На самом деле

Глава 1

Год назад Марине пришлось чистить зубной щеткой кости… Какие? Человеческие, конечно! О том, что ее заставят делать в этом году, страшно было даже подумать.

Лето кончается, откладывать больше нельзя. Санкции самые жестокие. Два года жизни могут полететь насмарку. Без высшего образования нет ни хорошей работы, ни денег — и нет независимости. Нужно потерпеть пару лет. Конечно, если сил хватит. Вот только хватит ли? Последнее время Марине нередко казалось, что ещё чуть-чуть — и её собственные косточки окажутся под чьей-нибудь зубной щёткой.

Марина вышла из автобуса. Открыла синий зонт. Противный, уже практически осенний дождик и разлившиеся лужи совершенно не оставляли шансов добраться до места, не испачкав туфли, а быть может, и колготки. Колготок Марине было особенно жалко.

— Девушка, можно к вам под зонтик? — игриво спросил прохожий мужчина.

Год назад тоже лил дождь, и мужланы на улицах пытались познакомиться. Марина отвечала им, что чистит человеческие кости зубной щеткой, и мужланы отставали.

Да, год назад Марине сказали, что ее ждет бумажная работа. Но ее обманули!

Дверь тогда открыла женщина.

— Гляди-ка, какая нарядная! — резко констатировала она. — И костей ты, наверно, боишься. С человеческим материалом, разумеется, не работала.

Кажется, в этих словах прозвучало презрение вроде того, какое в тысяча девятьсот восемнадцатом году красноармеец мог бы испытывать к белому: «Эх ты, буржуйский сынок! Ты и коровников-то не чистил ни разу в жизни, небось!»

— Ну, входи! — сказала женщина.

Марина чуть не упала в обморок. Душная комнатка, где она оказалась, была сплошь застроена стеллажами, а те, в свою очередь, ломились от картонных коробок, безобидный вид которых, наводил, однако, на самые мрачные подозрения. На полу стояла коробка с костями. На ней красовался череп, повернутый наиболее отвратительным, наиболее жутким своим местом: нижней дыркой, той самой, где крепится шея. Потом Марина немного привыкла к виду человеческих костей, но это шейное отверстие до самого конца рождало в ней жуткие ощущения.

Воздух в комнатке был спертый: какой-то умник врезал толстые решетки между рамами, поэтому форточка не открывалась. Стоял сладковатый запах. «Меня сейчас стошнит!» — подумала девушка.

В комнату вошла Светка. Марина подумала с надеждой: может быть, вдвоем будет не так страшно? Женщина сняла с одной из полок коробку с древней этикеткой «Клюквенные пряники „Заря“». В том, что эта этикетка сохранилась, было что-то угрожающе-циничное.

— Мышечные ткани давно разложились, — приободрила начальница Марину и Светлану.

Она извлекла из коробки малую берцовую и продолжила давать инструкции. Зубной щеткой надо было аккуратно смахивать с кости то, что, по словам начальницы, являлось «просто грунтом», выкладывать разобранный скелет на стол, затем вытряхивать из коробки оставшийся песок с частицами праха и вновь возвращать неприкаянные останки в коробку из-под клюквенных пряников.

— И главное, — продолжила женщина, — носовые перегородки. Они очень хрупкие. Пожалуйста, осторожнее с ними. Кисточка здесь.

Интересно, в этом году будет так же жутко? Светке хорошо, она свою повинность уже выполнила. Пару дней назад по телефону она сообщила Марине:

— Все совершенно ужасно! Хуже, чем в прошлом году с костями!

Конечно, у Светкиного страха глаза безразмерные. Год назад после ухода начальницы у нее началась истерика. Минут пятнадцать, сидя над коробкой с чьими-то останками, она, вся красная, тупо ржала, обшаривая безумными глазами комнату и время от времени икая. Помощи ждать было неоткуда. Так что пришлось взять из ящика какую-то костяшку и начать елозить по ней щеткой. Когда Светка успокоилась, Марина успела вычистить полчеловека.

Руки, ноги — ерунда. А вот череп — работа не из легких. Весил он обычно килограмма два, а то и все три. При этом держать чью-то бывшую голову приходилось одной рукой: во второй, разумеется, была щетка. Первым делом следовало вытряхнуть (обычно сквозь глаза и шейное отверстие) остатки мозга, обратившиеся в труху. Потом обработать поверхность. В носу постоянно застревал мусор, поэтому Марина тратила едва ли не по полчаса на эту деталь, которую начальство полагало настолько важной. Непросто было с челюстью. Марина скоро обнаружила, что кое у кого зубы готовы были сниматься в рекламе пасты. У других скелетов рот был полностью гнилым. А третьи зубов вовсе не имели. Этих третьих после прохождения через руки Марины становилось все больше и больше. Стоило только разок провести щеткой по челюсти, как белые жильцы ее осыпались в ящик для мусора, украшенный этикеткой «Доширак». Приходилось доставать их и отряхивать. Светка так ни разу и не прикоснулась ни к одному из черепов: их очищала Марина. А Светлана сидела, отвернувшись, закрыв лицо руками и дожидаясь, когда череп уберут от нее подальше.

Но скоро они привыкли. Начали весело болтать о своем, возясь с костями, обсуждали флирт и сериалы, занимаясь чисткой позвонков. Сначала складывали кости аккуратно. Но вскоре — с подачи Светки! — громыхали так, будто это не останки человека, а железный лом. Один раз даже уронили коробочку с младенческими останками за комод, полный выдвижных ящичков с непонятными надписями. Наверно, они так там и лежат до сих пор, эти детские косточки. Да будет комод им пухом!..

Женщина, встретившая подруг, была единственной представительницей своего пола в этой злосчастной конторе. Ее коллеги, в основном немолодые, были не прочь пококетничать с отбывающими повинность девушками. А еще они были не прочь опоздать. Как и Светка. Несколько раз явившаяся вовремя Марина оказывалась в конторе одна и проводила долгие минуты, даже часы наедине с горой трупов. Впрочем, нет, их было трое: учтем и зубную щетку.

В те моменты, когда контора всё-таки наполнялась работниками, в «мертвецкую» к Свете с Мариной нередко заглядывали мужчины. Чаще всех ходил один пузатый. Он шутил про Йорика и спрашивал: «Ну, что сказал покойник?» Светка хихикала. Марина однажды спросила:

— Скажите, для чего все это нужно? Чем провинились эти несчастные?

Ответа она не добилась.

***

Здание было серым, мрачным. На крыльце курили люди. Девушка взялась за ручку двери.

Возле гардероба висела табличка с надписью: «Вход в верхней одежде запрещен!». Марина начала расстегивать плащ.

— Вы к Лидии Васильевне? — спросила гардеробщица.

— Да, к ней.

— Второй этаж. Поднимайтесь.

— А плащ?

— Там разденетесь.

— А зонт? Он мокрый.

— Не нужен мне ваш зонт, — сказала гардеробщица.

На вешалке внутри ее владений одиноко висела чья-то мужская куртка.

Марина поднялась по лестнице. Атмосфера была явно угрожающей. Высокий потолок, узкий коридор, облупленные стены с надписями: «Служебный вход», «Служебный лифт», «Служебный туалет», «Вход строго воспрещается!».

На подоконнике красовался одинокий фикус. Каждый из его листочков был покрыт толстым слоем пыли. Рядом помещалась желтая табличка с надписью, которая развеяла последние надежды: «Цветы не трогать!».

Студентка исторического факультета Марина поняла, что архивная практика в этом году будет нелегкой.

Глава 2

Андрей снял очки, аккуратно протер их и надел снова. Мир вокруг стал четче: пустой зал, десять столиков, вид из окна на какую-то вечную стройку. Ничего плохого, но и ничего хорошего. Пограничное состояние. Привал. Перегон. Рубикон. Андрею казалось, что жизнь должна измениться к лучшему. Если не в следующем месяце, то через один, если не к осени, то к зиме. И обязательно, непременно в этом году! Мир вот-вот обещал стать прекрасным.

Андрей закончил работу над диссертацией.

Если честно, не полностью. Нужно поправить кое-какие абзацы, оформить введение, добавить цитат из источников, найденных в самый последний момент и победоносно соответствующих выводам работы. Отредактировать, пересмотреть сноски и список литературы… Но в целом работа закончена.

Андрей сел за стол. В течение трех часов он пытался прочесть отвратительный почерк бергфохта, совсем недавно бывшего бергшрейбером и что-то писавшего в обербергамт на четвертинке листа.

Из-за цен на бумагу в Петровской России все буквы бергфохта были размером с букашку; с пером управлялся он плохо, ибо в молодости пережил нападение разбойников, а теперь был человеком пожилым. Поэтому Андрей смог прочитать лишь отдельные слова: «бью челом», «государь мой» и «кончились деньги». Кто был автором эпистолы, стало понятно после исследования сургучной печати, красновато-коричневой нашлепки, сохранившейся на обратной стороне листа — неожиданно для себя Андрей припомнил, что этот рисунок ему знаком.

Андрею казалось, что он обнаружил ценнейший источник. Он чувствовал это интуитивно, не понимая, откуда взялось ощущение находки. Лучший документ всегда попадает в руки перед самой защитой, когда текст диссертации уже готов. Или когда пора сдавать папки и уходить из архива (закончились деньги, срок пропуска, командировка, месячный лимит закрепления документов за определенным исследователем). Что делать? Забыть о письме — хоть на время, ну, годика на три, до докторской — или продолжить попытки прочесть его? Выбрав второе, Андрей подчинился не долгу, как мог бы решить человек, от науки далекий, а охватившему его любопытству.

Он пытался подступиться к тексту и так и эдак. Знающие люди говорили, что плохие почерки порой можно прочесть, повернув документ под углом. Вот только под каким углом — обычно выявляли эмпирически. Андрей вертел листок кругом, смотрел и вверх ногами, и немного набок — без толку. Может быть, оставить лист в покое и побегать вокруг стола? Андрей припомнил, как один известный историк говорил, что будто бы читает документ с конца в начало, так понятнее. Попробовал. Бесполезно.

Прошло полчаса. «Бьюсь как рыба об лед!» — с огорчением подумал Андрей. Не везет, как обычно!

Андрею с рождения не везло.

Самым главным невезением в жизни аспиранта явились его имя и фамилия. Класса до девятого он жил спокойно, изредка побиваемый резвыми друзьями за очки и слишком умный вид. А потом Андрей узнал, что в мире существует еще один человек по фамилии Филиппенко. Человек, с которым у Андрея совпадали не только фамилия, но и инициалы: только того Филиппенко звали не Андреем, а Александром.

И, что самое важное, Александр Петрович Филиппенко был знаменитостью. Предметом споров. Скандалистом. Аферистом. И кумиром для массы поклонников.

Знаменитый Филиппенко называл себя историком, и полки книжных магазинов ломились от его трудов: «Новый взгляд на Киевскую Русь», «Вся правда о Мамае», «Египет, которого не было», «О чем врут учебники», «Исправленная хронология индусов» и тому подобное. В этих и других книгах Александр Филиппенко развенчивал злодейский заговор историков, заставивших граждан нашей страны поверить в то, что полководец Ганнибал и Карл Великий жили некогда на свете. Первый, если согласиться с версией «Новейшей хронологии», был ни кем иным, как дедом Александра Сергеевича Пушкина, арапом Петра Великого, случайно, по ошибке переписчика, попавшим в древний мир. Да, кстати, изначально имя этого арапа звучало, разумеется, Каннибал: ну, всем известно, что евреи тайно приносят человеческие жертвы, а ведь звали-то несчастного Абрамом. Что до Карла, то личность известного франкского императора была сфальсифицирована марксистами, желавшими увековечить память их великого учителя. Стоит ли объяснять, почему популярность трудов Филиппенко была громадной?

Призвание свое Андрей осознал, когда ему было лет десять. Он помнил дни рождения всех своих одноклассников, потому что каждая из дат совпадала с историческим событием. Лешка, например, родился в день пленения Паулюса под Сталинградом, Витька — в годовщину Невской битвы, именины Машки приходились на дату убийства Александра Второго и Влада Листьева. Алгебру и химию Андрей не любил. Из физики он помнил только, что закон какого-то Кулона был открыт в тысяча семьсот восемьдесят пятом году, а закон какого-то Шарля в тысяча семьсот восемьдесят седьмом. В чем состояли эти законы, Андрей так и не понял. Лишь недоумевал: почему французы занимались этой ерундой, если приближалось взятие Бастилии?

Что за жизнь ждала в стенах университета однофамильца Александра Филиппенко? Андрея с громадным трудом зачислили на исторический факультет. Приемная комиссия не знала, что делать: Андрей отлично ответил на вступительных экзаменах, но как быть с его фамилией? Историк Филиппенко — да это же даже смешно звучит, какой-то оксюморон! Первый курс стал для Андрея настоящим испытанием. Группа смеялась, от шуток вроде «Это не ты написал?» было невозможно защититься, девушки не смотрели в его сторону. Спустя два года Андрей все же подружился с девушкой с факультета. Он даже сделал ей предложение. Девушка ответила, что лучше станет Дураковой или Пупкиной, но только не Филиппенко! Секретарь деканата иронически хмыкала, выписывая Андрею справки. Каждый новый преподаватель непременно отпускал насчет его фамилии какую-нибудь колкость: в основном, одну и ту же. Незнакомые ребята в гуманитарном читальном зале библиотеки то перешептывались, то ржали, завидев однофамильца «разоблачителя». Словом, жизнь была кошмарной.

Поступив в аспирантуру, Андрей было понадеялся, что все его мучения остались позади, ведь он стал «коллегой», а не просто «уважаемым», как иронически адресовались к студентам бывалые преподы. Но не тут-то было. Невзирая на его специализацию — ранняя Российская империя, — Андрею поручили семинар по древнему Востоку у первокурсников. Ему пришлось сражаться с новичками: они смеялись, он в ответ свирепствовал, заставляя их выписывать на карточки не только цвет и форму стелы Хаммурапи, но и точные ее размеры. Первокурсники ненавидели Андрея, за глаза дразнили «сочинителем», «писателем», «фантастом» и другими нехорошими словами. Постепенно аспирант стал замечать, что бесится просто от звучания собственной фамилии. Он возненавидел строчку в своём паспорте. Короче, получалось, что проклятый лжеисторик завладел его жизнью.

Андрей терпеть не мог преподавание. В то, что можно научить кого-либо чему-либо, он не верил, считая, что учиться можно только самостоятельно. Во время чтения лекций Андрей понял, что упрощает материал, расходится с программой, хочет посвятить студентов в сущность историографической дискуссии, на которую нет времени. И девчонки все время хихикают! Нет, его стихией было вовсе не преподавание. Он любил научную работу. Среди тяжелых папок с пожелтевшими бумагами, среди бурых закорючек, на поверку оказывающихся автографами вершителей судеб, среди сухо пронумерованных дел и описей, скрывающих в своих недрах людские жизни и смерти, — вот где был истинный дом Филиппенко.

Каждый день с девяти утра до пяти вечера Андрей проводил в архиве. Это был небольшой провинциальный архив, фонды его не содержали громких документов, но Андрей полагал: там, где никто не копал, больше шансов найти что-либо ценное. К тому же здесь было тихо, не то, что в читальных залах московских архивов, где никогда нет свободных мест, где озабоченные читатели бормочут всякую ерунду, а издерганные хранители то и дело устраивают истерику по поводу неправильно составленных требований или плохо заполненных строчек в журнале учета посетителей.

Нет, работал Филиппенко в одиночестве. Правда, поначалу в читальном зале архива вместе с Андреем сидел странный старик. Он сопел и шмыгал носом, но, к счастью, уже давненько не появлялся. Андрей превратился в царя (самодержца, кагана, хедива, султана) читалки. Он мог даже есть здесь, хотя, разумеется, ему это воспрещалось. Но мозг чем-то должен питаться, столовая в архиве отсутствовала, а для ресторанов Андрей не имел ни желания, ни денег, ни времени.

Так что он вынул из сумки свой термос, большой бутерброд с колбасой и сырок, уже надкушенный два дня назад. Аккуратно расставил всё это на столе, так, чтобы не допустить загрязнения письма от бергфохта, и начал искать то яичко, которая мама, сварив сегодня утром, так настойчиво предлагала ему взять с собой.

Неожиданно из коридора донеслись шаги.

«Черт! Лидия Васильевна! Опять идет спросить какую-нибудь ерунду! Ну что ей не сидится-то, а?!»

Испуганный Андрей, уже предчувствуя позор и, может быть, изгнание из архива за еду в читальном зале, мгновенно смахнул весь свой обед обратно в сумку. С глухим стуком плавленый сырок упал ему под ноги. Андрей нырнул под стол на его поиски.

Когда он выпрямился, держа в руках вывалявшийся в пыли комок, так и не ставший аспирантским обедом, то увидел, что в дверях читального зала стоит девушка.

— Здравствуйте! — сказал Андрей, смутившись.

— Здравствуйте! — ответила она.

Она вошла в читальный зал и села за соседний столик. Можно подумать, в зале было недостаточно мест, чтобы устроиться где-нибудь подальше!

«Интересно, я смогу при ней поесть?» — подумал аспирант.

Девушка была миловидна, хотя внешность ее не соответствовала тем стандартам, что так ревностно соблюдают западные фильмы или модные журналы. Мягкий овал лица, забавно удивленный взгляд из-под высоких бровей, нос — может быть, немного слишком крупный; тонкие губы, вечно улыбающиеся, словно у Гагарина, из-за загнутых вверх кончиков. Короче, идеальный облик клоунессы, если светло-пепельные волосы покрасить в рыжий цвет.

«Что-то есть в ней то ли от Натальи Нарышкиной, то ли от Авдотьи Лопухиной», — машинально решил Андрей, не зная, продолжать жевать при девушке или начать снова читать дурацкое письмо дурацкого бергфохта.

— А что, — спросила новая соседка, — тут всегда так малолюдно?

— Да, — сказал Андрей. Вообще-то он был не прочь побеседовать. Мозги следовало разгружать хотя бы время от времени. — Неделю я вообще один просидел.

— Что, кандидатская?

— Да. Вот, работаю.

— Кажется, у вас лежат бумаги восемнадцатого века. Петровская империя?

— Она самая.

— Забавно! Моя тема тоже затрагивает этот период!

— Ах, вот как! — Андрей улыбнулся.

Если при знакомстве звери нюхают друг друга, то ученые спешат узнать названия диссертаций, сферы интересов. «Запах» у Андрея и у девушки был общий.

— Меня зовут Анна.

— А я Андрей. А вы не будете против, если я поем?

Она была не против. Анна перешла на пятый курс и тоже помышляла об аспирантуре, так что сразу завалила без пяти минут кандидата множеством вопросов. Тот жевал и отвечал одновременно. Что и говорить, внимание ему льстило!

— Пишете диплом? — спросил он деловито.

— Нет, статью для конференции. Представьте, у меня на это ровно трое суток! Для заявки текст не попросили. Ну, вот я и дотянула до последнего.

— Понятно, — протянул Андрей. — Я знаю, каково это. Писал за вечер. Какие используете источники?

Анна назвала.

— Э, ну это я смотрел.

— И как? Неинтересно?

— Ну, зависит от того, что вы ищете. На мой взгляд, если честно, ничего интересного. Общие места. Официоз.

— Я все-таки взгляну, — сказала Анна. — Посмотрю, раз заказала. Обещали принести.

Андрей, услышав это, спешно спрятал термос и остатки обеда. Вскоре появилась Лидия Васильевна, работница архива, держащая в руках несколько папок. Одним глазком он наблюдал, как Анна ставит подпись в книге выдачи, а после вновь углубился в свою эпистолу.

Минута? Десять? Полчаса? Андрей так и не понял, сколько прошло времени с того момента, как его соседка села за стол, раскрыла папки и зажгла настольную лампу.

Она вскрикнула, как будто увидела змею.

Андрей вскочил.

— Блин, что это такое? — громко прошептала девушка.

Потом громко сказала:

— Андрей! Вы это видели?

Спустя минуту девушка и юноша, выпучив глаза, смотрели на старинный документ и бормотали:

— Нет, такого не бывает…

— Чудеса…

— Не понимаю…

— Как это возможно? Бред какой-то!

— Это же сенсация!

Глава 3

В комнате номер пятнадцать работали несколько человек. Марина остановилась у двери, оглядывая горы папок, гадая, кто из сотрудников может быть Лидией Васильевной, и стесняясь войти. Наконец, её заметили.

— А, практикантка! — сказала дородная дама почтенного возраста. — Вот, бери халат. Надевай. Я сейчас допишу, и пойдем.

«Началось!» — поняла с отвращением Марина. Халат был черным, как антипригарное покрытие сковородки. Нет, дернул же ее черт пойти на исторический! Диплом-то, он после любого вуза диплом, высшее есть высшее, для менеджера в фирме совершенно не важно, какая специальность значится в какой-то бумажке. Зато таких ужасных практик в других вузах не бывает, наверняка не бывает!

Марина надела мрачный балахон поверх прозрачной блузки, посмотрела на начальницу, заметила ее дурную прическу, ощутила свое превосходство и немного приободрилась.

— Будешь работать в четвертом хранилище. Там уже проходит практику один из ваших студентов, — сообщила ей Лидия Васильевна.

«Ну, хоть компания будет», — решила Марина, покорно идя за начальницей. Они спустились по лестнице, дошли до конца коридора. Здесь находилась комната, где за столами сидели четверо сотрудников, походивших на персонажей советских комедий из жизни конторских работников. Через этот «офис» лежал путь в хранилище.

Лидия Васильевна открыла тяжелую дверь. Некто в черном халате стремительно спрятал мобильник, вскочил с места и начал развязывать шнур на связке папок. Марина его даже и не узнала сначала. А узнала — не поверила своим глазам.

Да это же Боря! Борис Новгородцев из группы И-300. Он нравился Марине с первого курса: важный, задумчивый, с круглым младенчески-гладким лицом и печальными голубыми глазами. О, как о Боре хотелось заботиться! О, как хотелось кормить и согревать! Гладить по головке, чесать за ушками и тыкать носиком в грудь. Марина не раз представляла себе это действо. Мужчина был ей нужен послушный, толковый, непьющий и правильный. Боря как раз таким и казался. Вот только учился он в другой группе и тусил с парнями, которых Марина не знала. Приблизительно раз в месяц она встречала его в коридоре истфака. Здоровались — и только.

— Привет, — сказал Боря.

— Борис, объясни Марине ваши обязанности, — попросила начальница.

— Конечно.

Они проведут вместе неделю! А может, две?

Или три? Если бы Марина знала, что Борис проходит здесь практику, то начала бы работать раньше.

А впрочем, она все успеет. Вдвоем. Взаперти. В темной комнате! О, ей хватит и трех дней!

Часом позднее Марина сидела на стуле, смотрела в бумажку и скучно бубнила:

— Восемьсот четырнадцать. Отчет по основной деятельности Новотрубного завода за 1956 год.

— Есть, — говорил ей в ответ Борис.

— Восемьсот пятнадцать. Пояснительная записка к отчету по основной деятельности завода, — продолжала девушка.

— Угу, — мычал Борис и перекладывал еще одну подшивку.

— Восемьсот шестнадцать. Социалистические обязательства завода на 1957 год. Первый том.

— Есть!

— Второй том.

— Тоже есть.

— Третий. Четвертый. Десятый. Восемьсот двадцать шестое. Документы о представлении к званию ударников по цехам Новотрубного завода.

— Вот они, родимые.

Работа называлась сверкой фондов. Связки в десять толстых папок приходилось снимать со стеллажей, перетаскивать на стол и сверять по описи, в которой каждой папке — по-архивному говоря, делу — соответствовал свой номер. После этого папку следовало завязать снова, водрузить на полку, не забыв при этом, что дела идут по возрастанию снизу вверх, и взять следующую. Придумать что-то более занудное было невозможно.

Стеллажи стояли в два ряда, от пола до потолка, так что между ними можно было играть в прятки. Кое-где висели лампочки в решетчатых «намордниках»: их тусклое сияние могло выхватить из тьмы лишь два-три стеллажа, и свет включали только там, где рылись. Три стола вдоль главного прохода и два стула составляли обстановку. Окон в помещении не было.

— Мы как будто в бомбоубежище! — поделилась ощущением Марина.

— Слишком много горючего материала, — заметил Борис.

Если сидеть тихо, то можно услышать разговоры архивистов в соседней комнате. Они обсуждали шмотки — как свои, так и чужие — и решали, выпить чай сейчас или попозже. Часто говорили о политике, ругая власть, чего бы та ни делала. Еще сильней ругали оппозицию. Но во время перерыва, с часу и до двух, за дверью стихло: архивисты ушли на обед. Практикантам перерыв не полагался, поскольку их работа кончалась в два часа пополудни. Но Боря с Мариной тоже решили отдохнуть. Борис, сев на стул, положил голову на отчет какой-то районной сберкассы и уснул. А Марина листала дела. Удивлялась, до чего же аккуратно, чисто, без помарок выписаны перьями красивые крючочки в многочисленных томах. Советские чиновники, как древние китайцы, вероятно, получали удовольствие от вечного писания букв и цифр. Смета завкома, отчет завкома, стенограмма заседания завкома: «Слушали… постановили… слушали… постановили… слушали… постановили… вышел нетрезвым, не был допущен к работе… учитывая чистосердечное раскаяние…»

После перерыва Боря оживился. Он завел с Мариной светскую беседу о погоде, но неожиданно перешел на тему ошибочного мировоззрения европейцев и тупиковости буржуазного уклада жизни. Боря отмечал, что если русский скажет: «У меня есть кошка», отмечая факт со-бытия (он так и выражался!), то какой-нибудь пендос, конечно же, заявит: «Я имею кошку», транслируя на окружающий мир инстинкты потребителя, владельца. Вежливо кивая, Марина думала о том, что результат на первый раз неплох. Потом она спросила, есть ли у Бори девушка, но беседа снова склонилась к теме противостояния с миром Запада, а затем и вовсе перешла к таким частным вопросам, как свержение буржуями Хусейна и Каддафи, необходимость братания с Сербией и проблема вступления Турции в Евросоюз.

Немного освежила разговор находка документа номер два из первой описи 638-го фонда. Пожелтевшая бумажка с выцветшими буквами от пишущей машинки предлагала читателю «Список профессий черной металлургии, в которых применяется женский труд». Марину привлекли профессии «крючёчник», «землесей», «долбёжник», «младший травильщик», «старший тянульщик», «прокольщик дыр в рельсах», «шнуровой» и «шишельник на малых и средних шишках». А Борис хотел бы поработать «краскотёром», «волочильщиком железа», «подшивальщиком головок», «коногоном», может быть, «раздирщиком листов» и «водоосмотрителем», «намотчиком», а главное — «машинистом паровоздуходувок», потому что он не представлял себе, что это за устройства. При прочтении названия специальности «носчик номеров плавок» и девушка, и парень зарумянились. «Хороший знак!» — подумала Мари на, радостно открыв для себя, что эротичным местом может быть не только номер-люкс дорогой гостиницы, но и хранилище областного архива. После ей пришло на ум то, что, окажись она вдруг в тысяча девятьсот тридцать втором году, откуда будто бы родом обнаруженный документ, Марина вряд ли потянула бы профессию долбёжника. Скорее из нее бы получилась «пробоноска» или «чаеварка-кубогрейка». Значились еще какие-то «браковщица» с «мешальщицей» — но странно, разве Сталин не расстреливал тех, кто делал брак и мешал работать правильным пролетариям?

В общем, первый день работы на практике вселил в Марину надежду. «Боря будет мой!» — оптимистически думала девушка, снимая черный балахон. Потом взглянула на свои ладони. Они стали серыми от пыли.

Минуло три дня, и настроение Марины изменилось. Любые попытки завязать беседу Новгородцев сводил к проблемам русской идентичности, упадка либеральной мир-системы, ущербности постмодернистского дискурса, к Данилевскому, Леонтьеву и Дугину. К последним политическим новостям. Ну, в крайнем случае — к историографии. Естественно, Марина могла немного поддержать беседу, но беседовать с парнем своей мечты ей хотелось совсем не о политике.

Может быть, все дело в халате. Разве можно соблазнить мужчину, если на тебе подобная одежда? Обойтись без униформы было невозможно: черная пыль тотчас погубила бы любой наряд. Но любовь, как известно, найдёт выход из любой, даже самой затруднительной ситуации. Закупив десяток пар чулок (телесных, черных, белых, розоватых, в сеточку, с узорами), Марина стала менять их каждый день. Она также ежедневно изменяла стиль прически, макияж, который становился ярче, гуще, толще; пахла лучшими духами и ходила по хранилищу на шпильках, увешенная бижутерией. «В общем-то, никто и не заметит, если сделать балахон чуть короче», — подумала Марина однажды. После этого она провела весь вечер за не свойственным для себя занятием — рукоделием, стараясь сделать так, чтобы после практики халатик снова можно было отпустить.

Марина тёрлась вокруг Бори, без конца вертелась под ногами, попадалась на глаза, невзначай дотрагивалась, задевая его то одним, то другим своим местом. Она садилась на стол, демонстрируя ножки. Смотрела взволнованно. Вздыхала томно. Улыбалась игриво. Громко хвалила Бориса за его высказывания о политической жизни и про загнивание Запада. Читала ему отрывки из отчета по основной деятельности института ОММ — охраны материнства и младенчества. В отчете говорилось про роды, и, возможно, Новгородцев мог бы хоть ненадолго перестать думать о судьбах родины, а обратить свои мысли к тому, что касается размножения. Особенно увлекательным и эффективным показалось Марине секретное, предназначенное только для врачей методическое письмо 1957 года о противозачаточных средствах. Читая, что пренебрежение женщин контрацепцией основано главным образом на незнании деталей нового указа Верховного Совета СССР, предписывавшего предохраняться, Марина все еще надеялась, что Боря станет хоть чуть-чуть более игривым, обратит внимание на ее чулки. Она с тоской смотрела на набитые бумагой стеллажи и думала о том, как классно было бы спрятаться где-нибудь там, между полок. А Борис ее искал, искал бы… И нашел бы! А она бы защищалась толстым делом — например, отчетом о торжественном открытии завода, пуске первых тракторов… Защищалась, но он победил бы.

— Рекомендовать противозачаточные средства в соответствии с культурным уровнем супругов, — прочитала практикантка.

В хранилище вошла Лидия Васильевна.

Сначала Марина думала, что начальница опять хочет что-нибудь ей продать. Особа, руководившая практикой, без конца пыталась сбыть кому-либо что-либо из известных косметических каталогов. Именно поэтому в комнате за дверью сегодня во весь голос обсуждали проблему выбора шампуней.

Но начальница пришла с заявкой от читателя. Читатель в зале был всего один — Марина это знала, — тот очкастый парень со своей смешной фамилией. Иногда ребятам приносили его требования на новые дела. Тогда им полагалось отыскать сначала фонд по номеру, ту полку, где лежали документы, потом, конечно, опись — если она есть. А дальше та же самая морока: стаскивать с полок пыльные связки, ковыряться в них в поисках указанного дела, класть карту-заместитель, на которой нужно было записать фамилию читателя, и снова все завязывать, рассовывать, распихивать, вдвигать и поднимать. Удобнее было с новыми делами, помещенными в коробки вместо связок: там откинул крышку, отсчитал на ощупь нужный номер, вынул — и готово!

После этого заказанное дело относили в комнату этажом выше, как раз над «офисом» с четверкой архивистов. Там был вход еще в одно хранилище. От студентов требовалось вписать в журнал фамилию читателя и номер выданного ему дела, а затем оставить папку на столе. В читальный зал практиканты не ходили. Лидия Васильевна сама выносила дела историкам. Она же приносила из читалки те документы, что были им уже не нужны.

— Ничего себе! — произнесла Марина, когда Боря притащил кипу дел. Их надо было расставить по местам. — И как он умудрился все прочесть?

— Так это ж интересно, — сказал Боря, открывая папку. — Может быть, и мне Петром заняться? Фонд 115. Ага, фонд князей Заозёрских!

— Ты уже изучил каждый фонд? — удивилась Марина.

— Нет, просто читал в каталоге. Похоже, усадьба князей была неподалеку. Забавно!

— Что там? Покажи!

И Марина придвинулась к Боре так близко, как только возможно.

В руках его было письмо, написанное каким-то Прошкой. Оно замечательно пахло источником, древностью: даже Марина, не слишком большая фанатка науки, пришла в восхищение. И самое главное — неведомый Прошка писал из самого Лондона! Два практиканта прочли документ без усилий: курс палеографии проходили весной, студенты помнили его очень хорошо. Главное из того, что нужно для прочтения скорописных русских текстов, можно было усвоить за час. Если знаешь буквы «В», «С» и «К», то можно уже ничего не бояться. Символ вроде знака Близнецов из астрологии — буква «веди». «Слово» — просто вертикальная полоска. А если их две штуки — это «како».

— Да он был в Великом Посольстве! — воскликнул Борис. — Ничего себе, круто!

— Наверное, слуга или кто-то в этом роде?

— Грамотный больно…

— А пишет, похоже, невесте. Ой, как романтично!

«Свет мой фройлейн Софьюшка» — такими словами Прошка начинал свою эпистолу. Выражений ненашинских нахватался. Видимо, он был из благородных, раз имел невестой Заозёрскую — иначе как попасть письму в архив князей? Прошка оказался «волонтиром» — добровольцем, как и некто Петр Михайлов, ехавшим учиться. В каждой строчке автор изливал жалобы. Ему приходилось строить корабли, потея под ярким солнцем с жутким инструментом, ему приказывали плавать на построенных кораблях по морю, что хуже в десять раз, поскольку страшно («приплыли четвёртого дня с Божьей помощью»). То он мучился отсутствием парилки («свиньи немцы суть изрядныя»), а то жестокий царь велел пить горькое вино и нюхать отвратительный табак. Прошка страдал, но домой отпроситься не мог. В конце письма он клялся невесте, что свадьбу сыграют тотчас, как он вернется в Россию. Конечно же, если останется жив в жутких Европах.

— Ой, кошмар! — хохотала Марина.

А Боря сказал:

— Да, вот так насаждались в нашей стране чуждые народу западные порядки! — И девушка вспомнила, что Новгородцев не терпит всего, что исходит от Запада.

Тут ее и осенило: Борю следует брать не чулками, а бурной идейной поддержкой.

— Конечно! — сказала Марина. — Ведь реформы внесли столь ужасный раскол в наше общество. Сделали из церкви бюрократическую организацию. Сбили Россию с пути. Стоили множеством жизней простых россиян! Петр Первый — антихрист! Его, говорят, подменили в посольстве!

— Ну, что ты несешь-то!? — воскликнул Борис, поначалу как будто довольный ее ходом мыслей. — Байки тупые раскольничьи! — Затем смягчился: — Ну да, если б кто-то открыл, что Петра подменили, забавно бы вышло.

— Может быть, еще откроют?

— Разве только Филиппенко! — рассмеялся Боря. — Но не тот, что в читалке, не наш, а понятно какой… Ладно, надо еще документы по полкам расставить.

— Давай завтра? — попросила его девушка. — А то так неохота…

— Завтра тоже будет неохота. Мне, по крайней мере.

— Почему?

— Ну как же! У меня завтра день рожденья!

«Ага! — решила Марина. — А вот я тебе такой подарок сделаю, что сразу в меня влюбишься!»

Глава 4

Борис родился в один день с Иваном Грозным, поэтому свой день рождения он любил. С утра уже прикидывал, что, как и в чьей компании будет пить под вечер. Только вот обидно, что в праздник надо просыпаться спозаранку и тащиться в пыльную контору. Нет, в архиве были интересные вещи: например, дела студентов университета, поступивших на истфак в двадцатые годы. Все они писали о себе, что из рабочих или из бедняков, но выглядели на старинных черно-белых фотокарточках весьма по-кулацки. Поэтому Борис не очень уважал их, хотя и подумывал в будущем написать диссертацию по материалам их автобиографий и экзаменационных работ.

Сталинистом Боря не был. Так, чуть-чуть, не больше, чем все мыслящие люди в его представлении. Борис вообще симпатизировал многим идеологиям: и по отдельности, и вперемешку, и параллельно, и последовательно. Он был убежден, что думать о судьбе родной страны необходимо. Только вот никак не мог понять, какой она, судьба, должна быть и что именно полагается о ней думать.

Из пеленочно-сосательного детства детства Борис помнил, что Ельцин был мучеником и борцом за счастье нации, что когда-то продавщицы магазинов выкладывали перед ним свои товары, бесчестно припрятанные, и продавали их народу. Когда Боря научился думать самостоятельно, сменил зубы с молочных на коренные и стал спорить с одноклассницами о власти, его тезка уже вышел из моды. Новгородцев с возмущением наблюдал, как нелепо Ельцин дирижирует оркестром, как не может перелистывать страницы своей речи на виду у западных коллег и телекамер, и вслед за взрослыми твердил: «России нужна сильная рука!»

Подарок, который получил Борис в канун Нового двухтысячного года, когда Ельцин объявил на всю страну, что уходит в отставку, был лучшим из тех, что парень получал за всю свою жизнь. Борис ликовал. Будущее рисовалась в самых ярких красках. «С новым веком! С новым президентом!» — повторял он, наплевав, что век пока что старый.

Пару лет спустя, когда дурацкий возраст приказал Борису с чем-нибудь бороться, он решил выступить против нового президента, обличить бесправие журналистов и стал пользоваться словосочетаниями «независимая пресса», «нарушение прав человека» и «тоталитарный режим», не особенно задумываясь над тем, что слова сии означают. Борис любил свободу. Нравились ему и усы Киселева, и дизайн канала НТВ — прикольный, зелененький. Впрочем, этого подростку оказалось недостаточно, чтобы действительно превратиться в либерала.

Вскоре Боря понял, что ошибался. Киселев отпустил бороду, борцы за демократию покинули канал, оставив там зеленые шары, а Боря Новгородцев стал бороться против англичан, бандитов и клеветников России, укреплять вертикаль власти. К сожалению, и это вскоре показалось Борису неинтересным. Скучно стало воевать дома с родителями, с компьютером или соседом. Новгородцев поступил на исторический факультет университета, так и не решив, за кого он будет голосовать, а ведь до его совершеннолетия оставался всего лишь год!

И вдруг Борис посмотрел фильм о Че Геваре! Это оказалось чем-то вроде любви с первого взгляда. У Бори слетела крыша. Нет, глаза открылись. Нет, нет, лучше молнией ударило! Практически забросив посещение лекций, Боря перестал бриться, взял в привычку валяться на диване, проклинать капиталистов, слушать «Команданте навсегда», жестоко мучая соседей, и читал, писал, мечтал о революции. Он собрал вокруг себя компанию товарищей, добавив к вышеперечисленным занятиям распитие алкоголя и курение сигарет. Ребята написали письмо кумиру, налепили на конверт марок на тридцать рублей и любовно вывели: Cuba, La Habana, Fidel Castro Ruz. Фидель им не ответил. С горя леваки стали пить еще больше, окончательно превратившись в неформалов. Поэтому после первой сессии Бориса чуть не отчислили из университета. Испугавшись не на шутку, Новгородцев отложил партийную работу, признав, что наука важнее. Через месяц от былого увлечения остались только знания фактов из истории революционного движения. Стремление бороться за свободу, равенство и братство стало казаться глупым, непривлекательным, детским. «Хорошо, что я родился двадцать пятого, как Грозный, — думал Новгородцев, — если б день прождал, то вышло б как Сен-Жюст. А он мне зачем?»

Во время второго семестра Борис читал сочинения Лимонова. Потом он даже думал бриться налысо и бить «цветных» на улице. По сути, крайне правые ребята отличались от крайне левых только тем, что не бухали, не употребляли наркотики и следили за здоровьем. Но вскоре Боря понял, что спортивным можно быть и без фашизма. Зачем себя обманывать? Ведь драться с инородцами, бросать овощи в лицо начальству, ходить на демонстрации Борис не будет. Борис — теоретик.

Главной проблемой Новгородцева, наверное, было то, что он любил думать, рассуждать, с дотошностью ученого вгрызаться в сочинения идеологов и спрашивать: «Как так?», «Разве так возможно?», «А вот это по каким источникам?». Анализировать смысл фраз, которые произносил. Наблюдать соотношение слов и действий или действий и их эффекта. Замечать то, что авторы плакатов не учили орфографии, ораторы не знают риторики, борцы вообще читают одни только sms-ки, всем им, вероятно, даже не знакомы имена Бодрийяра, Дебора, Маркузе. Боря был историком. Поэтому любому утописту, реформатору, борцу за революцию и контрреволюцию он уверенно мог сказать: «Братишка, все, что ты предложил — уже было. Вот в таком-то веке. Вот в такой-то стране. И закончилось провалом!»

И только традиционалистская идея еще не была опровергнута историей, не взорвана набором неоспоримых фактов, не дискредитирована глупыми адептами. Свой, отдельный путь России. Жизнь не по правам, а по природе. Честное неравенство. Религия. Мораль. Преимущество долга над выбором. Святая власть мужей, отцов и президентов.

Боря уважал Ивана Грозного. При нем был написан «Домостой». Но самое важное: с ними обоими — и с Иваном Грозным, и с Борисом — в один день родился граф Сергей Семенович Уваров, автор лозунга «Православие, самодержавие, народность», идеологической опоры царской власти девятнадцатого века. Это вам не «Мир, труд, май»! Заветные три слова бегущей строкой сияли на экране компьютера Новгородцева.

Когда в свой день рождения Боря пришел в архив, гардеробщица не обратила на него никакого внимания, уткнувшись носом в газету. Борис прочитал заголовок: «Гитлер умер в Аргентине в 1956 году!». Представив себе, как фюрер сидит на пальме в окружении обезьян, и усмехнувшись студент отправился в хранилище. Он опоздал, но Марины тоже еще не было на работе. Стол, где накануне они вместе занимались сверкой фондов, был пуст, хотя вчера там точно оставались документы. Лишь какая-то бумажка оставалась на столе: одиноко белея на самой его середине, она так и просилась в руки.

Борис надел халат, неспешно подошел к столу и взял документ. Ничуть не удивился, что это оказалось письмо от Прошки из Лондона. Оно, как и положено, было завернуто в чистую бумагу, где значились номер и название документа. «Надо положить ее на место!» — подумал Борис. Машинально открыл обложку и взглянул на письмо…

Это был не тот документ, который они изучали накануне!!!

То новое письмо, которое возникло вместо старого, имело очень странное начало: «Государыня царица Софья Алексеевна!». Борис оторопел. Прочтя письмо, оторопел еще больше. Вот о чем там говорилось.

Прошка — этим именем по-прежнему звался автор послания — строил корабли в Голландии. Прошка намекал, что он только притворяется добровольцем, а на деле агент Софьи, который послан следить за царем Петром. Согласно его сообщению, ночью на 10 генваря 7206 года от сотворения Мира ему, Прошке, не спалось: страдал морской болезнью. Днем, девятого, оставив своих попутчиков в Голландии, десятник Петр Михайлов сел на корабль, плывущий в Англию. Царь взял с собой шестнадцать «волонтиров» да несколько слуг. Корабль был прислан лично герцогом Оранским — новым властителем Альбиона, призванным из Голландии после долгих лет революционных перипетий. Прошка, разумеется, понимал, что путь в Англию может быть очень опасен, еще и поэтому он не мог сомкнуть глаз. Ночью Прошка услыхал какой-то шум в каюте у царя. Прокравшись и заглянув в нее осторожно, шпион пришел в ужас. В помещении было два Петра. Один без движения лежал на полу, второй же, чрезвычайно на него похожий, стоял в окружении немцев (то есть англичан или голландцев). Далее Прошка утверждал, что немцы свиньи. Он клялся Софье в вечной преданности и на том заканчивал.

Новгородцев стал рассматривать листок, глядеть его на свет, тем самым убеждаясь, что бумага действительно трехсотлетней давности, ощупывать сургучную печать и вглядываться в почерк, бывший на удивление разборчивым.

В этот момент из-за стеллажей с громким воплем «С днем рождения!!!» выскочила Марина и выстрелила хлопушкой. Придя в себя, Новгородцев решил, что поздравление слишком уж американское, а потому оно ему не нравится. Конечно, вслух он ничего не сказал об этом, так как был человеком воспитанным, но догадался, откуда появилось новое письмо.

— Что, нравится? — спросила девушка.

Да, Боря должен был признать: два года обучения в универе не прошли даром для Марины. Он чуть не купился.

— Здорово владеешь языком, — сказал Борис. — Ну, этим, архаичным. И перо отлично держишь. У тебя есть гусиное перо?

Марина засмеялась:

— Нет, перо железное, от бабушки осталось! Догадался про бумагу?

— Как я понимаю, ты нашла пустой листок в каком-то деле. И, наверно, вырвала. Ай-яй-яй.

— И даже не один! Взяла с запасом!

— Возмутительно.

— Оцени печать! Это не сургуч, а просто краска! На балконе оставалась от ремонта! Видишь, вот накапала, немного подсушила, процарапала рисунок — вроде как печать!

— Долго же ты трудилась, — сказал Боря.

— Весь вечер! Захотелось сделать тебе сюрприз! Прикольное письмо получилось, правда?

— Просто сногсшибательное.

— Это подарок. Тебе сколько лет исполнилось? Девятнадцать?

— Девятнадцать, — Боря улыбнулся. — Спасибо. Повешу на стену в толстой рамочке.

Подарок в самом деле оказался впечатляющим. Пожалуй, самым приятным и неожиданным в жизни Бориса — в смысле, после ельцинского, конечно. Видимо, Марина положила на него немало сил и времени. С чего бы ей так делать? Боря наблюдал за девушкой последние три дня и сделал вывод, что она немного странная и очень суетливая. Сегодня ее мелкие каштановые кудри опять были уложены иначе, чем вчера. Студент сначала думал, что Марина непостоянна — отчего стал относиться к ней более настороженно, чем раньше, — но затем припомнил собственные поиски идеи и решил быть снисходительным. Заметил Новгородцев также то, что макияж его знакомой был не по-дневному ярким, парфюм не по-архивному вызывающим, а огромные ногтищи — большевистски-красными. Борису это сразу не понравилось, поскольку он, как приверженец всего традиционного, любил особ забитых, скромных и босых. Ну, то есть, он не то что бы уже любил одну из них, а просто примерял подобный образ, взятый из трудов учителей, на знакомых женщин. Позже Новгородцев рассудил, что, может быть, Марина влюблена. Вероятно, в того, кто дарит ей сережки и браслеты, тоже каждый день разные. Новгородцев простил свою сокурсницу за легкомыслие и понял, что, наверное, она идет на свидание после работы.

День пошел обычно. Боря и Марина обнаружили в фондах детских учреждений крайне интересные сценарии новогодних утренников и во время перерыва читали их по ролям. Закончив, как обычно, в два часа, задолго до закрытия архива, нежно попрощались, поболтав минут пятнадцать о концепции Броделя, и Борис пошел домой. Пить водку. А Марина, вероятно, — на свидание.

***

Следующий день был не только днем рождения Сен-Жюста, но и годовщиной Бородинской битвы по старому стилю. Борис опять немного опоздал — минут на сорок. Гардеробщица читала газету с заголовком «Гитлер похоронен во Вьетнаме!». Боря поздоровался и поспешил туда, где ему давно уже надлежало быть.

Путь в четвертое хранилище архива проходил мимо читального зала. Боря из любопытства заглядывал туда и каждый раз видел, что в читальном зале никого нет, кроме тощего очкарика.

Но сегодня в читальном зале вместе с ним занималась девушка. Они сидели рядом за столом, о чем-то шепотом разговаривали и смотрели в какой-то документ. Потом очкарик встал, схватил документ, стал разглядывать его на свет, а девушка принялась что-то доказывать, размахивая руками. Боря вдруг одновременно захотел смотреть на девушку и при этом поскорее отвернуться, спрятаться, убежать.

Они встречались в университете. Это ведь она так сладко пахла в тот раз, стоя перед ним в бесконечно длинной очереди в столовой. И из деканата, чуть не стукнув Бориса дверью по носу, вышла именно эта девушка. Это было год назад. Тогда Борис всего боялся, особенно заходить к начальству: первокурсник, что тут скажешь! Она вышла из деканата смело, была старше. Он даже и не думал с ней знакомиться: девушки для Бори были на третьем месте после родины и науки. Просто эта незнакомая красавица ему запомнилась, Новгородцев думал, будто он давно знаком с ней; даже казалось, что девушка ему улыбается, приветствует его при встрече.

Раньше Боря никогда не видел незнакомку рядом с парнем. Когда очкарик («Филиппенко!» — вспомнил Новгородцев) снова сел с ней рядом, Борису почему-то стало неприятно. А потом он увидел, что волосы девушки заплетены в косу. Довольно длинную. В его группе девушки носили джинсы, были коротко острижены и вовсе не походили на идеал послушной русской женщины. А эта…

Вспомнив, что и так прилично опоздал, Борис пошел в хранилище.

Марина сидела на рабочем столе с ногами в сеточку, похожими на окорок в авоське. Нити, вероятно, отпечатались на коже, и если снять колготки, то ее ноги останутся в ромбик. Такой некрасивый, красноватый ромбик, похожий на плетение проволочных заборов, которые продаются в рулонах для огораживания дачных участков. Потом Борис подумал, что она, похоже, взяла у Лидии Васильевны другой халат: наверно, потому что старый замарала. Новый был уж очень короток. Наверно, по размеру не нашлось. Боря мысленно пожалел Марину за то, что ей приходится носить одежду не по размеру, и решил делать вид, что не замечает её разлинованых голых ног.

— Как дела? — поинтересовалась Марина.

— Все нормально. Хорошо отметил день рождения. Выпили с товарищами вчера.

— А им понравилось письмо? Ну, в смысле, мой подарок? Ты его им показывал? — допытывалась девушка.

— Я вчера его забыл. Надо сейчас же письмо в сумку спрятать, а то снова забуду.

— А где оно?

— Да вроде на столе вчера лежало.

— Я не видела…

— Хм…

Боря и Марина обыскали хранилище. Письма нигде не было.

Глава 5

– Бред какой-то! – в пятый раз сказал Андрей.

– А может быть, открытие?

– Какое там открытие!? Это чьи-то глупые шутки! Ха! Петра Первого кто-то подменил! Скажите еще, что он антихрист!

– Ну, Андрей, вы сами посудите! Что за шутки, зачем, для чего? Лидия Васильевна, что ль, шутит? Откуда здесь взяться злоумышленнику? Зашел с улицы, от нечего делать сочинил документ, подсунул в папку и убежал? Ну что за ерунда?!

– Ерунда то, что вы считаете, что Петра Первого подменили англичане во время Великого посольства!

– Да какой смысл подделывать документы, хранящиеся в провинциальном архиве?! Кому это выгодно?

– О, поверьте, Анна: тот, кому это выгодно, непременно отыщется, как только эта липа будет обнародована!

– Ну почему липа?! Вы смотрели опись: «Дело №29. Письмо от Прошки к Софье. 15 янв. 1698 г. 1л.»

– Ну и что?

– А то, что если кто-то захотел подкинуть в наш архив подделку и проник в хранилище, то опись не подделаешь просто так!

– Опись, опись... Да кому она нужна!? Подделать, если надо, можно всё, что пожелаешь!

– Но вы прочитали письмо и утверждаете, что его язык – это язык XVII века, а реалии – достоверные.

– Но, Анна! Представим, что Петра и правда подменили. Что получается? Да получается, что последующие императоры, Елизавета Петровна, сын Анны Петровны - Пётр III и все его потомки вплоть до Николая II тоже, с позволения сказать, поддельные! Династия Романовых была нелегитимной! Два века вся страна жила под ложными царями!

– Это исторические факты, подтверждаемые источниками! Об этом должна узнать общественность – таков наш долг ученых!

«Тоже мне ученый! – подумал Андрей. – Диплом сначала защити!»

А вслух он заявил:

– Наш долг – во-первых, хорошо проверить рукопись. А во-вторых… Знаете, Анна, по-моему, гипотеза о похищении совсем в духе того, что пишут в желтой прессе для публики вроде здешней гардеробщицы!

Убеждённый, что науке чужды эпатажность и сенсационность, аспирант считал, что подлинный учёный должен быть зануден, непонятен и традиционен. Ведь традиции – опора для прогресса.

Анна с ним не согласилась:

– Вам просто не нравится сама идея похищения! Но против фактов не попрешь! И раз уж оказалось, что царь Петр был ненастоящим – мы молчать не будем! Я, по крайней мере. Кстати, вы вчера сказали, что возьмете с собой образцы филиграней.

– Да, конечно, образцы я принес. И уверен, что мы обнаружим несовпадение!

– Что ж, посмотрим! – заявила Анна.

«Вот девчонка! – вновь подумал аспирант. – Наивная и при этом самоуверенная! А может, она обычная карьеристка?»

Но ему и самому было интересно. Вчера вечером, когда Анна обнаружила этот документ, Андрей чуть с ума не сошел. Первый раз в жизни в прямом смысле слова не верил своим глазами. Они прочли письмо раз десять. Ночью Андрей не сомкнул глаз. Внезапно, в три часа, ему пришла в голову идея, что окажись и вправду, что Петр – ненастоящий, то что он станет делать со своей диссертацией? Испуганный, он встал, нашел альбом, где содержались филиграни разных предприятий, делавших бумагу в старину, с трудом дождался утра и рванул в архив так рано, что явился за час до открытия.

– На бумаге есть водяные знаки, я смотрела! – важно заявила Анна. – Значит, она старая, дофабричная!

– В XIX веке документы тоже подделывали, – с достоинством ответил Андрей.

Но знаки были аутентичные. Автор написал свое послание на осьмушке, так что филигрань, вернее, ее обрезок, находилась в углу листка. Андрей довольно ловко приложил письмо к окну и быстро срисовал узор на кальку. Вышла четвертинка некоего герба: две лапы льва, хвост бубликом и щит, который держит зверь, точнее, его кусочек. На щите, по-видимому, были три креста. Пролистав альбом, Андрей на самом деле обнаружил этот образец. Это был герб Амстердама. Стало быть, голландская бумага, видимо, XVII века. В предреформенной России пользовались именно такой бумагой.

– Ну и что вы теперь скажете? – спросила Анна, торжествуя.

– Ничего, – ответил Филиппенко. – Мы имеем дату, ранее которой документ не мог быть создан. Но он мог быть создан после этой даты. Например, вчера. Позавчера. Сто, двести лет назад. Когда угодно. Где угодно. Ну, и кем угодно. Вам ведь читали лекции о способах датировки?

Анна, разумеется, обиделась.

– Ну, ладно, извините, - пошел на уступки Андрей. - Вы же сами понимаете… Ну и что – бумага! На ней хоть я могу писать. Сургуч подозрительный. Печать странная… Короче, это липа! Доказать пока не могу, но чувствую! Скажите вот, к примеру, почему царевна Софья, получив подобное послание, его не обнародовала?

– Да она его не получала вообще! Как будто вы не знаете, как медленно тогда ходила почта! Начался Стрелецкий бунт, всех перевешали. А Софью – в монастырь.

– Допустим. Хотя, в общем-то, до Стрелецкого бунта оставалось полгода – срок достаточный, письмо вполне успело бы. Ну, ладно, задержалось. Почему оно находится в архиве Заозерских?

– Ох, Андрей, но это ж очевидно! Заозерский был сторонником реформ. А может, даже сам участвовал в похищении царя! Ведь не только у Софьи был шпион в посольстве! Люди Заозерского письмо перехватили: в Голландии или в России – не так важно.

– Почему же Заозерский его не уничтожил?

– Значит, был резон! Да и сколько можно вообще... Я не заставляю вас верить или не верить в мой источник! Занимайтесь своим делом! Вы же не Великое посольство изучаете! Ну вот и сочиняйте диссертацию! А мне, в конце концов, работать надо! Так, как я считаю нужным!

С этими словами Анна собрала свои вещички и отсела на другой конец пустой читалки.

«Может, правда Петра подменили?» – вдруг подумал Андрей Филиппенко.

И от этой мысли ему стало страшно…

Глава 6

Анна зашла в узкий коридор плацкартного вагона и закинула сумку на верхнюю полку. На дне сумки лежал текст выступления, подготовленный для научной конференции. Все места под нижней полкой были заняты, воздух пропитан запахами китайской лапши и растворимого картофельного пюре, а одетые в треники соседи были в легком подпитии. Не страшно! Анна ехала в плацкартном вагоне отнюдь не в первый раз. Она не пропускала конференции, относящиеся к истории России восемнадцатого века: ведь, во-первых, это возможность публикаций, нужных, чтоб повысить свои шансы поступить в аспирантуру, во-вторых, что еще важнее, такие поездки позволяли развлечься, получить новые впечатления, посмотреть страну за счет университета и пережить настоящие приключения.

Достаточно поездив, Анна знала два великих правила историка, оказавшегося в поезде. Эти правила читал им каждый лектор и на каждом курсе — между прочим, не напрасно. Анна четко понимала, что:

Первое. В купе нельзя рассказывать о том, что ты историк: сразу выясняется, что ты враг рода человеческого, тамплиер, ретроград, карьерист, участник жидомасонского заговора и злая училка истории Мариванна в одном лице, ничего не понимаешь в событиях прошлого, скрываешь всю правду от человечества и срочно нуждаешься в том, чтобы соседи по купе тебя просветили.

Второе. А если так случилось, что ты все-таки нарушил пункт первый, не вступай в дискуссии о концепции скандального Филиппенко! Проверено: стоит прозвучать в каком-нибудь купе слову «история», как у попутчика, кем бы он ни был, немедленно слетает языка фамилия лжеученого. Ваш попутчик непременно спросит: «А как вы относитесь к теориям Филиппенко?» Иногда в этих словах слышится любопытство, иногда азарт, иногда провокация, иногда вызов. Спорить с филиппенковцем бессмысленно, хотя и очень хочется: ведь это все равно, что, например, расчесывать укусы комаров — будет только хуже.

Наряду с вареными яйцами, пятью большими грушами, салатом из баночки, куриными окороками, хлебом, плавленым сыром и печеньем, студентка заготовила для себя «легенду» в поездку. Сначала она думала назваться училкой, так как все равно уже почти была ею — устроилась в школу и теперь ждала лишь начала учебного года (настоящие герои ведь простых путей не ищут). Потом подумала: не стоит. Ведь в вопросах воспитания все тоже специалисты — как и в вопросах медицины. Промелькнула идея прикрыться чем-нибудь мудреным, типа инженера по ремонту холодильных установок. Отказалась Анна и от этой мысли: вдруг кто-нибудь из попутчиков в этом разбирается и решит начать беседу? Потом хотела притвориться мерчандайзером, риэлтером, логистом. Выбрала менеджера в офисе.

После случая, когда какой-то пьяный чуть не придавил ее, упав из «люльки» (ехала в Москву читать архивы), Анна приняла решение путешествовать всегда на верхней полке. Там чувствуешь себя уединенней, чем внизу, где каждый норовит присесть на твою постель, насыпать туда крошек, завести утомительную беседу. Словом, Анна быстро натянула майку и лосины, взобралась к себе наверх и стала наслаждаться путешествием. На соседней верхней полке ехала женщина весьма пышных форм, один из пальцев которой виднелся через дырку в розовом носке. Читала дама сочинение карманного формата в мягкой обложке на дешевой желтой бумаге. «Как соблазнить олигарха» — гласило название книги. «Я тоже займусь чтением!» — решила студентка и раскрыла монографию А. Б. Каменского.

— Пошли пить чай! — донеслось снизу. — Ты, зеленые штанишки. Ишь, читает! Спускайся чай пить!

На нижних полках ехали двое мужчин лет сорока. Когда Анна посмотрела вниз, один их них поспешил ласково улыбнуться и повторить:

— Ты будешь с нами чай пить?

— Нет, — сказала девушка.

Но сосед не собирался сдаваться:

— Так может, кофе?

Анна притворилась, что не слышит.

— Все читает. Умная какая. Неужели эта книжка интереснее, чем мы с тобой? А, Вася?

— Ну, тебя-то точно интересней.

— Вот привет! И это, типа, друг называется! Приехали! Эй ты, читалка, слышишь, что он мне сказал? Ты думаешь, так говорят друзья, а? Может, чаю выпьем?

— Я сначала книгу дочитаю, — постаралась отшутиться Анна.

— Всю, что ль? Нифига себе! Это же сколько читать надо, год? Может, чай сначала? У меня конфетка есть!

И с этими словами надоедливый попутчик встал с лежанки и подсунул леденец — как раз между Каменским и глазами девушки. В ответ на это Анна повернулась к нему задом.

Мужики завели беседу о чем-то своем, но спустя минут пятнадцать снова раздалось:

— Зеленые штанишки! Чай пить не надумала?

— Ни разу.

— Как тебя зовут-то?

— Анна, — буркнула студентка только для того, чтоб ее не дразнили «штанишками».

— Ну, Анна, когда мы выпьем чаю? — сразу обратился к ней сосед.

— А может, поедим? — спросил второй.

«Достали! — подумала девушка. — Еще клеить начнут! Хоть переходи в другой вагон!»

Она боролась с назойливыми приглашениями как могла долго — отнекивалась, игнорировала, даже притворялась, что уснула. Бесполезно. В довершении всего ей захотелось есть и — как назло — чайку. Пришлось спуститься вниз.

Два настойчивых соседа оказались нефтяниками. Они ехали на смену в Уренгой. Их путь начался не сегодня, так что мужики уже успели выпить, съесть и обсудить все, что могли. Новый собеседник был необходим скучающим добытчикам энергии, поэтому на девушку немедленно накинулись с расспросами: откуда, кто такая, зачем едешь, есть ли муж, а если нет, то скоро ли появится? «Прикинусь занудой! — решила Анна. — Сразу заскучают и отвяжутся». Поэтому в ответ на вопрос «Куда едешь?» студентка ответила названием конференции и, что еще ужаснее, — полным заголовком своего сообщения.

— А, историк! — вынес вердикт один из нефтяников.

— Батюшки! — охнула девушка. — Ведь мне же говорили: нельзя сознаваться, где я учусь! Сейчас начнутся расспросы про Филиппенко!

Вверху мелькнул розовый носок, исчез, а вслед за ним возникла голова дородной дамы:

— Филиппенко? Здесь что, говорят про Филиппенко? Я тоже хочу про него говорить! Он предлагает очень интересную теорию!

Правило второе Анна соблюсти сумела. Соврала, что Филиппенко не читала, ничего о нем не знает и суждений о его теориях, слава богу, не имеет. Разумеется, ворчливых обвинений в косности и узком кругозоре Анне избежать не удалось, но это лучше, чем ввязываться в дискуссию не на жизнь, а на смерть до самого Уренгоя. Когда голова на верхней полке исчезла — вероятно, ее обладательница снова погрузилась в мир грез и гламура, — мужики резонно заявили:

— Если ты историк, расскажи-ка нам историю!

— Какую?

— Да любую. Из каких-нибудь веков.

— Нам все равно, мы ничего не знаем!

— Ничего не учили.

— А если учили — забыли.

Анна, чуть поколебавшись, начала им рассказывать биографию Петра Первого.

Впоследствии этот вечер Анна не раз вспоминала с радостью. Нефтяники слушали ее с неподдельным интересом. Они сопереживали царю, который ребенком стал свидетелем Стрелецкого бунта, сочувствовали ему, когда он прятался от Софьи за стенами монастыря, когда терпел конфузию под Нарвой, хоронил детей одного за другим. Ухмылялись над ходившей по рукам Мартой Скавронской. Когда стемнело, в купе зашел пьяный дембель, взволнованно прослушал рассказ Анны про то, как Петр, стоя по пояс в ледяной воде, спасал людей с тонущего корабля, после чего заболел и умер, а затем потребовал у нефтяников сказать ему адрес его родителей в Когалыме. Дембель заявил, что за время службы забыл, где живет.

«У медиков существует клятва Гиппократа — обязательно прийти на помощь человеку, если он болеет, — подумала Анна. — Почему не сделать клятву Геродота — просвещать по истории всех, кто об этом попросит?»

Анна любила просвещение. Она осуждала ученых, которые пишут монографии исключительно для специалистов. Знания должны принадлежать народу! Анна не могла смириться с мыслью, что кто-то может прожить жизнь, так и не узнав, в чем различия между феодом и аллодом, в каком году состоялась битва при Гавгамелах и кто взял Измаил. Прав был Ницше, написав однажды фразу: «Счастье женщины — делиться». Всех своих друзей Анна заставила прочесть свои курсовые работы. Неудивительно, что идеи популяризации привели ее в школу. Студентка зашла в ту, что находилась поблизости от ее дома, спросила у директора: «Нужны учителя?», и была немедленно принята: от радости ей едва ли не бросились на шею. После возращения с конференции молодой учительнице («Педагогический стаж пятнадцать минут», — пошутил завуч) предстояло приступать к трудовой деятельности.

Увлекшись, Анна рассказала нефтяникам о письме от Прошки к Софье. Нефтяники, разумеется, удивились. Даже дама с верхней полки забыла книжку про олигархов и выслушала историю того, как англичане подменили Петра Первого от начала до конца. Шумевшая по соседству компания дембелей неожиданно затихла, и несколько бритых голов высунулись из-за перегородки. Отправившийся за чаем дедок так и не дошел до бойлера. Даже проводница на несколько минут задержалась возле купе. Вот какое впечатление произвел на аудиторию рассказ про то, как ненавистные англичане подменили русского государя!

В порыве все той же тяги к просветительству перед отъездом на конференцию Анна разместила в интернете сообщение о найденном в архиве новом историческом источнике. Историк спит — служба идет. Она едет в поезде, а люди в это время узнают новые данные из отечественной истории.

Уснула Анна в тот вечер в поезде на верхней полке совершенно счастливой.

За четыре года учебы в университете Анна успела посетить немало конференций и круглых столов, поработать в архивах и библиотеках в разных городах своей необъятной родины. Она пила чай на кафедрах истории России в Кирове, Ростове, Волгограде, выяснила, чем удобнее и вкуснее питаться в Москве, стала специалистом по столовым Челябинска, знала, где находится самое дешевое кафе в Казани и могла составить карту бесплатных туалетов Невского проспекта в Санкт-Петербурге.

С Петербургом был связан самый экстремальный эпизод научных приключений Анны. Приехав туда однажды, Анна обнаружила, что в месте, где она хотела ночевать — гостинице «ТЭЦ-7» на Кожевенной линии, — мест нет. Считая себя в некотором роде наследницей Петра, владелицей его прошлого, а значит, и настоящего, она приняла довольно смелое решение. Сдала вещи в камеру хранения Московского вокзала, оставила только полотенце и всю взятую с собой плотную одежду. С вещами в рюкзаке пошла в Музей истории Петербурга, то есть в Петропавловскую крепость: вход для студентов там бесплатный. Так как красть в унылых казематах было нечего, смотрители за ними не следили. То, что кто-то может задержаться там до закрытия, в голову им тоже не приходило. Притаившись за дверью одной из камер, «наследница» Петра Первого спокойно дождалась закрытия музея. При свете карманного фонарика она съела припасенный заранее скромный ужин, а затем, свалив шмотки на железную кровать, устроила лежанку. Ночь прошла не слишком комфортно, зато за постой не взяли ни копейки. Утром Анна надела под платье купальник, спокойно покинула крепость, вместо утреннего душа и зарядки искупалась в Кронверкском проливе и высохла по пути до центра. На углу Невского и Садовой улицы она заприметила кафе, в туалете которого можно было переодеться. Теперь до любимой библиотеки с интереснейшим рукописным отделом было рукой подать.

***

Анна приехала за день до начала конференции. На перроне ее встретил аспирант, представился: «Японско-вьетнамские связи девятого века», взял вещи и бодро пошел к общежитию, где жили участники.

В общежитии Анне понравилось: скрипучая кровать и прогнившие трубы ее не испугали, отсутствие соседей обрадовало, а температура воздуха, почему-то более низкая, чем на улице, стала обстоятельством неприятным, но терпимым. Анна согрелась чтением монографии А. Б. Каменского и не заметила, как уснула.

Приснилась ей чудовищная вещь: как будто она занимается любовью с тем Каменским, книгу которого всю дорогу штудировала. Было удивительно приятно, увлекательно, но всё-таки страшновато. То ли к сожалению, то ли к счастью, сон испарился в самый интересный момент.

В два часа ночи в дверь постучали. Нежданной гостьей оказалась маленькая женщина, промокшая насквозь, — доктор исторических наук, как выяснилось утром.

— Простите. На улице дождь. Я только что приехала. Меня вселили сюда.

Анна вернулась в постель и долго думала: почему ей приснился такой странный сон? Ей было чуть-чуть стыдно и при этом весело. Каменского она видела только один раз по телевизору. Не влюбилась же она в него! А может быть, во сне содержалось какое-нибудь пророчество?

Обдумав все хорошенько, Анна пришла к выводу, что сон сулил особые успехи в исторической науке. Оплодотворенная великим предшественником, юная служительница Клио должна была «родить» нечто особенное.

В ходе заседания конференции «Всемирно-исторический процесс: новейшие подходы и проблемы источниковедения» предлагалось рассмотреть вопросы новых парадигм и методологий, обсудить некоторые проблемы истории России, Западной Европы, Азии и Африки, различные аспекты самого историописания и дать определение постмодерну в рамках эпистемологии. Короче, конференция была обо всем, что угодно. Темы специально стараются опередить так, чтобы поучаствовать мог любой. Заявок редко бывает настолько много, чтобы оргкомитет стал тщательно отбирать участников: как правило, приглашают всех, кто присылает более-менее вменяемые доклады. Не является ни для кого секретом и то, что название конференции обычно не останавливает жаждущего признания и публикаций человека с совершенно посторонней темой доклада. Однажды Анна присутствовала на круглом столе, посвященном ранней Российской империи. Первая же докладчица объявила, что раз мероприятие посвятили памяти профессора такого-то, а он, как всем известно, занимался, в том числе, историей Южной Азии, она прочтет доклад об Индонезии девятнадцатого века. Ну и что? Конечно же, все слушали. Ученые вежливы. Их ведь тоже научили привязывать излюбленную тему к любой эпохе, к любой памятной дате, к любому актуальному событию.

Пленарные заседания конференций иногда бывают очень скучными, особенно когда оргкомитет, декан и ректор не жалеют времени, чтобы многословно расхваливать друг друга. В этот раз доклады были любопытными: один — про новые подходы в петроведении, другой — про то, что наше общество переживает упадок оттого, что большинство профессий производят симулякры, а реальный труд считается уделом неудачников. Народу в зале было много: обычно на такие заседания любят приходить знакомые ораторов, знакомые знакомых и студенты. Также среди публики сидели два солдата в зеленых императорских мундирах — рыженький и беленький. Поговаривали, что этих любителей реконструкции привлек один из организаторов — знатный ролевик. Пока шла регистрация, солдатики бродили взад-вперед по коридору факультета, радуя участников старинной внешностью. Анюте был по вкусу рыжий. Время от времени он фотографировал ораторов на трибуне.

Иногда на конференциях кормили. В этот раз, однако, было скромно, и после пленарного послали есть, кто что найдет — в столовую, в ларьки и гастроном. В общем, это даже было к лучшему. Однажды Анне «посчастливилось» прибыть на конференцию, где в первый день вместо заседаний организовали банкет. На этом замечательном банкете все напились, заставили Анну сказать четыре тоста, обещали назавтра дать ей слово самой первой, танцевали до упаду и в конце концов назвали империалисткой — ну, конечно, за Петра. Наутро обещания забылись, и по списку (где в начале шли профессора, потом доценты и так далее) Анна оказалась вновь в конце. Конечно, из-за бурных обсуждений три последних сообщения не были прочитаны: пробило два часа, и всех участников позвали на обед. Немного погуляли, там и ужин подкатил. Словом, до Анютиного доклада дело не дошло. Студентка разозлилась, собрала вещички и помчалась на вокзал — скорей домой. Хотя ее просили задержаться еще на день, дескать, завтра круглый стол, чайку попьем…

Найдя себе прокорм, Анна возвратилась в университет. Теперь настал момент для главного — секций. Их обычно было три-четыре в каждой конференции: доклады делили по тематике, чтобы не затягивать общее время и доставить каждому оратору заинтересованную публику. Номера аудиторий для каждого подразделения указывали в программках, раздаваемых во время регистрации или объявляли на пленарном.

Всё было очень скромно. Парты, за которыми сидели участники — обычные скамейки, — явно были старше Анны. Кафедра оратора была украшена страшной рожей и беззаботной надписью «Встретимся в аду», намалеванной фломастером. Чуть ниже какой-то остроумец налепил наклейку с рекламой шоколадного батончика: «Заряди мозги!». Дверь не закрывалась и скрипела. В качестве засова пробовали использовать и линейку, и молоток, и ножку стула. Будь это конференция физиков, соорудить подходящую механическую конструкцию, быть может, и получилось бы, но все приспособления гуманитариев валились на пол, отвлекая докладчиков ещё больше, чем звуки из коридора. В результате пришлось остановиться на студенте, симпатичном татарчонке. Он так и просидел на корточках, держа дверь руками, несколько часов, пока сам не был вызван на кафедру.

Как обычно, уровень докладов был разный. Иногда солидные товарищи — куда вам, кандидаты! — выходили с совершенной ерундой, как будто переписанной с учебника, с банальнейшими темами и такими же банальнейшими выводами типа: «Взгляды Ленина сложились под влиянием марксизма». Если такие номера были в начале программы, Анна любила вклиниваться с каверзными вопросами, если в середине или конце, когда сил на вопросы уже не было — предпочитала спокойно дремать за своей партой.

В этот раз доклады были посерьезнее. Иногда серьёзнее настолько, что Анна вообще не понимала, о чём речь. Разумеется, встречались и по-настоящему интересные выступления. Кое-кто из заседавших даже умудрялся выступить в нескольких секциях, перебегая из аудитории в аудиторию и порядочно досаждая несчастному татарчонку возле двери. Тем не менее, из всех, кто был в программе, то есть заявился и прислал свои названия докладов, в реальности приехало менее половины. Остальные либо поленились, либо не имели денег на поездку.

Через два часа был объявлен перерыв и участники пили чай с печеньем на кафедре истории России. Во второй части заседания выступала Анна.

Ее сообщение называлось «Новый неопубликованный источник по истории Великого Посольства». Сначала слушатели зевали, потому что были утомлены предыдущими выступлениями. Потом резко перестали зевать, замолчали, насторожились. А пять минут спустя зашептались, громко, взволнованно, не дождавшись окончания выступления. Анна проговорила минут двадцать вместо положенных семи: ведущий забыл про регламент. Потом послышались вопросы, больше похожие на выкрики и восклицания:

— Это, что, шутка?

— Да такого быть не может!

— А бумагу вы проверили?

— Вы проводили анализ чернил?

— Вы всерьез?

— В этом есть душок какой-то спекуляции!

Следовавших за Анной докладчиков слушали вполуха. Аудитория шепталась про поддельного Петра I. После окончания докладов к Анне подошли три профессора:

— Послушайте, ведь вы же здравомыслящая девушка, — бубнил один из них. — Зачем все эти нелепости?! Что за глупая сенсация?!

— Не знаю точно, чья эта подделка, только, судя по тому, что вы сказали, документ интересен! Хочу его увидеть! Можно узнать у вас точный номер фонда, адрес вашего архива и все остальные координаты? Я завтра же поеду работать в этот архив! У меня как раз статья про староверов, про их идеи! — волновался другой профессор.

Третий, с основательным животиком, спросил:

— Придете на банкет?

— А что, он будет?

— Как же, как же! В семь часов в столовой! Приходите! Вы такая… очень умная… И ножки…

На закрытии конференции ведущие секций отметили лучшие, по их мнению, доклады. Доклад Анны не назвали: то ли из-за перебора времени, то ли из-за его сомнительного содержания. Но слух о потрясающем источнике пошел по залу, и шептались на «камчатке» именно про Анну.

На банкете ее взял под руку грузный профессор:

— Сядьте с нами! Вы меня весьма обяжете!

Анна согласилась. Все равно она никого тут не знала.

— Знакомьтесь, это самый выдающийся оратор нашей секции! — представил ее профессор перед тем, как выпить первую рюмку. А потом предложил: — Вы будете коньяк?

— Не буду.

— Очень зря. Но если вы когда-то будете коньяк — в далеком будущем… Закусывайте лимончиком. Неужели вы не пьете? Может, вы тогда и не едите? Ида Станиславовна, прошу вас, вон то блюдо! Анна, можно мне за вами поухаживать?

Профессор шлепнул Анне на тарелку три кораблика из долек помидора с ветчиной-парусами. Потом проворковал:

— А вы такая стройная! Вы как только вышли на трибуну… Нет, еще когда про Ленина спросили, я сразу понял: вы — выдающийся историк!

— Да? — усмехнулась студентка. — А из чего это видно?

— Это видно по вашей талии! — ответил профессор, заговорщицки склонившись к ее уху. — Может, коньяку? А, вы не пьете. А я выпью. А Меншиков вам нравится?

Тем временем вся публика — а было человек, наверно, сорок — чокалась уже в четвертый раз. Сначала пили за историю, потом за университет, потом за кафедру и снова за историю, так как за первый тост не выпили опоздавшие. «Виват, виват!» — кричал доцент, который, как и Анна, изучал Петра Великого. «Вив л’амперёр!» — взревел ему в ответ другой, поклонник Наполеона, заявлявший, будто русские сами виноваты, что на них напал французский император. «Аве Цезарь!» — крякнул сухонький «античник» и закашлялся.

— Хотите колбасы? — шептал профессор. — О, знайте, вы мне очень нравитесь! По-моему, вы такая страстная… Внутри… Ого, горячее!

Столовщицы разносили жульен.

Спустя примерно полчаса доцент, кричавший громче всех, залез на стул и стал горланить свой «виват» так зверски, что Анна еле-еле слышала профессора, сидевшего с ней рядом. Между тем поклонница Робеспьера предложила выпить за мировую революцию. «Отлично!» — закричали все участники и чокнулись. Возможно, если бы предложили тост за истребление Земли, реакция оказалась бы такой же. «Правы были древние, — подумала студентка, — умный человек — всегда развратен».

— Нет, Лефорта я не уважаю, — бормотал профессор. — А де Генин — вот был честный человек! Хотите сала?

— Нет, спасибо.

— Вы так вкусно пахнете!.. Это «Дольче вита» или «Опиум»? А может, вам взять слово?

— Нет, только не это!

— Иван Петрович! Наша гостья предлагает тост!

— Отлично! Слушаем!

Анюта объявила: «За источники!» За столом что-то забубнили насчет подделок, но выпили, однако, охотно.

Наконец часу в десятом, когда профессор сообщил, что кожа ее нежная, как шелк, Анне стало ясно, что пора уходить. Компания подняла бокалы за Романовых, и кто-то, дико вращая глазами, затянул песню о Стеньке Разине.

Студентка вышла в коридор, взяла одежду. Надоедливый профессор увязался за ней следом, подал куртку, обнял, а потом сказал:

— Ужасно рад знакомству. Обязательно приеду в ваш архив.

***

На обратной дороге болтливых соседей не попалось. Зато сломался туалет. Ко второму туалету выстроилась толпа, и Анна решила отправиться в соседний вагон.

На нижней полке первого купе соседнего вагона Анна увидела вчерашнего профессора, упитанного и разговорчивого любителя выпить. Заметив Анну, он стыдливо спрятал под подушку книгу. Это был детектив знаменитой писательницы Тунцовой. Профессор учтиво поздоровался.

— А что вы читаете? — подколола его студентка.

— Ах, это! Исследование по массовой культуре! — заявил профессор и поспешил сменить тему разговора: — Вот, представьте: еду к вам! В архив! Проснулся нынче утром и понял, что оттягивать не могу! Невероятно интересно! Я, конечно, не верю в подлинность документа…

— Понятно! — улыбнулась Анна.

— В шестнадцатом вагоне едут трое моих коллег.

— Все в архив?

— Вы нас заинтриговали! Только знаете, не говорите так громко про архив, а то кто-нибудь услышит!

Но было поздно. Плотный мужчина с черными усами, завтракавший жареной курицей, внезапно повернулся и спросил, утирая рукой жирные губы:

— Вы историки? Читали Филиппенко?

Глава 7

Нинель Ивановна читала газету, где писали, что фюрер живет на Таити. Это было очень достоверно. Главным доказательством гипотезы служила следующая мысль: раз советские историки писали, что Гитлер умер, значит, он жив, ведь всем известно, что СССР — это лживое государство.

— Кхе-кхе! — внезапно раздался голос. — Можно сдать одежду?

Гардеробщица, недовольная, что ее оторвали от столь захватывавшего чтения, подняла голову. Перед ней стоял не студент и не очкарик из читалки, а высокий мужчина весьма подозрительной внешности. Черный плащ до самых пят и борода немного напугали гардеробщицу. Чтобы показать посетителю, кто тут главный, она заявила:

— Предъявите отношение! Мы без отношений не пускаем!

Несмотря на то, что проверка документов и выдача пропусков вовсе не находились в компетенции гардеробщиц, и обоим собеседникам это было известно, незнакомец ловко вынул из портфеля нужную бумагу, протянул ее Нинели Ивановне и вежливо добавил:

— Вот, пожалуйста!

В бумаге говорилось, что Институт палеографии просит позволить профессору Дроздову Виктору Петровичу работать с фондами архива для написания монографии. Две подписи, печать.

Чтобы не ударить в грязь лицом, Нинель Ивановна сказала, что дроздовский плащ она не примет, потому что сейчас у нее обеденный перерыв. В ответ профессор извинился (чем досадил гардеробщице еще больше) и, спросив, где читалка, двинулся туда.

Нет, этот тип Нинели Ивановне не понравился! Уж слишком он походил на араба, на еврея и на православного попа одновременно. Всех их гардеробщица ужасно не любила. Арабов — за то, что взрывают в Израиле, евреев — за то, что распяли Христа, а попов — за то, что скрыли женитьбу Христа на Марии Магдалине. Мерзавец, как пить дать, мерзавец!

Подумав об этом, Нинель возвратилась к газете.

Читала она постоянно и главным образом книги по истории: Пикуля, Яна, Дюма, Дэна Брауна… Их великие труды не шли ни в какое сравнение с лживыми учебниками и писаниной чванливых официальных историков. Эти очкарики, просиживавшие штаны в пыльной читалке над грудами бумаг, конечно, считали себя знатоками прошедших эпох. Но Нинель Ивановна об заклад могла биться, что знает историю лучше них. Осознание этого, не так давно бывшее лишь подозрением, по-настоящему окрепло в сознании гардеробщицы после прочтения трудов историка Филиппенко.

Да, она всегда подозревала, что официальные ученые — болваны и лжецы. Ведь все «официальное» уже одним названием вызывает неприязнь. Совсем другое дело, если вы произнесете: «новая история» или «альтернативная история». От одних этих слов веет чем-то сочным, приятным и модным. Вот, Славка, сын Нинели Ивановны, шестнадцатилетний восьмиклассник, тоже любит все альтернативное, а заслышав слово «классика», начинает зевать, хотя понятия не имеет о том, что же такое классика на самом деле. Нинель Ивановна грозила наказанием и требовала, чтобы сын читал все, что задано в школе, но в глубине души понимала, что искренне ненавидеть школу и испытывать тошноту от школьных учебников — правильно и нормально.

В свое время гардеробщица ничуть не отличалась от сына. Как всякий нормальный человек она стремилась знать две вещи: сплетни и скандалы. Все другое вызывало только скуку и безмерное презрение к тем, кто им интересуется. Тогда-то у Нинели и возникли подозрения в правоте потомков Соловьева и Ключевского. Уж очень была толстой и противной историчка, уж очень много она задавала на дом, уже очень часто ставила двойки. Слишком заумным и унылым был учебник, слишком неудобными парты, слишком холодным и неуютным школьный класс. Да и списывать у зануд, как, например, на ботанике или физике, на истории почему-то не выходило.

Позже, став работать гардеробщицей в архиве, Нинель Ивановна очень удивлялась тому, что люди сидят там за столами с утра до вечера за чтением какой-нибудь ерунды: ведь это время можно провести дома перед телевизором! Что пишут в документах, вызывавших столь бурный интерес, Нинель Ивановна не понимала. Зато люди, чем-то слишком увлеченные, вызывали у нее отвращение и страх.

Те, кто готов променять личный комфорт на открытия, на выдумки, на учебу, на революцию, на Царствие Небесное и прочее, гардеробщицу пугали. Эти люди ненормальные. Все знают, что учиться — это списывать, работать — это проводить время на работе, сочинять означает списать, купить, скачать… Нормальный человек, конечно же, умеет рассуждать о том, что норма — лишь условность, но при этом точно знает, кто ей соответствует, а кто нет.

Нинель Ивановна любила Александра Филиппенко, ведь его книги, во-первых, были прекрасно изданы. Во-вторых, он в своих трудах приводил сложные аргументы с кучей цифр — аргументы очевидно умные, но для разбора необязательные. Проработавшая двадцать лет кассиром Нинель Ивановна как человек математический, естественнонаучный, возможно, даже еще помнивший таблицу умножения, цифры одобряла: словоблудию историков они придавали смысл. Впрочем, ту часть книги, где говорилось о моделях и о формулах, она чаще всего пропускала, веря на слово, и сразу принималась читать главное. А с главным было все предельно ясно. Злая историчка ошибалась, пересказывая параграфы из учебника. Древнейшие эпохи — вот почему их труднее всего зубрить в школе! — не существовали. Бесконечные династии царей были ошибками летописцев. Большинство событий из учебников было измыслено ради введения человечества в заблуждение. Официальная наука сложилась из лживых теорий бесчестных немцев — Байера, Миллера и Шлецера. Довод достаточный, ведь немцев Нинель Ивановна не любила. Европейцы жили слишком хорошо, слишком жирно, слишком богато. Они являлись капиталистами, поэтому любить их было не за что.

Нинель Ивановна считала, что официальная история — что-то вроде религии (то есть придумала это сравнение гардеробщица, разумеется, не сама, но давно забыла, у кого его позаимствовала, поэтому и считала как бы плодом собственного творчества). Ее, науки, косные адепты чужды новаторству, они упрямо держатся за устаревшие догмы. Например, Ивана Грозного считают обязательно мужчиной белой расы. Между тем в газете недавно написали, что великий царь являлся женщиной, при этом чернокожей и лесбиянкой. Обсуждать это с кем-то, например с архивистами, Нинель считала делом бесполезным. Где им! Слишком все они зашорены! А чтобы воспринимать новаторские гипотезы, надо мыслить смело, а не просто тупо повторять за каким-нибудь ученым старцем, что Грозный победил татар на Калке… или где-то там еще.

Однажды Лидия Васильевна, хранитель, собрала работавших в архиве дам, чтоб отметить Восьмое марта по-русски, в бане. Взяли и Нинель. Попарились, выпили пива. Разговор про историю — основное занятие коллектива — завязался как-то сам собой. Конечно, гардеробщица упомянула Филиппенко. Но что тут началось! Распаренные, голые фанатки общепринятой неправды, раскрасневшись то ли от жары, то ли от злости, напустились на Нинель Ивановну, словно инквизиторы, словно тамплиеры, словно озлобленные кровопийцы-жидомасоны. Они ругали новатора последними словами, но при этом опровергнуть его тезисы, конечно, не могли. Отлично это понимая, архивистки прицеплялись к мелочам: к примеру, говорили, что Филиппенко сослался на статью, которой не существует; что он спутал двух царей; что где-то переврал цитату, заменив смысл прямо противоположным; что сказал «источники по этой теме отсутствуют», в то время, как их было множество… и все эти ошибки в одном абзаце. Позже гардеробщица припомнила, что Лидия Васильевна — еврейка, а еще одна из архивисток — вовсе Миллер по фамилии. Как тот проклятый немец, что якобы привез когда-то из Сибири «Повесть временных лет», безобразную немецкую фальсификацию. Эта Миллер, нервно хохоча и, видимо, чувствуя свое неминуемое поражение, твердила, что ее однофамилец притащил вовсе не летопись, а что-то там по этнографии. В общем, прикрывалась всякой белибердой. Было ясно: немке нечем крыть!

Дочитав статью про Гитлера, Нинель Ивановна охотно перешла к развороту. Он был посвящен скандалам в Голливуде. Только гардеробщица начала читать, как кто-то снова пробасил:

— Здравствуйте, мадам!

А, черт бы их побрал! Еще один посетитель за утро! На этот раз пузатенький и лысенький. Что-то многовато.

Мужчина протянул пальто. Нинель Ивановна не стала спрашивать у него документы, взяла пальто, недовольно вздохнула и понесла его на другой конец гардероба к крючку номер один: она любила развешивать вещи по порядку. Когда Нинель Ивановна вернулась, то вместо одного ученого обнаружила троих. Четвертый заходил в вестибюль.

— Что случилось? — удивилась гардеробщица. — То нет никого, то толпа. Будто сговорились!

— Ну как же! — весело ответил ей упитанный профессор. — Ведь у вас хранится научная сенсация!

— Сенсация?

— Именно! Нашли письмо к царевне Софье, — профессор подмигнул. — Только никому ни слова! Не исключено, что нас ждет целый переворот в науке!

Нинель Ивановна не знала точно, кто такая Софья, но догадалась, что речь идет о чем-то важном. Пузатый, обнаружив, что женщина заинтересовалась источником, с готовностью рассказал ей о документе и обо всем, что там якобы содержится.

— Да ладно, — пробурчал другой мужик, по виду тоже профессор. — Это все, возможно, ерунда. И даже точно, что ерунда. Нам просто любопытно поглядеть на эту подделку.

«Нет, не ерунда!» — поняла Нинель Ивановна, когда они ушли. Новость о похищении русского царя в интересах злонамеренных европейцев была очень в духе Филиппенко. Это значит, что теперь его теория могла стать общепризнанной. Причем через архив, где трудится Нинель Ивановна! Сладкое ощущение причастности к великому начало растекаться в душе гардеробщицы, словно варенье.

— Это что за делегация? — спросила студентка, спускаясь с той же лестницы, по которой только что поднялись четверо посетителей.

Вместе с ней спускался студент. Наверно, практиканты из хранилища решили сделать перерыв.

— Говорят, какую-то бумаженцию отыскали, что, мол, Петра Первого похитили. Вот, приехали читать, — сказала Нинель Ивановна с деланым равнодушием. — Ишь, как их много! С ума сойти, пять человек! Эдак они мне до вечера покою не дадут!

Дверь открылась, и вошел еще один ученый.

Глава 8

Когда поддельное письмо, случайно попавшее в читальный зал, вернулось в хранилище, Марина и Борис вздохнули с облегчением. Они надеялись, что подделку никто не заметил. Ну, взял исследователь текст, немножко посмотрел, увидел, что это не его тематика, да и отложил в сторону. А, может, и вовсе руки до этого текста не дошли: назаказывал много и что-то успел, что-то нет, да сдал всё. Ведь может такое быть? Ведь должно же?

Марина и Борис вовсе не хотели фальсифицировать научные данные. А также не хотели, чтобы их уличили в подделке исторического документа. Борису Маринин подарок уже не казался удачным, что же касается самой авторши лже-источника, то и она больше не дорожила плодом своего творчества. Поэтому они порвали злополучное поддельное письмо на мелкие кусочки, а на место дела 29 фонда Заозёрских снова водворилось настоящее послание.

Жизнь как будто бы вернулась в прежнее русло. Боря и Марина снова занимались сверкой фондов. Так как это было скучно, иногда с собой в хранилище они приносили детективы, чтобы как-то скоротать часы «работы». Результаты их труда быстро снижались, дойдя лишь до ста, а потом и до двадцать дел за день. Впрочем, это никого не волновало.

Интересные находки продолжали попадаться, но нечасто.Самыми интересными за неделю оказались документы клуба завода «Красный Криолит» за 1950-е годы, где были перечислены названия лекций и кинофильмов для пролетариев. Бориса впечатлили фильмы под названиями «Передвижная камнедробилка» и «Метод квадратно-гнездовой посадки картофеля». Он хохотал над ними полчаса. Не оставляя попыток навести Новгородцева на игривый лад, Марина спросила, на какой из лекций для рабочих он хотел бы побывать: «О дружбе», «О любви», «О пролетарском браке» или «О международном положении». Борис выбрал четвертое.

Марина не могла смириться с поражением, но все её усилия не давали ровно никаких результатов. Борис не соблазнялся, не влюблялся, даже и не интересовался ею как девушкой. Он с удовольствием общался с однокурсницей, не прочь был поболтать, один раз сказал даже: ты настоящий друг. В другой раз высказался еще лучше – ты достойный оппонент в политической дискуссии. Это было возмутительно. Другая девушка на месте Марины, вероятно, смирилась бы, догадалась, что Боря, наверно, любит другую. Но азарт и спортивная злость заставляли Марину пытаться заинтересовать молодого человека вновь и вновь.

Короче, дела Марины шли не очень хорошо. А теперь вот оказалось, что о мнимом похищении Петра ползет слушок. Даже Нинель Ивановна знает про поддельное письмо! Значит, надежды не оправдались: их "творчество" всё-таки прочитали.

– Что будем делать? – спросил Боря, когда они вернулись в хранилище с прогулки.

– Как что? Да ничего! Настоящее письмо на месте. Возьмут и прочитают. «Фройляйн Софьюшка, люблю Вас», все дела…

–Нет, так нельзя.

–Почему? – удивилась Марина. – Ты что, хочешь, чтобы мы подставились?

– Да нет же!

– Мы же порвали поддельное письмо!

– Ты сказала, что у тебя осталась старинная бумага. Можно сделать новое письмо.

«Он сошел с ума!» – решила девушка.

– Ты толком объясни: зачем нам вмешиваться? Зачем всех обманывать? Фальшивку разоблачат! Ты думаешь, ученые совсем болваны? Не было письма про похищение – и точка! Я тебя не понимаю.

– Но ведь письмо было. И та девушка рассказала о нем другим исследователям, раз они сюда приехали.

– И дальше?

–Выйдет некрасиво. И для нашего архива, и для девушки. Мы её подставим, понимаешь? Уже подставили!

–Боря, ты какой-то ненормальный!

В самом деле, поверить в то, что парень беспокоится о репутации архива, где его эксплуатируют, и о репутации девушки, которую он знает только по фамилии в заявке на рукопись, было невозможно. И Марина догадалась:

– Ты, наверно, хочешь, чтобы все поверили, что Петр Первый был ненастоящим царем? Собрался переписать историю?

–Делать мне больше нечего!

– Ты же традиционалист, славянофил, все такое...

– И что? Это значит, что я сумасшедший?

– Но ты же ненавидишь Петра Первого!

–Неправда, – буркнул Боря. – Я их всех люблю. Всех персонажей. И вообще люблю историю. Да как ты можешь думать, будто личные амбиции важнее для меня, чем истина! – воскликнул он напыщенно.

Марина не ответила: за дверью зазвучали голоса, и спустя секунду в хранилище вошла Лидия Васильевна.

–Ребята, достаньте к понедельнику, хорошо? – сказала начальница и плюхнула на стол штук двадцать пять заказов.

Вскоре, когда Лидия Васильевна ушла, Марина с Борей рассмотрели эту кипу. Самым первым шел заказ на дело № 29. Далее просили почти всё из фонда Заозёрских – видимо, за компанию, чтобы войти в курс дела и выяснить происхождение документа – а также другие вещи, сплошь дореволюционные. Что ж, после выходных…

– Где бумага? – спросил Боря. – Та, старинная.

– Я в этом не участвую.

–Скажи мне, где бумага!

–Тут, в столе. Но я уже сказала, что я в этом не участвую.

– Да, понятно. Я и не прошу. Я сам всё сделаю. Это будет моя частная инициатива.

Марина покачала головой.

Борис достал бумагу и аккуратно положил в пакет. Обычно он носил в нем смешные и понравившиеся ему документы, чтобы дома снять с них копии и вернуть. Подозрений это никогда ни у кого не вызывало.

«Что происходит? – думала в отчаянии Марина. – Хорошо, если проколется. А если в самом деле всё подделает удачно?! Во что это может вылиться? Он действительно ненормальный! Но всё же... такой хорошенький!»

Марина решила предпринять последнюю отчаянную попытку. Она часто слышала о том, что мужики всегда отлично чувствуют отсутствие на женщинах нижнего белья – и четко на это реагируют. Утром в понедельник нужно быстро снять с себя белье, спрятать в сумку, и… остаться совершенно голой под халатиком. Отличная идея! Должно сработать!

Настроение ее сразу же улучшилось. «Он будет мой! – думала Марина. – А подделку все равно не нарисует. Боря же теоретик. И не дурень. Подделать письмо так, чтоб его приняли за подлинник серьезные ученые, невозможно».

Глава 9

–Действительно, голландская бумага. Видно понтюзо, – сказал профессор, непременно хотевший, чтобы Анна научилась пить коньяк. – Можно не смотреть в альбом, мне попадались несколько листочков этой мануфактуры. Рисунок помню точно. Амстердам.

Отойдя от окна, он вернулся к столу, вокруг которого столпились ученые. Им пришлось долго дожидаться – сутки в поезде, потом выходные. Утром в понедельник оказалось, что сенсацию кто-то успел заказать за два часа до того, как они пришли в архив, и теперь письмо от Прошки к Софье было выдано профессору Дроздову – очень импозантному мужчине с колоритной мрачной внешностью, который сейчас сидел за столом и изучал документ. «Откуда он узнал про письмо? – подумала Анна. И вспомнила: – Должно быть, в интернете прочитал». Приехавшие ученые, к которым, видимо, с помощью того же интернета, в понедельник добавились еще несколько человек, тоже пожелавших прочесть письмо Прошки, были невероятно огорчены. Они получили другие документы, но как можно ими заниматься, если находку века (или подделку века), ради которой они специально приехали издалека, выдали незнакомцу!

Между тем Дроздов вел себя странно. Он два раза то ли прочитал письмо, то ли сделал вид, что прочитал, нарочито водя пальцем по строкам. Потом что-то долго писал в тетрадке. Притворялся, будто переписывает источник: Анна заметила, что ученый тщательно, но не слишком удачно перерисовывает каждую букву старинного почерка, будто не может разобрать его и потому копирует. После этого Дроздов упорно, долго, тщательно щупал документ, как будто перед ним лежало платье, и профессор хотел выяснить, из чего его пошили. Дальше – круче: он стал нюхать. «Это новый метод источниковедческого анализа? – с удивлением думала студентка. – Мы такой способ не проходили. Надо будет спросить у научного руководителя». Наконец, немножко согнув письмо, как будто выясняя, насколько оно пластично, удивительный Дроздов его лизнул.

–Скажите, это подлинник, по-вашему? – спросил грузный профессор.

–Подделка, – твердо заявил Дроздов.

–Неправда, письмо настоящее! – неожиданно выпалила Анна.

–Если вы закончили работу, то, быть может, разрешите и нам ознакомиться с документом? – попросили ученые загадочного профессора.

Дроздов помялся и разрешил – с условием, что ему вернут документ к вечеру.

Итак, историки наконец-то получили доступ к непонятному письму. По внешним параметрам оно было как будто настоящим. Старая бумага с филигранями. Чернила – бурые, по виду как рез те, которыми писали в век Петра. Почерк – в духе того времени. Шпион царевны Софьи путал «иже» с «и десятеричным»; делал «Ч» и «Г» такими схожими, что их можно различить только по смыслу; букву «Я» писал то «малым юсом», то как «Е» с хвостом, то словно «Ю» с прилипшим полукругом; вместо «ОТ» вычерчивал «О» с длинной закорючкой, но «ИТ» всегда писал разборчиво. Короче, это был типичный писарь трехсотлетней давности. Едва ли не сразу ученые взялись изучать печать, но и она отнюдь не вызвала сомнений: подлинный сургуч и оттиск – настоящий, не прорисованный.

За час до закрытия историки возвратили Дроздову письмо, решив прийти завтра и, если получится, взять документ из архива, чтобы сдать на экспертизу. На лицах всех, кроме вечно веселого профессора-толстяка, которому нравилась Анна, читалась тревога.

– А вдруг письмо настоящее? – высказал сомнение, терзавшее всех, один из исследователей.

– Да ну, бог с вами, Игорь Сергеич! – ответил пузатый. – Если вещица и подлинна – это не значит, что в ней непременно написана правда. Ну, мало ли, шутка чья-то. И должен признаться, забавная! А может, дезинформация. Как вам, к примеру, такая идея: Пётр вычислил шпиона Софьи и заставил его написать госпоже эту ерунду, чтобы спровоцировать её на мятеж и получить законный повод для заточения в монастырь! М? В любом случае, надо отметить такую находку! Говорят, Шаримжанов захватил с собой бутылочку коньяка.

– Что вы, господа, думаете о Дроздове? – спросила Анна.

– Очень подозрительный тип!

– Судя по его поведению, он вообще первый раз в жизни оказался в архиве!

– Получается, что он вообще не историк?

– Пожалуй, что так.

– А что же он делает в архиве в таком случае?

– Да пес его знает!

– Все это неспроста...

«Ну разумеется, неспроста! – подумала Анна. – Уж не подослан ли Дроздов спецслужбами? Если так, то это лишний раз доказывает подлинность находки!» .

Глава 10

Может, это было и глупо, но Борис все время думал о девушке из читального зала. Он живо представил себе: она любит науку, тратит силы и время на исследование документов, стремится к новым знаниям, к просвещению человечества. Добывает эти знания, спешит поделиться ими с коллегами, привозит их в архив родного города, вместе с ними заказывает удивительный документ. И тут, перед всем честным народом, выясняется, что документ исчез, что в папке лежит заурядное письмо волонтира к невесте. Прощай, доверие, прощай, авторитет, прощай, научная карьера! Будущий ученый превратился в героя корпоративных анекдотов.

Борис винил себя за то, что они с Мариной нечаянно ввели в заблуждение девушку, которую он даже не знал по имени. Вероятно, закажи письмо другой историк, Новгородцев бы не расстроился. А теперь он подумал вдруг: «Когда все кончится – признаюсь ей в том, что письмо поддельное. И в любви».

Борису повезло. Лидия Васильевна, подобно многим своим коллегам, нередко бывала вредной и принципиальной по мелочам. Наплевав на то, что в архив в кои-то веки приехали люди из другого города, она сказала, что дела для них достанут только к следующему утру – хотя это и дело нескольких минут. Повезло Борису также в том, что была пятница, и выдача документов отодвинулась до понедельника. На изготовление высококачественной подделки у него было два дня выходных.

После работы Новгородцев купил в ларьке еды и сразу же, не заходя домой, помчался в библиотеку. Вернулся он домой около девяти вечера с кипой книжек по палеографии и новыми, хоть несколько сумбурными, познаниями о старинных писчих материалах.

Рассуждал Борис следующим образом. Первым делом источник стали бы проверять на возраст и происхождение бумаги: тут беспокоиться было не о чем. Дальше обязательно исследуют наличие в тексте письма реалийXVII века и характер почерка. Вот этим надо заняться особо: Новгородцева учили читать источники, а вовсе не подделывать их. Кроме этого, наверное, источник подвергнут химическому анализу. Тут главная загвоздка. Чтобы не проколоться с материалами, Борис решил изготовить чернила по рецепту того времени. Нужно было также добыть птичье перо.

На вопрос матери, где он пропадал столько времени, Борис объявил, что хочет квасу. Не покупного, а самодельного. В ответ на замечание о том, что погода не располагает к прохладительным напиткам и вообще Боря вроде бы никогда ими не увлекался, он ответил, что нуждается в окрошке. Мать, как обычно, разволновалась. Она вообще всегда волновалась, если с Борисом присходили какие-либо события. Из своей комнаты он смог подслушать следующий диалог:

– Ох уж это мне славянофильство! Снова муть какую-то читает. Скоро пошьет косоворотку! – грустно рассуждала мама.

– Не беспокойся! – весело отвечал ей отец. – Наверно, хочет бражки! Снова левыми идеями увлекся!

Борис подумал, что, когда он начнет химичить, папа окончательно уверится, что его сын сделался анархистом и изготавливает наркотики. Иначе зачем человеку, забывшему таблицу Менделеева еще до окончания средней школы, что-то разливать по бутылочкам, варить, толочь, выпаривать?

Квас был компонентом чернил, которыми писали при Петре. Иногда его заменяли кислым медом, щами и другими старинными напитками, но париться с рецептами готовки этих варев не хотелось. Два дня квасу нужно было побродить, поэтому Борис настойчиво просил начать приготовление немедля. Можно было бы, конечно, сделать квас самому, но мама очень удивится, если Боря станет готовить: наверно, это покажется еще подозрительнее, чем неожиданное желание отведать окрошки. Покупной квас использовать нельзя: если в «старинных чернилах» будет содержаться масса ароматизаторов, консервантов и вкусовых добавок, то подделывать их вообще не имеет смысла.

Борис вычитал несколько рецептов изготовления чернил: из коры, дубовой и ольховой (срок готовности – три недели), из сажи (тут нужна камедь – пойди, найди! – и опыты с огнем, неуместные в жилой квартире), а также рецепты изготовления чернил из зеленых каштанов, черники и орехов. Имелся еще вариант с бузиной – но Борис, городской человек, не только не знал, где найти эти ягоды, он даже не представлял, как они выглядят. Он выбрал самый простой и самый доступный из рецептов.

Весь день в субботу Боря изучал фотоснимки старинных автографов, закрыв рукой перевод, а потом сводил их при помощи кальки. Только теперь он увидел, сколько ошибок было в первой подделке! Только студентка могла их не заметить. Но теперь Новгородцев сделает все как надо.

Стараясь постичь скорописные буквы не только головой, но и сердцем, Борис обнаружил, что почерки времени первых Романовых более страстные, острые, резкие, нежели автографы восемнадцатого столетия: есть в них какая-то живость, свобода, восточный мотив. Тексты, созданные в послепетровскую эпоху, как будто писали отличницы – ровно, зажато и скучно. Округлые линии, горизонтальные росчерки: тексты эпох, когда правили немцы и женщины, напоминали Борису витрины с рядами оправ. Или толпы очкариков. «В век патриархов народ был свободным, чистым и настоящим! – подумал он, увидев в характерах почерков подтверждение своим славянофильским идеям. – А в век чинов, париков, Табели о рангах и обезьяньего подражания европейцам люди превратились в рабов с точки зрения не только историка, но и почерковеда».

В воскресенье с утра Новгородцев поехал на городскую окраину, где в сквере, как он слышал, росли дубы. Борис отыскал их с трудом – он плохо разбирался в породах деревьев. Вот только вожделенные чернильные орешки висели слишком высоко, чтобы их можно было сорвать просто так. Сделав безуспешную попытку влезть на дуб, студент решил, во-первых, заниматься физкультурой, чтобы быть готовым к Третьей мировой, а, во-вторых, поискать на орешки земле. Поползав под деревьями, он, к счастью, действительно отыскал несколько листьев, пораженных патологическими, с точки зрения ботаники, но полезными для писаря наростами: немного, но достаточно для решения поставленной задачи - служить для закрепления пигмента.

По пути домой Борис завернул на помойку возле родного детского садика.

– Ты рылся в мусоре! – воскликнула мама, едва он переступил порог квартиры. – Я видела в окно! Что происходит?!

Новгородцев счел за лучшее ответить правду. Сообщил, что ставит исторические опыты по палеографии. Со свалки он принес кусок железяки. Окислившись в квасе, она и должна дать пигмент.

Итак, момент настал. Борис, помолившись и осенив себя крестным знамением, приступил к работе. Кое-как растолок дубовые орешки, добавил квасу, сунул в него железяку – пусть стоит до вечера. Конечно, древний русич выждал бы день-другой, но Новгородцев должен был спешить.

Чтобы как-нибудь отвлечься, пока настаиваются чернила, и добыть себе перо, Борис пошел во двор – ловить ворон. Вороны не ловились. Он гонялся за ними несколько часов. Нашел труп замученного кошкой голубя, но выдернуть перо из мертвой птицы побрезговал: «А, ладно, напишу письмо металлическим пером! Никто не заметит».

До полудня он читал про скоропись. Вновь и вновь просматривал подлинник, который позаимствовал в архиве. Надо было максимально подделать манеру письма Прошки на случай, если вдруг сохранились и другие им написанные документы. Снова взяв кальку, Боря, словно первоклассник, переводил Прошкины буквы: «Ю», похожее на мышку от компьютера, «Ы» в виде кочерги, «Т» вроде рыболовного крючка, «А» наподобие ходули или костыля. Копировал ерики и каморы, делал взметы, тщательно прописывал лежащие над сточкой выносные буквы.

Как и полагается фальсификаторам, к изготовлению поддельного текста он приступил в первом часу ночи (на самом деле, ждал, когда чернила настоятся). Мысленно прося прощения у всех тех, кого обманывал, Борис с волнением обмакнул перо в жидкость и на грязном черновом листочке прописал большую «ять». Похоже, получилось! Чернила были бурыми, как им и положено. Борис вздохнул и вывел на бумаге букву «Г». Потом добавил «Д» старинным почерком. «Р» с длинным хвостиком, загнувшимся назад. «Н». «Малый юс». Над строчкой – буква «С» вниз рожками и с точкой посредине: это называется «глазком». Получилось «Государыня».

Писал он два часа. Потом достал песочек с детской игровой площадки, взятый нынче утром между делом, и посыпал свой шедевр. Ну, кажется, неплохо.

Остается самое последнее и самое преступное – испортить подлинник. Борис взмолился Богу о прощении. Оправдался мысленно пред Ним, собой, коллегами: письмо от Прошки – не такое уж и важное, печать с него – сущая мелочь. Боря взял кусочек полимерной глины, купленной в магазине для художников, размял, с усилием приложил к кружочку сургуча. Печать готова. Чтобы глина затвердела, он нагрел ее в микроволновке. После этого содрал сургуч с письма, расплавил в ложке с помощью того же чуда техники и капнул на подделку, на которой заранее сделал сгибы так, словно письмо было некогда запечатано. Поставил штамп.

Ну, все. Не отличишь.

Теперь надо выспаться.

***

Утром Боря пришел в архив раньше обычного, положил поддельное письмо в обложку дела № 29 и поставил на место, стараясь не думать о том, что он делает.

Когда он вернулся, Марина уже была в комнате. Она ни о чем его не спросила, просто торопливо запихнула что-то пестрое в пакет и застегнулась.

Борису показалось, что девушка ведет себя как-то странно. Она словно смущалась. Марина была суетливей обычного, смотрела испуганно, взволнованно и робко. Может быть, у нее проблемы в личной жизни? Спрашивать о таких вещах было неловко. Как воспитанный человек, Новгородцев решил снова сделать вид, будто ничего не замечает.

Марина молчала, и Боря молчал вместе с ней. От неловкости студенты активно взялись за работу. Для того чтобы найти все заказы, у них ушло не более тридцати минут. При этом Марина все время пыталась достать что-то с самого верха, но Боря, будучи джентльменом, разумеется, не мог ей этого позволить и, вежливо отстраняя, лазал на самые дальние полки. Девушка непонятно почему на это сердилась. Наконец ей все же удалось взобраться по лесенке, чтобы снять какую-то папку, пока Борис был в другом конце комнаты. Он заметил, как край халатика лезет наверх, норовя обнаружить нескромное. Новгородцев ждал, что под халатиком появится юбка, но юбка не появлялась. «Наверное, зацепилась где-то», – подумал Боря и зажмурился. Тоже как джентльмен.

Приблизительно еще с полчаса Борис и Марина занимались сверкой фондов. Боря путался, был страшно напряжен, все время думал о подделанном им письме.

–Пойду вымою руки, – объявил он в конце концов.

Новгородцев дошел до туалета, где висела строгая табличка: «Для сотрудников! Служебный! Не входить». Побрызгал на себя водой, полил на голову. Стало немного легче.

По пути обратно Новгородцев заглянул в читальный зал. Все столы были заняты – на них лежали папки. Что же до историков, то они, собравшись в кучу, глядели в документы: что именно там лежало, пояснять не требовалось. Боря снова отогнал дурные мысли. Он пришел смотреть не на ученых. Девушка, объект его мечтаний, в этот раз оделась в клетчатые брюки и длинную мягкую кофту. Борис подумал, что, наверно, у этой кофты существует свое специальное название, которое ему неизвестно, и первый раз в жизни захотел узнать, как называется женская шмотка. Немного полюбовавшись – не на кофту, а на девушку, разумеется, – Новгородцев снова отправился в царство черной пыли.

Там он допустил большую ошибку. Хотел снять напряжение болтовней, но не нашел ничего лучшего, как ляпнуть:

–Заглянул в читалку. Там наро-оду!

– Что им надо?

–Прошкино письмо изучают!

Марина взорвалась:

– Ах, так! Читают твою липу? Значит, все-таки ты ее сделал! Боря! Ты слепил фальшивку! Мы сидим и ждем, когда нас уличат, так? Что за… – Девушка осеклась, не в силах подобрать нужного слова.

–Нет, не уличат. Я все сделал правильно. И чернила по старинному рецепту, и печать.

–Неужели ты думаешь, что ученые не сумеют распознать, что письмо поддельное!? Они заберут листок в лабораторию! Я в субботу специально узнавала: есть специальные методы, можно установить дату по органическим процессам в чернилах, по тому, насколько они высохли. В конце концов, ты, что, не слышал выражения: «радиоуглеродный анализ»?!

–Слышал.

Боря сел. Про радиоуглеродный анализ он, конечно, знал, но ведь это дорого и долго. А по органическим процессам… Квас, орешки… Они с течением времени… Нет, об этом Боря не подумал!

Он-то ведь надеялся, что документ признают подлинным, но не достоверным! Даже если кто-то и поверит в то, что Петра Первого могли похитить англичане, единственный источник не в состоянии наделать большого шума. Ученые посмеются над этим и забудут, посчитают злополучное письмо шуткой Прошки или Заозёрских. А выходит, что подделку могут взять в лабораторию сегодня же, и завтра станет понятно, что письмо липовое? И тогда начнется следствие.

–Именно так! А ты что думал? – девушка как будто прочитала его мысли.

Боря не ответил.

Наступившую тишину нарушил голос архивиста из соседней комнаты: «А я вам говорю, что немцы похитили не только Петра, но и Екатерину!» Это звучало смешно и глупо, но на этот раз студентам смеяться не захотелось.

Потом в комнату вошла Лидия Васильевна с заявками на новые дела и папками.

–Можно вас, ребята, попросить, – спросила она ласково, – остаться до закрытия? Засчитаем за два дня. Народу сколько – видели? Дела относить не успеваю.

Боря и Марина согласились.

До шести часов они трудились в том же тягостном молчании. Девушка сначала суетилась возле Новгородцева, но потом ей, видно, надоело, и она успокоилась и лишь изредка бросала на Бориса мрачные и злые взгляды. Тот никак не реагировал.

Минут за десять до закрытия Лидия Васильевна опять пришла в хранилище с охапкой сданных дел. Когда она ушла, Борис лениво поглядел на кипу дел и увидел... папку № 29! Он так и подскочил от радости.

–Марина, смотри! А ты говорила, что письмо заберут в лабораторию!

Обычно те дела, над которыми работа еще не была закончена, вечером читатели оставляли за собой. Эти дела не относили в хранилище, а оставляли под замком в той комнатке, куда Борис приносил заказы. Обычно с каждым делом работали долго, не один день. Поэтому было странно, что историки так быстро изучили письмо и отдали в хранилище, не попросив его на экспертизу.

–Больше не дадим, – сказал Борис, обняв картонку. – Хватит с них!

Он решил назавтра же вернуть на место подлинник. Папку с липой спрятали в фонд «Красного Криолита», чтобы кто-нибудь – ну, к примеру, Лидия Васильевна – не смог найти ее легко, как в прошлый раз.

Настало время идти домой. Борис снял свой халат, накинул куртку. А Марина почему-то, расстегнув верхнюю пуговицу, замешкалась.

–Послушай… Ты иди вперед… Меня не жди, – сказала девушка.

Борис пожал плечами.

Он дошел до середины коридора, когда вспомнил, что забыл в хранилище фуражку. И вернулся.

–А-а-а-а!

Голая, как Ева, Марина что-то доставала из пакета. Увидев вернувшегося Новгородцева, Марина завизжала и, схватив отчет какого-то колхоза, попыталась им прикрыться. Боря испуганно таращился, не в силах отвести глаза и шевельнуться. Папка с документами «Зари советов» была крупной, но закрыть всех прелестей Марины не могла, прикрывала либо нижнюю интимность, либо грудь. Поняв, что отчет не помогает, студентка завизжала еще пронзительней, и из папки почему-то вдруг посыпались страницы, на короткий миг скрыв ее тело.

Тут Борис пришел в себя, метнулся в коридор, наткнулся на кого-то мужика с бородой, и бросился бежать.

Глава 11

Ключи от здания архива были только у двоих человек: у гардеробщицы Нинели Ивановны, которая частенько приходила первой, и у Лидии Васильевны, главного хранителя. Во вторник Нинель Ивановна снова пришла на работу раньше всех. Закрыла зонтик, сняла плащ, сменила обувь. Она была в не духе: накануне сына, как это часто происходило, задержала полиция за распитие в неположенных местах неположенных напитков. Оставив вещи на рабочем месте, гардеробщица отправилась в туалет. Уборная для дам была недалеко от комнаты, в которой находился вход в четвертое хранилище. У двери Нинель Ивановна как будто ощутила запах дыма. «Померещилось! – решила гардеробщица. – Или с вечера накурено? Негодники! Наверное, студенты, кто ж ещё! Надо Лиде сообщить, чтоб втык им сделала».

Однако в туалете не было накурено. Вернувшись в коридор, Нинель Ивановна поняла: в архиве пахло дымом. Прижалась носом к двери: похоже, пахло оттуда. Неужели горит хранилище?!

Полминуты хватило гардеробщице на то, чтоб сбегать за ключами и возвратиться. Когда дверь в рабочую комнату открылась, запах стал намного ощутимей. Боже мой! Нинель дрожащими руками принялась искать ключ от четвертого хранилища. И то, что она увидела, открыв дверь, заставило поклонницу Филиппенко закричать от ужаса.

Все в хранилище выглядело как прежде, только теперь - в черном цвете. Угли сохранили форму папок, книжек, связок и коробок. Призраки погибших единиц хранения по-прежнему покоились на полках, закопченных, покривившихся. Остатки от столов и стульев как будто приглашали сверить фонды.

Пламени не было, и в помещении не было жарко: видимо, пожар закончился задолго до прихода гардеробщицы. Огонь пожрал, что было можно, и погас. Вот только – как он загорелся? Отчего?

Нинель Ивановна поняла: хранилище кто-то поджег! Ужасаясь, она шла и шла вглубь хранилища, будто оглохнув, обезумев от жуткого вида пожарища. Внезапно взгляд ее упал на белый клочок бумаги.

–Господи! Нинель! Ты, что, не слышишь? Боже мой! Да что же это такое?! – донеслось до Нинели Ивановны.

Гардеробщица обернулась. У двери в хранилище стояла дрожавшая и бледная Лидия Васильевна.

–Нинель! Нине-е-е-ль... – плача, лепетала она, не в силах сделать шаг вперед. – Да что же… Кто же… Как же...

Гардеробщица нагнулась, быстро подняла бумажку, вышла из хранилища и нежно, как подруга, обняла свою начальницу.

–Учуяла по запаху, – сказала она коротко.

– О господи… Да это же…

–Поджог, Лидия Васильевна. Крепись, родная. Это силы зла.

–Что!? – воскликнула начальница.

–Они. Жидомасоны. Тамплиеры. Розенкрейцеры. У них полно имен. Они повсюду. И они нам угрожают. Посмотри-ка.

На клочке бумаги, который нашла на полу Нинель Ивановна, готическими буквами было написано: «ILLUMINATI».

– Что это такое? – простонала начальница. – О господи! Меня же теперь посадят…

–Новое название их секты, – важно объяснила гардеробщица. – Вернее, одно из них. Черная метка.

Хранительница, бледная как полотно, медленно сползла по стенке, осела на пол и, окончательно потеряв сознание, завалилась на правый бок.

***

рхив закрыли. Приехала полиция. Допросили всех – Нинель Ивановну, Лидию Васильевну, работников, студентов. Опросили людей, живущих рядом. Тщетно. Никто ничего не видел, не слышал, не знал. Да и как было увидеть, если у хранилища нет ни окон, ни отдельного входа?! Судя по всему, пожар произошел ночью или поздним вечером. Но ведь вчера, когда все уходили, никаких источников огня в здании архива, а уж тем более в хранилище, не оставалось. Их там и не было никогда! Что же могло случиться? Если это был поджог, то каким образом преступник сумел проникнуть в помещение, не сломав дверей и не оставив следов? Следствие смогло сказать лишь то, что ни взрывчатки, ни бензина, ни иных горючих веществ на месте происшествия не обнаружено.

–Наверное, проводка. Мы, конечно, будем разбираться, – лениво сообщил участковый. – Только сами виноваты. Почему сигнализацию не чиним? Следить надо за состоянием оборудования!

Противопожарную сигнализацию в архиве установили сорок лет назад, и она благополучно не сработала.

Полицейские, записав фамилии, адреса и телефоны всех тех, кто вчера находился на работе, удалилась. Нет, этим людям в форме Нинель Ивановна никогда не доверяла. Ха! Проводка! Смех на палочке! Да ежу понятно, что хранилище сожгла секта мерзавцев. Страшную улику гардеробщица не стала показывать полиции: ведь в то, что это как-то проливает свет на преступление, не верила даже Лидия Васильевна. Придя в себя, она взяла бумажку у Нинели и, взглянув с обратной стороны, прочла на ней: «Дверь распахнулась, лицо Лэнгдона обжег… стремительно рванувшего…».

–Какой-то мусор, – сделала вывод хранительница.

Гардеробщица презрительно фыркнула. Наплевать, что думают догматики! Она-то точно знает, что к чему в этой истории.

Среди сгоревших документов было то письмо от Прошки к Софье, о котором ещё с пятницы судачил весь архив. Судя по тому, что говорили люди из читального зала, в нем содержалась какая-то сенсация – правда о Петре, о масонском заговоре и другие факты первостепенной важности. Одним словом, в нем содержалось подтверждение теории Филиппенко! Злодеи не хотели, чтобы русский народ знал свое прошлое. Сначала сочинили эту догматически-официозную неправду под названием «история». Потом травили человека, который один осмелился пойти против фанатиков из университетов. А теперь, когда найдено доказательство того, что он был прав, такое яркое, такое убедительное, что даже фанатики захотели его увидеть, розенкрейцеры уничтожили источник – заодно со всем хранилищем. Возможно, они знают, что в архиве работает борец за истину – Нинель Ивановна. Конечно, тамплиеры решили запугать гардеробщицу! Клочок бумаги был угрозой, оставленной специально для нее. Но у них ничего не получится!

Гардеробщица решила бросить вызов тамплиерам.

Из романов она знала, как расследовать злодейства. И тотчас же взяла след.

Этот тип в плаще - Дроздов - ей сразу не понравился. Уж очень он был похож на вражеских шпионов с советских плакатов и на героев с обложек книг Дэна Брауна! Должно быть, так называемый Дроздов сейчас смеется, потирает руки, сообщая своему магистру о том, что задание выполнено. А магистр отвечает: «Классно, сын мой, твое дело здорово послужит всему братству в деле истребления человечества!»

–Скажите, к вам в хранилище случайно не входил такой высокий дядька с длинной бородой? – спросила гардеробщица у студентов.

–Нет, – сказала девушка.

А парень неожиданно припомнил:

– Я его встретил… Как раз у двери! Это был конец дня!

Вечером полицейские сообщили, что такого профессора - Виктора Петровича Дроздова - не существует. Как и Института палеографии, который якобы дал ему отношение.

Глава 12

За три дня до пожара и на расстоянии тысячи километров от архива в маленькой квартирке мучился уставший человек.

Он вышел на балкон. Немного покурил, но мыслей в голове только убавилось. Прошелся по комнате. В кухне налил чаю, залпом выпил. Заглянул на всякий случай в холодильник, хотя знал, что там нет ничего, кроме селедочных голов. Печально, что жену он так и не завёл. Теперь есть нечего.

Зевая, он побрел обратно в комнату, где плюхнулся за компьютер. Нажал иконку «Ворда» и уставился на чистый, хоть и виртуальный лист бумаги. «Не могу! – подумал он. – Наверно, исписался. Нет, надо собраться. Я сейчас… сейчас... начну!» Он был жалок. Больше всего он напоминал сейчас сам себе персонажа Бельмондо из "Великолепного".

Редактор уже трижды звонил и вежливо интересовался, как движется работа, скоро ли издательство получит новый труд прославленного автора. В ответ он что-то врал. На самом деле книга даже не была начата. Он жутко измотался. Ничего не мог из себя выдавить.

Наверное, дело было в том, его творчество лежало на границе полномочий муз. Вообще-то он претендовал на статус служителя Клио (музы истории), но использовал покровительство Каллиопы (музы эпоса), а то, что получалось в результате, относилось больше к ведомству Талии (музы комедии). Дочери Зевса и Мнемозины, вероятно, до сих пор не разрешили спора о том, чьим питомцем является Александр Петрович Филиппенко. Потому никто к нему и не прилетал.

Ну, что ж. К обструкциям, бойкотам, одиночеству Филиппенко не привыкать.

«Чего же мне такого написать-то?» – в сотый раз подумал он. Первым делом его мысленные взоры по привычке обратились к Риму, к истории Западной империи. Период домината был его любимым: тут отлично можно развернуться! Пара цезарей, два августа – для обывателя любой из них сойдет за императора. И можно ставить их как захочешь, если год-другой и обозначишь неправильно, никто не заметит. Это ж не Романовы, порядок царствия которых помнят все. Нет, римские правители удобны. С датами, опять же, просто, годы их правления можно посчитать и так и сяк: по вхождению в должность, по смерти соправителя, по каким-нибудь восстаниям, в ходе которых к власти приходили гладиаторы, наместники, бандиты, объявлявшие себя новыми государями; по подавлению этих восстаний. К тому же Филиппенко повезло, что варвары любили называть себя царями Рима, напинав разок-другой несчастную империю. Их тоже можно было вписывать в династию. Короче говоря, в руках умельца Рим последних лет был параллелен хоть Бурбонам, хоть Ганноверам, хоть древним фараонам.

Но от Рима Филиппенко отказался. Слишком уж с многих династий получался списанным период домината. Возникла опасность начать себе противоречить. Надо взяться за что-нибудь оригинальное. К счастью, тратить время на библиотеки и архивы не придется. Все источники под рукой: Филиппенко год назад купил комплект учебников истории для школы, с пятого класса по одиннадцатый.

Взгляд автора бессмысленно скользил по предметам, что лежали на столе. Бумаги. Диски. Три карандаша в одном стаканчике. Хм… Рюрик, Триувор и Синеус! А что, идея!

Филиппенко соскочил со стула и стремительно забегал по комнате. Ведь варяги – герои легендарные! Придумать что-нибудь про этих братьев проще некуда! И историкам – ну, в смысле, настоящим – можно рот заткнуть: «Вы ж сами признаете, что дело очень темное, и Рюрика, возможно, что и не существовало в действительности!» Но все-таки в учебнике он есть. А значит, обывателям, знакомым с историей Древней Руси по школьным учебникам и считающим училку Мариванну средоточием знаний, которые нарыли члены Академии наук, великий Филиппенко сможет снова заявить: «Ага, вас обманули!»

Но с кем отождествить троих варягов? Где еще найти такую же компанию, которая вошла в историю втроем? Сначала Филиппенко пришли в голову Робеспьер, Марат и Дантон. Но нет, французы – как-то неэффектно. Кто их помнит? Нужно что-то актуальное. И свежее. А, может, Молотов, Маленков и Каганович? Но куда девать примкнувшего Шепилова? Олегом, что ли, сделать? Нет, не тянет.

«А, так вот же тройка, – вспомнил Филиппенко, – Маркс, Энгельс и Ленин! Компания гнусная, очень немодная, так что как раз!» Злобный умысел советских историков! В самую точку!

Автор начал торопливо печатать.

Итак, три варяга придуманы сталинской властью и ей подчиненными псевдоучеными. Вождю народов захотелось, чтобы русский люд поверил, будто власть трех старцев – у него в крови. Евреи. Поменяем первые две буквы: стало быть, «вереи». Ссылка на какую-нибудь книженцию по русскому языку (плевать, что не по теме, все равно сверять не будут): как известно, «А» и «Е» взаимозаменяемы. А «вареи» – это кто? Варяги! Очень просто.

Приглашение на царство варягов – и выбор народом власти коммунистов. Надо использовать норманнскую теорию! Так, немцы, немцы… Филиппенко нервно бил по клавишам. Придумали, что русские, гляди-ка, не могли устроить государство до тех пор, пока к ним не явились инородцы. Даже Филиппенко знает, что об этой проблеме спорили еще сто лет тому назад. Теперь любой студент-историк скажет вам: норманнская теория устарела, разве можно государство привнести извне? Но в школьном-то учебнике по-старому! А значит, лавры сокрушителя теории присвоить всё ещё можно. Значит, пишем: «Несмотря на то, что официальная история утверждает…»

Филиппенко нервно почесал затылок. Дальше не сочинялось.

Нет, похоже, коммунисты – не особенно удачная задумка. К черту Маркса! Филиппенко удалил текст.

Трое, трое, трое… Соглашение в Беловежской пуще! Ну, конечно! Князья-президенты, славянские страны.

Филиппенко опять начал писать. «Изгнаша варяги за море, не даша им дани, –цитировал летопись автор, – и почаша сами в собе володети». О чем речь в данном отрывке? Разумеется, о революции 1917 года. Изгнание капитала и приход народа к власти. Разберем слово «варяги». Как известно, в русском языке «Ю» равно «Я» («Эх, зря я удалил ту ссылку, придется снова набирать. Может, проще выдумать?»). Ну, то, что «А» и «О» взаимозаменяемы, понятно. Стало быть, «ворюги». Крупный капитал.

Читаем дальше. «... и не бе в них правды, и вста род на род, и быша в них усобице, и воевать почаша сами на ся». Грустная картина государства при советской власти. Молодые демократы снова начинают думать о буржуазии: «И идоша за море к варягам…». Рюрик (то есть Ельцин) «седе Новегороде» («А где находится Новгород? Ведь я его куда-то перенес в одной из книг. Уже не помню. Ну, во всяком случае, в России»), Синеус на Беле-Озере («Так… Это Белоруссия, понятно по названию. Ну, стало быть, Шушкевич. А, в Брестской области город есть Белоозёрск, хотя и основан в 1960-м. Ладно, сгодится! Удобно, что издатель догадался сделать алфавитный список в этом атласе!»). Так, дальше… «А третий Изборске, Трувор». Филиппенко обшарил глазами страницу из атласа, ту, где была Украина. Изборска не видно. Совсем. Пришлось растечься мыслью по древу, набросать несколько туманных абзацев насчет того, что «Изборск» – это не название города, а лишь указание на то, что предки современных украинцев жили в избах. Подходящего эквивалента для места княжения Кравчука-Трувора он так не отыскал. Несколько минут думал насчет города Борзна Черниговской области, но это все-таки очень далеко по звучанию от слова «Изборск».

«По двою же лету Синеус умре и брат его Трувор…» Конечно, речь о смерти политической. Известно, что на Украине, как и в Белоруссии, власть сменилась в 1994 году. Так как соглашения в пуще подписали декабре 91-го, значит, до смещения Кравчука и Шушкевича прошло как раз по два полных года. Отлично.

«И прия власть Рюрик и раздая мужем свои грады, овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро». Читателю, конечно же, понятно: перед ним не что иное, как схема федерации по ельцинскому тезису: «Берите суверенитета, сколько захотите».

Филиппенко откинулся на стуле, потянулся. Перечитал то, что получилось. Остается сформулировать туманную научную теорию с моделями и цифрами. Классно он придумал с математикой! Обычный обыватель не читает вычислений, а историку, который вздумал спорить, можно предъявить незнание иксов-игреков. Пускай только попробует кому-нибудь доказать, что в том, что он не понял первой части с описанием математики, виновен Филиппенко, мутно написавший! Есть, конечно, технари, которые придираются к неправильным моделям. Но им Филиппенко ловко ставил в упрек незнание истории. В общем, получалось эффективно.

Существуют, конечно, люди, жившие до Ельцина и знавшие о Рюрике еще тогда, когда Борис Николаевич ходил пешком под стол. Забудут, не беда! Точь-в-точь как в книге, столь любимой Филиппенко: «Океания всегда воевала с Евразией»...

«Отдохну, – решил писатель. – Можно наградить себя за труд». Улегся на диван, ткнул кнопку телевизора. Шла реклама МТС. «Яйцо, – подумал Филиппенко машинально. – Древний символ. Еще с Древнего Египта. Можно будет написать, как мудрецы с Востока проникают в телевизор и зомбируют народ своей символикой».

По ящику шла скучища, так что пять минут спустя он снова встал, подошел к компьютеру. Решил зайти в интернет. Вывел в поиске «История России». Ткнул на первую ссылку. Быстро прочитал открытую страницу. И схватился за сердце.

Некто под ником Anna_Mons сообщал, что в провинциальном архиве обнаружен документ, который сделает в истории сенсацию. Согласно этому документу во время Великого посольства англичане подменили Петра Первого, когда он совершал плавание на борту английского корабля. Реформы в России осуществил не родной император, а некто неизвестный, подосланный иностранцами.

Несчастный Филиппенко снова соскочил со стула и забегал, но на этот раз по всей квартире. Получается, историки вот-вот признают, что он, скандальный, маргинальный лжеученый, был прав! Идея Филиппенко о европейском антирусском сговоре будет подтверждена учеными! И он – о, боже, за что?! – окажется титулованным, всеми признанным официальным историком! Теория Филиппенко войдет в курсы школьной программы истории России. И тогда – пиши пропало. Ноль продаж. Ноль провокации. Ноль славы. Ноль рублей.

Он был просто обязан что-то предпринять. Адрес злополучного архива находился здесь же, Anna_Mons оставила его для всех исследователей, желавших убедиться в подлинности открытия. Значились в электронной публикации и номер фонда, и номер дела. Филиппенко поспешно оделся и, несмотря на поздний час, помчался к вокзалу. Взял билет. Потом вернулся, по дороге рассуждая, как ловчей подделать отношение, чтобы допустили к работе. Дома ему в голову пришла мысль приклеить искусственную бороду. Как-никак, он знаменитость, медиаперсона. Его могут узнать.

Филиппенко повезло. Он пришел в архив раньше всех и успел заказать дело № 29. Затем нагрянула толпа каких-то умников, которые тоже пожелали ознакомиться с документом. Когда прошли суббота с воскресеньем, и источник наконец-то выдали, пришлось почти весь день сидеть в читалке: ждать, когда историки разойдутся, чтобы сделать то, зачем он приехал. Филиппенко приходилось притворяться, что исследует письмо: как это делается, он не знал, поэтому импровизировал. Вышло, кажется, не слишком убедительно. Чтобы не позориться дальше, уставший Филиппенко под конец дня дал ученым посмотреть документ, надеясь, что ничего страшного не случится. Источник был сомнительный, без лабораторной экспертизы доверия не вызывал. Ну, а чтобы экспертизы не смогли произвести, Филиппенко сделал то, что сделал. Он дождался закрытия, остался в зале в одиночестве, сложил источник вчетверо, засунул в карман, потом пошел к хранителю, отдал ему обложку от письма вместе с другими документами, которые он якобы изучал, и сообщил:

–Сдаю! Больше не нужно. Можно возвратить в хранилище.

Когда назавтра придут историки, то сразу получить письмо (вернее, его обложку) они не смогут. Хранители советской закалки – не те люди, чтобы предупредительно запоминать, кому чего хотелось, и откладывать уже сданные дела. Сегодня же вечером папка № 29 окажется в хранилище, и очкарикам придется заказывать ее заново. А пока дождутся, пока выявят пропажу, Филиппенко, или Дроздов, будет уже далеко.

Глава 13

Летние кафе, где подавали только пиво и сухарики, в начале сентября еще работали. Друг Андрея Ваня полагал, что без пяти минут кандидату исторических наук надо развеяться.

Взглянув в зеркало перед тем, как выйти из дому, Андрей понял, что выражение «позеленевшее лицо» вовсе не является преувеличением. Андрей полночи правил сноски.

Накануне стало известно о введении нового ГОСТа 7.1-2011 «Библиографическое описание документа». Этот ГОСТ содержал существенные и, конечно, прогрессивные изменения по сравнению с ГОСТом 7.1-78 и ГОСТом 7.12-77, регламентировавшими различные приемы сокращений отдельных слов и словосочетаний, а также ГОСТом 7.16-79 (нотные издания), ГОСТом 7.18-81 (картографические издания), ГОСТом 7. 34-81 (изоиздания) и ГОСТом 7.40-82. Современная теория и практика каталогизации требовала расширения объекта библиографического описания, пересмотра понятия библиографической записи, изменения обязательных и факультативных элементов данных и уточнения условных разделительных знаков. Кроме этого, в связи с дальнейшей формализацией библиографической записи были введены понятия одноуровневого и многоуровневого описания, предписанной пунктуации, идентифицирующего документа; был добавлен новый критерий описания – область специфических сведений. Существенным являлось и то, что включение в пристатейный или прикнижный список библиографических описаний, цитируемых или упоминаемых в тексте других документов, следовало связывать отсылками с конкретным фрагментом текста, проставляя после упоминания о нем, в квадратных скобках или круглых скобках, номер, под которым это произведение печати значится в библиографическом списке. Если вы с трудом продрались через все, что написано в этом абзаце, но так ничего не и поняли, примите поздравления: во-первых, вы нормальный человек, а во-вторых, смогли хотя бы в самой легкой форме ощутить те утомление, раздражение и отвращение, которые чувствовал Андрей.

Короче говоря, Андрею следовало как можно быстрее переоформить все постраничные сноски и описания книг в списке литературы в тексте своей диссертации. Если учесть, что на каждой странице диссертации, составившей 247 страниц, имелось от одной до семи сносок, а конечный перечень источников содержал 329 наименований, момент получения кандидатской степени откладывался надолго.

Андрей внимательно изучил ГОСТ, благодаря которому осуществлялся новый шаг к сближению отечественной библиографии с англо-американскими стандартами. Так, например, составлять аналитические записи по материалам конференций, симпозиумов и съездов нужно было согласно следующему образцу:

Роосма М. Я.Образование нитрозодиметиламина при квашении огурцов /Роосма М. Я., Херне В. А., Уйоу Я. А.//Сб. тез. докл. V Респ. съезда эпидемиологов, микробиологов, инфекционистов и гигиенистов ЭССР. – Таллин, 1982. – С. 25-26.

Квадратные скобки, которые надлежало активно использовать, имелись только в латинской раскладке клавиатуры, точки и запятые в ней и в русской клавиатурах не совпадали, а Андрей ссылался как на наши, так и на иностранные источники и книги. В результате раскладку, как мозги, уже почти привыкшие к слепой русской печати, приходилось все время переключать. Чем чаще Андрей это делал, тем чаще путал клавиши, ставил запятую и косую линию вместо точки. От этого он нервничал и жалел, что стал ученым. В результате опечаток становилось все больше. Воспроизведение правильной последовательности сокращений, символов и знаков препинания было необходимым условием для допуска к защите, рецензент или въедливый чиновник мог придраться к ошибкам в сносках. Без соблюдения правил ГОСТа работа ровным счетом ничего не стоила. Андрей правил сноски до половины четвертого утра. Около двух часов Андрей, чья голова, казалось, вот-вот лопнет, снова выпил кофе с анальгином и сказал себе: «Неужто ленинградцам в 41-м было легче? Они продержались почти три года. Значит, и я продержусь!» Он умыл лицо холодной водой и дрожащими руками продолжал печатать, исправлять и снова мазать мимо клавиши.

– Зря ты парился, – сказал Андрею на следующее утро Ваня. – Ну, по крайней мере, с архивными источниками. Проверить-то не смогут!

– Как не смогут?

– Ты не в курсе?

–Нет. А что, собственно, случилось?

Ваня усмехнулся. Как интеллигентный человек, налил немного пива в одноразовый стаканчик и сказал значительно, без спешки:

– Да сгорел архив-то. Вот чего.

–Сгорел? Наш? Областной? – всполошился собеседник, живший эти дни в эпохе Петра Первого, поэтому не знавший, что творится в городе. – Нет, скажи, что, правда? Весь архив?

– Не весь. Только хранилище. Как раз то самое, в котором хранятся документы восемнадцатого века. Не завидую Полинке Рысаковой. Хе-хе… С темой ей придется распрощаться.

Андрей прожевал сухарик и задумался. Выходит, он является последним, кто работал с документами той эпохи. Ну, прямо как Татищев, процитировавший однажды летопись, впоследствии погибшую, и сам ставший источником! Ему теперь и верят, и не верят: как узнаешь, может быть, он ее придумал?

Неожиданно он вспомнил письмо, над которым работала та девушка, письмо, где некий Прошка сообщал царевне Софье, что Петра подменили. Тоже, стало быть, сгорело? И никто так и не понял – подлинник это или нет.

Друг как будто услышал его мысли:

–Ходят слухи, будто там нашли очень странный источник.

–Знаю! Якобы государь ненастоящий. Староверы, видно, баловались.

– А, ты тоже слышал? Как же, интересно, если ты целый день из дома не выходишь? Вчера на факультете ни о чем другом не говорили. Все только и обсуждают, что это удивительное письмо! К кому ни подойти, все говорят про Прошку с Софьей! Ты, как, веришь?

–Нет, конечно. Говорю же – шутки староверов.

– А мне как-то…

– Ой, Иван, вот только ты не говори мне, что считаешь эту липу достоверной!

– Те, кто видел письмо, говорят, что очень… хм… натурально все смотрелось.

–Мало ли чего там говорят! Я это письмо тоже видел. Мне ты веришь?

– Все равно теперь уже никто и никогда правды не узнает.

–Иван! Скажи: ты что, не веришь мне? Я, что, в таких вещах, по-твоему, не разбираюсь?

–Конечно, разбираешься, но ведь и остальные не дураки!

–Черт побери! Я не знаю, дураки или не дураки, но эта писулька не может быть настоящей, ты понимаешь, ну просто не может!!!

–Интуиция пока что не внесена в список источниковедческих методов. А вот что касается описываемых в тексте реалий, почерка, бумаги и остального...

– Ну это же чу-у-у-ушь!!! – застонал Филиппенко.

– Для того, чтобы делать подобные заключения, у вас, уважаемый коллега, все-таки недостаточно оснований!

Андрей заскрипел зубами. Вероятно, аспиранты бы поссорились, не будь Иван столь умным, чтоб тотчас же сменить тему разговора.

– А в курсе ли ты, Андрей, относительно того, что сказало следствие о поджоге?

– Это был поджог?

– А как ты думал? Все подозревают, что подожгли как раз из-за того письма… – Делая уступку товарищу, Иван добавил: – Ну, поддельного. Его хотели уничтожить.

– Да кому оно нужно!?

–Нужно кому-то. ФСБ интересуется. – Иван налил второй стаканчик, пока его друг осмысливал такой нежданный поворот этой истории. – Говорят, в ФСБ взялись за это дело. Значит, о письме узнали наверху. И, видимо, подделкой не считают.

–Бред какой-то!

–Нет, бред сейчас начнется! Обнаружилось, что в день поджога в архив пришел тип с поддельным отношением. Он изучал письмо. Некий Дроздов. С такой, знаешь, огромной бородищей – составили его фоторобот. И ты знаешь, друг мой, кого он напомнил фээсбэшникам?

–Кого?

– Да тезку твоего!

–Филиппенко? – Рот у Андрея открылся сам собой.

– Да, его, голубчика!

Злорадно усмехнувшись, Ваня, видимо, представил, как этот фальсификатор и гнусный клеветник в конце концов получит по заслугам.

–Прикинь, он сейчас в розыске!

–Блин… Что ж это, выходит, Филиппенко сжег архив?! А на фига?

– Не знаю. Может, чтобы оправдать свое вранье? Вообще, какая разница? Главное, что ему наконец-то надают по одному месту!

Андрей порозовел и оживился:

– Да, за это надо выпить! Ну что, возьмем еще по пиву?

Глава 14

Начался новый учебный год, Боря Новгородцев начал учиться на третьем курсе. Он увидел девушку из читального зала внизу, у гардероба. Она болтала с кем-то сидя на скамейке. Пришло в голову, что, она скорее всего, уже перешла на пятый. Это значит, в универ теперь будет приходить редко, а потом вообще исчезнет из него. Борис думал об этом целую неделю. Он должен что-то предпринять. Хотя бы попытаться. Сделать шаг к своей мечте – для самоуважения, чтобы впоследствии не терзаться из-за упущенной возможности.

Борис был виноват в том, что он своей подделкой ввел в заблуждение дипломницу, поставив под вопрос ее защиту, а возможно, и всю дальнейшую карьеру.

Словом, он решил написать девушке письмо.

На доску с расписанием занятий студенты иногда прикрепляли записки: «Толе, 303», «Паша Николаев!!!», «Ирине Т., 4 курс». Боре этот способ показался наилучшим – ведь написать намного проще, чем сказать что-либо лично. Он долго мучился, сочиняя признание, измарал кучу черновиков. Думал даже написать письмо чернилами, которые сделал для поддельного письма, изготовить какую-нибудь куртуазную эпистолу в стиле восемнадцатого века. Но потом решил, что лучше не рисковать, чтобы не показаться неискренним.

На листке для принтера формата А4 Боря качественной ручкой (но не гелевой) старательно, красиво (но и не каллиграфически, а вроде бы небрежно, чтоб честней смотрелось) написал:

«Милая А.! К сожалению, я не знаю Вашего имени: мне известна лишь его первая буква. Ее, как и Вашу фамилию, я нашел в архивном требовании: несколько недель назад Вы изучали рукописи, а я нес повинность в хранилище. Да, я очень мало знаю о Вас – но зато часто думаю. Вряд ли Вам что-то скажут моя внешность или фамилия, хотя мы учимся на одном факультете, и я часто с радостью встречаю Вас в его коридорах. Для меня Вы самая красивая, самая нежная, самая загадочная. Ответьте мне, пожалуйста. Я счастлив был бы любой весточке от Вас».

Письмо получилось отвратительное и слащавое – Борис прочел его и ужаснулся. Но ничего лучше придумать так и не сумел. Утром он пришел на факультет, сложил листочек вчетверо, любовно надписал на нем: «А. Сарафановой» и с помощью зажима прицепил на расписание.

После этого он густо покраснел и быстро убежал туда, где нет людей – в какую-то пустую аудиторию. Там Боря отдышался, но не успокоился. Внезапно он подумал, что не поставил запятую после слова «к сожалению». А. могла подумать, что ее поклонник – жалкий неуч, завсегдатай тупых чатов, зритель «Дома-6», и в гневе изорвать нерусское послание. «Нужно снять письмо!» – подумал Боря. В глубине души он понимал, что это желание вызвано не пунктуационной ошибкой. Борис холодел от ужаса от того, что девушка прочтет записку. Кроме того его послание, кусочек души, висит на доске и любой посторонний может прочесть его! Короче, Борис решил снять письмо. Вновь начиная краснеть, он вернулся к расписанию.

Письма не было.

Боря посмотрел по сторонам. В коридоре было безлюдно: шла пара. Стало быть, письмо уже у А… Она его читает! Может быть, уже прочла! Как мог быстро, Боря забежал в аудиторию, где третий курс уже слушал историю России.

– …А дед меня ложкой ка-а-ак треснет! – сказал лектор весело.

Все засмеялись, а Боря тихо скользнул на свободное место.

Ответ появился на следующий день. Новгородцев, приближаясь к доске расписания, внезапно почувствовал: белое пятнышко слева – записка ему отнезнакомой девушки. В этот раз Боря был хладнокровен и решителен, он устал волноваться и, вместо того, чтобы краснеть, был бледен как полотно. Он снял листок с расписания и развернул его. Борис ждал худшего. Ждал приговора. И был так уверен в отказе, что даже не смог улыбнуться, прочтя текст письма:

«Привет Боря! Очень рада знакомству. С удовольствием буду с тобой общаться. Сейчас я редко появляюсь в университете, так что ты пиши мне на e-mail…»

Дальше был написан адрес Ани. Теперь Борис знал ее имя – девушка подписалась.

Новгородцев с трудом мог поверить, что с ним это происходит на самом деле – если только переписку в интернете можно назвать настоящим общением. Какая, впрочем, разница – компьютер, телефон или бумага? Когда они познакомятся, Анна не откажется от встречи. Борис неожиданно столкнется с нею в коридоре и скажет: «Это я, Борис. Ты мне писала». А она ответит: «Вот какой ты, значит…»

Боря перечел письмо два раза и заметил в нем нехватку запятой. Это несколько сняло напряжение. Выходит, если Анна и заметила ошибку в том письме, что он послал, то вряд ли придала значение пунктуации, поскольку и сама не совершенна. С этой сладкой мыслью Боря двинулся на пару. Прошло три часа прежде, чем он смог поверить в свое счастье и улыбнуться.

Едва добравшись до дома, Борис бросился к компьютеру. Весь день на лекциях он думал не о том, чтобы конспектировать, а сочинял письмо Анюте, придумывал прекрасные слова, которые отправит ей сегодня. Теперь их оставалось только набрать, сложить заранее заготовленные фразы из компьютерных буковок. Борис скромно, но информативно описал свою персону, интересы, взгляды на политику, религию, историю и всяческие мелочи. Потом добавил пару строк о только что прочитанной книжке, чтоб Анна Сарафанова могла вступить дискуссию об искусстве. Новгородцеву хотелось говорить с ней сразу обо всем. О важном. О настоящем. Раскрыть душу. Боря точно знал – она его поймет.

Перечтя свой опус десять раз, теперь уже уверившись, что в нем все запятые на местах, Борис нажал «отправить». С этого момента потянулось тягостное ожидание ответа.

Сам не зная почему, Новгородцев вбил себе в голову, что Анна непременно должна ответить именно сегодня. Он прошелся по знакомым сайтам, прочитал новости, проверил, что пишут в блогах. От нечего делать даже один раз сыграл в «сапера», за которого не садился с тех пор, как Виндоус 3.1 сменился на девяносто пятый. Боря зашел в кухню, поискал в холодильнике чего-нибудь развлекательного. Пять минут посмотрел вместе с предками телевизор: это было невыносимо. Вернулся в свою комнату, еще раз заглянул в электронный ящик. Досчитал до ста, заглянул снова. Начал отсчет с начала... Нет, так не годится! Надо найти себе какое-нибудь занятие!

Он улегся на диван, вернее уложил туда себя насильно, потому что ноги сами бегали туда-сюда по комнате, и стал читать учебник. Прочитал одну страницу. Не стерпел. Проверил почту. Ничего, конечно же. Улегся во второй раз. Прочитал полторы страницы – собрав всю волю в кулак. Снова к «ящику». Да, пусто. Это и понятно, Анна ведь у компа не дежурит. Две страницы…

На десятый раз Борису повезло. Пришел ответ.

«Превед Борис!!!!!!

Что могу сказать о себе???? Я симпотная девушка, блонди, гетеро, б/к… Обажаю фоткатся. Я неарденарная творческая личность. Могу быть разной: иногда веселая иногда грустная. Есть пирсенк на попе. А у тебя????

Что касаеться мужчин, то я думаю любофф это самое прикрасное чувство на свете и у каждого изнас есть вторая половинка только надо ее найти. За муж выходить я не стримлюсь потому что это всего лиш штамп в паспорте. Люблю спортивных парней и менетеги.

Что касаится политеки то мне не особенно нравиться эта страна... В цевелезованых странах все более демократично… А эта страна помоему просто превращается в тоталетарный режим… Каждый имеет право жить в такой стране как он хочет.

Что косаиться религии о которой ты пишеш, то я тоже верю в бога и мечтаю покрестится, поехать в Тебет, думаю что у каждого своя Карма… Я очинь духовная личность. Нелюблю религиозных фанатигофф например кто считает что надо обязательно хадить в церкоффь и малицца. Лично, у меня бог в Душе!!!!!! Помоему каждый имеет право верить в бога как он хочет. Ненужно некому навязывать свое мнение.

Про книги нечего сказать тебе не могу. Думаю что каждый имеет право читать то что хочет.

На этом целую. ЧМОКИ!!!!!

Пиши исчо. Аnnnnя».

Глава 15

Александр Филиппенко был очень доволен. Солнышко светило, полиция искала Дроздова – если, вообще, хоть кого-то искала, – вредная сенсация была надежно спрятана в чемодане, а в мозгу вертелась куча разных мыслей для книги про Рюрика и его братьев. Предвкушая новые свершения, «историк» легкой походкой успешного человека прошагал по привокзальной площади и хотел уже сесть в маршрутку, как увидел в ларьке свежую газету с собственным лицом.

На миг Александр Петрович ослеп от восторга. Потом почувствовал – что-то неладно. Он подошел к злополучной витрине и с дрожью прочел заголовок: «Филиппенко – поджигатель». Ниже крупным шрифтом: «Автор альтернативной истории находится в розыске по подозрению в поджоге архива».

Александр Петрович поднял воротник плаща, надвинул, как мог, шляпу на глаза и кинулся в маршрутку. По дороге домой он не смотрел на людей, лицо прятал, а себя старался успокоить: «Это ерунда. Провокация приверженцев скалигеровско-миллеровской хронологии. Или просто ошибка. Все выяснится. Все выяснится. Все выяснится!»

Не тут-то было. Когда Филиппенко подошел к своей квартире, то увидел пломбу и печать на двери с развороченным замком. «Был обыск!» – понял он тотчас же. И постучал в дверь к соседке.

Пожилая соседка была пламенной поклонницей Филиппенко и всегда, когда пекла блины или ватрушки, приносила ему штучку или две. И в этот раз, когда над выдающимся историком нависла страшная угроза сесть в тюрьму, подруга не оставила его в беде.

– Это ты, Александр Петрович! Ох, батюшки! Где же ты был-то!? А тут ведь чего приключилось…

– Ох, долго рассказывать. Здесь, как я вижу, был обыск?

– Да ироды они! Куда это годится!? Без хозяина явились, дверь взломали. Я уж их просила, как могла, тебя-то подождать, да ведь не слушают! Все ордером махали, дескать, так положено, – заохала соседка.

– Нашли что-нибудь?

– Компьютер твой взяли. Всякие бумажки. Не пойму, зачем им это надо.

– А чего они искали?

– Ну как же! Доказательства искали! Александр Петрович, ужас-то какой: они ж тебя в поджоге обвиняют! Говорят, ты архив какой-то запалил! А там докУмент ценный.

– Что за документ? – насторожился Филиппенко.

– Ой, да я-то разве понимаю! Вроде как, что-то по истории.

– Может быть, письмо про Петра Первого?

–Точно, точно, так и говорили! Ты откуда знаешь? Правда, что ли, был в этом архиве? – бабка что-то заподозрила.

– Да нет же. Просто так, в газете прочитал. – «Историк» ухмыльнулся. – Ха, пожар я, блин, устроил! Все это происки завистников! Просто им моя теория не нравится!

– И я так думаю! – ответила соседка. И вдруг вспомнила: – Ты слушай-ка чего! Они тебя не видели?

–Они? Полиция? А где им меня видеть?

– Так следят у подъезда, – выдала соседка.

Филиппенко сплюнул на пол.

–Можно к вам зайти? – спросил он нервно.

Не снимая обуви, прошел до самой кухни, выглянул в окно. Вот черт! Все так и есть. Похоже, засекли. Какой-то мент, следивший за подъездом, видимо, заметил Филиппенко, сказал что-то по рации, и через две минуты во дворе уже стояла спецмашина, а людей в полицейской форме было больше, чем Людовиков на французском престоле.

В течение минуты в голове у Филиппенко пронеслось с десяток разных мыслей. Было ясно, что из дома просто так не выйти. Скорее всего, минут через пять люди в форме ворвутся в подъезд. О том, почему пожар в архиве и пропажа старого письма, чья подлинность сомнительна, заставили правительство так яро взяться за расследование, думать было некогда. Одно очевидно: полицейские твердо решили повесить на него поджог. Значит, выходить, поднявши руки, и рассчитывать на суд нет смысла. Надо убегать.

«Историк» заметался по площадке. Взгляд упал на мусоропровод. Туда? Может быть, пойти на крышу? Прыгнуть на соседнее строение? Прятаться в квартире бесполезно. На чердак? В подвал? Найдут.

Остался лифт.

«Историк» бросился к соседке:

– Вы поможете мне!?

– Да, конечно, Сан Петрович… – забубнила бабка.

–Тогда слушайте! Сейчас я войду в лифт, вы отправитесь в подвал, в электрощитовую! Помните, ходили, когда света не было?!

– Ох… Помню.

– Вы обесточите лифт!

–Батюшки! Ах, Сан Петрович…

– Ну, договорились?!

– Как же я найду-то? Где там лифт? Ох, Сан Петрович…

– Там написано! – ответил Филиппенко с раздражением. – Все написано! Найдете? Поняли меня?

– Да уж понятно…

–После этого вы возьмете большой лист бумаги и напишите на нем: «Лифт не работает». Нет, лучше: «На ремонте». «Лифт отключен за неуплату». Что-то в этом духе. Подпись – «ЖЭК». Придумаете что-нибудь! Повесите внизу, на первом этаже!

–Господи ты боже, – вновь заныла старая соседка.

Но с заданием она справилась.

Прошло минут пять-десять, и «историк» оказался в темном ящике лифта, зависшем между этажами. Филиппенко немного походил. Потом сел на пол. Привалился к стенке. Стал раздумывать: «Найдут ли? Вдруг отыщут? Догадаются…» Прошло минут пятнадцать, а топота кирзы слышно не было. Беглеца охватили равнодушие и усталость. Он не заметил, как уснул.

Ему приснился удивительный сон. Он увидел длинную, почти бесконечную цепочку старых, плохо смазанных телег со впряженными в них тощими лошадками. «Пошла, пошла!» – кричали мужики. По их косовороткам и лаптям «историк» понял, что перед ним русские крестьяне восемнадцатого или девятнадцатого века. Он всматривался в кучи черной грязи на телегах и никак не мог понять, куда ее везут и зачем. Подводы шли, шли, шли. Белый кусочек бересты в одной из телег подсказал «историку», в чем дело: мужики перевозят в телегах Новгород!

Он давно и с жаром защищал идею, что Великий Новгород находится не там, где существовал старинный город, о котором сообщает летописец. Великий Новгород создали Романовы, чтобы подделать русскую историю по наущению немцев. Антихрист Петр Первый срыл настоящий, древний Новгород, святую колыбель Древней Руси, и в силу гнусного коварства, в силу нестерпимого желания обмануть своих потомков перенес его на Волхов, выстроив там некое подобие старинного селения.

Мужики, приснившиеся мудрому «историку», исполняли именно это приказание. Вскрыв примерно девять метров древней почвы, они вынули всю землю, весь культурный слой на древнем месте и сделали это осторожно, чтобы не смешать одни пласты с другими. Они сгрузили на подводы перегной, не трогая торчащих там и сям обломков стрел и копий, женских украшений, черепков, кусочков кожи, обглоданных костей, скорлупок орехов и человеческих испражнений, сохранявшихся в глинистой почве не хуже берестяных грамот. Все это для того, чтобы обмануть археологов!

Филиппенко увидел яму в две сотни гектаров. Он глядел на нее сверху, с высоты птичьего полета, но при этом, как ни странно, оказался в состоянии разглядеть все вплоть до самой мелочи. Под ним был Новгород на Волхове в момент его постройки. Крепостные валили из телег в яму привезенный ими грунт. Другие, внизу, ровняли его деревянными лопатами и весело утаптывали ногами в драных лаптях «археологическую» землю. Третьи мастерили древние фундаменты домов, руины, жгли костры, пытаясь обмануть потомков в том, что некогда на этом месте был пожар. Их – этих мужиков – здесь были не десятки и не сотни. Филиппенко затруднялся сосчитать. Он даже взволновался: с математикой ведь, кажется, дружил, но тут, во сне, земные навыки куда-то испарились.

Пораженный Филиппенко с трепетом, восторгом, страхом, ужасом любовался великой стройкой. Вдали появились еще несколько телег – на этот раз с большими каменными блоками. Одна из подвод везла купол – круглый, золоченый, с крестом. «София!» – понял Александр Петрович. В тот же миг картина снова изменилась.

Филиппенко очутился внутри величественного храма. Сонмы тех же мужиков, кряхтя и матерясь, писали фрески, малевали «Феофана Грека». «Это невозможно! – мысленно воскликнул Александр Петрович. – Что они, все гении?!»

Только он подумал об этом, опять увидел нечто новое. Крепостные строили детинец, знаменитый новгородский полуторакилометровый кремль свосьмиметровыми валами. «Сколько же народу! Сколько денег! – думал Филиппенко. – А на какие средства ведется война со шведами?!»

Войны со шведами на самом деле не было. Точней, она была, но не в то время. И не за Балтику. «Я должен уточнить эти подробности», – подумал Александр Петрович и проснулся.

Сразу понял: ему приснились иллюстрации к нелепейшей статье В. Л. Янина, специалиста по археологии! В статье говорилось, что Филиппенко путает исторические источники с работами историков, подтасовывает факты, врет в цитатах и ругает археологические методы, ничего о них не зная. Короче, этот Янин, как и остальные приспешники Скалигера, не сказал по делу ни словечка, не привел ни единого аргумента! Он беспардонно нападал на личность Филиппенко, презирая принципы дискуссии и всякий научный метод. Что с такого взять! Дурацкая картина переезда Нова-города была приведена в его статье в качестве юмористической иллюстрации к книгам Филиппенко. О боже, ну и глупости! Неужели кому-то она и вправду могла показаться остроумной?!

Янин Александру Петровичу никогда не нравился. Когда-то Филиппенко прочел одну книжонку археолога – «О чем рассказала береста» (М., Дет. лит. [для мл. и сред. шк. возраста], 1975. – 46 с.). Изучать другие монографии Филиппенко не стал. Он иногда ссылался на «Бересту», чтобы показать, как слабо, без таблиц и вычислений там применяется метод дендрохронологии, до чего общо и без подробностей, без формул говорится о хваленом радиоуглеродном анализе, как слабо обоснованны другие методы датировки. Ну, что же, понятно, Янину сказать про приведенные Филиппенко доводы, похоже, нечего. Янинские методы врут! Да их не существует вовсе!

Размышляя обо всем этом, Филиппенко услышал, что по лестничной площадке наконец затопали полицейские. Александр Петрович, не дыша, затаился в кабине лифта. Прежде чем опасность миновала, прошла вечность. Потом до Филиппенко донеслись обрывки фраз.

– Ах, мать вашу, видно, он по крыше смылся! – крикнул кто-то.

–Перешел в другой подъезд, а там, блин, из окна! – добавил другой голос.

–Говорил же я поставить там людей! – И третий полицейский разразился громким матом.

Минут через десять шаги и крики затихли. Филиппенко поднялся на ноги. «Интересно, а соседка не забудет меня выпустить?» – подумал он взволнованно. Затопал, застучал руками в стены. Вдруг подумал: «Если кто услышит кроме моей бабки – вдруг заявят?» Испугался, снова сел на пол и, чтобы нервы мало-мальски успокоились, стал думать о всемирном сговоре хронистов и масонов.

Филиппенко просидел во тьме и духоте коробки лифта два часа. Наконец соседка о нем вспомнила.

- Ждала на всякий случай, Сан Петрович, – бормотала бабка в свое оправдание. – Вдруг они вернутся?

Филиппенко вышел из лифта, но перед ним встала новая проблема. Было ясно, что у подъезда дежурит наружка, и вряд ли ее снимут. Скорее всего, слежка усилилась. Александр Петрович по-прежнему не знал, как ему выйти из дома.

На помощь снова пришла соседка.

–Может, Сан Петрович, вы как Керенский?.. – спросила она ласково.

– А кто это? – спросил с опаской тот. Фамилия была не очень русской. – Что, опять приспешник Миллера?

–Приспешник? А может быть, и приспешник, кто его разберет! – логически рассудила соседка. – Знаю только, что был председателем временного правительства и сбежал накануне Октябрьской революции в женском платье. Уж в этом-то учебники наверняка не наврали! Ну, Керенский, Александр!

– Вы про этого! – махнул рукой «историк». – Это, знаете, такой ничтожный человечишка, что я почти забыл его. А вы, небось, подумали…

– Да что ты, Сан Петрович! Разве я когда-нибудь сомневалась в твоих познаниях!? Ты же не какой-нибудь… - Соседка не нашла нужного слова.

Вскоре Филиппенко был одет в ее парик – по счастью, у пожилой соседки был парик, – самое широкое из платьев и очки. Переодетый Александр Петрович покинул здание.

Добежав до укромного места, он с великим отвращением стер с себя помаду и задумался.

У «историка» был сводный брат. Они не очень часто общались. Филиппенко не любил кому-либо рассказывать о нем; фамилии у них также были разные. В глухом селе, где жил брат, можно было на пару дней найти убежище. Полиция устроит там засаду в последнюю очередь, в том, что засада уже ждет «историка» у его друзей и близких, можно было не сомневаться.

Лишь одно обстоятельство заставило Филиппенко задуматься. Брат жил на расстоянии пяти тысяч километров.

***

Ехать поездом нельзя: билет не купить без паспорта. К тому же деньги кончались. Ужасно обидно: и дома, и на книжке они были – честные, добытые пером, но недоступные. Пришлось занять немного у соседки.

Два дня Филиппенко трясся в электричках, в основном зайцем. Все это время он чувствовал себя как на иголках, вздрагивал, не появится ли контролер. Александр Петрович не на шутку струхнул, когда в одном из вагонов торговец бойко закричал:

–Товарищи пассажиры! Позвольте минутку внимания! Предлагаю вам приобрести замечательную книгу профессора Филиппенко, историка нового поколения! Книга «Новая хроника Древней Руси»! Из нее вы узнаете все, что скрывают от вас официальные историки! Всего за сто рублей!

Услыхав свою фамилию, Филиппенко густо покраснел.

–Поджигатель, – буркнул кто-то сбоку.

Филиппенко покраснел еще сильнее.

– Зря вы так, – сказал другой сосед. – А пишет он отлично.

Автор воспрял духом. Значит, у него еще остались верные поклонники!

На третий день Филиппенко проснулся на вокзале. В поисках еды он пошел в буфет, где на прилавке покупателя ждали двадцать видов пива и три вида бутербродов. Взяв самый дешевый бутерброд, Филиппенко расположился у пластмассового подобия стола. Внезапно к нему присоединился прилично одетый поддатый мужик.

–Выпьем, брат? – спросил он.

«Историк» попытался отказаться, но не смог. Мужик за несколько минут зачем-то изложил ему всю свою биографию. Он получил хорошее образование, служил в конторе, был женат. С чего мужик шатался по вокзалу, да еще с утра напившись, Александр Петрович так и не сумел уразуметь.

– Ну, а ты, брат, кто будешь? Начальник, наверно? – спросил «собутыльник».

–Историк я, – буркнул в ответ Филиппенко.

Мужик как сорвался с цепи:

– Ах, историк! Ну, знаю я вас! Читал учебник у сына! Ледовое побоище придумали! А не было его!

Конечно, Филиппенко был уверен в том же самом, но мужик его не слушал. Он накинулся на нового знакомого со всей пьяной свирепостью, да так, что остальные выпивохи в этом псевдоресторане с удивлением повернули головы в их сторону. Мужик стал читать лекцию, в которой Александр со смешанными чувствами узнал свои идеи.

–Что, увидел, гнида? Мы, народ, не лыком шиты! – рычал злорадно пьяный. – Будете, историки говённые, квакать. Будете цепляться к Филиппенко! Будете обманывать людей-то!

С этими словами «собутыльник» врезал Филиппенко так, что тот согнулся пополам. Второй удар заставил Александра Петровича упасть на пол.

«Вот незадача, – думал Филиппенко, кое-как стараясь увернуться от тяжелых кулаков поклонника. – Ведь я и есть Филиппенко собственной персоной. Но сказать об этом нельзя!»

Глава 16

Закончив чтение романа «Тайна тамплиеров», гардеробщица Нинель Ивановна приступила к чтению нового – «Заговор францисканцев». Архив работал, более-менее оправившись после пожара, несмотря на то, что следствие продолжалось. Из документов XVIII века уцелело несколько – те папки, которые были выданы в читальный зал и которые посетители попросили оставить за собой. Поэтому народу было мало, пришел один-единственный читатель, грустный мужчина в толстенных очках. Так что гардеробщица была вполне свободна и с огромным удовольствием читала приключения убийц, чьей бандой под названием Католическая церковь верховодил Батька Римский.

«Выпить, что ли, чаю?» – подумала Нинель Ивановна. Она закрыла книгу и решила сходить в кабинет Лидии Васильевны за кипятком. Встала со стула и вдруг заметила на маленьком подобии прилавка, отделявшем гардероб от коридора, странный конверт.

«Это послание!» – тотчас же поняла Нинель Ивановна.

Дрожащей рукой она прикоснулась к конверту, со всей осторожностью перевернула и в страхе прочла на другой стороне: «ILLUMINATI».

Слово, отпечатанное готическим шрифтом, который уже сам по себе наводил на мысли о злых силах, было, видимо, вырезано из книги и наклеено на чистый листок бумаги. Нинель Ивановна достала из кармана тот кусочек, что нашла на пепелище. Сходство полное.

Забившись в дальний угол гардероба, женщина со страхом распечатала конверт. Внутри лежал довольно странный лист бумаги – плотный желтого цвета и как будто очень древний. Буквы из журналов и газет, приклеенные, видимо, сектантами, слагалась в строки:

«О,недостойнаягрешница!

Знай, что сыны Элохима следят ЗА тобой! Тымногое возомНилаосебе. Не Думай, что ты можешь посЯгать натысячелетнийРейх Великого Востока!Мы уничтожилиманускрипты,потому чтоэтобыло нужно ради герметическогоплана Zorroастра, называемого невеждамиИисусом.Уничтожим и тебя, и сына tвоего, если посмеешьнас ослушаться. Нынче ночью, kогdа Дева вступит в эруВодолея, ты пойдёшьвсгоревшее хранилище, возьмёшь остатки манускриптов, угли, пепел исмешаешь всё в одно, как велено Граалем.Передэтим ты сожжёшь сие письмо, апосле – позабудешь о святыхиллюминатах. Помни – мы следим За тобой, женщина.

Аминь.Quoderatdemonstrandum».

Нинель Ивановна испугалась за сына, латынь также не могла не произвести на нее впечатления. Так как гардеробщица не знала римского наречия, то немедленно заподозрила в «Quoderat…» нечто страшное, магическое, очень-очень мудрое и зловещее.

От страха она решила уничтожить послание. Здраво рассуждая, что шутить с огнем в архиве вряд ли стоит, бросилась в уборную, где быстро порвала письмо на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Лишь после этого Нинель Ивановна увидела на стенке объявление, сделанное собственной рукой: «Не курить в уборной! За собой смывать! Бумагу не бросать! Вести себя культурно!».

Очкарик из читального зала выслушал в тот день гневную отповедь от Лидии Васильевны за то, что канализация опять засорилась.

***

Придя домой, Нинель Ивановна забралась под одеяло и со страхом стала думать о грядущем. Не исполнить указания мрачной секты было страшно. Сделать то, чего она хотела, было тоже страшно.

Гардеробщица хотела помолиться. Вспомнив, чему учила ее бабушка, шепнула: «Отче наш!» И тут же поняла: что дальше – ей неведомо. К тому же было странно обращаться к богу тамплиеров, Батьки Римского и прочих мракобесов.

Воззвать к Аллаху? Или к Яхве? Может быть, к Ваалу? Ни одна из этих сущностей, спокойно сосуществовавших в голове Нинели Ивановны, не была свободна от ассоциаций с различными гнусностями, заговорами, убийствами, жертвоприношениями. Окончательно запутавшись, гардеробщица решила помолиться Будде – богу образованных людей, не верящих в саму возможность веры, атеистов, сознающих то, что их безбожие тоже есть религия, и возведших в культ само отсутствие культа. Благодаря этническим корням, довольно модным, неприсоединению ни к красным, ни к зеленым, ни к коричневым, отсутствую рекламы (самый гениальный ход в маркетинге буддистов), Гаутама показался Нинели Ивановне самым приемлемым богом.

- Ох, Будда! Помилуй мя грешную! – тихо сказала Нинель Ивановна. – Защити от лихих супостатов! Усердно к тебе призываю…

Больше она ничего не смогла придумать. Слышал ли Будда молитву, Нинель Ивановна не знала. Сигналов он не дал. Несчастная женщина глубже зарылась в постель и заплакала. Ей было так же одиноко, как в тот раз, когда от нее ушел муж, оставив ее одну с двухлетним ребенком. Богов было много, но все чужие. Оставалось бороться в одиночку.

***

Нинель Ивановна вышла из дому ночью, когда сын спал, ровно в два двадцать две. Разумеется, транспорта не было, так что добираться до места работы пришлось на своих двоих. На пути ей попались пьяные гопники, Нинель Ивановна приняла их за тамплиеров и ускорила шаги. В четвертом часу утра она, наконец, добралась до архива.

Открыв входную дверь своим ключом, Нинель Ивановна подошла к комнате, в которой находилась дверь в хранилище. Дверь была опечатана. Задумчивые люди в черной форме, заменившие полицию, второй день изучали место преступления, так что четверке архивистов, как цыганскому табору, пришлось искать новое место для исполнения их рабочих обязанностей. Гардеробщица, подумав, что подделать печать сложно, просто сорвала ее, надеясь, что потом сумеет скрыться, а под подозрение попадет кто-нибудь другой, кто угодно. По счастью, на двери хранилища печати не было. Нинель Ивановна отперла злополучную комнату, не так давно являвшуюся сокровищницей, а теперь превратившуюся в могилу, на секунду задержалась на пороге, вновь увидев страшную картину, а потом начала крушить то, что осталось. Как и повелели ей монахи, гардеробщица сметала с полок пепел, растирала угли в пыль, ломала об колено то, что было стульями, стараясь меньше думать о последствиях.

Дверь скрипнула.

В первый же миг, даже стоя спиной к входу, Нинель Ивановна знала, кто пришел. Замерев, она тихо сказала:

–Чего вы хотите? Я сделала то, что вы просите! Что вам еще надо?

Нинель Ивановна осеклась. Два монаха – она поняла по шагам – приближались.

– Хотите убить меня! – крикнула женщина в ужасе. – Может, вам это удастся. Но сына вы тронуть не смеете! Нет! Нет!

–Капитан Иванов, – заявил первый голос.

–Петров, – мрачно буркнул второй.

Обернувшись, Нинель Ивановна обнаружила иллюминатов, державших в руках корочки служащих органов госбезопасности.

–Гражданка, вы задержаны, – сказал ей Иванов.

Нинель Ивановна вспомнила все, что она слышала и читала про фээсбэшников. Потом подумала о тамплиерах. Сравнила. Нет, она так и не смогла понять, что слаще: хрен или редька.