На стыке эпох (Том 1)

Пролог

Предки пишут историю для потомков

Современники пишут историю для себя

Андрей Великий

Год 57 от н. н. в.

Что может быть коварнее случая? Только череда нелепых случайностей, подкреплённая спешкой и неоправданным напряжением. Сегодня утром Мира на практике усвоила эту неуклюжую истину и от пережитого опыта была совсем не в восторге. Белая фигурная лестница убегала от неё всё выше и выше, холодная балюстрада рябила ещё добрых пять этажей, а сил уже почти не осталось, так что с каждой новой ступенькой девушка ненавидела это утро сильнее.

Если не везёт, так сразу во всём.

Сначала её подвёл будильник, потом такси увели из-под носа, ну а теперь ещё и лифт проморгала, от чего пришлось скакать по лестнице без оглядки на каблуки и полную книг аспирантскую сумку. Но хуже всего дела обстояли с часами, ибо эти дурацкие стрелки двигались подозрительно быстро и гораздо стремительнее обычного огибали круглый циферблат, уже даже не намекая, но прямо говоря о том, что на работу Мира опоздала. И это в первый же рабочий день…

Как бы там ни было, расслабляться было рано. Бойкие каблучки звонко отстукивали скоростную чечётку. Мимо проносились перила и фигурные столбики. Девушка так разогрелась, будто одета была не в лёгкую шёлковую блузку и такую же лёгкую юбку, а в зимний пуховик в разгар пляжного сезона. Прохлада кондиционеров совсем не помогала, так что спустя ещё два с половиной этажа капельки пота собрались на лбу, а потом и вовсе превратились в полноценные реки и по щекам и шее начали стекать прямо за воротник.

Преодолев лестницу, Мира всё же позволила себе отдышаться. Пусть время не стоит на месте, и босс может быть ей недоволен, но показываться ему в таком виде она тоже не собиралась. Слегка успокоив дыхание, аспирантка зарылась в сумку, выудила оттуда пару салфеток и осторожно, стараясь окончательно не стереть макияж, промокнула самые мокрые места. Благо косметика устояла, и девушка не без удовольствия отметила, что, несмотря на все неудачи и трудности, выглядит она вполне себе привлекательно. Разве что укладка немного пострадала, так что шелковистые чёрные волосы пришлось собрать в конский хвост на затылке. Ну и ещё немного подкрасить губы.

В общем, восстановив красоту, аспирантка прошла ещё несколько десятков шагов по этажу, пока не оказалась у нужной двери.

«Тематическая экспозиция эпохи торрека» — блестела золотистая табличка у входа.

Мира снова глянула в зеркальце, потом скользнула за дверь и пристроилась за спинами стоящих полукругом студентов.

Кошмар! Лекция была в самом разгаре…

— Итак, друзья мои, перед вами одна из величайших реликвий нашей эпохи. Меч торрека. Кто знает, почему этот артефакт такой ценный? Виктор?

Музыкальный голос доктора Алана эхом разлетелся по залу. Профессор был ещё молод, немножко за тридцать для мужчины не возраст, а для такого симпатичного – и подавно. Несмотря на плотный график лекций, исследований и даже раскопок, доктор Алан умудрялся находить время и для тренировок. Нельзя сказать, что профессор располагал какой-то выдающейся мускулатурой, но в то же время он был достаточно стройным и даже рельефным, что в купе с его интеллектом и привлекательным лицом часто вызывало интерес у окружающих женщин. И если быть до конца откровенной, иногда и Мира была в их числе…

Шеф стоял в центре зала у большой прозрачной витрины и направлял указку на бесценный древний артефакт. Меч был полуторный, длинный и на вид гораздо более массивный, чем большинство мечей той поры.

Белоснежный эфес был вырезан из кости краала и начинался навершием в виде оскаленной морды древнего монстра с двумя красными рубинами на месте глаз. Рукоять, украшенная замысловатыми рунами, плавно перетекала в округлую гарду, граням которой мастер предал форму раскрытых когтистых лап.

Стальное полотно и сейчас, спустя три сотни лет, было похожим на гладкую шёлковую ленту, будто отковали его только вчера, словно и не было сотен кровопролитных сражений и безжалостных тёмных веков, которые обязаны были оставить кружева ран и отметин на прославленном клинке императора.

— Этим мечом владел Андрей Великий, — ответил высокий худощавый студент, которого профессор назвал Виктором. — Считается, что торрек сделал его своими руками.

— Это верно, — согласился доктор Алан. — Император самолично стоял у горна и ковал для себя этот меч. Что ещё?

— Ну, есть версия, что это магический артефакт. Хотя это и не доказано, большинство воспламенённых современников торрека утверждали, что этот меч «одушевлён» и даже имеет набор собственных свитков. Хотя возможности современной науки всё ещё не в состоянии ни подтвердить, ни опровергнуть эти заявления.

— Молодец, — похвалил студента доктор Алан. — Ты подобрался весьма близко к истине. Продолжай логическую цепочку. В чём истинная ценность этого меча для всего человечества.

Студент замолчал. Действительно, в своих размышлениях ему стоило сделать ещё всего один шаг, и он бы полно и правильно ответил на вопрос учителя, но Виктор задумался. Даже создалось ощущение, что он либо шагнул в сторону, либо и вовсе прошёл мимо правильной мысли. Задумались и все остальные студенты, кроме одной невзрачной девчонки в толстых роговых очках, что стояла в первом ряду. Глядя на нетерпеливо поднятую руку и возбуждённое состояние девушки, Мира улыбнулась. Ну конечно, такие всё знают. Всё и всегда.

— Анна? — разрешил Алан ответить девчонке.

— Этот артефакт является наследием древних, — ответила Анна. — Если он действительно одушевлён и имеет свой набор свитков – тогда у нас есть образец великого научного достижения давно погибшей цивилизации. Это настоящий клад для учёных и самый дорогой подарок из всех, который только мог нам оставить торрек.

— Умница, — согласно кивнул профессор. — Прогресс не стоит на месте. Однажды наши учёные разгадают тайну меча Андрея Великого, смогут понять и скопировать технологию свитков и воспламенения крови и тогда наш мир вновь шагнёт в эпоху великой науки, что по своей сути будет уже настоящей магией.

Говоря это для всех присутствующих, Алан пробежался взглядом по лицам студентов и вдруг за их спинами заметил свою опоздавшую ассистентку. Профессор хмуро поджал губы и покосился на наручные часы. Мира же, в ответ на этот жест, послала шефу виноватую улыбку и умоляюще сложила ладони перед грудью, всем своим видом показывая, что такого больше не повторится. Никогда и ни при каких обстоятельствах.

— Ладно, — снова забыл про помощницу доктор Алан. — Что ещё скажешь о подарках торрека?

— Вы говорите о реформах глобализации? — догадалась Анна.

— Да, именно. Расскажи ребятам, каким именно образом Андрей Великий сумел объединить под своей властью всю планету и к чему это привело?

— Глобализация торрека основывалась на трёх китах, — начала Анна воспроизводить заученные абзацы учебников.

— Во-первых – власть силы. Первоначальное государство, тогда ещё королевство, Андрею Великому пришлось создавать огнём и мечом.

Во-вторых – власть звонкой монеты. Экономические и социальные реформы в новом королевстве оказались настолько удачны, что большинство соседних государств ему удалось просто купить.

В-третьих – власть разума. Философский подход, новое религиозно-теистическое течение, которое со временем вылилось в гуманистическую идеологию – привели к тому, что население целого материка Кертис признало за торреком право властвовать сразу над всеми.

— Слишком поверхностно, — остановил Анну профессор. — Ладно, с первыми двумя китами всё ясно, так? Или у кого-то есть вопросы?

Вопросов у студентов не было. Власть силы и Власть звонкой монеты были достаточно простыми явлениями и не требовали дополнительных разъяснений.

— Анна, ты можешь подробнее расписать нам третьего кита? — спросил профессор, точно зная, что эта девочка может. — Только не цитируй учебник. Расскажи своими словами.

— Умм… ну ладно, — пожала девчонка плечами. — Если совсем просто, то в своих замыслах по устройству глобального общества Андрей Великий безбожно эксплуатировал человеческий стадный инстинкт.

— Так, — подобрался профессор, видя, что Анна не просто заучила, а хорошо разобралась в материале.

— Ибо эта человеческая особенность, стадный инстинкт, стоит во главе всех социальных явлений во все времена и эпохи. Торрек подметил, что для его обслуживания у человечества есть всего два инструмента: первый – это род, он же семья; и второй инструмент – это племя, оно же союз.

— Продолжай, — довольно улыбался профессор.

— Семья по торреку – это объединение похожих. Племя же, наоборот – объединение разных. Руководствуясь именно этими двумя социальными инструментами торрек и строил свой социум.

— Подожди секундочку, — прервал Анну учитель. — Виктор, есть что добавить?

— Умм… ну да, — кивнул студент. — Это социальная аксиома торрека. Она гласит, что равными могут быть только похожие. Разные всегда будут подвержены иерархии.

— Молодец, продолжай, Анна.

— Так вот, от времён первобытного человека и до сегодняшних дней человечество неуклонно двигается в сторону глобального объединения, поочерёдно используя оба социальных инструмента. Мы называем этот феномен «Спиралью эпох».

— Виктор, расшифруй для остальных это понятие.

— «Спираль эпох» – это поочерёдное доминирование рода и племени в общественном устройстве людей, смена которых подразумевает прирост однородного человеческого стада. Эти стадные преобразования двигаются будто по спирали, с каждым новым витком расширяясь и сменяя друг друга.

— А своими словами? — захотелось Алану глубже проверить знания парня.

— Ну… это… ладно, — немного смутился, а потом собрался мыслями Виктор. — Сначала был род – объединение похожих и равных, связанных кровным родством и традициями. Равные могут договориться между собой и управлять делами сообща.

— Правильно, — согласился учитель. — Семьёй правит совет, либо вече.

— Потом несколько родов для большей безопасности и увеличения производительности труда объединились в племя – союз разных, ни родством, ни традициями уже не связанных. Внутри такого союза договориться люди уже не могут. Поэтому управлять племенем может только одна группа из многих.

— Точно, племенем правит вождь и его приближённые.

— Ну, так вот, значит, «Спираль эпох» должна выглядеть примерно так:

На первом витке социальной эволюции зарождается семья;

На втором витке семья объединяется с другими семьями, образуя племя;

На третьем витке племя сковывается вместе, обрастает общими связями и традициями и превращается в новую большую семью;

На четвёртом витке большая семья объединяется с другими большими семьями, образуя большее племя;

Дальше большое племя становится огромной семьёй – и так по кругу до конца времён, пока «кольца эпох» не подгребут всё население планеты и не перекуют его в одно большое и однородное стадо.

— Как называется самая большая семья и самое большое племя, ныне известные человечеству? — уточнил доктор Алан.

— Самая большая ныне семья – это нация. А самое большое племя – это империя.

— Хорошо, Виктор, очень хорошо. Можем ли мы считать, что «Спираль эпох» – это главный двигатель человеческой социальной эволюции?

— Так и есть, — согласился студент. — Спираль вращается и эта воронка с каждым новым оборотом подгребает под себя всё больше и больше народов, делая их похожими если не по внешним признакам, то по внутренним чувствам и убеждениям.

— Спасибо вам с Анной за этот философский экскурс, — сказал учитель. — Теперь мне будет проще объяснить структуру глобализации нашей Утопии. Итак, в начале новой эпохи в наш мир попали тринадцать пришельцев, которые изменили его навсегда. Предводителем этой группы был наш будущий император, Андрей Великий. Доподлинно неизвестно, что подвигло его на создание такой грандиозной по тем меркам общественной структуры, но он это сделал, используя трёх китов, описанных Анной.

По великому замыслу Утопия должна пройти три ступени своей социальной эволюции: первая ступень – централизованное племя разных народов, она же классическая империя; вторая ступень – наднациональный союз республиканского типа, он же децентрализованное племя из похожих друг на друга наций; и третья, кхм, что это за третья ступень, Анна?

— Вероятно, третья ступень – всематериковый союз семейного типа, — неуверенно ответила девушка.

— Как ты думаешь, мы уже достигли третьей ступени великой глобализации?

— Нет, мы находимся на второй ступени. После всемирного объединения прошло уже достаточно времени, чтобы все подконтрольные метрополии королевства естественным путём перековались в нации, и наша первоначально централизованная империя могла реформироваться до уровня современного децентрализованного союза республиканского типа, но одним глобально единым народом человечество ещё не стало. Так что дело торрека ещё не завершено.

— Правильно, для всематерикового союза семейного типа у нас ещё даже название пока не придумано. Предположу, что нацию на этом витке заменит какая-нибудь условная континента, или контенция… или можете сами поиграть словами, как вам будет угодно. И на этом позвольте наш сегодняшний урок считать закрытым. Сейчас моя ассистентка раздаст вам опросники для короткого теста, — подал доктор Алан сигнал Мире, — надеюсь, списывать вы не будете. На решение три минуты. Оценки узнаете на следующем занятии. Ах да, Анна и Виктор — вам «отлично», без всяких тестов.

Мира уже успела расчехлить свою сумку и даже раздать ребятам опросники, но закрепить сегодняшний урок доктору Алану не позволили. В малый зал экспозиции бесцеремонно ворвались какие-то люди в полицейской форме, но не обычной, патрули которой можно было встретить на улице, а в форме особой, удобной и неприметной, которую могли бы носить бойцы секретных спецслужб. Оружия при них Мира не заметила, но кто знает, где его обычно прячут. Незваные гости окружили студентов и преподавателей, а после и вовсе прекратили урок.

— Что происходит? — возмутился профессор бесцеремонностью новых посетителей экспозиции. — Господа, извольте нам всё объяснить…

— Не нужно беспокоиться, мои ребята совершенно для вас неопасны! — пролетел по залу властный, уверенный голос.

В тот же миг все полицейские вытянулись по струнке, но всё же не выпустили молодого профессора и его студентов из оцепления. Взглянув в сторону говорящего, Мира так удивилась, что просто окоченела. Это был шеф полиции округа, собственной персоной. Девушка частенько видела эту неприятную, какую-то – опасную, что ли? – физиономию в новостях, но никогда не думала, что встретится с ним наяву.

Человеком он был довольно высоким – выше Миры на голову. Седые волосы аккуратно подстрижены и зачёсаны набок. Лицо господина Гровера было всё покрыто морщинами. Одет главный полицейский был в чёрный костюм. Строго в рамках дресс-кода.

— Доктор Алан Шифер?

— Да. Господин?..

— Полковник. Можете ко мне обращаться по званию. Очень приятно познакомиться. Итак, раз все приветственные ритуалы соблюдены, предлагаю больше не тратить время впустую и перейти сразу к делу. Доктор Алан, вам придётся пройти со мной.

— Я что-то нарушил?

— О, нет, нет, не переживайте. Вы – один из самых порядочных граждан нашего округа.

— Но, что тогда всё это значит? — сказал профессор, указывая рукой на застывших статуями полицейских.

— Это? Да так, не берите в голову. Это всего лишь охрана, так что можете расслабиться.

— Знаете, господин полковник, ваша охрана не внушает спокойствия. И расслаблению организма она тоже не содействует.

— Охрана не моя, доктор, — лукаво улыбнулся полковник. — Охранять ребята теперь будут вас.

— Меня?..

— Да, профессор, когда прибудем на место, я разъясню вам все детали сложившейся ситуации.

— А куда, если не секрет, вы меня так настойчиво приглашаете?

— Секрет. Узнаете все подробности на месте.

— Но…

— Никаких «но», уважаемый доктор Алан, моё приглашение не подразумевает. Для вас есть работа, которую нужно срочно выполнить, только и всего.

— Что за работа?

— Все подробности вы узнаете на месте! — уже строже повторился министр. — Речь идёт о государственной безопасности, и я вовсе не намерен обсуждать наше дело в присутствии посторонних.

Не успел профессор опомниться, как всех студентов удалили из помещения экспозиции, а его и Миру под конвоем спустили на лифте и посадили в тонированный внедорожник. Автомобиль тронулся в путь. Ещё два таких же внедорожника пристроились впереди и сзади их транспорта.

— Да расслабьтесь, вы, доктор Алан. Это не похищение. Просто у нас не было времени на уговоры и проповеди, потому что дело не терпит отлагательств.

— Но как же университет, моя работа?

— Всё оговорено с ректором. С сегодняшнего дня вам оформили бессрочный отпуск.

— Бессрочный? — удивился Алан.

— Да, бессрочный. Мы же не знаем, как быстро вы сумеете справиться с заданием.

— Может, вы уже скажете, что это за задание такое, ради исполнения которого человека можно ограничить в его правах?

— Да разве вас кто ограничивал? — пожал плечами полковник. — Даю руку на отсечение, что когда вы узнаете о чём речь – то вас и силой из моей машины не вытолкнешь.

— Ну, так объяснитесь, наконец.

— Непременно, но есть ещё один вопрос. Эта девушка, — кивнул полковник на Миру, — её присутствие обязательно?

— Издеваетесь? — хмыкнул доктор Алан. — Да откуда мне знать? Это же вы нас затолкали в машину.

— Ну да, ну да, — пожевал полковник верхнюю губу. — Милая, а вы что скажете по этому поводу?

— Я буду там, где будет шеф, — безапелляционно ответила Мира. От этого дела пахло приключением, и её молодая кровь вдруг так азартно забурлила по венам, что девушка едва ли могла спокойно сидеть.

— Ну, по крайней мере, в рабочее время, — добавила она и смущённо отвернулась к окну.

— И мы можем ей доверять? — повернулся полковник к Алану.

— Ну конечно, — ответил профессор. — Не зря же я её нанял.

— Ясно. Ну что ж, так и быть. В таком случае, профессор, я готов раскрыть карты. Мы пригласили вас для того, чтобы вы могли изучить и перевести на всеобщий язык один древний фолиант. Как раз по вашему профилю.

— По моему профилю? — удивился Алан. — Изучить и сделать перевод? Господи, не хотите ли вы сказать, что интересующий вас документ составлен на языке пришельцев?

— Ваша проницательность приятно удивляет, профессор. Всё так, всё так. Вы единственный знаток родного наречия пришельцев в радиусе тысячи километров. Что же касается ваших познаний, то тут, говорят, равных вам нет во всём мире.

— Невероятно, — изумлённо выдохнул Алан, игнорируя комплимент. — И если вы лично примчались за мной, ещё и в такой бесцеремонной спешке, то… автором был кто-то из них?

— Нет, профессор, автором был не кто-то из них. Заявляется, что автором был непосредственно он. Торрек…

— Что?.. — на грани обморока взвизгнул Алан. — Вы… вы шутите надо мной? Издеваетесь? Да!.. да как?.. Это, это же?..

— Тише, тише, профессор, — сказал полковник. — Вижу, новость вас потрясла. Хотите таблеточку? Успокоит на раз. Нет? Ну как знаете. Что же касается дела, то мы ещё не установили подлинность документа. Заявляется, что это мемуары Андрея Великого, но так это, или нет, никто не знает. Пока это всего лишь домыслы, которые вы должны подтвердить, либо опровергнуть. Официально. Для этого вас и пригласили.

— Вы были правы, полковник, — сказал Алан, расстёгивая верхнюю пуговку на рубашке. — Теперь вы от меня не избавитесь даже силой. Откуда взялся фолиант? Я лично перелопатил все архивы и хроники, участвовал во всех значимых исследованиях и даже раскопках, но никогда не встречал даже намёка на то, что император мог вести летопись, либо что-то вроде личного дневника.

— Это закрытая информация.

— Но как я могу провести полноценное исследование документа, если даже не знаю источник его происхождения?

— Источник вполне надёжный, можете мне поверить.

— Но…

— Профессор, всему своё время. Сейчас я не могу озвучить для вас подобную информацию.

— Ясно, — вздохнул Алан. — Но когда-нибудь сможете?

— Время покажет.

Эскорт, тем временем, успел выехать за черту города. Несколько часов по просёлочной дороге, и вот, наконец, машина остановилась. Мира ожидала увидеть всё, что угодно: начиная с большой секретной базы и заканчивая укреплённым бункером. Реальность поразила девушку скукой и простотой. Перед ней стоял одинокий двухэтажный коттедж, окружённый высоким забором. Вокруг дома раскинулась густая роща, а на заднем дворе петляла тропинка к чистому озеру. На первый взгляд обычный загородный домик для отдыха, но на деле всё было далеко не так просто.

Это была продвинутая лаборатория. Все комнаты обустроили очень практично, мебель и учёную утварь расставили со знанием дела, не подкопаешься. Хотя Мира подумала об этом в последнюю очередь. Куда больше её заинтересовал вид из окна. Главное помещение лаборатории возвышалось над песчаным берегом озера, где раскинулся плавучий деревянный помост с уютной беседкой, к которой пришвартовали двуместную лодку.

«Какая красота», — подумала девушка, уже предвкушая успокаивающую вечернюю прогулку после стрессовой поездки под конвоем полиции.

— Лаборатория в вашем распоряжении, — сказал полковник. — Выходить за периметр не стоит. Сами должны понимать – лишнее внимание нам ни к чему. Раз в день вам будут приносить еду. Заказывайте всё, что пожелаете. Вот по этому коммутатору связь будете поддерживать лично со мной. В общем, обживайтесь пока.

Полицейский уже собирался выйти из комнаты, но доктор Алан его тактично окликнул:

— Кхм… господин полковник. А вы ничего не забыли?

— Ах да!.. простите, возраст уже, знаете ли, не тот, — затем он нажал синюю кнопку на правой стене. Тут же открылась скрытая ниша, из которой выехал сейф.

— Код доступа у вас на ключах. Аккуратнее, сами знаете ценность фолианта.

— А куда девалась охрана? Ни за что не поверю, что такую находку никто не останется сторожить.

В ответ на эту реплику полковник лишь многозначительно улыбнулся и всё же вышел на улицу. Профессор и его ассистентка остались в лаборатории совершенно одни.

— Ну что, Мира, готова прикоснуться к великой истории? — спросил доктор Алан, надевая резиновые перчатки, и, вводя комбинацию сейфа.

— Всем сердцем, — ответила Мира. Только сейчас эмоции немного стихли, и она смогла осознать, что за сокровище её дожидается.

Затем профессор достал из сейфа потрёпанную, немного истлевшую книгу в твёрдом кожаном переплёте, и аккуратно уложил её на стол. Внимательно осмотрев старую обложку, и, убедившись, что на ней записей нет, доктор Алан взял в руки пинцет и раскрыл фолиант. Перед учёными предстала первая страница главной работы в их жизни.

Господи! Как же это было волнительно!..

Мемуары торрека. Часть первая. Сквозь туман

Грядёт пора великих потрясений

Весь мир покроет злым огнём её венец

Когда враждебный замок отопрёт пределы

И чистый духом выйдет с недр его юнец

Когда неравный враг будет повержен

И поле битвы в сердце прогремит

Когда лишится головы предатель брата

И дева юная пророка сыном наградит

Когда царица станет служкой у крестьянки

И сей игре рукоплескать будет весь мир...

Возвысится над светом падший ангел

Познавший силы власти над людьми…

Отрывок из древнего языческого пророчества одного из керрийских племён, обитавших на севере Кертиса, вероятно, вблизи проклятого леса. Перевод очень вольный и достаточно условный, так как авторское наречие не сохранилось. Наибольшие трудности вызвала адаптация двух последних строк. Имя автора и дата создания установлению не подлежат.

Глава 1

Ржавое небо полыхнуло разрядом. От последовавшего за ним грохота заложило уши. Прямо за моей спиной в землю ударила ветвистая молния и разнесла в клочья каменистый валун. Осколки прыснули во все стороны. Запахло озоном и гарью. Намагниченный воздух ударил в затылок с такой силой, что едва не сбил меня с ног, поднимая каждый волосок на моём мокром теле.

Я изо всех сил бежал по пустынной улице разрушенного города. Преследовал меня ураган. Жуткий и неотвратимый, он был соткан из тысячи смерчей и, будто щупальцами гигантского осьминога, рвал деревья с корнями, метал покорёженные машины и разбивал бетонные стены. Многоэтажные дома превращались в песчаные горки, а некогда прочные автострады в рыхлые перепаханные овраги.

Вдруг потемнело. Я лишь на миг оглянулся, чтобы увидеть самую прекрасную и в то же время самую страшную силу на целой планете. Вода. Чёрная, едва поблёскивающая однородная масса цунами поднялась до самых небес, пожрала ураган и вот-вот поглотит целый город. Бежать было больше некуда. Я застыл, завороженный красотой неминуемой смерти, даже не помышляя о возможном спасении.

В то же время над водой будто вспыхнул вулкан. Оранжевые сполохи рокотали по всем направлениям, словно солнце сходило с ума и поджигало верхние слои атмосферы. На землю падали горящие метеоры, чьи красные борозды развеяли тучи, дымной вязью иссекли небесное полотно и окрасили стену волны полосками бронзы.

Насколько мал и ничтожен человек во власти стихии, насколько глуп и наивен самозваный король мира в своей жажде власти и подчинения. Лишь оставшись один на один с неистовой мощью природы можно осознать своё место и отдаться на милость неисповедимой божественной воле.

У меня не было ни единого шанса. Не прошло и пары мгновений, как грохочущая волна смыла меня в мировой океан, но декорации вдруг изменились. Стало совсем светло. Я осознал себя стоящим на террасе остроконечной башни, вершина которой скрывалась среди облаков. Чёрные мраморные стены переливались под ясным солнцем и отбрасывали на землю исполинскую тень.

Рядом со мной были люди. Двое. Очень красивая рыжеволосая женщина в рубиновом платье ласково прижималась к груди высокого мужчины. Они были парой, догадаться об этом было не сложно. Прекрасная незнакомка гладила русые волосы у любимого на затылке и что-то шептала ему на ухо. Он отвечал ей нежно и трепетно, поглаживал её спину и целовал ухоженные руки.

Вдруг незнакомцы одновременно повернулись ко мне. От их пристальных, оценивающих взглядов я вздрогнул, стало неуютно и даже немного страшно. Мужчина оказался похож на меня, как две капли воды, только вот его глаза были старше. Высокий лоб перечеркнула отметина рваного шрама, выразительные брови недоверчиво изогнулись, а поджатые прежде губы растянулись в ухмылке.

Женщина смотрела примерно с тем же выражением лица, будто она выбирала меня из многих и теперь продолжала оценивать. И посреди этой неловкости я так растерялся, что едва не пропустил самую главную странность этих двоих. Их глаза. Они были фантастически яркими, не как у людей, будто были подсвечены изнутри мягким блеском. Радужки женщины полыхали зелёным, словно горсть изумрудов, а у моего двойника голубым, очень близким к самой ясной небесной лазури.

Он вдруг отвернулся и зашептал ей на ухо. Она же будто ему не поверила, даже расстроилась, обняла его и прижала к себе ещё крепче. Обо мне они тут же забыли, поглощённые только собой, пытаясь насмотреться, надышаться, запомнить каждую мелочь, так что я даже решил, что эти люди прощались. Женщина всхлипнула, по щеке её покатилась слеза, когда мой двойник вдруг начал истаивать и, словно призрак, исчезать у неё прямо из рук. Когда он полностью растворился в пространстве, незнакомка не сдержалась, положила руки себе на живот и отрывисто зарыдала. Мне было её искренне жаль.

— Прости нас, дитя, — сказала она сквозь слёзы. — Мы пытались, но мы не смогли. Его больше нет. Он ушёл в Астрал и никогда за мной не вернётся.

Вскоре она взяла себя в руки, вытерла слёзы и подошла ко мне. Изумрудные глаза женщины засияли втрое ярче. Взгляд стал более строгим, но в то же время оставался нежным и любящим.

— Теперь сила твоя…

— Кто ты? Кем был этот человек? — спросил я, понимая, что не услышу ответ. Я стоял от неё на расстоянии вытянутой руки, но вдруг отчётливо осознал, что разделяет нас нечто большее, не пространство, но время. Изображение незнакомки стало мерцать, а голос слышался издалека, будто я смотрел лишь трансляцию, которой мешали помехи.

— Моя любовь... свет моей жизни... мой великий муж не пережил страшной битвы, — снова всхлипнула женщина. — Кертис закрыт. Он надёжно укрыл нас. Мир пал, надежды больше нет.

С каждой секундой женщина говорила всё тише, а её облик сменялся волнами и рябью, помехи становились всё более явными и навязчивыми.

— Теперь твой черёд, мальчик… теперь сила твоя… теперь ты хранитель библ… св…ков.

Женщина всё говорила, а я больше не мог разобрать ни единого слова. Напряжение нарастало. Черты её лица вдруг стали суровей, руки жёстко впились в мою грудь, а изумрудные глаза прожигали насквозь. В то же время в небесах раздался оглушительный рык. Громадная тень захлопала крыльями, блеснула красной чешуёй и опустилась с вершины башни, чтобы зависнуть над нашими головами.

— Дракон, — онемев от страха, прошептал я, распознав над собой величавого ящера. — Спасайтесь, он же нас обоих сожжёт.

Но женщина совсем не боялась. Напротив, именно она призвала чудовище и намеревалась использовать его силу против меня. Прошептав нечто невразумительное, вроде: «прости, дитя», она подняла голову вверх и приказала ящеру выдохнуть пламя.

Такой жуткой боли я не испытывал никогда. Поток солнечной лавы, почти белой от жара, обрушился на нас с незнакомкой, но вместо того, чтобы мгновенно испарить наши бренные тела, огонь лишь окутал меня, будто обнял, а потом сквозь поры и трещинки стал просачиваться в самое нутро организма. Я горел, горел заживо именно потому, что никак не сгорал. Жар проник мне под кожу, распространился по венам, артериям и прочим сосудам и продвигался всё глубже, словно лава заменила мне кровь.

Время потеряло всякий смысл. Безумная пытка захватила все мысли и чувства, весь мой мир сжался до размеров элементарной частицы и вращался вокруг адской боли. Она была моим солнцем, необъятной сверхновой или может быть даже центром вселенной, у истоков которого стоит сама жизнь. Я мечтал умереть, но вновь и вновь возрождался в белом огне до тех пор, пока чаша терпения не заполнилась до краёв. Лишь тогда у меня появился шанс ускользнуть и неуклюже вывалиться из пелены сновидений.

Едва раскрыв глаза, я в ужасе подскочил на кровати. Холодный пот пропитал одеяло и простынь, меня будто окатили из ведра, да так и ставили лежать до подъёма. Сердце стучало слишком быстро, будто собиралось сорваться с петель, голова кружилась от участившегося дыхания, а руки вцепились в матрас с такой силой, что пальцы побелели, а мышцы предплечий вот-вот могло свести судорогой.

Твою мать! Такие сны меня в могилу загонят.

Несколько мгновений я просидел неподвижно, пока немного не отдышался, а потом снова упал на подушку. Нужно было успокоиться.

За окном уже светало. Косые солнечные лучи скользили по двуярусным койкам курсантского кубрика, пригревали головы спящих парней, а некоторым даже предательски светили в глаза. Кроме коек, мебели как таковой в комнате не было, разве что тумбочки у кроватей и старые табуретки. Десяток ещё спал. Моё место было на верхнем ярусе, а часы лежали на тумбе и добраться до них, не вставая, оказалось не так-то и просто.

Пять тридцать. Ну вот – ещё одно утро начинается слишком рано.

Спина затекла. Чтобы разогнать кровь, я перевернулся на другой бок и тут же наткнулся взглядом на хитроватую ухмылку Емели. Этот высокий темноволосый курсант спал на соседней койке. Как и меня, парня часто мучила бессонница, потому по утрам мы любили перекинуться парой слов. Но сегодня был не тот день:

— Ну и видок у тебя, — невзначай бросил он, в то же время клацая что-то у себя в телефоне.

Вообще-то, курсантам было запрещено ими пользоваться в будние дни и телефоны всех остальных лежали в большой коробке в кабинете у капитана, но у Ромы Емельянова их было два, и конкретно этот аппарат он хорошенько прятал внутри собственного матраса, доставая его только по ночам.

— Загорский, ты как будто на тумбе всю ночь простоял.

— На тумбе могло быть и лучше, — ответил я и сразу же закрыл глаза. Во-первых, это нужно было для того, чтобы они привыкли и ещё хотя бы немного отдохнули, а во-вторых, чтобы вот так просто и быстро отделаться от Емели. Он-то, судя по виду, проснулся уже давно и явно был не прочь потрепаться.

— А что так? — не понял намёка Емеля.

— Да всё то же самое, — сонно пробормотал я, всем своим видом показывая, что ещё попробую поспать и вступать с ним в контакт не желаю. Объяснений парню не требовалось, в кубрике все знали, в той, или иной степени, что последние несколько месяцев меня мучали странные кошмары, из-за которых я не мог выспаться и сильно уставал. Не то, чтобы мне кто-то сильно сочувствовал по этому поводу, но и лишний раз со всякой ерундой не приставали. Особенно по утрам.

— И что, опять прилетал красный дракон? — не отрываясь от телефона, хохотнул Емеля. Подробности этого сна в кубрике знали всего несколько посвящённых – и вот этот непонятливый говнюк, к сожалению, оказался в их числе.

— Угу.

— И прямо лавой тебя окатил?

— Угу.

— А красотка эта тоже горела?

— Угу.

— А ты номерок у неё не просил?

— Угу.

— Так может, поэтому она тебя каждую ночь и сжигает? Вот сдались ей два одинаковых ухажёра. Тот, второй, видно, получше тебя будет. У него и шрам прикольный на лбу, и глаза светятся. А по тебе вообще психушка плачет. Я где-то читал, что месяцами один и тот же сон могут только шизики видеть. Надо капитану сказать, пусть проверят тебя компетентные люди.

— Угу, ты-то? Читал? Ну понятно.

— Ну, может и не я, но Медведь точно читал. Если хочешь, у него давай сразу и спросим…

— Да отвяжись ты, — всё-таки открыл я глаза и шикнул на Емелю вроде и грозно, но достаточно тихо, чтобы не будить остальных. — Поиграйся ещё пару минут в телефоне, пока я хотя бы немного проснусь.

— Так я и играюсь, — показал он мне монитор с какой-то открытой игрой. — Видишь?

— Вижу, друг, вижу, — уже понимая, что он не отстанет, сказал я, принимая условия игры. — Ну всё, ты сам напросился. Честное слово, я этого не хотел, но ты не оставляешь мне другого выбора.

— Да? — заинтересованно подобрался Емеля. — Ты мне угрожаешь? И чем же?

— Рыжим, — хитро прищурился я и задрал нос в победном жесте. — Ещё одно слово, и я всё ему расскажу. Пусть парень знает, кто это такой заботливый ему вчера в сапоги целую упаковку шампуня залил.

Емеля не сдержался и захохотал в подушку.

— Зато как они теперь пахнут, ха-ха-ха! И что, ты будешь так суров, что выдашь меня этому зверю?

— Ха! Выдам и глазом не моргну.

— Вот так вот, на ровном месте подставишь товарища?

— Да, да, так и будет. И ты не шутил бы с этим делом. Рыжий, парень серьёзный, и ароматными сапогами его не умаслишь.

— Сволочь ты, Ник, — это прозвище – или, как ещё у нас говорят «позывной» – ребята дали мне ещё на первом курсе, как сокращение от известной марки фотоаппаратов. На фоне других курсантов, у меня была очень сильная память, что выгодно меня среди них выделяло. Хотя, иногда и не очень выгодно, потому что когда мы с ребятами проваливали какое-нибудь особое задание капитана, то отговорка «забыл» для меня не существовала.

— А я-то думал, мы друзья.

Сказав это, Емеля приподнялся на своей койке, взял в руки подушку и завёл её себе за голову, будто пытался куда-то бросить.

— Что ты делаешь? — спросил я, уже предчувствуя очередную Емелину шалость.

— Я? Собираюсь побить твою карту и сразу захожу с козырей.

Его подушка пролетела половину кубрика и с тупым «пуф» врезалась точно в золотистую голову, что до этого момента мирно посапывала на своём месте. Это было не больно, но в то же время подушка была достаточно тяжёлой, чтобы причинить ощутимый дискомфорт спящему человеку. Рыжий точно ощутил.

— А-а... Что такое?.. И кто это сделал? — вскинулся он.

— Ой, блин, извини, друг, — скорчил Емеля виноватую физиономию. — Я не хотел. Это получилось случайно.

Сонный Рыжий смотрел ему в глаза несколько томительных секунд, и это время показалось мне слишком долгим, чтобы удерживать в груди дикий хохот. Просто у меня в голове не укладывалось, как такое могло произойти «случайно». Но у Рыжего была своя логика.

— Точно случайно?

— Гм-гм-гм! — услышал я сдавленные подушками вопли с пары соседних коек.

— Разве я не это сказал? — недоумевал Емеля. — Русик, и зачем бы я тебе врал? Сам подумай, это же моя подушка, в самом-то деле.

Рыжий очень хотел спать. Иначе даже он бы сообразил, что Емеля несёт какую-то несусветную чушь.

— Ну ладно, — зевнул Руслан, отвернулся и уже готов был снова прилечь и уснуть, что у него, в отличие от нас с Емельяновым, всегда получалось за долю секунды, но вдруг ему в затылок врезалась другая подушка.

— Рома, ты нарываешься? — то ли грозно, то ли как-то ещё пробормотал Рыжий. — Может мне встать и подойти к твоей койке?

— Зачем? — прикинулся дурачком Емеля. — Подъём ещё не объявляли.

— Подушки тебе верну, — вроде как психанул Рыжий и бросил один из снарядов обратно в Емелю. Собирался бросить и второй, но тот его остановил.

— Эй, а что так грубо? Я же извинился.

— Это только за первый раз.

— А был ещё и второй?

Рыжий снова задумался. Новый Емелин ребус был уже гораздо сложнее, и разгадать его вот так, с ходу, парню было совсем непросто. С одной стороны было очевидно, что и вторую подушку бросил всё тот же Роман – ну а кто ещё? Шева спал с противоположной стороны, – но вот с другой... ведь своими глазами Рыжий этого не видел, так что Емеля действительно мог быть и не виноват.

В общем, в такие передряги Руслан Полевиков, он же Рыжий, он же главная рабочая лошадка моего десятка, попадал регулярно. Особенно облагородить его старались Емеля и ещё один наш балагур с позывным «Шева». Но делали они это, конечно же, не со зла, а только для смеха.

— То есть, ты хочешь сказать, что это не твоя подушка? — всё-таки сумел сформулировать вопрос Рыжий.

— Нет, не моя, — твёрдо ответил Емеля.

Я уже не мог сдержаться и хмыкал так громко, что Рыжий точно всё слышал. На этот раз Емеле даже врать не пришлось, потому что вторая подушка действительно никак не могла принадлежать ему. Она была моей.

— Даёшь слово?

— Пфф… конечно, — легко согласился Емеля. — Даю слово курсанта, что это не моя подушка.

— Ну ладно, — успокоился Рыжий и собрался снова прилечь, но на этот раз от Емели он уже не отворачивался. Так в его сторону глаза и закрыл. И как только он это сделал, подушки в него полетели со всех сторон. Почти все курсанты выбрались из-под одеял и синхронно поздравили Рыжего с началом нового дня.

— Ха-ха-ха! — уже не таясь, взорвался кубрик смехом.

— Руся, ты только лежи, ладно? — хохотал со всеми Емеля. — Не вставай и не подходи к моей койке. А то я со смеху обмочусь.

— Да пошёл ты! — обиженно протянул Рыжий и с головой спрятался под одеялом.

— Руся, не переживай, — подбодрил обиженного Циркуль. — Скоро каникулы, отдохнёшь от нас несколько месяцев.

Его подушка оставалась на месте. Циркуль спал на нижнем ярусе, а прямо над ним была койка Тима. Вот его-то подушку Циркуль в Рыжего и бросил.

— Эй, Белоснежка, а ты там ещё долго спать собираешься? — забыв про Рыжего, задорно выкрикнул Циркуль. Затем он задрал ноги и пятками начал очень сильно толкать панцирную сетку верхней кровати. От каждого такого толчка его сосед сверху подлетал на высоту нескольких ладоней и мог бы грохнуться на пол с высоты своего роста. Невольно проделывая почти цирковые кульбиты, парень тихо ругался, а Циркуль ржал, как придурок, считая свою выходку весьма остроумной. В отличие от проделок того же Емели, над грубыми фокусами Циркуля другие курсанты никогда не смеялись. Ну, разве что ещё несколько придурков из других отделений.

— Гнида, чтоб ты сдох, — фыркнул Тим, слезая с кровати. Ему стоило бы говорить это тише, чтобы Циркуль совсем не слышал, или чуть позже, когда ноги его уже стояли бы на твёрдом полу. Но получилось так, как получилось. Циркуль набычился и то ли подставил парню подножку, то ли пяткой сбил его опорную ногу, но в результате Тим всё-таки грохнулся на пол, хоть и уже с довольно маленькой высоты.

— Ну, и кто тут гнида? — прорычал Циркуль, навалившись на него сверху и больно заломив парню руку. — А ну повтори, что ты там сказал?

— Да пусти ты… уфф… больно, пусти…

— Кто гнида, я спрашиваю? Ну!

— Да не ты, не ты, говорю. Пусти уже…

Я лениво наблюдал за очередной потасовкой этих двоих и вдруг поймал себя на мысли, что ничего меня уже не смущает и эта конкретная ситуация почти никак не отразилась в душе. Может быть, и нельзя говорить о том, что к судьбе несчастного Тима я был совершенно равнодушен, но и вмешиваться, чтобы за него заступиться, тоже не собирался.

Да и не было у меня такой власти. Командир отделения – это тот же курсант, только с лычкой. А по-настоящему угомонить придурка, не опускаясь до его уровня и не разбивая его морду об стенку, могли только звёзды, но офицеры обо всех неуставных отношениях обычно то ли не знали, то ли смотрели на них сквозь пальцы.

Такие вот стычки сильного со слабым в курсантском коллективе могли происходить по сто раз на дню, буквально каждую свободную минуту, и разнимать их – занятие абсолютно бессмысленное. К тому же за три года совместного быта эти двое всех вокруг так задолбали, а подобные сцены стали настолько скучны и привычны, что совершенно не вызывали эмоций.

Оба они были по-своему хороши.

Циркуль часто бесил меня своей бесцеремонностью, хамством и наглостью, а вот Тим – своей слабостью и беспомощностью. Любой другой на его месте уже давно бы озлобился и дал придурку достойный отпор – чего зачастую было достаточно, чтобы от тебя отвалили – но нет же, он оставался идеальной жертвой и стойко продолжал сносить все нападки, даже не пытаясь сопротивляться.

Мне ещё повезло, потому что Циркуль – он же Ваня Круглов – был единственным придурком в моём отделении и страдал от его нападок только Тим – он же Саня Тимохин. В силу своего меньшинства, слишком уж явно разложить коллектив и опустить десяток до уровня диких приматов – как было в других взводах, где концентрация придурков на отделение была заметно выше – Циркуль был не в состоянии. Но и существовать в коллективе без очевидного аутсайдера, на фоне которого он мог бы самоутверждаться и компенсировать свои недостатки и комплексы, он тоже не умел. Такой вот типаж – примитивный, агрессивный, злопамятный, но против равноценной силы обычно трусливый. Так что Тим для него был настоящим подарком, от издевательств над которым он просто физически не мог отказаться.

Что же касается остальных, то, конечно, нельзя сказать, что Тим был изгоем в моем отделении. Нет, это было совсем не так. И, тем более, ни у кого бы язык не повернулся назвать Циркуля лидером. Их отношения были в стороне от других, как бы за скобками, и, по большому счёту, всех остальных не касались. Так бывает всегда, когда неугомонный придурок и бесхребетная жертва встречаются в замкнутом пространстве и существуют внутри него очень долгое время. Даже если на первых порах кто-то и возмущается таким соседством, то со временем привыкает и перестаёт замечать.

Вот такие они, прелести курсантского быта. По своей сути люди ничем не отличаются от диких зверей и тысячелетия эволюции и развития никак не отразились на врождённых инстинктах. Мы всё так же сбиваемся в стаи, сражаемся за ресурсы, делим власть на всех социальных уровнях, травим слабых и опасаемся сильных – этот список можно продолжать бесконечно. Гармония внутри стада может поддерживаться самыми разными инструментами и, как-то так получалось, что выходки Циркуля и унижения Тима – как раз и были одним из таких инструментов.

В общем, все вместе, мы были далеко не друзьями. По крайней мере, сейчас, пока мы всё ещё вынуждены целым отделением уживаться в одном маленьком кубрике, каждое утро просыпаться рядом с всё теми же физиономиями, а потом рядом с ними же и засыпать. За три года учёбы мы все друг другу так осточертели и накопили столько взаимных претензий, что даже удивительно, почему среди нас сложилась всего лишь одна пара откровенно враждующих и непримиримых друг с другом курсантов. Дайте волю, могли бы уже и драться стенка на стенку.

— Курс, подъём! — закричал в коридоре дневальный, чем взбудоражил казарму. — До построения осталось пять минут!

Этаж загромыхал. Стёкла задрожали, бедная мебель жалобно заскрипела, а по всем кубрикам прокатился нарастающий гул, будто за стеной пробегало стадо возбуждённых бегемотов. Да так оно, наверное, и было, потому что в этот самый миг со своих кроватей спрыгивали и начинали быстро одеваться две сотни парней.

Наш кубрик исключением не был, всюду, куда ни глянь, куда ни повернись, было одно и то же – суета, спешка и возня в ограниченном пространстве. Только в отличие от других, у нас, вероятно, было ещё теснее, потому что в ряды моего отделения затесался один особенный бегемот.

— Ай, Кос, осторожнее, — вскрикнул Медведь, почёсывая быстро краснеющий лоб. Спрыгивая со второго яруса, его сосед, курсант по имени Игорь Костюк, зацепил парня локтем и, если принять во внимание его массу и габариты – то чудом не убил.

— Ой, Жека, прости, ладно?..

— Кос, ну ты, блин, и бегемот! — послышался укор великану с другой стороны. Это взвыл уже Циркуль, которому тот наступил на ногу.

— Да я причём?.. Вечно мне все под ноги лезете.

— Ага, лезем, — присев на койку и баюкая ступню, простонал Циркуль. — Как с такой громадиной разминёшься.

— Так, так, пацаны, пропустите, — сказал Тим, понимая, что дело идёт к затяжной пробке и чтобы в ней не застрять, ему нужно как можно быстрее покинуть проход между кроватями. — Кос, я сейчас пройду мимо, а ты, пожалуйста, стой смирно и не вздумай шевелиться, ладно? Мне до травм-пункта сегодня хромать не охота.

Тим просочился мимо застывшего великана без приключений, подхватил на табуретке свои вещи и пошёл одеваться к окну. Его примеру последовали Медведь и Циркуль, потому что делить коридорчик между койками с Косом было не только неудобно, но ещё и опасно для здоровья.

Глядя на Игоря, создавалось впечатление, что он таскал железо с пелёнок, так что при достаточно высоком росте – где-то метр девяносто – ещё и накачал себе огромную мышечную массу. И масса эта его была настолько же внушительной, насколько и неуклюжей, так что быть его соседом по койке оказалось тем ещё приключением. Медведь, Циркуль и Тим соврать не дадут.

— Эй, Кос, — хмыкнул я, когда троица выживших и даже почти не потрёпанных курсантов были уже в относительной безопасности. — Ты бы, может, гантели свои выбросил, к чёртовой матери. А то ведь до выпускного передавишь нас всех. Не с кем даже отпраздновать будет.

— Ага, помечтай, Ник, — добродушно, с улыбкой пробурчал Кос, бросая взгляд на пару двухпудовых наборных гантелей, которые выглядывали из-под койки Медведя. В таком виде поднять их над головой в нашем кубрике могли единицы и то всего один раз, в то время как в руках Коса гантели казались чем-то невесомым, вроде пустотелой игрушки.

— Гантели – это мои друзья навсегда, до конца жизни. А вы все только до выпускного. Так что лучше я случайно передавлю всех временных соседей, чем специально избавлюсь от постоянных…

На этом месте Кос озадаченно замолчал. Парень уже натянул брюки и сапоги и как раз затягивал последний шнурок, но вдруг раздался характерный треск лопнувшей ткани и шнурок оказался в его руках.

— Ну вот, — разочарованно протянул великан. — Уже третий на этой неделе. Из чего эти дурацкие шнурки только шьют.

— Вероятно, из ниток, ха-ха! — от противоположной стены прыснул Шева – почти такой же великан, как и Кос, только рост у него был ещё выше, но вот мускулатура гораздо скромнее. То есть, если Кос реально весил больше ста килограммов, то Димон Шевченко всего лишь около девяноста.

— Только нитки эти рассчитаны на нормальных людей, а не пришельцев с планеты «Титан»!

Кос его слов благоразумно не заметил, потому что на равных вступать с Шевой в словесную перепалку в нашем кубрике умели только я и Емеля. И если я просто бессовестно пользовался служебным положением и всегда мог пригрозить шутнику всякими приключениями на кухне – то Емеля сражался честно и если выигрывал, то по делу.

— Пацаны, а есть у кого-то запасные шнурки? — пробасил Кос. — После увольнения я сразу верну.

— Ага, тебе дать, всё равно, что выбросить, — продолжал Шева комментировать неудачи Коса. — Ты же их порвёшь уже через час.

— А я у тебя и не спрашиваю, — огрызнулся Кос.

— А я и не тебе отвечаю, — то ли разозлился, то ли просто нахмурился Шева, поворачиваясь как бы сразу ко всем присутствующим. — Пошли вчера с ним яму копать для ливнёвки. И как вы думаете, что у нас там случилось?

— Ах-ха-ха! — взорвался смехом десяток. Ситуация была настолько типичной, что Шеву в этой комнате мог понять каждый курсант и без всяких дополнительных разъяснений.

— Да, да, именно то, что вы все сразу подумали. Этот неуклюжий бегемот сразу две лопаты сломал. Сначала свою, а потом и мою. И ладно бы всё получилось как-нибудь прилично, чтобы можно было подклеить и завхозу вернуть, так нет же, зараза, стальное полотно надвое порвалось.

— Ха-ха-ха!

— И что вы все ржёте? — наигранно возмущался Шева, чтобы его слова звучали для остальных ещё смешнее. — Думаете, это смешно, да? Или думаете, что на этом всё кончилось? Ни хрена оно не кончилось, потому что у нас с собой ещё ломик был.

Продолжать Шеве было не нужно, потому что курсанты и так чуть не покатились со смеху, представляя, как именно Кос мог бы расправиться с ломом. А в том, что он с ним расправился, сомнений ни у кого не возникло.

— Капитан нас потом два часа распекал, — не успокаивался Шева. — Да и хрен бы с ним, пусть бы просто покричал, но он ещё пообещал не выпускать нас двоих в увольнение. Так что думайте сами, как этому бегемоту можно хоть что-нибудь одалживать.

— Ну, так есть у кого-то шнурки, или нет? — будто и не было этой истории, повторил Кос, когда все уже перестали смеяться.

— Есть, лови, — ответил Старый, бросая в здоровяка новый шнурок.

— О, спасибо Дед. Обещаю, что скоро верну.

— Да ладно, дарю, — отмахнулся Старый и пошёл к большому зеркалу, которое висело на стене. Он был уже полностью готов выйти из кубрика.

— Эй, Дед, ну ты совсем меня сейчас не слушал? — спросил Старого Шева. — Я из-за его неуклюжести, между прочим, могу пролететь с увольнением. А Циркуль и Медведь вообще чуть не переехали в палаты медпункта. С этим срочно надо что-то делать, пока все ещё живы и относительно здоровы.

— И что ты предлагаешь? — не понял Дед.

— Предлагаю заставить Коса целый день ходить без шнурков. Да не смейтесь, я серьёзно говорю. Пусть хоть как-нибудь свою ловкость потренирует.

— С ума сошёл? — спросил Старый и улыбнулся, блеснув сразу тремя золотыми зубами. — Да если у нашего великана, при всей его неуклюжести, с ног ещё и сапоги слетать будут – то я лучше сразу прикинусь больным и на построение не пойду. Он же нас как кегли в боулинге разбросает, а потом ещё и затопчет.

— Ах ты хитрый старый пень, — понятливо протянул Шева. — Ну, точно, спас целый десяток… да что там, весь взвод. Надо будет капитану сказать, чтобы медаль тебе выписал. Только обязательно золотую, чтобы сочеталась с зубами, ха-ха-ха!

На самом деле Лёха Чеботаренко, по кличке Старый, или Дед, был вовсе никаким не дедом и даже совсем не старым. Просто он был чуть старше всех остальных в моём отделении, потому что перед поступлением в военную академию успел отслужить срочную службу в пограничных войсках.

А ещё там же, во время службы, с парнем приключилась какая-то странная история, в результате которой он лишился сразу трёх передних зубов. Как это его так угораздило, Старый нам не рассказывал, но результат отпечатался у него на лице, а точнее во рту. Армейский стоматолог по каким-то причинам вставил на место потерянных зубов золотые коронки, чем автоматически добавил сразу десяток лишних лет к образу парня. За три года в казарме шутки на этот счёт уже сильно поистёрлись и как-то к Деду не прилипали, но вот прозвище приклеилось намертво.

— Курс, выходим на построение! — вновь послышался голос дневального.

Отделение ринулось в узкие двери. В коридоре загремели сапоги, замелькали сонные силуэты, загудели басистые голоса, но как только парни выходили из казармы, гул сразу стихал. Капитан Широков уже стоял у подъезда и строго косился на растущее построение. Когда курс выстроился на плацу, старшина дал команду:

— Сми-и-рно!..

Капитан приложил ладонь к виску, вытянулся струной и гаркнул по уставу:

— Здравствуйте, товарищи!

— Здравия желаем, товарищ капитан! — синхронно, на выдохе ответил курс.

— Вольно. Ну что, бездельники, как настроение?

— Отличное, товарищ капитан, — ответил за всех старшина.

— Отличное, значит? — вдруг погрустнел капитан. — Это хорошо. Это значит, что вы легче перенесёте плохие новости. Итак, довожу до вашего сведения. Воскресенье на этой неделе будет рабочим – увольнение для всех отменяется.

— У-у-у… — загудели курсанты в строю, сразу забывая о дисциплине. Увольнение – это наш лучик света в темноте казарменной жизни. Ради него мы живём всю неделю. Мы ждём его, как чуда, чтобы наконец-то снять надоевшую форму, наконец-то вырваться из клетки внутренней территории и вздохнуть полной грудью воздух свободы и развлечений. Чтобы пройтись по городу, посмотреть на людей и расслабиться. Гражданским студентам никогда не понять, каково это, просиживать лучшие годы в четырёх стенах, как и нам никогда не узнать всех прелестей их ветреной жизни. И вот это единственное окошко в мир нормального студенчества вдруг так бесцеремонно закрыли у всех нас под самым носом.

— А ну… тишина в строю! — рявкнул капитан. — Это что ещё за мычания? Хотите на полигон? Так я быстренько организую вам марш-бросок с полной выкладкой!

Сразу после этих слов две сотни курсантов будто бы онемели. Стылая тишина упала на строй, ударилась о коробку и хрустальным мячиком поскакала на плац, зацепив цветочные клумбы и ядовито-зелёный газон. Шутить с капитаном было чревато. Если сказал марш-бросок – значит, устроит и никакие уловки от этого не спасут. Как любил повторять Игорь Викторович: «Настоящий курсант должен уметь стрелять, как ковбой, а бегать как его лошадь». И если до ковбоев нам всем ещё было как до луны, то вот с лошадьми уже вполне себе можно было тягаться.

— Так-то лучше, — улыбнулся тишине капитан. — Завтра будет день открытых дверей. Много гостей заявятся посмотреть академию, а вы… — сделал он паузу, окидывая взглядом весь строй. — Заступите в почётный караул. Ничего страшного, все, рано или поздно, через это проходят. Через час старшина выберет полсотни счастливчиков – остальные на подхвате. Строевой подготовкой займётесь самостоятельно и чтоб подошвы мне докрасна... — строго потряс он кулаком. — Я потом проверю. И попробуйте мне только отлынивать. Всем ясно, что будет с лентяями?

— Так точно, товарищ капитан, — вяло прогудели ребята.

— Это хорошо, — растянул губы в хитрой улыбке капитан. — Тогда можно отвлечься от главного дела и разобраться с второстепенным. Курсант Загорский!

— Я! — чётко пропел я по уставу, уже предвкушая проблемы.

— Выйти из строя.

— Так точно, — сделал я два шага вперёд.

— Андрей, я тут недавно прогуливался по вашему этажу, ещё до подъёма, и слышал там странные звуки, которые меня очень насторожили. Ты ничего не знаешь об этом?

— Никак нет, товарищ капитан.

— Странно. Звуки были так похожи на смех. И доносились они из вашего кубрика…

«Ну, вот и всё, залёт, так залёт», — думал я, стоя один перед строем. Дело в том, что ни разговаривать, ни шуметь, ни, тем более, смеяться до «подъёма» нельзя – грёбанный устав отобрал у нас даже это. А мы так хохотали над Рыжим, а потом и над Косом, что точно заработали себе на задницы множество приключений. И ведь надо было ему там бродить и всё слышать…

— И ты даже не скажешь мне, что это было? — продолжал Игорь Викторович.

— Не могу знать, товарищ капитан, — подняв глаза к небу, отчеканил я. — Я крепко спал и никаких странных звуков не слышал.

— Вот как? Ну ладно. Емельянов!

— Я! — пропел из строя Емеля.

— Ты, наверное, спал так же крепко, как и Загорский?

— Так точно, товарищ капитан.

— Полевиков?

— Так точно, товарищ капитан.

— Кхм… что так точно? — хохотнул капитан, сразу теряя львиную долю своей строгости. — Я ведь ещё ничего не спросил.

— Ну… я тоже спал вместе с Емельяновым и…

— Ха-ха-ха, — рассмеялся весь курс.

— Идиот! — одними губами шикнул Емеля на Рыжего. — Не тупи и не выдавай остальных…

На самом деле в этот раз сглупил именно он, Емеля, потому что капитан заметил его мимику и даже что-то расслышал. В общем, это был бесславный конец всей истории. Если до этого мгновения у нас был ещё очень маленький, самый призрачный шанс увильнуть от наказания, то теперь надежды не осталось совсем. Устав – это своего рода мантра для любого казарменного офицера и такое понятие, как «тишина в строю» было прописано в ней курсантскими потом и кровью. Особенно потом, ибо километры, намотанные на полигоне, являются лучшим в мире средством от избыточной влаги.

— Так, всем разойтись, — после секундной заминки сказал капитан. — Отделение Загорского – на месте.

Теперь-то было видно, что капитан разозлился. Когда последний курсант скрылся в подъезде казармы, Игорь Викторович подошёл ко мне впритык и тяжело уставился прямо в глаза:

— Что-то дисциплина у вас сильно хромает… Загорский…

— Я.

— Быть может, ты не справляешься? Почему твоё отделение отбилось от рук?

— Не могу знать, товарищ капитан. Может быть, не справляюсь...

— Ха-ха, вот оно что? — сначала хохотнул, а потом как дикий бизон взревел капитан. От его богатырского голоса у меня не то что мурашки по коже, но вся грудь завибрировала изнутри. — Увиливать вздумал? Всё надеешься, да? Всё от лычек мечтаешь избавиться? Думаешь, вот так вот просто… возьму сейчас и сниму с тебя это бремя? Да хрен там! Будешь у меня до выпуска в нарядах сидеть и за этими обормотами косяки разгребать, ясно тебе?!

— Так точно, товарищ капитан.

— Стать в строй.

Надежда умирает последней. Не то, чтобы капитан был прав на сто процентов, и я действительно как-то слишком тяготился своим положением, но на самом деле мне не очень-то хотелось командовать этими людьми. И тем более, мне совсем не хотелось вникать в их проблемы. Гораздо больше мне нравилось за ними наблюдать, а потом много думать, анализировать и даже делать какие-то выводы. Но капитан требовал иного, и всё время заставлял меня двигаться в общем строю.

Другие командиры отделений дорожили своими лычками на погонах, и Игорь Викторович этим обстоятельством всячески манипулировал, чем добивался от них ещё большего послушания. Ко мне подход был совершенно иной. Там, где других хватало обыкновенных угроз – меня сразу бросали во все тяжкие: «Эй, Загорский – это твои накосячили?.. а ступай-ка ты с ними в наряд. Что?.. снова не уследил? Отлично, дуйте на плац и маршируйте до вечера. А это что, смеялись перед подъёмом? Ну, Загорский, я тебе сейчас и устрою».

— Раз назрели такие дела, — задумчиво проговорил капитан. — Дисциплиной вашей мне придётся заняться лично. Видно, без полигона мы не обойдёмся.

— Товарищ капитан, — просительно протянул Кос, — а может лучше наряд вне очереди?

При своей-то мускулатуре Кос весил далеко за сотню кило и бегать совсем не любил. «Дурное занятие этот ваш бег, только мышцы палить» – говорил он каждый раз и всегда с большим трудом проходил всю дистанцию. Взрывной силы в нём было, хоть отбавляй, а вот выносливости парню недоставало.

— А как же? — хмыкнул Игорь Викторович. — И наряды тоже будут, только после полигона. Загорский…

— Я.

— Ты чего лыбишься?

— На стрельбы, как на праздник, товарищ капитан.

— Даже так? — уже откровенно смеялся капитан. — Хорошо. Праздник я тебе обещаю. Итак, после завтрака жду вас у оружейного склада. И советую не опаздывать, потому что программа и без этого будет весёлой. Разойтись.

Знал бы он истинную причину моего хорошего настроения – точно бы передумал, либо как-то перестроил все планы. Сам того не подозревая, капитан умудрился развязать очень сложную головоломку, которая вот уже минут пять крутилась в моей голове и занимала все мысли. Сам-то я никак не мог придумать, как половчее отделаться от почётного караула. Маршировать на плацу с утра и до самого вечера – вот настоящая пытка. А марш-бросок на полигоне, это так – несколько часов мучений, а потом целое море свободного времени. Так что из двух зол полигон явно выглядел предпочтительнее.

— Загорский, ну ты и болван, — заходя обратно в кубрик, начал нудить Тим. Так как зарядки не было, то до завтрака у нас вдруг появился почти час свободного времени. С чем была связана такая щедрость от капитана, понять было сложно, но мы особо и не пытались.

— И зачем ты с ним пререкался? Теперь этот любитель Дикого Запада устроит нам скачки с препятствиями.

— Хочешь, отмажу тебя от полигона, — ответил я. — Мы все пойдём, а ты, как дурак, останешься здесь?

— Как дурак? — не понял Тим. — Но если вы все будете там, а я здесь… то кто же тогда будет в дураках?

— Нытик, который вместо полигона отправится в почётный караул.

— А-аа!.. — вдруг догадался Тим. — Не-не, прошу прощения, командир. Я-то за тобой и в огонь, и в воду…

— То-то же.

Тим уже собирался порассуждать на тему наших утренних делишек и даже мог прийти к выводу, что этого всего могло и не быть вообще, но, к счастью для всех, рядом проходил Шева. Великан подкрался к Тиму сзади и сделал ему «голубка» – то есть рукой толкнул парня в затылок. Сила толчка была рассчитана таким образом, что туловище Тима даже не пошевелилось, но вот его голова провалилась вперёд, как происходит у голубей при ходьбе. Это совсем не больно, но всегда неожиданно. Ну а для всех остальных это очень смешно.

— Эй! — резко повернулся Тим, но Шевы там уже и след простыл. Одним огромным шагом он отскочил до ближайшей кровати и изо всех сил делал вид, что он тут вообще не причём.

— Моделька, это ты такой умный? — нахмурился Тим, делая шаг в сторону Шевы. Под словом «моделька» он имел в виду очень броскую, даже гламурную красоту, которой наделила Шеву природа, и которой тот беззастенчиво пользовался, имея огромный успех у противоположного пола.

— Я? — искренне удивился Шева. — Умный? Да нет, Тим, ты что-то напутал.

— Ха! Вот сейчас и проверим.

Тим пошёл на Шеву, а тот будто бы испугался и начал от него удирать. Происходи дело всерьёз, то такое было бы вряд ли возможно, потому что эти парни были в очень разных весовых категориях, но это всё было шуткой, потому Шева позволил Тиму почувствовать себя хоть немного сильнее.

— Эй, Ник, псс… минутка есть? — отвлёк меня от их беготни по кубрику Калаш. Я сидел на табуретке у своей кровати и вместе со всеми посмеивался над двумя дурачками. Если сейчас в кубрик бы вошёл капитан, то нам бы светило сразу два полигона.

— Чего тебе?

— Да это… ну… займи денег? — неуверенно спросил Калаш. — Мне немного надо, а когда стипендию перечислят, так я сразу же и отдам.

Я несколько секунд снисходительно смотрел ему в глаза, а затем снова повернулся к остальным. Отдаст он, как же. Прошлые несколько долгов так и не отдал, а теперь отдаст.

— Нет, Калаш, я тоже на мели, — сказал я, и это была почти правда. Стипендия у курсантов была копеечной, и её хватало максимум на неделю, но у меня было припрятано ещё немного мелочи от родителей. И этих денег мне самому катастрофически не хватало, потому занимать ещё и Калашу – то есть просто подарить ему свои деньги – в этом месяце я не мог.

— Что, совсем ничего?

— Нет, извини, друг, в следующий раз.

— Ладно, — вздохнул он и пошёл по кубрику дальше, к Косу, видимо, с той самой просьбой. Мне было очень неудобно, что пришлось ему отказать, но у этой медали было сразу две стороны. На одной из них – Денис Калашник был обездоленным сиротой. У него не было не только родителей, но и вообще никого из родных, потому и помощи со стороны ждать ему не приходилось. Внутри десятка мы конечно подозревали, что от государства у парня должны быть какие-то льготы и выплаты, но напрямую никогда об этом не спрашивали, и потому считалось, что выживает Калаш исключительно на курсантскую стипендию. А поэтому средств ему всегда не хватает и если он просит в долг, то и занять – то есть подарить – немного своих денег ему не зазорно.

Но с другой стороны такое положение сильно влияло на характер Калаша и постоянные скидки и подачки от остальных превращали его иногда в неприятного, а иногда откровенно наглого и назойливого типа. Потому и отказать ему в помощи временами также считалось совершенно нормальным.

У Коса с деньгами всё было гораздо строже, чем у любого из нас. Во-первых, для полноценных тренировок ему всегда не хватало калорий в курсантских кашах, которые подавали в столовой, и нужно было постоянно восполнять дефицит едой со стороны. А во-вторых, он буквально разорялся на всякие спортивные добавки и витамины, так что разжиться деньгами у него Калаш так же не смог. Но парень не сдавался. Подошёл к Рыжему, потом Циркулю, Шеве, но все с сожалением отрицательно качали головами. Стипендия была целых три недели назад и все давно её успели потратить.

— Эй, попрошайка, ну и сколько мелочи насобирал? — хохотнул Емеля, подразнивая Калаша. Со стороны могло показаться, что это его замечание было грубым и неуместным, но это было совсем не так. На самом деле именно шутки Емели в большей степени сдерживали Калаша в рамках приличий и не позволяли ему окончательно обнаглеть и сесть на головы остальным.

— Звенит кошелёчек?

— Нет, вообще не звенит, — раздражённо ответил Калаш, отходя от койки Циркуля.

— Ещё немного и бродяги в переходе тебя за своего примут. Талант на лицо.

— Ага, наверное, есть личный опыт? — фыркнул Калаш.

— Может и есть. Тебе рекомендации нужны для новой работы?

— А тебя кто рекомендовал?

Перепалка увяла, потому что Калаш отмахнулся от Емели и поспешил к окну. Там сидела его последняя надежда разжиться деньгами.

— Эй, Медведь, — вскрикнул Емеля, опережая Калаша. — Тревога. Беги из кубрика, пока тебя не ограбили.

— Что? — не понял курсант. Парень разложил на подоконнике какую-то книгу и был полностью погружён в её содержание, так что до этого мгновения ничего вокруг не видел и не слышал. Словом, Женя Крапивнюк, сколько я его помню, каждую свободную минутку тратил на книги. Причём, насколько я могу судить, читал он ни какие-то конкретные жанровые произведения, а глотал буквально всё, начиная от художки и заканчивая всякой научной литературой. Стоит ли говорить, что при такой начитанности он по праву считался самым грамотным курсантом в моём отделении. Но в то же время из-за своей страсти, парень был весьма отстранённым, часто летал в облаках и регулярно пропускал всё самое важное и интересное.

Своё прозвище Медведь получил за походку, ну и вообще образ в целом. Немного пухленький, слегка сутулый и косолапый, парень был очень похож на мультяшного Винни-Пуха, что другие курсанты подметили ещё на первом курсе. А ещё он был безотказным и робким, и всякие проныры, вроде Калаша, всегда этим пользовались.

— Уходи, говорю, не видишь разве, что кое-кто уже нацелился на твой кошелёк.

Конечно же, уходить было поздно, потому что Калаш уже приблизился к Медведю и даже если тот и послушался совета Емели, он бы всё равно уже мог его перехватить.

— Что такое? — не понял Медведь.

— Жень, да не слушай этого болтуна. Просто у меня просьба к тебе есть, а этот болван вечно нос сует в чужие дела.

— Ммм… просьба? — уже всё понял Медведь и, скорее всего, пожалел, что не сумел сбежать из кубрика вовремя. — И что за просьба?

— Ты мне денег не займёшь?

— Калаш, я тебе на этой неделе уже занимал. У меня у самого денег мало. Я не могу…

— Ну а сколько сможешь? — надавил Калаш, не позволяя Медведю в его возмущении разогнаться достаточно, чтобы перескочить чувство такта и врождённую мягкотелость, как барьер на полосе препятствий.

— Ведь хоть что-нибудь у тебя есть?

Медведь вздохнул.

— И сколько тебе нужно.

— Ну, дай гривен сто…

— Сто? — возмутился Медведь.

— Ну ладно, ладно, дай пятьдесят.

— У меня с собой нет. Только на карте.

— Отлично, — обрадовался Калаш. — В чипке стоит банкомат, там и снимем. Да? Идём.

— Что, прямо сейчас? — нехотя спросил Медведь, понимая, что отвязаться от Калаша у него уже не выйдет. — Ладно, идём.

— Жека, а ты кофейком меня угостишь?

— Ещё и кофейка тебе?

— Ну, так мы же всё равно в чипке будем.

— Ну ладно, куплю тебе ещё кофейка.

— С печеньками?

— Ага, с печеньками, — вздохнул Медведь, разочарованно закрыл книгу, и они с Калашом вышли из кубрика. Остальные остались и продолжили заниматься всякой ерундой.

До появления красного дракона из моих кошмаров оставался всего один час.

Глава 2

Как и приказывал капитан, после завтрака моё отделение собралось у дверей оружейного склада. Игоря Викторовича там ещё не было, но дежурный был посвящён в его планы и начал впускать нас внутрь по одному. Первым пошёл Шева.

Здание склада сильно выделялось на фоне казарм и учебных корпусов. Кирпичные стены были гораздо массивнее, толще, чем у других построек, узкие окна, больше похожие на бойницы, запирали решётки, а единственный вход перекрывала тяжёлая бронированная дверь. Склад находился возле плаца, отсюда наша казарма стояла на левом фланге, напротив и справа вырастали ещё два больших учебных корпуса, а в небольшом промежутке между ними виднелась часть двухэтажного здания комендатуры. Так что куда ни глянь, в какую сторону не повернись – всё пространство каменной курсантской тюрьмы было плотно застроено.

В это самое время на плацу маршировал целый взвод. Курсанты чеканили шаг, синхронно обстукивая асфальт сапогами, и отчаянно драли глотки, напевая строевые песни. В замкнутом пространстве внутреннего двора академии их старания подчёркивало звонкое эхо, которое разносилось по всей территории, словно дело происходило в чаше маленькой горной долины. Ничем иным, кроме как наказанием за какую-то ерунду, это быть не могло, так что смотрели мы на них, улыбаясь.

— Первокурсники надрываются, — ухмыльнулся Крас. — Совсем слоны пяток не жалеют. Ещё немного и по асфальту трещины пойдут от их сапог.

Наблюдая за первокурсниками, я не заметил, как к нам подошла ещё одна группа курсантов из нашего взвода. Возглавлял её Олег Краснов – командир первого отделения, – а с ним были ещё несколько крепких парней, видимо, нужных ему для какого-то дела.

— Ну да, — согласился я. — Совсем не жалеют. Уже пора бы им вроде и научиться экономить энергию, особенно когда офицеры не смотрят, но что-то слоники не особо способные в этом наборе.

— Ну, не всем такое дано, — понимающе улыбнулся Крас. — Уклоняться от уставных и казарменных глупостей – это дело тонкое, его чувствовать нужно. И не каждому подразделению так везёт.

— А тебе сегодня повезло? — спросил я, кивая на парней Краса. — Зачем пришли в оружейку? Неужели с нами на полигон?

— Ага, если бы, — раздосадовано вздохнул курсант. — Моё отделение попало в счастливчики на день открытых дверей. Так что мы с парнями пришли получить винтовки для почётного караула. Сейчас возьмём карабины сразу для всего десятка, а потом выйдем на плац и будем тренироваться рядом с первокурсниками. Примерно отсюда и до самого вечера. Слушай, Ник, а ты как вообще на капитана нарвался? Может и я своих рядом с вами пристрою? Всё-таки полигон интереснее плаца. И гораздо короче.

— Попробуй, — пожал я плечами. — У нас случайно всё вышло. Перед подъёмом Емеля над Рыжим опять подшутил, а все остальные ржали, как кони. Потом Шева смеху добавил. А Викторович проходил где-то рядом и всё слышал. Ну а что потом в строю было, ты и сам видел.

— Блин, и как тут напросишься? — задумчиво пробурчал Крас. — На ногу ему, что ли, наступить?

Мы с Красом резко замолчали. Остальные курсанты тоже притихли, а у некоторых золотая челюсть так и отвисла. Из оружейного склада вышел Шева и своим видом откровенно сбил всех собравшихся с толку.

— А тепловизоры нам на хрена? — не сдержал изумления Старый. Кроме него подобной аппаратуры в моём отделении никто никогда не видел.

— Вы только посмотрите, что ещё ему дали. И бинокль, и рация, и даже походное зарядное устройство для гаджетов. Я и не знал, что у нас столько всего в оружейке хранится.

Но экипировка Шевы удивляла не только дорогими приборами. Дежурный снарядил его в полный комплект брони и оружия, чего прежде никогда не бывало. На голове у парня был тактический шлем самого последнего защитного класса, а грудь прикрывал такой же тяжёлый бронежилет с разгрузкой и множеством карманов. На груди висел автомат, а ещё штык-нож и около шести запасных магазинов. По талии распределились несколько подсумков с гранатами и патронами.

На спине у Шевы висел армейский рюкзак, и о его содержимом нам всем оставалось только догадываться. Зная капитана, он вполне мог приказать нагрузить рюкзаки кирпичами, хотя, скорее всего там были пайки, аптечки, противогаз, а может быть даже спальный мешок.

Создавалось впечатление, что мы с парнями едем не на полигон, а в какую-то дальнюю вылазку. Раньше перед стрельбами нам приходилось бегать только с автоматами на плече, что уже было весьма неудобно, а перед финишем даже сложно, но сегодня Игорь Викторович решил пойти дальше и устроить моему отделению праздник по полной программе, как я его и просил.

— Крас? — удивлённо протянул я. — Говоришь, хотел бы рядом с нами пристроиться? Полигон интереснее плаца, да? И короче?

— Не, не, друг, я, наверное, лучше возьму свои слова назад, — хохотнул Крас. — Это вы утром ржали, как кони, а моё отделение примерно соблюдало устав. Лучше мы здесь, на плацу промаршируем весь день. Всё-таки не зря говорят: тише едешь, дальше будешь. И надо же, чуть сам себя не обдурил. И не угадаешь ведь никогда, что там у Викторовича на уме.

Говоря всё это, Крас всё-таки не мог отвести от Шевы глаза, потому что с автоматом на груди и в полной пехотной экипировке тот выглядел очень круто. Ну, по крайней мере, в глазах двадцатилетних парней. Но с другой стороны вся эта «крутость» весила килограммов пятнадцать, если не больше, так что денёк обещал быть очень весёлым.

Следующие пятнадцать минут ушли на экипировку всех остальных курсантов моего десятка. Нужно сказать, что всё оказалось не так страшно, как выглядело на первый взгляд. Все те увесистые и ненужные штуки размещались на теле очень эргономично, благодаря чему не особо стеснили движения, но в то же время размышлять об этом нужно было не сейчас, а через пару часов и, вероятно, через десяток километров, намотанных на полигоне. Вот тогда-то эргономику брони уже никто не станет хвалить. Да и любоваться своим отражением в стекле тоже некому будет.

Но пока ребята почувствовали себя не отделением непутёвых курсантов, а отрядом элитного спецназа. И если бы вместо полигона им позволили в таком виде прогуляться по городу, то праздник получился бы самым, что ни есть, настоящим. По крайней мере, у кого-то из нас карманы точно ломились бы от номерков самых красивых и сговорчивых девушек.

— Наверное, такой нагрузки мне хватит. Не пойду сегодня в спортзал, — сказал Кос, рассматривая своё отражение в окне первого этажа.

— Тебе может и хватит, но вот Тиму слабовато будет, — сказал Циркуль и запрыгнул Тиму на спину. Весил он килограммов под семьдесят, плюс броня, плюс экипировка самого Тима, что в сумме оказалось весьма серьёзным испытанием для спины хрупкого и откровенного слабого парня.

— Теперь я твой ковбой, а ты моя лошадь! — завизжал Циркуль, подгоняя Тима ногами. — Но, конячка, вперёд, к барьеру.

— Слезь с меня, сволочь, — истерил Тим. Было видно, что выходка Циркуля давалась ему очень тяжело.

— Курсант Круглов, — как гром среди ясного неба, раздался голос капитана.

— Я, — машинально ответил Циркуль, даже не успев сообразить, что со спины Тима ему стоит слезть, и как можно быстрее.

— Подойди ко мне.

— Так точно, — понурив голову, словно нашкодивший котёнок, ответил Циркуль, спрыгнул на землю и подошёл к капитану.

— Упор лёжа принять, — сказал капитан, и Циркуль в ту же секунду упал на вытянутые руки. — Начинай отжиматься, а мы с ребятами пока разберёмся в наших делах.

Уже через удар сердца капитан отвернулся от Циркуля и как будто бы даже забыл о его существовании.

— Загорский…

— Я.

— Строй отделение.

— И мне тоже встать в строй? — попытал счастья Циркуль, но капитан так не думал.

— Нет-нет, Круглов, твоё дело отжиматься.

— И сколько раз?

— А это мы посмотрим, — улыбнулся капитан. — Вот сколько успеешь, столько и будет. Не отвлекайся.

Пока капитан распекал Циркуля, ребята успели встать в две шеренги. Удивительное дело, но и Крас со своими парнями тоже устроились сзади нас и решили послушать.

— Ничего не спрашивайте, у вас на лицах и так всё написано, — сказал Игорь Викторович. — Экипировка дорогая, так что опробовать всё это в деле я вам не дам. Сегодня вы у меня побудете вьючными лошадками… кхм!.. Емельянов, что смешного я говорю?

— Товарищ капитан… это вы лучше у Круглова спросите, ха-ха-ха! — не сдержался Емеля. Не сдержались тогда и все остальные, и даже Циркуль, который всё это время отжимался от брусчатки, и тот напряжённо захохотал.

— Всё вам весело, да? — нахмурился Игорь Викторович, но глаза его улыбались. — Загорский…

— Я.

— Вот смотрю я на этих обормотов, и понять не могу: почему я такой с вами добрый всегда, ты не знаешь?

— Это потому, товарищ капитан, что моё отделение лучшее в академии! — пафосно проговорил я, глядя в небо.

— Ах вот оно что, — улыбнулся капитан. — Тогда слушай внимательно, лучшее отделение. Сейчас подъедет автобус, и мы с вами отправимся на полигон. Там вы пробежите кросс, пройдёте полосу препятствий, потом постреляете по мишеням, и домой. Всё понятно?

— Так точно, товарищ капитан.

— Тимохин, как думаешь, сколько Круглову ещё отжиматься?

— Я думаю, хватит с него, товарищ капитан, — ответил Тим.

— Хорошо, тогда ещё двадцати... нет... тридцати раз будет достаточно. Круглов, выполнять, — распорядился капитан и отошёл в сторону, тихо переговариваясь о чём-то с дежурным.

Даже сквозь форму и броню было видно, как сильно Циркуль вспотел, и как тяжело ему давался каждый следующий повтор. Но он всё-таки справился и только потом стал в строй.

— Ну как, ковбой, покатался на лошади? — прошептал я придурку на ухо. — Может, ещё кружок, а?

— Ага, рук совсем не чувствую, — задыхался Циркуль. Глаза его выкатывались из орбит, волосы под шлемом слиплись и выползали на лоб двумя лоснящимися змейками, а щёки и шею заливало ручьями блестящего пота. Но самое главное, что от него буквально несло жаром, как от раскалённой печки, так что под формой парню было очень горячо.

— Как теперь бегать, даже не представляю.

— Скажи спасибо, что он Тима тебе на спину не посадил, — сказал Шева.

— Ага, было бы прикольно, ха-ха! — поддержал Шеву Емеля.

Нужно было видеть раздраженное лицо Циркуля, когда ему на глаза попалась довольная улыбка его извечной жертвы. Только молний из глаз не летело, столько мстительной ярости проявилось во взгляде, что даже Кос не выдержал и попробовал его осадить:

— Циркуль, ты совсем дурак? Успокойся, сам же виноват. А Тим ещё и вступился за тебя перед капитаном.

— Вступился? Нет, это он во всём виноват. И сейчас я его накажу…

— Так, ещё одна глупость и ты об этом, — очень грубо прошептал я Циркулю на ухо. Дело было в том, что он разошёлся, и угомонить придурка в такие минуты могла лишь грубая сила. Ну, или угроза применения такой силы.

— Ещё не хватало, чтобы все из-за тебя попали в историю. Мы и так не на горках едем кататься, и наматывать лишние круги из-за твоего дурного характера никто не собирается.

— Так бы ты дружков своих успокаивал утром, — прошипел в ответ Циркуль. — Когда это всё начиналось.

— Так ты был в их числе, — парировал я. — И подушку в Рыжего бросил. И хохотал громче других. Ещё и Тима потом сбросил с кровати. Так что если кому в десятке и возмущаться, то точно не тебе.

— Даже если и так, ты всё равно не будешь мне указывать, что делать, а чего не делать!

— Ещё как буду. Только попробуй сейчас хоть как-нибудь свести счёты с Тимом и тогда тобой займусь уже я. И займусь не по уставу, а непосредственно в твоей же придурочной манере. Ты это понимаешь?

Циркуль уставился на меня взбешённым взглядом. Происходи дело между нами наедине, всё могло бы пройти куда спокойнее, но я пригрозил ему у всех на глазах, и, как известно, ни один придурок на свете не может позволить себе проглотить подобный вызов. Потому что его придурочная репутация – это в принципе всё, чем он располагает по жизни. И терять её просто так, на ровном месте, он себе позволить не может.

Но и как-то ответить мне Циркуль затруднялся, потому что в физическом плане разница между нами была примерно такой же, как между ним и Тимом. Он был ниже меня на целую голову, вдвое уже в плечах и легче килограмм на пятнадцать. Так что шансов как-то сопротивляться, если я вдруг решу стать придурком и превратить в жертву уже непосредственно его, Циркуля, у него откровенно было мало.

Конечно, драться в полную силу в академии нельзя: в лучшем случае дадут выговор, что по выпуску лишит тебя офицерского звания, а в худшем – сразу отчислят. И именно этим обстоятельством все придурки нагло пользовались, делая вид, что им самим-то на всё наплевать и в то же время справедливо рассчитывая, что их жертвы не рискнут давать отпор, опасаясь именно этих административных последствий. Оно того не стоит, думала про себя каждая жертва, поступить в академию было гораздо сложнее, чем вылететь из неё, потому лучше немного потерпеть нападки придурка, чем из-за него же упустить главный шанс своей жизни.

Но я-то был не Тим и мыслил совершенно иначе. Я Андрей Загорский, командир второго отделения по прозвищу Ник. И Циркуль прекрасно понимал с кем ему предстоит иметь дело в том случае, если этот конфликт получит развитие.

Я-то в любой момент мог вытащить этого болвана в спортзал, надеть боксёрские перчатки и отделать его так, что мало бы не показалось, или жёстко раскатать его в блин на борцовском ковре. И сделать это публично, у других на глазах, чем бы сразу растоптал его репутацию. И как бы на такое падение отреагировали его закадычные дружки из иных отделений – другие придурки – остаётся только догадываться. Отношения между такими людьми всегда очень сложные. Стоит поскользнуться, или, не дай Бог, упасть – и всё, свои же тебя и съедят.

— Так ты меня понял? Или нет? — ещё раз спросил я, но Циркуль так и не удостоил меня ответом.

— Загорский, у вас там какие-то проблемы? — почуял неладное капитан и своим окликом вдруг снял всё напряжение между нами.

— Никак нет, товарищ капитан. Никаких проблем.

— Точно?

— Точно, товарищ капита...

Закончить фразу я не успел, потому что нечто немыслимое произошло в тот самый миг.

В казарму словно ударил раскат грома. Меня сначала оглушило грохотом, а потом сбила с ног взрывная волна. Внезапный порыв горячего ветра прошелестел на уровне каштанов и заставил их трещать и крениться над нашими головами. Где-то за забором заныла сигнализация, но как-то очень тихо. Вой сирены едва долетал до ушей, будто бы потревоженное авто находилось не на улице, а в глубоком подвале. Стёкла во всех оконных рамах одновременно треснули и с противным звоном просыпались на бетон.

Спустя мгновение прогремел ещё один взрыв, потом ещё и ещё… рокочущие раскаты больно били по ушам и отдавались дрожью в груди. Трещали асфальт и кирпичная кладка, рушились стены. Вокруг нас потемнело и завоняло едким пороховым дымом. Кроны каштанов и стены оружейного склада иссекло градом осколков. Голова рефлекторно прижималась к земле, но я всё же нашёл в себе силы и попробовал осмотреться – и в тот же миг об этом пожалел, потому что от открывшейся моим глазам картины завтрак едва не вывалился наружу.

Посреди плаца громоздилась свалка мокрых тряпок и драных лохмотьев. Бордовые ошмётки разбросало по кругу, а густые алые лужи как раз заполоняли все выемки и трещинки на асфальте. Казалось, я целую вечность смотрел на эту несуразную картину и никак не мог сообразить, что там, на плацу, в предсмертной агонии бились люди, что они истекали кровью и слишком быстро отходили в мир иной, чтобы можно было их как-то спасти. Над пока ещё живыми трупами первокурсников собралось облако белого дыма, перемешавшее в тошнотворной палитре запах жжёного пороха и пролитой крови.

Казарма пылала в трёх местах. Окно нашего кубрика провалилось внутрь здания. Густой чёрный дым стелился над землёй и быстро отвоёвывал у кислорода дворовую чашу академии. Под корпусами бегали люди – курсанты и офицеры. Кто-то из них оказывал помощь раненным на земле, другие перетаскивали тела под прикрытие зданий.

Взглянув на главное КПП, я растерялся ещё сильнее. Здание комендатуры просто перестало существовать, а на его месте дымилась куча обломков. Живых там точно не осталось. Все соседние корпуса и казармы других факультетов иссекло и побило осколками, но что конкретно там происходило, с этой точки было никак не увидеть.

И в этот самый миг в академию ворвались несколько отрядов убийц с оружием в руках. Они расстреливали на пути всех подряд. Под огнём гибли толпы курсантов, потерявшихся в разных участках внутренней территории. Добравшись до плаца, волна атакующих разделилась на три части: одни вернулись прикрывать тылы у развалин дежурки; другие начали обходить двор по дуге, чтобы взять территорию под контроль; ну а третьи двинулись непосредственно к нам, видимо, намереваясь захватить оружейный склад.

— Все бегом в оружейку!.. Всем встать… просыпайтесь, мать вашу! — раздавал капитан указания, чтобы вывести нас из ступора, а потом пинками и оплеухами буквально затолкал всех курсантов в предбанник оружейного склада. Я дальше всех был от двери и забегал на склад последним.

— Загорский, помоги мне, скорее, — остановил меня капитан у самого входа.

У стены истекал кровью дежурный, что несколько мгновений назад выдавал нам броню. Шальная пуля разворотила его грудь. Мы с капитаном подхватили мужчину за руки и затащили в предбанник, но он уже не дышал.

— Андрей, отдай мне шлем и бронежилет. Сейчас же, — сказал капитан и невольно покосился на плац. Я сразу понял, что он задумал.

— Нет, это слишком долго, — отмахнулся я. — Шева, Кос, Емеля и Калаш – за мной! Бегом, бегом!..

После этих слов я снова выскочил наружу и бросился к плацу. За спиной я сначала услышал от кого-то из парней вопросительное «но?», а потом грозный рык капитана мгновенно расставил все точки над и.

— Выполнять приказ командира! Немедленно!

И четыре тяжёлых тени побежали за мной. Несколько первокурсников ещё были живы. Я специально выбрал самых сильных парней в моём отделении, потому что им предстояло нести на руках истекающих кровью курсантов. Остальные должны были нас прикрывать, по крайней мере, мне так казалось. Но оружие нашим ещё нужно было зарядить, в то время как боевики уже готовы были встречать нас огнём.

Когда убийцы стали стрелять, я выжил лишь чудом. Целая очередь угодила мне в грудь, и ещё несколько пуль срикошетили от головы. Броня хоть и выдержала атаку, но приятного было мало. Силой удара меня сбило с ног и выбило из лёгких весь воздух. Рёбра отчётливо хрустнули, мне даже показалось, что как минимум несколько из них были сломаны. Ну а как от ударов по голове дважды хрустнула шея, я без боли даже вспоминать не могу, потому что будто снова ощущаю эти спазмы вокруг верхних позвонков.

Словом, я упал, как подкошенный, всего в паре метров от скопления первокурсников. Ребята упали где-то поблизости, но они были целы, потому что, как я понял потом, все пули врагов достались мне одному.

— Загорский! — кричал где-то рядом Емеля. — Андрей! Ты жив? Скажи хоть что-нибудь. Дай знак…

Я не мог ни ответить, ни как-то пошевелиться. Несколько секунд просто лежал на спине и задыхался, пока вокруг свистели пули и выбивали из асфальта фонтаны каменной крошки. Мне трудно судить, как долго это продолжалось, но в какой-то момент надо мной навис Шева и стал отчаянно меня тормошить. Парень разлепил лямки моего бронежилета и слегка приподнял треснувшую пластину. Вот тогда-то я и смог снова вздохнуть.

— Живой? — вскрикнул Шева.

— Аггаах… да, да, живой.

— Идти сможешь?

— Смогу.

— Тогда бегом к складу. Наши дали по ублюдкам ответный залп и хорошенько их проредили, но пока нас ещё прикрывают, лучше здесь не задерживаться.

— Что первокурсники? — перевернулся я на живот, готовый вскочить по команде и побежать обратно.

— А ты в состоянии кого-то нести?

— Да.

— Парни утащили несколько раненных, — ответил Шева. Он лёг на живот со мной рядом. — Но и для нас есть работа. Вот, те двое ещё, кажется, живы. Ник, я возьму того крупного, а тебе оставлю коротышку. Ты точно справишься?

— Точно, давай убираться отсюда.

Шева подал какой-то знак ребятам и со стороны оружейного склада вновь закашляли автоматы. Это был сигнал для нас. Я подскочил, подхватил на руки низкорослого и очень щуплого первокурсника. Тот застонал и закашлял.

Стараясь ни о чём не думать, я со всех ног бросился бежать обратно, но вдруг оступился и чуть снова не упал на асфальт. Это было очень неприятное открытие. Голова кружилась, меня сильно тошнило и, будто пьяного, бросало во все стороны. Шева, неся на руках тело гораздо более крупного парня, вырвался из-за спины и обогнал меня на несколько метров. Сил не было совсем. Уже у порога мне на встречу выскочили Рыжий и Медведь, забрали раненного и буквально втащили меня внутрь склада.

— Загорский, живой? — взволнованно спросил капитан из недр склада. Он возился с бесчувственными телами спасённых нами первокурсников и был похож на мясника. Руки Игоря Викторовича были по локоть в чужой крови, а лицо и грудь усеяли красные брызги. Он крепко затягивал жгуты и перевязывал раны, пока его подопечные стонали и бредили.

— Так точно, — с трудом ворочая языком, ответил я.

— Ты не ранен? Мы боялись, что тебя расстреляли…

— Так и было, — сказал я. — Но броня спасла. Мне нужен новый бронежилет. Эта пластина треснула и, кажется, развалилась.

— Эй, Краснов, — позвал капитан Краса, который в это время копошился рядом с ним, будто ассистировал врачу. — Проследи, чтобы кто-нибудь позаботился о Загорском. Нужно осторожно снять броню и осмотреть рёбра. Если что, распакуйте аптечки – там есть обезболивающее и всякие полезные препараты. Только сначала внимательно читайте инструкцию, а то ещё от геморроя парню лекарства подсунете. Загорский, у тебя ведь нет геморроя?

— Никак нет, Игорь Викторович.

— Ну вот, я так и думал. В общем, молодец, сынок. За то, что так расхлябанно бежал и подставился под пули я тебе ещё, конечно, всыплю пару пилюль, но в целом ты молодец. А теперь убирайся от входной двери и не занимай место стрелков.

Я тяжело поднялся на ноги и, немного шатаясь и придерживаясь стены, собирался уйти из предбанника внутрь склада. Но в это самое время от двери расслышал взволнованный окрик Рыжего:

— Магазин. Дайте скорее заряженный магазин.

От противоположной от Рыжего стены прокашляла автоматная очередь Тима, но он всегда плохо стрелял – это знали все. Его винтовка разрядилась в считанные мгновения и, судя по лицу, Тим был очень недоволен результатом собственной стрельбы.

— У них гранатомёты, — в ужасе исказилось его лицо. — Все на пол. Быстро!

Но, к счастью для остальных, были в моём отделении и опытные стрелки, которые до поступления в академию успели пройти срочную службу в пограничных войсках. В начале боя Старый сменил автомат на лёгкую снайперскую винтовку и огневую позицию для себя обустроил в одном из выбитых окон.

Два выстрела грянули почти синхронно и, судя по мимике Тима и облегчению, проступившему у Рыжего на лице, я понял, что угроза была ликвидирована. Оба гранатомётчика завалились на плац и бессильно истекали кровью. Остальные боевики пока затаились и не рисковали выходить из укрытий.

Наступило затишье, которое позволило нам с ребятами немного перевести дух, осмотреться по сторонам и попробовать разобраться в ситуации. Теперь можно было даже задуматься о том, кто же всё-таки напал на нашу академию? Да и какого чёрта этим боевикам вообще могло здесь понадобиться? Ведь ни денег в академии не хранилось, ни каких-нибудь ценностей. Разве что склад оружия? Но ведь они и сами были не безоружны?

Вопросы. Вопросы. Вопросы…

Глава 3

Рёбра уцелели и даже не треснули. Хотя пластина бронежилета развалилась на несколько неровных кусков, своё предназначение она всё-таки выполнила, благодаря чему на груди у меня темнели всего лишь три больших синяка.

Ещё были опасения, что я заработал сотрясение мозга, но, кажется, и здесь дело обошлось обыкновенной опухолью чуть выше правого виска. Именно туда попала одна из пуль. Шлем в этом месте сильно деформировался и больно сдавливал голову, слоёный материал, из которого он был изготовлен, частью порвало и веером вывернуло наружу, но частью вогнуло внутрь чаши, и эта шишка жутко давила на лоб. Так что комплект брони пришлось сменить полностью.

Оклемался я на удивление быстро. То ли лекарства помогли, то ли внутри молодого и сильного организма произошёл выброс полезных гормонов, но тошнота исчезла, прошло головокружение, и даже физическая сила вновь вернулась в мышцы и заиграла заметным и немного возбуждённым приливом бодрости. Из разбитого броника выпали около десятка смятых пуль и рассыпались на полу. Самым странным в моём состоянии было то, что эта картина меня совсем не напугала, а, напротив, воодушевила, как будто я был не в шаге от смерти, а попал в эпицентр какого-то подросткового приключения.

В наших рядах были потери. Двоих парней, которые пришли вместе с Красом, сильно посекло осколками, и они лежали без чувств. Возможно, будь у них в момент взрыва наша броня, и всё сложилось бы по-другому. Сам Крас отделался лишь парой царапин и чудом не пострадал, как будто родился в рубашке. Чистое везение.

После первого штурма прошло не больше пятнадцати минут. Боевики затаились и пока не собирались идти в атаку на укреплённый оружейный склад. Где-то на территории стонали раненные курсанты. Глядя в окно, я видел, как большая группа парней из нашей роты выбежала из казармы и скрылась за зданием. Там был бетонный забор, а за ним – город. Те, кто были умнее, могли бы не рисковать, подставляясь под пули боевиков, и оказаться в той же точке у забора, выбравшись через задние окна первого этажа, так что наша казарма уже совершенно точно была пустой. И если беглецов никто не поджидал в тех дворах, то они вполне могли удрать и спастись. По крайней мере, стрельбы с той стороны мы не слышали.

Ещё была надежда, что кто-то из офицеров уже позвонил, куда следует, и помощь была на подходе, но в то же время напрягала тишина вокруг академии. Конечно, сквозь толстые стены склада мы могли не слышать ни воя сирен, ни даже переговоров по мегафону, но хотя бы связаться с нами по рации полицейские могли бы попробовать. Но они не связались.

— И что, мы так и будем здесь сидеть и ждать с моря погоды? — сказал Циркуль, когда тишина уже начала всех нервировать. — Давайте предпримем хоть что-то.

— Например? — спросил его капитан. Игорь Викторович устроился у окна и рассматривал территорию академии в оптический прицел на винтовке. К этому моменту на нём уже тоже была броня. Все раненные лежали под стенкой и сильно потели. От их бессознательного бреда и запаха свежей крови внутри действительно всё холодело, становилось не по себе, хотелось срочно куда-то бежать и делать хоть что-нибудь, лишь бы оказаться как можно дальше от этого места. Вероятно, именно это беспокойство и заставило Циркуля говорить.

— Ну, я не знаю, — сказал он. — Вы видели, сколько наших сбежали? Может и нам стоит прорываться к забору?

— Нет, Ваня, нам этого делать не стоит. Во-первых, наши сбежали именно потому, что все стволы боевиков были направлены непосредственно на нас. Потому что других вооружённых защитников у академии нет. Во-вторых, прошло уже много времени и никто не даст гарантии, что в тех дворах за забором уже не обустроили засаду. К тому же, мы не знаем, смогли ли ребята прорваться, либо их там поймали. Ну и в-третьих – у нас на руках пятеро раненных первокурсников и ещё двое ваших товарищей. И они точно через забор перепрыгнуть не смогут.

— Ну а если они нас взорвут? — озвучил общие страхи Медведь. — Игорь Викторович, вы же видели, что с комендатурой случилось? Да и первокурсников наших не пулями убивали. В их строю что-то тяжёлое разорвалось и всех осколками посекло. Мы-то думаем, что сидим в укреплении, а на самом деле склад может оказаться смертельной ловушкой.

— Жень, спокойнее, — повернулся к Медведю капитан. — Опять же, времени слишком много прошло. Если бы эти люди могли, они бы уже давно разнесли наш склад на кусочки и не стали бы терять людей в перестрелке. И ударили бы по нам в самую первую очередь. Но этого не случилось, потому что у них просто нет такой возможности. Но это, конечно, не значит, что у нас всё хорошо.

— У нас всё паршиво, — сказал я. — Отсюда мы контролируем только двор. Если эти ублюдки обойдут академию за забором и зайдут с тыла – смогут устроить нам большие проблемы.

— Это верно, — согласился капитан. — Поэтому смотреть нужно в оба. И поменьше трепаться, чтобы лучше слышать округу. Дверь закрыта. Окна мы забаррикадировали. Осталось только следить, чтобы никто не подкрался и не забросил внутрь склада гранату. Емельянов, что там с рациями?

— Все частоты молчат, товарищ капитан. Я думаю, всё дело в толщине стен. Сигнал просто не проходит внутрь склада. Вот если бы выйти на плац…

— Нет, это исключено. Значит будем ждать и смотреть по сторонам.

— Есть хоть какие-то мысли, насчёт того, кто на нас напал? — спросил Калаш. — И зачем они это сделали? Что вообще происходит?

Никто ему не ответил. Даже капитан просто пожал плечами и продолжил смотреть в прицел. Штурмовики носили тёмно-зелёную камуфлированную форму болотных оттенков, гораздо темнее нашей и без всяких знаков различий. Ни погонов, ни шевронов, которые бы позволили определить их принадлежность – ничего. Просто какие-то зелёные человечки в балаклавах и с оружием в руках ворвались в академию и стали убивать всех подряд.

— Ну вот сейчас, может быть, что-то и узнаем, — сказал капитан, отстраняясь от оптики. — Всем рассредоточиться по складу. Полная боевая готовность. Загорский и Краснов, вы будете прикрывать мою спину. Стрелять только по команде, либо в качестве ответа на агрессию. Всем ясно?

Я осторожно выглянул в окно, и тут же захотелось грязно выругаться. К складу шла делегация из пяти человек. Первым среди них был какой-то курсант с заломленной за спиной правой рукой. А за его телом прятался один из боевиков и прижимал к виску парня чёрный пистолет. Ещё трое стрелков, удерживая на плече короткие винтовки, двигались чуть позади.

— Загорский, вы с Красновым из склада не выходите. Обустройтесь у двери и держите на мушке по одному из стрелков. Шевченко, Калашник и Круглов – контролируйте окна.

— У них заложник, — сказал я. — Игорь Викторович, вы же не устроите переговоры?

— А что мне ещё остаётся? Родители того парня поручили его жизнь и здоровье офицерам академии. Я обязан сделать всё, чтобы его спасти.

— Да я не об этом, — перебил его я. — Вы же не прикажете нам сложить оружие, когда они этого потребуют?

— Нет, Андрей, этого я вам не прикажу. Но мы находимся в очень сложном положении. С одной стороны, время работает на нас, потому что, как бы там ни было, а рано или поздно помощь придёт, и тогда мы в пух и прах разобьём любую группировку зелёных человечков. Но с другой – время точно так же работает и на них, потому что нашим раненным требуется квалифицированная медицинская помощь. Ребят нужно в больницу, иначе скоро они начнут умирать у нас на руках. Поэтому переговоры – это не самый плохой вариант для сложившейся ситуации.

Тем временем цепочка переговорщиков приблизилась к складу и остановилась напротив двери. Курсант и его конвоир стали чуть ближе других.

— Эй, вы там, — выкрикнул боевик с пистолетом, едва-едва выглядывая из-за головы заложника. — Игорь Викторович, полагаю. Рад познакомиться.

— Правильно полагаешь, — ответил капитан. — Только имени твоего я не расслышал. Так что знакомство вышло неполноценным.

Боевик хищно оскалился и выглянул из-за головы парня чуть больше. На вид ему было около тридцати лет. Симметричное лицо, высокий лоб с парой залысин, чёрные волосы, чёрные брови, аккуратные чёрные усы и бородка на широких скулах, а ещё пронзительный взгляд исподлобья. Этот человек выглядел очень опасным и целеустремлённым. И при любых других обстоятельствах от него определённо стоило бы держаться подальше.

— Меня зовут Борис. Теперь, когда знакомство стало полноценным, вам стоит выйти из укрытия. И тогда мы сможем поговорить гораздо предметнее.

— И зачем же мне выходить? Разве мы не говорим прямо сейчас?

— А затем, дорогой мой Игорь Викторович, что я предпочитаю говорить с людьми лицом к лицу. Затем, что ваша широкая спина – это неплохая гарантия того, что ваши подопечные не сорвутся и не перестреляют моих парней, как в тире. А ещё судьба этого паренька, — немного подтолкнул Борис заложника, — находится целиком и полностью в ваших руках. Я привёл достаточно аргументов?

— Ну ладно, — согласился капитан. — Я выйду. Но ты должен понимать расклад, чтобы не делать глупостей.

— О, я понимаю все преимущества вашего положения. Никаких глупостей. Мы просто поговорим, а потом разойдёмся. Так, или иначе. Оружие, пожалуйста, оставьте внутри. Достаточно и тех дюжины стволов, которые вас прикрывают.

Капитан снял винтовку с плеча и пристроил под стенкой. Перед тем, как открыть дверь, он хлопнул меня по плечу. Мы с Красом уже занимали позиции по обе стороны от него и готовы были одной очередью срезать всех боевиков, кроме Бориса с заложником.

— Кто вы такие? — выйдя наружу, первым делом спросил капитан. — Какого чёрта вам нужно в моей академии?

— Товарищ капитан, не разочаровывайте меня, — ответил Борис. — Вы же не думаете, что я буду отвечать на такие вопросы? Тем более что у нас очень мало времени.

— Хорошо, ближе к делу.

— Я предлагаю вам уйти. Вы и ваши курсанты храбро сражались и доставили нам очень много неприятностей. Такой прыти мы не ожидали. И поэтому я готов вас вех отпустить. Не будем усложнять и без того сложную ситуацию. Забирайте весь свой отряд и уходите из академии.

— С поднятыми руками? — хмыкнул капитан.

— Как пожелаете. Мне плевать, как это будет выглядеть. Можете даже не снимать броню и взять с собой столько оружия, сколько унесёте. Лишь бы вы только убрались из этого чёртового склада.

— И я должен поверить, что вы просто так нас отпустите? Невзирая на то, что мы столько всего видели. Невзирая на кровь между нами?

— Да, потому что это лучший вариант для нас обоих. Если тебе, капитан, станет легче, то крови конкретно между нами – нет! Это не мой отряд штурмовал академию двадцать минут назад. И я искренне сожалею, что всё сложилось именно таким образом, потому что сам я привык работать гораздо тише и элегантнее. Но случилось то, что случилось. Подумай, капитан, ты можешь спасти всех своих курсантов. Можешь стать настоящим героем. Я даже позволю тебе пройтись по вашей казарме и собрать там всех сопляков, каких только найдёшь, и вывести их вон в те дворы. Многие, кстати, уже сбежали в том направлении, и я их не тронул.

— Почему я должен тебе верить?

— Не должен, я всё понимаю. Насколько я вижу, у вас есть рации. Можете убираться по одному, а потом связаться друг с другом и убедиться, что это направление безопасно и там нет засады.

— Хм…

— Да, да, засада там, конечно, есть, — поспешил Борис убедить капитана. — Но именно там находятся мои люди. И они вас не тронут, в отличие от других.

— Что-то не вяжется. То есть, ты предаёшь своих, так, Борис? В этом ты пытаешься меня убедить?

— Предаю? Ха! Игорь Викторович, только не говори, что за время своей былой службы родине ты никогда не попадал в передряги по вине идиотов? Попадал ведь, иначе не бывает. Никого я не предаю. Моя задача развязать узел, который здесь завязался. И я всего лишь пытаюсь сделать это без дополнительной крови.

— Так ты гуманист?

— Я реалист. Десятков убитых и раненных детишек в стенах академии более чем достаточно, чтобы бояться и оглядываться до конца жизни. Переводить счёт на сотни я не намерен. Потому и выпустил весь твой курс. Потому и собираюсь выпустить вас. Ну, так что ты мне скажешь, капитан? По рукам? Или я сейчас уйду, и наш узел будут развязывать другие люди. Те самые идиоты, которые его завязали. И уж поверь, делать они это будут не по уму, а так, как умеют. То есть – вот так…

Борис оглянулся и указал на плац, где истекли кровью больше десятка первокурсников и целый отряд штурмовиков.

— Всё будет немного сложнее, чем ты себе представляешь, — ответил капитан. — Там, на складе, есть очень хрупкий груз, который мы не в состоянии перенести просто так. Придётся делать несколько ходок туда и обратно.

— Груз? — не понял Борис. — Да к чёрту груз. Мы вас не грабим. Всё имущество академии останется на своём месте.

— Это не имущество. У нас есть несколько раненных первокурсников, из того отряда, что погиб на плацу.

— Чёрт! Нет, это долго. Значит, берите своих раненных и просто уходите. Прямо сейчас. Ждать никто не будет. Либо так, либо готовьтесь взлететь на воздух.

— В казарме могут быть ещё курсанты. Они помогут с носилками.

— Да нет там никого, — отмахнулся Борис. — Я не думаю, что в казарме вообще хоть кто-то остался, разве что какой-нибудь распоследний болван. Очень много курсантов мимо нас пробежали, и все они ушли в город. Но ты, как я и обещал, можешь войти в здание и проверить. Но это нужно сделать очень быстро. Счёт буквально идёт на секунды.

— Как быть с другими заложниками?

— У меня есть только этот, — сказал Борис, кивая на курсанта. — За других я не отвечаю.

— Отдай нам парня, — сказал капитан. — Пусть он уйдёт вместе с нами, и тогда по рукам.

— Ну да, и остаться с голой задницей на мушке у дюжины автоматов? Нет, Игорь Викторович, этот курсант останется со мной до тех пор, пока мы всё не уладим. Потом я отпущу и его.

— Так не пойдёт.

— Но иначе не будет! Твои подопечные – это всё, что у тебя есть, капитан. И даже в таком виде предложение очень ограничено по срокам, потому вам стоит поторопиться.

— Как тебя зовут, парень?

— Курсант Балюк, товарищ капитан. Второй курс, двести пятый взвод.

— Мы тебя не бросим, курсант Балюк. В первую очередь мы обязаны позаботиться о тяжелораненных товарищах, а потом позаботимся и о тебе, сынок, ты мне веришь?

— Так точно, товарищ капитан.

— Вот и славненько. Борис, ты гарантируешь, что отпустишь парня, как только мы уйдём?

— Да, гарантирую.

— Хорошо, тогда мы со…

— Не верьте ему, он всё врёт! — вдруг вскрикнул заложник и затрепыхался в захвате Бориса. — Там, снаружи, готовится штурм. Спецназ вот-вот ворвётся в академию и перебьёт всех зелёных человечков. На улице была перестрелка и у боевиков большие потери. Вас не выпустят, потому что им нужно очень много заложников. А этот склад они используют как опорную точку.

Борис что-то злобно забормотал и огрел парня по темени рукояткой пистолета, чтобы тот заткнулся, но то ли удар был недостаточно сильным, то ли от пережитого стресса парень вдруг почувствовал прилив сил, но в это самое мгновение он сделал самую большую и последнюю глупость в своей жизни. Курсант Балюк из двести пятого взвода попробовал вырваться из захвата и скрутить Бориса – как учили на уроках рукопашного боя. Но боевик оказался гораздо проворнее и опытнее, чем его юный заложник. Он нажал на спусковой крючок и разнёс голову бедняги у нас на глазах.

Это было ужасно.

Половина лица разлетелась кровавыми брызгами. Лобную кость вырвало из черепа и отбросило на несколько шагов. Бездыханное тело курсанта обмякло, бессильно рухнуло и забилось в агонии, щедро поливая брусчатку струёй густоватой и почти чёрной крови. Борис застыл над телом и в первую секунду выглядел ошеломлённым и даже немного растерянным, но уже спустя удар сердца боевик начал действовать.

Он снова вскинул пистолет, и сделал это настолько ловко и быстро, что следующие восемь-десять выстрелов будто слились в один. Первоочерёдными целями Бориса были курсанты. Крас поймал сразу три пули и отлетел от двери. Я каким-то чудом успел скрыться за дверным косяком и несколько пуль наёмника просвистели перед самым носом, а потом впились в заднюю стенку. Следующую очередь – именно так, этот ублюдок был настолько умелым стрелком, что обыкновенный пистолет в его руках стрелял как будто очередями – пришлась на окна и заставила всех курсантов пригнуться. Калашу срикошетило в шлем, но, к счастью, пистолетный патрон для нашей брони оказался очень слаб. Остальные отделались просто испугом.

Капитан взревел и пошёл в атаку. Он прыгнул на Бориса, но тот уже успел сделать шаг в сторону, ушёл с линии удара и буквально на ходу перезаряжал пистолет. По стенам и окнам склада грохнули несколько автоматных очередей – это бойцы из конвоя боевиков тоже очнулись и вступили в бой.

Казалось, нам пришёл конец. Зелёные человечки нас плотно прижали и даже головы не позволяли поднять. А о судьбе капитана оставалось только догадываться. Шок, страх и гнев перемешались внутри меня в такой грандиозный коктейль, а стресс так сильно его подогрел, что описать моё состояние в тот миг почти невозможно. Но это совершенно точно было что-то за пределами здравого смысла.

Вдруг у меня заболело сердце. Но это была не та боль, которая приходит с болезнью, а боль иная, здоровая и даже в какой-то степени приятная. Сердце невероятно ускорилось и работало на износ. Кровь хлынула по сосудам, словно прорвала плотину, и я почувствовал большой прилив к мозгу. В глазах прояснилось, причём настолько, будто прежде я ими никогда не смотрел.

Мир вокруг стал более ярким, красочным и глубоким. Дышать стало труднее. Сам воздух перестал быть прозрачным, но казался густым, вязким и как будто тяжёлым. Всё видимое пространство заплелось вязью кружевных оттенков. Едва уловимые частицы незримой энергии парили вокруг каждого предмета в предбаннике оружейного склада и переплетались очень сложным, невероятным и совершенно непостижимым узором.

Время вокруг меня остановилось. Все курсанты застыли соляными столбами и даже дышать перестали. В окнах что-то искрило и с протяжным стуком взрывалось. Даже сам звук стал осязаемым и проникал в помещение посредством визуальных волн. Иными словами, и удары, и микровзрывы я скорее видел, чем слышал.

Подняв голову, я понял, что в такой странной форме вижу обстрел. Пули боевиков нацелились на окна-бойницы, многие из них разбивались о стену и либо зарывались в бетон, либо деформировались и разлетались дробью осколков. Происходило это всё настолько медленно, что я легко бы мог увернуться и даже сбежать.

Почувствовав уверенность в себе, я выглянул из двери и краски сразу сгустились. Боевики и капитан снаружи были также неподвижны, как и ребята внутри, только застыли они все в очень интересных позах. Двое стрелков подошли почти вплотную к двери и вот-вот готовы были ворваться на склад и всех нас убить. Третий уже не стрелял, но заваливался на спину с ножом капитана в горле. Сам Игорь Викторович был повёрнут лицом к паре стрелков, и по его позе было видно, что он то ли бежит на них, то ли вот-вот готов прыгнуть, но сзади его уже караулила смерть. Борис нацелил пистолет капитану в затылок и, с учётом навыков этого подонка, стрелять он собирался явно не в шлем.

Вдруг я увидел – именно увидел – шипение из ствола пистолета. Звуковые волны всё нарастали, набирались силой и грозным прибоем разбивались о склад. Из канала ствола показались мелкие искры, которые очень медленно выбирались наружу и превращались в объёмную вспышку пороховых газов. Облако огня ещё только распускалось, а головка пули уже норовила вырваться из разогретого дула и полететь в спину Игорю Викторовичу.

Размышлять было некогда. Я подскочил и со всех ног бросился наружу. Сделать нужно было всего-то пять-шесть шагов, но это оказался самый долгий и самый сложный путь в моей жизни. Один из боевиков был совсем рядом со мной. Я вырвал у него из рук автомат, развернул оружие на ремне и цевьём раздробил его челюсть. На такой скорости удар вышел страшным. Стрелок оторвался от земли, капельки крови выплыли изо рта и зависли над головой, будто в космической невесомости. Из глотки уже прорывался бордовый фонтан.

Действуя по инерции, я вновь развернул автомат и выстрелил во второго стрелка, но оружие как будто сломалось и не сработало. Я отпустил и нажал снова, и только после этого сообразил, что всё работает, что это просто затвор двигается гораздо медленнее, чем двигаюсь я.

Автомат стал бесполезен, и я его отпустил, не дожидаясь, пока грохнет выстрел. Он так и завис над землёй в той же точке пространства, в которой я держал его мгновением раньше. Выстрел таки громыхнул. Вернее будет сказать, что я осознавал этот грохот, но не слышал его, а только видел нарождённые звуковые волны, искры и пламя и лишь потом из канала ствола показался свинец.

Спасти капитана оказалось невероятно сложной задачей. До него оставался всего один шаг, но предыдущие пять дались мне настолько тяжело, насколько это слово в принципе может отражать заложенный в него смысл.

Воздух был густым и текучим, порывами шквального ветра он бился мне в грудь, волнами прибоя сбивал меня с ног и всё норовил отбросить назад, задержать, не пустить, словно я пробирался сквозь бурную толщу воды. Каждый шаг давался с надрывом, на пределе сил, на грани возможностей организма.

Пока я рвал жилы, пуля Бориса уже полностью покинула дуло и даже прошла половину пути, оставляя за собой кольца сжатого воздуха. Толкать капитана, либо как-то сбивать его с ног на таких скоростях было очень страшно, потому мне пришлось ловить пулю рукой. И это оказалось ещё тяжелее, чем забег в ускорении, потому что она словно приросла к своей траектории, и чтобы вырвать её из воздушной борозды пришлось постараться.

Напрягая ноги, спину и плечи, будто раб на галере, я сумел столкнуть и перенаправить в сторону этот раскалённый свинцовый осколок лишь за миг до того, как он прожёг мою ладонь до кости.

Когда пришёл черёд заняться Борисом, чудеса вдруг начали таять. Время усиленно ускорялось. Я перестал видеть частицы и волны. Воздух снова был дружелюбным, а мои уши вновь расслышали шум, пальбу и возгласы разных людей. Но я всё ещё был быстрее него.

Увидев меня прямо перед собой, Борис удивлённо округлил глаза и попытался перенаправить свой пистолет, но было уже поздно. Мой кулак с хрустом врезался в его лицо и совершенно точно сломал и без того множество раз переломанный нос. Он рухнул на задницу, как будто его скосило серпом. Борис был оглушён и потерян в пространстве. А спустя ещё секунду он всё-таки вырубился, упал на спину и распластался на брусчатке.

Ну а следом за боевиком на брусчатку рухнул и я, оставшись совершенно без сил. К счастью, того, что я успел сделать, было достаточно, чтобы мы все могли выжить. Трое бойцов из конвоя Бориса были убиты, а сам главарь оказался в глубоком нокауте. Я же лежал рядом с ним и чувствовал адскую боль во всех членах, как от судорог, так и внезапно нахлынувшей крепатуры.

— Загорский, ты в порядке? — нависая надо мной, спросил капитан. У меня не было сил ответить, а сознание уплывало в пустоту.

— Андрей, ты ранен? Эй, не засыпай. Не молчи.

Но я молчал и, вероятно, выглядел не самым лучшим образом. Капитан затащил меня в склад и снова принялся щупать, но я вовсе не был ранен. Какой-то частью сознания я был всё ещё там, рядом с парнями, и осознавал их суету, видел, как они затащили Бориса в предбанник, ощупали пульс, а потом, убедившись, что он всё ещё жив, сковали подонка в наручники и грубо бросили под стеной. Видел, как надо мной нависли несколько человек и расчехляли аптечки. Слышал их взволнованные голоса, но слова воспринимались, как неразборчивый шум. А потом я увидел нечто такое, чего не пожелал бы видеть даже во сне.

Моё тело расслоилось надвое. Одна моя копия всё также лежала на полу почти без сознания, а вторая бодренько поднялась и стала рядом с парнями. Это очень трудно для восприятия и ещё труднее для описания. Я ощущал себя сразу в двух телах, двух формах и двух состояниях. И первый я, и второй, были чем-то одним, и сознание у нас было общим.

Фу-у-ух!.. в первый миг я подумал, что умер, потому что ребята, которые суетились вокруг, второго меня совершенно не видели и даже не ощущали. Этот я не был материальным, но в то же время он был воплощением тех же самых материй. Ну а после я даже подумал, что умерли и все остальные.

Первыми надвое начали расслаиваться раненные курсанты. Их копии поднимались над телами и были относительно целы, даже казалось, что они не ощущают ни боли, ни повреждений, а просто знают о них и потому двигаются аккуратно и как бы себя берегут. Но вот некоторые из них умерли точно. Сразу после расслоения четверо копий просто исчезли, а их твёрдые тела на полу будто потеряли что-то фундаментальное, основательное, такое, что и давало им жизнь. Трое оставшихся были так же потеряны, как и я.

Эта картина сильно меня напугала, потому моя незримая копия бросилась к твёрдому телу и намертво вцепилась в него руками. Это было странно. Я держал сам себя и видел, ощущал и осознавал это событие одновременно в обоих телах.

Затем расслоились и все остальные. Твёрдые тела парней, капитана и даже Бориса рухнули на пол, а их копии всё так же стояли на ногах и совершенно ничего не понимали.

— Держите себя, — закричала моя бодрая копия, понимая, что другие копии её слышат и видят. — Не отходите от собственных тел ни на шаг. Вцепитесь сами в себя мёртвой хваткой, иначе уйдёте.

— Загорский, это что за хрень происходит? И ты что, оклемался?

— Товарищ капитан, посмотрите под ноги. Это вы, ВЫ там лежите. Немедленно схватите сами себя.

— Я знаю, что это я, — невозмутимо ответил капитан, как будто в этом не было ничего странного, а потом, видимо, до него стало доходить, и он резко склонился над своим телом.

— Загорский, я тут и там. Это я и тут и там.

— Да, все мы расслоились надвое. Но это всё ещё мы, будто и не расслаивались.

— Ты уверен, что нужно держать себя? — спросил Медведь. — Кажется, один из я мог бы пройтись.

— Посмотрите на раненных первокурсников, — ответил я. — Четверо из них после расслоения сразу исчезли. Я не уверен, но, кажется, их тела мертвы.

— Кто-нибудь может это проверить?

— Простите, товарищ капитан, — ответил один из прежде раненных и бесчувственных парней Краса. — Но для этого нам придётся себя отпустить. Загорский говорит правду. Четверо двойников сразу исчезли… хотя в голову приходит другое слово.

— Они ушли, — сказал Емеля. — Твою мать, откуда я это знаю? Мы уже умерли? Или ещё умираем?

— Так, без паники, — рявкнул капитан. — Мы не умерли. И не умираем. Сейчас только разберёмся, что к чему, и сразу всё решим.

К сожалению, его слова совершенно не подтвердились, а, напротив, в тот же миг были полностью опровергнуты. Последний первокурсник отпустил своё тело и отошёл от него на шаг.

— Эй, парень, ты что делаешь? — спросил я.

— Извините. Не могу больше держаться. Мне пора уходить.

— Не смей, мальчик, — взревел капитан. — Слышишь меня, не смей от нас уходить. Всё ещё наладится. Мы ещё можем выкрутиться.

— Вы, да, — уверенно кивнул парень. — А мне держаться больше не за что. В том смысле, что меня больше не двое. Я не чувствую своё твёрдое тело. Я остался один и не могу здесь находиться.

— И ты знаешь, куда пойдёшь? — спросил я.

— Кажется, да. Теперь знаю. А может, и нет. Я лишь понимаю, что это не смерть. Невероятно, смерть – это вообще не смерть. Удачи вам всем и спасибо, что заботились обо мне.

После этих слов копия парня растворилась в пространстве, а из его твёрдого тела будто вынули стержень. Оно было мертво в том смысле, в котором мы могли понимать и осознавать это физическое явление.

Все восприняли уход парня на удивление спокойно. Потому что каким-то немыслимым образом ощущали, что он действительно просто ушёл. Но странности только начинались. В следующий миг крыша и верхние этажи склада исчезли, будто какая-то сила их попросту растворила. Над нашими головами возникла чёрная воронка. Она опускалась даже не с небес, а будто из большого космоса, потому что в её гранях были видны отражения звёзд. И вот по спиральным кольцам воронки прямо на нас летела знакомая тень.

— Нет! — запаниковал я и чуть не отпустил сам себя. — Нет-нет! Этого не может быть. Я сплю, потому что в реальности такого просто не может быть.

Тень опускалась всё ниже и её красные черты всё отчётливей проступали в воронке, а спустя ещё удар сердца уже можно было расслышать дикий и пронзительный рык. Крылья ударили, казалось бы, ещё далеко, но в то же время как будто прямо над нами.

— Господи, держитесь крепче, — взмолился я. — Это будет очень больно. Я не представляю, как такое можно вытерпеть не во сне. Хотя, нет, молитесь, чтобы весь этот проклятый день оказался большим, страшным сном.

— Загорский, — с перекошенным от ужаса лицом, повернулась ко мне копия Емели. — Не хочешь ли ты сказать, что это тот самый?

— Это он, красный дракон из моих снов.

Дракон сделал это снова, раскрыл пасть и низверг на склад струю пламени, раскалённую добела. Огонь поглотил всех обитателей оружейки точно так же, как в моих снах постоянно поглощал меня одного. Но разница была в том, что на этот раз это было совсем не больно. Как будто разделившись надвое, я просто перестал ощущать все физические чувства, и боль была в их числе. Пламя не рассыпалось и не перекинулось на стены. Каждый язычок, каждая искорка и струйка огня впитались в тела двойников и разожгли их, будто изнутри затопили очаг.

А затем всё померкло. Два моих тела растянулись в очень длинные пучки струн и заскользили вверх по тёмному пространству воронки. Теперь держаться самого себя было очень сложно, и я понял, о чём перед уходом говорил первокурсник. Обе мои копии были больше не связаны. Они просто находились в одном состоянии и не могли друг за друга цепляться.

— Волна и волна взаимодействуют с трудом, — вдруг в подобии чужой красной струны осознал я голос дракона – и это был голос той самой женщины в рубиновом платье.

— Ты верно всё понял, дитя, тебе следует как можно крепче удерживать себя самого и ни в коем случае не отпускать.

Мы летели сквозь космос. Я не видел, потому что не имел глаз, и не слышал всё по той же причине, но каким-то образом я это ощущал. Вокруг горели звёзды и мерцали туманы. Сквозь мои тела проносились огромные камни и столько всевозможных частиц, что отслеживать их было попросту невозможно.

— По-че-му?

Мой вопрос был не словом и вообще не был звуком. Он был тоненькой струной, одной из миллиардов других тонких струн в материи двух моих тел.

— Потому что копии должны иметь разную форму. Так им проще сосуществовать и взаимодействовать. Но чтобы ты прошёл путь, я вынуждена была привести к состоянию струн частицы твоего твёрдого тела, дитя. Оба твоих тела одновременно стали волной и если одна из этих волн потеряется в дороге – то уже не догонит. И тогда весь ты уйдёшь в Астрал.

Тело просачивалось сквозь тело. Струны никак не хотели заплетаться одна о другую. Я вообще не понимал, каким образом всё ещё держусь за себя, и как это всё может работать. Я отвлёкся всего на какую-то долю путешествия, чтобы впустить в себя струны дракона, и этого мне хватило, чтобы осознать суть происходящего вокруг. Неведомая сила растянула наши тела в пучки длинных волн, а потом затащила в воронку. В таком виде мы с ребятами летели вверх по чёрной спирали, а красный дракон летел среди нас.

Вдруг сразу два пучка струн расслоились и просто исчезли. Я понял, что кто-то из наших не удержался и выпал из коридора.

— Не бойся, дитя. Твой страх – это тоже материя и он лишь отягчает твой труд.

— По-че-му?

— Частица не может преодолевать расстояния внутри воронки без оглядки на время. Но зато это может волна.

— По-че-му?

— Потому что твоя волна – это и есть частица, растянутая во времени.

— ПО-ЧЕ-МУ?!

Кажется, красный дракон наконец-то понял суть той волны, которую я бросал в него раз за разом. По крайней мере, он перестал городить какую-то чушь и, наконец-то, сказал что-то более внятное.

— Я не знаю, — вернул он мне мою же волну. — Дитя, это ты меня разбудил. Это ты вошёл в мои сны и, таким образом, установил астральную связь. Стало быть, тебе и предстоит в этом всём разобраться.

Это были последние волны, которыми мы обменялись с красным драконом. Воронка подходила к концу. Пучки струн преодолевали её очень стремительно и уже спустя…

Нет, не спустя.

Времени внутри воронки не существовало, как и пространство там было очень условным. В общем, спустя не время и не расстояние, даже без намёка хотя бы на какой-то ориентир, все мы, кто сумел себя удержать, вывались из пустоты в темноту.

И произошло это всё отнюдь не во сне.

Глава 4

На стоянке кочевников было шумно, как никогда. Большие и малые юрты растянулись до самого горизонта. Повсюду бренчали струны моринхур, ободрённые гортанным пением, плясками и громким смехом. Праздник созыва племён был в самом разгаре и Каранхут1 принимал множество знатных гостей.

Мужчины вырядились в самые дорогие халаты, сновали между кострами и попивали кумыс. Впервые за долгое время они могли себе позволить расслабиться и повеселиться от души, сбросив все заботы о бесчисленных стадах на младших своих сыновей. Они могли вдоволь наговориться со старыми и всегда далёкими степными друзьями, могли обменяться друг с другом последними новостями и специально заготовленными историями, могли даже подраться, не до смерти, конечно, ибо здесь и сейчас убивать было запрещено, а так, для забавы, чтобы выпустить весь накопившийся пар. Священный курултай2, на который съехались все кочевые вожди, продолжался уже пятый день, а это означало, что целых пять дней семьи и племена этих мужчин были в относительной безопасности и не нуждались в защите.

Тут и там шли схватки борцов, состязания лучников прямо из седла, гонки на степных скакунах и даже трофейных верблюдах, а также ещё множество самых разных кочевых забав и турниров. Словом, халирцы3 веселились и отдыхали, в то время как их вожди расположились внутри юрты правителя и решали важные вопросы, от которых зависела судьба каждого племени.

Халар4 Тагас сит Нарвай – второй сын великого владыки Гараха – сидел неподалёку от отцовской юрты и лениво дожидался развязки сегодняшнего вечера. С его точки зрения курултай затянулся и понемногу превращался в фарс. Главное решение было принято, но гханы5 всё ещё не были едины и продолжали спорить друг с другом за каждую мелочь, делили каждую крупицу влияния и всё никак не могли договориться. Их ссоры казались Тагасу очень примитивными и весьма его утомляли, потому при первой же возможности он сбежал от этих старых зануд, чтобы понаблюдать за всеобщим весельем.

— Не жалеешь, что предал нас? — сказал Тагас как будто бы в пустоту. Он сидел на земле, облокотившись спиной о толстый деревянный столб, к которому с другой стороны был прикован его собеседник. Это был такой же знатный, молодой и горячий сын степи, некогда прославленный воин, а теперь сокрушённый пленник Тагаса и раб его отца.

— Уммм…

Халар понимающе хмыкнул. Он подозвал рабыню с большим глиняным кувшином, чтобы налила ему полную пиалу воды. Потом повернулся к пленнику и приблизил пиалу к его губам. Тот жадно вылакал воду, после чего сразу же приободрился и стал как будто живее.

— Джамма, старший сын и наследник великого гхана Умедэя, прославленный воин и разоритель оседлых городов – ты мог бы сейчас находиться в шатре владыки. Мог бы участвовать в переделе степи, мог бы влиять на решения курултая. Но вместо этого твой род уничтожен, племя развеяно, а сам ты прикован к столбу.

— Мой халар, — не поднимая глаз, простонал Джамма. — Молю тебя о справедливости. Прими вызов. Скрести со мной сабли и позволь умереть с честью. Во имя нашей дружбы, во имя всех тех юных лет, что связали нас узами братства. Мы выросли вместе, делили воду, мясо и женщин. Ближе тебя у меня брата нет. И никогда не было.

Тагас тяжело вздохнул и отвернулся. Всё сказанное Джаммой было истинной правдой. Они действительно дружили с самого детства и вместе прошли через множество передряг. Эти двое халирских юношей даже внешне были очень похожи. Оба носили рыжие волосы, а узкие глаза у них были не чёрные, как у большинства степняков, а светло-карие, может быть даже жёлтые, какие бывают у степного кота.

— Прости, Джамма, но я больше не могу с тобой драться, — с искренним сожалением ответил Тагас. — Ты проиграл свою битву и опозорен пленом. Сам знаешь, что отныне твоя жизнь тебе больше не принадлежит. Ты не можешь бросить мне вызов, а я не смею его принимать. Так устроена Великая степь, и не нам с тобой нарушать традиции предков.

— И ты мне говоришь о традициях предков? — вдруг оживился Джамма, поднял глаза и с лютой ненавистью бросил эти слова в бывшего друга. — Твой род давно на них наплевал. Скажи мне, халар, почему ты меня не убил? Почему не снёс мою голову, когда я обессилил и выронил саблю? Тебе было приятно обесчестить брата и превратить его в раба?

— Нет, это не так, — грустно вздохнул Тагас, и это была чистая правда. — Я бы с радостью убил тебя во время нашего поединка. Потому что я всегда любил тебя, Джамма, и мы действительно братья по духу. Но так приказал мой отец – твой кхалир6, против власти которого ты бунтовал. И я не смею ослушаться его воли.

— Хочешь знать, жалею ли я? — успокоился Джамма и вновь опустил голову. — Нет, брат Тагас, нисколько я не жалею. И если бы Трэнги7 повернул время вспять, то моё племя всё также сражалось с твоим и мы бы снова скрестили клинки.

— Но почему ты так упрям?

— Потому что твой род предал степь. Потому что в таком месте жить нельзя. Это кощунство, Тагас. Твой отец попирает заветы предков и вековые устои. Кочевник – это славный воин и охотник. Он живёт в седле и дышит ветрами свободы, а не ютится в золотой юрте, задыхаясь зловонием ограниченного пространства. Иначе он не кочевник, а оседлый раб. Каранхут не снимался с места уже десятки лет. Это больше не стоянка владыки. Это оседлый город. И живут здесь не вольные люди, а рабы, незримыми цепями привязанные к своему месту. Такие места мы разоряем, а рабов угоняем и продаём. Вот как устроена Великая степь.

Претензии Джаммы были весьма обоснованы. Конечно, лишь с точки зрения недальновидного и ограниченного своими взглядами степняка. Каранхут в самом деле уже несколько поколений не снимался с места и постепенно превращался в оседлое городище. Большинство людей внутри него всё ещё жили в юртах, но среди них уже можно было найти и другие постройки. Так множество больших домов из сырцового кирпича ютились в самом сердце города, а его контуры чётко очерчивал насыпной вал, над которым уже начала строиться пока ещё слабая и невысокая, но всё-таки стена.

Кхалир Гарах сит Нарвай редко покидал Каранхут, что было довольно удобно для управления делами, но в то же самое время это обстоятельство очень злило многих гханов. В качестве компромисса вместо владыки со стадами кочевали его сыновья, но этого другим степнякам было мало и при каждом удобном случае они старались проявить своё недовольство.

— И как же вы, такие великие и славные дети степи, могли проиграть войну каким-то оседлым рабам? — хмыкнул халар Тагас. — Скажи мне, Джамма, если ты прав, то почему Трэнги не покарал род Нарвай, а, напротив, даровал нам победу над твоим племенем? Разве сражение не было честным? Разве мы прятались за стеной, а не дрались на просторах степи, как и подобает её славным сынам? Разве я победил тебя, попирая вековые устои предков?

— На вашей стороне был Шейтар8 и все его демоны.

— Чушь! На нашей стороне были сила и разум. Мой лук стрелял дальше, чем твой. Моя сабля была твёрже и острее, чем та, которой орудовал ты. И мой доспех был гораздо прочнее, чем тот, что прикрывал твою грудь. И все эти привилегии моему племени даровал неподвижный город Каранхут, который ты так непочтительно называешь оседлым. Здесь собраны лучшие рабы из всех покорённых земель. Они построили кузни, где куют нам мечи и наконечники стрел. Построили кожевни, где дубят наши шкуры. Построили плотницкие цеха, внутри которых создают те самые дальнобойные луки. Всем этим добром невозможно обзаводиться в пути, поэтому Каранхут и приостановил свой вечный переход. Но не навсегда, а лишь для того, чтобы передохнуть и накопить больше сил и богатств.

— Но Трэнги завещал нам иное.

— Трэнги завещал нам стремление покорить весь мир, завещал нам мужество и доблесть в бою, завещал нам стремиться к славе и богатствам других племён. Эти заветы мой род чтит превыше всех прочих. И долговременная стоянка только приближает тот день, когда наша власть выйдет за пределы степи и окутает наш народ такой славой и дарует такие богатства, какие ни ты, ни я даже не можем себе вообразить.

— Это не конец, брат Тагас. Другие племена тоже недовольны политикой твоего отца. Они не желают покоряться оседлому кхалиру и рано или поздно восстанут и уничтожат твой род.

— Да, вероятно, и другие тоже восстанут. Но это будет не скоро. Во-первых, брат Джамма, ты послужишь хорошим примером неудачи таких начинаний. Во-вторых, чтобы сравниться с моим кланом по силе, другим гханам придётся также основать долговременные стоянки и обзавестись оседлыми мастерскими. Но в таком случае сама суть их недовольства потеряет всякий смысл. Ну и в-третьих, ближайшие несколько лет им всем будет не до мелких междоусобиц. Мой отец придумал способ объединить Великую степь и направить всю её мощь в другом направлении. И у него получилось, ибо этот самый курултай уже заложил основу новой орды.

— О чём ты говоришь, брат Тагас? Как твой отец собирается объединить племена?

На последний вопрос Тагас ответил не сразу. Он задумался, так как над этим слабым местом всех степняков действительно стоило хорошо поразмыслить. Главная беда кочевых племён заключалась в том, что они никогда не умели создавать долгосрочные союзы. В голове кочевника ветер, в сердце нажива и эти два компонента так часто руководят его жизнью, что для души не остаётся ничего, кроме мести и кровной вражды. Даже собрать всех вождей в одной юрте кхалира и не допустить между ними драки на саблях уже считалось большим успехом, но объединить их в орду и чтобы ветер погнал все племена в одну сторону – было целью сверхамбициозной и практически недостижимой.

Такие союзы, под именем халарат9, конечно, образовывались и раньше, но всегда на короткое время. Для этого в степи должны были сложиться несколько благоприятных условий. Во-первых, тёплый климат должен был позволить хорошо кормиться и плодиться скоту. Во-вторых, чума и болезни, присланные Шейтаром, должны были обходить племена стороной. И в-третьих, сами люди должны были расплодиться настолько, чтобы степь их всех уже не вмещала.

Именно такой период и переживали халирцы. Семьи и племена размножились, набрались сил и стали засматриваться на соседей. Для кочевого счастья требуются огромные просторы, но вот их-то, просторов, в степи уже на всех не хватало. Мелкие стычки за скот и наливные луга переросли в продолжительные войны. Старые союзы разрушились, а на их месте начали появляться новые и как итог – нашлась целая орда, которая бросила вызов клану самого кхалира Гараха. Эта война длилась долгих три года и сегодня она, наконец, завершится.

— Мы восстановим халарат, который распался больше сотни лет назад, — спустя несколько ударов сердца ответил Тагас. — Мы подыщем степной братии общую цель. Мы направим халирцев за пределы Великой степи и подберём для них достойного соперника. Тогда они больше не будут драться друг с другом, не будут бросать вызов власти моего отца, а весь свой пылкий нрав сосредоточат на внешнем враге.

— Ха-ха-ха! — не сдержал смеха Джамма. — Прости, брат Тагас, но твои слова звучат настолько неубедительно, что я просто не могу воспринимать их серьёзно. Твой род восстановит халарат? Великую орду? И для чего, чтобы подыскать племенам какого-то мифического врага за пределами степи?

— Да, именно это я и сказал.

— Но где вы его возьмёте, этого самого врага? На севере от степи дремучая, непроходимая тайга, а дальше пустынная тундра. Морозы там настолько лютые, что кони дохнут на ходу. Люди в таких местах не живут.

На западе до самого Шейтарова леса и Железных гор нет никого, кроме нас, разве что бедные стоянки людей дикой воли10, которые грабят все, кому не лень.

Снова пойдёте в набег на юг, в Пустынные Города? Но они и так нищие и запредельно слабые, потому что мы регулярно разоряем каждый оазис телюрков, хатжиков и кусубеков. Но за пределами оазисов людей ещё меньше, чем в тайге, потому что там начинается горячая пустыня Дабор. Наши лошади не осилят её песков даже на треть.

Сунетесь на восток, в горы амарян, грудизин и дагостан? Но с кем тогда орде торговать, куда пристраивать рабов, наши шкуры, сыры и рога, а взамен где брать железо, ткани и соль? Да и тесно целому халарату будет в горах, а горцы знают все тропки – они так спрячут все свои аулы, что вы их целый век не найдёте. Да и на роль соперников все эти народы как-то не тянут. Для единого халарата жидковаты будут любые известные нам враги.

Ты не умнее предков, брат Тагас, и должен понимать, что халирцы неспроста веками кочуют в одних и тех же пределах. Степь для нас великий дар и она же великое проклятье. Степняки не могут покинуть её границ, так как со всех сторон их окружает непроходимая стена, созданная самой природой. Наш мир похож на бутылку. Мы знаем, что за стеклом что-то есть, но пройти туда не сможем.

— Всё так, брат, всё так, — хитро улыбнулся Тагас. — Но у этой бутылки есть горлышко, хоть и крепко запечатанное пробкой. Вот его мы и намерены пробить.

— Горлышко?

— Мы пойдём на запад, — сказал Тагас. — Ты разве забыл, Джамма, где ещё живут люди, которые не платят нам дань?

— Не может быть, — вскинулся Джамма и подскочил так ретиво, словно забыл, что прикован к столбу. — Всё-таки на запад? В земли каменных городов? Сквозь Железные горы, Проклятый лес и Шейтарову Твердыню?

— Да, именно туда мы и направим халарат. Это будет самый масштабный набег за последнюю сотню лет. Через Проклятый лес и Железные горы мы пробьём путь на обжитый север, разорим земли, ограбим города и вернёмся с такой добычей, о которой прежние гханы не могли и мечтать. Эта война будет настолько грандиозной и прибыльной, что каждый воин степи сможет раздобыть себе рабов, богатство и славное имя.

— Но с чего ты взял, что такой поход может обернуться успехом? Как я уже говорил, халар Тагас, предки были не глупее тебя и они не зря оставили эти земли в покое. Северяне сильные воины. У них есть рыцари на железных конях, есть высокие стены и большие каменные дома. А ещё у них есть Проклятый лес, который кишит древними монстрами, и Шейтарова Твердыня, которую нельзя обойти. Да эта пробка покрепче любой стенки будет. Потери кланов будут огромны и далеко не ясно, сможет ли орда победить.

Тагас хмыкнул и поднялся над пленником, показывая тому, что намерен уйти. Несколько ударов сердца он разминал затёкшие конечности, а потом склонился и всё же снизошёл до ответа:

— А с того, брат Джамма, что успех набега не есть его главная цель. Даже если северяне от нас отобьются. Даже если трофеев и рабов будет мало, а орда разбита, обескровлена, или даже развеяна по лесу – отец всё равно победит.

— Но почему?

— Потому что всех вас станет меньше, — бросил он напоследок и оставил старого друга осмыслять его слова в одиночестве.

Тагас устал сидеть под столбом. Ему срочно нужно было хорошенько размяться и разогнать по телу горячую степную кровь, потому он направился к ближайшему борцовскому кругу. Как раз там, внутри круга, несколько нахалов по очереди роняли на землю его настоящего – кровного – брата Хагмаса.

Первому сыну кхалира Гараха было двадцать два года, и он впервые взобрался в седло на три года раньше, чем Тагас. Старший халар также улизнул из юрты отца и успел прилично надраться кумыса, так что даже с трудом стоял на ногах.

Несмотря на разницу в возрасте, Тагас всегда был более ловким воином, чем его кровный брат. Хагмас слыл умом и хитростью, умел вести переговоры, считал и торговался лучше других – но дрался он скверно. Так что кумыс вовсе не был причиной его постоянных неудач внутри круга. Незнакомый воин поддавался халару из последних сил, но все его старания пропадали впустую. Не помогали Хагмасу ни высокий рост, ни сытое тело. Рыжая коса растрепалась, золотистый халат из чистого шёлка был полностью перепачкан в пыли, а разрез левого глаза казался ещё тоньше, подкрашенный свежим синяком.

Тагас не стыдился слабостей брата. Напротив, это зрелище его забавляло. Когда в его присутствии Хагмас упал в третий раз, младший халар всё-таки решил его подменить, чтобы отстоять честь семьи.

— Погоди, брат, — улыбнулся Тагас, нависая над Хагмасом. — Не вставай. Я желаю войти в круг вместо тебя.

— Хвала Трэнги, — слегка заплетаясь на языке, ответил Хагмас. — Я думал ты до самой ночи будешь трепаться с этим вероломным Джаммой.

Тагас подал брату руку, помог ему встать, а потом отстегнул от пояса ножны с саблей и передал их Хагмасу. Люди, образующие круг, притихли, перестали кричать, смеяться и поддерживать своих борцов, и лишь возбуждённые шепотки пошли по толпе. Среди воинов халар Тагас пользовался большим уважением, из-за чего все зрители предвкушали зрелищный поединок.

Тагас крепче стянул пояс, оправил синий шёлковый халат, обмотал рыжую косу вокруг шеи. Жёлтые глаза блеснули хитростью степного кота, и воин бодро ступил в круг для борьбы. Его соперник тут же стал в другую позицию и приготовился к тяжёлой схватке. Играть в поддавки с этим халаром ему было ни к чему, ибо он без того мог уложить на лопатки любого выскочку. Об этом знали все.

Тагас принял стойку и первым делом поймал взгляд соперника. Тело может обмануть, слова и движения тоже, но глаза не соврут никогда. Борец пошёл в атаку, причём очень ловко и стремительно. Без толкотни, без раскачки и прочей разведки он забросил руки Тагасу на плечи, сделал резкий шаг вперёд, потом толчок, в попытке сбить равновесие, молниеносная подножка, бросок, тело халара взмыло в воздух и…

Вместо того чтобы больно упасть на землю, Тагас сумел удивить весь круг. Будучи опытным воином, он угадал приём соперника ещё до того, как тот успел сделать шаг ему навстречу. Потому халар вовремя ушёл с линии атаки, ловко вынырнул из-под рук борца и сместил собственный вес на опорную ногу. Благодаря этому он на целую половину корпуса оказался у соперника за спиной.

А дальше было дело техники. Халар подпрыгнул так высоко, как будто с места намеревался взлететь в седло. Хотя почти так оно и было, потому что Тагас буквально запрыгнул халирцу на плечи, словно его оседлав, а после резко нырнул вниз, разгоняя бросок собственным весом и силой инерции.

Получилось очень эффектно. Ноги борца, который всего несколько мгновений назад безнадёжно ронял на землю другого халара, подлетели выше головы. Тренированный воин упал достаточно мягко, избежав серьёзных повреждений, но в то же самое время он уже полностью был во власти Тагаса, ибо тот оказался совсем рядом, зажал руку в клещи силового захвата, а ногами вдавливал соперника в землю. Тагас наседал на локтевой сустав, используя захваченную им руку в качестве рычага.

Понимая, что ему не вырваться, борец решил сдаться. Свободной рукой он постучал по колену халара и схватка прекратилась. Это была чистая победа и очень быстрая, как и подобает сыну правителя. Соперники стали друг перед другом и почтительно поклонились, выражая уважение. Потом, под вопли толпы, они даже обнялись. Схватка понравилась им обоим.

— Мог бы для приличия хоть немного потанцевать с этим демоном, — пробурчал Хагмас, помогая брату приладить саблю обратно на пояс. — Я теперь выгляжу как слабак.

— Да ну, ерунда, — отмахнулся Тагас. — Я и победил-то только благодаря тебе.

— Да? — недоверчиво протянул старший халар, который был достаточно пьян, чтобы поверить и не в такое.

— Ну конечно. Это ведь ты его так измотал. А я лишь пришёл на всё готовое и собрал трофеи.

— Стратегия… ик… ха-ха-ха!

— Точно. Эй, брат, кажется, тебе пора, — хохотнул Тагас, указывая на стоящую под ближайшим шатром очень красивую знатную женщину. Она смотрела на Хагмаса, строго хмурилась и держала руки на поясе.

— Вах!.. прокляни Шейтар эту бабу, — фыркнул Хагмас. — Послушай, брат, может, ты увезёшь её в степь, а? А потом забудешь где-нибудь неподалёку от стаи волков? Зуб даю, уже через час вся стая на луну будет выть и проклинать этот день. Ну же, соглашайся, что тебе стоит?

— И оставить твоих детей без материнской ласки? Нет, дорогой братец, они же вырастут и будут мстить. И возможно все сразу. А я люблю своих племянников и такого счастья мне не нужно. Ты бы поспешил. Судя по лицу Тайдуллы́, она сдерживает себя из последних сил. Ещё минута, другая, и закатит тебе скандал прямо здесь, у людей на глазах.

— Нет, для такого Тайдулла́ слишком умна. Она не посмеет публично опозорить своего мужчину. Но ты правду говоришь, шатёр она потом разнесёт на клочки. Эх, нужно было слушать отца и не выбирать себе жену по любви.

— Мудрость приходит с годами. А твоя мудрость, брат, ещё и с бабскими тумаками, ха-ха-ха!

— Не говори, Тагас. Всё так и есть. А насколько было бы проще жить с нелюбимой женой. Её ведь всегда и отлупить можно, и хорошенько за волосы оттаскать. И вот перед тобой уже снова мягкая, нежная и покорная женщина, совсем как шёлковая нить. Ненадолго, конечно, но хотя бы на время. Но любимую-то не отлупишь. Жалко, рука не поднимается, а потом в какой-то миг бац, мир переворачивается с ног на голову и уже она тебя лупит, орёт и даже таскает за косу. И ведь понимает, что играет с огнём, но уже не боится. А всё из-за этой проклятой любви. Ладно, брат, пойду и заделаю тебе ещё одного племянника. Пока Тайдулла носит под сердцем, я могу сбросить её дурной нрав на рабынь и служанок и хоть немного пожить на свободе.

Хагмас хлопнул брата по плечу и пошёл навстречу своей первой жене. Она всё ещё хмурилась, что-то сердито ему выговаривала, но в глазах её горело торжество. Халар лениво отмахивался, но шёл строго в том направлении, которое задавала женщина. И так было всегда. Тайдулла в очередной раз добилась своего и показала, кто в этой юрте хозяин.

— Когда же и ты также порадуешь мать? — внезапно прозвучал за спиной знакомый и нежный голос, который заставил Тагаса широко улыбнуться. — Когда же, наконец, и твоё сердце дрогнет, сынок?

— Оно и так полно трепета, — ответил халар. Потом он обернулся, нежно обнял и поцеловал говорившую в щёку.

Халин11 Шиайа подарила сыну снисходительную улыбку. Первая жена кхалира Гараха была очень красивой женщиной и всё ещё могла дать фору многим степным красоткам, даже несмотря на неглубокие морщинки в уголках карих глаз и дымку седины на висках. Тело её было сильным и стройным, а грациозная походка так и притягивала взоры мужчин, заставляя их рисковать собственной головой и завидовать кхалирскому счастью.

Тагас любил мать больше всего на свете. Немного постыдная слабость для воина, но ему было плевать. Мать и сын были очень близки. Он мог рассказать халин обо всём, поделиться даже сокровенными тайнами и никогда не стеснялся разжиться советом и благословением для важных дел. Никто в целом мире не видел сердце Тагаса так ясно, как халин Шиайа сит Нарвай.

— Между прочим, сынок, твой отец свою первую жену тоже выбирал по любви. И ни разу об этом не пожалел. Он даже как-то поклялся, что если Трэнги призовёт его в мир духов раньше положенного срока, то он обязательно заберёт меня с собой. Потому что ни здесь, ни там без халин ему жизни нет. Только не говори никому, потому что это большой секрет.

— Ладно, никому не скажу.

— Может быть, и тебе пора посетить ставки гханов и посмотреть на их дочерей?

— Мама, не начинай. Этот твой сын желает думать собственной головой, а не быть проводником для женской воли. К тому же, я уже выполнил свой долг и подарил тебе троих внуков.

Халин тактично промолчала. Первая жена Тагаса умерла два года назад от воспаления лёгких, а вторую он так и не взял. И с того времени халар всячески избегал любых намёков на свадьбу. Конечно, как и у любого халирца, женщин у него было много, особенно в стане врагов. И, вероятно, эти женщины тоже рожали детей. Но все они были где-то там, далеко, разбросаны по степи и никогда не смогут сравниться с законными его сыновьями. По крайней мере, до тех пор, пока Тагас их сам не признает своими и не приведёт в свой шатёр.

— Скажи лучше, ты тоже улизнула с курултая?

— Нет, в отличие от своих ветреных сыновей, такой роскоши я позволить себе не могла. Курултай завершён. Твой отец и гханы наконец-то обо всём договорились и скоро выйдут из юрты.

— И что решили?

— Набег на шейтаровы земли состоится в лучшем случае через год. Хотя я в этом сильно сомневаюсь. Слишком много племён нужно привлечь, слишком много стрел накопить и слишком много важных вопросов решить. Никто из гханов прежде никогда не готовился к таким грандиозным войнам. Многие вообще считали, что халарат – это миф и такого не бывает.

— Конечно же, все опоздают, — согласился с выводами матери Тагас. — Как и всегда.

— Халарат решили разбить на три больших орды. Так гханы с твоим отцом поделили степь на три больших зоны, внутри которых они и будут собирать племена. Западную зону возглавит гхан Мураха Свирепый и он же пойдёт в набег раньше всех.

— Всё-таки Мураха? — сплюнул под ноги Тагас. — Я не знаю более глупого и бездарного военачальника. Будь моя воля, я бы этого выродка даже на курултай не пустил.

— Степью правит воля твоего отца, — осекла халин горячего сына, пока тот не наговорил лишнего и пока, не приведи Трэнги, этих его слов не подслушал кто-нибудь из стана врагов. Большая война в степи только-только закончилась, и начинать новую в преддверии важного дела было ни к чему. Мураха бросал вызов гханам и за меньшие оскорбления. Его прозвище «Свирепый» было говорящим, хотя и Тагас говорил чистую правду, ибо заработал его гхан Мураха не за ратные подвиги на поле брани, а за отчаянный и жестокий террор внутри собственного племени.

— И чем Мураха заслужил благосклонность кхалира и гханов? — уже тише и гораздо спокойнее спросил Тагас.

— В последний момент, когда уже казалось, что первую орду возглавит белее, кхм… сведущий военачальник, Мураха встал в центре круга гханов и поклялся твоему отцу, что возьмёт Шейтарову твердыню за три дня. Он громогласно заявил, что до прибытия основных сил Проклятый лес уже будет зачищен от монстров и путь на север открыт.

— Но это невозможно. Если верить легендам, то о Шейтарову твердыню разбилась не одна орда наших предков. И командовали ими гораздо более достойные и компетентные гханы.

— Тагас, это не твоя забота, — перешла на шёпот халин. — Слово было сказано, и твой отец это слово принял. В конце концов, кто-то должен выполнить грязную работу. Так почему бы не доверить её Мурахе Свирепому, раз уж он сам вызвался на самое трудное дело. Каким образом он будет брать твердыню и противостоять монстрам заколдованного леса – нас не касается.

— Прости мою несдержанность, халин. Ты права, как и всегда.

— Вторую орду возглавит Гарус Стройный, — кивком обозначив реакцию на слова сына, продолжила Халин Шиайа. — Но в этом нет ничего неожиданного, правда, сынок?

— Правда, я так и знал, что это будет именно он. Гарус Стройный сильный воин и благородный человек. Он достойный гхан и это лучший выбор, который отец только мог совершить. Можешь не продолжать, халин, всё остальное очевидно без слов. Третью и самую могущественную орду отец поведёт сам.

Тагас на мгновение замолчал, а потом в его голосе прозвучали нотки сомнений:

— Знаешь, мам, я тут подумал… а вдруг Мураха Свирепый окажется прав? Вдруг монстры Проклятого леса уже давно вымерли, а Шейтарова Твердыня развалилась и больше не представляет угрозы? Вдруг эта крепость действительно падёт за несколько дней, путь на север будет открыт и Мураха с Гарусом войдут в него первыми? Не опоздает ли отец тогда в гонке за славой и добычей?

— Нет, не опоздает. На этот случай у отца тоже есть несколько козырей. А точнее будет сказать, что у кхалира в рукаве есть один главный козырь.

— Да? И что же это за козырь?

— Ты, сынок. С этого дня ты больше не халар Тагас сит Нарвай, второй сын владыки Гараха. Теперь ты гхан. Ты хорошо проявил себя в войне кланов и в награду за это отец даст тебе слуг, даст табун лошадей, стадо коров и овец. У тебя отныне будет собственное племя, которое ты поведёшь кочевать по степи. И когда придёт время выступать в набег – твоё племя вольётся в орду Гаруса Стройного. Ты пойдёшь на север во второй волне наступления и будешь представлять там нашу семью.

Услышав эти слова, Тагас взволнованно упал перед матерью на колени и стал благодарно целовать её руки. В том, что за этими щедрыми дарами от отца стояла именно халин, сомневаться не приходилось.

— Спасибо, мама, ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Я не подведу вас с отцом. В войне с рыцарями северян я покрою наше имя такой славой, о которой будут помнить ещё многие поколения наших потомков. Род Нарвай возвысится и построит новую степь.

— Я знаю, сынок, — задрожали в материнских глазах слёзы гордости и умиления. — Можешь мне таких клятв не давать, потому что я знаю тебя лучше всех на свете.

Их прервал протяжный бой барабанов. Сигналисты выстроились живым коридором перед юртой владыки и возвещали обитателей Каранхута о завершении священного курултая. Было уже темно. Костры стали больше, всюду загорелись факелы. Все гханы и сам кхалир вышли наружу. Тагас и халин Шиайа поспешили стать рядом с правителем, даже Хагмас и Тайдулла, раскрасневшиеся и расхристанные, прибежали от своей юрты и заняли положенные им места.

Халирцы быстро разобрали посыл барабанов и со всех концов кочевого города начали стягиваться к его центру. Но не подходили впритык, а останавливались примерно за пятнадцать-двадцать шагов, образуя большой круг для грядущего ритуала. Столб с прикованным Джаммой оказался у всех на виду.

Когда племя было в сборе, кхалир вышел в центр круга.

— Братья и сёстры! — радостно закричал владыка Гарах. Это был полный кочевник в жёлтом халате из чистого шёлка. Из-за гладкой кожи на щеках и втором подбородке его чёрные глаза казались ещё уже, чем у других, а искривлённые седлом ноги как будто бы делали его ниже ростом. Голова владыки была начисто выбрита на макушке, но на висках и затылке волосы отросли и собирались сзади в рыжую косу. На вид кхалиру можно было дать около сорока лет, но на самом деле он был немного младше этого возраста.

— Священный курултай завершён! Решение принято! Великий халарат – восстановлен!

— Бурке!.. Бурке!.. Бурке!.. — прокричали халирцы свой аналог «ура!»

— Мы соберём самую большую орду на нашем веку и пойдём в набег!

— Бурке!..

— Мы разорим земли наших врагов!

— Бурке!..

— Мы разрушим оседлые города! Ограбим и уведём в рабство их жителей! Мы угоним весь скот и затопчем поля!

— Бурке!..

Кхалир со скрежетом вынул саблю из ножен и поднял её над головой. Клинок заблестел, поймав отблески костра. Не прошло и двух ударов сердца, как этот жест владыки повторили все присутствующие на стоянке мужчины, и Каранхут стал светлее от стали.

— Халарат! — закричал кхалир, глядя на восток.

— ХАЛАРАТ! — ответила ему кочевая толпа.

— Халарат! — повторил он, повернувшись на запад, потом на север и юг, и каждый раз толпа отзывалась.

После этого в круг ворвались четыре шамана. Началась пляска духов. Одурманенные грибами и маслами веселящей травы, безумные старцы запрыгали вокруг владыки Гараха, окуривали его колдовскими дымами, стучали в бубны, громыхали погремушками и костяными амулетами. Тут же забили в барабаны, раздалось гортанное пение. Особые веники упали в костры и задымили всю степь.

Обряд продолжался долго, около часа, и лишь потом пришло время жертв.

Тишина упала на лагерь внезапно. Будто по команде стихли все звуки, так что можно было разобрать каждый шорох. Толпа расступилась и по живому коридору к кхалиру подвели скакуна.

— Это конь моего врага, — провозгласил кхалир Гаррах, потом поднял саблю, срезал с гривы пучок волос и бросил его в костёр. — Теперь этот конь принадлежит мне. Утром я поеду на нём в степь. Уведите его в моё стадо.

Дальше по живому коридору к владыке подвели заплаканную женщину. Перед этим её чем-то опоили шаманы, потому пленница едва держалась на ногах. В двух шагах от кхалира она споткнулась и чуть не упала, но стражники удержали её за руки. От этой картины у Тагаса мурашки пробежали по коже. Он знал эту женщину, был почётным гостем на её свадьбе и не так давно поднимал пиалу с кумысом за здоровье её детей.

— Это жена моего врага, — так же громко сказал кхалир, поднял саблю и отрезал у женщины косу. После этого стражники изорвали в клочья её халат, оставляя пленницу абсолютно нагой на глазах у всех степняков. Её срезанные волосы и остатки одежды упали в костёр.

— Теперь эта женщина принадлежит мне. Я возлягу с ней этой ночью. Уведите её в мой шатёр.

Когда пленницу убрали из круга, сквозь живой коридор провели троих детей. Это были две трёхлетние девочки и мальчик, которому было пять. Прикованный к столбу Джамма, до этого мгновения спокойно наблюдавший за происходящим, вдруг затрепыхался в цепях и получил от стражника удар саблей плашмя. У Тагаса сердце сжалось в груди. В этот миг он отчётливо представил себя на месте старого друга и своих сыновей на месте троих его детей.

— Это дети моего врага, — сказал кхалир Гарах. Спустя несколько ударов сердца он отрезал саблей косы у девочек, но мальчику повезло гораздо меньше. Слуги принесли большую деревянную колоду и закрепили на ней правую руку малыша.

— Сын, будь сильным, — вскрикнул Джамма, давясь слезами. — И прости меня, если сможешь.

Сабля со свистом упала на колоду и отсекла мальчику большой и указательный пальцы. Кровь окропила грязное дерево. Мальчик сначала закричал, а после начал рыдать. Раны сразу прижгли раскалённым кинжалом, а потом посыпали белым пеплом. Ребёнок бился в истерике и никак не мог успокоиться. Снаружи Тагас смотрел на это очень спокойно, но внутри он также рыдал и сердце его истекало кровью. Отныне сын Джаммы, сын его брата по духу, мог быть только рабом, ибо он больше никогда не сможет поднять халирскую саблю, никогда не сможет натянуть тетиву халирского лука и самое главное, что он никогда не сможет отомстить за себя и свою семью.

— Теперь эти дети мои рабы, — сказал владыка Гарах. — Уведите их к матери.

После этого сквозь живой коридор стали проходить слуги и вносить в круг оружие.

— Это лук моего врага, — поднял владыка над головой короткий халирский лук. — Я буду ездить с ним на охоту.

После того, как продемонстрировал оружие всем степнякам, он натянул тетиву и выстрелил в Джамму. Стрела попала в плечо, и Тагасу на миг показалось, что он чувствует боль старого друга. Слуги подбежали к стонущему пленнику, переломили древко и бесцеремонно вынули стрелу, чтобы вернуть повелителю окровавленный наконечник. Тот бросил его в костёр, где уже сгорели волосы и пальцы детей.

— Это сабля моего врага, — сказал кхалир. — Её я сломаю, а потом расплавлю и выкую заново.

После он приблизился к пленнику и ударил наотмашь. Сабля рассекла живот по диагонали. Всё нутро некогда гордого степняка вывалилось на красную землю. Слуги взяли у владыки окровавленный клинок и переломили его пополам, что означало гибель воина. Кузнец бросит обломки в горн вместе с кровью и у нового оружия будет имя и душа.

Тагас не вынес этого, впервые зажмурился и вдруг почувствовал у себя в ладони руку халин.

— Сынок, ты в порядке?

— Нет, — прошептал халар, весь дрожа. — Это же Джамма. Его жизнь, его дети и его жена.

— Пожалуйста, открой глаза и смотри. Тебе придётся это вытерпеть. Отец должен знать, что твоя верность ему гораздо сильнее любой дружбы.

Тагас послушал мать и открыл глаза как раз в тот миг, когда его отец поднял «копьё своего врага» и метнул его в Джамму, истерзанного душой и телом. Наконечник пробил грудь и врезался в столб у него за спиной. Хвала Трэнги, это был смертельный удар, который прекратил мучения пленника. Слуги тут же выдернули копьё из обмякшего тела, а потом сломали древко на несколько частей, чтобы кхалир их бросил в огонь. Ритуал был завершён.

Дальше в центре круга происходила ещё какая-то шаманская возня, но Тагас туда не смотрел. Молодой халар, ныне гхан, не мог оторвать взгляда от остекленевших глаз Джаммы и в их отражении он видел себя, видел отца, видел всю Великую степь и ту жестокую реальность, которую она порождает.

— И что теперь? — прошептал Тагас матери. — Я могу уйти?

— Сейчас, сын, отец лишь отправит на запад гонца и курултай окончательно завершится. Хотя и тогда тебе придётся уважить его улыбкой и присутствием на пиру.

— Гонца? — не понял халар. — Я не ослышался? Но разумно ли отправлять врагам весть о нашем скором вторжении?

— Если мы хотим победы для всех гханов, сынок, то, конечно же, нет, не разумно, — ответила халин Шиайа так тихо, что Тагасу почти пришлось читать по губам. — Но если мы хотим, чтобы в войне с северянами победил род Нарвай – то разумнее решения нет.

Тагас принял слова матери и почтительно ей поклонился. День близился к концу. Чтобы на душе стало легче, ему оставалось только дождаться, пока в халирском шатре начнётся грандиозный пир и все гханы утонут в веселье. Тогда он сможет снова от всех улизнуть и до потери памяти нажраться кумыса. Только вот поговорить у столба ему уже будет не с кем.

Примечания:

[1] Каранхут – кочевой город, стоянка кхалира Великой степи и средоточие его клана, аналог столицы у оседлых народов. Каранхут располагается в том месте, где останавливается правитель, хотя последние несколько поколений правления клана Нарвай город не кочевал, а оставался на месте, исполняя роль административного, культурного и промышленного центра, что противоречило многовековым устоям халирцев и привело к множеству междоусобных племенных войн.

[2] Курултай – съезд халирской знати для решения политических, экономических, военных, либо иных важных вопросов.

[3] Халирцы – кочевые племена, доминирующие на просторах Великой степи. У этого народа узкие глаза, загорелая жёлтая кожа и рыжие волосы. У большинства халирцев глаза карие, но порой встречаются зелёные и даже голубые, что считается божественным благословением.

[4] Халар – сын великого вождя от первой (старшей) жены.

[5] Гхан – вождь, предводитель кочевого племени. Великие гханы властвуют над большими племенами и командуют ордами. Гханы маленьких племён входят в состав орды и исполняют роль полевых командиров.

[6] Кхалир – повелитель халирцев. Власть кхалира держится не столько на традициях, сколько на мечах, потому по своей сути это гхан самого сильного племени в степи.

[7] Трэнги – божество халирцев. По легендам, вначале времён Трэнги был великим человеком. Он создал первый халарат – объединение кочевых орд для большой войны – и повелевал духами предков. Тренги не умер, а ушёл в мир мёртвых, так ему легче править непокорными духами, а смертные, рано или поздно, всё равно придут в его царство.

[8] Шейтар – злой дух, который не хочет покориться власти Тренги и всё время бунтует и строит козни против великого правителя. Может выступать в качестве ругательного слова.

[9] Халарат – большой союз кочевых племён Великой степи.

[10] Люди дикой воли – изгои, лишние рты, которые за любые провинности изгоняются из племён. Часто преступники. Выжить в степи в одиночку очень трудно, потому такие люди сбиваются в ватаги и промышляют всем, чем только могут.

[11] Халин – первая жена кхалира. После смерти владыки её сыновья наследуют «Золотое Седло» – символ власти халирцев. В этот период халин становится главой семьи и благословляет на власть каждого следующего правителя, которого ей удалось пережить. В реалиях жизни в степи иногда случалось так, что халин могла пережить всех своих мужчин, вплоть до правнуков. Внутри своей семьи она огромный авторитет, но для победивших врагов – просто добыча, как и любая другая женщина в системе родоплеменных отношений.