На сцене — ведьма Марьяна

Глава 1. Привет, Марьянка

— Мам, почему я не могу сразу в городскую филармонию? Зачем нужен убогий Дом культуры с его заштатным оркестром?

— Пусть оркестр и сельского Дворца культуры, музыканты там играют очень даже прилично. Когда в филармонии цейтнот, мы приглашаем оттуда. По сути, это наш второй состав. Поэтому ты зря так. Да и мне в нос не будут тыкать, что дочку по блату устроила. Опыта наберёшься, и тогда, при случае, мы тебя и переведём в Ольгенбург, — говорила мать, собирая Леночкины чемоданы.

Если честно, Ленка не тянула на «безусловный» талант. Лень мешала ей сосредоточиться на игре. По шесть часов в день она не отыгрывала, что и говорить. Час от силы. Даже на местных конкурсах пианистке не удавалось попасть ни в один топ. Зато амбиций было... И мать это прекрасно понимала. Она была не из тех сердобольных мамаш, что пытаются протащить своё дитя в первые ряды во что бы то ни стало, а потом краснеют с высоко поднятой головой.

В сельский оркестр Лена вписалась быстро. Она была, конечно, вредина, но простая, своя в доску девчонка. Обзавелась подружками и даже парня себе присмотрела.

— Ничего, что мы с ним ещё со школы дружим? — возмутилась Таня, когда в ночном клубе «Бегемот» Лена увела у неё Игоря прямо из-под носа.

Село Ольгинка росло быстро благодаря нескольким новым предприятиям, и уже больше напоминало небольшой городок. Обещали, что через год-два оно войдёт в состав Ольгенбурга, который, в свою очередь, рос навстречу селу. Город тогда приблизится по количеству населения к миллионникам.

Молодёжь из города часто тусовалась в ночных клубах Ольгинки, и Таня боялась, что Игоря у неё вот-вот уведут смелые городские соперницы. В Ольгинке Игорёк уже много с кем передружил, но ни с одной из девушек у него так и не завязались отношения. Чувствовал, что не то всё. Как магнитом к Таньке тянуло. А Таня брыкалась, в самом деле, как дикая кобылка. То злилась, то ревновала, то ещё бог знает почему. Они с Игорем то встречались, то расставались, но по всему было видно — они пара. Принадлежат друг другу. И Танька это прекрасно осознавала. Собиралась уже стать покладистой нежной кошечкой. Завтра, послезавтра… И тут какая-то пигалица в очередной раз уводит Игорька прямо у неё из-под носа.

— Смотри, Танька. Это тебе кажется, что он твой и никуда не денется. А в один прекрасный день — хопс! А он и женат! — смеялись подружки.

— Кто это вообще?

— А ты не в курсе? Это Елена Ковальчук. Пианистка. Уже месяц, как живёт во флигеле, что во дворе Дома культуры, с нашей Марьянкой бок о бок.

— Пианистка? Вот это да. Нам ещё пианисток не хватало.

— А что ты хотела, Тань? Ты Игорька уже десять лет маринуешь. Ещё год-два – и сбежит. Время-то идёт...

Послушала Танька и решила перейти в наступление. Да вот встретиться с Игорьком стало не так-то просто. Он то на концерт, то в театр идёт.

— Интеллигент, блин, — ругалась Татьяна.

— Тань, он же инженер. Не удивительно. А ты кто?

— Я, конечно, не пианистка, но бухгалтеры тоже не лыком шиты. Я школу с медалью окончила!

— Бухгалтер, он и в Африке бухгалтер. А вот пианистка... — гаденько захихикала коллега и убежала с работы пораньше: выбирать свадебное платье.

— Все уже при деле, а я... Что-то нужно с этим делать. Алё, Игорюш? — наконец-то дозвонилась она. — Привет. Может, в кино сегодня сходим?

— Тань, я бы с удовольствием, но меня Лена Ковальчук позвала на прогон новой концертной программы. Может, и ты хочешь послушать? Заодно с Марьяной поболтаешь. Вы уже, поди, год как не виделись.

— Я? Ладушки, приду.

Оркестр репетировал, а Таня с Игорем хихикали в зале. О своём больше. Лену эта ситуация сильно злила: мало того, что бывшую подружку привёл, ещё и ржут без зазрения совести. В перерыве она решительно пошла в зал разобраться, а если нужно, и волосёнки повыдёргивать. Марьяна, заметив в зале одноклассницу, тоже спустилась в зал.

— Марьяна! Сто лет тебя не видела, — обнялись подружки. — А мы с Игорьком решили послушать репетицию перед премьерой. Так по классической музыке соскучились... Слушай, Марьяна, можно тебя на пару слов? Игорёк, я отойду на минутку.

— Давай... Иди, — отстранённо ответил он, увидев приближающуюся к ним Елену Ковальчук.

Одноклассницы вышли в холл.

— Марьян, а Марьяна... Эта ваша вертихвостка про Игоря, случаем, не заикалась? Так и вьётся вокруг него.

— Она не из болтливых. Простая девушка, но о личном старается не говорить. Да, собственно, за неё аура всё говорит.

— Что значит аура?

— Жить ей недолго осталось. Аура тонкая, как шифон. Тронешь – и порвётся. Жалко девчонку.

— Она моего Игорька увести хочет. А тебе жалко!

— Думаю, тебе беспокоиться не о чем. Никуда Игорёк не убежит.

— Погоди-ка, погоди-ка...

Таня вильнула крутым бедром и картинно зашагала к Елене, которая, не теряя времени понапрасну, уже полностью завладела вниманием Игорька.

— Идём. Ещё успеем в кино, — улыбаясь во весь рот, Таня поцеловала парня в щёку и потянула с собой.

Татьяна была девка кровь с молоком, в его вкусе, и он послушно пошёл за ней, как телок на привязи. Оглядываясь на Лену, он словно оправдывался: «Такова моя судьба!»

— Ну, коза! Я не позволю вот так просто взять и увести у меня парня!

— Лен, они со школы дружат. Сходятся, расходятся...

— Ну вот и хватит! Всему когда-то приходит конец.

— А как же судьба?

— Судьба — это взять жизнь в свои руки и не отпускать, — сжала в кулак свою малюсенькую ладошку Лена. И Марьяне стало очень грустно.

— Если бы... Пошли домой, я пирог испеку с калиной.

— Фу, он так воняет, когда готовится. Ну ладно, пойдём... Все равно люблю твой пирог с этой... калиной-малиной.

Девушки вышли из Дома культуры и отправились домой. Марьяна играла в оркестре и жила во флигеле, временно заменявшим ей родной дом. Лену к ней подселили недавно. Жильё было ведомственное, от Дома культуры. Всего две комнаты, кухня и душевая, которую отделили от кухни перегородкой. Душевая крошечная: метр на метр. В ней помещалась только сидячая ванна. В небольшом зале, пожалуй, даже меньше спальной комнаты, поселили Елену. Маленькой она казалась из-за того, что больше половины всего объёма зала занимала старинная финская печь с изразцами. Похожая, но размером больше той, что стояла в Доме культуры – бывшем особняке, принадлежащем какому-то важному столичному чиновнику и построенном в конце девятнадцатого века. Места в округе были привлекательные: озеро, богатые лесные угодья, речка невдалеке. Местный помещик Тушин тогда выгодно продал под дачи значительную часть своей земли. Летом собирались в Ольгинке почти все сливки губернского общества. Театр, концерты, балы…

Именно тогда центр села преобразился. Появился свой «европейский квартал»: с десяток одно-двухэтажных кирпичных домов, оштукатуренных и окрашенных известкой в голубой, розовый, бежевый цвета. Краски были не то, что сейчас. Их изготавливали по особым рецептам, что очень поразило Марьяну, влившуюся в экскурсионный поток как раз в тот момент, когда экскурсовод раскрывала собравшимся старинный рецепт водостойкой краски из крови: «Оставляют стоять на некоторое время дезинфицированную карболовой кислотой кровь, затем разводят её некоторым количеством уксусной кислоты, растворяют в ней небольшое количество квасцов и до желаемой густоты смешивают с каолином, жидким стеклом и сухой краской»...

Кровь, как она поняла, использовали бычью. Но всё равно неприятно.

Экскурсии — последний тренд, который переживала богатая социальная жизнь Ольгинки.

Дворец столичного чиновника стал настоящей жемчужиной в этом царстве первобытного модерна и «центром культуры». После революции его, конечно, экспроприировали и поначалу там разместился детский дом для беспризорников. Потом здание отдали под сельский Дом культуры. Село со временем разрасталось, появлялись перерабатывающие предприятия, росло население, и с целью повышения культурного и общественного статуса в семидесятых годах было принято решение создать в Ольгинке филиал областной филармонии со своим, пусть и небольшим, симфоническим оркестром. Дворец, почти через столетие, сумел отстоять своё значение в жизни Ольгинки.

Марьяне отстаивать своё предназначение не требовалось. Скорее, хотелось забыть о нём, да не давали. В селе знали, что ей достался дар от бабки, и просили помощи в делах потусторонних. В Ольгинке проживало более пяти тысяч жителей, а ей являлись лишь несчастные, больные и проклятые... Приходилось общаться и с неживыми — призраками неупокоенных душ. Иногда складывалось впечатление, словно всё население Ольгинки несчастно, потому что всё разом проклято. В депрессию удариться недолго от такой-то радости! Но, на самом деле, жила Ольгинка, как и все другие села, по-разному. И праздники случались, и будни, коих в жизни селян было намного больше. От монотонности будней хватало за сердце. Пили, конечно, но совершенно обычными, ничем не примечательными судьбами могли «похвастаться» девяносто девять человек из ста. Некоторые, мучаясь от скуки, даже искали приключений на свою голову. Но не Марьяна. Приключения и связанные с ними проблемы сами сваливались на неё как снег на голову...

«Вот зачем, спрашивается, пожаловала эта Ленка Ковальчук с такой тонкой и ранимой аурой? Что я должна сделать, чтобы ей помочь?»

Тот небольшой опыт, что у Марьяны имелся, говорил: не лезь не в свои дела –чужие жизни тебя совершенно не касаются.

В конце концов, она так и сделала бы, но...

Уже в следующие выходные Татьяна с Леной сцепились в ночном клубе не на шутку. Волосы летели клочьями, и ошарашенный зрелищем Игорь, схватив под мышки очумевшую Таньку, которая в весе значительно превосходила соперницу, уволок из клуба домой на себе. Пока он её тащил, Татьяна успокоилась, собралась и решила: или-или!

Как только Игорь поставил свою непостоянную подругу на порог дома, она ловко сделала рокировку и, подталкивая Игоря грудью, вдавила в сени. Дверь захлопнулась. Путей к отступлению не осталось. Татьяна обвила любимого руками и впилась в его губы, как голодная вампирша. Проснулись они утром в одной кровати в родительском доме. Мама Татьяны, Зина, наблюдавшая ночное происшествие из своей спальни, не дала Игорю даже опомниться — заявилась рано утром и ахнула:

— Батюшки святы! Ну что, молодые? За свадебку?..

Узнав о предстоящем событии, Лена распсиховалась:

— Да будь они прокляты! Пусть всю жизнь вместе маются!

И, собрав вещи, укатила в город, оставив оркестр без пианистки. В остальном, казалось бы, всё хорошо. Да получилось нехорошо... Слово, выпущенное на свободу, не воробей...

***

Как и положено, свадьбу сыграли по осени. Осень случилась ранняя. Местную котельную ещё не запустили, и в домах стояла премерзкая сырость. Гости уже собрались и гудели, как пчелиный улей, слегка поёживаясь от холода и бросая нетерпеливые взгляды на бутылки с выпивкой. Тётя Зина, мать Татьяны, в ожидании молодых решила ещё разок подтопить печь. Когда ещё гости надышат? И вот, как только последнее бревно отправилось в топку, за окном загудели сигналы свадебного кортежа.

В дом ввалились молодожены, и гости дружно, как по команде, подняли подготовленные транспаранты с напутствиями. Друг жениха Борис, выступающий в роли ведущего, с порога начал:

«Дорогие молодожены!

У нас-то всё готов: улыбки на лицах!

Желаем мечтам вашим поскорей сбыться!

Пусть всё, что задумано, будет удачным!

Аплодисменты звучат новобрачным...»

Невеста ступила в дом и поплыла, покачивая бедрами, аки лебедь. Фату выбрали богатую, и, несмотря на то, что Татьяна подхватила её на руку, она всё равно следовала за невестой тучным белым облаком. Гордо вышагивая, молодая поравнялась с печкой. Тут и случился конфуз — фата зацепилась за ручку печной дверцы. Ручка повернулась, и дверца, открывшись, явила свету горящую головешку…

Головешка упала на фату, и та моментально вспыхнула. Татьяна скинула фату в тот момент, когда пламя уже коснулось её пышной прически и искры заиграли на волосах. Баба Нюра схватила с печи пятилитровую кастрюлю с водой для пельменей и с размаху плеснула на огонь. Невеста замерла. Тугие локоны поползли вниз, тушь стекала по щекам — в праздничной зале воцарилась полная тишина.

Меньше чем через полчаса Таня успокоилась — всё же девка она была весёлая, лёгкая на подъём, с прекрасным чувством юмора. Смеялась сквозь слёзы над шутками гостей, растирая потёкшую косметику, и смотрела на своего возлюбленного снизу вверх, извиняясь, но в то же время ища сочувствия и утешения. Может, поэтому Игорёк на ней и женился?

Свадьбу пережили. Только вот быт у молодых с самого начала как-то не заладился.

Подаренная родителями в складчину KIA оказалась с заводским браком. Разъехаться с родителями быстро у молодых тоже не получилось: в дом, который намеревались достроить к свадьбе, въехать вовремя не удалось. Строители, получив очередной «аванец», ушли в долгий запой. А жить супружеской жизнью в родительском доме Игорь жутко стеснялся, вздрагивал, терял молодецкий задор, и в итоге медовый месяц превратился в большое супружеское фиаско.

Даже когда всё встало на свои места и супруги наконец-то начали жить отдельно, у Татьяны очень долго не получалось забеременеть. Хоть плачь! А ведь уже тридцатник на горизонте!

— Однако нужно нам, доча, сходить с тобой в Дом культуры.

— К Машке, что ли?

— К ней самой. Боюсь, что сглазила тебя Ленка-пианистка. Вот всё кувырком и идёт. К Марьянке пойдём. К ней, бедовенькой...

Уже на подходе к флигелю Зина и Татьяна услышали звуки скрипичной музыки: Марьяна репетировала.

Подойдя к двери, они какое-то время прислушивались. Когда музыка затихла, гостьи неуверенно постучали в дверь.

Дверь распахнулась.

— Здравствуй, Марьяна. Помощь твоя нужна. Сдаётся мне, что Ленка-пианистка мою Татьяну прокляла, прежде чем в город уехать. Всё идёт наперекосяк. Глядишь, ещё случится что непоправимое.

— А я тут причём? К Ленке и идите. Не моё это дело.

— Марьяна, остановись. Как же к Ленке?

— Сама проклятье наложила, сама и снять должна. Наверняка это произошло случайно. Слово за слово... Она не злая совсем. Все проблемы можно решить простыми словами, наподобие «Прости» или «Не держи зла». Если бы Ленка неживая была, взялась из безвыходности. А она... — Марьяна опустила скрипку и, положив руку на серебристую рамку, в которой ещё недавно стояло фото Лены Ковальчук, закрыла глаза и, пошатнувшись, снова открыла. Выровнялась, взглянула на гостей и продолжила:

— А она... живее всех живых! К ней идите.

Так и ушли женщины не солоно хлебавши. Что делать? Поднялись к директору Дома культуры: Ленка же пианисткой в оркестре была. Телефон её городской разузнать и адрес решили.

— Так я же звонил. Абонент недоступен. На сотовый уже три дня звоню: никто не берёт, — объяснил директор. — Хотел вернуть специалиста. Сезон пора открывать, а в трубке только: «Абонент недоступен... Перезвоните позднее...»

Директор дал им городской адрес Ковальчук — сам был заинтересован. Приехали в город: пык-мык – улицу и дом еле отыскали. Звонили, стучали — тишина. Поехали в театр, куда она поступила на службу. И всё без толку. Узнали, что пианистка пропала. Что родственники заявление написали о пропаже. Следствие по делу о пропаже открыто. Но пока никаких новостей не было. Пришлось женщинам вернуться в Ольгинку ни с чем.

— Марьяна, глянь-ка получше. Ленку в городе потеряли. В розыске она.

— Ну, не знаю, — удивилась Марьяна. Сосредоточилась, заглянула снова куда-то, а слова так в лицо и ударили: «Лена жив... Лена будет жить...»

— Звучит как-то знакомо, — призадумалась тетя Зина. — И почему «жив». Должно быть «жива», Марьяна. Ленин жив, а не Лена. Девиз такой был в СССР: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!»

— Точно! Именно такие слова я и видела! — обрадовалась Марьяна. — Деревья вокруг, цветы и слова высечены... на мраморе. Точно!

Тётя Зина с Танькой опрометью в город. Место это искать. И нашли же! Заросло то место кустами, и ель большая с краю примостилась. Давно, видно, никто у памятника вождю не прибирался. Не парк, а лес густой! Полезли вокруг памятника обыскивать, а там, в укромном местечке, свежий грунт. Побоялись дальше ковыряться. Побежали в полицию звонить:

— Труп там! Как есть труп!

Слава Богу, собаки что-то почуяли, полицейские стали копать и нашли пропажу: Ленку-пианистку.

— Что ж делать-то, Марьяна?

— Теперь ничего... Попробую вам помочь. Но после премьеры. Некогда сейчас. Завтра после концерта приходите.

Тётя Зина с Татьяной еле высидели два с половиной часа классической музыки. Марьяна шла заключительным номером программы и дважды играла на бис. После оглушительных оваций она третий раз занесла скрипку над плечом и замерла, глядя в зрительный зал. В зале, на одном из свободных мест первого ряда, сидела покойница. Пианистка Лена Ковальчук. Лена медленно встала и, не отрывая взгляда от Марьяны, поднялась на сцену.

— Знаю, что ты зовёшь меня. Играешь и зовёшь, улыбаешься и зовёшь, кланяешься и зовёшь. Ну вот она я! Чего надобно? М-м-молчишь. Что, язык проглотила? И музыка эта твоя, как жало... Таньку отмазать хочешь? Всё из-за неё. Не вернись я в город, не связалась бы с этим нариком Харитоном. Всё из-за неё...

Марьяна смотрела на Ленку с укором: «Нельзя так! Прости её».

— Хочет прощения? Пусть обмоет меня. Ночью. Одна. И оденет в красное концертное платье. Вот это. Очень я по нему скучаю. Тогда прощу... — засмеялась Ленка и исчезла.

А Марьяна как стояла, так и рухнула на лаковые плашки дореволюционного паркета. Без сознания. Зрители зашумели, заохали, но ведьма Марьяна она и есть ведьма. С ней такое уже случалось. Оркестранты знали: если в обморок грохнулась, значит, духи к ней подступили. Пытают.

— Неужто? Пошли, Танюх. Что Марьянка скажет?

Ведьма Марьяна долго лежала на кушетке, не в силах прийти в чувства. Руки холодными плетями болтались у каменного пола гримёрки, пугая обеспокоенных женщин.

— Зой, она точно в порядке? — простонала Татьяна, десятый раз спрашивая раздражённую гримёршу.

— Тань, в таком состоянии она пребывает чуть ли ни по десять раз за год. Как прибегут к ней вот такие заполошенные, как вы, так она в обморок и грохается. Бр-р-р! Чувствуете холод? Чует моё сердце, мы с вами здесь калякаем, а вокруг нас мертвяки стоят и могильным этим холодом дышат...

— А-а-а-а! Перестань. И так жутко, — задрожала Татьяна, ткнувшись носом в материно плечо. — Может, нашатыря? — всё-таки спросила она.

— Нашатырь весь выдышали. А нового никто не купил, — на полном серьёзе ответила гримёрша. И тут Марьяна пошевелилась, резко поднялась и гаркнула, застучав зубами:

— Плед-д-д-д! Дайте плед-д-д!

Зоя сняла с кресла плед и укрыла дрожащую Марьянку.

— Ну что? — подступила к ней с расспросами тётка Зина.

— Есть хорошая новость: Ленка согласилась снять проклятье. Но есть и плохая.

— Говори-и-и-и, — предчувствуя неладное, взялась выть Татьяна.

— Ленка просила помыть её и переодеть. Ночью. И ты должна быть одна. Никаких мамок да нянек. Как сама заварила кашу, так самой тебе её и расхлебывать.

Тут Танька как завыла с новой силой, заревела белугой, запричитала! В общем, концерт продолжался… А самое печальное, что после нужно было срочно браться за дело: ехать в город, искать среди Ленкиных вещей красное платье и отправляться прямиком в морг. На завтра были назначены похороны…

— Мам. Могёт, всё-таки перетрётся. Похоронят Ленку-пианистку, и проклятье само собой рассосётся, а?

— Вот если бы вы с мамкой не пришли, «могёт», и рассосалось бы. Кто не верит в такие вещи, они недолго над ними власть имеют. А вы пришли. Притянули к себе Ленку страхом да нытьём своим. Теперь она вас не отпустит. Кровушки попьёт.

Делать нечего, собрались бабы и в город поехали на такси. Заодно созвонились со следователем и рассказали о своих подозрениях.

— Капитан Захарченко? Мы подруги Лены Ковальчук, пианистки. Мы тут поговорили и кое о чём вспомнили. Лена говорила, что связалась с каким-то Харитоном. А он наркоман. Может, эта информация будет полезна для следствия? И ещё Лена... мечтала, чтобы похоронили её в красном концертном платье...

***

Когда женщины вместе со следователем попали в квартиру бывшей подружки, всё в ней стояло вверх дном.

— Тут явно кто-то очень хорошо поработал. Мы, осматривая квартиру, сразу поняли, что из неё вынесли всё мало-мальски ценное. Не могла молодая женщина жить в полупустой квартире. Харитон, говорите? Был у нас в разработке один такой типчик. Выглядел прилично. Саксофонист, — сказал Захарченко, осматриваясь по сторонам. — Ищите платье, да побыстрее.

— Женщины юркнули в гардеробную и практически сразу нашли то, что нужно: красное концертное платье висело отдельно. И было здесь такое только одно. Абсолютно новое. На нём даже ценник висел несрезанный.

— Бедная девочка. Мне её так жаль. Она мечтала выйти на большую сцену с сольным произведением. Готовила что-то сложное... Сейчас вспомню... Ференца Листа, La Cаmpanella, — расчувствовалась Марьяна.

— Ага, а сыграла «Полёт шмеля», — вставил свои пять копеек следователь.

— Что значит – сыграла «Полёт шмеля»? — удивилась такому повороту Марьяна.

— Умерла она от передоза. Но криминалисты сделали вывод, что укол был только один. Похоже, её укололи. Возможно, даже тот самый Харитон. Укусил, да в свой удел продавать вещички полетел...

— А-а-а… — задумчиво протянула Марьяна. Аккуратно уложив платье в пакет, женщины отправились в морг. Вечерело. Здесь начиналась самая неприятная часть миссии.

— Я боюсь, — скулила Татьяна.

— Не бойся. Мы будем здесь и, если что... Как я понимаю, молчать ты не собираешься? А не нужно. Такие дела любят церемониальность и тишину. Если и захочется Леночке тебя попугать, то, уверена, она, как совершенный «не профессионал», дурного с тобой ничего сделать не сможет. Это злые духи на многое способны, а простые холодом окутают. Ну ещё привидеться могут, сделать «Ша!», — Марьяна резко выставила вперёд коготки. — И всё. Поэтому не бойся. Сколько я духов видела и, глянь-ка, жива пока.

Служитель морга отвёл Татьяну к покойнице, а женщины остались ждать в приёмной. Обстановка накалялась.

— Тут недавно услышал новый анекдот. Вот умора. Слушайте, — ни на минуту не умолкал дежурный морга. — «Мам! Можно я поиграю с сестрёнкой?» – сказала девочка маме. — «А ну-ка быстро закрой крышку гроба!» Смешно же, правда? — эмоционально спросил дежурный и, не дожидаясь реакции, засмеялся. — А вот ещё: в чём отличие ребёнка от температуры? — спросил он, и Марьяна натянуто улыбнулась. Ответ как-то не приходил ей в голову. — Ребёнка легче сбить! — словно открыв новый закон, восторженно ответил за неё дежурный и снова вкрадчиво, жутко засмеялся.

Дежурный без остановки отвешивал мрачные шуточки. Но женщинам было не до него. Они прислушивались к другим звукам: изнутри морга. В полной тишине вдруг оглушительно заиграл Лист, и что-то железное громко ударилось о пол.

— Что за чертовщина? — удивился дежурный и, подойдя к настенному радиоприёмнику, поднял его с пола и покрутил ручку регулирования звука.

Тётка Зина потеряла сознание от страха и стала медленно съезжать со скамейки. Марьяна, бросив сумочку на стул, не выдержала и побежала в ритуальный зал морга, где нашла Татьяну, сидящую на полу с большими испуганными глазами, глядящими на Лену Ковальчук. Платье было натянуто кое-как. Рукава морщинились, ворот сидел криво, а юбка топорщилась, демонстрируя мертвенно-бледные ноги покойницы.

Таня, даже если бы хотела, вряд ли смогла закончить начатое. Ноги её уже не держали. Наверное, потому что рядом с покойницей стоял плотный голубоватый призрак.

— Слабачка! — прочитала по губам призрака Марьяна.

— Ленусь. Мы же с тобой подружонками были, хоть куда — форте и пиано. Давай я немножко помогу Таньке, и всё у нас будет, как надо.

— Думаешь? — без особой надежды на успех печально спросила Ленка.

— Конечно. Платье нужно поправить. От Таньки толку ноль. Ты же сама знаешь. Хочешь, макияж сделаю? — утешала покойницу Марьяна, расправляя оборки красного платья. По углам чёрными клубами сгущались тени. Словно завсегдатаи преисподней…

— Хочу... Мне так одиноко... и очень холодно, — вдруг ответил призрак.

— Это ненадолго. Дай я обниму тебя, — Марьяна подошла к Лене и обняла.

— Не старайся. Та-ань? — прозвучал замогильный голос. Таня, покачиваясь на деревянных ногах, поднялась и подошла к призраку покойницы. Обнять Ленку у неё не хватало смелости, и она обняла Марьяну, лишь одной рукой прикоснувшись к холодному телу призрака.

— Прости. Не хотела я, — прохрипела она.

— Ничего. Прощаю. По большому счёту, я сама виновата. На самом деле, это всё от злости. Жаль вот так умереть, когда вся жизнь впереди. Вот и решила отыграться. Спасибо, девочки... — вымолвила Лена и, освободившись от объятий, вернулась в своё тело. Марьяна, стуча зубами от холода, вытряхнула из косметички тушь, помаду, тональник и сделала покойнице лёгкий макияж. Немного подумав, она накинула поверх красного платья свою кофту.

— Может, это и неправильно, но что она будет мерзнуть в свой последний день? — сказала она совершенно равнодушно Таньке и обхватила себя руками.

Женщины покинули морг, волоча за собой размякшую тётю Зину.

В два часа ночи ехать в отель компания не решилась, уснуть всё равно б не получилось. На счастье, у обочины их дожидалось одинокое такси. Водитель дремал, накрывшись собственным пиджаком.

***

Игорь и Татьяна катили красивую новую коляску по парку Ольгинки. Ну до чего же гордилась пара своим малышом и тем, что получилось справиться со всеми трудностями, вставшими у них на пути, включая даже проклятие Ленки Ковальчук.

В основном, гордилась Таня. А у Игоря, который и не знал, с чем пришлось столкнуться его жене, были совсем другие чувства. Но и он был доволен, как кот, объевшийся сметаной. Ведь девушка, к которой он подкатывал ещё со школы, оказалась то, что надо! Готовила вкусно, любила страстно, а главное, уважала его, как мужчину и главу семьи.

И после родов не растолстела. Даже скинула немножко. «Вон стройная какая!» — любовался Игорь. Одно плохо. Стали ей везде призраки мерещиться. В темноте шарахалась от всего, а одна на ночь вообще оставаться боялась. Как приклеилась к мужу.

Они остановились и сели на лавочку. Весеннее солнце припекало жарко. Таня аккуратно подогнула юбку, чтобы не помялась, а рядом положила сумку собственной работы. Зимой её вязала, пока ждала ребёночка. Сумочка из пенькового шнура с деревянными ручками и вправду выглядела как дизайнерская вещица.

— Он не обмочился? Кряхтит, — забеспокоился Игорь.

— Ой, давай проверю... Тьфу на тебя! Он же в памперсе.

— А-а-а.

— Б-э-э.

— Смотри. Что это там? — Игорь указал на сумочку. Она шевелилась, словно живая.

— Ай! Ой! Спасите, нечистая! — заорала не своим голосом Татьяна. И здесь, словно по волшебству, из сумки показался чёрный, лохматый... котёнок.

— Ой! Как же он там оказался?

— Пришёл. К нам пришёл, — засюсюкал Игорёк. — Возьмём?

Таня улыбнулась и взяла котёнка на руки.

— Он совершенно не страшный...

Глава 2. Марьяшина любовь

Десятью годами ранее...

Баба Настя вернулась из лесу с целым мешком трав. Иванов день — пора заготовок. Мешок лёгкий, но даже эта небольшая вылазка, когда полдня на ногах, больных да стареньких, совсем бабу Настю вымотала. Она плюхнулась на лавку у крыльца, бросив рядом мешок с травами, и расслабилась. Тишина.

— А где ж Машка? Где подруга моя? Куда подевалась?

Машкой звали козу. Как ни выходила баба Настя во двор, коза сразу к ней бежала с громким козлиным приветом: «Ме-е-е!» И не было такого дня, чтоб можно было спокойно по двору продефилировать. Любовь у них с Настей была. Коза являлась чуть ли не единственной кормилицей в семье.

Оглянулась баба Настя, смотрит: за углом лежит что-то незнакомое.

— Ай! — вскрикнула она, подойдя поближе. — Кто же это тебя…— только и промолвила старая, прикрывая ладонями рот, чтоб не закричать. Что орать-то без толку, коли не режут? А впору бы. Коза, видно, не своей смертью померла. Рана в боку так и кровоточит. Совсем недавно животинку порешили, значит.

Давно деревенской ведьме никто не угрожал. А выглядело всё так, будто угроза.

Издалека послышался звонкий смех Марьянки, и баба Настя увидела подростков с полотенцами и в ярких купальниках, возвращавшихся с речки. Внучке семнадцать лет, большая уже.

— Невеста. Сиротинушка моя....

Она, баба Настя, растила её с тех пор, как мать сбежала, чтобы увезти подальше своего нерадивого муженька. Да и не хотела дочь Насти жить под гнётом матери, деревенской ведьмы. Внучка получила ведьмовские способности, а дочери они не достались. Но и не нужны они ей были, хоть за деньги, хоть — без. Претило ей ведовство.

— Марьяна и Васька так в переглядки и играют, — заметила вслух бабушка. — Любовь. Первая. Детская ещё, но самая что ни на есть настоящая.

— Васька! Ну-ка домой. Экзамены на носу, а ты чем занимаешься, паршивец! — окрикнула его мать и, выбежав за оградку, чуть не взашиворот затолкала мальчишку во двор. Мальчишка (уже выше матери на голову) шею свернул, на Марьянку глядя, а мать глазами зыркнула и подзатыльник сыну отвесила.

— Не думай больше за Марьянкой ходить! Увижу… — прочитала по губам бабка Настя и вздохнула тяжело и прерывисто, вспомнив недавний разговор с соседкой...

— Настя, ты прости меня, но Васька твоей Марьяне не пара. И чтоб не видела я их вместе. Ты своей девке накажи. Запрет сделай!

— Да как сердцу-то запретишь?

— Не смей, Настасья! Если внучке добра желаешь, запрети. Иначе...

— Так что иначе-то?

— Изведу. И тебя, и девку твою изведу.

— За что, соседушка? Разве не делала я тебе добро, что ты со злом к нам?

— Не хочу сыну лихой судьбы. А с вами, ведьмами, ничего хорошего ему не светит! Пропадёт, как зять твой. Ума-разума лишится. Так и я с ума сойду. Не бывать этому! — как отрезала, сказала соседка и хлопнула калиткой...

«Как сказать об ентом Марьянушке?» — чуть не плача, подумала бабушка, впуская внучку во двор. «Сияет же, как начищенный самовар, от одного вида этого Васьки!» — причитала баба Настя шёпотком.

Поэтому стала она внучку на весь день в лес с собой брать, а то работой занимать, чтоб не думала лишний раз о любовничке. Но видит старая, что Марьянка, нет-нет, да замирает и голову вертит в сторону его двора. Ждёт.

Родители Васьки неделю парня взаперти держали. Один раз прорвался – и бегом в дом к бабе Насте... Только отец с братом догнали и силком в оградку потащили.

— Вася! Васенька! — кричала, рыдая, Марьянка, выбегая из избы на крик, но баба Настя загородила ей выход со двора старым немощным телом, умоляюще глядя в глаза. Никто был не мил ей так, как внученька.

— Я люблю тебя, Марьяна... И никто мне не указ! — орал Васька на всё село. Рано утром запихнули его в отцовский грузовик и увезли в город.

— Не плачь, внученька. Перегорит любовь-то. Пеплом осыплется, ветром развеется, с дождём в землю уйдёт да новым ростком сильным взойдёт...— утешала девчонку бабушка Настя.

Перегорело. Но Марьяне словно пеплом тем голову посыпало. Появилась в волосах прядь седых волос.

Назло боли она сдала экзамены и подала документы в музыкальное училище. Только скрипка и утешала её долгими томительными часами ожидания. Отцовский подарок на семилетие. Когда в Ольгинке открыли детскую музыкальную школу, он торжественно привёл её на первое занятие. Марьяна стала первой в селе, кто играл на чём-то, кроме гармошки.

Люди покряхтывали, но с уважением относились к Марьянкиному отцу за такое решение. Думали, что станет на селе спокойнее, коли ведьмин дом проникнется духом высокой культуры. Лютый остепенится, и родятся на свет новые ольгинские интеллигенты. Всё-таки был её отец когда-то инженером-геодезистом, пока по наклонной не поехал.

Но ведьмин дом со звучащей тревожно и заунывно скрипкой ещё сильнее пробирал до мурашек... Особенно после того, как остались в нём только бабка Настя и Марьяна. Мужчины в семье не приживались. Поэтому и собственную дочь с её муженьком отпустила баба Настя, не жалеючи...

***

Случилось это в тот день, когда бабушка изгоняла дьявола из отца Марьяны. Мать всячески противилась, кидалась в ноги, умоляла не трогать мужа, но бабка уже с порога взялась за ритуал, как только он вошёл в дом после очередной «проделки».

Отец Марьяши, несмотря на интеллигентное прошлое, прославился на всю Ольгинку крутым нравом, жестокостью и поведением, «не совместимым с общепринятыми нормами», — как говорил участковый милиционер. Вот взял же чем-то Мишка дочь её неразумную, пока та в городе училась на парикмахера. Видно, передком думала, а не сердцем.

Да что тут говорить: сельчане его побаивались, кликали не иначе как Лютым. Участковый после каждой выходки мужчины навещал дом, угрожая Лютому тюрьмой. Не смогла баба Настя выдержать подобного позора.

Тогда вся деревня поняла, какой силой она на самом деле обладает. Над деревней два часа трещали сухие молнии, слышался то громоподобный голос бабушки, то звериный вой отца Марьянки. Земля содрогалась, а в промежутках из избы доносилось ангельское пение. Над избой ходили тени: то бабка встанет каргой, нависая над избушкой, то Марьянка в белой рубашонке, словно ангел небесный. Вместе справедливость творили они над Мишкой: старуха да девчонка малая. Кто как разумел.

Финалом был жуткий крик — закричал Михаил, содрогнулась изба, вылетело из неё снопом пыли и гари облако чёрного дыма, а с ним и Лютый вышел, упав на землю, под ахи и охи любопытных сельчан, толпившихся за забором.

Мать молча собрала вещички, взяла под руки безвольного мужа, казалось, вовсе потерявшего разум, и уехала. И никогда больше не возвращалась. Девочку, почитай, десять лет воспитывала бабка.

После того обряда баба Настя ослабла и редко бралась за ведовство. Что-то в характере её подломилось. А случай с козой много лет спустя и вовсе пошатнул стариковское здоровье.

***

Конец августа. Пора было уезжать на учёбу, а Марьяна переживала: как она оставит бабушку? Но делать было нечего: уехала. Не прошло и недели, как баба Настя упала и вывихнула шейку бедра. Бабуля уверяла, что никакого перелома нет. Но как быть уверенной: бабуля отказывалась идти в больницу и лечилась по-своему. На ногах стояла и каждое утро начинала с хлопот по дому. Не могла сидеть без дела.

Марьяна так волновалась этот месяц, мотаясь с учёбы домой и обратно, что только в те дни смогла забыть, наконец, о чувствах к Васе. Бедро у бабули опухало, и нога к вечеру становилась «слоновьей». Сколько ни просила Марьяна бабушку не напрягаться, присмотреть за ней не было никакой возможности. Только когда дело стало совсем худо, отвезла внучка бабу Настю в больницу. Но единственным выходом врачи посчитали ампутацию ноги. Не помогли заветные травы, не помогло ей здесь никакое колдовство.

Врачи сразу сказали, что долгие лета не гарантируют. Иммунитет у пожилых плохой, восстановиться после операции не все умеют. Силы не те, и начала бабушка таять на глазах, как тонкая восковая свеча. В семьдесят-то лет! Её мать дожила до восьмидесяти. Сдалась ведьма. Обступили её тёмные духи, и последние дни жизни была баба Настя сама не в себе: ругала на чём свет стоит больничных служащих, переворачивала утки и утварь, отказывалась принимать лекарства.

Марьяна даже обряд затеяла, обкуривала палату, но медсёстры ругались, гоняли, мешая Марьяне делать своё дело. Но она потихоньку ворожила, жгла свечки и, чуть затрагивая струны, играла на скрипке. Так прошёл ещё месяц. Бабуля угомонилась и притихла. Это всё, что могла сделать девушка, только что отметившая своё восемнадцатилетие.

Так, с хлопотами, забыла она про Васю. Он ушёл из её мыслей и больше не возвращался. Девчонки из села говорили, что мать его чуть ли не на край земли упрятала от Марьянки. А где этот край? Название ему она не знала...

— Бабулечка, как же я теперь без тебя? Ну хоть немножечко ещё потерпи. Разве нельзя как-то обмануть эту смерть? Не выживу я без тебя. Кто меня обнимет? Кто поддержит? Бабулечка…

— Марьяна, все уходят, и мне уйти время пришло. А смерть — её нельзя обмануть. Она одно делает — порядок в мире охраняет. Баланс. Во всём должен быть баланс. И в жизни, и в смерти... Это я давно поняла. Ещё когда мама моя сказ про Микулу сказывала. И я тебе его расскажу.

Глава 3. Белая, Ве́щица пришла

История эта давняя. Такая давняя, что и забылась уже. Лишь отголоски её витают в пепле горящих деревень.

Жил в одной такой деревне Микула. Сколько лет жил — неведомо. Знали про него, что пришёл Микула в селение давным-давно, да так и остался.

Никто не знал, откуда пришел Микула. Ни рода его, ни племени, но ходил он всегда в плаще из крапивы, не снимая. Что бы ни происходило, из дому без плаща — ни ногой. Такая вот у мужика причуда была. А людям говорил, что духом слаб и крапива его якобы от нечистой силы бережёт. Не врал в каком-то смысле.

Подросли с тех пор у Микулы три сына и три дочери. Все детки были или женаты, или уже на выданье. Незамужней оставалась Глаша — средненькая. А неженатым Богдан был — младший сынок.

Деревня эта стояла на отшибе и славилась в округе своими долгожителями. Микуле по осени стукнуло сто лет. Жене его, Акулине, — шестьдесят. Младшенького она родила уже в сорок два годка. Хороший парнишка. И все люди в деревне были им под стать. Что и говорить, счастливые времена!

Каждая из его дочерей на восемнадцатилетие плела отцу новый плащ. Да, голыми руками. Да, с полнолуния до полнолуния вплетая в крапиву красную нитку. Только тогда он считался действенным. Но только не подумайте, что мука адская — плести из крапивы. Микула дочек любил. Крапивку ту сушили, мяли в мешках, а потом чесали и пряли. Ткань получалась гладкой и блестящей, словно шёлк из китайской земли доставленный. Ну, или почти...

Поговаривали, что Микуле даже не сто, а все двести лет, а прячется он от самой смерти…

***

В тот год стояла яркая, нарядная осень. На полях созрели рожь и ячмень, косьбу укладывали в высокие стога — в поле и на дворах. Лук сплетали в длинные косы. Женщины отбеливали лён у реки. Бабье лето было в самом разгаре!

Женщины своё дело сделали: рожь пожали, в стожки уложили. В поле теперь трудились одни мужчины. И вот однажды среди снопов в поле появилась краса-девица. Прошлась она средь мужиков, и у всех челюсти так и поползли вниз. Фигурка точёная, коса, словно пук соломенный, полные икры и глаза — чёрные, как смоль.

Богдашка, Микулы сынок, так в сноп свой и присел. А она знай себе плывёт лёгкой ладьёй по полю и, ни слова не говоря, сворачивает к домику на опушке.

Дом тот давно пустовал и вот-вот мог развалиться. Не могли молодые парни позволить такой девке-красе в развалюхе ютиться. Собрали инструмент и в три дня общими усилиями хату починили.

А незнакомка только бровью повела одобрительно. Молоком напоила с хлебом и свежим медком. Смотрит, на губах улыбка играет, а сама помалкивает.

— Как зовут тебя, девица, и чья ты будешь? — осмелился спросить её молодой мужчина, женатый уж третий год — Гаврила. Взгляд от неё отвести не мог, весь день косился, а в глаза глянуть страшно. Чувствует, что пропал.

Смеётся ему в лицо незнакомка и отвечает:

— Скоро я скажу своё имя. А пока это секрет. И стар, и млад за мной пойдёт, стоит лишь пальцем поманить. Но тебя среди них не будет…

— Как ты можешь быть для всех? Выбери одного, или мы за тебя драться будем. Устроим состязание! Кто победит, тот тебя в жёны и возьмёт, — выскочил вперёд разгорячённый Богдан.

Смеется красавица:

— Здорово вы это за меня решили.

Смеётся, а сама на Богдана поглядывает.

«Хорош парнишка: высокий, плечи широченные, губы, словно вишни спелые, руки сильные. Шея белая, на щеках румянец играет… А что, если... его попросить у Микулы? Отдаст ли?»

Возвратились мужики по домам. Рассказывают. А бабам интересно. Стали они по одной ходить смотреть на пришлую красавицу. Девчонки – стайками, жёны – с гостинцами. Тут уж и старухи не выдержали...

Девушки, краснея, болтали, что в избушке красивый парень поселился. Бабы постарше, что зрелый муж. Третьи, такие как бабка Гаврилы, старуха Аглая, пряча глаза и вовсю крестясь, убежала из избушки со страху, под гогот нагловатых парней:

— Что, бабуся, краса глаза жжёт?

— Белая пришла! Ве́щица пришла! — шептала Аглая под нос. А возвратившись домой, голосом дрожащим сына поучать стала:

— Уходи, сынок, из деревни. Собирай жену, деток и уходи. Это смерть в деревню пришла!

— Да ну тебя, мама… Как такая красавица может смертью быть? Смерть — она ж старуха с косой…

— Э, нет… По крылечку она молодухой идёт, по новым сеням — красной девицей. Пред другими, то волхвом, то удалым добрым молодцем: лик её меняется для того, кто на неё посмотрит.

Испугался Гаврила и на следующий же день с телегой добра ушёл к тёще в соседнюю деревню.

Вслед за ним и другие, бабками наученные, по-тихому, никому ничего не сказывая, покинули деревню в предрассветные часы. А слухи о красавице всё кругами вокруг Микулы ходили…

— Может, и мне сходить на красавицу посмотреть? — спросила мужа Акулина. Доселе он её не пускал, и она томилась в неведении. Много ли в деревне новостей да развлечений? А тут вся деревня на ушах по этой девице...

— Мам, там же не девица, там юноша... А ладный какой… — зарумянилась Глаша.

— Могёт, там целое семейство поселилось? — предположила Акулина. Уж больно разброд в деревенских большой: и парень, и девушка, и богатырь — кого только там не видели.

— Не ходи. Что-то мне ента странная семейка не нравится, — Микула присел на лавку. — Богдашка-то где?

— Торчит там денно и нощно! Уведёт его... старуха с косой… — ворчала себе под нос бабушка у печки, мать Акулины.

— Бабуль! Там же парень молодой. Сказываю… Таких красавцев я в нашей деревне и не видывала! Коли не женатый, сосватай меня, батенька! Сходи! — умоляла его Глаша, кидаясь с мольбой прямо под ноги. Но Микула сидел мрачен, как ноябрьская туча. Чуял он неладное. Особенно после слов старой бабушки. А то, что Богдашка, младшенький, его у той крали лапти протирает, ещё больше взволновало. Накинув плащ из крапивы, ступил Микула за порог, но на полпути остановился. Снял его, повесил на забор и лишь тогда уверенно дальше зашагал.

А уже вечерело… Ветер поднялся, вороны кричат, собаки всполошились, воют… Распахнул Микула дверь избы без стука, смотрит, а Богдан у ног красавицы сидит, голову на колени положил, а руками бёдра её удерживает.

— Поди вон! — прикрикнул Микула, глядя на сынка. Узнал он в девице старую знакомую — смерть. Богдан вышел из дома, а когда закрыл дверь, смерть заговорила:

— Что ж ты так кричишь? Мне твой парень шибко глянется. Долго ты припеваючи жил-поживал: отдай его мне теперь… Да ещё сто лет живи…

— Пожил я своё. Да и пора ответ держать…

— Пора, говоришь? Пожил? Тебе ли сроки указывать? Твой грех уже давно на детях лежит! Ешо до их рождения! — крикнула девица. — Думаешь, так просто — смерть обойти?

— Я тебе тогда дорогую цену заплатил!

Засмеялась Ве́щица.

— Так ли был дар твой дорог? Сперва, по праву старшего, невесту у брата отнял. А когда та себя порешила от горя, жизнь её на братову поменял! В итоге мне оба достались! — смеялась она. — Такой ценой выхлопотал себе долголетие? А-а-а... Ещё ты у меня нитку обереговую с запястья снял. Памятную. Вот разозлил ты меня! Она-то тебя и хранила все эти годы. Всё! — громовым голосом протрубила она. — Или всё ж теперь на сынка свою жизнь выменяешь?

— Нет, нет... Умоляю! Забери только меня! Меня одного!

— Не всё в моей власти. У каждого есть судьба. Она красной нитью вьется по жизни, пока не развяжется. А я пришла лишь напомнить да урожай собрать... — сказала смерть и села на лавку. За окном завыло, затрещало, Богдан в дом заскочил да и застыл.

Вышла смерть, а они не смогли с места сдвинуться: ни Микула, ни сын его. Сверкнула молния во всё небо, и где-то в деревне, там, куда ударил столб молнии, занялся огонь. Ветер выл, сгибая деревья до земли. Снопы поднимались в воздух и летали по деревне большими огненными драконами, несущими смерть. Где они падали — загорался новый дом. К утру почти вся деревня выгорела.

А домишко, в котором смерть поселилась, нашли разрушенным — сосна лежала аккурат поперёк горницы, а под ней — Микула.

Пожар охватил не только деревню, но и тайгу поблизости. Уйму бед причинил. Мало кто уцелел после той ночки. Из семьи Микулы один только Богдан живёхонек остался. Очнулся он под плащом из крапивы с вплетённой в ткань красной нитью и пошёл по горящей деревне бродить. Кого из огня вытащит, козу или коня из стайки выведет, пока к дому родному не вышел. А там уже и не дом — костровище...

Ушёл парень из деревни и стал вечным странником. Мало чего? Может, и правда он теперь на себе батькин грех несёт?

Глава 4. Спасти любовь

Ушла баба Настя. Срок её пришёл. Одно Марьяну утешало, что теперь можно учиться спокойно: не о ком ей теперь переживать, не о ком больше заботиться. Ушла с головой в учёбу. А спустя несколько лет вернулась после защиты в родное село. Не могла не вернуться: здесь её корни, могилка бабушкина, старый дом.

За лето ожили былые воспоминания: мама, отец, баба Настя, Васенька. Каждый раз после работы (она работала скрипачкой в оркестре местного Дома культуры) томилась её душа в беспричинной печали, нагоняя хмурь на всю Ольгинку. Может, колдовство, а может, антициклон кружил всё лето, не отпуская, заливая село дождями. Крыша протекала, и круглые сутки играл в доме свой оркестр. В тазиках и вёдрах звенели, стучали тяжёлые дождевые капли.

...Мутная вода с примесью зелёной речной плесени мерцала в холодных лучах солнца. Со дна вверх поднимались крупные пузыри, словно последний вздох утонувшего. И звучали в голове слова бабушки Насти будто издалека: «Перегорит любовь. Пеплом осыплется, ветром развеется, с дождём в землю уйдёт да новым ростком сильным взойдёт...»

— А-а-х, — Марьяна проснулась в поту, со страхом оглядываясь и хватаясь за грудь, словно сдавило её так, что невозможно вздохнуть. «Опять этот сон! Уже третий раз подряд. Что бы он мог значить?» — в который раз спрашивала себя Марьяна. В голове всплывали догадки.

«Слова бабушки про мою первую любовь. Любовь должна вернуться. Но я всегда думала, что вернётся она с другим человеком. Что это будет уже не Вася. Где же мой Васечка? Встреть я его сейчас, проснулись бы прежние чувства? И река эта мутная. Тени, отблески от чего-то огромного. Может, это Вася? Он в беду попал», — думала Марьяна, третий день разбирая вещи в бабушкином доме.

Четыре года в музучилище, пять — в консерватории, и вот она снова здесь. Марьяну распределяли в городской симфонический оркестр, но она мечтала вернуться в свой старый дом. Снимать жильё в городе было делом неподъёмным.

В бабушкином доме толстым слоем лежала пыль, пахло сыростью и запустением. Бабулину кровать Марьяна решила вынести в сарай и, взявшись за матрас, перевернула его. Под матрасом лежала кукла. Тряпичная кукла, какие используют для магических обрядов. Марьяна отпрянула и упала на пол.

Кукол они с бабушкой в своей магии не использовали. Изредка Марьяна видела подобные вещицы по телевизору в репортажах о вуду. Африканские маги использовали такую куклу по принципу симпатической связи для нанесения вреда человеку. Эта, обёрнутая в клок от бабушкиной любимой юбки, имела сугубо местный колорит. Грубо сработанное подобие сарафана, волосы из пакли... Кукла вызвала у Марьяны приступ тошноты.

— Кто же мог такое с бабулечкой... Она ведь никому ничего плохого не делала, только помогала...

Захотелось встать и выйти на воздух.

— Странно это, — она переступила порог, пытаясь упорядочить дыхание, и бросила взгляд на улицу. У калитки соседнего дома стояла тётя Зоя, Васькина мать, и, прикусив кулак, вглядывалась в Марьянины окна.

— Неужели это всё из-за Васьки? Из-за меня и Васьки? Неужели тётя Зоя пошла на такие крайние меры? Но сама не могла! Куда ей до такого колдовства. Кто же тогда это был?

Марьяна вышла во двор и глубоко вдохнула свежий деревенский воздух с ароматом цветущих трав. Осматриваясь, растерянно побрела через огород: всё заросло незнакомым ей сорняком. «Вёх? Лебеда росла раньше, колючка, крапива, горец птичий. Бабушка говорила, горец — помогает от рака. А этой травы я никогда в глаза не видела». На дальнем конце огорода, за забором, стоял Трофимыч.

«Тоже чудик. Если что-то где-то происходит — он там!» — хмыкнула Марьяна, завидев деда, и, помахав рукой, пошла к нему.

— Как дела? Как ноги, Трофимыч?

— Помаленьку. А ты что, ревизию в огороде устроила? Что-то у тебя тут не то.

— Трава какая-то. Всё ею заросло.

— Амброзия.

— Ну вот! У кого борщевик, у кого крапива всё заполонит, а у меня амброзия. И много у нас в селе её развелось? Сорняк, похоже, знатный.

— Почитай только у вас и растёт. Видел я как-то на рассвете, Настя ещё жива была, ходит кто-то в огороде и семена разбрасывает. Туман стоял тогда и толком не угадаешь, кто сеял. Думал, бабка твоя сидерат раскидывает.

— Что за сидерат?

— Выучил словцо новомодное. Трава такая: горчица или эшшо что. В землю по осени кидают для плодовитости, да чтоб сорняками всё не заросло.

— А ты продвинутый, Трофимыч! Думаешь, амброзия и есть тот сидерат? Сомневаюсь я в её полезности.

— Есть такое. С помощью неё порчу наводят. К тому же накануне видел я Зойку с каким-то мужиком чужим на остановке. Встречала она его. Странный мужчина. Дух от него нехороший шёл. Тёмный дух. Тогда я не придал значения всему этому. Только после всё встало на свои места.

— Эх, Трофимыч! Вот и делай добро людям. Ничего не помнят. Или не хотят.

Вернулась Марьяна к дому, села на лавку и задумалась, глядя, как солнце за горизонт садится. Устала она за день. Что только в голову не лезло. И вот всё поплыло вдруг перед глазами, затуманилось, а потом...

...Здание появилось, словно из тумана: «Кировский районный суд». Во дворе суда машины, одна другой круче, и братаны в чёрных костюмах стоят. Под козырьком светится зелёными цифрами электронное табло часов — 15:09. Из здания суда выходит красивый молодой человек в сером костюме и направляется на стоянку автомобилей. Открывает дверцу винного цвета «Шевроле» и садится внутрь, закидывая на заднее сиденье портфель. Братаны косо поглядывают и лыбятся, хитро переглядываясь...

Автомобиль несётся вперёд, и вот у поворота на мост водитель начинает паниковать. Судорожные попытки жать на педали: газ — тормоз — газ — тормоз... Машина летит с моста вниз. Мутная зелёная вода, пузыри, бурно поднимающиеся со дна реки, и туман красный, как закатное солнце. В тумане – бабушка, как бледный призрак, и голос её: «Поторопись, а то не спасти будет твоего Ваську. Поторопись, Марьянушка».

Марьяна очнулась, как и прежде, неровно, прерывисто дыша. Сердце заходилось от страха. Подскочила и побежала со двора вдоль по улице на остановку общественного транспорта, но на полпути остановилась.

— Куда ж это я? Ночь скоро. Где он живёт, не знаю. А вдруг не один... Нет. Завтра поеду. До трёх успею ещё двести раз.

И вернулась в дом.

Ночь стояла душная. В дом проник гнус и жужжал под ухом, не давая заснуть. Перед глазами появлялся то Вася, красивый, как греческий бог, то баба Настя, больная: такая, какой запомнила её Марьяна в последние дни перед смертью.

Но когда всё же удавалось забыться, во сне опять являлась одна и та же сцена падения Васькиного автомобиля в реку. Пузыри на поверхности и мутная мгла, затягивающая на самое дно.

Марьяна проснулась разбитой. Голова трещала, как целое поле сверчков летом на закате, и Марьяна еле стояла на ногах. Подчиняясь ежедневному ритуалу, навела красоту и вышла за калитку. Навстречу ей – тётя Зоя с авоськами.

«Сказать ей, чтоб позвонила, предупредила сына? И что? Послушает её Вася и не сядет в машину?» — думала Марьяна, а сердце так и колотилось, металось в груди. «Правда ли, что судьбой назначено встретиться с первой любовью? И как спасти Васю? Не зря же выпал мне этот крест. Только в сказках бывает: рукой махнёшь – и готово, а в простой жизни нужно рассчитывать исключительно на себя».

Как ведьма Марьяна немногое умела. Бабуля сильно-то учить внучку не задавалась. Что схватила юная ведьма на ходу, то и запомнила. А после того как на внучку затаила злость соседка, баба Настя вообще задумалась, передавать ли ей своё искусство. Словно и нет у внучки колдовских сил. Если и помогала кому баба Настя, то перед внучкой старалась свои действия не афишировать. Колдовство творила молча. Украдкой. И зелье варила, и всё, что положено по ритуалу, делала скрытно.

А в годы учёбы Марьяна и вовсе забыла, кто она есть на самом деле. Гадала, конечно, ворожила на удачу и на хорошую погоду, как и все другие подружки по общежитию. Однажды сняла сглаз с соседки. Случалось, и огонь разжигала во время похода в горы. С огнём у неё была дружба и согласие. Словно птица Феникс, являлся огонь по первому её зову.

Всё остальное – не всерьёз. Всё невзначай.

Как-то вышло, что спасла одногруппника от смерти. Парень сидел в холле общежития с пакетом сухариков и задремал. Лето. Студенты разъехались, вахтёрша в своей кабинке храпела так, что звук эхом разносился по всему первому этажу. Во рту лежал недожёванный сухарик, и, когда парень вздохнул во сне, то подавился. Всё произошло мгновенно. Он схватился за горло и захрипел. Вокруг никого. Лишь в самый последний момент увидел он Марьяну, словно ангела в конце коридора. Она выходила из душа, и парень с трудом прохрипел её имя, как заклинание. И упал.

Марьяна его, конечно, не слышала и не видела, но в голове прозвенел серебряный колокольчик, и смутное предчувствие заставило вернуться. Она шла наугад, оглядываясь по сторонам, пока не увидела этого студента. Действия, которые она совершила тогда, были спонтанными. Как раз в конце года на ГО проходили оказание первой помощи. Возможно, окажись на её месте другой, тоже бы смог почувствовать немой зов о помощи и оказать первую помощь. Такое бывает. И Марьяна не думала об этом случае, как о чём-то из ряда вон выходящем.

Но вот кукла, найденная под матрасом, оживила в памяти Марьяны глубинные воспоминания. Она напомнила ей, кто Марьянка есть на самом деле. Кто ей друг, а кто – враг. Ничего она не сказала тётке Зое и, сделав вид, что не заметила соседку, заперла на задвижку калитку и, глядя вдаль, гордо прошла мимо.

Ровно в половине третьего она стояла напротив суда, притаившись за толстым стволом тополя, и наблюдала. Братки вышли из здания злые. То ли суд был проигран, то ли наказание оказалось излишне строгим. Холки у мужиков приподнялись, кулаки сжались, и после минутного совещания двое из них оказались у машины районного прокурора Василия Строкова.

Через пятнадцать минут вышел и сам Строков. Он сел в машину, и тут соседняя дверца внезапно открылась, а на сиденье рядом плюхнулась Марьяна.

— Вася, бандиты копались в твоей машине. Ехать нельзя!

— Марьяна! Это ты? Глазам своим не верю. Как ты здесь очутилась?

— Я вернулась в бабушкин дом. В оркестре буду играть. А ты?

— Я тоже лишь два месяца назад вернулся из Владивостока. Вот, прокурор, — он слегка подтянул галстук. — Я был в Ольгинке. Сказали, что ты пропала и в доме уже семь лет не появлялась.

— Это правда. Но теперь я снова дома.

Василий завёл мотор и двинулся с места. Сердце Марьяны стучало, как часы на башне Кремля — она уже и забыла, зачем наведалась к своей первой любви.

— Марьян, а я до сих пор не женат. Берёг себя для любимой. Теперь родители в мою жизнь не вмешаются. Давай...

Марьяна, сбитая с толку его речами, застыла на месте вместе со всеми своими мыслями. А он уже набрал скорость, и Марьяна, наконец, будто очнулась ото сна. Поняла она, что это была сила пророчества, заставляющая исполнить хоть часть событий. Но было поздно: машина была неуправляема, и Василий тоже это видел.

— Да что ж такое!

— Говорю же, бандиты в ней покопались! — воскликнула пассажирка.

Впереди показался мост, и Марьяна на миг задержала дыхание, соображая.

— К обочине! Съезжай к обочине! Прыгать будем! — воскликнула она.

Уже на подъезде к мосту, съезжая с полосы движения, машина оказалась на обочине, и пассажир с водителем выпрыгнули буквально за минуту до столкновения.

«Шевроле» с размаху въехал в рябой ствол раздвоенной берёзы и накренился так, что стало видна глубокая вмятина.

— Вмятину можно выправить, а вот после затопления не знаю, годилась бы она на что-то... — пробормотала Марьяна, оправдывая себя.

— О чём ты?

— Мне приснилось, что вы с ней на дне речном рыб кормите, — улыбнулась Марьяна.

— Вот почему ты здесь! Спасительница моя! — протянул он руки для объятий.

— Вась, давай пока с этим повременим, а? Твоя мама сегодня на меня так глянула – думала, сквозь землю провалюсь. Не хочу, как бабушка...

— Ты думаешь, моя мамка руку приложила? — вскочил он на ноги.

— Я, Вась, ничего не думаю. Только прошу, будь внимательнее. Работа у тебя опасная.

Марьяна отряхнула джинсы и пошла на остановку. Завтра ей предстояло снова ехать в город.

Глава 5. Власть навьи

В городском оркестре заболел скрипач, и Марьяну позвали на подмену. Вот уже вторую неделю ездила она в город на репетиции. Произведение знакомое, когда-то она его уже исполняла, поэтому и в оркестр вписалась очень гладко. Одно плохо — ежедневные поездки туда и обратно утомляли чрезмерно, и она искренне не понимала, как люди живут в больших мегаполисах, когда от дома до работы приходится добираться полтора-два часа. Перед выходным днём в пятницу Марьяна позволила себе небольшой шоппинг и возвращалась в Ольгинку на последнем автобусе, уставшая донельзя. Может быть, поэтому всё так и сложилось...

— Всё, приехали! Двигатель сдох! Ёшкин кот, — раздражённо объявил водитель маршрутки, показывая на дымящийся передок автобуса. Пассажиров на последнем рейсе маршрутки оказалось немного. Марьяна вышла из автобуса и вдохнула свежий осенний воздух: невдалеке, в сумраке деревьев, виднелась небольшая гостиница для дальнобойщиков, а до Ольгинки мотать пешкодралом ни много ни мало — километра три.

Несколько пассажиров, ругаясь с водителем нехорошими словами, вышли следом и решали, остановиться в убогой гостинице, больше похожей на дачный домик, или идти пешком три километра по ночной трассе. Выбрали первое.

Последней, кряхтя, автобус покинула древняя старушка с небольшим клетчатым баулом. Она смешно косолапила и покряхтывала, волоча сумку.

Марьяна подумала, что ни разу не встречала эту старушку раньше. Но коли такая немолодая женщина решилась пойти до села, то и Марьяна вполне может себе позволить. Да, и случись что, бабулю подстраховать. Выглядела та неважнецки: двигалась рывками, словно шарнирная кукла, бледное лицо в свете фонарей больше напоминало резиновую маску, седые волосы выбились из-под платка и болтались по обе стороны лица плетями. Бабуля крепилась, конечно, но создавалось впечатление, что сумку ей нести очень тяжело.

На небе стояла полная луна, разливая по округе ровный голубоватый свет. На стоянке уже никого не осталось, кроме водителя. Бабушка семенила короткими быстрыми шажками и вскоре пропала, перешагнув границу света, исходящего от многочисленных фонарных столбов, в зону тьмы, освещённую только полной луной. Марьяна припустила, чтобы быстрее догнать старуху, и тоже побрела вдоль обочины, в окружении чёрных деревьев, ещё не полностью сбросивших пожелтевшую листву.

Шли они минут десять, а может, пятнадцать. Было впечатление, что время остановилось. Дорога вилась, луна смотрела свысока, а две женщины бесстрашно шли по ночной трассе навстречу ярким огням Ольгинки. Они шли и шли, а огни словно не двигались с места: как висели на горизонте, так и висели. Мерцали себе потихоньку, словно звезды, до которых лететь не долететь.

В какой-то момент бабка крякнула и согнулась пополам.

— Господи, что с ней... Нехорошо?.. Бабушка! Что с вами? Вам помощь нужна?

Бабка продолжала хрипеть, но держала в руках клетчатую сумку. Не отпускала. Что-то важное, видимо, лежало в ней.

— Давайте сумку, она, наверное, тяжёлая, — сказала Марьяна, подбежав к старушке, и вытянула сумку чуть ли не насильно из рук старушки. То ли спазмом бабку скрутило, то ли страшно было ей богатство своё отдавать... А как только Марьяна сумку в руки получила, саму вдруг сильно прихватило. В голове гул, словно бревном по голове огрели. Мир вокруг двоится, вибрирует. Что случилось, понять было невозможно. Только тело налилось тяжестью. Одно успела увидеть Марьяна: старушка дух испустила и упала мешком на землю.

— А-а! — воскликнула Марьяна. А голос словно со дна глубокого колодца прозвучал.

— Ну вот, и ладненько. Бабка совсем никчёмная была. Правда, выбирать сильно не приходилось. Чего было, то и прибрала. Ну что, девка, пойдём-ка домой, — произнёс чей-то голос, и Марьяну потянуло вперёд: домой.

Другая бы и подчинилась. А Марьяна давай в голове перебирать, что такое могло в неё вселиться. А пока ответа нет, домой идти не стоит, вдруг ещё лихо в дом принесёшь — беду, то бишь... Встала Марьяна как вкопанная – и ни туда ни сюда!

— Эй, что это ты такое удумала? Вперёд, сказала. Домой иди!

А Марьяна ни в какую. Нежить, что в неё вселилась, рукой или ногой пошевелить-то может, но чтоб идти в правильном направлении — никак! Марьяна ей сопротивляется.

— Ах, так! Ладно. Сама потом ныть будешь, — крякнула нежить и давай к столбу пятиться. Шажок к шажку, и вот она у электрического столба. Руки тянет и хватается за пасынок — приставку такую к столбу деревянному. А дальше всё окунулось во тьму.

Тело Марьяны медленно двигалось по длинному узкому проходу, стены которого казались тёплыми и шершавыми. Скорее всего, деревянными. Тьма сгущалась вокруг, сдавливая грудь, и Марьяне всё труднее становилось дышать.

Но вот в темноте забрезжил тусклый свет, как от трухлявого пня, и Марьяна ввалилась в маленькую комнатку, пол которой был засыпан соломой. Окон не было вовсе, а проход, по которому она только что шла, быстро-быстро стал затягиваться. Она бросилась было обратно, да поздно.

Комнатка напоминала по форме бочонок, стены которого были, похоже, обшиты сосновой корой. Нет. Стены выглядели так, словно сосну вывернули корой внутрь. Кое-где можно было заметить белый мох. Пахло сырой землёй...

Марьянку толкнуло, будто тоже вывернуло наружу, и перед ней появилась навка, невея, навь — нежить. Покойница, что бродит по земле, не в силах покинуть этот мир. Ни жива ни мертва. Такие силу у людей воруют, вселяясь в чужие тела и проживая кусочек чужой жизни. Но с Марьяной не повезло навке — не на ту напала!

— И кто ж ты такая будешь? Супротив навьи пошла?

— Да так. Тебе какое дело?

— Сразу не поняла, что за дух от тебя идёт, а сейчас вижу — ведьма ты!

— А если и ведьма? То что?

— Не Зосимы ли ты дочь? Здесь только Зосима мне противилась. Будешь подчиняться, мы вместе такое можем устроить!

— Не дочь. Правнучка я Зосимы. Но устраивать, извиняюсь, ничего не хочу. Отпусти меня. Где тут выход? Со мной тебе всё равно ничего не светит.

— Светит, не светит... Теперь тебе до следующего полнолуния здесь куковать. Я только в следующем месяце могу кого-то прибрать взамен тебя. Попалась же... нечистая сила. Теперь в этой конуре сидеть придётся...

— Может, отпустишь? А то колдовать начну.

— Ну колдуй.

Конечно, ничего у Марьяны не получилось.

— А знаешь, что? Хочешь провести время с комфортом?

Марьяна даже реагировать не собиралась. Знала она, что сделки с нежитью ни к чему хорошему не приводят.

Марьяну слегка подташнивало: от навьи пахло тленом и разложением. И вообще, кажется, у неё начиналась клаустрофобия. Раньше она даже не подозревала, что это такое. Но здесь всё было опасно пугающим.

— Если позволишь, мы можем тут всё устроить по-человечески. Две комнаты, кухня, зал, туалет и так далее, и тому подобное...

— Как это?

— Я умею. А тебя бабка не научила? Ведьмы должны такое уметь. Это колдовство средней руки. Не велико-то дело. И будем мы с тобой жить- поживать...

И так она нажим поставила на «ить» да на «ать», что Марьянке прям не по себе стало.

— И привыкать не хочу. Выпусти. Дела у меня.

— Выпусти... Дела... Теперь все твои дела — мои дела. Или вместе, или...

— Что – или? Рассказывай!

— Сама я уйти не могу. Только если меня заберёт кто. Или помрёт... Видишь сума?

Исподволь посмотрела она на Марьяну и продолжила:

— Так это не сума. Это букетик с моей могилки.

Пригляделась Марьяна: и правда, букетик. Засохший. Уже и на букет не похож, но всё ещё существует. На колдовстве держится.

— Кто у меня сам этот букет возьмёт из рук, тот и станет о моей душеньке заботиться. Носить меня в себе. Лелеять.

— А другого решения нет?

— Можешь силой выгнать. Да как, ты же не знаешь! — пожала плечами навьи кокетливо до жути.

Марьянка примолкла и стала думать. Но все мысли — мимо. Ну не сталкивалась она ещё с подобным. Сидит на соломе и дрожит. Уже и зубы в пляс пошли.

— Может, камин разведём? В душике помоешься...

— Что я должна делать?

— Всего-то навсего пустить меня.

— Нет! И не мечтай!

— Мёрзни, мёрзни, волчий хвост...

Через час Марьяна поняла, что дубеет. Этой ночью обещали первые заморозки до минус пяти. А может, навьи стужу наводит?

Марьяна сидела, прижав колени к груди, а навьи кружила по тесному пространству дупла и выла. Выла всё громче и громче... И громче. Вой чем-то напоминал песню, что напевают мамочки, качая младенцев в люльке.

— Хватит! — наконец взвизгнула Марьяна, не выдержав испытание. Навьи остановилась, подплыла к ней и встала ровно напротив, взирая на жертву невидящими мёртвыми глазами. Марьяна, затаив дыхание, ждала, что навьи что-то скажет, но та нависла над ней и, мерцая синеватым холодным светом, смотрела сквозь неё несколько минут, не мигая. Скрипка давила на бедро, чуть согревая и не давая Марьяне совершенно выпасть из реальности. Выдох вырвался из неё белым облачком и застыл инеем на ресницах.

— Хорошо. Давай зажжём камин, — стуча зубами, сказала ничтожная в своих попытках что-то сделать ведьма, зная уже, что пожалеет.

Навьи словно ждала сигнала: хлопок — и она в теле Марьяны. Ведьму передёрнуло. Стало ещё холоднее, и она подумала: «Всё. Вот и смертушка пришла».

Но тут руки и ноги зашевелились, и ведьма услышала в глубине сознания приказ: «Впереди тебя стена. Толкай её!»

Сумрак перед Марьяной был наполнен паром от её дыхания, поэтому представить стену перед собой не представляло проблемы. Марьяна выставила руки вперед и почувствовала кожей шершавую поверхность штукатурки. Уперлась — и толкнула...

Через десять минут ей уже стало жарко от тяжелой работы. Вместе с навьи они создали зал с камином, кухню, ванную и продолжали дальше раздвигать пространство направо, налево, прямо... В бревне электрического столба был скрыт огромный потенциал. Дерево давно перестало расти, жизненные соки в нём высохли и уже не могли вскормить зелёную листву по весне, но оно всё ещё отзывалось на попытки вернуть себя к жизни. Как навьи…

— А откуда берётся всё это? — спросила у неё Марьяна, создавая диван, одеяло, подушку, а потом и ковёр, ткущиеся прямо из воздуха.

— В природе всё есть: дерево, металл, лён и шерсть. Из этого и лепим мир. Знаешь рычаги, знаешь желаемый результат — нужные элементы подтягиваются сами, а уйдём, и вернётся всё на круги своя...

— Думаешь, и ведьмы это всё умеют?

— А как же. Конечно, умеют. По крайней мере, в давешние времена умели точно. Ну вот и последняя комнатка. Здесь мы поставим люльку.

— Зачем тебе люлька? — спросила Марьяна в недоумении. На секунду навь задумалась, не зная, что сказать, а потом:

— Не твоего ума дело! — вдруг прогремело в голове у Марьяны, и навь, выскочив из тела ведьмы, заперла дверь детской изнутри.

Квартирка отдалённо напоминала Марьяне то жильё, что последние четыре года она снимала на пару с подругой, пока училась в консерватории. Именно его она и воссоздавала, чтоб хоть немного обрести чувство защищённости. Только навь постоянно вносила свои коррективы. В интерьере отобразилась вся её вековая память. Где только не обитала все эти годы, проведённые в скитаниях, навь! Марьяна угадывала внешние характерные черты интерьеров с начала девятнадцатого века до современных жилищ с евроремонтом: столько элементов разных стилей привнесла она в создание жизненного пространства электрического столба.

Марьяна подошла к камину и стала искать спички. Представила, что они лежат на столе. Обернулась и нашла их там.

Вскоре в камине затрещал огонь, и тесное пространство комнаты-дупла наполнилось теплом. Марьяна размякла, и чувство тревоги начало потихоньку испаряться. От неё самой в воздух поднимался терпкий пар, настолько продрогла и «остыла» Марьяна, окутанная инеем нави. Сидя в уютном каминном кресле, она не заметила, как стала клевать носом.

Только недолго счастье длилось. Ещё сон не овладел девушкой целиком, как она снова услышала вой. Навь затянула свою колыбельную...

Марьяна опустила ноги на соломенный пол и почувствовала лёгкое головокружение. Голова, словно налитая чугуном, клонилась набок. Глаза, казалось, стремились выкатиться из орбит. Ноги ломило, словно кости скручивал ревматизм. Может, от холода, но вернее, что магия нави угнетающе действовала на её физическое состояние.

Марьяна негнущимися, затёкшими в неудобной позе пальцами вынула из футляра скрипку и заиграла. Она всегда обретала уверенность и спокойствие, играя. Приходящее во время игры умиротворение уносило её на кончике смычка куда-то, куда не могли добраться зло, обиды, несчастья и боль.

...Но нежить завыла ещё громче. Так они соревновались полчаса, час. И Марьяна выдохлась.

— Нет. Так просто невозможно! — закричала она и распахнула дверь детской, едва преодолев длинный коридор бесконечного пространства квартиры-столба. — Ну не плачь, умоляю тебя! Почему ты так плачешь? Должна же быть какая-то причина?

Навь, которая стояла к ней спиной, вдруг резко развернулась, оказавшись прямо перед глазами.

— Почему я плачу? Я плачу…

— Твой голос звучит как плач. Или как бесконечно унылая колыбельная. У тебя был ребёнок?

— Ребёнок. У меня был ребёнок... — пыталась поймать навь ускользающее воспоминание. Но оно не являлось. Осталась лишь боль...

— Вспомни же! Вспомни! У тебя был ребёнок.

Глаза навь смотрели в пустоту детской и ничего не выражали.

— Пошли в зал. Я помогу тебе всё вспомнить.

Женщины, живая и мёртвая, вошли в крошечный зал. По лицам забегали, засуетились жёлтые отсветы огня. Марьяна сняла с шеи прозрачный камень горного хрусталя на цепочке и начала раскачивать его, словно маятник перед глазами покойницы.

— Ребёнок... ребёнок... — запричитала навь, впав в состояние транса. А потом заговорила:

— Я вышла замуж по любви. Мой возлюбленный был богат, статен, но, к сожалению, не молод. Он женился, чтобы поскорее родить наследника, и выбрал меня из всех других. Я была так счастлива! Уже через месяц его семя взошло. Он носил меня на руках, исполнял все прихоти, но на пятом месяце случился выкидыш. Мой милый утешал, поддерживал, берёг меня. И вот я снова беременна! — говорила она, и лицо её светилось счастьем. — То ли проклятье, то ли... Три года я теряла наших детей. И вот, когда надежда снова забрезжила на горизонте, мой милый привёл на супружеское ложе служанку. Я то беременна, то мокрая, то больная. А она сразу понесла, и через девять месяцев мы обе родили. Я — девочку. Она — мальчика-крепыша. Моя девочка плакала ночи напролёт, а мальчишка, сытый и дородный, спал спокойно, уверенный в своей судьбе. Ведь мой супруг всё чаще проводил ночи у служанки, — навь на минуту задумалась, уносясь далеко в своих воспоминаниях…

— А как отгремели рождественские колокола, малютка моя захворала. Жар никак не спадал… И через три денёчка её не стало. Умом я понимала, что нет больше в живых моей кровиночки, а сердце отпускать её не хотело. Уже и тельце маленькое остыло, а всё держала её у груди и баюкала.

Тогда пришли люди и забрали у меня дитя. Я криком кричала. Выпью ночной, волком выла на луну, а боль всё не уходила. Люди говорили, что я ума лишилась из-за дочки, а я лишь могилку её увидеть хотела. Выбегу на двор босая — и за ограду. Меня ловили и запирали в бане. Там и смертушка моя пришла. Забыли про меня, и я в той бане-то и окоченела ночью.

Восстав из мёртвых, я сызнова пошла могилку искать... доченьки моей ненаглядной. Вот уж двести лет и ищу. И нет мне покоя. Никто обо мне не вспомнил. Одна матушка не слушала никого, всё цветочки мне на холмик приносила...

— Бедная ты. Горя намыкала... А как звали тебя при жизни?

— Алёна. Тушина... кажись.

— Не унывай, Алёна. Двести лет — не срок! Возьми свой букетик сухоцветов и подожди немножко. Я тебе постараюсь помочь, — сказала Марьяна и протянула ей «волшебную палочку» — букет с могилки. Именно он, решила Марьяна, придавал силы и являлся оберегом, связующим звеном между явью и навью.

— Взять букет. У тебя? — и навь засмеялась. — Обмануть меня решила? Ведьма!

— Да нет же! Я помочь хочу. У людей поспрашивать. В архиве посмотреть... С тобой на загривке я этого не сумею! — убедительно сказала Марьяна нави.

Та взвыла и исчезла. Издалека слышался её призывный плач.

«Пусть поплачет, может, ей нужно время для принятия решения? Она тоже когда-то была человеком, и ничто человеческое ей не чуждо. Вот над ребёночком своим убивается — сколько лет прошло!»

Казалось, Марьяна даже привыкла к этим жутким воплям, или просто свои собственные мысли отвлекали от действительности. «Никто об Алёне не вспомнил... А обо мне? Сижу тут, и ни одна душа не побеспокоится, не подумает: где Марьяна? Ни одного голосочка не слышу в пространстве эфира»…

Она ждала. Если навь согласится, где искать обещанного ей младенца?

«Как-никак, а двести лет прошло! Тушина, Тушина... Это её фамилия или мужа? Скорее, мужа. Отдали замуж в пятнадцать лет и знать, поди, не знает девичью свою фамилию. Тушин... Тушинская усадьба... стоит на окраине села. Но после революции хозяева усадьбы уехали за границу. Правда, ещё в двадцатых годах там кто-то жил, коммуна какая-то. Так, помнится, говорила женщина-экскурсовод, когда Марьяна ходила с классом на экскурсию по историческим местам старой Ольгинки. И кладбище было близ усадьбы, родовое. Тушин основал село и назвал его в честь любимой жены — Ольги Тушиной, которая умерла в родах! Тушин долго горевал и повторно женился только спустя несколько лет. Вот это да! Столько лет со школы прошло, а я всё помню. Богатая у Ольгинки история.

Значит, искать нужно в тушинской усадьбе. Бабушка Настя как-то рассказывала, что был обычай в стародавние времена не хоронить детей до трёх лет на родовом кладбище. Церковники бранились, а простые люди продолжали делать по старинке — хоронить детей на задворках огорода, под деревьями, чтобы души их детские, озорные пугали птиц и других вредителей поля. Якобы бегают они по посевам, хлопают в ладоши и кричат: «Ух, ух, соломенный дух! Мене мати породила, в ямку положила». А иногда, в зимний период, и вовсе в подполе собственного дома хоронили. Вот и навь говорит, что умерло дитя после Рождества. А значит, на дворе мороз стоял и земля давно окоченела. Может ли быть, что младенец похоронен прямо в подполе родовой усадьбы Тушиных? — задумалась Марьяна и подняла голову: прямо перед ней маячил ледяной призрак нави.

— Ай! Ну и перепугала ты меня! Алёна, а в самой усадьбе ты искала дочку? — спросила Марьяна. Но навь не двигалась, только тёплый воздух от камина вибрировал, вызывая лёгкую зыбь в теле призрака.

— Зависла, что ли?

Нави не могли долго оставаться вне тела. Своих чувств в них было ни на грош: вот и стремились они в чужое тело вселиться, ощутить вкус жизни. Сейчас навь тянуло к Марьяне. Как бы она не сопротивлялась, а пустить жиличку придётся, или та захватит квартирку без спросу.

Марьяна закрыла глаза и приготовилась. Резкий толчок — и вот она уже не одна...

До рассвета оставалось совсем чуть-чуть, и морозный воздух стал только крепче. Марьяна быстро шла по селу в направлении старой усадьбы Тушиных. А это километров пять напрямик. В «дупле» она согрелась и старалась не растерять остатки тепла, как лыжник на трассе, размахивала руками и высоко поднимала колени, чтоб кровь циркулировала по телу, согревая сосуды и мышцы. Навь схватилась за неё крепко, но сидела тихо, видимо, набираясь сил.

Усадьба Тушиных предстала перед ней в руинах. От особняка остался только остов — кирпичная коробка первого этажа, наполовину утопленная в землю. Лезть туда было делом опасным и трудным.

— Ну что ж, Алёнка, тебе лучше знать, где может быть захоронен младенец. Ты дом знаешь, как свои пять пальцев — веди!

Марьяна расслабилась и приготовилась принять указания своего невидимого кукловода. Тело, словно и правда состоящее из отдельных сегментов, зашевелилось.

Марьяна бродила по развалинам дома, озираясь, приглядываясь и прислушиваясь. И дом постепенно оживал: вставали комнаты, загорались подсвечники, мерцая на сквозняке. Наконец перед Марьяной появилась горничная. Словно протиснулась из другого измерения. Она шла с подносом, на котором стоял стеклянный графин и лежало небольшое белое полотенце. Вслед за ней словно тень скользила ещё одна служанка. Марьяна пошла за ними.

Казалось, в доме все спали. Лишь из одной комнаты доносилась мерное пение. Оно сразу напомнило Марьяне навины завывания. В коридор вышел барин, забрал из рук горничной поднос и знаком руки послал служанок в комнату жены.

Марьяна прижалась к стене, когда раздался громкий вопль, и две женщины пробежали мимо неё, унося прочь маленький свёрток. Тело оттолкнулось от стены и подалось следом за ними. Сердце застучало, выскакивая из груди — Алёна почувствовала рядом своё дитя.

Анфиладой комнат они пробрались на кухню, где, откинув полосатый коврик, горничная открыла люк, и женщины по очереди спустились вниз, держа над головой тускло светившийся масляный фонарь. В подвале, тесно прижимаясь друг к другу, стояли мешки с картошкой, кадки, бочки, старый самовар, густо пахло квашеной капустой...

Женщины, наполовину согнувшись, проникли в самый дальний угол подпола и, положив свёрток на землю, стали рыть яму.

Когда дело было сделано, они плотно притоптали сырую землю и подвинули на это место бочонок с огурцами. Отряхнув руки, горничные выбрались наружу и как ни в чём не бывало пошли спать.

Марьяна очнулась от резкого толчка в бок. Прямо в печёнку ей уперлась гнилая доска, и мусор, что был наверху, с шумом и пылью скатился ведьме на голову. Она закашлялась, но «проглотила язык», когда вдруг услышала звонкий детский плач. Прямо перед ней, в просвете между гнилыми досками рухнувшего когда-то пола, стояла молодая мама, лет восемнадцати, не больше, держа в руках запелёнатого младенца. Тряпки на нём раскрылись, и крохотные ручонки потянулись к лицу женщины, засеменили в воздухе розовые пяточки. У Марьяны аж дух перехватило, а из глаз градом хлынули слёзы.

Ведьма с трудом выбралась из развалин дома. Светало. Счастливая мать с малышкой на руках, неслышно ступая, уходила прочь — на рассвет, по траве, покрытой хрустким серебристым инеем...

Марьяна посидела с минутку и побрела по тропинке, ведущей в Ольгинку. Проходя мимо выпаса, она увидела пастуха Трофимыча.

— Марьяна! Кого только не увидишь на рассвете. Причём в самых неожиданных местах.

— Привет, дед Борис. И не говори. Где только чёрт не носит...

— Опять спасала кого-то? Добрая душа...

— Видел?

— Видел, видел... Полна земля русская неупокоенных болящих душ. С раной на всё большое сердце.

— Устала как собака. Дай хоть закурить, — попросила она, опёршись спиной на забор, у которого с трубкой стоял пастух Трофимыч.

— Не побрезгуешь?

— Не побрезгую, — коротко улыбнулась она.

Борис Трофимыч обтёр чёрную блестящую трубку о внутреннюю сторону рубахи и подал Марьяне. Марьяна взяла её в рот и ощутила горьковатый вкус стариковского табака. Затянулась и сразу закашлялась.

— Ох-х. Знал же, что так будет. Не курила никогда: так и начинать не стоит, — запричитал Трофимыч, отбирая у Марьяны трубку.

Марьяна присела на корточки без сил. Так и сидела ещё с полчаса. Молча. Молчал и Трофимыч. Только снял с себя целлофановый плащ и накинул на Марьяну сверху: вставало солнце, и в морозном воздухе появилась влажная испарина.

Глава 6. Печаль ольгинского пастуха

Марьяна заскочила на рынок, потом в кондитерскую и, вернувшись домой, поняла, что идти на репетицию нет сил.

— Блин, меня так с работы уволят. Придётся завтра у нашего Гергиева в ногах валяться, прощение вымаливать. Хорошо, что сегодня нет необходимости ехать на репетицию в город. Хоть убей меня, никуда больше не пойду. Эмоционально просто вымотана.

Марьяна прокралась задними дворами, чтоб не встретить коллег по оркестру, и невидимкой прошмыгнула во двор дома. Перекусила наспех ломтём хлеба со сметаной и опустилась на кровать. Как залезла под одеяло, сжавшись в комок от холода, она уже не помнила. Как согрелась, а потом расправилась, вытянувшись на кровати, тоже не помнила. Главное, что она была дома!

Когда Марьяна проснулась, солнце уже клонилось к закату. Сумерки пока не наступили, но навскидку было уже часов пять, а то и четыре всего, — определила заспанная Марьяна, выглядывая в окно.

Во дворе на лавке сидел Трофимыч.

— О, Трофимыч. Мы ж с тобой утром только виделись? Покурить заглянул или по делу? — выйдя на крыльцо, спросила Марьяна гостя.

— Да как пойдёт, — загадочно ответил старик.

— Выкладывай. Бр-р, — поёжилась Марьяна. — Никуда ж идти не потребуется?

— Да как пойдёт...

— Трофимыч... Не томи. И так сердце не на месте. Колотится…

— И у меня не на месте.

— Влюбился или грех на душе горячим камнем давит?

— Так точно. Если ты в Настю пошла, то должна её увидеть.

— Кого её?

Трофимыч указал на место у забора, где рос большущий лопух, на верхушке которого пламенел алый диск заходящего солнца. Марьяна пригляделась: солнце не давало сосредоточить взгляд, но у куста однозначно кто-то стоял: женщина в длинной холщовой рубахе, с распущенными волосами ниже пояса.

— Ульяна. А могёт, и Люся. Корит старика. Покоя не найду.

— Кто они: Ульяна и Люся?

— Ты ещё маленькая была, и эту историю наверняка не помнишь. Я ж не всегда стариком был. Жена у меня была и... Эх! Тогда мы весь лес носом перепахали — и всё без толку. Не нашли Ульянку.

Старик замолчал и сделал глубокую затяжку.

— Была у меня любовь в молодости — Люся. А у Люськи сестра — близнец. Родители их рано ушли, братья разъехались, а Ульяна осталась с Люсей. Были они не разлей вода. Роды тяжелые выдались у ихней мамки: первой Люся родилась, а сестра её валетом лежала, ножками вперёд. Думали, и сама сгинет, и мать погубит. Раньше медицина была не то, что сейчас. В результате фельдшерица, пока переворачивала младенца, да потом вытаскивала клещами, головку неловко повернула, да так, что близняшка дурочкой вышла.

Детей в семье семеро было. Отец хромой. Нищета. Люся даже учиться не поехала: всё с сестрой да с сестрой. Дояркой работать пошла на селе. Деньги в семью зарабатывать. Я тоже такую судьбу выбрал — семье помогать. Вот и пошёл в пастухи. А любил я Люсю с детства. Представляешь!

— Вот это да. Вот это сильно, Трофимыч...

— А то! Даже замуж позвал. Всё, как полагается. Только она не захотела мне на шею хомут такой вешать — сестру свою. К тому времени она одна уже с ней осталась. А мне вот, поверь, Марьяна, никто, кроме Люси, был не нужен. Промотался я год-полтора в поисках другой невесты и снова руки у Люси просить пошёл. А она, как прежде, на попятную.

«Жизнь свою загубить хочешь? — говорю ей. — Я же готов взять тебя с этим довеском. Будет мне хоть как дочка, хоть как сестра. Выходи за меня, прошу, Люсь».

А она только плачет. Всё лето к ней ходил, и согласилась уже... Как однажды, пока мы на сеновале с ней миловались, Ульяна из дома вышла и пропала. Люся-то, пока миловались мы, рвалась к ней каждую минуту: пойду да пойду. А я не пускал, грешным делом, в счастье своё не верилось. Вот беда-то и случилась.

Всё село обыскали, лишь одно место осталось — лес. Прочёсывали всем миром, но без толку. Ульянка, даже рядом кто пройдёт, притаится и будет молчком сидеть. Такая беда.

На следующий день Люся побежала к бабке твоей Насте. Поворожить, жива Ульянка аль нет. И Настя, как в воду глядела: сказала, где Ульяна и что делает. Жива, значит. Тогда мы собрались и втроем пошли в лес: я, Люся и Настасья. Два раза на след натыкались. Ботинок обнаружили у ручья, через два километра юбку: зацепила о куст и вырвать не смогла.

По пятам за ней ходили, пока снова не оказались возле Ольгинки. И тут Настя встала перед нами, словно каменная, глядя перед собой пустыми глазами, и говорит: «Утопла я, Люся, больше меня не ищи. Своей жизнью живи».

Настя в обморок, Люся в слёзы: поняла, что случилось. Только я — как болванчик: от одной бабы к другой. Дурак. Вот дурак!

Мы с Люсей, конечно, поженились. Ребёночка она ждала. Нельзя было иначе. Только ко мне, как есть, охладела. Тенью по дому ходила. Бледная, худющая. Один живот торчком торчал. Думал, разрешится от родов, да и на поправку пойдёт. Ан нет!

Наказал меня Бог: в родах Люся померла, оставив мне сыночка. Всё бы утешение, да и его уберечь не сумел. В десять годков он с ребятами на речку пошёл, и его в омут... затянуло, — рыдал дед, и по пыльному старческому лицу стекали крупные капли, попадая в глубокие морщины, как в русла. Иногда капли застревали на верхушках щетины, а переполняясь, падали с лица Трофимыча маленькими солёными водопадами.

— Недолго мне осталось, хочу помереть спокойно.

— Трофимыч, — Марьяна положила на спину деду свою тёплую руку. — А ты в церковь ходил? Мне кажется, с этим в церковь нужно. Свечку поставить, молебен заказать об успокоении душ Люси и Ульяны.

— Что, думаешь, не ходил? Последние пять лет кажное воскресенье как штык. Может, они хотят от меня чего. Передать весточку желают. Марьяна, помоги.

От призрака потянуло холодом, и Марьяну кинуло в дрожь. «А Трофимыч с этим жил, да много лет, — подумала ольгинская ведьма. — Помочь ему надо». Если видит она её, то и поговорить сумеет. Пошла в дом, одела бабушкин жилет, вязанный из козьей шерсти, заговоренный. Не то, чтобы защититься, а для тепла и большей уверенности в себе.

Призрак всё так же стоял у забора.

— Ульяна ты или Люся, приветствую и прошу прощения, — Марьяна поклонилась.

Встала подле бочки для сточной воды, и тут её взгляд словно в омут затянуло. Видеть на воде картины могла только баба Настя. А Марьяне довелось впервые, даже запаниковала. Ненадолго. Увидела на поверхности тёмной воды кино, будто на экране телевизора:

...Детское учреждение, больше похоже на детский дом. А среди детей один горемычный, спрятавшись от всех, плачет в углу мальчонка. И эхом по воде летят слова: «Трофим Крапивин! Где ты, поганец... Найду — уши надеру...» Какая-то женщина, подбежав, смотрит зло и резко хватает мальчонку за руку...

Марьяна сжала кулаки.

— Ну что, Марьян? — вопрошающе посмотрел в глаза ведьме дед, когда Марьяна очнулась от виденья.

— Как давно ты видишь призраков, Трофимыч?

— Лет пять, говорю же.

— В омуте увидела я мальчонку, который живёт в детском доме. Лет пять-шесть. Так и есть. Не сладко ему там. Зовут Трофим Крапивин. Ничего тебе это имя не говорит?

— Крапивина Люся ж моя была. Как не говорит? И кто он, этот мальчонка, будет?

— Не знаю. Езжай в город, отыщи. Тогда, может, и прояснится. У Люси с Ульяной, говоришь, братья были? Может, родная кровь мучается, страдает? Вот и не даёт покоя дитя, оставленное в детском доме. Он одинок. И ты один. Как перст. Жизни спокойной не знаешь...

— Твоя правда, — вздохнул дед. Спасибо, Марьянушка. В город, так в город. А каков он, малец?

— Чернявый. Волосы ёжиком торчат. Смуглый чертёнок. Глаза серые, как зимнее небо.

— Трофим. Тёзка почти, — вдруг широко улыбнулся дед.

И Люся в ответ тоже призрачно улыбнулась...

Трофимыч не зря в город поехал — нашёл пацанёнка. Оказалось, что это внук одного из Люсиных братьев. Старшего. Сам брат эмигрировал в Австралию, а дочь его осталась. Она-то и отказалась от ребёночка. Почему — не вполне ясно, но видела Марьяна простую житейскую историю, какие обычно в таких случаях бывают. Молодо-зелено. И видела она, что скоро будет мать искать своего ребёнка. И найдёт. Неожиданно для себя — в Ольгинке.

«Как же в одной семье судьбы разнятся. Одним хорошая доля выпадает, другим — тяжкая. Во все века люди пытались понять, почему оно так? Много суждений на этот счёт. Одни говорят, что страдания очищают и готовят к следующей, счастливой жизни. Другие, что страдания — это крест за грехи прошлой жизни. Третьи, что все несчастья от грехов родителей. Четвертые — что Бог испытывает терпение и благочестие, чтобы потом наградить. А хорошая, легкая судьба, наоборот: уже награда...» — размышляла Марьяна, сидя на завалинке.

Не могла понять, где тут правда и бабушка Настя. Особенно вспоминая свою благочестивую сестру и её удивительных деток. Детки — вот награда, которую она получила, и они же — наказание. Сестра Лида в юности уехала на комсомольскую стройку, а потом вышла замуж... Только однажды баба Настя съездила её навестить.

Глава 7. Налог на ведовство

Пламя бушевало в костре, вспыхивая то алым, то рыжим, то бурым. То становилось жёлтым, то светлело добела, то темнело, словно запёкшаяся кровь...

— А-а… А-а-а… Нет! Пожалуйста, не нужно...

Совершая обряд, старая ведьма вдруг вошла в транс, упала на колени и заметалась в агонии, хватаясь за голову, воя отчаянно, вырывая из головы клочья волос.

— Мама, мама... Очнись! — пытались привести в чувства колдунью её дочери. Все, кто присутствовал на обряде, в страхе разбежались, и у пылающего костра остались только мать и две её девочки.

— Мама, мама... Что произошло? Что случилось? Приди в чувство, — выла старшая Лидия и била мать-колдунью по щекам.

— А-а…. А-а-а... — колдунья оглянулась, придя в чувство, и повалилась оземь: силы её покинули, и ноги уже не держали.

— Что произошло, мама? — наперебой спрашивали девочки Зосиму.

Колдунья схватилась за сердце и долго не могла отдышаться, успокаивая его ритм.

— Увидела я страшное будущее. Внучку мою утащит во тьму демон преисподней. И будет ей от силы семь годков, и умрёт она страшной смертью под вой и скрежет ада. Подобное, доченьки мои, я уже однажды видела в своей жизни. Когда мне было пять лет, преисподняя забрала мою тётю. До этого тоже было виденье. Сильное виденье, вместе с ним проснулись мои колдовские силы. А ещё раньше бабушка рассказывала, как тьма похитила брата её бабки, совсем юного колдуна.

Если верить поверьям, раз в сто лет в роду рождается очень сильная ведьма, и тогда, чтобы не нарушать баланс между земными силами и силами преисподней, демоны забирают колдуна или колдунью к себе. Так вот, доченька, — обратилась Зосима к Лиде. — У тебя родится дочь, и её заберут к себе демоны — утащат в преисподнюю. Вот что я видела!

***

Лида долго размышляла над этим предзнаменованием. Большой тяги к ведовству у неё не было, и идти по пути матери она уже давно отказалась, но вот решение уехать и порвать всяческие узы с родной кровью, с мамой и сестрёнкой, Лиде далось с трудом. И всё же вскоре после этого случая она собрала вещи и попрощалась.

— Мама, не хочу сбегать, как воровка, из родного дома. Прости меня, неблагодарную. Но я уезжаю. Не хочу связывать свою жизнь с колдовством. Прощай.

— Доченька, что же я не так сделала? Дар колдовской переходит от одной ведьмы к другой по наследству. Я зло никому не творю. Нет в округе никого на нас обиженного. Знаешь же, что меня кличут Белой колдуньей! Белухой!

— Да, мам. Но как что... Как виновного не могут найти, так пальцем в нас тычут. Нет. Не хочу я такой жизни. Может, и детишек удастся сберечь от злой участи, поэтому ухожу. Вы не уезжайте отсюда... Я писать вам обещаюсь, — сказала Лида и уехала. Далеко. Как ей казалось, на самый край земли. На Дальний Восток. Уже и прошлое своё, казалось, позабыла, став через какое-то время женой священника.

Лидия всегда была чиста и помыслами своими, и душой. Из всех материных поучений принимала лишь познания в лечебных травах. Став матушкой, она умело оказывала помощь больным и бесноватым молитвой (заменив ею заговор), святой водой, церковной свечой, а порой и травки заварить не смущалась. Что в ней такого? Это традиционная часть жизненного уклада семьи — и чай сварить, и горло полоскать при простуде. Кто этого не делает? А с добрым словом и божьей молитвой удавалось ей то, что порой докторам было не под силу. Так и жила, не зарастала к ней тропка людская. Родила она мужу, священнику Ростиславу, семерых детишек. Никто из них особого интереса к её знахарским делам не проявлял, и душа Лидии успокоилась: простил её Бог.

Да только не Бог был за то в ответе. Испокон веков мир поделён на пределы. И есть у него две стороны — тёмная и светлая, что, по сути, есть две стороны одной медали. Где свет, там и тьма. Они друг дружку охраняют, ждут слабины. А Лида решила, что тьма отступила от неё навсегда. В том была её самая большая ошибка.

В пять лет за мамкой по пятам стала ходить Любаша, младшая дочка. И училась она всему быстро, проявляя необыкновенный талант в травах. Заговор, он и есть заговор, он не может поднять со смертного одра покойника. А вот у Любочки мог встать и пойти даже тот, кто был уже одной ногой в могиле. Причём заметила Лидия способности дочки случайно.

Когда Любаше было семь, Лида, выйдя из дома одного своего «пациента» в полном отчаянии, на следующий день обнаружила его живым. Причём жена, которая прибежала поблагодарить её, сообщила, что муж хорошо перенёс ночь и теперь пошёл на поправку. Лидия припомнила тогда, что Люба, дочурка, оставалась собрать вещи, травы и утешить хозяйку, когда матушка, уже выбившись из сил, покидала дом. Любаша пришла домой лишь час спустя.

На следующий раз действо происходило прямо на глазах матушки: от молитвы Любашиной, которую та чинила с закрытыми глазами, страстно и слёзно, больной начал светиться необыкновенным, видимым только ей светом. Не чудо ли? Тёмным иль светлым был этот дар, она не ведала, но что силы он был невероятной, она поняла молниеносно — и испугалась.

Но и это было не всё. Заботы о прихожанах отнимали немало времени. А муж её, отец Ростислав, и вовсе не бывал дома. Приход у него был большой, и приходилось батюшке посещать прихожан во всех отдалённых его уголках.

А детей он любил и видел, как Лидия старается изо всех сил вырастить из них богоугодных прилежных христиан, за судьбу коих и беспокоиться не придётся. Но где-то они оба, видимо, просчитались...

Средний сын, десятилетний Фома, с завистью посматривал на свою младшую сестрицу. В нём тоже проснулся дремавший доныне дар, но дар тот он проявлял спонтанно, и являлся тот не с молитвой, а с бранным словом...

Словом этим мог он превратить воду в лёд. Или хворь напустить на кого, что замечала, наверное, одна только Любаша. Она за ним частенько и исправляла.

Особенно дома, если в порыве злости он делал что с братьями и сёстрами, она тут же силою своей поворачивала зло вспять. Коросту снимала, если он зуд напускал. Голос возвращала, если немоту внушал иль заикание. Так быстро и незаметно, что никто и знать не знал, что идёт в их доме невидимая битва.

Да, битва та и была невидимой. Не замечал её и Фома поначалу. Но последние денёчки, прознав свою силу, всё больше Фома её и вёл. Любаша просто по доброте его укрощала... Доколе не открылась им тьма.

Ближе к вечерней службе набежали чёрные тучи, и белую церковь окутал нехороший сумрак. Ростислав и Фома, которого он учил управляться со звонницей, пошли наверх, на колокольню, звонить к вечерней службе. Любаша забеспокоилась: словно сердцем что почуяла, побежала следом. За ней — Лидия, да поняв, что они на колокольню, осталась во дворе.

И вот начали когда звонить, поднялся ветер и закрутил на церковном дворе так, что срывало с места кусты роз и мельчило, как в мясорубке. В том месте быстро образовался глубокий провал. А Фома и Любаша стали слышать вой и стон, который неумолимо призывал их сигануть в эту дьявольскую воронку. Ростислав испугался, но от этого лишь пуще молился и звонил, думая церковным звоном прогнать злые силы. Он заметил, что Фому влечёт в бездну, и в последний момент схватил сына за ворот. Тот зарычал и стал вырываться из рук. Ростислав хотел бросить языки колоколов и бороться за сына до конца, но тьма разрасталась всё сильнее. Тогда Люба сменила отца на колоколах. Она чувствовала, что благодаря звону страшный вой смолкает в её голове и там поселяется синь. Глубокая синь небесная.

Звонить она не особо умела. Но неистовство, с которым она звонила, Ростислава потрясло: сколько сил может быть в этой маленькой девочке? Всё, что происходило на колокольне, стало для него в единый миг божьим откровением. Он видел, как полыхает огонь. Два кострища: Фома с его чёрным пламенем и Любаша — с синим.

То чёрное пламя поднималось выше, то синее. То снова чёрное, то опять синее поднималось, застилая путь в бездну. Самый большой колокол — Ангел — так неистовствовал, что в момент кульминации Ростислав думал, что оглохнет. И отпустил сына, зажав обеими руками свои уши. Он сжался, зажмурившись, думал, что всё, это конец! А когда услышал хруст, открыл глаза, взглянул на крышу колокольни и увидел, как свод её треснул под весом колокола, накренился и скоро рухнет.

А прямо под колоколом стоят его дети: Любаша и Фома. Она всё ещё горит синим пламенем, а он, словно тростинка, в огне колышется. Рванулся Ростислав вперёд и, когда колокол уже почти скрыл собой обоих детей, вырвал из-под него ноги сына. Схватил Фому в обнимку и прижал к деревянному полу колокольни. Шум, треск и грохот сотрясали землю. Лидия во дворе пала ниц, молясь. А рядом сестра её Настя — как громом поражённая. Как раз в тот день бабушка и приехала навестить Лидию: в самый разгар страстей!

Поняли сёстры, что происходит там, на колокольне: тьма пришла забрать Любашу. Матушка видела, как объятые чистым голубым пламенем летят в чёрную яму и колокол, и её Любаша — чистый ангел, и не понимала: как так?

На миг всё стихло, но через секунду взметнулся вверх столб света... И снова тишина. Это тьма выплюнула на свет божий колокол Ангел и удалилась. Только колокол теперь светился необычным голубым свечением и звенеть стал по-особенному — так, как ангелы на небе трубят.

А Фома с тех пор сильно изменился. Стал он божьим человеком. Настя его травами отпаивала и заговоры читала. Без толку. Ростислав много молился за него, но божьи дела порой человеческому разумению не доступны. Всё, что случилось, видели многие прихожане, пришедшие на службу. Каких версий только не услышала Лидия о случившемся. Любашу искали, любили девчушку все, но даже след её простыл...

Если бы знала она всё, как есть, то наверняка поняла, что Любаша забрала всю силу чёрную у брата и унесла с собой во тьму. Но тьма не выдержала её света и выплюнула обратно. Попав в царство тьмы, назад никто живым не возвращался — вот и вернулась она в теле колокола... Нести свой свет силой колокольного звона.

Спустя месяц обняла Лида сестру, провожая домой: поплакала, утёрла слёзы и встала прямо, как солдат: отдала она налог на ведовство.

Глава 8. Старый дом

Нудно и скоротечно мелькали серые будни. Василий мечтал о встрече, о новых ярких моментах общения, а у Марьяны дни заполняла музыка, уборка в доме и звонкая капель, барабанящая в тазиках и вёдрах. Зиму она пережила, а вот переживёт ли весну...

Марьяна и не догадывалась, что дом настолько стар. Дуло из каждого угла, зычно скрипели половицы под ногами, а после дня беготни на полу оставалась древесная труха, и всё шире разрастались щели.

Пытаясь залатать крышу, Марьяна залезала на чердак с молотком и гвоздями, но в итоге лишь нагородила бесполезную городьбу. В стародавние времена сельчане собирались и помогали в беде всем миром. В советские годы можно было попросить помощи у председателя сельсовета, колхоза или ещё кого, чтобы отрядили бригаду. Теперь капитализм поставил сельчан в жёсткие условия финансовой самостоятельности. Только вот денег нанять рабочих и купить стройматериалы Марьяна пока не накопила.

— В частном доме нужен мужик. Без мужика всё так и будет разваливаться, — ехидно, с усмешкой прокомментировала её жидкие потуги подружиться с молотком тётка Зоя. Она не без интереса наблюдала за ней с улицы.

«Чья бы корова…» — хотела было сказать Марьяна, но осеклась. Как бы то ни было, а её злая соседка — мать Васи. «Вот же послал Бог...» — снова подумала она и снова осеклась. Все, конечно, под Богом ходят, но ведуньи и знахарки, такие, как она и баба Настя, могут ли считать Его своим покровителем?

Она нашла в сарае лист жести и волоком, делая в земле глубокие борозды, потащила на крышу. А как полчаса затаскивала его на чердак, Марьяна вообще вспоминала потом с ужасом. Вся в пыли, паутине, она толклась на месте, не в силах ни повернуться, ни развернуться на тесном чердаке, маясь с этим неловким предметом, как вдруг позади неё что-то хрустнуло. Оглянувшись, она увидела Васю.

Молча, ни слова не говоря, он улыбнулся, взялся за лист и вытащил его на крышу. Нежно коснувшись пальцами рук Марьяны, взял у неё молоток. Марьяна поплыла, как мороженое в жаркий летний день. Румянец загорелся, запионился на щеках, и улыбка нерешительно то появлялась, то исчезала на лице. Он понял её смущение и, не дожидаясь слов, вылез на крышу и начал прибивать лист на место. От ударов вся крыша заходила ходуном, и когда он засадил в жесть шестой гвоздь, стропила под ним надломились.

Василий замер, стараясь не шевелиться. Одно движение — и он рухнет вниз, на стоящую под ним Марьяну.

— Потихоньку отползай в угол. Боюсь, что накрылся твой ремонт медным тазом.

Марьяна шагнула в сторону, и Василий с грохотом полетел вниз вместе со стропилами и обрешёткой дырявой крыши. Сквозь огромную дыру Марьяна увидела, как тётя Зоя, вернувшись из магазина, мечется в поисках сына по двору. Машина его стояла у ворот, а самого и след простыл. Последним вариантом был дом Марьяны. А когда послышался треск и грохот, сердце матери защемило, и она побежала через дорогу.

Марьяна подумала тогда: «Всё. Очередной шанс на примирение потерян».

Так и получилось. Каких только слов не пришлось выслушать.

— Ах ты, змея подколодная, ведьма, чёртово отродье! Ну что тебе от моего сына-то нужно? — выкрикивала она.

— Мама, уймись! Я сам проявил инициативу.

— Околдовала! Заворожила, змея! Я тебя со свету-то сживу, как бабку твою... — вырвалось у неё, и мать Васи моментально прикусила язык, поняв, что прокололась.

Василий взглянул на Марьяну. Боль исказила красивое лицо девушки, и он сразу среагировал, показав ей своё сожаление, и сжал губы, глядя в сторону матери.

— Прости... Прости, Васюнечка... Ну прости...— заныла, вымаливая прощение мать.

— У Марьяны прощение просить нужно, а не у меня!

Но просить прощения тётка Зоя и не думала. Не было ей дела до Марьянки. Не понимала она, что сыновью любовь вернуть невозможно. Не умещается в сердце Васи её чувство, замешанное на злобе и ненависти к Марьяне.

Подтверждая это, Василий зло посмотрел на мать. Семь лет не было парня дома, и женщина испугалась, что не увидит его ещё столько же.

— Ого! Марьяна, что случилось? Хотя что тут рассказывать: сам вижу, — остановился рядом следователь местного отделения полиции Скороспешкин.

— Да, Федор Геннадьевич. Такие у нас дела...— угрюмо ответила ему Марьяна.

— Где жить-то теперь будешь?

— Мы найдём... — вмешался было Василий, желая показать, что всё под контролем, но Марьяна его остановила.

— Тут на днях видел, как во флигель Дома культуры всякий хлам выносили. А ведь сто лет назад там слуги барские жили. А какая во флигеле печь! Просто загляденье! Думаю, нужно разведать. Пойдём-ка, Марьянка, к директору, поговорим...

Так Марьяна и поселилась во флигеле. Решение было принято спонтанно, малой кровью, без особых затрат для Марьяны, директора Дома культуры и администрации Ольгинки. Вася помогал ей до самого вечера собирать и переносить вещи во флигель. Старый хлам из флигеля выносили рабочие Дома культуры, а Марьяна, наскоро вытирая полы и собирая паутину по углам, населяла углы своим незатейливым скарбом. Своим и бабушкиным.

До самой ночи Марьяна мыла и пылесосила, стараясь привести в порядок ещё один дом. Временный, но теперь её дом...

Когда с переездом закончили, Вася завернул в отчий дом и, окончательно поругавшись с матерью, уехал в город, не оставшись даже на ужин. Романтики не получилось, а он планировал хоть немножко стать ближе к Марьяне, мягко и постепенно завоевать её доверие. Вот только жизнь снова внесла свои коррективы. И вырваться с работы получалось крайне редко. В суде не хватало сотрудников, и его предшественник уволился, оставив гору нерешённых дел.

А Марьяна... Она сама к нему не приедет, если только снова не случится что-то из ряда вон выходящее. Василий даже немножко хотел этого. Испытания сближают быстрее и связывают крепче обычного.

***

Во время переезда Марьяна нашла на чердаке и в чулане очень много интересных вещиц, принадлежавших бабушке. Шкатулку с камнями Марьяна забрала сразу: уж больно красивыми они были, девчонке против них не устоять. А вот остальные вещицы собрала в мешки и вынесла в сарай.

Потом почти каждый день после работы, уставшая или нет, приходила она в сарай, брала из мешка новую заманчивую вещицу и тщательно изучала её, сидя у печи во флигеле. Если б не Интернет, пожалуй, и опознать бы даже не сумела, для чего все эти вещицы нужны. А ведь она прекрасно помнила, как бабуля брала их в руки и волховала.

Заинтересовавшие Марьяну козье копыто, высушенные куски кожи («Драконьей, что ли?» — смеялась она), связку ключей, покрывшихся зелёно-голубой поволокой, и другие вещицы Марьяна бросила в угол у входа во флигель и благополучно о них забыла.

А вот ступка и пестик (травы растирать) пригодились. У дирижёра сильно болели суставы, и Марьяна, найдя в бабушкиной книге рецепт, захотела сделать для него целебную мазь. Помнится, раньше мазь по этому рецепту в селе имела оглушительный успех. Самый ходовой товар, если можно так сказать, в их ведьминском деле, кроме приворота и сглаза.

Со сглазами бабушка, правда, связываться не любила. Снять — запросто, а вот наложить... Могла поведать, как это дело провернуть, но грех на душу брать сама отказывалась. Как правило, сглаз требует сильной отрицательной энергетики. И если уж собрался человек на такое, то и магия действует лишь как инструмент, направляющий разрушительную силу. Если пышет кто злобой — может и без магии сглазить. А обряд, как считала баба Настя, способен даже остановить злопыхателя. Это действо, а за сделанное нужно отвечать... Порой страх наказания, что на небесах увидят, отпугивал желающих от их злых намерений.

— В наш современный продвинутый век, казалось бы, зачем нужны маги, знахарки да травницы? Медицина-то ого-го! Всё так, да не так. Если раньше знахарки могли беременность определить по внешним признакам в первом триместре, то сейчас и в середине беременности без УЗИ ничего не могут. Ребёночек шевелится? Да ну! Это ж газы! Живот большой? Не смешите, наверняка водянка, — вслух говорила Марьяна, перебирая в воспоминаниях смешные истории подруг, и улыбалась. Иногда у неё было просто чудесное настроение. Особенно, когда она вспоминала беззаботное детство и бабушку. Тогда можно было ненадолго отстраниться от ежедневных проблем.

— А кто ж знает, что ждёт меня завтра. Кто знает...

Глава 9. Проклятое кладбище

Марьяна очень быстро освоилась в Ольгинке после долгого отсутствия. Раньше ей казалось, что эти девять лет будут отделять её от прошлого, как гигантская пропасть, и село надолго останется чужим. Но вот прошёл месяц, другой, и Марьяна словно никуда и не уезжала. Значит, правильный она сделала выбор — вернуться.

Уже несколько раз, наведываясь в старый дом, Марьяна встречала Ульянку. К концу учебы в школе, прямо в последний год перед выпуском, в классе сложилось сразу три влюблённые парочки. Марьяна, наконец, осознала, что любит своего Васю. Лариска, как первая красавица и подруга Марьяны, ухватилась за Яшку: глупого, но наивного сынка богатенького папочки — владельца мясокомбината. А Славка Процик влюбился в Ульяну без памяти!

Вот повезло же парню урвать себе такую завидную пару в селе! Да чтоб — любовь! Да через край! Ульяна относилась к тому типу девочек, что расцветают поздно, но переменами во внешности поражают всех, кто хотя бы некоторое время не наблюдал за этим преображением. Тёти, дяди, односельчане с окраин и парни, раньше не замечавшие Ульянку в упор, неожиданно стали оказывать ей знаки внимания.

А вот Ульяна любила Славку с детского садика. Если было у неё две конфеты, одну она отдавала Славке. Делилась пластилином на уроках труда, помогала с домашкой в школе и оказывала парнишке всевозможные знаки внимания.

Много раз Ульяна и Славка сидели бок о бок за одной партой, и в том, что Ульяна ему помогает, Славка не видел ничего особенного. Ульянка — хороший друг. Только позже, когда девушка расцвела, он вдруг понял, что всё было не просто так. И у неё, и у него. Но всё равно первое время стеснялся проявлять свои чувства. Боялся выпускать их наружу. Драться, хулиганить — пожалуйста, это он первый, а вот любовь... Слишком неожиданно и сложно. Не дорос, видно. Но всё поправимо. Или почти всё. Когда время пришло, с чувствами Славка разобрался и понял, что не может без Ульяны.

Жизнь вокруг пошла богатая. Город почти вплотную подступил. Деревенские видели, как городские живут, и завидовали. Тоже хотелось красиво да богато, а не в отдельной комнатке в доме родителей ютиться.

Что говорить! Негде было жить Славке и Ульянке после свадьбы. Вот и тянул жених с предложением руки и сердца. Приводить жену невесть куда не хотелось. Хотел для своей королевы королевские хоромы. А на них деньги заработать нужно.

В Ольгинке про Славку только и болтали. Рассказывали, что после школы была у него подработка с пацанами. Они на одного хмыря работали, деньги с должников в городе вышибaли. Но деньги всё больше хмырю доставались, а не пацанам... Так, погулять, в ресторан Ульянку сводить, безделушку подарить, но не более.

И решил Славка податься в наёмники. Ещё в армии он отличился, понравилось парню служить. Даже думал в военное училище поступать. Спасибо бате, на охоту брал, стрелять учил. Но учиться Славке показалось делом долгим и, с точки зрения денег, ненадёжным. А вот на пару месяцев...

— Ульяна, я быстро. Каких-то два месяца. Только заработаю денег на свадьбу и вернусь. Хорошая подработка попалась, денежная. Можно будет и квартиру купить в городе, и свадьбу сыграть…

— Слав, боюсь я. Сердцем чувствую, что не к добру эта твоя подработка. Знаю я, как ты деньги зарабатываешь…— ответила Ульяна, и обрывки этого разговора эхом влетели в распахнутое окно дома, в котором сидела на чемоданах Марьяна, только что вернувшаяся в Ольгинку.

Сказал Славка в деревне, что нашёл работу на вахте и уехал туда, где война, мечтая получить за «службу» вне родины очень длинный доллар.

Ульянке звонил регулярно и расписывал во всех красках, как они заживут в новой городской квартире. Про шубы, про золото и бриллианты... Мёд в уши лил. А Ульянка и верила. Одно ей не нравилось, что в трубку попадали чужие голоса и говорили они на непонятном языке.

— А ты где? За границей? Что за язык такой?

— Почему? Нет. Здесь, недалеко. Просто ребят много понаехало. Гастарбайтеры. Откуда только нет, — оправдывался он.

Только вот через месяц серьёзные люди привезли родителям парня оставшиеся после него вещи. Оказалось, что воевал он не там, где надо, и не за тех, за кого надо. И назывался теперь Славка — предателем...

И родителям горе, и жители восстали против того, чтобы Славкины останки захоронили на местном кладбище. И схоронили его тихо за холмом, где крапива хилая да конопля... На пустыре.

А Ульяна не поверила. Ни в предательство, ни в смерть своего любимого. Не могла она поверить, что был он всё это время за сотни километров отсюда и воевал в чужой враждебной армии. И не верила. Смотрела в телефон, ежеминутно ожидая звонка... День, месяц, год. Истончилась вся, одни глаза серые на всё лицо и остались. Все за деревенскую красавицу переживали. И Марьяна. Но как судьбу девичью изменить?

Однажды в торговом центре Марьяне пришлось наблюдать душераздирающую картину: Ульяна с матерью примеряла босоножки. Ульянка обернулась и, заглядевшись на манекен в свадебном платье, будто заметила Славку своего. Пока мать бегала за другой парой туфель, пошла Ульянка к нему, как загипнотизированная.

Шла, ряды платьев рукой задевала, поднимая из омута памяти тот самый день, когда и они со Славкой здесь были. Платье присматривали на свадьбу, мечтали...

Увидела она: стоит спиной к ней парень, платье рассматривает бледно-голубое, нежное-нежное... И так похож на Славку!

Повернулся к ней, и, не поднимая головы, всё ещё рассматривая узоры на платье, произнёс:

— Вот это то, что нужно. Говорю тебе! В нём ты будешь словно короле...— он поднял голову и понял, что ошибся.

— Славка! Славка! Наконец ты вернулся! — завизжала от радости Ульяна.

Подбежавшая мать потеряла дар речи. То же можно было сказать и про молодого человека. Он растерялся и не мог вымолвить ни слова. Совершенно не вовремя рядом появилась его невеста и, обняв жениха за шею, невинным голосом осведомилась, мило улыбнувшись Ульяне:

— А что здесь происходит?

Теперь пришла очередь Ули поразиться. Такого предательства она совсем не ждала… Мать взяла дочь за руку и потащила прочь. Ульяна свернула голову, глядя на парочку: «Почему? Почему Славка предал меня?» — непрерывно шумело в голове девушки. Назревала буря...

Буря и правда началась. Небо затянуло свинцовыми тучами, загремел гром. Сверкнули яркие полосы стрел-разрядов молнии на сочном весеннем небе. Они вторили Ульянке, закатившей неистовую истерику. Всё перемешалось в её голове: правда, ложь, любовь, предательство... Смерть.

— Вот оно, спасение... Она, родимая, всё разрешит...— прошептала Ульяна сама не своя и, вырвавшись из рук матери, бегом из торгового центра — на мост! Было до него рукой подать. Мост в виде дракона, (условного дракона), сидящего на ветке, соединял Ольгинку с новым городским районом. Мать за ней. Парень из отдела свадебных платьев, его невеста, охранники, все побежали, услышав настораживающие слова. Поняли, что Ульянка задумала. Кто-то из прохожих увязался, и так всей оравой бежали, кричали что-то, пытаясь вразумить, утешить, но не могли. Тех тридцати-пятидесяти метров, что отделяли Ульяну от сердобольных да неравнодушных, но таких чужих людей могло оказаться вполне достаточно...

Только парень тот, из «обознатушек» почти успел, схватившись за рукав летящей в бездну Ульянки. Но не судьба. Ободрал всю руку об острые края мостовой арматуры. Лишь глаза Ульянкины, дикие от шока и безнадежности, увидел и запомнил навсегда. Глаза, которые покинула грёза, надежда, мечта, томившая Ульянку больше года. Иссушающая плоть слезами горьких сожалений. Грёза выскользнула чёрной тенью из летящего вниз тела и повисла над мостом, решая, в ту или другую сторону направить свой ход…

.

***

Славка этот и не думал её предавать.

Когда он учился в школе, их называли Славка-хулиган и Славка-батон. Славка-хулиган закончил свою жизнь бесславно, а вот Славка-батон был высокий и толстый, здорово похудел и теперь успешно делал карьеру модели. И тот, и другой имели одинаковый светлый цвет волос, серые глаза и молочно-белую кожу. По иронии судьбы Славка-батон тоже был влюблен в Ульянку.

Он не переставал любить её даже спустя годы. Сердце щемило, если вдруг в памяти всплывал её образ. Пока Славка-хулиган стеснялся проявлять чувства к Ульянке, Славка-батон вовсе считался изгоем из-за полноты и сильно комплексовал. Он и мечтать не мог о том, чтобы признаться в своих чувствах. Да и Ульянка не замечала его в упор, хоть он и загораживал ей последние два года старшей школы доску своей махиной. А к тому времени, как Славка-батон начал худеть, созрел на отношения Славка-хулиган, и Ульянка снова стала недоступна.

Он смотрел на падающую вниз Ульянку, и слёзы выкатывались из глаз — слёзы сожаления. Слёзы прощания.

***

— Алло! Славка?! Ты почему трубку не берёшь? — кричала из телефонного аппарата невеста: Славка второй день не выходил на связь.

— Прости… Но мне нужно время… Дня три, семь… Совсем немного. Этот случай выбил меня из колеи.

— Что тебе за дело до этой самоубийцы? Ты мужик, в конце концов, или…

Она не успела договорить: Славка сбросил звонок. Олеся была хорошей партией для простого парня, пробующего себя в модельном бизнесе. Но не любовь. Он без труда мог её немножко проигнорировать. Но только немножко. Для успешной карьеры ему были необходимы её связи и знакомства…

Вторую ночь его мучила бессонница. Снилась Ульянка, летящая вниз… В бездну… С надеждой смотрящая в его глаза. Говорящая… Отчаявшаяся, любящая… Пусть и не его. Её губы произносили его имя, и он подскакивал на кровати весь в поту, тяжело дыша, и слеза, скупая мужская слеза, вырывалась, падая на горячую кожу, вызывая волну мурашек.

На третий день в деревне поднялся шум. Алкаш дядя Миша, еле ворочая языком и заикаясь от страха, рассказывал каждому встречному и поперечному, что видел на улице Ульянку. Бледная фигурка её шла по центральной улице, заглядывая в каждый двор и шептала: «Славка, Славка… Ты где? Славка, не прячься от меня…»

Мать Ульянки Вера, отворачивая заплаканное, обеспокоенное лицо, тотчас дворами побежала к священнику заказывать отпевание. В церкви женщина встретила ещё одну мать. Мать Славки-хулигана ходила в церковь каждый день и молилась за сына. Она выплакала все глаза, стоя на коленях в деревенской церкви, но так и не получила утешения. Боль не проходила.

Мать Ульянки, глядя на неё, тоже заплакала. Громко, навзрыд. Она долго держалась. Всем казалось, что слёз в ней и вовсе нет. Но это была неправда. Просто крепилась всю жизнь. Поднять четверых детей для хрупкой женщины — непростая задача. Однажды дав слабину, можно больше не собраться.

А Людмила, мать Славика, и вовсе одна воспитывала пацанов. Муж у неё дальнобойщиком работал. Деньги в семье были, только вот мужика не было. А когда узнал про Славку, уехал и больше в селе не появлялся. Испугался косых взглядов, молчаливого осуждения. Сколько Людмила ни старалась, но пацаны есть пацаны…

— Прости, Вера Сергеевна, но дочь твою я не могу отпевать. По церковным канонам не положено, — ответил на просьбу отец Федор. — Не зря такой канон существует. Жизнь ей Богом дана, и ею лишь Бог один распоряжаться может. Говорят, что душа её, грешная, по улицам деревни бродит? Да ещё и некрещёная… Нет, не могу отпевать. И даже молебен по душе не могу… Даже не проси… По всем правилам, ежели так, грешную, её отдельно хоронить положено.

Вера залилась слезами. Провожать Ульяну никто не пришёл: две подружки школьные — и всё. С трудом нашлись мужики гроб нести… Деревенские настояли, чтобы там, рядом со Славкой, похоронили. Так появилось в селе «проклятое кладбище».

Славка-батон наблюдал за всем этим со стороны. Его родные, тётя Маруся и бабушка Клава, двумя руками держали. Не пускали проводить, рассказывая про грешный призрак Ульянки.

— Страшно выйти в сумерках. Сердце выскочит, не дай бог! Такие страхи…

Вячеслав с трудом верил в эти байки, и как только на село опустились сумерки, выходил за калитку и ждал. Дом Славки-хулигана стоял почти напротив тётиного. Сам он с родителями давно переехал в город.

Вскоре после полуночи появилась на дороге Ульяна. Владислав похолодел: не врут люди, а думал, что фантазии пьяные…

Стоит ни жив ни мёртв, а Ульяна всё ближе. Идёт и зовёт: «Слава, где ты? Славик, идём гулять к реке. Славка, не прячься… Всё равно найду…» Уже близко подошла: двадцать метров, пятнадцать, десять, пять… Выскочил Славка перед ней и встал как вкопанный. А она словно и не видит… Прошла сквозь него, оглядываясь, и не остановилась.

— Я Славка! Я здесь! Ульяна… — не понимая, что творит, выкрикнул он.

Призрак остановился.

— Не-е-ет… Ты не Славка. Не мой Славка…

— К-как не Славка? С-с-славка я!

А Ульяна уже и не смотрит. Идёт дальше. Дошла до поворота и растаяла.

Так три дня ходил, перегораживая ей дорогу — всё без толку. Не признавал его призрак Ульянки. Видно, сердцем чувствовала. А зачем нужно, чтоб признала, Владислав и сам понять не мог.

— Ты зачем всё это творишь? Сумасшедший! — закричала на него тётя Маруся, приметив племянника вечером на дороге.

— Хочу, чтоб душа её успокоилась. Нельзя так… Страдает Ульяна. Не могу видеть, как она мучается.

— Тебе-то что?

— Любил я её! — выпалил он. — Всегда любил. И теперь видеть не могу, что она вот так!

— Забудь! Езжай в город. Хватит! Её уже не спасти!

Следующие три дня Владислав Ульянку не видел. Олеся звонила несколько раз. И работа… Нужно было выходить на работу. Контракт на крупную сумму мог сгореть. Владислав сходил на могилку, положил цветы и открытку… Было раз, когда на 23 февраля подарила ему Ульяна открытку.

Как всегда, тянули лотерею, кто кому подарки дарить будет, и Ульяна вытянула его имя. Итогом стала плитка шоколада и открытка. Славка с ней спать ложился, хранил под подушкой. Шоколад месяц мусолил. Потом съел, но открытку всё равно бережно хранил и каждый год, доставая из любимой книжки, прижимал к сердцу.

Последний раз взглянул, спрятал открытку глубоко под памятник. Сказал всё, что на душе было, и уехал.

А Уля так и ходила по деревне, душа неприкаянная. Весь год. Марьяна порывалась помочь, но Вера Сергеевна запретила: сказала, что сама отмолит дочку, и «ненадобно здесь нечистую силу приплетать».

Владислав бывал на Ульяниной могилке. Разговаривал. Марьяна посоветовала. Вспоминал школьные годы. Рассказывал о своих чувствах, о том, как живёт сейчас, чем. Делился бедами и переживаниями. И вот следующим летом снова встретил он на деревенской улице бледный призрак Ульянки.

Стояла жара, и Владислав, как и тогда, в первый раз, встал перед призраком девушки. Тут же оказалась и Марьяна, как бы случайно. Нет-нет, а ноги несли её на ту улицу в вечерние часы. В ногах Марьянки вился незнакомый чёрный котик, играя с плетью вьюнка, а на ветке дуба, как предзнаменование, каркал здоровенный ворон: все словно ждали чего-то.

Владислава обдало холодным дыханием смерти, но он не отступил.

— Я Славка. Ты меня ищешь, Ульяна.

— Славка. Славик… Это точно ты? Вроде как ты, а вроде и не ты...

— Я это. Я! Каждый раз с тобой разговариваю. Помнишь, на прошлой неделе про показ моды в Манеже? А про Олесю… Какая она смешная? А про эту нелепую коллекцию, где все штаны, как у Тараса Бульбы…

— И ты упал, запнувшись…

— Да!

— Ты же никуда больше не уедешь от меня? — растягивая слова, спросила Ульяна.

— Нет. Я всегда буду рядом!

— Правда! Я так люблю тебя… Без тебя было одиноко и холодно…

Призрак посмотрел в глаза Владиславу, и тут чёрный кот прыгнул между ними. С ветки взлетел ворон, крылом заслоняя Марьяне взгляд, и на мгновенье она потеряла своих героев из виду.

— А-а! Что вы творите? — возмутилась Марьяна.

Владиславу почудилось, что радужки у Ульки стали плотнее, улица больше не просвечивала сквозь зыбкий туман её призрачного тела. Всё вокруг закрутилось, завертелось. Мир, как алмазная мозаика, заискрился, поплыл перед глазами, сменяя краски и образы. Владислав с трудом удерживался на ногах, балансируя в вихре танцующего мира…

— Кар-р-р! — гаркнул ворон.

Владислав завертел головой в поисках девушки. Он почему-то оказался за оградкой тётушкиного дома, а Ульяна со Славкой-хулиганом, шумно жестикулируя, приближались к нему по пустынной вечерней улице.

— Ульяна, я быстро. Каких-то два месяца. Только заработаю денег на свадьбу и вернусь. Хорошая подработка попалась, денежная. Можно будет и квартиру купить в городе, и свадьбу сыграть…

— Слав, боюсь я. Сердцем чувствую, что не к добру эта твоя подработка. Знаю я, как ты деньги зарабатываешь…

В этот момент Владиславу очень захотелось встрять в их разговор. Он открыл калитку и подошёл к парочке.

— Привет, Ульяна! — обратился он к девушке, словно не замечая второго Славку. — Давно хотел сказать: выходи за меня замуж!

— Ха! Ха-ха-ха, — звонко засмеялась Ульянка.

— Эй! Батон! Совсем с катушек съехал?!

— Я тебя прямо сейчас возьму. А деньги потом заработаю. Я уже давно не Батон... Не подведу!

— А ты и правда ничего. Похудел, похорошел… Суперзвезда!

— Не смей даже думать! Руки-ноги поотрываю…— взъерошился Славка-хулиган.

— Я теперь смелый. Только ты за порог, и я тут как тут. Уведу Ульянку!

Славка бросился с кулаками на тёзку, и через десять минут их уже разнимали соседи.

«Будь, что будет…» — подумал Владислав. «Получится отбить Ульяну — отобью. Не получится — так, может, хоть судьбу её исправлю. Добьюсь, чтоб Славка никуда не поехал и остался в живых… Не будет никакого «проклятого кладбища», — твёрдо сказал он, сжимая кулаки.

***

— Я шокирована! Объяснитесь, друзья-товарищи? Как вы это всё провернули. Это... Это даже не колдовство! Что это? — прячась в кустах сирени, спрашивала Марьяна у котика и ворона, как ни в чём не бывало сидящих тут же. Ворон чистил пёрышки, сидя на дереве, котик продолжал беззаботно играть с вьюнком.

— Это не колдовство. Как вы провернули... Всё это провернули… — повторил за ней ворон, опустившись на расщеп дубового пня.

— Ты ещё и говорящий?

— М-р-р... мяу, — вторил Марьяне чёрный кот.

Но Марьяна уже растворялась в вечернем воздухе и пропадала: ей здесь было не место. Только что вернулась она в Ольгинку и, сидя в бабушкином доме на чемодане, озиралась по сторонам. Какие-то смутные воспоминания навевали Марьяне доносившиеся с улицы голоса её ссорившихся одноклассников.

Глава 10. Дух во флигеле

День клонился к закату. Горизонт пламенел. То и дело в глаза попадал яркий луч, оставляя тёмное пятно, делающее смутным окружающий мир.

— Вот же: божественный свет, а взор затмевает. Не даёт увидеть детали: так и главное просмотреть можно...

Поставив на подоконник сумку, в которой теснились горшки с геранью, Марьяна заморгала: тёмное пятно в углу за печкой показалось ей слишком уж большим. Там стояла высокая, около метра, статуэтка пана — единственная вещь, из всего хлама, хранившегося во флигеле, которую Марьяна не стала выкидывать. Статуэтка, искусно вырезанная из чёрного дерева, скорее всего, эбенового, наверняка имела какую-то художественную ценность. Ей бы в столичный музей, а она пылится в старом флигеле провинциального Дома культуры.

Поначалу Марьяне вещица понравилась, напомнила годы учёбы, любимых преподавателей по истории культуры и искусства. Но со временем она стала вызывать смутное беспокойство. И чем больше в доме появлялось предметов, принадлежавших бабуле, тем беспокойство это становилось сильнее. Словно бабушкины вещи, которые всю жизнь служили только добру, вступили в конфликт с чем-то тёмным, обитающим во флигеле. Марьяна стала плохо спать по ночам, и сны ей снились, прямо скажем, жуткие. Часто девушка видела себя в неприглядном виде: проводила обряды чёрной магии, испытывала настоящую злобу и желание сделать больно своим обидчикам. После таких снов ей было противно до тошноты. Мерзко от самой себя. Даже Васе во сне она желала отомстить за то, что не подавал признаков существования все эти годы: забыл, бросил её. Предал! Мечтала отомстить, несмотря на то, что она тоже училась, работала и практически о нём не вспоминала.

А ещё Марьяна заметила, что когда она случайно встречалась взглядом с паном, в её милой головке появлялись до ужаса гадкие мысли. Пан словно разговаривал с ней, подначивая совершить какую-нибудь мерзость.

На свежем же воздухе вся злоба из головы быстро улетучивалась.

В общем, атмосферу во флигеле надо было оздоравливать. Для начала Марьяна решила почистить ауру самыми простыми методами — принесла из Дома культуры несколько горшков с геранью.

— Ну что скажешь? Пахнет просто замечательно! — сказала она, жмурясь от солнышка, и заморгала, пытаясь избавиться от тёмного пятна в глазу. Выставила из сумки на подоконник одно за другим все пять растений. Улыбнулась пану и снова ушла, захлопнув за собой дверь. Новый дом не хотел принимать её безоговорочно. Ну и ладно. Пошла на опушку, наломала веток рябины, увешанных красными гроздьями, и заняла ими пустующие вазы, банки и другие ёмкости, имеющиеся в доме.

Да вот только не помогли простые средства. Марьяна поняла это, когда рано утром подскочила, охваченная ужасом. Во сне она преследовала тётку Зою, Васину мать, держа в руке жуткого вида окровавленный нож. Марьяна металась по дому, пока, очнувшись, не поняла, что разгромила всё вокруг: горшки с геранью валялись на полу вперемешку с мятыми ягодами рябины. А в углу за печкой клубился чёрный дым, делая статуэтку пана ещё более устрашающей.

Она подошла к ней полубоком, словно опасаясь нападения, чтобы схватить и выкинуть на крыльцо. Но эбеновая статуэтка не поддалась — Марьяну словно током прошибло. Пан осклабился, и на мгновенье Марьяна увидела его жёлтые гнилые зубы… Статуэтка оказалась невероятно тяжёлой. Она качнулась туда-сюда, словно неваляшка, и встала на место, как влитая.

Для чистки ауры, поняла Марьяна, нужно что-то посильнее. Здесь без бабушкиной книги не обойтись...

Семь часов утра. Первый морозец сковал лужи, редкие прохожие кутались в высокие воротники, спеша на работу, а Марьяна шла в лес. Было недалеко одно место с зарослями можжевельника. Наломав его, Марьяна вернулась домой и бросила охапку перед печкой. Её ведьмовскими силами разжечь огонь в печке долго не получилось. Сдаётся, пан блокировал магию. Но и обычным способом тоже не выходило: то ли ветки пропитались влагой, то ли спички слишком уж тонкие – тухли молниеносно. К тому же Марьяна постоянно отвлекалась, оглядываясь на пана. Руки дрожали, и огонь всё никак не разгорался. Неожиданно для себя она вспомнила про кресало.

Оно появилось в доме с последней партией бабушкиных вещиц. Марьяна бросилась на колени перед сундуком, который, как и в бабушкином доме, служил ей сейчас журнальным столиком, и стала перебирать вещи. Каждый раз попадалось что-то не то, и содержимое сундука было перерыто на три раза, пока в руки не легло тёплое гладкое кресало. Лишь однажды ей пришлось пользоваться этой вещицей, когда бабка обучала её и муштровала до тех пор, пока у Марьяши не получилось добыть огонь с первого раза. Ведь магия не всегда приходит на помощь в нужный момент. Спички отсыревают, а вот кресало...

В печи заполыхал огонь. Марьяна почти сразу закашлялась: дым из открытой дверцы частично вернулся в тесное помещение. В принесённых из бабушкиного дома мешочках нашлось ещё немного трав: чертополох, полынь, папоротник. Все запасы были старые, для принятия внутрь не годились, но всё ещё хранили толику эфирных масел. Могли сгодиться для дела.

Она растирала травы для пахучести ступнями на полу, разбрасывая по всему дому. Появись кто в это время на пороге, подумал бы, что Марьяна из ума выжила. Страдающее грязное средневековье. Однозначно. В доме бардак, пахнет дымом, на полу сено. Марьяна бродит по флигелю с покорёженной от времени книгой в чёрном кожаном переплёте и шепчет невесть что. Только знающий смог бы понять, что это слова заклинания: «Отыде диаволе, от храма и от дому сего, от дверей и от всех четырёх углов. Нет тебе, диаволе, чести и участия, места и покою. Здесь Крест Господень, Матерь Христова, Пресвятая Богородица, святой Пётр, святые Евангелисты: Иоанн, Лука, Марк, Матфей, святые Архангелы: Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, Угасиил, Егудиил, Вархаил. Силы небесные ликовствуют, святые Херувимы и Серафимы, святый Михаил ныне по всей вселеныя, по них же полки держит святый Пётр, палицу держа, здесь Рождество Предтечи, здесь тебе, диаволе, нет части и участия, места и покою. Не делай пакости, диаволе, сему месту и дому, и человеку, и скоту, и всем рабам Божиим. Беги отсюда во ад кромешный, где твой настоящий приют, и тамо да обретайся. Слово моё крепко, яко камень. Аминь, аминь, аминь».

Заклинание у неё было, а вот ни креста, ни иконки не водилось. В книге значилось: от злого духа, вот и читала с жаром, не вдаваясь в подробности. В церковь она не ходила, как и бабка её. Сколько Марьяна себя помнила, на шее у неё всегда висел только оберег в виде лунного камня. А теперь и длинная серебряная цепочка, найденная в закромах у бабушки. Но Марьяна надеялась на удачу.

Неожиданно статуэтка пана вспыхнула синим пламенем, и ведьма, вздрогнув, выронила из рук книгу. Из книги посыпались засушенные веточки трав, и неожиданно выпал потемневший от времени деревянный крест с вставками из самоцветов. Выпал и отскочил прямо в огонь. В доме раздался вой, звон и шум. Словно стая птиц хлопала крыльями прямо над головой Марьяны, словно падали и разбивались вдребезги старинные зеркала.

Марьяну охватила невероятная паника, подкосились ноги, и она осела на пол, опершись рукой о диван. Что-то деревянное и гладкое само легло в руку. Это была её скрипка. Инстинктивно Марьяна взяла её, дотянулась до лежащего тут же смычка (как они оказались на диване, Марьяна не помнила) и начала играть. Только музыка могла успокоить нервы и страхи, разбушевавшиеся в её голове.

Она играла «Страсти» — произведение Баха. Она исполняла его во времена студенчества, и теперь именно «Страсти» сами собой сорвались со смычка и заполнили собой весь флигель.

Когда «Страсти» утихли, Марьяна огляделась вокруг: пан ещё слегка дымился, обугленный и почти потерявший свои прежние очертания. Крест лежал на полу подле него, вовсе не тронутый очищающим пламенем. Раскрытая книга обнажила заднюю сторону книжной крышки: в ней была выемка для креста — ковчег.

Появилась надежда, что злой дух покинул и пана, и флигель, и её жизнь навсегда.

Неделя прошла в томительном ожидании. Запах дыма выветривался медленно, и заглядывающие в гости оркестранты морщились, затыкая нос.

— Боже, Марьяна, что у тебя тут? Манная каша подгорела или старые валенки в печке жгла? Ужас!

А дирижёр Давид Габариев, получив наконец-то свою мазь от боли в суставах, в благодарность вынул из-под полы... кота!

— Мя-я-я-я, — послышался громкий писклявый голос, и в комнату вбежал лохматый чёрный котик.

— Что же это за чудо чудное?

— Принёс вот. Кто-то подкинул в Дом культуры. А у тебя как раз нет кота. Как же без котейки…

— Очень знакомо выглядит...— задумчиво произнесла Марьяна, словно терзали её смутные воспоминания. — А кормить его кто будет? Я вечно где-то мотаюсь. Питаюсь, как попало. Он у меня с голода помрёт!

— Ну что ж, Марьяна. Пора тебе, наконец, остепениться. Ты же девушка. А вообще, чувствуется, он привычный к лишениям…— дирижер посмотрел на котейку: тот нашёл в углу в корзине с Марьянкиными сокровищами козье копыто и принялся его грызть.

— Вот хулиганьё маленькое, — Марьянка бросилась оттаскивать Черныша от магического артефакта.

— Брось ты эти свои игрушки. Ведьм да знахарок и без тебя пруд пруди. Да юродивых всяких… Вот в моём детстве случай один был, так оставил шрам в душе на всю жизнь. Не надо нам такого.

В деревушке нашей жила деваха, она мне в страшных снах до сих пор является. Пусть и стала позже приличной дамочкой... Вот не выходит из головы, хоть плачь! А помог ей святой отец. Вот кто!

Глава 11. Кликуша

Галина была обычной деревенской бабой, но всегда считала себя некрасивой. Может, потому что подружки у неё были как на подбор: девки видные. А может, нашептал кто. Девчонке юной скажи, что она уродина — так век будет комплексами страдать, даже если ничего подобного, в самом деле-то, и нет. Западёт в голову червь сомнения, и уже его ничем не вытравишь.

В общем, как там дело было, мы не знаем. Но Гальке скоро уж сорок стукнет, а она всё не замужем. Мужиков всех давно разобрали, и решила баба хоть ребёнка себе в утешение родить. Не куковать же на старости лет в одиночестве, в самом деле. Повторяла она материнскую судьбу. Родила та тоже, по старым меркам, поздно. Да и про отца Галина ни разу не слышала ни от кого — знать, мать замужем не была. В селе глаз много, если бы был претендент на отцовство, давно уже ей об этом добрые люди рассказали.

Поехала Галина в отпуск на курорт, а через месяц вернулась счастливая — знать, дело сладилось. Через сорок недель, как и положено, родилась у неё дочка. Красавица. В отпуске женщина не спасовала и выбрала в отцы своему ребенку самого красивого самца, какого только смогла отыскать. И просьбу свою озвучила, как полагается, напрямую, без обиняков.

Девчонка родилась красивая да слабенькая: два шестьсот, несмотря на деревенские харчи. И постоянно плакала. Вернее, кричала, как чайка на морском побережье — громко и отрывисто, изводя бабку и мать. За два месяца Галина, дородная деревенская баба, схуднула килограмм на двадцать и осунулась. Врачи в областной больнице ничем помочь не смогли, сказали, что всё нормально, девочка в весе прибавляет, патологий нет, а колики со временем пройдут. Дали несколько рекомендаций, и вернулась Галя с ребенком домой, «к тем же пирогам».

Однажды вечером постучалась к ним в ворота старушка. Женщины её пустили переночевать. В соседнюю деревню шла, да силы не рассчитала. Что ж не пустить: звери, что ль? Напоили, накормили да спать уложили.

Только вот не спится никому. Малышка (Жанной назвали) то кряхтит, то хнычет, то криком разражается. Часа в два ночи старушка не выдержала, встала с кровати и подошла к Гале с ребёнком.

— Дай-ка мне эту озорницу.

Галя и передала ребёнка в руки старушки — у самой-то сил уже не было. Взяла бабушка ребёнка, покачала, посюсюкала, и та притихла. Положила она малышку в кроватку, достала из кармана красную нитку и под шепоток повязала ей на запястье.

— Вот. От сглаза да от злого духа оберег. Поди ж, поспокойнее будет.

— Спасибо, бабушка. Вы просто волшебница! — обрадовалась подарку Галина.

С тех пор ребёнок и правда успокоился. Не младенец, а идеал! Уже и красная нитка давно потерялась, а Галя нарадоваться на дочь не могла. Всё ж нормально было. Всё хорошо. Но тут — на! В шестнадцать лет случился с девахой приступ. Девчонка чудить начала.

Подружка школьная отбила у Жанны возлюбленного — первого парня на деревне. Тот школу уже два года как закончил и, заявившись вместе с предательницей-подругой на танцы, объявил, что женится. Тут у Жанны и началась истерика. Она закричала не своим голосом, завыла, потом кукушкой закуковала и выдала дурным голосом:

— Все ваши дети мёртвыми родятся! А сами вы до смерти страдать будете!

Молодёжь испугалась, отшатнулась от неё, а Жанна глаза закатила — и в обморок.

С тех пор стала девушка местной сумасшедшей. А после того, как у подруги два подряд выкидыша случилось, деревенские и вовсе назвали Жанну Кликушей.

— Кликуша… Беду она накликала.

А может, и предсказала, кто её знает! Несколько бед, правда, после её приступов деревенским удалось избежать. Ведь коли знаешь, то и соломку подстелить можно.

Так однажды около булочной Жанна внезапно закричала на Клавдию:

— Гаврил-то пьяный на тракторе поехал. И дорога ему — прямо в Чёрную речку да на тот свет!

Побежала Клавдия к сельскому автопарку и видит: муженек её на ногах не стоит, а пытается влезть в трактор — еле оттащила.

Но многое, сказанное Кликушей, сбывалось. И плохое, и хорошее.

Когда исполнился девушке двадцать один год, в деревне построили церковь. Деревенские, как один, считали Жанну юродивой. От Бога, значит. Но Кликуша к церкви подходить боялась — трясло девушку, она падала и билась в конвульсиях. Лекарства и длительное лечение в клинике только на месяц иль на два помогало. Приступы всякий раз начинались сызнова. А порой и с новой силой. У Галины одна надежда осталась: на церковь да на батюшку.

Отец Сергий приходил к ним в дом через два дня на третий. Молился, кропил дом святой водой и крестил Жанну, забившуюся в угол, иконой Николы Чудотворца. Три месяца ходил, возвращаясь в приход, весь поцарапанный. Святой человек! Галя только глаза прикрывала, когда Жанна в истерике кидалась на молодого священника как дикий зверь. Но тот не сдавался. Обхватив её крепко двумя руками, читал молитвы, упорно веря в силу Божию. Видел Жанну всякой: и лохматой, и нагой, и распластанной на кровати в дьявольской пляске.

— Спасибо вам, батюшка, что не бросаете. Только получится ли что? Видимо, молитва здесь тоже бессильна.

— Есть один способ. Колокольный звон. Только нужно несколько мужчин покрепче найти и к вечерней молитве поставить её под колокол. Слышал от учителя, что помогает.

— Не опасно ли это? Колокольня у нас метров тридцать будет. Ушные перепонки не лопнут?

— Если мужики держать будут, надеюсь, с Божьей помощью сладим. А про перепонки: наш звонарь пока неплохо слышит.

— Я на всё согласна. Лишь бы дочь вылечить. Бог в помощь вам, батюшка!

Вечером к дому Галины пришли с батюшкой два крепких молодца и повели Жанну к церкви. Уже пара десятков метров оставалась, как Кликуша начала отчаянно биться. Она кусалась, пиналась, и парни в страхе готовы были бросить её, но отец Сергий запрещал.

— Дело божье творим. Ведите её на колокольню. Там вашу силу и испытаем: сможете девчонку хлипкую удержать или нет.

— Да в ней сам дьявол поселился. Нам ли, простым русским богатырям, с дьяволом тягаться? — немного испуганно подшучивали парни.

В сопровождении Сергия заволокли они Кликушу на колокольню, и звонарь начал тихо, потом всё громче и громче. Кликуша билась изо всех сил и кричала то вороной, то собакой лаяла, то козой блеяла, выкрикивая ругательства и плюясь.

— Назовись! Кто ты, исчадье ада!? — стоял перед ней священник с крестом наизготовку.

Жанна хрипло зарычала и выдала:

— Барбатос…

— Изыди, Барбатос! Изыди, во имя отца и сына, и святого духа! Аминь!

Чёрная тень выскользнула, ударилась о большой колокол и пропала. Жанна осела на каменные полы колокольни, словно шарик, из которого выпустили весь воздух, и мелко подрагивала.

— Ну, вот и всё, кажись, – сказал отец Сергий, перекрестившись. И уже хотел накрыть девушку покрывалом, как вдруг она подскочила и бросилась в окно колокольни. Реакция Сергия была моментальной: он схватил веревку, привязанную к язычку колокола, и, словно лассо, накинул на плечи Жанны, удерживая. А потом обхватил её и держал до тех пор, пока не прошёл озноб. Испуг от такой резкой перемены тоже прошёл. Девушка смотрела на него большими красивыми глазами, как брошенный котёнок, которого внесли в дом и отогрели. С любовью и благодарностью.

Через месяц Жанна приняла святое причастие от отца Сергия и покрестилась. Верьте-не верьте, а чудеса в жизни всё-таки случаются. Может, от стресса под колоколами мозги на место встали, а может, в самом деле... Барбатос… Как не смешно это звучит. Слишком уж расхожий персонаж, вечно гонимый киношными экзорцистами.

Глава 12. Призрак смерти

Трофимыч с трубкой во рту сидел на трухлявом пне, а рядом – Захар на пластиковом ящике, установленном на торец. Коровы Трофимыча разбрелись, неспешно поедая остатки зелени на лугу.

— Ну вот и конец свободному выгулу. Теперь полгода сухой соломы, тесный загон и тоска. Серая и беспросветная, — еле ворочая языком, сказал Захар и вылил последний глоток «беленькой» в глотку, сильно запрокинув при этом голову, чтобы выкатилось из бутылки всё до последней капли.

— Может, завяжешь уже? — сказал Трофимыч. — Жена с пацанами рёвом ревут, когда ты их спьяну по двору гоняешь. Всё пропил. И дом, и двор у тебя голые. А раньше и куры, и лошаденка была, и бычок.

— А-а-а! А-а-а! — вдруг отпрянул Захар и повалился навзничь, упав с ящика. — А-а-а! А-а-а! Спаси, Трофимыч...— закричал он, пятясь на локтях, как рак, и глядя куда-то вперёд выпученными от страха глазами.

— Да что за дела? Очнись! — подошёл Трофимыч и стал бить Захара по щекам. — Чёртиков подхватил?

Захар обмяк и упал на мокрую от росы траву.

— Трофимыч, помру я скоро, — зарыдал в голос ещё совсем не старый мужчина. Даже сорока не исполнилось.

— С чего бы?

— Вижу я, как на меня бык здоровенный несётся, а потом тело своё окровавленное... словно со стороны. Значит, помер.

— Это белая горячка. Лечиться тебе нужно.

— Трофимыч, это видение впервые я трезвым увидал, — заплакал Захар. — Месяц назад. Мужики решили собраться после работы, короткий день, всё такое, а у моего младшего выпускной в четвёртом классе. Пойти хотел, но вдруг подумал: да пофиг на него, блин. Выпуск из горшков в сопливники, а не выпускной! И пошел я за Колькой до пивного ларька. Тут оно и накатило. Вижу: прямо на меня несётся бык. Из ноздрей пар, в носу кольцо, глаза кровью налиты — и ну меня на фарш молотить... А когда очнулся, Колька и скажи: мол, никакого быка и в помине не было. С тех пор уже трижды видение было. И каждый раз оставался от меня только фарш!

— Хм, и правда, на чёртиков не тянет. А к Марьяне не ходил?

— К какой Марьяне? К Настькиной?

— Да. Настиной внучке.

— Да что она может? Не верю. А вот в смерть свою верю.

— Ну, как хочешь тогда.

Подумал Захар, подумал – и на следующий день всё-таки решил наведаться к Марьяне после работы. Для храбрости принял, как полагается. Чуток совсем.

***

— Вот, моя лапочка. Хороший котик, кушай сметанку, — сюсюкала над котейкой Марьянка, когда в дверь постучали.

— Кто? — с удивлением спросила она.

Вечером к ней почти никто не заглядывал. Утром перед репетицией, бывало. А вот вечером все по домам торопились. Даже новая подружка Марьяны, Натали Пирогова, и та бывала не часто. Общения на работе хватало. Только когда у неё не ладилось в личной жизни, пианистка покупала бутылочку вина и заваливалась к Марьяне во флигель.

Место пианистки в оркестре периодически оказывалось вакантным: проклято, что ли, было? Натали пришла в оркестр следом за Ленкой Ковальчук, и чувствовалось, что тоже надолго не задержится. Мать её пела в столичной оперетте, а сестра жила в Италии, где открыла школу современного танца. Через месяц сестра должна была выйти замуж за молодого, но уже успешного ресторатора. Натали спала и видела, как она отправится в Италию на свадьбу к сестре и тоже найдёт там себе богатого красавца. Сестре же удалось!

— Кто? Натали, ты, что ли?

— Марьяна? Вечер... добрый.

— Здравствуйте. Вы по какому вопросу? — открыв дверь, удивилась гостю Марьяна и разогнала воздух перед носом: до неё моментально долетели алкогольные пары.

— Видения у меня. Это... Смерть свою вижу.

— Так почему вы решили, что это ко мне? Это к наркологу...

— Э-э-эх! — махнул рукой Захар и развернулся уходить.

— Да погодите, погодите... Простите, что так грубо.

— Всем лишь бы обхамить человека. Ну, выпил для храбрости – и что? — повернулся Захар, и тут на него накатило... Он упал и попятился от Марьяны, как от чёрта лысого. Это снова было видение.

— Спокойно, спокойно! Да что же такое!?

Марьяна схватила Захара за руку и вдруг, словно наяву, увидела красного разъярённого быка. Тот, выпуская пар из ноздрей, рыл землю копытами, готовясь к атаке, выставляя вперёд острые крутые рога.

Марьяна бросилась за спину Захара, прячась от разъярённого зверя, присела на корточки и от ужаса вонзила в плечи мужчины все десять острых ноготков. Бык не ждал, тут же набрал скорость, и вот он уже молотит копытами упавшего навзничь мужчину. Марьяна в шоке отпрянула и очнулась, лишь когда Черныш с воплем прыгнул ей на колени.

Захар тяжело и часто дышал.

«Если не сейчас, то в следующий раз меня точно хватит удар от одного этого видения. И дожидаться кровавой расправы быка не придётся», — подумал Захар и опять вздохнул.

— Что это? Что? Что за чёрт! — закричала ведьма на Захара.

— Вот... Это оно и есть, — только и смог вымолвить он. В горле у мужчины пересохло, и он шарил по сторонам глазами, надеясь найти чего выпить.

— Чаю? — догадалась предложить Марьяна.

— Соглашусь. С коньяком?

— С ромашкой и мятой.

Захар сморщился и сделал кислую жалобную мину.

Они уселись перед сундуком, служившим журнальным столиком, и Марьяна поставила перед Захаром дымящийся ароматный напиток.

— И давно?

— Месяц.

— А сами вы что об этом думаете? Какие-нибудь идеи есть?

— Я думаю, что это смерть моя. Я уже из коровника уволился, устроился на мясокомбинат. И тут боюсь. Уволюсь, наверное. А куда ещё пойти работать? Некуда! На пилораму не берут. Говорят, что с моей вредной привычкой можно под статью залететь, если чего случится.

— Может, это сигнал? Пить бросить, например.

— Какой сигнал!? Мать твою...

— Мне этот бык что-то знакомое напомнил... «Рэд Булл»! Точно, «Рэд Булл»! Разве настоящие быки такими красными бывают?

— Да уж. Бык с алюминиевой банки сорвался и раздавил меня в лепёшку! Ага.

— Скорее, алкоголь вас погубит.

— Всё! Не хочу нравоучения слушать. Зря пришел!

— Слушайте, как есть, говорю. Кто-то наверху вас предупредить хочет. Ангел-хранитель!

— Бредни...— начал было Захар и остановился. В кармане куртки заиграл телефон, и Марьяна услышала: «Аллилуйя, аллилуйя...»

— А говорит, бредни... — она подняла брови в молчаливой ухмылке.

— Бахнуть?.. Где вы? На складе? Ну его... Не пойду... — продолжал разговаривать по телефону Захар, выходя за дверь.

Порадовалась Марьяна. Может, хоть предостережение спасёт пропойцу...

Неделя выдалась сонной. То лил бесконечно хмурый дождь, то ночью и по утрам первые редкие снежинки ложились на мокрую землю, а днём снова таяли. После репетиций Марьяна навещала бабушкин дом, где продолжала разбирать старый хлам, а потом возвращалась во флигель. Хорошо, что тротуары в селе заасфальтировали, и не приходилось, как несколько лет тому назад, месить грязь, добираясь до центральной дороги.

О визите Захара Марьяна уже и забыла. Но однажды вечером, вернувшись во флигель, уставшая, она мешком бухнулась в кресло и... Голова пошла кругом, в глазах затуманилось, и случилось виденье... Увидела Марьяна, как на Захара, набирая скорость, несётся тот самый бык. Прямо сейчас! В режиме онлайн, не иначе!

Тело Марьяны словно свинцом налилось — как ни старалась встать, никак не могла даже пошевелиться. Барахталась, словно беспомощный лягушонок в густой деревенской сметане. Сколько времени прошло? Минута? Двадцать? Будто удерживал кто специально, не разрешая Марьяне вмешаться в происходящее.

Голова ещё кружилась, когда она, наконец, сумела подняться на ноги. Выбежав на центральную улицу, девушка остановилась в нерешительности: «Куда, куда бежать?». И тут, словно подсказка: на дороге, вдали, как двадцать пятый кадр, померещился бык. Бешено мотая хвостом, он исчезал в темноте сельских сумерек, удаляясь в сторону мясокомбината.

Марьяна побежала. Лил колючий ледяной дождь. Ноги скользили на заиндевевших местами лужах. До мясокомбината такими темпами добираться целую вечность! Но ей везло: позади мелькнули фары автомобиля, и Марьяна встала посреди дороги, голосуя:

— До мясокомбината, пожалуйста, подкиньте...

За рулем сидел брат Василия. Марьяна махнула рукой и выругалась.

— Давай садись... Куда это ты на ночь глядя?

— На мясокомбинат... Там что-то происходит. Захара... фамилию его не знаю. Бык. Там бык!

— Ничего не понял. Ну да ладно.

— Просто езжай!

На «Жигулях» они домчались бы за пять минут. Но за два-три километра до места дорогу им преградила перевернутая фура...

На кузове был изображен большой красный бык. Новый логотип мясокомбината зловеще краснел в свете фонарей. По дороге шёл пьяный водитель, качаясь из стороны в сторону, и кричал:

— Захар! Захар, епт... Захар...

***

Оказалось, не удержался Захар. Вечером с приятелем выпивал в гараже мясокомбината. Потом повздорили, и Захар ушёл, крепким словцом одарив напоследок своего дружка. Тот долго переваривал сказанное и в итоге решил, что нехорошо оставлять дерзкий выпад приятеля вот так, без ответа. Сел за руль фуры и бросился вдогонку...

Набрав приличную скорость, он увидел Захара, идущего по дороге к посёлку, и начал резкое торможение. Фура на скользкой дороге пошла в занос, и кузов неотвратимо, всей махиной с красным быком во весь рост, накрыл Захара, мгновенно размазав по дороге.

Так сбылось данное ему предостережение.

Глава 13. Говорят, под Новый год…

До Нового года оставалась одна неделя, и Марьяна нутром чувствовала приближение этого дня. Что-то должно было случиться. Что-то...

Марьяна вернулась во флигель продрогшая. С наступлением зимы до Дома культуры и обратно она обычно бежала, словно пугливая лань. Ежедневная «стометровка» была своеобразной разминкой с утра и вечером после дня, проведённого на одном месте.

Близость работы заставляла её одеваться как попало, и, как следствие, мёрзнуть, если вдруг погода резко портилась. Ведьма моментально воспламенила дрова в топке. А потом долго стояла, грея замёрзшие руки о тёплый кафель печи.

Согревшись, Марьяна зашуршала тапочками на кухню сварить кофе с корицей. Аромат быстро заполнил маленький флигель, окутывая его уютом настоящего дома.

Ведьмочка удобно устроилась в кресле с пледом на коленях и приготовилась окунуться в негу и забвение, как ей пришло сообщение на мобильный телефон от Натали:

«Я в аэропорту. Гергиева предупредила. А, в принципе, я же в отпуске. Перехватила очень дешёвые билеты, поэтому срочно улетаю. Но, Марьяна... Какая-то нехорошая тревога на душе... Ты ничего не чувствуешь?»

«Наташ, я не почувствовала даже, что ты в аэропорту... Не предполагала, что ты сорвёшься так внезапно. Мы даже пивка вместе не выпили», — отправила она сообщение в ответ и, закрыв глаза, мысленно сосредоточилась на подруге.

«Совсем ничего? Ты же можешь меня потерять... бессердечная...» — с явным разочарованием ответила ей Натали.

В ментальной сети царили суета и беспокойство. Но ничего, что могло бы говорить о предстоящей беде.

Марьяне случалось иногда чувствовать «дым» предстоящей трагедии. Однажды поезд сошёл с рельсов во время её путешествия на юг... Тогда, за несколько часов до происшествия, она услышала плач и стоны людей. Её раздирало чувство бесконечной печали и хотелось бежать, что-то делать, спасать. А что делать и кого спасать, она тогда не могла понять. Тревога нарастала и нарастала, пока голову не заполнили душераздирающие образы и звуки. Даже если бы она и смогла тогда сообразить, что делать, вряд ли бы сумела что-то предпринять. Но совесть и «ответственность» за катастрофу мучили до сих пор. Если дано ей было увидеть, значит, дано было и предотвратить! А сейчас – ну ничего подобного! Никаких предчувствий.

«Наташ, ничего не вижу. Успокойся. Всё у тебя будет хорошо. Удачной поездки. Жду привета как соловей лета. Фотки присылать не забывай», — ответила она и прикрепила смайлик «сердечко».

Тут на телефоне заиграл марш из «Щелкунчика». Эта мелодия была у Марьяны на старом телефоне. Чтобы не менять традиции, на новом она тоже установила её. Это давало ощущение постоянства, как и музыка в целом.

— Привет, Марьяша. Узнаёшь?

— Васька?

— Васька? Я ласково: Маша, Машуля, Марьяша, а ты — Васька! С трудом удалось раздобыть твой номер. Мечтаю встретить с тобой, ведьмочка моя, этот Новый год. Ты же пока ничего на праздники не планировала?

— Как-то это всё неожиданно. Ты застал меня врасплох! Всё так и сразу... Мне нужно подумать. Чем занимался всё это время?

— Работал. Пытался закрутить роман с секретаршей, но всё время представлял на её месте тебя, — пошутил он. — Твой пылкий образ со скрипкой и завитушки волос… Ты мне нужна.

— Романтика! Я, конечно, не просила тебя вести жизнь послушника, но вот так рассказывать о своих интрижках — это уже перебор.

— А-а-а-а! Ревнуешь? Значит, я тебе всё-таки небезразличен. Марьяша, мы с тобой взрослые люди и должны следовать своим чувствам. Устраивать свою жизнь. Хочу видеть тебя моей женой. Нарожаешь мне маленьких хорошеньких волшебников и волшебниц. Помнишь, как в песне: «Маленький домик, русская печка, пол деревянный, лавка и свечка, и ребятишек в доме орава...» Вот оно, счастье! Правда, Марьяна?

— Ах, если бы сбылась твоя мечта!.. — подхватила песню Марьяна. — Вась, ты мне в этой сказке даже слова вставить не даёшь. Конечно... Хочется замуж. И даже, наверное, за тебя, как ни странно. Где ты все эти годы пропадал? Ты не думал, что я могу уже разлюбить тебя, выйти замуж и нарожать кому-нибудь другому ораву маленьких... — Марьяна запнулась. Эмоции нахлынули, и комок подступил к горлу.

— Марьяш, я знал, что ты меня дождёшься. Время работает на нас. Думал, мамка успокоится, перебесится. Ты повзрослеешь и начнёшь принимать саму себя. А я... Я уже давно понял, что любовь моя — не просто детское чувство. Что оно постоянное, растущее вширь и ввысь. Я тебя люблю, Марьюшка моя.

Марьяна затихла на том конце провода, и Вася заволновался.

— Что молчишь?

— Радуюсь...

— Я сейчас готов сорваться с места и бежать к тебе.

— Приезжай, как будешь свободен. Жду тебя к Новому году. Готова шить приданое и примерять свадебные платья, — смущённо засмеялась она.

— До встречи.

— Пока.

Звякнул телефон, и Марьяна открыла новое сообщение. «Села в самолёт. Но всё мне здесь кажется странным: и люди, и вообще. Даже не знаю, что точно меня беспокоит. Страшновастенько!» — прислала новое сообщение Натали.

Марьяна окунулась в туман будущего и ничего не увидела, кроме летящего в ночи самолета. Небо светилось яркими созвездиями южного неба, а внизу сияли отблески ровной морской глади. Ничего не предвещало беды.

«Натали, всё хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо. Я это чувствую».

Она ещё долго наблюдала за полетом самолёта. От него и правда сквозило чем-то фантастическим. В нечётких очертаниях аппарата Марьяна видела будущее, прошлое, но никак не настоящее. Ведьма, всматриваясь в пространство и время, щурилась, напрягая все свои способности, но ничего не могла усмотреть подозрительного – того, что откроет третий глаз и покажет истину. «Или магическое зрение заблокировано?» — вдруг засомневалась она.

Время летело как стрела, выпущенная из лука. Когда Марьяна отвлеклась и взглянула на часы, было уже десять. Два часа, как корова языком слизнула!

— Магическое зрение всегда отнимает кучу времени и сил. Кажется, что прошла минута, другая, а на самом деле... — пожаловалась она котику. Тот понимающе мяукнул. «Мр-р… Да, так и есть!»

— Мр-р, да! Мордочка твоя усатая!

Вновь звякнул телефон. Марьяна открыла чат: «Маш, это я».

«Ну?» — удивилась Марьяна столь немногословному сообщению.

«Получила? Кроме тебя, больше ни с кем связаться не могу. Звонки не проходят. Лечу, похоже, где-то над территорией Украины. Мы попали в турбулентный поток, и с тех пор за окном только белый туман. И полное отсутствие связи. Представляешь?!»

«А что остальные пассажиры?»

«Спят».

«Что, все спят?»

«Все».

«Ты тоже спи».

«Как же...»

Через минуту Марьяна получила фото салона самолёта. И правда, все пассажиры безмятежно спали.

«Что за перевозчик?»

«Антавиа»

«Впервые слышу. Но салон как будто из будущего. Супер!»

«Ага. Тоже в шоке. Не знала, что в России такие летают».

«Приземлитесь, напиши».

«О’кей».

Прошел ещё час. Марьяна перекусила. Ополоснула тарелку и пошла в душ. Неожиданно ей нестерпимо захотелось петь. И она запела. В голову лезли наивные чистые песенки из школьного репертуара: «Прекрасное далёко», «Вместе весело шагать…»

— А-а-х! Крокодилы, бегемоты… А-а-х! Обезьяны, кашалоты… А-а-х! И зелёный попугай...

Тут она внезапно потеряла сознание.

Безвольное тело плавно опустилось в ванную. Марьяна попыталась открыть глаза и ясно увидела, как самолет с Наташкой Пироговой подлетает к земле... К круглому острову, окружённому концентрическими насыпями и каналами между ними.

...Где-то я видела это место раньше... — пробормотала Марьяна и вдруг поняла, что она находится в теле Натали. И Натали почувствовала Марьяну особенно близко и растерялась вовсе….

— Если это не Атлантида, то не понимаю, где мы находимся? Прости, подруга. Я не знаю, зачем и кто придумал эту удивительную коллаборацию, но, похоже, мы здесь вместе.

— Добрый день, рад приветствовать вас!

— Мы тоже рады...— поспешила Марьяна с ответом, когда к ней подошел молодой человек в элегантном белом пиджаке.

— Антон. А вы Марьяна?

— Как бы нас тут двое. Вы не знаете, почему?

— Знаю, конечно, — улыбнулся он. — Мы воспользовались вашей связью, как подруг, Марьяна, чтобы пригласить тебя в гости. Желание Натали полететь на свадьбу сыграло нам на руку. Мы не нашли ничего лучшего, как воспользоваться этим. Надеюсь, вы вдвоем не имеете ничего против?

— Я против! — прорвалась вперёд Натали. — Меня подташнивает. И вообще: такие вопросы нужно согласовывать заранее. Я на свадьбу сестры тороплюсь.

— Мы учли все обстоятельства. Натали, не переживайте, на свадьбу вы успеете.

— Я... там, в ванной... Со мной всё будет в порядке?

— Это не займет много времени, и котик о тебе позаботится.

— Котик?

— Да, котик. Почему бы и нет?

К ним навстречу, двигаясь грациозно, как лань, по дорожке из мелкого галечника шла баба Настя.

— Бабушка?

— Она здесь немного побудет, прежде чем занять более подобающее место. Мы готовим для неё нечто особенное.

— Бабушка! — Марьяна захотела обняться, но бабушка проявила скованность и деликатность. Того прежнего тепла и уюта её тела Марьяна не почувствовала. Но списала происшествие на себя. Она же не в своём теле!

— Потом, Марьяна. Прежде дело, — холодно, словно конторский служащий, объявила баба Настя.

— Бабушка, один вопрос. Почему тогда ты позволила тёте Зое...

— На всё есть свои причины. Дантес жил долго и счастливо лишь только потому, что играл определенную роль в истории. Был инструментом... — ответил за неё Антон.

— Я тоже чувствую себя сейчас инструментом, — прорвалась вперёд Натали.

— Натали, вам лучше не вмешиваться. Вы путаете все карты. Мы позволим вам присутствовать, если только пообещаете молчать.

— У меня тоже есть права!

— Придётся вас их лишить. Временно.

— Молчу. Ладно, молчу. Но это противозаконно!

— Прости, подруга, — пожала плечами Марьяна.

Натали промолчала. И правильно сделала. Иначе можно и вовсе лишиться собственного «я». А её это очень беспокоило: вдруг с её телом будут обращаться неправильно.

— Ну вот и прекрасно. Марьяна, ты не успела при жизни Анастасии получить достаточно навыков и знаний, поэтому у нас тебе предстоит пройти небольшую практику. Повышение квалификации, если говорить современным языком. Не против?

— Это удивительно! А можно узнать, где я... мы? — Марьяна подумала, что будет невежливо говорить от единственного лица. — Что это за место?

— Его невозможно увидеть невооружённым взглядом... Но раньше оно существовало по-настоящему. В один прекрасный день мы просто решили уйти в тень...

Натали-Марьяна шла следом за Антоном, озираясь по сторонам с глубочайшим интересом.

— Где же мы, в какой части света находимся?

— Если рассуждать географическими понятиями, то мы в Ставрополье. Южнее нас — Нальчик, Пятигорск, далее Тбилиси. К северу Волгоград, в западной части — Керченский пролив. К востоку — Каспий. Но всё это находится в вашем измерении. А Атлантида помещается в другом. Как видите, наши миры неплохо взаимодействуют. Быть может, вскоре это станет возможным на постоянной основе. Вы слышали теорию о планете-тюрьме?

— Что-то весьма отдалённое. Я внеземными теориями не сильно интересуюсь. Какое отношение это имеет к магии?

— А зря. Все люди на Земле — инопланетяне. Мы — дети Сатурна. Однажды два спутника, на которых мы растили детей, отбились, и их притянуло к нынешней орбите Солнца. Это большая удача, что не ближе, иначе всё живое на спутниках бы погибло. Луна — тоже часть нашего потерянного имущества. Пришлось долго привыкать к новым условиям: и притяжение, и солнечная активность вызывают значительный дискомфорт.

Души здесь набираются опыта и лишь потом возвращаются на родину. Выборочно. Естественно, самые лучшие экземпляры, — лукаво улыбнулся он.

— Скажите, а все мужчины в Атлантиде такие невероятно красивые, как и вы?

Антон повернулся к своей гостье:

— Натали?

— Всё... Молчу, молчу... А можно тут остаться и пожить немного?

Антон снова повернулся.

— Мы в вас не очень-то заинтересованы, как вы понимаете. Но после пробуждения...

— Мы с вами будем спать? — пошутила она.

Антон шумно втянул ноздрями воздух.

— Ещё немножко, и тебя изолируют, подруга. Может, помолчишь? — мысленно обратилась Марьяна к Натали, в надежде, что та услышит.

— Но он такой душка! — прошептала Натали игривым голосом.

Антон словно услышал: кокетливо поправил чёлку и модельным шагом пошёл дальше. Марьяна-Натали засеменила следом.

— У нас в программе изучение невидимого мира духов. Различных существ, что живут на границе миров, и способы им противостоять. Твой эксперимент с паном показал, что действуешь ты наобум, интуитивно. На самом деле, Марьяна, скажи: ты знаешь, что в итоге выгнало духа из флигеля?

— Э-э-э-э…

— Вот и я о том. Травы и правда способны дезориентировать нежить. Иногда химический состав некоторых из них действует на духов угнетающе и вытесняет, заставляя удалиться прочь. Но на Земле они работают слабее. Дух пана удалился в другое измерение, был выжат из мира и заточен в энергетический кокон с помощью силы креста. Крест — вот что помогло изолировать злой дух. Крест действует как... портал, что ли. Он сам выбирает подходящее для духа измерение и вышвыривает его прочь. Он наделён определёнными свойствами. При обустройстве этого места мы с трудом отыскали свободное от нежити измерение. Может, из-за тепла? На Сатурне холоднее. Здесь водятся некоторые весьма вредоносные виды. Правда, они, скорее, относятся к животному миру и гоминидам.

Навстречу им по тополиной аллее двигалось существо, внешне напоминающее легендарного снежного человека.

— Йети! — выкрикнула Натали восхищённо. Марьяне казалось, что Натали немножечко пьяна. Слишком много эйфории.

— Моё имя Марк, — остановился тот и протянул руку бабе Насте для приветствия. — Как я вижу, здесь у нас дуплет?

— Да, Марк. Другого варианта не существовало, — ответила бабушка.

— Выглядит неплохо и даже завораживает.

— Спасибо, Марк! Очень рада это слышать, — чуть ли не визжала от удовольствия Натали.

— Для неё уже приготовили чай из незабудки и первоцвета, — вставил слово Антон.

— Надеюсь, это поможет. У неё сильная харизма.

— Спасибо, Марк. Антон, вы слышали? У меня сильная харизма! — воскликнула Натали.

Марьяна в мыслях каталась со смеху.

— Ну вот, сегодня экскурсия по Атлантиде, а завтра начнем занятия, — сказала бабушка. — А сейчас мы с Марком должны откланяться.

В этот момент они вышли за пределы тополиной аллеи и оказались на открытом пространстве. Город будущего: красивый, элегантный, без лишних нагромождений, но удивительно гармоничный, предстал их восхищённым взорам.

— Теперь я ещё больше хочу здесь остаться...

— Вам нужно в Италию, к сестре на свадьбу. Запамятовали? — напомнил ей Антон.

— Пусть лучше она ко мне...

— Натали, не тешьте себя надеждами. Вскоре вы даже вспомнить об этом месте не сможете. Если только во сне.

— Это так несправедливо. Использовали девушку и кинули...

— Стоп, стоп! — очнулась в этой суете Марьяна. — Натали, я понимаю…. А я могу остаться?

— Это не так просто. Наш мир существует, но он не проявлен. Он сильно отличается от вашего мира. Это никакой не рай, или что вы там себе представляете. Обыкновенный человек здесь долго находиться не сможет. Здешние энергии разрушительно влияют на психику. Это место не подходит для жизни. Я сам здесь бываю нечасто...

— А где вас можно встретить в реальной жизни?

— М-м-м...— казалось, Антон был немного раздражён, но продолжал вести себя вежливо по отношению к Натали. — Марьяна, здесь ты будешь жить ближайшую неделю, — он указал на великолепное здание. — Комната 1130. Вот ключи.

Они поднялись на лифте и прошли по длинному коридору, залитому солнечным светом, лившимся из огромных окон.

— Здесь очень интересно, — сказал Антон у двери комнаты с номером 1130. — Рекомендую прогуляться перед ужином, взять кэб или даже прокатиться верхом. А мне нужно отлучиться ненадолго. Встретимся вечером в ресторане на первом этаже. Хорошо?

— Да. Встретимся за ужином! — Натали помахала ему рукой и кокетливо заулыбалась.

Она не собиралась держаться в стороне, несмотря ни на какие угрозы.

— Но ничего, это ненадолго...— сказал Антон, когда его уже никто не слышал, отойдя подальше в сторону. Небо слегка потемнело, и он глубоко вздохнул, сосредотачивая сознание. Стало светлее, потом темнее, и вот снова — всё как прежде: травка зеленеет, солнышко блестит...

— Ты заметила, что на мгновенье всё стало как-то не особо радужно, Натали?

— Проступило другое измерение?

— Ах, точно. Возможно и такое, наверное, хотя... — Марьяна чувствовала какой-то обман. И бабушка её сторонилась.

«Холодно. И звук этот... Телефон? Или Черныш вокруг вьётся. Сомневаюсь, что он может обо мне позаботиться в достаточной мере», — уже про себя подумала озадаченная ведьма.

— Я тебя слышу, — промямлила Натали, подкрашивая губы любимой коралловой помадой, добыв её из косметички...

— Да неужели!

— Ну что, гулять?

— Тебе хорошо, а я чувствую себя не в своей тарелке. И меня морозит.

— Неудивительно. Ты и так не в своей «тарелке».

— Да, а ещё лежу голая в ванне в остывающем доме. Ты будешь удивлена, Натали, но это место — оно мне не нравится. Оно странное.

— Ещё бы! Это же пропавшая Атлантида!

— Не в этом дело...

В дверь постучались.

— Ваш чай! — раздался голос за дверью.

Марьяна-Натали открыла дверь. Вошла горничная и поставила на стол маленький круглый поднос с красивой чайной парой, поклонилась и медленно удалилась, не закрыв за собой дверь. Натали взяла в руки чашку, принюхалась к ароматному напитку василькового цвета и выпила его одним махом.

Где-то вдалеке заорал кот каким-то злым, совсем не своим голосом, и Марьяна почувствовала резкую боль в боку. Словно кто-то оцарапал её нежную кожу. Она тут же схватилась за рану и поняла, что на теле Натали ничего нет — никакой ранки!

— Я так рано встала, что меня ужасно клонит в сон. Сейчас упаду и усну прямо здесь, — внезапно сказала Натали, повалившись на кресло.

— Нет. Давай не будем спать. Время неподходящее, — Марьяна попыталась растормошить подругу, но как? Она пока не понимала, как воздействовать на чужое тело изнутри. Орать, что ли?

По ней словно кто-то топтался. Пока её беззащитное тело лежало в ванной, с ней явно что-то происходило. «Ещё бы понять — что...»

Марьяне стало страшно. Голова кружилась...

— Надеюсь, я не зря устраивал всё это представление? Если она не в курсе, то и распинаться не стоило...— сказал кто-то шепотом.

«О чём мы не в курсе?» — промелькнуло у Марьяны в сознании.

— А вот и я! Тада-м! Антон попросил провести для вас экскурсию, — в комнату вошёл Марк.

— Марк? Так спать хочется, — боролась со сном Натали.

Марк, здоровенный как гора, взял Марьяну-Натали на руки и понёс прочь из номера. Мир вокруг сделался зыбким. Небо то темнело, то снова разъяснялось. Белоснежные здания мрачнели, а сквозь них периодически просвечивали мокрые чёрные деревяшки ольгинских домиков. Зелень идеальных газонов меркла, обнажая предновогоднюю грязь и распутицу, щедро присыпанную чистым снегом, выпавшим накануне. Это был вид из окна. Окна... флигеля.

— Да что ж такое? — слышала отдалённо свои мысли Марьяна.

И тут она вдруг почувствовала, как кто-то до неё дотронулся. Рёв кота, а после и резкий выпад в сторону обидчика отрезвил наглеца, и тот отскочил в сторону. Марьяна постепенно приходила в себя. Веки, словно налитые свинцом, с трудом поднимались, но Марьяне всё же удалось приоткрыть глаза, и её передёрнуло. Какой-то неприятный мужчина загораживал дверной проход в ванную комнату.

Послышался стук. Кто-то барабанил в дверь.

— Маша! Маша! Марьяна, ты дома?

— Чёрт побери! Это ещё кто? — выругался в голос неприятный мужчина.

— Марьяна! Если ты сейчас не откроешь, я выломаю дверь! — кричал Василий. Без сомнений, это был он.

Стук эхом отдавался в голове ведьмы. Словно колокол, помещённый прямо над головой. Бам-бам-бам!

Меж тем, Натали тоже начала озираться по сторонам, борясь с дикой сонливостью. Она обнаружила себя лежащей посреди зала в кругу, обозначенном чёрными горящими свечками. Сил выползти из дьявольского круга не было никаких. Она только ворочалась на полу, как гусеница, перемещаясь по кругу на руках. Ноги безвольно тащились следом.

— А-а-а! — не могла она произнести ни слова, но потом резко разразилась потоками слёз и упала на спину, распластавшись звездой.

— Заткнись, корова... — выплюнул ей в лицо тот самый мужик и, распахнув окно в спальне, выпрыгнул, скрылся из виду.

Выбив дверь плечом (или плечо дверью — он ещё не понял), Василий вбежал в дом. Обнаружив на полу целую и невредимую, хоть и незнакомую девицу, он бросился искать Марьяну. Нашёл её в ванной, совершенно нагую, и накрыл плюшевым покрывалом с дивана. С трудом поднял на руки, вскрикнул. Кажется, плечо он всё-таки повредил. Понёс в комнату и положил её на диван.

— Вася, Вася! — воя, как выпь в ночи, в дом вбежала тётя Зоя и, прикрыв рот рукой, разразилась беззвучным воплем. В следующий миг она и вовсе бухнулась на пол в шоковом состоянии.

«А она-то что?» — подумала Марьяна, разглядывая зал. Голова не поворачивалась. Видимо, от холода случился мышечный спазм. В шее смачно хрустнуло, ударив болью в голову. Она разглядела нереальную картину: на полу кровью была начерчена звезда сатаны, по углам горели чёрные свечи, а в центре, рыдая, безвольно лежала Натали. Марьяна, стуча зубами от холода, пыталась прикрыть наготу плюшевым покрывалом, оголявшим то одну, то другую часть тела, и чувствовала себя абсолютно беспомощной. «Всего-то и делов!»

Во дворе что-то грохнуло, и все посмотрели в окошко: в свете фонарей с ведром на одной ноге улепётывал прочь неизвестный...

— Это он! Он бабку твою извёл! — закричала тётя Зоя, показывая пальцем на колдуна. — Он же меня тогда обманул, заставил. Сказал, что нужно всего немного, и Настя с внучкой уйдут из села сами. Навсегда. И никогда больше не вернутся! Я и не думала, что всё так будет. А вечером иду мимо Дома культуры, смотрю, он крадётся в темноте, а на загривке тащит кого-то. Проследила, а ирод этот во флигель... Что делать? Вот Васе и позвонила... И в полицию.

На улице раздались выстрелы, и через пару минут в дом вбежали люди в форме...

Началась долгая процедура расследования...

Глава 14. Планы колдуна

В дверь постучали. Последнее время это стало чем-то настолько привычным, что Марьяна, не задумываясь, пошла открывать. На пороге стоял следователь Потапов. Дважды он уже приходил к ней в дом, и всё в канун Нового года! Не сказать, что приятненько.

— Василий Дмитриевич, пришёл отчитаться перед Новым годом, — обратился он к Васе, который так и остался у Марьяны. — Вы же хотели услышать полную картину происшествия?

— Да, да, Леонид Семенович, очень интересно послушать.

Марьяна, конечно, поделилась с Васей всем, что произошло без утайки. Об Атлантиде, дуплете с Натали, кукле вуду под матрасом у бабушки... Василий всегда немножко с иронией относился ко всему сверхъестественному. Вещи иррациональные сильно выбивали из колеи его прокурорское сознание. Но рядом с Марьяной... Ей он верил.

Следователям ни он, ни она, ни тем более Натали ничего мистического не рассказывали. Может, только пару слов о видениях. А вот что насчёт колдуна? Что он рассказал, хотелось бы услышать. Как эта невероятная история будет звучать с точки зрения следствия?

Марьяна пригласила следователя присесть, и сама уселась с дымящейся чашечкой кофе в любимое кресло. Потапов кашлянул и начал свой отчёт неожиданно:

— Этому мистику и колдуну Комадиеву Бенедикту из соседнего села Заморово (представляете, имечко: Бенедикт!) совсем крышу снесло. На допросе он всерьёз признался, что собирался у Марьяны колдовскую силу отжать. Для этого он предпринял ряд шагов преступного характера. Во-первых, за день до происшествия он передал через артистов в подарок солистке, то бишь Марьяне, банку кофе, конфеты и букет цветов. Стандартный набор, казалось бы, но в кофе содержался сильный галлюциноген. Мы уже изъяли банку из гримёрки. Пол-оркестра успело приложиться, если что. Хорошо, без серьёзных последствий обошлось. Кофе дорогой, хороший. Комадиев был уверен, что Марьяна, как заядлая кофеманка, – он указал пальцем на чашку, – обязательно его попробует. И угостит подругу.

Днём ранее он торговал с лотка перед Домом культуры: камешки, магические побрякушки. Тогда-то он и уговорил Натали приобрести парные подвески, утверждая, что носители всегда будут испытывать близкую связь друг с другом и чувствовать, если что-то происходит. Он надеялся, что Натали перед отъездом подарит вторую подвеску Марьяне. Так оно и случилось, — он снова ткнул пальцем в Марьяну, на шее которой красовался молочно-белый камень в виде капли.

— Всё правильно. И Натали мне так же сказала, что апофиллит для меня, а зелёненький кварцит для неё. Я слышала об этих свойствах камней. Решила, почему бы и нет! Это так мило.

— Бенедикт давно за вами подслушивал и поглядывал, иначе не смог всё это так ловко провернуть. У вас, женщин, всё на языке.

— Не скажу это про себя. А Натали так была рада этой поездке в Италию, что удержать эмоции при себе не могла, даже если бы постаралась. Такой она человечек. Почему самые искренние и незащищенные попадают под удар?

— Потому что наивные, потому и незащищенные, — мягко прокомментировал Вася, нежно и снисходительно глядя на Марьяну.

Он вообще вел себя эти дни как милый неуклюжий медвежонок с загипсованным плечом, заботясь о ней. А она, в свою очередь, заботилась о нём, не давая ему ничего делать по дому и заставляя отдыхать, хоть сама до сих пор чувствовала изнуряющую слабость. Если колдун и не успел лишить её сил магических, то физические потрепал однозначно. Одно лежание в холодной ванне пару часов подряд чего стоило! Если бы не Черныш, гревший её своим маленьким тельцем, подхватила бы ведьма воспаление лёгких.

— К тому времени, как Натали добралась до аэропорта, уже начали действовать галлюциногены, и вместо самолета она попала в машину к Бенедикту. По его словам, тогда же начала действовать связь с Марьяной, что-то он там наколдовал, — засмеялся Потапов, смущаясь, что приходится рассказывать прокурору подобную белиберду. — В это время Марьяна уже отключилась в душе. То, что вам обеим виделось одно и то же... Это объяснить трудно. Но при желании можно. Представьте, если перед отъездом вы разговаривали о чём-то, планировали, мечтали совместно, и эти ваши разговоры, соответственно, воплотились в одинаковые видения. Я это так всё разумею.

Марьяна молча улыбнулась, но разубеждать Потапова не стала. «Зачем? Колдун и правда был мастером тёмной магии. И как ловко меня обдурил! Ну ничего, и на старуху бывает проруха. Мне всего-то двадцать семь. И ведьма из меня никакущая пока. Да, есть силушка. Не зря Бенедикт хотел её отобрать», — размышляла она, глядя на Василия.

— Похищение, насильственное удержание, причинение вреда здоровью. Много ему не дадут. До пяти лет исправительных работ. А-а! Подавление воли и свободы выбора того или иного человека, соответственно. Это касается сект, в данном случае доказать подобное будет сложно.

— Как же? А звезда сатаны на полу — это же элемент чёрной мессы! Вообще, конечно, вы правы. Доказать наличие секты практически невозможно, — согласился Василий.

— А кто был второй, этот Марк? И бабушку я видела...

— Марк? Натали Пирогова тоже про Марка постоянно говорила, но никакого Марка с Бенедиктом не было. Утверждает, что провернул всё один. Вероятно, Марк и бабушка твоя — лишь часть иллюзии.

— Забавно.

— Что забавно?

— Что Натали так взволновал Марк. Я думала, ей больше Антон понравился. Блондин с голубыми глазами. Мощный, красивый, улыбка до ушей... — Марьяна даже заулыбалась сама, пока описывала этого парня.

— Неужели он настолько хорош? — удивился Василий.

— Почему женщины клюют на каких-то нереальных красавцев, а нас, простых мужиков, в глаза не видят! — покачал головой Потапов и тяжело вздохнул. — Вас, Василий Дмитриевич, эта печаль, к счастью, не касается...

— Потапов. Дядя Лёня... И на твоей улице будет праздник. Ты не йети какой-то. Нормальный же мужик.

— Йети...— засмеялась сама себе Марьяна.

Следователь ушел, а Марьяна и Василий, украсив гирляндой финскую печь, пошли во двор наряжать ёлку. В маленьком зале было слишком тесно для лесной красавицы, зато во дворе росла шикарная ель.

Наступал вечер. Как по заказу, пошёл снег и вскоре замёл и двор, и ель, создавая праздничное новогоднее настроение. А то, что это за Новый год без снега? Намечался томный романтический вечер. Марьяна вела себя осторожно и сдержанно с Василием, показывая, что просто так не сдастся. «Не следует слишком уж ему потакать!» — коварно закусывая губу, думала она, но внутренне понимала: она уже давно всё решила, и дело только во времени.

Время разлучает иногда, сохраняя невидимую нить, оно лечит. Оно показывает, насколько дорог нам тот, кого мы потеряли и вновь обрели. Время даёт фору для принятия решения. Главное — не потерять это время! Отбросить в сторону обиды, эгоизм, страхи и сомнения. Как это сложно и мучительно. А вдруг ошибёшься?

Глава 15. Счастье Натали

Натали была в целом довольна: солнце, море и предсвадебные хлопоты захватили девушку. В свободное время она репетировала. Вместе с сестрой и мамой они готовили номер. Мама должна была исполнить арию Леля из оперы «Снегурочка» Римского-Корсакова. Натали — аккомпанировать, а сестра с мужем — исполнять танец собственного сочинения. Музыкальная семья должна была вызвать шквал восторженных отзывов в прессе. По крайней мере, так думал Амато, который бесконечно гордился своей невестой.

Но чего-то Натали все-таки не хватало. Она регулярно прислушивалась к своему внутреннему голосу и всякий раз, обнаружив тишину внутри, поражалась, вспоминая присутствие Марьяны в собственном сознании. Теперь Натали было даже немного одиноко. Кто знает, может, связь с подругой в тот момент была ей необходима и по-настоящему важна? Они сосуществовали вместе вполне себе органично.

Вместе с Марьяной она непременно вспоминала Антона. Нет, Марк произвёл на неё гораздо большее впечатление, но он же йети. Натали захихикала.

— Ната, не отвлекайся! — грозно сказала мать. У неё был очень крепкий голос, и девочки постоянно вздрагивали. Мама с детства выступала грозным орудием воспитания. Давненько Натали так не напрягалась, и ближе к вечеру её потянуло из дома прогуляться в одиночестве. Зима в Италии совсем не то, что в России. То же лето, просто чаще льёт дождь.

Сегодня, например, было плюс восемь градусов. Вчера — десять и дождь. Как в августе в России.

По каналу плыла одинокая гондола. Кроме гондольера, в ней сидел мужчина с гитарой и, очень виртуозно перебирая струны, пел что-то печальное. Настолько трогающее душу, что у Натали мурашки побежали по всему телу. Появилось спонтанное желание сесть в лодку, и она бегом спустилась по каменной лесенке набережной к воде.

Гондольер почувствовал этот порыв, и гондола причалила к холодному камню канала. Гитарист с широкой улыбкой на лице поднял на девушку голубые глаза... Это был Антон. Или точная копия того самого Антона. Натали развернулась и тут же бросилась обратно. Каким бы привлекательным ни был этот Антон, приключений ей хватило с лихвой.

«Может, опять началось? В Италии испанская музыка в исполнении голубоглазого блондина? Очень уж это странно». Сердце гулко забилось в груди.

— Oh, ragazza, non aver paura, non volevo niente di male, — сказал мужчина, чуть приподнимаясь в лодке.

— Я не говорю на итальянском... — испуганно отозвалась Натали.

— Вы русская? Представляете, я тоже из России.

Его глаза настолько сияли, что казались немного с сумасшедшинкой.

— Садитесь, вы же хотели прокатиться.

— Меня пугают странные люди. Насмотрелась...

— И что же во мне странного?

— Вы сейчас в Италии, поёте по-испански, но в то же время вы русский. К тому же... Ну... Это уже не столь важно.

— Если только это — то ничего странного. Да, я из России. Обожаю Иглесиаса. Это какой-то криминал? А то, что я в Италии... Вы, к примеру, тоже в Италии, и что? Меня это как-то должно испугать?

Натали опешила: и вправду ничего странного. А потом вспомнила...

— Ваше лицо я видела во сне, вот что странно, — выпалила она, не задумываясь. Да и что тут думать — не любила она все эти санта-барбары.

— О!А как ваше имя, сеньорита?

— Натали. Натали Пирогова, — с сомнением в голосе ответила она, и сразу пожалела: с чего бы ей говорить своё имя каждому встречному- поперечному?

— Вот именно поэтому я и в Италии. Уже несколько месяцев мне снится девушка, плывущая в гондоле вместе со мной по очень, очень длинной реке. Я объехал все страны, где есть эти гондолы/пироги/каноэ. И, как видно, не зря — я нашёл вас, Натали. Девушка из моих снов!

Он жестом пригласил её в лодку. Но Натали была не из того теста сделана. Теперь её просто так на мякине не проведёшь. Она развернулась и побежала по мостовой к дому сестры. Антон последовал за ней, держась чуть поодаль, чтобы не потерять девушку из снов. Он не хотел спугнуть своё счастье. Не хотел, чтобы его действия расценивались как преследование.

На следующий день таинственный гитарист каким-то невероятным образом умудрился устроиться в небольшой оркестрик, который должен был играть на свадьбе, и под звон расставляемых на столы тарелок и рюмок, дёргая струны, с интересом наблюдал за предсвадебной суетой.

Натали заметила его сразу и слегка нахмурилась: «Ах вот как! Он всё-таки преследует меня!»

В присутствии Антона она чувствовала себя скованно: всё валилось у неё из рук. Он чувствовал это смятение. Хотелось подойти и успокоить девушку. Хоть секунду постоять рядом, понаблюдать за её мимикой, полюбоваться улыбкой.

— Это он! Смотрите, это тот самый... — услышала Натали, как шепчутся за её спиной официантки, и прислушалась.

— Он ищет девушку из снов. Объехал полмира. Вот это любовь...

Натали открыла Интернет и стала искать. Парень её не обманул. Месяц назад он дал интервью La Notizia, где рассказал, что во снах видит одну и ту же красивую девушку, лодку, похожую на пирогу, и в этих снах звучит песня «Натали» в исполнении Хулио Иглесиаса. Антон решил, что сама судьба направляет его на поиски любимой. И он непременно найдёт её. Статья была с большим фото на полстраницы! Натали улыбнулась и решила, что иногда нужно, наверное, просто поверить. Антон же поверил в пророческий сон и вопреки всем условностям отправился на поиски!

«О’кей. Подойдёт — не буду его отталкивать. Двум смертям не бывать, а одной не миновать!»

«Целый месяц бессонных ночей и поисков неожиданно увенчались успехом, а обнять и прижать к себе своё сокровище совершенно невозможно — не девушка, а колючий ёжик!» — думал Антон, наблюдая за неловкими попытками Натали. Она укрепляла розы на свадебной арке, красиво стоящей на краю террасы. Получалось криво, но в массе цветов совершенно незаметно. Арка с завидной регулярностью кренилась, и Антон замирал от страха. Прямо за аркой было небольшое ограждение и обрыв. Не то чтобы прямо обрыв: метров три-пять до следующей террасы, но всё же... Он не выдержал и подошёл...

Натали услышала шорох и резко обернулась: Антон, находящийся в двух шагах от неё, произвёл просто-таки ошеломляющий эффект! Схватившись за арку, Натали потеряла равновесие и начала падать. Ноги её странным образом сплелись, каблук подвернулся, и вся свадебная конструкция вместе с Натали повалилась в сторону сомнительного ограждения… Антону ничего не оставалось, как ловить свою девушку.

Тут же на помощь подбежали несколько официантов, и конструкцию удалось спасти. А вот Натали уже никто не мог помочь — оказавшись в объятиях Антона, она пропала... В голове затуманилось, в глазах поплыло, к сердцу прокатила волна жара, и она услышала звук курантов. Снежная метель коснулась разгорячённого плеча, и далёкий голос Марьяны произнёс: «С Новым годом! С новым cчастьем!»

— Наточка, это кто? — послышался голос матери.

— Это? — рассеянно ответила Натали, приняв вертикальное положение.

— Я Антон. Антон Бушуев. Солист Московской филармонии, лауреат премий... И так далее, и тому подобное.

Ему показалось уместным сразу выложить все козыри. «Мама» должна оценить... По его наблюдениям, именно мама могла сделать в их отношениях решающий акцент, и он был абсолютно прав!

Глава 16. Чу-чу… Карачун

— Впереди ещё три дня выходных. Чем заняться? — маялась от безделья Марьяна. Вася уехал в город, в доме всё перемыто, к скрипке раз двадцать приложилась. Тоска так и берёт за душу, выматывает. Книжку прочитала, бестиарий бабушкин перелистала, камушки магические перебрала, как Кощеюшка поигралась, почахла. От Интернета уже в глазах двоилось: тоска зелёная!

— А может, к Лизке? Обещала ведь. И не раз! Правда, живёт она… Б-р-р-р! За окном двадцатник! С наступлением Нового года как-то очень резко похолодало, снег валит третьи сутки без передышки. Разошлась зима. Времени уже почти семь. Скоро и ночь нагрянет. Приеду и скажу: «Сюрпрайз! Вот она я! И что хотите, то со мной делайте. Я уже и не знаю!»

С этими мыслями Марьяна собралась в поездку. 60 километров на автобусе — это примерно часа два. Марьяна зашла в супермаркет и накупила подарков. В основном конфет, бутылку «беленькой» (другого подруга не пила) в красивой упаковке. И села на последний автобус.

Дорога оказалась не то чтобы длинной – мучительно длинной. Даже неисчислимые красоты зимнего леса, плотной стеной стоящего по обе стороны, не спасали, очень быстро превратившись в одну сплошную белую завесу.

А дорога вилась и вилась впереди, словно её разматывал и разматывал из рулона диковинный мастер, готовый оклеить по периметру весь белый свет.

Тем временем вечер превратился в ночь. Автобус постепенно пустел, пока не остались в нём только Марьяна и бабушка с внуком лет восьми. Мальчишка спал, привалившись к мягкому бабушкиному боку. Интернет пропал, а вместе с ним и YouTube. Мир потерял яркие краски и, недолго сопротивляясь, мальчишка стал клевать носом. Бабушка дремала уже давно.

Вдруг захотелось позвонить Васе, предупредить, что её не будет дома до конца каникул, но звонки не проходили: связь отсутствовала полностью. По опыту Марьяна знала, что полоски в уголке экрана появляются исключительно перед самым въездом в населённый пункт. Отложила телефон в сумочку и успокоилась: «Сюрприз так сюрприз!»

Автобус дёрнулся второй раз. Закашлялся и, молча, по инерции прокатившись метров двадцать-тридцать, остановился. Но погоды эти метры уже никакой не делали...

— Чтоб его неладная взяла! — вылетела из водителя череда резких фраз. Всех слов было не разобрать, но Марьяна спросонок даже и стараться не стала. Ничего важного из них не почерпнёшь. Похолодало. Или Марьяна продрогла в полупустом железном ящике автобуса, где с одной стороны шёл теплый воздух от системы отопления салона, а с другой — несло холодом от двери, или на улице хозяйничал Карачун...

— Приехали? — очнувшись из забытья, громко спросила бабушка.

— Мотор заглох! — зло ответил водитель и вышел на мороз. Видно было, как он приоткрыл крышку капота и возится внутри, освещая передок машины фонариком. Через десять минут крышка захлопнулась, и водитель вернулся на своё место.

— Сидите в автобусе и никуда не ходите. До деревни, судя по счётчику, километров пять-шесть. Я попытаюсь завестись, а нет – пойду за помощью. Без неё можно всю ночь здесь прокуковать.

Ещё минут пятнадцать шофёр возился с двигателем, делая попытку за попыткой. Потом Марьяна увидела небольшое облачко дыма. Закурил. Вернулся в салон, достал откуда-то сверху толстые рукавицы и крепко хлопнул дверью, уходя.

Через минуту дверь снова открылась.

— Периодически поворачивайте ключ зажигания, вдруг заведётся. Всё теплее будет... — произнёс он и снова захлопнул дверь.

— Сколько он ходить будет? Час? Мы здесь не околеем? — разговаривая сама с собой, сказала бабушка, роясь в авоське. Мальчишка юркнул на водительское место осваивать переключатели.

— Бабуль, ты пешком идти собралась? — скептически посмотрел он на бабулю.

— А что не пешком? Можно и пешком. Всё теплее, чем в холодном автобусе сиднем сидеть.

— Метель за окном. Темень. Не говоря про собачий холод...

— Если двигаться, тепло становится.

— Пять километров? Автобус, и тот заглох! Я-то ничего, а вот ты, бабуль...

— Я ещё и тебя донесу! Сопляк... На бутерброд. С колбаской будешь или с яичницей?

За окном клубами стелил снег. Словно снежные слуги зимы рыскали в поисках жертвы. «Ну не волки же, в самом деле? Мы же не в Заполярье, чтоб белые волки стаями рыскали вдоль трассы и совы кружили, как в фильмах про Гарри Поттера. Мальчика, который выжил...» — уткнувшись носом в стекло, размышляла Марьяна. От последней мысли её передёрнуло. Такое проскакивает только, когда белая с косой бродит, водя костлявым пальцем по книге судеб... «Раз, два, три, четыре, пять, на тебя я зол опять. Этой ночью берегись, в раз последний помолись», — чуть слышно сказала Марьяна, удивившись сама себе. Кто-то или что-то заговорило в ней, изрыгая зловещие предзнаменования.

Бабуля подняла на неё голову и смотрела несколько минут, не моргая. Видно, услышала. Автобус медленно остывал. Через час Марьяна начала стучать зубами. Мальчик бегал по салону, бабка хлопала в ладоши и притопывала, нашёптывая под нос нехитрую мелодию для согрева.

— Помощи ждать неоткуда! — послышался зычный голос водителя, и дверь автобуса хлопнула. — Недалече отсюда я наткнулся на избушку. В ней переночуем. Собирайтесь.

От водителя веяло таким мертвецким холодом, что Марьяна чуть не задохнулась. Накинув на плечи рюкзак, она вышла из остывающего автобуса со страхом. Какой-то животный инстинкт говорил ей: «Сиди в автобусе!» Но мальчик бодро выскочил на дорогу вслед за бабулей, и Марьяна пересилила себя, глядя на ребёнка: если что, она должна быть рядом.

«Семь, шесть, восемь, девять, три... Слюни ну-ка подотри. Меня разжалобить не сможешь, будет жить, кто выжить должен...» — застучало в голове глухими стонами шаманского бубна.

Метель била в глаза колючими искрами снежинок до тех пор, пока компания двигалась в свете автобусных прожекторов. Но вот свет ослаб и совсем растворился во тьме ночи. Над головой громко ухнула сова, и бабка вскрикнула, в страхе взметнув руками. Водитель зло скосился на пассажиров, из леса послышался волчий вой, и Марьяна, закрыв глаза, на минуту остановилась: «Нужно собраться!» — сказала она себе строго и, вдохнув ледяной воздух, наполнила им живот. Потом резко выдохнула и ускорила шаг, опередив неутомимую бабушку с внуком.

Старушка двигалась не быстро, но и остальным метель не давала особо разбежаться. Марьяна нагнала водителя.

— До домика долго идти? Сколько примерно?

— Это зависит от них! — он указал подбородком на мальчика с бабушкой.

— Надеюсь, за час дойдём.

Марьяна вернулась на два шага назад и взяла у старушки авоськи.

— Так будет легче. А ты, парень, возьми бабулю под руку.

— Ой, сама, сама... Не дай боже споткнусь второпях, — заверещала старушка. — Артурчик, ты не замёрз, деточка? На поход-то мы не рассчитывали... Вот, старая, нужно было на электричке поехать. Да, думала, так быстрее.

— Баб, а здесь волки водятся?

— Какие волки?

— Белые...

— Белые, внучек, водятся за полярным кругом. Там твой дед родился. В Якутии. Там все животные белые: песцы, совы, куропатки, медведи тоже...

— Понятно, бабуля. Может, мне показалось, — сквозь вьюгу пробормотал он. — А что, классно было бы такого завести, как в «Игре престолов».

— Классно, когда он рядом и команды разные выполняет, а не за спиной воет, ждёт, когда придёт время ужинать...— прошептала Марьяна на ушко пацанёнку, и Артурчик прикусил язык.

«Шесть, семь, восемь, девять, семь, где-то ждёт тебя постель. В спину я уже дышу. Чу-чу-чу, к тебе спешу...» — застучало в голове.

Пассажиры шли по щиколотку в снегу, и Марьяна уже не была уверена: по дороге они идут или успели сбиться с пути, целиком и полностью полагаясь на водителя, который указывал им направление. Вернувшись, водитель был бледен и зол как-то по-особенному. Всё вокруг кишело магией. Со всех сторон Марьяна чувствовала приближающуюся опасность. Но другого выхода просто не существовало. Что ещё придумаешь в такой ситуации?

Вдали показались огни. Вернее, один одинокий огонёк.

— Я разжёг печь, когда уходил. Нам туда, — сквозь вихрь прокричал водитель автобуса.

Бабушка охнула и рухнула на колени.

— Ба-аб, немножко осталось. Потерпи, — заскулил мальчишка.

— Иди, внучек. Брось старуху.

— Бабушка. Ну что ж вы!

— Сил нет. Бросьте меня здесь! Со мной вам не дойти.

— Вот же домик, посмотрите. Немножко осталось.

Марьяна взяла бабулю с одной стороны, мальчик – с другой, и пошли. Трудно. Водитель уже был далеко впереди. Не догнать. А через секунду и вовсе пропал из виду. Десять минут, двадцать. Марьяна взмокла от напряжения, и мальчишка, скорее всего, тоже, когда они, наконец, доползли до домика. Он был совсем крошечный, но огонь внутри обнадёживал Марьяну — в тесноте да не в обиде. Она окинула взглядом окрестности: чернота ночного леса, холодная синева снега вокруг — всё, что удалось увидеть в снежной дымке.

Марьяна открыла скрипучую дверь домика и заметила внутри водителя. Он лежал, привалившись к стене в дальнем углу избушки.

Но тепла... Беда громко постучала в сердце Марьяны — тепла в домике не было… Путники вошли внутрь и плотно затворили дверь. Огонёк свечи у окна вспыхнул в последний раз и потух. Марьяна дотронулась до мужчины... Водитель давно уже окоченел...

«Кто же тогда указывал нам путь к домику? — пронеслось в голове, и ведьма услышала неуверенный плач ребёнка.

— Не бойся! Мы что-нибудь придумаем. Всё будет хорошо! Артурчик, прижмитесь друг к дружке. Ничего не может согреть лучше тепла человеческого тела.

Бабушка и внучек отчаянно обнялись.

Марьяна зажгла фонарик на телефоне и стала шарить у печки. Печка холодная, ржавая напрочь, оказалась совершенно пустой. Нужно было пойти и найти дров. Только вот топить её было опасно — дно вот-вот отвалится. А убежище их, словно птичий домик, крохотное.

— Ищите спички. Артур. У тебя телефон ещё работает? Подсвечивай себе и постарайся найти спички, зажигалку, а я насобираю дров. Слышишь? — произнесла она, стараясь занять чем-то ребёнка.

Мальчишка кинулся на пол и стал шарить под ногами и у печки.

— Тут пусто! Тут никто никогда не жил. Откуда здесь могут быть спички? — моментально сделал вывод сметливый парнишка.

— Ищи! Вот моя сумка... Кто знает. Если мы не найдём их...

— Мы умрем? — сделал кислую мину мальчишка, готовый в любой момент зареветь.

Марьяна вышла на воздух. Как только она сделала два шага к лесу, в кустах загорелись голубые огоньки глаз.

— Пшли прочь! Пшли! Прочь! — угрожающе процедила сквозь зубы Марьяна. — Уходите, демоны! — словно приказ, повторяла она одно и то же, храбрясь и упрямо пробираясь дальше, к большой сосне, ветки которой распластались чёрным ковром по снегу. Волки, как снежные воины тьмы, обступили её со всех сторон, скаля зубы. Угрожали. Но Марьяна продолжала делать своё дело — ей ли бояться нечисти? Да и выхода другогоне видела. Она добралась до сосны и, ломая ветки, складывала их в одну кучу.

Демоны приближались. Марьяна закрыла глаза и попыталась совершить одно-единственное доступное ей сейчас магическое действие — разжечь огонь.

Пламя то поднималось внутри кучи из веток, то гасло, то вспыхивало длинными языками, то опадало до малого огонька, пока вдруг Марьяна не подумала про Артурчика и его бабушку — они ждали её в холодном домике, а это значит, что нужно было вернуться с огнём.

И огонь вспыхнул. Ветки загорелись, треща. Чёрные хлопья сажи взметнулись в небо, и волки, уже стоящие за спиной, тут же бросились врассыпную. Из домика выглянула старушка, а за ней и Артур. Они вдвоём быстро добрались до костерка, уходя от пугающего мёртвого тела водителя в домике. Марьяна ломала всё новые и новые ветки, подбрасывая в костёр, и боялась, что огонь может внезапно потухнуть. Из больших веток она устроила что-то вроде заслона от ветра, половинку шалаша, и укрыла в нём бабулю с внуком. Артурчик улыбался, и Марьяна почувствовала себя увереннее. Через час за хворостом пошёл мальчишка. Даже старушка пыталась помогать, суетилась, но ей становилось всё труднее передвигаться. Ноги сильно ныли от холода. Даже Марьяна подмёрзла: метель не замолкала ни на час. Всю ночь время отдыха они перемежали с танцами у костра и походами за валежником. К месту оказалась даже водка — её добавляли в железный термос с чаем, разогревая его на костре.

Когда рассвело, они с радостью услышали крики людей и шум транспорта. Их искали. Перед глазами расстилалось большое замёрзшее озеро — ночью они его увидеть не могли. А за озером находилась та самая деревня — цель их пути.

— Это домик Карачуна, — то ли с гордостью, то ли с удивлением сказал одетый в необъятный тулуп лесник. — Здесь каждый год замёрзших людей находят.

— Если так, то давно нужно сторожку поставить для заблудших путников, — посоветовала Марьяна.

— Да вон же деревня! Просто место это заколдованное... Карачун жертву свою здесь поджидает. Нет жертвы — нет урожая. Мы это всё уже проходили. Оттого и избушку никто тронуть не смеет! А новая не приживается здесь. Сгорает каждую весну во время пала.

— Марьянушка! Ты почему не позвонила, дурёха! И баба Марфа хороша! — подбежала к ней бывшая одногруппница, обнимая.

Лиза окончила академию по классу виолончели, а работала в деревне простым помощником лесника.

Странная это была деревня. Люди в ней не убывали. Другие деревни пустели и ветшали, а эта всегда была полна молодёжи. Вширь и ввысь не росла, но вместо старых домишек появлялись новые, рождались дети, колосились поля, а на лугах паслись, как говорили раньше, тучные стада коров и овец...

— Лиз, и хочется тебе здесь торчать, в этой «заднице Карачуна»? Ты зачем в академии столько лет училась? Лес стеречь?

— А что, и стеречь! В нашем лесу такое увидеть можно...

— Ты про белых волков-демонов?

— Они не демоны. Они слуги Карачуна.

— И ты во всё это веришь?

— Марьяна, тебе ли говорить? Место у нас непростое — последний приют древних языческих сил.

— Нормально ли для богов вот так людей в расход пускать?

— В городе свои законы и жертвы свои. Кто там орудует, я не знаю, но видно, что получает сполна, — загадочно произнесла подруга. — И боги там свои, и демоны. Злее и хитрее наших. А в деревне я оставаться не хотела.

Когда они вошли в тёплую избу и Марьяна уняла дрожь в теле горячим чаем, Лиза рассказала ей свою историю...

Глава 17. Власть надо мной Власова

Уже неделя прошла с тех пор, как я вернулась в свою деревушку. Бабушка заболела и слегла, а больше никого у меня, кроме бабушки Клавы, не было. Я осмотрела дом, хозяйство, с любовью обустроенное бабулей, задала корма свиньям и замерла. За спиной словно стоял кто-то. Я резко обернулась, и кобыла, мотнув пышной гривой, громко чихнула. Я аж вздрогнула от неожиданности.

В сарае клевала мордой, посапывая, корова с телёнком, только-только родившимся на свет. Кобыла, серая в яблоках, с седой гривой, полусонная, клонилась к перегородке, то открывая, то закрывая глаза. Две свиньи, одна из которых часто похрюкивала и вздрагивала, кормя поросят. Поросята громко визжали и возились. Но даже сквозь все эти звуки пыхтения, чавканья, перетоптывания с копыта на копыто я слышала что-то ещё. Чьё-то мерное дыхание, взгляд, пронизывающий насквозь: аж мурашки по коже!

Деревни в районе давно уже все захирели, а Власовка жива-живёхонька. И молодёжь есть, и дети колобками, закутанные в шали, бегают с санями и ватрушками. Глядя на них в окно, я даже заулыбалась.

Я ведь до пятнадцати лет жила с мамой и бабушкой в этой деревне. Но с той поры много-много воды утекло, а здесь всё как было — словно время затаилось. Нет, правда, открыли маленький керамический завод. Власовские мастера с золотыми руками производили на заводе оригинальную аутентичную керамику. Наград и дипломов получили — не сосчитать. А какие валенки валяют — загляденье! Ещё шьют дублёнки и унты. Открыли колбасный цех. Плюс иван-чай заготавливать стали: сейчас он в моду вошёл. Деревня живёт. И это здесь, в глуши, — большая редкость.

У каждой семьи хозяйство, огороды, живность, кони... Баба Клава привыкла к большому хозяйству и до последнего держала и корову, и свиней, о которых в том году вовремя не успела позаботиться — заболела. Теперь кормить нужно было и свиней, и приплод.

Я уехала из деревни на целых десять лет. Молодёжь вечно мечтает уехать: посмотреть мир. Но уроженцы этой деревни почти всегда возвращаются. Родная земля словно магнитом притягивает. Выучилась я на музыканта, как ты помнишь, и встретила богатого кавалера. Вышла замуж и поняла — не в деньгах счастье, особенно когда муж регулярно ищет его на стороне. Развелась. Целый год жила где придётся, перебиваясь случайными заработками, из вредности не вспоминая про квартиру и счёт в банке — извинения бывшего. Ты мне тогда здорово помогла, приютила.

В тот год, не удачный по многим статьям, ушла мама, и, вконец измучившись, я вернулась в деревню. Видимо, почуяв, что есть теперь на кого положиться, совсем слегла бабушка. Шутка ли, уже девяносто стукнуло!

Я всегда удивлялась: как у бабушки всё складно, и коровы-то гладкие, ухоженные. И огород-то похож на райские кущи: не лук — лучище, не свекла — свеклище. Картофелины в кусте с бычьи головы и другие всякие чудеса. Хоть в книгу рекордов Гиннесса подавай. Одним словом, богатые дары! Деревенские бабушки завидовали порой, и, сколько я себя помнила, про бабушку по деревне всякие слухи ходили. Судачили, что она с чёртом дружбу водит…

Я в эти слухи никогда не верила. Сколько вместе жили, никаких чертей и в помине не видывала. Бывало, бабушка выходила при луне и смотрела вдаль. Долго. Порой время за полночь, а она в сарайке со скотиной возилась: тёрла свиньям спины, гладила корову, лошадь причёсывала и разговаривала при этом сама с собой. Не более. «Разве есть в этом какая чертовщина?» — думала иногда я.

А вот сейчас вспомнила об этом, почуяв жуткий взгляд за спиной. Вспомнила и тоже стала разговаривать.

— Ну что ты расчихалась? Простыла? Вон Мурка, корова, не жалуется. Хрюшки надышали. Тепло тут. Лишь бы пофорсить передо мной. Вон грива какая!..

Так за разговорами и страх пропал. Хлопотно столько скотины держать: «Как только бабуля справлялась?». Я снова оглянулась: ощущение, что кто-то смотрит, не уходило.

«Неподалёку, километрах в пятнадцати, есть зона: может, прячется кто из беглых зеков в стайке за сеном? Холодно, сильно не побегаешь. Зима перевалила за середину, крещенские морозы стоят», — подумала я тогда. Но скот стоял тихо. Если кто чужой, они бы беспокоились. А тут – нет. Наваждение какое-то. Но я всё равно чувствовала на себе чей-то взгляд.

Пригляделась – и увидела на столбе-подпорке амулет, плетённый из лыка в виде перевёрнутой буквы «А». Никогда ничего подобного до этого не замечала. Задалась вопросом, откуда он там. Что только мне на ум не приходило...

Пару раз, не привыкшая пока к деревенскому распорядку, я вставала довольно поздно. Хоть бабушка и лежала, не вставая, в стайке животина помалкивала, словно накормил уже кто. Но я всё равно задавала корму, и они не отказывались.

К весне, как только сошёл снег, бабушка ушла с талыми водами, а я осталась одна-одинёшенька.

Тогда и появился он. Пастух со своими коровами. Прямо за огородами пас каждый божий день небольшое стадо, наигрывая простую мелодию на дудочке. И у кого бы я ни спросила — никто о нём ничего не слышал. Люди смотрели на меня косо и, отходя, втайне крестились. Я уж подумывала, не одна ли я вижу его.

Однажды не удержалась и подошла к пастуху совсем близко, шагах в десяти остановилась. Красивый молодой мужчина лет тридцати пяти, не больше, смотрел на меня синими, как небо, глазами. Длинные волосы цвета соломы спускались до плеч, и чуть рыжее волос курчавилась короткая борода. Волос на голове тоже вился, и я вспомнила богатыря из русских сказок: того, что бился с трехголовым драконом. А причёски такие сейчас редко кто носит. Он или отшельник, или местный сумасшедший. Я рассматривала его, а он меня. Быстро почувствовала неловкость и отвела глаза. А он только усмехнулся:

— Ты что-то хотела, Лиза?

— Откуда вам известно мое имя?

— Знаю – и всё.

— И что вам ещё обо мне известно?

— Всё, что мне нужно знать. Не более… Ты очень похожа на бабушку, — говорил мужчина, не переставая улыбаться лукавыми глазами. — Когда-то и она была такой же юной нежной красавицей…

Я не собиралась терпеть подобной фамильярности. К тому же… Что за бред! Почему он говорит о бабушке, словно знал её когда-то?!

Не дослушав, я пошла по тропинке к своему огороду. С этой стороны, на самом краю картофельного поля, в заборе была ещё одна калитка.

Картошка всходила хорошо: плотные кустики уже на треть поднялись над землёй. Я собиралась прожить в деревне как минимум до следующей весны, поэтому картошки посадила целых десять соток из тридцати. Тридцать посадить мне не хватило жилы. Да и свиньям зимой перепала часть посадочного материала. И так пласталась на посадках целую неделю. Зато как приятно было смотреть на здоровую поросль.

Во мне проснулась та самая деревенская девчонка, которая возилась с картошкой в поту и в земле всё детство!

Я прополола грядки, подоила корову, которая паслась на оставшихся двадцати сотках, и пошла прилечь. Устала до чёртиков. Так, как в последний месяц, я уже давно не работала. Не зря говорят: как потопаешь, так и полопаешь.

Уснула. И тут сквозь сон увидела, как дверь в домик со скрипом открылась, и кто-то зашёл внутрь. Отклоняя голову, чтоб не задеть низкую притолоку, прошёл в комнату тот самый пастух. Снял жилет и шляпу и, щедро расплескивая воду, умылся из рукомойника. Я то ли спала, то ли бодрствовала, но улыбалась ему, встретила как родного, и подала шитый красными нитками рушник. И кувшин с молоком протянула. Сама вся в ситце, волосы пушистым облаком окутали голову — словно лучики. Пастух выпил, вытирая рукавом молоко с усов, и прошёл к столу. А я засуетилась, накрывая на стол.

— Власушка, милый мой... — произнесла я и тут же проснулась.

Никого дома не было.

«Власушка? Что за Власушка такой?» Встала, посмотрела на часы: стрелки приближались к одиннадцати.

— Ах! Как же так? Проспала, дурёха. Свиней же кормить, а то ещё одичают с голоду…

Но свиньи были вполне довольны жизнью. Бак с месивом для хрюшек опустел наполовину. Лошадь и корова жевали прошлогоднее прелое сено, несмотря на то, что полдня были на выпасе.

— Кто-то явно похозяйничал тут. Ведь в стайку я животных не заводила, с выпаса не возвращала!

Голова закружилась, и я, как стояла, так и присела, опершись на бочку в углу сарая. В голову приходил лишь один хозяин — русоволосый богатырь-пастух, которому я подавала кувшин с молоком и обхаживала, как собственного мужа.

На следующий день, закончив с делами, я оседлала кобылу и отправилась на речку. Уж две недели стояла жара, и вода разогрелась до температуры парного молока. Так захотелось искупаться и Ночку выкупать. Тропка, набитая деревенскими детьми, тянулась вдоль поля за огородами и спускалась к реке, прячась за кустами. Спуск был немного крут, лошадь шла аккуратно, но вдруг копыта заскользили, снимая верхний слой почвы, и кобыла резко накренилась. Я тоже накренилась, падая на холку животного. Седла я на лошадь не надела и сейчас с трудом силилась не упасть, съезжая по лошадиной шее вперед. Лошадь шагнула вновь, и я кубарем полетела вниз…

Самое страшное: лошадь могла упасть следом и придавить. Но чьи-то сильные руки подхватили меня, и я поняла, что оказалась в объятьях пастуха. Он, как прежде, лукаво улыбался, глядя мне в лицо красивыми васильковыми глазами. Я даже разозлилась немножко: он словно дразнил меня. В небе загремел гром.

— Отпустите уже.

И он отпустил, посадив меня верхом на кобылу, стоящую по пояс в воде.

Ночью мне опять приснился сон. Русоволосый пастух лежал рядом. При свете луны он был похож на славянского бога. Именно на славянского: крепкого, мускулистого, с густым волосом на голове и окладистой бородой. От него пахло молоком, настоящим, деревенским, свежевыделанной кожей и пшеничной соломой с осенних полей.

Где-то вдалеке мычала корова, петух ворчал на кур, которые никак не могли угомониться. Старый пёс поскуливал во сне в обнимку с голой костью. Мир дышал гармонией и безмятежностью. Где-то в углу трещал сверчок, а славянский бог гладил сильной, но мягкой рукой по моим волосам. И мне казалось, что я маленькая девочка, что меня обнимает мама — настолько уютно и надежно было рядом с ним.

Я приоткрыла глаза. Никого. Конечно, никого — я же жила одна.

Светало. Закричал петух, и я открыла дверь спальни, выходя в горницу. На столе стояла миска с творогом, свежим, ещё тёплым. Мурашки побежали по спине, и мелкие волоски встали дыбом. На спинке стула висел холщовый жилет с вышивкой по бортам. Я порывисто схватила его и побежала во двор, в огород, в поле, высматривая кучерявого пастуха, который так бессовестно ворвался в мою жизнь. Он был на своём месте — пас коров за огородами, среди которых была и моя Мурка.

Я бросила пастуху на колени расшитый жилет и, подхватив тростину, погнала Мурку домой.

Все лето сопротивлялась я его непрошеному присутствию в доме. Ведь, по сути, я вела двойную жизнь. Во сне мы были женаты. Вместе огород копали, в ночное ходили, купались в реке, спали на белых простынях… счастливые. А когда просыпалась от наваждения, закрывала перед ним калитку, воротила нос, сама перетаскивая тяжёлые мешки с картошкой в погреб… Но всё же замечая, что многие дела делаются без моего ведома.

Хозяин в доме и дрова наколет, и корм скоту задаст, Мурку выдоит, крышу залатает. Усну крепким сном, а проснувшись, вижу руку Власа во всём, что мне не под силу. Но гордость девичья заставляла противиться!

Так лето с осенью и прошли. Но в канун зимнего равноденствия пропал Влас. До самого весеннего равноденствия не видела я больше в своём доме молодого хозяина. Растосковалась. Ждала, высматривала. То в стайке на бочонке посижу подольше, то спать среди дня улягусь. Нет Власия! И вот в марте, на вечерней заре, заметила я своего пастушка на дороге, что ведёт из деревни. На плече сума — уходит, значит.

В голове завертелось, закрутилось, и мысль вдруг пришла, ясная, как белый день: вот уйдет сейчас Власий и никогда больше ко мне не воротится!

Распахнула я настежь калитку и побежала. Ноги тяжёлые, на калоши грязь весенняя липла, догнать любимого не давала. И тут из горла сам собой вырывался крик: «Влас! Вернись. Люблю я тебя. Иди в мой дом и живи со мной, как муж». Пастух остановился. Задумался. И только через минуту оглянулся на меня. Я так переживала эту минуту, что заплакала, боясь его потерять.

— Ну что ты, глупая. Просто Мурку пора на двор гнать. Я за нею пошёл…

Он взял меня на руки и в дом отнёс. Обвила я его шею руками и не отпускала ещё очень, очень долго.

***

— Лиз, а Лиз! Хочешь сказать, что муж твой — славянский бог?

— Кто его знает. Может, привиделось всё это, а может, и вправду бог. Поговори с ним, поймёшь.

— Нетушки. Хватит с меня пока Карачуна. Хоть и потомственная ведьма, а с таким древним пантеоном сталкиваться желания мало. Боюсь, кишка тонка.

— А зачем сталкиваться? Мы вот живём себе и живём. Хоть и не ведьмы никакие. Новый человек в деревню приезжает, и как ты: поперёк становится. Свою волю богам навязывает. А иногда принять нужно. Привыкли люди, что сами судьбы вершат. Ан нет. Иллюзия это. Всё лишь иллюзия.

— Лиз, а как принять смерть Артурки и его старой бабушки? Да я в лепёшку разобьюсь, чтоб их спасти. У богов свои планы, а у людей свои.

— Расскажи это богам — они посмеются, — ответила Лиза, помолчала немножко, а потом и сказала:

– А может, ты и права. Боги людскую волю уважают. Любят дерзких и храбрых. Иногда спор в пользу человека выходит. Вот пару лет назад появился у нас новый агроном — Севастьян...

Глава 18. Ты не поверишь!

В апреле и мае стояла нестерпимая жара. А в июне, когда Севастьян приехал в деревню по распределению, начались дожди, и температура почти никогда не поднималась выше двадцати. Городской парень Севастьян волком выть хотел, вымешивая сапогами грязь деревенских улиц, ёжась от сырости и неприветливости местных мужиков. Настолько дремучих, что даже язык их он не всегда понимал. А именно с ними приходилось работать — с комбайнерами, водителями, техниками и механизаторами.

Севастьян приехал сменить недавно почившего агронома. Старик отсеялся и с чистой совестью Богу душу отдал.

Вырос парень в многодетной семье, давно уже хотелось иметь свой угол, а здесь обещали дом, оставшийся от прежнего агронома, и подъёмные в миллион рублей.

Полученные деньги он сразу вложил в квартиру — не собирался Севастьян всю жизнь работать в этой всеми забытой, глухой деревне за тридевять земель от районного центра. «Пять лет отработаю и свалю из этого «гадюкино», — думал он.

Июль в самом начале тоже не удался. Дожди шли день через день. Благо, стало заметно теплее, а то молодой агроном даже немного перепугался: сперва, что рожь поразит фузариоз, а потом – что колос ляжет. Что рожь будет слишком влажной, что не успеет достигнуть восковой зрелости. И потому безвылазно находился в полях, мотая грязь на колёса колхозного газика. Так за два месяца он сумел наладить хорошие отношения с механизаторами и познакомиться с колхозниками поближе, своим беспокойством тронув сердца землепашцев.

Мужиков в деревне дождями не удивить: сидят и ждут, что природа им предоставит. Хотелось им и сена вдоволь заготовить, и урожай в своём огородике хороший получить, и порыбачить. А молодой человек не чурался работы, хоть удить и любил. Но переживал жутко. Как-никак это была его первая страда. Болел за урожай. На том и сработались.

С бригадиром Михал Потапычем так и вовсе стал как родня. У того было четверо ребятишек, а младшая, Люся, так сильно походила на сестрёнку Севастьяна, что, приходя по делам, он часто задерживался, болтая с ней. Девчонке исполнилось пять, но она казалась такой рассудительной, что агроном невольно умилялся. Потапыч, бывало, даже отпускал малышку с агрономом в поля, когда та сильно просилась: «Пущай, может, уму какому наберётся. Так и в город отправим учиться. Задаток в ней есть».

Севастьян, оставшись наедине с девчушкой, звал её сестрёнкой. Вел себя непосредственно и свободно. Носил на шее, искренне и по-детски дурачился, смеялся. А после обхода полей и тестирования качества зерна в хорошую погоду водил её купаться в реке.

В середине июля небо прояснилось, и установилась сушь. Зерновые постепенно наливались и радовали глаз. Рожь колосилась тяжёлая, ржавая, и Севастьян настраивал сельчан на скорую уборку.

И вот в середине августа началось. Справиться предстояло за три-пять дней. Иначе зерно перезреет. В поле выходили все машины и убирали рожь с раннего утра до позднего вечера по нестерпимой жаре.

Но всё чаще в послеобеденное время Севастьян заставал комбайны брошенными в полях. В самое пекло, с двенадцати до двух, машины простаивали. Севастьян бегал от дома к дому, собирая мужчин на уборку, но двери ему никто не открывал. Даже ставни на это время крепко запирались.

— Жарко? Да, жарко. Я всё понимаю. Но у нас страда! Как вы это не поймёте? — поймал он в дверях Михал Потапыча, который намеревался скрыться из виду, не вступая ни в какой диалог.

— Не егози, паря! Всё уберём в срок. А сейчас прости...

— Да что такое происходит-то, из конца в конец!

— Ты не поверишь. Баба происходит. Ржица. Да не понять тебе, городскому жителю. Степаныч Ржицу в полях видел.

— Ржицы у нас в полях много, и убирать её самое время! А вы по домам попрятались.

Просочившись между косяком и отцовской ногой, из двери высунулась Люся.

— Пап, можно я с Севой пойду?

— Какой он тебе Сева! Севастьян он, Палыч. Ишь! Сиди дома, побегушка.

Севастьян — к другому дому: и там перед носом дверь захлопывается.

— Да что ж тут такое происходит!

— Люди Полуденицу видели. Фермер Запяткин Алексеич у себя на полях нанял студентов сельхозтехникума рожь убирать. Так дочка его на одного студентика и запала. Бегала с ним в поле. А вчерась её угоревшей нашли. Это её Полуденица, Ржица проклятущая, погубила. Студенты её в полях приметили. Говорят, очень ладная, красы неописуемой. По полю водит, не даёт к комбайну приблизиться — играет так! А может и пожечь...

— Да что ты, Настасья Андреевна, придумываешь...— удивился такой дремучести Севастьян и, сев в свой газик, поехал к фермеру.

Уже почти на место прибыл. И тут видит — в поле девушка ходит в белом платье с косой: «Дочь фермера, не иначе», — подумал он. Севастьян сразу её признал. Встречался с ней разок: такую не забудешь. Коса, правда, у той светлее была, а эта цвета спелой ржи. Не обратил на это внимание.

— Ну вот же она, Анюта. Видел я её месяц назад. Как есть, она! Целая и невредимая! Взялись мне голову морочить, — усмехнулся агроном и, остановившись на обочине дороги, выпрыгнул из газика.

Девушка шла по меже спиной к нему. Севастьян пробежал за ней метров пятьдесят и остановился. Девушка внезапно нагнулась и присела, исчезнув из виду. Он туда – а на том месте и нет её. Стоит, озираясь. А девушка поднялась чуть поодаль из ржи и дальше пошла. В руках букет васильков трепещет... Оглянулась на Севастьяна, посмотрела призывно и дальше идёт, словно лебедь по водной глади.

Он за ней. Пробежит немного и озирается: опять пропала. Час за ней бегал и звал — только без толку всё.

И тут на очередной меже увидел он Люсю. Бежит девчонка, ручонкой ему машет, смеётся.

И Севастьяну внезапно стало не по себе. Страшно. Понял он, что по полю совсем не Анюта водит его. В голове закрутились слова Михал Потапыча: «Полуденица, Полуденица... А то и пожечь может...»

Стояла та Полуденица где-то между ним и Люсей. То на парня, то на девочку посмотрит. Хитро так, словно выбирает. И вот как будто решила для себя что: отвернулась от Севастьяна к Люсечке, головку повернула набок, лукаво поглядела и руки к девочке тянет.

Севастьяна аж жаром обдало! Он, как бегун на старте, оттолкнулся и побежал к ним что было мочи. Десять метров, восемь, семь, три... Люся уже ладошки ей в руки положила. Сева глаза в ужасе раскрыл, рот в немом крике... Ещё шаг, один-единственный, Ржица сделает в рожь – и сгинет навсегда его сестрёнка названная... Схватил Сева девчонку и, не останавливаясь, ринулся по меже вперёд, сворачивая в сторону дороги. Только раз и оглянулся: ступила Полуденница в рожь и растворилась.

А с противоположной стороны поля Михал Потапыч с мужиками бежали к девочке, потом обливались. Поняли, что она в безопасности, остановились и отдышаться не могут.

Михал Потапыч за сердце ухватился, говорит:

— Ну что, поверил? Фома неверующий.

— Во что? В Полуденицу эту? Ой, не знаю, мужики. Страху на меня нагнали, не знал, что творю...

— Не знал, не знал... Будь то простая баба — где она сейчас?

— Мало ли, — ответил Севастьян, а у самого мурашки по всему телу. — Чего только в вашем «гадюкино» не приметишь, — сказал он и, передав Люсю отцу, сел в газик. Сидел в машине час без движения, а то и больше. Руки тряслись так, что руль не взять.

***

Время близилось к полуночи, а Марьяна с Лизой всё сидели и разговаривали.

— А сейчас где Севастьян? Уехал, как и планировал?

— Нет, здесь.

— Передумал?

— Как же. Просто пять лет ещё не прошло. По договору отработать же нужно, — рассмеялась Лиза.

— А почему остаться не хочет?

— Всё по тому же. Да и не может он признать сверхъестественное. Особенно после того случая с другом.

— С другом?

— Ага...

Глава 19. «Выбирай: я или она!»

Со скрипом и долгим протяжным гулом остановилась пригородная электричка. Из вагона вышла девушка: тоненькая, глазастая. Она вытянула из тамбура большую сумку, и та упала на перрон. Тяжело упала, словно это не сумка, а мешок с картошкой.

Девушка натянула длинные лямки этой бесформенной клади на плечо и, не торопясь, вразвалочку пошла вдоль перрона. Поезд медленно двинулся и вскоре, обогнав свою пассажирку, убежал, скрывшись в густой зелени леса.

Девушка перешла через пути и по узкой извилистой тропинке направилась вниз, спускаясь и снова поднимаясь на пригорок, пока не достигла поля, где колосились едва поднявшиеся белёсые стебельки ржи. Впереди виднелся просвет — дорога, уходящая к целой галерее разноцветных крыш. Это была Власовка, и именно сюда направлялась Тома.

Дорога к деревне шла глиняная, сухая, укатанная и гладкая. Тома разулась и, шлёпая босыми ногами в мелкой пушистой пыли, тихо улыбалась и напевала себе под нос протяжную песню. Позади послышался гул, и вот небольшой грузовичок остановился рядом, подняв целое облако пыли.

— Во Власовку? Садись, подвезу, — крикнул ей водитель, махнув рукой.

Но девушка помотала головой и жестом попросила ехать, словно говоря: езжай, мил человек, сама дойду. Водитель, не мешкая, спрятался в кабину, завёл мотор и укатил. Понял, что девушка наслаждается его родной деревней, её первозданной красотой. И, уважая, не стал настаивать.

У въезда в деревню Тома остановила проезжающую мимо телегу с бидонами и спросила у мужика, где дом бабушки Маруси. Пожилой мужчина долго объяснял на пальцах, а потом махнул рукой:

— Садись, подвезу!

Тома присела на край телеги и, оглядываясь по сторонам, продолжила путешествие сидя. От бидонов тянуло парным молоком, и девушка сглотнула. Да так громко, что водитель телеги услышал и засмеялся.

— Проголодалась, что ли?

Остановился, наполнил молоком ковш, появившийся как по волшебству из-под пука соломы, и подал Томе. Девушка с жадностью пила. По-настоящему. У неё даже усы молочные выросли, и белые струйки побежали за шиворот тонкой батистовой рубашки...

— Ах, ты! Наша, поди, деревенская? Молоко-то пить умеешь со вкусом!

Тома улыбнулась, вытирая губы тыльной стороной ладони, а в глазах заиграли дьявольские огоньки.

— Ах, ты... бестия! — не мог налюбоваться дед.

Но больше Тамара, конечно, играла на другую публику. Они остановились у ворот машинно-тракторного парка, и её увидели вымазанные в мазуте, но вполне себе привлекательные парни. Один из них разительно выделялся: был очень красив лицом и крепок телосложением. С русыми кудрями и синими, цвета васильков, глазами — Егор.

Она откинула длинную прядь волос и лукаво посмотрела, словно говоря: «А он и правда ничего. Захочу — мой будет!» Но вслух, конечно же, ничего не сказала. Рано ещё.

Телега остановилась у дома бабки Маруси. Та развешивала на заборе мытые банки сушиться и говорила сама с собой, эмоционально и ворчливо.

— Мария, к тебе постоялица!

— Ась? Ой, моя хорошая! Знаю, знаю, директор предупредил. Заходь, пошли в баню.

Девушка удивлённо расширила глаза.

— Да нет же. Жить будешь, красавица, в бане! Зато одна, без указки посторонних, сама себе хозяйка, — убеждала её на ходу баба Маруся в выгодности своего подозрительного жилья.

Директор сельхозпредприятия, её сын, уже давно установил бабушке душ, а баню превратил в съёмное жильё. Раз от раза в деревне появлялись новые люди, но задерживались не все. Власовка сама решала, кого принять, а кого отвергнуть. Те, что задерживались, устраивались в деревне капитально.

Бабу Марусю это вполне устраивало — в бане она давно мыться не могла — давление. Зато от сдачи бани редко да получала небольшую копеечку.

— Ну вот, заходи. Красота, не правда ли?

Тома осмотрелась. И правда: домик небольшой, но уютный. Всё, что нужно, есть. Плясать негде — но это и не беда. Для этого есть другие места, куда более подходящие...

Работать Тамара вышла сразу на следующий день. Вставала в пять утра и шла на ферму не спеша. Работала дояркой, а вечера и выходные дни проводила с молодёжью. Уже через неделю она знала всё обо всех и перезнакомилась со всеми девчатами и парнями Власовки. Не так уж много в деревне было холостой молодёжи.

Узнала, что Егор, на которого она глаз положила, давно ходит за Ритой. Рита, напарница её по дойке, сама похвасталась, когда они сидели возле фермы после вечерней дойки. Взглянула, а к ним и сам Егор подошёл Риту проводить. Та и сказала:

— Не смей на моего Егорку покуситься. Не отдам! Он на мне осенью после уборочной жениться обещал. Как же я его люблю... — схватилась за плечи Рита, обнимая себя, счастливая от нахлынувших чувств.

— Рит, он что, у тебя телок, что ли? Кто за верёвочку потянет, к тому и пойдёт?

— Не такой он. Но мне всё равно боязно. О мужиках все знают — ходоки. Заворожишь его – и утечёт.

— А что? Он парень ладный. Захочу — заберу.

— Вот как волосёнки да повыдергаю... — выпустила коготки Рита.

Всё это было промеж подруг играючи, но страх в сердечке Риты затаился: нехорошо так Томка это сказала...

Егор подошёл к девушкам и заговорил, обращаясь к Рите, а глядя на новенькую. А та глазки и не прячет, ногу на ногу заложила, да так, что взгляд невольно к юбке потянулся. А вырез на блузке — так и вообще срамота, как сказала бы баба Маруся. А она так и сказала, встретив квартирантку у калитки.

— Чё эт ты задумала? У нас парни все разобраны. Даже увечного Ваську и то к рукам прибрали. Да и чем завлекаешь-то? — баба Маруся нырнула взглядом Томке в вырез блузки и поморщилась.

В отличие от других барышень, что в деревне кровь с молоком, она была совсем не то. Томка поэтому-то бюстик не носила, именно этим привлекая противоположный пол, а не формами. Приметила баба Маруся, как мужики головы-то сворачивают, глядя на молодую доярочку.

Лето. Допоздна светло. А в июне так и вообще белые ночи.

Проводил Егор невесту до дома. Помиловались чуток, и он огородами домой. Луна уже встала тонким серпом на небе, как игрушечная. Звёзды рассыпались бриллиантами, на траву роса вечерняя упала... Увидел Егор: в лугах за оградкой Тамара стоит, глазами его так и сверлит. Глаза блестят как сумасшедшие. Платьице тонкое на ветру бьётся, обвивая точёную девичью фигурку: так сердце и заколыхалось у Егора в груди. Шаг сделал к ней навстречу, а затем тут же бросился напрямик.

Метров десять оставалось Егору, а она развернулась и побежала. Бежит, смеётся и, поворачиваясь к Егору, манит всё дальше за собой. Не заметил Егор, как оказался на берегу озера. Тома села на бережке и рукой указала: «Ложись».

Лёг он на тёплый песок, и она рядом: по лицу погладила, любуясь парнем...

Проснулся Егор на берегу озера, когда солнце уже позолотило небо на востоке. А что же ночью-то было? Память словно отшибло!

А Томка, когда он пришёл на ферму, ища ответа, на него и не смотрела, словно не было ничего. Доила своих бурёнок, поглаживая их по шее, а те слегка шарахались, переступая с ноги на ногу.

Егор инженером-механиком в деревне был — техника, что посложнее, на нём числилась. И на ферме он бывал нередко, а теперь и вовсе зачастил.

— Тамарка! Ха-ха-х, ты уверена, что доить бурёнок — это твоё? Они вон от тебя, гляжу, шарахаются, — посмеивалась над ней Рита в который раз. А Егору не смешно: притаился в конце стойла и наблюдает, словно и правда приворожила его Томка.

Что ни день — доярки по домам, а Томка опять словно взглядом манит. Проводит Егор Риту и бежит скорее к озеру. Томка всё вокруг да около по полям, по лугам водит, выматывает парня. Стал он сам не свой. Уже и Рита заметила, что парень её с подружки глаз не сводит, а по улице шли — Тамара впереди, а они с Егором позади. Вроде и с Ритой идёт, а в то же время хвостом за Томой волочится! Сил нет смотреть.

Один раз вот так увидела их баба Нюра, самая старая бабка в деревне. Она редко из дому выходила, так и Томку ни разу не встречала, почитай. Как только приблизилась к ней Тома, та и запричитала дурным голосом:

— Да то ж Томка вернулась! Томила, что парня маво утопила! Она! Как есть, Томка! Что ж вы, люди добре, утопленницу не виде? Гоните ея прочь, пока она кого снова не прибрала, окаянная!

Все обернулись, смотрят на Тому, а понять ничего не могут. Баба Нюра уже давно не в себе была. Только вот баба Маруся дыхание затаила, ожидая у ворот свою квартирантку. Любила она поболтать, когда все с работы возвращались. Давно уже никто про ту Томку не вспоминал… Может, потому, что свидетелей тех событий не осталось? А может…

— Вот, пирогов напекла. И молочка… Говорила же тебе: за парнями нашими не охотиться… — зашипела она на Томку, собрав для девушки нехитрый ужин. А та словно не слышит. Отвернулась и стоит спиной, вещи в комоде перебирает.

— А-а-а, — махнула на неё баба Маруся и вышла.

Только на сердце тревожно. Баба Нюра ещё долго блажила, пока её в дом не увели. Маруся в окно видела. Вроде спать легла, да не спится. Вышла она на крыльцо, а тут, словно птица чёрным крылом взмахнула: выбежала из баньки та Тамара, и на задний двор. Баба Маруся за ней.

Томка за огороды, а там её уже Егор поджидал.

— Тамарка! — крикнула ей вслед баба Маруся. Тома оглянулась, а в глазах синий пламень вспыхнул.

— И правда Томка?! Ты… Томка… — попятилась назад баба Маруся, падая на изгородь. А Тома повернулась и своей дорогой дальше — к Егору побежала.

Баба Маруся в баню: все вещи Томкины перерыла, ища доказательства. «Да как же они могут выглядеть?» — завыла она и вспомнила тяжёлый баул, с которым квартирантка к ней заявилась.

— Да вот же он! — увидела она баул и бросилась в нём копошиться. А в бауле… только камень и лежал, верёвкой перевязанный. В плесени и тине.

— Ах! Точно утопленница это!

С другой стороны луга за Егором взялась следить Рита… Далеко они в поля ушли, а она всё за ними ходила и ждала. Догнала, наконец, у озера. Парочка, лёжа на песке, миловалась. И Томка Егору допрос устроила с пристрастием:

— Егор, любишь ты меня? Скажи!

Парень смотрел на неё и молчал, словно в сонном дурмане.

— Любишь или нет? Не я ли тебе всех дороже в этом мире? Замуж меня за себя возьмёшь?

Тут выступила из кустов Рита:

— Егорушка, любимый! Разве ты не мне говорил о любви? А теперь вон оно как?

Парень повернулся к ней. Смотрит, молчит.

— Не молчи! Ты меня единственной своей называл. Помнишь? Егор!

Парень встал и в нерешительности шагнул.

— Выбирай теперь, кто тебе милее! — жёстко сказала Тома и позеленела от злости.

— Егор! — заплакала Рита.

Но Тома заглянула в глаза парню — тот сделал шаг к ней.

— Нет, Егорушка! Ты же мне жениться обещал... По осени. Вспомни!

Егор словно очнулся на миг и шагнул к Маргарите. Она подбежала к нему и тут же обняла:

— Миленький!

Тома стояла у кромки воды каменной бабой, холодная при свете полной луны. И когда к озеру начали приближаться люди, во главе которых оказалась баба Маруся, не оборачиваясь, ступила в воду.

— Егор! Егорушка. Егор, — звала она в последний раз.

Егора словно за нитку потянуло. Он повернулся и пошёл.

— Не отпущу, — держала его Рита.

— Егор, Егор... Поторопись, — вещал замогильный голос.

Егор тщетно отрывал от себя руки Риты. Откуда только сила у девушки появилась удерживать такую махину?

— Нет, не бывать тому, чтоб утопленница у живой бабы мужика увела!

Но и сам Егор то к воде, то обратно повернёт, сопротивляясь магии Томилы.

На глазах у изумлённых баб и мужиков, парней и девушек Томка медленно погрузилась в воду и пропала.

— Ушла Томка, утопленница, ушла до поры до времени, — только и вымолвила баба Маруся. — Проверять приходила, — ответила она на молчаливый вопрос Риты и Егора.

— Давно это было, а последний раз так — в молодость бабы Нюры. Мне было лет восемь. Томка эта всегда по-разному выглядит. Приходит в деревню, когда появляется в женихах красивый парень. И проверяет его на верность своей возлюбленной. Если не пройдёт он проверку, забирает его Томила с собой в озеро. Это душа её обиженная угомониться не может. Рассказывают, что предал её давным-давно любимый — первый красавец на деревне. И Томка та с горя утопилась. Только в следующий год его к себе всё равно прибрала. Нашёл он приют на дне холодного озера.

Так и повелось: раз в пятьдесят лет, а то и чаще, приходит она в деревню и живёт, как простая женщина, пока не завладеет чьей-то душой. А от того, слабой она будет или сильной, зависит и улов утопленницы. Вам повезло — нашёл Егор силы сопротивляться. И ты, Рита, хоть куда баба. А ведь трудно было… Ушла Томка-утопленница... Ушла до поры до времени, — только и вымолвила баба Маруся, снова повторив свои слова.

***

— А где Власий, бог скота и овинов? — после долгой паузы спросила Марьяна. От всех этих историй ей сильно домой захотелось.

— Завтра к вечеру вернётся. Давай спать. Уже скоро рассвет. Засиделись, подружки.

— С ума сойти! Интересно у вас во Власовке.

— А то. Завтра ещё расскажу.

Лиза постелила постель, и Марьяна легла.

— Спокойной ночи. Согрелась хоть?

— За день-то на печи? Уже пар из ушей идёт!

На следующий день Марьяна встала ближе к двенадцати. Лиза хлопотала по хозяйству. Стол был накрыт всякой снедью, а из духовки пахло пирогом с калиной, который Марьяна просто обожала.

Потом они гуляли по деревне, и Лиза показывала подруге достопримечательности Власовки, коих было немного.

Старинный колодец на окраине, озеро Белое, на дальнем конце которого стояла избушка-жертвенник Карачуна, от вида которой Марьяну моментально бросило в дрожь. Да мельница, незнамо с каких времён стоящая на берегу реки.

Была она сложена из камня. Деревянное колесо почти истлело, а то, что оставалось ещё цело, покрывал сизый мох, припорошенный слоем свежего снега.

— В этом году колесо развалится полностью.

— Может, реставрировать эту мельницу стоит?

— Люди боятся. С мельницей связано много легенд. Здесь убежище Водяного.

— Ой, насмешила. Смотри, там кот сидит чёрный.

— Где ты увидела? Ничего.

— Видела, правду говорю.

— Так ты его и видела, поди, водяного.

— А если б там козёл был?

— Да ну тебя, Марьяна.

— Лиз, не обижайся. Нельзя же в простых вещах магию подозревать.

— Я же единорогов не вижу!

— Ой, подруга...

Краем глаза Марьяна снова увидела кота. Он забрался на мельничное колесо и провожал их долгим взглядом. И, кажется, улыбался.

С утра Марьяна позавтракала, взяла в руки сумку и отправилась в обратный путь.

— Надеюсь, с тобой будет всё в порядке, Марьяша. А вот и Власушка, — Лиза побежала вперёд и повисла на белокуром богатыре.

«А что, можно и вправду поверить, что он и есть Велес, покровитель скота. Воистину, мужчина божественной красоты! А сколько величия!» — восхищённо взглянула на мужчину Марьяна и даже немного позавидовала подруге.

— Добрый день. Мне так жаль, что мы с вами даже не пообщались. Лизонька столько о вас рассказывала. Мечтала встретиться хоть раз в жизни.

Взглядом синих глаз он проникал в самые глубины её подсознания, считывая каждую мысль, каждую минуту её жизни. У Марьяны закружилась голова, потемнело в глазах, и ноги подвернулись.

— Ого. Я не думал, что вас это так утомит. Ради всего святого, прошу простить.

— Это наверняка не ваша вина, — поднимаясь, пыталась оправдаться Марьяна.

— Конечно. Ваша. Вы слишком много на себя берёте.

— Наверное, потому, что мне дано больше, чем другим? Нет?

Велес покровительственно улыбнулся. Марьяна вдруг поняла: это правда. Власовка — действительно, последний оплот славянских богов. Много ли таких деревень ещё осталось? То, что она увидела здесь, поразило её воображение. Почему такая сила вдруг попряталась в затаённых глубинах России? Не потому ли, что люди больших городов отвергли её, поставив себя выше богов?

Марьяна смотрела в окно автобуса и размышляла. Может, она тоже одна из последних оставшихся?

Глава 20. Кукла под ёлкой

Зоя Александровна горевала все новогодние праздники напролёт. Времени маяться у неё особо не было, но когда, обессиленная, она садилась в кресло у печи поворошить головни и подкинуть дровишек, на неё вновь накатывало отчаяние.

— Мама, уймись! Сколько можно? На это просто невыносимо смотреть. Злиться тебе идёт намного больше, — ударил кулаком по столу старший сын Андрей. Он уже минут пятнадцать смотрел на недопитую бутыль водки перед собой, пытаясь справиться с желанием опохмелиться, но тут решительно взял её и вышел в сенки.

Зоя Александровна схватилась за сердце и заныла в голос. Она била себя в грудь кулаками, в чувствах запрокидывая голову назад, что говорило только об одном: в жизни у женщины всё не так, как хотелось бы, а возможно, и много хуже.

Только с виду её семейство казалось благополучным. С тех пор как умерла бабка Настя, жизнь у соседей пошла наперекосяк. И ладно бы, если все беды можно было с лёгкостью сбросить на проклятие старой ведьмы, так нет. Андрей продолжал утверждать, что мать извела его жёнушку, любимую Яночку, заставив по осени перемывать картошку в холодной воде перед закладкой в погреб.

В том году не дождались они бабьего лета, и копку картошки пришлось вести в дождь. Побоялась свекровь, что урожай сгниёт, и заставила всех перемывать полсотни мешков картошки прямо на улице в тазах и вёдрах. Самой хоть бы хны, а вот Яна схватила воспаление лёгких и слегла. К врачу обращаться не стали. Тоже мать виновата. Решила тётя Зоя лечить по старинке. Она вообще медицине не доверяла, химию всякую в рот не брала. До поры до времени Бог её миловал.

А невестку извела. Положили Яну в гроб из белого атласа. Андрей с тех пор и запил.

Средний сын женился в городе на продавщице без материнского благословения. Знал, что не получит. А потом и вовсе уехал с ней в другой город. С тех пор мать о сыне ничегошеньки не знала: как он, что, с кем, здоров ли.

А как муж с раком слег, так Зоя Александровна реветь начала беспрестанно. Чувствовала женщина свой грех. Вася бывал в селе частенько, но к матери не захаживал. Отец за это с женой уже год играл в молчанку. Химиотерапия ему помогла, но вскоре случился рецидив. Пили репешок, аконит и даже керосин. Вася привёз авиационный, настоенный на зелёных грецких орехах. Это ему брат, средний сын, передал.

Так узнала Зоя, что сынок её где-то в жарких странах осел. Вроде помогло. Но муж с кровати так и не встал. Пока.

Поплакала Зоя и огляделась по сторонам: и ковры были, и хрусталь — всё, как у городских. Мебель модная из IKEA, телевизор во всю стену. Вот только счастья в доме у неё не было. Внуков не было, баб в доме, кроме неё самой. Всё хозяйство сама везла. Три поросёнка, корова отелилась, инкубатор полон яиц. Птенцы галдят: кормить пора проглотов. А она сидит, задумалась, сопли по лицу размазывает. Глядь, а под ёлкой лежит что-то!

— Вроде бы всё достали? Не могла я что-то проворонить. Да. Всё как есть достала я в новогоднюю ночь. А это тогда что?

Она встала на четвереньки и поползла. Влезла Зоя под ёлку и дотянулась до коробки. Коробок оказался не маленький – большой, скажем, коробок... Подтянула к себе: лентой красной обвязан. Дёрнула за верёвочку, и лента упала на колени, ложась тонкой рваной чертой, словно порез на бедре. Тётя Зоя вздрогнула.

В коробке лежала кукла! Смотрит пластмассовое дитя на Зою синими, как зимнее небо, глазами. Испугалась женщина и тут же коробку в сторону отбросила, словно чума то, а не игрушка детская. Сердчишко так в пляс и пошло. Оркестр дьявольский в голове тарелками застучал. Плохо тётке Зое, ох, плохо! Ещё секунда – и душа её грешная в ад, как есть, в ад отлетит...

И тут Андрей вернулся. Уже на ногах не стоит. А ещё и часа не прошло.

Как был в сапожищах, так через всю комнату и пошёл. Не спрося мать, стал за образами шарить, заначку искать. Под ноги смотреть недосуг, так прямо на коробку с куклой-то и наступил!

— А-а-а, — заорала резиновая нечисть, и Андрей остановился перед ней как вкопанный. Минут пять никто и пошевелиться не смел. Андрей щурил глаза, уронив подбородок на грудь, с усилием ворочая пьяными мозгами. Потом поднял коробку, взял её в охапку, развернулся и решительными шагами вышел из избы. Зоя Александровна за ним. Наспех повязала шаль, надела полушубок и голыми ногами запрыгнула в валенки: лишь бы не упустить.

А Андрей через всё село закоулками шёл – дальше и дальше. Через улицу уже конец жилого массива был, а он не останавливался, шёл, пока не достиг самой последней избы.

Жила в ней сиротка Сати, татарочка. Зоя Александровна ни разу Сати не видела. Только слышала какие-то бабские сплетни. Село большое, всех в лицо запомнить нереально. А сплетни... Как без сплетен? Пять лет назад опозорилась сиротка: родила невесть от кого девочку, устроилась в детский садик и воспитывала малышку одна.

«Что моему Андрею от неё надобно? Неужто хочет бабу с ребёнком взять? Вот позор!» — и следом за Андреем в дом.

— Мама?

— Что ты удумал такое, ирод неблагодарный! — начала она, глянув на женщину и девочку, со страху вжавшуюся в материны колени. Глядь, а девчонка с её Андреем — одно лицо! Зоя даже опешила: сыну-то уже сороковник исполнился, а Сати этой от силы двадцать пять. Родила она и вовсе, значит, двадцатилетней? Не силой ли взял её Андрей? А-а-а!?

— Мама, я хочу всё исправить. Не лезь! Хватит. Давят грехи на душу, словно пуд железа. Сил никаких нет, — сказал он и заплакал. — Как, Сати, пойдёшь за меня замуж? Христом Богом прошу. И дочка ведь безотцовщиной растёт. Издеваться будут...

— Пойду. У меня только просьба есть, — неожиданно для Андрея выпалила она. Не думал он, что сможет Сати через свою гордость переступить.

Андрей уставился на неё, вопрошая.

— Мама твоя должна согласие дать. А ты, как положено: цветы, конфеты... Поухаживай. Если уж не полюбить, то должна я к тебе сердцем повернуться. Пока оно как камень, холодное. Сможешь завоевать моё доверие и её, — она зыркнула глазами на дочку, — тогда и решим.

Андрей положил у ног девочки коробку с куклой и, опустив голову на грудь, пошёл прочь. Не уверен он был в том, что сможет смуглая татарочка переступить через боль и обиду.

— Сына! Погоди! — мать еле волочила ноги, запыхавшись.

— Если Сати добро дала, значит, открыта к тебе сердцем. Ты уж постарайся!

— А ты чего это такая добренькая вдруг? Не думал, что безродная баба с ребёнком может рассчитывать на твоё одобрение.

— Так разве не твоя дочь у неё?

— Моя...

— Ну вот и всё, сынок! Может, женишься на ней, и жизнь у нас наладится? Может, простит нас Господь за грехи наши?

— А ты пойди да попроси прощения! Покайся!

— Да как же...

— Испугалась? Знаешь, что есть грехи. И меня... нечего сюда приплетать. Коли простит меня Сати, тотчас женюсь и к жене уйду. С тобой жить не будем. А то и вообще уедем.

— Куда ж… Сынок?

— Да куда глаза глядят!

Зоя Александровна заплакала: высохла она за последний год, постарела. Сил у неё не стало совсем. Видно, злоба все силы из неё вычерпала до дна.

Пока домой возвращались, все глаза выплакала. А тут Марьяна. Она к ней:

— Что делать-то мне, Марьяна?

— Ну, вы, тётя Зоя, и спросили. Нашли у кого. Я не психолог и не священник. Я, можно сказать, жертва! А вы совета просите! Одно лишь могу посоветовать... Да это вам кто угодно скажет: прощения просить нужно. У людей, у Бога. У Сати... Она очень хорошая девушка. Несмотря на бедность, она все наши премьеры посещает! Я с ней в театре познакомилась. На премьере. Даже бесплатные билеты выхлопотала. И всегда она с цветами! Из собственного огорода. А огород у неё какой: ни травинки! Куры, коза... И картошка, и тыквы есть, огурцы с помидорами...

С того раза ни дня не проходило, чтобы тётя Зоя не бывала у Сати. Молоко, сметану — всё ей и ребёнку. А к лету случилось! Андрей и Сати поженились. А следующей осенью родился у них сынок!

— Даст бог, и не только куклы под ёлкой лежать будут... — плакала тётя Зоя, пихая в руки Марьяны курицу.

— Да я-то тут при чём? — оправдывалась та. Но тётя Зоя не зря суетилась. Знала, что Вася бывает в селе, хоть и домой пока не заглядывает. Подумалось ей вдруг: пусть Марьяна и приворожила Васю, но если он вернётся, примет она всё, как есть.

Глава 21. О чем плакал ольгинский миллионер?

Марьяна, как и прежде, изредка навещала бабушкин дом, бывала в ольгинском супермаркете, который получился по-настоящему супер, с простым, понятным каждому садоводу названием «Антоновка».

Она возвращалась во флигель, не спеша прогуливаясь по витиеватым улочкам растущей и хорошеющей день ото дня Ольгинки. Одной из новых достопримечательностей села стало кафе-бар Amber. С большими витражными окнами и салоном под чёрное дерево. Как внутри, так и снаружи бар выглядел стильно и изысканно. Не для деревни... И деревенские выпивохи туда даже нос не совали. Дорого. В выходные дни он наполнялся городскими клубными завсегдатаями, а в будни Марьяна замечала в нуарной дымке тонированных окон мужчину – столь же красивого, сколь и печального.

— Кто это? — без особой надежды на ответ спросила Марьяна у новой пианистки: они вместе бегали в супермаркет перекусить во время обеденного перерыва.

— Алекс Брамс, ты разве не в курсе?

— Нет. А ты откуда его знаешь, новенькая?

— Он же в топе самых богатых мужчин со своими миллионами. Модные журналы читать надо. Переехал в Ольгинку пять лет назад. Если увидишь случайно шикарный особняк (он здесь такой один), знай, что это его. Алекса! Супермаркет и это кафе тоже он построил, и ещё, думаю, много чего в Ольгинке. Жаль только, что он женат. Так бы...— она пожала плечами, разминаясь. Видимо, новенькая была мастером спорта по обольщению богачей.... Но это только предположение.

— Иногда кажется, что он плачет.

— Не думаю, что у Брамса могут быть причины для слёз. Однажды он потерял полмиллиона и глазом не моргнул...

— Деньги — не единственная причина для слёз!

— Как посмотреть. Даже в любви деньги важны. Вот представь: тебя парень не любит, а ты его — до безумия. Если ты бедна, у него не будет причин сохранять отношения, и сколько ни реви крокодиловыми слезами, укатит любимка, помахав ручкой. Рано или поздно – как пить дать!

— Мне такой мужчина не интересен.

— На самом деле, таких ловеласов немного. Чаще схема срабатывает наоборот.

— Думаешь, его жёнушка живёт с ним только из-за денег?

— Это лишь предположение. Сама понимаешь.

— Он её любит, а она его нет?

— Честно? Ни разу не видела Веронику Брамс. Вполне вероятно, что она даже живёт за границей. Тёмная личность.

Марьяна прошла мимо кафе, но в душу разговор запал, и как-то обидно стало за этого Алекса. Пусть он богач, пусть миллионер, но всё же человек. Ничто человеческое ему не чуждо.

Субботним вечером сквозь стекло витрины не видать, есть там кто или нет, и Марьяна заглянула в кафе. Не только психологи понимают, что если человек топит мысли в вине, значит, на душе у него хреново, а не просто выпить захотелось. У мужчин много ситуаций вызывает стресс. Слишком уж они направлены на лидерство, на доминирование. А все на сто процентов не могут доминировать, значит, быть полностью удовлетворёнными. Ко всему прочему, и у них душа есть, которая требует любви, а не простого преклонения.

— «Рене Мартен», пожалуйста, — сделала она заказ и присела к Алексу. — Свободно?

Алекс поднял голову, улыбнулся снисходительно, криво и взял в руку бокал.

— Надеюсь, вы не рассчитываете на…

— Не рассчитываю... Просто интересно, почему такой мужчина, как вы, плачет.

— Когда вы видели подобное?

— Я видела. В душе вы плачете, как младенец.

Алекс снова криво усмехнулся:

— Бог создал женщину, чтобы посмеяться над мужчиной.

— А сам он разве не был мужчиной?

— Бог – самодостаточное высшее существо. Он триедин.

— Как там всё устроено, никому из живых неведомо. Мёртвые же рассказывать не хотят. А может, тоже не сильно осведомлены.

— А вы с мёртвыми беседовать изволите?

— Бывает. Я ведьма.

— Ха! Ведьма. Не верю я во всё это.

— Зря не верите. Если есть Бог, есть и тёмная его сторона. Для равновесия. А мы где-то посерёдке. Можем замысел божий распознать и дьявольские козни развеять. В силу возможностей.

— Ну распознай, коли можешь, — и Алекс положил перед Марьяной фото. На нём было запечатлено несколько человек, и Марьяна опешила. Никогда фото любимой женщины не носили в таком исполнении. Около Алекса стояло шесть молодых девушек: слева и справа, выше, рядом и ниже, под ним. Все в простой повседневной одежде. И целых три ряда других, неизвестных.

Марьяна присмотрелась и тут же почувствовала тепло, исходящее от сердец. Одни горели ярко и пламенно, другие — ровно, третьи чуть трепетали... Но одна из девушек оставалась холодной. Даже малюсенькой искрой не согревалось её ледяное сердце.

— Алекс, а вот эта девушка, — Марьяна указала на Снегурочку. — Жива? Странная от неё энергетика исходит. Мужчина с краю, вот этот, точно мёртв уже. Прости, если тебя это может задеть. И она. Не могу понять...

— Дед Фома помер три года назад. Это верно. На фото наш отряд волонтёров. Была такая страница в жизни. А она, жена моя, жива.

— Впервые вижу такую ауру.

— Может, она вне зоны покрытия сети?

— Какой сети?

— Ну, твоей сети… Что-то может заслонять её ауру. Так ведь?

— Может. Если рядом очень тёмный дух, сильное проклятье или энергетика храма: буддийского, синтоистского, синагоги. Сувенир с очень плохой энергетикой. Она сейчас сама-то в России?

— Храмами и религией моя жена с роду не интересовалась. Никакими. Артефакты в доме исключительно ювелирные, современные. Антиквариат Вероника не любит. И вообще мы предпочитаем минимализм: ничего лишнего. Все вещички, как и она сама, находятся в тысяче метрах к югу отсюда.

— А могу я с ней встретиться? Заодно дом посмотрю на предмет проклятий?

— Бред. Вероника во всё это не верит! Не верит! Да и я тоже. Много вас... знатоков. Да, дед Фома мёртв. Жену вы мою узнали. Подсмотрели где-то? В газетах, видимо, видели. Не клюну я на ваш дешёвый развод. Не лезьте в душу! И в кошелёк, кстати, тоже.

— А я и не лезу. Больно нужно. Грустно видеть вас таким... В принципе, вот и всё. Если вдруг захочется поговорить, я играю на скрипке в ольгинском симфоническом оркестре. А живу во флигеле за Домом культуры. Приходите.

Марьяна улыбнулась бармену, рассчиталась и вышла из бара...

***

— Как это удивительно! Так получается, что Вероника живёт без души? — удивлялась всю дорогу Марьяна. — Если нет преграды или проклятья, то это может означать только похищение! Кто-то похитил душу жены Алекса... Если она бездушное холодное создание, понимаю, как ему тяжело. Но без души, как правило, долго не живут! Болезни и полная энергетическая яма обычно приводят к смерти. А Вероника? Давно она такая? Жаль, что Алекс не хочет общаться на эту тему. Думаю, достало его всё...

Алекс пришел домой разбитый в хлам. После разговора с Марьяной он выпил больше обычного.

— Где ты был так долго? Я не переношу твоего отсутствия, ты же знаешь.

— Иногда мне необходимо уединение.

— Ты меня не любишь? Ты меня разлюбил! — чуть не плача, сказала Вероника, словно обиженный ребёнок. И на глаза навернулись слёзы.

— Нет же, нет!

— Я тебе не верю. Мне кажется, что ты меня разлюбил!

— Приготовь что-нибудь. Желудок давит.

— Конечно, дорогой. Минуточку, — Вероника подошла и обхватила мужчину руками, положив голову на плечо.

Объятия затянулись. Алекс опять почувствовал себя неважно. Морозец пробил его, и мурашки побежали с головы до пят.

— У тебя давление упало? Ты стал холодным и совсем меня не греешь, — надула губки Вероника.

Алекса снова передёрнуло. Он любил жену. Сейчас, как и все эти десять лет, что они женаты, — любил. Но быть рядом означало для него только одно — быть угольком, остывающим на снегу. С каждым годом он прогорал всё сильнее и уменьшался в размерах. И мёрзнуть стал гораздо быстрее. «Не ровён час, захочется погреться на стороне».

Он заметил, как Вероника, стоя у плиты, замерла. Последний год такое случалось всё чаще. Она словно каменела и долго не двигалась с места, глядя в одну точку. Каких только диагнозов ей не ставили, как только не лечили!

— Ника! Ника! Сырники горят, дорогая...— крикнул он, подбежал к плите и сам неловко взялся переворачивать почерневшие шайбы творожных кусочков.

— Ой, прости. Я такая плохая хозяйка...

— Ничего. Зато я тебя люблю, как сумасшедший желторотый пацан.

— Правда? Тогда поцелуй меня.

И он поцеловал. Из последних сил.

***

Марьяна видела седьмой сон, когда в дверь постучали. Накинув бабушкину кофту, доходившую ей до колен, она подошла к двери и сонным голосом спросила:

— Кто?

— Брамс.

— Интермеццо? Завтра. Всё завтра... Сегодня я не готова...

— Алекс. Алекс Брамс.

— Алекс? Ой, простите...— пришла в себя Марьяна, открывая задвижку.

— В самом деле? Я заставил вас вспомнить о работе среди ночи?

— Уж лучше о работе... Мне снилась ваша жена, люди с фотографии и небольшой чёрный крестик на серебряной цепочке. Вам не случалось видеть что-то подобное?

— Этот? — Алекс расстегнул ворот рубашки и вынул крестик из оникса.

— Да, это он! В точности такой! Но он висел на шее женщины с высокой копной волос. Мода шестидесятых годов прошлого века. Представляете, о чём я?

— Такая прическа была у моей мамы. Она любила её всегда, независимо от моды. Копна была неким признаком величия. Носила, как корону, по словам отца.

— Можно мне на крестик посмотреть?

Алекс снял крестик и подал его Марьяне. Ведьма подошла к печи и открыла створку. Внутри трепетал огонь. Веточка можжевельника вспыхнула моментально, и Марьяной овладели видения. Она взглянула на крестик и увидела, что он вовсе не на цепочке.

Нить из чёрных бусин оникса, гладких и блестящих, обожгла руку, и Марьяна обронила бусы на землю.

Нитку тут же поднял мужчина. «Шаман?» — подумалось Марьяне. На поляне среди леса горел костёр. На ветвях соседнего дерева струились колышимые ветром разноцветные ленты. Камни с рунами стояли вокруг костра, а в центре плакал младенец, барахтаясь на подстилке из овчины в холодном осеннем воздухе, как лягушонок на льду озера.

Шаман положил на грудь ребёнка поднятое с земли ожерелье с крестом и начал кружить вокруг, стуча в бубен.

Такого обряда Марьяна ещё не видела. Да и где бы увидеть? Изъять душу человека — это сильная чёрная магия! Сердце ныло, глядя на всё это злодейство! Вскоре картина погрузилась в туман. А когда туман рассеялся, Марьяна заметила женщину, идущую по улице Ольгинки с ребёнком на руках. Она снимала с ожерелья бусины и кидала их за ограды дворов.

Марьяна узнавала дома: она всё своё детство прожила на этой улице и озвучивала вслух: «Федотовы, Ленкины, Устюжанины...». И так очень длинный список — больше пятидесяти домов. Крест на голой нитке женщина надела на шею и засмеялась, глядя на пару — мужчину и женщину. Молодые люди, судя по лицам, были сильно обеспокоены и напуганы. Увидев женщину с ребёнком, они устремились к ней. Заплаканная женщина, взявшая ребёнка из рук похитительницы, была похожа на...

— Что с вами? — Алекс подбежал к Марьяне и подхватил её на руки. Ведьма потеряла сознание. Такое часто случалось после сильных видений.

Очнулась она на своей кровати. Уже светало.

— Что получается? Душа ребёнка заключена в ожерелье? Перед нами встаёт неразрешимая проблема. Собрать бусины воедино – задача невыполнимая.

— Вы проснулись? — заглянул в комнату Алекс. Он купил молока на рынке и сварил жиденькую рисовую кашку.

— Вероника с удовольствием поела. Поешьте и вы. У вас было видение, так? Хм, — он смущенно усмехнулся. — Бред полнейший, но всё равно хотелось бы услышать... Не люблю всю эту мистику. Но моя Вероничка... Она словно заколдована. Я вижу, как она тает. Море, солнце, капельницы приносят лишь временное облегчение. В Греции она увядала с такой же скоростью, как и в Швеции. Ненадолго спасают куклы, её увлечение. Она создаёт авторские куклы. Удивлены? Но образы становятся всё мрачнее... Самое странное — легче ей только тогда, когда я рядом.

— А вот это для меня совсем не удивительно. Если я правильно расшифровала вчерашнее видение, младенцем у неё отняли душу. Душа была заключена в ожерелье с крестом из чёрного оникса. Да, да! Это самое. Раньше крест располагался на ожерелье, унизанном бусинами. Как оно к вам попало?

— Этот крестик мне подарил отец Вероники на свадьбу. Сказал, что это залог нашего счастья. А ещё сказал, что Вероника должна жить в Ольгинке. Она здесь родилась. Потом её родители уезжали, но снова возвращались. Так было несколько раз. Здесь ей было лучше. В других местах она часто болела. Правда, тогда я не придал этому особого значения.

— Я думаю, что Вероника была папиной дочкой, пока вы не поженились?

— Да, её мать даже ревновала малышку к отцу. Она засыпала только у него на руках. В его отсутствие постоянно плакала. Хорошо, что работа бухгалтером позволяла работать на дому.

— Всему причиной крестик. Душа Вероники в нём. Но кроме этого, есть ещё причины, по которым вашу жену постоянно тянет в Ольгинку — бусины с другими частичками души рассеяны по сельским улочкам. В Ольгинке заключена душа Вероники и в крестике, что висит на вашей шее. Нужно собрать все бусины до единой на ожерелье и провести обряд возвращения души.

— Всё так просто?

— Просто, да не просто. Вопрос: как собрать все бусины, рассыпанные по земле тридцать лет назад? И второе: боюсь, я себя переоценила. Обряд возвращения души... О подобном я нигде не слышала даже. Это магия высшей категории. В видении обряд проводил шаман. Азиат, что ли? Где его нарыла эта женщина, одному богу известно. Но такие люди прямо тянутся друг к другу. Связаться им не составляет труда. А вот совершить противоположный обряд... Алекс, хотела спросить у вас кое-что.

— Да?

— Ваша мама, где она?

— Её не стало, когда мне было семь лет. Мы тогда жили в Англии. Прекрасно помню тот день, суету и неразбериху.

— Почему?

— Она долго болела: всю мою жизнь. Осложнения в родах. Да. Так получилось, что я увяз в ситуации. Все вокруг меня страдают. Иногда... Да что там говорить — я виню себя всегда и во всём! Не знаю, почему, но кажется, что это моя карма. Из-за меня любимые люди болеют!

— Алекс, поверьте, это вовсе ни так. Думаю, что вы совершенно ни при чём. Итак, ваша мама?

— Мама долго болела, но как-то раз поднялась с кровати и стала собираться в дорогу. Оказалось, что она заранее через интернет купила билеты на самолёт. Отец не мог ничего сделать, он был в отъезде, и за мамой присматривала сиделка. Какая-то сумасшедшая исполинская сила проснулась в ней.

Такое уже было в её жизни. За отца она вышла не по любви — в отместку своему молодому человеку, который женился на её подруге. Рассказывали, что она похитила у них ребёнка и сбежала. Её не могли найти три дня. Мою маму не посадили лишь потому, что она уже была беременна мной. Семья с ребёнком решила не подавать заявление.

В тот день, когда мама спешно уехала, она отправила меня в школу, а сиделке дала отгул. Когда папа вернулся, выяснилось, что мама умерла, не успев сойти с самолёта. Она хотела, чтобы её похоронили на родине. Поэтому так резко сорвалась и уехала.

— И где ж она похоронена?

— Не знаю. На похоронах меня не было. Почти сразу отец отдал меня в частную школу. Ужасное место — английские частные школы. Я думал лишь о том, как выжить. А потом мы обмолвились парой слов и разъехались. Я вернулся в Россию, и мы уже никогда не встречались. Все контакты потеряны. Моя вина, что до сих пор я не побывал в архиве и не узнал, где родилась и где похоронена мама. Бизнес и жена... Они отняли всё моё внимание. Грешен.

— Что ж, бывает. Вы ещё молоды, и всё можете исправить. Я знаю, где искать бусины. Попробуем провести обряд в новолуние. Оно начнётся завтра. Вы же, как я понимаю, торопитесь?

— Да, как можно быстрее. Умоляю. Вероника тускнеет на глазах.

— Мне нужно время на подготовку. Но поймите, обещать что-то конкретное не могу. То, что мы знаем о проблеме, прекрасно. Если ничего не выйдет, придётся искать другого колдуна. Вы готовы?

Алекс вздохнул:

— Мне не остаётся ничего другого. Или этот чёртов обряд, или Вероника умрёт...

Марьяна посмотрела на Алекса осуждающе.

— Ну ладно, не чёртов... — он развёл руками и вышел, закрыв за собой дверь.

«Улица осталась, но дома уже давно другие, земля на десять раз перекопана. Есть ли вообще возможность найти бусины?», — задумалась Марьяна и стала шерстить интернет. На это она убила почти полдня и поняла, что ни одной похожей истории так и не отыскалось. Но зато, кроме новолуния, был и ещё один очень хороший знак — Пасха. Праздник воскрешения души. Повсеместно люди будут молиться о возрождении, о спасении, а молитвы способны совершать настоящие чудеса. «Негоже порабощать частицу Бога — чистую душу с помощью тёмной магии. Бог нам в помощь!» — так размышляла Марьяна.

На репетиции ей трижды делали замечание — она играла совсем не то, что хотелось бы. Они репетировали оперу «Орфей и Эвридика», при этом Марьяна всегда скатывалась в финале. Как говорится, начинала за здравие, а заканчивала... В её головке шла борьба. Она репетировала совсем другую оперу, но финал ей виделся, как и здесь, безрадостный.

***

— Всё должно решиться в эту ночь, Алекс.

— Ты просила свечи. Вот они. Думаю, должно хватить. С трудом выпросил. Пасха ведь...

— На тебя была вся надежда. Ты внушаешь людям доверие. Эти бровки домиком и святые глаза...

— Да ладно. Кто тебе такое сказал?

— Мои девки из оркестра. Все спят и видят, как ты расстанешься с любимой жёнушкой. Вот будет облом...

— Звучит неплохо и даже завораживает... Но, на самом деле, в обмен на свечи я пообещал служителю крупный благотворительный взнос.

— Ого! Ну ничего! — Марьяна пыталась уверить себя, что всё получится, хоть и слабо представляла, как сможет это устроить.

Наконец огни в окнах потухли, и люди улеглись спать. Марьяна начала расставлять вдоль улицы церковные свечи. На перекрестке создала кольцо из огней и стала ждать.

— Помоги, скорее, помоги! Ей совсем худо, — услышала она голос Алекса. Он, задыхаясь, бежал с Вероникой на руках. Тело её обмякло и казалось безжизненным.

— Садись в центр круга. Положи ей на грудь крестик из оникса и молись о душе.

— Я ни разу в жизни не молился!

— Главное, чтобы слова шли из сердца. Призывай её душу. Называй по имени. Неси всякий бред. Главное — от всего сердца! А я пойду вдоль улицы. Если моя интуиция не лжёт, частички души должны откликнуться…

Марьяна побежала в конец улицы, туда, откуда женщина с младенцем начала разбрасывать бусины. Близилась полночь. В воздухе раздавался чуть слышный звон колоколов, падали редкие снежинки — зима не хотела отступать и вернулась в эту волшебную ночь.

Марьяне повезло, что в новых домах почти все окна выходили во двор, и сами дома обнесены высокими заборами. А в старых домах оставшиеся коротать свой век старики рано ложились спать, чтобы подняться потом ни свет ни заря. Иначе... Погнали бы сейчас ведьму прочь.

От волнения её трясло мелкой дрожью. И ещё снег... Она зажгла уже два десятка свеч, когда увидела то, на что, собственно, так надеялась. Из-за ограды двух последних домов поднимались вверх маленькие, но очень яркие искорки и светились в воздухе ночными звёздочками.

Марьяна открыла бабушкину книгу и начала читать непонятные замысловатые слова на латыни. «Вот дурочка, давно пора было взяться учить эту чёртову латынь. Так глупо...», — ругала она себя, но старалась выговаривать слова чётко, нараспев, разматывая красную нитку. Нитку из детской кофточки Вероники. Вероника хранила её как реликвию, и вот теперь вещица неожиданно пригодилась. Нужна была просто вещь, чтобы частицы души могли увидеть путь к своей владелице. И Марьяна подумала, что детская вещь должна подойти лучше всего. Энергетика на ней была посильнее той, что сейчас витала вокруг хозяйки.

Вероника догадывалась, что происходит, Алекс наверняка ей рассказал. Она смотрела в преданные, влажные от слёз глаза мужа и повторяла за ним наивные, но искренние фразы. Марьяна обошла с книгой вокруг пары и попросила, наконец, Алекса выйти из круга. Сверкающие частицы души уже витали золотым облаком над головой Вероники. А крест так и вовсе светился, как благодатный огонь в храме Иерусалима.

Алекс крепко сжал руку Вероники и, подложив под неё своё белое кашемировое пальто, покинул круг. Марьяна зажгла все оставшиеся свечи. Заштатная улица Ольгинки выглядела подобно парадному входу в храм: вся в огнях и яркой иллюминации.

Вот уже десять минут кружились частицы души вокруг Вероники, но некая таинственная сила не давала им проникнуть в храм — храм тела.

— Что же? Что ещё нужно? — нервно топталась с книгой Марьяна. И тут в мареве огней увидела женщину. Ту самую, мать Алекса. Женщину с высокой копной волос и младенцем на руках. Она призывно взглянула на Марьяну и, развернувшись, пошла вдоль улицы, направляясь к выходу.

— Кто это, Марьяна?

— Ты тоже видишь эту женщину?

— И я. Я тоже её вижу, — словно выдохнула слова Вероника. — Она зовёт нас за собой? — предположила она и встала.

Все вместе они, как заворожённые, двинулись следом и вскоре оказались на окраине села. Их сопровождал шлейф из огней. Это выглядело так чудесно, что Марьяна не могла поверить в происходящее.

Они остановились на кладбище, и женщина пропала в одной из могил. Алекс побежал и, разгребая мусор, старые венки и упавшие от ветра сосновые ветки, пытался найти место, когда вдруг увидел: «Ксения Брамс, урождённая Шейман. 1966 — 20…» И портрет, как на той самой фотографии.

— Мама?! Прости меня, мама! Прости, что так долго не приходил...— он оглянулся на женщин, и догадка с болью отразилась в глазах.

— Я, Вероника, прощаю тебе все обиды, ведомые и неведомые, пусть они растворятся в огромной Вселенной, как дым от свечи... Пусть Господь силою своей отпустит грехи и освободит частицы души моей от плена и неволи. Пошлёт благодать всем страждущим, упокоение грешным, наградит тех, кто заслуживает награды, убережет от беды брошенных, спасет от лукавого тех, кто хочет предать — во имя Отца и Сына, и Святого Духа... — говорила Вероника, словно всю свою жизнь только и молилась.

Из могилы поднялся яркий золотой огонёк и приблизился к Марьяне. «Последнюю бусину она оставила себе», — поняла Марьяна и протянула ладони навстречу огоньку. Он был такой теплый... Марьяна передала огонёк Веронике. В тот же миг облако из огней накрыло ту с головой и пропало.

Наступила тёмная-тёмная ночь, а в следующее мгновение на востоке показался краешек солнечного диска.

Значит, наступало утро.

— Христос Воскресе!

— Воистину Воскресе! — хором ответили Марьяне Алекс и Вероника. Они улыбались так, словно только что вышли с комедийного концерта. Нет, намного ярче!

Марьяна прошла вдоль улицы, собирая свечи, чтоб никто не заподозрил чего. В одном из домов дёрнулась шторка...

— Ну вот... Началось!

Глава 22. Ноль Один

Василий появился в Доме культуры неожиданно. Марьяна даже слегка удивилась и сбилась с темпа, когда увидела жениха в зале во время репетиции. На перерыве Вася пригласил её в кафе пообедать.

— Привет! — заулыбалась смущённо Марьяна, увидев за соседним столиком Алекса и Веронику. Пара лучилась счастьем, и ей стало приятно и тепло на душе от хорошо сделанной работы. Когда видишь плоды своего труда, меняющие судьбы людей в лучшую сторону, понимаешь, что всё не зря. А мысли о бессмысленности и бренности существования накатывали на Марьяну с завидной регулярностью. Сейчас эта счастливая пара прогнала своими лучиками чёрную тучу, висевшую над головой вот уже несколько дней. И Вася приехал — тоже плюсик.

— Какими судьбами? Сто лет не появлялся, и тут – на тебе! Как снег на голову! — Марьяна сделала большой глоток капучино.

— Приехал по работе. Заодно решил на тебя посмотреть.

— Приятно, что не забываешь.

— Добрый день! — к столику подошёл официант и поставил перед ними чудесный тортик. — Владелец заведения и его жена просят вас принять этот небольшой подарок. И обед тоже за их счёт. Приятного аппетита.

Марьяна обернулась и, приложив обе ладони к сердцу, сделала лёгкий поклон. Сердце трепетало. Немного нужно человеку для счастья. Только знать, что он необходим.

— Ты опять кого-то спасла? Это, как я понимаю, Алекс Брамс? Он-то что мог от тебя получить? У него всё есть.

— Ты же знаешь, я работаю на ментальном уровне. Вот… Ауру чинила.

— У тебя, кстати, магический шар есть? У каждой приличной колдуньи должен быть магический шар. Держи!

Василий Строков достал из спортивной сумки стеклянный шар и поставил посередине стола.

— Не хотелось приходить с пустыми руками. Как ты относишься к подобным вещицам?

— Уау! Давно такой хотела. Посмотрела несколько вариантов и пожалела денег. А этот сувенирчик… недешёвый.

— Я же к тебе ехал… Думал, колечко или цепочка — слишком уж банально…

— Да уж. Что может быть банальнее кольца…

— Если ты про это… Сама же говорила, что не готова замуж.

— Интересно, а что за дела привели тебя в Ольгинку? — моментально решила сменить тему Марьяна. Замуж она хотела, но надеялась, что Вася будет не просто ждать перемены настроения в ней, а совершать подвиги, добиваться. Наивная.

В результате они встречались раз в месяц, зачастую случайно. Как сейчас. Марьяна уже не верила, что Василий действительно её любит. Если б любил, полчаса на машине до неё из города не становились бы таким непреодолимым препятствием.

— В Ольгинке уже три пожара за месяц. Ведём следствие. Никаких зацепок, представляешь?

— А-а-а, знаю про пожары. Ходят слухи, что пожары начались после того, как в селе появилась Ноль Один.

— Что за Ноль Один?

— Бабушка Аглая умерла, и её дом занял младший сын, Ярик. Помнишь рыжего парня? Он года на три старше нас с тобой. До этого он с женой жил в городе. А у жены его, Наташки, кличка в городе – Ноль Один. Наши постоянно шутили на эту тему. Она чуть ли не каждый месяц пожарную бригаду вызывала… Пожарники её и прозвали Ноль Один.

— Ах, вот как! Важные сведения.

— Если б ты с матерью общался, уже давно бы их заполучил.

— Ты же знаешь, не так всё просто. Ладно, проверю и Ярика, и Наталью.

— У них ещё девочка пятилетняя есть. Ксюшей зовут. Лично я именно на неё обратила внимание при первой встрече. Жаром от неё так и пышет. Находиться рядом невозможно. Я даже поинтересовалась, не температура ли у ребёнка… Но Наташка потрогала лобик и сказала, что нет. Лобик, с её слов, был холодный. Ребёнок вообще никогда в жизни не болел, как она утверждала. Наташка уверена, это потому, что до трёх лет кормила девочку грудью. Но мне видится совсем иная картина.

Марьяна замолчала. По лицу Васи она поняла, что он не верит в магическую подоплёку. «Что метать бисер, коли к тебе относятся несерьёзно? Сидит, улыбается… Убила бы, — думала Марьяна, глядя на Ваську. — И гаденько так, снисходительно. Будто я неграмотная бабка из глухого средневековья».

— Ну не сердись. Я вижу по глазам, что ты меня уже ненавидишь.

— А ты улыбочку эту с лица убери. Тогда, глядишь, полюблю сильно и страстно!

— Ну, правда, Марьяна. Я ничего такого не думал.

— Ничего такого. Это какого?

У Строкова зазвонил телефон, и словесную перепалку пришлось прервать.

— Извини, Марьянушка. Мне пора. Свидетелем пожаров всякий раз была эта Наталья. Ты совершенно права. Я заскочу вечером, ты не против?

— Конечно, заходи. Я шарлотку испеку, — ответила уже остывшая Марьяна в надежде узнать о ходе следствия. В ней вспыхнул огонёк любопытства. Несколько раз, встречая Наташу с дочкой, она старательно отметала в сторону свои подозрения — нельзя же везде и всюду видеть злых бесов и проклятья. В жизни всё намного проще. Но, видимо, просто да не просто.

Марьяна вспомнила эти три последних пожара. Сначала в Ольгинке сгорела голубятня. Следом — заброшенный магазинчик «Хлеб». Последним вспыхнул мужчина — алкаш дядя Рома. На счастье или на беду его успели вовремя потушить. Кроме пары голубей, слава Богу, никто не пострадал. Но сам факт возгораний заинтересовал прокуратуру.

Марьяна с нетерпением ждала прихода Василия. От волнения, вызванного любопытством, дела с шарлоткой не клеились. В первый замес попало тухлое яйцо, и смесь пришлось выкинуть. Вспомнив совет Натали разбивать яйца отдельно в стакан, а не сразу в тесто, Марьяна начала заново. Включила миксер и тут же получила оплеуху в виде фонтана из муки, молока и яиц, моментально залепивших глаза и повисших каплями на волосах.

Из духовки шарлотка вышла слегка подгоревшей. А финальным аккордом стало падение. Плюх! И шарлотка на полу! Кремом вниз, как и полагается по закону бутерброда. Зато Черныш был счастлив, и пол вытирать не пришлось. Черныш появился неожиданно, как чувствовал. Последнее время Марьяна видела его всё реже. Она погладила кота, улыбнувшись, помыла руки, словно оправдываясь перед ним:

— Хорошо, что Вася всего этого не видел. Ворона, блин… — ругаясь, она сделала новый сметанный крем, нанесла на шарлотку и, наконец, расслабилась. В дверь постучали.

— Бегу, бегу… Заходи. Я уже стул прожгла, тебя ожидая. Ерзала на одном месте, как застрявший робот-пылесос.

— Звучит интригующе. Мне сразу в ванну пойти или чуть погодя…

— Чуть погодя, — ляпнула Марьяна, не сразу поняв смысл сказанного, и сильно покраснела, когда этот смысл до неё дошёл. — Просто сильно интересно, что там, со следствием. Ничего личного, Васютка.

— А жаль. Я-то уже и губу раскатал…

— Закатай и рассказывай. Чай и шарлотка на столе.

— А что-то посущественнее есть?

— Тосты с икрой?

— Пойдёт. С красной, надеюсь. Не с баклажанной?

— Икра сельди.

— Эх. Опять губу раскатал. Обломила меня уже два раза…

— Это не предел. Я могу и больше.

— Нет, спасибо. Только тосты!

Они оба засмеялись. Через пять минут на столе были тосты.

— Все три раза Парамонова была свидетелем при пожаре. Причём самое интересное, что и на прежнем месте жительства она несколько раз находилась рядом в самом начале возгорания. И ни разу причину установить не смогли.

— Спонтанное возгорание?

— Да. Спонтанные возгорания. Пожарные рассматривали совершенно разные варианты. И в городе, и здесь, в Ольгинке. Голубятня была не электрифицирована. Как и большинство голубятен, впрочем. В тот момент никого рядом не было. Владелец голубятни открыл дверь и спустился вниз, держа в руках любимую голубку. Тогда он и встретился с Парамоновой и её дочкой.

Девочка попросила подержать голубку, а Ефим взял и отпустил птицу в небо. Девочка разразилась криком. В этот самый момент голубятня и вспыхнула. Эта самая голубка оказалась в эпицентре вспышки и обгорела. Плюс пара голубей, оставшихся внутри, оказались зажаренными.

— А магазинчик «Хлеб»?

— Там играла ребятня. Взрослые находились рядом, поэтому детишек вовремя успели вывести. Парамонова возвращалась с девочкой из супермаркета и видела, как они, выглядывая в грязное окно, строили маленькой Ксюхе рожи. Видимо, подружиться с парамоновской девчонкой у детей не получилось. А вот алкаш… Алкаш пытался занять денег у Ярослава Парамонова и получил грубый отказ. Ничего между ними не произошло. Но когда Ярослав отошёл метров на десять, то услышал позади себя крики. Жена и дочь стояли чуть поодаль, наблюдая их короткую перепалку.

— Примерно так я всё себе и представляла.

— Как так?

— Вот так!

На улице завопила сирена. Василий отодвинул портьеру и заметил, как по центральной улице Ольгинки проехала пожарная машина, скрывшись за зданием Дома культуры.

— Опять пожар?

— Похоже, что да.

— Поеду. Может быть, успею к месту раньше полиции и смогу увидеть немного больше, — протараторил Василий и, накинув пальто, выбежал из дома. Марьяна бросилась следом. Происшествие касалось её тоже. В большей степени…

— А ты куда?

— С тобой. Я должна кое в чём убедиться.

— Ну ладно. Только не лезь на рожон.

Когда они подъехали к дому Парамоновых, он уже полыхал. Парамоновы стояли на противоположной стороне улицы. Наталья плакала, безостановочно причитая:

— Да что же это за беда такая? Почему рядом с нами вечно всё горит? Бог наказал или что? Господи…

— Наташ... Что тут произошло?

— Да не знаю я! Почему все думают, что я знаю? Пришёл Роман Вадимович, будь он неладен, и давай какую-то муть нести. А сам лыка не вяжет. Схватил Ксюшку за косу и давай таскать. Мы с Ярославом её отбили, а он повалился возле печки и бранными словами давай нас поливать. Тут огненный шар в него и вошёл…

— Что за шар?.. И откуда он взялся? — спросил недоумённо Василий.

— Да кто ж знает, откуда они вечно берутся?

— Наташ, а когда ты его первый раз увидела? Огненный шар? Было такое когда-нибудь раньше: в детстве или в школьные годы? — вступила в разговор Марьяна.

— Когда Наташа была на девятом месяце беременности, мы ходили на пляжный волейбол, — ответил вместо неё Ярик. — Утром туман стоял. Накануне гроза была. И тут над рекой шаровая молния появилась и в нашу сторону поплыла. Все вокруг замерли. Мы перепугались! Огненный шар прямо перед носом проплыл! Какая-то баба даже заорала на другом конце поля, дурная… Все на неё оглянулись, а когда вспышка произошла, так и не поняли, где и кого шарахнуло.

— Помню свет. И мне где-то вот здесь, — она указала пальцем, — за ухом кольнуло. Больно, — добавила Наталья.

— Она тогда от страха и родила. Через час после этого.

— Вы думаете, это я поджигаю? — выпучила глаза Наталья.

— Трудно сказать…

— Да нет, конечно, она шутит, — начал успокаивать Парамонову Василий.

Марьяна посмотрела на Ксюху: та спряталась за Наталью, и только карий глаз выглядывал из-за мамкиной спины, отражая в себе полыхающий дом.

— Что делать-то теперь? Где жить? — ревела Наталья, обнимая мужа. — Все вещи же сгорели. Только разобрали коробки и чемоданы. Чин-чинарём по полочкам разложили…

— А-а-а… — заревела Ксюша, вторя матери.

— У меня места мало, конечно, но временно… — тут же предложила сердобольная Марьяна.

— Да мы у тёти Тани, наверное, — сказал Ярослав.

— У меня внучка гостит… Вы лучше и правда во флигеле поживите, — откуда ни возьмись, появилась тётя Таня.

Через час Парамоновы и Василий сидели в гостиной флигеля.

— Ну вот. В тесноте, да не в обиде, — пытаясь ободрить погорельцев, Марьяна суетилась, наливая чай и разрезая не тронутую ещё шарлотку.

Наталья сидела потерянная. Девочка пряталась за мать и старалась не сталкиваться взглядом с Марьяной.

— Вот тебе пирог, держи, — подобралась к ней на корточках Марьяна, пихая тарелку с пирогом прямо в руки.

— Бери, бери… Что ты, как волчонок. Вот всегда она такая. Ни с кем не дружит. Дичком растёт. В кого только пошла? Мы с Яриком всегда к людям открытые, — пожаловалась Наталья и начала выталкивать девочку вперед. Ксюша предстала перед всеми: плечики сжаты, руки сомкнуты в кулачки.

— Не бойся… Я ничего тебе плохого не сделаю, — начала Марьяна и взяла девочку за руку.

Ксюша резко подняла на неё взгляд, и в глазах моментально вспыхнул дикий огонёк. Прямо посреди комнаты между Марьяной и девочкой возник шар горящей плазмы и завис без движения. Все замерли, зажмурив от страха глаза и затаив дыхание.

То, что произошло дальше, смогла увидеть, наверное, только малютка Ксения. Шаманы называют это грокингом.

Огонь стал первой стихией, которой научилась управлять Марьяна. Она сразу поняла, что не демон и не огневица овладели девочкой, а сам Дух огня. Дух огня не злой и не добрый. Он такой, каковым является его носитель. Перед огнём нужно быть спокойным, не ведать страха, быть уверенным в себе. Именно так учила её бабушка Настя. Дух огня велик! Нужно подчиниться, уменьшиться, представить себя углём, пасть перед ним на колени, почувствовать его трепетное и благодатное тепло. Слиться воедино. И, только став огнём, можно управлять огнём.

Огненный шар подчинился Марьяне. Она приняла его в себя и сделала полезным, спокойным, мудрым… Никто не успел понять, что произошло, настолько тонкий грокинг провела ведьма.

Потом Марьяна мягко изъяла огненное начало из девочки и поместила его в угли. Маленький волчонок не мог управляться с такой силой. Сила разрушала её, взращивая внутри злой дух, страх перед окружающим миром. Так рождаются демоны огня. Они способны наслать лихорадку и другие болезни, иссушающие человека. И, возможно, первыми жертвами стали бы родители девочки. А пока огонь вспыхивал спонтанно, когда Ксения злилась, желая сделать больно своему обидчику.

— Ох! — выдохнули все присутствующие, когда хвост огненного змея растаял в печи, словно его и не было.

— Я думала, опять начнётся.

— С Ксюшей всё в порядке? — кинулась к ребёнку Марьяна.

— Уснула. Устала, видимо, — Наталья взяла ребёнка и уложила в кресло, накрыв пледом.

— Ну, вот и ладно, — выдохнул Василий. Кое-что всё-таки открылось его взгляду: затаив дыхание, пару секунд он наблюдал невероятно красивую магию. — Поеду я домой. Встретимся завтра.

— Спокойной ночи! — пожелали хором Парамоновы. Марьяна лишь растерянно развела руками.

Глава 23. Тайны Ольгинки

Марьяна стояла у калитки старого дома, собираясь уйти. Обернувшись на прощание, она вглядывалась в почерневшие от времени брёвна и тёмные провалы облупившихся окон с щемящей душу ностальгией. Такое случалось всё чаще. И вдруг увидела, как вдоль улицы, направляясь к разрушенной барской усадьбе, двигается большая группа экскурсантов. Ольгинка — село старинное, с уникальной историей, поэтому администрация решила включить его в туристическую карту области. Дополнительный доход в казну маленький, но положить начало стоило.

Экскурсанты, скорее всего студенты или школьники старших классов, выглядели как стадо грациозных молодых оленей. Девушки с большими глазами хлопали ресницами и улыбались безобидным шуткам парней. А юноши слегка тузили друг друга, удирая на длинных нескладных ногах. Детские игры в их среде смотрелись немножко нелепо: почти уже взрослые дяди, внутри которых прячутся детки, не обременённые грузом ответственности.

— Старшеклассники, как пить дать. Городские, — рассудила Марьяна. Лица все чужие, незнакомые. Экскурсанты подошли к дому бабушки и своей массой оттеснили Марьяну от калитки.

— Пока мы не дошли до усадьбы, взгляните на этот интересный объект.

— Обыкновенная деревенская развалюха. Что здесь интересного? — подал голос кто-то из парней.

— Обыкновенная, да не очень. В этом доме ранее проживало несколько поколений ведьм. Последняя в роду умерла десять лет назад.

«Вот это да!» — ахнула Марьяна.

— Говорят, среди руин до сих пор прячутся сильные магические артефакты.

— Брехня. Моя мамка родом отсюда и была знакома с этой ведьмой. Старуха как старуха…

У Марьяны кольнуло сердце, и она попыталась протиснуться вперёд, чтобы взглянуть на грубого сосунка, так непочтительно отозвавшегося о бабушке.

— У страха глаза велики. Пару алкашей вылечила да приворотов совершила, так уже и ведьма? Ха! — выпендривался перед друзьями парень, продолжая комментировать слова экскурсовода.

Марьяна как взглянула на него, так её в жар и бросило. Она словно в прошлое окунулась: дом их старый, люди вокруг толпятся, и мужчина с женщиной с тюками удаляются прочь от него по дороге. Мужчина – одно лицо с этим наглым сосунком. А женщина очень уж похожа на Марьяну, сегодняшнюю Марьяну. Вдоль улицы стояли деревенские бабы и крестились вслед уходящим. На крыльце сидела бабушка Настя и, тихо шмыгая носом, сухо плакала. Несколько скупых слезинок только и выкатились из влажных глаз: блюла честь, никогда почём зря не распуская нюни.

От этого видения всё нутро заныло, пропитывая каждую клеточку тела вселенской болью по этим двум уходящим вдаль людям.

— Может, свалим отсюда? Меня эта экскурсия порядком притомила, — сказал парень, продираясь сквозь толпу, туда, где стояла Марьяна, и столкнулся с ней нос к носу.

Парень осмотрел её с головы до пят и задержал взгляд на футляре со скрипкой.

— А она ничего. Красивая. Берём, — ляпнул его приятель, остановившись рядом.

— Старушка. Поищем свежачка, — грубо сплёвывая на землю, ответил первый.

«Отморозки», — с горечью подумала Марьяна.

Парни, засунув руки в брюки, типичной походкой блатоты двинулись к ольгинскому супермаркету.

— И как таких земля носит… — упавшим голосом произнесла Марьяна. Как-то горько стало. Словно этот парень — её сын, как минимум. Отрезанный ломоть. Тот, о ком свербит в сердце непроходящая печаль.

— Кто он? Кто этот мелкий? — разозлилась Марьяна, и в небе загремел раскат грома. — Нужно торопиться домой, а то «магические артефакты» подмокнут, — ухмыльнулась она недобро.

«Как это меня так нежданно-негаданно похоронили? Интересно. Род прервался… А меня что, не существует? Или просто решили игнорировать? Нет. Возможно, у тётеньки устаревшие данные? Ладно. Не стоит выпячивать наружу свои достоинства. Принадлежность к династии ещё нужно заслужить!»

Так размышляла Марьяна по дороге домой. И правда: зачем открыто заявлять о себе? Не собирается же она стать одним из экскурсионных объектов? А ведь Алекс предлагал…

***

— Марьяна, тебя могут в любой момент попросить из флигеля. Давай я займусь домом?

— На дом денег нужно не один миллион. Считай, заново построить. Дому лет сто, не меньше. Ремонтировать смысла нет.

— А мы и не станем ремонтировать, — вмешалась Вероника. — Построим новый. Деньги есть. Без проблем. Ты нам так помогла! Я даже не знаю, сколько мне оставалось жить, а, главное, почему болею, — поправила локон Вероника. — Никто даже предположить не мог. Давай мы построим тебе сказочный домик Бабы-яги? Дом сразу станет главным туристическим объектом. Денежка капать начнёт? — развеселилась Вероника. Оказывается, она была девчонка-девчонка…

— А мне это надо — превращать свою жизнь в какой-то дешёвый театр? — немножко обиделась Марьяна.

— Марьяна, к тебе же совсем другое отношение сложится. Ты будешь как фольклорный образ русской деревни! А под предлогом музейного объекта можно делать, что угодно. Даже обряды чёрной магии официально в виде шоу проводить, — понесло Алекса.

— Да как вы не поймёте. Моя жизнь — не шоу!

— Нам ли не понимать, Марьяна. Представь, что ты вроде секретного агента… Под прикрытием. Быть деревенской ведьмой сейчас не актуально. А так и доход, и реклама, и авторитет. Ты сможешь людям помогать!

— С таким пиаром мне ещё придётся, не дай бог, из оркестра увольняться. А я не хочу.

— Днём – оркестр, а вечером – магия. Разве у тебя сейчас не так?

— Хочешь, чтоб я свалилась от переработки?

— А ещё можно школу волшебников открыть. Этноклуб для детей, — продолжала жечь Вероника.

— Я скрипачка, а не воспитательница. То, что у меня появится собственный дом, заманчиво. Однако не очень-то я люблю показушность. И такие деньги… Не люблю оставаться кому-то должна…

— Марьяна, мы тебе по гроб жизни должны, а не ты нам!

— Ну, если так, то почти уговорили. Попробуем.

— Я найду дельного архитектора и тогда… Скорее начнём, — потирал в азарте руки Алекс.

— Дельного. Вот ключевое слово! А то так спроектируют, что жить потом невозможно будет. Только учтите, буду каждый шаг контролировать! Никакой сказочной избушки на курьих ножках. Всё по-серьёзному.

— О! Смотри, типа такого? — Алекс с интересом шерстил интернет в поисках чего-то по-настоящему жутко ведьминского.

— Нет, нет, нет! Слишком готичный, мрачный. И надо оно мне? В таком даже жить страшно.

— Ты боишься больших пустых домов?

— Я такая же, как и все. Не храбрее, но и не слабачка, конечно. В любом случае, нужно дом поменьше. В таком и правда школу колдовства открыть — места хватит. Нет. Мне это уже не нравится!

— Марьяна, не переживай. Всё будет как в лучших домах Европы.

— Нам чужого не нать. Хочу в нашем русском стиле. Терем там или острог. Небольшой такой острожек. Но русский!

— С частоколом? Главное, что ты согласна.

***

Вечер струился липким, густым, как деревенское молоко, туманом. Он опутывал кусты и деревья своей паутиной. Старый район Ольгинки, расположенный за флигелем, где гнездились такие же развалюхи, как бабушкин дом, тоже заволокло туманом. Марьяна, прогуливаясь перед сном, прислушивалась и приглядывалась к окружающему пространству. В тумане всё выглядело по-другому. Пугающе, что ли? Вот мимо проплыл большой клок, похожий на призрак невесты, и Марьяна отшатнулась. Конечно, это был не призрак, но в воздухе пахло угрозой, опасностью, магией. Чем-то невероятным.

Впереди пронеслась чёрная тень. Это был человек. И он убегал. Следом ещё одна тень: сгорбленная и массивная. Послышался крик. И тут прямо перед ней возник тот самый парень. Отморозок, как она его назвала.

— Блин, блин, блин! Что же делать? Мы ничего плохого-то и не хотели… Блин, в вашей дыре даже бабы ненормальные! — истерически визжал он, схватившись за волосы. — Где ты живёшь? Где-то здесь? Спрячь меня!

В тумане опять мелькнула тень. Какое-то нечеловеческое создание рыскало по округе в поисках жертвы.

— Туда! — Марьяна указала в сторону флигеля. Впервые её охватил неподдельный страх. Парень быстро достиг крыльца и дёрнул за дверную ручку.

— Закрыто! Тут закрыто, твою мать! Давай ключи, корова!

Марьяна подалась было вперёд, но остановилась на полпути. Не так она себе представляла благодарность за спасение.

— Ключи?! Что стоишь, как столб? Ключи давай!

И тут кто-то повалил Марьяну на землю. Она упала ничком, но очень быстро развернулась на спину. Страху лучше смотреть прямо в лицо. Над ней нависала лохматая звериная морда. Волк? Нет, это был не волк. Чудовище выглядело зловеще: глаза светились, из огромной пасти на лицо Марьяны капала вонючая желтовато-коричневая слюна…

— Ты кто? — спокойно, проявляя максимум дружелюбия, спросила Марьяна. Она уже предполагала, кто это может быть, и медленно тянулась к серебряной цепочке у себя на шее.

Эту цепочку Марьяна нашла среди бабушкиных вещей совсем недавно. Она нутром чувствовала важность сего предмета и решила держать при себе. К тому же, как считала Марьяна, цепочка добавляла её образу определенный лоск. Изначально она выглядела не так, как все другие украшения: слишком длинная — метра полтора в длину. Марьяна складывала цепочку вдвое, втрое и надевала на шею. По-другому не получалось.

— Твою ж мать! — вскрикнул парень, и оборотень моментально поднял на него глаза. Одним прыжком он преодолел поляну и вот уже стоял напротив подростка, скаля зубастую пасть.

В проёме форточки неожиданно появился кот и, вздыбив холку, бесстрашно зашипел на зверя. Оборотень отвлёкся…

— Снимай одежду. Снимай, говорю, если жить хочешь! — крикнула парню Марьяна.

Как бороться с оборотнями, она не имела никакого представления. Но зато, как типичный подросток, она в своё время читала фэнтези и играла в компьютерные игры. Там тоже водились оборотни. Разработчики, как правило, хорошо прорабатывали тему, и сейчас Марьяне пришла в голову идея на практике испытать хотя бы пару приёмов из игр. Пока не стало слишком поздно.

— Снимай одежду. Всю снимай. И трусы тоже. Возьми два камня. Под крыльцом…

Парень в состоянии паники послушно выполнял приказы, глаза его бегали, не в силах сосредоточиться на поиске камней. Кот тем временем разошёлся и уже не шипел, а грозно орал с подвыванием. Спрыгнул с форточки и с глухим урчанием медленно направился к оборотню. Глаза того были прикованы к маленькому, но грозному зверю.

— Встань на свою одежду и стучи камень о камень! Давай, — скомандовала Марьяна, она уже вошла в раж.

Парнишка дрожал как осиновый лист и менялся в лице, всякий раз попадая булыжниками по пальцам. И ревел как младенец. Возможно, от страха, но Марьяна надеялась, что от обиды. Этот невинный эксперимент являлся своеобразной местью наглецу. Полагаясь на незнакомку, он оказался в нелепейшей и унизительной ситуации.

В это время Марьяна уже сняла с шеи и развернула серебряную цепочку. Оставалось только накинуть её на зверя. Монстр, отбросив ударом лапы кота, успевшего между тем оцарапать ему морду, двинулся на парня, но вновь замер в нерешительности. Стук камней и правда работал: по легенде, одежда символизировала грехи, которые сбрасывает с себя человек, а камни — мудрость пророков и самого Христа. Однако оцепенение длилось недолго — оборотень медленно пошёл вперёд.

— Твою ж мать, твою ж мать....

— Молодец, матерись! Это тоже должно помочь остановить зверя. Давай, как только умеешь…

Дважды просить не пришлось: Марьяна услышала отборный трёхэтажный мат и поняла: что-что, а материться парень умеет мастерски. Сама она начала подбираться к оборотню бочком, аккуратно, чтобы зверь не заметил её приближения. Кот, отряхнувшись, приближался к монстру с другой стороны.

Чудовище ломало. Оборотень тряс головой, горбил спину под напором мата, но не собирался сдаваться.

«Что, интересно, натворил этот чёртов отморозок? Может, и спасать его не стоит?» — подумывала Марьяна, но опасность была слишком велика. Одним рывком она накинула оборотню на шею серебряную цепочку, оставив в руке один её конец, и произошло именно то, на что она тайно сильно надеялась: оборотень присмирел и, сидя около Марьяны, как домашний пёс, густо дышал, высунув фиолетовый язык.

Кот запрыгнул обратно на форточку, предпочитая смотреть на чудище издалека. Но шерсть всё ещё стояла дыбом: на всякий случай.

Во двор вбежали мужчина и женщина. Они подходили осторожно, с любопытством поглядывая на присмиревшего зверя. Внезапно женщина всхлипнула и прижалась к мужчине. Следом во двор вбежал молодой человек лет двадцати пяти и тоже прямиком направился к флигелю.

— Отпустите, отпустите её. Пожалуйста, — заплакала женщина.

— Кого её? — Марьяна осмотрела зверя.

— Это моя сестра, — сказал молодой человек.

— Это существо опасно. Оно пыталось убить, — сказала Марьяна.

— И уб-б-било! Мой друг… Он там, м-м-мёртвый! — стуча зубами, выкрикнул отморозок, прикрывая штанами причинное место.

— Я тебя прибью. Выродок! — крикнул брат оборотня отморозку.

— Да уж… Кто здесь выродок, ещё не известно, — не унимался наглец.

— Они хотели её изнасиловать. Уроды! То, что Эльвира обернулась, — их вина. Она очень ответственная…

Марьяна поняла, в чём дело. Что-то в этом роде ей и представлялось. Городские отморозки… Нажили беду на свою голову.

— А вы справитесь? — Марьяна неуверенно протянула брату девушки конец серебряной цепочки.

— Вы же Марьяна, да?

— Да, Марьяна. Мария Летова. Настасьи внучка.

— Летова? Ты Летова? — выпучив глаза, дважды повторил отморозок. — А я Артём Летов. Так, значит? Вот и свиделись. Привет, сестрёнка!

Марьяна опешила.

— Значит, врала мать. Она вас с бабкой всегда ненавидела. А оно вот как — ведьма! Не думал, что такое вообще возможно в наше время. Анахронизм какой-то.

— Сила от времени не зависит. Если не хочешь ещё приключений, одевайся и вали отсюда, — жёстко ответила Марьяна, как отрезала. Заныло сердечко: не о таком брате она мечтала.

Ругаясь, Артём оделся и побежал в центр, надеясь успеть на последний автобус.

— Что с тем-то делать? С трупом, — ревела мать.

— Если Марьяна не против… Мы сами… Что-нибудь да придумаем. Благо, туман... — не поднимая глаз от газона, произнёс отец семейства.

Марьяна зашла в дом. Ольгинка открывалась для неё с новой стороны…

На следующий день, как и ожидалось, к ней с повинной заявилось всё семейство оборотней. Вернее, так: следующим вечером после работы Марьяна увидела около флигеля всё тех же, что и накануне. Кроме Артёма. Только с пирогом. Они пришли в гости, как приходят новые соседи предложить дружбу.

Марьяна пока не могла решить для себя однозначно — рада ли она таким знакомым.

— Алла и Аркадий… Волковы.

«Как это мило… и предсказуемо…» — прыснула про себя Марьяна.

— Наша дочь Эльвира и сын Артур.

— Честно признаюсь, не уверена, рада ли я. Меня одолевает беспокойство.

— Мы вас прекрасно понимаем, но поверьте: мы не доставим вам никаких беспокойств, — елейно говорил глава семейства.

— А что было вчера? Я от страха чуть имя своё не забыла. А тот парень погиб? Оборотней невозможно контролировать! — с уверенностью в голосе отрапортовала Марьяна.

— Это вы, Марьяна, про американские фильмы? У нас всё иначе. Мы простые колдуны. Мало того: мы уже давно не используем способности как инструмент. Не знаю, что там в их Европах и Америках, но в России оборотни — это лишь способные обернуться в зверя колдуны. И оборачивается каждый в то животное, в которое ему удобно. Я вот в птицу, — смущённо опустил глаза Аркадий.

Глава семейства ловко обернулся и, вспорхнув на ветку сирени, запел соловьём.

— Давайте зайдём внутрь. Не дай бог, нас кто-то увидит.

Они зашли в дом, и Марьяна поставила греться чайник.

— Мой дед, к примеру, оборачивался в налима. Представляете?! Он торговал рыбой. Оборачивался и нырял под воду, примечая, где особо крупные скопления рыб. Туда потом и сеть забрасывал. Мы оборачиваемся не в полнолуние, а когда нам угодно, — добавила мама.

Вернувшись в прежнее состояние, Аркадий, прихлёбывая чай, предложенный Марьяной, объяснил, что они никогда не учились колдовским практикам.

— Ни к чему это. А вот способность оборачиваться бывает полезна. К тому же это очень редкая способность. Мало ли как жизнь повернётся — выпорхнул в окно и был таков! Поэтому мы решили сохранить этот полезный навык и детям о нём рассказали. Мы безобидны.

— А как же Эльвира?

— Эльвира обернулась впервые. Ею владела ярость. Поэтому столь неприглядно выглядел её аватар. Мальчика, конечно, жаль…

— Аватар?

— Да, мы так между собой говорим. Временное тело. Эльвире нужно немного потренироваться… И делов-то!

— Эти отморозки сами виноваты. Но мне нравится моя зверюга, — заулыбалась Эльвира и, обратившись, показалась блестящим, почти белым волком с пронзительно синими глазами.

— Марьяна, а вы в кого оборачиваетесь?

— Я? Ни в кого. Я больше по другим делам. У меня классическая практика. Ничего особенного, — скромно ответила ведьма.

В дверь постучали, а потом и дверной звонок запел на все лады.

— Кто это? Пойду открою…

За дверью стоял следователь Скороспешкин.

— Добрый вечер. О, и соседи мои здесь. Какими судьбами?

— А-а-а… Мне показалось, что в нашем сарае завелось привидение. А Марьяна же спец по всякой нежити — так? — с ходу придумал причину визита отец семейства.

— Слово-то какое — нежить… Книжек начитались детских? — покачал головой Скороспешкин.

— А что, разве плохо книжки читать? — дерзко ответила Эльвира.

— Классику, классику читать нужно.

— «Гарри Поттер» уже классика.

— Как сказка может быть классикой? — усмехнулся следак.

— Как «Волшебник Изумрудного города» Волкова или как «Властелин колец» Толкиена. Очень просто! — вступилась за сказочную фантастику Марьяна.

— Классика? Ну да ладно! У меня заявление. Вчера около вашего дома на двух парней из города напало... что-то. Что вы можете свидетельствовать на этот счёт? К тому же пострадавший утверждает, что его приятель стал жертвой этого... Говорит, оборотень его растерзал, а может, даже вовсе съел.

— А что, разве оборотни бывают? — невинно спросила Марьяна. Фёдор Геннадьевич крякнул в кулак и вобрал побольше воздуха в грудь.

— Вот скажите, как с вами, молодёжь, общаться? Никакого терпежу не хватит.

— Простите, Фёдор Геннадьевич. Вы шутки шутите, а мы лишь подхватываем, — оправдывалась Марьяна. Она действительно не думала хамить, просто старалась превратить разговор в шутку.

— Собственно, под впечатлением от вчерашнего происшествия мы здесь и собрались. Как мог волк проникнуть в самое сердце Ольгинки? А ведь это и был волк! Самый что ни на есть настоящий, — хватаясь за сердце и сильно переигрывая, зашептала Алла.

— А если поподробнее? Марьяна, что видела ты?

— Я вышла подышать воздухом перед сном. Туман клубился столь густой, что дальше десяти шагов ничего не удавалось рассмотреть. И тут мне навстречу выскочил этот парень: «Караул! Оборотень! Спасите!» Я, естественно, не поверила, но через минуту передо мной уже стоял волк. Огромный, как молодой бычок. Глаза так и сверкают. Мы попытались его отвлечь и так и сяк, а потом на него бросился мой кот Черныш. Нам удалось заскочить в дом и там запереться. На шум прибежало семейство Волковых.

— Да, мы тоже решили прогуляться, а тут крики, вопли. Мы поспешили и на поляне перед флигелем увидели этого волка. Бедолага испугался, видимо, что нас слишком много, и убежал. Он скрылся в кустах, и мы его больше не встречали, — сочиняла Алла Волкова на ходу, а остальные ей дружно поддакивали.

— От кота ему здорово досталось. Черныш у меня герой… – Марьяна взяла на руки кота и потрепала за ухом.

— Может, и был пострадавший, а может, и не было… Возможно, волк унёс добычу с собой? Как вы считаете? — добавил отец семейства.

Старший сын сидел молча, давая возможность другим придумывать объяснения. Лишь иногда он задерживал взгляд на Марьяне. Раньше ему уже доводилось с ней встречаться, но так близко — никогда. Артур откровенно зависал. Скороспешкин записал показания.

— Ага. Понятно. Прочитайте и распишитесь, — сказал в заключение следователь, с подозрением глядя на собравшихся. Что-то в их облике и словах его беспокоило. К Волковым он давно приглядывался: странная семейка. Не раз краем глаза замечал у них во дворе свинью, но потом оказывалось, что никаких свиней соседи в доме не держат. А однажды чуть не наступил на огромную змею. Потом в интернете выяснил, что змея ни много ни мало — питон.

Хотел поговорить с соседями, предупредить, да детей и хозяйки дома не оказалось. Отец семейства, незнамо зачем оправдываясь, явно врал. Как он, следователь Скороспешкин, мог обознаться? А о Марьянке этой… Ей он вообще не доверял. Симпатизировал, но не доверял. Когда-то Настасья оказала ему услугу, а взамен он поклялся старухе, что ни за что не обидит внучку. А случись что – присмотрит и поможет. Слово своё держал. Эту квартиру во флигеле выбил именно он, когда в Настасьином доме обвалился потолок.

— Фёдор Геннадьевич, не сердитесь. Вы первый начали. Зачем так на людей наезжать?

— Работа у меня такая. Человек пропал. Возможно, его нет в живых. Мамка плачет, отец места себе не находит. Этот второй… Ты в курсе, что спасла собственного брата?— следователь посмотрел на Марьяну.

— Да уж. Он как услышал мою фамилию, сразу и выложил всё про наши родственные связи. Вот счастья привалило — как бы не задохнуться. Главное – только правильно дышать: вдох-выдох, вдох-выдох.

— Марьяна. Он же твоя родная кровь!

— И что мне теперь с этим знанием делать?

— Время покажет… — многозначительно сказал следователь и вышел на свежий воздух. Марьяна вернулась в зал, где лицом столкнулась с гривастым волком.

— Ах! Так и помереть можно, — попятилась назад от неожиданности ведьма. — Прошу так больше не делать. Воспоминания ещё слишком свежи…

Видимо, у кота память была короче. Черныш вальяжно подошёл к волчице и, громко мурча, стал тереться головой о передние ноги оборотня.

«Спелись! Как есть — спелись!» — приподняла брови Марьянка.

— Чертенята!

— Надеюсь, мы ещё встретимся. Село у нас небольшое… Мы всегда открыты к сотрудничеству, — дипломатично заключил глава семейства, и оборотни покинули дом вслед за служителем закона.

— Марьяна, я тоже хотел бы продолжить знакомство, — с налётом таинственности и кокетства прошептал Артур. Сверкнув жёлтым глазом, он галантно поцеловал Марьяне руку. Это было весьма неожиданно…

***

С утра Марьяна репетировала дома. Дирижёр заболел, как и пол-оркестра, подхватив какой-то неизвестный вирус. Майская жара заставила всех резко снять верхнюю одежду, но от мёрзлой земли ещё несло холодом. Ветер, хоть и незаметный, но всё же весенний, приятно холодил, подвергая ослабленный зимой иммунитет опасности.

Ночи тоже стояли прохладные, оттого и туманы возникали частые и густые из-за большой разницы температур.

К Марьяне, торопясь быстрее доложить начальству запрошенную информацию, спешил следователь. Не найдя девушку в театре, он почти бежал к флигелю и с лёту начал колотить кулаками в дверь.

Марьяна с головой ушла в музыку. Композиция Between Twilight требовала особой концентрации. Композиция была из репертуара Линдси Стирлинг, которую она просто обожала и старалась не пропускать новинок в её исполнении. Линдси популяризировала скрипичную музыку, как и Ванесса Мэй, но была не столь известна в России. Она часто выступала в коллаборациях с другими музыкантами, такими как Пентатоникс, что ещё больше радовало. Сейчас у Марьяны было настроение Between Twilight — раствориться в сказке…

Она прикрыла глаза. На лице играли эмоции, а смычок мягко скользил по струнам скрипки. Так явственно представлялся сюжет этой сказки в исполнении Линдси. Скрипачка ничего не слышала, поглощённая музыкой.

С трудом привыкнув к тому, что во флигеле плохая звукоизоляция, Марьяна научилась не реагировать на внешние раздражители, особенно во время игры. Так она обычно разминалась перед репетицией, но музыка уводила далеко в мир фантазий, и сейчас Марьяна больше импровизировала, пританцовывая в своей маленькой зале.

Фёдор Геннадьевич не намерен был сдаваться — скрипка играла, а значит, хозяйка однозначно находилась дома. Он обошёл флигель и приник к стеклу. Нос расплылся, один глаз исказился, выкатившись из орбиты, губы превратились в бесформенный кусок отбивной слабой прожарки — упырь, одним словом.

Марьяна на миг приоткрыла глаза и подпрыгнула, судорожно отбросив в сторону скрипку. Музыка затихла, и гостиную прорезал гортанный девичий крик. Очень быстро он истощился вместе с пониманием того, что за окном всего лишь следователь Скороспешкин. Но ещё секунду-две Марьяна стояла с открытым ртом. Видимо, на всякий случай: вдруг крик всё же потребуется.

— Зачем же так людей пугать, Фёдор Геннадьевич!?

— Так до тебя не достучишься! А я тороплюсь. Мне доложить нужно.

— Чего доложить?

— Братец твой сбежал. Когда начали следствие, вдруг поняли, что малец этот и есть убийца. Он стоит на учёте — мелкое воровство, драки, вымогательство денег у ребят в школе. В общем, много чего — достойный сын своего отца… Решили в деле о нападении волка выставить его в качестве подозреваемого. До выяснения. И он сбежал.

— А если это не он?

— Разобрались бы. Но парень дал дёру. При этом здорово приложил охранника. Марьяна, Артём случайно у тебя не появлялся? Вдруг решил у сестры приюта искать?

— Нет. К счастью, не появлялся. Но, Фёдор Геннадьевич, я сама была свидетелем – того парня волк подрал. Однозначно!

— А ты видела?

— Нет. Но я видела волка. Всё так складывалось, что он…

— Нет тела — нет доказательств. Если тело отыщется, тогда и будем делать выводы. А Артёмка твой появится, шельмец, обязательно мне позвони. Никакого самосуда. И дьявола из него изгонять не думай. Не поможет. Отцу-то не помогло.

— Фёдор Геннадьевич, можно спросить? А.… папа жив?

— Давно уже… угомонился. Недолго на него колдовство ваше действовало. Свято место пусто не бывает. Как в Библии-то говорится: «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит, и, возвратясь в прежний свой дом, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идёт и берёт с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там».

— Вы, Фёдор Геннадьевич, знаток Библии? Так уверенно цитируете.

— Нужно готовиться, поди ж…

— К чему?

— К Страшному суду!

Марьяна скептически покачала головой.

— Папаша твой уже через год снова запил и в белой горячке с этими чертями-то и задружил. А в такой компании и море по колено. Утоп. Мороз стукнул, когда он решил в реке освежиться.

— Понятно… — сглотнула ком в горле Марьяна, и кончики губ поползли вниз.

— Может, он и Артёмке своих чертей в наследство подложил. Как тринадцать исполнилось парню, так каждый месяц: запись в личное дело; запись в дело…

— Всё поняла, дядя Фёдор. Всё поняла.

— Играй, играй… А я пойду доложу, что у тебя его не было…

Музыка отвлекала и одухотворяла. Но сейчас Марьяну охватила паника. Куда мог податься этот малолетний преступник? Не захочет ли он Волковым отомстить? Эльвире, дурёхе этой, и её родным. Бесшабашный, отчаянный. Он мог наломать таких дров… Марьяна убрала в футляр скрипку, быстро выпила чай, съела бутерброд и, накинув кофточку, выбежала из дома. Она хотела посоветоваться с семейкой оборотней: что предпринять, если брат вернётся в Ольгинку?

Когда она постучала в ворота волковского особняка, уютно расположенного у самого леса, сразу почувствовала неладное. Смутные тени плясали перед её внутренним оком, подсказывая, что Артём в доме, что домашние испытывают страх и растерянность. И боль.

Дверь открыла Алла, опасливо высунув нос в дверную щель.

— Марьяночка, что же делать, что делать? Как хорошо, что ты зашла, — сразу выпалила она, увидев перед собой ведьму.

Марьяна протиснулась в темноту и прохладу дома. В воздухе висело напряжение.

— Где он?

— Тс-с-с! В сарае. В бывшей конюшне. Он захватил Эличку, — заревела мать.

— Алла, а что он хочет? Отомстить или что?

— Он какой-то не в себе. Под кайфом, что ли. Мы пока не поняли, что он хочет. Изверг. Чуть не избил мою девочку и угрожает ей ножом. Отморозок. Артур пытался его купировать, но он словно чёрт, ей-богу. Эличка вся в цепях, чтоб не обернулась. Мы с отцом впервые пожалели, что не владеем магией. Ну что мы можем? Артурчик пытался его скрутить, но тот орудует ножом! А шкурка у питонов не прочная: не крокодил и не варан же… Артурчик хочет научиться в варана оборачиваться… Ему больше рептилии подчиняются… Я так вообще… бесполезное животное… — и она снова заревела.

— Алла, кто... Кто приходил? — навстречу выскочил отец семейства.

— Марьяночка, — плача, ответила мать.

— Марьяна, вы как нельзя кстати. Ваш брат… Он хочет… хочет… обернуться.

— Хочет обернуться? — растеряно усмехнулась Марьяна. — А почему он уверен, что ему под силу такая магия?

— Он считает, что если в нём течёт кровь Настасьи, то он сможет.

— У нас в роду не было оборотней. По крайней мере, я об этом ничего не знаю.

— Марьяна, а вдруг у него получится? Мы всячески тянем время, но он непоколебим. Я боюсь даже представить, что он сделает, будучи волком, медведем или вепрем. Такие агрессивные колдуны оборачиваются, как правило, в больших и сильных животных.

— А можно ли как-то усмирить оборотня, подчинить его чьей-то воле? Сделать послушным? — поинтересовалась Марьяна.

— Можно, но это сильно влияет на разум. Обычно оборотни, заключенные под власть колдунов, имеют мало шансов вернуться в человеческое тело.

— А какое время будет достаточно безопасным?

— Не больше суток, но с навыком превращения он…

— Понимаю.

— Что будем делать? Учить или нет?

— Учите. Не факт, что он сможет обернуться. Но время мы выиграем. А я сбегаю за бабушкиной книгой. Вы же не знаете, как провести обряд подчинения?

— Нет. Наши знания чисто теоретические. Нам это не нужно было. Мы мирные люди… — пожал плечами отец семейства.

— А как же бронепоезд? — иронично спросила Марьяна. Но это был риторический вопрос.

Волковы хором пожали плечами… Колдуны…

Марьяна бежала до дома, не останавливаясь. Напрямик пересекла пустырь, где запнулась о прошлогоднюю кочку и упала в заросли молодой крапивы. Делая крюк, пожалела, что не водит дружбу с бабкой Авдотьей: через её огород тоже можно было здорово срезать.

Она бежала, бежала, а мозг грыз червячок сомнения: «Успеет ли? Вдруг Артём и правда получил дар? Сможет ли обернуться с первой попытки? Нет? Не может быть! Я не верю». Дома она схватила книгу в потрёпанном кожаном переплёте с серебряными застёжками – свой гримуар – и бегом обратно!

В голове зрел план. Обдумывая действия шаг за шагом, она дотронулась до цепочки на шее: серебряная цепь была на своём месте и находилась в полной боевой готовности. «Могу ли я так поступить? Могу ли лишить брата нормальной жизни? А какая жизнь считается нормальной? Не закончит ли он, как отец? Судя по темпам, конец может наступить намного раньше».

— Как у вас тут? — сразу с порога поинтересовалась Марьяна и закашлялась. Колени зудели, обожжённые побегами крапивы, пот катился по шее, и дыхание сбивалось на хрип.

— С ним отец. Он учит его оборачиваться. Пока без успехов, слава богу, — ответил ей Артур. Бок у него был перевязан.

— Я найду заклинание подчинения, а ваша задача — передать мужу цепочку. Как только Артёму удастся обернуться, он должен будет накинуть цепь оборотню на шею, — обратилась она к Алле.

— Я постараюсь. Но если что-то пойдет не так?

— У нас должно получиться. Другого выхода просто нет. Артур, ты можешь незаметно пробраться туда для подстраховки? Если что, помочь отцу накинуть цепочку?

— Конечно, от меня и так никакой помощи. Стыдобища. Но стать незаметным я вполне способен. Всегда считал, что превращаться в питона — это круто, а в итоге… Чувствую себя беспомощной жирной колбасой.

— Артур, ты же не боевой питон, тебя никто не учил драться, так ведь? — утешала мать.

— Теперь вполне ясно. И зря… — Артур чувствовал себя униженным этой ситуацией. Он и правда никогда не думал, что ему нужно будет применять свои способности в такой ситуации.

— Не расстраивайся. Я тоже учусь на собственном опыте. Так устроена жизнь. Никто из нас не мечтал о карьере колдуна и не готовился к экзаменам на разряд, — пошутила Марьяна. Хотя то, что она сказала, было чистой правдой. Разве нет?

Марьяна подкралась ко входу в конюшню. Сарай был пристроен к дому, и вход был непосредственно из сеней, с заднего двора. Алла уже вошла внутрь с тарелкой в руках. Она несла гостю пирожки…

Артём посмотрел на плетёнку с пирогами подозрительно. Обернуться не получалось, и в нём кипело недовольство. Когда хозяйка стала слишком назойливо предлагать угощение, он отмахнулся от неё, и тарелка вместе со всем содержимым отлетела в сторону.

Неожиданно для себя Артём понял, что его нож отправился следом за пирожками, уткнувшись в стог метров в полутора от него. Побоявшись лишиться защиты, он перекувырнулся, собираясь взять нож. Но получилось иначе…

Аркадий учил его оборачиваться, прыгая через пень и оглоблю, через голову. Но в результате чистой случайности он обернулся над ножом... Нож, упавший в стог, ручкой вниз, остриём вверх, разрезал рубаху пополам.

Аркадий такого не ожидал вовсе и мгновенно растерялся. Над лезвием ножа никто из них не оборачивался. И тут на помощь пришёл Артур — змеёй он проник в конюшню и, когда Артём превратился, был в шаге от стога. Реакция Артура не подвела, и он, получив от матери цепь, быстро набросил её на зверя. Из Артёма и правда вышел здоровенный оборотень, напоминающий аляскинского маламута. Слегка костлявый, но жилистый оборотень метался в попытках разорвать хлипкую цепь, но ничего не получалось.

Оставалось лишь одно — сотворить заклинание подчинения, и Марьяна взялась за дело.

***

— Ох, ничего себе! Откуда такое чудо-юдо?

— Купила. Страшновато жить одной. Оборотни бродят, нежить всякая, — Марьяна взъерошила гриву маламута и поставила перед ним миску с пирожками.

— А что это ты его пирогами потчуешь? Не вредно?

— Артур принёс. Его мама нечаянно уронила их возле хлева. А тут я иду с новым дружком. Вот решили задобрить. Клинья подбивают…

— Марьян, как там Артёмка, не появлялся? — спросил Скороспешкин.

— Нет. И, надеюсь, не появится. По крайней мере, сегодня точно… — довольная собой, ответила она следователю.

Глава 24. Человек в волчьей шкуре

Марьяна вынесла миску Арто (так она назвала маламута) на улицу и, поставив у крыльца, поёжилась. С утра стоял уже привычный туман, и микроскопические капельки, оседая на кожу, заставляли не заметные глазу волосинки на шее и руках вставать дыбом… Пока она не решила, что делать с братом. Вчера только один-единственный вариант вырисовывался в голове: он должен прожить хорошую жизнь собакой. После, переродившись, стать хорошим человеком. Теперь сомневалась. Какое она имеет право насильно удерживать в подчинении человека?

— Артёмка, как мы дошли до жизни такой, а? — спросила она, ероша густую шерсть на голове пса. Пёс едва слышно заворчал, но стерпел панибратские действия в отношении себя. Марьяна взяла двумя руками его плюшевую голову и подтянула за уши прямо к своему лицу. Они впились друг в друга глазами, и Марьяна увидела в дымке созвездий две фигуры, идущие вперёд бок о бок — женщину и зверя.

— Ах! — судорожно вздохнула она и отпрянула. — Что это? Предсказание?

К домику подошёл Вася.

— Марьяна, ведьмочка моя, как же я по тебе соскучился!

Вася обнял её и закружил, приподнимая над землей.

— Вот это да! Марьяша, ты, я смотрю, зверинец решила завести. Сперва кот, теперь ещё эта зверюга?

Он позвонил заранее и спросил, могут ли они вместе провести выходные. И Марьяна вдруг согласилась. Правильно это или нет, но ей хотелось рядом иметь кого-то. Того, с кем можно поговорить, посоветоваться. Очень уж часто чувствовала молоденькая ведьма тяжесть своего бремени и одиночество.

— Да вот, пришлось обзавестись. Жить одной страшновато, — намекая на обстоятельства, ответила она.

— Выходи за меня. Уже десятый раз прошу! Будем жить в городе. Я тебя буду любить и защищать, — сказал Вася, не глядя на Марьяну. Он принялся тормошить, гладить пса. А тот рычал, скаля зубы. Васе он подчиняться не хотел…

— А это что? — прокурор нащупал на шее зверя цепочку и потянул. Через секунду она уже сверкала гранями на солнце в его руках, а вместо пса на траве сидел нагой, испуганный парнишка лет семнадцати.

Марьяна тут же схватила плед с лавки и набросила на братца, прикрывая его неуместную плоть. Видно, что нелепые ситуации стали его коньком.

— Сиди смирно и не забывай: ты должен мне подчиняться. Ни шагу без моего ведома. Что хочу, то получаю, моё слово — закон. Мордуерак инваз захир идуимир. Заклинаю, подчиняю…

Артемий зло посмотрел на Марьяну, но промолчал, вжавшись в садовую лавку.

— Марьяна, объясни. Что-то мне нехорошо!

— Это Артём. Братец мой. Он в розыске. Здесь тоже умудрился наделать дел. Он оборотень, как бы плохо тебе ни было от этих слов. Цепь удерживала его в шкуре зверя. И он под заклятием подчинения.

— Ты укрываешь преступника? — сделал свой вывод Василий.

— Он пока не преступник, а лишь подозреваемый. Беда в том, что вот-вот может им стать, преступником. Очень уж торопится. А ещё он может обернуться собакой и сбежать. Здесь он под присмотром. Не сделает никому ничего плохого. Я за этим прослежу.

— С тобой, Марьяна, не заскучаешь. Даже не знаю, что сказать.

— А ты ничего не говори, Васечка.

Они зашли в дом, и Марьяна предложила Артёму одежду. Что-то в стиле унисекс у неё имелось.

— Если Вася будет молчать, ты некоторое время здесь поживёшь. С условием, что тебя никто больше не увидит. За порог выходить только в собачьем обличии. Ты – мой пёс Арто. Впрочем, у тебя есть выбор: пойти сдаться в полицию. Закон существует везде. Даже не мечтай оставаться безнаказанным и вершить свои грязные делишки, используя магию. Нет. Рано или поздно, по эту сторону реальности или по ту, тебя всё равно поймают.

Марьяна услышала на улице подозрительные звуки и прижала палец к губам.

— Тс-с…

Подойдя к двери, она резко распахнула её настежь.

На крыльце стояли Эльвира и Артур.

— Извините.

— Заходите, уж коли пришли.

Молодёжь, оглядываясь, вошла в зал и, заметив Артёма, оба одновременно набычились.

— Почему он в таком виде? — жёстко отреагировал Артур.

— Василий случайно его освободил.

— Нужно сдать его в полицию, — Эльвира встала в боевую стойку, сжав маленькие кулачки.

— Стоп. Я предлагаю придерживаться решения, принятого накануне. Василий, конечно, может поступить по своему усмотрению — он представитель закона. Имеет право. Но я настаиваю на том, чтобы брат жил у меня. В воспитательных целях. Я не хочу, чтобы мой кровный родственник и дальше катился по наклонной. Хватит с меня… А в местах не столь отдалённых он окончательно заматереет. Это факт! Что скажешь, Вася?

— Не знаю! Не знаю я! Я совершенно сбит с толку! Как законник, я должен его задержать. Но эти ваши магические штучки и всякие там… сюси-пуси.

— Что за сюси-пуси? Я просто хочу позаботиться о брате. Может быть, я единственная, кому ещё есть до него дело!

Артём посмотрел в её сторону с интересом. Впервые с него сошла спесь, и из волчонка он немного стал походить на человеческое создание.

— Я не верю, что из него что-то получится, — обиженно выпятив нижнюю губу, сказала Эльвира. Ей в этой истории досталось больше других, и она опасалась стать объектом мщения при следующем выходе гнева малолетнего преступника.

Волковы посмотрели в его сторону, и парень инстинктивно сжался, глядя на них исподлобья. Артуру и Эльвире стало немножко жаль парня, по воле судьбы оказавшегося в такой ситуации, но они быстро отогнали чувство жалости прочь.

— Хорошо. Но как только… Я сразу его задержу. Не знаю уж, как. Да и вообще… Марьяна, подобные жесты доброты могут быть крайне опасны. Кто знает, что в голове у зверя?

— Я обещаю заглядывать каждый день и проверять, всё ли в порядке, — хитро посмотрев на Василия, предложил Артур. — Если что, вы не сомневайтесь: Марьяну есть, кому защитить.

— Ты же не будешь торчать здесь вечно. У Марьяны своя личная жизнь. У тебя – своя, — попытался прервать его Василий. Слишком уж навязчиво этот Артур предлагал свою помощь.

— Я готов совмещать…

— Нет уж. Так не пойдёт! Я попрошу перевод в Ольгинку, и тогда сам смогу держать ситуацию под контролем.

— Вася, как же твоя карьера? Нет. Не стоит жертвовать своим будущим ради меня.

— А мне это ничего не стоит, Марьяна. Если Василий не может, то я могу быть рядом с тобой всегда.

— Это уже наглость какая-то…

Марьяна поняла, что между мужчинами начинается спор из-за женщины… Один набивается в рыцари, другой ревнует…

— Ладно. Я сама прекрасно справлюсь! Отбой.

Волковы ушли, но Марьяна почувствовала, что каждый остался при своём. Василий подумал, что победил. Артур решил, что никто не запретит ему навещать Марьяну, когда Василий вернётся в город. А сама Марьяна поняла, что помощников много, а справляться всё равно придётся ей самой.

До обеда Артём тренировался. Ему нужно было научиться оборачиваться без ножа. Артур умел это делать, просто повернувшись вокруг своей оси, сделав фуэте. Несколько раз продемонстрировав это Артёму, они с Эльвирой покинули флигель. Эльвира осторожничала. Ей казалось, что учить чему-то подобного рода отморозков себе дороже.

К вечеру Артёму удалось обернуться, и Василий с чистым сердцем выдворил его на улицу. К тому времени он закончил мастерить собачью будку. Когда из флигеля выносили старый хлам, его разместили в уличной уборной — помещение вроде летнего душа, совмещенного с туалетом. В маленьком импровизированном сарайчике нашлось всё для строительства. В ход пошёл массивный стол с дубовой крышкой. Вася подпилил две ножки, и столешница обрела вид покатой крыши. Дальше оставалось лишь пришить к ножкам доски — и вуаля! И псу теплее, и значительная экономия стройматериалов. Марьяна нарадоваться не могла, глядя на Васю: настоящий мужчина в доме. Жаль только на выходные… Но ничего: поговорить и среди недели теперь ей было с кем. С братом.

Пусть он не всегда отвечал, находясь в облике собаки, но зато всегда преданно смотрел ей в глаза. «Может, потому что под заклятьем подчинения?» — предполагала Марьяна. Но вскоре он перестал гулко, угрожающе рычать, когда Марьяна почесывала его шею. Правда, перед этим не мог устоять ни один пёс, даже если это человек в волчьей шкуре…

***

Цепь с Артемия сняли, и он мог обернуться в любой момент, но ситуация диктовала свои условия. Ему необходимо было прятаться. К тому же парню просто нечем было заняться. Все его прежние занятия отпали сами собой. Он не имел смартфона. Не учился больше в школе. Скрасить безделье проще было в собачьей шкуре: лежи себе и созерцай расцветающий по весне задний двор Дворца культуры. Мошки, жучки, мышки… Иногда собаки приблудные. И ни одной мысли в голове — только пожрать иногда. На этот случай Марьяна купила мешок сухого корма. Не айс. Чипсы, пожалуй, вкуснее. Но на собачий вкус пойдёт.

Вот нос учуял что-то необычное, и Арто оживился. Он вылез из будки и обвёл носом на сто восемьдесят градусов окружающее пространство. Пахло самочкой. Он уже изучил некоторые запахи и даже развлекался, играя в угадайку.

На поляну вышла красивая большая собака. Вроде самоедской лайки, и Артём задумался. В голове крутилась мысль, что он её уже видел однажды. Но собачьих мозгов не хватало на длинные мысли, и он сосредоточился на происходящем сейчас.

«Она почти идеально белая, но явно не самоед, и не чувач, и уж, конечно, не пиренейская овчарка. У пиренея морда примерно как у лабрадора. Красава…» — размышлял Артём. Собаки — это то единственное, чем он когда-то увлекался. Он мечтал о собаке всё детство. Мать заводить собаку, конечно, не разрешала. «Самим жрать нечего, вечно придумаешь ерунду… Идиот. Вот послал же бог сыночка. Толку никакого… Деньги пора уже зарабатывать…» — как-то ответила она на просьбы десятилетнего Артёмки. Да ещё по заднице врезала.

И решил тогда Артём: «И правда. Заработаю денег и сам себе собаку куплю». Только заработки его приобрели не такой характер, как хотелось бы. Он просто отнимал деньги у одноклассников. Забирал излишки. Что такое излишки, он узнал на уроке истории. Как и то, что на них можно прилично разбогатеть и стать феодалом.

Только вот малость не рассчитал будущий богатей. Не все мечтали платить Артёму. И с чего? Не он один хотел стать феодалом и умел отчаянно драться. После дела «об излишках» мальчишку и поставили на учёт в комиссии по делам несовершеннолетних. С этого всё и началось…

Красотка остановилась посреди поляны и легла, дальше продолжив путь ползком. Иногда она останавливалась и, положив морду на лапы, рассматривала Арто, с любопытством поворачивая свою хорошенькую головку то вправо, то влево. Артём помнил, это обозначает, что ей любопытно, но страх пересиливает любопытство. Он плюхнулся на траву и повернулся на спину, обнажив пузо: «Вот, я совершенно беззащитен!» Но беляночка резко подскочила и бросилась наутёк.

«Ну и ну! Пугливая-то какая!» — удивился Арто и уныло вернулся в свою будку. Всё развлечение закончилось, не успев начаться. «Тоска зелёная». Он взял из миски сухарь и начал без энтузиазма грызть, как вдруг, словно по волшебству, перед ним появилась маленькая охотничья колбаска. Удовольствие из мира людей! И он с жадностью её проглотил.

— Эй, ты слишком быстро! Её нужно жевать, а не глотать! — перед ним стояла маленькая девчушка лет пяти-шести, оборванная замарашка. «Откуда у такой, как она, может быть колбаска? Мне такая никогда не перепадала в детстве». Артёмке внезапно так жалко стало девчушку, что он лизнул её в нос. Девчонка оказалась солёной. «Ревела, что ли? Неудивительно».

— Эй! — возмутилась малышка. — Ещё колбаску хочешь, пушистик?

Артёмка уже открыл рот, чтобы схамкать вкусняшку, но тут подумал: «А вдруг это её единственная на сегодня еда?» Он вспомнил, как в их доме собирались чужие люди и оставались там на несколько дней. Гремя бутылками, они выкрикивали теперь уже ставшие привычными Артёмке ругательства. В те дни он ел только то, что удавалось своровать со стола. Никто не думал кормить ребёнка, ведь он же уже большой!

Арто закрыл пасть и носом подтолкнул руку с колбаской к губам девчушки.

«Интересно, а Марьяна жила так же, как я? Нет. Она же осталась с бабкой. А может, старая ведьма её тоже голодом морила? Бедная».

Девочка сидела на траве около будки и грызла колбаску с таким аппетитом, словно и вправду другой еды сегодня не едала. Арто положил морду ей на ноги: они были холодными. На ногах девочки были лишь сандалии. Поверх «нарядного» кукольного платья была надета грязная, растянутая во все стороны кофта. Цвет платья определить не представлялось возможным, как и фасон. Оно уже давно перешло из разряда «нарядное» в разряд «пора на помойку». А может, оно именно оттуда?

Артём лизнул девочке ножку. Раньше, при появлении таких детей поблизости, он всегда старался убежать, чтобы не видеть, не думать. Он злился, а внутри грязной пеной поднималась обида на весь мир. Артёмка заглушал в себе все самые лучшие чувства. Он брал палку и лупил ею крапиву, кусты. Иногда доставалось приятелям, не вовремя попавшимся на пути.

— За что, блин, за что, Артоха? Вот зверь…

Артём просто не хотел, чтобы слёзы выказали его слабость. Он давно научился быть сильным. Сам добывал себе пищу, выходя с утра на охоту. Чем же его сегодняшнее состояние отличается от вчерашнего?

Девочка съела колбаску и зевнула. Тельце размякло, а вскоре она уже распласталась поверх Арто и спала. Он обернулся. На лавке лежал матрасик. Артём перенёс девочку на лавку и накрыл Марьяшиным пледом. Всё ещё цвела весна, и в тени температура не превышала десяти градусов.

Помаявшись без дела, он залёг в будку и тоже уснул.

***

— Арто, я дома! — донёсся звучный голос Марьяны, и пёс проснулся. В первые минуты после сна он повёл себя неосознанно: зевнул, подошёл к ведьмочке и стал просить ласки, как настоящая домашняя псинка. Почувствовав на голове тёплую руку Марьяны, он очнулся и, делая вид, словно ничего сверхъестественного не произошло, запрыгнул на веранду. Девочки на лавке не было. Видимо, ушла, пока он спал.

Марьяна вновь решила потрепать его по голове, но Арто увернулся и даже зарычал, показывая всем своим видом, что прежнее его поведение было всего-навсего досадным и глупым недоразумением.

— Марьяна! Привет. Хорошо, что ты уже дома. А я с проектом особняка. Полюбуйся!

Во дворе неожиданно появился Брамс. Алекс расцветал на глазах. Даже пополнел немножко.

— Поздравь меня. Я, кажется, скоро стану отцом.

— Вот это да! Поздравляю. Быстренько вы.

— Если что, мы в браке десять лет. До неприличия давно. И дети… Я хочу много детей, Марьяна!

— Все вы так говорите, а после первого уже сомнения типа: «Дети — это так сложно!»

— Откуда тебе всё это знать?

— Девчонки на работе жалуются. Мечтают о втором, особенно, у кого первыми пацаны народились. А мужья в штыки! А хочется девочку. Куколку такую… Платьишки, туфельки, пальтишечки, хорошенькие модные шапчульки… Чтобы маленькая «мама» рядом шла. Знаешь, какая сейчас мода? Чтобы дети с родителями были одеты в одном стиле.

— О’кей, всё будет — и дочки, и сыночки… И пальтишечки! Вот, глянь, что нам тут предлагают, — произнёс он, показав ей наброски. — Сегодня мы дом будем выбирать…

— Ну, это не пойдёт. Видно, что новодел… Этот слишком огромный, а этот помпезный больно. Мы же дом ведьмы строим. Так? Так что этот минус — светлый излишне... А вот этот по центру, пожалуй, подойдёт. Только, знаешь, его нужно будет затонировать морилкой или чем сейчас тонируют? И сделать побольше. Мы же, как я понимаю, строим дом-музей русских традиционных суеверий? Значит, должно быть чуть больше места. Ведьме жить тоже где-то надо будет. Ха-х.

— Ой, а можно я буду работать в музее, этих… как там, суеверий? — послышался девичий голос, и Арто громко зарычал.

Алекс и Марьяна оглянулись. На пороге стояла Эльвира.

— Элька, привет! Ну разве эта работа для девушки? Несерьёзно.

— А я учиться не собираюсь. После школы даже не знаю, чем заняться. Зато я окончила курсы астрологов и таро. Могу гадать и экскурсии проводить.

— Если у нас будут посетители. Думаешь, наш домик кого-то заинтересует?

— Он и без того в экскурсионную программу входит. И я приложу усилия, рекламу дам. А ты, Марьяна, подготовь, что показать, и подумай, что рассказать. Одна-две увлекательные истории – и народ наш!

— Ой, как интересно. Пожалуйста, возьмите меня на работу. Мама ругается. Говорит, что я глупая, ни на что не годная растяпа… — она посмотрела на Арто и примолкла. Видимо, вспомнила, что перед ней парень примерно того же возраста. Застеснялась.

— Эля, когда это ещё будет!

— К осени построим.

Алекс чётко знал, чего хочет, и был уверен в успехе.

— А можно я себе имя какое-нибудь другое возьму? Эльвира мне никогда не нравилось. Деметра или…

— У нас акцент на славянизм.

— Славянское нужно? Тогда… Агнета? Зиндана…

— Ха-ха-ха. Это всё не русские имена. Как тебе: Агния, Мара, Светозара…

— Светозара! Вот круть, ни разу не слышала такого имени.

— Алекс. Ну что ты думаешь?

— Ты хозяйка, ты и решай. Я только инвестор.

— Эльвира, а ты вообще какими судьбами ко мне?

— Я? — она посмотрела на Алекса.

— Всё-всё, ухожу…

— Нетушки, чаю попьём – и пойдёшь. У меня и пирог есть. Как это – гостя и инвестора чаем не напоить?

— Когда ты всё успеваешь? И пирог, и, смотрю, пса завела? Харизматичный. Как раз то, что нужно для нашего дела. Волчара!

— Трудно сказать, что это за порода. Смесь бульдога с носорогом. Но будем считать, что волк.

— Аха-ха.

Они выпили чаю, съели по кусочку пирога, и Алекс ушёл к своей любимой.

***

Арто, как обычно, дремал в своей будке. Скоро должна прийти малышка, и он боялся проворонить её приход. Вот уже несколько дней он её встречал. Радовался, как любимой сестричке. В корзинке на лавочке дожидалось заранее припасённое им для девочки угощение. Пару раз она приходила с пустыми руками. Знать, ничего у самой не было. В животике урчало, и Арто плакал в глубине души, не в силах ничем помочь. Марьяна запирала дом на время своего отсутствия. Желание Артёма припасти еды на этот срок она понимала и даже покупала для него разные вкусняшки специально. Брат всё-таки. Не по-человечески кормить его собачьим кормом. Корм – так, для прикрытия. Артёмка оставлял вкусности девчонке.

Плохо, что одежды для ребёнка у Марьяны в доме не нашлось.

Девчушка приходила каждый день: поиграть с Арто и поесть. Она поняла, что её ждут. Кто-то таинственный оставляет для неё в корзинке продукты.

Приходила девочка обычно утром, до обеда, и, проспав пару часов, пропадала. Так ловко, что Арто оставался в недоумении.

Ещё раньше к нему повадилась приходить белая собака. «Белка», – как он её называл про себя. Вот и сейчас: она ушла, и Арто прилёг немного передохнуть. Подружка оказалась очень уж игривой. Пару дней она приглядывалась к новому знакомому, а потом разыгралась – не остановить. Обычно они бегали, кувыркались, боролись… Она не замирала ни на секунду. Иногда Белка могла и укусить. После её ухода Арто чувствовал полное эмоциональное и физическое истощение. Такое бывало только после жёстких уличных драк, когда две противоборствующие группировки шли стенка на стенку. «Вот шило в одном месте… точно», — улыбаясь и глядя на солнышко, думал Арто. Быть собакой ему нравилось.

Нравилось и то, что маленькая девчушка чувствует рядом с ним любовь, теплоту и защиту. Вот она идёт…

Девочка появилась на дальнем конце поляны и шла, слегка покачиваясь. Это выглядело странно. И, когда расстояние между ними сократилось, Арто понял: с ней что-то не в порядке. Он тут же побежал навстречу.

По телу малютки фиолетовыми лужами растекались синяки.

«Вот ещё не хватало…»

Он судорожно сглотнул и заскулил. Девочка, почувствовав опору, упала на спину собаке и повисла. Пёс аккуратно, стараясь не уронить девчонку, засеменил к лавке. Он обратился и уложил её как можно ласковей, стараясь не касаться синяков. Душевная боль пронзила его больнее ножа. Он не знал, что предпринять. В этот момент во двор заскочила белая подружка Арто. Она, виляя хвостом, приблизилась к дому, но, заметив парня, остановилась. Медленно подходя к крыльцу, сгорбив спину, собака принюхивалась, словно ожидала удара.

Артём зарычал по привычке. Белка легла на живот около крыльца, издали глядя на лавку, не отрывая взгляда. Наблюдала, как Артём взял майку и, намочив её в бочке с дождевой водой, осторожно прикладывал к синякам на теле девочки. Что ещё предпринять, он не знал.

Когда он сам приходил домой в синяках и ссадинах, то просто отлёживался в углу своей комнаты, выслушивая материно ворчание. На нём всё заживало, как на собаке… А тут маленькая девочка. Он метался по крыльцу в беспокойстве: а вдруг… а вдруг… Вдруг ей нужно в больницу, а он привязан заклинанием к флигелю и не может покинуть это место?

Он прильнул лбом к холодному стеклу кухонного окна, когда его плеча коснулась рука.

— Эй, может, мне отнести её в больницу?

Рядом с ним стояла Эльвира. «Откуда она взялась?» – промелькнула мысль, но тут же пропала.

— Да. Отнеси. Побыстрее.

Эльвира взяла девочку и заспешила со двора. А уже через час, когда он успел одеться, вернулась с двумя булочками.

— С ней всё в порядке. Кости целы. Видимо, очень крепко воспитывали. Её родители – те ещё звери. Алкаши. Старших детей у них отняли лет пять назад, лишили родительских прав. А эта родилась через год. Они назвали её Ева. Представляешь? Думали начать жить заново, создать идеальную семью… Даже пить бросили. Слава богу, что хоть немножко продержались, а то бы малышка не выжила. Теперь и её наверняка заберут.

Эльвира посмотрела на корзинку с едой.

— Это для неё?

Артём мотнул головой.

— Понятно. Можно одну булочку взять? Я не наелась, – смущённо добавила Элька.

— Бери.

Они взяли по булке с корицей — шедевр местной кондитерской — и долго молча жевали.

— Это ты Белка?

— Как догадался?

— Что я – дурак? Собака пропала, а ты появилась.

— Ну да. Я думала, ты вспомнишь… Тот вечер, когда мы впервые встретились.

— Долго она будет в больнице?

— Сказали, немножко полежит, окрепнет…

— Я хочу её навестить.

— Да как ты… Тебе же нельзя появляться на людях. Ты подозреваемый.

— Кто бы говорил. Ты Сёмку убила.

— Никого я не убивала. Родители его нашли и вылечили. Марьяна помогла. Его уже забрали домой родители. Он подтвердил, что на него напал волк.

— Да что ты мне заливаешь? Как можно вылечить мертвеца?!

— Я его не рвала. Я только прикусывала. Он упал и ударился о пень головой. Да, кровь была, и он валялся без сознания. Мы все перепугались, но когда принесли его домой и обмыли раны, поняли, что он сильно не пострадал. Слава богу.

— Почему вы все говорите «слава богу»?

— Это же как... Устойчивое выражение. Обозначает чувство облегчения, спасения...

— Значит, в бога вы не верите?

— Кто его знает. Моя мама говорит, что все боги — суть Единый Бог. А все богини — суть Единая Богиня. Просто у разных народов и в разных верованиях их называли по-разному. Не могли же люди в Африке и в Европе договориться заранее, как называть свои божества! Так?

— Не знаю. Не интересовался.

— Я понимаю одно: есть Высшая созидающая сила и есть силы хаоса. Хаос преобразуется с помощью Высшей силы в порядок. Они существуют одновременно, дополняя друг друга.

— Умная ты больно…

— Если бы… А ты кем стать хотел?

— Ты будешь смеяться.

— Не буду, честное слово.

— Кинологом. В полиции работать или на границе.

— Почему бы и нет?

— Думаешь?

— Я вот не знаю, чего в жизни хочу. Может быть, просто выйти замуж и родить детей. Раньше так можно было, в стародавние времена. Вязала бы, обед готовила, курочек кормила в огороде… Я для институтов не создана. А как подумаю, что на работу нужно каждый день ходить, так… эх! А дома — красота. И сама себе хозяйка. Глядишь, и безработицу бы ликвидировали, и зарплаты повысили, если бы женщины сидели дома, а не стремились к независимости и карьере. Всё равно это удается мало кому.

— О, глянь-ка, воркуют голубки. Вот я вас и застукал, – внезапно появился в их поле зрения Скороспешкин. — А знал же, что Марьяна брата прячет. Вот пришёл сообщить: сняты с тебя подозрения. Можешь жить спокойно.

— А ничего она меня не прячет. Я только что приехал. В тайгу ходил за грибами.

— За грибами? Ну ты даёшь. Какие весной грибы?

— Как какие: сморчки и строчки!

— Ну и покажь эти самые сморчки?

— А нет. Домой увёз. Мамке.

— Только вот мамка твоя об этом ни слуху ни духу!

— А это уже не мои проблемы…

— Смотри, парень… В этот раз пронесло. А в следующий может и не пронести.

— Ой, Федор Геннадьевич, свят, свят! Что хорошенького пришли нам доложить? — Марьяна встряла между Артёмом и следователем, сорвавшись с финальной части репетиции. Она из окна Дома культуры увидела приближающегося к дому следователя и две юные фигуры на крыльце. Они стояли к нему спиной, и Марьяна заподозрила, что нечаянная встреча может вскорости перерасти в маленькую катастрофу.

— Брат твой реабилитирован. Выдохни. Вон Волковы нашли пострадавшего и оказали первую помощь. Только вот вопрос, почему не сообщили, куда надо, сразу, остается открытым. Но у нас здесь, в Ольгинке, полно «странных» товарищей, чьи поступки не поддаются никакому здравому смыслу, — отчеканил он в возбуждении.

— Хотите пирог? Я пирог с калиной купила. Выпьем чаю, посидим…

— Некогда. Да и калину я не люблю. Покойница-жена меня ею замордовала. Пойду. Мне ещё к Золоторёвым заскочить надобно. Девчонку ихнюю кто-то в больничку привёл, всю в синяках и побоинах. А обещали, что больше не повторится… Ироды. Христом клялись, что создадут образцово-показательную семью. И старших из детдома заберут, и всякое такое… Но, видно, бог им судья.

— Нельзя им Евку отдавать. Она голодная и холодная, что ни день по округе бродит, ищет, где прокормиться, — вступилась за ребёнка Эльвира.

— Разберёмся, — властно гаркнул Федор Геннадьевич и, отдав честь под козырек, удалился, скрывшись в зарослях сирени.

— Это мы девочку привели. Она упала во дворе без сознания. Это просто ужасно. Им нельзя возвращать ребёнка! — сообщила Эльвира Марьяне.

— Я хочу её навестить в больнице, — попросил Артём.

— Ты не можешь покидать дом. Только вместе со мной. Ты помнишь? — намекнула Марьяна на заклинание подчинения.

— Да, конечно, помню. Как такое можно забыть? Но я хочу навестить Еву. Я беспокоюсь о её состоянии.

— Хорошо. Завтра у меня выходной. Около часа. Подойдёт?

— Подойдёт. Главное, чтобы её не выписали раньше.

На следующий день пошёл дождь.

Марьяна закончила свои дела и зашла за Артёмом. Эльвира уже была тут. Жалость к девчонке объединила их. Кажется, Эльвира простила своего обидчика или, по крайней мере, была на пути к этому.

Когда вся компания подошла к больнице, дождь лил уже с такой силой, что ничего невозможно было рассмотреть. Люди заходили и выходили сквозь входные двери, прикрываясь плащами и зонтами. Марьяна заметила, как нервничает и мечется Артём, словно чувствует неладное.

— Добрый день. А можно узнать, как самочувствие Евы Золоторёвой? Ей можно спускаться к посетителям?

— Золоторёва, Золоторёва… А её выписали. Только что. За ней приходили родители.

— Родители? Разве речь не шла о лишении их родительских прав? — возмутился Артём, повысив голос на медсестру.

— А вы вообще кто? Посещения только для родственников. Мы не обязаны вам давать информацию.

— Да ладно! — Артём начал раздражаться.

— Спасибо большое. Пойдём, Артём. Нет смысла спорить, — одёрнула его Марьяна.

— Пойдёмте к ней, проверим, что там за семейка.

— Думаешь, они нам будут рады?

— Плевать!

Марьяна была сильно удивлена той настойчивости, с какой он пытался проявить заботу о девочке. Она и не думала, что мальчишка способен проявлять столь глубокие чувства к постороннему, по сути, ребёнку. «Хотя почему я так удивлена? Он же, как-никак, человек. И ничто человеческое ему не чуждо», — рассудила она, разглядывая подростка по дороге к дому Золоторёвых.

Кулаки Артёма застучали по зелёному металлу ворот, и он закричал:

— Эй, кто дома? Открывайте ворота!

— Кто это там такой борзый? Что нужно?

— Мы хотим видеть Еву. Где она?

— Евка спит. Валите отсюда.

— Урод! — выругался Артём и с размаху ещё раз ударил в ворота.

— Щас полицию вызову! Геннадьич вот-вот подойдет, покажет вам кузькину мать!

— Всё, Артём, пошли отсюда. После попробуем навестить, — схватилась за рукав Марьяна. — Завтра придёшь. Обязательно. Я тебе разрешаю.

Но ни завтра, ни послезавтра увидеть Еву не удалось. Через несколько дней они встретили у ворот Федора Геннадьевича и буквально атаковали его.

— Как там Ева? С ней всё в порядке?

— А вы-то что о ней печётесь? Нормально. Спит.

— Она хоть не голодная?

— Еда в доме есть. Родители трезвые. Заходил позавчера, трезвые были и сегодня… Тормозные какие-то, правда, но трезвые. Девчонка в понедельник тоже спала, но это ж утро было? Все дети до обеда дрыхнут.

Артём и Эля вернулись к флигелю в расстроенных чувствах. Парень не находил себе места.

— Я отвечаю, что-то не так! — большими шагами он мерил двор — пять шагов влево, пять вправо…

— Может, проберёмся завтра. Придём часов в семь утра…

— Нет. Нужно тогда, когда никого дома не будет.

На следующий день они следили за домом с раннего утра, но Золоторёвы так и не вышли. Зато к ним наведались дружки с авоськами. Они уже приложились с утра и кричали что-то нечленораздельное. До самого вечера в доме стоял гвалт из пьяных голосов. Шёл шестой день после выписки, и Артём весь извёлся, выписывая восьмёрки у ворот дома пьяной семейки, как зверь в вольере зоопарка. Ноги несли его вперед, но цель пока была недоступна.

— Марьяна, нужно позвать Федора Геннадьевича. Если Артёмка ворвётся в дом и поймет, что с Евой что-то неладно, он там всех поубивает. Пожалуйста, — попросила Эльвира. — Пусть следователь к девяти часам подходит. И мы с вами. Он же контролировать себя не может. Вот воистину оборотень, дикий он и необузданный. Боюсь я.

Марьяна позвонила следователю Скороспешкину, и они с Элькой поспешили к дому с зелёными воротами.

Артём какой-то железякой ковырял в щёлке ворот. Щеколда упала, ворота раскрылись, обнажив двор, заваленный грязным хламом. Здесь валялся перевёрнутый козёл, развалившаяся когда-то давно поленница. Старая дерматиновая коляска потрескалась и потемнела от времени. В ней нашли приют несколько пар старых сапог, прикрытых прошлогодними жухлыми листьями. Вёдра, колёса, куски ржавого железа… Прямо на крыльце, сбоку дома, в тени козырька, они увидели Еву. Худенькое бледное создание казалось совсем прозрачным.

«Голову даю на отсечение, она и вправду прозрачная», — вдруг дошло до Марьяны, и она ахнула.

— Ева, что с тобой, малышка? — со слезами в голосе воскликнул Артёмка. Бросился обнимать ребёнка, но замер. Его руки пытались объять необъятное. Слёзы выкатились из глаз, лицо исказилось, и на нём возникло страшное выражение.

Марьяна испугалась. Парень бросился в дом. Марьяна – следом, а за ней – растерянная и дрожащая всем телом Элька.

Прозрачный силуэт Евы стоял посреди комнаты, потом повернулся и пошёл, увлекая гостей за собой. Артём, сжав от напряжения кулаки, дрожа от желания крушить всё на своём пути, следовал за ней. В самой маленькой комнате она остановилась. В углу на диванчике, заваленном кучей тряпья, лежала маленькая фигурка. Артём разгреб тряпки и вынул из них безвольное тело ребёнка. Он зарычал диким зверем. В доме послышались голоса. Артем нёс девочку, раздувая ноздри, сбивая на своем пути стулья и тумбу, одним углом торчащую в проёме двери. Крепко задел плечом Федора Геннадьевича, попавшегося на дороге. Тот еле удержался на ногах. Прозрачный силуэт Евы стоял, как прежде, в дальней комнате, и Марьяна не понимала, почему призрак не уходит. Ева словно услышала вопрос, подняла руку и указала на диван. Туда, где недавно ещё лежала.

— Там кто-то есть? Да?

Девочка мотнула головой в знак согласия. Марьяна бросилась рыться в тряпках и не сразу нащупала ещё одно детское тельце. Его легко можно было спутать с куклой. Младенец месяцев шести-семи от роду был ещё тёплый.

— Здесь ещё ребёнок! Скорую скорее! — прохрипела она.

— Дьявол тебя побери! Приём, приём! Скорую, реанимацию, всё что можно. На Лесную, дом десять. Два ребёнка в критическом состоянии, — кричал Скороспешкин в трубку телефона.

Скорая помощь приехала оперативно. Врачи моментально начали реанимацию двух крохотных тел.

— Уроды! Уроды! Убью их! — кричал Артёмка, размазывая по щекам ручьи горьких слёз. Слёзы жгли глаза, застилая видимость, но не решимость устроить самосуд. На страже алкашей стоял Скороспешкин. Он тоже силился не зареветь. А главное — чувство вины. Это он просмотрел. Он не проверил всё, как полагается. Даже о младенце, находящемся в доме, он ничего не знал. Этого ребёнка Золоторёвы даже не зарегистрировали.

Маленькое полупрозрачное тельце всё ещё стояло у кареты «скорой помощи», раскачиваясь на весеннем ветру. Только сейчас его видела одна Марьяна. Она присела рядом на корточках:

— Как там у тебя дела? Сможешь вернуться?

— Хотелось бы. Но что дальше?

— Я уверена, всё будет хорошо. Непременно. Видишь, сколько людей сражается за твою жизнь? Это уже не случайность. Ты не останешься один на один с несчастьем.

Ева улыбнулась.

— Мой братишка Адам — он уже очнулся. И я, пожалуй, пойду. Мне пора жить!

Привидение растаяло в воздухе, а Марьяна заглянула в кабину скорой.

— Ну как девочка?

— Девочка жива. Младенец-пацан – тоже. Живучие, засранцы. Надеюсь, лет до ста теперь дотянут. Мы старались для них изо всех сил, — сказал доктор, вытирая пот со лба.

Глава 25. «Не бабка то была, ох, не бабка!»

Артёмка с Эльвирой всё лето бегали к Еве. Из них получилась хорошая команда. Девочка шла на поправку, и опека собирала документы на перевод детей в казённое учреждение. Братика готовили к усыновлению. Ребёночек, на удивление, родился абсолютно здоровым. За лето его откормили, и малыш превратился в настоящего карапуза. Золоторёвы получили срок с отбыванием в колонии-поселении.

Ребята поочерёдно клялись Евке, что заберут её из детдома, как только смогут. Марьяна посмеивалась: жениться собираются, что ли? Но когда окольными путями она заводила речь о браке, оба отмалчивались в нерешительности. Их отношения ещё не перешли даже на стадию конфетно-букетного периода. Что им было: всего-то по семнадцать лет! Может, Артём и считался хулиганом и оторвой, но половой распущенностью, кажется, не страдал. В эту сторону никаких поползновений в его голове не происходило.

Ту самую вылазку, в результате которой они познакомились с Эльвирой, инициировал Семён, дружок его закадычный. За что и пострадал. Артемий, находясь под влиянием авторитета своего приятеля, скорее, был пассивным свидетелем, чем соучастником. Кто знает, может, если бы Семёну всё удалось, тогда жизнь Артёма перешагнула бы через опасную черту.

Марьяна, каждый день пересекая село по диагонали, следила за строительством коттеджа. Проект они с Алексом утвердили, и теперь оба увлечённо занимались его курированием. Иногда вместе с Алексом на стройку приезжала жена. Марьяне казалось, что Вероника взялась за дизайн внутренних помещений только оттого, что ревновала мужа. Не отпускала никуда одного. Но её дизайнерские решения Марьяне по-настоящему нравились.

Так же часто бывал на строительстве фольклорного комплекса «Дом ведьмы» и старший брат Эльвиры — Артур. Он, к удивлению Марьяны, был там ни кем иным, как прорабом.

Алекс логично рассудил, что строить должны местные мастера. В селе и так не хватало работы, а если отдавать столь выгодный контракт пришлым, село вовсе перестанет развиваться.

Иногда приезжал Вася. Он нервничал, наблюдая, как Марьяна и Артур улыбаются друг другу, разгуливая меж брёвен и стропил, непринужденно разговаривая. Однажды он застал их в весьма непринуждённой позе…

— Мы решили не использовать оцилиндрованное бревно. Слишком вылизано получится. Вы же с Алексом мечтали о чём-то необычном. Этаком. Под древность. Вот мы и закупили сосну, самую что ни на есть разнокалиберную. Дом будет выглядеть внушительно. Как насчёт небольшой асимметрии? Бревна будут чередоваться по толщине. Концы разной длины, и торцы срезаны тоже будут под разными углами, — увлечённо объяснял Артур Марьяне. — Понимаешь? Называется дикая рубка. Дом в канадском стиле. Алекс уже дал добро. На проекте этого не увидишь. Идея родилась, в общем-то, на ходу, когда я выбирал лес. Но если рубить классику, не удастся получить сказочный эффект. А?

— Можно попробовать. Я уже представляю себе картинку.

— Если не понравится, всё лишнее очень легко удалить буквально одним движением бензопилы.

— Артур, ты меня буквально заинтриговал… Мне кажется, дом получится неповторимым и, действительно, сказочным, — восхищённо заметила Марьяна, проводя рукой по тёплому гладкому лубу. Солнце припекало, и будущий дом уже виделся ей уютным. Дерево и есть дерево, оно согревает душу.

Оставшись студенткой без угла и без семьи, она никогда не рассчитывала на хоромы. Судьба женщины, владеющей и использующей свою колдовскую силу, как правило, не радовала такими дарами, как друзья, благодарные поклонники, щедрые дары и безмятежное счастье в богатом доме.

Если ведьма оказывалась злой, её травили, жгли, гнали отовсюду. Только власть и богатство могли удержать на одном месте и подчинить себе людей. Но тогда говорить о дружбе и счастье не приходилось вовсе.

Другое дело – Белая Ведьма. Такую ведунью уважали, ценили, но всё равно побаивались и сторонились. Всё неведомое и недоступное уму всегда страшило простых людей.

— Вот взять, к примеру, бабушку, — размышляла Марьяна. — Счастья как не было, так и не было. Но сейчас всё как-то незаметно меняется. Может, поток фэнтези и бесконечных сказок для взрослых преподносит людям ведьму по-другому. Не как коварного демона — служительницу тьмы. А наподобие прикольной тётки с суперспособностями? Я слышала, как молодёжь отзывается о ведьмах с восхищением: типа «Круто она его заклинанием шибанула!» или «Ни фига себе навыки прокачала!» И когда фильмы смотрят, говорят, что видеть призраков — это прикольно. А, собственно, за что на меня гневаться? — Марьяну передёрнуло. — С молодёжью проще. А что касается людей постарше… Лучше и впрямь изображать ведьму, сидя в доме-музее русского фольклора, чем…

Сруб уже подняли на два метра, когда над головой Марьяны неожиданно что-то мелькнуло. Бревно заволокли наверх и пытались уложить в паз, но оно неожиданно выскочило и покатилось. Артур среагировал моментально и, обхватив Марьяну за талию, прижал к стене сруба. Они встретились глазами очень близко. Так близко, что Марьяна впервые посмотрела на парня, как на парня. Шутка ли, оказаться в объятиях крепких рук, почувствовать аромат мужского тела, проникнуть в глубину его невероятного цвета изумрудных глаз…

Гигантское бревно пролетело по касательной, и Марьяну бросило в жар, когда она почувствовала дерево кончиками своих волос.

— Мы с вами оказались на грани. Это моя вина, гулять по стройплощадке…

— Марьяна, с тобой всё хорошо?! — крикнул Василий из-за ограждения.

— Кажется, да... — севшим голосом откликнулась Марьяна, сглотнув. Иногда от напряжения она просто теряла голос. Повернув голову, ведьма увидела за забором Васю и сразу постаралась избавиться от поддержки Артура.

— От страха чуть в глазах не помутилось. Представляешь?

— Я думал, тебя уже ничто не может напугать.

— Это точно, Марьяна, — подхватил шутку Артур.

— Я приехал на выходные. Ты домой?

— Да. Подожди там. Я сейчас.

Марьяна направилась к выходу со стройплощадки.

— Эльвира говорит, вы решили взять её на работу? — уже прощаясь, вспомнил про сестру Артур.

— Да, это правда. По крайней мере, пока она не определится с учёбой.

— Она уже зовёт себя Светозарой и собирает всякий магический хлам для музея.

— Молодец! Что тут говорить. Я только рада подобному энтузиазму.

Марьяна вышла со двора и взяла Василия под ручку.

— Ну, идём!

— Меня беспокоит этот тип.

— Он ещё совсем мальчишка!

— Не скажи. Он руководит стройкой, значит, уже обладает задатками взрослого мужика. Может командовать, распоряжаться, строить планы… Это признаки самостоятельности. На сколько лет он тебя младше?

— Лет на семь.

— Семь лет! Я знаю много пар, где разница десять лет и больше. Не говоря уже про наших эстрадных звёзд.

— Вася, тебе не о чем беспокоиться, — Марьяна кокетливо заглянула своему мужчине в глаза. Но вдруг увидела в них изумрудный блеск Артуровых глаз.

— Что-что?

— Не ворчи. Всё отлично. Купим пирог с калиной? Обожаю.

Марьяна автоматически посмотрела по сторонам на перекрёстке и заметила старушку. Та металась от одного прохожего к другому со словами:

— Женя? Женечка, отведи меня домой. Ноженьки мои устали… Кушать так хочется. Женечка, это ты, сыночек?

Люди отшатывались от неё. Иногда хамили. Одна женщина достала из сумки пирожок и дала бабуле.

— Иди домой, горемычная. Где ты живёшь?

Но старушка ничего не могла объяснить. Женщина вздохнула и пошла дальше. Бабуля, судя по всему, не знала, где её дом. Марьяна и другие сельчане помочь ей в этом не могли, явно видели старушку впервые. Как бы то ни было, люди, если не по имени, то хотя бы в лицо узнавали друг друга. Могли отличить жителя Ольгинки от постороннего.

Бабуля неуверенно металась из стороны в сторону, не зная, куда пойти.

— Я ж ещё вчера её видела. Откуда взялась и кто такая? – покачивая плечами, прокомментировала ситуацию женщина, проходящая мимо.

— Нужно её в отделение отвести, — повернулась Марьяна к Василию.

— Что-то в этой старушке кажется мне знакомым…

Они перешли дорогу и направились к бабушке. Бабушка, заметив пару, бросилась наутёк. Она шла быстро, переваливаясь с боку на бок, постоянно оглядываясь, как бы проверяя: идут или не идут.

— Подозрительная бабушка. Почему она убегает?

— Испугалась?

— А знаешь, я вспомнил! Кажется, я видел это лицо по телевизору утром. Старушку показывали в новостях. Бабушка пропала три дня назад, и родственники её ищут.

Они ускорили шаг, но и бабушка тоже засеменила быстрее. Вскоре, миновав три улицы, они оказались на рынке. В рядах шла шумная торговля. Жители Ольгинки расходились по домам после работы, обязательно заскакивая на рынок, чтобы прикупить продукты к ужину. Наступила пора окрошки, и всякая зелень набирала популярность: лучок, укропчик, первые огурчики и многое другое. На «ура» шла свежекопчёная рыбка из местной речушки, прошлогодние огурцы, фрукты с южных рынков, покупали даже деревенский хенд-мейд: вязаные крючком половики.

В этой кутерьме Марьяна с Василием чуть не потеряли старушку. Марьяна отыскала её взглядом в толпе, и старушка, поняв, что за ней по-прежнему следуют, засеменила дальше.

Бабуля увела их чуть дальше торговых рядов – туда, где стояли бесхозные, отжившие свой век старые железные ларьки. И Марьяна заметила, как бабуля проскользнула в щель между ними.

— Вот это бабуля! Не удивительно, что она сбежала из дома. Шустрая.

Марьяна с Василием поспешили следом и увидели, как из щели, в которую нырнула старушка, выпорхнул ворон, большой, чёрный как смоль. Марьяна невольно вздрогнула. У прохода между ларьками они с Васей остановились.

На деревянном ящике с растерянным видом сидела старушка.

— Бабушка, мы вам поможем, не бойтесь, — ласково заговорил с ней Василий.

— Женечка? Я давно тебя жду. Ножки-то мои совсем не ходят, — произнесла она голосом, дрожащим от слабости.

— Сейчас мы пойдем к Женечке, — сказала Марьяна. Они взяли бабулю под руки и повели в отделение.

— Карр! Карр! — услышала Марьяна над головой. Чёрный ворон следил. Перелетая с крыши на крышу, он следовал за ними до самого отделения. Бабушка шла с большим трудом. Ноги, по всей видимости, опухли, и каждый шаг давался ей неимоверно тяжело.

— Как она убежала от нас? Она же идти не может, — недоумевал Василий.

Старушка как старушка, а вот ворон… Марьяна всё посматривала на чёрную птицу, перебирая в памяти бабушкин бестиарий. А ворон каркал, словно что-то пытался сказать.

— Плохо, что я не понимаю по-вороньи. В следующий раз уж, будь любезен, научись говорить по-человечески, — ответила она ему на очередной «карр», пока Василий объяснялся с дежурным, рассказывая, где обнаружили старушку и при каких обстоятельствах. А главное, что, скорее всего, эта и есть та бабуля, которую ищут родственники.

— Ну всё, пойдём. Надеюсь, теперь с ней уже ничего не приключится, — с облегчением вздохнул он.

Пока они шли домой, на землю опустились густые сумерки. Приятно пахло последними цветущими кустарниками. Ветерок нежно сдувал навязчивую дневную жару. Василий непрерывно что-то рассказывал, улыбаясь, а Марьяна думала о вороне.

Ей вспомнилась недавняя история, связанная с Клавдией Шоркиной. Дочь её несколько лет назад переехала в город. В другую семью ушёл муж. Померла старенькая мать. Шоркина совсем расклеилась, когда с тяжелой болезнью слегла единственная дочка. Государство, что положено, сделало для дочки, а на всё остальное нужны были деньги. Клавдия переехала к ней в город, выхаживала. Но сил не хватило. Саму Клавдию настиг инфаркт.

В селе все уже считали Клавдию умершей, а про её больную дочь и вовсе забыли. А та, не имея денег на операцию, тихо умирала в своей городской квартире.

Но тут неожиданно для всех Клавдия появилась в селе. И выглядела живее всех живых. Вернувшись, она начала сбор средств. Все вспомнили, какой её дочь была доброй, поэтому никто не отказал. Деньги на лечение собрали быстро. Да и сама Клавдия рукастая была, заботливая. Много хорошего от неё люди видели. Медсестрой всех больных оббежит, уколы поставит, кому прописали. Бабушек одиноких проведает. Кому перевязку — не откажет даже в личное время. Мужа раздражала её безотказность. И вот от людей добро вернулось бумерангом. Марьяна тоже не осталась в стороне: принесла Клавдии и свои «пять копеек».

Но когда она дотронулась до ладони женщины, отдавая деньги, её словно током ударило. Мгновенно перед глазами встал чёрный ворон. Словно и не Клавдия то была. Ох, не она! Странное дело.

Клавдия или кто-то, кто выглядел как Клавдия Шоркина, уехала тогда, а Марьяна позвонила Васе.

— Вась, ты помнишь Светлану Шоркину? Можешь найти для меня её адрес? Хочу в гости сходить.

— Марьяша, конечно. Вечером позвоню.

Получив адрес, она навестила Шоркиных в городе. Открыла дочь. Встреча оставила приятные воспоминания. Когда-то они были знакомы. Светлана часто вела школьные мероприятия и Марьяну не раз привлекала к их организации. В школе они когда-то были хорошей командой.

Оказалось, Клавдии и правда больше нет. Уже как два года. Умерла от сердечной болезни.

Марьяна не стала говорить Свете, откуда взялась на её счету кругленькая сумма на лечение. Но что деньги собрали в Ольгинке, сообщила.

— Честное слово, не знаю, кто собирал. Объявили клич, и вот… Лечись. В следующий раз приеду, проверю, как ты наши деньги потратила. Только попробуй не выздороветь, — пригрозила пальчиком Марьяна и уехала на последнем автобусе, оставшись в недоумении: «Кто же это был, коли не Клавдия?»

***

Марьяна поднялась рано. Ей последнее время не спалось. Сны снились мутные и тревожные, как будто что-то вот-вот должно произойти. Что-то нехорошее. Вроде касалось это Марьяны, а вроде бы и нет.

Артём остался жить у сестры. Матери, видно, было всё равно, где сынок. Не искала, не пеклась о пропаже. Марьяну задевало отношение матери к ребёнку. Может, конечно, ей Скороспешкин доложил, что парень в Ольгинке у сестры обитает. Так бог с ней, коли так. А если не сообщил? Парень-то он оказался неплохой. Марьяна только пару раз слышала от него в доме мат, а так… Менялся прямо на глазах. Заклятие подчинения с него она сняла.

Уже месяц Марьяна вставала пораньше и готовила ему завтрак. Старшая сестра. Положение обязывает! Может, от этого не спалось: от боязни проспать, не выполнив возложенной на себя миссии?

— Нет. Не может быть. Зачем мне проявлять гиперответственность? Оставим Фрейда в покое. Чтобы время не пропадало зря, пройдусь с утра по рынку. Интересно всё-таки, что это за ворон-воронец!

Так и сделала. На рынке было тихо. Первые торговцы не спеша раскладывали товар, позёвывая и иногда шумно роняя шуршащие пакеты на гравий. Может, это только Марьяне так казалось, но звуки болезненно ударялись о перепонки. «От недосыпа. Сегодня обязательно лягу пораньше».

Некоторые женщины перешептывались между собой. «Сплетничают как пить дать!»

На одном из прилавков расположилась тётя Вася и баба Анюта.

— Нехорошо мне, Анюта. Вот уже третий день сердечко ноет. Один же он у меня. Даже дитя не успел нагулять. Больно уж правильный был. Такой хороший, такой хороший. Всё вижу во сне, как он стоит в огороде с подсолнухом, лущит и говорит так ласково: «Мам, да я за мир во всём мире! Но своих не бросаю. Не по-человечески это — стоять в сторонке и смотреть, как твоего соседа до смерти забивают… Что я, тварь бесчувственная? Прости меня, мам».

— Ох, Василиса! До слёз прошибло. Наше дело маленькое – сыновей рожать. Да таких, чтоб потом не стыдно было людям в глаза глядеть. А за твоего, Василиса, не стыдно! Плохо, что Бог не дал ещё деток в утешение… Держись, на всё воля Его! Что бы ни случилось, всё лучше, чем утопнуть с трактором по-пьяни в озере с навозом!

— Тёть Шуру жалко, но всё к этому шло. Какая жизнь, такая и смерть у Эдьки!

— Кар-р-р-р! — донеслось с крыши.

Марьяна словно очнулась после подслушанного разговора. Ворон тоже был не святой. Тоже, видно, подслушивал.

Сына Василисы, Андрея, Марьяна не видела так же давно, как и бабу Настю. Когда уезжала в город в музыкальное училище поступать, Андрей собирался в военное. Бабка Анюта во всём права: Андрей очень хороший был, правильный – не подступиться. Многие девчонки на него заглядывались. Но «первым делом, первым делом самолёты...» Решил стать офицером. Как отец. Хоть и был печальный пример перед глазами (погиб отец в горячей точке), с генеральной линии не сошёл.

— Кар-р, кар-р! — снова услышала Марьяна.

— Говорю же, по-человечески говори. По-людски. Кем ты себя мнишь?

— Кар-р-р-р! — третий раз крикнул ворон и, взмахнув крыльями, скрылся из виду.

Марьяна взглянула на часы и поняла, что опаздывает. Ловко варьируя между рядами на высоких танкетках, чуть не подвернула лодыжку, но успела. И весьма кстати: дирижёр явно был не в духе, и, уже входя в зал, она услышала его громовой голос.

— Сегодня даже не думайте! Фальши не потерплю! Хватит, вчера наслушался лабуды…

— Лободы? — пошутила она.

— Опаздываешь. Не думаю, что сейчас хорошее время острить, Марьяна!

— Я давно здесь. Вся — сплошной слух!

— Не на слух, Марьяночка! В ноты смотрим, в ноты…

Сегодня лучше промолчать. Шеф на каждое слово находит меткий контраргумент, особенно когда встаёт не с той ноги.

Но, как назло, оркестранты играли, словно заговорённые: кто в лес, кто по дрова. В конце дня дирижер в сердцах бросил в оркестр свою дирижерскую палочку и вышел.

Взбудораженная и уставшая, Марьяна не могла сразу пойти домой. Ей как воздух был необходим воздух — пусть это и тавтология. И выпечка из любимой кондитерской.

Кондитерская стояла на окраине ольгинского рынка, и там Марьяна стала свидетельницей очень необычной трепетной сцены.

То, что сын вернулся домой с поля боя, — радость.

Василиса уже собрала свой скарб и тянула тележку, направляясь домой, когда прямо напротив кондитерской увидела своего Андрюшу. Взмахнув руками, женщина бросила тележку и, утирая хлынувшие из глаз слезинки, бросилась ему на шею.

Марьяна застыла со свежей булкой во рту. Наблюдая за радостной встречей через окно кондитерской, она почувствовала неловкость. На фоне этих двоих её довольный вид с набитым ртом словно говорил о ничтожности, мещанстве, обыденности её маленьких радостей. Вокруг шептались люди. Они радовались за Василису и, судя по жестам, хвалили статного, красивого Андрея. Марьяна прослезилась.

Хозяин кондитерской прибавил громкость телевизора. Он следил за новостями, одним глазом поглядывая на экран.

«Министерство обороны сообщило о четырёх погибших в районе А…вки», — объявил диктор, и Марьяна вгляделась в молодые красивые лица военнослужащих. Она всегда делала так, чтобы запомнить героев, пожертвовавших собой вопреки личному эгоизму и рассуждениям о неповторимости и ценности своей жизни. Вопреки: «Почему я? У меня целая жизнь впереди. Кто будет содержать моих родителей, детей… Кто оценит убытки на моё образование… Я хочу жить». А разве у них, думала Марьяна, тех, кто рискует своей жизнью, нет родителей? Нет детей? Они не планировали жить и быть счастливыми? Не мечтали стать инженерами, музыкантами или хотя бы блогерами и когда-нибудь увидеть своих внуков?

«…Пётр Говорухин, Андрей Молчанов, Гавриил Арутюнов…»

— Андрей Молчанов? Не может быть! Это какая-то ошибка. Глупая злая ошибка! — прожевав булку, выдавила из себя Марьяна.

Никто из посетителей не обратил внимания на экран. Только хозяин кондитерской глянул в телевизор, потом на улицу, где Андрей, приподняв над землёй, кружил мать, но потом отвлёкся и снова занялся своими пирожными.

Марьяна не могла и подумать идти теперь домой. Стараясь держаться на расстоянии, она шла следом за Андреем и Василисой. Василиса без умолку трещала, рассказывая обо всём, что случилось в Ольгинке за последний год. Андрей отвечал односложно.

— Устал, сыночек?

— Устал.

— Кушать будешь? У меня борщ сварен. Ты же любишь борщ.

— Люблю борщ. Буду.

И так всю дорогу. Однажды только Андрей остановился и, оглянувшись, пристально поглядел на Марьяну.

— А-а, Марьяна! Мой Андрей вернулся! — поздоровалась с ней Василиса.

— Тётя Василиса, я так рада. Привет, Андрей! — немного смутившись, ответила она.

— Привет! — откликнулся бывший одноклассник и, повернувшись, продолжил путь. А счастливая Василиса – за ним, что-то рассказывая Андрею и смешно семеня рядом.

На следующий день по селу поползли слухи. Даже оркестранты обсуждали на перекурах необычное появление Андрея Молчанова после объявления о его кончине. Каждому встречному и поперечному Василиса объясняла, что это ошибка, что они говорят глупости. Полный абсурд: вот же он, её сыночек!

Вот только вёл он себя странно. Друзей и одноклассников, набежавших в гости, словно и не узнавал. Говорил сухо, без прежней живинки, односложно отвечая на вопросы и не произнося ни одного лишнего слова.

На третий день у дома собралась толпа. Люди жалели Василису и боялись, что самозванец может причинить женщине вред. Для них появление двойника казалось кощунственной несправедливостью, оскверняющей память о герое.

— Вася, пусть он документы покажет. У него должны быть документы!

— И справку о демобилизации. Или что там у него: отпуск, увольнительную…

— Да что вы такое говорите: у родного сына документы выспрашивать! — пререкалась с соседями Василиса.

Марьяна чувствовала, что близится кульминация, и чутьё заставило ведьму обойти дом кругом. Сквозь плотный кустарник она увидела, как открылась задняя дверь, и Андрей, торопясь, вышел в огород. Голоса на улице замолкли, и слышно было, как несколько человек зашли в дом с улицы.

— Андрюша, сыночек, дай ты этим псам документы, пусть подавятся! — кричала мать, чуть не плача, заглядывая в каждый угол дома. Но Андрея уже не было. Вся компания вывалила во двор. Но прежде Марьяна увидела, как, достигнув середины картофельного поля, Андрей камнем упал на землю, а из цветущего картофеля выпорхнул ворон и громко каркнул на всю округу.

— Кар-р-р-р!

— Что ж такое? Где мой ребёнок? — растерянно произнесла Василиса и села на лавку. Марьяна побежала следом за вороном. «Птица наверняка обладает магическими свойствами, и вряд ли внутри неё сидит злой дух. Скорее, хороший, но недалёкий. Не имел ворон дурных намерений. Помог потерявшейся старушке, собрал деньги на операцию, хотел утешить мать солдата… Кто же это? Что за дух, зверь или человек, меняющий обличья?»

Марьяна нашла ворона у старых ларьков на рынке: нахохлившись, он сидел на трухлявом пне рядом с башней из овощных ящиков. Надеясь, что он «тот самый», ловко накрыла птицу сверху единственным, что было под рукой, — своим пиджаком.

Во флигеле у окна стояла клетка. Она выглядела слишком дорогой, чтобы выбросить её в чулан. В эту клетку Марьяна и запихнула существо, закрыв дверцу на маленький замочек.

— Ворон! Марьяна, теперь у тебя полный комплект, — Артём подошел к клетке и постучал костяшками пальцев по прутьям.

— Пальцы в клетку не пихай. Я пока не знаю, что это за существо.

— Где ты его откопала? И почему ворон — существо?

— Этот экземпляр может превращаться в человека: мужчину, женщину… Как я понимаю, это не имеет для него особого значения. Мне интересно, может ли он самостоятельно разговаривать? Когда я имела честь с ним сталкиваться, он повторял слова за кем-то, как попугай. Правда, они были в тему, но на полноценную речь не тянули. Ты кто, человек? — спросила Марьяна у ворона, хмуро сидевшего в клетке.

— Человек, — тут же ответил ворон.

— А может, ты дух?

— Дух.

— Так кто же ты? Я человек, а ты кто?

— Я человек.

— Эдакий ты человек?!

— Ендарь, — произнёс ворон странное, неизвестное Марьяне слово.

— Дай-ка гляну в бабушкином бестиарии. Ендарь, ендарь… Вот же! «Редкий зверь. Живёт под дубовым пнём, питается воздухом, облик и другие сведения о нём не известны», — прочитала она. — Вот те на! Да ты настоящая загадка, а не зверь! Не удивительно, если у тебя сто личин.

— Что, если ендарь и есть спутник ведьм? В каждой сказке у Бабы Яги обязательно есть или ворон, или кот.

— Мя-я-у-у! — отозвался Черныш.

— Бабушка не оставила никаких заметок про ендаря в бестиарии, — задумчиво сказала Марьяна.

— У неё просто не было такого зверя. Прикинь, может, это последний экземпляр на планете!

— Прикинула! Только как с ним договариваться? Он же как попугай, только повторяет, — проворчала Марьяна.

— Собаки тоже не говорят, но понимают.

— Понаблюдаем. Отпустить я это чудо природы не могу. Боюсь, что пожалею.

— Кажется, в доме стало слишком тесно…

— Ничего, скоро у нас будет столько места, что будем бродить по дому и кричать «ау», — зевнула Марьяна и отправилась спать.

Глава 26. Грёза

Город разрастался, поглощая Ольгинку, и новые районы выглядели совсем уже не так, как старые, одноэтажные. Над рекой вытянулся толстым удавом мост, расчерченный треугольниками балочной арматуры: жалкое подобие китайского моста в провинции Чунцин, при виде сверху чем-то напоминающего притаившегося дракона. Знающие люди сразу посчитали проект моста плагиатом, но тем не менее позволили ему появиться на свет. Выглядел он попроще китайского и не имел столь выраженной элегантности и масштабности подхода, с которой современный Китай обустраивает обширные территории, богатые тысячелетней историей художественной культуры.

Мост отделял прошлое от будущего, прежнюю монументальность от новой эклектики, деревню с рыжими коровами и тракторами от города, где главной достопримечательностью становится стремящийся ввысь техногенный пейзаж.

Старые халупы на том берегу постепенно сносили, и люди получали новое современное жильё взамен «морально» устаревшего. Как раньше жили рядышком, так по соседству и селились. Если прежде – на одной улице, то теперь – в одной высотке…

На третьем этаже — баба Нюра. На шестом — дед Фёдор. На седьмом — семья Гороховых в пятикомнатной квартире. У них было семеро детишек. На десятом — Глафира с сыном Кириллом. Это в четвёртом подъезде. И в других подъездах по пять-шесть квартир занимали деревенские.

Поначалу не могли привыкнуть, потом обжились. Купили себе дачи ради огорода, а на работу устраивались всё чаще в городе. Особенно молодые: не хотели они землю пахать и со скотиной возиться.

Вместе с деревенскими перебралась в город и нечисть всякая… Та, в которую деревенские жители когда-то неотвратимо верили. А куда ей ещё деваться? Куда люди, туда и она. Домовые всякие, упыри и кикиморы… По крайней мере, так баба Нюра говорила.

Но ей никто не верил, кроме, пожалуй, Марьяны. Если Власовка, где Марьяна гостила у подруги, была последним пристанищем славянских богов, то Ольгинка, наверное, последним средоточием всей славянской нечисти. Бабушкиного гримуара Марьяне порой не хватало, чтоб идентифицировать ту или иную нежить, очередной раз невесть откуда свалившуюся на грешные головы ольгинцев. Она частенько бывала в библиотеке, листала толстые справочники по славянской мифологии и бесконечно шерстила интернет.

После такого самообразования Марьяна поняла, откуда у современных авторов фэнтези «растут ноги». Да, да, да! Из традиционных русских народных верований. И вампиры, и оборотни, и ещё бог знает кто… Правда, Марьяна, в отличие от бабы Нюры, старалась, чтобы тайны Ольгинки всё же оставались тайнами. Нечего юные головы всяким мусором засорять. Меньше знаешь — лучше спишь.

Трижды проезжая на автобусе мимо многоэтажки, в которую не так давно переехала баба Нюра, Марьяна видела крикливую стаю воронья, кружившую где-то на уровне девятого этажа. Это её заинтриговало. И вот сегодня она решилась выйти, тем более что узнала в старушке на лавочке бывшую подругу бабушки. Относительно, «подругу». Баба Нюра бежала к бабушке, когда приспичит, а когда удобнее было держаться в сторонке, делала вид, что они друг другу – никто. И бабушка прощала ей это — других подруг у неё не было.

—…кутный божок, как всякая нечистая сила, может похищать детей, особенно некрещёных…— сидя на скамеечке возле дома, баба Нюра рассказывала детям очередную страшилку из деревенской жизни. А те сидели, прижавшись друг к дружке, как птенцы в гнезде, и слушали чуть дыша.

— Баб Нюр, 21-й век на дворе. Хватит уже брехать! Детишек, глянь, напугала, – заругалась Глафира, возвращавшаяся домой после работы.

Марьяна, сложив руки в замок, остановилась чуть позади и стала слушать. Глафиру она тоже знала. Знала как непримиримую в борьбе с предрассудками женщину и улыбнулась, наблюдая её реакцию на «кутного» божка: «Он, домовой, всё больше охранял дом, нежели... Но баба Нюра, как всегда, в своём репертуаре».

— Лишку знать никому ещё не помешало, Глафира. О, Марьяна! Какими судьбами?

— Кар-р-р-р! — с неба спустился ворон и захлопал крыльями над головой Глафиры.

— Кыш! Кыш! — замахала та руками и вбежала в подъезд. Поднявшись на девятый этаж, Глафира повернула ключ в замке. Распахнула дверь квартиры и крикнула:

— Кирилл, я дома!

— Ендарик? — шепнула Марьяна, когда ворон примостился рядом с ней за спиной на пожелтевшей ёлке. Не ожидала она увидеть своего волшебного питомца так далеко от дома.

— Ендарь! — каркнул ворон и потянулся клювом ввысь, к крыше девятого этажа.

— Баб Нюра, а чьё это окно на девятом, в-о-он то?

— Глафиры. Это ж её квартира.

— Ого!

— Её квартира! — повторил ендарь.

— Глянь, ворон говорящий! — повернулась к ендарику баба Нюра.

— А она одна живёт?

— С Кирилкой! — ответили за неё пятилетки и побежали гонять ворона. Ворон поднялся в небо, и дети разочарованно повернули в сторону детской площадки.

— Точно. Мы же с Кириллом в одной школе учились. Вспомнила. А что там у них… Вороны кружат. Я вышла из автобуса, потому что вижу птиц уже не первый раз. А ещё вас заметила. Думаю, давно не виделись. Хоть парой слов перекинуться нужно, а то как чужие: мимо да мимо.

— Да, Марьяна, давно мы не виделись. Ты вон какой красавицей стала. А что вороны? Не знаю. Может, нечистая сила завелась? Тебе ли не знать!

— Завелась! Завелась! — приземляясь обратно на ель, повторил ендарь, сбивая последние пожелтевшие иголки. Осенняя посадка деревьев оказалась весьма неудачной.

— Интересно. Баб Нюра, позвоните мне, если что. Явление необычное. Чем дело закончится, интересно. А как у вас-то дела? Как здоровье?..

— Кирилл, я дома! — повторно крикнула Глафира.

Никто снова не отозвался. Но Глафира привыкла. Кириллу, двадцатисемилетнему балбесу, недосуг было ответить. Он сидел за компьютером в наушниках и проигрывал очередную битву.

Мальчик он был весёлый и живой. Одно плохо — практически не выходил из дома. Целый день либо на компьютере играл, либо блог свой вёл, посвящённый тем же компьютерным играм. Ни жениться, ни детишек завести, сидя за компом, невозможно. Виртуальные бабы внуков не рожают… Располнел от гиподинамии и теперь вовсе стеснялся знакомства заводить.

— Всё с бабами нарисованными тешишься?

— Мам, ну что ты опять. Это игра. Легендарная к тому же! А подруг в инете у меня и без того много, глазом моргнуть не успеешь…

Только сколь ни моргала мать, толку всё не было.

А тут вдруг неделю назад стал Кирилл про девушку рассказывать, жгучую красотку. И что он, Кирилл, ей нравится. Что приходит она к нему после заката в гости...

Сначала Глафира даже обрадовалась: помог инет, значит. Вот только застать эту красотку у неё никак не получалось. Работала она сутки через двое. Девица, видимо, стеснялась и приходила тогда, когда Глафира на работе была. В этом и загвоздка.

Мать отнесла сумку с продуктами на кухню и заглянула в комнату сына. Как и следовало ожидать, тот зависал в компьютере. Не стала мешать. Пока по хозяйству возилась, стемнело, пора спать ложиться. Решила почитать перед сном, лёжа в кровати, но глаза предательски слипались.

— Всё. В душ – и спать!

Проходя мимо двери сына, услышала Глафира возню и негромкое пыхтение. Чёрт её дёрнул подглядеть…

Приоткрыла дверь. А сын лежит на кровати, раскинувшись морской звездой, в чём мать родила, и круглыми невидящими глазами смотрит в потолок. Только пестик кверху торчит.

Настольная лампа мигнула и вмиг потухла, женщину обдало сквозняком, и дверь перед ней с силой захлопнулась.

Ахнула Глафира, села на пол. Сердце колотится. Что делать?

Ночка вышла бессонная и беспокойная. Чего только Глафира не передумала. Но в комнату сына больше нос совать не решилась. Жутковато. А наутро осторожно так спросила:

— Что, приходила сегодня красотка-то?

— Ещё бы! А ты, маман, что, подсматривала?

— Да ну, бог с тобой…

Во дворе встретила Глафира бабу Нюру. Та как раз про домового мальчишке с великом рассказывала.

— Слышь, баб Нюра. Тут такое дело…

Рассказала Глафира ей всю эту стыдобу…

— Судя по всему, это Грёза. Вот, руку на отсечение даю — Грёза. Гадость редкостная. Во сне приходит. Изведёт она твово пацанёнка. Помнишь Настю, ведьму нашу ольгинскую? От этой Грёзы, дьяволицы бесстыдной, она Захара моего избавляла. И Марьяна. Видела её давеча? Говорит, что у вас на девятом этаже нечисть завелась. Стая воронья кружит уже который день, — причмокнула баба Нюра, указывая пальцем в небо. — Спасать твово дитятю надо.

— Да уж не ребёнок Кирилл.

— Не ребёнок, а таку болячку подхватил! Офлайн знакомиться нужно! — воскликнула старушка, видимо, нахватавшись от детей словечек. — Есть против неё одно средство. Рассказать?

— Ну, расскажи, баб Нюр, — со скепсисом и обидой ответила Глафира. Как ни страшно ей было за Кирюшу, но бабе Нюре верилось с трудом. Грёзу какую-то напридумывала…

Рецепт Настасьин от бабы Нюры выслушала, но делать пока ничего не стала. Больно хлопотно. Решила просто последить, что дальше будет.

А Кирюша худеть стал. Спит плохо, беспокойно. Днём почти не ест, за компьютером сидит, круги чёрные под глазами появились. Работу забросил свою блогерскую. Посмотришь на него — дебил дебилом. Иногда из реальности выпадает. Сидит на стуле, качается, двух слов связать не может.

Сводила Глафира великовозрастное дитя в больницу. Диагноз — истощение. Назначили витамины, хорошее питание и свежий воздух. Да только толку никакого.

«Нет. Хочешь не хочешь, придется советом бабы Нюры воспользоваться», — решила Глафира. Купила три пачки канцелярских кнопок. Когда Кирилл уснул, рассыпала их в несколько рядов по его комнате от двери до кровати и ждать стала.

Как только стукнуло двенадцать, услышала она истошный крик Кирилла, за ним второй. Кинулась в коридор, а из комнаты сына выскочило что-то смутное – из-за спины то ли волосы, то ли сети-лохмотья развеваются, и, сбивая её на полном ходу, громко зашипело: «Отомщуууу!» И пропало. Только кровавый след у кровати на линолеуме остался, голоногий. Глафиру оторопь взяла, а потом нервный тик начался.

Три ночи по углам стук слышался и топот. Кирилл не мог уснуть, всё на кнопки у кровати таращился. А днём в оконное стекло бились птицы. Вороньё! Невмоготу Глафире стало одной всё это переживать — пришлось Марьяне позвонить.

— Я отгул на работе взяла, а Кириллу запретила кнопки убирать. Пусть вдоль стенки ходит! Кнопки зааммиаченные, как баба Нюра посоветовала. Она, правда, советовала иголки воткнуть, но, Марьяна, я подумала, что иголки — это как-то слишком.

— Глафира, я с Грёзой дел никогда не имела. Но коли она сразу не ушла и пообещала отомстить, то будет пытаться снова и снова. Он у себя?

— Да, конечно. Где ему ещё быть, лоботрясу!

— Пойду-ка проведаю. Мы с ним как-никак в одной школе учились.

Марьяна бросила на тумбочку в прихожей большой пакет с ловцами снов (на всякий случай), оставила ворона в зале и постучалась в дверь комнаты Кирилла. Никто не отозвался.

— Он весь в игре. Заходи так, — уставшим голосом прокомментировала тишину Глафира.

На полу действительно были рассыпаны кнопки — от самого порога и до кровати. «Ну ладно, пусть кнопки, на худой конец, будут», – подумала Марьяна. В бабушкином гримуаре про Грёзу была лишь пара строк. Рабочим средством против неё были названы иголки, и больше никаких указаний. Марьяна прошерстила интернет. Единственной Грёзой, на которую удалось наткнуться, был «синдром навязчивой грёзы».

Некое новомодное заболевание, когда фантазии захватывают человека настолько, что поглощают полностью. Человек отключается и начинает вести себя так, словно всё происходящее с ним — реальность. Опасность заключается в том, что со временем грань между реальностью и фантазией пропадает вовсе, и человек становится не в состоянии дать отчёт: где заканчивается одна и начинается другая. Тогда наличие грёз из психологической проблемы переходит в область воздействия психиатра. Многие «дримеры» стесняются рассказывать о проблеме. Особенно, если речь идёт о мечтах сексуального или насильственного характера.

— А что, если жизненная сила Грёзы завязана именно на таких фантазиях? — рассудила Марьяна. — Духи и призраки всегда являются не просто так. Почва для их появления должна созреть. И вот, когда сгусток отрицательной энергии с теми или иными характеристиками становится достаточно мощным, к одержимому человеку подселяется дух. Дух действует в рамках заданных характеристик и представлений своего владельца о проблеме.

Кирилл увяз в компьютерных баталиях по самое горлышко. Ему не хватает живого общения. В том числе с девушками, вот и начал воображать, что замутил с какой-нибудь там Леди Джайна Праудмур, Кассандрой или Лозе из Divinity. Интересно, насколько он отделяет реальность от фантазии?

— Кирюха, привет!

— О, чёрт! — Кирилл спрятал голову в ладони. — Ещё скажи, что тебя мамка позвала?

— Ну… Я вообще к бабе Нюре приходила. Она мне и рассказала, что у вас нечистая сила завелась. Знаешь что об этом? Стуки, вороньё… Не замечал?

— Как это можно не заметить! — указав на окно, ответил Кирилл. — В инете говорят, что это простая дезориентация. Птицы чот там путаются с магнитным полем.

— Твоя мама говорит, что ты подружку завёл?

— С-с-с, — зашипел Кирилл, продолжая прятать лицо.

— Во что играешь? — зашла с другого бока Марьяна и подсела к Кириллу. — Классный персонаж, как зовут?

— Это Кассиопея. Ну, она реально классная... — Кирилл поднял голову, и Марьяна заметила его красные болезненные глаза. — Скорость у неё хорошая, да и визуал класс... Но вообще считается, что ей сложно играть. Нужно быть агрессивным и расторопным, конечно. Просто привыкнуть, как к другим, недостаточно. Нужно применить целую серию умений, да и в целом освоить их ещё до этого... Но мне она, в том числе из-за этого, и нравится, — разошёлся Кирилл.

На Марьяну взглядывал мельком из-под бровей.

— А твоя девушка на кого больше похожа? — вдруг воткнулась в поток словоизлияний Марьяна.

— Ну, на неё… — выпалил Кирилл и осёкся, разочарованный своей неосторожностью.

— А мы с Васей решили пожениться наконец. Хочется уже завести детишек… Играть с ними в компьютерные игры, в футбол… — словно не замечая конфуз парня, продолжала Марьяна.

— Чё за хрень! Стрёмно…

— Стрёмно будет, когда ты будешь говорить всем, что Кассиопея и есть твоя девушка, и общаться с ней, будто она вот сидит рядом со мной и чаёк попивает. Или чё там у вас… — уже напрямую жестко ответила Марьяна.

— Как-то так и есть. Может, это Манька из косплей-клуба прикидывается Кассиопеей. Трах-тара-рах-то мы с ней по-настоящему.

— А её кто-нибудь видел у тебя в квартире? В доме? Если это Манька, то её можно и увидеть, и пощупать. А мамка твоя говорит, что не видела здесь никакой Маньки. И трах у тебя с кем-то невидимым был, получается!

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! — Кирилл снова обхватил голову руками, пряча лицо в коленках. То ли от стыда перед Марьяной, то ли от осознания, что мечты завели его слишком далеко… Но это было хорошим признаком.

— А поначалу ты представлял что-то такое с Кассиопеей, да? По чесноку, Кирилл? Всё останется между нами. Обещаю.

— Я не понимаю. Вы считаете, что подружка — плод фантазии или что? Или представляете себе какую-то нежить? — качаясь взад-вперёд, нервно бурчал Кирилл, снова обхватив голову руками.

— Пока не знаю. Но проблема налицо. Давай сегодня мы в засаде посидим и посмотрим? Тогда точно можно будет сказать, Манька это или нежить в облике Кассиопеи. Ок?

— Ок, — нехотя ответил Кирилл.

Глафира с недоумением наблюдала за ендариком. А ворон расхаживал по квартире, пихая нос в каждую щель, как пожарный на объекте, словно искал, к чему придраться.

— Ендарик, ну что? — спросила Марьяна. — Нашёл что-нибудь?

— Кар!

— Значит, не нашёл?

— Не нашёл!

— Думаю, дьяволица вернётся ближе к ночи. Когда Кирилл засыпать начнёт. Да?

— Да. Когда Кирилл засыпать начнет.

— Ворон говорящий! Сколько раз слышала, но поверить не могла.

— Он просто повторяет разные фразочки. Надеюсь, что осмысленно. Он у меня особенный. Чувствует нечисть. И, похоже, ни он один... — указывая на разбитое окно, сказала Марьяна. Пусть Глафира думает: ворон, дескать, особенный, но в то же время – и как все! Не к чему её во все детали посвящать.

— Кнопки с пола уберём. Кирилл засыпать начнёт. Почувствует Грёза, придёт, а мы ворона выпустим. Тот нечистую немного погоняет, пока я кнопки снова рассыплю. Думаю, сработает. Я принесла ловцы снов. Кто знает, что на самом деле подействует. Повесим над кроватью, на окно и на дверь. А ещё сетку. Считается, что нечистую силу можно сетью поймать. Ну, не то чтобы поймать. Отвлечь ненадолго. Нежить концентрируется на мелких одинаковых деталях, ячейки то или пшено, – и теряется. Может, в глазах рябит, и разобрать трудно, что перед ней за опасность? Не знаю точно, — сконфуженно объясняла Марьяна, глядя на Глафиру.

Под косой неодобрительный взгляд Кирилла Марьяна сгребла в мешок кнопки и убралась восвояси, ждать часа икс. Иногда Глафира заглядывала в комнату сына и проверяла: лёг или не лёг. Всем было неловко. Общих тем для разговора Марьяне найти не удавалось. Ещё и потому, что Глафира была напряжена и старалась всё больше помалкивать.

Наконец стук клавиш утих, и женщины поняли, что парень решил укладываться. Недолго он слонялся из комнаты в ванную и обратно, но вот звуки суеты окончательно утихли.

Кирилл лёг в кровать. Последние недели он привык засыпать под красочные фантазии. Сексуальный образ Кассиопеи не отпускал воспаленный компьютерной игрой мозг Кирилла и перед сном. Именно под эти фантазии парень незаметно засыпал. И только предыдущие три дня образ Кассиопеи вытесняли кнопки на полу, разбросанные напуганной матерью, и память о пронзительной боли в пятке. Не было фантазии, не было Кассиопеи, не было жаркой девицы и секса, да и сна, по сути дела, не было. Теперь же парень расслабился. Единственное, что его беспокоило, это присутствие в соседней комнате Марьяны. Впрочем, через некоторое время усталость взяла своё, и образ охотницы на нечисть потихоньку померк и перестал его волновать. А на безмолвно сидящего на шкафу ворона Кирилл так и не обращал внимания. Птица и птица. Сидит, молчит и даже не шевелится, словно чучело или сувенир какой. Сладкие фантазии завертелись в его голове новыми красками, и парень потихоньку погрузился в сон.

Одеяло над Кириллом медленно вздыбилось. Словно сплелись в экстазе два тела. Послышалось возбужденное сопение Кирилла. И раздался сдавленный голос:

— Мой! Ты будешь мой.

«Мой! Ты будешь мой»,— громко повторил ендарь и, взлетев, уселся на изголовье кровати.

Одеяло тут же откинулось, и на ендаря пыхнуло чёрно-красным дымом, оформившимся в человеческую фигуру. Ендарь захлопал крыльями, разгоняя дымный силуэт, но тот снова сгустился и кинулся на ворона.

Марьяна с Глафирой уже отчаялись ждать, когда вдруг почувствовали в воздухе какое-то необыкновенное напряжение. И почти сразу услышали голос ворона. «Пора!» — поняла Марьяна. В распахнутую дверь спальни они с Глафирой ворвались одновременно. Над кроватью кипела схватка. Ворон с дымчатой Грёзой сплелись в один чёрный вихрь. Марьяна, шаркая коленками по полу, быстро рассыпала кнопки. В лунном свете они сверкали дорожкой из гранёных алмазов. «Грёза здесь, значит, нужно срочно отрезать ей путь к отступлению...»

Кирилл в полусонном состоянии смотрел бессмысленными глазами на ворона, клюющего и бьющего крыльями его «возлюбленную», а потом попятился и, соскользнув с кровати, бросился на выход. Наступив на кнопки, он завизжал так, словно его режут. Глафира в ужасе зажмурилась.

Чёрный сгусток метнулся к окну, но наткнулся на сеть и отпрянул. Хаотично летая по комнате, ударяясь о стены, он пытался миновать ловцы снов. Ендарь, хлопая крыльями, загонял нечисть в ловушки. Со шкафа и компьютерного стола падали предметы, стоял невообразимый шум. Ендарь последний раз хлопнул крыльями над тёмным сгустком. Грёза, наконец, попала в ловец. Марьяна схватила его и по какому-то наитию бросилась на кухню к газовой плите. Включила конфорку и бросила ловец в голубые языки пламени.

Раздался громкий хлопок. По кухне пробежала ударная волна, сметая на своем пути кухонную утварь. Марьяну отбросило в коридор и здорово приложило плечом о стену. Стёкла со звоном вылетели наружу, и оконные занавески захлопали в тёмных провалах окон.

В комнате Кирилла и на кухне царил настоящий разгром. Кирилл, дрожа, сидел на полу, прижимая к себе коленки. Зубы у парня стучали, тело покрывал холодный пот. А ноги... Марьяна подумала, что хорошо, если на неё не подадут в суд после всего этого.

Марьяна помогла Глафире прибраться в квартире, словно оправдываясь. Кирилл её явно побаивался, сторонился и отводил взгляд.

Через неделю к Марьяне с подарками приехала Глафира.

— Марьяна! Я так тебе благодарна. Ты просто не представляешь. Кирилл наконец очнулся, устроился админом в соседний колледж. Жив, здоров, и слава богу! — перекрестилась Глафира. Может быть, она начала верить в чертовщину? Но к Богу после случившегося потянулась точно.

Глава 27. Егошка

Полина взяла рюкзачок, посадила малыша в «кенгуру» и, осторожно придерживая его за спинку, вышла из дома, закрыв дверь на все три замка. Она решила пройтись пешком до соседней Ольгинки. К маме. Погостить захотелось, пока муж на вахте. Ребёночку пошёл шестой месяц, и родная бабушка, её мама, внука пока не видела. Муж был против. А Полина так по дому и мамке соскучилась, что хоть волком вой, да и сыночком похвастаться хотелось. Карапуз рос красавцем розовощёким: просто идеальный ребёнок!

Шла она пролеском по грунтовой дороге. Погода выдалась сухая и тёплая. С утра грело солнышко, и идти было совсем не страшно. До Ольгинки ходил межпоселковый автобус, но до остановки идти по времени было всё равно, что пешком по просёлочной дороге. И вообще глупо трястись в душном автобусе в такую чудесную погоду.

Просёлком пользовались крайне редко. В дождь он становился непроходимым для транспорта. Зимой и вовсе дорогу заносило снегом. Только трелёвщики да деревенские, имеющие снегоходы, изредка пользовались ею зимой.

Пройти нужно было всего четыре километра, и Полина рассчитывала уложиться за час, чтобы малыш не успел проголодаться и обмочиться. Сейчас он крепко спал, сопя в обе дырочки. Шла Полина с удовольствием: свежий воздух, тишина, запахи и звуки леса наполняли её вдохновением и силой. Хотелось глубоко дышать и петь. Она и запела тихонько, да так душевно, что сама прослезилась.

Неожиданно маленькая стайка птиц вспорхнула из кустов прямо перед лицом. Полина даже толком не поняла, птички это, бабочки ли. Одна ударилась Полине в плечо. «Вот дурёха», — подумала девушка, шутливо замахала руками и снова запела, пританцовывая на ходу.

Но малыш от этой неожиданной атаки проснулся, стал ворочаться и кряхтеть. С каждой минутой всё больше и больше.

«Может, малыш почувствовал моё волнение и потому забеспокоился?» — предположила Полина и оглянулась. Большая часть пути была пройдена, оставалось не так много, но она поняла, что вопреки всему ей придётся притормозить.

«Есть захотел или штанишки мокрые?» — Полина снова оглянулась: лес дышал, слегка покачиваясь от лёгкого ветерка, но по правую руку от неё невдалеке виднелась полянка.

«Вырубка, что ли?»

Молодая мама прищурилась и среди высокой травы увидела широкий, почти идеально плоский валун.

«Как стол! И присесть подойдёт, и малыша переодеть», — обрадовалась Полина и повернула к каменному столу. Вблизи каменный стол оказался гораздо шире, с широкой трещиной посреди. С обратной стороны он был покрыт мхом, а на ощупь оказался влажным и склизким. Полина почувствовала это, схватившись за край, и тут же одёрнула руку. Вот сейчас выпрыгнул бы из кустов старик-лесовик, и Полина совершенно не удивилась: настолько сказочной выглядела поляна – расколотый надвое по диагонали трухлявый ствол дерева позади и горячий камень, нагретый солнцем, словно часть древнего мифического леса. Не хватало только рун, высеченных на камне. Хотя... Что-то похожее и правда вырисовывалось вдоль всей окружности.

— Вряд ли! Если бы это были руны, камень уже давно лежал в музее, а не здесь.

Полина поставила рюкзачок на камень и вынула из «кенгуру» малыша: «Сухой». Ребёнок тут же потянулся к ней ручками и захныкал. «Ну, значит, проголодался».

За пять прошедших месяцев она вывела для себя простую истину, из которой следовало, что ребёнок плачет только по нескольким причинам: хочет есть, хочет спать, мокрый… Или у него болит животик. Полина расстегнула рубашку и приложила ребёнка к груди. Малыш вцепился в сосок так сильно, что она даже ойкнула от неожиданности. Раньше такого не было. Ребёнок брал грудь аккуратно, и она почти не чувствовала дискомфорта. А даже наоборот — тихое блаженство. Природа позаботилась о приятных ощущениях, связанных с кормлением. В последнем триместре Полина много читала обо всём, что связано с кормлением и первыми месяцами жизни ребенка. Тогда ей на глаза попалось высказывание, что некоторые мамочки способны во время кормления испытывать... оргазм. И возмутилась: «Ребёнок — это святое! Извращенцы!» А потом поняла, что это чистая правда. Ну, если и не оргазм, то что-то очень похожее испытывала она сама.

Целых полчаса малыш сражался за молоко, тянул сосок, мял грудь маленькими кулачками, чмокал, изредка прикусывая грудь. Будто молока в ней катастрофически не хватало. На Полину накатила дикая усталость. Небо вокруг по-прежнему синело, солнце светило, и только над её головой почему-то уже минут пятнадцать сгущалась и ширилась чёрная грозовая туча, угрожая пролиться дождём. Ветер теребил волосы всё настойчивее, и Полина поглядывала на тучу с беспокойством. Наконец она решила оторвать малыша от груди и поторопиться. Но сыночек держался за грудь крепко. Через какое-то время ребёнок всё же угомонился, вымотался и задремал.

Полина быстро собрала вещи и встала с камня: ноги и руки словно свинцом налились, в глазах потемнело, и голова пошла кругом. «Вот кровопивец!» — шутливо подумала она, глянув на ребёнка с любовью, набрала в грудь побольше воздуха и пошла вперед. Оставшийся путь она преодолела с трудом. Приятная прогулка в конце концов превратилась для неё и малыша в настоящую пытку. Карапуз кряхтел, куксился и бился в «кенгуру», молотя ручками почти всё время пути.

Когда впереди показались окраины Ольгинки, она наконец-то вздохнула с облегчением.

— Дочка! Слава Богу! Я уже начала беспокоиться! — встречала её мама, обнимая.

— Я останавливалась Тёму покормить. Полчаса меня сосал. А потом всю дорогу плакал. Может, переел? Наверняка животик крутит!

— Тёплую пелёнку нужно положить на животик, и всё успокоится, — засуетилась бабушка, любуясь малышом.

Полина собралась дать малышу эспумизан, лежавший в рюкзачке, но подумала: пусть бабушка повозится с внуком. Испытает свои проверенные средства. Села на диван и, облокотившись головой на подушку, моментально погрузилась в сон. Сна, как такового, она не видела, только темнота, но такая реальная, вязкая, опутывала её со всех сторон, что Полина, вздрогнув, почти сразу проснулась. Тёма опять плакал, и бабушка скакала с ним на руках в тщетных попытках утихомирить.

— Сейчас дадим Тёмушке лекарство, и он успокоится! — ласково сказала Полина и, отбрасывая неприятное ощущение от дремоты, нащупала в рюкзачке пузырёк с эспумизаном.

— Всего одну ложечку…

Малыш и правда успокоился. Уже через пять минут он посапывал сладким сном на широком диване, а женщины сидели у круглого столика с чаем и печенюшками.

— Давно он так с животиком не маялся. Устала просто, сил нет. Словно мне не двадцать пять, а сто двадцать пять лет! — свесив руки, пожаловалась Полина маме.

— Просто давненько так много не ходила. Разучилась. И жара. Разморило на жаре!

— Дай бог! Нужно бегом заняться на потеху деревенских.

— А когда муж твой возвращается? Не заругает? Не любит он меня…

— Нет. Что ты! Просто в приметы верит, вот и всё.

Тёма завозился и снова заплакал.

Три дня Полина гостила у матери и три дня практически не спала. Ребёнок засыпал ненадолго, а, просыпаясь, громко просил грудь. Женщина брала малыша на руки, и он жадно сосал по полчаса, дергая за сосок и больно прикусывая. Полине казалось, что за эти три дня он высосал всё, что было в её организме, и начал вытягивать её собственные жизненные соки.

— Может, зубки режутся? Или смена места ему так не нравится?

Мама Полины беспокоилась.

— А может, какая-то болезнь приключилась? — плача, причитала она, глядя на измождённую дочку.

Поздно вечером, предрекая ещё одну бессонную ночь, мать повязала платок и, выходя из дому, сказала Полине:

— Сейчас! Сейчас вернусь. Погоди немного.

Вернулась она с Марьяной.

Тётя Света постучалась к Марьяне в тот момент, когда ведьмочка, сладко зевая, натягивала на голову угол лёгкого стёганого одеяла. Тётю Свету Марьяна видела, но заговаривать с ней никогда раньше не заговаривала. И тут, увидев её на пороге, изумилась. Тётя Света что-то лопотала, подвывая.

— Так. Спокойно, тётя Света. Давайте по порядку. Пока я ничего не пойму.

— Дочка пришла из соседней деревни. Полинка. Да ты знаешь её. С внуком-грудничком. Малыш третий день рёвом ревёт и мамку мучает. Все силы из неё высосал. Может, поможешь чем? Миленькая, помоги!

— Не волнуйтесь, тётя Света. Чем могу, помогу. Но вы уверены, что это по моей части? Боязно. Ребёнок ведь.

Марьяна взяла толстый томик и стала торопливо листать. Всё чаще ей приходилось сталкиваться с чем-то совершенно новым, вновь и вновь обращаясь к бабушкиной книге. Пару раз останавливаясь, она водила пальцем по строчкам и записывала на клочок бумаги непонятные фразы. Закончив штудировать гримуар, Марьяна оделась, кивнула гостье, приманила ворона, схватила корзинку, стоящую у входа, и решительно вышла в темноту ночной Ольгинки.

Когда Марьяна появилась на пороге, Полина даже испугалась: прежняя знакомая была вся в чёрном. Кожаный плащ, ворон, восседающий на плече. Выглядела ведьма весьма внушительно.

— Марьяна? Ты теперь у нас Ван Хельсинг в юбке?

— Привет. Даже не знаю, что ответить, — засмеялась Марьяна.

— Привет, — каркнул ендарь.

— Ну, ты во всеоружии!

Ворон, он же ендарь, как оказалось, существо очень полезное. Кроме всего прочего, нечистую силу он видел за версту. Поэтому и плащ пришлось прикупить плотный, с наплечниками, защищающими от когтей.

Марьяна обошла комнату по периметру и остановилась около младенца. Ворон накренился, раскрывая над ребёнком крылья, высунул язык и начал клекотать, перебирая лапками на плече Марьяны. Это было точным знаком. Что-то подвергало младенца опасности. И оно находилось здесь.

— Если я правильно догадалась, Игошка у вас. Гнать его нужно. Полыни охапку нарви, тётя Света. И побольше, — обратилась она к маме Полины. — Полинка, а ты спички дай…

В банный ковшик насыпала Марьяна травы, принесённой с собой, и подожгла. Светлана бросила на пол щедрую охапку полыни и по указанию Марьяны стала раскладывать её по периметру комнаты, оставляя проход до двери свободным. «Сомнительная мера, — подумала Светлана, — но… Марьяне виднее». Расхаживая по комнате с чадящим ковшиком, она устроила настоящую дымовую атаку. Полина закашлялась. Малыш, задыхаясь, ревел, а ведьма словно и не слышала, шептала заговор: «…Славо, славо… славо, славо…» Толком и слов не разобрать. Колдует над Полиной и ребёнком под странные скрипучие и стонущие звуки...

Вдруг младенец выгнулся, крякнул странным нечеловеческим голосом, дёрнул ручонками, и кто-то небольшой высвободился из детского тельца и шустро пробежал по комнате к входной двери, разбивая клубы дыма и звонко топоча. Ворон за ним, вздымая крылья и каркая. Дверь распахнулась… И тут тётя Света, жавшаяся к печке, резко нагнулась и схватила существо. Женщину так колотило от страха, что, казалось, она упадёт. Но, пялясь на брыкающееся существо испуганными глазами, тётя Света распахнула печную дверцу, швырнула пакостника внутрь и решительно закрыла дверцу на задвижку.

В шоке от своей смелости она смотрела то на ладони, в которых побывало существо, то на печь. Там на горящих углях корчился и метался Игошка. Печка трещала, и отдельные кирпичи уже готовы были вывалиться наружу. Заходила ходуном труба, и женщины поняли, что Игошка пытается выбраться наверх: печка плясала, напоминая компьютерные ролики, в которых кирпичи тасуются и становятся на место сами по себе.

Игошка вышел вон. Целый или чуть потрёпанный жизнью — неизвестно. А вот печь… Она была порядком подразрушена. Кирпичи торчали из неё, как кривые зубы, причем совершенно оторвано от раствора.

— Ну, вот и всё, пожалуй! Печку жалко. Где ж ты этого Игошку подхватила? — облегчённо вздыхая, спросила Марьяна.

— Понятия не имею. Останавливалась в пути Тёму покормить на большом плоском камне. Замшелый такой камень, весь во мху, на перекрёстке двух просёлочных дорог. Может, там и подхватила?

— Как пить дать! Знаю. Дуб там рос нехороший. В него молнией ударило во время грозы. Ствол раскололся и с тех пор так и стоит. А камень… Говорят, там древнее капище когда-то обнаружили… — вспомнила тётя Света. — Или я что-то путаю. Но камень очень уж похож на тот, из сказки. Каменный стол для кровавых жертвоприношений.

Марьяна взяла свою корзину и, помахав рукой, вышла.

«Нужно будет взглянуть на этот стол поближе».

На небе стояла полная луна, слегка подёрнутая тучами. Время близилось к полуночи, и по деревьям ползали гибкие чёрные тени. Казалось, что мир полнится невероятными существами. Они находились везде: видимые и невидимые, большие и малые, злые и добрые…

— Бабуль, а если не верить во всю эту чертовщину? Может, окажется, что и нет её вовсе?

— Может, и нет, — ответила ей баба Настя, взяв внучку под руку.

— Если не придумывать ерунды, а просто вызвать скорую помощь или полицию. Как думаешь?

— Скорую… Или полицию.

— Хватит повторять, ендарик. Как попугай точно… И нечего бабулей притворяться, если ответа не знаешь!

Глава 28. Подарок Параскевы

Жил в Ольгинке один парень. Ну как парень? С тех пор как приехал он с семьей, повзрослел, оброс бородой, возрастом приблизился к сорока годкам. К этому времени и мать уж потерял. Остался только отец.

Но и здесь так случилось, что начали они баньку строить вместе: отец и сын, а закончил её Матвей уже один. Отец преподал ему последний урок, захворал и помер. Та самая болезнь у отца случилась, спасение от которой и сейчас не всем даётся. Говорили же люди, что нельзя на старость лет новый дом ставить. А он оправдывался:

— Во-первых, не дом это, а баня. А во-вторых, что за жизнь без бани?

Строил батя баню просторную, чтобы при случае могла она превратиться в дом. Матвей уже взрослый. Вдруг Бог сжалится и подарит ему невесту — а тут и дом поспел. В Ольгинке, если что, и общественная баня была совсем новая. Поэтому, если что, без бани б не остались.

Но, видно, правы были люди. Брёвна ворочать — не стариковское дело! Организм-то и надсадил.

Теперь была у Матвея и баня, и дом, да всё не в радость. Теперича один он на всём белом свете остался. Один!

Так и стояла банька года два или три не опробованная, а Матвей общественной баней пользовался.

Как-то на Крещенский Сочельник попросились к нему в баню сельские девчата – соседка Олеся с подругами. Гадать на суженого. Хотели собраться всей компанией у кого-то из своих, а родители сами посиделки наметили. Матвей и разрешил.

— Олесь, страшно. Мало ли что в голове у этого Матвея. А мы ж по серьёзному гадать будем. С раздеванием, – забеспокоилась Женька, глядя на подругу, и покосилась в сторону Матвеева дома.

— Не бойся, Жень. Матвей хоть и страшненький, но хороший. Просто не повезло ему в жизни. Заячья губа сделала его замкнутым и стеснительным. Смотрит исподлобья, словно замышляет плохое, а это ведь не так! Он добрый и мастер на все руки. Наличники какие нам настрогал, видела?

— Ну да. Учитель труда. Папа Карло. Он точно ни по тем делам мастер, чтоб детей строгать ночью в бане… Как мои предки. Не хочу ещё одного мелкого! Достала эта малышня! — всерьёз возмутилась Валя, у которой, кроме двух братьев, ещё три сестрички было, одна другой меньше. А мать опять на сносях.

— Женька, за Матвея отвечаем. Он неопасный. Не позарится и подглядывать не будет. Побоится одной мысли, что голую бабу перед собой увидит, — добавила Олеся, и подружки захохотали.

— Ага! А как детей делать, он только в теории, наверное, и знает… — услыхал Матвей звонкий шепоток у своих ворот, стоя в дверном проёме.

«Да уж! А ведь встретить вышел!»

Матвей, и правда, не подглядывал. Стыдно. Но, провозившись на кровати часа два, уснуть так и не смог. Вышел во двор и тут услыхал, как девчонки шепчутся. Зажмурился, встал за углом и стал слушать. Интересно же, только девкам можно гадать на суженого или парням тоже позволено?

Переговорили шёпотком – и обратно!А Матвей накинул полушубок, сел на крыльцо и, всматриваясь в темноту запорошенного двора, чуток задремал: чай, не двадцать градусов! Всего-то ноль с хвостиком! Через час девчушки с визгом выскочили из бани – и бегом со двора, разбудив Матвея. В добром тулупе-то пригрелся на удивление. Время было далеко за полночь. В бане свет красноватый мерцал, видно, от свечи. Нужно пойти посмотреть, а Матвей тоже не из смельчаков. Поэтому вначале испугался, но затем всё же решил: «Не мужик, что ли, я? Мужик. Свечку оставленную надобно загасить. Вдруг пожар? Да и дверь на замок запереть. Пурга разыграется, снега внутрь наметёт по самое не балуй». Пошёл и увидел в темноте на дощатой дорожке в баню: что-то белеет. Наклонился, а это шпаргалка. Гадания девчоночьи на ней записаны.

— Ох, срамота какая! — прочитал он первые строчки и фыркнул.

«А вдруг работает? Попробовать, что ли? Если уж судьба выпадет, не просмотреть бы её, женушку мою ненаглядную!»

Взял фонарь в доме и пошёл в баню. Бумажку в руках жмёт, нервничает. В предбаннике поставил фонарь, развернул бумажку и прочёл повторно: «Заходя в баню ночью, садятся голым задом на полок и говорят трижды…» Снял штаны, раз надо, и зашёл в тёмную пещеру моечной. Сел на полок и, заикаясь на каждом слове, стал шептать: «Банная доска… половица банная… Приносная водица. Банный полок… Банный потолок... Ерунда какая-то, в самом деле. С банным… хозяином домовым… Покажу вам то, чем рожают, а вы покажите то, что меня ожидает…»

Прочёл три раза и замер. Понимал, что ерунда полная: где у него то, чем рожают? Но других слов, чем заменить можно было бы, в голову не пришло. И тут слышит смех! Глубокий, женский, заливистый – с верхней полки. Вздрогнул Матвей, поднял голову и оглянулся.

«Вот стыдобища!» — подумал он тут же и покраснел. На полке лежала женщина: ниже пояса тазиком прикрылась, на голове венок из березового прута. Лежит и смеётся, ладошкой рот зажимая.

— Ты что? — дрожа всем телом, спросил Матвей бабу.

— Да вот смотрю на тебя и думаю: рассказывать о том, что тебя ожидает, али нет! Чем рожают-то — не показал.

И снова в смех.

Матвей при этих словах схватил веник и место прикрыл то, что участвует в деторождении: хоть и не оно требовалось, а всё ж.

— Хэ! Обещанья нужно не только давать, но и выполнять, мил человек! — возмутилась на это банница. — Ну да ладно. Повеселил ты меня в кои-то веки. Скажу: не написано тебе на судьбе женатым быть. Будешь куковать век свой одиночкой, пока Леший тебя в день на Ивана Купала не приберёт.

Матвей до того расстроился, что веник выронил. Соскользнул с полка и уйти собирался, а банница ему тут и говорит:

— Но коли возьмёшь меня в жены, всё в жизни твоей переменится. Жалко, тако добро пропадёт! — и снова в смех. Не успел Матвей оглянуться, а она уже тут как тут перед ним во всей своей красе!

— Ну? Решайся. Прямо сейчас! — резко выкрикнула она, приводя парня в чувство.

«А не странно ли это? Да и боязно. Кто она, банница…» — недолго раздумывал он, разглядывая бабу сверху до низу. «Ладная», — сделал вывод он и решился:

— Из конца в конец! Юродивый я, что ли, всю жизнь бобылем ходить?! Согласен!

А баннице той палец в рот не клади… Сразу и овладела мужем своим новобрачным. А соединила их баня.

Стали сельские бабы и мужики замечать, что в доме Матвея поселилась хозяюшка: бельё постирает, во дворе развешает. Пироги испечёт, так аромат на всю улицу стоит коромыслом. Только вот из дома выходит по вечерам. А Матвей цветёт алым цветом, счастливый!

— Добрый вечер, соседушка! Откуда таку красавицу к нам принесло? — спросит какая-нибудь старушка, возвращаясь из сельпо домой.

— Жена я Матвея. Параскева.

— Ух ты! Жена. И имя-то какое старинное.

— А я женщина простая. Из глубинки. Доброй ночи, бабушка, — ответит она и быстро в дом убежит. Словно с плиты что утекло.

— Матвей! А что жена твоя всё в темноте да в темноте? Среди бела дня не появляется?

— Болезнь у неё. Светобоязнь называется. Аллергия на солнце. Кожа пузырями покрывается и мокнет, – с лёту придумывал он.

— Господи! Здоровья ей передай. Вот незадача… — говорили и крестились. А под нос нашёптывали, что вот сам юродивый и жёнку себе такую же привел…

А Матвею и ладно. Главное, что жили они с банницей душа в душу. И банька натоплена, и пироги на столе, да щи горячие… А ещё ждала его жёнка ребёночка. Матвей от этой мысли даже пританцовывал. Душа его пела, и ноги сами в пляс шли! Даже на школьном концерте с номером выступил по случаю Восьмого марта. От учительского коллектива. Он же учителем труда был. С деревом мальчишек работать учил. Выступил так, что все ахнули. Издали он молодец, хоть куда!

Родила ему Параска дочку. Уже в годик ясно стало — красавицей будет. Но вот только раз поутру поднялся Матвей, а Параски нет! И к обеду нет, и к вечеру… Остались они с дочкой одни. Плакать нельзя, что дочка-то подумает, а выть волком так и хочется! Как Матвей первый месяц пережил, сам в толк не возьмёт. Но отлегло. В душе-то всегда скребло: надолго ль счастье дадено? Оказалось, ненадолго.

Обнял он дочурку Лелю свою, и зажили они дальше. Не так, как раньше, но всё равно хорошо. Дочка не коза. Она тоже счастье!

Любил он свою Алёнушку, и она папку, несомненно, любила. Заботилась о нём. По ней в Ольгинке все парни сохли, а она ни на кого не глядела даже – всё домой и домой. Когда Марьяна в село вернулась, девчонке лишь пятнадцать исполнилось. Маленькая ещё была, чтоб на парней внимание обращать. Но Марьянке, ольгинской ведьме, палец в рот не клади. Сразу приметила, когда за Лёлькой начал хвостом ходить кавалер. Необычайно статный и уверенный в себе молодой человек. Не из местных и, как видно, много старше девчончишки. В Ольгинку перед выходными много городских съезжалось, мажоров да бездельников, по большей части. Могли приметить красивую девушку, но в этом парне что-то необычное проскальзывало. Если б не был он настолько мил и импозантен, Марьяна без промедления кинулась бы спасать юную душу. Но один знак рукой остановил её в самых лучших побуждениях. Стало понятно, что этот молодой человек — тот, что надо, молодой человек! И Марьяне лезть со своими талантами в эти отношения не стоит, как бы сильно не пробирало её любопытство. Царская кровь, властность и сила чувствовались в каждом его движении.

Хорошенько поднапрягшись, Марьяна вспомнила слухи, что разошлись по селу десять лет назад. Слухи о том, что Параскева в доме Матвея поселилась, банница. И бабушка говорила ей о слухах. Только проверять бабуля уже не захотела. Да и зачем? Банница или нет — если Матвею от неё счастье, так пусть и будет. А Марьяну другая кручина выматывала — Васька.

А сейчас и влезла бы, да не стоит. Подобное притягивается к подобному. Если Алёна — дочка божества, духа бани, то тоже наверняка имеет задатки и причастна к волшебному миру. Хорошо, было, на что отвлечься и чем заняться неунывающей скрипачке, разгребая бардак ольгинского бестиария.

Алёнка ухажёра не замечала. Проводила время с подружками, но чаще одна. Как и мать её, Параскева, дом родной покидала неохотно. А когда заметила, преобразилась.

— Неужто никто из наших парней тебе не нравится? Вот честно скажи, Алён, — допытывался Матвей, встречая однажды дочь из школы. Парни на головах стояли, стараясь обратить на себя внимание, а она, как Снегурочка, смотрела на них сверху вниз.

— Пап, не начинай. Есть хорошие парни, но «я другому отдана и буду век ему верна…»

— Кому это отдана она?!

— Это из «Евгения Онегина». И это секрет. Может у меня быть секрет?

— Конечно, нет, доча! Какие от меня могут быть секреты? Я вот перед тобой весь как облупленный. Никаких таких секретов не имею!

— Это наш с мамой секрет.

— С мамой? Ты с мамой своей виделась?

— Она тебе привет передавала и прощенья просила. Сказала, что не могла иначе. Что нет ей места среди людей. Сказала, что пожила в любви по-человечески и теперь век помнить будет, сколько счастья ты ей подарил. А за своевольство её наказали. Отлучили от нашего двора. Только вот теперь и моя очередь скоро наступит. Пап, жениха своего я уже видела.

— Ты тоже уйти от меня, бросить хочешь? — на глазах Матвея выступили слёзы.

— Так нужно. Но я навещать тебя буду. Знаешь, пап, кто муж мой будущий?

— Кто? — сквозь слёзы спросил Матвей.

— Царь лесной. Помнишь, мы смотрели фильм «Властелин колец»? Так это правдой оказалось. То, что про эльфов. Он такой красивый, юный! А говорит, что тыща лет. Не верю. Сказал, что я останусь молодой и тоже никогда не постарею.

— Не отдам! Не отда-а-ам! — как дикий заорал Матвей.

И стал с тех пор Матвей мрачнее тучи. Дочь держал при себе и из виду никогда не выпускал. На работу ходить отказывался. Ночами плохо спал. А в ночь на Ивана Купала услышал он невероятной красоты песню с озера. Словно и не люди её пели вовсе...

Встал и сразу в комнату к дочке. Видит в окно: она в чём была, вышла со двора. Он бегом. Следом увязался. У берёзовой рощи остановилась Алёна и ждёт чего-то. Матвей подскочил и вцепился в неё двумя руками.

— Не уходи, Алёна! Не бросай меня, доченька. Одно утешение в жизни, родная кровиночка.

— Не могу я остаться. День назначен. Я же тоже не просто человек. Во мне кровь течёт магическая. Матери моей, банницы. И после Ивана Купалы я уже не буду прежней. В моём теле начнутся перемены. И дорога мне одна: стать, как матушка, духом бани. Но то, что ты мой отец, дало мне больше возможностей. Вот мама и сосватала меня Лесному царю.

— Нет. Не уходи. Умоляю.

— Мне стать невидимым духом бани, пап?

— Что ж делать-то, Алёнушка?

— Отпустить. Тогда мы ещё увидимся.

На опушке леса появилась кавалькада. Впереди неё шла Параскева, за ней на носилках в богатой одежде несли важного господина.

«Видимо, он и есть Лесной царь», — подумал Матвей и бросился вперёд.

— Не отдам дочь!

— Матвей, муж мой любимый. Разве плохо нам с тобой жилось? — подойдя к нему, спросила Параскева. — За то, что дочь наша Алёна станет царской невестой, мне позволено бывать у тебя.

— Не отдам! — вцепился в дочь Матвей.

— Алёна принадлежит миру духов. И ты с этим ничего не в силах сделать! — жёстко сказала она. — Если бы не моя любовь к тебе, так бобылём и прожил ты свой век. Радуйся, что хоть чуток тебе перепало. Не будь жадным. Алёна и моя дочь тоже.

— Мам! Прошу! — взмолилась Алёна, видя, что вот-вот осерчают на отца духи и сделают что с ним нехорошее. На лице Лесного царя проступил гнев.

— Отступи! Отступи! Отступи! — трижды крикнул он, и Матвей, сделав три шага назад, упал на луговую кочку. Слёзы лились градом, но пошевелиться он не смел.

— Прощай, папочка, — последний раз взглянула на него Алёна и слилась со свитой Лесного царя. И вскоре вся кавалькада исчезла в клубах белого тумана.

До Матвея донёсся хор голосов. На поляне у озера царило веселье. Горели костры. Молодежь праздновала Ивана Купалу. Матвей устремился к людям, и вот он уже не один. Но не до веселья ему. Ноги подкашивались, а голова мало что соображала от горя. Он сел, привалившись к толстому стволу берёзы, и почувствовал смертельную усталость.

— А ты, мужик, не плачь. Одно твоё слово, и я отведу тебя к Параскеве и Алёне. Хочешь? — произнёс на ухо скрипучий голос.

— Да. Я хочу. Отведи меня сейчас же. Вот только отдохну чуток…

— Дядя Матвей! Вы как здесь оказались? — вдруг обратился к нему кто-то. — Не спите. Нельзя сегодня спать.

Глава 29. Просто сказочная жуть

Марьяна проснулась среди ночи от пения. Девичий хор во множество голосов пел что-то лирическое, томное, тягучее. Вдруг захотелось встать и идти, куда глаза глядят. Стояла тёплая летняя ночь. Ярко светила луна на чистом небе цвета ультрамарин, а где-то у горизонта, в районе города, небо светлело, словно скоро восход. Марьяна накинула бабушкину шерстяную кофту до колен и вышла во двор. Вдалеке слышались голоса: «Вместе…

Только минутку бы, только мгновение!

Скоро краса моя кончит цветение,

Ляжет на землю сама…

Сжалься. Не будь как зима,

Дай ты мне воли, избавь от страданья…»

Следом за Марьяной выпорхнул чёрный ворон, и Арто, спящий на снопе свежескошенной травы, поднял голову. У него не было привычки гулять по ночам. Арто был ещё и человеком, поэтому спать он привык ночью. Не считая пары вылазок в предрассветные часы, всё остальное время ночью он дрых без задних ног, как приличная комнатная собачка в то же самое время, когда спала его любимая хозяйка. «Хозяйка» — это было, конечно, лишь красивой метафорой. Типа: ведьма и её верный спутник — серый волк. Но и в собачьем обличье он спал на улице, лишь когда ему хотелось подольше насладиться ясной и тёплой летней погодой.

Арто быстро нагнал Марьяну и ткнулся мокрым носом ей в ладонь: «Я рядом».

Марьяна погладила брата по голове и отворила калитку. Арто нехотя пошёл следом. Ночные запахи, шорохи и звуки взбудоражили природное чутьё зверя: хвост нервно заплясал позади в предвкушении тайны, и пёс издал протяжный утробный звук. Собачий вой пронзил воздушное пространство, на много сотен метров разлетевшись эхом по округе.

На другом конце Ольгинки в кровати вскочила Эльвира. Она обернулась белой собакой и выскочила на улицу. Рядом тут же нарисовался Артур в своей новой ипостаси. Сумел-таки после долгих тренировок, когда казалось, что никаких шансов уже нет, обратиться вараном. Варан получился забавный, радужный и внешне больше напоминал хамелеона, если бы не размеры. На голове красовался разноцветный гребень. Видимо, визуализация объекта прошла неидеально. Красовался перед Марьяной как павлин… Вот и получил невесть что.

Вместе они бежали на зов Арто, нисколько не уступая друг другу в скорости. Околицами, чтобы невзначай не встретить кого. Собака, она и в Африке собака, а вот варан в российской глубинке, как и прежде, существо экзотическое.

Марьяна, оглядываясь по сторонам, спешила к озеру. Именно оттуда доносилось ангельское пение. Озеро находилось недалеко, буквально в полутора километрах от села. Нужно было миновать луг, небольшую берёзовую рощу, обойти стороной разрушенную годами усадьбу – и вот оно, залитое лунным светом Барское озеро!

Последний владелец местного имения Тушин разводил в озере форель для привлечения дачников и крестьянам пользоваться водоёмом запретил. С тех пор они и нарекли озеро Барским. А позже, когда Тушин уехал из России за границу, сбегая от большевиков, к озеру всё равно никто не ходил. Боялись. Какой-то суеверный страх не пускал. Грешил последний Тушин. Грешил по-крупному! Старые бабки талдычили, что много невинных жизней тот барин загубил. Очень уж был охоч до баб. Бабы беременели от него, а нежелательный приплод принимало в себя озеро. Ещё от бабы Насти слышала Марьяна страшные байки про Барское озеро, что якобы кишмя кишит оно фараонками, что утопленницы, упыри, вурдалаки да другая нечисть водятся в мутных водах, иногда выползая и творя с людьми страшные вещи.

С тех пор многое изменилось: берега рогозом заросли, а форель так и вовсе повывелась. Одно осталось неизменным — на пикники и отдохнуть после рабочей недели никто к озеру Барскому не торопится.

Издалека доносилось мерное пение:

«…Рада б исполнить желанье,

Только сама я теперь не на воле.

Но ведь могло же случиться, что в поле

Острым серпом ты поранила руку?

Сжалься, взгляни ты на муку!

Капельки крови…»

Как-то раз в детстве Марьяна стала свидетелем засухи. Главный инженер колхоза утверждал, что это из-за карьера, что в пяти километрах от них роют. А сельчане, как водится, винили во всём фараонок — русалок с Барского озера. Все колодцы в селе пересохли, река измельчала, превратившись в сотни маленьких ручьёв, бегущих вдоль русла. Зато озеро как стояло, наполненное до краёв, так и стояло. Не убавилось за лето в нём ни на грамм. А значит, нечистая сила воду в озеро отводила.

Под светом большой щербатой луны эхом разносились звуки. Громко трещали сверчки, кулики пикировали, рассекая воздух, шуршала высокая трава под ногами идущих к озеру. Пустоглазые, больше похожие на зомби, шли девки, парни, мужики и бабы, стягиваясь со всех уголков большого села. Всего несколько десятков человек. Марьяна узнавала среди них знакомые лица: Славку-батона, дядю Матвея, Лариску из школы и нисколько не удивлялась. К озеру на зов магический, не иначе, по призыву неведомых людям сущностей, тянулись те, кто когда-то уже сталкивался с потусторонней силой.

Или слабые души их с повреждённой аурой не могли противостоять, или просто были они особенно чувствительны к магии, как Марьяна. Услышали зов поющих под луной фараонок и пошли. Что-то внутри, некий магнит поворачивал их то вправо, то влево, звал за собой, притягивал. В ночь полной луны. В ночь на Ивана Купалу.

Толпа вышла на поляну перед озером. В центре горел костёр, и группа молодёжи в русских народных одеждах устроила здесь купаленские гуляния.

— Неужели ошиблась? Городские, что ли? Не верю. Не знают, видно, о плохой репутации этого места. Слишком уж много появилось последнее время энтузиастов, стремящихся возродить русские языческие корни. Откуда столь мощный позыв? Чтоб идти, не зная куда, и делать, не зная что? — удивилась Марьяна, сетуя Арто. — Те же празднования в ночь на Ивана Купалу. Очень опасное время. Ночь, когда вся нечисть в мир подлунный выползает.

Не успела Марьяна всё как следует рассмотреть, а сельчане уже растворились в толпе празднующих. Девушки пошли петь и венки плести, хороводы водить, парни – в борьбе упражняться. А кое-кто намылился в лес искать цветок папоротника… А глаза мутные, дурные… Кто-то нашёл себе пару и, сам воспылав, бросился прыгать через костёр.

— Разом за всеми не уследишь. Здесь несколько Марьян нужно... — пробормотала она и что-то нашептала.

Арто даже отпрянул, поджав хвост: на четыре стороны света разошлись четыре призрачных Марьяны. Большего она себе позволить не могла: опыта применения заклинания клонирования ещё не было. Это последнее, что она вычитала из бабушкиного гримуара с пометкой «Только для сильных магов. Отнимает энергию, которая делится на всех двойников поровну».

— Необычное ощущение: словно работаешь с пятью мониторами. Пять картинок от пяти Марьян. Некоторое время придётся привыкать.

В тени деревьев и кустов, обходя поляну, Марьяна замечала парочки: «Да-а-а… Было время, когда славяне на Ивана Купалу позволяли себе «расслабиться». Даже принести в подоле после праздника «утопления Купалы» не считалось большим грехом, особенно для тех, кто долго не мог завести ребёночка. В полутьме купальских гуляний и не видели, не знали, кто стал отцом ребёнка. Особенно под пышным венком или звериной маской. Так это когда было?» — всплеснула руками Марьяна. «Теперь-то как оправдываться будут?»

Она обошла группу молодых людей и ахнула: девицы водили хоровод в венках из цветов совершенно без всяких одежд!

— Артёмка, закрой глаза, маленький ещё, — сказала Марьяна, прикрыв ладонью волчью морду. И вдруг заметила рядом Васю. Головой она понимала, что это не может быть Вася. Скорей всего, ендарик. Но чувство собственника и простая женская ревность в ней сопротивлялись логике.

— Отвернись! Отвернись, говорю. Вот до чего же современная этика довела! Исконные народные традиции срамотой кажутся. А это у нас кто?

На поляне, удивлённо оглядываясь по сторонам, появился Скороспешкин. Взгляд его был колкий, въедливый. Скорее всего, увязался за теми, кто бессознательно брел на зов.

Загляделась Марьяна на Скороспешкина и не заметила: внезапно на её голову выплеснули ушат воды. Кофта намокла, и вода, просачиваясь сквозь петли крупной вязки, потекла прямиком в калоши. Марьяна даже вскрикнуть не успела. Ендарь охнул и взлетел. А потом и группу молодёжи рядом окатили с головы до ног. Все хором завизжали, ухнули и бросились врассыпную.

Рубахи промокли, облепив тонкие фигурки девушек и парней, разгорячённых игрищами. Грудки девушек топорщились упругими сосками, а навстречу им смотрели, готовые получить все дары мира, мужественные фаллосы. Праздник шёл своей чередой.

Дядя Матвей, что двадцать лет кряду скромно преподавал уроки труда в школе, сейчас привалился к берёзе и клевал носом. А в ночь Ивана Купалы спать нельзя – духи овладеть могут…

— Дядя Матвей! Ты как здесь оказался? Не спи. Нельзя сегодня спать. Ой, нехорошо это, — Марьяна толкнула его в плечо. — Не спать! Всё веселье проспишь, дядя Матвей. А тут, чувствуется, скоро очень весело будет.

Марьяне всегда было его немного жаль. Талант в нём дремал. Задатки настоящего художника. Говорили, что его искусные работы резьбы по дереву выставлялись в музеях Ольгенбурга. Но с тех пор, как жена пропала, он забросил творчество и сник. Что за судьба?!

Над головой Марьяны каркнул ворон, и вот перед ней снова Вася.

— Ты что-нибудь заметил подозрительное?

— Подозрительное, подозрительное… — забубнил Ендарь-повторюша, кивая головой.

— Беду не чуешь?

— Чуешь, чуешь… — озабочено кивал он в сторону озера.

Вася повернулся и быстро пошёл к воде. Там стояли крики и звучал многоголосый хор. Только Марьяна периодически слышала в нём звуки, не присущие людям.

Девушки запускали венки. Водолеи выливали на головы зевак озёрную муть и ил — всё, что удалось зачерпнуть на мелкоте. Некоторые заходили в воду обмыть грязную одежду. Всюду царил хаос. Вдоль берега толпились люди по колено, по пояс в воде.

Марьяна пригляделась. Ей вдруг послышалось, как смех постепенно перерастает в вой, плач и крик. В воде кто-то барахтался: там, тут… В нескольких местах одновременно. Но стоящие рядом не замечали. Они громко смеялись, плескаясь в воде, горланя что есть мочи. В этой суматохе царила полная неразбериха.

Марьяну чуть не сбил с ног громадный зверь. Это Артошка пронесся мимо и прыгнул в воду. За ним — белая волчица. Марьяна побежала следом. Началось что-то невероятное. Ад! Ад! Вот чем оказался в тот миг весёлый праздник. В нескольких метрах от неё пыталась выкарабкаться из воды её злейшая подруга по школе Ларка. Дно, видимо, было скользким и илистым. Только ступив, Марьяна почувствовала резкую боль: нога провалилась, и острый лист осоки резанул икру. Она вскрикнула, потянулась было, но плюнула и бросилась вперёд. Подруга размахивала руками, и Марьяна, не успев отклониться, моментально получила в нос. В воду упала капля крови…

— Надеюсь, вурдалаки не налетят… — как бы между прочим заметила она и, схватив одноклассницу за рубашку, поволокла в сторону берега.

Казалось, эта борьба будет длиться вечность. Волки вылавливали со дна утопших и выносили на берег. А рядом в воду погружались новые. В какой-то момент Марьяна увидела страшный оскал и синеву фосфорной кожи. Везде, куда ни глянь, стояли, улыбаясь во весь рот, фараонки. Они хватали своих жертв и тянули под воду.

— Вот она, нечистая, и проявилась.

— Марьяна, ты что ли? Что тут за чертовщина творится? — с округлившимися глазами подбежал Скороспешкин и помог вытащить Ларку из воды.

— Чертовщина, Фёдор Геннадьевич, и есть, — запыхавшись, ответила она.

На полной скорости, тараня какую-то нечисть и отправляя прямиком в озеро, перед ними появился дракон. Мини-дракон, конечно, но всё равно. Он обернулся, и Скороспешкин увидел Артура.

— Это магия какая-то!

— Это магия, Федор Геннадьевич, — подтвердила Марьяна. — Здесь ещё парочка собак бегает. Да вы их видели наверняка. Тоже из наших. Не перепутайте с нечистью. Они, скорее, милые домашние псы, нежели оборотни. А вам бы сейчас в лес пойти. Я видела, как люди уходили искать волшебный цветок папоротника. Берите Артура – и в лес. Немедленно! Всех жаждущих там поджидает страшная опасность.

В лесу слышались крики. Видимо, охота на цветок папоротника плавно переросла в охоту на людей. Крики раздавались буквально со всех сторон. Скороспешкин метался из стороны в сторону и явно был дезориентирован. Да ещё и клоны… Слишком много чудес — всё так неожиданно…

Марьяна видела, как клоны в разных частях поляны делают своё дело слажено, без указки из центра.

— Так и должно быть. Главное, чтобы сил хватило.

Она вышла из воды, размяла кисти рук и, ударив в ладоши, высекла огонь. Ведьма раскидывала снопы искр через каждые три-четыре метра, пока горящей не оказалась вся поляна. Целилась в упырей да всякую нечистую силу. Напуганная внезапным отпором нечисть бросалась врассыпную. Те, кого настигал огонь, плавились озёрным илом, стекая на землю и издавая истошные вопли. Водяные взрывались мыльными пузырями, оставляя в воздухе капли мутной слизи. Как в каком-то дешёвом фэнтези. Попав на угли, такие капли начинали тлеть, и вонь разносилась ветром на всю поляну.

Купаленский костёр в центре погас, не оставив даже золы. Видимо, он был всего лишь иллюзией, приманкой, как и сам праздник. Количество тварей на поляне неуклонно сокращалось. Сверкая глазищами, в воду опустилась последняя фараонка, и наступила долгожданная тишина. Лишь огонь трещал, не замолкая: превращая поляну в какое-то мифическое пепелище.

Везде, куда ни глянь, в разных позах лежали, сидели, бродили как неприкаянные сельчане и селянки. Девушки натягивали порванные платья, растерянно пытаясь найти отдельные части гардероба. Кто-то приходил в сознание и паниковал, обнаружив себя в неприглядном виде. Вечеринка закончилась. Дядя Матвей так и сидел, привалившись к берёзе. Марьяна потрясла его за плечо, и он упал, как бревно, приваленное к стенке. Окоченел уже…

Из лесу выскочил юноша с выпученными от ужаса глазами. В руках он держал палку и, увидев Марьяну, резко остановился. Одежда на нём висела лохмотьями. Весь вымазанный в чём-то с головы до ног, он не устоял — упал замертво.

— Вот так повеселились! — совершенно ошарашенный масштабом беспредела сказал Артёмка. Он обернулся и шёл к ней в обнимку с Элькой, изнемогавшей от усталости. Она держалась за него, как за соломинку.

— Что делать-то будем? — выпалил, в прямом смысле слова, подбежавший к ним на полной скорости Артур. Он моментально обернулся, а изо рта всё ещё вырывались небольшие язычки пламени.

— Уходить нужно. Боюсь я здесь оставаться. Пойдёмте-ка вдоль леса, чтоб никто нас не увидел. А то, не дай Бог, сожгут на площади, как в стародавние времена. Не будем дожидаться, когда они окончательно в себя придут и начнут размышлять. Мы сделали, что могли.

Артёмка посмотрел на неё с недоумением.

— Вот так-то, братишка.

— Мы же их спасли. Почему сожгут? — возмутилась наивная Элька.

— Потому что страшно. Потому что кто-то должен быть виноват. Потому что всё происходящее недоступно человеческому сознанию, — раздался за спиной тяжёлый бас Скороспешкина. Пожилой страж закона был потным, уставшим и едва держался на ногах.

— А я — ведьма! — добавила ко всему Марьяна.

Скороспешкин одобрительно мотнул головой, и вся честная компания покинула поле боя. По краю леса, огородами, они добрели до своей будущей сказочной усадьбы, разошлись по домам и моментально уснули там, где успели притулиться.

— Вот это жуть, — устраиваясь на сене, вымолвил Артёмка и сделал затяжной глубокий зевок. Перед тем, как окончательно провалиться в небытие, он добавил: «Нашим разборкам на районе не чета. Просто сказочная жуть…»

***

— Марьяна, ну согласись, что это ненормально? Такие дела в Ольгинке, а показания записать невозможно! Все как один несут бред. Такой сказочный бред, что в голове не укладывается. Что ты на это скажешь?

— Что ты на это скажешь? — повторил за Скороспешкиным чёрный ворон.

— Федор Геннадьевич, вы сами всё видели. Придумайте что-нибудь! Я, к примеру, за травами в лес ходила несколько дней подряд. Так спала в эту ночь как убитая. Свежий воздух, и всё такое…

— Грех это — врать! Как так можно?

— Это вопрос риторический. Такая работа у вас, Федор Геннадьевич. Неужто ни разу отчёт не придумывали? Мы тут живём с ребятами тихо. Вот травок натру и мазь вам от ревматизма сделаю. Сбор отхаркивающий. И себе, и людям пригодится. Мало ли. А я, кстати, пару раз видела в лесу Лариску Толоконникову. Вам она не кажется странной? Ходит по лесу, разговаривает сама с собой…

— Лариска? Ну и что! Где ещё с собой поговорить, как не в лесу? Да ещё и вслух… Значит, говоришь, ничегошеньки не знаешь? Ничего не видела? Ох, Марьяна! Доиграешься ты в магию да в колдовство. Две смерти. Две! Люди ж гибнут!

— А могло быть намного больше, если бы мы не подоспели. На таких массовых мероприятиях должны присутствовать представители органов. Вот где вчера были органы?

— Мероприятие это никем не заявлено.

— Плохо вы работу свою делаете. Костёр, купание в водоеме ночью! А в лес кто ночью ходит? Я не удивлена, что два человека погибло, а не двадцать.

— Типун тебе на язык! — трижды сплюнул через плечо Скороспешкин и откланялся.

Глава 30. Всё, как у людей

Марьяна, скорее из слабости, рассказала следователю про Лариску. Враги они были в школе. Ух, враги! Но когда она её в лесу встретила, даже пожалела. Ну что ж такое! Взрослая девушка, а сама с собой разговаривает. Даже в мире магии — это нехороший знак. Правда, потом Марьяна поняла, в чём тут фишка, и Лариску реабилитировала. Но поначалу...

Встретила Марьяна её в лесу случайно.

***

— Представляешь, ищу его по всей деревне. Ищу, а парня словно волной смыло! Все наши места обошла, где мы… ну, это… любовались… И – нигде! И вот последнее — сеновал. Мы там очень редко встречались. Это тётки его сеновал. Боязно было. А тут заглядываю: «Паша, Пашуля…» И слышу шорох в углу, возню и пыхтение. Я тихонечко туда. А там мой Пашка с этой шалавой Наташкой милуется! Представляешь? Так противно стало до невыносимости. На гвозде вожжи висели, как раз к месту пришлись. И по Пашке, кобелю, и по Наташке прошлась! — говорила Лариска, шагая по лесу. — Доля у меня несчастливая. Уже второй раз такое случается. Что, я косая или дура набитая? Вот и я не понимаю. А ведь эта Наташка была в школе моей лучшей подругой. И Анька, и Зойка! Все. Чтобы я ещё хоть раз подругу завела! Да ни в жисть! Будем только с тобой дружить. Правда? Ты сто пудов парня у меня не уведёшь.

Девушка рядом с Лариской захихикала в ладошки, отбрасывая назад белокурую прядь волос. Лариска поставила на землю корзинку с грибами:

— Давай я тебя заплету. Красиво будет! Я косы заплетать мастер. Лучше меня в деревне никто косы плести не умеет. А ты красивая! Дай честное слово, что не станешь у меня парней отбивать.

Подружка закивала, делая жест возле горла. Типа: голову даю на отсечение, что не буду.

— Ладно, верю. Да я и без того тебе верила. Мы же только здесь с тобой видимся. Какой резон тебе в деревню ходить?

Подружка засмеялась тихим лесным колокольчиком. Подскочила с земли и давай в догонялки играть. Бежит вперед, оглядывается, словно призывая.

— Погоди! Я так быстро не могу… Ах, поймаю, озорница…

Лариса работала день через два. А в свободное время, пока лето, ходила в лес по грибы, встречаясь там с подружкой. Раньше они виделись только мельком. А сейчас вдруг подружились. Хотелось Лариске душу кому-то излить. А кому? Сельским она уже давно не доверяла. А тут сразу две пользы: и выговориться, и грибами на зиму запастись — на зависть всем.

Грибов в этом году не было, шишка висела гроздьями, а вот грибов не наросло. Только Лариска всегда с полной корзиной возвращалась. Кто-то даже мистику попытался в этом искать. Магия ведь!

Но у Ларисы ответ был — особые места. Что? Про подружку свою рассказывать, что ли? Этого она делать не собиралась. Нельзя же — засмеют. И я бы тоже их дружбу не одобрила. Как пить дать!

Но им было весело. Лариска подружке своей все истории порассказала: и о любви, и о верности, и о предательствах. Деревенские, и те, что из книжек вычитала когда-то. А подружка слушала в два уха, растопырив огромные зелёные глаза и никогда не перебивала. Все истории были с моралью. По-другому Лариска и не могла. Для этого они и существуют — уму-разуму научить, чтобы каждое последующее поколение двести раз на грабли не наступало!

— Но мне сдаётся, каждый, пока не обожжётся, на себе не испытает, не поверит. Любовь, она глаза-то застит. На всё смотришь в розовом свете! И думаешь, что вот с тобой такого никогда не приключится…— говорила Лариска Лесухе.

В середине августа стало рано смеркаться. В воздухе повеяло осенью, и Лариска поняла, что скоро придёт время расставаться. Не сможет она ходить в лес зимой, да и лесные жители, поди-ка, зимой спят. Аль нет? Не знала она, но чувствовала. И вот в один из дней, гуляя в лесу, подружка её, Лесуха, особенно как-то взгрустнула. Сама дала ей понять, что пришло время расставаться.

— А почему так вдруг? Влюбилась? — догадалась Лариса, когда Лесуха положила обе ладошки на сердце и романтично вздохнула. — Классно! А я думала, пора в спячку! — засмеялась она.

Из-за широкой сосны выступил вперёд парень. Красавец писаный. С цветочным венком на голове и синими большими глазами. Лесуха тут же бросилась к нему, прижимаясь щёчкой, обнимая за широкие плечи. Демонстрируя тем своего парня перед Лариской. Хвастаясь. И он приласкал девушку, а потом отнял её руки от себя и пошёл прямиком к Лариске. Волосок ей поправил за ухо, мягкими пальцами задевая за шею, да так, что огнём обожгло. У Лариски щёки вспыхнули. Встрепенулась Лесуха, в сердцах подбежала да и вмазала кавалеру оплеуху. Даже птицы лесные испугались, взметнулись враз и улетели.

— Вот то-то и оно… И здесь то же самое! — горемычно сказала Лариска, глядя, как гонит Лесуха своего ненаглядного прочь, подальше в лес. Чтобы больше не вернуться к Лариске никогда. А тот кобель лесной оглядывался на Лорку и тут же получал очередную затрещину.

Ну всё, как у людей...

Глава 31. Упырь

Бабушка Аглая выбежала за ворота и, размахивая руками, словно отбиваясь от кого, побежала вдоль улицы.

— Ох, спасите! Помогите! Ох! Нечистая сила!

— Бабуль, что случилось-то? — удивлённо спросила Марьяна, встретив соседку по дороге домой.

— Упырь, Марьяна! Как есть упырь! На чердаке сидит и по потолку стучит день и ночь!

— Баб Аглая, вы прямо упыря видели? Вот как меня сейчас?

— А то! Глаза-то пока не отказали!

— А можно мне глянуть? Никогда упырей не видела. Бабушка, а как вы его нашли?

— Так стучит же. Да к тому ж он моей кровушки напился.

— Как так?

— Просыпаюсь я на рассвете от тяжести и от того, что дышать нечем. Чувствую, что вот-вот копыта откину. Глаза приоткрываю, а он висит надо мной и вцепился в шею руками. Присосался, гад. Я отбилась кое-как и тикать во двор. Через час возвращаюсь, а кто-то стучит на чердаке. Тук-тук. Тук-тук!

Марьяна зашла в избу и, правда, услышала стук. Мерный такой, безжизненный. Забралась на чердак и видит: в углу в старом кресле сидит старичок и пяткой по полу отстукивает.

— Мужчина, вы кто? — вкрадчиво спросила она. А сама шаг за шагом поближе подбирается, чтобы рассмотреть.

Упырь сверкнул глазом и набросился на Марьяну. К шее потянулся. Слюна капает. Из пасти смрад… Сила в нём оказалась нечеловеческая. Марьяна с трудом нежить удержала. Глянула в глаза упырю и увидела в них, как наяву, сцену, где баба Аглая улыбается, с полотенцем вокруг муженька своего ходит: то пирог поднесёт, то тарелку со щами. И всё «Петенька» да «Петенька»…

Вырвалась Марьяна — и вниз по лестнице, в горницу.

— Бабушка, а вы мужа своего давно потеряли? — произнесла она, успокоившись.

— Сорок дней. Три дня, как отвела поминки. Помер, упырь проклятый! Ой!

— Что, ой?

— Нельзя так про покойника.

— А при жизни?

— Знала бы ты, Марьяна, сколько он у меня кровушки попил! Ирод окаянный. Последние годы палец о палец ударить не желал. Я сама всё хозяйство вела. А если что, стращал, что всё имущество отпишет своему старшему. Я ж у него вторая по счёту жена. Вот ходила за ним, за упырем проклятым! Как за дитём малым. Сама-то я бездетная. Ни кола, ни двора. Сосланная я. Он всю жисть меня попрекал, что я дочь экспроприаторов русского народа и теперь должна за всё ответить. Моих родителей раскулачили. Только до места ссылки они не доехали…

— Баб Аглая, тот упырь на чердаке — ваш Пётр. Что-то вы во время похорон неправильно сделали. Глаза покойнику закрыли?

— Марьяна. Так пять раз закрывала, а он, проклятущий, ни в какую. Следующий раз смотрю, а он опять глаз таращит. Уже когда крышку закрывали, последний раз прикрыла, видно, снова растопырил зенки свои. Упырь, одним словом! Как при жизни покоя не давал, так и после кончины издевается.

— Ну ничего, баба Аглая, попробуем исправить. Выкуривать будем.

— Пойду кол осиновый заготовлю. Марьян, а кто ж нам позволит могилку раскопать?

— Заявление напишем. Будем настаивать, что покойный завещал его кремировать. А завещание только что нашли.

— А-а-а… Понятно… Вот отыграюсь. На фарш порублю упыря проклятущего…

Баба Аглая с энтузиазмом побежала в рощицу за селом осиновый кол добывать. Марьяна только посмеялась на это. Хоть и было ей от всего этого немножко не по себе, понимала, что жизнь продолжается...

Глава 32. Воссоединение

Марьяна стояла у окна и вдохновенно играла на скрипке. Она пробовала свой новый дом на вибрации, акустику, звукопроницаемость. А ещё она впервые затопила камин. Именно камин. Правда, он был двойного назначения: с одной стороны — камин в гостиной, с другой – обычная русская печь, если смотреть на него из кухни.

При строительстве камина возникли определённые сложности. Нужно было исхитриться, чтобы не скатиться к глянцевой европейской классике или к грубоватому, по мнению Марьяны, швейцарскому шале. Алекс всё пытался подкатить булыжник, а Марьяна склонялась больше к светлой классике. Делать дом слишком уж мрачным ей очень не хотелось. Отделка камина цветной изразцовой плиткой, неожиданно предложенная мастером, выглядела сказочно, по-русски и сохраняла нейтральный колорит, балансируя между громоздкими каминами из булыжника, как в шале, и беломраморной классикой. К тому же печь-камин вписывалась в концепцию дома гораздо органичнее. Она смотрелась, да и стоила богато. В итоге после многочисленных прений именно на ней остановились оба заказчика. Благо, что платил за это чудо Алекс.

Гостиная была готова, и Светозара торжественно водрузила на стол магический шар.

—…Я буду счастлива вполне. Но вы… Но вы, мои вчерашние подружки, напрасно плачете по мне. Не плачьте, сердце раня. Смахните слезы с глаз. Я говорю вам «До свиданья!» Я говорю вам «До свиданья!» А прощанье не для нас… — затянула она, смахивая несуществующие пылинки, поправляя стулья и рогатые коряги. Душа её пела и даже плясала…

Марьяна огляделась по сторонам. У неё наконец-то был дом! Мало того — дом-музей. Вот на что-что, а на это она никак не рассчитывала. По дому, обнюхивая углы, ходил чёрный кот. На высокой спинке стула сидел волшебный ворон, временами покаркивая на Светозару. По двору разгуливал настоящий оборотень… Что ещё нужно для счастья настоящей ведьме?

Но Марьяна грустила. Вася приезжал редко, и она чувствовала себя обделённой мужской любовью и заботой.

— Любовь нужна не только простым смертным. Она нужна всякой твари на этой земле: от навьи призрачной, давным-давно покинувшей мир, до молодой красивой ведьмочки. Ведьмочке, быть может, эта любовь нужнее всего.

Видимо, она сказала это вслух, потому что тут же была услышана Артёмом, который, мягко шагая большими пушистыми лапами, незаметно проник в дом.

— Марьяна, не грусти. Мы все тебя глубоко и преданно любим, — сказал Артём. Это внезапное признание её просто убило. Она упала в кресло и разрыдалась.

— Ну что ты! Без тебя все мы уже давно бы пропали. И я, и Элька, и Ева. Да много кто!

— Марьяна, ты просто не представляешь, что бы меня ждало в этом жестоком мире, если бы не ты. Мне пришлось бы ходить на работу! Какую-нибудь скучную, нелюбимую работу. А благодаря тебе я нашла дело по душе. Пусть это глупости, как говорит мама, но рядом с тобой любые глупости можно превратить в полезности, — выползла из щели между печкой и лестницей на второй этаж Элька и вставила свои пять копеек.

— Я, конечно, тронута. Никто уже давно не признавался мне в любви.

— Я готов признаться, — торжественно произнёс Артур, появившись словно из-под земли, и встал перед ней на одно колено.

Марьяна взглянула на него сверху вниз, как королевишна, и подумала: «Всё может быть. Может, со временем я отпущу Васю. Разные у нас пути-дорожки. И приму чувства Артура. Я ему очень симпатизирую. Наверное, слишком. Но пока мой внутренний однолюб не готов расстаться со своими принципами. Васька на это и рассчитывает, шельмец. Думает, что я буду ждать его вечно…»

Она с грустью шмыгнула носом, и юная компания обступила её со всех сторон с обнимашками.

— Нет, нет! Только не это!

Вечером после новоселья ведьмочка проводила своих «влюбленных» работников за ворота и увидела, как тётя Зоя домой возвращается. Марьяна уже хотела вернуться в дом, но какая-то сила остановила её. Что-то показалось Марьяне странным. Зою Александровну трясло. Трясло так, что сумки в руках подпрыгивали.

«На простой озноб не похоже».

— Ой, лихо мне, лихо-о-о, — причитала она.

Прошла мимо своей калитки до конца улицы, повернула и зашагала обратно. Снова прошла мимо. И ещё раз. И всё твердила: «Лихо мне, лихо. Ой, лихо, лихо».

Марьяна не на шутку испугалась. Когда Зоя Александровна пятый раз прошла мимо своей калитки, девушка выбежала на улицу и, развернув женщину за плечи, затолкнула её во двор Строковых.

— Дома кто есть? Зое Александровне нездоровится…

Во двор вышел Дмитрий, муж тёти Зои. Передвигался он с трудом, видно, что каждый шаг давался мужчине через силу. Марьяне пришлось помогать. Не бросать же соседей в беде.

— Я скорую помощь вызову. У вас жар, — сказала она, положив ладонь на лоб женщины.

— Нет. Не смей. Не доверяю я нашей медицине. Сейчас травок заварю и пропотею. Лихорадка и пройдёт.

Она открыла шкафчик и достала из коробочки сушеную лягушку. Выбрала ладанку побольше и засунула туда оторванную от мумии чёрную сморщенную лапку. Вдохнула, выдохнула и повесила ладанку на шею.

— А если что-то серьёзное? Одними сушеными лягушками здесь не поможешь, — возмутилась Марьяна.

— Ишь ты, подишь ты! Всегда помогало. Почему сейчас не поможет? А ты… Если доброе дело хочешь сделать, в церковь сходи. Попроси у батюшки иконку с семью дочерьми Ирода.

Женщина вынула из того же шкафчика пакетики с травами. Обронила. Пакетики попадали на пол, и их содержимое частично рассыпалось. Руки у тёти Зои ходили ходуном.

Марьяна помогла сделать настой, накрыла чайник полотенцем и уложила соседку в кровать. Муж Дмитрий только сопел, топчась вокруг них.

— Да вы садитесь, садитесь. Я всё, что нужно, сделаю.

Взяв за руку пожилого человека, усадила на стул. Болезнь подкосила его, и в пятьдесят пять Дмитрий выглядел уже глубоким стариком.

Марьяна вышла из дома: «Вызвать скорую или не вызывать?»

— Позвоню Сати. Пусть Андрей за матерью последит.

Так и сделала. Андрей зря стращал мать. Никуда они с Сати не уехали. Правда, жили они в домике у Сати и носа не показывали лишний раз к матери. Андрей помолодел с рождением сына и стал красавцем не хуже брата. Сати его простила.

Андрей появился к вечеру. На входной двери висел лист и дрожащим почерком начертанные слова: «Нет дома рабы божьей Зои». Андрей удивился, но вошёл.

— Нет меня!

— Алё. Мать, ты где?

— Меня нет дома! — снова услышал он приглушённый голос матери.

Отец сидел на стуле и, пожимая плечами, указывал на погреб. Андрей откинул крышку и полез по лестнице в темноту сырого подвала. Нашёл дрожащую от холода мать и потрогал губами лоб.

— Ты что, совсем перегрелась! — прикрикнул он и насильно вытащил женщину наружу.

— Лихорадку так отваживаю. Чтоб не нашла меня и ушла из дому, — оправдывалась мать, а у самой лицо, и шея, и руки — всё в саже. — Чтоб не узнала!

— Мам, тебе ж не сто лет. Ты в каком веке живёшь? Вызовем скорую.

— Сама справлюсь. С температурой вирус за три дня выгорит, — сказала, укуталась в одеяло и давай корочку чёрного хлеба грызть.

— За продуктами, может, сходить?

— Нет. Буду её голодом морить. Лихорадку. Неча ей тут делать.

— Удивляюсь, как у тебя трое детей живыми остались! С таким лечением и без лихорадки можно коньки отбросить.

Зоя Александровна угрюмо посмотрела на сына, но продолжила грызть корочку хлеба. Андрей поухаживал за матерью и ушёл. Вернулся на следующий день в пять утра. Посмотреть, как она себя чувствует.

Картина маслом: на потолке комнаты выжжен крест, Зоя Александровна стоит на стуле и ножичком соскребает черноту, скидывая её в кружку.

— Марьяна иконку нашла? — спросила она.

Глаза у больной покраснели, волосы, влажные от пота, висели кучерявыми сосульками, ноги подкашивались. Стул под ней периодически начинал плясать, и тётя Зоя замирала, стремясь обрести равновесие. Болезнь ломала, тянула за жилы, брала Зою Александровну на измор.

— Алло. Привет, Марьяна. Мать тут говорит про иконку какую-то…

Марьяна честно сходила в церковь. Батюшка на порог её даже не пустил, а про иконку сказал так:

— Такую срамоту в церковной лавке не держим. К тому же это нелепые пережитки прошлого. Не дури людям голову, Марьяна! Ты ещё хомут заставь нацепить и по селу голышом с ним бегать.

Марьяна тут же вспомнила, как Артёмка голышом бил камень о камень, и слегка покраснела. Батюшка даже слово в ответ не дал вымолвить, затворив перед носом двери.

— Нет такой иконы. Но батюшка посоветовал воспользоваться хомутом.

— Хомутом? Что за бред. Я с вами с ума сойду.

Марьяна пришла через час с холщовым мешочком в руке.

— Тёть Зоя, смотри.

Зоя Александровна уже ничего не понимала. Голова третий день разламывалась. Опять поднялась высокая температура.

— Вот это почки вербы, что на Прощёное воскресенье в церкви освящали. Батюшка дал. Они спрятаны в хлебных катышках. Съедай по одной, когда совсем лихо. Можешь запивать золой с потолка, разведённой в святой воде. Знаешь, что лихорадка кислое не любит? Вот поэтому кислые щи, морс из клюквы и побольше. Уху с лимончиком. Ох, тёть Зоя. Если бы не Вася, никогда б не пришла помогать.

— Спасибо, Марьяна. Век не забуду.

Помедлила немного и вдруг добавила:

— Счастья вам с Васенькой.

Марьяна покачала головой и вышла в сенки, поманив Андрея.

— В катышках парацетамол. Но ты всё равно за ней приглядывай. Её методы лечения ни одна ведьма не одобрит! Надеюсь, это просто грипп. Если нет — обязательно к врачу!

На следующий день приехал Вася. Привёз лекарства, лимоны, фрукты. Обнял мать. Со сдержанной нежностью в голосе спросил:

— Как себя чувствуешь?

— Спасибо, сынок, сегодня получше, отступает лихоимка. И Марьяне спасибо. Ты это, сынок... Не серчай на меня, что между тобой и Марьяной встала. Неправа я была. Не сиди со мной, легче мне сегодня. Иди к любви своей.

Василий всё-таки дома задержался. Обед сварил, а уж потом пошёл к Марьяне в сказочный терем через дорогу.

Оборотень на него зарычал, а чёрный ворон раскаркался.

— Свои, свои…

— Свои дома сидят, чай пьют. Только чужие шастают! — выглядывая из окна, шутливо крикнула Марьяна.

Из окна по округе разносился аромат калины.

— А я вовремя. Пирога попробую.

Он уселся за стол и серьёзно посмотрел на Марьяну.

— Марьянушка, выходи за меня замуж! Ольгинка теперь один из городских районов. Здесь открывают новое отделение прокуратуры, и я переезжаю к тебе.

— Прямо ко мне?

— Прямо к тебе.