноздреватой коркой, но весной ещё не запахло. Впрочем, она уже родилась и жила в том иллюзорном веянии, когда вдруг покажется, будто откуда-то дохнуло свежестью и захочется снять шапку и глубоко вздохнуть.

Народ собирался на митинг со всего города. Кого-то подвозили на автобусах, кто-то, как коллектив музея, прибывал пешком.

Представитель городской администрации делал отметки в списках, составленных согласно разнарядке.

– С нами дополнительно три человека, – заявил Иванцов.

– Вот, – указал он на Савойского, штабс-капитана и Настю, – члены семей.

– Прекрасно! – не улыбнулся безбровый чиновник, а лишь развёл уголки остро опущенных губ. – На комиссии это будет особо отмечено. Проходите к тому столбу, у вас место рядом с Прачечной номер два.

Довольно быстро Вознесенская площадь, бывшая площадь Ленина, целиком заполнилась людской массой. На сколоченную из досок и покрытую зелёным палацем трибуну поднялись лучшие люди города.

– Дорогие сограждане! – со слезою в голосе начал, обнажив голову, длинный очкарик в песочном пальто. - Спасибо вам за то, что вы по велению сердца пришли поддержать поистине народного кандидата, всеми уважаемого Василия Васильевича Корточкина – нынешнего мэра Зуевска и, уверен, будущего, потому что именно его горожане изберут на предстоящих выборах!

– Кто это выступает? – живо поинтересовался Савойский, захваченный действом.

«Ну да, ему же это в новинку, – подумал Иванцов, перед которым смолоду и в больших количествах прогоняли подобную туфту. – Как же мы все в начале 90-х ошибались, считая, что этого больше не повторится!"

– Всегда в таких случаях, – отвечал он Савойскому, – начинает местный вождь руководящей партии.

– Руководящей? Нам профессор говорил, что в России многопартийная система.

– Не обольщайтесь вместе с профессором.

– Слово предоставляется, – партиец заглянул в шпаргалку, – начальнику треста «Энергосила» Забадалину Трофиму Корнеичу.

– Что я могу сказать о кандидате? – заговорил без бумажки Забадалин, мужчина, подстать фамилии, крупный, плотный, с бычьей осанкой. – Знаю Василь Василича как чуткого руководителя, грамотного специалиста, отзывчивого товарища... Он принципиален, всегда даёт бой коррупционерам, взяточникам и стяжателям! Под его руководством город, не побоюсь этого слова, встал с колен и, прямо скажем, расцвёл!

Про «колени» был явный перебор, на который народ ответил выдохом отчётливого «м-м-м...»

Следующим выступал президент гильдии творческих работников, популярный некогда артист Кудияров. Потеющий в длинной шикарной шубе, по причине чего была она настежь распахнута, с породистыми чертами лица и холёными усами этот господин, а иначе его и не назвать, голос имел мягкий, вкрадчивый.

– Друзья, вот сейчас пробежал небольшой ропоток... Сейчас, когда предыдущий оратор сказал о вставании с колен... Да, согласен, прозвучало, может, высокопарно, но... ведь правильно! Друзья, вспомните, каким Зуевск был раньше: грязный, неухоженный, без дорог и света. А теперь? И всё это благодаря созидательной деятельности нашего мэра! Но я буду говорить о том, что мне ближе всего - о культуре, о её подъёме или, если хотите, опять же о вставании с колен. Только благодаря титаническим усилиям нашего мэра у города имеется прекрасный театр, замечательный музей...

Иванцов усмехнулся:

– И театр, и наш музей – слава богу, областного подчинения, а иначе давно бы Корточкин до нас добрался.

– И ни дорог, ни света, – добавил Ениколопов.

К концу выступления на оленьих, чуть навыкате глазах господина Кудиярова стояли слёзы.

У микрофона его сменила скуластая, румяная, энергичная дама из департамента образования. Надев изящные тонкие очки, она зачитывала свою речь, напористо намекая, что между деятельностью Корточкина на посту мэра и растущими год от года показателями по ЕГЭ существует взаимосвязь. При всём её старании это не усматривалось в принципе, зато стоящим неподалёку от трибуны гражданам хорошо было видно, как колкими искрами постреливают её бриллиантовые серёжки.

– И чего только не соврут... – пробурчал Натыкин.

И, словно бы от этих слов, дама вдруг сбилась и, произнеся что-то невразумительное, отошла в сторону.

Натыкин повернулся к Насте.

А микрофоном тем временем завладел подполковник Решёткин, одетый в штатское. До этого он скромно стоял в группке должностных лиц и выступать, похоже, не собирался.

– Сам министр внутренних дел приезжал! – начал он свой экспромт. – Бардак! А всё потому, что преступность и коррупция! А Корточкин – главный в городе коррупционер! И я – тоже преступник! И вся его команда – сплошное жульё! Обираем бизнес, крышуем бандитов, пилим бюджет, дерём откаты... Каюсь, граждане, простите!

Решёткин бухнулся на колени и ударил лбом в ковровый настил.

Такая масса живых людей, казалось, не может создать такую тишину, то есть космическая тишина просто не может воцариться в присутствии целой площади людей. Но именно это и случилось. Она стояла, пока расколотая криком вороны, не рассыпалась на множество людских возгласов.

– Да гнать их!

– Паразиты!

– Присосались к власти!

От группы лучших людей города отделился ещё один – уже выступавший Забадалин.

– Я тут про Корточкина вам пурги нанёс, простите! Жлоб он, каких мало. Мы с ним, когда бюджет пилим, он всегда себе львиную долю хапает. Новые трансформаторы, оборудование для подстанций, да много ещё чего – всё на бумаге, а отвечать мне! Простите, граждане, нечист на руку, а Корточкин ещё хуже!

И он бухнулся рядом с продолжавшим стоять на коленях Решёткиным.

В дальнейшем к ним присоединились: начальник городской канализации «Зуевслив», директор строительного управления «Домовой», руководитель коммунального хозяйства «Пенаты». Не устоял и партийный лидер, перед этим убрав очки в карман своего песочного пальто. Последним со слезами на глазах пал, распластывая шубу, президент культурной гильдии, но без покаяния, - наверно, просто за компанию. И только представитель городского образования осталась стоять непоколебимо – не потому, что безгрешна, а потому, что пребывала в ступоре.

Конечно, с самого начала Натыкин мог бы попросить Настю остановиться, но ему совершенно не хотелось этого делать. К тому же была она, как всегда в такие минуты, царственно недоступна: с почерневшим взглядом, холодноватой улыбкой, словно бы взирающая с какой-то выси. Правда, когда Натыкин поворачивал к ней лицо, глаза её немного сужались, как у кошки, скрадывая изумрудные всполохи, но всё равно просить не хотелось.

И тем более не стоило этого делать после того, как на трибуну по ступенькам с тыльной её стороны поднялся сам Корточкин. Очевидно, так было определено сценарием: в разгар митинга появляется сам «виновник торжества», не успевший к его началу ввиду чрезмерной загруженности работой.

При виде шеренги коленопреклонённых соратников, мэр остолбенел. Его длинное и кажущееся вогнутым, как полумесяц, лицо на некоторое время потеряло осмысленность выражения, а потом отразилось на нём смешение множества чувств, из которых осталось единственное – забубённое отчаяние, такое, с которым рубаху на груди рвут.

– Виновен, граждане! – повалился он на колени. – Всё к своим рукам прибрал! На меня управы нету! Если выберете, и дальше беспредельничать буду. Нельзя меня во власть! И этого, Мелентьева из «водоканала», тоже не выбирайте – мы с ним вместе воруем. Козличенко выбирайте! Больше некого!

Свист, смех толпы... Люди, разумеется, понимали, что случилось нечто фантастическое, невероятное, но это затмевалось сутью происходящего: власть признавалась в собственной порочности! Хоть и не делая никакого открытия, но сама, публично! Редкое удовольствие для простого человека!

Пока народ расходился, покаянное стояние продолжалось.

– Настя, хватит уж, – шепнул ей Натыкин.

– Куда вы, граждане! – вскочил расколдованный партийный вожак. – Митинг ещё не закончился!

– Закончился! Ещё как закончился! – кричали ему в ответ.

– Что это было? – спрашивали друг друга очнувшиеся забадаевы и решёткины.

– Что это было? – растерянно повторял гражданин в лыжной шапочке, застыв на месте, отчего толпа его обтекала.

– НЛО Правды прилетал! – брякнул Антон. – Над площадью висел, пока эти каялись...

Все, кроме Савойского и Насти, молча и недоверчиво посмотрели на Натыкина

Настя вообще шла, не поднимая глаз, держа Антона под руку, а Савойский произнёс:

– Неужели? Я не видел. Обидно...

Лариса Дмитриевна укоряюще покачала головой, как если б при ней обманули дитя, и теснее прижалась к плечу Ореста Сергеевича.

– Думаю, господа, мы были свидетелями коллективного помешательства, – предположил штабс-капитан. – И мне, если честно, поначалу стало не по себе... Конечно, это не атака японцев под Ляояном (Жанна подняла обожающий взгляд), но... Ошеломительно!..

– Это просто чёрт знает что! – заключил Ениколопов.

На следующий день зуевская газета «Любимый город» писала:

«Вчера во время митинга в поддержку избрания нашего мэра В.В. Корточкина на второй срок в небе над Вознесенской площадью завис Неопознанный Летательный Объект, воздействию которого подверглись присутствующие. Воздействие носило негативный для человеческого организма характер. Более всех пострадали руководители различных городских структур, находившиеся на трибуне, то есть на наиболее возвышенном месте. Пострадал и сам мэр. В первую очередь, негативному влиянию подвергались речь, сознание и опорно-двигательный аппарат.

Мы обратились за комментариями к ведущему отечественному уфологу К.А. Кашкину. Вот, что он сказал: «Да, нам известны подобного рода явления. Спутанность речи и сознания, невозможность стоять на ногах - характерная картина недомогания, возникающая при воздействии на человеческий организм излучения, исходящего в некоторых случаях от НЛО. Что именно представляет собой это излучение, науке пока неизвестно».

В настоящий момент все пострадавшие чувствуют себя удовлетворительно». Собственный корреспондент Г. Канунников.

– Какая чушь! – выпустил из рук газету Ениколопов. – Я, кстати, знаю этого Канунникова, его почерк... И издёвка его, фирменная!

– То есть? – взял газету Натыкин.

– Если он в свои враки вставляет какую-нибудь фамилию, то при слиянии с инициалами из неё выплывает неприличное слово. Проверьте сами: К-А-Кашкин!

– Похоже, они там в совершеннейшем тупике, – констатировал директор. – Это же вопль отчаяния! – кивнул он на газету. – Даже щелкопёр, которому они заказали эту заметку, над ними издевается. Хотя, конечно, вопрос «что это было?» остаётся открытым...

Даниил Викторович вдруг улыбнулся:

– Но как им пришлась кстати твоя выдумка про НЛО!

– Вряд ли она мэру всерьёз поможет, – отвечал Натыкин. – Пора нашему другу Козличенко выходить из тени! Вот чего он тянет?! Сейчас главное – не упустить инициативу!

Однако процесс и так уже направился в нужную сторону, с каждым днём набирая обороты.

На агитационных листках кандидата Корточкина, развешенных по городу, появились перечёркивающие его фотографии надписи: «Ворюга», «Жлоб», «Друг Какашкина». А на стенах «зацвели» напылённые краской из баллончиков, прямо-таки революционные призывы: «Даёшь народную власть!», «Встанем с корточек!», «За свободу! За Козличенко!»

Налицо имелся факт гражданского неповиновения. Всегда вялая, инертная масса, послушно избиравшая хоть нужного мэра, хоть нужную думу, вдруг подложила власти свинью.

А всё потому, что кто-то подложил свинью (другую) самой массе!

– Узнать бы кто! – жаждала власть.

Ей, разумеется, было невдомёк, что та самая свинья (другая) она и есть.

В верхах дрогнули. Наиболее чуткий к новым веяниям, предводитель творческой интеллигенции Кудияров заявил, что ему всегда были близки чаяния народа, поэтому он переходит в стан Козличенко. Ему пообещали это припомнить. Однако, когда из области приехало лицо от губернатора, предложившее всем разбежаться до поры до времени, многие позавидовали провидческому таланту предводителя. Впрочем, за Кудияровым особых грехов не водилось, ибо «быть у колодца да не напиться» – это не грех вовсе, а понятная всякой сердобольной душе слабость, тем более что и колодец-то был почти пересохший (известно, как субсидируется наша культура).

Тем временем Натыкин не уставал повторять, подобно вождю пролетариата: «Промедление смерти подобно!» и, в конце концов, допёк Козличенко: тот примкнул к собственному штабу, созданному Натыкиным, а также к кампании по своему избранию, организованную тем же Натыкиным.

В штаб, помимо Натыкина, входили: Иванцов, Лариса Дмитриевна и, разумеется, Вероника Витальевна.

Однажды на пороге штаба возник Кудияров. Козличенко расцвёл при виде когда-то популярного актёра, демонстрируя неизжитые черты провинциального менталитета.

– Ты ещё в ножки ему упади, – прошипел, наклонившись, Натыкин.

Козличенко в ответ обдал его холодным взглядом, красноречиво сказавшим: «Я сам решаю, что мне делать!»

«Так и до бунта на корабле дойдёт…» – невесело подумал Натыкин.

Получив ласковый приём, Кудияров ушёл, а Вероника Витальевна рассудительно заметила:

– Стоит ли компрометировать себя связями со старой администрацией?

– Он пришёл всего лишь поддержать, – сразу же принял оправдательный тон Козличенко.

«С Вероникой надо серьёзно дружить», – понял Натыкин.

А, в общем и целом, отрадно было видеть, как зёрна падают на благодатную почву. Электорат поддерживал Козличенко, хотя во время первых встреч с избирателями вёл он себя довольно скованно и, честно говоря, «не зажигал». Однако в последующем кандидат вошёл во вкус и начал раздавать обещания направо-налево. Натыкин даже вынужден был его осаживать:

– Валерий Акимыч, что ты несёшь?! Какое увеличение минимального размера оплаты труда? Ты что, Государственная Дума?

Тем не менее, именно такие, заведомо несбыточные, обещания имели наибольший эффект; странное дело, народ будто бы и не замечал, что кандидат завирает.

Удивлялся Натыкин и другим странностям.

Раньше, видя по телевизору сюжет о встрече какого-нибудь высокого чиновника с неким трудовым коллективом, он всегда поражался радостному воодушевлению на лицах близстоящих к нему людей.

– Мы вам доверяем! – блистая счастливой слезой, заявляла птичница.

– Мы вас поддерживаем! – вторил ей простой механизатор.

– Здоровья вашим деткам и собачке! – причитала знатная доярка.

При том, что доподлинно известно: чиновник живёт на другой планете и для него улыбающиеся граждане, как и те, которые стоят за ними (и не видно улыбаются или нет), – сущности из параллельного мира и до них ему нет никакого дела.

Натыкин был уверен: радостный люд – это массовка, но воочию увиденное заставило его в том усомниться.

Где бы ни проходили встречи Козличенко с избирателями, всегда находилась добрая баба, искренне готовая и заплакать, и расцеловать кандидата! Незамедлительно к ней присоединялись такие же «сердешные». Всё, как в том телевизионном сюжете.

Козличенко встречали как самого что ни на есть заматерелого государственного мужа, а он ещё и мэром-то не был, да и вообще хоть сколько-нибудь значимой личностью.

Что же получается?!

А то, что народ любит своих начальников (ну и тех, кто ими должен стать)!

Правда, любит только при непосредственном контакте. А если издали, через телевизор или газету или, например, на кухне, то нет.

Стало быть, имеем мы не любовь, а экстаз от близости к сошедшим с горних высей. И, как следствие, временное помрачение рассудка.

Интересно, а у других народов так же?

Избирательная кампания уже подходила к концу, когда позвонила Елизавета Михайловна.

– Антон, есть важная информация. Это не по телефону. Сможешь подъехать? – она сделала паузу, а Натыкин напрягся: Настя сказала, что Лиза больше не будет изменять мужу. – Через час в избирком?

«Бедная Лиза! Я просил за тебя, но, как видно, безуспешно».

– Через час буду!

И сразу вошла Настя.

– Ты куда-то собираешься?

Натыкин и не думал ничего от неё скрывать.

– Звонила Елизавета Михайловна, она ждёт меня в избиркоме по важному делу. Поедешь?

Настя покачала головой.

– Нет. Мне надо к Фёдору Леонидовичу, какой-то у него ко мне разговор.

– Тогда до вечера.

Натыкин коснулся губами её шелковисто-упругой щёчки, а Настя задержала его, положив руку на шею:

– Ты совершенно свободен, – услышал он, млея от оседающей волны тонких духов. – А Лиза мне не страшна... И вообще никто...

– Ещё бы! – воодушевлённо подтвердил Антон.

И ведь не кривил он душой, ибо от прошлого интереса к Елизавете не осталось и следа. Трудно представить, чтобы путешественника-исследователя не повлекло доизведать открытую им землю, но Натыкин, оказывается, исследователем не был.

– Посмотри, что нам из банка прислали.

Лиза протянула ответ на запрос избиркома, сообщавший, что на счёте гр. Козличенко В. А. имелись средства в размере (сумма цифрами и прописью), которые были сняты им такого-то числа, месяца и года. Разумеется, указанная цифра наводила на сакраментальный вопрос «откуда?», давно и естественно дополняющий ряд извечно русских «что делать?» и «кто виноват?».

– Это грозит снятием с регистрации? – омрачился Натыкин.

– В принципе, нет. Но избирком должен будет известить избирателей, что кандидат предоставил недостоверную информацию о своих доходах.

Натыкин размышлял недолго:

– Да и пофиг! Теперь это уже ни на что не повлияет... – он встал. – Спасибо, Лиза. Я предупрежу Козличенко.

– Да, вы уж там подумайте, как выйти из положения... Антон, – у Лизы сделался западающий в душу взгляд, – я и не знала, что ты такой...

– Какой?

– Деятельный... Это же ты руководишь Козличенко?

– Увы, серый кардинал не я... Но, думаю, о твоём расположении мэр не забудет...

– А ты? Ты не забудешь?

«Вот те на! Значит, Настя её всё-таки пожалела»

– И я. Никогда!

– Так почему же ты... Это всё из-за той молоденькой женщины?

– Она вдова, – укорил Натыкин, заслоняя путь легковесностным суждениям.

– Красивая вдова, ничего не скажешь, – улыбнулась Лиза понимающей и отпускающей от себя улыбкой.

– А как поживает муж? – попытался он перенаправить Лизины мысли в сторону семейных ценностей.

– Муж объелся груш! – гримаска неприязни налетела на её лицо. – По его милости мы тут и оказались! Проштрафился, вот и сослали!

– Не может быть! Он, вроде бы, такой... предусмотрительный...

– Ага, только с ног до головы уделался! Стал своего зама гнобить, а тот неожиданно через должность в его начальники прыгнул.

– Сочувствую... Думаю, в мэрии тебе будет лучше, чем в избиркоме. Веселее. А то, смотрю, у вас тут одни женщины. Только, знаешь, не переходи дорогу Веронике Витальевне.

– Если бы я знала!..

Настя, терзаясь, ходила по комнате; вокруг её глаз лежали уже не тени, а горестные круги.

– Но ты же ни в чём не виновата! В случившемся вообще никто не виноват! Даже сам Фёдор Леонидович!

– Нет, Антон, я должна была почувствовать, понять из его слов! Недаром же он пригласил меня к себе...

– Ну, знаешь... Я бы тоже ничего не понял...

Настя опустилась на краешек стула и уставилась плачущим взглядом в одну точку, снова обращаясь памятью к последней встрече с профессором.

* * *

Фёдор Леонидович был оживлён, но при этом, чувствовалось, внутренне спокоен.

– А давай-ка с тобой, Анастасия Алексеевна, ликёру выпьем! Вкусноты необыкновенной! «Бейлиз» называется. Ирландский.

Напиток, и в самом деле, изумлял нежнейшим вкусом, бывшим и сливочным, и ванильным, и шоколадным, а с исподу – слегка хмельным.

И так славно было, смакуя его, вспоминать прошлую жизнь, дачные посиделки, прогулки, купания в пруду.

– А помните нашу собаку? Витязя?

– Разумеется, Настенька... Очень он был привязан к вашему дому. Я же его потом... когда он один остался... к себе забрал. Было ему у нас и сытно, и тепло, хотя, конечно, пёс ужасно тосковал по вам... Всё-таки домашним питомцам по сравнению с их дикими сородичами ужасно повезло. – Вележаев усмехнулся. – Они, как наши олигархи на фоне сограждан: оказавшись в нужное время в нужном месте, живут, как у Христа за пазухой. А в природе нужно бороться. Там, где действует единственный механизм – механизм уничтожения – иного выбора нет. Речь ведь не только о кошках и собаках. Небесные тела поглощают друг друга или, сталкиваясь, перестают существовать, на Земле рыбы, птицы, звери – одни пожирают других... А человек логично замыкает пищевую цепочку как самое умное и безжалостное существо. Да...

Вележаев встал, прошёлся по кабинету.

– Природа не знает ни Зла, ни Добра. Это понятия человеческие, и если основываться на них, то следует признать: всё до появления людей зиждилось на Зле и только вместе с людьми родилась его противоположность. Лишь человек способен делать Добро. Оно разновелико – от краюшки хлеба, протянутой голодному, до испытания на себе вакцины во спасение человечества, – но суть его неизменна: необходимое тебе отдавать другим. Полагаю, именно этим, а не разумом отличается человек от прочих существ. Тем более, что разум в той или иной степени присущ и другим животным. Разве наш Витязь не был умён? Но... Всегда возникает это «но»... Случилось так, что, принеся в мир Добро, человек не приуменьшил Зла. Наоборот, его стараниями оно стало изощрённей, сильней... И напрашивается неутешительный вывод: человек с планеты Земля одновременно служит и Злу, и Добру. И первому подчас усердней. Да и как иначе: ведь всё и всегда - все разрушения, страдания, смерти - он несёт во имя Добра, точнее, её особой, строгой формы, именуемой Справедливостью! Вот и ходят они, Добро и Зло, по кругу. Интересно, сколько понадобится веков, эпох, эр, чтобы одно вытеснило другое? Или этого никогда не случится? Тогда зачем Добро явилось на свет?! И от кого, как не от его носителя, зависит исход противостояния?!

Нельзя не обнадёживаться тем фактом, что общество давно установило (и это замечательно!): человеку следует хотя бы выглядеть, если не получается быть, добродетельным, ибо только Дьявол открыто служит Злу! И вот тут-то...

Профессор вернулся в кресло и, прежде чем снова заговорить, пристально посмотрел на Настю.

– О, да! Если бы каждый самый маленький человек не казался, а был! Ну да с маленького человека и спрос невелик. Но с людей особенных, кому многое дано!.. Беда, если встают они на тёмную сторону! Зло способно искусить даже самую прекрасную душу.

У Насти блеснул взор.

– А Добро должно, по-вашему, быть с кулаками? Или, как там у Толстого: «непротивление злу насилием»?

– Должно. Обязательно должно. Одно только: воюющий со Злом может незаметно этим самым Злом и стать. А противостоять Злу необязательно кулаками... Учитель, который по своей воле отправился вместе с детьми в газовую камеру, женщина, расстрелянная фашистами за то, что укрывала раненных русских солдат... Эти люди ни с кем не воевали. Просто, когда подступило Зло, они остались на светлой стороне...

У Вележаева, как показалось Насте, стали влажными глаза. Он снова встал. Налил себе ликёра, вопросительно посмотрел на Настю.

– Пожалуй, – кивнула она.

Потом он поднял свою рюмку:

– За твою молодость и за вкус к жизни! Чтобы он как можно дольше у тебя не проходил!

Настя благодарно прикрыла глаза, сделала глоток:

– А разве такое бывает? Разве проходит вкус к жизни?

– Конечно. Тогда-то люди и умирают.

* * *

– Я должна была догадаться! – снова и снова корила себя Настя.

Антон стоял у окна и смотрел на неё, сострадая и любя, а за его спиной буйствовало солнце.

– Но о чём догадаться? Будто бы Фёдор Леонидович самоубийца! Всё свершилось само собой!.. И вообще, – он отошёл от окна, присел на колено перед Настей, - тогда и я виновен! Это же я посоветовал Даниилу Викторовичу сказать правду!

Так и было! Даниил Викторович, наконец-то добравшись, до архива узнал, что жену Вележаева казнили немцы. На начало войны жила она уже не в Зуевске, а в сельце, что располагалось неподалёку и возле которого осенью 1941 года шли бои. После отступления советских войск Евгения Денисовна укрывала у себя в доме двух раненых бойцов. Кто-то об этом донёс, и её вместе с бойцами расстреляли. Ей шёл 62-й год. А о сыне удалось установить только то, что инженер-технолог, лейтенант запаса Вележаев Павел Фёдорович в июне 1941 года был призван в действующую армию и пропал без вести в боях подо Ржевом.

– Стоит ли обо всём этом говорить Вележаеву? – спросил у Натыкина Иванцов.

– А что вы предлагаете?

– Сказать, что в архиве ничего не нашлось.

– И вы думаете, он успокоится? Я обрисую вам, что будет дальше. Когда Вележаев обзаведётся паспортом – а мы же держим на это курс – он обязательно пойдёт в архив. Не потому, что вам не доверяет, а за тем, чтобы с большей тщательностью всё проверить, и вот тогда...

– Да, да, ты, прав, Антон. – Даниил Викторович вздохнул. – Придётся ему сказать...

В тот же день Иванцов сообщил Вележаеву о судьбе его родных, вечером Фёдор Леонидович встретился с Настей, а следующим утром...

У Насти вдруг похолодело сердце и ослабели руки, отчего рассыпались уже почти уложенные в причёску волосы. И сразу же в мозг толкнулась мысль о Вележаеве.

– Антон, с Фёдором Леонидовичем что-то случилось, – повернулась она с тревожным лицом. – Немедленно к нему!

На стук в дверь он не ответил. Распахнув её, они увидели залитый солнцем кабинет и чёрный бархатный костюм профессора на полу.

«Я солнцезависим. Ему я обязан своим приходом, возможно, и уход мой будет связан с ним», – вспомнила Настя слова Вележаева и заплакала.

Минуло несколько дней, а Настина печаль всё не уходила.

– Ты никогда, Антон, не замечал такого: вот ждёшь лета, потом грустишь по нему целую осень, а кончается всё зимой? Кажется, будто всё время зима, а короткие передышки вроде и не в счёт.

– Думаешь, там, где вечное лето, люди счастливее? Сделаем тебе паспорт, съездим, проверим.

– Антон, что с нами будет? С братом, с Савойским? Я теперь боюсь солнца...

Натыкин провел рукой по её локонам, сколотым на затылке. Упруго изгибаясь, их шелка волнующе прикасались к ладони. Заглянул в растерянные глаза... Какая уж тут ведьма? Обычная слабая женщина...

– Ну, если считать, что профессора «забрало» солнце... На самом деле, он просто утратил, как ты говоришь, вкус к жизни.

– Это его слова.

– Тем более. Он потерял стержень, вот и распалась... сущность... У тебя же всё не так. Чего ж тебе солнца бояться?

Настя подняла доверчивые глаза.

– Впереди целая жизнь! – продолжил Натыкин. – Нам ещё твой дар может пригодиться!

Она тихо покачала головой.

– Знаешь, я, по-моему, больше не ведьма... И хорошо, что так. Фёдор Леонидович говорит... говорил, что всегда нужно оставаться на светлой стороне. Но, когда я такая, мне кажется, я не умею видеть черту...

– Какую черту? Ты о чём?

– О Добре и Зле.

– А... Это всё философия... А по жизни - Добро должно быть с кулаками!

– И всё же... Не так всё просто...

– Настенька, не заморачивайся! Будем просто жить! И улыбнись, наконец!

У неё дрогнули уголки губ и посветлело лицо.

– Как там наш кандидат в мэры?

– Надувается важностью. Одна надежда на Веронику... Но с Вероникой тоже могут возникнуть проблемы.

– Ты хочешь сказать, с женой мэра Козличенко?

– Именно. Хотя они и неженаты. Но, думаю, Вероника это дело быстро исправит. Да и бог бы с ним. Главное, чтобы Козличенко охранную грамоту на наш особняк выдал. И ещё паспорта... Правда, в этом нам Валера вряд ли поможет...

– А кто? Решёткин?

– Решёткина сняли. После того покаянного стояния многие своих постов лишились. Да, похоже, все! Кроме Кудиярова и дамы из департамента образования, но она не каялась.

Настя усмехнулась:

– Жалко её стало, как-то некрасиво: женщина и на коленях...

– Ну а Кудияров не чиновник, он общественный деятель. Кстати, уже влился в нашу команду. Вовсю агитирует. Собственно, никто в победе Козличенко не сомневается. Между прочим, Корточкин и Мелентьев хотели с выборов «сняться», так им областное начальство запретило.

– Сняться?

– Снять свои кандидатуры. А запретили потому, что тогда у Козличенко не было бы конкурентов и пришлось бы выборную кампанию проводить заново. Они на это, конечно, пошли бы, если б их Козличенко категорически не устраивал. Значит, знают, что смогут его прибрать к рукам. Почему бы и нет? Не вижу причин.

– Какая, однако, интрига!

– Да... Завтра выборы. Очень надеюсь, что наша авантюра принесёт желаемый результат...

Через день Козличенко принимал поздравления и сиял. Но не меньше светилась Вероника Витальевна.

В конце концов женщина не выдержала напора радости и призналась Натыкину:

– Антон, Валера объявит об этом позже, но вам я скажу сейчас: через неделю мы расписываемся, будем рады всех вас видеть на свадьбе! Жизнь так непредсказуема! Ещё совсем недавно я и подумать не могла, что обрету и мужа, и друзей!

«А она хорошая тётка! – подумал Антон. – Во всяком случае, пока... Как там говорится? Хочешь проверить человека – дай ему деньги и власть... Мудро и успокаивающе: типа, он богат и могуществен, зато плохой человек! А что? Чаще всего так и бывает!»

– Поздравляю! – заулыбался Натыкин. – Уверяю, вы нам всем необычайно симпатичны! Мы дорожим дружбой с вами... Тем более что...

– Ну, договаривайте же...

– Что Валера не всегда бывает... рационален в своих поступках, и только благодаря вашему влиянию...

– Об отрицательных качествах своего мужа я знаю намного больше, чем вы. А ещё я догадываюсь, что между вами существует некая тайна.

– Тайна? – изобразил крайнее удивление Натыкин.

– Тайна, тайна... И я рассчитываю быть в неё посвящена!

– Вероника! – очень вовремя появился Козличенко. – Сейчас Кудияров подъедет с делегацией творческой интеллигенции, а на столах пусто, распорядись, пожалуйста...

– Конечно.

Козличенко восхищённо посмотрел на эту крупную, шоколадную женщину, которую иначе было и не назвать из-за преобладания оттенков коричневого во внешности: кофейного в радужке и, под цвет глаз – в платье, медово-карамельного – в волосах, миндального – в губной помаде...

– Спасибо! – произнёс он с теплотой в голосе, и его не слишком-то приспособленное к выражению добрых чувств лицо, как будто бы покислело, а на деле размякло от удовольствия.

Вероника величаво удалилась, а Натыкин не преминул воспользовался настроем Козличенко:

– Валера, ты не забыл? В ближайшее время нужно решить вопрос с нашим особняком!

Чем и спугнул с его физиономии выражение душевности.

– Да помню я... Сейчас не до этого... Зайди в мэрию в первых числах следующего месяца.

– Валера! Это как понимать?! – заподозрив вероломство, вскипел Натыкин. – Я тебя к власти привёл...

– И что? От власти и отстранишь? Не волнуйся, всё решу, как обещал, подожди немного.

Вскоре после более чем скромной свадьбы Козличенко и Вероники Витальевны состоялось заседание «ЗАО», на которое уважаемый Валерий Акимыч не явился, сославшись на занятость. Опасение, что новоиспечённый мэр вот-вот отобьётся от рук, всеми было признано состоятельным.

– Я изначально утверждал, что выдвижение Козличенко в мэры – авантюра! – сказал неправду Ениколопов, и это был тот случай, когда ложь замечательно ложится лыком в строку.

– Нам без Вероники не обойтись, – констатировал Натыкин. – Она на него влияет и, если заметили, хорошо к нам относится. Только придётся ей открыться. Понимаете? Во всём!

– Это опасно! – возразил Аркадий Глебыч. – А если в ней алчность проснётся?

– Давайте решать проблемы по мере их поступления! – решительно заключил Иванцов. – Если проснётся, тогда и будем думать... Антон, возьми разговор с Вероникой на себя.

Посвящение Вероники Витальевны в тайну, о существовании которой она догадывалась, но не могла и представить, с какими буквально заоблачными сферами эта тайна связана, сопровождалось её веселым неверием («Антон, ну рассмешили!»), потом оцепенелой немотой.

Рациональное мышление, однако, не сдавалось.

– Это невозможно! – выйдя из оторопи, воскликнула она. – Только в фантастической литературе бывают «попаданцы». В реальности их никто никогда не встречал!

«Точно! – вспомнил Натыкин. – Есть такое словечко – «попаданцы»! Насте оно наверняка не понравится».

– Вероника, вы напрасно так категоричны... Но если моего свидетельства недостаточно, спросите своего мужа. На его, можно сказать, глазах всё и произошло. Помните, вы его всем коллективом долго ждали после экскурсии? Тогда-то он и оказался случайным свидетелем невероятного явления. Ну и, как следствие, влился в нашу компанию. А иначе, какие бы общие интересы могли связать его со служителями краеведческого музея? История и искусство, согласитесь, далеки от Валерия Акимовича.

Последний довод был неоспорим.

– Хорошо, я поговорю с мужем.

И снова на неё нахлынуло изумление:

– Но как же так! Это просто уму непостижимо!

– Успокойтесь. К вечеру мозг примет данность, а через пару дней и удивляться перестанете... И не с таким рассудок смиряется.

«Например, с любовью к ведьме», – мысленно добавил Натыкин.

И что же?!

В пятницу разрешение на строительство торгово-развлекательного центра было отозвано, в связи с чем Ениколопов пафосно воскликнул:

– Там, где Натыкин, – там победа!

А через неделю...

Появился в мэрии Александр Ильич Мешаков. Тот самый отец белобрысого качка из ресторана, владелец супермаркета и бывший работодатель Козличенко. Появился чин-чином, по записи, в часы приёма.

Козличенко торопливо встал навстречу Мешакову, с огорчением обнаружив, что рефлекс, воспитанный отношениями начальник-подчинённый, ещё работает (а пора бы уж и посолиднеть!).

– Валерий Акимыч! – надвигался крупным телом Мешаков; широкой его улыбке подыгрывал блеск очков. – Мы всегда в вас верили! Только за вас, только за вас голосовали всем коллективом!

– Благодарю от души! Прошу садиться!

Однако после расшаркиваний разговор стремительно перешёл в монолог – монолог Мешакова, сводившийся к ультиматуму: разрешение на строительство торгово-развлекательного центра должно быть возобновлено!

Оказывается, он, Мешаков, это разрешение купил у прежнего мэра, а то, что власть переменилась...

– Договаривайся с Корточкиным. Не моё дело! – вальяжный господин давно уже потерял благообразный вид. – Сука, он ещё ответит за то, что моего сына на пятнадцать суток засадили! Думает, в область свалил и дело с концом? Хрен ему! И запомни, Валера: за мной стоят очень важные люди. Будешь делать, что тебе говорят, будешь жить хорошо и долго...

– Вы что, угрожать вздумали?!

Нет, это возмутился не Козличенко, как мог бы подумать читатель. Мэр сидел подавленно-молчаливый и неотрывно смотрел в стол.

Это на пороге распахнувшейся неприметной боковой двери, за которой находилась комната отдыха, возникла гневная Вероника Витальевна. Оказалась она там не нарочно – просто вешала на окна шторы (никого из женского персонала Вероника Витальевна благоразумно к мужу не подпускала).

Мешаков опешил. Мэр тоже.

– А ну!..

Она подлетела к столу, оттолкнула Козличенко, нажала на селекторе кнопку секретаря.

– Срочно охрану! Нападение!

Уважаемого бизнесмена увозили в полицию с растерянным и оскорблённым лицом, как если бы он столкнулся с большой несправедливостью.

А Вероника Витальевна, испугавшись собственной храбрости, позвонила Натыкину.

– Антон! Что я натворила!

Выслушав её короткий рассказ, он уточнил:

– А где мэр?

– Выпил стакан коньяка и спит.

– Ну и хорошо... Значит, говорите, Мешаков в околотке? Ладно, не впервой с полицией дела улаживать.

– Так его выпустят? Я боюсь...

– Да, выпустят. Но только после того, как он встанет на правильную точку зрения... Нечего вам бояться!

Почему-то Антон был уверен, что Настя уже выздоровела.

И верно, узнав о случившемся, она преобразилась, ожила, загоревшись изнутри.

– Ну, что, поехали?

И опять на пороге кабинета полицейского начальника ведьма стала невозможно хороша – так что у находившихся в помещении мужчин отвисли челюсти. И так же, повторяя картину прошлого, вскочил из-за стола начальник:

– Здравия желаю, товарищ генерал!

Правда, это был уже не Решёткин, но тоже личность знакомая – бывший следователь Зацепин. Физиономия его вместе с почтительностью выражала недоумение: «Ничего себе! второй раз министр приезжает! С чего бы это?»

А другим присутствующим был здесь Мешаков.

– Садитесь, – кивнул обоим Натыкин. – Докладывайте, товарищ майор.

Зацепин, бывший по обязанности начальника в форме, указал на Мешакова:

– Гражданин, находясь на приёме у мэра, высказывал угрозы в его адрес. Есть свидетельские показания. Будем оформлять на пятнадцать суток.

У Мешакова чуть глаза из орбит не полезли! Какие пятнадцать суток! Миром же всё решили! Скоро ему денег подвезут! А перед Козличенко я, типа, извиняюсь... Хотя, капут ему! Такое не прощается! Что ещё за генерал-то нарисовался?

– Вы знаете меня? – спросил его Натыкин.

Мешаков хотел уж было заявить, что не имеет чести, но его перебил Зацепин.

– Это товарищ министр внутренних дел.

Мешакову оказалось достаточно взглянуть на соседний с президентским портрет, чтобы убедиться в этом.

«Мама родная! Точно!»

Мешаков приподнялся и пошло соврал:

– Очень приятно...

– Ну, это вряд ли, – проницательно заметил Натыкин. – Ничего хорошего вам наше знакомство не сулит. И знаете, почему? Потому что Валерий Акимович Козличенко – мой друг, и всякому, кто хочет причинить ему зло, будет плохо. А вы же угрожали ему?

– По недоразумению... Простите... Этого больше никогда не повторится...

– Говорите, никогда?

– Никогда и ни за что!

– Ну и славно! – смягчился Натыкин. – Майор, а давайте гражданина отпустим: он же всё осознал.

– Я не возражаю! – вытянулся в струнку Зацепин.

– Можно идти?! – подскочил, не веря своему счастью, Мешаков.

– Идите, – махнул рукой Натыкин, и, дождавшись, как это показывают в кино, когда тот достигнет порога, сказал:

– И друзьям своим передайте, что Козличенко трогать нельзя!

– Непременно, - поклонился Мешаков и исчез за дверью.

– Вы уж про меня не забудьте! – раздалось откуда-то со стороны.

Натыкин, как и Зацепин, был непомерно удивлён, когда, ожидая увидеть соблазнительную прелестницу, обнаружил вдруг грузную женщину в серой куртке и тренировочных штанах с широкими белыми лампасами. Она сидела в уголке со скорбным лицом, к ногам её жалась большущая хозяйственная сумка.

– Вот, детки мои... – она достала из сумки конверт. – Там и фотографии, и анкеты...

Натыкин, конечно же, понял Настину уловку.

«А хорошо ли так министра подставлять? – подумалось ему. – То есть, настоящего министра. Всё же это незаконно. А, с другой стороны, документы им никогда законно не получить!»

– Да, чуть не забыл... Майор, это уже личная просьба: надо женщине помочь... Трое детей и всё такое... Оформи, пожалуйста, паспорта.

– Сделаем в кратчайшие сроки!

Зацепин устремился к женщине, взял конверт.

Натыкин про себя усмехнулся: а что, если он захочет взглянуть на фотографии? Савойский явно на сына не тянет. Хотя она, чертовка, наверняка всё предусмотрела!

Разумеется, Зацепин не стал открывать конверта.

(продолжение следует)

Глава 4

По получении паспорта Орест Сергеевич, именовавшийся теперь Савойским-Зуевым, предпринял попытку вступления в местное отделение Союза художников, однако его кандидатура не прошла, точнее, была отложена "до достижения претендентом необходимого уровня мастерства".

Этот отказ в совокупности с продолжавшимися терзаниями из-за ухода старинного друга Вележаева имел удручающие последствия: у живописца случился запой, во время которого он попытался уничтожить почти готовую для аукционной продажи неизвестную картину художника О. С. Савойского «Лилии в пруду».

Лариса Дмитриевна буквально удержала его за руки!

– Они там в Союзе художников совсем с ума посходили! – негодовала она, когда после буйства художник обессиленно заснул, а штабс-капитан, призванный ею на помощь, медлил уходить и сидел на стуле возле одного из сокрушённых подрамников.

– Действительно, странно, – согласился он. – Это, знаете ли, всё потому, что в изобразительном искусстве нет объективных критериев. Как, скажем, в спорте. А, с другой стороны, если в этом Союзе одна посредственность – то и странного ничего нет.

– В том-то и дело! Видели бы вы творения местных живописцев! Посреди их натюрмортов в стиле фламандцев и зимних закатов а ля тот же Савойский жанровая живопись Ореста подлинно свежа и самобытна... Эти ремесленники любой талант с землёй сровняют! Господи, знали бы они, кого унижают!

– Но у нас ведь есть замечательный друг – Кудияров! Не призвать ли нам его на помощь?! А, кстати, не объясните, почему так важно Оресту Сергеевичу вступить в этот самый Союз?

– Он наивно полагает...

Речь Ларисы Дмитриевны прервал звонок, поступивший на мобильный телефон штабс-капитана.

– Позвольте ответить?

– Разумеется.

– У аппарата, – улыбнувшись в усы произнёс Николай, прочитавший на дисплее «Жанна».

Однако эта улыбка стёрлась после первых же услышанных слов. А были они таковы:

– Ениколопов у вас? Нет? Срочно приезжай, он исчез... Николаша, – Жанна всхлипнула, – это я виновата!

Но никакой вины её не было.

Утром в музей заявились два молодых человека.

– Как бы нам Натыкина найти? – поднёс приветливое лицо к окошку кассы один из них.

– А вы кто?

– Его старые друзья. По армии.

– Ждите, – сказала Жанна и позвонила на мобильный Натыкина. Номер не ответил. Тогда она «набрала» кабинет Ениколопова.

– Аркадий Глебыч, к Антону двое друзей пришли, хотят повидаться.

– Сейчас найду, передам.

– Антон скоро выйдет, подождите его там, – указала Жанна на фойе.

Когда ближе к окончанию рабочего дня, Жанна поинтересовалась у Натыкина, в каких войсках он служил, Антон очень удивился такому вопросу.

– Ну как же, молодые люди, которые к тебе приходили, сказали, что вы вместе служили в армии.

– Какие ещё молодые люди?

Жанна начала рассказывать.

Натыкин едва её дослушал:

– Ты когда видела Ениколопова в последний раз?

– Утром.

Антону стало всё ясно: Ениколопов, не найдя его после Жанниного звонка, вышел к гостям, а те решили, что перед ними Натыкин.

«Неужели Сердолюбов не снабдил их фотографией? Удивительные кретины!»

Была ещё надежда, что директор отправил Ениколопова куда-нибудь по срочному делу, но Иванцов, погрузившись в тревожное недоумение, сказал "нет", добавив, что недавно Аркадия Глебыча по телефону спрашивала жена. Получалось, что его нет и дома. Оставался ещё особняк. Это был совсем уж маловероятный шанс, но Натыкин решил испытать и его:

– Жанна, Николай у Насти? Позвони насчёт Ениколопова. – и, взглянув на Иванцова, подвёл черту:

– Если Аркадия там нет, значит, его украли. Вместо меня...

Глава 3. Натыкин

А вообще-то Натыкин служил в мотострелковых войсках и имел звание старшего лейтенанта.

Быть военным решил он ещё в детстве. Да и возможен ли другой выбор, когда у тебя отец генерал?

Впрочем, однажды захотелось ему стать художником. Нахлынуло это желание внезапно и взахлёб благодаря случайности, как если б была она сорванной латкой на пробоине.

Случайность же заключалась в том, что увидел он как-то телевизионный сюжет об иконописце Андрее Рублёве. В нём рассказывалась биография художника, очень короткая и общая, потому что не сохранилось никаких подробностей его жизни, демонстрировались его иконы и особо выделялась «Троица».

«В основе творения мастера лежит ветхозаветный сюжет «Гостеприимство Авраама». Он повествует о том, как праотец Авраам встретил у дубравы Мамре троих таинственных странников», – будто читали «за кадром» китайскую грамоту. И немудрено: дело происходило в Советской стране, где Закон божий был отлучён от школы, в которую пионер Натыкин ходил с красным галстуком.

«Формой, наиболее наглядно выражающей представление о единосущии трёх ипостасей Святой Троицы, становится круг – именно он положен в основу композиции. При этом ангелы не вписаны в круг – они сами образуют его, так что взгляд наш не может остановиться ни на одной из трёх фигур и пребывает, скорее, внутри того пространства, которое они собой ограничивают». Антон примерился глазом - вроде, верно...

«Смысловым центром композиции является чаша с головой тельца – прообраз крестной жертвы. Вокруг чаши разворачивается безмолвный диалог жестов». С жестами, сказать по правде, выходило хуже, чем с кругом: не улавливал Натыкин диалога.

Да и Бог бы с ним! Хотелось ему взглянуть ещё раз на промелькнувшую в начале сюжета икону с изображением Христа – не совсем уж тёмным был Антон, к тому же он запомнил её название «Христос Вседержитель». Но нет, больше никаких икон не показывали, да и сюжет вскоре был завершён.

Антон вспомнил, что у них в книжном шкафу стоит толстый альбом «По залам Третьяковской галереи». Посмотреть, что ли, там?

И вот удача! В самом начале натолкнулся он на цветную, во весь лист репродукцию иконы.

В окладе каштановых волос, смуглый, с тонкими чертами лица, усами и бородой, невнятно прорисованными, скорее, только обозначенными, немного печальный мужчина внимательно смотрел тёмно-оливковыми глазами. В них поражал покой – тот, что сообщается взгляду тайным знанием о самом себе. Покой хорошего человека. Он так же естественен, как лёгкое дыхание женщины, как величавость королевы, как восторженность глупца-оптимиста. Уж кто там позировал Рублёву, неизвестно, но явно не Бог! А главное – изображение было не простой запечатлённостью образа, а живым списком с живого. И это при том, что Антон созерцал репродукцию – по сути, бумагу, да и сама икона – только краски на доске! Он впервые столкнулся, чтобы неживое дышало! Выходит, художник – это тот, кто берёт частицу жизни, заключает её в раму – и она не умирает! Однако сделать такое может лишь великий художник!

Антон, разумеется, и раньше видел разные картины – он нередко посещал со школой экскурсии и в Пушкинский, и в Третьяковку, а там висят полотна настоящих мастеров, – но ни одна не затронула так, как эта икона. Видно, не пришло время.

А теперь он и сам страстно захотел стать художником. По возможности, великим. Но, куда ж без учения? – и Антон записался в кружок рисования в Доме пионеров.

От учителя Михаила Михайловича он узнал много нового, в том числе и то, что икону Рублёва «Христос Вседержитель» нашли в сарае под горой досок в 1918 году, а сам Андрей Рублёв похоронен в Москве, в Спасо-Андрониковом монастыре, но где конкретно – никому неизвестно.

В первый день осенних каникул, хмурым ноябрьским утром Антон отправился разыскивать могилу Рублёва. Переехав на трамвайчике мост через Яузу, он сошёл на остановке «Музей древнерусского искусства».

Миновав неширокие ворота в стене монастыря, Антон остановился в смятённых чувствах.

Перед ним лежало голое, по-осеннему бесприютное поле, посреди которого возвышались два храма, а на его краю, у дальней стены, виднелись разбросанные могильные плиты. Изначально белые, и они, и стены, и сами храмы были пепельно-серы - то ли от пыли веков, то ли от осенних дождей. А ещё повсюду замечались следы каких-то строительных работ, отчего вид представал не только унылым, но и неухоженным, совсем не музейным. Но в первую очередь вызвала удивление вывеска «Телемастерская», размещавшаяся на стене одного из храмов над дверцей, похожей на высокое полуовальное окно.

Под ней стоял и курил кучерявый брюнет в плаще. А больше – ни души!

Мужчина ожидаемо сосредоточился взглядом на новом, к тому же живом, объекте, появившимся в поле зрения, и смотрел долго, пристально. Потом бросил окурок и скрылся в храме.

Натыкин двинулся к могильным плитам. Было очевидно, что, снятые с захоронений, они хозяйственно, для порядка свезены в одно место, но, кое-как брошенные, этот порядок как раз и разрушали. Антону стало ясно: после такого разгрома места захоронения Рублёва не отыскать, но можно хотя бы найти надгробие с его могилы.

Он начал всматриваться в надписи, выбитые на каменных плитах, однако буквы витиеватого начертания никак не складывались в слова, да и сами слова невозможно было выделить из-за отсутствия в строках пробелов.

Всё же Антон решил не сдаваться: нужно просто разобраться с буквами, понять, какая и как конкретно начертана, то есть вырезана. Он вспомнил, что, если положить на монетку листок бумаги и поводить по ней карандашом, получится рисунок этой монетки. Так же можно свести и буквы. Ну и что, что они углублены, а на монетке изображения выпуклые? Вот только, где взять бумагу и карандаш?.. Да в телемастерской!

Антон посмотрел в её сторону и увидел давешнего мужчину на прежнем месте и ещё одного – высокого и сутулого, как загнутый гвоздь. Оба они дымили сигаретами и не сводили с Антона глаз.

Он направился к ним.

– Тебе чего тут, мальчик? – ещё издали спросил длинный.

– Здравствуйте! Не будет у вас листка бумаги и карандаша?

– А тебе зачем?

– Хочу разобрать, что написано на плитах, – Антон махнул рукой в сторону надгробий.

Колюче заискрившись, у мужчин повеселели глаза.

– Ты чего, юннат? – глупо сострил кучерявый.

– Юннат – это юный натуралист, – сказал Натыкин. – А я разыскиваю могилу Андрея Рублёва.

– Кого?! – оба «телемастера» заржали.

– Андрея Рублёва. Это великий русский художник. – И, помедлив, вкрадчиво спросил:

– А вы не знали?

Дяди уловили издёвку.

– Ты давай, малый, иди отсюда! Пока милицию не вызвали!

Антон и без того уже принял своё поражение.

Много лет спустя он прочтёт в газете заметку: «Под престолом Спасского собора Спасо-Андроникова монастыря обнаружено захоронение. С высокой долей вероятности оно принадлежит Андрею Рублёву».

Но это через десятилетия, а тогда он шёл и думал: «Конечно, что может сделать ребёнок?! Но взрослые! Они почему не ищут? Почему им это не надо?».

В общем, ничего у него не получилось. То есть не только отыскать могилу Рублёва, но и стать художником.

Так ему через месяц занятий Михаил Михайлович и сказал:

– Антоша, может, тебе в какой другой кружок записаться? Я вижу, ты стараешься, но… рука у тебя не та… Понимаешь, не та – и всё…

Трудно было с ним не согласиться, Антон и сам чувствовал, что линия не подчиняется ему, не желает ложиться как надо, глаз видел одно, а рука выводила другое…

Антон сник, но родители поддержали его.

– Что ж тут поделаешь, если бог таланта не дал? – говорила мама. – Без таланта нельзя ни художнику, ни писателю, ни поэту…

– Маляры и борзописцы выходят из бездарей, – с солдатской прямотой констатировал отец. – Ещё всякие искусствоведы и критики. А что? Верное дело! Если сам чего не умеешь – иди в критики! Оно тебе надо?!

– Ну, тут ты, положим, не прав, – заступилась за искусствоведов и критиков мама.

– Может, и не прав, но тебе, Антоха, прямая дорога в военное училище. Прадед твой служил, дед, отец… У тебя талант к военному делу заложен на генетическом уровне!

Больше Натыкина ни в какую другую сторону не отклоняло.

Окончив училище, отправился он служить командиром взвода в Прибалтийский военный округ. Почему-то считалось большой удачей туда «распределиться». А на поверку – холодное лето, промозглая зима. И какая-то уж особенно липкая грязь, которую Натыкину приходилось месить на полевых занятиях со своим взводом.

– Стойте, где стоите! – кричала Галина, жена Серёги Зарубина, командира 2-го взвода и соседа Натыкина по квартире в доме офицерских семей. – Снимайте сапожищи!

Антон с некоторой завистью смотрел, как Галина помогает Серёге стащить сапоги, потом убирает место его разувания. Натыкину же бросалась уже отжатая мокрая тряпка. И на том спасибо.

– Натыкин, не халтурь! А то я в прошлый раз за тобой дотирала!

Галина была с ним очень неровна: порой приветлива, даже мила, а порой просто стерва…

Сергей, Галина и их дочка Катя занимали две смежные комнаты, Натыкин довольствовался третьей, изолированной, что располагалась рядом с кухней. Антон помнил, как в детстве, когда его отец служил на Урале или, например, под Мурманском, ему доводилось жить совсем в иных условиях.

Всё-таки существуют профессии, о которых не помыслит для своего отпрыска ни один обыватель. Офицеры – особая каста. Ну, кто, скажите, ещё будет добровольно подвергать себя лишениям и ради чего? Сколь невелик шанс стать генералом, известно каждому курсанту, как и то, что на офицерском жаловании не разбогатеешь.

Так что условия жизни были просто замечательные.

Точнее, не жизни, а сна, поскольку жизнь протекала в части.

Правда, однажды она выкатилась из обычного русла – когда Натыкин, спрыгивая с БМП, подвернул ногу. «Больничный» (лист освобождения от обязанностей военной службы), постельный режим… Рай на Земле. Спи, читай, смотри в потолок… Так Антон и делал.

По утрам Галина провожала Серёгу на службу, кормила завтраком, потом собирала Катю в детский сад, потом, когда за ними закрывалась дверь, наступала самое благодатное время – тишина! Видимо, отведя дочку в садик, Галина ходила по магазинам или ещё по каким-то делам, но обычно она отсутствовала часа два. Затем начинала готовить обед-ужин: Серёге не всегда удавалось днём заскочить домой, тогда обед считался ужином.

Натыкин же питался в офицерской столовой, однако теперь «инвалида» подкармливала Галина – то тарелку супа нальёт, то котлеткой угостит, да сходила ещё, купила ему макарон, тушёнки.

– Антон, можно? – постучала она в дверь.

– Конечно, можно!

– Вот, напекла, будешь?

Галина стояла на пороге, держа тарелку с блинами, и улыбалась так, что Натыкину впервые в голову пришло подумать: а ведь она красивая баба!..

Невысокая, ладная, кареглазая, со светлой гривкой рассыпчатых, стильно постриженных волос, она, тем не менее, была женой друга, и Натыкин отогнал всякие грешные мысли. Но она, Галина, как назло, наклонившись к нему с тарелкой, показала в вырезе халатика ущелье между грудями, в ту же секунду раздвинувшееся. Стало ясно: под халатиком ничего нет. Антон вскочил, то есть, находясь в лежачем положении, резко сел.

– А чего ты так испугался?

Галина оставалась улыбчива и спокойна. Поставив блины на стул, она села к Натыкину на кровать, придавив его горячим бедром, обдав запахом молодого женского тела.

Если б Натыкин знал молитвы, в самую пору было бы прочитать: «И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого», однако он их не знал. Он только чувствовал, что пропадает… И, как бы в облегчение близкой кончины в голову пожаловала грубоватая пословица «сучка не захочет, кобель не вскочит».

А она всё ближе подносила к нему лицо, и вот в его расплывшемся взоре остались только два карих, подёрнутых дымчатой поволокой пятна, а губы, которые сладко пахли блинами, стали невидимыми…

Не сказать, что Натыкин был изголодавшимся по женской ласке. Его весьма охотно привечала Зоя – кассирша из офицерской столовой, молодая разведёнка, так намучившаяся со своим бывшим, что и думать не могла о новом замужестве. Это составляло её особо ценное качество. Ну а ко всему на ней отдыхал глаз, видя, как хорошеет она день ото дня, подобно цветку, переставленному из тени на солнце. Характером её Бог одарил лёгким, и оставалось только диву даваться, как мог он послать ей в супруги такого «упыря». («Упырь» был прапорщиком на складе; после окончания контракта уехал домой, в Белоруссию.) Не только холостые, но и преступившие нормы морали женатые офицеры добивались её расположения, однако пальму первенства Зоя отдала Натыкину.

Словом, нужды бросаться на женщин у Натыкина не было. И вот… На тебе!

«Ибо похотлив человек!» – радуясь, потирал руки Лукавый.

«Ибо существуют ещё телефонные линии!» – вмешался Всевышний и управил позвонить Надю Баташову своей подруге Гале.

Галина отпрянула, встала, одёрнула халатик. Не подойти было нельзя: это мог звонить Сергей, а он-то знал, что дома кто-нибудь да есть…

– Галь, привет! – услышала она в трубке подругу, и у неё погрустнело лицо.

А Натыкин, не теряя времени…удрал.

В военном городке гулять, в общем-то, негде. Он поковылял к прудику, посидел на бережку. Нет, до позднего вечера здесь не протянуть, а именно тогда решил Натыкин вернуться в свою келью (как-никак, жилище его не осквернилось грехом!). Тогда Серёга уж наверняка будет дома, а потом...

Завтра же надо закрыть больничный. Хорошо бы ещё переселиться, но как это провернуть?

Ну, Галина! Ну, удружила!

Вернулся Натыкин за полночь и пьяный: ездил в соседний городок, где забрёл с тоски в ресторан.

Ему показалось, что все спят, но неожиданно в том же халатике появилась Галя. Антон вмиг отрезвел, подобрался.

– Натыкин, – прошептала она, – сегодня ничего не было. Запомнил?

– Запомнил, – кивнул он. – В смысле сегодня и никогда? или только сегодня?

– А как ты хочешь?

– Первый вариант...

– Ну и славно!

Галина холодно усмехнулась и ушла, а Натыкин отчётливо понял: не будет ему здесь житья, уж как легко Галине обернуться заразой, он хорошо знал.

Однако вскоре эта невзгода померкла на фоне общей беды: не стало СССР. Среди первых, по кому это больно ударило, были военные, служившие в союзных республиках. Россия жила ещё мирной жизнью, а тысячи «государевых людей» с их жёнами и детьми под радостное улюлюкание бывших братьев по Союзу уже выставляли из обжитых гарнизонов в «чисто поле» – палаточные городки или вообще в никуда – на гражданку. Самой завидной была участь тех, у кого имелись выслуга лет для пенсии и место жительства в России.

Часть, где служил Натыкин, расформировали, а офицеров из армии поувольняли. Антон, понятно, выслугой не обладал, но в Москве был его дом, где жили родители – отец-генерал и мама-учительница – оба уже на пенсии. Антон вернулся к ним.

Первое время не знал, куда себя деть. Страна азартно занималась спекуляцией, которую отныне красиво именовали бизнесом, но эта деятельность его совершенно не прельщала. Лучше уж «бомбить» на отцовской «Волге». Вокруг говорили: сейчас такие возможности открылись! Настало время умных и предприимчивых людей! Но что делать, если нет в тебе чутья добычи, охоты наживы?! Можно подумать, все были рождены с этими качествами и только «совок» не давал гражданам реализовываться. И каким только поветриям не подвергся наш наивный народ! Все в одночасье стали предпринимателями, верующими, партнёрами «МММ» и «Властелины», самые продвинутые потянулись за границу на ПМЖ, бросая жён и любовниц... Движению даже попытались придать некоторую пафосность, хотя, конечно, до белой или диссидентской эмиграции этой – жлобской – было далеко. «Я отдала тебе, Америка-разлучница, того, кого люблю, храни его, храни», – пела популярная певица. «Ага, Америке без этого мужика прямо край! – со злостью думал Натыкин, слушая в машине одну из радиостанций, которых развелось великое множество. – Надо же, добилась своего, разлучила! А бедной женщине осталось только переживать за сохранность сокровища!.. Ну совсем с ума посходили!»

Отца вскоре не стало: не смог пережить позора страны, которая упоённо каялась во всех грехах, явных и мнимых, в стремлении быть принятой в круг «цивилизованных стран». «Смотрите, мы всё осознали, осудили, у нас те же ценности, что и у вас! Возьмите нас к себе!» Ельцин, пляшущий на сцене под снисходительными улыбками лидеров западных стран, – вот что такое была Россия!

Потом только, когда многое уже безвозвратно потеряли, когда Запад так и не полюбил Россию и даже объявил ей бойкот, пришло горькое отрезвление. Мировое сообщество – это дворовая компания, циничная и жестокая, где все дружат против всех. Но самое милое дело – дружить против кого-нибудь одного. Жертву определяет вожак, и тогда объединяются даже самые лучшие враги, чтобы и жертве показать, и вожаку, как они круты. Однако дети из дворовой команды взрослеют, умнеют, а страны мирового сообщества... Прав был Вележаев: то, что характерно для отдельного человека, не распространяется на всё человечество.

А Натыкин, что ж... Он вполне освоился на поприще частного извоза. Кого только не доводилось возить: бандитов, наркоманов, «челноков», просто в лоскуты пьяных граждан. Пару раз лихие люди пытались отнять автомобиль, благо монтировка всегда находилась у Натыкина под рукой, а потом он ещё и травматом обзавёлся.

Однажды поздно вечером остановил его плотный мужчина в распахнутом дорогом пальто. Назвал адрес, и не торгуясь о цене, сел на заднее сиденье. Такие пассажиры Натыкину нравились: от них не приходилось ждать сюрпризов. Он посмотрел на мужчину в зеркало - лицо его показалось знакомым. Да и тот, как заметил Натыкин, внимательно изучал его профиль.

– Старлей, ты что ли?

К этой минуте Антон уже признал в пассажире бывшего начальника штаба батальона майора Крапивина.

– Так точно, товарищ майор!

– Ну, здорово! Значит, бомбишь? На постоянной основе или так, от случая к случаю?

– Можно сказать, на постоянной основе.

– Да... Вот могли мы подумать, когда в 17 лет курсантские погоны надевали, что жизнь так обернётся... У тебя, помню, в армии всё неплохо шло. Ты же ротным уже был?

– Нет, зам комроты... А что теперь об этом, - Натыкин махнул рукой.

– Это точно. Живёшь-то сегодняшним днём...

Судя по отражению в зеркале круглого лица и доносящемуся с заднего сиденья запаху дорогого спиртного, сегодняшний день у Крапивина был неплох.

– Ты знаешь что? – сказал он, выходя из машины. – Черкни свой телефон, может, предложу тебе кое-что получше извоза.

С тем они и расстались. Натыкин, разумеется, ни на какой звонок не рассчитывал, понимая, что благодушие – вещь нестойкая и улетучивается вместе с хмелем.

Однако майор позвонил.

– Я тут провентилировал насчёт тебя. Есть место в ЧОПе. Серьёзная контора, хорошие деньги. Берут только армейских. Пойдёшь?

Так Натыкин переменил род деятельности. Нет, стал он не охранником, который расхаживает, выпятив живот, по супермаркету, а профи-секьюрити. Работа была разнообразная: сопровождение vip-персон, обеспечение безопасности на важных приёмах, банкетах, во время следования ценных грузов, даже ненадолго задержался в телохранителях одного негодяя, ну а в конце концов оказался в личной охране олигарха Сердолюбова.

Жилище Сердолюбова представляло собой усадьбу в дворянском стиле: жёлтый фасад дома с белыми колоннами, лужайка, прудик – всё довольно скромно, без размаха, свойственного современным нуворишам.

Владилен Казимирович был человеком в годах, суховатым, любящим порядок, но его педантичность не выходила за границы приемлемого. В общем, обычный человек. Только очень богатый.

Хотя... Присутствовало в его внешности что-то неприятное. Это не бросалось сразу в глаза, а как бы исподволь пропитывая взор, проникало в сознание. И всё равно мозг только понимал, что неприятно, а в чём это заключается – определить не мог. В круглых, совиных глазах? В голом лице с гладкой смуглистой кожей? В двух парах глубоких морщин, рассекающих этот пергамент и похожих на крылья, повисшие у ноздрей и губ?

Жена была его моложе, но уже в той поре, когда наступает увядание. Роскошные золотистые волосы и лицо со следами былой красоты. Не доводилось ли вам замечать, как на таких лицах беспричинно иногда всплывает тихая улыбка – грусть по уходящим летам...

Супругу Сердолюбова звали Вера Ивановна. Так же, как её улыбка, была и сама она тиха, неприметна в доме. У неё, жены богача и хозяйки усадьбы, совершенно отсутствовали какие-либо амбиции, хотя никто не удивился бы, обладай она высокомерием, самодурством, властолюбием или любой другой ядовитостью характера. В основном, она проводила время у себя в комнате. Исключения составляли дни, когда Сердолюбов устраивал в усадьбе приёмы. Тогда Вера Ивановна выходила к гостям, и, молчаливая и улыбчивая, присутствовала в их обществе, отбывая, что называется, номер.

Была у Сердолюбовых и дочь, которую Натыкин никогда не видел, так как она безвыездно жила с мужем и двумя детьми за границей.

Конечно, супруга олигарха могла показаться странноватой, но Натыкин никогда не зацикливался на впечатлениях, связанных с работодателями и их окружением. Он просто делал своё дело, получая за это неплохие деньги, а остальное его не касалось.

Однажды во время приёма хозяйке стало плохо. Переполох длился недолго, потому что вскоре она пришла в себя. Экстренно вызванный семейный доктор поставил успокаивающий и даже несколько романтичный диагноз: у Веры Ивановны переутомление («От чего? – подумал Антон, – может, она у себя в комнате пряжу при лучине прядёт?»), ей нужно отдохнуть (а Натыкин-то считал, что эту фразу произносят только в киношных сценах, когда доктор не пускает родственников к бедняге, лежащему в коме).

Владилен Казимирович жестом показал Антону (вряд ли хозяин помнил, как зовут оказавшегося рядом охранника), чтобы он помог ему сопроводить жену.

Итак, заботливый муж, Натыкин и идущий впереди, словно бы прокладывающий путь, доктор доставили больную в её комнату.

Вера Ивановна прилегла на диванчик.

– Извини, мне нужно к гостям, – сказал Сердолюбов и сразу ушёл.

Доктор, взявши Веру Ивановну за руку и посчитав пульс, озабочено кивнул:

– Постарайтесь заснуть. Сейчас главное – покой. Пойдёмте, молодой человек...

Однако хозяйка задержала Натыкина, крайне удивив его тем, что назвала по имени:

– Антон, погодите, задвиньте шторы.

Так остались они вдвоём.

Натыкин подошёл к окну, задёрнул гардины и направился было к двери, но Вера Ивановна снова задержала его.

– Присядьте, пожалуйста. Я хочу с вами поговорить.

– Со мной? – удивился Натыкин.

– Да. Я давно хотела это сделать, а тут и случай выпал... Мне кажется, в вас есть благородство. Именно поэтому я надеюсь на вашу помощь.

– И что же я должен сделать?

– Для начала просто выслушайте меня.

К удивлению Натыкина, Вера Ивановна заговорила о своих отношениях с мужем. Её рассказ был живой, но без подробностей, как карандашный набросок, однако с некоторых пор сюжет про олигарха и жену стал столь тривиален, что его нетрудно представить и в деталях, и в цвете.

Сначала была любовь. Когда Вера и Владилен познакомились, она была молоденькой студенткой, он работал инструктором в ЦК комсомола, куда пришёл из стройотрядовского движения. Душа компании, лёгкий человек – его обаяние было, как плен. Потом счастливая жизнь и опять же любовь (Владилен перебрался в горком партии, прекрасно зарекомендовал себя как ценный, перспективный сотрудник, родилась дочка, переехали в новую квартиру в престижном доме). Затем слом устоявшейся жизни, растерянность (развал страны, Владилен далеко не молод, никуда не берут), но всё равно они вместе «и в горе, и в радости». И вдруг – удача: горкомовский товарищ взял Владилена в своё дело... Забрезжил свет на горизонте, но чем сильнее он разгорался, тем больше меркли их сердца. Сначала одно, оставляя в отчаянном пылании другое, а там уж... Вера была ошеломлена, поняв, что больше не любит мужа. Теперь он был только внешне похож на себя прежнего, да и то, словно плохо переведённая картинка. К его лицу прилипло выражение мрачного спокойствия, от которого веяло холодом, как от тёмного стылого озерца. Что же стало с душой, если так омрачилось лицо?

Новость о том, что у него есть другая женщина, всё же больно уколола в сердце. Но следующее известие: эта женщина у Владилена не единственная, уже никак в ней не отозвалось.

С той поры она больше не воспринимала Владилена как родного человека. Иногда лишь Вера Ивановна, проживая день, замирала, поражённая мыслью: «Боже, а ведь у меня умер близкий человек!.. А я как будто и горя не ведаю!»

Да нет, ведала, конечно, просто оно стало обыденностью. Да и не вся ещё чаша была испита.

После того, как он впервые поднял на неё руку, Вера Ивановна объявила о разводе. И очень пожалела о своей неосмотрительности. Он жестоко избил её и начал держать взаперти.

Это было уму непостижимо!

– Тебя посадят! Что ты творишь?! – наверно так сказала она. (Вера Ивановна не передавала их разговора, но не может же быть, чтобы его не было!)

– Веди себя благоразумно, и мне не понадобится прибегать к насилию, – ответил он. – Я не понимаю, чего тебе надо? Ты имеешь всё, о чём можно мечтать!

– Верни мне свободу... Клянусь, я ничего от тебя не потребую, подпишу любые бумаги! Отпусти! Ведь мы были близкие люди!

– Отпустить? – он усмехнулся. – Чтобы ты полоскала моё имя? Сколько этих бывших жён миллиардеров в телевизоре побывало! Нет, дорогая! Ты будешь жить, как я велю! В противном случае, вариантов много: от психушки до...

– Какое счастье, что всего этого не видит наша дочь!

– Да, уж... Ей об этом знать ни к чему... Да и остальным тоже... Играй роль любящей жены, и всё у тебя будет хорошо.

Вера Ивановна, сделав вид, что смирилась, через некоторое время пыталась бежать. Безуспешно. Последовало наказание. И так несколько раз. Она поняла, что без посторонней помощи ей не обойтись.

– Моя дочь живёт с семьёй в Норвегии. Там я буду в безопасности! Помогите мне!

Натыкин покачал головой.

– Простите, но Владилен Казимирович мне доверяет. Обмануть его будет бесчестно... Мне очень жаль.

– Хорошо, Антон, отбросим благородство! Когда я окажусь на свободе, я найду возможность щедро отблагодарить вас. Не сомневайтесь!

– А вот это, возьмись я вам помогать, не имело бы никакого значения!

– Ну что ж, – Вера Ивановна взглянула со смиренной печалью. – Извините и забудьте обо всём, что я вам наговорила.

С того дня Натыкин чувствовал себя не в своей тарелке. Невольно он начал присматриваться к происходящему в доме, тем более что Олег Данилин, сослуживец и друг, раньше уже намекал: здесь не всё ладно. Теперь-то было ясно, что не так...

«Я правильно поступаю! - убеждал себя Антон. - Не хватает ещё за спиной хозяина в заговор вступить! Но бесчестно и женщину обрекать на страдания!.. Это, конечно, так... Но всё-таки... Я ж не наивный человек! В случае чего расплата будет жестокая!.. Нет, всё правильно я делаю!»

Он и дальше продолжал бы терзаться, оправдываться и тянуться мыслью к тому, что лучший хранитель покоя – неведение, если бы однажды не увидел Веру Ивановну с безуспешно заретушированным синяком на лице.

«Какая же я сволочь!» – бросилось Натыкину в мозг.

Вера Ивановна проследовала мимо с опущенным взором и слегка покраснев. Он негромко окликнул её:

– Я помогу вам!

Она вскинула глаза. Мгновение назад полные горести, они залучились светом, от которого волшебно помолодело, попригожило лицо, как бывает обычно от улыбки, но на её губах она так и не осмелилась появиться.

– Через час приходите в парк, на боковую аллею, – сказала Вера Ивановна. – Сможете?

– Да.

План действий, по разумению Веры Ивановны, был прост: оформить визу в Норвегию, купить билет на самолёт до Осло и в нужное время оказаться в аэропорту. Всё это, разумеется, нужно проделать абсолютно скрытно.

– А загранпаспорт? Разве он у вас на руках?

– Нет, конечно. Он в сейфе у него. Но я знаю код.

– Дело вот в чём: для оформления визы у вас заберут паспорт. На несколько дней. Он… – Натыкин тоже стал говорить о Сердолюбове в третьем лице. – Он сможет обнаружить его пропажу. Я не говорю уже о том, что вам нужно будет как-то выбраться отсюда для посещения визового центра.

– Вы правы. Я совершенно об этом не подумала. Как же быть?

– Нужно лететь в страну, с которой у нас безвизовый режим. Например, в Сербию или Израиль. Там вы уже сориентируетесь. Позаботьтесь только о достаточном количестве денежных средств.

– А вы? Я же всё понимаю… Что вы будете делать дальше?

– Меня здесь, по большому счёту, ничего не держит: жены, детей нет, родители умерли… Поживу где-нибудь, пока всё не уляжется.

– Не уляжется. Я хорошо его знаю. Прошу, дайте со временем о себе знать. Вот адрес и телефон моей дочери. Я найду способ сделать так, чтобы вы не нуждались, хотя бы финансово…

И, не давая Натыкину заговорить, порывисто воскликнула:

– Обещайте! В этом нет ничего недостойного вас. Вы спасаете меня ценой собственного благополучия, и что же, я должна остаться безучастной к вашей судьбе?

Натыкин усмехнулся.

– Нам ещё надо достичь поставленных целей…

Вера Ивановна выбрала Израиль. Она справедливо решила, что 90 дней, в течение которых допускается безвизовое пребывание в стране, – срок вполне достаточный, чтобы, связавшись с дочерью, решить насущные вопросы. Конечно, нужно было ещё оформить страховку, бронь в отеле, но Натыкин мог это сделать для неё без труда, как и приобрести билет на авиарейс Москва – Тель-Авив.

Даже осуществив всё это, ещё можно было остановиться, но пути назад не стало, когда ранним августовским утром Натыкин сказал старшему смены Игорю Самойлову:

– Хозяин велел в московскую квартиру метнуться, кое-что привезти.

И прошёл в гараж, где на заднем сиденье одного из авто его уже ждала Вера Ивановна. На лице её – чёрная бессонница: широкие окружья, в которых живут какие-то облитые влагой, трепетные существа.

– Господи, помоги нам! – сказала Вера Ивановна, держа в тревожном напряжении кулачки.

«Не помешало бы», – мысленно согласился с ней Натыкин.

Он прекрасно понимал: без элемента везения это дело им не осилить, хоть и постарался досконально продумать каждое действие.

Они быстро домчались до ближайшей автозаправки. Здесь им по плану надлежало оставить автомобиль и направиться через лесок к шоссе, где поймать попутку, на которой добраться до города. В Москве снова поменять автомобиль и уж на нём прибыть в Шереметьево.

«А что тем временем произойдёт в усадьбе? – прикидывал Натыкин. – Веру Ивановну хватятся не скоро: по утрам она долго не выходит из своей комнаты. Это сработает, конечно, если она зачем-нибудь не понадобится Сердолюбову. А такое может случиться, тем более что он, как назло, ночует сегодня дома. Да… Вот и первое «повезёт – не повезёт»…

Предположим, повезло. Тогда тревогу поднимут лишь, когда обнаружится моё исчезновение, точнее, мой обман. Игорь сразу же мне позвонит, и можно было бы зафиксировать начало действий противоположной стороны, то есть, оценить, какая у нас фора, но… мобильник пришлось оставить в гараже: по нему наше местоположение вычислят на раз… А у Веры Ивановны мобильника уже давно нет… Итак, когда может вскрыться мой обман? А чёрт его знает! В любое время. Хоть в эту самую секунду, хоть через час… Это второе «повезёт – не повезёт»…

А с леском удачно получилось. Ну, определят они по камерам, которые, наверняка есть на заправке, куда мы пошли, а толку-то? Там, где мы выйдем на трассу, камер нет. Так что отследить, в какую машину мы сели, в какую сторону поехали, они не смогут. И всё равно нужно будет в Москве поменять машину. Сердолюбов поднимет всех на ноги, подключит все связи. По вокзалам и аэропортам пройдутся в первую очередь. Нам бы только до этого успеть!

– Антон, давайте минутку передохнём, - попросила Вера Ивановна, едва поспевавшая за ним, широко шагавшим по лесной тропинке.

– Полминуты, – остановился Натыкин.

Она прислонилась к шершавому, в чёрных чешуйках стволу сосны, глубоко вдохнула лесной аромат, потом, наслаждаясь, ещё раз. И Натыкин вдруг ощутил, «поймал» другую реальность – не ту, в которую оба они погружены всем своим существом, а эту – покойную и тихую.

Лишь как будто гудит небо, скрытое верхушками деревьев, и в стороне, где шоссе, словно бы роятся жуки. А воздух, словно бы выполосканный в хвое, душист и влажен. Остаться бы в этой реальности!

И всё-таки… Как бы ни была она осязаема, для них она иллюзия. Пора её покидать!

Вскоре они уже подходили к шоссе.

– Побыстрее бы поймать попутку… – негромко, себе под нос, сказал Натыкин, но его услышала Вера Ивановна.

– А что, могут быть сложности?

– Могут. В последний раз, когда я останавливал машину на шоссе, мне не повезло. Правда, это было давно и под Иркутском.

– То есть?

– Не остановился ни один водитель!

– А как вы под Иркутском оказались?

– На последнем курсе училища стажировку в бригаде проходил.

– Так вы военный?!

– Да… Было дело…

– Господи, я же о вас ничего не знаю…

– Ну, это можно пережить… Всё-таки зря я вас напугал: тогда-то я голосовал в форме. Может, меня за беглого солдата принимали. Ну а мы-то с вами выглядим презентабельно. Главное, лицо приветливое сделать…

На шоссе было оживлённое движение. Вера Ивановна вовсю улыбалась и вскоре уже говорила остановившемуся возле них шофёру:

– У нас с сыном машина сломалась, не подвезёте до Москвы?

«С сыном?» – удивлённо посмотрел на неё Натыкин.

«С сыном», – утверждающе прикрыла глаза Вера Ивановна.

Дальше всё шло тоже по плану. Непредвиденное случилось в Шереметьево. Вера Ивановна уже прошла регистрацию, и они направлялись в зону вылета, когда Натыкин увидел в противоположном конце длинного коридора Игоря Самойлова. Стало ясно: их исчезновение обнаружено. Но – странное дело – Игорь, без сомнения заметив их, вдруг отвернулся в сторону и скрылся из виду. Что это? Поступок друга? Коли так – спасибо тебе! Но Игорь же здесь явно не один, и те, другие, мне вовсе не друзья. Как бы то ни было, а Вера Ивановна пусть остаётся в неведении. Тем более что её мытарствам подходит конец – через несколько метров пограничный контроль.

Она крепко обняла Натыкина, шепнула: «Я за тебя молиться буду» – и, опустив взволнованное лицо, ушла.

Антон смотрел ей вслед. Немолодая, сухощавая женщина. Прямая спина, лёгкий шаг – в ней всё ещё была заметна природная грация. Как чудесно начиналась жизнь молодой красавицы! Всё, конечно, тлен – и молодость, и красота, но ужасно, когда тленом становится счастье. И почему судьба обошлась с ней так вероломно?! Судьба? Выходит, самые близкие нам люди и есть наша судьба!

Однако, что ж, пора было ставить точку в деле, которое свершилось исключительно по воле удачи. Ну а раз Натыкин сегодня везунчик, значит получится у него исчезнуть и из аэропорта, и вообще с горизонта московского региона. Нужно только не расслабляться.

Если хочешь надёжно спрятать вещь, положи её на видное место! В соответствии с этой мудростью Натыкин допоздна просидел, подрёмывая, в зале ожидания. Правда, он снял пиджак, галстук, надел бейсболку и тёмные очки, но это так, на всякий случай.

Поздней ночью на такси он приехал к Лещинскому.

Михаил Михайлович был тем самым учителем рисования, обнаружившим в своём ученике абсолютную бездарность. Так случилось, что после ухода Натыкина из кружка их отношения не закончились, и со временем Лещинский стал его старшим товарищем.

Антону был интересен Лещинский, который к тому времени оканчивал Строгановку и считался молодым, перспективным художником. Ну а Лещинскому было интересно увидеть, во что разовьётся характер этого неординарного мальчишки, попытавшегося отыскать могилу Андрея Рублёва. Не трус, сметливый, «заточенный» на хорошее. Лещинский полагал, что именно из таких вырастают люди, которые подставляют плечо, проявляют милосердие, а, в случае чего, не наступают противнику на больную мозоль, а просто бьют в морду. Такие и заповеди блюдут, но без фанатизма... Как и он сам.

Чего уж там, грешен был Михаил Михайлович! А как без этого деловому человеку? Увы, художника из него не получилось: талант быстро иссяк, и сказать своё слово в искусстве Лещинский не успел, а быть посредственным живописцем не пожелал. В итоге переквалифицировался в искусствоведы, посвятив себя щепетильнейшему делу: старинной живописи и предметам антиквариата. Умелые и удачливые на этом многотрудном поприще как раз и становятся теми, о ком говорят «широко известен в узких кругах».

Таков и был Михаил Михайлович Лещинский – человек состоятельный, респектабельный, со связями.

– Да, мил человек, – сказал он, выслушав рассказ Натыкина, – попал ты в переплёт...

Глава 4. Эта непредсказуемая жизнь!

Если и не всё, то многое из того, о чём поведала читателю предыдущая глава, был вынужден рассказать Натыкин Насте. Не мог же он, в самом деле, уехать в Москву, ничего ей не объяснив, а в данном случае логика требовала после "а" сказать "б" и так далее.

С директором получилось проще: Натыкин обрисовал ему ситуацию, обходясь лишь отдельными деталями своей биографии. Но одно дело Иванцов, другое – любимая женщина.

– Ты связывался потом с Верой Ивановной?

– Да, звонил в Осло. Из Зуевска. Всё у неё хорошо. Внуки, семья... В любое время готова меня принять и всё такое...

Настя обволокла его мягким взглядом.

– Если бы я не полюбила тебя раньше, я бы сделала это сейчас... Уже только поэтому я не могу с тобой расстаться. Значит, мы поедем вместе.

– И ты думаешь, я соглашусь подвергнуть тебя опасности? Исключено! И давай не будем спорить! Время идёт, Ениколопова надо выручать!

– Антон, ты славный, благородный, тебе нет нужды доказывать это. Давай будем рассудительны. Как только ты появишься на пороге дома Сердолюбова, тебя схватят... Если не случится чуда. А для этого необходимо, чтобы я была рядом.

– Ну да, – улыбнулся Натыкин, – но не факт, что персона министра внутренних дел сильно впечатлит Сердолюбова.

– Ну а персона Самого?

– Настя, не беспредельничай! Как-никак первое лицо в государстве!

– Подумаешь... император... Мы царя в семнадцатом свергли!

Сколь ни трагичен был момент, но Натыкин не смог не рассмеяться.

– Ну, ладно, – согласилась она, – Придумаем ещё что-нибудь... Но я еду с тобой!

Натыкин всё ещё с не утихшим весёлым блеском в глазах махнул рукой.

– Антон, и знаешь что? Если Николаша узнает о наших планах, то непременно поедет с нами. А это нехорошо: он горяч... да и ни к чему ему знать, что его сестра ведьма...

– Значит, мы уедем никому не сказавшись. Кроме, разумеется, Даниила Викторовича. Но он и без того знает, что я в Москву собрался. Переживает... Лариса тоже. А вот жена Ениколопова спокойна. «Всё равно, – говорит, – раньше, чем через трое суток в полиции заявление не примут. Подождём. Может загулял». Это, надо понимать, она на прошлую связь между ним и Ларисой намекает. Странно всё это... Ну, ладно, времени у нас немного. Давай думать, как будем одолевать Сердолюбова...

* * *

– А Николаевский вокзал всё тот же! – заметила Настя, когда они вышли на Комсомольскую площадь. – И Ярославский! А Рязанский стал совершенно другим!

– Заметь, один теперь называется Ленинградским, а другой Казанским. И не удивляйся.

– Рязанский и при мне называли Казанским!

Настя взглянула на Натыкина:

– Да помню, помню я: не удивляться! Легко сказать...

В поезде Зуевск – Москва Натыкин настраивал Настю, чтобы та не слишком поддавалась эмоциям от встречи со ставшей неузнаваемой старой знакомой. Но теперь и сам испытывал волнение. Почти год он здесь не был... Конечно, за такой срок мало что изменилось, но в тиши провинциального Зуевска он отвык от этого повсеместного движения и гула, которым, не смолкая, звучал огромный город.

– А метро?! – встревожилась Настя. – Мы поедем в метро?!

– Давай завтра. Сейчас просто пройдёмся. Отсюда до моего дома недалеко. Смотри, какой вечер!

Наплывали летние сумерки. Небо налилось глубокой, прозрачной синью, которая опускалась на город и, смыкаясь с его горящими вывесками, подсветками зданий, словно бы рассеивала их яркость. Мягкий, голубеющий свет лежал на пешеходах, велосипедистах, на заполняющих открытые кафе посетителях. Он расслаблял, подмешивал всем ленцы, отчего царило повсюду какое-то курортное умиротворение.

– Я ничего, Антоша, не узнаю! А ещё шумно и знойно...

– Я и сам от шума отвык. Ну а жар от асфальта. Булыжная мостовая за день не так нагревалась.

– Вот – узнала! – радостно воскликнула она, показывая на усадьбу за оградой. – Здесь было реальное училище Воскресенского! Это Мясницкая, верно?! Дальше церковь... Нет, не видно, какое-то здание вместо... Я в курсе: при Сталине много церквей в Москве посносили.

– Это здание статуправления, в 30-тые годы построили по проекту Корбюзье. Был такой архитектор-модернист.

Настя кивнула и снова воскликнула:

– А по левую сторону почти ничего не изменилось! Вон усадьба Бегичева, где Грибоедов вальс написал! При мне там больница была, а сейчас?

– Редакция газеты "Аргументы и факты".

– Ну, видишь, я не очень-то и удивляюсь! Мы на Чистые пруды идём?

– Немного раньше свернём.

– Я, когда в пансионе училась, на Чистых прудах каталась на коньках. За мной приятель Николая ухаживал, подпоручик Векшин. По воскресеньям на каток сопровождал.

– А замуж вышла за другого, – словно бы в шутку укорил Натыкин.

– За другого, – посерьёзнела Настя.

– Ты его любила? Подпоручика этого?

Она засмеялась:

– Ну, какая в девичестве любовь?! «Нравится – не нравится» – вот и все чувства!

– Значит, нравился...

– Нравился, и что? – Настя усмешливо посмотрела, явно подогревая его ревность, потому что ей вдруг захотелось увидеть, как она любима Антоном.

В Натыкине, и в самом деле, проснулось что-то жгучее, что подтолкнуло его к вопросу, который он не решился бы задать раньше:

– Ты была счастлива с мужем?

Настина улыбка затихла.

– Нет, – промолвила она. – Никанор Дмитрич был пожилой человек, и не мог дать счастья молодой женщине. То есть, наверно, и мог бы, но только той, которая его любила бы. Но это была не я...

– Зачем же вышла за него?

– Ничего удивительного. В наше время любовь и замужество редко сочетались. Но не подумай, что меня насильно выдали за старика. Нет, я сама... Всё время моей учёбы в пансионе он на правах московского родственника опекал меня, с ним было покойно, надёжно. Наивная девочка, я полагала, что замужество – это продолжение счастливой жизни, в которой вместо батюшки о тебе заботится муж. Такие уж мы, барышни, были глупые... А он... Конечно, он любил меня. Ещё бы, так долго пестовать и не любить? Но только как свою вещь... Я это скоро поняла, и шансов полюбить его у меня не осталось. Когда Никанор Дмитрич умер, я искренне горевала: всё-таки он сделал мне много добра. Но было и облегчение на сердце... Ну вот, ты теперь всё знаешь обо мне. Книга прочитана?

– Разве такую, как ты, можно узнать до конца?

Антон обнял её за талию, потянул к себе – стукнул в перешаге каблучок, струйка дыхания ткнулась в подбородок, упругая мякоть губ коснулись рта...

Они стояли во дворе дома Натыкина; темень вокруг и над головами – клубящаяся чернота верхушек деревьев.

– Так мы пришли? – отодвинула она, наконец, лицо.

– Да, вон мой дом. А здесь пустынно, клёны... Такие вот места водятся в центре. Чудно, правда?

– Это чудно теперь, а раньше сверни в любой переулочек и окажешься в таком же тёмном царстве.

– Ну, пошли?

Почтовый ящик под напором содержимого откинул дверцу и вывалил кучу рекламных листовок, газет под названием «Центр», счетов за коммунальные услуги вместе с грозными извещениями о срочном погашении задолженности по их оплате.

В квартире был полный беспорядок.

– Это приходили коллеги, – пояснил Натыкин. – Меня искали...

И усмехнулся:

– Ну, конечно, я же после всего должен был домой поехать!

– Завтра мы выручим Ениколопова и устроим генеральную уборку, – сказала Настя. - Думаю, здесь станет очень мило. А сейчас невозможно хочется спать... Я с ног валюсь.

– Да, нужно хорошенько выспаться. Непростой денёк нас ожидает...

Настя спускалась на эскалаторе с широко раскрытыми глазами. Потом долго стояла на перепутье ветров, носящихся по метро, даже не обращая внимания, что они всё выше и выше подбрасывают подол её сарафана. Она изумлённо смотрела по сторонам, будто столкнулась с чудом. Это она-то! Человек, которого не поразили ни телевизоры, ни компьютеры, ни современные поезда, ни самолёты! Это она-то, сама сотворяющая чудеса!

Наконец, Настя, очнулась в прекрасном настроении – весёлом, даже озорном.

Улыбка не сходила с её лица. Она интересовалась всем: что означают погоны на форме женщины-дежурной, что показывают часы перед тоннелем, с каким интервалом ходят поезда?

Когда они вошли в вагон и Настя изучила висевшую на стене схему метро, Натыкин не сразу сообразил, что ответить на, безусловно, шутливый вопрос: по часовой стрелке или против организовано движение на кольцевой линии?

Потом они сели, и Настя принялась разглядывать надписи на дверях и окнах: «Не прислоняться», «Уступайте места пожилым людям...».

– Почему каждая надпись продублирована на английском, кроме «Вагон не оборудован кондиционером»?

– А что тебя смущает? По-моему, очень патриотично! Нечего иностранцам думать, что мы отсталые!

– Но зачем тогда вообще эта надпись? – рассмеялась Настя. – Обо всём легко догадаться и так! Видишь, как те женщины газетками обмахиваются?!

Напротив сидели две пожилых молодящихся подружки. Они энергично общались, вполоборота повернувшись друг к другу. У обеих были накрашены губы и ресницы, а также подрисованы бровки. Казалось, для них не существовало окружающего мира. И уж точно, им было не до того, что вагон не оборудован кондиционером.

Настя внезапно замолчала, замерла на них взглядом, и... напротив вдруг появились две девушки! Из каких-нибудь семидесятых годов. Расклешённые брюки, цветастые батники, туфли на высокой платформе, чёлки и завитушки в волосах... У одной оказался милый курносый носик вместо кнопки, запавшей между пухлыми щеками, у другой – вместо линялого голубого цвета глаз - прекрасные синие озёра. Подруги продолжали болтать, совершенно не замечая произошедших с ними изменений: они всегда знали себя такими, к тому же, именно сейчас были они мыслями в своей молодости.

– Ой, Ленка, нам же выходить! – спохватилась курносенькая. – Бежим!

– Не беспокойся, – сказала Настя Натыкину, провожавшему их изумлённым взглядом. – Сейчас они вернутся к своему прежнему виду. Как только договорят о Сашке Руденко с четвёртого курса.

– Это что, разминка перед игрой?

– Просто захотелось посмотреть, какими они были. По-моему, они и сейчас ещё молоды.

В этот момент объявили: «Осторожно, двери закрываются! Следующая станция...»

И Настино внимание сразу же переключилось.

– Я вот ещё чего не понимаю. Сейчас диктор объявил, какая будет станция, потом повторил на английском. Согласна, при переводе он должен произносить название станции по-русски, потому что это имя собственное, но почему он это сделал, как будто стал вдруг иностранцем? Удивительно глупо. И, в отличие от надписи про кондиционер, непатриотично.... Угодничество какое-то! «Мы ради иностранных гостей и родной язык исковеркать готовы», – таков, наверно, взгляд у господ из департамента метро или как там это называется?!

– Настя, Настя, какой у тебя, однако, критический ум! Но ты права. Больше скажу. Даже если перевод читает иностранец, что мешало найти такого, который хорошо говорит по-русски? Конечно, это сделано нарочно. А насчёт господ... Может, они думали, что иноземцу милее в России станет, если услышит ломанные на его лад слова? Кто знает... Разве глупость объяснишь? Ну, вот, подъезжаем. Сейчас на пересадку и ещё минут десять...

Они вышли из вагона и направились к лестнице. Но, оказавшись в центре зала, остановились, привлечённые скоплением людей в форменной метрополитеновской одежде и граждан в строгих костюмах с галстуками и бабочками. Очень скоро стало ясно, что последние – какие-то важные иностранцы, с которыми руководство метрополитена проводило какое-то важное мероприятие. Было очень оживлённо, демократично – даже станцию не стали закрывать для пассажиров, а только слегка потеснили поток, поставив металлические ограждения.

Один из метрополитеновских, судя по красивым погонам, большой начальник, держал речь.

– Надеемся, наше сотрудничество будет успешно и полезно для обеих сторон. Мы с радостью принимаем делегацию транспортного департамента города-побратима Москвы...

Начальник говорил, останавливаясь после каждой фразы, давая возможность перевести сказанное молоденькой рыжей девушке с ярко накрашенными губами.

В какой-то момент пауза оказалась длиннее, чем требовалось. Переводчица растеряно поглядывала на начальника, улыбки на лицах иностранных гостей стыли, превращаясь в маски, а сам метрополитеновский генерал молча багровел, уставившись взглядом в одну точку. Наконец, лицо его прояснилось, и он снова заговорил:

– Вы находитесь на одной из красивейших станций нашего метро...

И он произнёс название этой станции, но так, как произносил его диктор, - на ломаном русском!

Вскоре генерал закончил свой спитч и с ответным словом выступил представитель делегации, причём услуги переводчика ему не потребовались, так как он довольно сносно изъяснялся на русском.

И снова заговорил генерал.

И это было ужасно!

Его русская речь звучала точно так же, как она звучала в устах представителя иностранной делегации!

Среди гостей пробежал шумок недоумения. Похоже, русский язык знал из них не один только выступавший представитель.

«Русский босс что, передразнивает?!» – только это и могло прийти в иностранную голову!

В подобных случаях обычно пишут: «назревал международный скандал».

Скандал – не скандал, но холодком потянуло.

Натыкин взглянул на зачинщицу каверзы.

– Настя, что ты делаешь?!

– А что я? – приняла она удивлённый вид. – Я ничего... Это ты стоишь тут, не идёшь. А нам, между прочим, на пересадку и ещё десять минут ехать.

«Эх, Настя, Настя...» – мысленно произнёс, улыбнувшись, Натыкин и уточнил:

– Потом на автобусе и пешком.

(продолжение следует)

Глава 5

По аллейке, освещённой солнцем, они подошли к усадьбе Сердолюбова.

Натыкин думал, что при виде усадьбы сейчас же всплывут переживания того рокового дня, подступит чувство тревоги, опасности. Но ничего этого не случилось. Он оставался на удивление спокоен. Видимо, сказывалось присутствие Насти, до сих пор сохранявшей прекрасное настроение, которое непременно поменялось бы у всякого обыкновенного человека.

Прежде чем позвонить в домофон, Антон оглянулся на неё. Улыбка, плутовской глаз и ещё одно средоточие обольщения – новый наряд. Несомненно, красное облегающее платьице выглядело ярче и, так сказать, содержательнее прежнего сарафана.

Ну да, известный расчёт: поразить, замутнить рассудок, а затем...

Согласно плану, Натыкин должен был предстать Главой Следственного комитета Российской Федерации. Конечно, не первое лицо в государстве, но для олигарха в самый раз! Обвинения из уст такого человека – не пустой звук. Тут на месте Сердолюбова и Ениколопова отпустишь, и Натыкина перестанешь преследовать, и покаешься за измывательства над женой!

Разумеется, Натыкин вошёл на территорию усадьбы в форме генерала юстиции. Вот Олег Данилин, Игорь Самойлов – стоят навытяжку, как и положено служакам. И ни одной искорки в глазах, а Настя так хороша! Странно. Да и вид у них какой-то отрешённый.

Каждый, когда-либо носивший погоны, помнит, конечно, указ Петра Первого: «Подчинённый должен иметь вид придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство». Но сейчас это было не о них. Придурковатость всё же зиждется на энергии мозга, здесь же, казалось, таковая совершенно не вырабатывалась.

Игорь произносит «прошу за мной» и сходит с места. Взгляд по-прежнему в никуда, движения механические...

«Да что с тобой, друг?!» – хочется крикнуть Натыкину, но он, разумеется, молчит.

Они входят в дом. По белой просторной лестнице им навстречу спускается Сердолюбов.

У него тоже очень странный вид. Да, его лицо, как всегда, мрачно, но оно ещё больше посмуглело, круглые глаза сделались по-птичьи безмолвными, отчего схожесть его с совой стала окончательной. А, главное, это существо кажется безжизненным, при том, что и смотрит, и движется. И даже говорит.

– Господин генерал, – произносит Сердолюбов, – пройдёмте в кабинет.

Кабинет, замечает Натыкин, перенесён в другое место. Теперь это просторное помещение с двумя высокими окнами, в простенке между которыми располагается тяжёлый дубовый стол, а на нём лежит множество непривычных для современного взгляда предметов: нож для разрезания страниц, чернильный прибор, пресс-папье, стопка писчей бумаги.

– Прошу садиться, – указывает он Натыкину и Насте на глубокие кресла, и, не делая длительной паузы, произносит:

– Я уполномочен сообщить, что господин Ениколопов два часа назад отпущен на свободу. Ему вручён билет на поезд Москва – Зуевск, и он доставлен на вокзал.

– Вот как?! – восклицает генерал. – Это разумное решение! Но вы сказали, что уполномочены сообщить. Значит, не вы его принимали?

– Разумеется не он, – раздаётся голос того, кто открывает дверь.

Натыкин и Настя оборачиваются. Вскоре Антон понимает, что Настя лишилась чувств.

«Это что-то невообразимое!» – в очередной раз подумал Ениколопов.

Так в последнее время он думал довольно часто.

Сначала, – когда два здоровенных молодца схватили его прямо в музее, силой усадили в автомобиль и куда-то повезли. Куда – определить он не мог, поскольку после сделанного ему укола заснул.

Потом, – когда очнулся на кровати в какой-то комнате с большим окном.

Аркадий Глебыч незамедлительно кинулся к нему, вдохновлённый отсутствием решётки. Решётки-то не было, и окно даже открывалось, но был второй этаж и весьма высокий. К двери он подошёл уже после и то для очистки совести. Оказалась она, конечно же, заперта. Ещё одна, боковая, вела в санузел.

Умывшись, он приободрился и приступил к определению своего местоположения, для чего пришлось снова распахнуть окно. В конечном счёте, Ениколопов установил, что находится он в особняке наподобие тех, в которых прежде жило дворянство, а нынче – новые русские, которым не чужд некоторый эстетический вкус (иначе на лужайке под окном лежала бы тень от башен, а на самой лужайке паслись бы павлины).

То, что хозяин имеет понятие о прекрасном, немного успокаивало: может, хотя бы пытать не будут…

Ениколопов понимал: дело он имеет с серьёзными людьми. Об этом ему напоминали и периодические боли в подреберье, куда угодил кулак одного из них, когда Аркадий Глебыч в стенах родного музея пытался сопротивляться и звать на помощь.

Но что они от него хотят?! Ениколопов сломал голову, размышляя над этим.

Мысли его прервал шорох за порогом. Дверь открылась, и появился молодой крепкий мужчина (не из тех, которые его похищали). В руках у него был поднос. Аркадий Глебыч удивился: он совсем забыл о еде, а, между тем, ему страшно хочется есть.

– Спасибо, – сказал он, продолжая сидеть на кровати. – Вы мне, конечно, не скажете, что происходит?

– Нет, – сухо ответил охранник, расставляя на столике тарелки с едой. – Когда закончите, постучите в дверь.

Ениколопов кивнул.

Обед (солнце в голубых небесах стояло ещё высоко) удался на славу! Блюда поражали вкусом. Эх, если б ещё бутылочку вина, и – будто побывал в ресторане! Да так оно и есть: еда, очевидно, из ресторана... Ну, или повар здесь экстра-класса... Странная у меня тюрьма!..

Охранника, забиравшего пустые тарелки, Ениколопов спросил:

– Вы можете принести мне что-нибудь для чтения? Заключённым разрешается читать.

– Я доложу о вашей просьбе.

Вечером, вместе с ужином ему были принесены книги. Две: «Преступление и наказание» Достоевского и «Божественная комедия» Данте.

Аркадий Глебыч догадался сразу: это намёк! За некое совершённое им преступление ожидает его ад!

Но за ним нет никакого преступления! Не убивал, не крал... Как там в заповедях? Не убий, не укради, не лжесвидетельствуй, не возжелай жены ближнего твоего, не прелюбодействуй... Здесь, конечно, грешен, но за это не похищают! Что, Лариса меня «заказала»? Чушь! Зачем я ей? У неё Савойский... Не понимаю! А может, это просто ошибка? Перепутали меня с кем-то? Вполне возможно! Тогда остаётся уповать, что разберутся...

Немного успокоившись, Ениколопов полистал «Божественную комедию». Прекрасное издание, иллюстрировано гравюрами Гюстава Доре... Читать не стал, взялся за Достоевского.

Какой же он нервный – Фёдор Михайлович! Натянутая струна! Почти все герои его на грани срыва... Как и сам Ениколопов в последнее время. А сколько длится это «последнее время»? Год? Два? Когда его перевели в Зуевск? Четыре года назад...

Тяжко было жить Ениколопову. Как же случилось, что так весело, так безоблачно начинавшаяся большая жизнь зашла в душный тупик?

Леночка Терехова красавицей не была, но красивой она вдруг становилась, когда начинала с тобой общаться. Иными словами, была она необычайно обаятельна, а это такое качество, которое редко возможно без доброй души. Аркадий влюбился в Леночку, как и многие его друзья-товарищи-первокурсники. Время быстро расставило всё по местам, справедливо определив каждому своё, ибо кроме неё были и другие девчонки. А Леночку судьба подарила Аркадию. Лёгкая, лучезарная, улыбчивая – он не мог ею налюбиться (словечко Аркаши). А она? Любила ли она его? Ещё бы! Это было видно невооружённым глазом.

То время вспоминалось, как один длинный праздник. Конечно, учились, сдавали экзамены, ездили на «картошку», да только всё это в радость! Счастье было каждый день, как будто ты в детстве и начинается лето, а лето – это будущая жизнь.

На третьем курсе они поженились, и вскоре у них родился Кирилл. Лена взяла «академку», но через год так и не восстановилась: они ждали уже Лёню. Аркадий же, получив диплом, отправился служить в Советскую армию (в их институте не было военной кафедры, поэтому выпускники служили год солдатами). Правда, он имел право на отсрочку как отец малолетних детей, но Лена настояла: мол, нечего тянуть, потом только труднее будет, а сейчас и мама, и бабушка помогут.

Аркадий согласился, ощущая внутри какую-то подленькую радость. Почему так? – задумывался он. – И дети желанные, и не ссоримся, а что-то ушло, глаза потухли. «Любовная лодка разбилась о быт», так что ли?.. Ох уж мне эти теща и Ленина бабка!

Отслужив, он устроился в родной институт, на кафедру, начал заниматься научной работой и готовиться к поступлению в аспирантуру. Но с его зарплатой содержать семью, которая к тому же пополнилась Машенькой, было крайне сложно. Предложили работу в музее – методистом, что давало возможность увеличить, пусть не на много, семейный бюджет. Аркадий согласился. Так началась его карьера музейного работника.

Эта работа устраивала его ещё и тем, что можно было пропадать в музее хоть до ночи. И даже в выходные.

Лена же, целиком погружённая в материнство, словно бы и не замечала этого. Она очнулась только перебравшись в Зуевск, когда на попечении у неё осталась одна Машенька, поскольку взрослые сыновья не захотели ехать в чужой город. Она очнулась и поразилась: Аркадий, оказывается, совершенно чужой ей человек! И у него другая женщина!

Началась война с супругом, в которой она ожесточилась и совсем перестала быть похожей на себя прежнюю.

«Вот же стерва!» – Аркадий хлопал в сердцах дверью и шёл к Ларисе.

С ней ему было замечательно хорошо. Мягкая, заботливая, эта одинокая женщина была послана ему судьбой, как в своё время Леночка, с которой ему теперь, безусловно, следовало расстаться. Что же останавливало его? Дети, которые уже выросли? Нет! Но больше нет ничего, что может их удерживать вместе! Разве только общая память о нескольких годах счастья?

Но что такое память? Сколько светлых воспоминаний носит в душе человек! Там и друзья детства, и озеро у подножья леса, и первая любовь... А доведись ему столкнуться с этими образами наяву – и он увидит, что друзья детства – полысевшие, обрюзгшие зануды, озеро – заросший прудик, а первая любовь – толстая, сварливая тётка. Нет, памяти поклоняться нельзя, тем более, ею жить!

«Вот же осёл! – ругал себя Ениколопов. – Даже не буриданов. Тот не знал, какую из двух охапок сена выбрать, потому что они были одинаковы. А я просто осёл!»

Тем не менее, его нерешительность так и не вызрела в поступок, а известный ход событий положил конец этой муке.

«Да, прелюбодействовал, но не от похотливых желаний, а от безысходности! – вынес себе оправдательный приговор Аркадий Глебыч. – К тому же, я уже за всё наказан!»

Но затем приплёлся тоскливый вопрос: «Если выберешься отсюда, как жить будешь?»

Выбраться бы для начала...

Прошли три дня заточения – и ничего... Общение было только с охранником, да и то чисто зрительное, поскольку тот, принося ему еду, всё время молчал.

А Ениколопов-то поначалу надеялся, что пытать не будут... Как известно, пытка неизвестностью – одна из наиболее изощрённых.

Потому он непроизвольно обрадовался, когда на пороге его узилища появился немолодой солидный мужчина. У него было большое лицо с рубленными чертами, которое вполне могло бы показаться суровым, если бы не серые, живые глаза, выражавшие в данную минуту самое искреннее дружелюбие.

– Аркадий Глебыч! Голубчик! Вышло недоразумение! – заговорил мужчина мягким баритоном, в котором чувствовались, однако, властные нотки. – Нижайше прошу извинить! Утешаюсь лишь тем, что вы ни в чём здесь не нуждались.

«Иезуитство какое-то», – ощутил Ениколопов холодок поверх разливающейся радости. И улыбнулся:

– Ни в чём, кроме свободы...

– Простите, простите великодушно! Сейчас вас отвезут на вокзал, и вы отправитесь в свой родной Зуевск…

Мужчина полез в карман.

– Вот, не откажите принять.

Он достал маленькую коробочку, в которой на белоснежной подкладке лежали золотые с зелёными камнями серьги.

– Подарите своей любимой женщине...

Жена искренне ненавидела Ениколопова!

Она рожала, воспитывала детей, посвятила себя семье и дому, потащилась за ним в этот Зуевск, а он? Он всех предал!

Как всегда, вечер она проводила в одиночестве: Маша – с подругами, Ениколопов – якобы, на работе.

Единственной, кто составлял ей компанию в этот час, была бутылочка коньяка. От него притуплялись и боль, и обида, мысли улетали неведомо куда, и она вместе с ними летала, пока не опускалась на постель.

Но сегодня явилась мысль совсем не воздушная. И Лена ужаснулась ей: «заказать» мужа?!

«А что? Вон сколько таких случаев! О них и в газетах пишут и по телевизору сюжеты показывают! Не всех же жён ловят. Нужно только найти серьёзных людей».

«Да, да, верно... серьёзных людей... Завтра же начну их искать!»

Когда утром память выплеснула вчерашние мысли, она покрылась холодным потом!

«Говорят, женщины быстро становятся алкоголичками! Всё к этому и идёт!»

Она встала, вышла на кухню, убрала подальше недопитую бутылку коньяка.

«Суббота... Дочка так и не приходила, где-то «зависла». А он... Он, похоже, ночевал, но рано ушёл: полдевятого, а его уже нет... Господи, опять одна, никому не нужная! Так нельзя! Я пропаду в этих стенах!»

Вечером Лена пошла в парк. Прогулялась по аллеям, купила мороженое, устроилась с ним на скамейке.

Напротив сидели двое мужчин, которые что-то негромко обсуждали между собой. Голоса у них были похожие – простуженные, то и дело оседающие на басок, да и внешне они не слишком отличались: оба лысые, с крепкими костяными головами, небольшими колючими глазками, покатыми, но сильными плечами.

«Такие, точно, подошли бы для дела!» – ни с того ни с сего подумалось ей.

Лена спешно отогнала эту мысль, но через короткое время навязчивая мысль пожаловала снова.

«Эти ребята – наверняка, бандиты... Таким человека порешить ничего не стоит... Нет, об убийстве не может быть и речи! Вот если б припугнуть... Пускай похитят и подержат его пару деньков где-нибудь взаперти... Чтоб было у него время подумать. Может, что-нибудь и поймёт!»

– Женщина, вам чего? – прервал разговор один из мужчин.

Лена, которая несколько минут не сводила с них глаз, спохватилась, тут же встала и пошла прочь.

Войдя в квартиру, она поняла: и муж, и дочь дома. Маша заскочила переодеться, чтобы продолжить пятничную тусовку, а он... Кто его знает, что делал он в своей комнате?

Вскоре дочка, чмокнув её в щёку, убежала:

– Мы с девчонками в клуб!

Лена, задумчиво постояв в прихожей, открыла дверь его комнаты. Аркадий, который что-то писал за столом, поднял взгляд.

Они молча смотрели друг на друга.

«Я готова сделать шаг навстречу, - говорили её глаза. - Но и ты, ты... Хотя бы не убегай от меня!»

А в его глазах – безмолвие.

Лена захлопнула дверь.

Когда через несколько минут он ушёл, она достала недопитую бутылку коньяка.

«Надо сейчас же найти этих людей! Они, наверно, ещё в парке, – накатывали мысли. – Заплачу им... У меня есть немного... Это же, в конце концов, не убийство...»

Она не помнила, как ходила в парк, как отыскивала тех мужчин, как договаривалась с ними, как пришла домой.

Проснулась Лена сидящей на кухне, за столиком – голова на руках: по возвращении она, похоже, ещё пообщалась со своей единственной подружкой.

За окном начиналось утро. На душе было покойно. Она исполнила задуманное, а там будь что будет!..

* * *

– Вы понимаете? Муж пропал! И я в этом виновна! Вы должны немедленно найти тех двоих из парка!

В отчаянии Лена говорила сбивчиво, и следователь её не понимал.

– Гражданочка! Успокойтесь! Объясните всё по порядку: когда пропал ваш муж?

– Четыре дня назад.

– А в чём ваша вина?

– Я «заказала» его двоим бандитам из парка.

– Убить что ли? – полицейский округлил глаза.

– Нет, конечно! Похитить и через два дня отпустить! А уже четыре прошло! Что они с ним сделали?

– Вот вам бумага, ручка, пишите, как дело было...

Лена, собираясь с мыслями, мелко перебирала пальцами краешек листа. Когда всё же сочинилась первая фраза и она решилась начать, в кабинет вошёл...

– Да вот же он! – вскочила Лена со стула.

И точно: это был один из тех мужчин!

Он ошарашенно смотрел на дамочку, которая в мгновение ока подлетела к нему и схватила за грудки.

Насилу оттащили.

– Да успокойтесь вы! – держал Лену следователь, которому помогал полицейский, прибежавший на крики. – Это не бандит! Это сотрудник нашей оперативной части капитан Колесов!

– А где второй бандит?! – не слушала его Лена.

Понадобилось немало времени, прежде чем она успокоилась. До того же установить истину было невозможно.

И вот какова она открылась.

Субботним вечером два оперативника капитан Колесов и старший лейтенант Никифоров, действительно, находились в парке, выполняя служебное задание. Они, действительно, видели на противоположной скамейке странную гражданку, которая не сводила с них глаз. Но общение ограничилось лишь заданным ей вопросом: «Вы что-то хотели?», после чего она быстро удалилась и больше они её не встречали.

– Гражданка Ениколопова, может, вам это всё померещилось? – осторожно предположил следователь. И был крайне удивлён, когда гражданка растеряно согласилась:

– Может... Разрешите, я пока пойду. Мне нужно кое-что проверить.

Дома Лена бросилась к комоду. Там на своём месте среди белья лежали деньги!..

«Господи, ничего не было! Всё привиделось!»

И слёзы, и улыбка, и лёгкость внутри... А потом тяжёлый камень снова прижал сердце:

«Но где же тогда Аркаша?! Что с ним?»

Всё-таки случаются в жизни такие чудесные мгновения, не иначе как волшебные, которые внезапно избавляют от плена несчастья, раз – и вдруг нет беды!

Именно это и произошло, когда в дверном замке зашуршал и щёлкнул ключ, а затем вошёл Аркадий.

Лена, забыв обо всём, бросилась ему навстречу.

Прислонив голову к его груди, она тихо плакала. А он, как давным-давно, гладил её по волосам и приговаривал:

– Всё будет хорошо...

Потом достал из кармана коробочку.

– Посмотри. Это тебе...

Натыкин бросился к Насте, но сознание уже возвращалось к ней.

– Этого не может быть, – чуть слышно проговорила она.

– Отчего же? - возразил вошедший. Он стоял напротив со скромной улыбкой. Это был тот самый господин, что разговаривал с Ениколоповым. – Представь, Настенька, мне тоже выпало освободиться от плена вечности. Правда, всё обошлось без господина Натыкина, но не это же главное! Рада ли ты видеть своего супруга?

От изумления лицо Антона сделалось неузнаваемым, а взгляд, вонзившийся в Настю, отчаянно просил: «опровергни»!

Но Настя этого не видела, поскольку оцепенело смотрела на объявившегося мужа.

– Никанор Дмитриевич... – прошептала она, наконец. – Это вы?

– Да я же, я! – радостно воскликнул он.

Её взгляд растерянно качнулся между Натыкиным и мужем.

– Что же нам теперь делать?

– Странный вопрос, Настенька! Мы с тобой в церкви венчаны! Ты моя жена перед Богом и людьми!

Настя теперь смотрела в пол, глубоко задумавшись, и даже, казалось, было видно, как мысль затеняет нежную овалинку её лба.

– Простите, сударь, – твёрдо сказала она. – Это было в нашей прошлой жизни. Теперь – он мой супруг!

– Что ты такое говоришь?! Впрочем, я понимаю: ты считаешь себя виноватой передо мной! Но ты находилась во тьме неведения, значит, нет в твоих поступках никакого греха... Однако теперь, когда всё открылось...

– Ну уж, нет! – вскинула Настя на него языки пламени: глаза её горели жарким огнём, так что было даже не различить, какого они цвета. – Я не ваша!

Благолепный вид мгновенно слетел с Никанора Дмитриевича, лицо его окаменело, а глаза сделались зияюще черны, как две бездны.

– Нет, сударыня, вы – моя! И я желаю, чтобы вы немедленно пошли со мной!

И... Настя покорно встала!

Натыкина коснулся её погасший, горестный взор, который, ускользая, пролился влажным блеском.

Сам же он застыл, не в состоянии пошевелиться, подобно истукану, хоть и хотел этого изо всех сил. Ему оставалось лишь смотреть, как они поднимаются по лестнице, и испытывать невероятную муку, проклиная этого дьявола, беса, сатану, или кто он там ещё, бывшего могущественнее Насти.

Они скрылись в глубине второго этажа. Натыкин снова напрягся, чтобы сорваться с места, и опять безуспешно.

Вдруг наверху что-то грохнуло и сразу покатился, приближаясь, стук женских каблучков. В ту же секунду Натыкин ощутил, что свободен. Ринувшись вперёд, он успел подхватить у подножия лестницы Настю.

– Бежим! - схватила она его за руку.

Настя была и испугана, и решительна, и грозна, то есть во власти истинного страха, а в её случае это многое значило: она признавала, что беспомощна!

– Остановитесь! – прозвучало сверху.

Никанор Дмитриевич стоял с расцарапанной щекой – суров, прям.

– Мне ничего не стоит, Анастасия Алексеевна, отнять у вас волю, и вы станете полностью подвластны мне. Как все в этом доме. Однако, мне не нужно ваше прекрасное, но бесчувственное тело.

– А вы никогда другим не обладали... Хотя, про бесчувственность – неправда! Ваши прикосновения всегда были мерзки мне. Неужто вы этого не знали?!

Даже теперь присущая Натыкину осмотрительность дала о себе знать. «Зачем она так?! – досадуя, подумал он. – Всякому мужчине слышать такое неприятно, а уж этому... С огнём ведь играет!»

– Как вы посмели?! – не унималась Настя. – В вас же была порядочность, смиритесь – прошлого не вернуть. Бесчестно требовать, чтобы я снова стала вашей женой...

Или так показалось Натыкину, или это случилось на самом деле, но в Никаноре Дмитриевиче как бы ослабла струна: он немного ссутулился, а, главное, дрогнула стылость его лица – словно пробежали живые токи и расколдовали камень.

– Поверьте, – Настя понизила голос, – меня не пришлось бы заставлять, если б я вас прежде любила. Но я вас не любила. И никого другого в той жизни. А теперь вот люблю... Зачем же, сударь, делать меня несчастной?

– Успокойтесь, делать вас несчастной я не стану, – смягчившись, произнёс бархатистым голосом Никанор Дмитриевич. – Окончательное решение я объявлю завтра. А сейчас вас с господином Натыкиным проводят в ваши комнаты.

– В ваши? Но я хотела бы остаться вместе с мужем.

– Настя, Настя, – вполне миролюбиво протянул Никанор Дмитриевич. – Это же грех – жить невенчанной... Забыл нынешний народ о заповедях господних! Куда ни глянь - одни грешники! Вон, – кивнул он на возникшего из-за боковой двери Сердолюбова, – лёгок на помине! Компаньона на тот свет отправил, казну обокрал, над женой измывался, вам, господин Натыкин, смертью угрожал... Теперь у меня распорядителем работает. Особняк-то я у него за грехи отобрал. Или ваш хороший знакомый Аркадий Глебыч: жену мучал, любовницу мучал...

– Вряд ли вы из-за этого приказали Ениколопова похитить, – перебила его Настя.

– Разумеется, по другой причине. Мне вас, Анастасия Алексеевна, угодно было заполучить! Я же знал, что ваш любовник кинется спасать человека, который, как он считал, пострадал из-за него. А вы непременно поедете с ним.

– Вы кто? – негромко спросил Натыкин, впервые заговорив с Никанором Дмитриевичем.

– Ах, да! Я же забыл отрекомендоваться! Тайный советник Батищев.

– Я о другом: кто вы теперь?

– Мне сложно ответить... Ну, скажем, смотритель... В том смысле, что мне не отведено никакого места в жизни, я только смотрю на мир. Хотя, – Никанор Дмитриевич усмехнулся, – теперь можно и с другим смыслом подойти. Историю Пушкина о станционном смотрителе помните? Чем не я? Только у него дочку гусар-ротмистр похитил, а у меня жену старший лейтенант.

– По-моему, вы, господин смотритель, ещё очень активно действуете!

– Если я что-то и предпринял, то только лишь с целью вернуть себе любимую жену. Но, увы...

– Вы отпустите нас?

– Своё решение я объявлю завтра. А сейчас вас проводят.

– И всё-таки, сударь, я хочу остаться с мужем! – воскликнула Настя.

– Будь по-вашему, – махнул рукой Батищев и повернулся, чтобы уйти, но внезапно остановился.

– Знаете, нет нужды ждать до завтра. Я вас, конечно, отпущу. Но, Настя... Ты понимаешь, как тяжело мне теперь? Поживите у меня. Просто поживите. Вы будете ходить, ездить куда угодно, а когда захотите, беспрепятственно меня покинете. Думаю, вы не станете возражать против этой малости.

Никанор Дмитриевич обвёл взглядом согласно молчавших Натыкина и Настю, кивнул Сердолюбову.

Следуя за ним, Антон отметил, сколь глубоко тот проникся своей ролью: никогда раньше он не ходил, опустив глаза в пол и словно бы скользя, с лакейской угодливостью стремясь достичь эффекта тишины и незаметности. Заговаривать с ним было бесполезно.

– Между прочим, нам отвели комнату Веры Ивановны, – сообщил Натыкин Насте.

– Наверно, потому что здесь кровать большая, – усмехнулась Настя, оглядывая их новое жилище.

– Настя...

– Что?

С напускной укоризной Антон произнёс:

– И не стыдно тебе? Расцарапала лицо пожилому человеку... Как же ты умудрилась?

– Сама не знаю... Просто на секунду он почему-то потерял надо мной власть. Я это почувствовала... и всё...

– Я люблю тебя...

Она обвила его шею руками:

– Если бы ты знал, как приятно женщине это слышать от любимого человека!

– Испугалась?

– Ещё бы! Он сильнее меня... у него не колдовская сущность! Но непонятно главное: он на светлой стороне?

– Видишь, всё о человеческих грехах сокрушается... Вроде как праведник...

Настя, проплыв губами по лицу Натыкина, прижалась к его щеке, на секунду замерла и пошла дальше осматривать комнату.

– Он всегда такой был. Как это... перфекционист! Ну и словечек вы насовали в свой язык!.. Надо кресло сюда переставить...

– Вот же вы, барышни! – заулыбался Антон. – Сначала без чувств падаете, потом, как ни в чём не бывало, об обыденном говорите.

– Женская психика намного устойчивее мужской. Не замечал? Если что-то случается, вы зацикливаетесь на этом, не можете ни о чём другом думать. А мы с потрясениями легче справляемся. Потому что всё плохое выводим за скобки и живём дальше. Ты, например, подумал, что нужно нашим позвонить? Николаша уж, наверно, в Москву мчится, если его, конечно, Даниил Викторович не остановил.

Иванцов нажал отбой на мобильной трубке.

– Ну, слава Богу!

С радостным лицом он широко зашагал по направлению к фойе, предполагая найти там Ларису Дмитриевну и Жанну.

И верно, женщины были там. После закрытия музея они встречались, чтобы вместе ехать в загородный дом.

Жанна вот уже в течение двух вечеров была попутчицей Ларисы Дмитриевны из-того, что сдружившиеся Николай и Савойский угодили, выражаясь высоким стилем, в объятия Бахуса, то есть запьянствовали.

А как иначе? На фоне последних событий штабс-капитан был готов развернуть активную деятельность, но директор, которого он почитал за старшего начальника, в категорической форме запретил что-либо предпринимать до особого распоряжения. Николай как человек военный подчинился и, чтобы скрасить время бездействия, тем более тягостного, что речь шла о любимой сестрице, прибег к средству, хорошо известному как своей пагубностью, так и смягчающим эффектом.

Савойского же, пребывавшего в очередной обиде на собратьев по кисти, особо приглашать в компанию не пришлось.

– Лариса! Жанна! Слава Богу! Звонили Антон и Настя! Они в Москве. Ениколопов возвращается, с ним всё в порядке!

Женщины засияли улыбками, потом у обеих проступили слёзы.

Лариса Дмитриевна достала платочек.

– Какие же молодцы Антон и Настя! Вы говорили, что они по своим делам уехали, а они ездили Ениколопова выручать! Я догадывалась... Теперь, надеюсь, Жанночка, наша жизнь наладится...

– А меня с собой захватите? - решил проведать загулявших друзей директор.

* * *

В огромные окна мастерской светила вечерняя заря.

– Вот не пойму, на черта тебе этот Союз художников сдался?

Штабс-капитан оглядел спящего на кушетке предводителя местной интеллигенции, усмехнулся.

Кудиярова он привёз несколько часов назад, «украв» с фуршета по случаю открытия выставки зуевских художников. Картинам Савойского места там не нашлось, о чём мастер с обидой и возмущением сообщил сотрапезнику.

– Сейчас разберёмся, – пообещал Николай. – Жди!

Штабс-капитан обнаружил Кудиярова в том радужно-задорном состоянии пьяного человека, когда хочется любить ближнего, проявлять удаль и искать весёлые приключения, которые, к слову, легко находятся, однако потом ужасают своими последствиями. Николай был известен Кудиярову как человек из окружения мэра, поэтому он легко согласился осмотреть ещё одну выставку, "приватную и необычайно интересную".

Ничего не смысливший в изобразительном искусстве, он важно постоял перед полотнами Савойского и, блеснув слезою, приобнял его.

– Это гениально!

– То-то и оно! – вторил ему Николай. – А, между тем, ему раз за разом отказывают в признании: в Союз не принимают, на выставки не приглашают... Не изволите ли выпить за талант мастера?

– Охотно!

Закусывая, штабс-капитан продолжил:

– Посредственность всегда завидовала таланту. Как утверждают специалисты, жанровая живопись Савойского-Зуева на фоне творчества местных ремесленников с их натюрмортами в стиле фламандцев и зимними закатами подлинно свежа и самобытна... Ей-богу так и говорят, я хорошо запомнил! Одна только картина «Стояние на Вознесенской площади» чего стоит! (Кудияров, не обнаруживший себя в ряду коленопреклонённых, был за это благодарен автору, который, однако, обошёл фигуру президента гильдии творческих работников только для того, чтобы его распластанная шуба не стала центром композиции.)

– Совершенно с вами согласен, – отвечал Кудияров, наблюдая как Николай снова наполняет его рюмку.

– И что же, господин Кудияров, получается? Вы пейте, пейте! За здоровье Ореста Сергеевича грех не выпить!

– Что получается? – скривился, выпив, гость.

– Форменное безобразие! Отчего вас так морщит?

– Я как-то всё больше виски...

– Ну да, солидный человек пьёт только виски, это, можно сказать, атрибут респектабельности. Не пойму, откуда мода эта взялась? Отродясь в России английскую самогонку не пили! Зачем? Водка же есть! А ещё, я заметил, в нашем уездном городке, где и иностранцев-то не бывает, то и дело попадаются вывески на латинице. Всё на Европу заглядываемся! Глупость и холуйство!

– А как же иначе? – загорелся глаз у Кудиярова от близкой возможности порассуждать на излюбленную тему. – Генофонд нации большевики выбили. Остались одни хамы, их дети и дети их детей. Вот и имеем, что имеем.

– Ну а вы, надо полагать, чудом уцелевший осколок дворянского рода! – вступил в беседу Савойский.

– Не скрою, именно так, поскольку моему прадеду посчастливилось избежать гибели, хоть и был он белым офицером. Но скольким так повезло? Единицам. Лучшим людям России, всему белому движению была уготована незавидная участь.

– Участь, согласен, незавидная, но насчёт лучших людей... Не идеализируйте, - штабс-капитан опять разлил по рюмкам. - Мир их праху!

– Так вот, милостивый государь, – продолжил он затем. – Я, знаете ли, со многими из них учился - и в корпусе, и в юнкерском училище, кое с кем вместе воевал. Люди как люди...

Кудияров поднял на Николая недоумённый взгляд, потом перевёл его на Савойского:

– Что он такое говорит? – полушёпотом спросил Кудияров. – Какое юнкерское училище?! С кем воевал?!

– Это он... После объясню, – ускользнул от ответа Савойский, досадуя, что штабс-капитан пренебрегает конспирацией.

– А война всех ожесточает, – казалось, Николай не замечает собственной оплошности, – особенно гражданская, и зверств за белыми не меньше, чем за красными. Тут не надо из крайности в крайность бросаться... Не случись этой проклятой войны, – и тот, кто на ней возвеличился, тихо бы прошествовал по изначально начертанному пути. Корнет Врангель стал бы генералом и, выйдя в отставку, спокойно жил бы на ялтинской даче, его бывший подчинённый есаул Семёнов, возможно, и не был бы атаманом, но и не встал бы на сторону японцев против собственного отечества, а адмирал Колчак был бы известен исключительно как полярный исследователь, а не жестокий Верховный правитель России. В гражданской войне каждый сражался за свою правду. А потом победители, как водится, выставили побеждённых извергами. Сначала большевики – белых, потом новая либеральная власть – красных. Впрочем, доведись мне выбирать, не уверен, что примкнул бы к белому движению...

Кудияров притих и настороженно смотрел на штабс-капитана. Наконец, решился:

– Интересуюсь: какое же юнкерское училище вы заканчивали?

– Вы о чём? – с непонимающим видом повернулся к нему Николай. – Ах, вы об этом! Дело в том, что я пишу сейчас роман, как раз о гражданской войне... Не отпускает ни на минуту. Всё время мысли, погружение в героев... Вы как человек творческий меня понимаете?

– Да, да, разумеется, – с готовностью согласился Кудияров. – Я и не знал, что вы писатель.

– Писатель, писатель, – подтвердил штабс-капитан, – беллетрист... Однако, вернёмся к нашим баранам.

– К каким баранам?

– Ну как же! Мы говорили о необходимости принять господина Савойского в члены Союза художников! Вы обещали содействовать. Неужто забыли? Вы бы английскую самогонку больше не пили... Русскому человеку надо водку употреблять!

Прошло совсем немного времени, и Кудияров начал клевать носом. Препровождённый на кушетку, он сразу же заснул.

– Вот не пойму, на черта тебе этот Союз художников сдался?..

– Каприз гения, – очень серьёзно ответил Савойский и тут же улыбнулся. - Сам же говорил: признание! Каждой творческой личности нужно признание. Можно, конечно, литератору писать в стол, а художнику складывать свои картины в чулане. Потомки, мол, обнаружат и оценят... Как бы не так! Подобное - большая редкость! К тому же известная сентенция о рукописях, которые не горят, не более чем фигура речи. Они, как и холсты, замечательно горят! Признание необходимо! И необходимо при жизни!

– Твои картины за огромные деньги продаются, какого же ещё тебе надо признания?

– Это полотна Савойского, живописца девятнадцатого века. Я же хочу признания Савойского-Зуева – художника двадцать первого века. А ему на голубом глазу заявляют: не достаёт мастерства! При этом до высот гения превозносятся откровенные бездарности, а то и шарлатаны! Есть у меня подозрение, что один из тех художников, которые считаются великими, просто насмехался над всеми, изображая откровенную чушь. А что, почему бы не поглумиться над человеческой глупостью, да ещё за очень хорошие деньги.

– Хоть я и не слишком знаком с именами этих господ, но о ком ты говоришь?

Савойский, задумчиво помолчав, открыл уж было рот, чтобы ответить, но раздались голоса приехавших женщин и Иванцова.

– Зачем же вы, друзья, Кудиярова опоили? – укорил их директор. – И что с ним теперь делать?

– Ничего, – ответил штабс-капитан. – Проспится и утром нас покинет. Только я ему напомню о его обещании.

– Это о Союзе художников? – догадалась Лариса Дмитриевна.

– Точно так. Даниил Викторович, есть новости?

– Есть! Замечательные новости! Ваша сестра с Натыкиным в Москве. Им удалось вызволить Ениколопова. Он едет домой.

– А Настя? Они с Антоном когда?

– Пока остаются в Москве. Не знаю надолго ли, но с ними всё в порядке.

Лариса Дмитриевна и Жанна начали убирать со стола пустые бутылки, нехитрую, заветревшуюся закуску, а затем, к удивлению штабс-капитана и Савойского, расстелили свежую скатерть и выставили чайный сервиз.

– Можно, конечно, и чаем побаловаться, – заметил штабс-капитан, – но мы уж с Орестом менять предпочтения не станем. Верно?

Художник кивнул, и на столе возникла бутылка водки.

Иванцов ухмыльнулся, но сказал о другом:

– Сейчас Вероника Витальевна приедет. Она звонила, когда мы были в пути. Вся в волнении. Разыскивала Натыкина. Что-то там опять во властных сферах случилось.

Вероника Витальевна, действительно, была встревожена, даже напугана, хотя при спокойном взгляде на сложившуюся ситуацию ничего невероятного в ней не усматривалось. Самодурство – обычное явление во власти. И, тем не менее, было легко понять состояние Вероники Витальевны, узнавшей, что Козличенко собирается на месте городского парка устроить поле для игры в гольф!

– Фантастика! Вы, Вероника, уверены? – не поверил своим ушам Иванцов.

– Сама я такого не придумала бы!

– Но для Зуевска это довольно экзотический вид спорта! Совершенно безумная идея!

– А, главное, на месте городского парка! – возмущённо заметила Лариса Дмитриевна. – Жители его проклянут!

– Ему поверили, такая победа на выборах! И – вот вам! – обиделась за электорат Жанна.

– Вы думаете, я ему ничего этого не говорила? Тут дело в чём-то другом – не в гольфе! А в чём – не пойму. Я же не имею возможности постоянно быть с ним на работе. Даниил Викторович, скоро Натыкин приедет? Он очень хорошо умеет вразумлять.

– Антон с Настей пока в Москве, и когда они...

– А позвольте мне, – перебил директора штабс-капитан.

Иванцов бросил в его сторону быстрый взгляд, и его осенило:

– А что? Это выход! Мы вас помощником мэра устроим! Устроим, Вероника Витальевна?

– Ну, на это моего влияния, думаю, хватит.

– Отлично! Вот вам, Николай, и дело нашлось! Вразумляйте! Будет, кому удержать мэра от необдуманных поступков!

– Что ж, напросился на службу, – по-своему взглянул на ситуацию штабс-капитан. – Но, полагаю, это тот случай, когда правило следует нарушить.

Взявшись за дело, штабс-капитан сумел отвести от города беду. Вместо открытия гольф-клуба Козличенко нацелился на строительство молокозавода. В это мероприятие согласились инвестировать средства многие влиятельные лица области.

Таков был конечный результат решения проблемы. Трудно представить, что она родилась из последнего визита Натыкина и Насти в полицию. Но это было именно так, ибо связь явлений в природе непредсказуема.

***

Весть о том, что Козличенко – друг министра внутренних дел, быстро разошлась не только среди элиты местного значения, но и областного. Если он друг министра, то, может, и Самого знает? Да ещё, чем чёрт не шутит, приятельствует с ним! Это ж тогда...

Из этого «тогда» проистекало очень многое!

Между тем стресс, испытанный Козличенко от визита Мешакова, долго не проходил. К сожалению, Натыкин срочно уехал в Москву, а потому привести его в чувства было некому. Разве что только Веронике Витальевне, которая оправилась от испуга значительно быстрее мужа.

– Соберись, Валера! Хватит коньяк глушить! Все дела запустил!

– А я их и не начинал! У меня даже администрация не сформирована, – оторвав голову от подушки, сообщил он.

– Так давай, начинай! Антон в отъезде, на него не рассчитывай! Он и так за тебя всё в полиции разрулил.

На следующий день Козличенко вернулся в мэрию.

И сразу же стали объявляться его забытые одноклассники, нашлась даже пара человек, ходивших вместе с ним в детский сад. Но Валерия Акимовича, ни с кем никогда не водившего дружбу, было не пронять ностальгически-душевными порывами этих внезапно подобревших к нему людей.

Свою команду он набрал из числа бывших подчинённых – менеджеров мебельной секции торгового центра. Продавцы шкафов, диванов и стульев, возблагодарив судьбу и почитая мэра как отца родного (что, собственно, от них и требовалось), принялись управлять всем – от финансов и имущества до строительства и туризма...

Вскоре судьба Мешакова была решена. Задавленный административным ресурсом, он уступил торговый центр некоему гражданину Балобанову, жителю деревни Соколовка, 69-ти лет от роду.

Козличенко стал энергичен, вошёл, что называется, во вкус.

Совершенно случайно узнал он от Зацепина о недавнем приезде министра внутренних дел.

– А почему ты мне об этом не доложил?

– Так как же? – удивился зуевский полицмейстер. – Вы же, я думал, в курсе. Неужели вы не виделись?

«С чего бы министру со мной видеться? Ерунда какая-то! Ладно, сделаю значительное лицо...»

– Всё равно ты должен был мне доложить!

Козличенко чувствовал себя на подъёме, всё ему удавалось, а, главное, наблюдалась полная гармония в отношениях с областным руководством.

Следует отметить, что личность Козличенко была хорошо изучена «в области» ещё на этапе его «кандидатства» в мэры и вполне устраивала начальство: человека случайного во власти, без всякого управленческого опыта, без особых амбиций легко направить в нужное русло. И тут такой оборот: друг министра внутренних дел! Ни в коем случае не меняя благорасположения к мэру, наверху решили разобраться в ситуации самым тщательным образом, то есть прощупать почву.

С этой целью в Зуевск была направлена делегация работников администрации в составе Вощанского, Бурдыхина и Адели Мироновны Скок.

Согласно официальной версии, ответственные товарищи, ознакомляясь с положением дел на местах, заглянули проездом – не специально! – и в Зуевск. А чего приезжать нарочно? Все и так знают, что в Зуевске проблем нет!

Именно эту мысль изложил первым делом Вощанский мэру Козличенко в его кабинете, после чего хозяин пригласил гостей на импровизированный здесь же небольшой банкет.

Лысый, большой, громкий Вощанский сразу расположил к себе. Шутя, он вытягивал губы трубочкой и поднимал указательный палец. Бурдыхин оказался не менее компанейским человеком. Особенно примечательна была его задушевная манера слушать собеседника, переспрашивая вкрадчивым голосом отдельные слова. Глаза под очками делались очень внимательными, лицо – мягким, и, вообще, в этих своих больших, круглых очках он напоминал какого-то чудаковатого добряка.

А Адель Мироновна – тоже милейший человек – всё больше молчала и улыбчиво кивала головкой. Дама была явно не первой молодости, но задор сохранила. Козличенко не единожды порывался открыть для неё шампанского, но она, мягко отклоняя его предложение, налегала со всеми на коньяк. Через некоторое время её голубейшие, почти прозрачные глаза и чувственный рот живо дополнили неуловимые изменения в выражении лица, и оно приобрело откровенно порочный вид.

Голова у Козличенко закружилась. Собственно, она у него покруживалась и до этого, поскольку привычки к употреблению алкоголя в больших количествах у него ещё не выработалось.

Тогда-то Вощанский и спросил:

– Говорят, ты, Акимыч, с министром дружен (как и водится в пьяной компании, они уже вовсю фамильярничали)?

«Опять министр!.. Дался им всем этот министр!»

– Ну, дружен... – соврал Козличенко, сообразив: «всё равно, хрен кто проверит, зато какой вес!»

– Это хорошо! – хлопнул его по плечу Вощанский. – Даже отлично!

– Ты молодец! Во всём, я смотрю, молодец! – дунул на уголёк козличенковского тщеславия Бурдыхин. – Может, ты и с Самим знаком?

И тут Валеру сорвало со всех тормозов!

– Знаком? Ещё бы!

Вощанский, Бурдыхин и порочная Адель переглянулись.

– Да ладно! – недоверчиво произнёс Вощанский.

– Друзья мои, я не люблю об этом распространяться, не вынуждайте меня...

– Ну, хорошо, хорошо... Так что ты там про гольф-клуб говорил?

Козличенко, действительно, рассказывал, точнее, пересказывал прочитанную им статью из журнала о гольф-клубах, об их элитном статусе и о том, что этот аристократический вид спорта набирает популярность и всё, связанное с ним, не только престижно, но и доходно.

– Собираюсь в Зуевске открыть гольф-клуб, – оставаясь на завиральной ноте, брякнул Козличенко.

– Это же затраты какие! Да и где у вас тут место для гольф-поля? – озаботился Бурдыхин.

– Ну, привлечём инвесторов, а для поля места хватит! Хотя бы городской парк...

– Как это? Городской парк снести? - удивился Вощанский. – Кто ж тебе разрешит?

– Мне?! – многозначительно посмотрел на него Козличенко. – Лучше спроси, кто мне запретит?

Пока гости задумчиво молчали, хозяин разлил коньяк.

– В скором времени приглашу вас на закладку гольф-клуба.

– Тогда давайте за успех предприятия! – поднял рюмку Бурдыхин.

Закусывая лимоном, морщась, Козличенко сказал:

– Между прочим, если есть желание поучаствовать в инвестициях, милости прошу...

И «поплыл».

Время близилось к полуночи. Вощанский похрапывал, сидя в углу дивана и откинув лысину к стене, Бурдыхин дремал за столом, подперев щёку рукой. Адель, пристроившись на коленях Козличенко, гладила его по голове, а тот непонимающе смотрел ей в расстёгнутую блузку.

Вот такую картину застала ворвавшаяся в кабинет Вероника Витальевна.

Первым делом она вцепилась в волосы сопернице. Это нападение не закончилось бы для бедной Адели лишь расцарапанным подбородком и порванной блузкой, если бы Вощанский и Бурдыхин вовремя не очнулись... Даму они отбили, но Вероника Витальевна переключилась на них. Козличенко,

с некоторым опозданием выпавший из нирваны, подскочил к боковой двери, ведущей в комнату отдыха, и распахнул её.

– Сюда! – крикнул он обороняющимся, вставая живым щитом перед женой. – Вера! Это товарищи из области! Ты всех переубиваешь!

Она остановилась – гневная, жаркая, с разметавшимися по лицу прядками волос – бросила презрительный взгляд на спешно отступающего противника.

– Домой! - скомандовала она мужу.

Нет, всё-таки Вероника Витальевна была воительницей! Тихая, уравновешенная, милая, – такой она представала исключительно в рамках ничем невозмущённой жизни, но, если над её мирной территорией нависала угроза, она становилась тигрицей!

И ведь как быстро закалился её дух! Она совершенно не испугалась собственной смелости ни сразу после содеянного, как в случае с Мешаковым, ни на следующий день, когда, лишь холодно улыбнувшись, сказала:

– Я в твою работу вмешиваться не собираюсь, но будешь бегать по бабам – кастрирую!

– Вера, я и не думал... – совершенно искренне заявил Козличенко. – От такой красавицы? Я что, сумасшедший?

– Не знаю... Вас, мужиков, сам чёрт не разберёт, – повторила она однажды уже сказанную ему фразу.

Козличенко и не ожидал застать у себя «делегатов», а потому, появившись в мэрии, бросился названивать Вощанскому.

… Они уехали ночью, благо их микроавтобус со спящим водителем стоял на площади перед мэрией.

– Я Леониду Геннадьичу доложу, что в Зуевске полный бардак, – возмущённо-обиженно говорила Адель Мироновна, разглядывая в зеркальце расцарапанный подбородок.

– Ты, Адель, не горячись! – рассудительно заметил Вощанский. – Этот Козличенко – мужик непростой! Уж если его баба такое себе позволяет...

– Да она просто дура!

– Может... А может и не просто, – поддержал Вощанского Бурдыхин. – Пока что все наши потери – твоя царапина да порванная блузка. Сама, между прочим, виновата! А доложим не так, можем кое-чем посерьёзней поплатиться.

– Козличенко проверить очень легко! – пояснил Вощанский, больше для непримиримой Адели Мироновны. – Будет он открывать гольф-клуб, значит, не врал, ну а нет... Так что доложим, что по поводу его знакомств ничего определённого установить не удалось. А насчёт бардака... Так он везде! Завтра надо будет позвонить Козличенко, напомнить о гольф-клубе.

– Да он и сам позвонит, – разумно заметил Бурдыхин. – Будь хоть другом Папы Римского, а извиниться надо...

– А что, Папа Римский, по-твоему, круче Самого? – задала вопрос с подвохом Адель Мироновна.

Время, словно присмирело, стало равнинной рекой в идиллических берегах - так неожиданно безоблачно потекла жизнь для Натыкина и Насти.

Никанор Дмитриевич никак им не досаждал: с ним они лишь завтракали и иногда ужинали. При этом пользовались полной свободой.

А Насте так хотелось всюду побывать в Москве – ведь это был, по сути, её родной город! Она ходила притихшая, завороженная, узнавая и не узнавая милые её сердцу места.

Нашлось, конечно, и время, чтобы навести порядок в квартире Натыкина. Тогда же они остались там ночевать. По этому поводу Никанор Дмитриевич выразил глухое недовольство:

– Всё-таки вы мои гости, и я предпочёл, чтобы вы ночевали у меня в доме...

– Однако, он не упускает нас из виду... – сказал Натыкин Насте.

– А казалось, что нас никто не контролирует.

– Думаю, нам пора.

– Да, пора... Жаль, что в Третьяковке не успеем побывать.

– А что помешает нам это сделать сегодня?!

Когда они вышли из галереи, повсюду стоял удивительный малиновый свет, который, впрочем, держался недолго, будто из палитры заката вытекла лишь капля, которая быстро растаяла в наплывающей синеве. И всё же её хватило, чтобы окрасить и вечер, и перистые облака, завладевшие Настиным взором.

– В самом деле, напоминают перья... Но больше это похоже на горную страну с розовыми хребтами... Или... Нет, сложно подобрать слова... Неизречённый восторг!

– Тут не слова нужны, а кисть. Например, Савойского.

– Я видела, как ты стоял перед той иконой. Это Спас, о котором ты рассказывал?

– Запомнила? – удивился Антон. – Он самый.

– Это портрет человека, а не божеский лик.

– Но человек по имени Христос реально существовал.

– Погоди, ты хочешь сказать, что был человек, а не Бог?! – Настя взяла Натыкина за руку и остановилась.

– Нет, не хочу. И вообще, это не моя тема! Но... ум противится догмам. Мне кажется, не всё так однозначно. Наверное, Рублёв чувствовал это. Как и другие художники. Недаром же иногда на иконах вместо застывших ликов святых появляются обыкновенные живые лица. Скучно человеку в святости. Все радости жизни заменить одной любовью к Богу? Как принять это простому человеческому сердцу?

Настя, опустив взгляд, сошла с места и задумчиво потянула за собой Натыкина.

– Ты, Антоша, атеист?

Натыкин пожал плечами:

– Я никогда ни к кому себя не относил. Конечно, у людей всему есть название. Удобно! Узнал, что человек атеист, сангвиник или вегетарианец - и готово к нему отношение! Но ведь, чаще всего, несправедливое... Ярлыки упрощают и, значит, обманывают.

– Будет тебе, Антоша… Думаешь, если ты скажешь, что атеист, я тебя разлюблю? Мне всё равно! – Настя усмехнулась. – Главное, не злодей!

– Вот и замечательно! – подхватил её усмешку Натыкин. – Ну, что? Когда объявим о нашем отъезде?

– Купим билеты и попрощаемся.

Однако Антон и Настя просто забыли, что господин смотритель не обычный человек, иначе они не оказались бы в замешательстве, когда за ужином Никанор Дмитриевич произнёс:

– Стало быть, завтра уезжаете?

– Стало быть... - подтвердил после паузы Натыкин. – Благодарим вас за... понимание и, как говорится, за гостеприимство.

– Ну, гостеприимство было навязанное, а за понимание и я вас благодарю.

– Разрешите кое о чём попросить?

– Слушаю.

– Все обитатели этого дома хорошо мне знакомы. Здесь два моих друга, охранники Игорь и Олег. Что вы с ними сделали? Весь персонал превратился... Не знаю, как сказать... в зомби... Я не прошу о Сердолюбове, но остальные! Никакой вины за ними нет!

– Кроме той, что они служили Злу.

– Повар, горничная, охранник – как они могли служить Злу? – удивилась Настя.

– Согласен, напрямую никак, но опосредовано... Ведь не жили же они с закрытыми глазами. Человек, которому всё равно, от кого получать деньги, заслуживает всяческого порицания, ибо, имея дело с мерзавцем, ты становишься соучастником его деяний. Зло, знаете ли, великолепно изворотливо. В некоторых случаях оно даже принимает личину благородства! И уж редко когда носит заметный чёрный цвет. Оно серое и потому хорошо сливается с обыденностью. Так оно и торжествует из века в век, шествует рука об руку с человечеством. А знаете ли вы, что вдохнуло в Зло новые силы?!

Антон и Настя сосредоточенно смотрели на тайного советника, не пытаясь отвечать. Его лицо потемнело и, застыв, на мгновение показалось вырубленным из камня, – так монументально сделалось оно.

– Это распятие Христа! – наконец, произнёс Никанор Дмитриевич. – Не случись его, и, возможно, уже наступила бы эра Добра. Или, как красиво сказано в одной из книжек, эра Милосердия. Не считайте, что я излагаю версию. Это знание!

Натыкин почувствовал неожиданное волнение.

– Но откуда у вас это знание?! – воскликнула Настя. – Оттуда, где мы с вами побывали? Но там ничего нет! Сон без сновидений!

– Мы с вами находились, выражаясь фигурально, в разных сферах, но дело, если хотите, не в этом. Существуют несбывшиеся очевидности. Некоторые события, если их ход развернуть в противоположную сторону, напрочь опровергают утверждение, будто у Истории нет сослагательного наклонения. Это просто: если бы Пушкин не погиб, он написал бы ещё много прекрасных стихов, если бы малороссы не изобрели колесо, прогресс затормозился бы на тысячелетия.

– Малороссы? – изумился Натыкин, а не менее изумлённая Настя растерянно произнесла:

– Это вы в тех самых сферах узнали?

– Нет, из Интернета. Если, конечно, справедливы доводы одного украинского историка. От своего деда Максима он слышал легенду, в которой рассказывалось о двух братьях, которые придумали «маленькие деревянные солнца», то есть колёса. А так как у других народов подобные легенды отсутствуют, это и служит доказательством, что колесо изобрели именно украинцы.

Лишённые дара речи, Настя и Антон сидели с широко открытыми глазами.

По лицу Никанора Дмитриевича пробежала лёгкая улыбка.

– Однако, шутки в сторону! Событие, свершившееся две тысячи лет назад по воле префекта Иудеи, из того же разряда. И вы, господин Натыкин, сможете лично убедиться в этом, когда вернётесь в уже изменённую реальность.

– Откуда вернусь?

– Из Иерусалима.

– Что это значит? – насторожился Натыкин. Настин взгляд тоже заострился тревогой.

– Настало время узнать всю правду. Вы, Антон, выбраны мною для одной чрезвычайной миссии. В связи с этим, собственно, и произошло похищение Ениколопова... Разумеется, Анастасия Алексеевна, я был счастлив увидеть вас, но заполучить-то мне требовалось господина Натыкина. Почему именно его? Он смекалист, умеет добиваться цели, а, главное, это человек со светлой стороны и, значит, будет искренне желать избавления мира от власти Зла. Ведь я не ошибаюсь, Антон? Имейте вы случай, и вы сделали бы это!

Натыкин сидел с недоумённым лицом.

– Так я даю вам эту возможность! – возвысил голос господин смотритель. – Вы окажетесь в 33-м году, в Иерусалиме, вас будут звать Елеазар. И вы будете стоять в толпе, которая соберётся перед дворцом наместника Иудеи, требуя распять Христа. Именно под действием этой толпы прокуратор отправил Христа на казнь, произнеся знаменитое: «Я умываю руки». Но уважаемый горожанин по имени Елеазар не будет кричать: «Распни его!» Он убедит толпу кричать вместе с собой: «Дай ему жизнь!» Теперь вам понятна ваша миссия?

– Что-то фантастическое, – произнёс после долгого молчания Натыкин. – Мне это следует рассматривать как предложение или...

– Или! - перебил его тайный советник. – Вопрос решённый, уж не обессудьте.

– А что же вы сами? – заговорила Настя. – Отправляете моего мужа в очень странное путешествие, тогда как при ваших-то способностях и сами могли бы справиться...

– Всё просто, Настенька: я способен переместить во времени и пространстве всякого, но не самого себя! А пока что ты господина Натыкина у меня подождёшь – будет ему стимул для скорейшего возвращения...

– Сударь! - вскричала Настя. – Не смейте!

Однако было поздно: сидевший с нею за столом Натыкин исчез...

Глава 5. На светлой стороне

(продолжение следует)

Глава 6

Глава 5. На светлой стороне

Жара и белый камень повсюду... Он плавится на зное, расслаивая воздух, наполняя испарением ноздри.

Запахи, как лица, бывают изысканные, приятные, безобразные, а этот – прост и некрасив, как запах хозяйственного мыла или... щебёнки. Конечно, ведь камни, наверное, из известняка. Ими вымощена улица, из них сложены высокие стены, между которыми эта улица вьётся. С места, где стоит Натыкин, видно, как белые монолиты поднимают к возводимому храму. Над городом уже высится его главная часть: прямоугольное здание с высоким узким фасадом, сдержано украшенным четырьмя колоннами, у которых позолочены капители. Вокруг шум, снуют люди, расставлены прилавки с товарами.

Натыкин оглядывает себя. Длинная из коричневой ткани рубаха – хитон, подвязанная поясом, синяя накидка, на ногах – сандалии, на голове – чалма.

– Мир тебе, Елеазар! – улыбаясь, приветствует его идущий мимо старик.

– Мир тебе, Давид! – отвечает Натыкин и произносит себе под нос: «Вот ты, Антоша, и еврей!»

И вдруг до него доходит: он говорит не по-русски. Но соображает быстро: «Это арамейский... Кажется, так их язык называется. И я его знаю. Как и этого старика!»

Знать-то знает, и, тем не менее, всё - чужое, не его, что, конечно, неудивительно. Особенно поражает окружающая... неказистость что ли? Это, как у хозяина, который всё делает кое-как: и доска приколочена криво, и гвоздь до конца не вбит – загнут, то, что должно быть круглым – квадратно, прямым – изогнуто. У здешних людей то же: главное – суть вещей, а не их форма. Даже храм скромен и строг, отчего, правда, и изящен. В Риме роскошь и искусства, здесь – грубая простота. А век один.

«Тоже ещё – историк нашёлся! – оборвал свои мысли Натыкин. – Только школьный курс за плечами, а рассуждает!.. Куда это я, интересно, иду? Толпы не видно, никто не кричит "распни его!", а ноги явно направляют меня к этому дому».

Как и остальные дома на улице, был он каменный, одноэтажный, с плоской крышей. Войдя во внутрь, Антон ослеп без яркого солнца. А когда темнота съелась серым светом, посылаемым маленьким окном под потолком, он увидел комнатушку с кривоватым столом, стульями на низких лапах, похожими на те складные сиденья, что приносят отдыхающие на пляж, слева - печь со сводом, как огромный кричащий рот, в противоположной стене - проход в соседнюю комнату.

Оттуда-то и раздался женский голос:

– Ну и где ты ходишь, Елеазар? Давно жду тебя!

Произнесено это было не без властных ноток, так что Натыкин опасливо насторожился: неужто у него есть жена?! Но, всмотревшись в проём, заполнившийся фигурой, он несколько успокоился: вряд ли эта пожилая женщина могла быть его женой. Хотя... Всякое возможно...

– Доброго дня!

Женщина озабоченно посмотрела на него, а он на неё с волнением.

Смуглое, в морщинах лицо, большие добрые губы и, как два жёлудя, глаза.

«Это моя тётка! Сестра матери! Руфь!»

– Странный ты какой-то! Не заболел?

– Я здоров.

– Нам уже пора идти! Боже! – тётка подняла глаза к крыше, являвшейся также потолком, к которому было привешено некое подобие люстры: две сбитые крестом палки с четырьмя свечами на концах. – Боже, вразуми неразумного, ибо моё терпение, в отличие от твоего, не безгранично! – Руфь опустила взгляд и устремила его на Натыкина. – Если тебе, Елеазар, и Ревекка не придётся по душе, я умываю руки! Да, я обещала Олдане, бедной моей сестре, что не оставлю тебя без своей заботы, но не могу же я, в самом деле, жениться вместо тебя!

«Ни фига себе! – вздрогнул Натыкин. – Мы так с господином смотрителем не договаривались!»

– Тётушка, а я совсем и забыл! Мы знакомиться идём?

– Да где ж тебе помнить, сидишь всё над своими книгами! Я тебе ещё во вторник сказала, что Ревекка сегодня придёт с отцом, матерью и братом в Гефсиманский сад.

– А чего придут-то?

– Зачем горожане в сад приходят? Отдохнуть! Совсем свихнулся!..

– Ну так, может, винишка, шашлычка?..

Руфь уставилась на Натыкина непонимающе и жалеючи.

– Я имею ввиду... – Натыкин осмотрелся. Увидев круглый бурдюк, кивнул на него:

– Вино?

– Вино, – недоумённо подтвердила Руфь.

– А мясо есть?

– Ишь ты, богач какой! Мясо ему подавай!

– Ладно, без шашлыка обойдёмся... Сыр, лепёшки найдутся? Давай, тётушка, складывай всё в корзину, не скупись!

– Да ты что такое придумал?

– В книжке одной вычитал: пикник называется, отдых на лоне природы.

Хоть тётушку Руфь и удручал непредвиденный расход съестных припасов, всё-таки корзина была собрана, и они вышли из дома.

Солнце уже не пекло, как прежде, но всё ещё горело на небе яростным пожаром, и взгляд, всё ещё ослепляясь, бежал от него по ровному полю синевы, и, не удерживаясь ни облачком, ни тучкой, падал вниз – туда где белые камни, редкие тени и внезапные чаши купален с разнобоем всплесков и людской многоголосицей.

«А город-то совсем невелик», – отметил про себя Натыкин, когда они, миновав крепостные ворота и пройдя мимо пруда, направились в сторону горы, у подножия которой зеленела оливковая роща. Издали она казалась скоплением буйно кучерявых голов. Однако вблизи поражали не пышные кроны, а стволы - мощные, бугристые, изъеденные норами, рассечённые дуплами, как будто сошлись здесь одряхлевшие богатыри.

В роще стоял приглушённый свет, дышалось легко, как в лесу, но было не гулко. Встречавшиеся на тропинках люди озабоченно куда-то спешили, но некоторые шли неторопливо, явно прогуливаясь. Как и во все времена, отдых в качестве времяпрепровождения могли себе позволить лишь те, у кого голова ежечасно не болит о куске хлеба.

«Стало быть, я не нуждаюсь... – заключил Натыкин. – Хотя, судя по квартире, не скажешь, что живу богато. Интересно, кто я?»

В этот момент Руфь увидела Ревекку с семейством и, воскликнув нечто радостное (Натыкин не уловил этого междометья, но оно точно было не «вау») потащила племянника в их сторону.

У девушки были глаза – сливы. И саму её можно было сравнить с плодом. Увы, перезревшим. Долгое девичество дало неутешительные результаты. Формы перетомились и сникли, а Природа уже задумалась, как бы сделать их поувесистей.

Натыкину стало жаль Ревекку. И вдвойне от того, что он-то знал: сегодняшнее знакомство ничем знаменательным для неё не закончится. Хотя, будь на его месте Елеазар... Но этого парня куда-то временно убрали (интересно, куда?). К тому же, судя по словам тётушки, он довольно привередлив. В общем, бедная девушка... Надо быть с ней поприветливей.

Натыкин улыбнулся Ревекке, слегка поклонился её родителям и брату.

«Так вот в кого пошла невеста!» – понял Натыкин, взглянув на её мать – женщину с большим толстым телом. Папаша и брат были оба с пузиками и оттопыренными розовыми ушами. Совсем юный, лет четырнадцати – пятнадцати, братишка очень тянул на задрота. Звали его Нахор, а родителей Рахиль и Неффалим.

Всей компанией они направились вглубь сада, растянувшись по тропинке. Впереди шли Натыкин и Ревекка, за ними – тётушка и Рахиль, замыкали шествие Неффалим с сыном.

– Руфь рассказывала, что вы переписчик книг. Это, наверное, очень интересная работа? – начала светскую беседу Ревекка.

«Вот, значит, чем я зарабатываю на жизнь!» – удивился новости Натыкин и воскликнул:

– Конечно! Книга – это кладезь мудрости и источник знаний!

(Всё-таки штампы – незаменимая вещь для быстроты и ясности ответа!)

– А ещё ваша тётя говорила, что вы много путешествовали.

«Неужели?! – снова удивился Натыкин. – Что-то я ещё о себе узнаю!»

– Да, довелось...

Предвидя следующий вопрос, Натыкин начал натужно вспоминать, какие страны существовали в первом веке. Получалась сплошная Римская империя.

– Греция, Египет, Карфаген, – перечислял Натыкин, стараясь не завраться, и вдруг брякнул: «Китай».

Китай, конечно, существовал, но знали ли о нём в этой части мира – большой вопрос!

– Китай? – удивилась Ревекка.

Нет, не знали.

– Есть такая страна... Очень далеко, на востоке... – пояснил Натыкин, а про себя решил: «Пора переходить на другую тему».

Конечно, погода во все времена являлась палочкой-выручалочкой. Или, если говорить о ней в целом, – климат.

– Здесь хорошо, всегда лето. А вот в северных странах (переход получился непринуждённым) большую часть года пасмурно и холодно... Тёплой погоды бывает от силы пару месяцев, да и то вперемежку с дождями.

– Как же там люди живут?

– Так и живут... Привыкли... А знаете (Натыкин вспомнил о вине и корзине со снедью), давайте перекусим. Вон под тем деревом.

Ревекка остановилась, не понимая, о чём говорит её спутник.

– Я приглашаю на пикник. У тех же северных народов есть такая традиция: собираться в хорошую погоду на лесной поляне или на берегу реки, приносить вино, вкусную еду... Как говорится, пить нектар, вкушать амброзию, в общем, коллективно наслаждаться жизнью. Не возражаете? В корзине у тётушки лепёшки и сыр, а я уже устал нести вино, – показал он на бурдюк.

Ревекка заулыбалась и, дождавшись, когда все подойдут, объявила:

– Елеазар приглашает нас на пикник!

Устроились на траве под старой оливой, охватистый ствол которой был словно переплетён жгутами – так причудливо его покрывала кора.

– Разве сегодня Пурим? – осторожно поинтересовался Неффалим. - Позволительно ли пить вино?

«А Пурим – это, конечно, праздник, – сообразил Натыкин. – Как теперь выкручиваться?»

– Не забывай, Неффалим, – иронично заметила Руфь. – Елеазар учился толкованию законов! Ему ли не знать, когда можно пить вино, а когда нет.

«Спасибо, тётушка!» – мысленно поблагодарил Натыкин и, успев ещё подумать: «Какая же я светлая личность!» – с самым серьёзным видом произнёс:

– Сегодня пить можно.

Между прочим, юный Нахор тоже подставлял чашу под разливаемое вино, вследствие чего вскоре уснул. Но это не вызвало ничьего особого внимания.

– Как же это замечательно - пикник! – признательно воскликнула Ревекка, проведя умаслившимся глазом по Натыкину. Он согласно ей кивнул. «И, в самом деле, хорошо!»

Поразительно, но эти люди такие же, как он сам! А почему, собственно, они должны быть другими? Это всё от нелепых стереотипов, поселившихся в голове! Ему, например, представлялось, что в начале двадцатого века было всё, как на киноплёнке того времени, - чёрно-бело, торопливо, а в древности – одно лишь поклонение богам да ещё фараоны с козлиными бородками... Какая чушь! Всегда светило солнце, проливались дожди, кусали комары, а люди любили, предавали, лукавили, искали счастья! Ничего не меняется, потому что, по большому счёту, времени нет, есть только вечность! Или, может, так: время бежит по замкнутому кругу вечности...

Вино неизменно вызывало у Натыкина желание философствовать.

А женщины тем временем, посудачив о каких-то Иофоре с Эсфирью, приступили к обсуждению новостей.

– Многие ходили его встречать к Золотым воротам, – сообщила Рахиль.

– Кого? – не догадалась тётушка.

– Иисуса из Назарета! Разве ты ничего о нём не слыхала?

– Как же! Говорят, он исцелил слепого, и ещё одного, у купальни, который не мог ходить.

– Но сделал он это в шаббат! – заметил с укором Неффалим. – Разве он не оскорбил Бога, запретившего работать в субботний день? И разве способен человек на чудо, тогда как сотворить его может только Бог? Что думает по этому поводу уважаемый Елеазар?

У Натыкина похолодело всё внутри.

«И что тебе неймётся, фарисей чёртов! Или книжник?!»

Нельзя сказать, что Натыкин был совершенно не просвещён в области религии. В своё время ему довелось прочитать все четыре Евангелия, собранных в одну книгу. Запомнились нестыковки в описании одних и тех же событий и отсутствие конкретики... Фигурировали там, например, явно отрицательные персонажи, именуемые фарисеями и книжниками, однако понять их различие и откуда они, вообще, взялись, было невозможно. Или, например, иудеи – участники событий. То это «окружающие», то «люди», то «народ»... Причём, так называют и сторонников Иисуса, и его недоброжелателей, отчего результат общения Христа с населением всегда труднопредсказуем. Натыкин-то, как и все советские люди, привык к «красным» и «белым», «нашим» и «фашистам».

Интуитивно он понимал, что Евангелия – это вовсе не вымыслы четырёх мифических сказителей, хотя бы потому, что есть между ними пресловутые нестыковки – неоспоримое свидетельство того, что реальные события описывались реальными людьми. Однако дальше такого понимания Натыкин никогда не шёл, потому что это было «не его темой».

Теперь-то он пожалел о скудости своих знаний!

«Долго тянуть с ответом нельзя... Придумай же что-нибудь!» – с отчаянием приказал самому себе Натыкин, и... сработало!

– Если бы Иисус не был бы угоден Богу, тот не одарил бы его способностью совершить чудо. А он угоден Богу потому, что его сын...

– Я согласился бы с этим, если бы не один вопрос: а было ли чудо?!

– Тебе мало свидетелей?! – всплеснула руками Рахиль. – Ты не веришь Потиферу, Кассии, Охозии? А утром, когда Мерова приходила, ты не слышал её рассказ? Она собственными глазами всё видела!

Натыкин победно взглянул на Неффалима.

И опять нужно было уводить разговор в сторону!

На сей раз это сделала Ревекка.

– Расскажите что-нибудь... Вы же многое повидали!

Натыкин усмехнулся, сделал вид, что копается в памяти, но в голове плавала одна только мысль: «А о чём я, в самом деле, могу рассказать? О телефоне, автомобиле, компьютере? Или о боевом порядке мотострелковой роты при наступлении? Негде взять в первом веке мотострелковую роту, как и телефон, автомобиль или компьютер. Только сумасшедший может рассказывать о том, чего нет. И они наверняка сочтут меня не в себе. Или вруном, каких мало».

Ничего не придумав, он усмехнулся ещё раз, покачал головой, словно бы говоря: я столько повидал... времени не хватит обо всём рассказать, лучше давайте продолжим прогулку. Он уже собрался приподняться, когда взгляд его упал на опустевший бурдюк. «Сколько же литров правоверные выпили?» – ужаснулся Натыкин. Впрочем, это вино лёгкое. Слава богу, не портвейн «Агдам»!

А затем за словом, прилетевшим приветом от Отчизны, явилось ещё одно: «футбол»!

– Ну что ж, вам, наверное, будет интересно услышать о необычной игре. С ней я познакомился во время одного из путешествий. Не только услышать, но и сыграть! Это очень просто!

Надутый с помощью Натыкинских лёгких бурдюк, быстро превратился в мяч. Ворота были обозначены ветками. Без труда составились и команды: Ревекка с родителями, Натыкин с тётушкой и Нахор, который к тому времени уже бодрствовал и, что называется, рвался в бой. Руфь и Рахиль стояли на воротах, остальные гоняли бурдюк.

Поначалу игра не клеилась, что и немудрено: для всех игроков, кроме Натыкина, физкультура и спорт являлись делом неведомым. И только Нахор вследствие юности организма был относительно резв. Ввиду явного преимущества их команды Натыкин предложил привлечь к игре кого-нибудь ещё. Это было сделать просто, так как собралось уже достаточное количество зевак. На приглашение откликнулось несколько мужчин, но не сразу, преодолевая стеснение.

– Да вы заткните за пояс подол, – показал Натыкин на свой хитон, – бегать будет легче...

Вскоре всеми – и игроками, и болельщиками – овладел азарт!

– Елеазар! – кричала от ворот тётушка. – Чего ждёшь?! Бей!

– Нахор! – кричала Рахиль. – Паршивец! Помни, что ты играешь против мамы!

Ревекка оказалась неожиданно вынослива и задорна. Нежная её кожа разрумянилась, щёки стали, как смуглые розы, взор плескался чёрным блеском и обжигал.

«Вон сколько силушки! – подумал Натыкин, получив от неё во время своего прохода к воротам толчок корпусом. – Ей рожать и рожать! Скорее бы муж нашёлся!»

А вот папаша, поддавшись общему воодушевлению, вскоре остыл. Нескладность движений и одышка с самого начала выдавали в нём человека исключительно умственных занятий. Ко всему он усложнил себе жизнь, посчитав, видимо, неприличным заправлять подол хитона за пояс (тогда как это сделали даже женщины, вполне целомудренно обнажив ноги). В итоге, с обиженным лицом он покинул поле. Его заменил высокий жилистый африканец, который сделался головной болью для команды Натыкина.

Прошло уже достаточно времени, а азарт не кончался, и зрители только прибывали.

И вдруг болельщики смолкли.

Натыкин оторвался взглядом от поля, увидел идущих по тропинке мужчин и замер! Впереди шёл тот, кто был изображён на иконе Андрея Рублёва!

Абсолютное сходство поражало! Тонкое лицо в окладе каштановых волос, скромные бородка и усы, бывшие именно такими, какими они и угадывались за нечёткой прорисовкой на иконе, спокойные зеленоватые глаза.

Они приветливо оживились при виде играющих в мяч и осветились приязнью, когда кто-то (из «людей», «народа», «окружающих») крикнул:

– Иди к нам! Поиграй!

Улыбка и жест руки, приложенной к сердцу, стали вежливым отказом.

Он и его спутники уже скрылись за стволами деревьев, а Натыкин вместе со всеми продолжал смотреть им вслед.

Оцепенение прогнало громкое восклицание старика – того самого Давида, который был известен Натыкину не только по имени, но и ещё чем-то, что невозможно вспомнить.

Когда он появился, Натыкин не видел – скорее всего, в разгар игры. От прошлого миролюбия старика не осталось и следа: он смотрел сурово, лицо, будто бы почерневшее, было скорбно-исступлённым.

– Елеазар! Богопротивное действо ты устроил! Я надеялся, что ты внемлешь нашим увещеваниям. Но я ошибался! Ты не желаешь идти путём благочестия! Тебе не место среди фарисеев и книжников! Твоё изгнание справедливо! Разойдитесь, люди, если не желаете навлечь на себя гнев Господень!

«Вспомнил! Давид и есть фарисей – сектант-праведник! Да и Елеазар того же поля ягода: книжник – толкователь законов! Отставленный за вольнодумство! Теперь ясно, почему именно этого человека избрал тайный советник: образован, уважаем, независим в суждениях... Такого толпа может послушаться!»

– Давид! – крикнул Натыкин. – А Господь только что прошёл мимо, и он не гневается! Что плохого в том, чтобы играть в мяч?!

– Устыдись! Любые утехи – грех, ибо каждая минута должна быть посвящена Богу, даже та, в которую мы не ищем хлеба насущного!..

Он указал на тропинку, по которой прошёл тот, кого Натыкину предстояло защитить.

– Этого ли самозванца ты называешь именем Господа?!

– Именем Господа я называю его самого! И никого больше!

– Ты, Елеазар, подпал под его чары, потому что не ведаешь истинного Бога! Как и многие из вас! Но знайте: лжецу и самозванцу не избежать кары! И это будет смерть!

– Ошибаешься, Давид! Мы все пойдём и спасём его от расправы!

– Спасём! Спасём! – закричала толпа.

Непроизвольно взгляд Натыкина выделил Неффалима.

Наверно потому, что тот не кричал, но пристально смотрел на Елеазара.

Наступил вечер. Руфь зажгла свечи, села напротив Натыкина, который по возвращении из Гефсиманского сада затих на скамейке в тёмном углу комнаты.

– У нас с твоим пикником закончились продукты и вино, а завтра Песах, нужно готовить седер. Утром пойду на рынок... Ты слышишь меня?

– Конечно. – Натыкин слабо улыбнулся.

– У нас совсем мало денег. В этом году только на голубя хватит.

– Какого голубя?

– Разве ты не собираешься идти в Храм и приносить жертву?! – удивилась тётушка.

Пронзила мысль: «Может, мне во всём признаться? Но что отвечать о настоящем Елеазаре? Где он? Ведь главным для неё будет именно это, а не то, что я явился из будущего!»

– Собираюсь. Обязательно. Как же без жертвы?!

– Ну ладно. Спать пора. Устала я... Как, говоришь, игра называется?

– Футбол.

– Футбол... Вообще-то мне понравилось. И пикник тоже.

Натыкин вышел из дома – постоять посреди ночи.

Небо было черно какой-то "жирной" чернотой и низко висело, усеянное бусинами звёзд, самые крупные из которых казались навернувшимися слезами... Всё там было жемчужно-выпукло и чернильно – не так, как в привычных ему широтах.

«И вообще, всё не так, – пришёл к окончательному выводу Натыкин. – Просчитался тайный советник. Мне полагалось оказаться в конкретное время в конкретном месте, сделать своё дело и вернуться. Для этого достаточно было вложить в меня знание арамейского языка. Что господин смотритель и сделал. Но я оказался в ситуации, которая требует значительно больших знаний. Значит, эта ситуация нештатная. Как из неё выбираться? Мои изначальные сведения о здешней жизни даже скудными не назовёшь. Да и откуда им взяться? Школа и военное училище... Ну ещё Евангелии читал. Не помню уже ничего... Жертвенный голубь... Ясное дело, надо его купить, пойти в храм, а дальше? Как эти жертвы вообще приносятся? Да и птаху жаль... А самое главное, никак не отвязывается эта глупая мысль: нужно ли Иисусу, чтобы его спасали? Казалось бы, какие сомнения? Спасти кого-либо от гибели – благородное дело, а уж Его-то!.. Ладно, утро вечера мудренее... –

Утром Натыкин предложил Руфи:

– Давай на рынок вместе сходим. Я тебе сумки донесу. Заодно и голубя купим.

Тревога и испуг забились во взгляде тётушки, и Натыкин понял, что сморозил глупость, граничащую с ересью.

– Елеазар! Что ты делаешь со своей тётей?! Ты хочешь, чтобы я умерла прямо сейчас, не дожив до светлого праздника Песаха?! Зачем ты делаешь вид, будто ты сумасшедший? Жертвенного голубя следует покупать в Храме и там же менять римские монеты на сикли. Очень глупо прикидываться, будто тебе это неизвестно!

– Прости, тётушка, но я, правда, хотел тебе помочь. А насчёт голубя... Я имел в виду на обратном пути...

– Иди в Храм и не морочь мне голову! – приказала Руфь и протянула ему несколько монет.

«Повезло тётушке! А то бы я ещё спросил, где денег взять... Теперь ясно – она у Елеазара казначей!»

Оказавшись на улице, Натыкин разжал ладонь и посмотрел на монеты. Представляли они собой медные кругляши, неидеальной, впрочем, формы с отчеканенными буквами SC на стороне, являвшейся, видимо, реверсом. Аверсы же отличались. На одних изображался император в короне и тоге, восседающий на троне с лавровой ветвью в руке, на других - два рога изобилия с перекрестьем у основания и мальчишками, которые, высунувшись из этих рогов по плечи, смотрят друг на друга, на третьих - искусно гравированный профиль молодой женщины с волнистыми волосами, собранными в пучок на затылке.

Натыкину вспомнилось его детское увлечение нумизматикой, и он почувствовал радостный прилив к сердцу. Настоящие римские монеты! В его коллекции самыми ценными были екатерининский пятачок да два советских полтинника. Потом он, правда, где-то прочитал, что в современном мире редко какие монеты остаются недосягаемыми для коллекционеров, и римские, кстати, не в числе этих редких, а потому не так уж и дороги. И всё же... Ему было волнительно держать их в руке.

Однако следовало идти за голубем, благо, он знал куда.

В воздухе стоял запах животных, и всё чаще попадались скопления овец и волов, которых гнали попутно его движению – к Храму. Натыкин понял: их ведут на заклание. Хорошо, что Елеазар обеднел, иначе пришлось бы покупать для жертвоприношения кого-то не с крыльями, а с копытами. Да и голубя тоже жалко. Может, не ходить никуда? Взять и соврать тётушке, зато хоть одной божьей твари повезёт!

Размышления Натыкина прервал несущийся на него топот ног, сопровождаемый неразборчивыми возгласами, в которых, однако, угадывались испуг и паника. Вскоре бегущая толпа показалась из-за поворота улицы. Люди кричали: «Он явился во всей силе! Он прогнал торговцев и менял!»

Натыкин прижался к стене. Как-то сразу вспомнилось про «изгнание из Храма», то есть знание само всплыло из глубин памяти. И он присоединился к толпе. Он убегал от Храма, про себя благодаря Иисуса за то, что теперь может не приносить жертву.

Ноги сами принесли его в Гефсиманский сад. Он сел под раскидистой оливой, прислонился к её стволу, закрыл глаза. Всё прочитанное когда-то в Евангелиях потянулось из закоулков памяти, и стала выстраиваться последовательность того, что произойдёт с Иисусом. Тайная вечеря, поцелуй Иуды, арест, суд Синедриона, нежелание наместника предавать его казни и вот... Наместник обратиться к народу: миловать или казнить?! И толпа закричит: «Распни его!» Вот тот самый момент, ради которого он здесь. Да, «промахнулся» господин смотритель! Но как бы то ни было - уже скоро...

Дома он появился, когда солнце уже заливало край неба закатом.

– Где ты пропадаешь, Елеазар? С минуты на минуту начнётся Песах! Ты успел принести жертву? – встретила его Руфь укорами и вопросами. – Говорят, Иисус прогнал из Храма всех продавцов и покупателей!

– Это верно. Я не успел.

– Что делать? Что делать? – запричитала она, сосредоточенно размешивая что-то в горшочке. Стол занимало большое блюдо, на котором размещались чаши для вина, тонкие коржи хлеба, зелень, жареный кусок мяса на косточке, миски с какими-то соусами. Что и говорить, постаралась тётушка.

– Сегодня я встретила Неффалима, – прервала она причитания. – Так вот: ты ему не понравился! Ревекке понравился, а ему нет... Что делать? Что делать? – снова засокрушалась она, правда, непонятно, по этому или прежнему поводу. – А я-то уж было обрадовалась (всё-таки по этому). Видела же, как она на тебя смотрела. Да и тебе она, кажется, приглянулась.

– Я просто был с нею приветлив. – Натыкин помолчал, а затем ошарашил Руфь. – Я, тётушка, жениться не могу: я уже женат...

От изумления глаза у бедной женщины распахнулись и подались из орбит, так что Натыкин непроизвольно приготовился поймать в ладони красивые золотистые жёлуди. Однако у неё хватило самообладания, чтобы, добравшись до стула возле стола, сохранить в целости горшочек, а самой не плюхнуться на пол.

Видя, что у тётушки теперь устойчивое положение, Натыкин продолжил:

– Во время своих странствий я женился на одной северной девушке. Её зовут Анастасия. Настя...

Руфь долго хлопала ресницами и несколько раз набирала в лёгкие воздуха, прежде чем, наконец-то, сказать:

– Я не умру только потому, что умереть в праздник – последнее дело! Как ты смел, Елеазар?! Как ты смел?!

– Я её полюбил.

– И где она?

– Осталась дома. В России. Но, надеюсь, мы скоро с ней увидимся.

Руфь притихла, а потом лицо её осветилось торжеством догадки.

– Я поняла! Ты разыгрываешь свою тётю! Очень смешно! Но сейчас для этого не время. Солнце зашло, пора начинать седер. – Она указала на стол.

Натыкин разлил вина, поднял чашу:

– Ну, с праздником! За всё хорошее!

И залпом осушил сосуд.

И снова у тётушки покатились глаза из орбит.

– Ты не произнёс Кидуш! Елеазар! Да что с тобой? Тебя словно подменили!

Натыкин понял: здесь праздники - дело непростое, не для утех. Это череда ритуалов в память о некоем событии. Чему был посвящён сегодняшний праздник, он не ведал, как не знал и ритуалов, чем, безусловно, мог вогнать в гроб бедную женщину.

– Простите меня, тётушка Руфь, но я не ваш племянник!

Руфь засмеялась, встала и подала ему маленькое зеркальце – овальную пластину из отполированного до блеска металла.

– Ты хочешь сказать, что ты – это не ты?!

До этого Натыкину и в голову не приходило посмотреться в зеркало. И что же? Не без волнения взглянул он на своё отражение, но... это было его лицо! Оно поросло бородкой и усами (Натыкин их чувствовал и раньше, не находя в этом ничего особенного, ибо давно не брился), стало немного круглее, а карие глаза, словно бы потемнели, и тем не менее... Никакой подмены внешности!

«Сходство с Елеазаром, - конечно же, ещё одна причина, чтобы тайный советник выбрал меня!»

– Всё так, - успокаивающе сказал он Руфь, – я похож на вашего племянника. Но я не он! Послушайте меня, я сейчас вам всё расскажу...

Никанор Дмитриевич нервничал: прошло уже несколько дней, но хоть какие-нибудь сведения о результате миссии отсутствовали.

Настя тоже нервничала и, как чувствовал тайный советник, о многом догадывалась.

– Вы вернёте Антона, если его миссия не удастся? – напрямик спросила она бывшего супруга.

– Разумеется, – отвечал тот.

– А как вы об этом узнаете?

– Очень просто: при удачном исходе дела многие страницы Истории исчезнут или перепишутся, ну а если ничего не изменится...

– Но ведь так и есть! Ничего не изменилось!

– Следует подождать: возможно, при перемещении была допущена неточность во временном интервале... Да не волнуйся! В единственном случае он не вернётся: если тебя здесь не будет...

– Я знаю! – холодно рассмеялась Настя. – Для Антона – я у вас в заложниках! Для меня – Антон у вас! Странно, что вы до сих пор не потребовали за него выкупа! Причём, нетрудно догадаться, каков он будет!

– Ах, Настя, Настя, – с улыбкой как бы огорчился Никанор Дмитриевич, – ничего-то от тебя не скрыть! И зачем ты торопишь время? Тебе не терпится во мне разочароваться?

– Я давно это сделала... И ещё, сударь, вы должны знать, что своё получите не ранее, чем вернёте Антона!

Тайный советник покладисто кивнул.

– И людей... Людей отпустите! Завтра же!

– Кроме Сердолюбова, – согласился Никанор Дмитриевич.

– Как же приятно с вами иметь дело! – язвительно заметила Настя и пошла прочь.

Тайный советник с удовольствием смотрел ей вслед, предвкушая обладание прекрасным женским телом. Он не забыл его запах. Даже теперь, когда они говорили, он признал этот аромат, который поднимался из самых глубин к шее, плечам и был сродни нутряному запаху мякиша хлеба.

«Однако, ничто человеческое мне не чуждо», – удовлетворённо констатировал господин смотритель.

На следующее утро он сказал Насте:

– Уж коли ты настаиваешь, чтобы я отпустил прислугу, сделай одолжение, позаботься о том, чтобы нам доставляли еду из ближайшего ресторана.

– Я имела в виду не только прислугу, но и охрану.

– Конечно, конечно. От кого нас охранять? Мы и сами можем за себя постоять!

– Не беспокойтесь, Никанор Дмитриевич, я сейчас же свяжусь с рестораном.

– Вот и славно. А я пока займусь своей частью обещания. Надеюсь, твоя часть будет выполнена столь же честно.

Настя покачала головой:

– Вы должны ещё вернуть Антона.

– Как же, как же, непременно... И всё-таки ты не должна забывать, ради чего всё предпринято, чего стоит его миссия!

«Странно, – в который раз подумала Настя, – с одной стороны, мой бывший муж – поборник добра. А, с другой, – коварный старик, к тому же похотливый, каким я его не знала. Но так не бывает... Человек или благороден, или подлец!»

– Я помню, – ответила она. – Смущает только, что вы действуете по формуле: «цель оправдывает средства»!

– Да, бог с тобой, Настя! Просто... – Никанор Дмитриевич словно бы про себя улыбнулся. – Ничто человеческое мне не чуждо...

* * *

Через час за ворота усадьбы вышли последние из отпущенных на волю – Игорь Самойлов и Олег Данилин.

Недоумение отражается на мужественных лицах детской растерянностью. Но у них оно более походило на детскую обиду.

– Что с нами было? – спросил Олег после недолгого молчания.

– Похоже на гипноз, – ответил Игорь.

– И сколько мы так?

Игорь пожал плечами:

– Всё, как в тумане. Мне кажется, там был Антон.

– Точно, Натыкин был... С какой-то красивой женщиной. Только как это? Сердолюбов приказал бы его...

– Кому? Тебе? Мне? Я, между прочим, их тогда с Верой Ивановной в аэропорту видел. И отпустил...

– Да мы в таком состоянии находились... Вон – себя не помним!

Игорь неожиданно рассмеялся.

– А по-моему, Сердолюбов больше не босс! Там какой-то пожилой мужик теперь хозяин.

– Так и есть! Это же он нам денег дал!

Оба они одновременно сунули руки в карманы и достали по солидной пачке пятитысячных купюр.

– Хоть не задаром «овощами» проторчали! Всё, Игоряша, валим! Явная чертовщина там творится!

* * *

Распустив челядь, Никанор Дмитриевич поднялся в кабинет.

В последние дни он много времени проводил за компьютером, отыскивая во всевозможной информации признаки того, что его посланец выполнил задание.

Самым достоверным свидетельством этого стало бы, например, исчезновение упоминаний о Пасхе. Или изображений распятого Христа.

Так, знаете ли, вчера ещё было, а сегодня проснулись – и нет, и никто не помнит о таком...

Взамен же выпавших страниц Истории появятся новые. Люди этого не заметят, и только он сможет уловить момент и сказать: мир не тот, что прежде!

Обратившись первым делом к календарю православных праздников и обнаружив там Пасху, тайный советник не стал предаваться унынию. «Это ещё ничего не значит: в начале процесса возможно нарушение последовательности событий». И приступил к каждодневному исследованию исторических хроник – всё ли там сегодня на местах?

Устав, Никанор Дмитриевич отвлёкся на ленту новостей. Как всегда, лихорадило биржи, повстанцы воевали с правительственными войсками, разводились звёздные пары, Америка накладывала очередные санкции – человечество жило своей обычной жизнью.

Взгляд его упал на сообщение под заголовком: «Из области псевдонаучных открытий». «В ходе раскопок, проводившихся в Иерусалиме, – читал тайный советник, - найден мяч, сделанный из винного бурдюка, отнесённый учёными к первому веку нашей эры. Следы, оставленные на его поверхности, безусловно свидетельствуют о том, что он подвергался многочисленным ударам ног. Это позволило археологам сделать сенсационное заключение: игра в мяч ногами существовала ещё во времена Иисуса Христа и, значит, родиной футбола является не Англия, а Иудея!»

Никанор Дмитриевич обхватил голову руками: «Нет, господа, это не курьёз! Это весточка от Натыкина!.. Но, чёрт подери, чем он там занимается?»

Обескураженный Никанор Дмитриевич впился пальцами в виски, словно бы желая их расчесать. После нескольких минут напряжённых раздумий он энергично потряс колокольчиком, вызывая Сердолюбова.

Его звон не могла не услышать Настя, которая за дверью своей комнаты стала ждать шагов Сердолюбова. Как лёгкий ветерок, прошелестели они по коридору, и Настя осторожно последовала за ним к кабинету Никанора Дмитриевича.

Да, она намеревалась подслушивать, но к тому толкало её чувство опасности, всё более обострявшееся с каждым часом.

– Слушай внимательно! – сказал хозяин Сердолюбову. – Сегодня ты попадёшь в далёкое прошлое. Я отправлю тебя в древний Иерусалим. Там ты сразу окажешься рядом с Натыкиным. Так вот... Мне надо знать, чем он занят, что делает. Ты понимаешь меня? – Сердолюбов кивнул. – На всё у тебя будет час. Через час ты вернёшься и обо всём мне расскажешь. Если не справишься, отправлю тебя туда насовсем! Там ты наверняка пропадёшь... – Он усмехнулся. – Натыкин хоть язык знает. Впрочем, он тоже пропадёт...

На этих словах Настя чуть не вскрикнула от ужаса внезапного открытия: "Подлец! Он и не собирался его возвращать!»

– Итак, расчётное время наступит через полчаса. Пока иди к себе и жди.

Настя отпрянула от двери и быстро скрылась в своей комнате, где замерла, выслушивая шорох тихих шагов.

Стоило Сердолюбову появиться в коридоре, как Настя вышла ему навстречу.

– Господин Сердолюбов, – от сквозившей досады её лицо стало ещё милее, – не могли бы вы мне помочь? – Она раскрыла ладонь с пятернёй ладных пальчиков, каждый из которых был ничем не украшен, но всё равно хорош. – Вот, уронила кольцо, а оно закатилось под диван...

С каким-то подобием улыбки Сердолюбов двинулся вслед за хозяйкой комнаты...

А вскоре он вышел и почему-то закрыл дверь на ключ, после чего торопливо направился к себе.

Всё оставшееся время ожидания Настины мысли кружились вокруг одного: что на самом деле задумал этот страшный человек?

И, кажется, она начала догадываться...

Когда Никанор Дмитриевич вошёл в комнату Сердолюбова, тот сидел на краю стула, вперясь взглядом в пустоту.

– Ровно через час, – заговорил тайный советник, – ты должен встать там лицом к солнцу, скрестить руки и положить ладони на плечи. Если этого не сделаешь, я не смогу тебя вернуть. Ты меня понял?

Сердолюбов кивнул.

– Тогда в путь!

Руфь не поверила Натыкину. У неё дрогнул подбородок, на глазах блеснули слёзы.

– Бедная Олдана, – обратилась она к умершей сестре, – вой мальчик сошёл с ума! Это всё его путешествия и книги! Прости, не уберегла!

Внезапно она прервалась и по-деловому спросила:

– А что тебе этот Иисус? Пусть себе воскресает! Кому от этого хуже? Тебе мало неприятностей? Так Давид со своими фарисеями тебе ещё устроит!

Натыкин взглянул на тётушку мягко, как на дитя, собираясь объяснить суть надвигающихся событий, но вдруг её вопрос «кому от этого хуже?» отразился в мозгу проблеском какого-то озарения. «А кому, в самом деле, хуже? Ведь в Воскрешении заложен величайший смысл! А, с другой стороны, как не предотвратить убийство?.. Дилемма... Нет, когда идёшь к цели, нельзя сомневаться!»

– С его казнью Зло лишь окрепнет! А своим присутствием среди людей он приблизит наступление эры Добра.

– Да что ты такое говоришь? Люди сначала возносят, а потом проклинают! Дай время, они и Бога этого живого втопчут в грязь!

У Руфи изломились губы и глаза скорбно потемнели.

– Нет, ты всё-таки уложишь свою тётку в гроб, если говоришь, что вместо тебя придёт другой Елеазар! Зачем мне другой?! Хоть и сумасшедший, но мне нужен этот! Ты потерял память, ну так я научу тебя снова, как делать седер.

– Хорошо, тётушка...

«В конце концов, когда явится настоящий Елеазар, она посчитает, что её племянник выздоровел, – решил Натыкин. – И будет женщине радость...»

Так, по-семейному, встретили Натыкин и Руфь Песах.

* * *

А вскоре настало время, когда наместник вывел к народу преданного и истерзанного Иисуса.

Перед бывшим дворцом царя Ирода, ставшим резиденцией римских прокураторов, собралась толпа, в которой Натыкин заметил и Давида, и Неффалима. Их трагичные лица – именно с такими посылают на казнь – выделялись из толпы, поскольку похожих лиц больше не замечалось. Но глубокая озабоченность лежала на всех.

Натыкин волновался. Сомнения, поселившиеся в нём, терзали беспрестанно. Нет, они поселились не с тётушкиным вопросом, а ещё раньше - когда он подумал: а надо ли спасение самому Иисусу? Он чувствовал: ответы на все вопросы где-то рядом. Не хватает только той простой мысли, которая высвечивает истинный смысл, но которая прячется в подсознании, словно бы не желая, чтобы её «подумали».

На каменном помосте перед дворцом - на троне, в белых одеждах - восседал прокуратор: пожилой, мощный мужчина, у которого не было ни усов, ни бороды, и от этой повсеместности кожи на лице, красноватой, бугристой, создавалось тяжёлое впечатление.

Когда солдаты привели Иисуса, толпа взволновано зашумела.

Вид его был ужасен. Со лба, от порезов тернового венца, текла кровь, из-под красного плаща, надетого на голое тело, виднелись страшные раны. Измождённый, он еле стоял, но смотрел спокойно, без муки в глазах.

Натыкин поразился мужеству этого человека. Или сына божьего. Или… Не имеет значения. Решено!

А между тем, наместник уже возвестил:

– Вот человек! Истерзан и унижен! Достоин ли он смерти?!

Натыкин собирается крикнуть: «Не смерти, но жизни! Невиновных не казнят!»

И вдруг та самая мысль, что никак ему не давалась, бросилась в самый мозг! Старик Батищев обманул! Он не Зло хочет победить, а отнять у человечества Веру! Без Воскрешения нет Веры! Так вы, господин смотритель, – посланник Зла!

Он обводит взглядом толпу. Давид и Неффалим вот-вот закричат, остальные ждут. Он вдыхает воздух и видит вдруг… Настю! «Откуда она здесь?» - изумляется Антон, не ища ответа, потому что сейчас это неважно.

Настя стоит совсем близко, впившись в него глазами, которые говорят: «Не делай этого!»

«Значит, она тоже обо всём догадалась!» – проносится у него в голове, и он кричит:

– Распни его! Десять раз распни!

Глава 6. Прощание

Вот уже пять дней, как задержавшиеся в Москве Настя и Антон не выходили на связь. Во время последнего разговора с Иванцовым Натыкин сообщил, что завтра они собираются выезжать в Зуевск. Об этом же сказала брату и Настя. С учётом того, что поезд до Зуевска идёт шесть часов, все сроки давно вышли. Мобильные телефоны обоих были «вне зоны доступа».

Штабс-капитан ходил темнее тучи и порывался ехать в Москву. Все были встревожены.

Даже Козличенко. Казалось, он не слишком-то жаловал Натыкина, а на поверку получалось, что жизненные обстоятельства не только сблизили их, но и породили в нём некое чувство привязанности к Натыкину. Ну, а красавица Настя была ему всегда симпатична.

Валерий Акимыч связался с главным полицейским Зуевска, небезызвестным Зацепиным, и весьма убедительно попросил его обратиться к коллегам из Москвы, чтобы те незамедлительно предприняли меры по поиску Антона и Насти. Ибо известно, сколько времени может пройти от момента открытия розыскного дела до первых практических шагов.

Вскоре из Москвы пришло сообщение: по месту прописки Натыкина (адрес был известен благодаря анкете, которую он заполнял при оформлении на работу в музей) никто не проживает. Соседи указали, что видели его пару раз с какой-то молодой женщиной, но довольно давно. Больше никакой информации из столицы не поступало. Зацепин ещё несколько раз звонил своим московским товарищам, получая один и тот же ответ: ищем, но ты же знаешь, как редко у нас находят людей...

Логично было предположить, что исчезновение связано с хозяином дома, в котором содержали Ениколопова. Но Аркадий Глебыч и ведать не ведал, где находится этот дом, дорогу, по которой его везли на вокзал, не запомнил; он мог лишь, пожалуй, узнать его по внешнему виду.

– Значит будем искать! – решил штабс-капитан. – Или вы откажетесь?!

– Я?! Завтра в шесть утра я заезжаю за вами на своей машине, и мы едем в Москву!

Выбравшись из толпы, кричавшей "Распни его!", Антон и Настя устремились прочь от дворца Ирода. Поначалу они держались за руки, но под косыми взглядами прохожих, разъяли их. А так хотелось обнять друг друга!

Натыкин уверенно направлялся в Гефсиманский сад, где, едва скрывшись от посторонних глаз, он обхватил, просто сгрёб Настю в охапку... Это были объятия не любовников, а двух родных людей!

– Антоша, ты догадался! – радовалась Настя. – Какой же ты молодец!

– А ты? Как ты здесь оказалась?

Слушая Настин рассказ, Натыкин привёл её к той оливе, которая укрывала покоем его раздумья накануне Песаха.

– Этот негодяй и не собирался тебя возвращать! Иначе он сказал бы тебе, как сказал Сердолюбову, что для возвращения нужно, чтобы человек в определённое время встал лицом к солнцу и положил скрещённые руки на плечи. А он даже времени этого не знал и знать не мог!

– Постой, ты же можешь вернуться!

Настя взглянула протяжно, с любовью и провела ладонью по его виску.

– Теперь уже нет... Десять минут назад вышло время.

И она показала... часы. Подлинный предмет из далёкого будущего и теперь далёкого прошлого – его и Настиного!

Они печально замолчали и просидели глядя друг на друга, пока Натыкин не сказал:

– Ну, пошли, с родственницей познакомлю.

Руфь настороженно смотрела на Настю – смущённо улыбавшуюся, светлокожую, златокудрую, с мягкими оливковыми глазами, очень похожую на римлянку.

– Настя не знает нашего языка, - предупредил Натыкин.

– Красивая... – признала факт тётушка. – И тоже, наверно, как ты, не в себе. В каких-то лохмотьях...

И правда, одежда на Насте никуда не годилась: и хитон, и плащ были заметно обветшавшими, неопределённого цвета.

– Долго шла, поизносилась...

– Да всё равно вижу, что она не от мира сего!.. Господи, за что мне такое наказание – два ненормальных в одной семье!

Она скрылась в соседней комнате, откуда вынесла новый серый хитон и зелёную (ну, прямо к Настиным глазам) накидку.

– Пусть скидывает старьё, – сказала она и, взяв сумку, с которой ходила на рынок, вышла за дверь.

Настя сбросила одежду и оказалась в одной набедренной повязке, которой очень удивилась.

– Да, Настя, здесь ни трусиков, ни лифчиков нет. И мужчины, и женщины носят одно и то же бельё. Давай покажу, как эта повязка снимается...

Тайный советник был в бешенстве: Сердолюбов через час не явился! Всё задуманное шло не так...

Он побежал по дому, надеясь, что при возвращении Сердолюбов очутился не в своей комнате, а где-то ещё. Увы, его нигде не было. Оставалась только Настина комната.

Никанор Дмитрич толкнул дверь. Она оказалась заперта.

– Настя, открой, пожалуйста!

Тишина.

– Открой или я выломаю дверь!

Послышались лёгкие шаги, и за дверью прозвучал голос Сердолюбова:

– У меня нет ключа.

Никанор Дмитриевич с облегчением вздохнул.

Пока искал запасной ключ, всё думал: куда же подевалась Настя? Неужели сбежала? Бросила своего Натыкина? Не похоже на неё... Но сейчас это не главное.

Сердолюбов сидел на краю стула, уставившись в пустоту.

– Рассказывай, что видел.

– Ничего... Я ждал, когда вы придёте. Так велела ваша бывшая жена.

– Что??? – взревел тайный советник, сразу же поняв: вместо Сердолюбова он отправил к Натыкину Настю. – Обманула! Вокруг пальца обвела! Теперь всему конец!..

Настя и Руфь поладили. Поначалу Натыкин служил у них переводчиком, но скоро они стали обходиться без него, изъясняясь жестами, мимикой, взглядами.

Настя была счастлива - оттого что они с Антоном вместе, что смогли разгадать коварство тайного советника... И, казалось, ничто не омрачает этого счастья... Ну, если только жара, которую, как выяснилось, Настя плохо переносила.

По этой причине они выходили из дома только вечером.

– Странно, - сказала Настя, глядя на возвышавшийся над городом Храм, ставший розовым от заходящего солнца, - его распяли, и уже свершилось Воскрешение, а Иерусалим живёт обычной жизнью.

– Миф о реальности всегда краше самой реальности. На то он и миф!

– Я тоскую по дому, – вдруг призналась она. – Здесь всё чужое.

– Чужое, – согласился Натыкин. – Знаешь, я много об этом думал, но не решался сказать. Давай вернёмся!

– Куда?!

– В Россию.

– Ты шутишь? Сейчас нет России!

– Страны нет, но земля-то есть!

– Там же одни дремучие леса!

– А вот и посмотрим! Нам терять в этом мире нечего, кроме, как друг друга. Но мы же вместе...

У Насти посветлело лицо и загорелись глаза.

– Сумасшедшая идея! Но до чего же замечательная!

– Не знаю только, как сказать об этом Руфи!

– Опять странствовать?! – всплеснула руками тётушка. – Остепенись! У тебя жена, дом! Вместо того, чтобы наградить меня внуками, ты собрался неизвестно куда!

– Настя уходит вместе со мной...

– Нет, это невозможно! Девочка моя, ты тоже бросаешь меня?

Настя, погладив её по плечу, обняла.

Руфь зарыдала.

– Придётся нам, наверно, повременить, - продолжая обнимать тётушку, сказала Настя.

– Не придётся! – воскликнула Руфь, непостижимым образом поняв русскую речь. – Я пойду с вами! Что мне здесь делать? Ждать в одиночестве смерти? Пусть все думают, что Руфь заодно с вами сошла с ума!

Штабс-капитан и представить не мог такого обилия вокруг Москвы человеческого жилья. Сколько же всего отнято людьми у Природы, как сжалась её кожа!

В его памяти Подмосковье представало уютом неспешной жизни, полётом бабочек над лугами, чёрно-белой рябью берёзовых рощ... От прошлой жизни остались только безобразные дороги, да, пожалуй, отдельные дачи, – где небольшие домики прятались в глубине садов, где дорожки бежали под сплетениями веток, где за прозрачной штакетной изгородью можно было увидеть качели, разросшийся шиповник или древнюю скамейку, обмётанную мхом.

Другие дачи казались бездушными в своих высоких сплошных заборах, поверх которых чванливо смотрели каменные головы строений.

А в городках и посёлках взгляд терзали всегда две картины: палаточный рынок и торговый центр. Можно было решить, что население занято лишь тем, как бы что-то продать и купить...

Уж в каких только уголках Подмосковья ни побывали штабс-капитан и Ениколопов, а усадьба обнаружилась совсем рядом с Москвой.

– Вот этот дом! – вскричал Аркадий Глебыч, случайно бросив взгляд на лесок и поле, на краю которого виднелся жёлтый особняк с белыми колоннами.

– Наконец-то! – с надеждой произнёс Николай.

Они свернули с шоссе на гладко асфальтированную дорогу, проехав мимо автозаправки, оказались возле усадьбы.

– Ну что, звоним? – протянул руку к кнопке домофона штабс-капитан.

– Вам кого? – отозвался женский голос.

– Мы разыскиваем Антона Натыкина и Анастасию Батищеву, вам известно что-либо о них?

После короткой паузы щёлкнул замок.

– Проходите...

Навстречу им вышла немолодая, но всё ещё привлекательная женщина. Это была... Вера Ивановна Сердолюбова.

– Женщина мне неизвестна, а Антона Натыкина я и сама с радостью разыскала бы. Прошу в дом.

От Веры Ивановны мужчины узнали следующее.

Некоторое время назад в особняке случился пожар. По счастью строение практически не пострадало, потому что пожарные приехали быстро. Поначалу они решили, что особняк безлюден, но каково же было их удивление, когда неведомо откуда появился безумный старик, который всё время твердил: «Он сказал: огнём и мечом! Огнём и мечом!». Картина возгорания, и в самом деле, напоминала поджог, но добиться, чьи слова он повторяет, было невозможно. Старика отправили в психиатрическую больницу. Полиции удалось установить его личность: это был хозяин усадьбы Владилен Казимирович Сердолюбов. О случившемся сообщили его дочери, в Осло, где так же проживала и Вера Ивановна. Она приехала, чтобы ввиду недееспособности супруга вступить в управление делами и имуществом.

– Если вам удастся разыскать Антона или хоть что-то о нём узнать, прошу сообщить мне. Вы не представляете, чем я обязана этому человеку!

Возвращались они в гостиницу опечаленные. Выходит, след Антона и Насти пролегал не через усадьбу.

Но это тут же опроверг своим звонком майор Чарышев, московский приятель Зацепина, занимавшийся розыском пропавших.

Полиция опросила кое-кого из тех, кто работал в усадьбе. Два охранника сообщили интересную информацию. Они знали Натыкина, поскольку тот ранее был их коллегой и даже дружил с ними. Так вот, Натыкин и какая-то молодая красивая женщина с некоторых пор жили в особняке. А хозяином усадьбы к тому времени был вовсе не Сердолюбов, а некий пожилой господин, который в одно утро неожиданно рассчитал всю прислугу и охрану. Так что им неизвестно, как долго оставались в доме Натыкин и женщина. Хотя один из охранников вспомнил, что к моменту увольнения он уже несколько дней не встречал Натыкина, но, может, тот просто заболел. (О своём пребывании в состоянии сомнамбул друзья Натыкина решили не упоминать.)

Разумеется, всё это было познавательно, но не более того. Если бы во время пожара имелись жертвы, оставалось бы горестно заключить: они погибли. Но жертвы отсутствовали! Выходило, что Натыкин и Настя странным образом исчезли, как исчез и старик...

Прояснить ситуацию мог бы Сердолюбов, но он был не здоров. Если бы попытаться поговорить с ним или хотя бы встретиться с наблюдающими его врачами! Но это под силу только официальным органам!

Штабс-капитан позвонил майору полиции Чарышеву.

– А какой смысл? Видели бы вы этого Сердолюбова! От него ничего невозможно добиться!

– Майор, прошу как офицер офицера! Пропали дорогие мне люди! Это последняя возможность!

– Ладно, – помолчав сказал Чарышев, – попробую...

Когда они втроём вошли, Сердолюбов сидел в ставшей привычной для него позе: на краю стула, созерцая пустоту. Здесь же, в отдельной его палате, находилась и Вера Ивановна, а с самим больным проделывали какие-то манипуляции два доктора.

– Сейчас пациент ненадолго придёт в себя, – обратился один из них к Чарышеву, плотному мужчине с широкой шеей и лысеющей головой. – Есть опасность, что это может спровоцировать ухудшение психического состояния больного. Поэтому мы пригласили его супругу и действуем с её согласия. Предупреждаю, больше на подобное мы не пойдём, у вас единственный шанс. Начинайте.

Чарышев наклонился к Сердолюбову. Доктор покачал головой, подвинул ему стул, на который тот грузно опустился.

– Скажите, Владилен Казимирович, вы знаете, где находятся Антон Натыкин и Анастасия Батищева?

У Сердолюбова вдруг отяжелел взгляд, и он, не меняя позы, впился глазами в майора.

– Натыкин в древнем Иерусалиме. И она тоже, наверно, там. Он хотел меня туда отправить, а вместо меня отправилась она.

Чарышев обернулся к штабс-капитану, словно бы говоря: «Бесполезно! Он всё равно несёт околесицу!» Но продолжил:

– Он – это кто?

– Тайный советник Батищев. Её бывший муж. Когда он узнал, что его обманули, он поджёг усадьбу... Он всё время кричал: «Огнём и мечом! Огнём и мечом!» Он посланник дьявола...

Вдруг взгляд Сердолюбова оторвался от Чарышева и, скользнув по сторонам, замер на Вере Ивановне.

– Ты?! – ошарашенно вскричал он. – Как ты посмела!

Он попытался вскочить, но Чарышев осадил его, крепко обхватив за талию. Подбежали доктора, и вскоре пациент вернулся к своему изначально безобидному состоянию.

– Я же предупреждал, – укоризненно заметил доктор.

Вера Ивановна была бледна и напугана.

– Пообещайте, доктор, что он никогда не выздоровеет...

Только в момент острейших переживаний люди отпускают на волю самые свои сокровенные мысли.

– И не просите, – усмехнулся доктор. -– Он и без этого неизлечим. Законченный случай.

Все покинули палату и остановились в коридоре.

– Нет, может, вы что-нибудь поняли? Тогда просветите меня, – сказал Чарышев.

Необычный вид штабс-капитана и Ениколопова – тот самый, загадочный, что наступает после проникновения в тайну – подтолкнул его к этим словам. Вера Ивановна, тоже почувствовавшая перемену в них, смотрела с настороженностью и надеждой.

– Да, мы поняли: след Насти и Антона оборвался. Всё кончено, – мрачно сообщил штабс-капитан.

– Как же так! – от отчаяния у Веры Ивановны навернулись слёзы. – Неужели ничего нельзя сделать?! Давайте наймём частных детективов, я оплачу поиски!

Она схватила штабс-капитана за рукав:

– Прошу вас!

Николай смотрел, не мигая, с болью.

– Их найти невозможно. Они исчезли… Навсегда.

Весь путь до гостиницы штабс-капитан и Ениколопов молчали, и, только войдя в номер, Аркадий Глебыч спросил:

– Я правильно понял: в их исчезновении замешан бывший Настин муж?

Штабс-капитан кивнул:

– Да, Настя была вдовой тайного советника Батищева.

– А явился он, надо полагать, откуда и вы?

– Надо полагать…

– Я его видел, говорил с ним, когда меня держали в плену. Статный пожилой мужчина с суровым лицом.

– Он самый…

– Не пойму, зачем я ему понадобился? Чтобы выманить Настю и Антона?

– Конечно. А что было потом – забрал он их с собой или отправил в другой мир под названием «древний Иерусалим» – этого мы никогда не узнаем…

Тяжело было смириться с потерей. И Антон, и Настя оказались нужными всем! Каждому среди окружения душ не хватало двух этих белых облаков. Со временем затянулись разрывы, хоть и тонко, зыбко, и только два сердца не переставали горевать: в Зуевске – Николая, в Москве – Веры Ивановны. К счастью, были у них и отрады: любимая женщина у него, у неё – внуки.

А, в общем, жизнь, конечно, не останавливается. Зуевский музей продолжает успешно работать под руководством Даниила Викторовича Иванцова. Ениколопов получил предложение перейти в областной музей, но отказался. Теперь по вечерам его можно видеть гуляющим в парке с женой. Козличенко одержим строительством молокозавода. Это всех устраивает, но Вероника Витальевна всегда начеку, да и штабс-капитан не дремлет. Савойского, наконец, приняли в Союз художников, после чего он объявил акционерам, что выходит из общества и отныне будет писать картины под своим действующим именем Савойский-Зуев. Никто не возражал. Даже Козличенко, у которого как-то незаметно отпал интерес к деньгам, но возник другой – к способам их зарабатывания.

Однажды Лариса Дмитриевна нашла в журнале статью, прочитав которую Савойский вдохновился написанием картины.

А суть статьи была такова.

На территории России, в предгорьях Урала учёными открыта доселе неизвестная цивилизация. Её расцвет приходился на первый век нашей эры. Археологические находки свидетельствуют о высочайшем уровне развития общества. Люди не только знали скотоводство и земледелие, но и имели собственную письменность! Причём буквы их алфавита практически не отличались от современной русской азбуки! Учёным не составило труда прочесть послания из далёкого прошлого. К сожалению, образцов письменности сохранилось крайне мало, но из тех, что оказались доступны, следовало: народ поклонялся двум божествам – белым мужчине и женщине, которые пришли и принесли знания, которых у людей не было. Вместе с ними пришла ещё старая женщина, прозванная Желудиным глазом. Её они тоже почитали. Белые божества правили народом, и народ жил счастливо. «Как здесь не процитировать строки, принадлежащие автору «Истории государства Российского» Н.М. Карамзину! – восклицал автор статьи. «Сия великая часть Европы и Азии, именуемая ныне Россиею, (...) была обитаема дикими, во глубину невежества погружёнными народами, которые не ознаменовали бытия своего никакими собственными историческими памятниками». Данное открытие наряду с обнаруженными ранее следами древних цивилизаций в виде мегалитов и геоглифов лишний раз опровергает эту царившую на протяжении столетий точку зрения!»

Через некоторое время картина была написана.

На первый её показ в мастерскую Савойского пришли все: Иванцов, Ениколопов, штабс-капитан с Жанной, Козличенко с Вероникой Витальевной.

Когда Лариса Дмитриевна сбросила с полотна драпировку, перед ними предстали Настя и Антон – на двух тронах, в окружении благодарно взирающих на них людей.

Никто и не подумал оспаривать мастера в его трактовке статьи.

Но Савойский, тем не менее, сказал:

– Я видел их в своём озарении!

КОНЕЦ

Спасибо за чтение

Вернуться к книге