На последнем вираже

Пролог.

Мокрый асфальт отражал фары встречных машин. Дворники скребли по стеклу, левый оставлял полосу, которую я собирался поменять ещё месяц назад. Радио шипело помехами между станциями. Руки сами вели машину по знакомой дороге домой: работа, автосервис, восемь часов под капотами. Запах масла въелся в кожу так, что уже не отмывался.

Тридцать лет. Ни семьи, ни перспектив, ни того огня, что когда-то заставлял смотреть гонки до утра и представлять себя за рулём. Вместо этого кредит на Приору, съёмная однушка на окраине, холодильник с просроченной колбасой и пивом.

Я даже не помнил, когда последний раз по-настоящему хотел чего-то.

Фары ударили в лобовое стекло. Яркие, слишком яркие. Машина на встречке шла прямо на меня: водитель дёрнул руль, уходя от ямы, или уснул, или просто пьяный. Всё замедлилось. Мозг успел зафиксировать детали: номер, царапина на бампере, отражение моего лица в зеркале заднего вида. Глаза широко раскрыты, но не от страха. От какого-то отстранённого удивления.

Вот и всё, значит.

Руки дёрнули руль влево. Не вовремя, не туда. Удар. Железо с хрустом вминается, стекло взрывается мелкой пылью, воздух выбивает из лёгких. Ремень врезается в грудь, голова бьётся о стойку, и мир раскалывается на осколки света.

Тишина.

Звенит в ушах. Тепло растекается где-то в районе рёбер, наверное, кровь, но боли почти нет. Просто усталость. Хочется закрыть глаза и не открывать.

Жизнь пролетела мимо. Не сделал ничего, о чём стоило бы помнить. Даже не попробовал.

Темнота пришла мягко, почти ласково.

Холод ударил первым. Резкий, колючий, пробирающий насквозь. Пахло выхлопами, кислым дымом, мокрым бетоном. Откуда-то доносились голоса, приглушённые, неразборчивые, будто через вату.

Я попытался открыть глаза. Веки налиты свинцом, но поддались. Свет полз в зрачки иголками. Серое небо. Облака. Фонарь над головой с треснувшим плафоном.

Что за...?

Сел. Голова кружилась, мышцы не слушались, словно тело не моё, незнакомое. Огляделся. Вокзал. Старый, облезлый, с советской мозаикой на стене, которую я видел только на фотографиях. Люди в каких-то странных куртках: спортивки с лампасами, джинсы клёш, дублёнки. Женщина тащит авоську с капустой. Мужик курит, стряхивая пепел на растрескавшийся асфальт.

Я посмотрел на свои руки. Молодые. Слишком молодые: кожа гладкая, ни шрамов от ожогов паяльником, ни мозолей от гаечных ключей. Пальцы тонкие, почти подростковые.

Сердце ёкнуло.

В кармане куртки нашёлся паспорт. Потрёпанный, с красной обложкой. Развернул дрожащими пальцами. Фотография: незнакомое лицо. Парень лет девятнадцати, русые волосы, серые глаза.

Королёв Максим Андреевич. Дата рождения: 12.03.1980.

Тысяча девятьсот восьмидесятого.

Я посмотрел на дату выдачи паспорта. 1997 год.

А на электронных часах над кассами вокзала светилось: 14.04.1999, 17:43.

Мир качнулся. Меня вырвало бы, если бы в желудке что-то было. Вместо этого я сидел, зажав паспорт в кулаке, и пытался дышать. Воздух входил рывками, застревал где-то в груди.

Девяносто девятый. Мне было пять лет. Или будет. Или...

Я умер. Точно умер. А проснулся здесь. В другом теле, в другой жизни, в другом времени.

Кто-то толкнул меня в плечо. Мужик в телогрейке, с лицом пропитого сторожа:

— Чё сидишь, молодой? С поезда, что ли? Иди уж, темнеет скоро.

Я поднялся. Ноги держали, но непривычно: центр тяжести другой, рост, наверное, тоже. Сделал шаг. Потом ещё. Мир не исчез. Вокзал остался. Люди, голоса, запах дыма и мокрого бетона.

В голове всплыли воспоминания. Не мои. Обрывками, хаотично. Картодром. Руль в руках. Отец в гараже, варит раму. Мать на кухне, вяжет. Девушка по имени Кристина, её смех. Московский отбор. Провал. Позор.

Максим Королёв. Гонщик, который не смог.

А теперь я в его теле.

Я вышел с вокзала. Город встретил тишиной провинции: низкие дома, грязь вдоль дорог, ларьки с вывесками «Продукты» и «Канцтовары». «Жигули» и «Москвичи» ползли по разбитому асфальту. Где-то играла музыка, «Любэ», кажется.

Я остановился посреди улицы. Закрыл глаза. Вдохнул. А потом засмеялся. Тихо, почти беззвучно. Потому что это либо сон, либо чудо. Второй шанс. В незнакомой шкуре, в незнакомой жизни. Ладно, посмотрим...

Глава 1. Чужая жизнь.

Автобус тронулся с вокзала рывком, подвеска простонала, кто-то впереди выругался. Я сидел у окна, сжимая рюкзак на коленях. Не мой рюкзак. Не мои колени. Не моя жизнь, в которой я проснулся пятнадцать минут назад.

Город плыл за грязным стеклом. Панельные пятиэтажки, серые, облупленные, с ржавыми балконами. Ларьки на каждом углу: «Продукты», «Канцтовары», «Книги». Вывески от руки, кривые буквы. Между домами пустыри с прошлогодней травой, покрышки, обломки бетонных плит. Весна здесь ещё не добралась до красоты, только грязь, лужи и серое небо.

Девяносто девятый год. Я видел его в фильмах, читал в книгах. Но одно дело знать, другое — сидеть в этом автобусе, где пахнет выхлопами и мокрой одеждой, где женщина напротив держит сумку с хлебом и яйцами, а мужик сзади дымит папиросой, несмотря на табличку.

Память Максима всплывала обрывками. Не цельной картиной, скорее вспышками. Эта улица — здесь школа, третий этаж, класс с треснувшей доской. Тот дом — там живёт Серёга, сварщик, вместе гоняли на картах. Остановка — здесь ждал Кристину после уроков, она опаздывала, смеялась, волосы путались на ветру.

Кристина. Бывшая девушка, которая теперь встречается с Беловым. Это я тоже знал: память подсовывала информацию, словно файлы на повреждённом диске. Где-то полные, где-то обрывки.

Автобус притормозил на светофоре. Рядом остановились «Жигули»-шестёрка, из окна торчал локоть в спортивной куртке. Радио играло «Иванушек» — «Тополиный пух, жара, июль». Не июль сейчас, апрель, но кого это волнует.

Я закрыл глаза. Попытался сосредоточиться.

Что я помню о себе? О настоящем себе?

Автосервис на окраине. Владимир Сергеевич, хозяин, толстый, вечно недовольный. Коллеги — Санёк и Витёк, с ними изредка пили пиво по пятницам. Восемь часов под капотами, менять масло, диагностика, сварка глушителей. Квартира в панельке, съёмная, двадцать тысяч в месяц. Холодильник с пивом, пельменями, колбасой.

Жизнь пустая. Ни целей, ни планов. Проснуться, поработать, вернуться, залипнуть в телефон, уснуть. Так день за днём, год за годом.

А потом встречная машина, удар, темнота.

И это.

Я открыл глаза. Город за окном стал узнаваемее, память подсказывала. Вот магазин, где мать покупает продукты. Вот поликлиника, где она работает. Вот поворот к дому.

Дом. Семья. Родители, которые не мои, но вложили в этого парня всё.

Комок подкатил к горлу.

Автобус остановился. Я вышел. Асфальт под ногами разбитый, ямы залиты водой. Прыгнул через лужу, рюкзак качнулся на плече. Тело слушалось, но непривычно: легче, моложе, рефлексы иные.

Знакомая улица. Двухэтажные дома, кирпичные, советской постройки. Заборы, огороды за ними, хотя до лета далеко. Где-то лаяла собака. Запахло дымом — кто-то жёг мусор.

Я остановился перед калиткой. Железная, покрашенная зелёной краской, местами облупилась. На столбе почтовый ящик, фамилия выцарапана гвоздём: «Королёвы».

Вот и дом. Одноэтажный, кирпичный, с покосившейся верандой. Окна пластиковые, недавно поставили, судя по памяти Максима. Крыша шиферная, кое-где заплатки.

Я толкнул калитку. Петли скрипнули.

Дверь открылась раньше, чем я дошёл до веранды. На пороге стояла женщина, невысокая, полноватая, в застиранном халате. Светлые волосы с проседью, лицо уставшее, глаза красные.

Мать.

— Максим...

Голос дрогнул. Она шагнула вперёд, обняла крепко, отчаянно, как обнимают того, кого боялись потерять. Пахло её духами, дешёвыми, цветочными, и чем-то домашним, тёплым. Борщом, наверное.

Я обнял в ответ. Неловко, потому что это не моя мать, не моё тепло. Но она прижалась сильнее, и я почувствовал, как дрожат её плечи.

— Ничего, сынок, — прошептала она. — Ничего. Главное, ты дома.

Что тут скажешь? Я молчал.

Она отстранилась, посмотрела в лицо внимательно, изучающе. Вытерла глаза ладонью.

— Похудел. Небось не ел там ничего. Пойдём, я тебе сейчас разогрею.

Мы прошли в дом. Прихожая узкая, вешалка с курткой, полка для обуви. Пахло старым деревом и чистотой. Я снял ботинки, повесил куртку.

На кухню вышел отец.

Андрей Николаевич Королёв. Сорок пять лет, токарь. Жилистый, среднего роста, седеющие волосы коротко стрижены. Лицо обветренное, морщины у глаз. Руки рабочие, в мозолях, под ногтями въевшаяся чернота, которую не отмоешь.

Он стоял в дверном проёме, смотрел молча. Взгляд тяжёлый.

— Приехал, — сказал он. Не вопрос, констатация.

— Приехал, — кивнул я.

Пауза затянулась. Мать засуетилась, открыла холодильник, достала кастрюлю, понесла на плиту.

— Садись, — отец кивнул на стол. — Поговорим.

Я сел. Он сел напротив. Между нами клеёнка с выцветшим рисунком, солонка, хлебница.

Мать поставила тарелку с борщом, ложку. Погладила по плечу молча, осторожно и вышла. Дверь за ней прикрылась, но не до конца.

Отец смотрел, как я ем. Борщ горячий, наваристый, со сметаной. Вкусно. Я не помнил, когда последний раз ел что-то домашнее.

— Как съездил? — спросил он.

Я поднял глаза. В его взгляде ни упрёка, ни жалости. Просто усталость.

— Плохо, — ответил я. — Провалился.

— Знаю.

Конечно, знает. Наверняка звонили из команды или сам Макс позвонил после отбора.

— Семён Борисович сказал, ты сломался на втором круге, — продолжил отец. — Вылетел на обочину, потерял время. Не добрал три секунды до проходного.

Я кивнул. Память подсказывала: да, так и было. Максим не выдержал давления, ошибся, и всё рухнуло.

Отец вздохнул. Потёр переносицу устало, привычно.

— Я продал машину, чтобы оплатить твою поездку.

Слова упали тяжело, как камни в воду.

— Знаю, — сказал я тихо.

— «Шестёрку». Сергеич с завода купил, за двадцать тысяч. Это всё, что у нас было.

Он не упрекал. Просто говорил факты. Но от этого было ещё тяжелее.

— Я... — начал я и осёкся.

Что сказать? «Извини»? Это не я провалился. Но это моё тело теперь, моя ответственность.

— Я исправлюсь, — выдавил я. — Найду способ.

Отец хмыкнул. Без веры, без надежды.

— Способ. — Он встал, подошёл к окну. За стеклом огород, голые грядки, сарай. — Ты знаешь, сколько я в тебя вложил? Не только денег. Времени. Сил. Веры.

Он обернулся.

— Я сам в молодости мечтал о мотоциклах. Гонял на «Минске», хотел в команду. Но денег не было, семья нищая. Пошёл на завод, как отец. И думал: мой сын... мой сын точно пробьётся.

Голос надломился.

— А ты не выдержал. Сломался.

Я молчал.

Отец снова отвернулся к окну.

— Иди в комнату. Отдыхай.

Я поднялся, взял тарелку, понёс к раковине. Мать появилась в дверях, забрала молча, кивнула: иди.

Комната Макса была в конце коридора. Дверь приоткрыта. Я вошёл, закрыл за собой.

Небольшая, метров десять, наверное. Кровать у стены, стол у окна, старый компьютер с толстым монитором, полка с книгами. На стенах постеры. Айртон Сенна на подиуме. Михаэль Шумахер в Ferrari. Старые плакаты, выцветшие.

На полке кубки. Штук десять. Мелкие, пластиковые, с табличками: «1 место, картинг, юниоры, 1996», «2 место, областной чемпионат, 1997». Последний — «1 место, региональный этап, 1998».

Фотографии на доске. Макс на карте, молодой, улыбается, шлем под мышкой. Рядом дядя Володя, старик с бородой, руки в масле. Ещё фото: Макс с отцом в гараже, оба склонились над двигателем. Ещё: команда на подиуме, мальчишки орут от радости, держат кубок.

Я сел на кровать. Пружины скрипнули.

Это его жизнь. Максима Королёва. Девятнадцать лет упорства, тренировок, надежд. Отец вложил всё. Город верил. Сам верил.

А потом один провал, и всё рухнуло.

Теперь я здесь. В его теле, в его комнате, с его долгами перед семьёй.

Я лёг, уставился в потолок. Где-то капала вода, наверное, в ванной кран подтекает. За окном лаяла собака. Где-то вдалеке завёлся двигатель, прокашлялся и заглох.

Что мне делать?

Вернуться в 2024-й я не могу. Да и не хочу, если честно. Там пустота, тупик, жизнь, которая закончилась, не начавшись.

Здесь шанс. Второй. В теле Максима, с его семьёй, но шанс.

Память подсказывала: через месяц в Москве турнир. Крупный. Приедут скауты, представители команд. Если выступить хорошо, могут заметить, взять в команду, дать шанс на большой спорт.

Последний шанс Максима. Который он уже упустил, провалившись на отборе.

Но я не он.

Я знаю, как работает аэродинамика. Помню основы физики, которые в 1999-м ещё не применяли в любительском картинге. Понимаю, где можно выжать преимущество.

Проблема: у меня нет карта. Нет денег. Нет команды.

Зато есть память Максима: кто умеет варить, кто разбирается в электронике, кто знает, где достать запчасти. И дядя Володя, старый тренер, который не отвернулся даже после провала.

Месяц. Тридцать дней.

Построить карт с нуля. Собрать команду. Убедить их поверить в того, кто уже проиграл.

Я закрыл глаза. Усталость навалилась разом, видимо, тело требовало отдыха после всего этого безумия.

Завтра. Завтра пойду на картодром. Поговорю с Володей. Посмотрю, что осталось.

Сон пришёл быстро, тяжёлый и без снов.

Проснулся от света. Солнце било в окно, яркое, весеннее. Часы на тумбочке показывали девять утра.

Я встал, потянулся. Тело затекло, спал как убитый. Голова гудела, но не сильно.

Из кухни доносились голоса, мать и отец. Тихие, приглушённые.

Я оделся: джинсы, футболка, свитер. Вышел.

На кухне мать накрывала завтрак. Отец сидел с газетой. Посмотрел на меня, кивнул.

— Выспался?

— Да.

— Садись. Поешь.

Я сел. Мать поставила тарелку с яичницей, кружку с чаем, хлеб.

— Куда сегодня? — спросил отец.

— На картодром, — ответил я. — К дяде Володе.

Отец хмыкнул.

— Володька хоть не отвернулся. Остальные... — он махнул рукой. — Город любит победителей. Проиграл — сразу забыли.

— Не все, — тихо сказала мать. — Серёга вчера заходил, спрашивал, как ты.

Серёга. Сварщик. Друг.

— Приходил? — переспросил я.

— Угу. Сказал, если что — звони. Вот номер оставил.

Она протянула бумажку с номером телефона, написанным карандашом.

Я взял, сунул в карман.

Отец встал, надел куртку.

— Мне на завод. Вечером поговорим.

Он посмотрел на меня, помедлил.

— Не знаю, что ты задумал, Максим. Но если решил что-то делать — делай до конца. Не как в прошлый раз.

Он вышел. Дверь хлопнула.

Мать вздохнула, села напротив.

— Не сердись на него. Он просто... переживает. Очень надеялся.

— Я знаю, — сказал я.

Она взяла мою руку, сжала.

— Ты изменился.

Я замер.

— Что?

— Не знаю, как объяснить. Будто... будто повзрослел за два дня.

Она смотрела внимательно.

— Что случилось в Москве, Максим? Правда?

Что ей сказать? Что её сын умер, а в его теле теперь душа из будущего?

— Я понял кое-что, — ответил я наконец. — О себе. О том, что важно.

Она кивнула, не до конца понимая, но принимая.

— Хорошо. Главное — не опускай руки.

Она встала, погладила по голове по-матерински, тепло.

— Иди. Володя наверняка уже на картодроме.

Я допил чай, оделся, вышел.

Улица встретила свежестью. Пахло землёй, талой водой. Где-то жгли прошлогоднюю траву. Небо голубое, ясное. Весна.

Я зашагал к картодрому. По памяти Максима, он на окраине, минут двадцать пешком.

Город просыпался. Женщины с сумками шли в магазин. Мужики курили у подъезда. Дети гоняли на велосипедах, орали, смеялись.

Я шёл, разглядывая. Всё знакомо и незнакомо одновременно. Вот ларёк «Продукты», помню, Макс покупал здесь жвачку. Вот остановка, здесь ждал Кристину.

Кристина.

Интересно, увижу её сегодня?

Нет, не сегодня. Сегодня — дядя Володя. Картодром. Начало.

Я ускорил шаг.

Картодром появился за поворотом. Забор из профнастила, ворота приоткрыты. Вывеска: «Картинг-клуб». Краска облупилась, буква «К» отвалилась.

Я вошёл.

Территория большая, но запущенная. Асфальтовая трасса местами в трещинах, ямах. По краям покрышки вместо отбойников. Сбоку ангар, видимо, боксы для картов. Дальше небольшое здание, наверное, контора.

Пусто. Ни машин, ни людей.

Я прошёл к ангару. Дверь приоткрыта, изнутри доносится грохот — кто-то что-то чинит.

Зашёл.

В полумраке старик. Седая борода лопатой, фуфайка, грязные джинсы. Склонился над картом, крутит что-то гаечным ключом. Рядом ящик с инструментами, окурки на полу.

Дядя Володя.

Он поднял голову, увидел меня. Прищурился.

— Королёв.

— Привет, Владимир Петрович.

Он выпрямился, вытер руки тряпкой.

— Вернулся, значит.

— Вернулся.

Он смотрел несколько секунд. Потом кивнул.

— Ну, заходи. Поговорим.

Он сел на старый стул, махнул рукой: садись на ящик.

Я сел.

— Слышал, провалился ты, — сказал Володя. — Семёныч звонил, рассказывал. Говорит, психанул на втором круге.

Я кивнул.

— Психанул.

— Ну, бывает. — Володя закурил, затянулся. — У всех бывает. Главное — что дальше.

Он посмотрел прямо в глаза.

— Так что дальше, Максим?

Я вздохнул.

— Дальше... я хочу попробовать ещё раз.

Володя усмехнулся.

— Ещё раз? Где? На каком карте? У тебя техники нет.

— Построю.

— На какие деньги?

— Найду.

— За месяц?

— За месяц.

Володя затушил сигарету об пол.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он встал, прошёлся по ангару. Остановился у окна, посмотрел на трассу.

— Знаешь, я тебя учил с восьми лет. Видел, как растёшь. Талант у тебя есть. Был. — Он обернулся. — Но после провала... Город уже списал. Команды тоже. Кто тебе поверит?

— Вы, — сказал я. — Поверите?

Пауза.

Володя смотрел на меня. Потом усмехнулся.

— Ладно. Слушай. В Москве через месяц турнир. Большой. Приедут скауты из «Сокола», «Форсажа». Если выступишь хорошо — могут заметить.

— Знаю.

— Но чтобы туда попасть, нужен карт. Хороший. А у тебя...

— У меня есть вы, — перебил я. — И Серёга. И Лёха. И Димон.

Володя поднял бровь.

— Собрался команду собирать?

— Да.

— Из провинциальных пацанов?

— Из лучших, кого я знаю.

Володя хмыкнул.

— Амбициозно.

— Реалистично, — поправил я. — Серёга сварит раму лучше любого. Лёха разберётся с электроникой. Димон достанет запчасти. Вы научите правильно настроить. А я... я буду думать.

— Думать?

— Как обогнать тех, у кого больше денег.

Володя засмеялся. Коротко, хрипло.

— Ладно. Попробуем. Но учти: я не верю в чудеса. Работать будем до седьмого пота. Без нытья и отмазок.

Я протянул руку.

— Договорились.

Володя пожал.

— Тогда вперёд. Для начала посмотрим, что у меня есть. Может, рама какая завалялась.

Мы прошли вглубь ангара. Там свалка: старые карты, рамы, двигатели, колёса. Всё ржавое, пыльное, забытое.

— Вот это можно взять, — Володя пнул раму ногой. — Сварка треснула, но Серёга починит. Двигатель вон тот, Rotax, убитый, но рабочий. Колёса... — он покопался. — Эти ещё живые.

Я осмотрел. Хлам, по сути. Но основа есть.

— Сколько за это? — спросил я.

Володя махнул рукой.

— Даром. Всё равно валяется. Только сделай из этого что-то стоящее.

— Сделаю.

Он хлопнул меня по плечу.

— Вот и посмотрим.

Мы вышли из ангара. Я огляделся. Трасса, пустая и тихая. Но скоро здесь снова будет рёв двигателей.

— Спасибо, Владимир Петрович, — сказал я.

— Рано благодаришь. Работы куча. Начнём завтра. Приходи утром. И Серёгу зови. Посмотрим, на что вы способны.

Я кивнул.

— Приду.

Я вышел с картодрома. Солнце поднялось выше, стало теплее. Город жил своей жизнью: машины ехали, люди шли, собаки лаяли.

Глава 2.

Утро началось с лая соседской собаки и запаха жареных яиц. Я лежал, уставившись в потолок, и пытался понять, где кончается память Максима и начинается моя.

Вчерашний день казался сном. Володя, ангар, ржавая рама в углу. Рукопожатие, от которого саднили костяшки. Договорились.

Но сегодня нужно выйти в город. А город, судя по памяти Максима, уже вынес приговор.

Я встал, оделся. Джинсы, свитер, куртка. В зеркале на шкафу отразился незнакомый парень с помятым лицом и тёмными кругами под глазами. Девятнадцать лет. Вся жизнь впереди.

Или позади. Смотря как считать.

На кухне мать хлопотала у плиты. Отец уже ушёл на завод.

— Поешь, — она поставила тарелку. — Куда сегодня?

— В город. Дела.

Она кивнула, не спрашивая. Может, боялась услышать ответ.

Я вышел на улицу. Солнце припекало, снег окончательно сдался, остались только грязные ручьи вдоль дорог. Пахло весной, мокрой землёй, где-то жгли костёр.

До центра пешком минут пятнадцать. Я шёл, разглядывая город глазами человека из будущего. Ларьки с железными решётками на окнах. Рекламные щиты с сигаретами и пивом. «Жигули», «Москвичи», редкие иномарки — в основном подержанные «Ауди» и «БМВ» с тонировкой. На остановке толпа ждала автобус, курили, переговаривались.

Девяносто девятый. Ещё не знают про дефолт, который был год назад. Уже пережили. Оправляются потихоньку.

Я свернул к магазину «Продукты» на углу. Там обычно тусовалась местная молодёжь.

Точно. У входа стояли трое. Двоих я узнал сразу: Лёня Косой и Витька Бур. Одноклассники Максима, с которыми он когда-то дружил. До того, как картинг забрал всё его время.

Третий — незнакомый, но по виду из той же компании: спортивка, кроссовки, кепка козырьком назад.

Лёня заметил меня первым. Толкнул Витьку локтем.

— О, гляди. Звезда вернулась.

Я подошёл. Остановился в двух шагах.

— Привет.

— Здоро́во, Королёв. — Лёня ухмыльнулся. Щербатая улыбка, прыщи на лбу, взгляд с прищуром. — Как Москва? Говорят, ты там всех порвал. В плохом смысле.

Витька хохотнул. Третий парень смотрел равнодушно, ковырял спичкой в зубах.

Я молчал. В прошлой жизни я бы огрызнулся или ушёл. Сейчас просто ждал, что будет дальше.

— Чё молчишь? — Лёня шагнул ближе. — Язык проглотил? Или в Москве отобрали?

— Просто слушаю, — сказал я ровно. — Интересно, что ещё скажешь.

Лёня моргнул. Не ожидал такого.

— Ну ты даёшь... — он хмыкнул, отступил. — Ладно, Королёв. Удачи тебе. Понадобится.

Они пошли прочь, оглядываясь и пересмеиваясь. Я смотрел им вслед.

Вот оно. Начинается.

Город маленький. Все всё знают. Максим был местной легендой — пацан из рабочей семьи, который почти пробился в большой спорт. А потом рухнул. И теперь каждый считает своим долгом напомнить.

Я двинулся дальше. По главной улице, мимо универмага с пыльными витринами, мимо кинотеатра «Мир» с афишей какого-то боевика, мимо парикмахерской и фотоателье.

Люди смотрели. Не все, но многие. Кто-то кивал, кто-то отворачивался. Женщина с коляской прошла мимо, бросив быстрый взгляд. Мужик у газетного киоска проводил глазами и что-то сказал продавщице.

Я чувствовал это. Взгляды. Шёпот. Город судил, и приговор был вынесен.

Проиграл. Не оправдал. Подвёл.

Интересно, каково было настоящему Максиму? Он вырос здесь. Знал этих людей с детства. Для него каждый взгляд — удар под дых.

Для меня — просто данные. Информация о среде, в которой предстоит работать.

Я свернул в переулок, срезая путь к площади. И остановился.

Впереди, у витрины магазина одежды, стояли двое. Парень и девушка. Он обнимал её за талию, она смеялась чему-то.

Я узнал обоих.

Игорь Белов. Высокий, светловолосый, волосы зачёсаны назад с гелем. Кожаная куртка, золотая цепь поверх чёрной водолазки. На пальце перстень. Красивый, если не смотреть в глаза.

И Кристина.

Память Максима полыхнула. Тёмные волосы, зелёные глаза, смех, от которого замирало сердце. Два года вместе. Она ждала его после тренировок, ездила на соревнования, верила.

А потом он проиграл. И она ушла.

К нему.

Белов заметил меня первым. Улыбка расползлась по лицу, показывая белые зубы.

— О, кого я вижу! Королёв собственной персоной!

Он развернулся, не убирая руку с талии Кристины. Она тоже повернулась. Глаза на секунду расширились, потом взгляд стал нейтральным. Пустым.

— Привет, Макс, — сказала она тихо.

— Привет.

Белов шагнул вперёд, по-хозяйски оглядывая меня с головы до ног.

— Ну чё, как Москва? Говорят, ты там такое устроил — вся федерация ржала.

Он громко рассмеялся. Кристина поморщилась, но промолчала.

— Слышал, папаша твой тачку продал, чтобы тебя на отбор отправить, — продолжил Белов. — И чё? Три секунды до проходного. Три секунды. Это ж надо так обосраться.

Я смотрел на него. Спокойно, без выражения. В прошлой жизни я бы, наверное, психанул. Или просто ушёл, проглотив унижение.

Но это была не моя обида. Не моя боль. Я видел Белова как задачу. Переменную в уравнении.

— Закончил? — спросил я.

Белов осёкся.

— Чего?

— Спрашиваю, закончил ли ты. Или ещё что-то хочешь сказать?

Он моргнул. Улыбка застыла, стала неуверенной.

— Ты чё, крутой стал? После провала-то?

— Нет. Просто не вижу смысла тратить время.

Я посмотрел на Кристину. Она отвела глаза.

— Пока.

Я пошёл мимо них. Слышал, как Белов что-то бросил вслед — матерное, злое. Не оборачивался.

Сердце билось ровно. Руки не дрожали. Странное ощущение: смотреть на бывшую девушку человека, чьё тело я занимаю, и не чувствовать ничего, кроме лёгкого любопытства.

Кристина красивая. И, судя по взгляду, несчастная. Но это не моя история. Не мой роман. Максим любил её. Я — нет.

Возможно, это жестоко. Но честно.

Я вышел на площадь. Фонтан в центре ещё не работал — рано, не сезон. Голуби копошились на бортиках. Бабки на лавочках лузгали семечки и обсуждали кого-то.

Картодром на другом конце города. Но я хотел проверить ещё кое-что.

Рядом с площадью был спортивный магазин. Маленький, с витриной, заваленной мячами и велосипедами. Там иногда появлялись запчасти для картов.

Нашёл. Вывеска «Спорттовары», облупившаяся краска. Внутри пахло резиной и пылью.

Продавец — мужик лет сорока, с усами и сонным взглядом — поднял голову от газеты.

— Чего надо?

— Запчасти для картинга есть?

Он хмыкнул.

— Картинга? Ты, что ли, Королёв?

— Он самый.

— Слышал про тебя. — Он сложил газету, посмотрел внимательнее. — Запчастей нет. Месяц назад последние продал. Белов-младший скупил для своей игрушки.

Конечно. Белов.

— А где можно достать?

— В Москве, — усмехнулся продавец. — Или в Нижнем, на авторынке. Но там цены кусаются.

Я кивнул.

— Спасибо.

Вышел на улицу. Солнце поднялось выше, стало теплее. Прошёл мимо фонтана, мимо бабок с семечками.

Итак. Запчастей в городе нет. Белов скупил что было. Случайно или намеренно — не важно. Факт остаётся фактом.

Значит, нужен другой путь.

Димон. Он знает всех барыг в округе. Если кто и достанет запчасти — то он.

Но сначала — картодром. Посмотреть, что там изменилось за два дня.

Дорога заняла минут двадцать. Мимо гаражей, мимо пустыря, мимо железнодорожного переезда. Город заканчивался, начиналась промзона.

Картодром выглядел иначе, чем вчера. На парковке стояли две машины: старая «Волга» и блестящий «БМВ» третьей серии с тонировкой. У ворот курили двое парней в гоночных комбинезонах.

Я узнал одного. Гоша. Тощий, длинный, с вечно недовольной мордой. Он занимался картингом вместе с Максимом, но всегда был вторым. Теперь, видимо, поднялся.

Второй — незнакомый. Крепкий, коротко стриженный, взгляд цепкий.

Гоша увидел меня и расплылся в улыбке. Нехорошей.

— Опа! Смотри, кто пришёл!

Он толкнул напарника локтем. Тот посмотрел без интереса.

— Королёв. Лузер года. Пришёл посмотреть, как настоящие гонщики катаются?

Я подошёл к воротам.

— Пропусти.

— С чего бы? — Гоша встал в проходе. — Ты уже не в команде, забыл? Семёныч тебя отчислил после Москвы. Официально.

Это я знал.

— Мне к Володе.

— Володя в мастерской. Но тебе туда нельзя. Территория клуба. Для членов клуба. А ты — никто.

Он наслаждался моментом. Два года был в тени Максима, теперь отыгрывался.

Я посмотрел ему в глаза. Гоша, при всей браваде, был трусом. Я это знал.

— Отойди.

Голос вышел ровным. Спокойным. Но что-то в нём заставило Гошу дёрнуться.

— Ты чё, угрожаешь?

— Нет. Прошу. Один раз.

Пауза. Гоша переглянулся с напарником. Тот пожал плечами: не моё дело.

— Ладно, — Гоша отступил. — Иди. Только смотри, куда лезешь. Здесь теперь всё по-другому.

Я прошёл мимо него на территорию.

Трасса была занята. Два карта носились по кругу, визжа резиной на поворотах. Один красный, другой синий. Оба новые, блестящие. Не чета ржавому хламу в ангаре Володи.

Я смотрел, как они проходят виражи. Технично, но без огня. Чисто, аккуратно, скучно. Так ездят те, кому есть что терять.

Мастерская Володи была в дальнем конце территории. Железный ангар, дверь приоткрыта. Я направился туда.

Внутри было темно и пахло маслом. Володя сидел на перевёрнутом ящике и курил, глядя в пустоту.

— Пришёл, — сказал он, не оборачиваясь.

— Пришёл.

Он затушил сигарету, встал. Прошёлся вдоль стены, где висели старые фотографии: гонщики, кубки, победы давних лет.

— Видел Гошу?

— Видел.

— Он теперь в первом составе. После твоего... ухода. Спонсор у него появился. Николай Палыч, местный барыга. Деньги вкладывает, новую технику купил.

Я кивнул. Логично. Свято место пусто не бывает.

— А те двое на трассе?

— Московские. Приехали тренироваться перед турниром. У нас трасса дешевле, чем у них.

Володя сел обратно на ящик. Достал новую сигарету, повертел в пальцах.

— Ночью думал над твоей затеей. Серёга, Лёха, Димон... — он хмыкнул. — Серёга — сварщик. Хороший, но сварщик. Лёха — задрот с паяльником. Димон — жулик с бусиком. Это не команда. Это сброд.

— Это люди, которые умеют работать руками, — возразил я. — И которым нечего терять.

Володя взглянул на меня поверх сигареты, прищурился.

— Знаешь, что меня в тебе удивляет?

— Что?

— Ты вчера говорил как взрослый. И сегодня так же. Не как пацан после провала. Как человек, который уже всё решил.

Я промолчал.

— Ладно, — Володя поднялся. — Раз уж взялись — покажу тебе ещё кое-что.

Мы прошли вглубь ангара, к дальней стене, заваленной хламом. Володя отодвинул какие-то ящики, снял брезент.

Под ним стоял карт. Старый, пыльный, с облупившейся краской. Но целый.

— Это мой, — сказал Володя. — На нём я в восемьдесят третьем выиграл чемпионат области. Потом двигатель накрылся, рама треснула. Думал выбросить, но рука не поднялась.

Я присел, осмотрел. Рама действительно треснула в двух местах. Двигатель снят, лежит рядом на поддоне. Колёса лысые, но диски целые.

— Сколько?

— Даром. Как и ту раму, что вчера показывал. — Володя сплюнул на пол. — У меня к тебе одна просьба.

— Какая?

— Сделай что-нибудь. Не просри этот шанс. Хоть раз в жизни докажи, что провинция может.

Я встал. Протянул руку.

— Договорились.

Он пожал. Крепко, до боли в костяшках.

— Завтра тащи Серёгу. Посмотрим раму, прикинем, что можно сделать. И этого, как его... Лёху. Может, придумает что-то с электроникой.

— Приведу.

Я вышел из ангара. На трассе всё ещё носились московские. Гоша стоял у ограждения, смотрел на них с завистью.

Я прошёл мимо, не глядя. На выходе меня окликнул охранник — пожилой мужик с военной выправкой, сидевший в будке у ворот.

— Эй, Королёв.

Я обернулся.

— Михалыч.

Он кивнул. Лицо как вырубленное из камня, глаза спокойные.

— Если надо ночью потренироваться — приходи. Я с десяти до шести. Никому не скажу.

Он не улыбался. Не объяснял. Просто сказал и отвернулся к своей газете.

Я кивнул и пошёл дальше.

Дорога домой показалась короче. Солнце садилось, небо наливалось розовым и оранжевым. Город затихал, готовился к вечеру.

В кармане лежала бумажка с номером Серёги. Нужно позвонить. И Димона найти — по памяти, он вечерами тусуется у автовокзала, ищет заказы на перевозки.

План складывался. Пока смутный, но складывался.

Завтра — Серёга и Лёха. Показать им раму, объяснить идею. Убедить, что это не безумие.

Послезавтра — Димон. Нужны запчасти, нужны деньги. Он знает, где крутятся и те, и другие.

Через неделю — первая сборка. Через две — первые тесты.

Через месяц — Москва.

Я дошёл до дома. Калитка скрипнула, собака у соседей залаяла. На веранде горел свет — мать ждала.

Вошёл, снял ботинки. На кухне накрыто: картошка, котлеты, салат.

Отец сидел за столом, смотрел телевизор. Новости — что-то про Думу, про экономику. Повернул голову, кивнул.

— Ужинать будешь?

— Буду.

Я сел. Мать положила еду, села напротив. Отец выключил телевизор.

Тишина. Только часы тикают на стене.

— Был на картодроме? — спросил отец.

— Был.

— И что?

Я посмотрел ему в глаза. Усталые, серые, с сеткой морщин вокруг.

— Буду строить карт. С Володей и ребятами. Через месяц турнир в Москве.

Отец не изменился в лице. Продолжал смотреть.

— На какие деньги?

— Найду.

— Где?

— Ещё не знаю. Но найду.

Пауза. Мать смотрела то на меня, то на отца. Руки сжимали край передника.

Отец медленно кивнул.

— Ладно.

Он вернулся к еде. Разговор был окончен.

Но в этом «ладно» я услышал что-то новое. Не веру — нет, ещё рано. Но готовность подождать. Посмотреть, что получится.

Для начала — достаточно.

После ужина я вышел на улицу. Серёге я позвонил ещё вчера, сразу после картодрома. Он согласился, хоть и без энтузиазма. Теперь нужен Лёха.

Таксофон на углу, под фонарём. Номер я помнил. Набрал.

— Алё? — голос тихий, неуверенный.

— Лёха? Это Макс. Королёв.

— М-макс? Королёв? — удивление, почти испуг. — Ты чего звонишь?

— Нужна твоя голова. Завтра, картодром, девять утра. Придёшь?

— Я... я не знаю... Зачем?

— Будем строить карт. Нужна электроника. Таймер круга, датчик температуры. Справишься?

Тишина. Потом:

— Таймер круга? Самодельный? Это... это можно попробовать.

— Если ты поможешь — возможно.

Ещё пауза. Я слышал, как он думает. Как загорается.

— Ладно. Приду.

— Спасибо, Лёха.

Я повесил трубку. Двое есть.

Глава 3.

Серёга пришёл первым.

Я увидел его издалека — широкоплечий, в замасленной робе, руки в карманах. Шёл тяжело, вразвалку, как ходят люди, привыкшие к физической работе. Короткая стрижка под ноль, квадратная челюсть, маленькие глаза под выступающими надбровными дугами.

Он остановился у ворот картодрома, огляделся. Увидел меня, кивнул.

— Королёв.

— Серёга. Спасибо, что пришёл.

— Ну, — он пожал плечами. — Сказал же. Чё надо-то?

— Пошли внутрь. Там объясню.

Мы прошли на территорию. Михалыч в будке поднял руку в приветствии, но ничего не сказал. Трасса пустовала — утро, будний день, московские укатили ещё вчера.

У ангара уже ждал Лёха.

Он выглядел именно так, как я ожидал: худой, сутулый, в очках с толстыми линзами. Растянутая футболка с каким-то логотипом, джинсы на два размера больше. Он переминался с ноги на ногу, нервно оглядываясь.

— П-привет, — сказал он, когда мы подошли.

— Привет, Лёха. Знакомьтесь. Серёга — Лёха.

Серёга окинул Лёху взглядом. Хмыкнул.

— Компьютерщик, что ли?

— Ну... да, — Лёха поправил очки. — А ты?

— Сварщик. С завода.

Они пожали руки — неловко, формально. Ничего, сработаются.

— Идём, — я толкнул дверь ангара. — Володя внутри.

Внутри пахло маслом, металлом и сигаретным дымом. Володя сидел на ящике у стены, курил. Перед ним на полу мелом был нарисован контур карта — грубый эскиз, но с пропорциями.

— А, пришли, — он поднялся, затушил сигарету. — Ну, смотрите.

Он указал на угол, где стояли две рамы: та, что он показывал вчера — с трещинами, и новая, от его старого карта.

— Вот что есть. Две рамы, обе убитые. Один двигатель «Ротакс», убитый, но живой. Колёса — четыре комплекта, из них один приличный. Руль, педали, сиденье. Всё остальное — или искать, или делать.

Серёга подошёл к рамам, присел, провёл пальцем по сварному шву.

— Трещина сквозная. Варить можно, но нужен хороший электрод. И переварить полностью, иначе не выдержит.

— Справишься? — спросил я.

Он выпрямился, посмотрел на меня.

— Справлюсь. Но мне нужен нормальный аппарат. На заводе есть, но выносить...

— Найдём аппарат, — сказал Володя. — У меня есть один, старый, но рабочий.

Лёха тем временем разглядывал двигатель. Присел, потрогал провода.

— Зажигание электронное?

— Было, — ответил Володя. — Сейчас не знаю. Разбирай, смотри.

— А если я... — Лёха задумался, грызя ноготь. — Если поставить термопару на выпуск, можно отслеживать температуру. И таймер круга собрать — датчик на старт-финише, дисплей на руле.

Серёга фыркнул.

— И на хрена нам это?

— Чтобы понимать, как работает двигатель, — вмешался я. — Где перегрев, где теряем время. Настройка вслепую — это прошлый век.

Серёга посмотрел на меня странно.

— Ты откуда это знаешь?

Хороший вопрос. Я знал, потому что в 2024-м это было базой. Но объяснить невозможно.

— Читал, — ответил я. — В журналах.

Серёга хмыкнул, но не стал спорить.

Володя прошёлся вдоль эскиза на полу, ткнул ногой в один из контуров.

— Вот здесь будет сиденье. Низко, почти на уровне оси. Центр тяжести ниже — устойчивость выше.

— А обтекатель? — спросил я.

Все посмотрели на меня.

— Какой обтекатель? — переспросил Володя.

— Носовой. Для аэродинамики.

Тишина. Серёга переглянулся с Лёхой. Володя нахмурился.

— Это картинг, Макс. Не Формула-1. Здесь обтекатели не ставят.

— Именно поэтому и нужно, — возразил я. — Все ездят без них. Если мы поставим даже простой щиток, уменьшим сопротивление на прямых. На короткой трассе — мелочь. На длинной, как в Москве — преимущество.

Володя молчал, обдумывая.

— Из чего делать будешь?

— Стеклопластик. Или алюминий, если найдём тонкий лист.

— Алюминий достану, — вдруг сказал Серёга. — На заводе есть обрезки. Никто не хватится.

Я посмотрел на него. Он пожал плечами.

— Чё? Если уж влезли в это дерьмо — делать так делать.

Первая трещина в скепсисе. Хорошо.

Дверь ангара скрипнула. Все обернулись.

На пороге стоял парень — невысокий, жилистый, в кепке и спортивках «Адидас». Золотая цепочка поверх футболки, на поясе пейджер. Быстрые глаза, вертлявые движения.

Димон.

Я не звал его. Значит, сам узнал и пришёл.

— О, народ! — он расплылся в улыбке, входя. — Тусовка у Володи? А меня чё не позвали?

Он хлопнул Серёгу по плечу (тот поморщился), кивнул Лёхе (тот отступил), подошёл ко мне.

— Королёв! Слышал, ты вернулся. Слышал, ты задумал что-то. Ну и?

— Откуда слышал? — спросил я.

— Город маленький, братан. Все всё знают. Так чё за тема?

Я посмотрел на Володю. Тот пожал плечами: твоё решение.

— Строим карт, — сказал я. — С нуля. Через месяц турнир в Москве.

Димон присвистнул.

— Серьёзно? На этом хламе? — он кивнул на рамы. — Да вы угорели.

— Может быть. Но мы попробуем.

— И чё мне с этого?

Прямой вопрос. Димон не работал за идею — только за выгоду.

— Если выиграем — слава. Контракты. Деньги. Не сразу, но будут.

— А если просрёте?

— Тогда ничего. Потраченное время.

Димон почесал подбородок. Оглядел ангар, рамы, двигатель. Посмотрел на Серёгу, на Лёху, на Володю.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я в деле. Но мне нужна конкретика. Что достать, где, за сколько.

— Запчасти, — ответил я. — Тормозные диски, колодки, цепь, звёзды. Шины — минимум два комплекта. И топливо.

— Это всё в Нижнем, на рынке. Или в Москве, но там дороже.

— Денег пока нет.

— Денег нет, — повторил Димон и усмехнулся. — Ну, это мы порешаем. Есть варианты.

Он не уточнил какие. Я не спросил. Пока.

Володя подошёл к центру ангара, встал над эскизом.

— Значит так. Серёга — рама. Сварка, усиление, доработка. Лёха — электрика и эти твои... датчики. Димон — запчасти и логистика. Я — сборка и настройка. Макс — общее руководство и пилотирование.

Он обвёл нас взглядом.

— Месяц. Тридцать дней. Работать будем каждый вечер после смены. По выходным — целый день. Без нытья, без отмазок. Кто не готов — дверь там.

Никто не двинулся.

— Вопросы?

— Один, — сказал Серёга. — Ты реально веришь, что мы можем?

Володя помолчал. Потом усмехнулся.

— Нет. Но хочу посмотреть, как вы попробуете.

Они разошлись к полудню. Серёга — на завод, вторая смена. Лёха — домой, за инструментами и паяльником. Димон — «порешать вопросы», как он выразился.

Я остался с Володей.

— Ну? — спросил он, когда мы остались одни. — Что думаешь?

— Думаю, что шансы хреновые. Но не нулевые.

— Это ты правильно думаешь. — Он закурил, прищурился сквозь дым. — Сегодня ночью приходи. Покатаешься на моём старом. Посмотрим, что от Максима осталось.

— В смысле?

— В прямом. Ты после Москвы ни разу за руль не садился. Может, разучился. Может, наоборот. Надо проверить.

Я кивнул. Логично.

— Во сколько?

— В одиннадцать. Михалыч пустит.

Ночь пришла холодная, звёздная. Апрель в провинции — это ещё почти зима по ночам. Я шёл к картодрому в куртке и свитере, дыхание вырывалось облачками пара.

Михалыч открыл ворота молча, кивнул в сторону ангара. Там горел свет.

Володя уже ждал. Рядом с ним стоял карт — тот самый, старый, с облупившейся краской. Но Володя успел поработать: колёса на месте, руль закреплён, двигатель установлен. Тикал, остывая — значит, уже прогрел.

— Готов? — спросил он.

— Готов.

Я подошёл к карту. Сел. Сиденье жёсткое, неудобное — никаких подушек, голый пластик. Руль маленький, педали близко. Всё не так, как в машине.

— Шлем, — Володя протянул старый, поцарапанный шлем. — Без него на трассу не пущу.

Я надел. Стало тесно, душно. Визор поцарапанный, но видно.

— Заводи.

Я нашёл кнопку стартера, нажал. Двигатель взревел — громко, резко, прямо за спиной. Вибрация прошла по всему телу.

— Первая передача, — крикнул Володя сквозь шум. — Сцепления нет, работай газом!

Я тронулся. Карт дёрнулся, я чуть не вылетел с места. Слишком резко дал газ.

— Плавнее!

Попробовал снова. Лучше. Карт покатился вперёд, к выезду из ангара.

Трасса лежала передо мной — тёмная, освещённая только фонарями по периметру. Асфальт блестел от росы. Покрышки белели в темноте, обозначая повороты.

Я выехал на прямую. Газ. Двигатель завыл, карт рванул вперёд. Ветер ударил в лицо, даже сквозь шлем.

Скорость. Реальная скорость, не как в машине за стеклом. Здесь ты открыт, уязвим, каждая кочка бьёт в позвоночник.

Первый поворот. Я вспомнил теорию: тормозить до поворота, не в повороте. Газ сбросить, руль повернуть, потом снова газ на выходе.

Не получилось. Карт пошёл боком, занесло. Я вывернул руль, но поздно — вылетел на обочину, колёса зашуршали по грязи.

Остановился. Сердце колотилось.

Сзади подошёл Володя — пешком, не торопясь.

— Ну? — спросил он. — Понял что-нибудь?

— Понял. Я — дерьмо.

Он засмеялся. Коротко, хрипло.

— Не дерьмо. Просто давно не ездил. И тело чужое.

Я посмотрел на него.

— Что?

— Ничего. Показалось. — Он сплюнул на землю. — Давай ещё раз. С начала. Медленнее.

Я вернулся на трассу. Тронулся. Медленнее, как он сказал.

Первый поворот. На этот раз я затормозил раньше, повернул плавнее. Карт послушался. Не идеально, но остался на трассе.

Второй поворот. Третий. Длинная прямая, на которой я разогнался, и снова поворот — крутой, почти шпилька.

Опять занесло. Но я уже знал, что делать. Руль в сторону заноса, газ не бросать, выровнять.

Выровнял.

— Лучше! — крикнул Володя с обочины.

Я проехал ещё круг. И ещё. С каждым разом тело привыкало. Руки запоминали угол поворота, ноги — силу нажатия на педали. Мышечная память Максима просыпалась, смешиваясь с моим сознанием.

Странное ощущение. Как будто я вспоминаю то, чего никогда не знал.

После десятого круга Володя махнул рукой: хватит. Я заехал в ангар, заглушил двигатель.

Тишина навалилась. В ушах звенело от рёва мотора.

— Ну? — спросил Володя, подходя.

— Тело помнит. Не всё, но помнит.

— Вижу. Последние круги были нормальные. Не быстрые, но чистые.

Он протянул руку, помог вылезти из карта.

— Знаешь, что самое сложное?

— Что?

— Не скорость. Не повороты. А голова. Думать на скорости. Анализировать, пока тело работает на автомате. Вот этому научить нельзя. Либо есть, либо нет.

Он посмотрел мне в глаза.

— У тебя раньше не было. Ты ехал на инстинктах, на таланте. Поэтому и сломался в Москве — голова не выдержала.

Я молчал.

— А сейчас вижу другое. Ты думаешь. Даже когда летишь на обочину — думаешь. Откуда это взялось — не знаю. Но это хорошо.

Он отвернулся, пошёл к верстаку.

— Завтра продолжим. А пока иди спать. И поешь чего-нибудь — бледный как смерть.

Я снял шлем. Волосы мокрые от пота, руки дрожат. Усталость накатила разом — тело требовало отдыха.

— Спасибо, Владимир Петрович.

— Рано благодаришь, — он не обернулся. — Это только начало.

Домой я добрался за полночь. Тихо открыл дверь, разулся в темноте. На кухне горел свет — мать ждала.

— Поздно, — сказала она, когда я заглянул.

— Тренировка.

Она кивнула. На столе стояла тарелка с едой, накрытая полотенцем.

— Поешь.

Я сел, начал есть. Картошка с котлетой, уже остывшие, но вкусные. Мать села напротив, смотрела.

— Ты каждый день будешь так поздно?

— Наверное. Месяц точно.

Она помолчала. Потом:

— Отец сегодня спрашивал. Где ты, что делаешь. Я сказала, что на картодроме.

— И что он?

— Ничего. Помолчал и ушёл к себе.

Я доел, отнёс тарелку к раковине. Мать встала, подошла.

— Максим...

— Да?

— Я не понимаю, что ты делаешь. Не понимаю, зачем. Но... — она замялась. — Я вижу, что ты живой. Впервые за долгое время. Не как раньше, когда ты улыбался, но глаза были мёртвые.

Она положила руку мне на плечо.

— Делай. Что бы это ни было — делай. Только возвращайся домой.

Я накрыл её руку своей.

— Вернусь.

Она кивнула, отвернулась. Я пошёл в свою комнату.

Лёг на кровать. Тело ныло, руки гудели от вибрации руля. Но внутри — странное спокойствие.

Сегодня я сел за руль. Сегодня я понял, что тело Максима ещё помнит, как ездить. И что моя голова может это контролировать.

Это не гарантия победы. Даже не гарантия участия — карт ещё не собран, денег нет, команда только формируется.

Но это начало.

Завтра Серёга начнёт варить раму. Лёха притащит свои инструменты. Димон найдёт запчасти. Володя будет ругаться и учить.

А я буду ездить. Каждую ночь, пока тело не станет слушаться идеально.

Месяц. Двадцать восемь дней.

Сон пришёл быстро.

Глава 4.

Работа началась на следующий день.

Серёга притащил сварочный аппарат на тележке — старый, советский, с облупившейся краской и мотком кабеля. Лёха приехал на велосипеде, рюкзак набит инструментами и какими-то платами. Димон подкатил на своём бусике, из кузова торчали трубы и листы металла.

— Где взял? — спросил я, кивнув на металл.

— Не спрашивай, — он подмигнул. — Димон достал, значит достал.

Володя встретил нас у ангара, оглядел привезённое, хмыкнул.

— Ладно. Начнём.

Он разложил на верстаке обе рамы — старую, с трещинами, и свою, от карта восемьдесят третьего года. Рядом положил двигатель, снятый с поддона.

— Задача, — сказал он, — собрать из этого одну рабочую машину. Раму берём мою, она крепче. Но нужно переварить крепления под новый двигатель и усилить заднюю часть.

Серёга присел, провёл пальцем по сварным швам.

— Сделаю. Но тут работы на неделю минимум.

— У нас нет недели, — сказал я.

Он поднял голову, посмотрел на меня.

— Ты гонишь. Такую работу за три дня не сделать.

— Значит, будем работать ночами.

Серёга выпрямился. Скрестил руки на груди.

— Слушай, Королёв. Я пришёл помочь, потому что ты попросил. Но я не раб. У меня смены на заводе, жизнь своя. Если ты думаешь, что я буду тут круглые сутки горбатиться...

— Не круглые, — перебил я. — После смены. По четыре-пять часов. Выходные — целый день. Справимся.

Он молчал, буравя меня взглядом.

— И что я с этого буду иметь?

Честный вопрос. Серёга не работал за идею.

— Если выиграем турнир, будут призовые. Разделим на всех поровну.

— А если не выиграем?

— Тогда ты получишь опыт. И историю, которую сможешь рассказывать внукам.

Димон хохотнул. Серёга не улыбнулся.

— Ладно, — сказал он наконец. — Попробуем. Но если через неделю я увижу, что это херня — сваливаю. Без обид.

— Договорились.

Он кивнул и пошёл разматывать кабель сварочника.

Лёха тем временем разглядывал двигатель. Ходил вокруг, трогал провода, заглядывал внутрь.

— Зажигание убитое, — сказал он. — Катушка, скорее всего. И свечи менять надо.

— Справишься?

— Попробую. Мне бы осциллограф...

— Где его взять?

Лёха задумался, грызя ноготь.

— В институте есть. У нас на кафедре физики. Я там лаборанту помогал комп чинить, он мне должен.

— Действуй.

Он кивнул и уткнулся в двигатель.

Димон стоял в стороне, курил, наблюдал.

— А мне чё делать? — спросил он.

— Запчасти. Нужны тормозные колодки, цепь, звёзды. И шины — минимум два комплекта.

— Это денег стоит.

— Знаю. Пока разведай, где достать и почём. Деньги найдём.

— Как?

Я посмотрел на него.

— Ты же говорил, есть варианты.

Димон ухмыльнулся.

— Говорил. Но это не для слабонервных.

— Я не слабонервный.

Он затянулся, выпустил дым.

— Вечером, — он затянулся. — Поговорим.

Он сел в бусик и уехал.

Первые часы прошли в хаосе.

Серёга варил, искры летели во все стороны. Лёха копался в проводке, бормоча что-то себе под нос. Володя командовал, ругался, показывал. Я помогал где мог — подавал инструменты, держал детали, таскал железо.

К полудню Серёга закончил первый шов. Выпрямился, вытер пот со лба.

— Иди сюда, — позвал он меня. — Посмотри.

Я подошёл. Шов был ровный, аккуратный. Но что-то в нём казалось неправильным.

— Здесь нужно усиление, — сказал я, показывая на место крепления двигателя. — Дополнительная косынка.

Серёга нахмурился.

— Зачем? Шов и так держит.

— На статике — да. Но на вибрации, на нагрузках в повороте — лопнет. Нужна треугольная пластина вот сюда, — я начертил пальцем по металлу.

— Откуда ты это знаешь?

Хороший вопрос. Я знал, потому что видел десятки видео о конструкции гоночных рам. Читал форумы, смотрел разборы аварий. В 2024-м это была база.

— Читал, — ответил я. — В журналах.

— В каких журналах?

— Иностранных.

Серёга смотрел недоверчиво. Потом повернулся к Володе.

— Он прав?

Володя подошёл, осмотрел шов. Потёр подбородок.

— Прав, — сказал он. — Я так раньше не делал, но смысл есть. Треугольник — самая жёсткая фигура. Нагрузка распределится лучше.

Серёга поджал губы.

— Годится. Сделаю.

Он вырезал косынку из листа металла, приварил. Получилось грубо, но крепко.

— Теперь вот здесь, — я показал на заднюю ось. — Крепление слабое. Нужно...

— Стоп, — Серёга поднял руку. — Ты чё, будешь каждый шов комментировать?

— Только там, где важно.

— А где не важно?

— Тебе виднее.

Он смотрел на меня несколько секунд, будто прикидывая что-то.

— Ты странный, Королёв. Раньше ты был... другой. Ездил хорошо, но в технике не шарил. А теперь говоришь как инженер.

Я пожал плечами.

— Люди меняются.

— За два дня?

— Иногда хватает и секунды.

Он не стал спрашивать, что я имел в виду. Вернулся к работе.

К вечеру рама обрела форму. Грубую, незаконченную, но узнаваемую. Серёга сделал основные швы, приварил крепления для двигателя и сиденья. Лёха разобрался с проводкой, нашёл неисправность в катушке зажигания.

— Нужна новая, — сказал он. — Эту не починить.

— Где достать?

— В магазине запчастей. Или на разборке.

— Сколько стоит?

— Новая — рублей пятьсот. На разборке — может, сотню.

Пятьсот рублей. Или сто. У меня не было ни тех, ни других.

Володя подошёл, услышав разговор.

— Я дам, — сказал он. — На катушку. Это мелочь.

— Спасибо.

— Не благодари. Считай, это аванс. Вернёшь, когда заработаешь.

Он сказал это просто, без нажима. Но я понял: он тоже вкладывается. Не только временем — деньгами тоже.

— Верну, — сказал я.

— Знаю.

Мы закончили около восьми. Серёга собрал инструменты, закинул сварочник на тележку.

— Завтра во сколько? — спросил он.

— В шесть. После твоей смены.

— Буду.

Он ушёл. Лёха уехал на велосипеде, пообещав завтра привезти осциллограф. Я остался с Володей.

— Ну? — спросил он. — Что думаешь?

— Думаю, что Серёга хороший сварщик.

— Это да. А ещё?

— Он мне не доверяет.

Володя хохотнул.

— А с чего ему доверять? Ты провалился в Москве, вернулся с поджатым хвостом, а теперь раздаёшь указания как главный конструктор. Я бы тоже не доверял.

— Но вы доверяете.

— Я? — он закурил, затянулся. — Я не доверяю. Я наблюдаю.

— И что видите?

— Вижу, что ты знаешь больше, чем должен. Вижу, что ты изменился. Вижу, что у тебя горят глаза.

Он выпустил дым.

— Этого пока достаточно.

Димон появился около девяти. Я ждал его у ворот картодрома.

— Поехали, — сказал он. — Покажу кое-что.

Мы сели в бусик. Димон вырулил на дорогу, повёл машину к окраине города.

— Куда едем?

— На пустырь за элеватором. Там вечерами собираются.

— Кто?

Он скосил глаза с хитрецой.

— Гонщики. Уличные.

Я понял. Уличные гонки. Ставки. Деньги.

— Опасно, — сказал я.

— А то. Но ты же сказал — не слабонервный.

Ехали минут пятнадцать. Город закончился, потянулись поля, заброшенные постройки. Элеватор вырос на горизонте — серая бетонная громадина.

За ним, на пустыре, стояли машины. Десятка полтора — «девятки», «восьмёрки», пара иномарок. Вокруг толпились люди: парни в спортивках, девушки с сигаретами, кто-то пил пиво из бутылок.

Димон припарковался в стороне. Мы вышли.

— Вон там, — он кивнул на группу у красной «девятки». — Это Костян. Он тут главный. Организует заезды, держит кассу.

Костян был здоровый, бритый наголо, с татуировкой на шее. Разговаривал с кем-то, жестикулируя.

— Познакомишь?

— Не сегодня. Сегодня просто смотрим. Нужно понять расклады.

Мы встали у бусика, наблюдая.

Через несколько минут две машины выстроились на импровизированном старте — девятка и старая «Ауди». Кто-то поднял руку, опустил. Машины рванули с места, визжа резиной.

Гонка была короткой — метров четыреста по прямой. «Ауди» вырвалась вперёд, но «девятка» догнала на середине, обошла. Финишировала первой.

Крики, аплодисменты. Водитель «девятки» вылез, принял поздравления. Кто-то передал ему деньги — пачку купюр.

— Сколько? — спросил я.

— Ставка была три тысячи с каждого. Победитель забирает всё.

Шесть тысяч за минуту. Неплохо.

— Но для этого нужна машина, — сказал Димон. — И не ведро с болтами. Нормальная, быстрая.

— У тебя есть?

Он покачал головой.

— Бусик не катит. Но я знаю, у кого можно одолжить.

— За сколько?

— За долю. Процентов двадцать.

Я думал. Уличные гонки — риск. Можно заработать, можно потерять. Можно попасть в неприятности с законом или с местными.

Но денег нет. А без денег — нет карта.

— Ладно, — сказал я. — Договаривайся. Но сначала я хочу посмотреть трассу. Изучить.

— Трасса? — Димон рассмеялся. — Какая трасса? Прямик четыреста метров, разворот, обратно. Всё.

— Покрытие? Ямы? Уклон?

Он посмотрел на меня странно.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он покачал головой.

— Ты точно другой стал, Королёв. Раньше ты был... проще.

— Раньше я проигрывал.

Он покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Хорошо. Завтра приедем днём, посмотришь свою трассу. Изучишь каждую ямку.

— Договорились.

Мы смотрели ещё несколько заездов. Я запоминал машины, водителей, стиль езды. Кто дёргает на старте, кто плавно разгоняется. Кто рискует, кто осторожничает.

Информация. Преимущество.

Около десяти мы уехали. Димон высадил меня у дома.

— Завтра в пять, — сказал он. — Заеду.

— Буду ждать.

Я вошёл во двор. На веранде горел свет.

Мать сидела на крыльце, ждала.

— Поздно, — сказала она.

— Дела.

— Какие дела?

Я сел рядом. Она пахла домом, теплом, чем-то знакомым и успокаивающим.

— Строим карт. С ребятами. Работы много.

Она помолчала.

— Отец спрашивал.

— Что?

— Сказал, что видел тебя утром на картодроме. Проезжал мимо на завод.

Я не знал, что ответить.

— И что он сказал?

— Ничего. Просто спросил, чем ты там занимаешься.

Пауза. Сверчки стрекотали в траве. Где-то вдалеке гудел поезд.

— Он придёт посмотреть, — сказала мать. — Не сегодня, не завтра. Но придёт.

— Откуда знаешь?

— Знаю его тридцать лет.

Она встала, погладила меня по голове.

— Иди спать. Завтра опять рано вставать.

Глава 5.

Следующие дни слились в один. Утром — завод для Серёги, институт для Лёхи, какие-то дела для Димона. Днём — короткий сон, еда на ходу. Вечером — ангар, работа до полуночи.

Рама обретала форму. Серёга варил методично, без суеты. Шов за швом, косынка за косынкой. Руки у него были чёрные от металлической пыли, глаза красные от недосыпа, но работа двигалась.

Лёха разобрался с двигателем. Новая катушка зажигания встала как родная. Он перебрал проводку, заменил свечи, почистил карбюратор. Двигатель завёлся с третьей попытки — закашлялся, чихнул, но заработал.

— Живой, — сказал Лёха, улыбаясь.

Володя слушал мотор, как врач слушает сердце. Хмурился, качал головой.

— Поршневая на последнем издыхании. Компрессия низкая. До Москвы дотянет, но на пределе.

— Можно перебрать?

— Можно. Но нужны кольца, вкладыши. И время.

Времени не было. Денег тоже.

Я изучил трассу на пустыре, как обещал Димону. Прошёл пешком, замерил шагами. Четыреста двадцать метров в одну сторону, разворот, обратно. Асфальт старый, латаный. Три ямы на первой сотне, выбоина перед разворотом. Небольшой уклон влево.

Это давало шанс.

Димон нашёл машину — «девятка», форсированная, принадлежала какому-то знакомому по имени Рустам. Тот согласился одолжить за двадцать процентов от выигрыша.

— Когда гонка? — спросил я.

— В субботу. Вечер. Народу будет много.

— Против кого?

Димон замялся.

— Есть варианты. Но самые деньги — против Белова.

Белов. Конечно.

— Он согласится?

— Ещё как. Он тебя ненавидит, Королёв. За Кристину, за то, что ты вообще существуешь. Возможность унизить тебя публично — он за это заплатит.

Я думал. Белов на своей Супра против меня на одолженной «девятке». На бумаге — без шансов. Но бумага не знает про ямы, про уклон, про то, как Белов дёргает на старте.

— Договаривайся, — сказал я.

Однажды вечером приехала мать.

Мы работали в ангаре — Серёга заканчивал последние швы, Лёха паял свой таймер, Володя настраивал рулевую. Я сидел над чертежом обтекателя, который мы собирались сделать из алюминиевого листа.

Дверь скрипнула. Мать стояла на пороге с большой сумкой.

— Принесла поесть, — сказала она. — Небось голодные.

Она разложила на верстаке свёртки: пироги с капустой, варёные яйца, термос с чаем. Серёга первым подошёл, схватил пирог, откусил.

— Спасибо, тёть Вер. Вкусно.

Мать смотрела на него с теплом. Потом обвела взглядом ангар — рамы, двигатель, инструменты. Лёху с его платами, Володю с сигаретой.

— Это и есть карт? — спросила она, кивнув на раму.

— Будет картом, — ответил я. — Ещё неделя работы.

Она подошла ближе, коснулась металла ладонью. Рука маленькая, в мозолях от работы.

— Красивый.

— Пока нет. Но будет.

Она повернулась ко мне. Глаза влажные, но она улыбалась.

— Я вижу, как ты горишь этим. Давно не видела тебя таким.

Она обняла меня — крепко, коротко. Пахло её духами и пирогами.

— Отец тоже видит, — прошептала она. — Просто не умеет сказать.

Она ушла, оставив еду. Мы молча ели, не глядя друг на друга. Что-то изменилось в воздухе — стало теплее.

Отец пришёл на следующий вечер.

Я не ожидал его — он никогда не появлялся на картодроме. Это была территория Макса, его мечта, его мир. Отец поддерживал деньгами, но держался в стороне.

Он вошёл в ангар, когда мы заканчивали работу. Серёга уже ушёл, Лёха собирал инструменты. Остались я и Володя.

Отец остановился у двери. Осмотрел ангар — медленно, внимательно. Раму, почти готовую. Двигатель, установленный на место. Колёса, прикрученные к осям.

— Андрей, — Володя кивнул ему. — Давно не заходил.

— Дела, — отец пожал плечами.

Он подошёл к раме. Присел на корточки. Осмотрел сварной шов, потрогал крепление.

— Хорошая работа, — сказал он. — Кто варил?

— Серёга. Ковалёв. С завода.

Отец кивнул. Встал, обошёл карт кругом. Я смотрел на него, пытаясь понять, что он думает. Лицо неподвижное, глаза прищурены.

— Сколько ещё до готовности? — спросил он.

— Дней пять. Может, неделю.

— А до Москвы?

— Двадцать три дня.

Он помолчал. Потом полез в карман куртки, достал свёрток. Положил на верстак.

— Здесь пятнадцать тысяч, — сказал он. — Всё, что было на книжке.

Я открыл рот, но он поднял руку.

— Молчи. Я знаю, что ты скажешь. «Не надо», «я сам», «верну». Знаю.

Он посмотрел мне в глаза. Впервые за всё время — прямо, без отведённого взгляда.

— Я продал машину, чтобы ты поехал на тот отбор. И ты провалился. Я злился. На тебя, на себя, на весь мир. Думал — всё зря. Сын не выдержал, сломался.

Голос ровный, но что-то дрожало под поверхностью.

— А потом ты вернулся. И я увидел... — он замялся, подбирая слова. — Что-то другое. Не того мальчика, который уезжал. Другого человека.

Он отвернулся, посмотрел на карт.

— Я не понимаю, что случилось. Не спрашиваю. Но вижу: ты работаешь. По-настоящему. Не ноешь, не сдаёшься. Собрал людей, делаешь дело.

Володя молча курил в углу, не вмешиваясь.

— Эти деньги — не подарок. Это... — отец снова замялся. — Это вера. Последняя. Если просрёшь — я не буду злиться. Просто... — он махнул рукой. — Просто это будет конец.

Он повернулся к выходу.

— Пап, — сказал я.

Он остановился.

— Спасибо.

Он не обернулся. Кивнул и вышел.

Я стоял, глядя на свёрток на верстаке. Пятнадцать тысяч. Всё, что осталось у семьи.

Володя подошёл, положил руку мне на плечо.

— Теперь точно нельзя просрать, — сказал он.

— Я знаю.

Суббота наступила быстро.

Карт был почти готов — оставались мелочи, доводка. Но для уличной гонки он не годился. Там нужна была машина.

Димон заехал за мной в семь вечера. Рустам ждал на выезде из города, возле заправки.

«Девятка» выглядела невзрачно — серая, местами ржавая, мятый бампер. Но под капотом было другое. Рустам открыл — я увидел форсированный двигатель, спортивный воздушный фильтр, изменённый выпуск.

— Сто сорок лошадей, — сказал Рустам. Невысокий, жилистый, с золотым зубом. — На прямой рвёт любую девятку. Но против Супры...

Он покачал головой.

— Знаю, — сказал я. — Мне не нужно быть быстрее. Мне нужно быть умнее.

Рустам хмыкнул.

— Твои похороны, братан.

Мы поехали на пустырь. Солнце садилось, небо наливалось оранжевым. Машин было больше, чем в прошлый раз — человек тридцать, может сорок.

Белов уже был там. Его Супра стояла в центре, чёрная, блестящая, хромированные диски. Вокруг толпились приятели — те самые, Бульдог и Рыжий, как их называл Димон.

Кристина тоже была. Стояла в стороне, курила, разглядывала ногти.

Белов увидел нас, расплылся в улыбке.

— О! Королёв! Решил всё-таки приехать!

Он подошёл, оглядел «девятку» с презрением.

— Это что за ведро? Ты серьёзно собрался на этом против меня?

— Серьёзно, — ответил я.

— Ставка?

Я достал деньги — пять тысяч, которые дал Димон из каких-то своих резервов.

— Пять тысяч.

Белов рассмеялся.

— Пять? Это несерьёзно. Десять минимум.

У меня не было десяти. Но отступать нельзя.

— Пять — это всё, что у меня есть.

— Тогда добавь что-нибудь ещё, — Белов прищурился. — Твой карт. Тот, который вы там собираете. Если проиграешь — он мой.

— А ты что поставишь против карта?

Белов усмехнулся.

— Десятку сверху. Итого пятнадцать тысяч против твоих пяти и карта. Честно, нет?

Толпа притихла, ожидая ответа.

Пятнадцать тысяч. Это почти покроет расходы на Москву. Но если проиграю — потеряю всё. Карт, работу команды, веру отца.

— Нет, — сказал Димон рядом. — Это слишком...

— Договорились, — перебил я.

Димон повернулся ко мне, глаза широко раскрыты.

— Ты охренел?

— Я не проиграю.

Белов оскалился.

— Ну-ну. Посмотрим.

Он вернулся к своей машине. Люди загудели, обсуждая ставку.

— Ты точно ебанулся, — прошипел Димон. — Если проиграешь...

— Не проиграю, — повторил я. — Слушай внимательно. Он будет рвать со старта — у Супры мощности больше. Но на развороте он широко заходит, я видел в прошлый раз. И перед разворотом яма — он её не знает.

— Откуда ты...

— Я изучил трассу. Каждый метр. Он — нет.

Димон смотрел на меня несколько секунд. Потом медленно кивнул.

— Ладно. Твоя игра.

Мы выстроились на старте. Супра слева, «девятка» справа. Двигатели ревели, толпа отступила к краям.

Костян вышел вперёд с поднятой рукой.

Я сжал руль. Выровнял дыхание. Вспомнил всё, что знал: ямы, уклон, точку торможения перед разворотом.

Рука упала.

Белов рванул первым — Супра взвизгнула резиной, вырвалась вперёд. Как я и ожидал.

Я не пытался догнать сразу. Держал дистанцию, ждал. Первая яма — Белов пролетел, не заметив. Вторая. Третья — его тряхнуло, машина вильнула.

Разворот приближался. Я видел, как он тормозит — поздно, слишком поздно. Широкий заход, как и в прошлый раз.

Я затормозил раньше. Круче вошёл в поворот, ближе к конусу. «Девятка» скрипнула резиной, но удержалась.

На выходе из разворота мы были вровень.

Белов глянул в окно — лицо перекошено от ярости. Дал газ. Супра снова начала уходить.

Но я знал то, чего не знал он.

Выбоина перед финишем. Глубокая, почти невидимая в сумерках.

Я взял правее, объезжая. Белов шёл прямо.

Удар. Супра подпрыгнула, её повело влево. Белов выругался, выровнял, но потерял секунду.

Я пересёк финишную линию первым.

На полкорпуса. Может, меньше. Но первым.

Рёв толпы. Крики. Кто-то хлопал меня по спине.

Я вышел из машины. Ноги ватные, руки дрожат. Адреналин отпускал медленно.

Белов вылез из Супры. Лицо красное, глаза бешеные.

— Ты сжульничал! — заорал он. — Ты знал про яму!

— Я изучил трассу, — ответил я спокойно. — Это не жульничество. Это подготовка.

Он шагнул ко мне, кулаки сжаты. Бульдог и Рыжий двинулись следом.

— Белов, — голос Костяна прорезал шум. — Гонка честная. Все видели. Плати.

Белов замер. Оглянулся — толпа смотрела на него. Ждала.

Он полез в карман, достал деньги. Швырнул мне в лицо.

— Подавись.

Развернулся и пошёл к машине. Кристина побежала за ним.

Я собрал купюры с земли. Пятнадцать тысяч от Белова плюс мои пять назад. Двадцать тысяч. И карт остался при мне.

Димон подошёл, хлопнул по плечу.

— Ты псих, Королёв. Но псих удачливый.

— Не удачливый, — ответил я. — Подготовленный.

Мы сели в «девятку» и уехали.

Ночью я лежал в кровати и смотрел в потолок.

Двадцать тысяч от гонки, минус четыре Рустаму за машину. Плюс пятнадцать от отца. Тридцать одна тысяча. Хватит на запчасти, на дорогу, на дешёвую гостиницу в Москве.

Глава 6.

Два дня ушло на закупки. Димон мотался в Нижний, торговался на авторынке, возил запчасти.

Теперь они лежали на верстаке: тормозные диски, колодки, цепь, звёзды, два комплекта шин. Всё новое, блестящее, пахнущее заводской смазкой.

— Где достал? — спросил Володя, разглядывая диски.

— В Нижнем. На авторынке. Пришлось поторговаться.

— Сколько ушло?

— Восемнадцать. Осталось тринадцать на Москву.

Володя присвистнул.

— Негусто. Но на бензин, еду и ночлег хватит. Если не шиковать.

Серёга уже примерял диски к ступицам. Крутил, смотрел, как садятся.

— Нормально. Сегодня поставлю.

Лёха сидел в углу, склонившись над платой. Паяльник дымился, пахло канифолью. Рядом лежали какие-то детали, провода, маленький экран от калькулятора.

— Что это? — спросил я.

— Таймер круга, — он поднял голову, поправил очки. — Фотодатчик на старт-финише, приёмник на руле. Когда пересекаешь луч, засекает время.

— Работает?

— Почти. Осталось откалибровать.

Я посмотрел на плату. В 2024-м это решалось приложением на телефоне. Здесь — самодельная электроника из радиодеталей, спаянная руками.

— А температура?

— Термопара на выпускном коллекторе. — Лёха показал на провод с металлическим наконечником. — Выводит на стрелочный индикатор. Примитивно, но будет видно, когда мотор греется.

Володя подошёл, посмотрел.

— Толково. Откуда знаешь, как это делать?

Лёха пожал плечами.

— Читал. Журналы, книги. В институте на кафедре электроники много чего валяется.

— А сам откуда? Семья?

Лёха замер. Паяльник застыл в воздухе.

— Мать одна. Отец ушёл, когда мне пять было. Живём в общаге при заводе, она уборщицей работает.

Он снова склонился над платой.

— Поэтому и учусь. Хочу нормальную работу найти. Программистом или инженером. Чтобы её забрать оттуда.

Тишина. Серёга перестал крутить диск, смотрел на Лёху.

— А ты? — спросил я Серёгу.

Он отвёл взгляд.

— Чего я?

— Почему на заводе? Ты же варишь лучше всех, кого я знаю.

Серёга поставил диск на место, вытер руки тряпкой.

— Отец болеет. Мать не работает, за ним ухаживает. Брат младший в школе. Я один кормлю.

Он помолчал.

— Мечтал свою мастерскую открыть. Автосервис. Но откуда деньги? Вся зарплата уходит на лекарства и еду.

— Поэтому и согласился помочь. Может, если выиграем — что-то изменится.

Я кивнул. Понял, почему он такой жёсткий, недоверчивый. Когда на тебе вся семья — не до сантиментов.

— Димон, — я повернулся к нему. — А ты?

Димон сидел на ящике у двери, крутил в пальцах зажигалку.

— Что я?

— Почему ты в это влез? Тебе-то какой интерес?

Он усмехнулся. Не весело — скорее устало.

— Скучно, Королёв. Жизнь скучная. Возить барахло на бусике, считать копейки, смотреть, как другие живут.

— А тут — движуха. Риск. Может, даже выиграем что-то. Или просрём всё к чертям. Но хотя бы не скучно.

Володя слушал молча, сидя на своём ящике. Я посмотрел на него.

— А вы, Владимир Петрович? Зачем вам это?

Он помолчал, глядя в сторону.

— Я гонялся двадцать лет назад. Был чемпионом области, едва не попал в сборную. Потом всё развалилось — Союз, финансирование, команды. Остался здесь, держу этот картодром, который никому не нужен.

Он поднял глаза.

— Смотрю на вас и вспоминаю себя. Молодого, голодного, готового на всё ради победы. Может, у вас получится то, что не получилось у меня.

Пауза. Магнитофон в углу играл «Наутилус» — «Гудбай, Америка». Кто-то притащил, Димон вроде.

— Ладно, — сказал Володя, поднимаясь. — Хватит душевных разговоров. Работаем.

К вечеру карт был почти готов.

Серёга поставил тормоза, натянул цепь, отрегулировал звёзды. Лёха закончил таймер, закрепил термопару на коллекторе. Я с Володей установили сиденье, подогнали педали под мой рост.

Карт стоял посреди ангара — уродливый, собранный из кусков, с торчащими проводами и кривыми швами. Но он был наш.

— Завтра тест, — сказал Володя. — На пустыре за городом. Там никто не увидит.

— Почему не здесь, на трассе?

— Потому что Гоша и его спонсор. Узнают, что мы собрали карт — начнутся проблемы.

Логично. Держаться в тени, пока не будем готовы.

Серёга ушёл первым — смена на заводе в шесть утра. Лёха уехал на велосипеде, пообещав завтра привезти батарейки для таймера. Димон остался — сидел в углу, смотрел на карт.

— Красивый, — сказал он.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Он встал, подошёл ближе. — Я много машин видел. Дорогих, тюнингованных, понтовых. Но эта... эта другая. В неё душу вложили.

Он провёл рукой по раме.

— Знаешь, чем ты от Белова отличаешься?

— Чем?

— Он всё покупает. Машину, друзей, девушку. А ты — строишь. Своими руками, из ничего. Это круче.

Он хлопнул меня по плечу и вышел.

Я остался один с Володей.

— Иди домой, — сказал он. — Завтра тяжёлый день.

— А вы?

— Посижу ещё. Подумаю.

Я вышел из ангара. Ночь была тёплая, звёздная. Пахло бензином и металлом.

Двадцать дней до Москвы.

Пустырь за элеватором выглядел иначе днём. Без машин, без толпы, без музыки из багажников. Просто кусок асфальта среди бурьяна, с ямами и трещинами.

Мы приехали на бусике Димона. Карт лежал в кузове, укрытый брезентом. Серёга, Лёха, Володя — все здесь.

— Выгружаем, — скомандовал Володя.

Мы вытащили карт, поставили на землю. Он выглядел ещё страннее при дневном свете — облупившаяся краска, сварные швы, торчащие провода.

— Заводи, — сказал Володя.

Я сел в сиденье. Жёсткое, неудобное. Руль маленький, педали близко. Шлем давил на виски.

Нажал стартер. Двигатель кашлянул, чихнул, затих. Ещё раз. И ещё.

— Давай, сука, — прошептал я.

На пятой попытке мотор взревел. Громко, хрипло, но уверенно.

Лёха смотрел на свой индикатор.

— Температура в норме. Пока.

Я тронулся. Карт дёрнулся, я чуть не заглох. Выровнял газ, поехал медленно.

Первый круг — просто привыкнуть. Асфальт неровный, карт трясло. Руль тугой, педали жёсткие. Ничего общего с машиной — здесь ты чувствуешь каждую кочку, каждую трещину.

Второй круг — быстрее. Разогнался на прямой, затормозил перед поворотом. Карт занесло, я вывернул руль, удержался.

— Слишком резко тормозишь! — крикнул Володя с обочины. — Плавнее!

Третий круг. Четвёртый. Пятый. С каждым разом тело привыкало. Руки запоминали угол поворота, ноги — силу нажатия.

На шестом круге я выжал газ до упора. Карт рванул вперёд, ветер ударил в лицо. Поворот — я вошёл по траектории, которую помнил из будущего: торможение до апекса, газ на выходе.

Получилось. Не идеально, но получилось.

Я проехал ещё десять кругов и остановился.

— Ну? — спросил Володя, подходя.

— Рулевая тяжёлая. И тормоза слабые.

— Знаю. Что ещё?

— Двигатель теряет мощность на высоких оборотах. И вибрация сильная на прямой.

Володя качнул головой — понял.

— Рулевую переделаем. Тормоза — колодки притрутся за пару дней. Двигатель... — он вздохнул. — Поршневая, я же говорил. Но пока держит.

Лёха подбежал с блокнотом.

— Время круга записал. Лучший — сорок три секунды.

— Это много или мало?

Володя почесал подбородок.

— Для этой трассы и этого карта — нормально. Но в Москве нужно будет быстрее. Намного быстрее.

Серёга осматривал раму, трогал швы.

— Держит, — сказал он. — Косынки работают.

Серёга выпрямился, отряхнул руки.

— Ты был прав насчёт усиления. Без него бы уже лопнуло.

Я кивнул. Маленькая победа — но победа.

— Грузим обратно, — скомандовал Володя. — Вечером доработка. Завтра ещё тест.

Мы загрузили карт в бусик. Димон завёл мотор, мы поехали обратно.

Я смотрел в окно на проплывающие поля. В голове крутились цифры: сорок три секунды, двадцать дней, тринадцать тысяч рублей.

Хватит ли этого?

Не знаю. Но мы попробуем.

Вечером в ангаре было тесно.

Володя разобрал рулевую колонку, менял втулки. Серёга подваривал крепление педального узла. Лёха настраивал таймер, добиваясь точности до сотых.

Я сидел на ящике и рисовал в блокноте. Схема трассы в Москве — по памяти из интернета. Повороты, прямые, точки торможения. Конечно, реальная трасса может отличаться, но общее представление есть.

— Что рисуешь? — спросил Димон, заглядывая через плечо.

— Трассу. Московскую.

— Откуда знаешь, какая она?

— Видел схему. В журнале.

Он хмыкнул, но не стал спорить.

Магнитофон играл «Кино» — «Группа крови». Серёга подпевал себе под нос, не отрываясь от сварки.

Около полуночи Володя выпрямился, потёр спину.

— Хватит на сегодня. Завтра продолжим.

Мы вышли на улицу. Ночь была тёплой, звёзды яркими. Город спал.

— По домам, — сказал Володя. — И выспитесь нормально. Завтра тяжёлый день.

Серёга ушёл пешком — жил недалеко. Лёха уехал на велосипеде. Димон предложил подвезти меня — я согласился.

В бусике пахло бензином. Димон вёл молча, смотрел на дорогу.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я сначала думал, что ты просто псих. После провала вернулся и решил всё начать сначала. Типичная история неудачника.

Он помолчал.

— Но сейчас вижу — ты другой. Не знаю, что с тобой случилось в Москве, но ты изменился. Стал... — он подбирал слово. — Взрослее. Умнее. Как будто прожил лишние десять лет за два дня.

Я смотрел в окно. Что ему сказать? Правду он не поймёт. Никто не поймёт.

— Просто понял кое-что, — ответил я. — О себе. О том, что важно.

— И что важно?

Я подумал.

— Не сдаваться. Даже когда всё против тебя. Особенно тогда.

Димон молча поднял большой палец.

— Это я понимаю.

Он остановился у моего дома.

— Завтра в шесть?

— В шесть.

Я вышел. Калитка скрипнула...

Глава 7.

Следующие дни превратились в рутину.

Утром — работа. Серёга на заводе, Лёха в институте, я устроился грузчиком на рынок. Платили копейки, но каждая копейка шла в общую кассу.

Вечером — ангар. Тренировки, доводка, бесконечные круги на пустыре.

Володя переделал рулевую колонку, поставил новые втулки, смазал. Руль стал легче, послушнее. Серёга усилил крепление педального узла, подварил ещё несколько косынок. Лёха довёл таймер до ума — теперь он показывал время с точностью до сотых.

Карт менялся с каждым днём. Становился быстрее, надёжнее, злее.

А я менялся вместе с ним.

После каждой тренировки Володя разбирал мои ошибки. Здесь затормозил рано, там повернул резко, тут потерял траекторию. Я запоминал, исправлял, снова ехал.

Время круга падало. Сорок три секунды стали сорока одной. Потом тридцатью девятью. Потом тридцатью семью.

— Неплохо, — сказал Володя после очередного заезда. — Но в Москве этого не хватит.

— Сколько нужно?

— Тридцать три, максимум тридцать четыре. Иначе даже в финал не пробьёшься.

Четыре секунды. Целая вечность на короткой трассе.

На третий день пришли проблемы.

Я возвращался с рынка, когда увидел их. Двое парней у нашей калитки. Бульдог и Рыжий — приятели Белова. Стояли, смотрели на дом.

Я подошёл.

— Чего надо?

Бульдог — здоровый, с бритой головой и маленькими глазками — сплюнул на землю.

— Белов передаёт привет. Говорит, ты ему должен.

— Ничего я ему не должен. Гонка была честная.

— Белов так не считает.

Рыжий — худой, вертлявый, с рыжими патлами — хихикнул.

— Он говорит, ты сжульничал. Знал про ямы, специально туда завёл.

— Это называется подготовка. Пусть в следующий раз тоже готовится.

Бульдог шагнул ближе. От него пахло пивом и потом.

— Следующего раза не будет. Белов хочет реванш. Сегодня. На его условиях.

— Нет.

— Чего?

— Я сказал нет. Одной гонки хватит.

Бульдог нахмурился. Видимо, не привык к отказам.

— Ты не понял, Королёв. Это не просьба.

Он достал из кармана нож. Небольшой, складной, но острый.

— Либо ты соглашаешься, либо...

— Либо что?

Голос за спиной. Отец.

Он стоял у калитки в рабочей робе, с сумкой через плечо. Лицо спокойное, но глаза холодные.

— Либо что? — повторил он, подходя ближе.

Бульдог спрятал нож. Рыжий попятился.

— Ничего, дядя. Просто разговариваем.

— Разговор окончен, — сказал отец. — Уходите.

Они переглянулись. Бульдог явно хотел что-то сказать, но передумал. Развернулись и пошли прочь.

Отец смотрел им вслед, пока они не скрылись за углом.

— Это из-за гонки? — спросил он.

— Да.

— Той, на которой ты выиграл деньги?

Я кивнул.

Отец помолчал. Потом:

— Пошли в дом.

На кухне мать ставила чайник. Увидела наши лица, замерла.

— Что случилось?

— Ничего, — сказал отец. — Просто разговор.

Он сел за стол, кивнул мне: садись.

— Рассказывай. Всё.

Я рассказал. Про уличную гонку, про Белова, про деньги. Про то, что поставил на кон карт и выиграл.

Мать слушала молча, прижав руку к груди. Отец смотрел в стол.

Когда я закончил, повисла тишина.

— Ты рисковал всем, — сказал отец наконец. — Картом. Нашими деньгами. Работой команды.

— Да.

— И выиграл.

— Да.

Он поднял глаза.

— Но теперь они хотят отыграться. И не остановятся.

— Я знаю.

Мать села рядом, взяла меня за руку.

— Максим, может, лучше отдать им деньги? Пусть успокоятся?

— Нет, — сказал я. — Если отдам, они поймут, что можно давить. Будут требовать ещё.

— Тогда что?

Я посмотрел на отца.

— Мне нужно закончить это. Раз и навсегда.

Он молчал долго. Потом:

— Как?

— Ещё одна гонка. Реванш. Если выиграю снова — Белов отстанет. Его гордость не выдержит двух поражений подряд.

— А если проиграешь?

— Не проиграю.

Отец встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, где только что стояли Бульдог и Рыжий.

— Ты изменился, Максим. Раньше ты бы испугался. Убежал бы, спрятался. А сейчас...

Он обернулся.

— Сейчас ты говоришь как взрослый. Как человек, который знает, что делает.

Пауза.

— Я не понимаю, что с тобой произошло. Но вижу результат. И... — он замялся. — И доверяю тебе.

Мать всхлипнула.

— Андрей...

— Пусть делает, — сказал отец. — Он мужчина. Пора ему самому решать.

Он положил руку мне на плечо.

— Но будь осторожен. И если почувствуешь, что не справляешься, — скажи. Мы что-нибудь придумаем.

— Хорошо.

Он сжал плечо и вышел.

Мать смотрела на меня со слезами на глазах.

— Ты точно справишься?

— Точно.

Она обняла меня. Крепко, как в детстве.

— Возвращайся домой. Всегда возвращайся домой.

Вечером я рассказал всё команде.

Володя выслушал молча. Серёга хмурился. Лёха нервно грыз ногти. Димон сидел на ящике, крутил в пальцах зажигалку.

— Я же говорил, — сказал Димон, когда я закончил. — Белов не простит.

— Что предлагаешь?

— Реванш. Другого выхода нет.

Я молчал. После первой гонки я обещал себе — больше никакого уличного безумия. Это была разовая акция, вынужденная мера. А теперь снова.

Но выбора не было. Белов не отстанет, пока не получит свой шанс отыграться. А если я откажусь — будет давить на семью.

— А если он опять проиграет? — спросил Серёга. — Что тогда? Третья гонка? Четвёртая?

— Нет, — сказал я. — Если проиграет дважды — отступит. Его репутация не выдержит. Он же мажор, для него статус важнее денег.

Володя встал, прошёлся по ангару.

— Рискованно. Но логика есть.

— Я с тобой, — сказал Димон. — Договорюсь о месте и времени.

— И я, — Серёга кивнул. — Мало ли что.

Лёха поправил очки.

— Я... я не умею драться. Но могу... не знаю... поддержать.

Я посмотрел на них. Четверо. Пятеро, если считать Володю. Против Белова и его денег.

— Спасибо, — сказал я.

— Не благодари, — Володя встал. — Сначала выиграй.

На следующий день я пошёл к Николаю Палычу.

Это была идея Димона. «Попробуй официальный путь, — сказал он. — Может, спонсор поможет. Тогда не придётся рисковать».

Николай Павлович Громов владел единственным в городе автосалоном. Бывший комсомольский активист, потом кооператор, теперь бизнесмен. Малиновый пиджак, золотые цепи, перстни на пальцах. Типичный «новый русский» из анекдотов.

Салон располагался на окраине, в бывшем ангаре. Внутри стояли машины — подержанные иномарки, пара новых «Жигулей», один «Мерседес» с мутной историей.

Секретарша — блондинка с ярким макияжем — посмотрела на меня с сомнением.

— Вам назначено?

— Нет. Но скажите, что пришёл Максим Королёв. Гонщик.

Она подняла бровь, но позвонила. Через минуту:

— Проходите.

Кабинет Николая Палыча был обставлен с претензией на роскошь. Кожаный диван, массивный стол, на стене — фотографии владельца с какими-то людьми в костюмах.

Сам Николай Палыч сидел за столом, перебирая бумаги. Толстый, с красным лицом и маленькими хитрыми глазками.

— А, Королёв! — он расплылся в улыбке. — Слышал, слышал. Вернулся из Москвы, хвост поджал.

Он указал на стул.

— Садись. Чего пришёл?

Я сел.

— Хочу предложить сделку.

— Сделку? — он рассмеялся. — Ты? Мне?

— Через две недели турнир в Москве. Большой. Приедут скауты из профессиональных команд. Если я выступлю хорошо — это реклама. Для вас.

— Какая реклама?

— Ваше имя на карте. «Автосалон Громова» — спонсор победителя. Местная пресса напишет, может, даже областная.

Николай Палыч откинулся в кресле, сложил руки на животе.

— И сколько ты хочешь?

— Десять тысяч. На дорогу, проживание, запчасти.

Он молчал, разглядывая меня. Потом снова рассмеялся — громко, раскатисто.

— Королёв, ты меня насмешил. Десять тысяч за твоё имя на карте? Да кто тебя знает?

— В городе знают.

— В городе знают, что ты провалился. Не добрал три секунды до проходного. Психанул, сломался. Это все знают.

Он наклонился вперёд.

— А теперь ты приходишь ко мне и просишь денег? На какую-то авантюру?

— Это не авантюра. Я тренируюсь каждый день. У меня команда, карт, план.

— План! — Николай Палыч фыркнул. — У всех неудачников есть план. Ты знаешь, сколько таких как ты ко мне приходило? «Дайте денег, я выиграю, будет реклама». И где они теперь?

Он махнул рукой.

— Нет, Королёв. Денег не дам. Иди, работай, докажи что-нибудь. А потом приходи.

— Турнир через две недели. Потом будет поздно.

— Значит, будет поздно.

Он вернулся к бумагам. Разговор окончен.

Я встал.

— Хорошо. Но когда я выиграю — вспомните этот разговор.

Он поднял глаза.

— Если выиграешь — приползёшь ко мне сам. На моих условиях.

Я вышел, не оглядываясь.

На улице было солнечно, тепло. Весна переходила в лето. А у меня внутри — холод и злость.

Отказ. Ожидаемый, но всё равно болезненный.

Ладно. Справимся без спонсоров.

Реванш назначили на субботу.

Димон договорился через Костяна. Место другое — заброшенная стройка на северной окраине. Там раньше хотели строить завод, потом забросили. Остались бетонные коробки, асфальтированная площадка, забор с дырами.

— Белов согласился сразу, — сказал Димон. — Даже не торговался.

— Условия?

— Десять кругов по площадке. Ставка — пятнадцать тысяч.

Пятнадцать. Больше, чем в прошлый раз.

— Откуда у меня пятнадцать?

— У нас тринадцать в кассе. Плюс я добавлю две из своих.

Я посмотрел на него.

— Зачем тебе это?

— Сказал же — скучно жить. — Он ухмыльнулся. — К тому же, если выиграешь — верну с процентами.

— А если проиграю?

— Тогда мы оба в заднице. Но я в тебя верю, Королёв.

Странно было это слышать. Димон — жулик, пройдоха, человек без принципов. И он верил в меня.

— Спасибо, — сказал я.

— Потом поблагодаришь. Когда победишь.

Оставшиеся дни до реванша слились в один.

Утром — работа. Днём — отдых. Вечером — тренировки.

Я гонял по пустырю до темноты. Круг за кругом, поворот за поворотом. Тело запоминало траектории, руки привыкали к рулю, ноги — к педалям.

Время падало. Тридцать семь секунд стали тридцатью шестью. Потом тридцатью пятью.

— Ещё секунду, — говорил Володя. — Ещё одну.

Я выжимал всё, что мог. Тормозил позже, разгонялся раньше, резал углы до миллиметра.

Тридцать четыре и семь.

— Почти, — сказал Володя. — Но для Москвы нужно тридцать три.

— Успею.

— Времени мало.

— Успею.

Он смотрел несколько секунд, потом наклонил голову.

— Верю.

Суббота. Вечер. Заброшенная стройка.

Мы приехали на бусике Димона — я, Серёга, Лёха, Володя. «Девятка» Рустама ехала следом — он сам за рулём.

На площадке уже собралась толпа. Машин больше, чем в прошлый раз — человек пятьдесят, может больше. Музыка из багажников, пиво. Атмосфера напряжённая, наэлектризованная.

Белов стоял у своей Супры, окружённый свитой. Бульдог, Рыжий, ещё несколько парней. Кристина рядом — бледная, молчаливая.

Он увидел нас, расплылся в улыбке.

— Королёв! Всё-таки пришёл!

Я вышел из бусика.

— Договорились же.

— Договорились, — он кивнул. — Пятнадцать тысяч. Десять кругов. Без правил.

— Без правил?

— Ну, — он развёл руками, — почти без правил. Таранить нельзя. Остальное можно.

Костян подошёл, встал между нами.

— Правила простые. Десять кругов по площадке. Конусы обозначают трассу. Кто первый пересечёт финиш — тот победил. Ставки у меня.

Он посмотрел на меня.

— Деньги?

Димон протянул пачку. Костян пересчитал, кивнул. Белов бросил свою пачку — небрежно, не глядя.

— Погнали, — сказал Белов. — Хватит болтать.

Мы сели в машины. Супра слева, «девятка» справа. Двигатели взревели.

Я сжал руль. Глубокий вдох, выдох. Сердце билось ровно — странно, но я не нервничал. Просто сосредоточился.

Костян поднял руку.

Я смотрел на трассу. Десять кругов. Конусы, повороты, прямые. Площадка неровная, с трещинами и выбоинами. Это можно использовать.

Рука упала.

Белов рванул с места — резко, агрессивно. Супра взвизгнула, вырвалась вперёд. Я стартовал плавнее, но отстал на полкорпуса.

Первый поворот. Белов вошёл широко, как и в прошлый раз. Я срезал угол, сократил отставание.

Второй поворот. Третий. Мы шли вровень.

На четвёртом Белов попытался подрезать — резко вильнул вправо, пытаясь прижать меня к конусам. Я затормозил, пропустил его вперёд. Опасно, но пока контролируемо.

Первый круг. Второй. Третий.

Белов вёл, но преимущество небольшое — пара метров. Я держался, ждал момента.

На пятом круге он снова попытался подрезать. На этот раз жёстче — почти задел крыло. Я ушёл влево, чуть не сбил конус.

— Сука, — прошипел я.

Шестой круг. Седьмой. Я начал давить.

Разгонялся раньше, тормозил позже. «Девятка» ревела, движок работал на пределе. Медленно, метр за метром, я сокращал разрыв.

На восьмом круге мы снова были вровень.

Белов нервничал — я видел это по его движениям. Дёргал руль, газовал рывками. Теряя контроль.

Девятый круг. Я обошёл его на повороте — внутренняя траектория, как учил Володя. Вырвался вперёд на полкорпуса.

Белов не сдавался. На прямой Супра догнала, мы снова шли бок о бок.

Последний круг.

Первый поворот — я удержал позицию. Второй — тоже. На третьем Белов пошёл на таран.

Я видел это в зеркало — как его машина дёргается влево, целясь мне в бок. Решение за долю секунды: тормоз.

Резкий, на грани блокировки. «Девятка» клюнула носом, Супра пролетела мимо, ударив воздух.

Белов потерял траекторию. Его вынесло наружу, он едва не врезался в бетонную стену. Выровнял, но потерял три корпуса.

Я дал газ. Последний поворот. Прямая. Финиш.

Первым.

Толпа взревела. Кто-то кричал, кто-то свистел. Димон выскочил из толпы, бежал к машине.

Я заглушил двигатель. Вышел. Ноги ватные, руки дрожат. Но внутри — холодное спокойствие.

Белов вылез из Супры. Лицо белое, глаза бешеные. Пошёл ко мне — быстро, агрессивно.

— Ты сжульничал! — заорал он. — Ты специально затормозил!

— Ты сам пошёл на таран, — ответил я. — Я просто увернулся.

— Хрена! Это нечестно!

Костян встал между нами.

— Гонка честная. Таранить нельзя, ты сам знал. Плати.

— Да пошёл ты!

Бульдог и Рыжий двинулись к Костяну, но тот не дрогнул. За его спиной стояли ещё несколько человек — организаторы, судя по виду.

— Белов, — сказал Костян спокойно. — Ты проиграл. Дважды. Все видели. Или плати, или больше сюда не приходи.

Пауза. Белов смотрел на толпу — они смотрели на него. Ждали.

Он полез в карман, достал ключи от машины. Швырнул Костяну.

— Забирай. Продашь — получишь свои деньги.

Развернулся и пошёл прочь. Бульдог и Рыжий — за ним. Кристина постояла секунду, посмотрела на меня странным взглядом, потом побежала следом.

Костян подошёл ко мне.

— Держи, — он протянул обе пачки. — Твой выигрыш плюс ставка.

Тридцать тысяч. Я взял деньги, сунул в карман.

— Супру заберёшь? — спросил Костян. — Она больше стоит.

— Нет. Продай, оставь себе разницу.

Костян хлопнул меня по плечу.

— Ты нормальный, Королёв. Приезжай ещё.

— Не приеду, — сказал я. — Это была последняя гонка.

Он пожал плечами.

— Твоё дело.

Димон подбежал, схватил за плечи.

— Ты сделал это! Ты реально сделал это!

— Сделал.

Серёга стоял рядом, молчал. Потом протянул руку.

— Молодец.

Я пожал. Крепко, по-мужски.

Лёха улыбался, протирая очки.

— Это было... это было круто.

Володя подошёл последним. Посмотрел на меня, на деньги в кармане, на толпу вокруг.

— Пошли домой, — сказал он. — Работы ещё много.

Глава 8.

Время текло быстро, незаметно. Утром работа на рынке. Днём короткий сон, еда. Вечером ангар, тренировки, доводка карта. Ночью рваные сны о виражах и финишных прямых.

Карт менялся с каждым днём. Серёга перебрал тормозную систему, заменил шланги, прокачал контур. Лёха довёл таймер до идеала — теперь он показывал время с точностью до сотых и пищал при улучшении результата. Володя настраивал двигатель, выжимая последние лошадиные силы из уставшего мотора.

А я ездил.

Каждый вечер, до темноты. Круг за кругом, поворот за поворотом. Тело запоминало траектории, руки привыкали к рулю, ноги — к педалям.

Время падало. Тридцать четыре и семь стали тридцатью четырьмя ровно. Потом тридцатью тремя и восемь. Потом тридцатью тремя и три.

— Ещё, — говорил Володя. — Ещё чуть-чуть.

Я выжимал всё. Тормозил на грани блокировки, разгонялся на грани срыва. Резал углы до миллиметра, чувствуя каждую неровность асфальта.

Тридцать две и девять.

— Достаточно, — сказал Володя после этого круга. — Быстрее на этой машине не получится.

— Этого хватит?

Он помолчал.

— Для квалификации — да. Для финала... посмотрим.

На двенадцатый день пришла Женя.

Я не знал, кто она такая, пока Димон не объяснил. Журналистка из районной газеты «Вечерний курьер». Молодая, амбициозная, с фотоаппаратом на шее и блокнотом в руках.

— Здравствуйте, — сказала она, входя в ангар. — Я ищу Максима Королёва.

Невысокая, темноволосая, с острым взглядом. Одета просто: джинсы, футболка, кроссовки. Никакого макияжа, никаких украшений. Деловая, собранная.

— Это я, — ответил я, вытирая руки тряпкой.

Она оглядела ангар: карт, инструменты, команду. Серёга возился с колесом, Лёха паял что-то в углу, Димон сидел на ящике.

— Я слышала, вы собираетесь на турнир в Москву. После того провала в прошлом месяце.

Провал. Она не стеснялась в выражениях.

— Да.

— На самодельном карте? — она кивнула на машину. — Собранном из металлолома?

— Не из металлолома. Из того, что было.

Она достала блокнот, щёлкнула ручкой.

— Можно несколько вопросов?

Я переглянулся с Володей. Он пожал плечами.

— Давайте.

Женя присела на ящик, положила блокнот на колено.

— Почему вы решили вернуться? После такого публичного провала большинство людей сдаются.

— Я не большинство.

— Это я вижу. — Она чуть улыбнулась. — Но всё же. Что изменилось?

Что ей сказать? Что я умер и проснулся в чужом теле? Что у меня знания из будущего и второй шанс на жизнь?

— Понял кое-что о себе, — ответил я. — О том, что важно.

— И что важно?

— Не сдаваться. Даже когда всё против тебя.

Она записала. Потом подняла глаза.

— Красивые слова. Но слова — это просто слова. Что у вас есть реального?

Я встал, подошёл к карту.

— Это. Машина, которую мы собрали своими руками. Команда, которая работает бесплатно, потому что верит. План, который мы выполняем каждый день.

— И деньги?

— И деньги. Достаточно, чтобы доехать до Москвы и выступить.

Женя встала, подошла к карту. Обошла его кругом, разглядывая.

— Выглядит... самодельно.

— Потому что он самодельный.

— И вы думаете, на этом можно выиграть у профессиональных команд? С их бюджетами, спонсорами, оборудованием?

— Я думаю, что можно попробовать.

Она посмотрела на меня внимательно, оценивающе.

— Вы или очень смелый, или очень глупый.

— Может, и то, и другое.

Она рассмеялась. Первый раз за весь разговор, искренне, без иронии.

— Ладно, Королёв. Может, вы и не блефуете.

Она достала фотоаппарат.

— Можно снять вас и команду? Для материала.

— Снимайте.

Следующие полчаса она фотографировала. Карт, инструменты, команду за работой. Серёга позировал с гаечным ключом, Лёха смущённо прятался за своими платами, Димон корчил рожи.

Володя отказался, сказал, что не любит камеры.

Когда Женя закончила, она убрала фотоаппарат и подошла ко мне.

— Последний вопрос. Неофициальный.

— Слушаю.

— Вы сказали «второй шанс». Странная формулировка для человека вашего возраста. Обычно так говорят люди постарше, с багажом ошибок за плечами.

Она смотрела мне в глаза. Видела что-то — не понимала что, но видела.

— Просто выражение, — ответил я.

— Не думаю. — Она убрала блокнот в сумку. — Но это ваше дело.

Она направилась к выходу, потом обернулась.

— Я напишу про вас после Москвы. Если не облажаетесь.

— Не облажаюсь.

— Посмотрим.

Она вышла. Дверь скрипнула, закрылась.

Димон присвистнул.

— Симпатичная. И с характером.

— Журналистка, — сказал Володя. — Будь осторожен, что говоришь. Они всё переворачивают.

Я кивнул, но думал о другом. О том, как она посмотрела на меня в конце. Как будто видела сквозь маску.

Опасная женщина. Или интересная. Или и то, и другое.

На четырнадцатый день я поговорил с отцом.

Он пришёл в ангар поздно вечером, когда остальные уже разошлись. Я сидел один, смотрел на карт.

— Не спишь? — спросил он, входя.

— Не могу.

Он подошёл, сел рядом на ящик. Долго молчал, глядя на машину.

— Красивый получился.

— Это Серёга постарался. И Володя.

— И ты.

Пауза. Где-то вдалеке гудел поезд.

— Я хотел сказать... — отец замялся. — Я давил на тебя. Всю жизнь. Требовал результатов, побед. Не давал права на ошибку.

— Пап...

— Дай договорить. — Он поднял руку. — Когда ты провалился в Москве, я злился. Думал — сын подвёл, не оправдал ожиданий. Но потом понял: это я подвёл. Я сделал так, что ты боялся проиграть больше, чем хотел победить.

Он повернулся ко мне.

— Это моя вина. Не твоя.

Я молчал. В горле стоял ком.

— Нет, пап, — сказал я наконец. — Это не твоя вина. Ты хотел лучшего для меня. Просто... я не был готов. Тогда.

— А сейчас?

— Сейчас — готов.

Он смотрел на меня долго. Потом положил руку мне на плечо.

— Я верю тебе. Не потому что ты мой сын. Потому что вижу, как ты изменился. Как работаешь, как борешься. Это... — он искал слова. — Это достойно уважения.

Он встал.

— Выиграй или проиграй — я буду гордиться тобой. Запомни это.

Он пошёл к выходу. У двери остановился.

— И возвращайся домой. Обязательно возвращайся.

— Вернусь.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я сидел в тишине, глядя на карт. Внутри было пусто и полно одновременно. Пусто, потому что все слова были сказаны. Полно, потому что эти слова значили всё.

Отец простил меня. Или простил себя. Или и то, и другое.

Неважно. Важно, что мы наконец поговорили.

Последний день перед отъездом.

Мы собрались в ангаре, вся команда. Карт стоял в центре, готовый, проверенный, заправленный. Рядом лежали инструменты, запчасти, канистры с топливом.

— Проверяем ещё раз, — сказал Володя. — Тормоза.

— В норме, — ответил Серёга.

— Двигатель.

— Работает, — сказал Лёха. — Температура стабильная.

— Электрика.

— Всё функционирует. Таймер, датчики — готово.

Володя обошёл карт кругом. Потрогал раму, проверил крепления, покачал колёса.

— Годится, — сказал он наконец. — Машина готова.

Он повернулся ко мне.

— А ты?

— Готов.

— Уверен?

Я посмотрел на карт. На команду. На людей, которые поверили в меня, работали бесплатно, рисковали вместе со мной.

— Уверен.

Володя кивнул.

— Тогда завтра выезжаем. В пять утра. Димон, бусик готов?

— Как штык.

— Серёга, прицеп?

— Проверил. Держит.

— Лёха?

— Я... я готов. Морально.

Димон хохотнул. Серёга усмехнулся. Даже Володя улыбнулся, что бывало редко.

— Тогда по домам, — сказал он. — Выспитесь. Завтра длинный день.

Мы разошлись. Серёга пожал мне руку, Лёха неловко похлопал по плечу. Димон подмигнул и вышел.

Я остался один.

Подошёл к карту, положил руку на раму. Металл был холодным, гладким. Под пальцами чувствовались сварные швы, работа Серёги.

— Мы справимся, — прошептал я. — Ты и я. Справимся.

Карт молчал. Но мне показалось, что он слышит.

Дома мать собирала еду.

Контейнеры с котлетами, пирожки с картошкой, банка солёных огурцов. Термос с чаем, пакет с сахаром, кружки.

— Мам, мы едем на три дня, не на месяц.

— Мало ли что. Вдруг проголодаетесь.

Она суетилась, не глядя на меня. Прятала слёзы за делом.

— Мам.

Она остановилась. Повернулась.

— Я вернусь. Обещаю.

Она подошла, обняла. Крепко, долго. Пахло домом, теплом, пирожками.

— Я знаю, — прошептала она. — Я верю в тебя. Всегда верила.

Она отстранилась, вытерла глаза.

— Иди спать. Завтра рано вставать.

Я поднялся в свою комнату. Лёг на кровать, закрыл глаза.

Десять дней до турнира. Завтра дорога в Москву. Пятьсот километров, может больше. Потом регистрация, техосмотр, квалификация.

Потом гонка.

Всё, ради чего мы работали. Всё, ради чего я получил этот второй шанс.

Сон пришёл не сразу. Я лежал в темноте, слушая тишину. Думал о будущем, о Москве, о том, что ждёт впереди.

Глава 9.

Бусик Димона стоял у ворот картодрома, мотор работал на холостых. Прицеп с картом был уже прицеплен, Серёга проверил крепления дважды.

Мать пришла проводить. Стояла у калитки в наброшенной на плечи куртке, держала в руках свёрток с едой.

— Вот, — она протянула мне пакет. — Пирожки, котлеты. И термос с чаем.

— Спасибо, мам.

Она обняла меня. Потом отстранилась, вытерла глаза.

— Возвращайся.

— Вернусь.

Отец стоял чуть в стороне. Молчал. Когда я подошёл, он положил руку мне на плечо, сжал.

— Удачи, сын.

— Спасибо, пап.

Он кивнул и отступил. Больше слов не нужно, мы всё сказали вчера.

Я сел в бусик. Серёга впереди, рядом с Димоном. Лёха и Володя сзади, со мной. Тесно, но терпимо.

— Погнали, — сказал Димон и тронулся.

Бусик выехал на дорогу. В зеркале я видел, как родители машут вслед. Мать прижала руку к груди. Отец стоял прямо, неподвижно.

Потом они скрылись за поворотом.

Трасса М7. Горьковское шоссе.

Асфальт разбитый, латаный. Ямы, выбоины, заплатки поверх заплаток. Бусик трясло, прицеп подпрыгивал на каждой кочке.

— Дороги у нас, — Димон покачал головой. — Как после бомбёжки.

— В Москве лучше? — спросил Лёха.

— В Москве хуже. Там просто машин больше.

За окном проплывали пейзажи: леса, поля, деревни. Россия девяносто девятого, покосившиеся заборы, ржавые трактора, бабки с вёдрами у колодцев.

Я смотрел и думал: как всё изменится за двадцать пять лет. Эти дороги станут автострадами. Эти деревни превратятся в дачные посёлки. На этих полях вырастут торговые центры.

Но сейчас только пустота и простор.

Магнитофон играл «Наутилус». «Прогулки по воде», песня, которую я помнил с детства. Странное чувство: слушать её здесь, в эпоху, когда она ещё звучала из каждого окна.

— Громче сделай, — попросил Серёга.

Димон крутанул ручку. Музыка заполнила бусик.

Первая поломка случилась через три часа.

Мы остановились у придорожного кафе, выпить чаю, размять ноги. Когда вышли обратно, Димон заметил:

— Бля. Колесо.

Заднее правое спущено. Не лопнуло, но сдулось почти полностью.

— Прокол, — сказал Серёга, присев. — Гвоздь, скорее всего.

— Запаска есть?

— Есть. Но одна.

Мы достали домкрат, ключи. Серёга и Димон работали, остальные смотрели. Лёха попытался помочь, подал не тот ключ, потом уронил гайку в траву.

— Лёха, — сказал Серёга терпеливо. — Просто стой рядом. Пожалуйста.

— Извини.

Через двадцать минут колесо было заменено. Мы поехали дальше.

— Теперь без запаски, — сказал Димон. — Если ещё один прокол — приплыли.

— Не будет, — ответил Володя. — Осторожнее езжай.

Димон хмыкнул, но скорость сбросил.

Вторая поломка случилась через два часа.

Бусик начал перегреваться. Стрелка температуры поползла вверх, из-под капота повалил пар.

— Стоп, — скомандовал Димон и съехал на обочину.

Мы вышли. Димон открыл капот, оттуда ударило горячим воздухом.

— Радиатор, — сказал он. — Или помпа. Или всё вместе.

— Чинить можно?

— Нужно подождать, пока остынет. Потом посмотрим.

Мы сидели в поле у обочины, ждали. Солнце палило, комары звенели. Мимо проносились редкие машины, обдавая пылью.

— Красота, — сказал Лёха, оглядываясь. — Природа.

— Красота будет, когда доедем, — буркнул Серёга.

Через час Димон снова полез под капот. Проверил уровень охлаждающей жидкости, оказался низкий. Долил воды из канистры.

— Попробуем, — сказал он. — Если опять закипит — будем думать.

Мы поехали. Бусик не закипел, видимо, просто нужно было долить жидкость.

— Везёт, — сказал Димон.

— Это не везение, — ответил Володя. — Это подготовка. Надо было проверить перед выездом.

Димон промолчал, но я видел, что он принял к сведению.

Пост ГАИ на въезде в область.

Инспектор, толстый, усатый, в мятой форме, махнул палкой: к обочине.

Димон послушно съехал, опустил стекло.

— Документы.

Димон протянул права, техпаспорт. Инспектор долго разглядывал, потом заглянул в салон.

— Куда едем?

— В Москву. На соревнования.

— Какие соревнования?

— Картинг. Гонки.

Инспектор посмотрел на прицеп, на карт под брезентом.

— Это что там?

— Карт. Гоночная машина.

— Гоночная? — он усмехнулся. — Не похоже.

Он обошёл бусик, заглянул в прицеп. Потрогал брезент.

— Документы на прицеп.

Димон достал. Инспектор снова долго разглядывал.

— Что-то тут не так, — сказал он наконец. — Вам придётся проехать на пост для проверки.

Димон посмотрел на меня, на Володю. Потом снова на инспектора.

— Командир, может, договоримся? Мы торопимся, соревнования завтра.

Инспектор помолчал. Потом:

— Сто рублей за проезд.

Димон полез в карман, достал купюру. Передал в окно.

Инспектор убрал деньги, вернул документы.

— Счастливого пути.

Мы поехали. Я смотрел в зеркало, как инспектор махнул следующей машине.

— Вот так это работает, — сказал Димон. — Добро пожаловать в Россию.

Володя молчал. Серёга сплюнул в окно. Лёха сидел с открытым ртом.

— А если бы не заплатили? — спросил он.

— Стояли бы на посту до вечера. Или до утра. Пока не нашли бы, к чему придраться.

Я понимал. В 2024-м это тоже было, но меньше, осторожнее. Здесь открыто, нагло, как само собой разумеющееся.

Девяностые. Другая страна.

Москва появилась к вечеру.

Сначала пригороды. Многоэтажки, заводы, дымящие трубы. Потом МКАД, забитый машинами. Потом сама столица.

Я смотрел в окно и не узнавал.

Москва девяносто девятого, другой город. Без небоскребов Сити, без стеклянных башен, без новых станций метро. Вместо этого советские здания, рекламные щиты с пивом и сигаретами, ларьки на каждом углу.

Люди другие. Одеты проще, беднее. Много милиции. Много бездомных.

«Какая же ты другая», — подумал я. — «И какой станешь».

— Москва, — сказал Лёха благоговейно. — Настоящая Москва.

— Ты что, не был никогда? — спросил Серёга.

— Нет. Только по телевизору видел.

Димон вёл уверенно, видимо, бывал здесь раньше. Мы петляли по улицам, стояли в пробках, пробирались через дворы.

— Куда едем? — спросил Володя.

— Спорткомплекс «Олимп». На окраине, за кольцом. Там база турнира.

Мы выехали за МКАД, проехали ещё километров десять. Свернули на боковую дорогу.

И увидели.

Спорткомплекс «Олимп», огромный крытый ангар с примыкающей парковкой. На парковке фуры. Большие, профессиональные, с логотипами команд.

«Сокол-Рейсинг», красно-белая фура с орлом на борту.

«Форсаж», чёрная, с языками пламени.

«Вираж», синяя, строгая, с золотыми буквами.

И ещё, и ещё. Десяток фур, каждая как маленький дом на колёсах.

Рядом с ними наш бусик с прицепом смотрелся жалко.

— Ёб твою мать, — тихо сказал Серёга.

— Это... это профессионалы? — спросил Лёха.

— Это деньги, — ответил Володя. — Большие деньги.

Мы припарковались в углу, подальше от остальных. Вышли, размяли ноги.

Вокруг кипела работа. Механики в фирменных комбинезонах копались в картах. Гонщики в форме разминались, пили энергетики. Менеджеры с планшетами отдавали распоряжения.

Никто не обращал на нас внимания. Мы были невидимками, тенями.

— Мы в жопе, — сказал Димон.

Володя посмотрел на него. Потом на карт под брезентом. Потом на меня.

— Нет, — сказал он. — Мы там, где должны быть. Завтра покажем, на что способны.

Он повернулся к ангару.

— Пошли регистрироваться.

Внутри спорткомплекса было ещё внушительнее.

Огромный зал с бетонным полом, высокие потолки, ряды боксов вдоль стен. В центре трасса, настоящий крытый картодром. Гладкий асфальт, разметка, отбойники из покрышек. Профессионально, дорого, серьёзно.

Регистрация располагалась у входа. Стол, компьютер, две девушки в форменных футболках с логотипом турнира.

— Команда? — спросила одна, не поднимая глаз.

— Королёв, — сказал Володя. — Нижегородская область.

Она пролистала список.

— Королёв Максим... Есть. Документы.

Я протянул паспорт, медицинскую справку, заявку. Она проверила, поставила галочку.

— Технический осмотр завтра в восемь. Бокс номер двадцать три.

— Двадцать три? — переспросил Володя. — Это где?

— В конце. У запасного выхода.

Самый дальний угол. Самое неудобное место. Но выбирать не приходилось.

— Спасибо, — сказал я.

Она уже смотрела на следующего в очереди.

Мы пошли искать наш бокс. По пути я разглядывал соперников.

У бокса номер один стояла команда «Сокол-Рейсинг». Три карта, шесть механиков, два тренера. Оборудование на миллионы: стенды для настройки, компьютеры, инструменты в идеальном порядке. Гонщик, молодой парень в фирменном комбинезоне, разминался с тренером.

У бокса номер три расположился «Форсаж». Чуть скромнее, но тоже впечатляюще. Чёрные карты с языками пламени на боках, механики в чёрной форме.

Бокс номер семь занимал «Вираж». Синие тона, строгий стиль, немецкая педантичность в каждой детали.

А потом я увидел его.

Денис Соловьёв. Я узнал его по фотографиям из интернета, которые видел в будущем. Высокий, светловолосый, с холодными голубыми глазами. Фаворит турнира, трёхкратный чемпион юниорской серии.

Он стоял у своего карта, разговаривал с механиком. Заметил нас, скользнул взглядом. На секунду наши глаза встретились.

Он улыбнулся. Не зло, не насмешливо, скорее снисходительно. Как взрослый смотрит на ребёнка, который пытается играть во взрослые игры.

Потом отвернулся и продолжил разговор.

— Это Соловьёв, — тихо сказал Лёха. — Я читал про него. Говорят, он непобедим.

— Все победимы, — ответил я.

Серёга хмыкнул.

— Оптимист.

Мы дошли до бокса двадцать три. Маленький, тесный, с облупившейся краской на стенах. Одна лампа, один верстак, один стул.

— Уютно, — сказал Димон без энтузиазма.

— Сойдёт, — Володя осмотрелся. — Выгружаем карт. Лёха, проверь электрику. Серёга, осмотри раму после дороги. Димон, найди, где тут вода и туалет.

Мы начали работать. Карт сняли с прицепа, закатили в бокс. Я стоял рядом, смотрел, как команда суетится.

Странное чувство. Мы здесь. В Москве. На настоящем турнире. Среди профессионалов с их миллионами.

И у нас есть шанс.

Маленький, почти невидимый. Но шанс.

Вечером мы поехали в гостиницу.

Гостиницей это называлось условно. Общежитие при заводе, переделанное под дешёвый хостел. Четыре койки в комнате, общий туалет в коридоре, душ на этаже.

— Двести рублей за ночь, — сказал администратор, пожилой мужик в растянутой майке. — За всех.

Дёшево. Даже по меркам девяносто девятого.

Комната оказалась маленькой, но чистой. Койки застелены, занавески на окнах, тумбочка между кроватями.

— Я на полу, — сказал Володя. — Вам места больше нужны.

— Нет, — возразил Серёга. — Вы старший. Берите койку.

— Я сказал на полу.

Тон не допускал возражений. Володя расстелил спальник, лёг.

Остальные разместились на койках. Лёха у окна, Серёга у двери, я и Димон посередине.

— Завтра подъём в шесть, — сказал Володя. — Техосмотр в восемь. Квалификация в два. Всем спать.

Глава 10.

Шесть утра. Будильник на тумбочке орал так, что проснулась, наверное, вся общага. Старый, механический, с двумя колокольчиками — Димон притащил из дома.

— Бля, — простонал Серёга, натягивая подушку на голову. — Выруби.

Димон шарил рукой по тумбочке, опрокинул стакан, нашёл будильник, придавил кнопку. Тишина. Потом скрип раскладушки — Володя уже встал.

— Подъём, — сказал он. — Техосмотр в восемь. Нужно успеть проверить карт.

Я сел на кровати. Тело ломило после ночи на продавленном матрасе, в голове гудело. Но сон слетел мгновенно. Сегодня первый настоящий тест.

Лёха уже не спал — сидел на своей койке, обхватив колени руками, смотрел в окно. Нервничал.

— Как спалось? — спросил я.

— Никак. Всю ночь думал.

— О чём?

— О том, что будет, если таймер откажет. Или датчик. Или...

— Лёха. Всё будет работать. Ты сто раз проверял.

Он кивнул, но взгляд остался тревожным. Я его понимал. Для него это не просто техника — это доказательство, что он чего-то стоит.

Мы собрались за пятнадцать минут. Умылись в общем душе (холодная вода, ржавые трубы), оделись, спустились вниз. Димон ждал у бусика, грыз яблоко.

— Поехали, чемпионы.

Спорткомплекс «Олимп» в шесть утра выглядел иначе, чем вечером.

Тише, спокойнее. Фуры стояли тёмные, механики ещё спали. Только охранник у входа курил, провожая нас равнодушным взглядом.

Мы прошли к боксу двадцать три. Карт стоял там, где мы его оставили, накрытый брезентом. Володя сдёрнул ткань, присел, начал осмотр.

— Серёга, проверь крепления. Лёха — электрику. Димон — колёса.

Все разошлись по местам. Я встал рядом с Володей.

— Что искать?

— Всё. Любую мелочь, которую могут использовать против нас.

Он говорил тихо, но я слышал напряжение. Володя знал, как работают эти турниры. Провинциалов не любили, искали повод отсеять.

Следующий час мы ползали вокруг карта, проверяя каждый болт, каждую гайку, каждый шов. Серёга подтянул крепление сиденья, Лёха перепаял один контакт на таймере, Димон накачал колёса до идеального давления.

— Готово, — сказал Володя наконец. — Теперь ждём.

Без пятнадцати восемь появились судьи.

Двое: мужчина лет пятидесяти в синем комбинезоне с логотипом федерации, и женщина помоложе с папкой и ручкой. Оба с выражением лиц, какое бывает у таможенников — профессиональное недоверие.

— Бокс двадцать три? — спросил мужчина, заглядывая в список. — Королёв, Нижегородская область?

— Да.

Он посмотрел на меня, потом на карт. Брови поползли вверх.

— Это машина?

— Это карт.

— Я вижу. — Он обошёл вокруг, присматриваясь. — Рама... нестандартная.

— Самодельная, — сказал Володя, выступая вперёд. — Но соответствует регламенту. Размеры, вес, материалы — всё в норме.

Судья достал рулетку. Следующие двадцать минут он измерял всё: колёсную базу, ширину, высоту, расстояние от земли. Женщина записывала цифры. Володя стоял рядом, скрестив руки на груди.

— Колёсная база — норма, — бормотал судья. — Ширина — норма. Высота... — Он нахмурился. — Сиденье низковато.

— В пределах допуска, — сказал Володя.

Судья посмотрел на него.

— Вы кто?

— Технический директор команды. Владимир Петрович.

— Технический директор? — Женщина усмехнулась. — У вас же один гонщик.

— И один технический директор. Что не так?

Она промолчала, но я видел — не понравилось. Мы были чужие, странные, не вписывались в систему.

Судья продолжил осмотр. Двигатель, тормоза, топливная система. Каждый узел, каждая деталь.

— Что это? — Он ткнул пальцем в коробочку, прикреплённую к рулевой колонке.

— Таймер круга, — ответил Лёха. — Самодельный.

— Самодельный?

— Да. Фотодатчик на трассе, приёмник здесь, дисплей показывает время.

Судья повернулся к женщине.

— В регламенте что-то про самодельную электронику?

Она полистала бумаги в папке.

— Нет прямого запрета. Но... — Она посмотрела на Лёху. — Это не сертифицировано.

— Там нечего сертифицировать, — сказал я. — Это просто часы.

— Часы?

— По сути. Принимают сигнал, показывают время. Никакого влияния на управление или двигатель.

Судьи переглянулись. Чувствовалось, что им хочется придраться, но не за что.

— Ладно, — сказал мужчина. — Покажите двигатель.

Володя открыл капот. Судья наклонился, рассматривая.

— «Ротакс»?

— «Ротакс». Стандартный, без доработок.

— Вижу следы сварки на креплении.

— Крепление усилено. Рама самодельная, стандартные крепежи не подошли. Но сам двигатель не тронут.

Судья достал фонарик, посветил. Долго смотрел. Потом выпрямился.

— Нужно снять крышку картера. Проверим внутренности.

— Зачем? — спросил Володя. — Двигатель запечатан, пломбы на месте.

— Пломбы можно подделать.

— Можно. Но мы не подделывали.

— Тогда не бойтесь проверки.

Пауза. Я видел, как напрягся Володя. Если снимут крышку — это час работы. И потом собирать обратно, настраивать, проверять. Мы потеряем время.

— Хорошо, — сказал я. — Снимайте.

Все посмотрели на меня.

— Что? — Судья явно не ожидал согласия.

— Снимайте крышку. Проверяйте что хотите. Мы ничего не скрываем.

Володя хотел возразить, но я покачал головой. Лучше потерять час, чем спорить. Споры — это внимание, разговоры, враги. Нам не нужны враги.

Судья помедлил. Потом:

— Ладно. Не будем. Пломбы действительно на месте.

Он отступил, сделал пометку в блокноте. Женщина что-то записала.

— Последнее, — сказал судья. — Защитное оборудование гонщика.

Я показал: шлем, комбинезон, перчатки, ботинки. Всё подержанное, но целое. Шлем Димон нашёл на барахолке, комбинезон перешила мать из старого мотоциклетного.

Судья осмотрел, пощупал, проверил застёжки.

— Шлем без сертификата.

— Шлем соответствует стандарту, — сказал Володя. — Модель «Белл», девяносто третий год. В регламенте указан минимальный стандарт — этот выше.

— Без бумаги...

— Стандарт выбит на шлеме. Вот, смотрите.

Он показал маркировку внутри. Судья посмотрел, сверился с бумагами женщины.

— Проходит, — сказала она нехотя.

Судья выпрямился. Окинул нас взглядом — меня, Володю, команду, карт.

— Допущены, — сказал он наконец. — С замечанием.

— Каким?

— Самодельная конструкция требует дополнительного осмотра после каждого заезда.

— Договорились.

Он кивнул и ушёл. Женщина задержалась на секунду, посмотрела на карт.

— Удачи, — сказала она. — Вам понадобится.

И тоже ушла.

Серёга выдохнул.

— Суки.

— Обычная процедура, — сказал Володя. — Могло быть хуже.

— Куда хуже? Они чуть нас не завернули.

— Но не завернули. — Володя повернулся ко мне. — Правильно сделал, что согласился на проверку. Они этого не ожидали.

Я пожал плечами. На самом деле просто угадал. В прошлой жизни видел достаточно проверяющих — все одинаковые. Давишь — упираются. Соглашаешься — теряют интерес.

— Квалификация в два, — сказал Володя. — Четыре часа. Идём завтракать, потом готовимся.

Завтракали в столовой спорткомплекса.

Дорого, невкусно, но выбора не было. Каша с комками, чай из пакетика, хлеб чёрствый. Серёга ел молча, с выражением человека, которого обманули.

— За эти деньги в нашей столовке три обеда, — сказал он. — С компотом.

— Москва, — ответил Димон. — Привыкай.

Я смотрел по сторонам. Столовая заполнялась: гонщики, механики, тренеры. Форменные комбинезоны с логотипами, дорогие часы, уверенные лица. Они были дома, мы — в гостях.

За соседним столом сидела команда «Вираж». Синяя форма, немецкая точность в каждом движении. Их гонщик, парень моего возраста с холодными глазами, ел овсянку маленькими порциями, отмеряя ложкой.

— Диета, — шепнул Лёха. — Они все на диетах. Читал в журнале.

— Мы тоже на диете, — сказал Димон. — Денежной.

За другим столом — «Форсаж». Чёрная форма, языки пламени на спинах. Громкие, развязные, смеялись над чем-то. Их лидер, Кирилл, заметил мой взгляд, поднял чашку в ироничном салюте.

Я поднял чашку в ответ. Не друзья, не враги. Просто соперники.

И тут вошёл Денис Соловьёв.

Он был один — ни тренера, ни механиков. Взял поднос, встал в очередь как обычный человек. Но очередь расступилась, люди кивали, здоровались. Он отвечал коротко, вежливо, без улыбки.

Взял свой завтрак, огляделся. Увидел нас.

И пошёл к нашему столу.

— Можно? — спросил он, указывая на свободный стул.

Пауза. Серёга напрягся. Лёха втянул голову в плечи. Димон перестал жевать.

— Садись, — сказал я.

Соловьёв сел. Поставил поднос, начал есть. Молча, аккуратно. Мы смотрели.

— Странно, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Обычно новички жмутся по углам. Боятся.

— Мы не боимся.

— Вижу. — Он посмотрел на меня. Глаза светлые, прозрачные, как лёд. — Вчера наблюдал, как вы разгружались. Интересный карт.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Интересный — значит непонятный. Непонятный — значит опасный. Или бесполезный.

— Узнаешь на трассе.

Он чуть улыбнулся. Первый раз за разговор.

— Узнаю. Если доедешь до меня.

— Доеду.

— Посмотрим.

Он встал, забрал поднос.

— Удачи на квалификации, Королёв. Она тебе понадобится.

И ушёл.

Серёга присвистнул.

— Что это было?

— Разведка, — сказал Володя. Он сидел молча, наблюдая. — Он хотел посмотреть, как ты реагируешь.

— И как я реагирую?

— Нормально. Не прогнулся, не огрызнулся. — Володя допил чай. — Но теперь он знает, что ты не дурак. Это и хорошо, и плохо.

— Почему плохо?

— Потому что дураков недооценивают. А тебя теперь будут воспринимать всерьёз.

Понимаю. Он прав. Соловьёв пришёл не просто так. Хотел понять, кто я. Теперь понял.

Игра началась.

Без пятнадцати два мы стояли в очереди на выезд.

Квалификация шла по группам: шесть гонщиков, по три круга каждый, лучшее время в зачёт. Двадцать четыре участника, проходят шестнадцать.

Я был в третьей группе. Перед глазами мелькали номера: первая группа уже на трассе, вторая готовится.

Карт стоял рядом, прогретый, проверенный. Лёха в последний раз протёр датчики, Серёга подтянул ремни. Володя стоял рядом, скрестив руки.

— Помнишь план?

— Первый круг — разведка. Второй — темп. Третий — всё, что есть.

— Правильно. Не рискуй на первом, изучи трассу. Здесь другое покрытие, другие виражи.

Я кивнул. Вчера мы прошли трассу пешком, я запомнил каждый поворот. Но одно дело помнить, другое — ехать.

— Время! — крикнул судья. — Третья группа на выезд!

Я сел в карт. Пристегнулся, надел шлем. Руки легли на руль — привычно, правильно.

— Удачи, — сказал Лёха.

— Покажи им, — добавил Серёга.

Димон просто поднял кулак.

Я выехал на трассу.

Первый круг.

Асфальт здесь другой — более гладкий, чем на нашем картодроме. Сцепление лучше, но и скорости выше. Повороты размечены идеально: красно-белые бордюры, покрышки на внешних радиусах.

Я шёл осторожно, запоминая. Первый поворот — правый, под девяносто. Второй — левая шикана, две связки. Третий — длинная дуга, можно разогнаться. Четвёртый — шпилька, резкое торможение.

Время первого круга: 1:14.2.

Медленно. Но я и не гнал.

Второй круг.

Теперь быстрее. Тормозил позже, входил в повороты агрессивнее. Тело вспоминало тренировки, руки сами находили траектории.

Первый поворот — срезал угол, колесо чиркнуло по бордюру. Второй — прошёл чище, не потерял скорость. Третий — разогнался до упора, двигатель выл. Четвёртый — затормозил на грани, чуть не заблокировал колёса.

Время: 1:11.1.

Лучше. Но всё ещё не хватает.

Я видел табло у финишной черты. Лучшее время в группе — 1:09.4, какой-то москвич в красном комбинезоне. Чтобы пройти, нужно минимум 1:10.5.

Третий круг. Последний шанс.

Я вдохнул, сосредоточился. Всё, чему учил Володя. Всё, что знал из прошлой жизни. Всё, что наработал за этот месяц.

Старт.

Первый поворот — вошёл на пределе, задняя ось чуть поехала, но удержал. Второй — шикану прошёл как по линейке, ни сантиметра лишнего. Третий — газ в пол, двигатель ревел, спидометр показывал максимум. Четвёртый — торможение, резкое, точное, идеальное.

Финишная прямая. Газ до упора.

Пересёк черту.

Табло мигнуло: 1:09.8.

Я выдохнул.

— Двенадцатое место, — сказал Володя, когда я вернулся в бокс.

— Из шестнадцати?

— Из шестнадцати проходных. Ты последний, кто прошёл.

Серёга хлопнул меня по плечу.

— Еле-еле, но прошёл. Нормально.

— Нормально? — Лёха смотрел на табло с результатами. — Он обогнал двенадцать человек!

— И проиграл одиннадцати, — сказал я. — В том числе Соловьёву.

Володя кивнул.

— Соловьёв — 1:08.5. Лучшее время дня. Ты отстаёшь на секунду с лишним.

Секунда с лишним. В картинге это пропасть. Но я прошёл. Это главное.

Вечером мы сидели в боксе, анализируя.

— Первый поворот, — говорил Володя, рисуя схему на картоне. — Ты входишь слишком широко. Теряешь три десятых.

— Боюсь вылететь.

— Не бойся. Этот поворот прощает. Вот здесь, — он ткнул в четвёртый, — здесь нужно бояться. Шпилька коварная, много аварий.

Лёха показывал данные с таймера: время по секторам, сравнение кругов.

— Второй сектор стабильный, — говорил он. — Третий — теряешь на выходе из дуги. Раньше открываешь газ.

— Карт не держит?

— Держит. Но ты перестраховываешься.

Я кивал, запоминал. В голове складывалась картина: где можно выиграть, где теряю. Завтра первый раунд плей-офф. Каждая десятая на счету.

— Ладно, — сказал Володя. — Хватит на сегодня. Всем спать.

Серёга потянулся, хрустнув спиной.

— Я бы пожрал.

— Пожрёшь в общаге. Там мать передала пирожки.

— О, — Серёга оживился. — Это другое дело.

Мы собрали вещи, закрыли бокс. На парковке было тихо — большинство команд уже уехали. Только несколько механиков возились у фур, готовя машины к завтрашнему дню.

Я задержался у выхода. Посмотрел на крытый картодром, на трассу за стеклом. Завтра здесь решится многое.

— Идёшь? — спросил Димон.

— Иду.

В общаге Серёга достал контейнер с пирожками. Холодные, но вкусные — с картошкой, с капустой, с мясом. Мы ели молча, каждый думал о своём.

— Завтра против кого? — спросил Лёха.

Я посмотрел в распечатку с сеткой.

— Кирилл Маслов, «Форсаж». Двадцать один год, три сезона в юниорах.

— Крутой?

— Опытный. Но не лидер. Восьмое место в квалификации.

— Ты двенадцатый.

— Знаю.

Лёха замолчал. Все понимали расклад: я аутсайдер, Кирилл фаворит. Но это бумага. На трассе всё решается иначе.

Володя сидел у окна, смотрел на ночную Москву. Огни, машины, жизнь города, которая не останавливалась никогда.

— Ложитесь, — сказал он не оборачиваясь. — Завтра тяжёлый день.

Я лёг на койку, закрыл глаза. Но сон не шёл.

Думал о Кирилле. Видел его сегодня в столовой — уверенный, расслабленный. Он не воспринимал меня всерьёз. Ещё один провинциал, ещё одна лёгкая победа.

Пусть думает.

Думал о Соловьёве. Его визит за завтраком не выходил из головы. Зачем приходил? Проверить? Напугать? Или просто любопытство?

Неважно. Сначала нужно дойти до него. А для этого — победить завтра.

Думал о команде. Серёга храпел на соседней койке, Лёха ворочался, Димон что-то бормотал во сне. Они приехали сюда ради меня. Бросили работу, потратили деньги, рискнули.

Я не имел права их подвести.

За окном светились огни Москвы. Город, который через двадцать пять лет станет совсем другим. Небоскрёбы, метро до каждого угла, электросамокаты и доставка еды за полчаса.

Но сейчас — только бетон, ларьки и надежда.

Я повернулся на бок, закрыл глаза.

Завтра война.

Утро началось с дождя.

Мелкого, противного, моросящего. Асфальт на парковке блестел, лужи собирались в выбоинах.

— Отлично, — сказал Серёга, глядя в окно. — Мокрая трасса. То, что нужно.

— Плохо? — спросил Лёха.

— Не знаю. Макс на мокром не тренировался.

Это правда. Наш картодром грунтовый по краям, в дождь там не поездишь. Все тренировки были на сухом.

— Значит, будем учиться на ходу, — сказал я.

Володя уже собирался.

— Дождь — это шанс. На мокром опыт значит меньше. Выигрывает тот, кто лучше чувствует машину.

— Или тот, кто первый вылетит, — добавил Димон.

— Или так.

Мы поехали в спорткомплекс. Дождь не прекращался, дворники на бусике работали без остановки.

В боксе было холодно и сыро. Серёга сразу полез проверять карт — дождь мог попасть под тент.

— Сухой, — сказал он с облегчением. — Почти.

— Почти?

— Конденсат на двигателе. Вытру.

Володя собрал нас вокруг.

— Слушайте внимательно. Мокрая трасса — другие правила. Тормози раньше, газ открывай плавно. Никаких резких движений.

— А если соперник быстрее?

— Пусть будет быстрее. Твоя задача — финишировать. На мокром вылетают часто. Если Кирилл погонится за временем, он может ошибиться.

Логика понятная. Не самая героическая, но разумная.

— И ещё, — добавил Володя. — Траектории меняются. На сухом идёшь по внутреннему радиусу, на мокром лучше по внешнему — там меньше резиновой крошки.

Запомнил.

К десяти дождь усилился. Организаторы объявили задержку старта на час. Потом ещё на час. К полудню дождь превратился в ливень.

— Отменят? — спросил Лёха с надеждой.

— Не отменят, — сказал Володя. — Перенесут, может. Но гонка будет.

К двум часам небо чуть посветлело. Дождь ослаб до мороси. Организаторы объявили: старт в три.

Я сидел в карте, ждал своей очереди. Руки на руле, глаза на трассе. Асфальт блестел, лужи стояли в низинах.

— Готов? — спросил Володя.

— Готов.

— Помни: осторожность. Это не спринт, это шахматы.

Судья махнул флагом. Первая пара выехала на трассу.

Моя очередь через двадцать минут.

Кирилл Маслов стоял у своего карта, разговаривал с механиком. Чёрный комбинезон, языки пламени на шлеме. Увидел меня, подошёл.

— Нервничаешь?

— Нет.

— Врёшь. — Он усмехнулся. — Все нервничают. Особенно на мокром.

— Ты тоже?

— Я? — Он покачал головой. — Я люблю дождь. На дожде я быстрее.

— Посмотрим.

— Посмотрим, — согласился он. — Удачи, провинциал. Она тебе понадобится.

И ушёл к своему боксу.

Серёга подошёл.

— Что хотел?

— Психологическое давление. Стандартный приём.

— Работает?

Я посмотрел на Кирилла. Он уже забыл обо мне, обсуждал что-то с командой.

— Нет, — сказал я. — Не работает.

Три пятнадцать. Наша очередь.

Мы выехали на стартовую прямую. Кирилл слева, я справа. Два карта, десять кругов, один победитель.

Красный свет. Жёлтый. Зелёный.

Старт.

Кирилл рванул с места, колёса чиркнули по мокрому асфальту. Я стартовал осторожнее — плавный газ, никакой пробуксовки. Он вырвался вперёд, но я удержался рядом.

Первый поворот. Кирилл вошёл агрессивно, заднюю ось повело, но он удержал. Я взял шире, потерял полсекунды, но остался на трассе.

Второй поворот. Шикана на мокром — ад. Кирилл прошёл на грани, я чуть медленнее. Разрыв — корпус карта.

Третий поворот. Длинная дуга. Здесь можно рискнуть. Я прибавил газ, карт поехал боком, но удержался. Кирилл впереди, но разрыв не растёт.

Четвёртый поворот. Шпилька. Кирилл затормозил рано — перестраховался. Я затормозил позже, вошёл глубже. На выходе мы были рядом.

Круг первый. Кирилл впереди на полкорпуса.

Круги шли один за другим. Кирилл давил, я держал. Дождь то усиливался, то стихал. Асфальт менялся — где-то подсыхал, где-то оставались лужи.

На четвёртом круге Кирилл ошибся. Вошёл в шикану слишком быстро, заднюю ось выбросило, он чуть не влетел в отбойник. Я воспользовался — обошёл на выходе.

Теперь я впереди.

Пятый круг. Шестой. Кирилл давил сзади, пытался обойти. Но я держал траекторию, не давал места.

Седьмой круг. Он пошёл на обгон в третьем повороте. Нырнул под внутренний радиус, колёса по луже, брызги во все стороны. Но не рассчитал — его понесло, он потерял время.

Восьмой круг. Девятый.

Последний, десятый.

Кирилл отставал на два корпуса. Шанс только один — атака в четвёртом повороте.

Я знал, что он попробует. Видел, как он примеривается.

Шпилька. Торможение. Кирилл нырнул внутрь, рискнул всем. Но я затормозил ещё позже. Мы шли колесо в колесо, бампер к бамперу.

Выход из поворота. Газ. Мой карт чуть быстрее — легче, лучше настроен на мокрое.

Финишная прямая.

Пересёк черту первым.

— Победа, — сказал Володя. Голос ровный, но глаза блестели. — Ты прошёл в четвертьфинал.

Серёга орал что-то, хлопал по спине. Лёха прыгал на месте. Димон просто стоял и улыбался.

Я снял шлем. Руки дрожали — адреналин, напряжение, всё вместе.

Кирилл вылез из своего карта. Подошёл, протянул руку.

— Хорошо ехал, — сказал он. — Не ожидал.

Я пожал.

— Спасибо.

— В следующий раз не повезёт.

— Может быть.

Он кивнул и ушёл. Без злости, без обиды. Просто признал поражение.

Вечером в боксе мы разбирали гонку. Лёха показывал данные, Володя рисовал схемы, Серёга слушал.

— Четвертьфинал, — говорил Володя. — Завтра. Против победителя пары «Сокол» — «Старт».

— Кто фаворит?

— «Сокол». Их гонщик, Антон Греков, третий в квалификации.

Третий. Я двенадцатый. Разница очевидна.

— Но ты победил восьмого, — сказал Лёха. — Значит, можешь.

— Могу, — согласился я. — Вопрос — хватит ли.

Володя посмотрел на меня.

— Хватит. Если будешь думать.

Глава 11.

Утро выдалось ясным, без дождя. Асфальт подсох, трибуны заполнились — слухи о вчерашней победе провинциала уже разошлись.

Мой соперник — Антон Греков из «Сокола». Третье место в квалификации, фаворит. Высокий, худой, с вытянутым лицом и острым носом. Двигался экономно, точно. Профессионал до мозга костей.

— Готов? — спросил Володя перед стартом.

— Готов.

— Он быстрее тебя на прямых. Но тяжелее. В поворотах у тебя преимущество.

Понял. Мы уже обсуждали тактику: не пытаться обогнать на разгоне, ждать связок поворотов.

— И ещё, — Володя понизил голос. — Он нервничает.

— С чего?

— Вчера ты обыграл Кирилла. Никто этого не ожидал. Греков теперь не уверен, что ты просто везунчик.

Неуверенность соперника — оружие. Надо использовать.

Старт.

Греков рванул с места, как ошпаренный. На первом повороте уже был впереди на корпус. Я не погнался, держал темп.

Первые три круга он увеличивал отрыв. Секунда. Полторы. Две.

В боксе Серёга наверняка грыз ногти. Лёха пялился в свой таймер. Димон, скорее всего, матерился.

Но я видел то, чего не видели они.

Греков ехал на пределе. Слишком агрессивно тормозил, слишком резко разгонялся. Сжигал резину, перегружал двигатель. Он хотел оторваться, раздавить морально, показать разницу в классе.

Но на десяти кругах такой темп не выдержишь.

Четвёртый круг. Пятый. Его преимущество перестало расти.

Шестой. Он потерял две десятых на выходе из шиканы — чуть занесло, пришлось корректировать.

Седьмой. Ещё три десятых. Разрыв — полторы секунды.

Я начал давить.

Не атаковать, именно давить. Держался в зеркале, не давал расслабиться. Каждый его взгляд назад — это потерянная сотая. Каждая мысль «он ещё там» — это ошибка в голове.

Восьмой круг. Секунда.

Девятый. Полсекунды.

Последний.

Греков знал, что я рядом. Слышал мой двигатель за спиной. Чувствовал давление.

Первый поворот — прошёл чисто, но я был уже на хвосте. Второй — шикана, он чуть-чуть ошибся, я подтянулся.

Третий поворот. Длинная дуга.

Он пошёл по внутреннему радиусу, защищая позицию. Я нырнул под него, рискнул. Колёса визжали, карт на грани срыва.

Вышли бок о бок.

Четвёртый поворот. Шпилька. Последний шанс.

Он затормозил первым — раньше, чем нужно. Перестраховался. Я пошёл глубже, на грани блокировки.

Вышел впереди.

Финишная прямая. Газ до упора. Он не догнал.

— Охренеть, — сказал Димон, когда я вернулся в бокс. — Просто охренеть.

Серёга молча пожал руку. Крепко, по-мужски.

Лёха сиял:

— Время последнего круга — 1:09.2! Лучший результат за сегодня!

Володя стоял в стороне, сложив руки на груди. Не улыбался, но в глазах что-то мелькнуло. Гордость, может быть.

— Полуфинал завтра, — сказал он. — Отдыхаем.

Вокруг нашего бокса начали собираться люди. Журналисты с фотоаппаратами, какие-то мужики в костюмах, просто зеваки. Все хотели посмотреть на провинциала, который обыграл уже двух москвичей.

— Максим! — крикнул кто-то. — Пару слов для «Спорт-Экспресса»!

Я хотел ответить, но Володя покачал головой:

— Потом. Сейчас отдых.

Мы закрыли бокс и пошли к выходу. Толпа расступилась, но взгляды провожали.

У двери в коридор меня перехватил мужчина.

Лет пятьдесят, дорогой костюм, галстук, запонки. Седые виски, властное лицо. Он улыбался, но глаза оставались холодными, оценивающими.

— Максим Королёв?

— Да.

— Виктор Алексеевич Соловьёв. — Он протянул руку. — Президент федерации картинга Москвы. И владелец команды «Сокол».

Соловьёв. Отец Дениса.

Я пожал руку. Крепкая, сухая.

— Впечатляющие результаты, — сказал он. — Не каждый день вижу такую езду. Можем поговорить? Есть интересное предложение.

Володя напрягся. Я чувствовал его взгляд в спину.

— О чём?

— О твоём будущем. — Соловьёв кивнул в сторону коридора. — Пять минут. В переговорной.

Я обернулся к команде. Серёга хмурился, Лёха выглядел растерянным. Димон просто ждал.

— Иди, — сказал Володя. — Послушай, что скажет.

Я пошёл.

Переговорная комната в конце коридора. Кожаные кресла, стол красного дерева, на стене фотографии победителей прошлых лет. Кофемашина в углу, запах свежего эспрессо.

Контраст с нашим боксом — как между дворцом и сараем.

— Кофе? — спросил Соловьёв, усаживаясь.

— Нет, спасибо.

Он налил себе, отпил. Не торопился.

— Ты удивил многих, — сказал он наконец. — Меня в том числе. Два месяца назад ты провалился на отборе. Худший результат, психологический срыв. А сейчас — в полуфинале, обыгрываешь сильных гонщиков.

— Бывает.

— Бывает. — Он чуть улыбнулся. — Но редко. Такие перемены обычно происходят годами. У тебя — за недели. Что случилось?

— Понял кое-что о себе.

— Что именно?

Я выдержал его взгляд.

— Что не хочу сдаваться.

Он помедлил, словно ожидал такого ответа.

— Талант у тебя есть. Это очевидно. Но талант без ресурсов — ничто. — Он поставил чашку. — Скажи честно: на чём ты приехал?

— На карте.

— На самодельном карте. Рама из труб, двигатель с барахолки, электроника из радиодеталей. Я видел техническую документацию. Чудо, что эта машина вообще ездит.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом виднелась парковка: фуры команд, дорогие машины, люди в фирменной форме.

— Смотри, — сказал он. — Это профессиональный спорт. Бюджеты, спонсоры, технологии. Один карт «Сокола» стоит столько, сколько твоя команда заработает за три года. Механики получают зарплату, гонщики — контракты. Медицинское обслуживание, тренировки, сборы за границей.

Он обернулся.

— А у тебя? Отец продал машину. Друзья работают бесплатно. Ты живёшь в общаге и ешь пирожки из контейнера.

— И что?

— И ничего. Пока. Но дальше будет только сложнее. Допустим, ты выиграешь этот турнир. Что потом? Без денег, без команды, без инфраструктуры — ты застрянешь. Талант сгорит в борьбе за выживание.

Он вернулся к столу, сел напротив.

— Я предлагаю другой путь.

— Какой?

— «Сокол». Контракт на три года. Зарплата, жильё в Москве, полное обеспечение. Лучшие карты, лучшие тренеры. Поедешь на европейские турниры, получишь опыт. Через два-три года — можешь претендовать на «Формулу».

«Формула». Слово, от которого у любого гонщика должно перехватывать дыхание.

— Условия? — спросил я.

— Простые. Эксклюзивный контракт. Ты гоняешь только за «Сокол». Никаких сторонних обязательств.

— А моя команда?

Он помолчал.

— Твои друзья — хорошие люди. Но они тебя тормозят. Самодельная техника, кустарные методы. Это романтика, не спорт. Если хочешь расти — придётся выбирать.

Вот оно. Цена.

Я смотрел на него. На дорогой костюм, на идеальную стрижку, на часы, которые стоили больше нашего бусика.

Он был прав. Во всём. Ресурсы, технологии, деньги — без этого в большом спорте не выжить. Талант — только входной билет, дальше нужны инвестиции.

И он предлагал всё это. Просто так. Только подпиши.

— Можно вопрос? — сказал я.

— Конечно.

— Почему я?

— В смысле?

— У вас есть Денис. Талантливый, молодой, ваш сын. Зачем вам ещё один гонщик?

Соловьёв усмехнулся. Первый раз за весь разговор — искренне.

— Ты умнее, чем кажешься. — Он откинулся в кресле. — Денис хорош. Но он... предсказуем. А ты — нет. Ты приехал из ниоткуда, на ржавом ведре, и обыгрываешь моих гонщиков. Это не талант. Это что-то другое. Я хочу понять что.

— И если пойму — выброшу?

— Если поймёшь — используешь. — Он подался вперёд. — Слушай, Королёв. Я не злодей. Не хочу тебя обмануть или использовать. Просто вижу потенциал и хочу его развить. Это бизнес, но бизнес честный. Ты получаешь ресурсы, я получаю результат. Все в выигрыше.

— Кроме моей команды.

— Твоя команда вернётся в свой город и продолжит жить. Ничего страшного с ними не случится. А ты — вырастешь. Станешь кем-то. Разве не за этим ты сюда приехал?

Я молчал.

Он был убедителен. Логичен. Всё, что он говорил, имело смысл.

И всё же...

Я вспомнил Серёгу. Как он варил раму ночами, по колено в искрах. Как ругался, когда не получалось, и как молча пожимал руку, когда побеждали.

Вспомнил Лёху. Его неуверенный голос, его гениальные схемы, его радость, когда таймер заработал с первого раза.

Вспомнил Димона. Его шутки, его бусик, его готовность ехать куда угодно в любое время.

Вспомнил Володю. Молчаливого, сурового, который ни разу не сказал «молодец», но каждый раз смотрел так, что слова были не нужны.

Вспомнил отца. Как он положил деньги на стол. Молча, без упрёков. Последнее, что у него было.

Они все рискнули ради меня. Не ради карьеры, не ради денег — ради веры.

Могу ли я их предать?

— Спасибо за предложение, — сказал я. — Но нет.

Соловьёв не удивился. Словно ждал.

— Почему?

— Потому что я начал с ними. И закончу с ними.

— Даже если это значит проиграть?

— Даже если.

Он смотрел на меня долго. Потом медленно кивнул.

— Благородство, — сказал он. — Редкое качество. В спорте обычно не ценится. Но... уважаю.

Он встал, протянул руку.

— Предложение останется в силе. Если передумаешь — знаешь, где меня найти.

Я пожал.

— Не передумаю.

— Посмотрим. — Он чуть улыбнулся. — Удачи в полуфинале, Королёв. Она тебе понадобится.

Я вышел из переговорной.

Команда ждала в коридоре.

Серёга курил у окна, хотя внутри было запрещено. Лёха сидел на подоконнике, болтая ногами. Димон привалился к стене, закрыв глаза. Володя стоял, скрестив руки.

Они все посмотрели на меня, когда я появился.

— Что предлагал? — спросил Володя.

— Контракт. «Сокол». Деньги, техника, карьера.

Пауза. Серёга затушил сигарету о подоконник.

— И?

— Отказался.

Никто не удивился. Никто не обрадовался. Просто приняли как факт.

Володя подошёл, положил руку мне на плечо. Ничего не сказал. Не нужно было.

— Пошли, — сказал Димон. — Жрать охота. И мне показалось, или тут где-то шаурму продавали?

Серёга фыркнул. Лёха соскочил с подоконника.

Мы пошли к выходу, вместе, как и пришли.

Вечером, в общаге, я лежал на койке и смотрел в потолок.

Сделал ли я правильный выбор?

С точки зрения карьеры — нет. Соловьёв был прав: без ресурсов далеко не уедешь. Талант сгорит, мечта умрёт.

Но с точки зрения чего-то другого — того, что важнее карьеры — да.

В прошлой жизни я был один. Никого рядом, никому не нужен. Работа, дом, телевизор. Тридцать лет без единого человека, который бы сказал: «Я в тебя верю».

А здесь — они. Команда. Семья, которую я не заслужил, но получил.

Променять это на деньги?

Нет.

Дверь скрипнула. Вошёл Володя, сел на край койки.

— Не спишь?

— Думаю.

— О чём?

— О выборе.

Он помолчал.

— Жалеешь?

— Нет. Но... — Я сел. — Он был прав. Без денег, без техники — мы упрёмся в потолок. Рано или поздно.

— Может быть. — Володя смотрел в окно. — А может, нет.

— Как это?

— Деньги — не всё. Важно, но не всё. — Он повернулся ко мне. — Знаешь, почему я до сих пор вожусь с картингом? Мог бы давно бросить, пойти на пенсию, ловить рыбу.

— Почему?

— Потому что иногда появляется кто-то вроде тебя. Человек, который горит. Не ради денег, не ради славы — ради самого дела. Таких мало. Но когда они есть — всё остальное неважно.

Он встал.

— Ты сделал правильный выбор, Макс. Не потому что благородный. Потому что настоящий. Спи. Завтра полуфинал.

Он вышел.

Я лёг, закрыл глаза.

Завтра полуфинал. Четыре гонщика, все проходят в финал, но результат определит стартовые позиции. Денис Соловьёв будет там. И он не собирается проигрывать.

Но и я не собираюсь.

Утро полуфинала.

Погода идеальная: сухо, прохладно, лёгкий ветер. Трибуны заполнены под завязку, камеры, журналисты. Слышал, как комментатор по громкой связи представлял участников.

— ...и Максим Королёв, сенсация турнира! Провинциальный гонщик на самодельном карте, который уже выбил двух фаворитов!

Самодельный карт. Они до сих пор не верили.

Четыре участника полуфинала: я, Денис Соловьёв, парень из Питера по имени Артём, и ещё один москвич — Олег из «Виража».

Групповая гонка. Пятнадцать кругов. Все четверо проходят в финал, но первые два места дают преимущество на старте.

— Помнишь тактику? — спросил Володя в боксе.

— Держаться в тройке первые пять кругов. Не рисковать раньше времени. Атаковать после десятого.

— Правильно. Соловьёв будет давить с первого круга. Не ведись.

Я надел шлем, сел в карт. Руки легли на руль — привычно, правильно.

Серёга подошёл, наклонился.

— Слушай, — сказал он тихо. — Если что-то пойдёт не так с двигателем — сразу в бокс. Не геройствуй.

— Почему должно пойти не так?

Он замялся.

— Просто... чувство. Не нравится мне, как на нас смотрят.

Я понял. После вчерашнего отказа Соловьёва — мы стали врагами. Не просто соперниками. Врагами.

— Понял.

Серёга хлопнул меня по плечу, отошёл.

Судья махнул флагом. Четыре карта выехали на стартовую прямую.

Красный свет. Жёлтый. Зелёный.

Старт.

Денис рванул первым — его карт был мощнее, старт чище. Артём за ним, Олег третий. Я — четвёртый.

Первый поворот. Тесно, четыре машины в одной точке. Кто-то задел мой бампер, карт дёрнуло, но удержался.

Выход на прямую. Денис впереди, отрыв уже корпус. Я держался за Олегом, ждал своего момента.

Пять кругов. Расклад тот же: Денис лидирует, Артём второй, Олег третий, я четвёртый. Разрыв между мной и Олегом — полсекунды.

Шестой круг. Олег ошибся на шикане, я подтянулся. На выходе из поворота — рядом.

Седьмой. Обогнал. Третье место.

Теперь — Артём. Парень из Питера, быстрый, агрессивный. Но я видел его слабость: он перетормаживал на шпильке, терял время.

Восьмой круг. Девятый. Сокращал разрыв.

Десятый. Полсекунды до Артёма. Пора атаковать.

Одиннадцатый круг. Шпилька. Он затормозил рано, я — позже. Вышли бок о бок.

Прямая. Его карт чуть мощнее, но я легче. Удержался.

Двенадцатый. Я впереди. Второе место.

Впереди — только Денис.

И тут что-то изменилось.

Двигатель кашлянул. Один раз, коротко. Потом снова заработал нормально.

Тринадцатый круг. Опять. Кашель, провал мощности на секунду, потом восстановление.

Что-то не так.

Я глянул на датчик температуры — стрелка ползла вверх. Медленно, но уверенно.

Перегрев.

В наушнике зашипело — Лёхина самодельная рация.

— Макс! — голос Серёги, искажённый помехами. — Двигатель греется! Видим дым! Сбавь!

Сбавить. За два круга до финиша. Когда второе место в руках.

— Сколько до критической? — крикнул я.

— Не знаю! Может, круг, может, два! Не рискуй!

Четырнадцатый круг.

Денис впереди на три секунды. Недосягаем. Но второе место — моё, если доеду.

Артём сзади, пытается догнать. Если сбавлю — обойдёт.

Двигатель снова кашлянул. Температура росла.

Выбор: остановиться и потерять всё. Или ехать и рисковать.

Я выбрал риск.

Пятнадцатый круг. Последний.

Двигатель хрипел, тянул неровно. Из-под капота потянуло горелым. Но я держал газ, выжимал последнее.

Первый поворот — прошёл. Второй — прошёл. Третий — мощность провалилась, карт замедлился, Артём подтянулся.

Четвёртый поворот. Шпилька. Он нырнул внутрь, пытаясь обойти.

Но я знал этот поворот лучше. Затормозил позже, вошёл глубже, на выходе удержал позицию.

Финишная прямая.

Двигатель уже не хрипел — выл. Температура в красной зоне. Из выхлопной валил дым.

Но финишная черта — вот она.

Пересёк.

Второе место.

Карт дымил, когда я остановился в боксе.

Серёга уже бежал с огнетушителем. Лёха выдёргивал провода, отключая электрику. Димон орал что-то про воду.

Я выбрался из кокпита, стянул шлем. Руки тряслись.

— Живой? — спросил Володя.

— Живой.

— Молодец.

Серёга поднял капот, выматерился.

— Патрубок охлаждения. Лопнул. Или... — Он присмотрелся. — Надрезан.

Мы все замерли.

— Надрезан? — переспросил я.

— Вот, смотри. — Он показал. — Ровный надрез, почти до конца. На вибрации разошёлся, охлаждающая вытекла, двигатель перегрелся.

— Саботаж?

— Не знаю. Может, и случайность. Но...

Он не договорил. Все понимали.

Володя посмотрел в сторону бокса «Сокола». Там Денис праздновал победу — журналисты, камеры, поздравления.

— Доказательств нет, — сказал Володя тихо. — И не будет.

— Тогда что делать?

Он повернулся к Серёге.

— Чинить. Завтра финал.

Серёга кивнул. Засучил рукава.

— Понадобится новый патрубок. И проверить всю систему охлаждения.

— Где возьмём?

— Найду. — Димон уже доставал ключи от бусика. — Скажи, что нужно.

Они заработали. Быстро, слаженно, без лишних слов.

Я стоял рядом, смотрел. Чувствовал усталость, злость и благодарность одновременно.

Саботаж или нет — неважно. Мы прошли в финал. Завтра последняя гонка.

И я не собирался проигрывать.

Ночью Серёга не спал.

Я видел свет в боксе, когда возвращался из душа. Заглянул — он сидел над разобранным двигателем, руки по локоть в масле.

— Иди спать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Ты сам-то?

— Я посплю. Потом.

— Серёг...

— Иди, я сказал. — Он обернулся. Глаза красные от усталости, но взгляд твёрдый. — Завтра тебе гонять. Мне — нет. Отдыхай.

Я хотел возразить, но понял — бесполезно.

— Спасибо, — сказал я.

Он махнул рукой, вернулся к работе.

Глава 12.

Серёга закончил в четыре утра.

Я не спал, слышал, как он вернулся в общагу. Тихо открыл дверь, постоял на пороге. Потом прошёл к своей койке, рухнул, не раздеваясь.

Через минуту уже храпел.

Руки у него были забинтованы. Я видел в свете уличного фонаря, пробивавшемся через занавеску. Ободрал, пока работал. Но карт готов.

Я лежал, смотрел в потолок. За окном начинало светать.

Сегодня финал.

В шесть я встал, оделся, вышел в коридор.

Общага спала. Тишина, только где-то капала вода из крана. В конце коридора висел таксофон — древний, с облупившейся краской и стёртыми кнопками.

Я снял трубку, набрал домашний номер.

Гудки. Раз, два, три. Потом голос матери, сонный:

— Алло?

— Мам, это я.

— Максим? — Она сразу проснулась. — Что случилось? Всё в порядке?

— Всё хорошо. Просто... хотел услышать вас.

Пауза. Я слышал, как она отошла от телефона, позвала отца. Потом его голос, глухой спросонья:

— Макс?

— Привет, пап.

— Рано звонишь. Который час там?

— Шесть. Финал сегодня.

Снова пауза. Потом мать, уже в трубке:

— Мы знаем. Соседка вчера рассказала, они по радио передавали. Сказали, провинциальный гонщик в финале, сенсация турнира.

В её голосе звучала гордость. И страх. И надежда.

— Ты справишься, — сказала она. — Я знаю.

— Спасибо, мам.

— И возвращайся. Обязательно возвращайся.

— Вернусь.

Отец забрал трубку:

— Макс.

— Да, пап.

— Я... — Он замялся. Отец никогда не умел говорить о чувствах. — Горжусь тобой. Чем бы ни закончилось сегодня. Горжусь.

Комок в горле. Я сглотнул.

— Спасибо, пап.

— Давай. Покажи им.

Он повесил трубку.

Я стоял в коридоре, держа гудящую трубку. Потом положил её на рычаг.

Первый раз в жизни — в этой жизни — отец сказал, что гордится мной.

В семь команда проснулась.

Серёга встал с трудом, хмурый, невыспавшийся. Посмотрел на свои руки, поморщился.

— Как карт? — спросил Володя.

— Готов. Патрубок заменил, всю систему проверил дважды. Если опять что-то сломается — это уже не случайность.

Никто не ответил. Все понимали.

Завтракали молча. Лёха ковырял кашу, не ел. Димон пил чай, обжигаясь. Серёга просто сидел, закрыв глаза.

— Выезжаем через час, — сказал Володя. — Финал в двенадцать. Нужно время на подготовку.

Я допил чай, встал из-за стола.

— Пройдусь.

Вышел на улицу. Утро было прохладным, небо серое, низкое. Москва просыпалась: машины, люди, шум города.

Я шёл по тротуару, не думая куда. Просто дышал, смотрел, чувствовал. Последние часы перед боем.

В прошлой жизни я не знал такого. Не было ничего, ради чего стоило бы бороться. Работа, дом, телевизор. Тридцать лет пустоты.

А здесь — всё иначе. Команда, семья, цель. Люди, которые верят. Шанс, который нельзя упустить.

Второй шанс.

Я остановился у газетного киоска. На витрине лежали свежие газеты. «Спорт-Экспресс», «Советский спорт», какие-то местные издания.

На первой полосе «Спорт-Экспресса» — фото картодрома, заголовок: «Финал сезона: кто станет чемпионом?»

Ниже, мельче: «Сенсация турнира — провинциальный гонщик Королёв».

Я усмехнулся. Сенсация. Ещё две недели назад никто не знал моего имени.

— Максим?

Я обернулся.

Женя стояла у входа в кафе напротив. Джинсы, свитер, фотоаппарат на шее. Волосы собраны в хвост, глаза усталые, но внимательные.

— Привет, — сказал я. — Ты здесь?

— Приехала вчера вечером. Хотела позвонить, но было поздно.

Она подошла ближе.

— Не спится?

— Нет.

— Мне тоже. — Она улыбнулась. — Можно составить компанию?

Мы пошли вместе. Молча, рядом. Просто шли.

— Волнуешься? — спросила она через минуту.

— Нет. Странно, да?

— Немного. Перед финалом все волнуются.

— Я не все.

Она посмотрела на меня искоса.

— Знаешь, когда мы первый раз встретились, я думала — ты просто выскочка. Парень, который хочет внимания.

— А теперь?

— Теперь не знаю, что думать. Ты... другой. Не могу понять какой.

Я промолчал.

— Удачи сегодня, — сказала она. — Я буду на трибунах.

— Спасибо, что приехала.

Она кивнула и свернула к кафе. У двери обернулась:

— Королёв.

— Да?

— Не проиграй.

Я улыбнулся.

— Не собираюсь.

Спорткомплекс «Олимп» в день финала выглядел иначе.

Флаги, баннеры, толпы людей. Трибуны заполнены под завязку — сотни зрителей, может больше. Камеры телевидения, журналисты с микрофонами, фотографы.

Комментатор по громкой связи вещал о предстоящей гонке. Музыка, реклама, объявления.

Мы приехали в десять. Прошли к боксу двадцать три, начали подготовку.

Серёга осмотрел карт в последний раз. Всё было на месте — двигатель, тормоза, охлаждение. Новый патрубок блестел, как с завода.

— Готов, — сказал он. — Лучше, чем когда-либо.

Лёха проверил электронику. Таймер работал, рация шипела, но ловила.

— Всё в норме.

Димон сидел на ящике, смотрел на трассу.

— Народу-то сколько. Никогда столько не видел.

Володя стоял рядом со мной.

— Как себя чувствуешь?

— Нормально.

— Соперники?

Я посмотрел на список финалистов, вывешенный у входа:

Денис Соловьёв — «Сокол-Рейсинг»Максим Королёв — независимыйАртём Волков — «Невская звезда»Олег Касимов — «Вираж»Четыре гонщика. Двадцать кругов. Победитель один.

— Денис — главная угроза, — сказал Володя. — Артём быстрый, но нервный. Олег стабильный, без сюрпризов.

— Тактика?

— Держаться за Денисом первую половину. Не тратить силы раньше времени. Атаковать после десятого круга.

Понял. Тот же план, что и вчера. Только ставки выше.

— И ещё. — Володя понизил голос. — Не играй грязно. Что бы ни делал Денис. Ты лучше него, докажи это честно.

— Понял.

Он похлопал меня по плечу.

— Пора.

Одиннадцать тридцать. Представление участников.

Нас вывели на стартовую прямую. Четыре карта в ряд, гонщики рядом. Толпа гудела, камеры снимали.

Комментатор называл имена:

— На первой позиции — Денис Соловьёв, фаворит турнира, трёхкратный чемпион юниорской серии!

Аплодисменты. Денис поднял руку, улыбнулся. Уверенный, спокойный.

— На второй позиции — Максим Королёв, сенсация турнира! Провинциальный гонщик на самодельном карте, который удивил всех!

Аплодисменты громче. Я не ожидал. Поднял руку, кивнул трибунам.

— На третьей позиции — Артём Волков из Санкт-Петербурга!

— На четвёртой — Олег Касимов из Казани!

Нас подвели к микрофону. Журналист задавал вопросы:

— Денис, вы фаворит. Уверены в победе?

— Уверен, — ответил Денис. — Уважаю соперников, но результат не обсуждается. Победа будет моей.

— Максим, как вы здесь оказались?

— Упорство, — сказал я. — И команда.

— На самодельном карте против профессионалов — не страшно?

— Страх не помогает побеждать.

Журналист улыбнулся.

— Удачи обоим.

Брифинг: двадцать кругов, победитель первый на финише. Жёлтые флаги, правила безопасности, штрафы за нарушения.

Всё стандартно.

Двенадцать ноль-ноль. Старт через пять минут.

Я сел в карт. Пристегнулся, надел шлем. Руки на руле.

Серёга наклонился:

— Держись. Карт не подведёт.

Лёха:

— Рация работает. Если что — кричи.

Димон:

— Порви их, Макс.

Володя молча сжал моё плечо.

Они отошли. Я остался один.

Четыре карта на стартовой прямой. Красный свет впереди.

Двигатель ревел на холостых. Сердце билось ровно, спокойно. Никакого страха. Только сосредоточенность.

Красный.

Жёлтый.

Зелёный.

Старт.

Денис рванул первым — его карт мощнее, реакция быстрее. Артём за ним, Олег третий. Я четвёртый.

Первый поворот. Тесно, четыре машины в одной точке. Олег попытался нырнуть внутрь, задел Артёма. Оба дёрнулись, потеряли скорость.

Я проскочил мимо. Третье место.

Второй поворот. Шикана. Денис прошёл чисто, я за ним, Артём сзади.

Первый круг: Денис, я, Артём, Олег.

Хорошо. Лучше, чем ожидал.

Второй круг. Третий. Темп бешеный — Денис не давал передышки. Каждый поворот на грани, каждый метр в борьбе.

Я держался. Не атаковал, просто держался. Полсекунды сзади, иногда меньше.

Пятый круг. Артём начал давить. Я видел его в зеркалах — злой, агрессивный. Хотел вернуть позицию.

Шестой круг. Он пошёл на обгон в третьем повороте. Нырнул под меня, плечо к плечу.

Я не уступил. Удержал траекторию, вышел впереди.

Он попробовал снова на следующем вираже. Тот же результат.

Седьмой круг. Восьмой. Артём отстал — понял, что не пройдёт, начал беречь силы.

Теперь только мы с Денисом.

Девятый круг. Десятый. Середина гонки.

Денис впереди на секунду. Я видел его карт — красно-белый, с орлом на боку. Видел, как он входит в повороты, как тормозит, как разгоняется.

Идеально. Почти без ошибок.

Почти.

На одиннадцатом круге я заметил: он перестраховывается на выходе из шиканы. Чуть раньше сбрасывает газ, чуть позже открывает. Теряет две-три сотых каждый раз.

Мелочь. Но на двадцати кругах — полсекунды.

Двенадцатый круг. Разрыв: 0.8 секунды.

Тринадцатый. 0.6.

Четырнадцатый. 0.4.

Я дышал ему в затылок.

Пятнадцатый круг. Шикана.

Он снова перестраховался. Я пошёл глубже, рискнул.

Вышли бок о бок.

Третий поворот. Длинная дуга. Он внутри, я снаружи. Колёса визжали, карты шли параллельно.

Выход из поворота. Я на полкорпуса впереди.

Четвёртый поворот. Шпилька. Он попытался нырнуть внутрь, отыграть позицию. Но я затормозил раньше, закрыл траекторию.

Вышел первым.

Трибуны взорвались. Я слышал рёв даже сквозь шлем и двигатель.

Денис сзади. Впервые за всю гонку.

Шестнадцатый круг. Семнадцатый.

Денис давил. Жёстко, агрессивно. Пытался обойти на каждом повороте.

Первый вираж — он пошёл внутрь, я закрыл. Второй — то же самое. Третий — он рискнул на внешнем радиусе, но не хватило скорости.

Я держал.

Восемнадцатый круг.

Он изменил тактику. Перестал атаковать, начал ждать. Держался в полусекунде, экономил силы.

Я понимал: он готовит финальную атаку. Последние два круга.

Девятнадцатый.

Денис приблизился. Три десятых. Две. Одна.

На шикане он пошёл на обгон. Плечо к плечу, колесо к колесу.

Я не уступил. Мы вышли рядом, едва не касаясь.

Третий поворот. Он попытался оттеснить меня к отбойнику. Жёсткий, почти грязный манёвр.

Я увернулся, но потерял скорость. Он проскочил мимо.

Снова сзади.

В наушнике голос Серёги:

— Один круг! Один круг, Макс!

Двадцатый. Последний.

Денис впереди на полкорпуса. Отрыв минимальный, но он впереди.

Первый поворот. Я атаковал изнутри, он закрыл. Не прошёл.

Второй. Шикана. Он ошибся — чуть занесло на выходе. Я подтянулся.

Третий. Длинная дуга. Шли нога в ногу, бампер к бамперу. Скорость под сотню, визг резины, рёв двигателей.

Четвёртый поворот. Шпилька. Последний шанс перед финишной прямой.

Он затормозил. Я затормозил позже. На грани, на пределе. Колёса заблокировались на мгновение, карт повело, но я удержал.

Вышел рядом.

Финишная прямая. Пятьсот метров до победы.

Денис справа, я слева. Газ в пол. Двигатели ревут.

Триста метров.

Он чуть впереди. Его карт мощнее, на прямой у него преимущество.

Двести метров.

Я знал, что делать. Знания из будущего, из десятков гонок, которые смотрел по телевизору.

Аэродинамическая тень.

Прижался к его карту вплотную, сантиметров тридцать между бамперами. Его машина резала воздух, я ехал в его тени, почти без сопротивления.

Сто метров.

Он не понимал, что происходит. Смотрел вперёд, на финишную черту.

Пятьдесят метров.

Я вырулил вправо, из тени. Ускорение — резкое, неожиданное. Он заметил поздно, дёрнул руль, пытаясь закрыть.

Двадцать метров.

Мы шли вровень. Колесо к колесу.

Десять.

Финишная черта.

Тишина.

Не реальная тишина — вокруг ревели трибуны, орал комментатор, выла толпа. Но внутри — тишина.

Я не знал, кто выиграл.

Мы пересекли черту одновременно. Или почти одновременно. Невозможно сказать глазами.

Карт замедлился, я съехал на обочину. Снял шлем. Руки дрожали.

Табло над трассой мигало, обрабатывая результат. Фото-финиш.

Секунда. Две. Три.

Трибуны затихли. Все смотрели на табло.

Потом цифры появились.

1. КОРОЛЁВ — 24:15.082. СОЛОВЬЁВ — 24:15.16

Разница: восемь сотых секунды.

Я победил.

Звук вернулся волной.

Трибуны взорвались. Люди орали, свистели, топали. Комментатор кричал что-то про сенсацию, про невероятный финал, про провинциального гонщика.

Я сидел в карте, не двигаясь. Не мог поверить.

Потом увидел их.

Серёга бежал первым, расталкивая людей. За ним Лёха, Димон, Володя. Они прорвались через ограждение, обступили карт.

Серёга схватил меня за плечи, вытащил из кокпита. Обнял, крепко, по-медвежьи. По его щекам текли слёзы.

— Ты сделал это, — хрипел он. — Сделал, сукин сын.

Лёха прыгал рядом, что-то кричал. Димон орал, размахивая руками.

Володя стоял чуть в стороне. Молча. Просто смотрел.

Я подошёл к нему.

— Спасибо, — сказал я.

Он положил руку мне на плечо. Ничего не ответил. Не нужно было.

Потом — хаос.

Журналисты, камеры, микрофоны. Вопросы, вспышки, крики.

— Максим, как вы себя чувствуете?

— Что вы испытали на финишной прямой?

— Это ваша первая большая победа?

Я отвечал что-то, не помню что. Голова гудела, мысли путались.

Где-то в толпе мелькнуло лицо Жени. Она снимала, не опуская камеру. Наши глаза встретились, она улыбнулась.

Денис подошёл. Шлем в руках, лицо бледное.

Он протянул руку.

— Поздравляю.

Я пожал.

— Хорошая гонка.

— Ты заслужил. — Он помолчал. — Я недооценил тебя. Ошибка.

— Бывает.

— Увидимся на чемпионате России?

— Обязательно.

Он кивнул и ушёл к своей команде. Виктор Соловьёв стоял там, смотрел на меня. Не злость, не разочарование — скорее уважение.

Он чуть наклонил голову. Признание.

Я кивнул в ответ.

Подиум.

Три ступени: первая, вторая, третья. Макс Королёв, Денис Соловьёв, Артём Волков.

Мне вручили кубок. Тяжёлый, золотой, с гравировкой: «Чемпион юниорской серии, 1999».

Гимн играл из динамиков. Флаги развевались. Трибуны аплодировали.

Я стоял на верхней ступени и смотрел вниз.

Команда была там. Серёга, Лёха, Димон, Володя. Они смотрели на меня, улыбались.

И тогда я увидел его.

Отец стоял у ограждения. Один, в старой куртке. Как он добрался сюда — не знаю. Наверное, занял денег, сел на поезд, приехал ночью.

Он не махал, не кричал. Просто стоял и смотрел.

Наши глаза встретились.

Я поднял кубок над головой. Для него. Для мамы. Для всех, кто верил.

Отец кивнул. Один раз, медленно.

Этого было достаточно.

После церемонии я спустился в толпу.

Журналисты ещё что-то спрашивали, но я не слушал. Пробирался через людей, искал отца.

Нашёл у выхода. Он стоял, не зная куда деть руки.

Мы обнялись.

Крепко, молча, долго. Он пах домом — машинным маслом, сигаретами, чем-то родным.

— Пап, — сказал я.

— Молодец, сын. — Голос дрогнул. — Молодец.

Больше слов не нужно.

Вечером — празднование.

Дешёвое кафе на окраине, пластиковые столы, водка и пиво. Команда собралась вместе: Серёга, Лёха, Димон, Володя. И отец, который решил остаться на ночь.

Женя тоже пришла. Села рядом со мной, положила на стол свежий снимок — я на подиуме, с кубком над головой.

— Завтра на первой полосе, — сказала она. — Поздравляю.

— Спасибо.

Володя поднял стакан.

— За Макса, — сказал он. — За команду. За то, что не сдались.

Все выпили.

Серёга поднял свой:

— За карт. Который не подвёл.

Выпили снова.

Димон:

— За дорогу. И за то, что доехали.

Лёха:

— За электронику. И за то, что она работала.

Смех, шутки. Усталость и счастье одновременно.

Отец сидел тихо, смотрел на меня. Потом сказал:

— Мать плакала весь день. Счастливая.

— Я позвоню ей.

— Позвони. Она ждёт.

Я вышел на улицу, нашёл таксофон. Набрал номер.

— Алло?

— Мам, это я.

— Максим! — Она заплакала. — Я видела... соседи рассказали... ты победил?

— Победил, мам.

— Господи... Господи, спасибо...

Я стоял и слушал, как она плачет. Счастливые слёзы, самые лучшие.

— Я люблю тебя, мам.

— И я тебя, сынок. И я тебя.

Ночью я сидел на крыльце кафе. Один.

Внутри шумели — команда праздновала, отец рассказывал что-то Серёге, Димон травил анекдоты.

Москва гудела вокруг. Огни, машины, жизнь.

Я смотрел на небо. Звёзд не видно — слишком много света. Но я знал, что они там.

Второй шанс.

Я получил его. Использовал. Не упустил.

В прошлой жизни я был никем. Автомеханик без цели, без мечты, без будущего. Тридцать лет пустоты.

А теперь — чемпион. Человек, которого ждут дома. Человек, у которого есть команда, семья, друзья.

Человек, у которого есть всё.

Дверь скрипнула. Женя вышла, села рядом.

— Не празднуешь?

— Праздную. По-своему.

Она помолчала.

— Знаешь, я так и не поняла.

— Что?

— Откуда ты такой взялся. Два месяца назад — сломленный неудачник. Сейчас — чемпион. Люди так быстро не меняются.

Я посмотрел на неё.

— Иногда меняются. Когда получают второй шанс.

— Ты часто это говоришь. Второй шанс.

— Потому что это правда.

Она смотрела на меня долго. Потом улыбнулась.

— Ладно, Королёв. Храни свои секреты.

Она встала, пошла к двери. Обернулась:

— Увидимся.

— Увидимся.

Дверь закрылась.

Глава 13.

Выехали рано утром, ещё до рассвета.

Москва спала. Пустые улицы, редкие машины, сонные дворники у метро. Бусик Димона урчал мотором, пробираясь к МКАДу.

Я сидел у окна, держал кубок на коленях. Тяжёлый, золотой, с гравировкой. Пальцы то и дело скользили по буквам: «Чемпион юниорской серии, 1999».

Не верилось до сих пор.

Серёга дремал, привалившись к двери. Руки забинтованы — содрал, пока чинил карт перед финалом. Лёха спал, уронив голову на плечо Володи. Сам Володя смотрел в окно, о чём-то думал.

Отец уехал ночным поездом — не хотел стеснять, сказал, что доберётся сам. Я не спорил. Понимал: ему нужно время переварить всё, что случилось.

Димон крутил руль, насвистывал что-то под нос. Один он выглядел бодрым.

— Не спишь? — спросил он, глянув в зеркало.

— Не могу.

— Понимаю. После такого хрен уснёшь.

Он помолчал, потом добавил:

— Знаешь, я когда тебя первый раз увидел — думал, очередной мажор с понтами. Папкины деньги, папкины связи. А ты... — Он покачал головой. — Ты другой оказался.

— Спасибо, Димон.

— Не за что. Просто говорю, как есть.

Мы выехали на МКАД. Солнце поднималось над горизонтом, окрашивая небо в розовое.

Трасса М7. Горьковское шоссе.

Те же ямы, те же выбоины. Но теперь они казались другими. Не препятствиями, а просто дорогой домой.

Серёга проснулся где-то под Владимиром, попросил остановиться. Вышли размяться, купили пирожков в придорожном ларьке. Лёха жевал, глядя на поля.

— Странно, — сказал он. — Уезжали — боялись. Возвращаемся — победители.

— Не странно, — ответил Володя. — Нормально. Так и должно быть.

Он стоял чуть в стороне, курил. Лицо спокойное, но я видел: он доволен. По-своему, без громких слов.

— Володя, — сказал я. — Спасибо.

Он посмотрел на меня.

— За что?

— За всё. За веру. За то, что не бросили.

Он затянулся, выпустил дым.

— Это ты не бросил, Макс. Мы просто были рядом.

Он затушил сигарету, пошёл к бусику.

— Поехали. Дома ждут.

Пост ГАИ на границе области.

Я узнал его сразу. Тот же шлагбаум, та же будка, те же ларьки с шаурмой и пивом. И тот же инспектор — толстый, усатый, в мятой форме.

Он махнул жезлом: к обочине.

Димон съехал, опустил стекло.

— Документы.

Димон протянул. Инспектор взял, начал разглядывать. Потом поднял глаза, посмотрел на бусик, на прицеп с картом.

— Куда едем?

— Домой. Из Москвы.

— Из Москвы? — Он прищурился. — Это вы на соревнованиях были? По радио передавали — парень из области выиграл что-то там, картинг.

— Это мы, — сказал я с заднего сиденья.

Инспектор наклонился, заглянул в салон. Увидел кубок у меня на коленях.

— Ну-ка, покажи.

Я протянул. Он взял, повертел в руках. Прочитал надпись.

— «Чемпион юниорской серии». — Он присвистнул. — Ни хрена себе. Это ж всероссийский турнир?

— Московский. Но там вся страна была.

Он вернул кубок, посмотрел на Димона.

— В прошлый раз я с вас денег взял, да?

Димон напрягся.

— Было дело.

Инспектор помолчал. Потом махнул рукой.

— Езжайте. И... поздравляю. Приятно, когда наши побеждают.

Он отступил, поднял шлагбаум.

Димон тронулся. Когда пост остался позади, он выдохнул:

— Вот это поворот. Думал, опять трясти будет.

— Люди разные, — сказал Володя. — Иногда удивляют.

Я смотрел в зеркало, как будка ГАИ уменьшается. Маленькая победа, но приятная.

Родной город показался к вечеру.

Знакомые улицы, знакомые дома. Всё то же самое — и всё другое. Я уехал отсюда неудачником, провалившимся на отборе. Возвращался чемпионом.

Димон свернул на нашу улицу.

И тут я увидел.

У нашего дома стояли люди. Много людей. Соседи, знакомые, какие-то незнакомые. Кто-то держал воздушные шарики, кто-то — самодельный плакат: «С победой, Макс!».

— Это что? — спросил Лёха, прилипнув к окну.

— Встречают, — сказал Володя. — Как положено.

Бусик остановился. Я открыл дверь, вышел.

И тут началось.

Люди обступили, заговорили разом. Пожимали руки, хлопали по плечам, что-то кричали. Я не понимал слов, только видел улыбки. Много улыбок.

Сквозь толпу протиснулась мать. Глаза красные, щёки мокрые от слёз.

— Сынок...

Она обняла меня, крепко, отчаянно. Пахло домом, пирогами, чем-то родным.

— Мам, всё хорошо. Я дома.

— Знаю, знаю... — Она не отпускала. — Господи, я так волновалась...

За её спиной стоял отец. Он уже вернулся — успел раньше нас на поезде. Смотрел молча, но в глазах было что-то новое. Гордость, может быть. Или облегчение.

Мать наконец отстранилась, вытерла слёзы.

— Идём в дом. Стол накрыт, все ждут.

— Какой стол? Откуда?

— Соседи помогли. Как узнали, что ты едешь — сами пришли, принесли кто что. — Она улыбнулась. — Ты теперь знаменитость, сынок.

Я оглянулся на команду. Серёга стоял у бусика, щурился от закатного солнца. Лёха смущённо улыбался. Димон раздавал автографы каким-то пацанам, которые разглядывали карт на прицепе.

Володя остановился рядом.

— Иди к своим. Мы завтра увидимся.

— Вы тоже идите. Места хватит.

Он покачал головой.

— Сегодня твой вечер. Семья, дом. Мы подождём.

Он похлопал меня по плечу и пошёл к остальным. Они сели в бусик, уехали.

Отец подошёл, взял кубок из моих рук.

— Тяжёлый, — сказал он.

— Да.

— Заслужил.

Он не улыбнулся. Просто сказал, как факт. И пошёл к дому.

Я двинулся следом.

Застолье растянулось до полуночи.

Мать суетилась, носила тарелки. Соседи приходили и уходили, каждый хотел пожать руку, сказать пару слов. Тётя Валя с третьего этажа принесла свой фирменный торт. Дядя Коля, отставной военный, достал бутылку коньяка, которую берёг «для особого случая».

— За чемпиона! — говорил он, поднимая рюмку. — За нашего парня!

Пили, ели, говорили. Я отвечал на вопросы, рассказывал про гонку, про Москву, про соперников. История обрастала подробностями, которых не было, но никто не возражал.

Отец сидел в углу, молчал. Но я видел: он слушает. Впитывает каждое слово.

Ближе к полуночи гости разошлись. Мать убирала посуду, отец курил на балконе. Я сидел за столом, смотрел на кубок, который теперь стоял на полке, рядом со старыми.

Маленькие, пластиковые, с табличками: «1 место, картинг, юниоры, 1996», «2 место, областной чемпионат, 1997».

И новый. Золотой. Настоящий.

— Устал? — спросила мать, присаживаясь рядом.

— Немного.

— Иди спать. Завтра отдохнёшь.

— Мам...

— Что?

Я хотел сказать что-то важное. Про то, как благодарен. Про то, как люблю её и отца. Про то, что этот второй шанс — самое ценное, что у меня есть.

Но слова не шли.

— Спасибо, — сказал я просто.

Она улыбнулась, погладила меня по голове, как в детстве.

— Спи, сынок. Завтра новый день.

Я лежал в своей комнате, смотрел в потолок.

Тот же потолок, та же комната. Но я — другой.

Полгода назад я умер на мокрой дороге, в разбитой Приоре, в тридцать лет. Без семьи, без цели, без смысла.

А теперь лежал здесь, в теле шестнадцатилетнего парня, с кубком на полке и командой за спиной.

Второй шанс.

Я использовал его. Не упустил.

Но это только начало. Впереди — чемпионат России. Потом, может быть, Европа. Формула-Рено. Большой спорт.

Или не впереди. Может, всё закончится завтра. Деньги, техника, возможности — их по-прежнему мало. Один турнир не меняет всего.

Но сегодня — победа. Сегодня — дом. Сегодня — я чемпион.

А завтра разберёмся.

Сон пришёл быстро, мягко. Без сновидений.

Утро началось с запаха блинов.

Я спустился на кухню. Мать стояла у плиты, переворачивала блины на сковороде. Отец сидел за столом, читал газету.

— Проснулся? — Мать улыбнулась. — Садись, сейчас подам.

Я сел напротив отца. Он отложил газету, посмотрел на меня.

— Выспался?

— Да.

— Хорошо.

Пауза. Мать поставила передо мной тарелку с блинами, банку варенья, стакан молока.

— Ешь. Ты вчера почти ничего не ел, всё разговаривал.

Я начал есть. Блины были вкусные, как всегда. С мёдом, как я любил.

— Что дальше? — спросил отец.

— В смысле?

— Турнир выиграл. Что теперь?

Я отложил вилку.

— Чемпионат России. В июле. Три этапа: Казань, Москва, Сочи.

— Деньги?

— Найдём. Как-нибудь.

Отец кивнул. Помолчал.

— Я могу ещё занять. Немного, но...

— Не надо, пап. Вы уже достаточно сделали.

— Достаточно — это когда хватает. А тебе не хватает.

Мать села рядом, взяла отца за руку.

— Мы справимся, — сказала она. — Всегда справлялись.

Я смотрел на них. На отца, который продал машину ради моей мечты. На мать, которая шила ночами, чтобы заработать лишнюю копейку.

Они верили в меня. Всегда верили.

— Спасибо, — сказал я. — Но я сам разберусь. Обещаю.

Отец посмотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Верю.

Одно слово. Но оно значило всё.

После завтрака я пошёл на картодром.

Знакомая дорога, знакомые улицы. Люди здоровались, улыбались. Кто-то узнавал, кто-то нет. Но все были дружелюбны.

Картодром выглядел так же, как всегда. Серый асфальт, выцветшая разметка, покрышки на поворотах. Но теперь это место казалось другим. Родным.

Володя был уже там. Стоял у ворот, курил.

— Рано встал, — сказал он.

— Не спалось.

— Понимаю.

Мы вошли внутрь. Карт стоял в углу, накрытый брезентом. Тот самый. Самодельный, из металлолома и веры.

— Что с ним? — спросил я.

— Серёга смотрел вчера. Говорит, нужен капитальный ремонт. Рама устала, двигатель на пределе. До конца сезона не дотянет.

— А новый?

— Денег нет. Сам знаешь.

Я подошёл к карту, сдёрнул брезент. Провёл рукой по раме. Металл был холодным, шершавым от сварных швов.

— Ты нас не подвёл, — сказал я тихо. — Ни разу.

Карт молчал. Но мне показалось, что он слышит.

— Найдём деньги, — сказал я Володе. — Как-нибудь найдём.

— Как?

— Не знаю пока. Но найдём.

Он посмотрел на меня, усмехнулся.

— Веришь в себя?

— Верю в нас.

Он кивнул. Не улыбнулся, но в глазах что-то мелькнуло. Одобрение, может быть.

— Тогда за работу. До чемпионата два месяца. Время есть.

Мы начали работать.

Снаружи светило солнце. Впереди ждало будущее.

А пока — просто утро. Просто картодром. Просто мы.

И этого было достаточно.

Глава 14.

Три дня прошли в работе. Мы разобрали карт до винтика. Серёга осматривал каждую деталь, откладывал то, что ещё годилось, выбрасывал то, что нет. Куча «выбросить» росла быстрее.

— Рама устала, — говорил он, простукивая трубы. — Вот тут микротрещина, вот тут ещё одна. Держится, но на серьёзных нагрузках может лопнуть.

— Варить?

— Можно. Но это как латать дырявое ведро. Одну заварил — рядом другая вылезет.

Двигатель был не лучше. Лёха подключил свою самодельную диагностику, покачал головой.

— Компрессия упала. Поршневая группа на последнем издыхании. Ещё пару гонок выдержит, потом всё.

Володя слушал молча, курил. Когда Лёха закончил, спросил:

— Сколько нужно на ремонт?

— Если по минимуму — тысяч двадцать. Новая поршневая, кольца, прокладки. Раму подварить, усилить проблемные места.

— А если по-нормальному?

Лёха замялся.

— Тысяч пятьдесят. Или новый двигатель искать.

Пятьдесят тысяч. У нас не было и пяти.

— Найдём, — сказал я.

Серёга посмотрел скептически, но промолчал.

На четвёртый день приехал чёрный «Мерседес».

Я возился с тормозной системой, когда услышал шум мотора. Поднял голову — к воротам картодрома подъезжала машина. Новая, блестящая, с тонированными стёклами.

Володя вышел из ангара, прищурился.

— Гости.

Машина остановилась. Из неё вылез Николай Палыч.

Тот же малиновый пиджак, те же золотые цепи. Только выражение лица другое. Не насмешливое, как тогда, в кабинете. Скорее... озадаченное.

За ним шёл охранник — здоровый парень в чёрном костюме. Остался у машины, сложил руки на груди.

— Королёв! — Николай Палыч развёл руки, словно хотел обнять. — Чемпион наш! Слышал, слышал про твои успехи!

Я вытер руки тряпкой, встал.

— Здравствуйте, Николай Павлович.

— Здравствуй, здравствуй. — Он подошёл ближе, огляделся. — Так вот где вы работаете? Скромненько.

— Нам хватает.

— Да, да, конечно. — Он похлопал меня по плечу. — Молодец, Максим. Честно скажу — не ожидал. Когда ты приходил ко мне перед турниром, я думал... ну, ты понимаешь.

— Понимаю. Вы думали, что я неудачник.

Улыбка на его лице чуть дрогнула.

— Ну, зачем так грубо? Я думал, что ты... не готов. А ты, оказывается, готов был. Вот и славно.

Он сунул руки в карманы, покачался на каблуках.

— Собственно, я вот зачем приехал. Тогда, в кабинете, я погорячился. Отказал, не разобравшись. Бывает, знаешь. Дела, нервы.

— Бывает.

— Вот я и подумал: надо исправить. Ты ведь на чемпионат России собираешься? Слышал, он в июле.

— Собираюсь.

— И денег, небось, нет?

Я промолчал. Он и так знал ответ.

— Вот и отлично. — Николай Палыч достал из кармана конверт, протянул мне. — Здесь пятьдесят тысяч. На ремонт, дорогу, что там ещё нужно. Считай это... инвестицией.

Конверт был толстый, тяжёлый. Пятьдесят тысяч. Именно столько нужно на нормальный ремонт.

Я глядел на него, не двигаясь.

— Бери, бери. — Николай Палыч оскалился шире. — Без процентов, без обязательств. Просто помощь земляку.

— А взамен?

— Ну, логотип на карте, как договаривались. «Автосалон Громова» — спонсор чемпиона. Пресса напишет, реклама, всё такое.

Я посмотрел на конверт. Потом на Николая Палыча. Потом на Володю, который стоял у входа в ангар.

Володя молчал. Ждал.

— Спасибо, Николай Павлович, — сказал я. — Но нет.

Улыбка исчезла.

— Что значит «нет»?

— Значит — не возьму.

Он моргнул. Явно не ожидал.

— Королёв, ты соображаешь, что говоришь? Пятьдесят тысяч! Бесплатно! Я тебе на блюдечке приношу!

— Я соображаю.

— Тогда почему?

Я положил тряпку на верстак. Подошёл ближе.

— Когда мне нужны были деньги — вы отказали. Посмеялись, назвали неудачником, выгнали из кабинета. Я не обижаюсь, это бизнес. Но теперь, когда я выиграл — вы приезжаете с деньгами. Почему?

— Потому что ты доказал, что можешь.

— Нет. Потому что теперь это выгодно вам. Не мне — вам. Ваш логотип на карте чемпиона, ваше имя в газетах. А три недели назад я был никем.

Николай Палыч покраснел.

— Слушай, парень...

— Я не закончил. Мы добрались до Москвы без вас. Выиграли без вас. И на чемпионат России поедем без вас. Может, на старом карте, может, с дырой в бюджете. Но сами.

Я отступил на шаг.

— Так что спасибо за предложение. Но поезд ушёл.

Тишина.

Николай Палыч стоял, сжав конверт в руке. Лицо налилось краской, глазки сузились.

— Ты пожалеешь, — процедил он. — Гордый слишком. Гордые далеко не уезжают.

— Посмотрим.

Он развернулся, пошёл к машине. У двери остановился, обернулся.

— Когда деньги закончатся — придёшь. И тогда разговор будет другой.

— Не приду.

Он хмыкнул, сел в «Мерседес». Машина развернулась, уехала.

Пыль осела на дороге.

Володя остановился рядом.

— Пятьдесят тысяч, — сказал он. — Немало.

— Знаю.

— И ты отказал.

— Да.

Он помолчал. Достал сигарету, закурил.

— Правильно сделал.

Я повернулся к нему.

— Правда?

— Правда. Деньги от таких людей — не деньги. Это поводок. Сегодня логотип, завтра ещё что-нибудь, послезавтра ты ему должен по гроб жизни.

Он выпустил дым.

— Найдём другой способ. Честный.

В груди было легко, несмотря ни на что.

Вечером я сидел дома, листал старые журналы про гонки.

Телефон зазвонил. Мать сняла трубку в коридоре.

— Алло? Да, дома. Сейчас позову.

Она заглянула в комнату.

— Тебя. Какой-то мужчина, не представился.

Я вышел в коридор, взял трубку.

— Алло?

— Максим Королёв? — Голос был незнакомый. Низкий, спокойный.

— Да, это я.

— Виктор Алексеевич Соловьёв. Мы встречались в Москве.

Сердце дёрнулось. Соловьёв. Владелец «Сокола». Отец Дениса.

— Да, помню. Здравствуйте.

— Здравствуй. Не отвлекаю?

— Нет.

— Хорошо. Я буду краток. Ты произвёл впечатление. На меня и на многих других. Провинциальный парень на самодельном карте, который обыграл профессионалов. Такое не каждый день увидишь.

Я молчал, ждал продолжения.

— Моё предложение тогда ты отклонил. Понимаю, уважаю. Но есть другой вариант.

— Какой?

— Приезжай к нам на сборы. Не как член команды, просто как гость. Посмотришь, как работают профессионалы. Потренируешься на нашей технике. Пообщаешься с тренерами, механиками. Неделя, максимум две.

— Зачем вам это?

— Честно? — Он помолчал. — Хочу понять, что ты за человек. На трассе ты силён. Но гонщик — это не только трасса. Это характер, дисциплина, умение работать в команде. Хочу посмотреть на тебя вблизи.

— А если посмотрите и разочаруетесь?

— Тогда разочаруюсь. Ты ничего не потеряешь.

Я думал. Соловьёв предлагал учёбу у лучших. Бесплатно. Без обязательств.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой?

— Денис знает? — спросил я.

— Знает. Он не против. Сказал, что хочет тренироваться с сильным соперником.

Интересно. Денис мог бы воспринять это как угрозу. А он, наоборот, согласился.

— Когда?

— Через неделю. Приезжай в понедельник, к девяти утра. База в Крылатском, найдёшь. Дорогу оплатим.

— Мне нужно подумать.

— Конечно. Позвони до пятницы. Номер определился?

— Да.

— Тогда жду.

Он повесил трубку.

Я стоял в коридоре, держа гудящую трубку. В голове крутились мысли.

Соловьёв не Николай Палыч. Он не покупает, он присматривается. И если я ему не подойду — просто скажет «нет».

Но если подойду...

— Что случилось? — Мать выглянула из кухни. — Плохие новости?

— Нет, мам. Хорошие. Кажется.

Я вернулся в комнату.

Нужно поговорить с Володей.

На следующее утро я рассказал ему всё.

Володя слушал молча, курил. Когда я закончил, затушил сигарету.

— Соловьёв, значит.

— Да.

— И ты хочешь ехать?

— Хочу. Но не знаю, правильно ли это.

Он встал, прошёлся по ангару. Остановился у карта.

— Помнишь, что он предлагал в Москве?

— Контракт. «Сокол». Бросить вас.

— И ты отказал. Почему?

— Потому что вы — моя команда.

— А теперь что изменилось?

Я задумался.

— Ничего. Он не предлагает контракт. Просто... посмотреть.

— Посмотреть. — Володя усмехнулся. — Соловьёв ничего не делает «просто». Он хочет тебя переманить. Не сейчас, но потом. Покажет красивую жизнь, технику, деньги. И скажет: «Вот что ты мог бы иметь».

— Я знаю.

— Знаешь — и всё равно хочешь ехать?

— Да.

Володя долго изучал меня взглядом.

— Почему?

— Потому что он прав. Я сильный гонщик, но мне не хватает системы. Я побеждаю на упорстве и везении. Этого мало для чемпионата России.

Я подошёл к карту, положил руку на раму.

— Там — знания. Методики, тренировки, опыт. Я могу научиться и принести это сюда. Нам. Команде.

— Или можешь остаться там.

— Могу. Но не останусь.

— Откуда знаешь?

Я посмотрел ему в глаза.

— Потому что я уже делал этот выбор. В Москве, когда он предлагал контракт. И сделаю снова, если понадобится.

Володя молчал.

Потом кивнул.

— Ладно. Езжай.

— Правда?

— Правда. Но запомни: ты едешь учиться, не продаваться. Увидишь что-то полезное — запоминай. Предложат контракт — думай. Очень хорошо думай.

— Понял.

Он достал новую сигарету, закурил.

— И ещё. Пока тебя не будет, мы займёмся картом. Серёга нашёл человека, который может достать поршневую по дешёвке. Димон узнал про старый двигатель на разборке. Может, что-то выгорит.

— Сколько нужно?

— Тысяч пятнадцать-двадцать. Не пятьдесят, но тоже немало.

Я вспомнил конверт Николая Палыча. Пятьдесят тысяч, которые я отверг.

Не жалел.

— Найдём, — сказал я.

— Найдём, — согласился Володя. — Всегда находили.

Он выпустил дым, посмотрел в окно.

— Езжай, учись. Возвращайся умнее. А мы тут подготовим тебе машину.

В груди было странное чувство. Волнение, может быть. Или предвкушение.

Впереди ждало что-то новое. Пугающее и интересное одновременно.

Вечером я позвонил Соловьёву.

— Виктор Алексеевич? Это Королёв. Я приеду.

— Отлично. Ждём в понедельник.

— Спасибо за приглашение.

— Не благодари.

Глава 15.

Поезд прибыл в Москву в шесть утра. Плацкарт, верхняя полка, восемнадцать часов дороги. Я почти не спал — смотрел в окно, думал. За окном проплывала Россия: станции, полустанки, леса и поля. Та же дорога, что и месяц назад, только в обратную сторону.

На Казанском вокзале было людно. Торговки с пирожками, таксисты, милиция. Я вышел на площадь, огляделся.

Москва встретила серым небом и запахом выхлопных газов.

До Крылатского добирался на метро. Долго, с пересадками, но дешевле такси. Деньги нужно беречь — их и так мало.

База «Сокола» располагалась на окраине, у Гребного канала. Я нашёл её по указателям: современное здание, стеклянные двери, логотип с орлом над входом.

Внутри — другой мир.

Просторный холл, мраморный пол, кондиционированный воздух. На стенах — фотографии гонщиков, кубки за стеклом, флаги с победами. Всё чистое, новое, дорогое.

У стойки ресепшн сидела девушка в форменной рубашке.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Максим Королёв. Меня ждёт Виктор Алексеевич.

Она посмотрела в компьютер, кивнула.

— Да, вижу. Присядьте, за вами придут.

Я сел в кресло, огляделся. Мимо проходили люди в спортивной форме с логотипом «Сокола». Уверенные, подтянутые. Профессионалы.

Через пять минут появился мужчина лет сорока. Короткая стрижка, крепкое телосложение, цепкий взгляд.

— Королёв? Я Андрей Викторович, тренер. Пойдём, покажу базу.

Мы пошли по коридору. Андрей Викторович говорил, не оборачиваясь:

— Виктор Алексеевич сейчас занят, увидишь его позже. Пока — экскурсия и знакомство с режимом.

— Понял.

— Здесь тренажёрный зал. — Он указал на дверь со стеклянной вставкой. За ней виднелись тренажёры, беговые дорожки, свободные веса. — Занятия каждое утро, с семи до девяти. Обязательно.

— Я не член команды...

— Пока ты здесь — ты подчиняешься нашим правилам. Виктор Алексеевич так решил.

Мы прошли дальше. Медицинский кабинет, массажная, комната отдыха с диванами и телевизором.

— Столовая. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в семь. Питание по расписанию, диета индивидуальная.

— Диета?

— Гонщик должен весить определённое количество. Лишний килограмм — потеря скорости. Наш диетолог составит план.

Понял. В нашей команде о диетах не думали. Ели что было.

— Здесь — мастерская. — Андрей Викторович открыл дверь в огромный ангар. Внутри стояли карты — штук десять, все одинаковые, красно-белые, с орлами на боках. Вокруг суетились механики в форменных комбинезонах.

— У каждого гонщика свой карт, плюс запасной. Настройка индивидуальная, под вес и стиль пилота.

Карты в ряд. Новенькие, блестящие. Рамы без единой царапины, двигатели сверкают. Наш самодельный агрегат рядом с ними выглядел бы как телега рядом с «Феррари».

— А это — трасса.

Мы вышли на улицу. Позади здания раскинулся картодром. Не такой, как наш — больше, современнее. Гладкий асфальт, яркая разметка, профессиональные отбойники.

На трассе кто-то ездил. Рёв двигателя, визг резины. Красно-белый карт проносился мимо, закладывая виражи.

— Денис, — сказал Андрей Викторович. — Тренируется с шести утра. Каждый день.

Я смотрел, как Денис проходит повороты. Чисто, точно, без единого лишнего движения. Машина и человек как одно целое.

Вот что значит профессионал.

Комнату мне выделили на втором этаже общежития.

Маленькая, но чистая: кровать, стол, шкаф, окно с видом на трассу. Душ и туалет общие, в конце коридора.

— Располагайся, — сказал Андрей Викторович. — В десять — собрание команды. Приходи в конференц-зал, первый этаж.

Он ушёл.

Я сел на кровать, огляделся. Непривычно. Дома всё по-другому: теснота, шум, запах маминых пирогов. Здесь — стерильная чистота и тишина.

Достал из сумки вещи. Немного: пара футболок, джинсы, спортивный костюм. Зубная щётка, полотенце. Блокнот и ручка — записывать то, что узнаю.

В десять спустился в конференц-зал.

Там уже сидели человек пятнадцать. Гонщики, механики, тренеры. Все в форме «Сокола», все смотрели на меня.

— А, Королёв. — Виктор Соловьёв стоял у доски. — Проходи, садись.

Я сел в последнем ряду.

— Итак, — продолжил Соловьёв, — с сегодняшнего дня у нас гость. Максим Королёв, чемпион юниорского турнира. Будет тренироваться с нами две недели. Прошу отнестись с уважением.

Несколько человек обернулись, посмотрели. Кто-то с любопытством, кто-то с недоверием.

— Денис, покажешь ему, что к чему.

Денис сидел в первом ряду. Обернулся, кивнул мне. Лицо спокойное, без эмоций.

— Хорошо, отец.

Собрание продолжилось. Обсуждали расписание, тренировки, предстоящие соревнования. Я слушал, впитывал. Другой мир, другие правила.

После собрания Денис подошёл.

— Пойдём, покажу трассу.

Мы вышли на улицу. День разгорался, солнце пробивалось сквозь облака.

— Как добрался? — спросил он.

— Нормально. Поездом.

— Поездом? — Уголок его рта дёрнулся. — Мог бы на самолёте.

— Дорого.

— Понятно.

Мы дошли до трассы. Пустая сейчас, тихая. Только ветер шевелил флаги на столбах.

— Отец много рассказывал о тебе, — сказал Денис. — После турнира.

— Что именно?

— Что ты упрямый. Что отказался от контракта. Что победил на самодельном карте.

— Всё правда.

— Знаю. Видел своими глазами.

Он остановился у стартовой линии, посмотрел на трассу.

— Ты меня обыграл. Честно, без хитростей. Это... непривычно.

— Непривычно проигрывать?

— Непривычно уважать соперника.

Он повернулся ко мне.

— Обычно я знаю, кто против меня. Их слабости, привычки, страхи. С тобой — не понимаю. Ты как будто другой человек. Не тот, кто провалился на отборе полгода назад.

Я промолчал. Он был прав — я другой человек. Буквально.

— Ладно, — Денис махнул рукой. — Неважно. Пойдём, покажу мастерскую изнутри.

Следующие дни слились в одно.

Подъём в шесть. Тренажёрный зал — силовые, кардио, растяжка. Завтрак по расписанию: каша, яйца, овощи. Никакого сахара, никакого жира.

Потом — теория. Андрей Викторович читал лекции: аэродинамика, физика торможения, психология гонок. Я записывал всё, исписал полблокнота за три дня.

После обеда — трасса. Сначала смотрел, как тренируются другие. Денис, ещё двое юниоров — Костя и Паша. Они ездили по кругу, механики засекали время, тренер давал указания по рации.

На третий день мне дали карт.

— Попробуй, — сказал Андрей Викторович. — Посмотрим, что умеешь.

Карт был совершенством. Лёгкий, отзывчивый, мощный. Совсем не то, что наш самодельный аппарат.

Я выехал на трассу. Первый круг — осторожно, привыкая. Второй — быстрее. Третий — на полной скорости.

Ощущения другие. Машина слушалась каждого движения, реагировала мгновенно. Там, где на нашем карте приходилось бороться, здесь всё шло само.

Десять кругов. Двадцать. Тридцать.

Когда я вернулся в бокс, Андрей Викторович смотрел на секундомер.

— Неплохо, — сказал он. — Для первого раза.

— Какое время?

— Секунду медленнее Дениса. Но он здесь тренируется годами.

Секунда. На профессиональной технике, которую вижу впервые. Неплохо.

— Ты чувствуешь машину, — продолжил тренер. — Это редкость. Но техника сырая. Слишком поздно тормозишь, слишком рано открываешь газ. Теряешь время на выходе из поворотов.

— Как исправить?

— Практика. И понимание.

Он подвёл меня к компьютеру в углу бокса, вывел на экран графики.

— Вот твоя телеметрия. Скорость, обороты, угол поворота руля. Видишь пики? Это ошибки. Резкие движения вместо плавных.

Графики выглядели как иностранный язык. В нашей команде такого не было. Мы ездили по ощущениям, без анализа.

— Учись читать данные, — сказал Андрей Викторович. — Гонщик, который понимает телеметрию, побеждает того, кто просто быстро ездит.

Записал в блокнот: «Телеметрия. Анализ данных. Рассказать Лёхе».

Вечерами я сидел в комнате, перечитывал записи.

Столько нового. Методики тренировок, принципы настройки, психологические техники. За неделю узнал больше, чем за полгода дома.

На пятый день постучали в дверь.

— Открыто.

Вошёл Денис. В спортивных штанах и футболке, волосы мокрые после душа.

— Не помешаю?

— Нет. Садись.

Он сел на стул, огляделся.

— Скромно живёшь.

— Мне хватает.

— Да, я заметил. — Он помолчал. — Слушай, хотел спросить. Зачем ты приехал?

— Учиться.

— Это понятно. Но зачем тебе это? Ты победил на турнире. Мог бы вернуться домой, тренироваться там. Зачем ехать к нам?

Я отложил блокнот.

— Потому что вы лучше. Техника, методики, опыт. Я хочу понять, как работают профессионалы.

— И потом использовать это против нас?

— Да.

Он рассмеялся.

— Честно. Мне нравится.

— А тебе это не мешает? Что я здесь?

— Наоборот. — Денис откинулся на спинку стула. — Скучно тренироваться с теми, кого всегда побеждаешь. Ты — другое дело. С тобой интересно.

— Даже после того, как я тебя обыграл?

— Особенно после этого.

Он встал, шагнул к окну. За окном темнело, на трассе зажигались фонари.

— Знаешь, отец всегда говорит: настоящий соперник — это подарок. Он заставляет тебя расти. Без него ты расслабляешься, теряешь форму.

— Мудро.

— Это не мудрость. Это опыт. Отец сам был гонщиком, знает.

Я не знал этого. В голове что-то щёлкнуло — ещё одна деталь в картину.

— Ладно, — Денис повернулся к двери. — Завтра совместная тренировка. Я, ты, Костя. Посмотрим, чему ты научился.

— Буду готов.

Он кивнул и вышел.

Я сидел, смотрел в окно. Фонари на трассе горели ровным светом.

Денис — мой соперник, конкурент. Но здесь, сейчас, он казался почти другом. Это сбивало с толку.

Или это часть игры? Соловьёвы хотят меня переманить. Может, дружелюбие Дениса — часть плана?

Не знаю. Но завтра — тренировка. Покажу, на что способен.

Совместная тренировка началась в десять.

Три карта на стартовой линии. Денис слева, я в центре, Костя справа. Костя — местный, год в команде. Быстрый, но нервный.

— Двадцать кругов, — сказал Андрей Викторович по рации. — Гонка на время. Победитель — кто финиширует первым.

Светофор загорелся красным. Потом жёлтым.

Зелёный.

Старт.

Денис рванул первым — опыт, реакция, знание трассы. Я за ним, Костя чуть позади.

Первый поворот. Денис прошёл идеально, я повторил его траекторию. На выходе — в метре от его бампера.

Второй. Третий. Четвёртый.

Мы шли плотной группой. Денис впереди, я в полусекунде, Костя отставал.

Пятый круг. Шестой. Я начал понимать ритм Дениса. Где он тормозит, где разгоняется, где рискует.

Седьмой. Он чуть ошибся на выходе из шиканы — слишком рано открыл газ, машину повело. Я подтянулся.

Восьмой. Мы шли бок о бок на прямой. Его карт мощнее, но я использовал аэродинамическую тень — прижался сзади, снизил сопротивление.

Девятый. Торможение перед шпилькой. Я затормозил позже, нырнул внутрь.

Вышел первым.

Трибуны были пусты, но я слышал, как кто-то присвистнул в боксах.

Денис за мной. Давил, искал место для обгона. Но я держал траекторию, не давал пространства.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Он атаковал на тринадцатом — пошёл снаружи в длинном повороте. Рискованно, но у него хватило скорости. Обошёл.

Снова сзади.

Четырнадцать. Пятнадцать.

Я ждал момента. На шестнадцатом он снова ошибся — чуть-чуть, едва заметно. Перетормозил на входе в шикану.

Я не перетормозил. Прошёл глубже, вышел рядом.

Семнадцать. Восемнадцать.

Мы шли вровень. Бампер к бамперу, колесо к колесу.

Девятнадцать.

Последний круг.

Финишная прямая. Он справа, я слева. Оба на пределе.

Сто метров до финиша. Пятьдесят. Двадцать.

Финиш.

Я не знал, кто первый. Слишком близко.

Андрей Викторович посмотрел на секундомер.

— Денис. На три сотых.

Три сотых секунды. Ничего.

Я снял шлем, вылез из карта. Руки дрожали от адреналина.

Денис подошёл, протянул руку.

— Хорошая гонка.

Я пожал.

— Ты выиграл.

— На три сотых. Это не победа, это везение.

Он улыбнулся — по-настоящему, без снисхождения.

— Через два месяца чемпионат России. Там будет интереснее.

— Буду готов.

— Знаю.

Андрей Викторович подошёл, посмотрел на нас обоих.

— Неплохо, Королёв. Очень неплохо.

Я стянул перчатки. Руки ещё дрожали, но губы сами растянулись в улыбке. Проиграл. На три сотых. Профессионалу, на его технике, на его трассе.

Значит, могу бороться.

Вечером Виктор Соловьёв позвал меня в кабинет.

Большой кабинет, панорамные окна с видом на трассу. Дорогая мебель, фотографии на стенах — Соловьёв с известными гонщиками, политиками, бизнесменами.

— Садись, — он указал на кресло.

Я сел.

— Неделю наблюдаю за тобой, — начал он. — Впечатлён.

— Спасибо.

— Не перебивай. — Он поднял руку. — Ты талантлив, это очевидно. Но талант без системы — ничто. Здесь ты увидел, что такое система. Вопрос: что будешь делать дальше?

Я молчал, ждал.

— Моё предложение в Москве ты отклонил. Понимаю, уважаю. Верность команде — редкое качество. Но давай честно: твоя команда не вывезет тебя на чемпионат России. Нет денег, нет техники, нет опыта.

— Мы справимся.

— Может быть. А может, нет. И тогда ты застрянешь в провинции, будешь выступать на районных турнирах, пока не надоест. Потом работа, семья, рутина. Конец истории.

Он встал, повернулся к окну.

— Я предлагаю другой путь. Не контракт — пока. Партнёрство. Мы помогаем тебе техникой, тренировками, связями. Ты остаёшься независимым, но работаешь с нами.

— А взамен?

— Лояльность. Когда придёт время — а оно придёт — ты вспомнишь, кто тебе помог.

Его взгляд был открытым. Соловьёв не врал — он действительно хотел помочь. Но у помощи всегда есть цена.

— Мне нужно подумать, — сказал я.

— Конечно. — Он повернулся. — Думай. Но не слишком долго. Чемпионат через два месяца.

Он сел за стол, открыл папку с бумагами. Разговор окончен.

Я встал, пошёл к двери. У порога остановился.

— Виктор Алексеевич.

— Да?

— Почему вы это делаете? Честно.

Его взгляд задержался на мне. Долго, оценивающе.

— Потому что вижу себя. Тридцать лет назад я был таким же. Провинциальный парень с мечтой. Мне никто не помог — пробивался сам. Получилось, но потерял много времени.

Он отвернулся к бумагам.

— Иди. Думай.

Я вышел.

В коридоре было тихо. За окном садилось солнце, трасса пустела.

Соловьёв предлагал помощь. Настоящую, без обмана. Но принять её — значит стать должным. Не деньгами, чем-то большим.

Глава 16.

Из кабинета Соловьёва я вышел уже под вечер. В коридоре было тихо, только где-то внизу хлопнула дверь и прокатился гул голосов. За окном садилось солнце, трасса пустела. Ещё час назад там кто-то ездил, моторы ревели один за другим, а теперь асфальт лежал тёмный, ровный, будто ничего и не было.

Я дошёл до своей комнаты, сел на кровать и долго сидел не разуваясь. В голове крутились одни и те же слова. Партнёрство. Помощь. Лояльность. Всё сказано честно, без фокусов. От этого было только хуже. Когда человек врёт, с ним проще. Можно сразу решить, что он за сука, и дальше уже отталкиваться от этого. А тут не подкопаешься. Он и правда хотел помочь. Просто помощь у таких людей всегда с продолжением.

Ночью я спал плохо. То проваливался ненадолго, то снова открывал глаза и смотрел в потолок. За стеной кто-то шастал в душ, потом всё стихло, и только с улицы тянуло ровным гулом дороги. Под утро я всё-таки задремал, но встал разбитый.

На зарядку в тот день я уже не пошёл. Сборы закончились, меня никто не гнал. Андрей Викторович увидел меня в столовой, кивнул на свободный стул рядом с собой.

— Поезд во сколько?

— После обеда.

— Понятно.

Он подвинул ко мне тарелку с кашей. Я ел без аппетита, больше потому, что так надо.

— Виктор Алексеевич говорил с тобой? — спросил он, не поднимая глаз от кружки.

— Говорил.

— И что?

— Пока ничего.

Он кивнул, будто другого ответа и не ждал.

— Ладно. Моё дело маленькое. Но скажу так: голову тебе здесь не морочили. Что видишь, то и есть.

— Я понял.

— Не уверен.

Он отставил кружку и наконец посмотрел прямо на меня.

— Ты сильный парень. Но у вас там всё на характере держится. Характер — вещь хорошая, пока не упирается в потолок. А потом начинается другое. Режим. Объём. данные. Люди. Деньги. Если хочешь расти, придётся с этим что-то делать. Не обязательно у нас. Но делать.

Я только кивнул. Всё это я и сам уже понимал. Просто от чужих слов оно звучало неприятнее.

Сумка была собрана ещё с вечера. Пара футболок, спортивка, блокнот, распечатки с телеметрией, которые я выпросил у механиков. Больше тут моего ничего и не было. Я спустился вниз, поставил её у двери и пошёл в мастерскую попрощаться.

Денис как раз вылезал из карта. Потный, злой, сосредоточенный. Андрей Викторович что-то говорил ему, показывая на экран. Денис кивнул, бросил шлем механику и только тогда заметил меня.

— Уезжаешь?

— Да.

Он вытер лицо полотенцем, подошёл ближе.

— Ну как, понравилось в гостях у буржуев?

— Терпимо.

— Врёшь. Понравилось.

Я усмехнулся.

— Есть немного.

— И правильно.

Он сказал это без подкола. Просто констатировал.

Мы постояли у бокса, глядя на трассу. С утра моросил мелкий дождь, асфальт местами темнел, но уже подсыхал.

— Отец с тобой говорил не ради красоты, — сказал Денис.

— Сам догадался.

— Я не про это. Ты только не думай, что здесь кого-то спасают. Здесь вкладываются. В тех, в ком видят смысл.

— Спасибо. Сразу легче стало.

Он хмыкнул.

— А тебе и не должно быть легко. Если легко, значит, что-то не так.

Я ждал, что он начнёт уговаривать или, наоборот, давить. Но он только сунул руки в карманы и пожал плечами.

— Мне без разницы, что ты решишь. Честно. Если вернёшься к своим — хорошо. Будет с кем ехать на России. Если пойдёшь к нам — тоже хорошо. Значит, отец опять не ошибся. Плохо будет только если ты застрянешь где-то посередине и сам себя начнёшь жалеть.

На это уже нечего было ответить. Он протянул руку, я пожал.

— Бывай, — сказал он. — И не приезжай в следующий раз туристом.

— Постараюсь.

До вокзала меня подкинул водитель с базы. По дороге я почти не смотрел в окно. Москва опять была серой, плотной, занятая собой. Когда въезжаешь сюда первый раз, она давит. Потом привыкаешь. Или делаешь вид, что привык.

В поезде мне снова досталась верхняя полка. Я залез наверх, сунул сумку в угол, лёг и уставился в потолок. Соседи снизу сразу разложили курицу, яйца, огурцы. Кто-то шуршал газетой, ребёнок ныл, проводница звенела стаканами. Всё знакомо. Почти уютно.

Я достал блокнот и попробовал записать, что привёз оттуда, кроме усталости и дурных мыслей.

Распорядок. Тренировки утром и после обеда. Вес под контроль. Телеметрия после каждого выезда. Настройка под пилота, а не как придётся. Работа с шинами. Разбор трассы по секторам. Психология старта.

Записал это всё и долго смотрел на строчки. Выглядело странно. Будто я не гонками занимаюсь, а собираюсь строить завод.

Потом достал распечатки, полистал. Графики, цифры, пики. На бумаге всё было понятно и непонятно одновременно. Я видел, где теряю, видел, где Денис едет иначе, но сразу перевести это в руки, в руль, в педаль — не получалось. Тут мало посмотреть. Тут надо сидеть и разбирать, гонять, опять разбирать.

Я убрал бумаги обратно и закрыл глаза.

Перед глазами встал наш ангар. Голая лампочка под потолком, сварка, Серёга матерится, Лёха роется в проводке, Володя курит у ворот. Потом — белый бокс «Сокола», одинаковые карты в ряд, механики в комбинезонах, всё чистое, как в операционной. Две картинки лезли одна на другую и не хотели складываться в одну.

Дорога тянулась долго. Я то дремал, то просыпался, то опять смотрел в окно. На станциях продавали пирожки, семечки, яблоки. Где-то за Рязанью в вагоне стало душно, потом ночью продуло из щели у окна. Утром я уже просто хотел доехать.

На вокзале дома было почти пусто. Серое небо, лужи, автобусная остановка напротив. Я вышел на площадь, поставил сумку у ног и понял, что домой пока не хочу. Ноги сами понесли на картодром.

У ворот стоял бусик Димона. Значит, все на месте.

Из ангара тянуло сваркой и старым маслом. Я толкнул дверь.

Внутри всё было как обычно. Серёга в маске варил что-то у верстака. Лёха, согнувшись, сидел у разобранного двигателя. Димон рылся в коробке с железом и бормотал себе под нос. Володя стоял у стены и курил.

Первым меня заметил Димон.

— О, герой столицы прибыл.

Сказал вроде бы с обычной своей ухмылкой, но всё равно было видно, что ждали.

Серёга поднял маску.

— Живой.

— А что мне будет.

— Да кто вас, москвичей, знает, — буркнул он и снова посмотрел на меня уже внимательнее. — Худой стал.

Лёха вскочил так резко, что едва не сшиб ящик с инструментом.

— Макс. Ну как? Как там? Ты видел их данные? И карты? И...

— Тихо, — сказал Володя.

Лёха осёкся.

Я поставил сумку у стены и огляделся. Ничего не изменилось. Та же рама на подставке, тот же старый стол, те же пятна масла на бетоне. И от этого внутри почему-то стало не легче, а только страннее.

— Ну? — спросил Володя.

— Нормально, — сказал я. — Много чего посмотрел.

— Это мы и так видим. Рассказывай.

Мы сели прямо там же, в ангаре. Димон на перевёрнутое ведро, Лёха на ящик, я на старую покрышку. Серёга остался стоять, опершись на верстак. Володя — напротив, у стены.

Сначала я рассказал про тренировки. Без лишних подробностей, по делу. Как у них построен день, как работают тренеры, что показывают данные, как настраивают технику, как Денис едет. Лёха сразу полез с вопросами, я даже половину не успевал отбивать.

— Подожди, подожди, — он замахал руками. — Угол руля они тоже снимают?

— Да.

— И можно потом посмотреть по кругу?

— Можно.

— Охренеть.

Серёга хмыкнул.

— Чего охренеть-то. Понаставили приборов и умничают.

— Не только приборов, — сказал я. — У них всё по времени и по смыслу. Никто не крутит просто так. Каждый выезд разбирают. Если что-то поменяли — потом сразу видят, помогло или нет.

Сказал и тут же понял, что прозвучало это так себе.

Серёга тоже понял.

— А у нас, значит, просто так крутят.

— Я не это имел в виду.

— Да ладно. Чего теперь.

Он сказал ровно, без наезда, и от этого стало ещё хуже.

Я полез в сумку, достал папку.

— Вот. Это с одной тренировки. Мои круги и Дениса. Тут видно, где я терял. И что он делает иначе.

Лёха уже был рядом. Очки сползли на нос, пальцы дрожат.

— Можно?

— Да смотри.

Он уткнулся в листы, как в учебник по ядерной физике. Серёга тоже подошёл. Даже Димон, хоть и с таким лицом, будто ему всё это не особенно надо, наклонился посмотреть.

Пару минут мы разбирали цифры. Я показывал, где позже открывался, где на выходе душил газ, где срывал темп. Лёха что-то бормотал себе под нос, уже явно прикидывая, как это можно хоть как-то воспроизвести у нас.

Потом Володя спросил:

— Это всё?

Я поднял голову.

— Нет.

В ангаре сразу стало тихо.

Серёга снял маску совсем и положил её на стол.

— Ну давай.

Я рассказал про разговор с Соловьёвым. Уже без телеметрии, без тренерских умностей. Просто как есть. Он предлагает помочь с техникой, тренировками, выездами. Не контракт, не переход сейчас. Формально я остаюсь сам по себе. Но если соглашусь, буду им должен.

Когда я закончил, никто не говорил несколько секунд.

Димон присвистнул.

— Нормально так.

— Не нормально, — сказал Серёга.

Он не смотрел на меня. Смотрел на пол.

— Это как раз очень нормально. Для них. Взяли пацана, вложились, потом забрали.

— Он не про это говорил, — сказал я.

— А про что? Про любовь к спорту?

— Про дело.

Серёга усмехнулся, коротко и зло.

— Все они про дело, пока им выгодно.

Лёха поднял голову от бумаг.

— Подожди. Ну а что, если реально помогут? Он же не просто в команду зовёт. Макс и сам говорил, что там можно многому научиться.

— Научиться можно, — сказал Серёга. — Только потом не заметишь, как уже не с нами будешь учиться, а у них работать.

Димон почесал щёку.

— Я, если честно, вообще не знаю, что тут говорить. С одной стороны — шанс. С другой — мутно всё это. С третьей, если мы сами не вывезем, тоже будет красиво.

— Мы вывезем, — буркнул Серёга.

— На чём? — спросил я, и сразу понял, что зря.

Он медленно повернулся ко мне.

— На том же, на чём до этого вывозили.

— Серый...

— Нет, а что? Ты съездил, посмотрел, как у людей, и теперь тебе тут всё смешно, да?

— Я не смеюсь.

— Но уже сравниваешь.

Это было правдой. Самое мерзкое в том, что правдой.

Я смотрел на него и понимал, что за две недели ничего не изменилось — и изменилось всё. Тот же ангар, те же люди. Только я теперь знал, сколько стоит нормальная база, сколько даёт режим, сколько решают люди вокруг, которые понимают, что делают. Раньше я тоже догадывался. Теперь увидел. И это уже не вычеркнешь.

— Я сравниваю, — сказал я. — Конечно сравниваю. Иначе зачем я туда ездил?

Лёха замер. Димон отвёл глаза. Серёга только кивнул, будто именно это и хотел услышать.

— Ну вот.

— Но я не говорю, что вы не тянете, — продолжил я. — Я говорю, что там у них есть то, чего у нас нет. Это разные вещи.

— Нам от этого легче?

— Нет.

— Тогда смысл?

— Смысл в том, что это можно использовать.

— Кому? — спросил Серёга. — Нам или им?

Тут я уже не нашёлся сразу.

Володя докурил, бросил окурок в консервную банку у стены.

— Хватит, — сказал он.

Все замолчали.

Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону, на разобранный карт.

— Соловьёв делает то, что должен делать такой человек. Видит толкового пацана — хочет взять в оборот. Ничего нового. И Максим тоже делает то, что должен. Хочет ехать выше. Тоже ничего нового. Проблема не в этом.

Он перевёл взгляд на меня.

— Проблема в том, что ты уже посмотрел, как бывает по-настоящему. И теперь назад не отмотаешь. Будешь сидеть здесь и всё равно сравнивать. Каждую тренировку, каждый выезд, каждую гайку. От этого уже никуда не деться.

Серёга шумно выдохнул, но не перебил.

— Что делать-то? — спросил Димон.

— Работать, — сказал Володя. — Как ещё. А решать он будет сам.

— Отлично, — буркнул Серёга. — Очень удобно.

— Неудобно, — отрезал Володя. — Но за него никто не решит. И никто потом за него не поедет.

Он подошёл ко мне ближе.

— Одну вещь только запомни. Если пойдёшь к ним — иди с открытыми глазами. Не рассказывай потом, что тебя обманули. Никто тебя обманывать не будет. Тебя просто возьмут в работу. Это не хорошо и не плохо. Это так устроено.

Я кивнул.

— Понял.

— Не уверен. Но ладно.

Он хлопнул ладонью по верстаку.

— Всё. Разговор закончили. Серёга, доваривай. Лёха, бумаги потом мне покажешь. Димон, не стой столбом.

Ребята разошлись не сразу. Лёха ещё пару раз глянул на распечатки, потом аккуратно сложил их обратно в папку и протянул мне. Димон поднялся с ведра, почесал шею и молча полез в коробки. Серёга надел маску, включил сварку. В ангаре снова зашипело, посыпались искры.

Я остался стоять у карта.

Провёл рукой по раме. Шершавая, холодная. Наша. В этой раме было столько вечеров, сколько ни в одной бумажке не уместится. Сколько мата, сколько недосыпа, сколько пустых карманов, сколько идиотской веры, что ещё чуть-чуть — и поедем.

— Макс, — тихо сказал Лёха у меня за спиной.

Я обернулся.

Он стоял, сутулый, с папкой в руках.

— Ты только не думай... ну... что я против.

— Я и не думаю.

— Просто... если там правда можно научиться... это же хорошо. Для тебя. И, может, для нас тоже.

Он говорил сбивчиво, торопясь, будто боялся, что Серёга услышит.

— Я не знаю, как правильно, — признался он. — Но если бы мне кто-то дал доступ к нормальной лаборатории, я бы тоже, наверное, побежал. Даже если потом было бы стыдно.

Я усмехнулся.

— Очень поддержал.

— Я стараюсь.

Это было по-Лёхиному. Криво, но честно.

К вечеру я всё-таки пошёл домой. Мать всплеснула руками, потащила на кухню. Отец пришёл позже, сел напротив, налил себе чай.

— Ну что там? — спросил он.

— По-разному.

— Это я уже вижу.

Я ковырял вилкой картошку, не очень понимая, с чего начать. Потом рассказал коротко. Про базу, про тренировки, про предложение. Без подробностей.

Отец слушал молча. Потом спросил только одно:

— А сам чего хочешь?

Я пожал плечами.

— Ехать.

— Это я тоже понял. Я не про это.

Больше он ничего не сказал. Допил чай и ушёл в комнату. И правильно. Тут и без советов было тесно.

Ночью я лежал в своей кровати и смотрел в потолок. На стуле висела куртка, под ним стояла сумка. Из неё торчала папка с распечатками. В комнате пахло домом — пылью, старыми книгами, чем-то жареным с кухни. Родной запах. Спокойный.

Только внутри спокойствия не было.

Перед глазами опять стояли две картинки. Наш ангар — тёплый, кривой, свой. И их база — чистая, собранная, чужая. Раньше между ними была просто разница. Теперь — расстояние.

За окном проехала машина, потом где-то далеко взревел мотор. Я перевернулся на бок, закрыл глаза, но сон не шёл.

Похоже, Соловьёв всё-таки добился своего. Не тем, что сделал предложение. Это как раз ещё можно было пережить.

Хуже было другое.

Я увидел, как бывает. И теперь уже не мог сделать вид, что этого не было.

Глава 17.

Первые дни после возвращения я провёл как в тумане. Ходил на тренировки, помогал в ангаре, ел мамины котлеты, отвечал на вопросы отца — всё на автомате. Тело было здесь, в Нижнем, а голова застряла где-то между белыми боксами «Сокола» и нашим ангаром с облупившейся краской.

Серёга со мной почти не разговаривал. Не грубил, не наезжал — просто делал вид, что меня нет. Просишь ключ на четырнадцать — даст молча. Подашь деталь — возьмёт, не глядя. И ни слова больше. Раньше он мог полчаса объяснять, почему именно так нужно варить шов, почему здесь усиление, а там — облегчение. Теперь — тишина.

Лёха пытался разрядить обстановку. Травил анекдоты, рассказывал про какие-то новые схемы телеметрии, которые вычитал в журнале. Я кивал, улыбался, но Лёха видел, что я не здесь. И в какой-то момент тоже замолчал.

Димон был проще. Он вообще не заморачивался.

— Съездил, посмотрел, вернулся. Чего бубнить-то? — сказал он, когда мы разгружали какие-то железки из его бусика. — Серёга перебесится. Он всегда сначала дуется, потом отходит.

— А если не отойдёт?

— Отойдёт. Куда денется.

Димон закинул коробку на плечо, понёс в ангар. Я остался у машины.

Куда денется. Легко сказать.

Вечерами я сидел у себя в комнате и перечитывал блокнот.

Записи со сборов. Телеметрия, графики, схемы тренировок. Я исписал почти сорок страниц — мелким почерком, с пометками на полях, с кривыми рисунками траекторий.

Теория торможения. Угол поворота руля в зависимости от скорости. Работа с газом на выходе из поворота. Психология старта. Дыхательные упражнения перед гонкой.

Всё это можно было применить. Всё это могло сделать нас лучше.

Но для этого нужны деньги. Оборудование. Время.

У нас не было ничего из этого.

На пятый день позвонила мать из коридора:

— Макс, к телефону!

Я вышел, взял трубку.

— Алло?

— Королёв. — Голос Соловьёва я узнал сразу. Низкий, спокойный, уверенный. — Как добрался?

— Нормально. Спасибо.

— Хорошо. Думаешь?

— Думаю.

— И как, продвигается?

Я помолчал. За стеной мать гремела посудой, отец смотрел телевизор — бубнил диктор, что-то про Чечню.

— Пока не знаю, Виктор Алексеевич.

— Понимаю. — Он не торопил, не давил. Просто ждал.

— Мне нужно ещё время.

— Сколько?

— Пару дней. Может, неделю.

— Неделя — много. Чемпионат через семь недель. Регистрация закрывается через десять дней. Если ты участвуешь — нужно подавать заявку, готовить технику, строить план. Каждый день на счету.

— Я понимаю.

— Тогда думай быстрее.

Он помолчал. Потом добавил, уже мягче:

— Я не тороплю ради торопливости. Просто хочу, чтобы ты понимал расклад. У тебя есть шанс выступить на серьёзном уровне. Не упусти его из-за сомнений.

— Не упущу.

— Надеюсь. Звони, когда решишь.

Он повесил трубку.

Я стоял в коридоре, слушал гудки. Семь недель до чемпионата. Десять дней до регистрации.

Время сжималось, как пружина.

На следующий день я пришёл в ангар раньше всех.

Шесть утра, серое небо, роса на траве. Ворота были заперты, но у меня был свой ключ — Володя дал ещё в начале сезона.

Внутри пахло маслом, металлом, чем-то горелым. Наш карт стоял в углу, накрытый брезентом. Я стянул ткань, посмотрел.

Рама потёртая, со следами сварки. Двигатель — старый Rotax, которому давно пора на покой. Сиденье — перетянутое, с трещиной по краю. Руль — стёртый до блеска.

Не «Сокол». Даже не близко.

Но это наша машина. На ней я выиграл юниорский чемпионат. На ней обогнал Дениса Соловьёва.

Я сел на пол рядом с картом, прислонился спиной к стене.

В голове крутились одни и те же мысли. Партнёрство. Помощь. Лояльность. Соловьёв говорил честно — без обмана, без подвоха. Он хотел вложиться в меня, потому что видел потенциал. Бизнес, ничего личного.

Но принять его помощь — значит стать должным. Не деньгами. Чем-то большим. Когда ты берёшь у таких людей, ты уже не совсем свой. Ты — их проект. Их инвестиция. И однажды они придут за отдачей.

А отказать — значит остаться здесь. С командой, которая держится на честном слове. С картом, который рассыпается на глазах. С мечтой, которая может так и остаться мечтой.

Два пути. Оба — в никуда.

Или нет?

Володя пришёл около восьми.

Я услышал шаги на гравии, потом скрип ворот. Он вошёл, увидел меня у карта, остановился.

— Рано.

— Не спалось.

Он кивнул, прошёл к верстаку. Достал сигареты, закурил. Дым поплыл к потолку, к голой лампочке, которая ещё не горела.

— Давно сидишь?

— Часа два.

— И что надумал?

Я встал, отряхнул штаны. Подошёл к нему.

— Можно поговорить?

— Говори.

Я сел на перевёрнутый ящик. Володя остался стоять, привалившись к верстаку.

— Соловьёв звонил вчера.

— Знаю. Мать твоя моей рассказала.

Посёлок. Все всё знают раньше, чем ты сам.

— Он не давит. Но торопит. Регистрация через десять дней, чемпионат через семь недель.

— Это я тоже знаю.

Я посмотрел на него.

— Володя, я не понимаю, что делать.

Он затянулся, выпустил дым.

— А что тут понимать?

— Всё. Если я приму его помощь — Серёга меня возненавидит. Скажет, что продался. И, может, будет прав.

— А если не примешь?

— Тогда мы останемся здесь. С этим. — Я кивнул на карт. — И будем надеяться на чудо.

Володя молчал, курил. Я ждал.

— Ты знаешь, — сказал он наконец, — я тридцать лет в этом деле. Видел много парней. Талантливых, упёртых, голодных. Половина сгорела, не дойдя до старта. Другая половина доехала до середины и сломалась. До финиша добираются единицы.

— К чему ты?

— К тому, что талант — это десять процентов. Остальное — обстоятельства. Деньги, связи, техника, люди вокруг. Ты можешь быть гением, но если у тебя нет машины — ты никуда не поедешь.

Он затушил сигарету в консервной банке.

— Соловьёв предлагает обстоятельства. Технику, тренировки, выходы на нужных людей. Это не подачка, это инструменты.

— Но с условием.

— Конечно с условием. Бесплатного ничего не бывает. Вопрос в том, готов ли ты платить.

Я молчал.

— Ты уже знаешь, что хочешь, — сказал Володя. — Я вижу. Просто боишься признать.

— Чего именно?

— Что хочешь большего. И что нам этого большего не дать.

Он сказал это спокойно, без обиды. Констатация факта.

— Это не так, — начал я.

— Так. — Он поднял руку. — Не спорь. Я не обижаюсь. Мы — гаражная команда. Энтузиасты на коленке. Для юниорского турнира этого хватило. Для чемпионата России — нет. Это правда, и нечего от неё прятаться.

Он отошёл от верстака, подошёл к карту. Провёл рукой по раме.

— Этот карт — наша гордость. Мы его собрали с нуля, вложили душу. Но он устарел. Рама — прошлый век, двигатель — на ладан дышит. На нём можно биться с местными, но не с профи из Москвы.

— Тогда что делать?

— Думать. — Володя повернулся ко мне. — Ты ведь за этим пришёл? Думать вместе?

— Да.

— Тогда давай думать.

Он снова закурил. Прошёлся по ангару, остановился у окна. За окном светало, небо из серого становилось голубым.

— Вариант первый, — сказал он. — Ты отказываешь Соловьёву. Остаёшься с нами. Мы чиним карт как можем, едем на чемпионат, выступаем. Скорее всего — в середине таблицы. Может, чуть выше, если повезёт. Опыт получишь, но не победу.

— А дальше?

— Дальше — тот же вопрос через год. Соловьёв или кто-то другой снова предложит помощь. И ты снова будешь думать.

Я кивнул. Это я и сам понимал.

— Вариант второй, — продолжил Володя. — Ты принимаешь предложение. Переходишь в «Сокол», подписываешь контракт. Тренируешься у них, выступаешь за них. Мы остаёмся здесь, ты — там.

— Это не вариант.

— Почему?

— Потому что это предательство.

Володя усмехнулся.

— Громкие слова.

— Нормальные слова. Вы вложились в меня. Время, силы, деньги. Я не могу просто встать и уйти.

— Можешь. Люди так делают постоянно.

— Я — не люди.

Он посмотрел на меня долго, внимательно. Потом кивнул.

— Ладно. Тогда вариант третий.

— Какой?

— Ты принимаешь помощь Соловьёва. Но не контракт. Берёшь то, что он даёт — технику, методики, связи. Учишься. И приносишь это сюда. Нам.

Я нахмурился.

— Он так не предлагал.

— А ты спрашивал?

— Нет, но...

— Вот именно. — Володя затушил сигарету. — Соловьёв — бизнесмен. Он хочет выгоду. Контракт с тобой — это выгода. Но есть и другая выгода.

— Какая?

— Конкуренция. Ты сам слышал, что говорил Денис. Ему скучно побеждать слабаков. Он хочет сильного соперника. А кто сильнее — тот, кого ты задавил, или тот, кого ты сам вырастил?

Я начал понимать.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что можно попробовать. Позвони Соловьёву. Скажи: помощь принимаю, контракт — нет. Остаюсь независимым, выступаю за себя. Но готов тренироваться у вас, использовать ваши методики, работать с вашими людьми.

— А что он получит?

— Соперника для сына. Рекламу для команды — вот, мол, мы не только своих растим, но и помогаем талантам со всей страны. И, может быть, контракт через год — если ты покажешь результат.

— А если он откажет?

Володя пожал плечами.

— Тогда вернёмся к варианту первому. Починим карт, поедем сами. Но хотя бы попробуем.

Я сидел, переваривая услышанное. Третий путь. Не продаться и не остаться в яме. Взять инструменты, но сохранить свободу.

— А Серёга? — спросил я.

— С Серёгой я поговорю.

— Он не поймёт. Скажет, что я всё равно продался.

— Может, скажет. А может, нет. Серёга — упрямый, но не дурак. Он злится, потому что боится тебя потерять. Когда поймёт, что ты остаёшься — успокоится.

— Ты уверен?

— Нет. Но другого выхода не вижу.

Он подошёл ко мне, положил руку на плечо.

— Слушай. Я не буду врать. Мне не нравится эта ситуация. Не нравится, что ты связываешься с Соловьёвым. Не нравится, что мы зависим от его помощи. Но я реалист. Без денег и техники мы далеко не уедем. А у тебя есть шанс получить и то, и другое.

— Но...

— Никаких «но». Ты талантливый парень, Макс. Самый талантливый, кого я видел за тридцать лет. И я не позволю этому таланту сгнить в нашем гараже только потому, что кто-то гордый.

Он сжал моё плечо, потом отпустил.

— Звони Соловьёву. Предлагай свой вариант. Посмотрим, что скажет.

Я позвонил в тот же вечер.

Трубку Соловьёв взял не сразу. На заднем плане слышались голоса, музыка — кажется, он был где-то в ресторане.

— Королёв?

— Да. Я решил.

— Слушаю.

Я глубоко вдохнул.

— Я принимаю вашу помощь. Но не контракт.

Пауза. Голоса на заднем плане стихли — он, видимо, отошёл в сторону.

— Интересно. Продолжай.

— Я хочу остаться независимым. Выступать за себя, за свою команду. Но тренироваться у вас, использовать ваши методики, работать с вашими специалистами. Если это возможно.

— А что я получу взамен?

— Конкуренцию. Денису нужен сильный соперник. Я буду этим соперником. На каждом этапе, в каждой гонке. Не подстава, не договорняк — настоящая борьба.

— И всё?

— Нет. Если я покажу результат — поговорим о будущем. Контракт, переход, всё, что хотите. Но только после чемпионата. И только если я сам этого захочу.

Долгое молчание.

Я стоял в коридоре, сжимая трубку. Пальцы вспотели, во рту пересохло.

— Знаешь, — сказал он наконец, — ты меня удивляешь. Снова.

— И как это понимать?

— Как комплимент. Я ценю людей, которые думают своей головой.

Он помолчал. Я слышал, как он дышит, как где-то далеко звенят бокалы.

— Ладно. Принимается.

У меня перехватило дыхание.

— Правда?

— Правда. Но с условием.

— Каким?

— Ты тренируешься по нашим методикам. Слушаешь наших тренеров. Делаешь то, что они говорят. Если начнёшь выпендриваться или саботировать — разговор окончен.

— Согласен.

— И ещё. Если выиграешь чемпионат — мы серьёзно поговорим о твоём будущем. Без «может быть» и «посмотрим».

— А если проиграю?

— Тогда поговорим в следующем году. Или не поговорим вообще. Зависит от того, как проиграешь.

Справедливо. Жёстко, но справедливо.

— Договорились, — сказал я.

— Договорились. Первый этап — в Казани, через шесть недель. Тренировочный лагерь — за две недели до этого. Приезжай, поработаем.

— Приеду.

— Хорошо. И Королёв...

— Да?

— Не разочаруй меня.

Он повесил трубку.

Я стоял, глядя на гудящий аппарат. Внутри было пусто и спокойно — как после долгого бега.

Сделано. Мост перейдён.

Теперь — работать.

На следующее утро я рассказал всё команде.

Собрались в ангаре — Володя, Серёга, Лёха, Димон. Я стоял перед ними, как на экзамене.

— Значит, так, — начал я. — Вчера я говорил с Соловьёвым.

Серёга скрестил руки на груди. Лёха подался вперёд. Димон почесал затылок.

— Он предлагал партнёрство. Помощь в обмен на лояльность. Я принял, но на своих условиях.

— На каких? — спросил Серёга. Голос холодный, лицо каменное.

— Без контракта. Остаюсь независимым, выступаю за себя. Тренируюсь у них, использую их методики. Но не ухожу в «Сокол».

Тишина.

— И он согласился? — недоверчиво спросил Лёха.

— Согласился.

— На хрена ему это?

— Конкуренция. Денису нужен соперник. Соловьёв готов меня растить, если я буду этим соперником.

Серёга молчал. Смотрел в пол.

— Серый, — сказал я. — Я знаю, что ты думаешь. Что я продался. Что предал команду. Но это не так.

Он поднял голову.

— А как?

— Я беру инструменты. Знания, методики, связи. И приношу их сюда. Нам. Чтобы мы все стали лучше.

— Красиво говоришь.

— Я говорю как есть.

Он встал, прошёлся по ангару. Остановился у карта, постучал костяшками по раме.

— Знаешь, что меня бесит? — спросил он, не оборачиваясь.

— Что?

— Что ты прав. — Он повернулся. — Нам не хватает денег, техники, всего. Без помощи мы никуда не поедем. И ты нашёл способ получить эту помощь, не продавшись с потрохами.

— Тогда почему ты злишься?

— Потому что это я должен был найти способ! — Он ударил кулаком по верстаку. — Я — старший! Я отвечаю за технику, за карт, за всё! А получается, что без московских денег мы — никто!

Эхо удара разнеслось по ангару.

Володя подошёл к нему, положил руку на плечо.

— Серый. Успокойся.

— Да я спокоен.

— Нет, не спокоен. Но послушай меня. — Володя говорил тихо, но твёрдо. — Мы — команда. Не важно, откуда деньги и помощь. Важно, что мы делаем вместе. Макс привезёт знания — мы их применим. Он получит методики — мы их освоим. Это не предательство. Это рост.

Серёга молчал. Челюсть напряжена, глаза прищурены.

— Ты со мной, Серый? — спросил я.

Долгая пауза.

— Куда я денусь, — буркнул он наконец. — Кто-то же должен за вами присматривать.

Это было не прощение. Но это было начало.

Вечером того же дня мы сидели в ангаре вчетвером.

Карт стоял в центре, освещённый голой лампочкой. Серёга осматривал раму, делал пометки в блокноте. Лёха разбирал электрику, проверял провода. Димон перебирал запчасти в коробках.

— Рама — хлам, — сказал Серёга. — Но если усилить здесь и здесь — ещё сезон протянет.

— А двигатель? — спросил Лёха.

— Двигатель... — Серёга потёр переносицу. — Поршневая нужна новая. И кольца. И, наверное, клапана перебрать.

— Сколько это стоит?

— Тысяч пятнадцать минимум. Двадцать — если делать нормально.

Двадцать тысяч. У нас было три.

— Найдём, — сказал я.

Серёга посмотрел на меня.

— Где?

— Не знаю. Но найдём.

Он хмыкнул, но не стал спорить. Что-то в нём сдвинулось за этот день. Не до конца — обида ещё сидела внутри. Но он уже не был против. Он был — рядом.

— Ладно, — сказал Володя. — Хватит на сегодня. Завтра продолжим.

Мы вышли из ангара. Ночь была тёплая, звёздная. Где-то вдалеке лаяла собака, гудел поезд.

— Макс, — позвал Серёга.

Я обернулся.

Он стоял у ворот, сунув руки в карманы.

— Ты... это. — Он замялся. — Ты не подведи, ладно?

— Не подведу.

— И с Соловьёвым... будь осторожен. Такие люди просто так ничего не дают.

— Знаю.

— Ну и хорошо.

Он развернулся, пошёл к своему мотоциклу. Я смотрел ему вслед.

Может, Димон был прав. Может, он действительно отойдёт.

А может, нет.

Время покажет.

Ночью я лежал в своей кровати и смотрел в потолок.

На стуле висела куртка, под ним стояла сумка с блокнотом. В комнате пахло домом — пылью, старыми книгами, чем-то жареным с кухни.

Шесть недель до чемпионата. Две недели до тренировочного лагеря. Четырнадцать дней, чтобы подготовить карт, найти деньги, привести себя в форму.

Невозможно.

Но разве не это я уже делал? Разве не невозможное?

Я закрыл глаза. Перед внутренним взглядом встала трасса. Не московская — наша, домашняя. Потрескавшийся асфальт, выцветшая разметка, покрышки вместо отбойников.

Я видел себя в карте. Руки на руле, ноги на педалях, мотор ревёт за спиной. Первый поворот, второй, третий. Скорость нарастает, мир сужается до узкой полосы асфальта.

Финишная черта.

Я пересёк её первым.

Глава 18

Следующие две недели я жил по расписанию.

Подъём в шесть. Пробежка — три километра по посёлку, мимо спящих домов, мимо ларька, где торговали пивом с утра, мимо автобусной остановки, где уже собирались первые работяги. Потом — турник во дворе, отжимания, пресс. К семи возвращался домой, мокрый от пота, с горящими мышцами.

Мать смотрела на это с подозрением.

— Ты чего это? — спросила она на третий день, когда я в шесть утра загремел дверью.

— Тренируюсь, мам.

— В шесть утра?

— Гонщики так живут.

Она покачала головой, но ничего не сказала. Только стала оставлять на столе завтрак: кашу, яйца, бутерброды. Молча, без вопросов. Мать умела не лезть, когда не надо.

Отец тоже заметил.

— Серьёзно взялся, — сказал он как-то вечером, когда я вернулся из ангара.

— Серьёзнее некуда.

— Это хорошо. — Он помолчал, потом добавил: — Деньги нужны?

— Нужны. Но я справлюсь.

— Ты скажи, если что. У меня отложено немного. На чёрный день.

— Пап, не надо.

— Я говорю — если что.

Он не настаивал. Просто дал понять, что рядом. По-отцовски, без лишних слов.

В ангаре работа кипела.

Серёга разобрал двигатель до винтика. Детали лежали на верстаке, разложенные по порядку: поршни, кольца, клапана, прокладки. Он осматривал каждую, откладывал в одну кучу то, что годилось, в другую — то, что на выброс.

— Поршневая — труп, — сказал он, разглядывая поршень на свет. — Видишь задиры? Это конец.

— Новую где брать?

— Есть один человек в Москве. Возит запчасти из Италии. Дорого, но качество.

— Сколько?

— Восемь тысяч за комплект. Плюс доставка.

Восемь тысяч. У нас было четыре — я посчитал всё, что оставалось от призовых за юниорский турнир.

— Найдём, — сказал я.

Серёга хмыкнул, но промолчал. За последние дни он стал говорить со мной больше. Не как раньше, но хотя бы без ледяного молчания. Работа сближала — когда руки заняты, голова думает меньше.

Лёха сидел в углу, паял что-то на самодельной плате. Вокруг него громоздились провода, резисторы, конденсаторы. Паяльник дымил, пахло канифолью.

— Что делаешь? — спросил я.

— Датчик оборотов. — Он поднял голову, сдвинул очки на лоб. — Если получится — будем знать, на каких оборотах ты едешь в каждой точке трассы.

— Как у «Сокола»?

— Ну, у них система за пятьдесят тысяч долларов. А у меня — за пятьсот рублей и три бессонные ночи. Но принцип тот же.

Он снова уткнулся в плату. Лёха был таким — если загорался идеей, мог неделю не спать. И обычно у него получалось.

Димон занимался поисками.

Он мотался по городу, звонил знакомым, торговался на разборках. На четвёртый день приволок старый двигатель — Rotax, такой же, как наш, только в лучшем состоянии.

— Где взял? — спросил Володя.

— У одного мужика. Он картингом занимался лет десять назад, потом бросил. Движок в гараже пылился.

— Сколько отдал?

— Три тысячи.

— Три? За рабочий Rotax?

— Ну, он не совсем рабочий. — Димон пожал плечами. — Там карбюратор надо перебрать и зажигание проверить. Но блок целый, поршневая живая.

Серёга подошёл, осмотрел двигатель. Постучал по блоку, покрутил коленвал.

— Компрессия есть, — сказал он с удивлением. — Димон, ты где такое откопал?

— Талант.

— Талант у тебя в другом месте. А это — удача.

Но он улыбался. Уголки губ дёрнулись вверх — еле заметно, но я увидел.

С деньгами было плохо.

Нужно было минимум пятнадцать тысяч: поршневая для запасного двигателя, резина, топливо, дорога до Казани. У нас было четыре. Разрыв — одиннадцать тысяч.

Я перебирал варианты.

Занять у родителей — не хотелось. Отец и так работал на износ, мать экономила на всём. Брать у них последнее — не мог.

Продать что-то — нечего. Всё, что имело ценность, уже продано или заложено.

Найти спонсора — после истории с Николаем Палычем это слово вызывало тошноту.

Оставался один вариант — заработать.

— Я в автосервис устроюсь, — сказал я Володе. — На месяц. Подзаработаю.

— А тренировки?

— Буду совмещать. Утром — пробежка, вечером — ангар. Днём — работа.

Володя посмотрел на меня долго.

— Ты уверен? Нагрузка будет адская.

— Справлюсь.

Он не стал отговаривать. Понимал — другого выхода нет.

Автосервис назывался «Вираж».

Маленькая мастерская на окраине, три бокса, шесть человек персонала. Хозяин — Михалыч, мужик лет пятидесяти с вечной сигаретой в зубах. Я знал его ещё по прошлой жизни — в две тысячи двадцать четвёртом он был уже стариком, но сервис всё ещё работал.

— Королёв? — Он прищурился, когда я пришёл наниматься. — Это который чемпион?

— Он самый.

— И чего тебе тут надо?

— Работа нужна. На месяц.

— Чемпиону — работа в сервисе?

— Чемпиону нужны деньги.

Он хмыкнул, затянулся сигаретой.

— Руки есть?

— Есть.

— Покажи.

Я протянул ладони. Мозоли от гаечных ключей, ссадины, въевшееся масло под ногтями. Руки человека, который работает.

— Сгодится, — сказал Михалыч. — Тысяча в неделю. Работа с восьми до шести, обед — час. Выходные, если ничего срочного нет.

— Подходит.

— Завтра в восемь. Не опаздывай.

Мы пожали руки. Ладонь у него была жёсткая, как наждак.

Работа оказалась тяжёлой.

Не физически — к физике я привык. Тяжёлой по времени. Подъём в пять, пробежка, душ, завтрак. В восемь — сервис. Масло, фильтры, тормоза, подвеска. Машины шли потоком — «девятки», «десятки», старые иномарки. Клиенты торопили, Михалыч ругался, напарники курили в перерывах.

В шесть — ангар. Серёга, Лёха, работа над картом. Настройка, регулировка, тесты. В десять — домой. Ужин, душ, сон. И снова подъём в пять.

На третий день я начал засыпать на ходу.

— Ты как зомби, — сказал Димон, когда увидел меня в ангаре.

— Нормально.

— Нормально — это когда глаза открыты. У тебя они закрываются.

Он был прав. Но останавливаться было нельзя.

На пятый день случилось неожиданное.

Михалыч позвал меня в свою каморку — маленькую комнатушку с письменным столом и продавленным диваном. На столе — бумаги, пепельница, фотография жены.

— Садись, — сказал он.

Я сел.

— Слышал, ты на чемпионат России собираешься.

— Собираюсь.

— И денег не хватает.

— Не хватает.

Он затянулся, выпустил дым в потолок.

— Сколько надо?

— Тысяч пятнадцать. Минимум.

— А сколько есть?

— Четыре. Плюс то, что заработаю здесь.

Он кивнул, полез в ящик стола. Достал конверт, положил передо мной.

— Здесь пять.

Я уставился на конверт.

— Михалыч, я не...

— Не перебивай. — Он поднял руку. — Это не подачка и не кредит. Это инвестиция.

— Какая инвестиция?

— Ты выиграл юниорский чемпионат. На самодельном карте, против профессионалов. Это не удача, это талант. И я хочу, чтобы на твоём карте было написано «Автосервис Вираж».

— Спонсорство?

— Называй как хочешь. Пять тысяч — за логотип на борту. Если выиграешь чемпионат — ещё пять. Если займёшь призовое место — три.

Я смотрел на него, не веря.

— Почему?

— Потому что я тоже когда-то гонял. — Он откинулся на спинку стула. — Давно, ещё при Союзе. До мастера спорта не дотянул, но вкус помню. И знаю, каково это — когда талант есть, а денег нет.

Он затушил сигарету.

— Бери. Не выпендривайся.

Я взял конверт. Тяжёлый, плотный.

— Спасибо, Михалыч.

— Отработаешь. На трассе.

Вечером я принёс деньги в ангар.

Володя пересчитал, посмотрел на меня.

— Откуда?

— Михалыч из сервиса. Спонсорство.

— Спонсорство?

— Логотип на карте. «Автосервис Вираж».

Серёга подошёл, заглянул через плечо.

— Пять тысяч? За логотип?

— Плюс бонус, если займём призовое место.

Он присвистнул.

— Неплохо. А чего он так расщедрился?

— Говорит, сам когда-то гонял. Понимает.

Серёга хмыкнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ладно. Значит, у нас девять тысяч. Плюс то, что ты заработаешь за месяц. Плюс, может, ещё что-то найдём.

— Найдём, — сказал Лёха. — Я уже думаю.

— О чём?

Он поправил очки, улыбнулся.

— Скажу, когда получится.

Получилось через три дня.

Лёха пришёл в ангар сияющий, с какими-то бумагами в руках.

— Есть идея, — объявил он.

— Выкладывай.

— Местная газета. «Нижегородский рабочий». Они делают серию материалов про спорт. Я позвонил, рассказал про нас. Про чемпиона из провинции, который едет на чемпионат России на самодельном карте.

— И что?

— Они хотят написать статью. С фотографиями, интервью, всё как положено. И готовы заплатить за эксклюзив.

— Сколько?

— Три тысячи.

Три тысячи. Итого — двенадцать. Плюс мой заработок в сервисе — ещё четыре. Шестнадцать тысяч. Почти хватает.

— Лёха, — сказал Серёга, — ты гений.

— Я знаю.

Мы рассмеялись. Все вместе, как раньше — до Москвы, до Соловьёва, до всего этого.

Журналистка приехала через два дня.

Молодая, лет двадцати пяти, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Звали её Ольга.

— Значит, вы — тот самый Королёв? — Она оглядела ангар, карт, нас. — Который обыграл Соловьёва?

— Тот самый.

— Расскажите.

Я рассказал. Про команду, про юниорский турнир, про планы на чемпионат. Про то, как собирали карт с нуля, как ехали в Москву в стареньком бусике, как победили профессионалов.

Ольга слушала, записывала. Потом попросила показать карт, сфотографировала. Потом — нас, всю команду.

— Хорошая история, — сказала она, убирая блокнот. — Люди такое любят. Провинциальный парень против столичных мажоров.

— Денис Соловьёв — не мажор.

— А кто?

— Сильный гонщик. Трёхкратный чемпион юниорской серии. Заслуженно.

Она приподняла бровь.

— Вы его защищаете?

— Я говорю правду. Он выиграл эти титулы не потому, что папа богатый. А потому, что пашет каждый день с шести утра.

Ольга улыбнулась.

— Интересно. Обычно соперники друг друга грязью поливают. А вы...

— А я уважаю тех, кто работает. Независимо от того, сколько у них денег.

Она записала что-то в блокноте.

— Можно ещё вопрос? Личный.

— Давайте.

— Почему гонки? Почему не футбол, не бокс, не что-то ещё?

Я задумался. Как объяснить? Как рассказать про прошлую жизнь, про тридцать лет пустоты, про смерть на мокрой трассе и второй шанс?

— Потому что за рулём я чувствую себя живым, — сказал я наконец. — По-настоящему живым.

Она смотрела на меня долго. Потом кивнула.

— Понимаю.

Статья вышла через неделю. Целая полоса, с фотографиями. Заголовок: «Провинциальный феномен: как парень из Нижнего обыграл московскую элиту».

Мать вырезала её и повесила на стену в кухне.

К концу второй недели карт был готов.

Серёга собрал двигатель — тот, что Димон нашёл на разборке. Перебрал карбюратор, настроил зажигание, поменял все расходники. Движок работал ровно, без провалов.

— Не хуже нового, — сказал он с гордостью.

Лёха закончил свою телеметрию. Датчик оборотов, датчик скорости, примитивный логгер на самопаянной плате. Данные записывались на старый ноутбук, который он где-то раздобыл.

— Точность плюс-минус пять процентов, — сказал он. — Не идеал, но для наших целей хватит.

Раму Серёга усилил в критических местах. Подварил трещины, добавил распорки. Не новая, но крепкая.

— Ещё сезон выдержит, — пообещал он. — Если не убьёшь.

— Постараюсь.

Резину купили новую — итальянскую, хорошую. На это ушла большая часть денег, но экономить на резине — самоубийство.

Вечером перед отъездом мы собрались в ангаре.

Карт стоял в центре, освещённый лампой. Красно-белый, с логотипами: «Автосервис Вираж» на левом борту, наша самодельная эмблема — на правом.

— Красавец, — сказал Димон.

— Не сглазь, — буркнул Серёга.

Володя обошёл карт, похлопал по капоту двигателя.

— Хорошая работа, — сказал он. — Все молодцы.

— Теперь дело за мной, — сказал я.

— Теперь — да.

Он повернулся ко мне.

— Через три дня — тренировочный лагерь у Соловьёва. Через две недели после этого — первый этап в Казани. Ты готов?

Я посмотрел на карт. На команду. На ангар, который стал для меня вторым домом.

— Готов.

— Тогда удачи. Она тебе понадобится.

Ночью дождь барабанил по стеклу.

Я лежал, слушал. Завтра — поезд в Москву. Снова плацкарт, снова верхняя полка, снова восемнадцать часов дороги. А потом — база «Сокола», тренировки, работа.

В этот раз я ехал не смотреть. В этот раз — готовиться к бою.

За стеной кашлянул отец, скрипнула кровать. Потом тишина — только дождь и мои мысли.

«Не разочаруй меня», — сказал Соловьёв.

Не разочарую. Ни его. Ни команду. Ни себя.

Дождь стихал. Я повернулся к стене и провалился в сон — рваный, беспокойный. Снилась трасса, мокрый асфальт, рёв мотора.

И финишная черта впереди.

Утром мать собрала мне в дорогу сумку.

Бутерброды, яблоки, термос с чаем. Как в детство — когда ездил в летний лагерь.

— Ты там поосторожнее, — сказала она, застёгивая молнию.

— Мам, я на гонки еду, не на войну.

— Знаю. Но всё равно.

Она обняла меня крепко, по-матерински. Я почувствовал запах её духов — тех же, что в детстве. Некоторые вещи не меняются.

Отец пожал руку.

— Давай, сын.

— Спасибо, пап.

— И позвони, когда доберёшься.

На вокзале меня ждал Димон. Он вызвался подвезти — бусик всё равно стоял без дела.

— Ну что, чемпион, — сказал он, закидывая мою сумку в кузов. — Поехали столицу покорять?

Бусик затарахтел, выехал со двора. Я смотрел в окно на проплывающие дома, на знакомые улицы, на людей, спешащих по своим делам.

Две недели в Москве. Потом — Казань.

Всё только начинается.

Глава 19

Москва встретила жарой. Июнь, полдень, асфальт плавится. Я вышел из вагона на Казанском вокзале, и влажный воздух облепил лицо, как мокрая тряпка. После ночи в плацкарте хотелось душа, кофе и тишины. Ничего из этого не предвиделось.

До Крылатского добирался на метро. В вагоне — толкучка, запах пота, чей-то локоть в рёбрах. Москва летом — отдельный вид испытания.

База «Сокола» показалась оазисом. Кондиционированный воздух, прохлада, тишина. Девушка на ресепшене узнала меня сразу.

— Королёв? Вас ждут. Комната двенадцать, второй этаж.

— Спасибо.

— И Андрей Викторович просил зайти к нему, как устроитесь.

Комната была та же, что и в прошлый раз. Кровать, стол, шкаф, окно с видом на трассу. Я бросил сумку, постоял у окна.

На трассе кто-то ездил. Красно-белый карт проносился по асфальту, закладывая виражи. Денис. Узнал по стилю — резкие входы, плавные выходы, ни одного лишнего движения.

Работает. Как всегда.

Я переоделся и пошёл к Андрею Викторовичу.

Тренер сидел в своём кабинете, смотрел что-то на компьютере. Графики, цифры — телеметрия.

— Королёв. — Он кивнул на стул. — Садись.

Я сел.

— Как добрался?

— Нормально.

— Хорошо. — Он развернул монитор ко мне. — Смотри. Это твои данные с прошлого раза. Помнишь тренировочную гонку с Денисом?

— Помню.

— Вот здесь ты терял. — Он ткнул пальцем в график. — Третий поворот, торможение. Слишком рано отпускаешь тормоз, слишком рано открываешь газ. Теряешь три десятых.

— Я думал, наоборот — поздно торможу.

— Поздно входишь, рано выходишь. Это разные вещи. — Он откинулся на спинке стула. — Ты едешь на инстинкте. Это хорошо для начала, но плохо для роста. Нужна система.

— За этим и приехал.

— Знаю. Поэтому план такой. Две недели интенсива. Утром — физподготовка. Днём — трасса, работа над техникой. Вечером — разбор данных. Выходных нет.

— Принято.

— И ещё. — Он посмотрел мне в глаза. — Ты здесь не турист и не гость. Ты — спортсмен на подготовке. Будешь работать наравне с остальными. Никаких поблажек.

— Не прошу.

— Хорошо. Тогда переодевайся и на трассу. Через двадцать минут.

Первая тренировка была разминочной.

Десять кругов в спокойном темпе, привыкнуть к машине. Карт дали из запасных — не такой, как у Дениса, но хороший. Итальянская рама, свежий двигатель, настройки под мой вес.

Я выехал на трассу, сделал круг. Потом ещё один. Руки вспоминали повороты, тело — ритм.

После десятого круга вернулся в бокс. Андрей Викторович смотрел на секундомер.

— Полторы секунды от Дениса.

— Плохо?

— Для первого дня — нормально. Для чемпионата — катастрофа.

Он подошёл ближе.

— Завтра начнём работать по секторам. Разобьём трассу на части, будем вылизывать каждый поворот. До сотых.

— Понял.

— И ещё. Вечером — видеоразбор. Посмотрим записи, сравним с Денисом. Увидишь, где ошибаешься.

Я кивнул. Система. То, чего мне не хватало.

Дни слились в один.

Подъём в шесть. Тренажёрный зал — кардио, силовые, растяжка. Завтрак по расписанию: каша, яйца, овощи. Никакого сахара, никакого жира.

Потом — трасса. Круг за кругом, сектор за сектором. Андрей Викторович стоял у бровки с рацией, давал указания.

— Позже тормози. Ещё позже. Держи. Теперь газ. Плавнее. Ещё плавнее.

Я слушал, исправлял, снова ошибался. И снова исправлял.

После обеда — ещё тренировка. Потом — разбор данных. Графики, цифры, видео. Каждый поворот, каждое торможение, каждый метр трассы.

— Видишь? — Андрей Викторович указывал на экран. — Вот Денис входит в шпильку. Угол руля — сорок два градуса. А вот ты. Пятьдесят один. Перекручиваешь. Отсюда — потеря скорости на выходе.

— Как исправить?

— Позже поворачивать. Терпеть. Довериться машине.

Довериться машине. Легко сказать.

Вечером — ужин, потом свободное время. Которого не было. Я падал на кровать и вырубался до утра.

На третий день Денис подошёл после тренировки.

— Как ощущения?

— Умираю.

— Это нормально. — Он вытер пот со лба. — Первая неделя — самая тяжёлая. Потом привыкнешь.

— Ты тоже так начинал?

— Все так начинают. Разница в том, кто выдерживает.

Он сел на ограждение, вытер лицо полотенцем.

— Отец говорит, ты упрямый.

— Это мешает?

— Наоборот. Упрямые далеко едут. Талантливые — не всегда.

Я сел рядом. На трассе было пусто, солнце садилось за деревья.

— Ты не злишься, что я здесь? — спросил я.

— Почему должен?

— Ну, я же конкурент. Тренируюсь на вашей базе, использую ваши методики. Потом буду против тебя ехать.

Денис пожал плечами.

— И что? Мне нужен сильный соперник. Ты — сильный. Чем сильнее ты станешь, тем интереснее будет гонка.

— А если я выиграю?

— Тогда я проиграю. — Он повернулся ко мне. — Слушай, я не из тех, кто боится конкуренции. Если ты меня обыграешь — значит, ты лучше. Значит, мне нужно работать ещё больше. Это спорт.

Простая философия. Но правильная.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За честность.

Он хмыкнул.

— Не благодари. На трассе пощады не будет.

— Не жду.

Мы помолчали. Где-то вдалеке гудел самолёт, заходя на посадку.

— Завтра совместная тренировка, — сказал Денис. — Я, ты, Костя. Погоняем по-настоящему.

— Буду готов.

— Посмотрим.

Он встал, пошёл к боксам. Я остался сидеть, глядя на пустую трассу.

Конкурент. Соперник. Может быть, даже друг. Странная ситуация.

Но правильная.

Совместная тренировка началась в десять.

Но это была не гонка. Андрей Викторович выстроил нас троих — Денис, я, Костя — и объявил:

— Работаем в связке. Денис впереди, Королёв — сзади, повторяешь траекторию. Костя замыкает, следит за дистанцией. Десять кругов, потом меняемся.

Не соревнование. Обучение.

Первые круги я просто ехал за Денисом, как тень. Смотрел, как он входит в повороты, где тормозит, где открывает газ. Вблизи это выглядело иначе, чем со стороны. Никакой магии — просто точность. Каждое движение выверено, ничего лишнего.

На пятом круге Андрей Викторович скомандовал по рации:

— Королёв, ближе. Не бойся, он не укусит.

Я подтянулся. Метр до его бампера. Теперь я видел всё: как он работает рулём, как переносит вес, как дышит машина под ним.

— Повторяй точку торможения, — продолжал тренер. — Не свою, его. Доверься.

Легко сказать. Денис тормозил позже, чем казалось возможным. Каждый раз я думал — сейчас вылетим. Но он держал.

На седьмом круге я попробовал. Затянул торможение до его точки. Сердце ёкнуло, но машина вписалась. Чисто, без сноса.

— Вот так, — раздалось в наушнике. — Запомни это ощущение.

После десяти кругов мы поменялись. Теперь я впереди, Денис сзади. Странное чувство — знать, что он там, смотрит, оценивает.

Я старался ехать как он. Не получалось. Слишком рано тормозил, слишком резко крутил руль. Но с каждым кругом — чуть лучше.

После тренировки Андрей Викторович собрал нас у бокса.

— Королёв, ты начинаешь понимать. Ещё неделя — и будешь держать темп.

— А выигрывать? — спросил я.

— Выигрывать — это следующий этап. Сначала научись не проигрывать.

Денис хлопнул меня по плечу.

— Нормально едешь. Для провинциала.

— Спасибо за комплимент.

— Не за что. — Он улыбнулся. — В Казани посмотрим, чего ты стоишь по-настоящему.

Я кивнул. В Казани — да. Там будет всё по-другому. Там — гонка.

А пока — учёба.

К концу первой недели я прибавил восемь десятых.

На пятый день приехал Виктор Соловьёв.

Я видел его машину на парковке — чёрный «Мерседес», тот же, что и раньше. Потом встретил в коридоре.

— Королёв. — Он кивнул. — Как успехи?

— Работаю.

— Вижу. Андрей доволен.

— Правда?

— Он редко кем доволен. Так что это комплимент.

Мы шли по коридору к выходу на трассу. За окнами кто-то ездил — Костя, судя по номеру.

— Ты изменился, — сказал Соловьёв.

— В чём?

— В прошлый раз ты смотрел вокруг как турист. Сейчас — как работник. Разница чувствуется.

— Я и есть работник. На ближайшие две недели.

— И после них тоже. — Он остановился, повернулся ко мне. — Чемпионат — это не турнир. Это шесть этапов, шесть гонок, полгода работы. Ты готов к этому?

— Готов.

— Посмотрим.

Он пошёл дальше. У двери остановился.

— Да, и ещё. Твоя команда приедет в Казань?

— Приедет.

— Хорошо. Хочу с ними познакомиться.

— Зачем?

— Хочу понять, на кого ты так держишься.

Он вышел. Я остался стоять в коридоре.

На кого держусь. Хороший вопрос.

Вторая неделя была ещё тяжелее.

Андрей Викторович увеличил нагрузку. Больше кругов, больше разборов, меньше отдыха. Тело ныло, мышцы горели. Но результаты росли.

К концу недели я проигрывал Денису две десятых. Иногда — меньше. Иногда — вообще не проигрывал.

— Ты быстро учишься, — сказал он после очередной тренировки. — Слишком быстро.

— Это плохо?

— Для меня — да. — Он усмехнулся. — Придётся ещё больше работать.

Я хотел ответить, но тут подошёл механик.

— Королёв, тебя к телефону. Междугородний.

Я пошёл в холл, взял трубку.

— Алло?

— Макс? — Голос Серёги. — Как ты там?

— Нормально. Работаю.

— Слышали. Лёха звонил кому-то из местных, те рассказали. Говорят, ты уже на уровне их первого номера.

— Преувеличивают.

— Ну-ну. — Пауза. — Слушай, у нас новости.

— Какие?

— Карт готов. Полностью. Серёга... то есть я... короче, движок работает как часы. Телеметрия Лёхи тоже. Мы тут погоняли на местной трассе — всё отлично.

— Серьёзно?

— Серьёзнее некуда. Димон уже маршрут до Казани прокладывает. Выезжаем послезавтра.

В груди потеплело. Команда. Мои люди. Едут.

— Серый, — сказал я.

— Чего?

— Спасибо.

Долгая пауза. Потом:

— Не за что, дурак. Мы же команда.

Он повесил трубку.

Я стоял в холле, держа гудящий аппарат. Улыбался как идиот.

Мы же команда. Первый раз он так сказал. Без злости, без обиды. Просто — факт.

Может, всё-таки получится.

Последний день на базе.

Утром — лёгкая тренировка, разминка. Потом — сборы, прощание.

Андрей Викторович вызвал меня в кабинет.

— Садись.

Я сел.

— Две недели, — сказал он. — Ты прибавил полторы секунды. Это много.

— Но всё ещё мало.

— Для победы — да. Для борьбы — достаточно. — Он откинулся на спинке. — В Казани будет двадцать гонщиков. Половина — статисты, приехали участвовать. Четверть — крепкие середняки. И пятеро-шестеро реальных претендентов на подиум.

— Денис, я, кто ещё?

— Маслов из «Форсажа». Волков из «Виража». Петров из Питера. Может, ещё пара человек.

— Расклад понятен.

— Понятен — не значит простой. — Он наклонился вперёд. — Слушай внимательно. Первый этап — это не финал. Не нужно рвать жилы ради победы. Твоя задача — войти в тройку. Показать, что ты в игре. Набрать очки.

— А победа?

— Победа — бонус. Если получится — хорошо. Если нет — не трагедия. Чемпионат выигрывается стабильностью, не подвигами.

Я кивнул. Это имело смысл.

— И ещё. — Он встал, подошёл к окну. — Ты тренировался на нашей технике. В Казани будешь на своей. Разница есть. Не забывай об этом.

— Не забуду.

— Хорошо. — Он повернулся. — Удачи, Королёв. Ты её заслужил.

— Спасибо, Андрей Викторович. За всё.

— Не благодари. Отработаешь на трассе.

Денис проводил меня до выхода.

— Ну что, до Казани?

— До Казани.

Мы пожали руки.

— Не расслабляйся, — сказал он. — Я буду в форме.

— Я тоже.

— Посмотрим.

Он улыбнулся — по-настоящему, без снисхождения. Как равный равному.

— Знаешь, — сказал он, — я рад, что ты приехал. С тобой интереснее.

— Взаимно.

— И ещё. — Он понизил голос. — Отец тебя уважает. Это редкость.

— Почему?

— Потому что ты не прогнулся. Взял помощь, но остался собой. Он такое ценит.

Я не знал, что ответить.

— Увидимся на трассе, — сказал Денис.

— Увидимся.

Он развернулся и пошёл к боксам. Я смотрел ему вслед.

Странные отношения. Конкуренты, которые уважают друг друга. Соперники, которые почти друзья.

Может, так и должно быть в спорте. Не знаю. В прошлой жизни я до этого не добрался.

В этой — доберусь.

Поезд в Казань уходил вечером.

Я сидел у окна, смотрел на проплывающую Москву. Огни, машины, люди. Город, который мог стать моим домом — если бы я согласился на контракт.

Но я не согласился. И не жалел.

В кармане лежал блокнот. Новые записи, новые схемы, новые знания. Две недели работы, сжатые в сорок страниц.

Телеметрия. Траектории. Точки торможения. Углы поворота руля.

И главное — понимание. Как работает система. Как думают профессионалы. Как выигрывают чемпионаты.

Теперь я знал.

Оставалось применить.

Поезд набирал скорость. Москва уплывала назад, растворялась в темноте. За окном мелькали огни пригородов, потом — чернота полей.

Глава 20

Мы приехали за день до старта — Димон гнал бусик двенадцать часов, с одной остановкой на заправке. Серёга дремал на заднем сиденье, обняв коробку с инструментами. Лёха всю дорогу ковырялся в своём ноутбуке, проверял телеметрию. Володя сидел впереди, смотрел на дорогу и молчал.

Я тоже молчал. Думал.

Картодром располагался на окраине, у промзоны. Не такой шикарный, как московский, но серьёзный — трибуны на пятьсот человек, крытые боксы, электронное табло. На парковке уже стояли фуры профессиональных команд: «Сокол», «Форсаж», «Вираж», ещё несколько, которых я не знал.

— Приехали, — сказал Димон, глуша мотор.

Мы вылезли, размяли ноги. Воздух был тёплый, влажный — с Волги тянуло сыростью.

— Пойду регистрироваться, — сказал я.

— Давай. Мы пока разгрузимся.

Регистрация находилась в административном здании у входа. Девушка за стойкой проверила документы, выдала номер участника — семнадцатый — и направила в бокс.

— Технический осмотр завтра в восемь, — сказала она. — Не опаздывайте.

— Не опоздаем.

Наш бокс оказался в дальнем конце ряда. Маленький, тесный, с облупившейся краской. Рядом — «Форсаж» с чёрной фурой и десятком механиков. Через два бокса — «Сокол».

Красно-белая фура, логотип с орлом, суета вокруг. Я заметил Дениса — он стоял у своего карта, что-то обсуждал с механиком. Увидел меня, кивнул. Я кивнул в ответ.

— Соседи, значит, — сказал Серёга, оглядывая бокс. — Уютненько.

— Справимся.

— Справимся, — согласился он. — Куда денемся.

Мы разгрузили карт, расставили инструменты. Лёха сразу полез подключать свою телеметрию — тянул провода, настраивал датчики. Серёга осматривал раму, проверял крепления. Димон ушёл искать, где тут вода и туалет.

Володя стоял в стороне, курил, смотрел на трассу.

— Как она тебе? — спросил я, подойдя.

— Быстрая. Два длинных прямика, пять скоростных поворотов. Твой стиль.

— Думаешь?

— Вижу. — Он затянулся. — Ты хорошо едешь на скорости. Хуже — в медленных шпильках. Здесь шпилек мало.

Я посмотрел на трассу. Гладкий асфальт, свежая разметка, отбойники из покрышек. Завтра я буду там, среди лучших.

В животе шевельнулось что-то — не страх, скорее предвкушение.

— Пойду пройдусь, — сказал я. — Посмотрю трассу вблизи.

— Давай. Только недолго, через час собрание участников.

Я обошёл трассу пешком.

Медленно, внимательно, запоминая каждый поворот. Первый — быстрый правый, можно не тормозить, только сбросить газ. Второй — левый, чуть потуже, здесь нужно точное торможение. Третий, четвёртый, пятый...

На втором прямике меня догнал Денис.

— Разведка?

— Типа того.

— Правильно. Я тоже всегда так делаю перед новой трассой.

Мы пошли рядом. Он показывал рукой на повороты, комментировал.

— Вот здесь — ключевой момент. Длинный правый, потом сразу шикана. Если ошибёшься на выходе из правого — потеряешь темп в шикане. Связка.

— Как проходить?

— Позднее торможение, ранний апекс. Режешь угол, но не слишком — иначе вынесет.

Он говорил легко, без напряжения. Делился информацией с конкурентом, которого завтра попытается обыграть.

— Почему ты мне это рассказываешь? — спросил я.

— Потому что ты всё равно разберёшься. Рано или поздно. А так — сэкономишь время.

— И дашь мне преимущество.

— Не преимущество. Равные условия. — Он остановился, повернулся ко мне. — Слушай, Королёв. Я хочу выиграть чемпионат. Но я хочу выиграть его честно, в борьбе. Не потому что соперники не знали трассу или у них сломалась техника.

— Благородно.

— Прагматично. Победа над слабым соперником ничего не стоит. А ты — не слабый.

Мы дошли до конца трассы, развернулись, пошли обратно.

— Кто ещё опасен? — спросил я.

— Маслов из «Форсажа». Агрессивный, быстрый, но грязный. Любит подрезать на торможении. Будь осторожен.

— Ещё?

— Волков из «Виража». Стабильный, без ошибок. Редко выигрывает, но почти всегда в тройке. Таких сложно обогнать — они не рискуют.

— А остальные?

— Фон. Крепкие середняки, но не претенденты на титул.

Мы вернулись к боксам. Денис протянул руку.

— Удачи завтра.

— Тебе тоже.

— Мне не нужна удача. — Он улыбнулся. — Мне нужна хорошая гонка.

Вечером было собрание участников.

Двадцать два гонщика в небольшом зале. Молодые, в основном — от восемнадцати до двадцати пяти. Кто-то в форме своих команд, кто-то — в обычной одежде. Я был во втором лагере.

Главный судья — грузный мужик с седыми усами — объяснял регламент. Два заезда по пятнадцать кругов. Очки начисляются по системе: двадцать пять за первое место, восемнадцать за второе, пятнадцать за третье, и так далее. Сумма за оба заезда определяет результат этапа.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда до завтра. Квалификация в девять, первый заезд в двенадцать.

Мы вышли на улицу. Солнце садилось, небо окрашивалось в оранжевый.

— Пойдём ужинать, — сказал Володя. — Нашёл кафешку недалеко.

Кафешка оказалась простой столовой при заводе. Пластиковые столы, меню на стене, запах щей и котлет. Дёшево и сытно.

Мы заняли стол в углу. Серёга взял борщ и пельмени, Лёха — макароны с сосиской, Димон — всё подряд. Я ограничился курицей и салатом — помнил про диету.

— Ну что, чемпион, — сказал Серёга, наворачивая пельмени. — Готов к завтрашнему?

— Готов.

— Страшно?

Я задумался.

— Нет. Волнительно — да. Страшно — нет.

— Это хорошо. Страх — плохой советчик.

Он сказал это серьёзно, без обычной подколки. Что-то в нём изменилось за последние недели. Не знаю что — может, смирился, может, принял. Но он был со мной. Это главное.

— Серый, — сказал я.

— Чего?

— Спасибо. За карт. За всё.

Он отмахнулся.

— Потом поблагодаришь. Когда на подиуме будешь стоять.

— А если не буду?

— Тогда всё равно поблагодаришь. За то, что мы тебя не прибили по дороге.

Димон заржал, Лёха улыбнулся. Даже Володя усмехнулся — едва заметно, одними глазами.

Хорошо сидели.

Ночевали в машине.

Денег на гостиницу не было, да и смысла особого — завтра рано вставать. Димон разложил сиденья в бусике, мы постелили спальники. Тесно, душно, но терпимо.

Я лежал, смотрел в потолок. Рядом сопел Лёха, похрапывал Димон. Серёга ворочался, никак не мог устроиться.

Завтра — первый этап.

Двадцать два гонщика. Два заезда. Пятнадцать кругов каждый.

Денис, Маслов, Волков. Профессионалы с профессиональными командами, с деньгами, с опытом.

И я. Парень из Нижнего на самодельном карте.

Звучало как начало плохого анекдота. Или хорошей истории.

Посмотрим, что из этого выйдет.

Утро началось с дождя.

Мелкого, нудного, противного. Асфальт потемнел, стал скользким. В боксах засуетились механики — все проверяли настройки, меняли резину на дождевую.

— Вот чёрт, — сказал Серёга, глядя на небо. — Этого не хватало.

— Что плохого? — спросил Лёха.

— Дождь — это лотерея. Всё непредсказуемо. Один неудачный манёвр — и ты в отбойнике.

Я смотрел на мокрую трассу. В голове крутились слова Андрея Викторовича: «На мокрой трассе выигрывает тот, кто лучше чувствует машину. Техника важна, но чутьё — важнее».

— У нас дождевая резина есть? — спросил я.

— Есть, — ответил Серёга. — Один комплект. Но она старая, прошлогодняя.

— Лучше, чем ничего.

Мы поставили дождевые шины. Лёха проверил телеметрию, я сел в карт, сделал несколько прогревочных кругов.

Странное ощущение. Машина скользила, не слушалась так чётко, как на сухом асфальте. Каждый поворот — риск. Каждое торможение — неизвестность.

Но где-то глубоко внутри я чувствовал — это мой шанс. На сухой трассе техника решает многое. На мокрой — характер.

Квалификация прошла нервно.

Пятнадцать минут на то, чтобы показать лучшее время. Машины выезжали по очереди, искали чистый круг, рисковали.

Денис был первым — уверенно, стабильно, без ошибок. Маслов — вторым, агрессивно атакуя каждый поворот. Волков — третьим, как и предсказывал Денис.

Моя очередь.

Я выехал на трассу, сделал прогревочный круг. Асфальт блестел от воды, в лицо летели брызги. Визор запотевал, приходилось протирать рукой.

Первый быстрый круг. Осторожно, привыкая к сцеплению. Время — на пять десятых хуже Дениса.

Второй круг. Смелее, глубже на торможениях. Машина поплыла в третьем повороте, я поймал занос, выровнялся. Потерял время.

Третий круг. Последний шанс.

Я вдохнул глубоко. Отпустил всё — страх, сомнения, расчёты. Просто ехал.

Первый поворот — чисто. Второй — на грани, но удержался. Прямик — полный газ, брызги из-под колёс. Шикана — поздний вход, ранний апекс, как учил Денис.

Длинный правый — ключевой момент. Я затянул торможение до предела, почувствовал, как задняя ось начинает уходить. Не испугался — подхватил газом, провернул машину, вышел на прямик.

Финишная черта.

Табло мигнуло. Четвёртое время.

Четвёртое. За Денисом, Масловым, Волковым.

Серёга встретил меня у бокса.

— Четвёртый, — сказал он. — Неплохо для первого раза.

— Могло быть лучше.

— Могло быть хуже. Ты в первых двух рядах. Это уже много.

Он был прав. Четвёртое место на старте — хорошая позиция. Не идеальная, но рабочая.

Оставалось главное — гонка.

Первый заезд начался в полдень.

Дождь ослаб, но трасса всё ещё была мокрой. Двадцать два карта выстроились на стартовой решётке. Я — в середине второго ряда, справа от Волкова.

Впереди — Денис на поуле, Маслов рядом с ним. Сзади — остальные, имена которых я ещё не запомнил.

Светофор.

Красный. Красный. Красный.

Погас.

Старт.

Рёв моторов, визг резины, брызги во все стороны. Я рванул с места, вцепился в руль. Первый поворот — хаос. Кто-то слева, кто-то справа, все лезут в одну точку.

Волков передо мной — стабильный, аккуратный. Я держался за ним, ждал момента.

Третий круг. Маслов атаковал Дениса на торможении, жёстко, почти грязно. Денис отбился, но потерял темп. Я подтянулся.

Пятый круг. Волков ошибся в шикане — слишком ранний газ, машину повело. Он поймал, но потерял скорость. Я увидел щель.

Обгон. Третье место.

Сердце колотилось. Впереди — Маслов и Денис. Сзади — Волков, пытающийся вернуть позицию.

Седьмой круг. Маслов давил на Дениса, они шли вплотную. Я подбирался.

Девятый круг. Денис ускорился на прямике, оторвался от Маслова. Я догнал Маслова, сел ему на хвост.

Десятый круг. Торможение перед шпилькой. Маслов затянул, я пошёл внутрь. Он увидел, дёрнул руль, пытаясь закрыть дверь.

Контакт. Его заднее колесо по моему переднему. Меня развернуло.

Мир закрутился — небо, трасса, отбойники. Я инстинктивно вывернул руль, поймал машину, остановился. Мотор заглох.

Сзади — визг тормозов. Кто-то объехал меня, кто-то чуть не врезался.

Маслов умчался вперёд. Я стоял на трассе, пытаясь завести карт.

Стартер. Раз, два, три. Мотор схватился.

Я рванул вперёд. Но было поздно — потерял секунд пятнадцать, провалился в середину пелотона.

Остаток гонки — борьба за выживание. Я прорывался вперёд, обгонял одного за другим. Десятый, восьмой, шестой...

Финиш. Пятое место.

Денис первый. Маслов второй. Волков третий.

Я пятый.

После финиша Маслов даже не посмотрел в мою сторону.

Я подошёл к нему у боксов.

— Хороший манёвр.

Он обернулся. Крепкий парень, лет двадцати двух, с холодными глазами.

— Какой манёвр?

— На десятом круге. Когда закрыл дверь.

— Это гонки. — Он пожал плечами. — Не нравится — не лезь.

— Я не лез. Я обгонял.

— Ты пытался обогнать. Не получилось.

Он развернулся и пошёл к своей команде. Я смотрел ему вслед.

Серёга подошёл, положил руку мне на плечо.

— Забей. Он всегда такой.

— Он меня снёс.

— Знаю. Но судьи не дали пенальти. Значит, формально — гоночный инцидент.

— Формально.

— Другого у нас нет. — Серёга сплюнул. — Во втором заезде будь осторожнее. Держись от него подальше.

Легко сказать. Маслов был быстрым. Если я хотел на подиум — мне нужно было его обгонять.

Но не любой ценой.

Второй заезд стартовал в четыре.

Дождь прекратился, трасса подсыхала. Мы поменяли резину на промежуточную — компромисс между мокрой и сухой.

Я стартовал пятым — по результатам первого заезда. Денис снова на поуле, Маслов рядом.

Светофор. Старт.

На этот раз я был осторожнее. Не лез в первый поворот, держал дистанцию. Пропустил Волкова — он рискнул и прошёл.

Шестое место. Ничего страшного. Впереди пятнадцать кругов.

Трасса подсыхала с каждым кругом. К пятому — почти сухая. Моя промежуточная резина работала лучше, чем у тех, кто остался на дождевой.

Шестой круг. Обогнал кого-то из середняков. Пятое место.

Восьмой круг. Волков начал терять темп — его дождевая резина гробилась на сухом асфальте. Я догнал его на прямике, обошёл на торможении.

Четвёртое место.

Впереди — Денис, Маслов, какой-то парень из «Виража». Далеко, но не безнадёжно.

Десятый круг. Парень из «Виража» вылетел в шикане — не справился с подсыхающей трассой. Третье место.

Третье.

Двенадцатый круг. Я гнал на пределе, выжимал всё из машины и себя. Маслов впереди, секунды три разрыва.

Тринадцатый круг. Две с половиной секунды.

Четырнадцатый. Две.

Последний круг. Полторы секунды.

Прямик. Я выходил из последнего поворота быстрее, чем он. Дистанция сокращалась.

Секунда. Полсекунды.

Финишная прямая. Я рядом с ним, бампер к бамперу.

Он увидел меня, дёрнулся влево, пытаясь закрыть траекторию.

Я не стал рисковать. Не после первого заезда.

Финиш. Маслов второй. Я третий.

Подиум.

На церемонии награждения я стоял на третьей ступени.

Денис — на первой, с кубком над головой. Маслов — на второй, с кислым лицом.

Я — на третьей. С бронзовой медалью на шее и странным чувством внутри.

Не победа. Но и не поражение.

Начало.

После церемонии Денис подошёл.

— Хороший результат для первого этапа.

— Мог быть лучше.

— Мог. Но мог и хуже. — Он кивнул в сторону Маслова. — Не связывайся с ним. Он так всегда ездит.

— Заметил.

— Рано или поздно он сам себя накажет. Такие всегда так кончают.

Мы пожали руки.

— До следующего этапа, — сказал он.

— До следующего.

Вечером мы сидели в бусике, ели бутерброды и пили тёплое пиво.

— Третье место, — сказал Димон. — Третье, мать его, место. На первом этапе. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь. — Он размахивал бутылкой. — Мы — команда из гаража. С самодельным картом. И мы на подиуме. Рядом с профессионалами, у которых бюджеты как наши зарплаты за десять лет.

— Димон, угомонись, — буркнул Серёга. — Это только первый этап. Ещё пять впереди.

— И что? Сегодня — праздник. Завтра — работа.

Он был прав. Сегодня — праздник.

Я сидел у открытой двери бусика, смотрел на звёзды. Казань гудела где-то вдалеке, огни города мерцали на горизонте.

Двадцать пять очков за этап — десять за пятое место в первом заезде, пятнадцать за третье во втором. Денис набрал пятьдесят — две победы. Маслов — тридцать шесть.

Денис лидирует. Отрыв — двадцать пять очков. Много, но не смертельно. Ещё пять этапов, ещё пять шансов.

Володя подсел рядом, закурил.

— Доволен?

— Не знаю. Скорее — удивлён.

— Чему?

— Что получилось. Что я здесь. Что это реально.

Он затянулся, выпустил дым в ночное небо.

— Это только начало, Макс. Самое сложное — впереди.

— Знаю.

— Знать — одно. Пережить — другое. — Он помолчал. — Ты хорошо ехал сегодня. Но Маслов тебя читает. В следующий раз он будет готов.

— И я буду готов.

— Посмотрим.

Глава 21

Между Казанью и Нижним — шестьсот километров.

Мы ехали всю ночь. Димон за рулём, остальные спали как могли. Я дремал урывками, просыпался от тряски на ямах, снова проваливался в сон.

К утру добрались. Серый рассвет, знакомые улицы, запах дома.

Мать встретила на пороге.

— Ну как?

— Третье место.

Она всплеснула руками, обняла меня так крепко, что рёбра хрустнули.

— Третье! Господи, третье место! Я же говорила, говорила отцу — он сможет!

— Мам, это только первый этап...

— Не важно! Третье место — это третье место!

Отец стоял в дверях, смотрел. Потом кивнул — коротко, одобрительно.

— Молодец.

Больше ничего не сказал. Но этого хватило.

Следующие две недели мы готовились ко второму этапу.

Серёга разобрал двигатель, проверил каждую деталь. После Казани нашёл микротрещину в головке блока — пришлось заваривать, шлифовать, снова проверять.

— Ещё пара гонок — и движок накроется, — сказал он, вытирая руки ветошью. — Нужен запасной.

— Где взять?

— Димон ищет. Но пока глухо.

Лёха анализировал данные телеметрии. Его самодельная система работала — с погрешностями, с глюками, но работала. Он сидел над графиками, сравнивал мои круги с тем, что удалось найти про Дениса и Маслова.

— Вот здесь ты теряешь, — показывал он на экран. — Выход из длинного правого. Слишком рано открываешь газ, машину сносит, теряешь три десятых.

— Как у них?

— Денис держит паузу. Почти секунду после апекса. Потом — плавный газ, без рывка.

Я запоминал. Потом ехал на нашу убитую трассу и отрабатывал. Круг за кругом, пока не начинало получаться.

Володя наблюдал, иногда комментировал.

— Плавнее. Ещё плавнее. Машина не враг, не дёргай её.

К концу второй недели я чувствовал прогресс. Не огромный, но ощутимый. Тело привыкало, руки запоминали, голова начинала работать на опережение.

Второй этап — Нижний Новгород.

Домашняя трасса. Та самая, где я тренировался всё это время. Каждый поворот знаком, каждая кочка — как родная.

Народу приехало больше, чем в Казань. Местные болельщики, журналисты, даже телевидение — региональный канал решил снять сюжет про «нижегородского феномена».

Ольга тоже была здесь. Та самая журналистка, что писала про нас статью.

— Ну что, герой, — сказала она, подойдя перед квалификацией. — Готов к домашнему триумфу?

— Готов к домашней гонке. Триумф — это другое.

— Скромничаешь?

— Реалистично оцениваю.

Она улыбнулась, что-то записала в блокнот.

— Удачи.

— Спасибо.

Квалификация прошла чисто. Я знал трассу лучше всех — каждый поворот, каждую точку торможения. Второе время, сразу за Денисом. Маслов — третий, Волков — четвёртый.

— Хорошо, — сказал Володя. — Первый ряд. Это шанс.

— Знаю.

Первый заезд.

Старт. Я рванул с места, держался рядом с Денисом. Первый поворот — мой, домашний. Я знал его наизусть.

Вошёл глубже, чем Денис. Вышел быстрее.

Первое место.

Трибуны взревели. Домашняя публика — сотни три человек, но орали как тысяча.

Денис сел мне на хвост. Давил, искал щель. Но я держал — траектории знакомые, машина слушалась, адреналин бил в голову.

Пятый круг. Шестой. Седьмой.

Маслов где-то позади, борется с Волковым. Не мои проблемы.

Десятый круг. Денис атаковал на торможении перед шпилькой. Я закрыл дверь — жёстко, но чисто. Он отстал.

Двенадцатый круг. Он снова рядом. На прямике его машина быстрее — профессиональный движок против нашего старичка. Но в поворотах я отыгрывал.

Тринадцатый. Четырнадцатый.

Последний круг.

Он атаковал в длинном правом. Пошёл снаружи, рискуя. У него хватило скорости — вышел вровень со мной.

Финишная прямая. Бампер к бамперу.

Сто метров. Пятьдесят.

Я выжал всё из машины. Движок ревел, рама дрожала.

Финиш.

Табло мигнуло.

Королёв — первый. Соловьёв — второй. Разница — четыре сотых.

Четыре сотых секунды.

Я победил.

После финиша меня окружили.

Команда — Серёга, Лёха, Димон, Володя. Все орали, хлопали по спине, обнимали. Серёга — тот самый Серёга, который месяц назад едва со мной разговаривал — поднял меня на руки и закружил, как ребёнка.

— Ты сделал это! — орал он. — Сделал, чёрт возьми!

Журналисты, камеры, микрофоны. Вопросы сыпались со всех сторон.

— Максим, как ощущения?

— Что вы чувствуете?

— Это ваша первая победа на чемпионате?

Я отвечал что-то, не помню что. Голова гудела, руки дрожали — теперь уже от выброса адреналина.

Потом — Денис. Он подошёл, протянул руку.

— Хорошая гонка.

— Спасибо.

— На своей трассе ты силён. Посмотрим, как будет на других.

Без обиды, без злости. Просто факт.

— Посмотрим, — согласился я.

Второй заезд я провёл осторожнее.

Лидировать с первого круга — тяжело. Все смотрят на тебя, все ждут ошибки. Я решил не рисковать.

Старт — второй, за Денисом. Держался за ним, изучал темп. На десятом круге он чуть ошибся — я воспользовался, обошёл.

Дальше — контроль. Не гнал на пределе, берёг машину и себя. Финишировал первым с отрывом в полсекунды.

Два заезда — две победы.

Дома.

На подиуме я стоял на верхней ступени.

Странное чувство. Гимн из динамиков, флаги, аплодисменты. Кубок в руках — тяжёлый, золотой.

В толпе я увидел родителей. Мать плакала, отец стоял рядом, положив ей руку на плечо. Он не улыбался — не его стиль. Но в глазах что-то было. Гордость, может быть.

После церемонии — хаос. Интервью, фотографии, рукопожатия. Ольга взяла эксклюзивный комментарий для газеты. Местное телевидение сняло сюжет.

К вечеру я охрип от разговоров и устал от внимания.

— Поехали отсюда, — сказал я Володе.

— Куда?

— Куда угодно. Где тихо.

Мы поехали на нашу старую трассу. Пустую, тёмную, тихую. Сели на капот бусика, смотрели на звёзды.

— Две победы, — сказал Володя. — Это много.

— Денис всё ещё впереди. На одиннадцать очков.

— Знаю. Но ты сократил разрыв вдвое за один этап. Две победы из двух возможных — это заявка.

— На что?

— На титул.

Я молчал. Титул. Чемпион России. Слова, которые ещё месяц назад казались фантастикой.

— Денис не отступит, — продолжил Володя. — Он сейчас злой. Проиграл дома у соперника — это больно. На следующем этапе будет ехать жёстче.

— Я готов.

— Посмотрим.

Он закурил. Дым растворялся в ночном воздухе.

— Ты изменился, Макс.

— В чём?

— Стал увереннее. Раньше сомневался — теперь действуешь. Это хорошо. Но не перегни.

— В смысле?

— Уверенность — сила. Самоуверенность — слабость. Грань тонкая.

Я кивнул. Понял, о чём он.

Третий этап — Сочи.

Другой мир. Горы, море, олимпийские объекты. Трасса рядом с автодромом, где гоняется Формула-1. Не та же самая, но рядом — и это чувствовалось.

Мы приехали за два дня. Денег на гостиницу снова не было, но Михалыч — тот самый, из автосервиса — подкинул ещё пять тысяч. «За то, что дышишь в спину Соловьёву», сказал он. Щедрый мужик.

Сняли комнату в частном секторе. Тесно, но крыша над головой. После ночёвок в бусике — почти роскошь.

Трассу я не знал. Учил по видео, по схемам, по рассказам. Но видео — это не то же самое, что живой асфальт.

На первой тренировке — осторожничал. Запоминал повороты, искал точки торможения. Время — посредственное, шестое.

— Не гони, — сказал Володя. — Пойми трассу. Скорость придёт.

Вторая тренировка — лучше. Третья — ещё лучше. К квалификации я чувствовал себя увереннее.

Третье время. За Денисом и Масловым.

— Неплохо, — сказал Серёга. — Для незнакомой трассы.

— Могло быть лучше.

— Могло быть хуже.

Первый заезд в Сочи — жара.

Тридцать два градуса, асфальт плавился. Резина грелась быстрее, чем обычно. Нужно было адаптироваться.

Старт. Маслов рванул агрессивно, оттёр меня в первом повороте. Я пропустил — не стал рисковать.

Четвёртое место после первого круга.

Денис впереди, Маслов второй, Волков третий.

Я начал работать. Круг за кругом, поворот за поворотом. Изучал трассу в боевом режиме — когда каждая ошибка стоит позиции.

Пятый круг. Обошёл Волкова на торможении. Третье место.

Восьмой круг. Маслов впереди, секунда разрыва. Много, но не безнадёжно.

Десятый круг. Он ошибся в связке поворотов — перетормозил, потерял темп. Я подобрался.

Одиннадцатый. Полсекунды.

Двенадцатый. Я рядом. Он видел меня в зеркала, нервничал. Дёргал руль, закрывал траекторию.

Тринадцатый круг. Длинный левый — незнакомый мне, но я уже понял его логику. Позднее торможение, терпение, плавный газ.

Маслов затормозил рано. Я — позже.

Обгон. Первое место.

Оставалось удержать. Маслов сзади, злой. Денис ещё дальше — потерял время в начале.

Последние два круга — борьба. Маслов давил, атаковал, искал щель. Я держал — так, как учил Андрей Викторович. Траектория, терпение, контроль.

Финиш. Первое место.

Я первый. Маслов второй. Денис третий — не его день.

Второй заезд — дождь.

Не такой, как в Казани — тропический ливень, стена воды. Видимость — метров пять, не больше. Трасса превратилась в реку.

Организаторы думали отменить. Потом решили — едем.

Старт под дождём — лотерея. Я стартовал осторожно, пропустил Маслова и ещё двоих. Пятое место.

Но дождь — мой союзник. Я чувствовал машину, чувствовал сцепление. Там, где другие боялись, я рисковал.

Третий круг. Обошёл двоих. Третье место.

Пятый круг. Маслов вылетел с трассы — не справился с лужей на торможении. Выбыл.

Второе место. Впереди — только Денис.

Шестой круг. Разрыв — две секунды. Много для такой погоды.

Я не гнался за ним. Ехал своим темпом, держал машину. Дождь лупил по шлему, визор запотевал. Руки онемели от напряжения.

Десятый круг. Денис ошибся — занесло на выходе из шиканы. Он поймал, но потерял секунду.

Секунда разрыва.

Двенадцатый круг. Полсекунды.

Тринадцатый. Я рядом.

Мы шли вместе — два карта в стене воды. Он впереди, я сзади. Брызги из-под его колёс летели мне в лицо.

Четырнадцатый круг. Он закрывал каждую траекторию. Умный, расчётливый. Не давал шансов.

Последний круг.

Длинный правый — ключевой поворот. Я знал: если обгоню здесь — выиграю. Если нет — финиширую вторым.

Он затормозил. Я затормозил позже. Намного позже.

Машину понесло. Задняя ось ушла, я почувствовал, как теряю контроль.

Но не отпустил газ. Подхватил занос, провернул машину, вышел из поворота боком — но первым.

Финишная прямая. Он рядом, пытается достать.

Не хватило.

Финиш. Я первый.

На подиуме — снова верхняя ступень.

Волков справа — вырвал второе место на последних кругах, пока мы с Денисом рубились. Денис слева, на третьей ступени. Дождь закончился, солнце пробивалось сквозь тучи.

— Красивый обгон, — сказал Денис после церемонии.

— Рискованный.

— Красивый и рискованный — не противоречие. — Он помолчал. — Ты быстро учишься.

— У хороших учителей.

— Не льсти. — Но он улыбнулся. — На следующем этапе я тебя достану.

— Попробуй.

Вечером мы считали очки.

После трёх этапов: Королёв — сто двадцать пять. Соловьёв — сто шестнадцать. Волков — семьдесят шесть. Маслов — шестьдесят девять.

Девять очков отрыва. Впервые — я впереди.

— Ты лидируешь, — сказал Лёха, глядя на таблицу. — В чемпионате России. Ты — лидируешь.

— Ещё три этапа.

— Но ты лидируешь!

Он был возбуждён как ребёнок. Димон открыл бутылку шампанского — дешёвого, из местного магазина. Серёга разлил по пластиковым стаканам.

— За лидера, — сказал он.

Мы выпили. Шампанское было кислым и тёплым, но вкуснее ничего не пробовал.

Володя сидел в стороне, курил.

— Три этапа, — сказал он негромко. — Три этапа — это много. Денис не отступит. Маслов озлобится после вылета. Всё ещё может измениться.

— Знаю.

— Знаешь — хорошо. Не расслабляйся.

Я не расслаблялся. Но в этот вечер позволил себе улыбнуться.

Лидер чемпионата.

Парень из Нижнего на самодельном карте.

Звучало как сказка. Но сказки иногда сбываются.

Глава 22

Четвёртый этап — Москва.

Домашняя трасса Соловьёвых. Та самая, где я тренировался. Где проиграл Денису на три сотых в учебной гонке. Где понял, как много ещё предстоит узнать.

Теперь я возвращался сюда лидером чемпионата.

Странное чувство.

Мы приехали за три дня до старта. Виктор Соловьёв выделил нам бокс рядом со своей командой — жест уважения или расчёта, не знаю. Но место хорошее, с нормальным освещением и розетками для Лёхиного оборудования.

— Спасибо, — сказал я Соловьёву-старшему при встрече.

— Не за что. Ты заслужил.

Он смотрел на меня иначе, чем раньше. Без снисхождения. Как на равного.

— Денис злится, — добавил он. — Три этапа без победы — для него это много.

— Он побеждал. В Казани, в первом заезде.

— Одна победа против твоих четырёх. Это не то, к чему он привык.

— Что это значит для меня?

— Что он будет ехать жёстче. — Соловьёв помолчал. — Не грязно, но на грани. Будь готов.

Я кивнул. Был готов.

Или думал, что был.

Первая тренировка прошла гладко.

Я знал трассу, знал повороты, знал точки торможения. Тело помнило. Второе время — на две десятых медленнее Дениса.

— Нормально, — сказал Володя. — Ты в ритме.

Вторая тренировка — то же самое. Стабильно, уверенно.

Третья тренировка — вечером, за день до квалификации.

Я выехал на трассу, сделал прогревочный круг. Всё как обычно. Машина слушалась, асфальт держал.

Второй круг — быстрее. Третий — ещё быстрее.

Четвёртый круг. Длинный правый поворот — тот самый, ключевой.

Я затормозил в привычной точке. Нажал на педаль — и провалился в пустоту.

Тормоза не схватили.

Секунда — может, меньше — на осознание. Поворот приближался, скорость под сто, а машина не замедлялась.

Я дёрнул руль влево, пытаясь уйти в эскейп-зону. Поздно. Карт вылетел с трассы, ударился о стопку покрышек, перевернулся.

Мир закрутился. Небо, земля, небо. Удар, ещё удар. Хруст металла, визг резины.

Темнота.

Очнулся я на траве, в нескольких метрах от карта.

Надо мной — лица. Серёга, Лёха, кто-то в форме медика.

— Макс! Макс, ты слышишь?

— Слышу, — прохрипел я.

— Не двигайся. Медики едут.

Я всё равно попробовал пошевелиться. Руки — работают. Ноги — работают. Шея — болит, но вроде цела. Голова гудит.

— Что с картом?

— Лежи, блядь! — Серёга почти кричал. — Какой карт, ты сам как?

— Я в порядке. Что с картом?

Он не ответил. Отвернулся.

Я повернул голову — больно, но смог. Увидел наш карт. Вернее, то, что от него осталось.

Рама согнута пополам. Переднее колесо оторвано. Обвес — в клочья. Двигатель — не видно, но вряд ли уцелел.

Месяцы работы. Сварка Серёги, электроника Лёхи, деньги Михалыча.

Всё.

Медики осмотрели меня на месте. Потом отвезли в медпункт, сделали рентген. Сотрясения нет — повезло. Ушибы, ссадины, растяжение шеи. Ничего серьёзного.

— Отдыхайте, — сказал врач. — Завтра будете как новый.

Завтра — квалификация. Послезавтра — гонка. А карта нет.

Я вернулся в бокс.

Команда стояла вокруг обломков. Серёга сидел на ящике, смотрел в пол. Лёха держал в руках какой-то обломок — кажется, часть его телеметрии. Димон курил в углу. Володя стоял у стены, молчал.

— Что произошло? — спросил я.

— Тормозной шланг, — ответил Серёга, не поднимая головы. — Лопнул. Жидкость вытекла, тормоза отказали.

— Почему?

— Не знаю. Я проверял перед тренировкой. Всё было в норме.

— Значит, не всё.

Он вскинул голову. В глазах — боль и злость.

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что. Просто пытаюсь понять.

— Я тоже пытаюсь. — Он встал, подошёл ко мне. — Шланг был в порядке. Я своими руками щупал. А потом — раз, и лопнул. Такого не бывает.

Димон выбросил сигарету.

— Может, брак? Скрытый дефект?

— Может. — Серёга не выглядел убеждённым. — Или кто-то помог.

Тишина.

— Ты о чём? — спросил Лёха.

— О том. Боксы открытые. Мы отходили на обед. Любой мог подойти.

— Серый, — сказал Володя негромко. — Не гони.

— Я не гоню! — Серёга развернулся к нему. — Макс лидирует. Кому-то это не нравится. Думаешь, в этом мире все играют честно?

Я смотрел на обломки карта. На согнутую раму, на оторванное колесо.

Саботаж? Здесь, на базе Соловьёва?

Нет. Не верю. Виктор Алексеевич — жёсткий, но не грязный. Денис — тем более. Это не их стиль.

Но кто тогда?

— Не важно, — сказал я. — Сейчас не важно. Вопрос один: можно это починить?

Серёга посмотрел на меня как на сумасшедшего.

— Починить? Ты видел, что там осталось?

— Видел. Можно или нет?

Он подошёл к обломкам, присел на корточки. Потрогал раму, покрутил колесо — то, что уцелело.

— Рама — хлам. Нужна новая.

— У нас нет новой.

— Знаю. — Он осмотрел двигатель. — Движок... может, живой. Надо снять, проверить.

— А если живой — можно собрать?

— Из чего? У нас нет запасной рамы. Нет обвеса. Нет переднего колеса.

Лёха поднял руку.

— У меня есть контакт. Парень из Москвы, торгует б/у запчастями для картинга. Может, у него что-то найдётся.

— Ночью?

— Попробую.

Димон вышел из угла.

— Я съезжу. Если есть адрес — съезжу прямо сейчас.

Я посмотрел на них. На Серёгу — злого, измотанного. На Лёху — растерянного, но готового действовать. На Димона — спокойного, как всегда.

— Ребята...

— Заткнись, — сказал Серёга. — Не время для сантиментов. Лёха, звони своему контакту. Димон, заводи тачку. Макс — сядь и не мешай. Твоя работа — завтра.

Ночь превратилась в ад.

Димон уехал в город, вернулся через два часа с рамой. Старая, б/у, от другой модели — но подходящая по размерам.

— Сколько? — спросил я.

— Не твоё дело.

— Димон.

— Три тысячи. Почти всё, что было.

Три тысячи. Наши последние деньги.

Серёга взялся за сварку. В боксе загудел аппарат, посыпались искры. Он работал молча, сосредоточенно, как хирург.

Лёха перепаивал проводку. Его телеметрия пострадала, но не критично — датчики уцелели, сгорела только плата. Он собирал новую из того, что было.

Я помогал чем мог. Подавал инструменты, держал детали, бегал за водой и кофе. Шея болела, голова гудела, но сидеть без дела не мог.

К полуночи Володя заставил меня лечь.

— Отдыхай. Завтра квалификация.

— Я не могу спать, пока они работают.

— Можешь и будешь. Твоя работа — ехать. Их работа — собрать машину. Каждый делает своё.

Он был прав. Но уснуть я не смог.

Лежал в углу бокса на куче старых комбинезонов, слушал, как Серёга варит, как Лёха паяет, как Димон матерится на застрявший болт. Иногда проваливался в полудрёму, потом просыпался от очередного удара молотком.

К пяти утра карт начал обретать форму.

Новая рама — кривая, грубо сваренная, но крепкая. Двигатель — живой, Серёга проверил компрессию. Колёса — три старых и одно новое, которое Димон нашёл у того же барыги. Обвес — минимальный, только то, что требует регламент.

— Уродец, — сказал Серёга, глядя на результат. — Но поедет.

— Ты уверен?

— Нет. Но других вариантов нет.

К шести закончили. Серёга упал на ящики, мгновенно вырубился. Лёха сидел у своего ноутбука, проверял телеметрию — глаза красные, руки трясутся. Димон уехал за завтраком.

Я смотрел на карт. На этого уродца, собранного из обломков за одну ночь.

На нём мне предстояло ехать через три часа.

Квалификация начиналась в девять.

Я вышел на трассу на нашем Франкенштейне. Машина ехала — криво, странно, не так, как раньше. Баланс другой, реакции другие. Я не знал её.

Первый круг — осторожно. Второй — смелее.

Машина дёргалась на торможениях, рыскала в поворотах. Но ехала.

Третий круг — быстрый. Я выжал всё, что мог. Время — среднее. Восьмое место.

Восьмое. После лидерства — восьмое.

Денис — первый. Маслов — второй. Волков — третий.

Я — восьмой.

После квалификации ко мне подошёл Денис.

— Видел твою аварию вчера. Как ты?

— Живой.

— Это хорошо. — Он посмотрел на мой карт. — Это что?

— Наш новый болид.

— Серьёзно?

— За ночь собрали.

Он помолчал. В глазах мелькнуло что-то — уважение, может быть.

— Ты ненормальный, Королёв.

— Знаю.

— Удачи. Тебе понадобится.

К первому заезду я чувствовал себя хуже.

Голова болела сильнее. Шея не поворачивалась. Знобило — то ли от недосыпа, то ли от простуды на вчерашнем сквозняке.

Володя потрогал мой лоб.

— Температура.

— Ерунда.

— Тридцать восемь — не ерунда. Может, не поедешь?

— Поеду.

— Макс...

— Поеду.

Он не стал спорить. Только сказал:

— Тогда не геройствуй. Доедь до финиша, набери очки. Не надо побед — надо результат.

Я кивнул. Он был прав.

Старт.

Я стартовал восьмым, финишировал шестым. Две позиции за гонку — всё, на что хватило сил. Машина не слушалась, тело не слушалось, голова не слушалась.

Денис выиграл. Маслов — второй. Волков — третий.

Я — шестой. Восемь очков.

После финиша меня шатало. Серёга довёл до бокса, усадил на ящик.

— Сиди. Никуда не ходи.

— Второй заезд...

— Через три часа. Отдыхай.

Я прислонился к стене. Мир плыл, кружился. Жар накатывал волнами.

Где-то далеко — голоса. Серёга что-то говорит Лёхе. Димон материт кого-то. Володя курит у входа.

Моя команда. Моя семья.

Они работали всю ночь, чтобы я мог ехать. А я еду как последний идиот — на шестом месте, с температурой, на карте-уродце.

Но еду.

Второй заезд.

Я стартовал шестым. К третьему кругу — пятый. К пятому — всё ещё пятый.

Сил не было. Каждый поворот давался с трудом. Руки ватные, ноги не чувствуют педалей, глаза слезятся.

Держись, говорил я себе. Просто держись.

Восьмой круг. Парень передо мной ошибся, вылетел. Четвёртое место.

Десятый круг. Волков далеко впереди — не догнать. Денис и Маслов ещё дальше.

Терпи.

Двенадцатый круг. Кто-то сзади атакует. Я закрыл дверь, удержал позицию.

Тринадцатый. Четырнадцатый.

Последний круг.

Я просто ехал. Не думал о победе, не думал об очках. Просто крутил руль, жал на газ, тормозил.

Финиш.

Четвёртое место.

Денис первый. Маслов второй. Волков третий. Я четвёртый.

После гонки я не помнил, как дошёл до бокса.

Очнулся уже на лавке, укрытый чьей-то курткой. Рядом сидел Серёга.

— Проснулся?

— Сколько времени?

— Девять вечера. Ты вырубился сразу после финиша.

Я попытался сесть. Голова кружилась, но уже не так сильно.

— Как результаты?

— Шестой и четвёртый. Двадцать очков за этап.

— А Денис?

— Две победы. Пятьдесят очков.

Пятьдесят против двадцати. Он отыграл тридцать очков за один этап.

— Какой теперь расклад?

— Денис впереди. На двадцать четыре очка.

Двадцать четыре. После Сочи я вёл на шесть. Теперь — минус двадцать четыре.

— Всё ещё можно, — сказал Серёга.

Я посмотрел на него. Он был серьёзен.

— Ты доехал. На этом корыте, с температурой, после аварии — ты доехал. Набрал очки. Не сдался.

— Мог лучше.

— Мог и хуже. — Он помолчал. — Я был неправ. Тогда, в начале. Когда злился.

— Серый...

— Дай договорить. — Он потёр лицо руками. — Я думал, ты нас бросишь. Уйдёшь к Соловьёву, забудешь. А ты остался. И сегодня — ты за нас сражался. На том дерьме, что мы тебе собрали.

— Это не дерьмо. Это наш карт.

— Наш, — повторил он. — Да. Наш.

Он протянул руку. Я пожал.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра домой. Две недели до следующего этапа. Успеем подготовиться.

Он ушёл. Я остался лежать, глядя в потолок бокса.

Двадцать четыре очка. Два этапа. Сложно, но возможно.

Если машина выдержит. Если я выдержу.

Снаружи послышались шаги. В дверях появился Володя.

— Как ты?

— Бывало лучше.

— Бывало и хуже.

Он сел рядом, закурил.

— Серёга с тобой говорил?

— Да.

— Хорошо. Он давно хотел. Не умел.

Мы помолчали. Дым от сигареты поднимался к потолку.

— Тяжёлый этап, — сказал Володя.

— Самый тяжёлый.

— Зато показал, кто мы. Команда, которая за ночь собирает машину из обломков. Гонщик, который едет с температурой. Это дорогого стоит.

— Это не приносит очки.

— Иногда приносит другое. — Он затянулся. — Соловьёв видел, как ты боролся. Маслов тоже. Они теперь знают — ты не сдашься. Это стоит больше, чем кажется.

Может, он был прав. Может — нет. Но в этот момент его слова были тем, что мне нужно.

— Спасибо, — сказал я.

— За что?

— За всё. За команду. За то, что не бросили.

Он затушил сигарету.

— Мы — семья, Макс. Семья не бросает.

Он встал, пошёл к выходу. У двери обернулся.

— Выздоравливай. Через две недели — Питер. И там мы им покажем.

Я кивнул.

Покажем. Обязательно покажем.

Глава 23.

Домой мы вернулись на рассвете.

Димон гнал всю ночь — молча, только радио бубнило что-то про погоду в Поволжье. Серёга спал, привалившись к двери. Лёха не спал, смотрел в окно на темноту, иногда что-то писал в блокноте. Я тоже не спал, но и смотреть было не на что — просто лежал на заднем сиденье и чувствовал, как постепенно отпускает температура. Не до конца. Но отпускает.

В город въехали, когда небо на востоке стало серым. Знакомые улицы, знакомые углы. Мать открыла дверь раньше, чем я успел позвонить, — стояла на пороге в халате, смотрела на мои синяки под глазами.

— Ты как?

— Нормально.

Она не поверила, но отступила. Поставила чайник. Это у неё вместо «добро пожаловать домой».

Две недели до Питера.

Первую неделю я почти не выходил из ангара. Мы с Серёгой разбирали карт молча, почти не разговаривая — после московского ночного ремонта слова были лишними. Он брал деталь, смотрел, откладывал. Я подавал следующую. Иногда он что-то бормотал себе под нос, я не переспрашивал. Работа шла ровно, как дыхание.

Рама держалась. Серёга проверил каждый шов, постучал, поисследовал — и мрачно кивнул, что ещё сезон она выдержит. Двигатель, тот самый, который нашёл Димон и который мы поставили перед Москвой, оказался живее, чем ожидали. Поршневая в порядке, компрессия хорошая. Температурный датчик сгорел во время московской аварии — Лёха перепаял за вечер.

Тормозную систему Серёга разобрал полностью. Новые шланги, новые колодки, прокачка. Работал аккуратно, не торопясь, сверяясь с бумажкой, которую исписал ещё в Москве той ночью. Я стоял рядом, смотрел на его руки — точные, привычные. Серёга в работе был другим человеком. Никакой злости, никакого упрямства. Просто человек, который умеет делать то, что делает.

— Шланг правого переднего, — сказал он на второй день, не поворачивая головы. — Видишь чуть выше переходника?

Я наклонился, посмотрел. Маленькая царапина, едва заметная. Не трещина — именно царапина, как от острого края или ногтя.

— Вижу.

Он помолчал.

— В прошлый раз тоже был такой. На другом шланге.

Больше он ничего не сказал. Я тоже молчал. Мы оба смотрели на эту царапину, и думали, наверное, об одном и том же, и оба понимали, что доказать ничего нельзя. Серёга в итоге просто выбросил шланг и поставил новый. Без слов.

Лёха всю первую неделю жил в ноутбуке.

Данные с московского этапа он разобрал до молекул. Сравнивал мои круги с тем, что удалось нащупать про Дениса и Волкова. Строил графики, составлял таблицы, бормотал цифры. Иногда подходил ко мне с ноутбуком и показывал что-то длинным пальцем:

— Вот здесь. Выход из третьего на четвёртый у Дениса и у тебя. Видишь разницу?

— Он раньше открывает.

— Нет. Он открывает в той же точке. Но у него нет этого, — Лёха ткнул в кривую. — Вот. Микросрыв. Ты в одну сотую дольше держишь газ закрытым. Страхуешься.

— И что это даёт?

— За двадцать кругов — почти полсекунды.

Полсекунды. Я смотрел на график и думал, что это смешно — такая маленькая вещь, такой большой результат. Но в гонках всегда так. Маленькое складывается в большое, и ты проигрываешь не одному решению, а тысяче крошечных трусостей.

— Запомни эту кривую, — сказал Лёха. — Когда будешь ехать в Питере, думай про неё.

— Я не могу думать про кривую, когда еду.

— Значит, надо ехать, пока не перестанешь думать. Пока это не станет само.

Умный парень, Лёха. Иногда до обидного умный.

Питер встретил нас дождём.

Не таким, как в Казани — тропическим и внезапным. Петербургским — мелким, горизонтальным, с ветром с залива, который не оставлял сухого места. Мы приехали за день до старта, разгрузились на парковке рядом с крытым боксовым комплексом. Рядом уже стояли фуры «Сокола» и «Форсажа». Маслов со своими механиками курил у входа, увидел нас, ничего не сказал — просто посмотрел и отвернулся.

Наш бокс был снова в конце ряда. Узкий, с низким потолком, с пятном масла на бетоне, оставшимся от прошлых команд. Зато рядом с умывальником — это Лёха отметил первым делом и остался доволен.

Трассу я прошёл пешком вечером, под этим же дождём. Длинные прямые, пять поворотов. Покрытие грубее, чем в Москве — местами латки, местами выщербины. В третьем повороте небольшой уклон влево, почти незаметный, но он будет играть на мокром. Я ходил и ходил, пока не замёрз, и в какой-то момент понял, что уже не смотрю на асфальт, а просто иду и чувствую его ногами. Это было правильное чувство.

Квалификация прошла под солнцем — неожиданным, петербургским, которое выбилось между тучами на час и осветило всё как на ладони.

Второе время. Денис — первый, я — второй, восемь сотых разницы. Маслов — третий. Я посмотрел на таблицу результатов, потом на небо — тучи снова сходились. К первому заезду вернётся дождь. Хорошо.

Или плохо. Ещё не знал.

Первый заезд начался при мелком дожде.

Старт — я вышел вторым, за Денисом. Маслов сзади, в полусекунде, уже в первом повороте пытался подлезть. Я закрыл. Он отстал — пока.

Третий круг. Маслов нырнул под меня на торможении, грубо, явно не думая, успею ли я уйти. Я успел — рванул вправо, карт качнулся, но устоял. Маслов проехал мимо, задев мой левый борт. Несильно. Но намеренно.

Я вернулся на траекторию. Сердце молотило. Злость поднялась горячей волной, и я специально подождал три секунды, прежде чем снова думать о гонке. Злость — плохой советчик на мокром асфальте.

Судья на выходе из четвёртого поворота показал Маслову жёлтый флаг. Потом белый. На пятом круге — чёрно-белый, предупреждение. Маслов демонстративно не реагировал.

На шестом круге он снова пошёл на меня. На этот раз в шикане — боком, из-за своей оси, и было не совсем понятно, намеренно или его просто вынесло. Мы столкнулись бортами. Громкий треск, карт развернуло на девяносто градусов, двигатель заглох.

Я завёл, выровнялся, поехал. Потерял три позиции — шестой. Маслов укатил вперёд.

Потом его всё-таки остановили. Чёрный флаг, дисквалификация — видимо, на финишной прямой стоял ещё один судья, который всё видел лучше. Маслов выехал в бокс, там был слышен крик, что-то металлическое упало. Я не оборачивался.

Оставшиеся девять кругов я ехал спокойно. Спокойно и зло — что означало: без лишних движений, без суеты, просто быстро и точно. Обогнал двоих, финишировал четвёртым.

Денис выиграл. Волков второй, кто-то из «Виража» третий, я — четвёртый.

В боксе Серёга осматривал левый борт.

— Царапина, — сказал он. — Глубокая, но рама цела.

— Хорошо.

— Не хорошо. — Он выпрямился. — Если бы он чуть иначе пришёл, была бы не царапина. Почему судьи раньше не остановили?

— Не знаю.

— Знаешь. — Серёга вытер руки. — Потому что он из «Форсажа», а мы — никто.

Я не стал спорить. Может, и так. Но факт оставался: Маслов дисквалифицирован, это двадцать пять очков минус для него. Свои двенадцать я взял. Это было важнее обиды.

Между заездами — два часа.

Мы перекусили в боксе тем, что мать положила в термос. Суп, немного холодный, но густой. Серёга ел молча. Лёха проверял телеметрию. Димон куда-то ходил и вернулся с пакетом — нашёл рядом с комплексом маленький магазин, купил хлеб и колбасу.

— Маслов в соседнем боксе орёт на механиков, — сообщил он, жуя. — Стены тонкие, всё слышно.

— Пусть орёт, — сказал Серёга.

— Да я не против. Просто информирую.

Я сидел у карта, смотрел на асфальт за воротами бокса. Дождь усилился. Лужи на площадке перед боксами стали шире — уже сплошное зеркало.

Второй заезд на мокром. На мокром у меня статистика хорошая — Казань, Сочи. Но там я знал трассы. Здесь — нет. Одна прогонка по квалификации, один заезд с аварией в середине. Этого мало.

Зато мало и у всех остальных. Никто здесь особо не ездил.

Равные условия. Почти.

Второй заезд.

Старт — я третий, за Денисом и Волковым. Второй поворот: Волков чуть широко, я подтянулся. Третий круг — рядом. Четвёртый — обошёл в шикане, где у него было слабое место. Второй.

Денис впереди. Разрыв — секунда две. Дождь лил так, что видимость упала метров до тридцати. Брызги из-под его колёс летели мне в визор, приходилось протирать на ходу.

Я ехал и думал про ту кривую, которую показывал Лёха. Про эту одну сотую секунды на выходе из поворота. Пробовал — на пятом круге, на шестом. На седьмом что-то щёлкнуло, и я перестал думать. Просто открывал газ там, где надо. Карт шёл вперёд — чуть быстрее, совсем чуть-чуть, но я это чувствовал спиной.

Восьмой круг. Разрыв — секунда. Девятый — восемь десятых. Денис увидел меня в зеркало, это было видно по тому, как он чуть скорректировал траекторию в следующем повороте, закрылся.

Десятый. Одиннадцатый.

На двенадцатом он ошибся. Не потерял карт, не вылетел — просто чуть поздно начал тормозить, прошёл поворот шире, чем нужно. Полсекунды. Я был рядом.

Тринадцатый круг. Мы шли вместе — его правый борт, мой левый, сантиметров двадцать между нами. На длинном левом он держал меня снаружи. Я ждал. Следующий поворот — шикана, правый-левый, там у него было то самое слабое место, которое Лёха нашёл ещё в данных с тренировки на базе «Сокола». Денис там всегда чуть задерживался с перекладкой руля.

Вход в шикану. Он задержался. Я не задержался.

Вышли из левой части шиканы — я впереди. На полкорпуса, потом на корпус.

Четырнадцатый. Пятнадцатый.

Финиш.

Я пересёк черту первым. Денис — вторым, через ноль целых три секунды.

В боксе было тихо секунды три. Потом Серёга что-то рявкнул, Лёха засмеялся, Димон схватил меня за плечо.

— Ты понял, что сделал?! — кричал Димон в ухо, перекрывая дождь. — Ты понял?!

Я снял шлем. Дождь сразу залепил лицо, холодный, петербургский. Хорошо.

Разрыв по очкам после пятого этапа: Денис впереди на двенадцать.

Двенадцать. Было двадцать четыре — теперь двенадцать. За один этап.

Я стоял под дождём и считал в уме. Финальный этап — Екатеринбург. Два заезда. Сорок четыре очка в игре. Чтобы обогнать Дениса, нужно взять два первых места и надеяться, что он не больше второго. Или одно первое и одно второе — и снова надеяться.

Много «надеяться».

Но двенадцать — это не двадцать четыре. Это совсем другое дело.

Денис подошёл после церемонии.

Он стоял под навесом бокса, мокрый, комбинезон потемнел от дождя. Протянул руку.

— Второй раз, — сказал он.

— Второй.

— Шикана. Ты знал про мою слабость.

— Знал.

Он помолчал. Не с обидой — скорее с интересом, как человек, который обнаружил, что задача сложнее, чем казалась.

— Данные с наших тренировок?

— Да.

— Лёха?

— Лёха.

Денис кивнул. Посмотрел куда-то в сторону, на мокрую трассу. Потом — снова на меня.

— Ты понимаешь, что я это исправлю.

— Понимаю.

— К Екатеринбургу — исправлю.

— Понимаю, — повторил я. — Поэтому мы тоже к Екатеринбургу что-нибудь найдём.

Он почти улыбнулся. Не совсем — Денис редко улыбался на трассе. Но что-то в лице дрогнуло.

— Двенадцать очков, — сказал он.

— Двенадцать.

— Интересно.

— Ещё как.

Мы пожали руки второй раз — уже без слов, просто так. Потом он развернулся и пошёл к своему боксу. Я смотрел ему вслед.

В бусике обратно Серёга вдруг заговорил сам.

Просто так, ни с чего — стал рассказывать про какого-то мужика с завода, который выиграл самодельный мотоцикл в заводской лотерее и ездил на нём пятнадцать лет, пока не продал сыну. Совершенно не связанная история, непонятно к чему. Но он рассказывал, и Димон вставлял что-то, и Лёха смеялся в конце.

Я лежал на заднем сиденье и слушал.

Двенадцать очков. Один этап. Всё ещё можно.

Глава 24.

Бусик въехал во двор картодрома, Димон заглушил мотор, и несколько секунд никто не двигался. Просто сидели, слушая, как тикает остывающий двигатель. За окном темнело, фонарь у ворот горел вполнакала, как всегда.

— Ладно, — сказал Серёга и первым вылез.

Карт сняли с прицепа, закатили в ангар. Накрыли брезентом. Разошлись по домам. Всё как обычно — и не как обычно совсем, потому что впереди был последний этап, и это висело в воздухе, не произнесённое вслух.

Первые два дня я отдыхал.

Не специально — просто тело взяло своё. Спал до девяти, ел, читал. Мать смотрела на меня с облегчением: наконец-то. Отец ходил по дому молча, но не с той тяжёлой молчаливостью, что была в начале лета. Другое молчание — спокойное, как у человека, которому не надо ничего доказывать.

На третий день я пошёл в ангар.

Серёга уже был там. Стоял над картом, брезент откинут, капот открыт. В руках — масляный щуп, смотрел на него долго, как на неприятное письмо.

— Что? — спросил я с порога.

Он не ответил сразу. Опустил щуп обратно, закрыл крышку масляного бачка, вытер руки.

— Садись.

Я сел на ящик. Серёга встал напротив, облокотился на верстак.

— Компрессия упала. — Он говорил ровно, без интонации, как врач, который уже привык к плохим новостям. — Не критично пока. Но к Екатеринбургу — упадёт ещё. На длинных прямых потеряем мощность. На подъёмах — тем более.

— Подъёмы там есть?

— Есть. Я смотрел схему трассы.

Я молчал.

— Поршневые кольца, — продолжил он. — Износились. Плюс, скорее всего, цилиндр надо хонинговать. Это не быстро и не дёшево.

— Сколько?

— Работа — тысячи три. Запчасти — ещё четыре-пять, если брать нормальные. Итого восемь, может, девять.

Восемь тысяч. У нас оставалось две с половиной — остатки от бюджета на Питер плюс то, что я заработал в сервисе у Михалыча во вторую смену.

— У Михалыча спросить? — предложил я.

— Уже спросил. — Серёга посмотрел в сторону. — Он говорит — больше нет. Жена болеет, деньги нужны дома.

Я кивнул. Михалыч уже дал больше, чем должен был. Дважды.

— Димон? — спросил я.

— Димон сейчас в Нижнем, возит какой-то груз. Вернётся в пятницу. Но у него сейчас тоже пусто — бусик чинил неделю назад, коробку передач.

— Лёха?

Серёга невесело усмехнулся.

— Лёха на стипендию живёт.

Тишина. За воротами ангара прошла кошка, остановилась, посмотрела внутрь жёлтыми глазами и ушла.

— Что с движком Димона? — спросил я. Имея в виду тот запасной, который Димон нашёл на разборке. — Он же живой был.

— Живой. Но его компрессия тоже не та. — Серёга покачал головой. — Он лучше нашего, но на горной трассе с подъёмами — это будет заметно.

— На сколько заметно?

— На трассе Дениса? — Он помолчал. — Секунда. Может, полторы на длинном подъёме.

Полторы секунды. Разрыв в двенадцать очков. Два заезда, по двадцать пять в каждом. Если я возьму оба первых места и Денис оба вторых — я выиграю чемпионат на одно очко. Но это математика без учёта полутора секунд.

С ними математика другая.

— Ладно, — сказал я. — Что-нибудь придумаем.

— Чего именно?

— Не знаю пока.

Серёга посмотрел на меня. Долго, внимательно.

— Ты думаешь позвонить Соловьёву.

Это не было вопросом.

— Думаю, — сказал я.

— Нет, — сказал он.

— Серый.

— Нет. — Он шагнул от верстака. — Послушай. Я не злюсь уже. Правда. То, что было в Москве — это прошло. Я понял, ты понял, поехали дальше. Но звонить Соловьёву за движком — это другое.

— Почему?

— Потому что я не знаю, где заканчивается его помощь и начинается его интерес. — Серёга говорил медленно, будто думал вслух. — Тот движок, что Димон нашёл на разборке перед Москвой. Откуда он взялся — мы знаем? Не знаем. Может, совпадение. Может, Соловьёв через кого-то подтолкнул. Я не обвиняю — просто не знаю. А когда не знаешь, откуда что берётся — это уже неудобно.

Я молчал. Такого угла я не ожидал.

— И не сказал тебе тогда, — продолжил Серёга, — потому что мы были в такой яме, что деваться было некуда. Но теперь — снова идти к нему, снова брать — это станет привычкой. И в следующий раз он придёт не с намёком. С условием.

Я смотрел на него. Серёга был неудобно прав.

— Тогда что предлагаешь?

Он сел на ящик рядом, потёр лицо обеими руками.

— Не знаю. — Голос стал проще, без жёсткости. — Честно — не знаю. Но, может, нам не нужен идеальный двигатель.

— В смысле?

— В смысле — может, ты его сделаешь на том, что есть? — Он поднял взгляд. — Питер ты выиграл, когда у нас было хуже. Москву доехал с температурой и разбитым картом. Ты всегда ехал на том, что есть. Может, это и есть то, что ты умеешь.

Это была не стратегия. Это была вера, немного упрямая и совершенно серёгинская.

— Подумаю, — сказал я.

— Подумай.

Он встал, снова взялся за инструменты. Разговор был окончен — или почти окончен.

— Серый, — позвал я.

Он обернулся.

— Спасибо.

Он пожал плечами, отвернулся. Но что-то в плечах стало мягче.

На следующий день я поехал на картодром один.

Не в ангар — на трассу. Выпросил у Михалыча-охранника ключ от ворот — тот дал без вопросов, только кивнул.

Трасса стояла пустая. Асфальт чистый, покрышки по краям. Я прошёл её пешком, как делал всегда перед гонками, — медленно, останавливаясь в поворотах, глядя на точки торможения. Здесь у меня было хорошее время. Здесь я знал каждую выбоину, каждый уклон. Это был мой картодром.

Потом сел прямо на асфальт в середине главной прямой и стал думать про Екатеринбург.

Горная трасса. Подъёмы. Незнакомый рельеф. Денис там ездил — Дениса там ничем не удивишь. Зато на незнакомой трассе все равны чуть больше, чем на знакомой. Плюс — если у него слабина нашлась в шикане после недели работы с Лёхой, может, на незнакомой трассе найдётся ещё что-то. Может, он там тоже не идеален.

Движок. Серёга прав — я ехал на том, что есть. Но он не совсем прав, потому что полторы секунды на подъёме это не характер, это физика. Физику характером не заедешь.

Надо найти деньги.

Я сидел на асфальте и думал, откуда взять восемь тысяч за две недели. Работа у Михалыча — три, максимум четыре. Газета уже написала статью, второй раз не придут. Местный бизнес — Николай Палыч отпал навсегда, остальные слишком маленькие, чтобы давать спонсорство под финальный этап.

Я не нашёл ответа. Встал, отряхнулся, пошёл к выходу.

У ворот картодрома стояла девушка.

Я увидел её сразу — она стояла чуть в стороне от калитки, с сумкой через плечо, смотрела на трассу. Тёмные волосы, знакомый профиль.

Кристина.

Я замедлил шаг, потом остановился. Она уже смотрела на меня.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Мы помолчали. Это было странное молчание — не враждебное, но и не простое. Кристина немного изменилась с весны. Или я изменился настолько, что теперь видел её иначе. Скорее второе.

— Слышала, что ты выиграл в Питере, — сказала она. — И в Сочи. И дома. Все говорят.

— Говорят, — согласился я.

— Я видела статью в газете. С фотографией.

Она чуть улыбнулась. Осторожно, как улыбаются, когда не знают, как их улыбка будет принята.

— Можно зайти? — спросила она, кивнув на ворота. — Или ты уходишь?

Я чуть помедлил.

— Заходи.

Мы пошли вдоль трассы. Кристина шла рядом, смотрела под ноги, иногда на покрышки по краям. Она явно что-то хотела сказать и не знала как начать, и я ждал, не торопя.

— Белов уехал, — сказала она наконец. — В июле. В Москву, говорит, по делам. Я не знаю, вернётся или нет.

Я ничего не ответил. Белов уехал — хорошо. Или нейтрально. Скорее нейтрально.

— Ты, наверное, думаешь, что это я виновата, — продолжила она. — Тогда, в апреле. Что ушла к нему.

— Нет.

— Нет? — Она посмотрела на меня с некоторым удивлением.

— Нет. — Я остановился у одного из поворотов, посмотрел на апекс. — Ты имела право. Максим провалился. Белов был рядом. Это не преступление.

Она молчала секунду.

— Ты очень изменился.

— Это все говорят.

— Нет, правда. Ты говоришь не как тот Максим, которого я знала. Ты говоришь как... — она искала слово, — как взрослый. Другой.

Я посмотрел на неё. Зелёные глаза — это я помнил. Помнил из памяти Максима, горькой и живой одновременно. Но то, что чувствовал сейчас — это было моё, не его. Что-то лёгкое и осторожное, как первый шаг по льду, который ещё не проверен.

— Может, другой, — сказал я.

— Это не плохо, — поспешно добавила она. — Это хорошо. Просто... непривычно.

Мы дошли до конца прямой, остановились. Отсюда был виден весь картодром — маленький, провинциальный, с трещинами в асфальте и выцветшими буквами на вывеске. Мой картодром.

— Я не знаю, зачем пришла, — призналась Кристина. — Честно. Просто хотела сказать, что рада за тебя. Что ты едешь на чемпионат. Что у тебя получается.

— Спасибо.

— Ты поедешь в финал? В Екатеринбург?

— Поеду.

— Выиграешь?

Я подумал.

— Не знаю. Буду стараться.

Она кивнула, как будто это был правильный ответ. Потом сказала тихо:

— Я хотела бы посмотреть. Если можно. Когда ты гоняешь.

Я посмотрел на неё.

— На нашем картодроме можно. Мы тренируемся по вечерам. Приходи.

Что-то в её лице изменилось — очень маленько, почти незаметно. Она кивнула ещё раз и ничего не сказала, и мы пошли обратно к воротам, и разговор закончился так же несложно, как начался — без объяснений, без обещаний, просто так.

Она ушла. Я постоял, потом пошёл в ангар.

Деньги нашлись неожиданно и не там, где я искал.

Пятница. Димон вернулся из Нижнего — въехал во двор картодрома на своём бусике, вышел с видом человека, у которого есть новость.

— Собирайтесь, — сказал он. — Разговор есть.

Мы собрались в ангаре — я, Серёга, Лёха, Володя. Димон сел на свой любимый ящик, поставил перед собой пакет.

— Я пока катался, думал, — начал он. — Про движок ваш. Про деньги.

— И? — спросил Серёга.

— И вспомнил одного человека. — Димон достал из пакета бутылку лимонада, открыл, сделал глоток. — Антон Рябов. Он в Нижнем, возле автовокзала держит мастерскую. Специализация — старые моторы, картинг, мотоциклы. Я к нему заехал.

— И что?

— И он слышал про нас. — Димон снова отпил лимонада. — Говорит, читал статью в газете. И ещё говорит, что у него лежит Rotax, почти новый — взял с рук у одного немца, немец продавал свои карты, уезжал домой. Движок проверенный, с документами, пробег небольшой.

— Сколько? — спросил Серёга сразу.

— В этом и дело. — Димон посмотрел на меня. — Он не хочет денег.

— Что значит не хочет?

— Он хочет написать на карте «Мастерская Рябова». Как Михалыч. Логотип. И хочет, чтобы мы в Екатеринбурге сказали журналистам, откуда движок.

Тишина.

Серёга смотрел на Димона.

— Ты шутишь.

— Нет.

— За новый Rotax — просто логотип?

— Почти новый. Но да.

Серёга встал, прошёлся по ангару. Остановился, потёр переносицу.

— Почему?

— Потому что ему реклама нужна. Он работает с картингистами по всей области, но никто про него не знает. Говорит, если его имя появится на машине чемпиона — у него очередь встанет.

— Мы ещё не чемпионы.

— Вот именно, — сказал Димон. — Он делает ставку. Если выиграем — его имя знают все. Если нет — он потерял движок, зато попробовал.

Все смотрели на меня.

Я думал. Рябов ничего не просил, кроме честного логотипа на борту. Никаких условий, никаких контрактов, никаких «я позвоню, когда понадоблюсь». Просто человек из мастерской, который поверил в нас так же, как Михалыч, только с другой стороны.

— Серый? — спросил я.

Серёга долго молчал. Потом:

— Логотип — это не Соловьёв.

— Нет.

— Это просто мужик из Нижнего, который хочет рекламу.

— Да.

— Ладно, — сказал Серёга. — Едем смотреть движок.

Мы поехали на следующий день.

Мастерская Рябова нашлась в переулке за автовокзалом — без вывески снаружи, только цифры на двери. Внутри пахло бензином и старым железом, на стеллажах стояли двигатели, карбюраторы, коробки с деталями. Всё аккуратно, с подписями. Рябов оказался лет сорока пяти — невысокий, быстрый, с руками человека, который всю жизнь разбирал механизмы.

Серёга осматривал двигатель минут сорок. Рябов стоял рядом, отвечал на вопросы коротко и точно. Они говорили на языке, который я понимал наполовину — детали, зазоры, характеристики. Лёха записывал.

В конце Серёга выпрямился.

— Хороший движок, — сказал он Рябову. — Лучше нашего.

— Знаю, — сказал Рябов без хвастовства.

— Логотип на левом борту. Размер — как скажете.

— Размер не важен. — Рябов пожал плечами. — Главное — чтобы читался.

Они пожали руки. Рябов посмотрел на меня.

— Выиграешь?

— Постараюсь.

— Честный ответ. — Он кивнул. — Успехов.

Движок загрузили в бусик, отвезли в ангар. Серёга сразу взялся за установку. Работал долго — до ночи, потом на следующий день снова. Это была другая работа, не как в Москве — не аварийная, не ночная, не в панике. Спокойная, методичная работа человека, у которого всё идёт как надо.

К концу второй недели карт был готов.

Мы вывезли его на пустырь за элеватором — тот самый, где когда-то были уличные гонки, — и я сделал двадцать кругов. Потом ещё двадцать. Двигатель шёл ровно, без провалов, тяга была живой и уверенной. Совсем не то, что последние недели.

— Секунда и три на круге, — сказал Лёха, смотря в ноутбук. — По сравнению со старым.

— Секунда и три, — повторил я.

— Это если экстраполировать на горную трассу — наверное, полторы-две. С подъёмами.

Полторы секунды, которые Серёга называл проблемой. Теперь они ушли. Наоборот — стали преимуществом.

Серёга стоял у бусика, курил, смотрел на меня.

— Ну как?

— Хорошо.

— Очень хорошо или просто хорошо?

— Очень.

Он затушил сигарету о подошву, бросил.

— Тогда поехали. В Екатеринбург — через четыре дня.

Последние четыре дня прошли в тишине.

Не в плохой тишине — в рабочей. Каждый делал своё. Серёга настраивал. Лёха анализировал схему трассы, которую я нашёл в одном старом журнале про картинг. Димон готовил бусик. Я тренировался — утром пробежка, вечером на картодроме, два часа кругов.

Кристина пришла на картодром во вторник.

Она встала у ограждения, смотрела, пока я ездил. Не мешала, не кричала. Просто смотрела. Когда я остановился, она подошла.

— Это страшно? — спросила она, глядя на карт.

— Что именно?

— Ехать так быстро. Когда видишь только вперёд и всё мимо.

Я подумал.

— Нет. Когда едешь правильно — не страшно. Страшно, когда думаешь не о том.

— О чём думаешь не о том?

— Что будет, если упадёшь.

Она кивнула, будто это объяснило что-то важное.

— Ты сейчас думаешь об этом?

— Нет.

— Хорошо.

Она постояла ещё немного, потом ушла. Я смотрел ей вслед и не понимал до конца, что происходит между нами — что-то новое растёт или что-то старое заканчивается. Может быть, и то и другое одновременно. Это казалось правильным.

В среду вечером позвонил Соловьёв.

— Слышал, вы нашли движок, — сказал он.

— Нашли.

— Хорошо. Значит, едете в Екатеринбург в равных условиях.

— Почти равных.

— Да. — Пауза. — Я хотел сказать кое-что. Не как спонсор. Просто.

— Слушаю.

— Денис готовился серьёзно. Он работал над тем поворотом — каждый день. Убрал ту слабину, которую вы нашли в Питере.

— Понимаю.

— Но, — Соловьёв немного помолчал, — он впервые за три года не уверен в себе полностью. Это непривычное состояние для него. Для вас — нет. Вы никогда и не были уверены. Это разница.

Я не сразу понял, что он мне говорит. Потом понял.

— Спасибо, Виктор Алексеевич.

— Не за что. Удачи.

Он повесил трубку.

Я стоял в коридоре с гудящей трубкой и думал: вот странный человек. Владелец команды соперника — звонит, чтобы сказать, что его собственный сын не уверен в себе. Непонятно зачем. Может, ему важна хорошая гонка больше, чем нужная победа. Может, в нём живёт тот старый гонщик, который ценит борьбу.

Или он что-то просчитывает, чего я не вижу.

Не важно. Надо ехать.

В четверг вечером, накануне отъезда, мы сидели в ангаре — все пятеро. Карт стоял в центре, готовый, с новым двигателем и свежей резиной. На левом борту — «Автосервис Вираж», на правом — новый логотип «Мастерская Рябова», чуть меньше размером.

Воды говорил мало. Только сказал:

— Двенадцать очков. Два заезда. Всё ещё в игре.

— Всё ещё в игре, — повторил Димон.

Лёха закрыл ноутбук, снял очки, протёр, надел снова.

— Я думал про Дениса, — сказал он. — Если он убрал ту слабину в шикане... Нам нужно что-то другое. Другое место.

— Найдём, — сказал я.

— Откуда знаешь?

— Потому что слабины есть у всех. Надо только смотреть.

Серёга встал, подошёл к карту, потрогал новый двигатель рукой — просто так, проверяя. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Мы привезём его домой. После Екатеринбурга. Этот карт.

— Привезём, — согласился я.

— С кубком или без — привезём.

— С кубком.

Он обернулся, посмотрел на меня. Долго, серьёзно.

— Ладно, — сказал он. — Договорились.

Я лёг в ту ночь рано и неожиданно быстро уснул. Без тревоги, без мыслей в кружении. Просто — лёг и уснул, как человек, у которого всё готово и больше нечего делать до завтра.

За окном шёл дождь. Тихий, осенний, совсем не питерский — просто нижегородский дождь, который шёл здесь всегда и будет идти ещё долго.

Глава 25.

Соловьёв приехал в среду.

Я не ждал его — он позвонил утром, сказал: буду в три. Коротко, без объяснений. Я передал Серёге. Серёга спросил: зачем? Я сказал: не знаю. Серёга помолчал и сказал: ладно.

Чёрный «Мерседес» въехал во двор картодрома ровно в три. Без охранника на этот раз — один. Соловьёв вышел, огляделся. Был он не в пиджаке — в простой тёмной куртке, джинсы, кроссовки. Это было непривычно. Он выглядел как обычный человек, который приехал по делу, а не как владелец команды на инспекции.

За ним из машины вышел Денис.

Вот это я не ожидал.

Денис был в спортивном, руки в карманах, смотрел на картодром с выражением человека, который оценивает незнакомое место. Увидел меня, кивнул. Я кивнул в ответ.

Серёга стоял у ворот ангара, смотрел на гостей с таким лицом, словно уже знал, что ничего хорошего из этого не выйдет.

— Владимир Петрович здесь? — спросил Соловьёв, подходя.

— Внутри, — сказал я.

Мы прошли в ангар.

Внутри было как всегда — лампочка, запах масла, инструменты на верстаке. Лёха сидел в углу с ноутбуком, поднял голову, увидел Соловьёва, потом Дениса, снова опустил голову, сделав вид, что смотрит в экран. Димон отсутствовал — уехал за резиной.

Володя стоял у верстака, курил. Когда вошли — не двинулся. Только кивнул Соловьёву.

— Виктор.

— Владимир.

Они были знакомы давно — это чувствовалось по тому, как они смотрели друг на друга. Без лишней вежливости, без натянутости. Просто два человека, которые давно всё друг про друга знают.

— Чаю? — спросил Серёга. Вопрос прозвучал как испытание — захотите или нет.

— Давай, — сказал Соловьёв.

Серёга поставил чайник на плитку в углу. Принёс табуреты. Мы расселись вокруг верстака — Соловьёв, Денис, Володя, я. Серёга остался стоять, прислонился к стене. Лёха тихо закрыл ноутбук и подтянул ящик поближе.

— Я приехал не с предложением, — начал Соловьёв.

— А с чем? — спросил Серёга.

— Поговорить.

— О чём?

Соловьёв посмотрел на него спокойно.

— О том, что будет через три недели в Екатеринбурге.

Серёга скрестил руки. Это был его способ сказать: слушаю, но не обязан соглашаться.

— Вы знаете расклад, — продолжил Соловьёв. — Двенадцать очков. Два заезда. Математически — всё решаемо. Практически — сложнее.

— Мы понимаем расклад, — сказал я.

— Понимаете. Но есть одна вещь, которую, возможно, не учли. — Он повернул кружку с чаем в руках — просто так, задумчиво. — Трасса в Екатеринбурге. Денис там ездил трижды. Знает каждый поворот.

— Мы изучаем схему, — сказал Лёха из своего угла.

— Схема — не трасса. — Соловьёв не снисходительно это сказал, просто констатировал. — Там есть спуск перед четвёртым поворотом, который на схеме выглядит как обычный вираж. На самом деле покрытие там другое — темнее, более глянцевое. Это значит, что там другой коэффициент сцепления. Тормозить нужно раньше, чем кажется по карте.

В ангаре стало тише.

— Почему вы нам это говорите? — спросил Серёга. Голос без агрессии, но и без теплоты.

Соловьёв посмотрел на него.

— Потому что хочу хорошую гонку, — сказал он. — Это звучит странно, когда говоришь про своего сына. Но это правда.

— Хорошую гонку для кого?

— Для всех. — Соловьёв отпил чай. — Денис выиграл два чемпионата, когда ему не было с кем бороться по-настоящему. Это была победа, но пустая. Как забить гол в пустые ворота. В этом году — другое. Максим заставил его работать иначе, думать иначе. Это важнее трофея.

— Красиво говорите, — сказал Серёга. — Но вы приехали не просто поговорить.

Соловьёв чуть улыбнулся. Это была улыбка человека, которого застали — не врасплох, а за честностью.

— Верно. У меня есть конкретное предложение. Простое.

Он поставил кружку.

— У нас есть запись с трёх тренировочных кругов Дениса на екатеринбургской трассе. Видео, телеметрия, разметка по секторам. Я готов её передать.

Тишина.

Такая плотная, что было слышно, как капает кран у умывальника в углу.

— Зачем? — спросил я.

— Затем, что так будет честно. — Он посмотрел прямо на меня. — Ты тренировался на нашей базе. Видел, как работает Денис. Мог наблюдать, запоминать. У вас уже есть часть этой информации. Запись — просто продолжение того же.

— А что взамен?

— Ничего. — Он поднял руку. — Без условий. Я уже объяснил почему.

Серёга отлепился от стены. Прошёл через ангар, остановился напротив Соловьёва.

— Послушайте, — сказал он. Голос ровный, но в нём была та твёрдость, которую я уже знал. Серёга такой — когда говорит тихо, слушать надо внимательнее. — Вы нормальный человек. Я вас не обвиняю. Но мы уже брали у вас. Движок перед Москвой — это вы организовали, мы знаем. Теперь — запись. Потом что?

Соловьёв смотрел на него без смущения.

— Потом — ничего. Если выиграет Максим — поговорим о контракте. Он согласится или нет — его выбор. Я не буду давить.

— А если он откажется — вы просто забудете, что помогали?

— Да.

— Не верю.

— Ваше право.

Они смотрели друг на друга. Не враждебно — как два человека, которые видят одно и то же с разных сторон и оба по-своему правы.

Потом Денис, который всё это время молчал, встал с табурета.

Он прошёл к Серёге — не торопясь, без агрессии — и остановился в метре.

— Можно я скажу?

Серёга смотрел на него.

— Говори.

— Я хочу выиграть чемпионат, — сказал Денис. — Очень хочу. Три года я его выигрывал, но в этом году — по-другому. Потому что Максим едет рядом. — Он помолчал. — Я не хочу выигрывать потому, что он не знал про тот поворот. Это не победа. Это случайность.

— Ты сам так решил или отец попросил? — спросил Серёга.

— Сам, — сказал Денис. И это прозвучало правдой — без обиды, без раздражения, просто как факт.

Серёга помолчал. Долго. Потом повернулся к Лёхе.

— Лёха. Ты можешь с этой записью что-нибудь сделать?

Лёха уже тянулся к ноутбуку.

— Многое.

Серёга посмотрел на Соловьёва.

— Хорошо. Давайте запись.

Соловьёв кивнул, достал из кармана кассету — маленькую, видеокамерная. Положил на верстак.

— Есть ещё кое-что, — сказал он. — Не предложение. Просто информация.

— Говорите.

— На этой трассе длинный подъём перед последней шпилькой. Там обычно теряют все — двигатель перегревается на подъёме, мощность падает. Нужно следить за температурой за два круга до финиша, не позже. Если увидишь, что растёт — сбрось немного перед подъёмом, не гони. Иначе на самом важном месте останешься без тяги.

Он поднялся. Денис тоже встал.

— Это всё, — сказал Соловьёв. — Спасибо за чай.

— Не за что, — сказал Серёга.

Они пошли к выходу. У ворот ангара Соловьёв остановился, обернулся.

— Владимир Петрович, — сказал он Володе.

Тот поднял голову.

— Ты вырастил хорошего гонщика.

Володя ничего не ответил. Только кивнул — один раз, медленно.

Соловьёв ушёл. Денис задержался на секунду, посмотрел на меня.

— До Екатеринбурга, — сказал он.

— До Екатеринбурга.

Он вышел. Двигатель «Мерседеса» завёлся, машина уехала.

В ангаре стало тихо.

Лёха уже держал кассету, разглядывал её.

— Нам нужен видеомагнитофон, — сказал он. — Или камера с воспроизведением.

— У Димона есть видеокамера, — сказал я. — Он снимал гонки в Казани.

— Отлично.

Серёга всё ещё стоял у верстака. Смотрел на кассету в руках Лёхи, потом на меня.

— Скажи мне честно, — сказал он.

— Что?

— Ты ему веришь?

Я думал секунд десять. Не для вида — по-настоящему думал.

— Про запись — верю, — сказал я. — Про то, что хочет хорошую гонку — тоже. Но про «потом ничего» — не знаю. Может, правда. Может, нет.

— Значит, рискуем.

— Да.

Серёга кивнул. Потом взял кассету из рук Лёхи, покрутил в пальцах.

— Ладно. Лёха, звони Димону, пусть везёт камеру.

Лёха уже набирал номер.

Серёга положил кассету на верстак — аккуратно, как важную деталь. Потом поднял голову.

— Знаешь, что меня злит? — спросил он, но без злости — просто размышляя вслух.

— Что?

— Что они правильные, чёрт возьми. Оба. И отец, и сын.

— Да, — согласился я.

— Это неудобно.

— Очень.

Он хмыкнул. Это было что-то среднее между смехом и вздохом.

Потом взялся за гаечный ключ и пошёл к карту — работать дальше. Разговор был окончен.

Димон привёз камеру вечером.

Мы сдвинули ящики, поставили небольшой монитор, который Лёха притащил с кафедры. Просматривали запись медленно, несколько раз. Три круга Дениса — чисто, без комментариев, просто трасса глазами пилота.

Тот поворот со странным покрытием. Лёха останавливал на нём, перематывал, показывал:

— Видите? Он тормозит вот здесь. — Лёха ткнул пальцем в экран. — А на других поворотах его точка торможения вот здесь. Разница — метра три-четыре.

— Три-четыре метра на входе в поворот, — сказал Серёга. — Это много.

— Значит, это правда про покрытие.

— Значит.

Подъём перед последней шпилькой я смотрел отдельно — раза четыре. Длинный, с постепенным набором крутизны. Денис там чуть придерживал скорость в конце подъёма. Уже придерживал — значит, знал про температуру, уже приспособился.

Но если он придерживает — там можно было бы не придерживать, если двигатель лучше охлаждается. Наш Rotax от Рябова — свежий, с хорошим охлаждением. Может, там у нас и будет преимущество.

Лёха записывал всё в блокнот. Его очки блестели в свете монитора, он писал быстро, не поднимая головы.

— Вот ещё что, — сказал он, останавливая запись. — Третий поворот — длинный правый. Денис проходит его по стандартной траектории. Но посмотрите на внешний радиус. — Он показал на экране. — Здесь асфальт выглядит светлее. Это может быть свежая заплата — а значит, там больше сцепления. Можно пройти шире и не потерять скорость.

— Это риск, — сказал я.

— Риск. Но Денис там не пробовал — он всегда по внутренней. Если попробуешь и получится — выиграешь на этом повороте секундную десятую.

Маленькие вещи складываются в большое. Это я уже знал.

Записи хватило на три часа. К концу у Лёхи был исписан целый блокнот, у меня в голове сложилась примерная картина трассы. Не полная — никогда не полная, пока не сядешь за руль. Но гораздо лучше, чем просто схема из журнала.

Уже уходя, Лёха вдруг остановился.

— Слушайте, — сказал он, — а Денис смотрел наши записи?

Мы переглянулись.

— Не знаю, — сказал я.

— Но мог.

— Мог.

Лёха подумал.

— Значит, он тоже знает наши слабые места.

— Наверное.

— И мы знаем его.

— Да.

— Тогда это честно, — заключил Лёха и вышел.

Серёга посмотрел ему вслед.

— Простая у него логика.

— Хорошая логика, — поправил Володя. Он почти весь вечер молчал, просто смотрел. — Лёха часто видит прямо то, что мы усложняем.

Серёга не стал спорить. Взял кассету, убрал в ящик верстака — туда, где хранил самое важное: документы на карт, запасные прокладки, старые чертежи.

— До отъезда — четыре дня, — сказал он. — Хватит сидеть. По домам.

Мы разошлись.

Я шёл домой пешком — специально, не торопясь. Вечер был прохладный, пахло осенью и горящей листвой из чьего-то двора. Уличные фонари горели через один, как всегда.

Думал про Соловьёва. Про то, что он приехал сам — не прислал, не позвонил, а приехал. Привёз Дениса. Это было не жестом вежливости, это было чем-то другим. Уважение, может быть. Или признание того, что мы стали равны настолько, что разговор нужен лично.

Думал про Серёгу. Как он стоял напротив Соловьёва и говорил ровно, без злобы, но держал. Это был другой Серёга — не тот, который молчал со льдом в глазах несколько недель назад. Этот уже не боялся потерять меня, потому что понял: я никуда не ухожу. И поэтому мог говорить с кем угодно, не из защиты, а просто потому что думал так.

Думал про Дениса. Он сидел весь разговор молча, а потом встал и сказал Серёге то, что сказал. Одну минуту, без лишних слов. И этого хватило.

Хорошие люди бывают по обе стороны. Это простая мысль, но она каждый раз удивляет, когда встречаешь её в жизни, а не в книжке.

Дома мать ужинала одна — отец ещё не вернулся с работы. Я сел, она налила суп. Мы поели молча, это было хорошее молчание.

— Скоро Екатеринбург? — спросила она, убирая тарелки.

— Четыре дня.

Она кивнула, ничего не сказала. Потом — уже из кухни:

— Я тебе носки в сумку положила. Шерстяные. Там осенью холодно.

Я не стал говорить, что в Екатеринбурге я буду в гоночном комбинезоне и думать про носки там некогда. Просто сказал:

— Спасибо.

— И поешь нормально в дороге. Не бутерброды.

— Постараюсь.

— Не постарайся, а ешь.

Я улыбнулся. Мать была мать.

Ночью я лежал и думал про тот подъём перед шпилькой. Про то, как Денис там придерживает. Про новый двигатель, про температуру, про три-четыре метра раньше в том глянцевом повороте.

Глава 26.

Выехали в пять утра.

Темно ещё, фонари горели через один, как всегда. Бусик стоял у ворот картодрома загруженный накануне вечером — карт на прицепе, инструменты в кузове, сумки по ногам. Серёга пришёл первым, стоял и курил, ждал. Лёха появился с рюкзаком и термосом. Димон подъехал сам на бусике — он и был водителем, больше некому.

Я пришёл последним. Мать вышла на порог в халате, хотя я просил не вставать.

— Ешь в дороге, — сказала она и сунула мне пакет.

— Мам.

— Молчи. Там пироги и яйца.

Отец не вышел. Но когда я одевался в коридоре, из комнаты донеслось негромко:

— Едь.

Одно слово. Хватило.

Тронулись без разговоров. Город проплыл мимо тёмными окнами, потом кончился, пошли поля. Лёха сразу уснул, привалившись к стеклу. Серёга сидел рядом с Димоном, смотрел на дорогу. Я устроился сзади, вытянул ноги насколько мог, закрыл глаза.

Не спал. Просто лежал с закрытыми глазами и слушал дорогу.

Бусик гудел ровно, прицеп чуть покачивался на неровностях. Димон переключал передачи без рывков — он умел так ехать, что почти не чувствовалось. Радио бубнило вполголоса — какая-то передача, потом музыка, потом снова передача. Серёга молчал. Это было хорошее молчание, не напряжённое.

Я думал про трассу.

Схему я выучил наизусть. Семь поворотов, два длинных прямика, один подъём перед последней шпилькой. Соловьёв говорил про четвёртый поворот — другое покрытие, тормозить раньше. Лёха нашёл на третьем возможную заплату, там можно пройти шире. Это всё теория. На бумаге повороты выглядят одним образом, в реальности — другим. Пока не сядешь за руль, не поймёшь.

Но думать всё равно надо. Это как читать книгу до фильма — потом смотришь иначе.

Через три часа остановились на заправке.

Димон залил бензин, все вышли размяться. Серёга обошёл прицеп, проверил крепления — привычка, он делал это на каждой остановке. Лёха купил кофе из автомата, поморщился, но выпил. Я дошёл до края стоянки, посмотрел на поля.

Осень здесь уже вовсю — жёлтое, бурое, кое-где голые деревья. Небо низкое, серое, без намёка на солнце. Воздух свежий, немного горьковатый, как всегда бывает в октябре.

— Ещё девять часов, — сказал Димон, возвращаясь. — Если без пробок.

— Где тут пробки, — сказал Серёга.

— Вот именно.

Поехали дальше.

Где-то в районе Перми Лёха проснулся и достал ноутбук. Батарея от ноутбука садилась быстро, он попросил подключить к прикуривателю — Димон без слов дал провод. Лёха открыл свои таблицы, стал что-то пересчитывать.

— Что делаешь? — спросил я.

— Пересчитываю секторы. Хочу понять, где у нас будет преимущество, а где нет. Если данные Соловьёва точные — на четвёртом повороте мы теряем относительно Дениса, потому что он там знает точку торможения, а мы будем угадывать. Но на подъёме — наш двигатель свежее, там мы должны выигрывать.

— Насколько?

— Если верить характеристикам Рябовского Rotax против того, что у Дениса — полсекунды, может чуть больше. Зависит от длины подъёма.

— А длину ты знаешь?

— Примерно. По схеме — метров двести пятьдесят с набором высоты около восьми метров.

Я посмотрел на него. Лёха был Лёхой — находил цифры там, где другие видели просто трассу.

— И что это значит в итоге?

— В итоге — если ты не потеряешь на четвёртом больше, чем выиграешь на подъёме, то в сумме мы примерно равны. Плюс-минус одна десятая за круг.

— Это хорошо или плохо?

— Это значит, что победит тот, кто меньше ошибётся. — Лёха посмотрел на меня поверх очков. — Не тот, у кого машина лучше.

Серёга хмыкнул с переднего сиденья.

— Это он так говорит, что рассчитывать надо на тебя, а не на технику.

— Именно, — сказал Лёха без тени иронии.

Я откинулся назад. Одна десятая за круг. Пятнадцать кругов в заезде. Полторы секунды суммарно, если ошибаться стабильно. Или ноль, если не ошибаться совсем. Такой расклад.

За окном потянулись Уральские горы — пологие здесь, невысокие, но уже другой рельеф. Холмы, лесистые склоны, дорога начала петлять. Бусик на подъёмах немного терял скорость, прицеп тянул назад. Димон переключался пониже, не торопил.

— Красиво, — сказал Лёха, отложив ноутбук и глядя в окно.

— Тебе лишь бы не считать, — сказал Серёга.

— Можно и то, и другое.

Горы кончились, дорога выровнялась. До Екатеринбурга оставалось часа три.

Второй раз остановились у небольшого кафе при дороге. Деревянное, с вывеской «Пельменная», из трубы шёл дым. Внутри пахло хорошо — тестом и мясом. Мы взяли пельмени, хлеб, чай. Ели быстро, без разговоров — просто потому что хотелось есть.

Серёга доел, отодвинул тарелку.

— Там холоднее будет, — сказал он. — Я смотрел прогноз. Плюс семь, ветер.

— Резина рассчитана на такую температуру? — спросил я.

— Наша — да. Итальянская хорошо держит от нуля до пятнадцати.

— А у Дениса?

— Не знаю, что у него. Но «Сокол» — профессионалы, у них наверняка под погоду подбирают.

— Значит, здесь разницы нет.

— Значит.

Лёха смотрел в блокнот, что-то дописывал.

— Ветер важен, — сказал он не поднимая головы. — На длинных прямых встречный ветер даёт прибавку к сопротивлению. Наш карт чуть легче — мы проигрываем меньше на прямой при встречном, но и выигрываем меньше при попутном. В целом — нейтрально.

— Лёха, — сказал Димон, — ты когда-нибудь просто едешь куда-нибудь, не считая ничего?

— Редко.

— Завидую.

Лёха поднял голову, посмотрел на Димона серьёзно.

— Зря. Скучно.

Димон засмеялся. Серёга тоже — коротко, но засмеялся.

Я смотрел на них и думал, что это, наверное, и есть команда. Не когда всё хорошо и все улыбаются, а когда едешь двенадцать часов в тесном бусике, устал, ноги затекли, и всё равно смеёшься над Лёхой.

Екатеринбург появился вечером.

Большой город — больше Нижнего. Широкие проспекты, советские высотки, и новые здания вперемешку. Огни зажигались по мере того, как темнело, движение густело. Димон вёл медленно, сверяясь с картой — бумажной, он принципиально не доверял электронике в навигации.

— Направо, — говорил Серёга, глядя в карту.

— Куда направо?

— Вот сюда. На улицу... Малышева.

— Это налево.

— А, ну налево тогда.

Нашли картодром с третьей попытки — он прятался за промзоной, без нормальных указателей. Зато когда нашли, увидели: место серьёзное. Крытые боксы, нормальная парковка, несколько фур уже стоят. «Сокол» здесь — красно-белая фура в дальнем конце. «Форсаж» рядом. Ещё пара команд, которых я не знал.

Наш бусик с прицепом въехал и остановился у регистрации.

Я вышел, размял ноги. Холодно — Серёга не соврал. Плюс семь, и ветер действительно есть, с запада, несёт что-то уральское — сухое, чистое. После двенадцати часов в машине воздух казался особенно хорошим.

— Регистрируйся, — сказал Серёга. — Мы пока разгрузим.

Регистрация прошла быстро. Нам дали бокс — снова в конце ряда, снова маленький. Но чистый, с нормальным светом и даже с розетками на двух стенах. Лёха осмотрел розетки с видом человека, получившего подарок.

Карт закатили, расставили инструменты. Серёга сразу полез проверять — дорога, вибрации, крепления после двенадцати часов. Нашёл один подтянувшийся болт на прицепном кронштейне, затянул молча.

— Ужинать, — сказал Димон. — Я видел кафе на въезде.

— Сначала трассу посмотрю, — сказал я.

— Темно уже.

— Ненадолго.

Серёга посмотрел на меня, кивнул.

— Я с тобой.

Трасса была в соседнем здании — крытая, что оказалось неожиданностью. Я почему-то думал по схеме, что она открытая. Крыша высокая, металлическая, с прозрачными вставками, сейчас тёмными. Фонари горели вдоль трассы, асфальт поблёскивал — видимо, недавно мочили для уборки.

Мы с Серёгой прошли её пешком. Молча, каждый думал о своём.

Первый поворот — правый, быстрый. Второй — шикана, связка. Третий — тот самый, длинный правый, где по записи Дениса светлел асфальт. Я остановился здесь, присел, провёл рукой. Серёга тоже присел рядом.

— Видишь?

— Вижу. — Он потрогал покрытие. — Другой состав. Мелкозернистее. Сцепление выше, но только на чистом. Если резина насыплет крошку — будет скользко.

— Значит, первые круги — там хорошо, потом хуже.

— Да. Надо учитывать.

Четвёртый — тот, про который предупреждал Соловьёв. Длинная дуга с небольшим уклоном влево. Снаружи асфальт темнее, более глянцевый. Я встал в точке, где по записи тормозил Денис — метров за шестьдесят до апекса. Потом встал там, где тормозил бы я по привычке — метров за пятьдесят. Разница видна ногами.

— Рано тормозить, — сказал Серёга.

— Знаю. Три-четыре метра раньше.

— По записи.

— Проверю на тренировке.

Пятый поворот — шпилька, узкая. Шестой — быстрый левый, почти без торможения. Седьмой — выход на финишную прямую.

Потом подъём.

Я прошёл его пешком, медленно. Двести пятьдесят метров с постепенным набором — Лёха примерно угадал. Покрытие здесь старше, с мелкими трещинами по краям. На подъёме стабильное сцепление, без сюрпризов. Это хорошо.

Вверху — шпилька, резкая. Здесь теряют все. Отсюда видна финишная черта внизу.

Я остановился и смотрел вниз на трассу несколько секунд.

— Ну? — спросил Серёга.

— Сложнее, чем на схеме, — сказал я. — Но не страшно.

— А разница?

— Схема плоская. Здесь — нет. Здесь всё время чувствуешь, что едешь куда-то. Вверх или вниз. Это по-другому ощущается в карте.

— Тогда завтра больше кругов нарезай на тренировке.

— Буду.

Мы вернулись в бокс. Димон уже стоял у входа, нетерпеливый.

— Насмотрелись? Есть охота.

— Пошли.

Кафе оказалось простым — три стола, женщина за стойкой, суп и картошка с мясом. Мы взяли всего, сели в углу. Ели медленно, разговаривали вполголоса — про дорогу, про город, про мелочи. Не про гонку. Про гонку наговоримся ещё.

Серёга за ужином был другим — не замкнутым, не насторожённым. Просто уставшим человеком, который поел и немного отошёл. Это была хорошая усталость, честная.

— Тут гостиница есть? — спросил Лёха.

— Зачем гостиница, — сказал Димон. — Бусик тёплый.

— Бусик тесный.

— В тесноте, да не в обиде.

— Это ты так говоришь, потому что тебе с ростом повезло.

Лёха был прав — он был самый высокий из нас, и в бусике ему было действительно неудобно. Дали ему переднее пассажирское сиденье, которое откидывалось лучше всего.

Ночевали в машине.

Тесно, холодновато, несмотря на спальники. Димон завёл мотор на полчаса, прогрел, потом заглушил. Серёга засопел почти сразу. Лёха ворочался долго — потом затих. Димон захрапел.

Я лежал и смотрел в потолок бусика. Снаружи было тихо — только изредка проезжала машина, да ветер задевал борт прицепа.

Завтра тренировки. Я должен был за одну сессию выучить трассу так, как Денис знал её за три года. Это невозможно в строгом смысле. Но в нестрогом — можно попробовать. Если думать быстро. Если запоминать не просто повороты, а ощущения. Если довериться тому, что тело схватывает быстрее, чем голова успевает объяснить.

Я вспомнил, что говорил Андрей Викторович на базе «Сокола»: «Незнакомая трасса — это не проблема, это равные условия. Проблема — когда думаешь о незнакомой трассе как о незнакомой. Думай о ней как о своей».

Легко сказать.

Но что-то в этом было.

Я закрыл глаза.

Утром было серое небо и туман над городом.

Серёга уже не спал — сидел на прицепе и курил, смотрел в пустоту. Я вышел, встал рядом. Холодно, градусов шесть, наверное. Пальцы сразу почувствовали.

— Как спал?

— Нормально, — соврал он.

— Я тоже.

Он хмыкнул. Мы оба знали, что не спали толком, и оба сделали вид, что всё в порядке. Это правильный способ.

Первая тренировочная сессия — в десять.

Мы успели позавтракать в том же кафе, подготовить карт, пройти техосмотр. Техосмотр здесь был строже, чем в Казани — смотрели внимательно, проверяли документы на двигатель. Серёга предусмотрительно взял все бумаги от Рябова, разложил на верстаке заранее. Судья осматривал долго, потом кивнул.

— Проходит.

Я надел комбинезон. Перчатки, шлем. Сел в карт.

Двигатель завёлся с первого раза — Рябовский Rotax был добр к запуску в любую погоду. Это уже хорошо.

Выехал на трассу.

Первые два круга — медленно. Просто ехал и смотрел. Не пытался быть быстрым, не пытался запомнить точки торможения. Просто ехал и чувствовал. Рельеф, наклоны, текстуру покрытия под колёсами — это чувствуется через раму, через руки, через спину.

Третий поворот — светлый асфальт. На малой скорости чувствуется: сцепление действительно лучше. Значит, здесь можно позже тормозить и агрессивнее выходить.

Четвёртый — глянцевый, тёмный. Я прошёл его осторожно, потом ещё раз, потом ещё. Нашёл точку торможения — метров за шестьдесят, как говорил Соловьёв. Карт слушался хорошо.

Подъём. Здесь двигатель работал иначе, чем на ровной трассе — нагрузка другая, тяга немного другая. Новый Rotax тянул ровно, без провалов. Хорошо.

На третьем круге я прибавил.

Не до предела — до семидесяти процентов, как учил Андрей Викторович на незнакомых трассах. Этого хватало, чтобы почувствовать карт в движении, но не так много, чтобы ошибка стала аварией.

Шикана — там, где связка, я слегка не угадал точку и вышел широковато. Подправил на следующем круге.

Шпилька перед финишной прямой — узкая, нужно очень точное торможение. Первый раз перетормозил, потерял скорость на выходе. Второй раз — лучше. Третий — ещё лучше.

После шести кругов Лёха вышел в рацию.

— Время?

— Не считай пока, — ответил я.

— Уже считаю. Ты на три секунды медленнее Дениса с первой тренировки.

Три секунды. Это много.

— Понял. Продолжаю.

Следующие шесть кругов — семьдесят пять процентов. Потом восемьдесят. Трасса начала складываться в голове — не как схема, а как живая вещь. Вот здесь подъезжаешь — уже знаешь, что будет за поворотом. Вот здесь тянет влево — уже чувствуешь, не думаешь.

Лёха снова вышел в рацию.

— Секунда восемь.

Лучше. Но всё ещё много.

— Что теряю?

— Четвёртый поворот. Ты всё ещё тормозишь на пять метров позже, чем надо. Там теряешь четыре десятых.

Пять метров. Это казалось почти незаметным, но четыре десятых на каждом круге — это серьёзно.

— Пробую.

Следующий круг. Четвёртый поворот — я постарался нажать раньше. Почти получилось. Карт прошёл чище, вышел лучше.

— Три десятых на том повороте, — сказал Лёха.

— Одну ещё оставил?

— Да. Но это уже хорошо.

После пятнадцати кругов тренер дал знак заехать — сессия заканчивалась. Я остановился в боксе, заглушил двигатель.

— Итог? — спросил я Лёху.

Он смотрел в ноутбук.

— Секунда и четыре. Денис на первой тренировке ехал в секунде и одной.

Три десятых разницы. После одной тренировки на незнакомой трассе.

Серёга стоял рядом, осматривал резину. Посмотрел на меня.

— Нормально?

— Нормально, — сказал я.

— Не врёшь?

— Нет.

Он кивнул. Понял — три десятых это не катастрофа, это работа. За вторую тренировку можно убрать ещё. А может, не надо убирать полностью — Денис тоже не стоит на месте, он тоже едет, тоже работает.

— Есть одна вещь, — сказал Лёха, не отрываясь от ноутбука.

— Говори.

— На третьем повороте. Где светлый асфальт. — Он повернул ноутбук ко мне, показал график скорости. — Ты там берёшь по внутреннему радиусу, как все. Но посмотри — скорость на выходе у тебя хорошая. Если попробовать по внешнему, как я говорил ещё дома, — может быть ещё лучше.

— Рискованно.

— Да. Но если там сцепление выше — риск меньше, чем кажется.

Я смотрел на график. Лёха был прав — теоретически. Но теория и практика на незнакомой трассе расходятся.

— На второй тренировке попробую.

— Когда?

— На последних двух кругах. Если трасса к тому времени будет понятная.

Лёха кивнул, записал что-то в блокнот.

Серёга закончил с резиной.

— Резина нормальная. На три заезда точно хватит, может, на четыре.

— Два заезда, плюс два тренировочных.

— Тогда с запасом.

Хорошо.

Вторая тренировочная сессия была вечером.

Между тренировками мы поели, Лёха ещё раз прогнал цифры, Серёга подтянул одно крепление, которое немного разошлось. Я посидел в тишине минут двадцать — просто так, без мыслей. Это тоже часть подготовки.

Вечерняя сессия была холоднее — градусов пять, и туман не рассеялся. Покрытие немного влажное от него, не мокрое, но другое. Это меняло ощущение.

Я выехал и сразу почувствовал разницу. На сухом карт слушался острее. Здесь — чуть мягче, реакции на долю секунды дольше. Надо было учитывать.

Первые три круга — снова привыкание. Потом — быстрее.

Четвёртый поворот. Я нашёл точку торможения — теперь уже на автомате, тело запомнило. Проходил чисто.

На седьмом круге попробовал третий поворот по внешнему радиусу.

Страшновато. Выглядело так, что уедешь за покрышки. Но я доверился — и карт прошёл. Чисто, с хорошим выходом. Скорость на выходе из поворота была выше, чем по внутреннему.

— Лёха, — вышел я в рацию.

— Вижу, — сказал он сразу. — Плюс семь сотых на том повороте.

Семь сотых за один поворот. На пятнадцати кругах — секунда с лишним суммарно.

Остаток сессии я ездил спокойно, не выжимая максимум. Запоминал. Фиксировал детали — где яма, где шов на асфальте, где чуть иначе держит резина. Это мелочи, но они накапливаются.

После сессии Лёха сразу подбежал.

— Итог?

— Секунда и одна.

Одна десятая отставания от Дениса на первой тренировке. Но он сегодня тоже тренировался — наверняка тоже прибавил. Нельзя считать, что стоит на месте.

— Денис сегодня? — спросил я.

Лёха помялся.

— Я не знаю точно. Но видел, как его тренер что-то показывал на планшете после их сессии. Выглядел доволен.

Значит, Денис тоже прибавил. Это нормально. Он здесь ездил раньше, знает эту трассу, просто дошлифовывает. Мы начинали с нуля, нагнали почти всё за день. Это хорошо.

Когда мы собирали инструменты, в дверях бокса появился Денис.

Без команды, один. В обычной куртке, руки в карманах. Он зашёл, посмотрел на карт, потом на меня.

— Как трасса?

— Интересная.

— Сложная для первого раза, — сказал он.

— Немного.

Он помолчал, оглядывая бокс. Потом посмотрел на Серёгу.

— Хорошая работа. Карт выглядит хорошо.

Серёга не ответил сразу. Посмотрел на Дениса — долго, без враждебности, просто внимательно. Потом сказал:

— Спасибо.

Коротко. Но это было настоящее.

Денис кивнул. Повернулся ко мне.

— Завтра квалификация в одиннадцать. Первый заезд — в три.

— Знаю.

— До завтра.

— До завтра.

Он вышел. Серёга проводил его взглядом.

— Странный он, — сказал Серёга.

— Нет. — Я покачал головой. — Нормальный. Просто другой.

— Это одно и то же иногда.

Ночевали снова в бусике.

На этот раз я уснул быстрее. Не потому что меньше думал — просто тело устало честно, после двенадцати часов дороги и двух тренировочных сессий. Это была правильная усталость.

Последнее, что успел подумать перед сном: одна десятая. Это не пропасть. Это расстояние, которое можно пройти за одну квалификацию.

Или нет.

Завтра узнаем.

Квалификация началась ровно в одиннадцать.

Холодно, туман немного рассеялся, но небо осталось серым. Ветер с запада, умеренный. Асфальт сухой — ночью не было дождя, это хорошо.

Мы прогрели карт, проверили давление в шинах. Серёга подтянул всё, что требовало подтяжки. Лёха откалибровал датчики.

— Три быстрых круга, — сказал Серёга перед выездом. — Не больше.

— Знаю.

— Первый — разведка, второй — темп, третий — всё.

— Я помню.

Он хлопнул меня по шлему — не сильно, просто так.

— Езди.

Я выехал.

Первый круг. Трасса знакомая теперь — не чужая, своя. Вчера за два тренировочных я накатал её в голове так, что мог проехать с закрытыми глазами. Ну, почти.

Второй круг. Прибавил. Четвёртый поворот — точка торможения на месте, карт прошёл чисто. Третий — по внешнему радиусу, плюс семь сотых. Подъём — двигатель тянул ровно, без намёков на перегрев.

Третий круг. Всё что есть.

Первый поворот — плавно, с хорошим разгоном на выходе. Шикана — чисто, без потери скорости. Третий — по внешнему, хорошо. Четвёртый — тормоз в точке, апекс, газ плавно. Пятый и шестой — быстро. Подъём — держать газ, не бояться. Шпилька — точно, без перетормоза. Финишная прямая.

Пересёк черту.

Лёха не говорил ничего несколько секунд. Потом:

— Минута восемнадцать и две.

— Денис?

— Минута восемнадцать и ноль.

Две сотых.

Два. Сотых. Секунды.

Я сидел в карте у бокса и несколько секунд просто сидел. Две сотых — это ничто. Это погрешность датчика почти. Это ширина шины на асфальте.

Серёга подошёл, посмотрел на меня.

— Слышал.

— Да.

— Четвёртый старт на сетке.

— Знаю.

Лёха что-то говорил про сектора, показывал цифры. Я кивал, слушал. Где точно потерял, где выиграл. Всё это важно для гонки.

Но внутри я думал только про две сотых. Не с горечью — с интересом. Денис ехал так же, как умел. Я ехал так же, как умел. Разница — две сотых секунды.

Завтра в гонке это может не иметь никакого значения. Или иметь всё.

Посмотрим.

Серёга молча положил руку мне на плечо — на секунду, потом убрал. Это было лучше любых слов.

Глава 27

Ночью снился снег.

Не страшный сон, просто странный — я ехал по трассе, а она была засыпана снегом, ровным и белым, и карт шёл тихо, почти беззвучно, и было непонятно, где кончается трасса и начинается всё остальное. Потом снег стал дождём, потом пропал, и трасса оказалась обычной — серый асфальт, фонари, финишная черта впереди.

Проснулся в шесть. В бусике холодно, стёкла запотели. Серёга уже не спал — сидел, смотрел в запотевшее стекло, за которым ничего не было видно. Лёха спал, натянув на голову спальник. Димон похрапывал.

Я вышел. Воздух был ледяным, и это было хорошо — сразу прогнало остатки сна. Потянулся, походил вокруг бусика. Небо на востоке чуть светлело, но до рассвета ещё.

Серёга вышел следом, закурил.

— Спал?

— Немного. Снилась трасса.

— Хорошо или плохо?

— Странно.

Он кивнул. Понял, что это значит — когда трасса лезет в сон, значит, ты её уже знаешь. Тело запомнило.

Мы стояли рядом и молчали. Серёга курил, я дышал паром на холоде.

— Сегодня главное — не торопиться, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Нет, правда. — Он повернулся. — Первый заезд — не финал. Не надо рвать в первом повороте. Набери позиций по ходу, не рискуй.

— Я понимаю тактику, Серый.

— Понимаешь. Но когда загорится зелёный, всё забудешь.

Это было правдой. Я засмеялся.

— Постараюсь не забыть.

— Постарайся.

Он затушил сигарету, пнул её в сторону, пошёл будить остальных.

Утро прошло в подготовке.

Серёга разогревал двигатель — не на трассе, просто дал поработать на холостых, чтобы масло разогналось. Проверял давление в шинах трижды, каждый раз записывал в блокнот. Холодная трасса требует чуть меньшего давления, чем тёплая, иначе резина плохо прогревается и первые круги скользкие.

Лёха подключил телеметрию, проверил датчики. Что-то не нравилось в датчике оборотов — он перепаивал контакт минут двадцать, пока не остался доволен.

— Работает, — сказал он наконец.

— Уверен?

— На девяносто восемь процентов.

— А два?

— Два процента — это жизнь. Ничего не бывает на сто.

Димон куда-то ходил и вернулся с бутербродами и горячим чаем в термосе — нашёл какую-то точку рядом с комплексом, где уже торговали с утра.

— Ешьте, — сказал он. — Голодными не едут.

Мы ели стоя, у бокса. Холодно, но терпимо. Бутерброды были с сыром и маслом, чай крепкий и сладкий.

Серёга ел молча, смотрел на карт. Потом встал, подошёл, потрогал раму рукой — просто так, как трогают что-то своё.

Собрание участников — в десять.

В небольшом зале при административном корпусе собрались все гонщики. Двадцать два человека — я уже знал большинство в лицо. Маслов стоял у окна с двумя механиками «Форсажа», говорил что-то негромко. Денис сидел в первом ряду рядом с Андреем Викторовичем. Волков — чуть в стороне, один, спокойный, как человек, который уже всё решил для себя.

Главный судья объяснял регламент финального этапа. Два заезда по двадцать кругов. Очки — стандартная система. Итог чемпионата считается суммарно за все шесть этапов.

— Никаких поблажек за финал, — сказал судья. — Это гонка как гонка. Нарушения правил — штрафы и дисквалификация, как обычно.

Маслов у окна чуть шевельнулся. Я не смотрел на него, но краем глаза видел.

После собрания, когда выходили, Маслов оказался рядом.

— Королёв.

Я остановился. Посмотрел на него.

Маслов был такой же, как всегда — крепкий, холодные глаза, что-то постоянно напряжённое в плечах. Не злой, именно напряжённый. Как человек, который давно привык к тому, что нужно продавливать.

— Как трасса? — спросил он.

— Нормальная.

— Для первого раза — нормальная, — согласился он и чуть усмехнулся. — Посмотрим, как для второго.

Он пошёл дальше. Я смотрел ему вслед.

Что это было — не понял. Предупреждение? Разговор просто так? Маслов был непрозрачным человеком. В гонке он тоже такой — никогда не знаешь, что он сейчас сделает.

— Что ему надо было? — спросил Серёга, когда я вернулся в бокс.

— Не знаю. Спросил про трассу.

— Ага.

— Ты думаешь, он что-то готовит?

Серёга пожал плечами.

— Он всегда что-то готовит.

Первый заезд — в три.

За час до старта я надел комбинезон, сел в карт, просто посидел несколько минут. Не думал ни о чём конкретном — просто сидел, слушал двигатель на холостых, чувствовал руль в руках. Это стало ритуалом где-то с Казани. Не знаю зачем, но помогало.

Серёга подошёл, наклонился.

— Готов?

— Готов.

— Маслов стартует третьим. Ты четвёртым. Держись от него подальше на первых кругах.

— Буду стараться.

— Не старайся. Держись подальше. Это не просьба.

Я посмотрел на него.

— Хорошо. Держусь подальше.

Он выпрямился.

— И езди нормально. Не надо геройства. Просто езди нормально.

Это было его «удачи». У Серёги «удачи» звучало именно так.

Стартовая решётка.

Двадцать два карта в два ряда. Денис на поуле — первый. Второй — Волков. Маслов третьим. Я четвёртым, рядом с каким-то парнем из «Виража».

Холодно, градусов шесть. Руки в перчатках, но пальцы всё равно чувствуют. Двигатель сзади греет немного — это хорошо.

Я смотрел вперёд. Два ряда картов, мелькание шлемов, рёв двигателей — все прогревали резину, медленно катались по решётке взад-вперёд.

Светофор.

Красный.

Я сжал руль, выровнял дыхание. Вспомнил трассу — не как схему, а как ощущение. Вот первый правый, вот шикана, вот третий с внешним радиусом.

Красный.

Красный.

Погас.

Рывок.

Двадцать два двигателя взвыли одновременно. Первый поворот — плотно, все лезут в одну точку. Я держался правее, не пытался нырять во внутренний радиус — Серёга был прав, на первом круге главное не потерять карт.

Вышел из первого четвёртым. Хорошо.

Шикана — Маслов передо мной, Волков и Денис ещё дальше. Маслов шёл агрессивно, закрывал любую щель. Я не торопился. Третий поворот — я пошёл по внешнему, Маслов по внутреннему. Вышли рядом.

Он посмотрел на меня через шлем. Я не смотрел — смотрел на трассу.

Четвёртый поворот. Маслов тормозил в другой точке — позже, чем я. Он не знал про глянцевое покрытие или знал, но игнорировал. Его карт вышел из поворота чуть широко.

Я прошёл чище.

Третий.

Пятый, шестой круги. Впереди — Волков, потом Денис. Маслов сзади, в полусекунде.

На седьмом круге Маслов снова пошёл на меня. На торможении перед шикананой — нырнул под левый борт, резко. Я успел отреагировать, ушёл чуть вправо. Контакта не было, но было ощущение, что он шёл на него осознанно.

Пропустил его. Четвёртый снова.

В рации зашипело — Лёха.

— Видел. Ты правильно сделал.

— Да.

Маслов укатил. Я дышал.

Восьмой круг. Судья на торможении перед пятым поворотом — жёлтый флаг Маслову. Тот пролетел мимо, не снижая скорости. Девятый — снова жёлтый. Десятый — чёрно-белый.

Маслов демонстративно объехал судью широкой дугой.

Одиннадцатый круг. Маслов снова атаковал — на этот раз Волкова, который шёл вторым. Жёстко, снаружи, с контактом. Волков ушёл в сторону, едва не задел отбойник.

— Вот чёрт, — сказал Лёха в рацию.

Двенадцатый круг. Чёрный флаг.

Маслов выехал в бокс. Там что-то упало металлическое — слышно было даже на трассе.

Я выдохнул.

Третье место снова. Впереди — Денис, Волков.

Следующие восемь кругов я ехал чисто. Не пытался атаковать — просто держал темп, держал позицию, смотрел, что делает Волков. Где тормозит, где открывает газ. Искал щель.

На семнадцатом Волков чуть ошибся на подъёме — перетормозил перед шпилькой, потерял скорость. Я подтянулся.

Восемнадцатый. Рядом.

Девятнадцатый. На торможении в четвёртом — я пошёл снаружи, там где Маслов ходил раньше, только чисто. Волков закрыл внутренний. Я вышел с внешнего быстрее.

Второй.

Двадцатый круг. Последний.

Денис впереди на три секунды. Не достать. Это не моё — сегодня не моё. Второй — это хорошо. Это восемнадцать очков. Денис возьмёт двадцать пять.

Разрыв вырос до тридцати семи.

Финиш.

Я остановился у бокса, заглушил двигатель. Серёга стоял с вытянутым лицом — не расстроенным, задумчивым.

— Второй.

— Да.

— Маслов сошёл.

— Да.

— Значит, у него ноль за первый заезд.

— Значит.

Лёха был уже у ноутбука.

— Считаю, — сказал он. — После первого заезда: Денис плюс двадцать пять, ты плюс восемнадцать. Суммарно по чемпионату — Денис впереди на тридцать семь.

Тридцать семь. Было тридцать, стало тридцать семь — потому что я взял второе, а не первое.

— Второй заезд, — сказал я.

— Второй заезд, — согласился Лёха. — Если ты первый, а Денис второй — разрыв сократится до двадцати трёх. Всё ещё его чемпионат, но ты максимально близко.

— А если оба первых?

— Тогда Денис чемпион с тридцатью очками разрыва.

Математика простая и жестокая.

— Сколько до второго заезда?

— Три часа.

— Ладно.

Я вышел из карта, снял шлем. Холодный воздух ударил по мокрым волосам. Серёга протянул полотенце.

— Спасибо.

— Не за что. — Он помолчал. — Ты правильно ехал.

— Мог взять первый.

— Мог. Но тогда Маслов мог тебя снести. А так — ты живой, у тебя восемнадцать очков и второй заезд впереди.

Он был прав. Рациональный Серёга, который умел считать не только металл, но и ситуацию.

— Денис едет хорошо, — сказал я.

— Да.

— На подъёме он придерживал. Немного, но придерживал.

Серёга посмотрел на меня.

— Заметил?

— Заметил. Температура у него, наверное, росла быстрее нашего. Старый двигатель на подъёме греется сильнее.

— Ты хочешь сказать...

— Я хочу сказать, что на длинном подъёме у нас может быть полсекунды. Если он будет придерживать, а я — нет.

Серёга думал секунду.

— Рябовский Rotax.

— Именно.

— Тогда тактика второго заезда — выходить на подъём рядом с ним. Не сзади — рядом.

— Да.

Лёха слушал молча, записывал.

— Ещё одно, — сказал он, не поднимая головы. — Маслов дисквалифицирован в первом заезде. Во втором он поедет злым. Он всегда злой после дисквалификации. Будет давить.

— На кого?

— На Дениса, скорее всего. За первое место. На тебя — если встанешь на пути.

— Буду иметь в виду.

Три часа между заездами.

Мы поели — снова в том же кафе, снова суп и картошка. Серёга ничего не говорил, просто ел. Лёха смотрел в ноутбук — перепроверял расчёты, снова и снова. Димон рассказывал что-то про заправку, где утром брал чай, — там был дед, который торговал пирожками и рассказывал, что в молодости тоже гонял, только на мотоцикле.

— Прямо как Михалыч, — сказал Серёга.

— Ну да. Тут таких много, оказывается.

Я слушал вполуха, думал про подъём. Про полсекунды. Про то, как Денис чуть убирал газ там, где я видел — не сильно, почти незаметно, но я видел.

Если там я буду рядом — не сзади, рядом — и он придержит, а я нет, я выйду вперёд на той самой шпильке. Там, откуда видна финишная черта.

Но для этого нужно быть рядом с ним на подъёме. А значит, нужно выйти из предыдущих поворотов рядом. Или впереди.

Это не просто. Денис закрывает все траектории. Он умеет это делать лучше, чем кто-либо, кого я видел.

Значит, нужно что-то, чего он не ожидает.

Я думал про третий поворот. Внешний радиус, плюс семь сотых. Денис там всегда ходит по внутреннему — по записи, и в первом заезде тоже. Он не знает про внешний. Или знает, но не использует — может, не доверяет.

Если я пройду третий по внешнему и выйду с хорошей скоростью — войду в четвёртый рядом с ним или чуть впереди. Потом подъём.

Это риск. Внешний радиус на мокром или холодном — непредсказуем. Но асфальт там сухой, и я уже пробовал в тренировках — карт держал.

— Лёха, — позвал я.

Он поднял голову.

— Третий поворот, внешний. На холодной резине в начале заезда — как думаешь?

Лёха думал секунды три.

— Первые два круга — не пробуй. Резина не прогрелась, риск высокий. С третьего — можно.

— А если нужно раньше?

— Если нужно раньше — только если ты точно знаешь, что резина уже тёплая. Ты почувствуешь по тому, как карт держит на первых двух кругах. Если держит уверенно — можно раньше. Если нет — жди третьего.

— Понял.

Он снова опустил голову в ноутбук.

Серёга смотрел на меня.

— Что задумал?

— Тактику.

— Расскажи.

Я рассказал. Серёга слушал молча, не перебивал. Когда я закончил, он долго молчал.

— Рискованно.

— Знаю.

— Если на третьем уедешь за покрышки — потеряешь не только позицию. Потеряешь заезд.

— Знаю.

— И чемпионат.

— Знаю, Серый.

Он смотрел на меня.

— Но если получится — у тебя будет подъём.

— Да.

— И там полсекунды.

— Может, полсекунды.

Он потёр подбородок.

— Ладно. Твоё решение. Я тебя не остановлю.

— Спасибо.

— Но если уедешь за покрышки — я найду что сказать.

— Уверен.

Он встал, пошёл к кассе расплатиться. Я смотрел ему в спину и думал, что это был его способ сказать «я верю». Только по-серёгински.

Два часа до второго заезда Лёха принёс новость.

Он забежал в бокс, пока мы с Серёгой проверяли карт после первого заезда.

— Денис менял давление в шинах, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— Видел, как его механик возился с манометром. Подкачивали задние.

— Значит?

— Значит, он что-то нашёл в первом заезде. Что-то, что ему не нравилось. Либо перегрев, либо износ. — Лёха думал. — Если добавил давление в задних — хочет снизить пятно контакта, уменьшить нагрев. Это значит, что у него действительно была проблема с температурой на подъёме.

Я посмотрел на Серёгу.

— Слышал?

— Слышал.

— Он знает про подъём.

— Знает. Но делает другое — меняет давление. Значит, он не хочет придерживать газ. Хочет ехать быстро и не перегреть.

— Если давление выше — резина держит хуже на холоде, — сказал Лёха.

— Первые круги у него будут скользкие?

— Немного. Зависит от того, насколько поднял давление.

Это меняло картину. Не сильно — но меняло. Если в начале заезда у него чуть хуже сцепление, значит, первые круги он не сможет идти в полную силу. Это моё окно.

— Тогда тактика меняется, — сказал я.

— Как? — спросил Серёга.

— Стартую агрессивнее. Не в первом повороте — там толкучка, не надо. Но со второго круга — давлю. Если у него резина первые два-три круга хуже — я могу оторваться ещё до того, как его шины войдут в режим.

— А Маслов?

— Маслов сзади. Четвёртый на старте после дисквалификации — по регламенту он теряет одну позицию.

— Пятый.

— Пятый. Он будет рваться вперёд, но ему нужно прорваться через Волкова и через нас обоих. Это даст нам время.

Серёга обдумывал.

— Смело.

— Да.

— Но логично.

— Да.

Он кивнул медленно.

— Хорошо. Стартуй агрессивнее. Но осторожно в шикане — там в начале всегда давка.

— Знаю.

— Значит, всё.

— Всё.

Мы пожали руки. По-настоящему, крепко.

Лёха стоял рядом, смотрел на нас.

— Вы как перед боем, — сказал он.

— Именно, — сказал Серёга.

Второй заезд.

Стартовая решётка снова — только теперь Маслов пятым, а не третьим. Денис на поуле, Волков второй, я третий. Это лучше — меньше машин между нами.

Прогревочный круг. Я специально проехал третий поворот по внутреннему, как все, — чтобы не показывать, что планирую. Глупо? Может. Но в гонке мелочи имеют значение.

Четвёртый — почувствовал резину. Холодная, первые метры скользит чуть больше обычного. Два круга, как говорил Лёха.

Решётка. Двигатель на холостых, пар изо рта, руки сжали руль.

Красный.

Красный.

Красный.

Погас.

Я стартовал так, как не стартовал ни разу в этом чемпионате — до упора, без страховки. Карт рванул, меня вдавило в сиденье. Первый поворот — держусь правее, но агрессивнее, чем вчера. Волков слева — он тоже хорошо стартовал. Мы шли в правый поворот почти рядом.

Я вышел из него вторым.

Шикана — плотно, но чисто. Волков в метре.

Третий поворот. Первый круг — по внутреннему, как решил. Резина ещё холодная, не рисковать.

Четвёртый. Чуть скользко — именно как Лёха говорил. Но карт держал.

Первый круг. Денис первый, я второй, Волков третий.

Второй круг. Я смотрел, как Денис проходит повороты. Ищу разницу — есть ли что-то в его поведении, которое говорило бы о давлении в шинах. Пока — не вижу. Едет ровно, чисто.

Но в шикане — там, где связка правый-левый — он чуть шире на выходе, чем в первом заезде. Едва заметно, на метр. Это может быть сцепление.

Третий круг. Я готовился к третьему повороту.

Вошёл в него чуть позже, чем по внутреннему — с другим углом. Резина уже теплее, карт ощущался жёстче, увереннее. Пошёл по внешнему.

Карт держал. Хорошо держал.

Вышел из поворота — и почувствовал, что скорость другая. Не воображаемая, настоящая. Четвёртый поворот встретил меня с хорошим импульсом — я вошёл в него рядом с Денисом, а не на корпус позади.

Он это заметил. Я видел — по тому, как чуть скорректировал траекторию в апексе. Закрылся.

Пятый поворот. Шестой. Мы шли бок о бок — его левый борт, мой правый, несколько сантиметров между картами.

Подъём.

Я держал газ. Полностью, без малейшего снижения. Двигатель тянул — ровно, без провалов, без нагрева.

Денис шёл рядом — и я видел, как в середине подъёма он чуть-чуть убрал. Не сильно. Почти незаметно.

Но я не убрал.

Наверху — шпилька. Я выходил из неё с лучшей скоростью. На полкорпуса впереди.

Финишная прямая — первый раз за весь этот этап я был впереди Дениса.

— Лёха! — вышел я в рацию.

— Вижу! — Его голос был странным — высоким, не таким как всегда. — Плюс три десятых на подъёме!

Три десятых. На одном круге.

Четвёртый круг. Пятый. Я уходил — медленно, но уходил. Секунда, полторы.

Сзади — шум. В рацию пробился Лёха:

— Маслов прорвался. Он третий. Давит Волкова.

— Пусть давит Волкова.

— Волков не даётся. Они борются.

Это давало мне пространство. Если Маслов занят Волковым — он не занят мной.

Восьмой круг. Денис начал отыгрывать. Он что-то изменил — может, снизил давление чуть ниже теперь, может, просто адаптировался. Стал агрессивнее в шикане.

Девятый. Он в полусекунде.

Десятый. Три десятых.

Я держал темп. Не паниковал, не рвал там, где не надо. Просто ехал максимально точно — каждый поворот, каждое торможение, каждый выход.

Одиннадцатый круг. Денис рядом — его нос на уровне моего борта.

Двенадцатый. Он атаковал в шикане. Нырнул внутрь, резко. Я закрыл.

Тринадцатый. Снова атака — на этот раз на входе в четвёртый поворот. Он пошёл по тому самому глянцевому покрытию, которого раньше избегал. Значит, решился.

Я был в апексе, он снаружи. Мы вышли рядом.

Подъём снова.

Снова — я без снижения, он с лёгким снижением. Снова выходил немного лучше.

Шпилька. Финишная прямая.

Четырнадцатый круг. Я впереди на секунду.

Пятнадцатый. Маслов прорвался на третье — в рации Лёха подтвердил. Волков четвёртый.

Шестнадцатый. Денис не отставал — держался в секунде, не давал оторваться.

Семнадцатый. Восемнадцатый.

Девятнадцатый круг. Предпоследний.

Денис атаковал снова. На этот раз — в третьем повороте. Пошёл по внешнему радиусу — точно так же, как я. Он всё-таки нашёл этот путь.

Я почувствовал, как он сближается. Рядом, потом чуть впереди на выходе — у него скорость была хорошая.

Четвёртый поворот. Мы шли вровень.

Подъём. Оба — без снижения. Двигатели ревели рядом, почти синхронно.

Шпилька.

Я тормозил точно в своей точке. Он — чуть раньше.

Полкорпуса.

Финишная прямая — предпоследний круг. Я впереди.

Двадцатый. Последний.

Денис сидел у меня на хвосте — в трёх метрах, может меньше. Я слышал его двигатель сквозь шлем — казалось, буквально слышал.

Первый поворот. Он атаковал — снаружи, резко. Я закрыл внутреннее и немного прижался к нему — не контакт, но близко.

Он отстал на вход.

Шикана. Я прошёл чисто.

Третий поворот. По внешнему — снова. Он шёл по внутреннему, быстро. Мы вышли почти одновременно.

Четвёртый. Я в апексе, он сзади.

Подъём.

Полный газ. Двигатель пел — ровно, без страха, без перегрева. Рябовский Rotax работал именно так, как должен работать хороший двигатель.

Шпилька. Я тормозил — точно, не рано, не поздно. Именно где надо.

Финишная прямая.

Он вышел из шпильки рядом. Его нос — у моего борта.

Сто метров.

Пятьдесят.

Двадцать.

Финишная черта.

Я пересёк её первым.

Полкорпуса. Может, меньше.

В боксе Лёха что-то кричал — слова не разобрать. Серёга стоял у ворот и смотрел — не кричал, просто смотрел. Димон махал руками.

Я заехал в бокс, заглушил двигатель.

Руки дрожали. Не от страха — от того, как долго они были сжаты.

Снял шлем.

— Ну? — спросил Серёга.

— Первый.

Он кивнул. Медленно, один раз.

— Хорошо, — сказал он.

Это было самое большое «хорошо», которое я от него слышал.

Лёха уже считал.

— После двух заездов — ты плюс сорок три, Денис плюс сорок три, — сказал он. — Суммарно по чемпионату... — он замолчал на секунду, — суммарно ты отстаёшь от Дениса на тридцать очков.

Тридцать.

До конца чемпионата — ничего. Второй заезд был последним заездом сезона.

Денис чемпион. Тридцать очков разрыва.

Серёга смотрел на Лёху. Потом на меня.

— Тридцать, — повторил Лёха. — У Дениса пять побед в сезоне, у тебя четыре. Он стабильнее был с самого начала.

Тишина.

Долгая.

Я стоял у карта, держал шлем в руках. Тридцать очков — это не случайность, не один шанс, который не сложился. Это Москва: шестой и четвёртый, с температурой, на разбитом карте. Там ушло всё.

Если бы не было той аварии. Если бы не лопнул шланг. Если бы я не болел.

Но было. И лопнул. И болел.

Денис — чемпион.

Я — второй.

Серёга первым сказал что-то — не мне, просто вслух, себе. Что именно — я не расслышал. Потом замолчал.

Лёха не поднимал головы от ноутбука.

Димон стоял у стены и смотрел в потолок.

Я стоял с шлемом в руках и думал: вот так. Я выиграл последнюю гонку. Я ехал лучше, чем когда-либо в этом сезоне. И всё равно второй.

Тридцать очков. Это Москва. Один этап, одна авария, одна температура.

Математика.

За окном бокса стемнело. Уральская осень, холод, ветер с запада.

Я поставил шлем на верстак.

Глава 28

Церемония награждения была через час.

За этот час никто особо не говорил. Серёга разбирал карт — без спешки, методично, как всегда после гонки. Лёха сидел у ноутбука, пересчитывал что-то снова и снова, хотя цифры уже не могли измениться. Димон вышел из бокса и долго не возвращался — потом пришёл, молча встал у стены, стал смотреть, как Серёга работает.

Я сидел на ящике у карта.

Не думал ни о чём конкретном. Просто сидел и смотрел на карт — на раму, которую Серёга варил ещё той весной, на новый двигатель от Рябова, на логотипы на бортах. «Автосервис Вираж». «Мастерская Рябова».

Хороший карт. Честный.

— Макс, — позвал Лёха тихо.

Я поднял голову.

Он смотрел на меня поверх очков — серьёзно, немного растерянно.

— Я пересчитал три раза, — сказал он. — Всё правильно. Тридцать очков разрыва. У него пять побед, у тебя четыре.

— Знаю, Лёха.

— Я просто хотел убедиться, что не ошибся.

— Не ошибся.

Он кивнул и снова посмотрел в ноутбук. Потом закрыл крышку. Первый раз за весь вечер.

Серёга поднял голову от карта.

— Ты в порядке? — спросил он меня.

— Да.

— Не врёшь?

Я подумал.

— Нет. — Это была правда, как ни странно. — Я в порядке.

Серёга смотрел на меня несколько секунд. Потом снова взялся за ключ.

— Хорошо, — сказал он.

Димон от стены:

— Слушайте. Я знаю, что сейчас не лучший момент. Но скажу: мы приехали сюда из гаража. На бусике. На самодельном карте. И мы второй в чемпионате России. Второй. Это не утешение. Это просто факт.

Никто не ответил. Но что-то в воздухе немного сдвинулось.

— Кроме того, — продолжил Димон, — Маслов сегодня дважды сошёл. Это приятно.

Серёга хмыкнул. Не засмеялся — просто хмыкнул, коротко.

Лёха тихо сказал:

— Действительно приятно.

Церемония проходила в большом зале комплекса.

Трибун не было — просто зрители вдоль стен, организаторы с микрофоном, подиум из трёх ступеней. Денис — на первой. Я — на второй. Волков — на третьей.

Я стоял на второй ступени и смотрел прямо перед собой. Зал, люди, флаги команд вдоль стен. Где-то в толпе — Серёга, Лёха, Димон. Я не искал их глазами — просто знал, что они там.

Диктор называл имена. Говорил что-то про упорную борьбу, про чемпионат, про итоги сезона. Потом вручали медали — Денису кубок, мне серебряную медаль, Волкову бронзовую.

Медаль была тяжёлой. Не как золотая, но тяжёлой.

Я держал её в руках и думал: тридцать очков. Одна лишняя победа. Москва, с температурой и разбитым картом. Там ушло всё — шестой и четвёртый вместо двух первых. Если бы не было той аварии, если бы не лопнул шланг — это было бы совсем другое число. Может, вообще не число, а кубок.

Может. Но не стал.

Денис стоял рядом с кубком над головой. Фотографировали. Я тоже поднял медаль — просто чтобы не выглядеть как человек, который только что проиграл.

Хотя я только что проиграл.

Или нет.

После церемонии Денис нашёл меня у выхода.

Без свиты, без механиков. Просто подошёл — куртка, джинсы, кубок в руке. Он нёс его как-то буднично, как несут вещь, которую нужно куда-то донести.

— Поговорим? — спросил он.

— Давай.

Мы вышли из зала в коридор. Там было тихо, пусто. Из зала доносились голоса, музыка — организаторы что-то праздновали.

Денис поставил кубок на подоконник. Посмотрел на него секунду, потом на меня.

— Ты сегодня ехал лучше меня, — сказал он.

Не комплимент — констатация.

— Во втором заезде — да.

— И в первом тоже. Если бы не дисквалификация Маслова, ты бы прорвался через него и взял первое.

— Не знаю. Может.

— Я знаю. — Он помолчал. — Третий поворот, внешний радиус. Когда ты начал это делать?

— Со второй тренировки.

— Я увидел только в гонке. Не успел адаптироваться.

— Я знаю. Видел, что ты перешёл на внешний только на последних двух кругах.

Денис кивнул. Смотрел на кубок.

— Подъём, — сказал он. — Ты знал про мой двигатель.

— Подозревал. По тому, как ты чуть убирал газ в первом заезде.

— Заметил.

— Да.

— Надо было лучше скрывать, — сказал Денис. В голосе не было злости — скорее что-то вроде уважения к собственной ошибке.

— Или поменять двигатель раньше.

— Отец не хотел. Говорил, что я справлюсь с тем, что есть.

Я посмотрел на него.

— Он был прав. Ты справился.

Денис поднял взгляд.

— Я выиграл с тридцатью очками разрыва и одной лишней победой. — Он чуть помолчал. — Это некомфортный чемпионат.

— Лучший, наверное.

— Да. — Он впервые за этот разговор почти улыбнулся. — Лучший.

Мы помолчали. За стеной продолжала играть музыка.

— Что дальше? — спросил Денис.

— Не знаю ещё. Твой отец предлагал поговорить после чемпионата.

— Знаю. Он серьёзно.

— Я тоже серьёзно.

Денис взял кубок с подоконника.

— Если придёшь в «Сокол» — это будет хорошо, — сказал он. — Не потому что отцу выгодно. Потому что я хочу снова с тобой ехать. В следующем году.

— В «Формуле»?

— В «Формуле».

Я думал секунду.

— Посмотрим.

— Посмотришь, — согласился он. — Но скажу одно: то, что вы сделали в этом году — приехать из гаража и стать вторыми в России — это больше, чем большинство профессиональных команд. Ты это знаешь?

— Знаю.

— Не уверен. — Он посмотрел на меня прямо. — Иногда, когда долго бьёшься за что-то — перестаёшь видеть, что уже сделал. Видишь только то, что не получилось.

Я ничего не ответил. Потому что он был прав, и я это чувствовал.

Денис протянул руку.

— До следующего года, Королёв.

— До следующего года.

Мы пожали руки. Крепко, по-настоящему. Он пошёл обратно в зал, я остался стоять у окна.

На улице было темно. Уральская ночь, холодная и тихая. Где-то вдалеке горели огни города.

Я стоял и думал про то, что он сказал. Про второе место. Про гараж и бусик и двенадцать часов дороги. Про Серёгу, который варил раму. Про Лёху и его самодельную телеметрию. Про Димона и его бутылку лимонада. Про Михалыча из сервиса и Рябова из переулка за автовокзалом.

Про отца, который сказал «едь» в шесть утра из тёмной комнаты.

Может, Денис был прав. Может, я не видел.

Когда я вернулся в бокс, там было неожиданно шумно.

Dimон раздобыл где-то пиво — несколько бутылок, холодных, запотевших. Серёга сидел на карте — прямо на нём, что обычно было строго запрещено, — и держал бутылку. Лёха стоял рядом, уже без очков, протирал их полой свитера.

Они увидели меня.

— Ну? — спросил Серёга.

— Поговорили.

— И?

— Нормально.

— Расскажешь?

— Потом.

Серёга кивнул. Протянул мне бутылку.

Пиво было холодным и горьким. Я отпил, поставил на верстак.

— Слушайте, — сказал я.

Все смотрели.

— Я хочу сказать кое-что. Не тост, просто так.

— Говори, — сказал Димон.

— Мы второй в России. На самодельном карте. Из нашего гаража.

Тишина.

— Серёга варил раму. Лёха паял платы ночами. Димон возил запчасти и находил Рябовых и Михалычей. Вы все работали бесплатно, потому что... — я остановился. — Я не знаю, почему. Но работали.

— Потому что было интересно, — сказал Димон просто.

— Потому что ты не сдавался, — сказал Лёха.

Серёга ничего не сказал. Просто смотрел.

— В общем. Спасибо.

Я взял бутылку, поднял.

— За команду.

— За команду, — сказал Димон и поднял свою.

— За команду, — сказал Лёха.

Серёга поднял бутылку молча. Мы чокнулись — негромко, без пафоса.

Потом Серёга слез с карта — медленно, с кряхтением. Встал, потянулся. Посмотрел на карт.

— Хороший был сезон, — сказал он.

— Был, — согласился я.

— Следующий будет лучше.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты теперь умеешь больше. И мы умеем больше. — Он пожал плечами. — Простая арифметика.

Простая арифметика. Серёгина философия, которая звучала лучше любого красивого слова.

Поздно вечером, когда остальные уже устроились в бусике, я вышел ещё раз.

Просто постоять. Подышать.

Картодром почти опустел — только несколько механиков у дальних боксов, погрузка, фуры. «Сокол» уже закрыл свой бокс, красно-белая фура стояла тёмная, тихая.

Я прошёл до ворот, встал у края стоянки. Холодно, пальцы снова почувствовали.

Думал про тот тормозной шланг в Москве. Про царапину, которую Серёга нашёл и не сказал вслух. Может, случайность. Может, нет. Никогда не узнаем.

Думал про Дениса. Про то, как он сказал «некомфортный чемпионат» — и имел в виду лучший. Странный способ говорить про хорошее. Наверное, это потому что он всегда выигрывал легко, а в этот раз — нет. Первый раз за три года не знал наверняка, что выиграет.

Думал про Соловьёва-старшего. Партнёрство, которое он предложил, — оно работало. Записи, технические советы, информация про трассу. Всё это помогло. Может, он и правда хотел хорошую гонку, а не просто выгоду.

Или и то, и другое. Люди редко бывают только одним.

Думал про следующий год. «Формула». Другая машина, другие скорости, другой мир. Если Соловьёв серьёзно — и он был серьёзным человеком — то это реально. Серёга механиком. Лёха с его телеметрией в нормальной команде.

Или не Соловьёв. Могут быть другие варианты после второго места в чемпионате России.

Я не знал ещё. Не надо было знать сейчас. Сейчас был только этот холодный уральский вечер, тёмная стоянка, и где-то в бусике спала команда.

Я повернулся и пошёл обратно.

В бусике было тепло — Димон снова прогрел перед сном. Серёга лежал у левой двери, уже спал. Лёха ещё не спал — лежал на спине, смотрел в потолок. Увидел меня, кивнул.

— Нормально? — спросил он тихо.

— Нормально.

— Правда?

— Правда, Лёха.

Он кивнул ещё раз и закрыл глаза.

Я лёг на своё место. Укрылся спальником.

За окном ветер тронул борт прицепа. Металл тихо отозвался.

Я думал, что не усну — слишком много всего в голове. Но уснул быстро. Без снов, без трассы.

Просто темнота и тишина.

Утром выехали рано.

Серёга встал первым и сразу начал грузить инструменты — методично, без слов. Лёха помогал. Димон завёл мотор прогреваться.

Карт погрузили на прицеп, закрепили. Серёга обошёл, проверил крепления. Кивнул.

— Готово.

Мы выехали со стоянки. Картодром уже оживал — кто-то из ночных команд грузился, где-то хлопала дверь фуры.

На выезде со стоянки я посмотрел назад. Комплекс, фуры, флаги чемпионата на столбах. Туман над крышами.

Потом всё это скрылось за поворотом.

Дорога домой — те же двенадцать часов, только наоборот. Снова поля, снова горы, снова пельменная при дороге. На этот раз остановились там снова — та же женщина за стойкой, тот же запах.

— Снова к нам? — спросила она.

— Снова, — сказал Димон.

— Выиграли?

— Второе место, — сказал Лёха.

— О. — Она посмотрела на нас. — Это хорошо или плохо?

— Хорошо, — сказал Димон. — Просто недостаточно хорошо.

Она кивнула с пониманием.

— Пельмени те же.

— Отлично.

Мы ели молча, но иначе, чем на пути туда. Там было ожидание. Здесь — что-то законченное. Не плохое, просто законченное.

За Пермью Серёга вдруг заговорил.

— Знаешь, что меня достаёт? — сказал он, не оборачиваясь. Смотрел в лобовое.

— Что?

— Что мы ехали одинаково. Одинаково хорошо весь год. Просто у него больше денег на технику, больше тренеров, больше всего. И разница в итоге — тридцать очков. Которые все ушли в Москве.

— Тридцать очков — это много.

— Тридцать очков — это один плохой этап. — Он помолчал. — В следующем году я хочу нормальный карт с нормальным бюджетом. Не в гараже.

— Работаем над этим.

— Знаю. Просто говорю.

Лёха сказал из-за спины:

— Я посчитал. Если Соловьёв даст контракт и ты согласишься — это ещё не значит конец нашей команды. Механики в профессиональных командах — это работа. Оплачиваемая работа.

Серёга обернулся.

— Ты про что?

— Про то, что если Макс поедет за «Сокол» — им нужен механик. Нормальный. Опытный.

Тишина.

— Ты это серьёзно? — спросил Серёга.

— Я всегда серьёзно, — сказал Лёха.

Серёга повернулся обратно к лобовому. Долго молчал.

— Посмотрим, — сказал он наконец.

Это было его «может быть». У Серёги «может быть» звучало именно так.

Я смотрел в окно на проплывающие поля. Осень уже полная, деревья голые, земля серая. Где-то далеко — Нижний, дом, мать с пирогами, отец, который встретит у двери и ничего не скажет, но всё будет понятно.

— Лёха, — позвал я.

— Да?

— Твой диплом. Ты говорил, что хочешь писать про телеметрию.

— Про адаптивные системы мониторинга для малобюджетных гоночных команд, — поправил он.

— Используй наши данные.

— Можно?

— Нужно. Это год работы. Должно быть хоть для чего-то.

Лёха помолчал.

— Спасибо.

— Не за что.

Димон включил радио. Попала какая-то песня — старая, непонятно откуда, с хриплым голосом и простой мелодией. Никто не выключил.

Так и ехали — под хриплое радио, мимо серых полей, домой.

Нижний встретил ночью.

Огни на въезде, знакомые улицы. Бусик ехал медленно — Димон устал, да и незачем торопиться.

— Куда сначала? — спросил он.

— Картодром, — сказал Серёга. — Карт разгрузим.

— Может, завтра?

— Нет. Сейчас.

Картодром был тёмный. Михалыч-охранник открыл ворота молча, кивнул. Мы закатили карт в ангар, накрыли брезентом. Серёга потрогал раму — последний раз на сегодня.

— Завтра разберём, посмотрим, — сказал он.

— Хорошо.

Мы вышли. Серёга запер ангар.

Стояли у бусика — все четверо, в темноте, под фонарём, который горел вполнакала. Тихо. Пахло осенью.

— Ну, — сказал Димон.

— Ну, — повторил Лёха.

— По домам, — сказал Серёга.

Мы разошлись. Серёга — направо, Лёха — прямо, Димон сел в бусик. Я остался стоять.

Смотрел на ангар. Тёмный, закрытый.

Внутри — карт. Серёгины швы, Лёхина телеметрия, Рябовский двигатель. Логотипы на бортах.

Хороший был год.

Я повернулся и пошёл домой.

Глава 29

Дома никого не было. Я открыл дверь своим ключом — тихо, чтобы не будить, хотя был уже почти час ночи. В прихожей темно, на вешалке куртки, на полке обувь. Пахло домом — тем неповторимым запахом, который не опишешь, но узнаёшь мгновенно.

На кухонном столе стояла тарелка, накрытая полотенцем. Рядом записка материнским почерком: «Разогрей».

Я разогрел. Поел стоя у плиты — картошка с котлетой, всё правильно и вкусно. Вымыл тарелку, поставил сушиться.

Потом прошёл в комнату, лёг не раздеваясь, и сразу уснул.

Утром мать встала раньше.

Когда я вышел на кухню — она уже стояла у плиты, гремела чайником. Обернулась, посмотрела на меня. В глазах — сначала облегчение, что вернулся, потом вопрос.

— Второе место, — сказал я.

Она кивнула. Молчала секунды три.

— Садись, — сказала потом. — Яичница сейчас.

Отец пришёл к завтраку уже одетый — смена в десять, он уходил в половину. Сел напротив, взял кружку. Посмотрел на меня.

— Как?

— Второе.

Он кивнул. Пил чай, смотрел в кружку.

— Денис выиграл? — спросил он наконец.

— Да.

— По очкам или отрывом?

— По дополнительному критерию. Очки одинаковые.

Отец поднял взгляд.

— Одинаковые?

— Да. У него на одну победу за сезон больше. Это решило.

Он молчал немного. Мать ставила тарелки, не смотрела на нас — но слушала, это было понятно.

— Значит, ты ехал так же хорошо, как он, — сказал отец.

— Да.

— Просто одна гонка.

— Москва. Там я болел, карт сломали.

— Знаю. Ты рассказывал.

Мать поставила тарелку передо мной. Яичница с помидорами, хлеб, масло. Всё как всегда.

— Ешь, — сказала она.

Я ел. Отец сидел напротив, не торопился уходить, хотя время поджимало.

— Что дальше? — спросил он.

— Ещё не знаю. Есть разговор с Соловьёвым. Он обещал после чемпионата.

— Соловьёв — это тот, который команду держит?

— Да. «Сокол».

Отец кивнул. Думал что-то.

— Он тебе доверяет?

— Кажется, да.

— Тогда слушай, что предложит. — Он встал, взял куртку. — Но голову не теряй.

— Постараюсь.

— Не старайся. Просто не теряй.

Это было по-отцовски — без украшений, по делу. Он надел куртку, завязал шнурки. Уже у двери остановился, обернулся.

— Ты хорошо ездил в этом году, Максим.

Не «молодец». Не «горжусь». Просто «хорошо ездил».

От этого было лучше, чем от любых других слов.

— Спасибо, пап.

Дверь закрылась. Мать присела напротив, поставила локти на стол.

— Расскажи, — попросила она.

Я рассказал. Про Екатеринбург, про трассу, про две гонки. Про то, как Денис придерживал газ на подъёме, и как я не придерживал. Про последние полкорпуса на финише.

Мать слушала внимательно — не как человек, который понимает гонки, а как человек, который понимает сына. Это разные вещи, и второе важнее.

— Ты расстроен? — спросила она, когда я закончил.

Я подумал.

— Нет. Странно, но — нет. Я расстроился вчера, сразу. Потом прошло.

— Почему прошло?

— Потому что я сделал всё, что мог. Ехал лучше, чем умел ещё в начале года. И мы — команда — сделали что-то настоящее. Это не исчезает от того, что Денис выиграл на одну победу больше.

Мать смотрела на меня. Потом вдруг сказала:

— Ты стал другим этой весной. Помнишь, я говорила?

— Помню.

— Я не понимала тогда — как, почему. Сейчас немного понимаю.

— И как?

— Ты стал человеком, который знает, зачем делает то, что делает. — Она пожала плечами. — Это редкость.

Я не знал, что ответить. Просто кивнул.

— Ладно, — сказала она. — Допивай чай. И отдыхай сегодня. Никаких картодромов.

— Договорились.

Но на картодром я всё равно пошёл — после обеда, когда мать ушла в магазин.

Просто постоять. Не работать — просто постоять в ангаре, посмотреть на карт.

Серёга уже был там.

Он разобрал карт наполовину — снял двигатель, разложил детали на верстаке. Работал молча, с видом человека, которому не нужна компания, но не против, если она есть.

Я сел на ящик.

— Как он? — спросил я.

— Живой. — Серёга не отрывался от работы. — Двигатель в порядке. Рама — один шов надо переварить, небольшой, но лучше сейчас, чем потом.

— Потом — это когда?

— Когда понадобится.

— Думаешь, понадобится?

Он поднял голову. Посмотрел на меня.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Макс. — Он положил ключ, вытер руки. — Если ты думаешь, что я разберу этот карт на запчасти и на этом закончу — ты не понял ничего.

— Я просто спросил.

— Плохо спросил. — Он снова взял ключ. — Этот карт никуда не денется. Что с тобой будет дальше — не знаю ещё. Но карт останется.

Что-то в этом было важным. Я не сразу понял что — потом понял: для Серёги карт был не просто машиной. Это был предмет, в который вложено слишком много, чтобы просто убрать в угол.

— Хорошо, — сказал я.

— То-то же.

Мы помолчали. Серёга работал, я сидел. За воротами ангара шумел ветер — осенний, с листьями.

— Лёха звонил, — сказал Серёга не оборачиваясь.

— Что говорит?

— Говорит, что нашёл научного руководителя для диплома. Тот заинтересовался нашими данными. Говорит, хочет с тобой поговорить.

— Пусть звонит.

— Ему самому неловко. Стесняется.

— Понятно. — Я встал. — Зайду к нему.

— Зайди. Он живёт в общаге при заводе, знаешь где?

— Знаю.

Я надел куртку.

— Серый.

— Чего?

— Соловьёв предложит тебе место механика. Скорее всего.

Серёга замер на секунду. Потом продолжил работать.

— Ты уже решил, что пойдёшь к нему?

— Ещё нет. Но если пойду — скажу, что без тебя разговора нет.

Он молчал долго. Ключ крутился в пальцах, но деталь не трогал.

— Нормальная зарплата? — спросил он.

— Не знаю ещё.

— Узнай. Прежде чем говорить за меня.

— Узнаю.

Он кивнул и снова взялся за работу. Я вышел.

Соловьёв позвонил на следующий день.

Я был дома, читал — просто так, без цели. Телефон зазвонил в коридоре, мать сняла трубку, позвала.

— Виктор Алексеевич? — сказал я.

— Королёв. — Голос спокойный, деловой. — Как добрался?

— Нормально. Спасибо.

— Хорошо. — Пауза. — Я хочу встретиться. Не по телефону — лично. Могу приехать в Нижний через неделю, если удобно.

— Удобно.

— Тогда договоримся на следующей неделе. Среда, если можно.

— Среда хорошо.

— Ещё одно. — Соловьёв немного помолчал. — Я хочу поговорить не только с тобой. С твоей командой. Со всеми, кто был в этом году рядом.

Я не ожидал этого.

— Со всеми?

— Да. С механиком, с тем, кто делал телеметрию. С тренером — Владимир Петрович, насколько я понимаю?

— Да.

— С ними тоже. Если они готовы.

— Я спрошу.

— Хорошо. До среды.

Он повесил трубку.

Я стоял в коридоре, держал гудящую трубку. Соловьёв хотел говорить со всеми. Не только со мной — со всеми.

Это было другое предложение, чем то, что он делал раньше. Раньше — контракт одному гонщику, команду оставить дома. Теперь — разговор с командой.

Может, он что-то понял за этот год. Может, просто изменил подход.

Я позвонил Серёге.

— Соловьёв приезжает в среду. Хочет говорить со всеми нами.

Долгое молчание.

— С нами — это со мной тоже?

— С тобой, с Лёхой, с Димоном. С Владимиром Петровичем.

— Зачем?

— Не знаю ещё. Узнаем в среду.

Ещё пауза.

— Ладно, — сказал Серёга. — Я буду.

Потом позвонил Лёхе. Тот не удивился — сразу спросил, в котором часу и что нужно подготовить.

— Ничего не нужно. Просто приходи.

— Данные взять?

— Если хочешь.

— Возьму, — решил он.

Димон согласился без вопросов. Только спросил:

— Это серьёзно?

— Серьёзно.

— Тогда я там.

Через два дня после возвращения я встретил Кристину.

Случайно — у магазина, куда зашёл за хлебом. Она выходила, я входил, мы едва не столкнулись в дверях.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Она держала пакет с продуктами, смотрела на меня. Немного осторожно, немного — с облегчением, что встретила.

— Слышала, вы вернулись, — сказала она. — Второе место?

— Второе.

— Это хорошо?

— Хорошо.

Мы стояли у двери магазина, мешали людям. Отошли в сторону, на тротуар.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. — Она чуть улыбнулась. — Работаю. Хожу на курсы по бухгалтерии, как ни смешно.

— Почему смешно?

— Потому что я хотела стать журналистом. А стала бухгалтером.

— Ещё не стала. Ещё ходишь на курсы.

— Да. — Она посмотрела на меня. — Ты изменился ещё больше, чем тогда.

— Это все говорят.

— Нет, правда. Ты выглядишь... как человек, который куда-то едет. Всё время куда-то едет.

— Хорошо это или плохо?

Она думала секунду.

— Хорошо. Просто немного грустно.

— Почему грустно?

— Потому что ты уедешь. — Она сказала это просто, без обиды. — В Москву, наверное. Или куда там дальше.

— Может, уеду. Может, нет.

— Уедешь. — Она снова улыбнулась — уже по-другому, без грусти. — И правильно.

Мы помолчали. Мимо проходили люди, кто-то с собакой, кто-то с коляской. Обычный город, обычный день.

— Я рада, что ты вернулся тогда, — сказала Кристина. — В апреле. И что всё это случилось.

— Второе место?

— Нет. — Она покачала головой. — То, что ты не сдался. Это было видно — всем было видно. Ты вернулся сломанным и стал... — она подбирала слово, — другим. Лучшим.

Я смотрел на неё. Зелёные глаза, осенний свет. Что-то в памяти Максима откликалось — тихо, как эхо из другой комнаты.

— Спасибо, — сказал я.

— Пожалуйста. — Она подняла пакет. — Мне надо идти.

— Иди.

Она пошла. На углу обернулась.

— Максим.

— Да?

— Если уедешь — напишешь? Иногда?

Я думал секунду.

— Напишу.

Она кивнула и ушла за угол.

Я остался стоять на тротуаре с хлебом в руках.

Что это было? Прощание? Начало чего-то? Или просто две истории, которые шли рядом, но каждая — своя?

Скорее последнее. Это казалось правильным.

Среда пришла с дождём.

Мелким, нудным, нижегородским. Соловьёв приехал в десять — чёрный «Мерседес», один, без охраны. С ним был Денис. Снова.

Мы собрались в ангаре. Серёга поставил чайник, расставил ящики — без стульев, просто ящики, как всегда. Лёха пришёл с рюкзаком, из которого торчали распечатки. Димон явился точно в десять. Владимир Петрович стоял у стены, курил.

Соловьёв вошёл, огляделся. Карт стоял в центре, разобранный наполовину — Серёга так и не собрал полностью, работал постепенно.

— Тот самый, — сказал Соловьёв.

— Тот самый, — подтвердил я.

Он подошёл, осмотрел. Потрогал раму — так же, как когда-то Серёга. Потом выпрямился.

— Хороший карт, — сказал он.

Серёга, который стоял у верстака, поднял голову.

— Знаю, — сказал он.

Соловьёв посмотрел на него. Потом кивнул — коротко, как кивают человеку, которого уважают.

— Я приехал с конкретным предложением, — начал он. — Не одному Максиму — всем.

Он говорил минут двадцать. Чётко, по пунктам, без лирики. Предложение было такое: в следующем году «Сокол» запускает второй экипаж в Формуле-4. Первый — Денис. Второй — Максим, если согласится. Полное обеспечение, зарплата, техника. Механик для второго экипажа — на усмотрение Максима, Соловьёв готов рассмотреть кандидата от команды. Телеметрия — отдельный разговор, там нужен человек, который разбирается в системах мониторинга.

Он посмотрел на Лёху.

— Это вы делали телеметрию?

— Я, — сказал Лёха.

— Самодельную.

— Да.

— Покажете?

Лёха открыл рюкзак, достал ноутбук, распечатки. Соловьёв смотрел несколько минут. Потом повернулся к Андрею Викторовичу — тренер тоже приехал, стоял у двери, молчал.

— Андрей, взгляни.

Тренер взял распечатки. Листал внимательно.

— Самодельное, — сказал он.

— Да, — сказал Лёха.

— Но логика правильная. — Он поднял голову. — Вы учились на физфаке?

— На радиотехническом.

— Понятно. — Андрей Викторович вернул бумаги. — Сколько вам лет?

— Девятнадцать. В марте двадцать будет.

— Учитесь ещё?

— Третий курс.

— Хорошо. — Андрей Викторович посмотрел на Соловьёва. — Можно работать.

Я смотрел, как это происходит. Соловьёв предлагал — не только мне, всем. Серёге — работу механика в профессиональной команде. Лёхе — что-то связанное с телеметрией, ещё не оформленное, но реальное. Мне — «Формулу».

Это было то самое, о чём думал в дороге из Екатеринбурга. Только реальнее.

— Что скажете? — спросил Соловьёв, когда закончил. — Не сейчас, думайте. Время есть.

— Сколько времени? — спросил Серёга.

— До декабря. Сезон начинается в апреле, подготовка — с февраля.

Серёга кивнул. Смотрел на карт.

— Один вопрос, — сказал он.

— Слушаю.

— Этот карт. Он остаётся здесь?

Соловьёв посмотрел на него с удивлением.

— Это ваш карт. Разумеется, остаётся.

— Хорошо, — сказал Серёга. — Тогда я подумаю.

Это было его «да». Все это поняли.

После разговора все немного постояли в ангаре, потом разошлись — Соловьёв и Андрей Викторович уехали, Лёха пошёл к себе, Димон — по каким-то делам. Денис задержался.

Мы стояли у карта вдвоём.

— Ну? — сказал он.

— Ну.

— Это хорошее предложение.

— Знаю.

— Ты согласишься?

Я смотрел на карт. На раму, на двигатель, на логотипы на бортах.

— Да, — сказал я.

— Уверен?

— Да.

Денис кивнул.

— Тогда до февраля.

— До февраля.

Он пошёл к выходу. У двери остановился.

— Макс.

Я поднял голову.

— Ты не пожалеешь.

Не обещание — скорее факт. Денис говорил факты, не обещания.

— Знаю, — сказал я.

Он вышел.

Я остался в ангаре один.

Стоял, смотрел на карт. Тихо было, только дождь шелестел по крыше.

Следующий год — «Формула». Другая машина, другие скорости, другие трассы. Серёга рядом. Лёха — в каком-то виде рядом. Денис — соперник снова.

Всё то же, только больше.

Я подошёл к карту, положил руку на раму.

Холодный металл, шершавые швы.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Карт ничего не ответил. Но мне казалось — слышал.

Я вышел из ангара, закрыл дверь.

Дождь шёл — мелкий, нудный. Я шёл домой и не торопился, хотя промокал. Думал про апрель. Про первую тренировку на новой машине. Про то, каково это будет — другие скорости, другой руль, всё другое.

Страшновато.

Хорошо.

Именно так и должно быть.

Дома мать стояла у окна, смотрела на дождь.

— Ну как? — спросила она, не оборачиваясь.

— Договорились.

— Уезжаешь?

— В феврале.

Она долго молчала. Дождь шёл за стеклом.

— Хорошо, — сказала она наконец.

— Ты правда так думаешь?

— Думаю. — Она обернулась. — Потому что ты едешь не потому что тебя тянет куда-то. А потому что ты знаешь куда.

Я смотрел на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Я твоя мать. — Она чуть улыбнулась. — Я всегда знаю.

Она пошла на кухню — ставить чайник, как всегда. Я снял куртку, повесил.

Из комнаты отца доносилось радио — тихо, фоном. Он ещё не вернулся с работы.

Я прошёл в свою комнату. Лёг на кровать, закрыл глаза.

Фотографии на стене — Сенна, Шумахер. Выцветшие, в тех же местах, что и в апреле.

Максим Королёв стоял там, на подиуме юниорского турнира, с кубком над головой. Это была его фотография, его победа. Я пришёл в его жизнь и сделал что мог — для него, для семьи, для команды.

Второй в чемпионате России.

Он бы не расстроился.

Я думал так и засыпал, и последнее, что успел подумать — что апрель будет скоро, и это хорошо.

Глава 30

Апрель пришёл с запахом бензина и свежего асфальта.

База «Сокола» в Крылатском — та же, что я знал. Стеклянные двери, логотип с орлом, кондиционированный воздух в холле. Девушка на ресепшн кивнула мне как своему — потому что я теперь свой, с февраля.

Но в мастерской всё было другим.

Не карт — машина. Настоящая гоночная машина, с обтекателями, с антикрылом, с кокпитом, в котором сидишь почти лёжа. Формула-4 выглядит как игрушка рядом с Ф1 и как космический аппарат рядом с картом. Я сел в неё первый раз в феврале и долго просто сидел — привыкал к тому, как это ощущается.

Сегодня первая тренировка.

Серёга стоял у машины, проверял крепления переднего антикрыла. Он был в форменном комбинезоне «Сокола» — красно-белом, с логотипом. Первые три дня в феврале он снимал его каждый вечер с видом человека, которому неловко, а потом привык. Теперь носил как свой.

— Давление проверил? — спросил я.

— Три раза, — сказал он, не оборачиваясь.

— Температура масла?

— В норме. Езди уже.

Это было его «всё готово, не мешай».

Лёха сидел в углу мастерской за ноутбуком — своим, старым, с трещиной на крышке. Рядом стояло оборудование «Сокола» — профессиональное, дорогое, с экранами и датчиками. Лёха использовал и то, и другое, и говорил, что самодельное иногда точнее.

Андрей Викторович этому не верил. Но перестал спорить — после того, как Лёха нашёл аномалию в данных двигателя раньше штатного оборудования.

— Лёха, — позвал я.

— Готов, — сказал он, не поднимая головы.

— Я ещё ничего не спросил.

— Всё равно готов.

Я засмеялся. Надел шлем.

Трасса была пустая — моя сессия первая. Денис тренировался после обеда, мы с ним специально разводили время, чтобы не мешать друг другу. Это было молчаливое соглашение — без обсуждений, просто так сложилось.

Я выехал.

Первый круг — осторожно. Машина другая — скорости другие, усилие на руле другое, тормоза другие. За эти два месяца я езжу на ней уже не как на чужой, но каждый раз первый круг — это снова привыкание. Тело вспоминает.

Второй круг — быстрее.

Третий — ещё.

На четвёртом я нашёл темп. Тот самый темп, когда перестаёшь думать и просто едешь — тело работает, голова анализирует, и всё это одновременно, без разрыва. Это приходит с практикой. В картинге я добивался этого месяцами. Здесь — немного быстрее, потому что умею учиться.

Андрей Викторович говорит, что у меня хорошая обучаемость. Говорит это без восторга — как факт. Это лучший комплимент, который от него можно получить.

После десяти кругов я зашёл в бокс.

— Время? — спросил Серёга.

— Спроси у Лёхи.

— Лёха?

— Две секунды от Дениса, — сказал Лёха.

— Это плохо?

— Это апрель. В июне будет меньше.

Серёга хмыкнул. Взял тряпку, протёр что-то на машине.

— Нормально, — сказал он.

Это было его «хорошо».

В обед я позвонил домой.

Мать сняла трубку на первом гудке — она всегда так делала, когда ждала звонка.

— Как тренировка?

— Нормально. Две секунды от Дениса.

— Это хорошо или плохо?

— В апреле — нормально.

— Понятно. — Пауза. — Отец хочет приехать посмотреть на первую гонку.

— Правда?

— Говорит, хочет видеть своими глазами. — Она чуть засмеялась. — Я тоже хочу, но он сказал, что я буду нервничать и мешать.

— Он прав.

— Знаю. Но обидно.

— Мам. На второй гонке — приедете оба.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы поговорили ещё немного — про дом, про погоду, про то, что сосед наконец починил забор. Обычный разговор, ничего особенного. Именно такой и нужен, когда ты далеко.

После обеда вышел на улицу.

База выходила на Москву-реку — далеко, не близко, но если дойти до забора у дальней стены, можно увидеть воду и противоположный берег. Деревья там только начинали зеленеть — апрель, первые листья, ещё робкие.

Я стоял и смотрел.

Шесть месяцев назад я стоял в тёмном ангаре в Нижнем, держал шлем в руках, и Серёга говорил «хороший был сезон». А до этого — весна, апрель, вокзал, молодые руки с незнакомыми мозолями, паспорт с чужим именем.

Максим Королёв. Гонщик, который не смог.

Который смог.

Я думал про него иногда — про настоящего Максима. Не часто, не с тоской, просто думал. Он мечтал об этом — о гонках, о скорости, о том, чтобы доказать. Не успел сам. Но что-то досталось мне — его тело, его семья, его картодром.

Я постарался не растратить.

Второй в чемпионате России. Первый сезон в Формуле-4 впереди. Серёга рядом. Лёха рядом — насколько можно рядом, учитывая, что он в Нижнем пишет диплом и приезжает раз в две недели. Димон звонит по воскресеньям, всегда около одиннадцати утра, всегда начинает с «ну как там столица».

Хорошо там, Димон. Хорошо.

— Королёв.

Я обернулся.

Денис шёл от здания — в форменной куртке, руки в карманах. Увидел меня, подошёл, встал рядом. Тоже посмотрел на реку.

— Как тренировка? — спросил он.

— Две секунды от тебя.

— Видел данные. — Он помолчал. — В третьем секторе теряешь. Там связка быстрых поворотов, нужно другое рулевое усилие, чем в карте. Привыкнешь.

— Знаю.

— Месяц, может два.

— Ты сколько привыкал?

— Три месяца. Но у меня не было картового опыта такого уровня.

Я посмотрел на него. Это был комплимент — прямой, по-денисовски.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы помолчали. Апрельский ветер с реки — холодный ещё, но уже весенний.

— Первая гонка в июне, — сказал Денис. — Сочи.

— Знаю.

— Ты там был в прошлом году.

— Был. Выиграл оба заезда.

— Сочи любит тебя.

— Или я люблю Сочи.

Денис чуть улыбнулся.

— В «Формуле» там другая трасса. Сложнее.

— Я знаю. Я смотрел записи.

— И?

— И буду учить её. Как всегда.

Он кивнул. Посмотрел на реку.

— Знаешь, что интересно? — сказал он.

— Что?

— В прошлом году я думал, что ты — одноразовая история. Провинциальный парень, который вспыхнул и погаснет. — Пауза. — Ошибся.

— Сильно ошибся?

— Достаточно. — Он повернулся. — Больше не ошибусь.

Это прозвучало как предупреждение. Или как обещание хорошей борьбы. Или и то, и другое.

— Я тоже, — сказал я.

Мы вернулись в здание. У входа разошлись — он направо, к своему боксу, я налево. Это стало привычкой за два месяца: приходим вместе, расходимся по работе.

Серёга ждал у машины.

— Разговаривал с Соловьёвым?

— С Денисом.

— О чём?

— Про первую гонку. Про Сочи.

— И?

— И ничего. Просто разговор.

Серёга смотрел на меня секунду. Потом взял ключ и полез под машину — что-то там требовало внимания.

— Серый, — позвал я.

— Чего? — глухо из-под машины.

— Как ты тут?

— Нормально.

— Правда нормально?

Пауза. Звук металла.

— Лучше, чем в гараже. — Голос недовольный, как будто я заставляю его признать что-то неудобное. — Инструменты нормальные. Запчасти есть. Платят.

— Доволен?

— Я сказал «нормально». Не «доволен».

Но в голосе было что-то другое. Что-то, что у Серёги обычно не бывает.

Доволен.

Я улыбнулся и пошёл к Лёхе смотреть данные.

Лёха развернул ноутбук.

— Вот твои круги, — сказал он. — Вот Денисовы, с прошлого месяца. Смотри на третий сектор.

Я смотрел.

— Видишь? Ты здесь — тормозишь чуть раньше. На картах так не делают, там тормоза другие. Надо позже.

— Знаю. Андрей Викторович говорил.

— Да. Но вот тебе цифра — насколько позже. — Он ткнул пальцем. — Вот. Полтора метра.

Полтора метра. На полтора метра позже, и это две секунды на круге.

Маленькие вещи складываются в большое. Это я знал ещё с картов. Здесь то же самое, только точнее.

— Хорошо, — сказал я.

— Завтра попробуешь?

— Завтра попробую.

Лёха кивнул, закрыл ноутбук. Потом открыл снова — что-то вспомнил.

— Кстати. Мне дали научного руководителя по диплому. Нормального — он сам занимался гоночной телеметрией в девяностых. Говорит, наша система интересная.

— Твоя система, — поправил я.

— Наша. Данные — твои тоже.

Я не стал спорить.

— Когда защита?

— В мае. Ты приедешь?

— Постараюсь.

— Не старайся, приедь, — сказал он. И это прозвучало как Серёга — коротко и по существу.

Они заражали друг друга. Лёха у Серёги набрался прямоты, Серёга у Лёхи — иногда — терпения. Хорошее заражение.

Вечером я сидел в своей комнате на базе.

Та же комната, что была в январе, когда приезжал на сборы. Кровать, стол, окно с видом на трассу. Теперь тут были мои вещи — куртка на спинке стула, книги на столе, фотография на подоконнике.

Фотография — та, что была в газете. Я на подиуме второго этапа, в Нижнем, с кубком над головой. Серёга, Лёха, Димон внизу — орут, руки вверх. Мать плачет. Отец стоит прямо.

Это был мой первый год.

Тот автомеханик из 2024-го — тридцать лет, кредит на Приору, съёмная однушка, холодильник с просроченной колбасой. Жизнь, которая прошла мимо. Смерть на мокрой дороге, которая казалась концом.

Оказалась поворотом.

Я не знал — зачем это случилось. Не знал — случайность или замысел. Не знал — долго ли я здесь, что будет дальше, кем стану.

Знал одно: этот второй шанс я не растратил.

Максим Королёв, которому принадлежало это тело — он заслуживал гонок. Он тренировался, верил, шёл к мечте. Один раз сломался. Со всяким бывает.

Я попробовал за него.

Второй в России. Первый сезон в «Формуле» впереди. Серёга рядом. Семья — живая, настоящая, своя уже почти.

Снаружи темнело. За окном трасса — пустая, тихая. Завтра там снова будет рёв двигателей, скорость, повороты.

Я лёг, закрыл глаза.

Думал про Сочи. Про новую трассу, незнакомые повороты. Про полтора метра, на которые нужно тормозить позже.

Думал про отца, который приедет на первую гонку.

Думал про мать, которая будет ждать звонка.

Думал про Серёгу под машиной с ключом.

Про Лёху с дипломом и трещиной на ноутбуке.

Про Димона, который позвонит в воскресенье в одиннадцать.

Всё это было настоящим. Всё это было моим.

За окном зажглись огни трассы — кто-то из персонала проверял освещение. Они горели ровно, в ряд, уходили за поворот и терялись в темноте.

Хорошо.

Я уснул.