На одинокой дороге

На одинокой дороге

Глава 1

Море не любило этот город. Каждый день терзало берег и било по скалам, раскидывая песок, а его бешеные потоки накидывались на выходящие в море суда, стремясь потопить. Елова была маленькой, но отчаянно хотела выжить. Чтобы прокормить себя, город вновь и вновь отправлял в бурлящие воды рыболовные суденышки. Северный ветер надувал их паруса, метал по кипящему холодом морю, топил, миловал, выкидывал на берег — а затем успокаивался, затихая среди чаек на скалах. На следующий день все повторялось заново. Ни зимой, ни летом солнце здесь почти не грело.

* * *

— Ты чего сюда приперся, мелкий?! Жена погулять отпустила? Так иди под мостом лягух собирай! Здесь тебе делать нечего!

Рослый детина в потертом пальто наступал на закутанного в тряпки невысокого мужичка, покорно пятившегося под таким напором.

— Нет! Я ж на минуту отошел только! — испуганно лепетал тот.

— И уже занято! Какой-то прыщ вскочил. Ты чё решил — придешь сюда, и тебе сразу работу дадут? Ты и стоять на этом месте не должен! Все места забиты! И давно! Только своим работа полагается! Понял?!

— Я думал… — начал невысокий.

— Чё ты делал?! — еще больше возмутился детина. — Думал?!

Он пригнулся, крепко обхватил мужичка за шею и, крутанув вокруг оси, громким шепотом прошипел ему в ухо: — Думать ты будешь под мостом. Работа тебе не светит. Нет, вы поглядите на него! Как только лед сходит, тут же всякая шушера набегает!

— Мне семью кормить надо… — вновь попытался вставить бедолага.

Детина, не меняя ленивого выражения лица, коротко ударил:

— А мне — себя.

И оттолкнул бедолагу в снег. На белом насте расплылось багровое пятно — у мужичка был разбит нос.

— Да и дохлый ты слишком, чтобы в грузчики лезть. Так что брысь под мост… там твое место. Всех касается! — рявкнул великан в сторону небольшой толпы, молча стоявшей неподалеку. Подойти ближе люди не решались. У самых пирсов стояла еще одна орава и с одобрением наблюдала за происходящим.

Детина нависал над упавшим на четвереньки, кряхтящим мужичком, подумывая, не добавить ли еще и пинка, но в этот момент по утопающему в грязном снегу порту прокатился мелодичный удар рынды.

Все как по команде обернулись на звук. В ту же секунду оба людских скопления сорвались с места и рванули к причалам.

— Мы! Мы грузчики, а это так, приблудные! — детина опередил всех и теперь стоял на пирсе прямо перед кораблем, с которого подали сигнал.

С борта ничего не ответили, лишь с тяжелым шлепком осел на черный талый снег деревянный трап. Над фальшбортом появилась укутанная в мех голова.

— Привет, таскуны! Передрались уже?! — насмешливо поинтересовался купец.

— Цена как всегда? — не столько спросил, сколько хмуро уточнил кто-то из прибывших.

— Как всегда.

Люди начали нехотя вытягиваться в живую вереницу.

— А что разгружаем-то?

— Зерно.

Неряшливая цепочка замерла, перестав разматываться.

— Зерно?

— Так! — вперед опять выскочил недавний громила. — Хрен с ними, с деньгами! Возьмем товаром!

— И как же? — ухмыльнулся купец. — Один мешок больше ста фунтов весит. Каждому по мешку — жирно выйдет. А если один на пятерых, вы прямо здесь и передеретесь. Товар не разгрузите, а только погниете да попортите. Нет! Десять крейцеров каждому — и за дело!

В толпе глухо зароптали, поднялся гул, но купец зычно перекрыл гомон:

— Всё! Или я их позову! — он небрежно махнул рукой в сторону второй, ожидавшей поодаль оравы.

Споры мгновенно утихли, и замершая было цепочка людей снова пришла в движение.

* * *

Холодно. За заиндевевшим окном еще темно. Через щель в потолке в таверну залетает снежная крупа и морозный сквозняк — едкая смесь сырости и гари. Этот запах влетает в нос и мгновенно пронизывает до самого желудка. Впрочем, это не трудно: желудок пустой. Как и всегда.

Утро началось с того, что трактирщик — веселый парень — отвесил Корте несколько хороших оплеух. Исключительно ради хорошего настроения и под крепкую опохмелочную кружку. Затем хозяин тщательно пересчитал вчерашнюю выручку, заметно погрустнел, плюнул на пол и, о чем-то задумавшись, нахлобучил на голову кусок рваной дерюги, которую называл шляпой, и свалил.

На час Курти остался один. Посуду он закончил мыть ночью, тогда же выскоблил полы в зале. За стойкой царил бардак, убрать который впотьмах было невозможно, поэтому оставил на утро.

Основные клиенты таверны — заплывшие со всех концов света моряки. Есть работа — есть деньги. Местные месяцами ждали, чтобы выстроиться в очередь на рыболовецкий бриг или наняться грузчиками в порту. Когда наступал сезон, завербовавшиеся счастливчики уходили бить китов. Вернувшись из плавания, они неделями сидели в кабаках вроде этого, делились байками и наконец-то могли позволить себе выпивку. Город только в эти дни и оживал, чтобы потом опять впасть в полуголодную зимнюю спячку.

Холодно. «Сдохну я здесь, — пронеслась в голове у Корты мысль. — Не от стужи или голода, так от тоски».

По ушам резко полоснула трель свистка. На улице тут же загомонили, заорали, что-то с грохотом перевернулось, кто-то упал, разразившись отборной руганью.

Курти вздрогнул и обернулся. В дверь ввалилась бесформенная охапка лохмотьев. Споткнувшись о порог, она истошно взвыла:

— Курти, спасай! Там Зуб, а у меня уже два предупреждения!

В зал с воплем влетел Колокольчик. В его голосе звенел первобытный ужас.

— Грабануть успел? — быстро спросил Курти.

— Да!

— Сколько?

— Не знаю, когда бы я считал?! Да поможешь ты или нет?!

— Давай кошелек.

— Курти-а-а!!!

— Быстро!

Уличный шум уже подкатывался к самым дверям.

— Сволочь ты! — провыл Колокольчик. — На! Подавись!

Курти подхватил добычу, откинул тяжелую крышку погреба:

— Прыгай сюда и лезь вниз.

Из подвала неприятно пахнуло сырой землей и гнилой картошкой. Колокольчик перемахнул через стойку, бросился к темному зёву люка, но ноги заплелись, и он опять растянулся на полу.

— Да что б тебя... Быстрее! — зашипел Курти.

Колокольчик неловко вскочил, сделал шаг и снова грохнулся, но на этот раз — прямо в подвал. Курти с грохотом захлопнул крышкой и, прислушавшись к глухому стуку, решил, что, судя по звукам, ступеньки Колокольчик пересчитывает спиной. На обратном пути пары зубов бедолаге точно будет не хватать. Хоть бы лестницу не сломал.

Кошелек полетел в бак, а сам бак Курти с грохотом припечатал поверх крышки люка.

Дверь с грохотом ударилась об стену и противно задребезжала.

— Где он?!

Курти вдруг поймал себя на том, что с задумчивым видом разглядывает мусорный бак, пока кто-то ревет у него под самым ухом.

— Кто? — удивление разыграно искренне.

— Не зли меня, крысеныш! Я прямо за ним бежал. А когда за угол завернул, его уже след простыл. На улице только одна дверь достаточно близко, чтобы он успел юркнуть внутри. Это твой вонючий кабак!

Зуб тяжело дышал, широко разевая рот. В своем мутно-синем мундире он сейчас походил на воинственных персонажей, изображенных на фресках городской ратуши. Там на всех стенах, от пола до потолка, с таким же героически разинутым ртом фигурки в белом героически убивали фигурок в желтом. Здание стояло в городе со времен империи, и что за баталии там запечатлены, уже никто не помнил.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — Курти захлопал глазами. — Сюда с утра никто не заходил. Вы первый клиент за весь день. Что-нибудь налить?

— Ох, наивный ты наш - шумно и вонюче выдохнул Зуб. — Не понимает он. — Огромный полицейский навис над Курти. — Думаешь, я забыл, кто ты сам такой? Ворюга. Стоишь здесь, делаешь вид, что честно работаешь, а ведь руки по-прежнему чешутся. Ничего и тебе их обрубим. Не ты первый не ты последний.

Зуб игриво подмигнул и заговорщицки прошептал:

— Тырим потихоньку, а Курти? Ну, скажи. Ведь шарят твои ручки по чужим карманам. И ведь два предупреждения у тебя уже есть, как и у того щенка, что ты спрятал. Помнишь, что после второго предупреждения бывает?

Он поднял левую руку и красноречиво провел по кисти ребром правой.

— Оттяпаем тебе ручку, и нечем будет воровать.

Курти тихо проговорил:

— Вы ведь знаете, что я давно завязал. Смысла нет этим заниматься. У меня есть работа, неприятностей я не ищу.

— Ничего, они сами тебя найдут. А завязал ты или нет, я не знаю. Бога благодари, да и меня заодно, что не попался пока. А если неприятностей не хочешь, скажи, где этого ублюдка заныкал и будем дружить дальше.

— Я уже сказал, что не понимаю, о чем вы говорите.

Зуб скорбно покачал головой:

— А я ведь всего лишь хотел тебе жизнь облегчить. Найти я его и так найду. У тебя не дворец, прятаться негде. А когда я его на свет божий вытащу, ты вместе с ним к палачу пойдешь. За укрывательство.

Еще не договорив, он направился прямо за стойку. У Корты похолодело внутри, когда Зуб, явно не колеблясь, шагнул к мусорному баку. Всё! Он знает. Этот чертов страж видел, как Курти бак двигал. А вся эта болтовня — так он играл с ним.

— Что тут у нас? — вкрадчиво пробасил Зуб, поравнявшись с кучей мусора. И тут же нагнулся.

Курти представил себе, как петля захватывает его руку и прижимает к деревянному чурбану, а сверху зависло лезвие секиры, и закрыл глаза.

— Оп-ля, а это что?

«Всё», — сердце поперхнулось очередной порцией крови и остановилось.

— Так мы еще и клиентов дурим! Воровства и укрывательства нам мало.

Что?! О чем это он? Выпрямившийся Зуб держал в руках небольшую бутылку. Обычная глиняная бутылка с широким горлом, фермеры в таких масло хранят. Только именно вот в этой было не масло, а хозяйская медовуха. Этот зверский самогон делался из меда и то ли дурмана, то ли белены, то ли того и другого. Добавляют пару-другую капель в пиво или вино, продукт становится крепче, дуреешь от него сильнее — клиент становится сговорчивее. И уже не спорит, если с него за пять кружек берут цену как за семь.

До Корты дошло, что никакого люка этот горе-полицейский не заметил и искал Колокольчика за стойкой, очевидно вообразив, что беглец лежит, свернутый в рулон между полками. Не мог, не мог он ничего заметить по причине своей непроходимой тупости!

Зуб, не желая сдаваться, с азартом ревнивого мужа шарил глазами по залу, как бы решая, где проверить раньше — в шкафу или под кроватью. В задумчивости он хлебнул из бутылки. Курти открыл рот, чтобы успеть предупредить о некоторых особенностях этого напитка, но опоздал.

Курти всю жизнь считал, что фраза «глаза на лоб полезли» — не более чем словомудрие. Сейчас ему представилась редкая возможность убедиться в обратном.

Зуб вытаращил глаза, покраснел, а из раскрытого рта вылетел звук, похожий на брачную песнь больного гриппом мамонта. Это, должно быть, обычная реакция на хозяйскую медовуху... Должно быть… Курти не знал. До Зуба таких смельчаков не находилось.

Полицейский, продолжая вращать глазами, заметил в руке Корты кружку, выхватил её и сделал глубокий глоток. Замер, облегченно выдохнул и просипел:

— Ну и спиртяга. Вы чего туда намешали? Стекла толченого?

Сделал новый глоток из кружки, поморщился и добавил:

— И эту гадость вы вином называете? Кислятина, да еще и воняет.

— Нет, эту гадость мы называем уксусом, — пожал плечами Курти. — Я им ложки протираю. Но вы, если нравится, пейте. Все равно лучше, чем выливать потом.

Зуб вторично поперхнулся, кружка полетела на пол, глаза полицейского воткнулись в Курти.

— Ты, щенок, паскуда воровская...

Не договорив, он своими ручищами сгреб Курти за рубашку…

— Эй, кто здесь хозяин?

Зуб и подвешенный Курти одновременно повернули головы к двери.

То, что вошедший не местный, было видно сразу. И не столько по одежде, сколько по манере держаться. Местные даже ходят вразвалочку, как по палубе. А если стоят, то полусогнувшись — жизнь здесь давит. А незнакомец стоял прямо, широко расправив плечи и склонив голову набок. Речь тянул на южный манер и говорил, как показалось Корте, властно и с легкой насмешкой.

Зубу тоже так показалось, и это ему очень не понравилось.

— Позже зайдешь, сейчас никого нет, — с намеком на то, чтобы незваный гость убирался, мрачно сказал он.

— А этот малый в фартуке, что у тебя в руках болтается, разве не отсюда?

— Ты не понял, тебе сказали — зайдешь в другой раз! — с угрозой в голосе повторил Зуб.

— Да я бы с удовольствием, при том, какой вы сердитый, но у меня не так много времени, и я кое-кого ищу. Над таверной нет вывески, а мне нужно знать, то ли это место.

Говорил незнакомец спокойно и все так же насмешливо, а в конце фразы даже развел руками, как бы извиняясь за сказанное. Плащ при этом распахнулся и показал висящий на боку меч. Настоящий, боевой, а не игрушечная показуха, как у старших офицеров стражи. Незнакомец подержал руки в том же положении, чтобы меч можно было хорошо разглядеть, затем сложил их на груди.

Зуб растерялся. Курти это почувствовал по тому, как ослабла хватка. Зуба боялись все — и местные, и приезжие. Он полицейский, и он здоровый полицейский. До драк дело обычно не доходило: никто не хотел связываться. Не на месте, так потом в камере этот громила вполне мог переломать все кости, а то и убить — никто с него и не спросит. То, что вытворял приезжий выскочка, было не просто неуважением, а походило на прямую угрозу.

Зуб опустил Курти на пол, вышел из-за стойки и двинулся к незнакомцу. Движения его были скованными, и Корте подумалось, что Зуб просто не знает, что ему делать, когда он дойдет.

Незнакомец облегчил ему задачу. Он сунул руку за пазуху и что-то оттуда вытащил. Курти успел заметить, как это «что-то» ярко сверкнуло, а в следующую секунду обзор ему преградила резво вытянувшаяся спина Зуба. Руки по швам, подбородок наверх. Сзади не видно, но и живот Зуб наверняка втянул. Если бы у него был хвост, он бы им сейчас точно завилял.

Курти стоял, раскрыв рот. Зуб был побит в первом же раунде, нокаутом, да еще и на своей же территории. Кто этот тип?

Тип вполголоса о чем-то разговаривал с Зубом. Полицейский все время разводил руками, кланялся, пожимал плечами, затем согласно закивал головой, схватил руку незнакомца, потряс её и вышел.

— Как называется это место?

Зуба в помещении уже не было. Гость стоял перед стойкой.

— «Свинья с кувшином», а Зуб разве не сказал?

— Кто?

— Ну... — Курти вспомнил, что, как и весь квартал, понятия не имеет, как по-настоящему зовут Зуба. — Полицейский, с которым вы разговаривали.

— Этот и имени своего толком не помнит. А где вывеска над дверью? Ветром унесло?

— Почти. Ветер её только покосил, а потом там драка была, кто-то ножом случайно зацепил, вниз потянул, она ему на голову и свалилась. Но нас и без вывески все знают.

— Веселое у вас место. Значит, и мне подойдет. Поиски наполовину закончены.

Курти озадачили еще раз. Странная фраза, странный тип. В темноте дверного проема Курти толком его не разглядел. Тогда гость показался ему огромным, почти великаном. Теперь, при свете окон, казался помельче. Чуть выше среднего роста. Но крепкий, широкий. Плечи грузчика. На лице все виды растительности: усы, борода, бакенбарды. Широкополая шляпа с длинным пером, нелепо смотревшаяся среди снегов, скрывала глаза. Специально, решил Курти.

— За что этот страж тебя так любит? Даже к груди прижимал.

«Это что? Манера разговора крутого, своего в доску парня? Ладно, поддержим», — подумалось Корте.

— За широкую отзывчивую душу, наверное.

— Мне она отзовется?

— Смотря о чем и как спросить.

— Насчет «как» не беспокойся. Я щедрый. Ты сын хозяина?

— Нет. Обыкновенный работник.

— Так плохо?

— Лучше, чем на улице.

— А родители?

— О чем мы начинали говорить?

— Верно. Извини. Плохая привычка — много расспрашивать.

— Вредная. Не раз замечал.

— Но я все же спрошу. Где я могу найти Олафа Инграда?

— Не знаю, — совершенно искренне ответил Курти.

Незнакомец с понимающим видом полез в карман, вытащил увесистый кошель и положил перед Курти золотую монету. Настоящий, целый золотой флорин. Мальчик не ахнул, даже промолчал, хотя взгляд его замер на золотом кругляке... Он и видел-то такие монеты лишь изредка, а уж чтобы в руках держать.

— Так где я могу найти Олафа Инграда?

— Правда, не знаю. Точно не здесь. Здесь бы за одно такое имя прибили бы, — Курти не сводил глаз с флорина. Это сколько же он с собой в кошельке таскает! Корте за всю жизнь столько не заработать. Этот тип соображает вообще, что значит его кошелек для местных?!

Гость задумался.

— Его еще могут называть Мельником, — медленно проговорил он.

Курти насторожился. Мельником прозывали здоровенную белобрысую скотину ростом с тролля и такой же писаной красы. В городе его все знали. И все боялись. Появился он с полгода назад, и его имя стали упоминать вместе с именем местного воротилы — Снорра Безумного. Что их свело, неизвестно, но по его поручению Мельник принялся за взимание «дани» с местных. Причем с таким рвением и жестокостью, что дурную славу заработал себе в считанные дни.

Не раз Мельник появлялся и в трактире. Разговаривал только с хозяином. В таких случаях все участие Курти в общении с ним сводилось к подаче выпивки. С ним же Мельник разговаривал так нагло и надменно, что, неся ему вино, мальчишку так и подмывало плюнуть в кружку. Мельник был не тем типом, с кем ищут знакомства. И если Курти скажет, где найти Мельника, не станет ли потом Мельник искать самого Курти?

Незнакомец прочитал сомнение на его лице и добавил:

— Неприятностей у тебя не будет, ручаюсь.

«Да, а кто поручится за твое поручительство?» — подумал Курти, а затем медленно, взвешивая каждое слово, проговорил:

— Вы платите целый флорин за то, что можете узнать на каждом углу?

— Где же на каждом? Полицейский этого не знал.

— Этот полицейский имени своего не помнит, — напомнил Курти. — А почему вы хотели попасть именно сюда, в наш трактир?

— Люблю людей с широкой и отзывчивой душой, — улыбаясь, ответил незнакомец.

Курти посмотрел на флорин, затем одним движением сгреб со стойки золото и сказал:

— Мельник будет послезавтра перед закатом.

— Точно это знаешь?

— Послезавтра пятница, он придет за деньгами. Как и каждую неделю.

— Значит, я везучий, — продолжал улыбаться гость. — Ладно, спасибо. Вечерком послезавтра зайду, попробую, что у вас еще, кроме уксуса, выпить можно.

На пороге он обернулся и вежливо добавил:

— Я надеюсь, Мельник не узнает, что им интересовались.

Курти лишь пожал плечами:

— Да захоти я ему сказать, где вас искать, я ведь не знаю.

— Тебя как зовут, парень?

— Курти. И... да, вот еще. Если вы хотите оставаться неузнанным или хотя бы не выглядеть как приезжий, то мой совет — смените шляпу. Широкополая, с пером... Здесь никто так не ходит.

Бородач недоуменно посмотрел на Курти, и тот пояснил:

— Уши мерзнут.

Дверь уже с минуту как была закрыта, а Курти все еще смотрел вслед странному незнакомцу. В голове крутилась мысль. Интересная такая мысль, в целом стоящая идея.

— Бу-бу-бу, — замогильно произнес мусорный бак.

Колокольчик. Совсем про него забыл. Курти отодвинул бак и открыл люк.

— Где Зуб? — отряхиваясь, поинтересовался Колокольчик.

— А что, своих не хватает?

— Чего?

— Да так. Жрать хочешь?

— А у тебя есть?

— Раз спрашиваю.

— Кошелек все равно отдай. Он мой.

— Был.

— Я его честно украл!

— Классно сказано, Колокольчик. А потом ты честно со мной расплатился.

— За что это?

— За руку. За то, что она у тебя до сих пор на месте, — прервал пререкания Курти.

Он вытащил кошелек и высыпал на ладонь содержимое. Пятнадцать крейцеров. А неплохо! Какой-то бедолага лишился всей вчерашней выручки.

Курти наклонился к углу за мусорным баком и выудил оттуда аккуратно сложенное полотенце. Размотал его, достал маленькую, твердую как дерево вяленую рыбину.

— Садись, ешь, — кивнул он в сторону стола. — Это будет честно.

По лицу Колокольчика было ясно, что у него на этот счет имеется свое мнение. Но он послушно вытер грязные руки о грязную одежду, уселся и стал жадно запихивать еду в рот. Курти высыпал ложки в ящик, повесил фартук на гвоздь и присел напротив.

— И чего ты такой «щедрый»? — сквозь зубы поинтересовался воришка.

— Колокольчик.

— М-м-м-м?

— Сколько сейчас за наводку полагается?

— Забыл ты нас, Курти. В трактире работаешь, чистенький стал. Когда, как и все, под мостом жил, таких вопросов не задавал.

— Когда под мостом жил, я вас здесь не прятал. Так сколько?

— Все так же. Четверть от куша.

— Это если разбойно, артелью. А если кошель срезать?

— Так же. Если меж собой другого уговора нет. А что, лох наклюнулся?

— Да был тут один, кошелем сверкал.

— Много?

— Много, Колокольчик, много.

— Я тебе тогда зачем? Забыл, как это делается?

— Тебе не все равно? Я же тебе заработать предлагаю.

Колокольчик, ни на секунду не прекращая жевать, прищурился и насмешливо спросил:

— Боишься?

Курти ничего не ответил и только выжидательно смотрел на Колокольчика. Но тот не унимался:

— А мою руку тебе не жалко? Себя-то бережешь. Вот поймают меня и оттяпают граблю. В прошлом месяце Вилли так поймали. Палач-неумеха попался, с первого раза не отрубил. Кость треснула, вроде перерубили, а кисть на куске мяса повисла… мать моя… как Вилли орал! Захлебываясь, с воем. Вскочил, хотя его два бугая держали, а его обратно на колени… надо же дело закончить! Палач примеряется, чтобы в то же место попасть, а малыш наш продолжает орать: «Нет! Не надо, не надо, не надо!».

— Я там был, видел, — стараясь быть спокойным, ответил Курти.

— Я тоже, да все наши там были… Такое никогда не пропускают. Хотя ловят нечасто. Тех, кто так глуп, чтобы три раза попасться, сразу и вылавливают. Нет, не подумай, я себя глупым не считаю, но каждый раз, когда в чужой карман лезу, приходится напоминать себе, что я умный! И те два раза, что меня ловили, были теми самыми уроками, что вбили мне это в голову. И полицейские наши не идиоты. Первый раз выпорют, второй — сам знаешь, а вот третий… Во время второго раза боль и не чувствуешь. Ты думаешь только о другой боли, которая будет, если ты попадешься в третий раз, — Колокольчик перестал жевать. — Хотя что я тебе рассказываю? Ты ведь и это знаешь.

— Колокольчик, ты винишь меня в том, что я не хочу себе такой судьбы? Не хочу потерять руку?

— Нет, в этом я тебя не виню. Интересно, ты даже не паришься, подставляя меня.

— Я тебе даю шанс подзаработать.

— Ну да, ну да… Курти?

— Что?

— А ты знаешь, как говорят? — Колокольчик беззубо ухмыльнулся и подмигнул. — Чего боишься, то и произойдет? Так что ты не бойся. Ничего в этой жизни. Вот ты испугался, что руку тебе оттяпают, и сюда ушел. Честно работать! И теперь живешь как… да хреново ты живешь! На побегушках! А я свободный!

Курти ничего не ответил на это и, слегка выждав, продолжил:

— И еще. Делим пополам.

Колокольчик опять перестал трескать:

— Зарываешься, Курти. То деньги за укрытие забираешь, теперь это. Ты знаешь, у нас за такое по голове не гладят, а если гладят, то дубиной.

— То — у вас, а сейчас ты у меня. На дело согласен?

— А ты уже знаешь, когда и где твой лопух появится?

— Знаю. Ты согласен?

Колокольчик, вгрызаясь в рыбину, буркнул:

— А что я теряю?! Много денег, говоришь… Так когда?

— Завтра, перед закатом.

Колокольчик уже уходил, вытирая рот рукавом, но перед самой дверью оглянулся:

— Зря ты ушел. Самый сноровистый был. Я большего ловкача не видел никогда. Талант у тебя, Курти — талантище! Не только я говорю! Все наши! Ты рожден кошельки тырить!

Курти не ответил.

* * *

Иногда жизнь зажимает в такие тиски, что и выть не выходит. Приходит глухое понимание: предел достигнут, дальше пути нет. Раньше, грызя сосульки под мостом, Курти грезил о тепле. А сейчас, пригревшись в трактире, ловил себя на том, что прежние ночи в дырявых ящиках портового склада кажутся не такими уж скверными. Да, там было голоднее, но как-то проще.

Зато сейчас наклюнулся настоящий шанс. Фортуна обязана улыбнуться хоть раз. Пропавший завтрак — ерунда, можно и потерпеть, лишь бы выгорело дело. Мечты накатили душной волной, и главная среди них была самой приземленной — еда. Кусок свежего белого хлеба с запекшейся золотистой корочкой. Отломить, утопить в жирном соусе и проглотить вместе с куском нежного мяса. В таверне на холме он подглядел, как господам несли баранину на огромной деревянной тарелке. Мясо на кости, соус, плавающие кусочки чеснока… Курти отчетливо вспомнил, как глянцево блестел на солнце этот жир, и сглотнул набежавшую слюну.

Глава 2

Ликеделл — город старый, основанный более шестисот лет назад. Но еще полвека назад о нем никто, кроме нескольких купцов, возивших сюда зерно, соль, меха и кожи, не слышал. Маленький городок вскарабкался на скалистый островок с красочным названием Виталлер. От материка он был отделен узким проливом в четыре морских мили.

Когда семьдесят лет назад стала рушиться Империя, потихоньку начали шалить пираты. Затем Империя пала окончательно, и море наполнилось ошалевшими от безнаказанности разбойниками. Окрестные государства, включая вновь образовавшиеся на обломках державы, первое время ничего не могли поделать с нахлынувшим бедствием. Пиратство существовало в этих водах всегда, но его масштабы прежде были несравнимо скромнее. Военные корабли Империи вместе с южными и западными королевствами вполне успешно отлавливали грабителей, украшая их телами реи судов и площади портовых городов.

Впрочем, это было раньше. Империи нет, новые королевства и вольные города были заняты дележом наследства некогда могучей державы, и организованной силы, способной противостоять морским разбойникам, больше не существовало. За последние пятьдесят лет Ликеделл окончательно превратился в пиратскую столицу. Удаленность от материка, естественная большая гавань и горы, окружавшие порт, делали его неудобной целью для атаки. Все это благоприятствовало тому, что после походов члены «Братства», как стали называть себя пираты, шли именно сюда. Ирония судьбы: с тех пор город расцвел, сильно разросся и из захолустного местечка превратился в богатый процветающий мегаполис.

Лет тридцать тому назад Сагульский король, озлобленный постоянными нападениями на его суда, организовал атаку на Ликеделл. Более шестидесяти боевых кораблей с десантом на борту штурмовали гавань. Находившиеся в городе разбойники были истреблены. Лишь немногим удалось скрыться в горах, где они сидели неделю без еды, пока чернявые уроженцы юга «зачищали» кварталы. В живых остались только те, кто успел сбежать, да те, кто ушел в открытое море — уцелело менее пятой части «Братства». Местных жителей вырезали почти поголовно. Хотя какие они мирные, по мнению сагульцев, если вся их жизнь сводилась к обслуживанию пиратских судов.

После успешного похода король Сагульский объявил об искоренении пиратства в Борейском море, щедро наградил адмиралов и успокоился. Уцелевшие члены мэрии Ликеделла собрались, поговорили и приняли решение просить Диттхардское королевство взять их город под свою руку.

В Адалейде, давней столице династии Диттхардов, прикинули выгоды от владения крупным морским портом и согласились. Из столицы прислали губернатора, который за десять лет выстроил в Ликеделле мощнейшую крепость, полностью закрывшую гавань. Когда последний камень вмуровали в устрашающего вида стену, наместника пригласили на очередное совещание в мэрию. О чем именно старожилы с ним говорили — неизвестно, но после этого губернатор прекратил все контакты с Адалейдой.

Официально Ликеделл все еще числился в составе королевства, но это уже никому не было интересно. Губернатор, враз ставший одним из самых богатых людей на свете, продолжал наживаться за счет доли от морского разбоя. Пиратство пусть и не обрело прежнего размаха, но… проще говоря, ни черта толком не изменилось. А налет сагульцев на город остался лишь неприятным воспоминанием.

* * *

Парень лет под тридцать сидел внутри магазина и скучающе пялился в окно. К слову, стеклянное — настоящее, что означало: магазин очень дорогой. Очередной зевок он прикрыл черной широкополой шляпой с черным же пером. Небо начинало хмуриться. «Дождь будет, — подумалось парню, — даже, наверное, шторм».

— Эрик, тебе нравится?

— Да.

— Так ты не смотришь!

— Ты мне нравишься любой, и что бы ты ни делала.

— Прошу тебя, посмотри!

Эрик повернул голову от окна.

Лиза была очень красива. А в этом красном платье — великолепна. Длинные узкие рукава с прорезями для рук, широкий кружевной воротник вокруг совершенно нецеломудренного выреза. Низкая талия, длинная юбка, переходящая в шлейф.

Лиза погладила руками юбку:

— Настоящий шелк!

— Бери.

— Ты так и не сказал, нравится тебе или нет?

— Мне ты нравишься. И нравилась бы, даже если бы в мешковину была одета. А платье красивое. Больше я тебе ничего не скажу — я в платьях не разбираюсь.

Лиза постояла, осмысливая сказанное. Затем изящно приподняла бровь и спросила:

— Правда?!

— Правда. Не разбираюсь.

— Нет, я про то, что нравлюсь?

— А. Нет, про это я вру.

— Эрик! — Лиза возмущенно топнула ножкой.

— Правда.

— А то зеленое с золотом? Как тебе?

— Я же говорю — ты мне во всем нравишься.

— Так какое мне брать?

— А какое больше нравится?

— Мне оба нравятся.

— Бери оба.

— Правда!!!

Эрик страдальчески закатил глаза:

— Правда.

Внимательно слушавшая их разговор хозяйка магазина недоверчиво посмотрела на неброско одетого Эрика:

— За два этих платья будет сорок два флорина.

— Сколько?! — изумилась Лиза.

— Я, помнится, цену не спрашивал, — Эрик говорил лениво, прищурившись и глядя на хозяйку. — Сказал, что беру!

— Да, конечно! Куда доставить?

— Улица Старого Лесничего, дом Семи якорей.

Хозяйка сморщила лоб, пытаясь что-то вспомнить:

— Дом Семи якорей… Но там же… Так вы…

Она перевела взгляд на насмешливо наблюдавшего за ней Эрика.

— А… Эрик… Получается… Тот самый, который Бе…

Эрик сощурил глаза сильнее, а возившаяся с платьями Лиза тревожно замерла. Хозяйка мило улыбнулась и вежливо произнесла:

— Отправим как можно скорее. — И украдкой покосилась на шляпу в его руках.

Эрик с Лизой вышли из магазина на запруженную людьми площадь Ликеделла. Солнце ушло окончательно, окружающие площадь мраморные скульптуры в холодном воздухе приобрели отчетливый, резкий вид. От фонтана в центре повеяло сыростью и холодом.

Лиза зябко поежилась:

— Мне еще меховая накидка нужна… и туфли!

— Купим. Только давай завтра.

— Куда ты опять торопишься?

— В «Каракатицу».

— Фу, — Лиза сморщила носик, — опять на кулаках драться?

— Ага.

— Я все стараюсь сделать из тебя эдельмана, а ты по трактирам ходишь. Драться. Даже не на мечах. А на кулаках.

— Если я буду драться на мечах, в Ликеделле народу не останется.

— Благородные так себя не ведут.

— Так я и не благородный. Я пират.

— Но на кулаках, Эрик! Опять синяки будут.

— Да, синяков будет много, моряки в городе еще есть. И я не всем печати оставил.

— Зачем тебе это?

— Нравится.

* * *

— Эрик, вставай. Вставай, слышишь! Проснись!

После тяжелого рабочего дня, когда только-только успеваешь слегка задремать, кто-то обязательно решает, что дневной работы тебе было мало, и заставляет бегать еще и ночью. А день выдался тяжелый. Когда Эрик закончил ходить с Лизой за ее бесконечными покупками, отправился уже по своим делам. Скоро в море, и ему пришлось носиться от продавца к поставщику, выясняя, почему за солонину дерут втридорога, а вовремя не поставляют? Присланные канаты прогнили в середине, а один из ящиков с гвоздями оказался открыт и ополовинен.

В Ликеделле не было торгаша, который не пытался бы обмануть и страшно не обижался, если ему об этом сказать. По здешним улицам и ветер гуляет с придыханием воровства и авантюры. Поставщик согласился заменить канаты только тогда, когда Эрик пообещал его на них же и повесить. Купец тут же пошел на попятный — все-таки репутация сказывается. Эрик тогда так взбесился, что действительно чуть не прибил этого закутанного в халат ворюгу. Жаль, что в Ликеделле нет канатного цеха. Напряженный был день, и ночью хотелось лишь поспать.

— Эрик, проснись же, кто-то в дом ломится!

От этих слов весь сон как рукой сняло. Оторвав голову от подушки, он услышал, как внизу кто-то бешено колотит в дверь. Дождь за окном превратился в ливень. Лиза, прижав к груди одеяло, испуганно смотрела на него.

— Кто это? За полночь уже, — сказала она.

— Не знаю. Если кто из твоих бывших напился, я его убью.

Она отрицательно покачала головой, и в глазах промелькнул укор. Будто спросила: «Опять начинаешь?». Эрик мотнул головой, отгоняя ненужные мысли. Действительно — нашел время. Встал, натянул штаны, вытащил меч из ножен и спустился по лестнице. Погода за окном пошла на убыль, но струи дождя по-прежнему бешено барабанили по стеклу, грозя его выбить.

В дверь больше не стучали. Лунный луч проскочил через окно, тускло ухмыльнулся на лезвии и потух. Эрик подошел к двери и только приложил ухо к дереву, как она вновь загрохотала под чьим-то кулаком.

— Лиза, скажи Эрику, чтобы слез с тебя! Это срочно!

Эрик вздрогнул от неожиданности, но голос узнал. Звякнул щеколдой, дернул дверь на себя:

— Ты спятил?

Георг, его старший помощник, стоял под дождем с занесенной для очередного удара правой рукой, а левой безуспешно пытался натянуть спадающий с головы капюшон. Вода заливала лицо и лилась в тяжело дышащий рот.

— Беда, капитан. Всю охрану на Кошачьем острове вырезали.

Реальность вместе с холодной водой опрокинулась на Эрика. Он покачнулся, в глазах на миг помутнело, а внутри ледяной волной закипела ярость.

— Кто?

— Ничего еще не знаем. Рыжий вплавь до берега добрался, только это пока и сказал.

— Так он жив?

— Порезан сильно, но живой. Я Сигарда за доктором послал, но Рыжий пока держится.

— Вы в «Каракатице»?

— Да, все там. Где Синяк, только не знаю.

— Ты один?

— Каспар с Катышем со мной.

Эрик постоял в задумчивости, потом заговорил:

— Пошли их на Западную улицу. Где она на пристань выходит, там кабак есть — Синяк наверняка в нем. Пусть разбудят, отпинают, чтобы протрезвел, и срочно в «Каракатицу». Пусть проследят, чтобы меч не забыл, с него станется. Меня жди, я сейчас.

Эрик взбежал по лестнице и стал на ходу натягивать одежду. Лиза испуганно наблюдала за ним. Накидывая плащ, он бросил:

— Не волнуйся, все в порядке. Это по делу. Я ухожу, когда вернусь — не знаю.

Она молча кивнула, прядь светлых волос упала на лицо. На мгновение Эрик обо всем забыл и в сотый раз подумал: как же она все-таки красива. Уже на пороге буркнул:

— Закрой за мной дверь. Никому не открывай.

Вдвоем по залитым улицам они бежали вверх, к холмам, где дорога переваливала через гребень и, больше не петляя, скатывалась вниз, к докам. Навстречу по каменной мостовой бурными потоками стекала вода, отражая в лужах частые молнии. Только по этим вспышкам и можно было различить путь. Факелы на стенах давно залило, и весь путь их сопровождал мерзкий, горелый запах нефти. Несмотря на ливень, было душно, и отсыревшая одежда противно липла к телу.

«Каракатица» встретила их зажженными свечами и гулом. Уже собравшаяся команда на разные голоса что-то яростно обсуждала. При появлении капитана все на секунду замолчали, но тут же вновь загомонили, обращаясь к Эрику. Он поднял руку и, перекрывая шум, спросил:

— Где Рыжий?

— Наверху, — ответил кто-то из темноты зала. — Врача еще нет.

Эрик поднялся по лестнице. Рыжий лежал в одном из номеров. Многочисленные раны были наспех перевязаны порванной на бинты простыней, постель насквозь пропиталась кровью. В полутьме Эрик едва не споткнулся о стоящую на полу кастрюлю с водой. Он сел на стул рядом с кроватью и наклонился к уху своего моряка:

— Рыжий, ты меня слышишь?

Послышался легкий стон.

— Он все время такой. Как до нас добрался, только и сказал: «Всех убили».

Эрик обернулся. В углу на табурете сидел Доходяга. Сколько Эрик его знал, тот всегда числился в лучших друзьях у Рыжего. Они и дежурить на острове собирались вместе. Но Доходяга был едва ли не единственным из всей команды, кто умел читать, а крупные сделки необходимо было регистрировать в мэрии. Эрик сам не успевал, бегая по торговцам, и регистрацию оставил на Доходягу.

— Кто «они», он не сказал?

— Нет.

— Давно это случилось?

— Он уже с час здесь лежит. Пока доплыл… Не знаю. Но остров-то в полумиле от берега.

— Как сам думаешь, кто?

— Не знаю, капитан. Кроме наших, никто о казне не знал. А эти ребята именно за ней приплыли.

Казна — это куш. Немаленький. Такой, ради которого даже родного брата режут, не ища при этом оправданий. Эрик провел пять удачливых лет в море, о его добыче знали все и завидовали так же все. Прятали казну тщательно, но кто-то все же пронюхал.

— Я не знаю, что именно там случилось, но огрызнуться наши все же успели, — продолжал Доходяга.

— Откуда знаешь?

Доходяга показал то, что держал в руках — пояс Рыжего с тремя петлями для метательных ножей. Тот забавлялся ими все свободное время. Миниатюрные сагульские клинки с яркой красной рукояткой. Два ножа по-прежнему висели на поясе, третьего не было.

* * *

Команда «Недотроги» расселась на стульях по всему залу. Все при оружии, половина пьяные, половина еще в процессе. Злые, дерганые, ни на минуту не утихая, они спорили. Большинство хотели сорваться с места, идти и ловить налетчиков. Неважно кого и где. В самый неподходящий момент в зал ворвался хозяин таверны и присоединился к общему шуму, громко объясняя, что он думает о пиратах, ворвавшихся среди ночи в его заведение, испачкав всё вокруг и распугивая постояльцев.

— Проблем будет больше, если ты не замолчишь, — пообещал Георг, выразительно проведя рукой по кинжалу.

Хозяин мгновенно утих и ушел за стойку, откуда бросал злобные взгляды на команду. Настроение кабатчика улучшилось, когда пираты, пользуясь тем, что капитан поднялся наверх, в больших количествах стали скупать выпивку. Продолжалось это недолго — пока вниз не спустился Эрик и жестко запретил трактирщику продавать вино. Остальные недовольно загомонили, но Эрик прекратил все возражения, отрезав, что они нужны ему трезвыми.

— Капитан, против Братства идешь, — мрачно заметил кто-то.

Эрик ему не ответил. Он поднял руку и громко произнес:

— Кто бы эти ублюдки ни были, они или местные, или недавно прибыли.

— Почему? — спросили одновременно из нескольких мест сразу.

— В такой шторм никакой ловкач сюда корабль снаружи не приведет. Значит, налет был отсюда, из Ликеделла. Леший, возьми людей и давай в порт, узнай, чей корабль выходил в море ночью. Никому не расходиться! Узнаем, кто это — жестоко накажем.

В дверях Леший чуть не столкнулся с доктором и пришедшими с ним Синяком и Катышем. Синяк покачивался и плохо соображал, что происходит. Катыш посадил его на стул и прислонил рядом верный меч. Эрик сам повел доктора наверх к Рыжему. Тот уже не стонал.

— Выживет? — спросил Эрик.

Доктор раскрыл сумку с инструментами, взглянул на раненого, но вместо лекарств достал маленькое зеркальце и поднес его к губам моряка.

— И? — повторил Эрик.

Доктор, молодой, почти мальчишка, молча укрыл одеялом лицо Рыжего и лишь затем тихо произнес:

— Ему я уже ничем помочь не могу.

— Шестой, — медленно произнес Эрик.

— Простите, что?

— Я не тебе, — Эрик повернулся и пошел вниз.

Пятеро на Кошачьем острове, теперь Рыжий. Шестой. Эрику открыто бросили вызов. Но кто? Эрика в городе боялись и уважали, любили и уважали, ненавидели, но все равно уважали. В свои неполные тридцать он прославился на все моря после того, как дерзко захватил Сагульское золото. Караван из трех тяжелых кораблей шел из западных колоний с ценным грузом. Эрик тогда хитростью выманил один неф и посадил его на рифы, второй потопил точным выстрелом из единственной на «Недотроге» кулеврины. А оставшийся в одиночестве, груженный золотом когг безжалостно взял на абордаж. С тех пор прошло два года, а забыть об этом никто не смог.

— Десять крейцеров.

— Что? — Эрик обернулся.

— Я говорю, с вас десять крейцеров, — повторил молодой доктор.

— За что вам платить, если он умер?

— Я и не беру денег за лечение. А вызов стоит десять крейцеров.

Эрик протянул ему золотой флорин.

— Боюсь, у меня не будет сдачи.

— А ты не бойся. Бояться меня в море надо. Сейчас деньги бери, пока дают.

Доктор не споря взял монету и смущенно улыбнулся:

— Вот уж не думал, что мне заплатят. Думал, в лучшем случае, в живых оставят.

— Чего же шел сюда, если так трясся?

— А у меня выбор был?! Ворвались ваши ребята в дом, спросили, кто здесь доктор, все на меня и показали. Меня под руки взяли и поволокли сюда.

— Что значит — на тебя показали? А ты вообще где живешь?

Доктор снова смутился:

— В гостинице у Ника.

— У Ника есть гостиница? Быстрое повышение в ранге. Я думал, это ночлежка. Дешевая и грязная, где мыши вшам с клопами изменяют. Ты как там оказался? Доктор — и такое место, а главное, такая компания душевная. Там же последний сброд обитает.

Молодой врач опустил глаза и, будто извиняясь, тихо произнес:

— Вот поэтому я там и живу. Как и вся эта компания, как вы выразились, я — сброд.

— И за что ты себя так любишь? — тихо, думая о своем, буркнул Эрик.

Он привык иметь дело с чванливыми тупицами, у которых самоуверенности и самовлюбленности не занимать, а тут — слышать такое, да еще от докторишки. Они ведь обычно нарциссы, как и все, кто в университете учился.

Ответить доктор не успел — это сделали за него. Неприятный каркающий голос прокхекал из темноты коридора:

— Вот и мне интересно. Любить-то его не за что.

От неожиданности Эрик вздрогнул. Голос звучал и вкрадчиво, и злобно. Оглянувшись, он увидел в дверях номера странного типа. Продолговатое лицо, почти невидимое в полутьме, было прикрыто мокрым капюшоном. Тени остро прорезали множество морщин, когда беззубый рот расплылся в ехидной ухмылке. Но на него Эрик уже не смотрел.

Человечек терялся в тени некоего существа, с виду очень похожего на человека. Но им оно быть не могло. Таких людей просто не бывает. Когда и как оно успело сюда зайти? И так бесшумно! Когда входило, наверняка согнулось в три погибели, чтобы не удариться о косяк или вовсе его не выбить. Голова незнакомца упиралась прямо в потолок, а он при этом еще и сутулился.

Эриком на миг овладело что-то вроде детского восторга. Он уже хотел было сказать по этому поводу какую-нибудь колкость, но вовремя заметил, как сильно побледнел молодой доктор.

Старичок чувствовал себя как дома. Он бесцеремонно сел за грубый стол в номере и, едко глядя на доктора, произнес:

— А мы его ищем. Чудно. Ведь знает, что должен делать — точнее, чего делать не должен, но все равно ушел. И забыл, что ему велели: сидеть, никуда не выходить. Никуда, пока не позовут!

Эрика и Доходягу он полностью игнорировал, как и покойного Рыжего на кровати.

— Прихожу, спрашиваю: где? Ушел, говорят. Собрался и с какими-то недоносками пошел. А не припекли бы мы хозяина ночлежки, так и не узнали бы, куда именно.

— Про недоносков это ты зря, — задумчиво вставил Эрик.

Старик, не обращая на реплику ни малейшего внимания, продолжал:

— И то, что ночью сегодня из-за тебя мокнуть пришлось, тебе лишний раз припомнить придется. Долг твой только вырос. И отработаешь ты его еще очень не скоро.

Эрик кинул взгляд на доктора. Мальчишка стоял бледный, с опущенной головой. Ни одного движения, только в горле судорожно сжался комок.

— Но мне пришлось… — слабо начал он.

— Не мне рассказывать будешь, найдется кому спросить, — морщинистый встал со стула. — Пошли!

Прозвучало это зловеще и вконец разозлило Эрика.

— Никуда он не пойдет, — спокойно сказал он.

Старик, уже наполовину развернувшийся к выходу, замер и обернулся. Доктор испуганно вскинул голову, и даже подпотолочное нечто в проеме зашевелилось.

— Что ты сказал? — удивленно произнес старик.

— Ты расслышал, — не меняя интонации, ответил Эрик.

— Ты вообще кто такой?

— Тот, кто его пригласил.

— Это серьезно, впечатляет. А ты знаешь, кто мы?

— Нет, но попробую угадать. Этот, сзади тебя, выглядит точь-в-точь как ярмарочное пугало, а ты похож на старого клоуна. Я так думаю, вы из водного балагана.

Старик изумленно смотрел на Эрика, потом повернулся к «пугалу» и слегка кивнул головой. Свеча колыхнулась от движения воздуха, когда существо сделало шаг вперед. Разглядеть его лицо было все равно невозможно: высокие, острые плечи уходили во тьму, куда тусклый свет не доставал. Маленькое разочарование для Эрика — неутоленное любопытство.

Капитан безо всяких эмоций развернулся к великану правым плечом, откинул так и не снятый плащ и, ухватившись руками за ножны, плавно полуобнажил меч. Услышав сухой стальной лязг, старик мгновенно выкинул руку вверх. Существо замерло на полпути.

— Ручной, — с уважением отметил Эрик.

Старичок снова сел на стул.

— Мальчик, — тихо сказал он, — я не знаю, кто ты, но ты рискуешь ввязаться в очень неприятную историю. Замечу, что ссориться с тобой никто не собирался. И если ты по своей молодой, задиристой глупости ищешь приключений, то рискуешь их найти. Происходящее тебя не касается и не будет касаться, если ты успокоишься и не будешь дергаться. Это совет старого человека молодому. Живи спокойно, не ищи себе беды. Одна у тебя уже есть, — он кивнул в сторону тела Рыжего.

Эрик с сухим щелчком задвинул меч обратно в ножны.

— А ты, оказывается, нормально разговаривать умеешь. Как люди.

— Не хами.

— Не напрашивайся.

«Вот это разговор, — мелькнуло у Эрика в голове. — И кто же из нас круче?»

Старичок утомленно вздохнул, будто полчаса уговаривал несмышленыша скушать ложку за бабушку:

— Хорошо. Этот, — он ткнул пальцем в сторону доктора, — тебе еще нужен?

— Да вроде нет, пока.

— Тогда мы уходим, — старичок стал тяжело подниматься.

— Пока. Но «этот» останется здесь.

— Значит, все же поссориться хочешь?

— Хочу, — не стал возражать Эрик.

— То есть я через весь город топал, чтобы научить уму-разуму обнаглевшего щенка? — старик смотрел на него точно так же, как минуту назад на доктора.

— Кстати, а как вы сюда вошли? — спросил Эрик.

— Что значит «как»?! Через дверь.

— Через парадную?

— Что мы, сумасшедшие, что ли? Там же пираты!

— Здесь тоже, — спокойно резюмировал Эрик.

Морщины на старческих щеках вытянулись, а лоб, наоборот, сложился в гармошку. Удивился. А удивившись, глядишь — и задумается.

И верно — думал долго.

— И как же тебя величать, молодой человек?

«Вот и посмотрим, чего моя репутация стоит», — мелькнуло в голове у пирата.

— Эрик.

— Бешеный?! — изумился старик.

У Эрика потемнело в глазах. Краем глаза он заметил, как резко вскинул голову Доходяга. Старик понял, что сболтнул лишнее, раскрыл было рот, но исправиться уже не успел. Пол у него вдруг ушел из-под ног, промокший плащ затрещал, наматываясь на кулак капитана, а лицо морского разбойника оказалось необычайно близким — и очень злым.

— Никогда, слышишь, никогда не называй меня так!

Стоявший перед дверью истукан словно очнулся от спячки, сделал шаг вперед и вытянул по направлению к Эрику свою лапищу. Не отпуская левой рукой перепуганного старика, правой Эрик схватил стул и с силой заехал им в бочкообразный живот великана.

Больших дядь тоже можно успокаивать, несмотря на их размеры. Нужно лишь знать, куда бить. Стул сломался в области солнечного сплетения. Специально Эрик не метился — бил по старой привычке.

Истукан аккуратно согнулся, по-детски пискнул и рухнул лицом на стол, разбив его в щепки.

— Меня зовут Эрик, — глухо прорычал пират.

Глава 3

Первый признак весны для Еловы — это первые корабли в гавани, первые грузчики в порту и первые драки за рабочие места. Первый признак весны для «Свиньи с кувшином» — это работяги с угрюмым взором, скупыми движениями и деньгами за разгрузку в карманах.

Поднося к столикам заказы, Курти каждый раз сглатывал слюну. Грибной суп цвета черной болотной жижи и овсяная каша с мелкими кусочками редкого жирного свиного мяса — его завезли днем раньше и по сумасшедшей цене распродали за час. Бешеная по меркам материка стоимость. Дороже шли только яйца. Их даже не выставляли на прилавок, все уходило в «свои» трактиры, «своим» клиентам. Заказ из двух блюд для такого работяги, грузчика, а значит — настоящего мужчины, означал конец ледовой блокады мелкого городишки. Со дня на день поговаривали об открытии публичных домов. Сезон действительно был открыт.

В такие дни трактир забит до отказа. Днем Курти и племянник хозяина Бен вытаскивали с чердака дополнительные столы и стулья, и помещение, без того тесное, превращалось в узкий лабиринт. Работяги трапезничали, обед нередко перерастал в попойку, и до самой ночи в кабаке было тесно, шумно, воняло потом и перегаром. Единственный камин плохо прогревал зал, и лучшими столиками считались те, что располагались к нему поближе.

До обеда оставалось целых два часа. Курти, Бена и Анну кормили после полудня — за час до того, как из порта потянутся первые клиенты. Хозяину это было выгоднее, чем платить им монетой. Хотя Анна, крепкая молодуха из пригорода, все же получала какие-то копейки.

Несмотря на плотно закрытую дверь, ветер принес с улицы запах свежеиспеченного хлеба. Курти сглотнул набежавшую слюну. Вспомнился отданный Колокольчику завтрак, но это ладно, это ради дела. Не маленький — терпение есть, да и, к сожалению, опыт.

Здорово, но нелепо иметь в заначке целый флорин. Забавно, но что с ним делать, Курти просто не знал. Где вообще примут у мальчишки такую дорогую монету? Вот в отобранном у Колокольчика кошельке была неплохая сумма. Можно бы пробежаться до пекарни на Вороньей улице — хватило бы набить живот до отвала, но там, как и всегда в начале судоходного сезона, наверняка очередь. А отлучаться из таверны, да еще надолго, Шмяк строго запрещал. Местный хлеб наполовину состоял из крапивы и жмыха, но горячим был невероятно вкусным. Курти ждал этого момента всю зиму.

Но работы много, вот и сейчас парень драил полы. Руки стыли от беспрестанного макания тряпки в холодную воду, но и к этому он привык. Ладно, действительно — два часа всего осталось. Вечером будет полно работы, а вот завтра с утра он точно сбегает на Воронью. Но как же сейчас есть хочется! Настоящая пытка — сознавать, что впереди еще столько ждать.

Дверь черного входа с грохотом распахнулась.

— Товар принимайте!

Из пекарни приехали. Курти крикнул в сторону второго этажа Бена, с которым обычно вместе разгружал телеги, и вышел вслед за посыльным. Огромного роста амбал в белом фартуке ходил вразвалочку. Сразу заметно, что по корабельной палубе ему доводилось шагать чаще, чем по каменной мостовой. Около фургона стояли еще четверо «пекарей» такой же внушительной комплекции. У троих в руках были обитые медью тяжелые дубинки, четвертый сидел на козлах и держал вожжи, а на поясе у него висел скрамасакс.

— Где хозяин? — поинтересовался возница.

— Сейчас спустится, — успокоил его Курти.

— Когда «сейчас»? У меня нет времени ждать. Хлеб еще по всем портовым кабакам развозить надо. Вы одни такие, что ли?

— Я такой вообще один, — буркнул Курти.

— Чего?

— Подойдет сейчас, говорю.

— Мы всегда в одно время приезжаем. Он у тебя тупой или часов не знает?

— Ну-у-у, — протянул Курти, — время он знает.

— Понятно, — шутку возница не оценил.

Курти зачерпнул грязный снег в и без того задубевшие от воды руки и стал тщательно тереть ладони. Если делать это быстро, можно согреться. Но главное — хлеб надо грузить чистыми руками.

В дверях наконец появился Бен:

— Шмяка нет, его в полицейский участок вызвали.

— Для чего? — удивился Курти.

— Не сказал. Так что придется тебе, малышок, самому хлеб таскать.

«Малышок»?! Так к Корте обращался только Шмяк. От хозяина это звучит не столько покровительственно, сколько презрительно, но Бен?! Старше Корты всего на год — и туда же! В отсутствие дяди решил поиграть в главного?

— Конечно, дедуля. Только почему ты не хочешь мне помочь? Таскать много.

— Значит, поторопись начать, а у меня своих дел хватает, — хозяйский племянник если и обиделся на «дедулю», то виду не подал.

— Какие еще у тебя дела? — с неожиданной для самого себя злостью спросил Курти.

Бен, уже почти скрывшийся в дверях, удивленно обернулся. Скривился и с издевкой произнес:

— Если тебе так интересно, то слушай. Я собираюсь заняться расчетами прибыли, как просил дядя. Тебе это понять будет сложно. Вряд ли ты вообще соображаешь, как это делается. Больше тех нескольких монет, что ты вышаривал по чужим карманам, ты в жизни ничего не считал. Но вот мне это будет не трудно — работы там всего минут на пять. Так что потом я просто поваляюсь в кровати у каминной трубы. Там тепло. Это на втором этаже, где ты не бываешь. И еще я точно знаю, чего делать не стану. Я не буду ничего разгружать и уж точно не стану лезть не в свое дело, да еще и тявкать при этом! Собственно, если бы я был приблудным выкормышем, которого держат здесь только из жалости, я бы вообще помалкивал и знал свое место. Ни отца, ни матери — только гонор непомерный наружу лезет!

Курти молча слушал его. Зубы были сжаты так, что могли раскрошиться. Что тут скажешь? Сказать-то, конечно, можно немало, а можно и вовсе без слов вогнать в глотку хозяйского ублюдка всё только что им произнесенное, но… тогда он потеряет эту работу. А здесь хотя бы кормят. Пусть мало, пусть раз в день, но все же.

Курти тихо произнес:

— Я умею считать.

— Да?! — Бен подошел к Корте лицом к лицу и так же тихо спросил: — Посчитай, сколько тебе предупреждений осталось, прежде чем руку отрежут!

— Эй, мелкие! — окликнул их возница. — Разгружать кто будет?! Потом пособачитесь!

Бен мгновенно скрылся в дверном проеме.

Не так уж и тяжело таскать. Хлеб — продукт легкий. На деревянных лотках разложено по пятнадцать буханок, и тринадцатилетний подросток вполне может с этим справиться. Но лотков много, носить их надо ровно, на вытянутых руках, и многочисленные ходки быстро выматывают. Но худшее было не это.

Как же пах этот хлеб! Горячий, час назад вытащенный из печи, он источал ошеломляющий аромат. Поджаристая корочка, под которой скрывался теплый мякиш… Прижимая лоток к груди, Курти делал ходку за ходкой, и каждый раз горбатые спинки буханок почти упирались ему в нос. Запах какой! Оторвать бы кусок, чтобы пальцы погрузились в горячую, пористую мякоть. Засунуть в рот и жевать вместе с хрустящей корочкой... Нельзя. Буханки обязательно пересчитают.

Шмяк всю неделю, как в город впервые завезли муку и заработали пекарни, всегда лично присутствовал на разгрузке. Он не сводил глаз с Корты и Бена, чтобы проследить, чтобы они ничего не стащили. Даже странно, что сегодня его не было.

Курти отнес на кухню последний лоток. Постоял несколько секунд, вдыхая сводящий с ума аромат, и лишь потом захлопнул хлебницу. Теплый и сухой шкаф был обычной нишей в стене, куда вмуровали косяк, петли и навесили дверь с засовом.

Мальчик вернулся в зал, окунул тряпку в грязную ледяную воду и продолжил тереть пол. Полтора часа до обеда. Вот бы Шмяк расщедрился и дал им целую буханку! А что?! На троих — не так уж и много. Хотя, конечно, размечтался. Хлеб денег стоит. В обед им дают овсяную кашу, а позавчера хозяин расщедрился на пшенную. Всю зиму одну только рыбу ели — жареную, вареную, копченую, сушеную. Но и её было мало. Интересно, что сегодня будет? Анна готовила что-то на кухне, но Курти туда еще сегодня не заходил.

Мыть полы — довольно бессмысленное и неблагодарное занятие. Скоро придут клиенты, и портовая грязь вновь переселится сюда. На глиняном полу ее почти не видно, но из-за заносимой с улицы слякоти становится скользко. Курти пол не столько мыл, сколько соскребал с него вековую грязь.

Почти закончил. Рукам бы привыкнуть к холоду за столько времени, но они все равно мерзли. Красные, опухшие, они саднили от любой царапины. А царапин было много. Курти снова обмакнул тряпку в ведро.

— Так, ублюдок мелкий! Бегом сюда!

Курти удивленно оглянулся. Хозяин стоял в дверях кухни, и не только по голосу, но и по бешеным глазам было видно, как он зол.

Мальчик отложил тряпку и двинулся в его сторону, лихорадочно соображая: что могло случиться? Никакой вины за собой, во всяком случае перед Шмяком, он не помнил. С недоуменным видом подошел к шарообразному владельцу таверны и только открыл рот, чтобы спросить, в чем дело, как здоровенная лапа ухватила его за ветхую куртку, и Шмяк уволок его на кухню. Стремительными — что удивительно для человека такой комплекции — шагами Шмяк протащил Курти до распахнутой двери хлебницы.

— Сколько хлеба привезли из пекарни?!

Рубашка натянулась и намертво впилась в горло. Дышать стало трудно, Курти засипел, ухватившись пальцами за душивший его воротник. Шмяк развернул паренька лицом к себе, хватка на шее ослабла, но плечи он сжал так, что Курти почувствовал, как хрустнули кости. Все еще ничего не понимая, он попытался спросить, что происходит, но опять не успел.

— Я спрашиваю: сколько хлеба привезли из пекарни?! — повторил Шмяк.

— Не знаю, — испуганно ответил Курти. — Я разгружал, пока возница не сказал «хватит».

— Он знает, что мы берем у них сто восемьдесят булок, и никогда не врет — ему это невыгодно! Здесь же всего сто пятьдесят!!! Где еще тридцать?! Слышишь ты, ворюга! Ты думал, я не замечу?! Раз меня нет, так можешь спокойно красть?! Правда думал, что я такой тупой?!

Шмяк рывком притянул Курти к своему лицу и ядовито прошипел:

— Хотя ты, наверное, правильно подумал — я действительно тупой. Раз взял бывшего воришку к себе на работу! Хотя какой ты бывший?! Вы ведь бывшими не бываете! Вор — он и есть вор! Был, есть и всегда будет! Это уже в натуре твоей паскудной! Да, я действительно тупой! Думал, доброе дело сделаю — мальчишку к себе возьму, спасу от улицы! И где твоя благодарность?!

Шмяк с размаху ударил Курти по лицу. Голову мотнуло в сторону, в ушах противно зазвенело, по подбородку потекло горячее, а во рту стало солоно. Когда Шмяк жалел себя, рука у него становилась тяжелее, чем обычно.

— Я спрашиваю: где хлеб?!

— Я ничего не брал! Я всё разгрузил и отнес в кладовку! — попытался оправдаться Курти.

Он действительно ничего не понимал. О чем говорит Шмяк? Какая пропажа? Курти скосил взгляд в сторону кладовой и обмер: сколько именно он разгрузил буханок, он действительно не помнил, но сейчас их явно было меньше, чем тогда, когда он закрывал дверь. Крайние полки сиротливо пустовали.

— Тогда где хлеб? По волшебству испарился?! Крысы сожрали?! Домовой унес?! Где?! Отвечай, щенок!

Каждый крик сопровождался ударом. Одной рукой Шмяк намертво держал его, другой размашисто лупил. Голова Корты нещадно моталась из стороны в сторону.

— Я не брал! — в очередной раз с отчаянием в голосе почти закричал Курти. — Клянусь!

— Клянешься?! — еще больше взъярился Шмяк. — Да чего стоит твоя клятва?! Воришка в честности поклялся! Ты не клянись, ты скажи: если ты не брал, то куда делся хлеб?! Разгружал-то ты!

— Дядя, что случилось?! — в дверях стоял взъерошенный, заспанный Бен.

— А, Бен! Посмотри, чего мне моя доброта стоит. Щенок хлеб украл. Тридцать буханок!

— Сколько?! — изумленно переспросил Бен. — Тридцать! Ничего себе! — он подошел к распахнутой хлебнице, заглянул внутрь и сокрушенно покачал головой: — Надо же! И я, конечно, хорош! Нет чтобы присмотреть за ним. Знал же, что парень нечист на руку… — он опять покачал головой.

— Да ты-то тут при чем! Ты своей работой занят был. Как и я, на честность этого мелкого подонка понадеялся. Забыли, с кем дело имеем.

Курти больше не пытался оправдываться. Ситуация развивалась без его участия, и что бы он ни сказал сейчас, было бы только хуже.

Бен не отводил задумчивого взгляда от распахнутой хлебницы, слегка раскачиваясь на пятках:

— Подожди, дядя, что-то тут не то! Куда бы он их дел? Съел, что ли? Так в него не влезет. Тридцать буханок! Он проглот, конечно, но не настолько же.

— А вот сейчас и спросим, — Шмяк снова встряхнул Курти. — Я уже устал тебя спрашивать, но сам пойми, гаденыш — ты попался! Всё! Тебя застукали! Понадеялся, что мы не заметим?! Говори, а то хуже будет!!! — Он широко размахнулся.

Курти понял, что сейчас последует такой удар, который, возможно, просто убьет его. Сказать больше было нечего, и он зажмурился.

— Дядя, а что если он их продал?

Курти открыл глаза. Удара не последовало. Пока.

Шмяк нахмурил лоб, обернулся и переспросил:

— Продал? Кому?

Бен, всё так же раскачиваясь, продолжил:

— Что в этом сложного? Желающих купить хлеб по дешевке в порту много. Он и продал за меньшую цену. Подельники у черного хода, наверняка, уже ждали.

Бен говорил спокойно и уверенно. Но что за чушь?! Даже если предположить такой бред, то откуда Корте было знать, что именно сегодня никто не станет наблюдать за разгрузкой? Когда бы он успел кого-то позвать?

Как будто услышав его мысли, Бен вкрадчиво добавил:

— Да, и кстати. Он сегодня утром хвастался мне, что умеет считать. Я еще удивился: с чего бы вдруг он об этом заговорил?

Вот сука!!!

Шмяк нахмурил лоб. Затем зашагал в сторону зала, таща Курти за собой.

— Он что-то прячет в углу за мусорным баком. Несколько раз видел. Я думал, может, жратву свою нычет, но сейчас посмотрим!

Тащить Курти за собой ему надоело, и он с силой толкнул его в зал. Курти упал, еще толком не осознавая, куда именно они направляются. В голове самым натуральным образом звенело, мир вокруг кружился в безрадостном танце, а в глазах разбегались радужные круги.

Шмяк опять его поднял и швырнул к стойке. Курти пробежал три шага и снова ударился, на этот раз — о прилавок. Шмяк откинул деревянную створку, шагнул к бочке и легко, одним рывком отодвинул её.

— Тряпка какая-то… — он развернул полотенце и ахнул.

Пару секунд хозяин потрясенно молчал, замерев с открытым ртом, а затем выдал такую тираду, что будь здесь хоть один из обычных клиентов — китобой ли, грузчик ли, — они бы срочно кинулись обратно в порт, топиться от зависти.

— Что там, дядя? — Бен остался по ту сторону прилавка и, оперевшись о него, изо всех сил вытягивал шею.

Шмяк достал флорин и поднес его к своему картофельному носу, будто желая убедиться, что монета настоящая.

— Это что? Золото?! — потрясенно спросил он.

Он перевел взгляд с монеты на пытающегося подняться Курти. По глазам можно было определить, что в его голове идет некий мыслительный процесс, но последующий вывод оказался для Корты катастрофическим.

— Это сколько же ты у меня хлеба успел наворовать?! — ахнул Шмяк. — На целый флорин!!!

— Э-э-э… За тридцать буханок? — недоуменно спросил Бен.

Шмяк, держа монету на весу, будто боясь разбить, перевел глаза на племянника:

— Ты что, не понял?! Он давно этим занимается! Настолько давно, что успел накопить денег и обменять их на золото. Оно и понятно, так хранить удобнее… Тут еще какая-то мелочь… — Шмяк сграбастал медь, которую Курти отобрал у Колокольчика.

— Это, я так понимаю, его сегодняшняя добыча… За только что украденный хлеб. Мой хлеб!

Шмяк вышел из-за стойки и присел перед вжавшимся в деревянную стенку Курти. Тот понимал, что влип, но не осознавал до конца, насколько сильно, так как еще не полностью осмыслил происходящее.

— Ну и как ты это объяснишь? Ты говоришь, что не воровал хлеб, но тогда что это за деньги? И ответь наконец: куда делись те тридцать буханок?!

Говорил Шмяк медленно и тихо, и от этого становилось еще страшней. Лучше бы кричал, как обычно.

И вот что ему ответить? Рассказать про бородатого незнакомца в идиотской шляпе? И что тот дал ему целый флорин за мелкую наводку? Этого нельзя было делать по многим причинам. Во-первых, Шмяк в это ни за что не поверит. Собственно, в это никто не поверит в промерзшей и нищей Елове. Во-вторых, не может же он сказать, за что именно получил монету? С мелочью то же самое. Сказать, что забрал у карманника в обмен на укрытие?

— Это мои деньги, но я у вас ничего не воровал, — губы плохо разлипались, язык еле ворочался, и выдавить из себя он смог только то, что уже говорил прежде.

— Да, я понял, ты у нас честный. Но на вопрос ты так и не ответил, хотя я тебя уже десятый раз спрашиваю. И, честное слово, в последний: где мой хлеб и откуда деньги?

Курти молчал. Ответить было нечего. Выводы, сделанные Шмяком, не выдерживали никакой критики, учитывая, что хозяин всегда лично пересчитывает хлеб, но объяснить ему что-то сейчас было совершенно невозможно. Шмяк скажет что-нибудь вроде: «Значит, украл потом». Найдя такое «удобное» объяснение, при общем настрое против Корты, трактирщик окончательно убедит в этом сам себя. А придумать что-то убедительное на ходу не получится. Ситуация и так выглядела насквозь неправдоподобной, а гудящая от ударов голова была не способна сейчас ничего выдумать.

— Я так и думал. Слушай, ты хоть бы слезу пустил. Хотя ты же не плачешь никогда… — Шмяк, не поднимаясь с корточек, медленно взял Курти за волосы и заставил поднять голову. Потом замер и со скучающим видом отвернулся.

Курти ждал. Ему и так было страшно, но эта показная медлительность пугала еще сильнее.

— Бен, — не поворачивая головы, позвал Шмяк.

— Да, дядя.

— Может, ну его, все это?! Зачем нам с этим вором возиться? Давай позовем стражу, пусть сами разбираются. Два предупреждения у нашего Корты уже есть, а доказательства, что он продолжает воровать, вот они — в полотенце завернуты. Пусть палач делает свое дело.

Шмяк перехватил Курти за горло, но дыхание у парня перехватило вовсе не от этого. А хозяин продолжал:

— Наша совесть чиста, мы честно пробовали ему помочь. Работу я ему дал, приютил, кормил его. Но он вор! Был, есть и будет.

Курти дернулся:

— Да не воровал я!!!

— Да, да, да… Я это понял уже. Ты и до этого кошельки не воровал. Зубу это расскажешь.

Бен пожал плечами:

— Так я за Зубом?

— Давай.

Племянник рванул к выходу чуть ли не вприпрыжку. Уже у самой двери Шмяк окликнул его:

— Подожди.

— Что?

— Я тут подумал… Жалко все-таки мальчишку. Как-никак руки лишится. Да и больно это. Представляешь — руку рубить будут!

— Да и черт с ним. Чего жалеть вора-то? — Бен искренне не понимал, с чего вдруг у дяди проснулась жалость.

Трактирщик тем временем повертел в руке золотой, аккуратно опустил его в собственный карман и продолжил:

— Да и сам посуди: придет сюда Зуб, расшумится, назовет украденные деньги уликами и заберет себе. Пока еще разберется, что это мои деньги, полученные за украденный у меня же хлеб… Нужен он здесь такой шумный? Вот скажи?

— Не нужен! — понимающе засмеялся Бен.

— Но оставить это дело так мы тоже не можем. Что делать-то с ним?

Бен пожал плечами и добродушно ответил:

— Я не знаю, что с ним делать, ты его и так уже неплохо измолотил. Будем надеяться, что этот урок он запомнит. Но глаз с него теперь, конечно, не спущу. Всё, парень! Кончилась твоя привольная жизнь! А то ишь, хорошо устроился: и кормят его, и крыша над головой, так он еще и воровать умудряется. Это ж надо было придумать — таскать хлеб и выносить его подельникам на улицу через черный ход! Отработано всё, и людей нашел. Наверняка ведь не один человек работал — один столько сразу не унесет. Небось, и тележку подгоняли. Это всё рассчитать надо было. Время выбрать, пока никто не видит…

До этого момента Курти сидел на полу, уткнувшись взглядом в доски. Теперь он медленно поднял голову и посмотрел на Бена. Как-то очень уж подробно тот описывал якобы совершенное Курти преступление. И действительно — куда же на самом деле делся хлеб?

Шмяк поднялся с корточек:

— И добавить нечего. А отделался ты, парень, легко. Считай — везунчик.

Везунчик всё не сводил тяжелого взгляда с Бена.

— Чего уставился?! — совсем не добродушно рявкнул тот.

Затем Бен воровато стрельнул глазами в сторону Шмяка. Тот уже заходил на кухню. На пороге хозяин обернулся и позвал:

— Бен, что стоишь? Время обеда, пошли на кухню.

Курти невольно перевел взгляд в ту сторону, откуда через открытую дверь в зал проникали сумасшедшие запахи. Что-то горячее, ароматное… И лук слегка пригорел.

— А ты чего смотришь? — Шмяк удовлетворенно кивнул, довольный принятым решением. — Ты моего хлеба уже столько сожрал, что тебя неделю можно не кормить! Да, пожалуй, неделю — это будет справедливо. Увижу, что хоть что-то жуешь — забью до смерти. И пол вымой. Вон, всё своей кровищей залил!

Хозяин пропал на кухне, Бен послушно вышел вслед за ним. Хлопнула дверь. Но наваристый, сытный запах уже вырвался наружу и заполнил весь зал.

— Пшенная сегодня, — тихо сказал сам себе Курти.

Затем на шатающихся ногах поплелся к ведру. Уборки много. Теперь еще и кровь.

* * *

Курти не помнил родителей и того момента, когда осознал себя. Первые воспоминания — вечный холод, каменные ступени, выцветшее тряпье и лохматая собака, бегающая по влажной грязи. Он хотел поиграть, но она боялась и лишь пыталась утащить высохший рыбий хребет из-под его ног.

К скошенному храму в низине вела прямая дорога, начинавшаяся далеко за городскими воротами. К святилищу шли бородатые, низкорослые просители из лесных деревень. Поговаривали, когда-то здесь жил народ, почитавший старых богов за дар исцеления, а уже позже возник город. Но в это никто не верил — разве способны дикари на такое?

К поздней весне к храму тянулись вереницы людей — оборванных, грязных, с неистребимым запахом копоти. Они шли или ползли молиться своим древним, непонятным для горожан богам и по обычаю щедро раздавали нищим медяки.

Городские попрошайки, знавшие сроки этих паломничеств, караулили их еще за стеной. Курти помнил нелепые улыбки лесовиков, отдававших монеты — монеты, на которые можно было купить настоящую еду! Раннее детство вспоминалось ему сизым, непонятно из чего испеченным хлебом, водянистой болтушкой и той самой собакой.

Охотнее всего лесные охотники подавали детям — это было связано с их верой в весеннее возрождение и новую жизнь. Профессиональные нищие за бесценок выкупали малышей двух-трех лет у обнищавших городских семей. За лето они зарабатывали на них состояние, а осенью, когда визиты прекращались, детей попросту выкидывали. Первые маленькие трупы появлялись на улицах уже в конце сентября. Окраины юго-запада называли «синими» вовсе не из-за цвета заборов. А следующей весной нищие покупали новых младенцев. Иногда у тех же родителей.

Глава 4

— Слышишь, клоун?! Так ты кто?! — спросил Эрик.

Старикан вроде бы пришел в себя. Смотрел настороженно, но упрямо, на вопрос не отвечал. Может, обиделся на клоуна, а может, просто не привык, чтобы с ним так разговаривали, и теперь осваивался в новой роли жертвы, пытаясь выстроить линию поведения. Примчавшиеся снизу на шум ребята из команды намертво привязали его к стулу. Маленькая лысая голова потешно торчала из огромного, промокшего плаща.

Эрик кивнул Доходяге. Помощник коротко ткнул визитера в бок кулаком. Тот беззвучно охнул, еще больше сморщился и, болезненно шипя, втянул воздух сквозь зубы.

— Гусем зови.

— С чего ты взял, что я тебя вообще куда-то звать стану? — удивился Эрик. — С таким именем тебе дальше камбуза ходу нет. Это кличка или все-таки имя?

— Тебе не все равно, фраер?

И тут же снова скорчился от нового удара. Доходяга, потирая костяшки, лениво пояснил:

— Слушай, Гусь, или кто ты там. Это тебе сейчас даже не в обиду было, а чтобы ты сразу уяснил: фраера, паханы, сявки и все остальные сидят на парашах, парафинят, держат мазу и творят всю остальную хрень, за пределами порта, но никак не здесь. В порту вы даже не второй сорт, а двадцатый. Когда разговариваешь с капитаном, изъясняйся на человеческом языке. Ты перед джентльменом удачи стоишь.

«Бум-бум-бум» — донеслось из коридора.

Все в комнате, включая пленника, обернулись к выходу, запереть который пираты не удосужились. Пребывающего в глубоком нокауте здоровяка тащили вниз по лестнице за ноги. Его голова энергично подпрыгивала на деревянных уступах и часто кивала. Казалось, крепыш горячо и безоговорочно одобряет всё, что с ним делают.

— Нормальное имя у тебя есть? — продолжил Эрик.

— Птух, — коротко представился старикан.

— Это ты пернул или имя свое назвал? — вежливо поинтересовался капитан.

— Ты спросил, я ответил.

— Подожди. Птух?! Птух, который предпочитает называть себя Гусем?!

— А что?!

— Нет, ничего. Птух.

Доходяга откровенно ржал.

— И как ты с таким именем до таких лет дожил? В такой-то среде. Хотя да, ты же Гусь. Птица гордая.

Тихонько стоявший все это время в углу молодой доктор впервые открыл рот:

— Извините, если это все из-за меня, то…

— Заткнись, — Эрик даже не повернулся к нему. — Ты здесь ни при чем. Я просто не выношу хамства. Взрослый уже вроде, даже старый, а за языком не следит. Я не злой, но некоторых учить надо. Несмотря на возраст.

Капитан снова повернулся к обладателю птичьей клички:

— Так ты чего сюда приперся? Что от доктора надо было?

— Почему «было»? И сейчас надо. И срочно, — старик опять замолчал.

— Ну?!

— Он после того, как пациентку на операционном столе прирезал, нам должен. Наш пахан его от её родственников отмазал. Теперь вместо того, чтобы в каталажке сидеть, на нас работает.

— Подожди. Как прирезал?

— По пьяни. Операцию делал.

Эрик бросил взгляд на доктора. Тот молча стоял в углу и, поймав взгляд капитана, быстро опустил глаза.

— А час назад к пахану нашему его племяша привезли. С пером в боку. Хрен его знает, где поймал, но докторишка и понадобился. Вот только времени мало, загнуться его племяш может в любой момент.

— Ясно. — Эрик достал кинжал и подошел к старику.

Тот сильнее вжался в стул, в глазах мелькнул первобытный ужас. Эрик одним точным движением перерезал связывающие Гуся-Птуха веревки.

— Забирай своего доктора и вали отсюда. И подумай на досуге: если бы ты сразу нормально разговаривал, не было бы этой беседы, и время сэкономил бы для племяша вашего.

Гусь выпутался из обрывков веревок. Молча, старательно пытаясь сохранить остатки достоинства, он мотнул головой доктору на выход и добавил:

— Хорошо, что инструменты с тобой. Ему нож под правую руку попал, мы и не сразу заметили его. Там нож странный — кривой, маленький, почти весь вошел, еще и рукоятка красная.

Старый стул хрипло крякнул, когда Эрик одним мощным рывком вернул старика на место.

— Такой нож?! — он сунул Гусю под самый нос один из клинков погибшего Рыжего.

Обалдевший от резкого возвращения в прежний статус-кво старик непонимающе глядел на сталь, затем на Эрика, но постепенно до него начало доходить. Глаза Птуха испуганно забегали.

— Я спрашиваю: такой нож?! — почти зарычал Эрик.

Забыв про все попытки сохранить лицо, Гусь в ужасе закивал.

* * *

Ночной Ликеделл, несмотря на свою разбойничью славу, один из самых тихих, безобидных и в чем-то даже гостеприимных городов мира. Всё его «разбойство» распространяется только на море — в самом городе пираты криминала не терпят. Неудивительно, учитывая, что корсары составляют значительную часть жителей. Ночью кабаки, как и все остальные заведения, которые принято называть злачными, благоденствуют.

Бессчетное количество треугольных крыш со ступенчатыми фасадами воткнулось в угрюмое небо. Дождь кончился, вода скатилась с покатых каменных мостовых, и только кое-где поблескивали лужицы, отражая масляные фонари и потухшие факелы, закрепленные в металлических настенных кольцах.

Но вот эта часть города не была освещена вовсе. Такие кварталы есть везде, и добропорядочные граждане их избегают.

Эрик подтолкнул Гуся к порогу и слегка кивнул: «стучи, мол». Но тот отвернулся, демонстративно сложив руки на груди. Капитан вздохнул, схватил его за лысую голову и трижды шарахнул об косяк. Гусь безмолвно рухнул на камни.

— Кто стучал? — спросили изнутри.

— Гусь, — честно ответил Эрик.

— Что-то я твой голос не узнаю.

— А говорит не он. Он на земле валяется.

— А ты кто?

— Да открывай ты! Вы, урки, в своем районе кого-то боитесь, что ли?!

За дверью помолчали, затем щелкнул тяжелый засов, и створка отворилась. На пороге стоял невысокий тип, поразительно напоминавший крысу: мелкие черты лица, вытянутый нос, бегающие глазенки.

— Какого… — начал он.

— Я к вашему главному, — Эрик небрежно отодвинул крысенка в сторону и двинулся вперед.

— Э! Ты кто такой?!

— Эрик.

Крысеныш моргнул:

— Бешеный, что ли?

Эрик на мгновение остановился и коротко двинул ему в челюсть.

Георг, Доходяга, Каспар и Катыш переступили через бесчувственное тело и вслед за капитаном двинулись по коридору. Молодой доктор нерешительно последовал за ними.

Ни снаружи, ни внутри дом не блистал роскошью. Но и нищей обстановка не была. Ничего лишнего и на удивление чисто. Три двери на втором этаже. Эрик направился к полуоткрытой, откуда доносились приглушенные голоса.

На кровати лежал человек в окровавленной одежде, на столе стояли миски с водой, валялись рваные тряпки — всюду кровь. Вокруг постели толпились люди. Почти та же картина, что и недавно в «Каракатице». Только человек на матрасе был живой и в сознании: он громко стонал, молодое некрасивое лицо сморщилось от боли.

— К вам гости, — Эрик, не останавливаясь в дверях, прошел прямо к кровати и внимательно уставился на раненого. Остальные члены команды вошли в комнату следом за ним.

На пиратов уставились с полным недоумением.

— Э-э-э… — начала было какая-то дама.

— Заткнись, — вежливо прервал её Эрик. — Говорить я хотел бы с ним, — он кивнул на раненого, — но чувствую, что придется еще вот с этим хмурым дядькой.

Эрик повернулся к невысокому, плотного телосложения мужчине за пятьдесят. Тот стоял неподвижно и, сложив на груди руки, недобро смотрел на капитана.

— Насколько вежливой будет беседа, зависит от того, насколько ты в курсе дел своего племяша.

— Выйдите все, — глухо приказал «хмурый дядька».

Окружившая кровать толпа безропотно двинулась к выходу. Эрик коротким кивком приказал своим парням последовать за ними. В комнате повисла тяжелая тишина. Даже раненый перестал стонать.

— Слышал о тебе, — произнес наконец хозяин дома.

— Мне от радости плясать? Или сказать, что я тоже о тебе слышал, Роган? Король ночного Ликеделла… Слышал, но мне и на тебя, и на твою компанию, и на твои дела плевать с присвистом. Хотя нет, вру! Твоя банда влезла в мой огород, так что твои дела стали моими. «Ночные короли»! Как я понимаю, сами себе название придумали? Ты, стало быть, король королей? Так вот, король, расклад битый. Объясни мне: как так оказалось, что твой племянник украл мои деньги, и как в этом замешан ты?!

Роган, чувствовалось, не привык, чтобы с ним так разговаривали. Орешек, судя по всему, был крепкий, но и он явно ошалел от такого наглого напора.

— Слышишь ты, фраер! Ты что, с сявкой разговариваешь?! Я Роган, король! Если есть что сказать — базарь нормально!

Эрик сокрушенно покачал головой:

— Не так часто я с вами, барбосами, общаюсь, но каждый раз удивляюсь. Вы почему-то уверены, что представляете из себя что-то. И верите в это искренне. Если вор — то это звучит гордо. Какая-то блатная романтика, понятная только вам да далекому дурачью из Черепашьего квартала. Хотя она и им непонятна, просто они делают вид, раз это выглядит круто. Но в том-то и дело, что только выглядит. А на самом деле ты — никто.

Роган набычился:

— Ты меня жизни учить пришел?! Вот уж точно — Бешеный!

— Твою мать, — с чувством выдохнул Эрик.

Затем он молниеносно шагнул вперед, жестко ударил «короля» под дых и, не давая рухнуть, сгреб за рубашку и швырнул на кровать. Роган с маху клацнул зубами о колено племянника, попытался подняться, но Эрик уже припечатал его коленом в спину, а свободной рукой мертвой хваткой схватил за волосы.

— Похожий разговор сегодня уже был, но повторю. Это ты среди своих урок что-то значишь и король чего-то там. Меня с собой не ровняй, ты — дешевка. Понты твои дешевые, сброд твой дешевый, и поднялся ты среди них только потому, что остальные стоят еще меньше тебя! Ты что, действительно думал, что я с тобой о чем-то нормально разговаривать буду?! Как с равным? Морской разбойник к ночному королю пришел?! Собрат к собрату?! Попутал рамсы, как вы выражаетесь. И я с тобой не «базарить» буду, а говорить. Ты будешь слушать и когда надо — отвечать, — капитан наклонился к самому уху Рогана и уже спокойно, леденящим тоном добавил: — И никогда не зови меня «Бешеный».

— Ах ты сука… — просипел Роган.

— Уже лучше, — не стал спорить Эрик. — Но ты прав: сука, и убить меня мало. А теперь слушай. Твой Птух, который Гусь, не знал, где в твоего племянничка нож воткнули. Мне интересно: знал ли ты, чем этот щенок был занят?

Раненый на постели зашевелился и попытался что-то вставить, но Эрик резко оборвал его:

— Цыц! Ты главное пока не подыхай, потерпи пару минут. Я тут пытаюсь определить, почему твой дядя такой недоумок: потому ли, что на меня решил наехать, или потому, что у него родственник еще больший придурок, чем он сам?

Он рванул Рогана за голову назад и рявкнул:

— Ты убил моих людей и украл мои деньги?!

Роган хрипел и продолжал глухо ругаться. Что бы там Эрик ни говорил, мужик пахан был крепкий и не из трусливых.

— Он не знает… — голос раненого доносился как будто издалека.

— Хорошо. Поверю. Но значит, ты всё знаешь. Рассказывай!

Голос племянника вновь сорвался на слабый, прерывистый сип. Эрик наконец отпустил Рогана, выпрямился и повернулся к выходу:

— Эй, доктор, как тебя там! Сюда бегом.

За дверью зашумели, послышалась какая-то возня. Раздраженный голос Катыша кому-то выговаривал:

— Ты доктор, что ли? Стой, не рыпайся!

В комнату вошел молодой врач. С ужасом посмотрев на поднимающегося с пола Рогана, он замер. Испугаться сильнее Эрик ему не дал — коротким кивком указал на раненого:

— Лечи как хочешь, но мне нужно, чтобы он заговорил.

Пьяница или нет, но медик, кажется, был неплохой. Резво разложив у изголовья хитрый саквояж, он зазвенел щипцами и баночками, придвинул поближе таз с кипяченой водой и только наклонился к парню, как вдруг вытаращил глаза и испуганно откинулся назад.

Эрик стремительно прыгнул в сторону, когда Роган, напрочь забывший, что сейчас ему дороже всего жизнь племянника, коршуном бросился на посмевшего оскорбить его «фраера». Тяжелый кинжал, непонятно откуда взявшийся в руках пахана, коротко свистнул у самого уха. Первый выпад не удался, но Роган, несмотря на грузность, мгновенно перехватил клинок и ударил Эрика в живот. И почти достал!

Пират, не успевая выхватить оружие полностью, парировал этот выпад полуобнаженным мечом плашмя. Роган ударил опять, но Эрик уже вытянул лезвие из ножен, отбил сталь и молниеносным поворотом кисти, крутанув гарду, выбил кинжал из руки вора. Не останавливая контратаку, капитан сделал шаг вперед, с силой пнул Рогана в живот и приставил острие к горлу растянувшегося на полу пахана.

В комнату с оружием наголо ворвались члены команды. За их спинами мелькали перепуганные домашние Рогана. Эрик раздраженно отмахнулся, приказав всем выйти вон. Из помещения выкатились все, кроме Георга. Тот, не вдаваясь в споры, просто прислонился к стене и, сложив руки на груди, ясно дал понять, что никуда не уйдет. Эрик не стал с ним препираться. Георг, как старший помощник, с которым они вместе прошли огонь и воду, пользовался абсолютным доверием и мог позволить себе некоторую вольность.

Эрик слегка надавил острием на кожу на шее пахана и вежливо спросил:

— Тебя убить?

Тот смотрел волком, отвечать не собирался. Капитан перевел взгляд на лекаря:

— Мы тебя не зацепили?

Доктор, на глазах которого только что в щепки разлетелся тяжелый, незыблемый авторитет уголовного мира, испуганно мотнул головой.

— Тогда лечи!

Опять зазвенело.

Эрик поднял с пола тяжелый кинжал и с интересом повертел его в руках:

— Здоровый какой. И откуда ты его только вытащил?

Роган по-прежнему молчал, лишь снова воткнул злобный взгляд в капитана.

— Операция нужна, — тихо сказал доктор.

— Делай, мешаю я тебе, что ли?

— Я не знаю, переживет ли он её. Рана глубокая, парень потерял слишком много крови, и я боюсь, что внутреннее кровотечение продолжается.

— Сможешь сделать так, чтобы он сначала поговорил со мной? А уж потом делай с ним всё что хочешь.

— Могу попробовать.

— Пробуй.

В комнате сильно и резко запахло нашатырем — доктор поднес какое-то снадобье к окровавленному носу раненого. Паренек судорожно открыл глаза. Эрик наконец убрал меч от горла Рогана и коротко бросил пахану:

— Не вставай. В этот раз точно убью.

Капитан подошел к кровати. Мальчишка перевел на него мутный взгляд и попытался что-то прохрипеть.

— Молчи, — перебил его Эрик. — Только отвечай на мои вопросы.

Он сел к самому изголовью:

— Ты участвовал в нападении на моих ребят на Кошачьем острове?

— Да… — едва слышно выдохнул тот.

— Сколько вас было?

— Девятнадцать жохов.

— Кого?!

Малолетний грабитель был совсем плох, и необходимость объясняться связности его речи не прибавляла.

— Жохами у нас сухопутных налетчиков называют, — вдруг подал голос доктор.

— Понятно. Девятнадцать рыл на шестерых моих парней. Ясное дело, храбрецы… Кто именно нападал?

— Кыванч, Серый, Вобла, Вдо…

— Да на черта мне их клички?! Кто всё организовал? Что за банда? Кто у вас главный?

— Мне Лимон сказал, что хватит, мол, тебе всё на дядю вкалывать. Пора взрослеть, за серьезные дела браться. Сказал, что…

— Короче! Отвечай на вопрос!

— Он привел меня к Гречине…

— Гречина?! — изумленно переспросил Эрик.

— Опаньки, — лениво и равнодушно произнес подпиравший стену Георг.

Было чему изумиться. Гречина — мелкого пошиба капитан с крошечной командой на паршивой шхуне. Он даже самостоятельно пиратствовал от силы раз в год. В основном «садился на хвост» более успешным собратьям и за мелкий процент с добычи помогал им при штурме купеческих судов. Иногда просто заявлялся на места недавних баталий и подбирал в воде завалявшееся барахло. Таких на побережье было немало, называли их не иначе как «мусорщики», и уважением они, понятное дело, не пользовались.

И этот ничтожный деятель смог организовать налет на казну одного из самых известных корсаров Борейского моря?! Да как такое вообще возможно? Как смелости-то набрался? Впрочем, если допустить, что он был уверен, будто Эрик никогда ничего не узнает, наглости мусорщику могло и хватить. Куш-то огромный. Тем более для него. Но откуда, черт возьми, этот проходимец проведал, где Эрик хранил казну?!

Капитан задал этот вопрос племяшу, но тот лишь слабо пробормотал, что ничего не знает, просто пошел вместе со всеми.

— Где мои деньги сейчас?!

— Не знаю… Меня сразу сюда принесли.

— Хорошо. Где ты с этим своим Лимоном встречался с Гречиной?

Племянник отвечал все слабее, и точный адрес он уже почти прошептал. Впрочем, Эрик расслышал. Капитан поднялся на ноги и направился к выходу. По пути он небрежно наступил на распластанного Рогана, остановился у самой двери и обернулся:

— Всё. Можешь вставать.

Трофейный кинжал он не метнул, а просто небрежно швырнул в поверженного главаря. Лезвие плашмя ударило бандита по лицу. Роган испуганно дернулся.

— Пока, ночной король. — Эрик уже развернулся, собираясь выйти.

— Ты меня не убьешь?! — изумление в голосе пахана было непритворным.

Грузный Роган с трудом поднимался с пола — весь его кураж ушел в короткую, но яростную схватку.

Эрик замер в дверях:

— Тебе что, хочется?

— Я бы тебя убил!

Капитан почти ласково взглянул на него:

— Так то ты. Я же говорил: меня с собой не ровняй. Ты бы меня убил, потому что я для тебя опасен. А ты для меня — нет. Ночные короли?! Горшки вы ночные. И стоите ровно столько же.

Георг молча вышел вслед за ним.

Глава 5

Весной после полудня зал «Свиньи с кувшином» всегда забит. Китобои, грузчики, моряки со всего света — в тепле трактира они оттаивали и телом, и душой. Камин горел вовсю, человеческая масса жарко дышала, и от разогретых немытых тел смердело. Но душа грелась дешевым вином, поэтому на запах, как и на многие другие неприятности, всем было плевать.

Курти беспрерывно мотался от кухни к столам, подавая хлеб, лук, рыбную или мясную кашу. Выбор в меню днем невелик, но для Еловы это казалось роскошью. Как и для самого Корты. Ныли расцарапанные о грязный пол пальцы, гудела голова, но больше всего хотелось есть. Днем, сразу после избиения Шмяком, чувство голода на какое-то время отступило, уступив место тупой боли и обиде, но к вечеру оно вернулось — сердитое и требовательное.

Курти поставил перед очередным клиентом порцию каши — жирной, горячей, с мясом, и невольно сглотнул. Который уже раз за эти часы. Запах сводил с ума. Со вчерашнего скудного обеда прошло больше полутора суток. Руки сами тянулись стащить что-нибудь с тарелки. Хоть кусочек! Подносы он носил с кухни, где властвовала Анна. Воровать еду на ее глазах было самоубийством. Дело даже не в подзатыльнике — болезненном, унизительном, но вполне терпимом, — а в том, что девка тут же побежит докладывать Шмяку или Бену. Что будет потом, даже думать не хотелось.

Из кухни дверь открывалась сразу в зал, и подцепить хоть ложку каши на глазах клиентов тоже было невозможно. И жевать втихомолку не получилось бы — ты здесь постоянно у всех на виду. Дурость какая-то: воровать кошельки у заезжих купцов можно, там руки не видны и все движения отработаны до автоматизма, а паршивый кусок хлеба в рот незаметно не положишь!

Клиент жадно чавкнул и, засопев, погрузил ложку в кашу, другой рукой ломая горбушку.

Неделя без еды!!! Может, просто по злобе сказал?! Ведь не может же так быть! Это слишком даже для такой скотины, как Шмяк! Может, послезавтра отойдет?! Или завтра?! А вдруг! Хлеба, конечно, не даст, но как обычно — каши?

— Чего встал?! Вина тащи! Видишь, грузчики пришли. Самые драчливые в порту. Значит, корабли с мукой разгружали, у них сейчас деньги из карманов вываливаться будут! А ты встал столбом! Бегом давай!

Бен аж плевался от усердия. Понравилось ему из себя начальника строить.

Курти, сохраняя непроницаемую маску на лице, пошел на кухню за вином. Его можно было ставить на столы сразу, не дожидаясь заказа. И так ясно, что эта орава потребует выпивку раньше, чем хлеб.

Да черт с этим Шмяком, с его ворюгой-племянничком и их проклятыми обедами! Завтра придет чудак-бородач, Колокольчик «свистнет» у него кошель, деньги пополам — и Курти заживет! Это сколько же у него золота должно быть в закромах, если он так легко швырнул целый флорин?! Придурок толком кошелек и не прятал, лишь бы только никто не стащил его раньше. Интересно, там, на юге, все такие беспечные? Вот скоро Курти и узнает. С таким кушем можно навсегда свалить из промерзшей Еловы.

Интересно, каково это — жить на юге? Говорят, там круглый год в море купаться можно, настолько теплая вода. Хотя это, скорее всего, враки.

— Эй, щенок!

Это ему. Так здесь только его зовут. И только Шмяк.

— На дальнем столике грязные тарелки убери! Быстрее!

Курти поплелся в дальний угол и стал сгребать посуду на поднос. Тарелки после работяг обычно оставались чистыми — их до блеска вытирали хлебным мякишем, который тут же съедали. Но здесь, видимо, сидела какая-то сытая компания, наверняка не из местных. На глиняных дисках оставалось полно недоеденной каши, а несколько кусков хлеба валялись на тарелках и вокруг них прямо на столе. Да каких кусков! Точно чужаки.

Курти воровато оглянулся. Теперь — предельно осторожно. Здесь есть нельзя. Заметят, что он стоит и ничего не делает, а если еще и жует… Мальчик стал нарочито медленно ставить миски на поднос, незаметно подхватил один из кусков и, не поворачиваясь спиной к залу, ловко направил хлеб в карман куртки…

— Курти!

Мальчик вздрогнул. Хлеб выскочил из пальцев, прыгнул на стол и отлетел куда-то к стене на пол. К нему подошел Бен:

— Стол у входа освободился, давай быстрее здесь убирай. Что тут?! — И удивленно добавил: — Сколько жрачки осталось! Точно проглоты заморские сидели.

Курти молчал, не зная, что ответить, да и надо ли вообще?

— Я говорил, что Анна ни хрена готовить не умеет. Только местным жрать это варево.

— Сам себе готовить будешь! Тоже мне господин выискался, еда моя ему не нравится!!! — заорала с другого конца зала Анна.

— О! А я думал, ты на кухне торчишь и ложки себе в уши засунула!

— Я сейчас тебе их в другое место засуну!

— Ой, а можно это я тебе скажу! — Бен тут же заржал прямо в ухо Курти. — Всё она слышит… Ты чё замер-то? Давай собирай и пошли.

Племянник трактирщика пребывал в отличном расположении духа и даже стал помогать Курти. Сволочь! И ведь не нарочно это делает, просто надо столы освобождать для новых посетителей, вот и старается.

Немытую посуду притащили на кухню. Анна ушла в зал перепираться с кем-то из моряков. Если Бен сейчас уйдет, то, может быть…

В дверях Бен столкнулся со входившим на кухню Шмяком.

— Щенок, соскребай остатки жратвы в ведро и пошли за мной.

Курти выполнил приказ. Вместе со Шмяком они вышли на улицу, пересекли внутренний дворик и вошли в дощатый сарайчик. Здесь обитала главная радость жизни Шмяка по имени Рюха. Весила свинья не меньше центнера, была здорово похожа на своего хозяина и даже хрюкала так же. А уж образ жизни у них был и вовсе один в один: жрать, спать и недовольно ворчать по любому поводу.

— Высыпай давай! — буркнул Шмяк, наклонился к Рюхе и бесстрашно потрепал её за ухом. Это действительно требовало смелости, так как нрав у скотины был скорее хряковский. Вот и сейчас она пронзительно взвизгнула и попыталась тяпнуть хозяина за руку. Тот ловко отдернул ладонь и засмеялся: — Натерпелась, милая, натерпелась. Тяжелая зима была. Во всем себе отказывали, но тебя выкормили. Не раз думал, что всё, пора закалывать. Но ничего, выдержали! Пояса, конечно, подтянули, но до весны тебя, Рюха, сохранили. Будет чем клиентов кормить. Да, моя хорошая, тобой, моя милая…

Градус любви в голосе хозяина не упал ни на одно деление.

— Говорю, высыпай, или так и будешь пялиться?!

Курти наклонил ведро. Остатки еды густо и тягуче перелились в корыто.

— Выгребай, выгребай давай. До последней крошки всё… Теперь лезь туда, щели в полу проверь. Чтобы навоз не застаивался. А то накопится...

— Да все равно же колоть её со дня на день! Чего там убирать?!

Курти услышал этот то ли крик, то ли рык и с изумлением узнал собственный голос. И тут же получил тяжелую затрещину по голове.

— Ты чего это? Смелости, что ли, набрался?! Работай давай. Не нравится — хоть сейчас вали. Я даже Зубу про твои художества говорить не буду. Как скоро тебе руку отрубят, есть догадки? Давай, иди!

Курти молча полез в грязный загон, отгороженный от Рюхи частью станка.

Руки Курти по привычке отмыл грязным снегом. Ссадины болели настолько привычно, что он уже и внимания на них не обращал.

В зале ничего не изменилось. Единственное — ели теперь меньше, и хотя до вечера было еще далеко, матросы дружно надирались. Курти, взяв кувшин, вышел за прилавок.

— Кому долить, кому добавить? Вина себе налей — жизнь станет веселей! — заученно и со скукой в голосе пропел он.

— С моста иди прыгни, — поприветствовал его кто-то из забулдыг. — Еще веселей будет.

— Ага, вслед за тобой, — живо откликнулся Курти.

— Слышишь, малыш, — позвали его из угла. — Мне плесни.

Дагур — старый моряк, завсегдатай, одиозная фигура и полумифическая личность кабацкого масштаба. Он был одновременно старым занудой и лучшим рассказчиком на всем побережье. Почти всю жизнь провел в море, а теперь пропивал её остаток по кабакам. На что он пил — непонятно: Дагур уже давно не выходил в море и никогда не дрался в порту за работу грузчика. Но деньги у него водились всегда. И он всегда пил, хотя пьяным его никто никогда не видел.

Курти подошел к столику, и алая бурда забулькала в стакане старика.

— Кулаки покажи.

— Что? — удивленно спросил Курти.

— Кулаки, говорю, покажи.

— Тебе погрозить, что ли? Так у меня руки не того размера. К морякам обратись.

— У тебя мозги не того размера, если ты здесь работаешь. Морда изукрашена, а кулаки чистые. Исцарапаны слегка, но с боевыми царапинами не перепутать. Значит, тебя били, а ты терпел. И ответку не прислал никому.

Курти в сердцах буркнул:

— Да что ты знаешь?!

— Ты прав — ничего конкретного. Только мне детали не нужны, и так все понятно. Тебя бьют, ты терпишь. Может, все же лучше на улице, как раньше? Не говорю, что проще. Нет. Но лучше.

— Кому?

— Что — кому?

— Кому лучше?

— Лучше нормальному человеку, блин! Потому что он себя этим самым человеком все же ощущает. Понятно, что холодно, голодно, но по-человечески. Я же вас, воробьев, часто вижу. Кошельки срезаете. Какая-никакая, а вольница. А здесь?

— Ты вот везде плавал. На юге тоже был?

Дагур удивленно посмотрел на Курти.

— Был. Отсюда куда ни плыви — везде юг.

— Я слышал, там острова есть. Много мелких, по океану рассыпаны. Правда, что там вода такая теплая, что даже зимой купаться можно?

— Правда.

— И там плоды на деревьях растут очень сладкие. Слаще яблок?

— И это правда.

— А ты купался?

— Я там много чего делал. Поверь, там есть развлечения поинтересней купания. И уж куда как послаще твоих плодов.

— Какие?

Дагур усмехнулся:

— Маленький еще. Вот подрастешь, глядишь — и узнаешь.

— Вот подрасти я и хочу. Весь. И чтобы руки на месте были.

Дагур залпом осушил стакан и подвинул его к мальчику:

— Налей.

Курти послушно налил.

— Я тебя учить, конечно, не буду, — продолжил старик. — Во-первых, бессмысленно. Во-вторых, я в людях разбираюсь, и ты из тех, кто учится только на своих ошибках. Ты авторитетов не признаешь. Вижу, ты уже об этом думал, какие-то выводы для себя сделал. Но все же скажи: разве не лучше жить там? — Дагур мотнул головой в сторону двери. — Пусть на холоде, голодным, но без мерзкого ублюдка, который тобой помыкает. Да, с риском! Но, мать твою, всё же с ощущением свободы!

Курти слушал молча, без эмоций, крепко обняв глиняный кувшин. Затем так же глухо ответил:

— Вот именно — с ощущением. Самой свободы нет. Есть только её видимость.

Затем он наклонился к Дагуру и, едва не вылив на него содержимое кувшина, прошептал:

— Свободы вообще нет! Есть те, кто в нее верят и стремятся ощутить. А есть те, кто давно понял, что её нет, а одного ощущения мало. И на улице, и здесь одинаково хреново. Так вот: я из тех, кто это понял.

Дагур потрясенно откинулся к стене:

— Быстро ты повзрослел, мальчик. И рассуждаешь слишком грустно.

— Здесь жизнь такая, что взрослеешь быстро. Есть те, кто, повзрослев, умнеет и вынужден рассуждать грустно. Потому что по-другому никак. А те, кто не поумнел — теряют руку. А я хочу быть грустным, избитым, отчаявшимся, но с рукой!

— Отчаявшимся? И что же, ты уже ни на что не надеешься?!

— Почему? Надеюсь.

Курти еще ближе наклонился к Дагуру и почти шепотом закончил:

— Надеюсь выжить.

— А почему не смоешься отсюда? В смысле — из Еловы. Только что ведь спрашивал про острова, про юг. Каждую весну приходящие капитаны мальчишек берут. На грязную работу, конечно, но всё лучше, чем здесь.

— Знаю. Они даже не платят.

— А тебе здесь платят?!

— Да нет, конечно. Полагаешь, я не думал об этом? Думал. Это же отличная возможность. Если не на корабле юнгой устроиться, то хотя бы из города смыться. Где бы ни был, хуже, чем здесь, точно не будет.

— Так в чем дело? — Дагур нахмурился. — Капитаны, я знаю, состязания устраивают, кто по мачтам лучше карабкается. Ты даром что худющий, силы-то в руках есть, я вижу.

Курти тяжело вздохнул:

— Они с родителями приходят. Те за них капитанов и просят. Я уже пробовал. Меня к пирсу даже не подпустили.

— Я уже жалею, что затеял этот разговор. Что тебе сказать?! Крепись тогда.

— Про «крепись» я ничего не просил! — вспыхнул мальчик. — Крепиться можно, когда у тебя есть еще хоть что-то в этой жизни! Семья, дом, друзья, в конце концов! Самое важное, когда стараешься не впасть в отчаяние окончательно — это надежда! Надежда, что в будущем у тебя все же что-то изменится в лучшую сторону! Мне надеяться не на что! У меня нет ничего! И ничего не будет. Описать тебе мое будущее, Дагур?! Да не стану! Хреновое оно. Сильно хреновое. Поэтому, когда я говорю, что отчаялся — значит, я отчаялся! И хочу лишь выжить!

— Да что это за жизнь-то? Куда уж хуже, парень?

С улицы внезапно раздался истошный крик. Посетители кабака мгновенно прекратили гомон и прислушались.

Трактирная дверь с грохотом распахнулась. На порог влетел какой-то малый из местных матросов:

— Воришку поймали! С третьим предупреждением! Сейчас потеха у ратуши будет! Айда все на площадь!

— Как видишь, может быть и хуже, — тихо произнес Курти, глядя в пустоту. Лицо было белым как мел.

* * *

Полицейские и судьи заметно торопились. Вечерело, а жечь факелы даже ради единственного портового развлечения городская управа не позволила бы — про масляные фонари здесь никто и не слышал. От лукавого это.

Выпавший ночью снег превратился в кашу, и толпа размазала его по площади. День был ясный по местным меркам, но как только начало темнеть, пороша вновь густо посыпалась на головы собравшихся.

Никакого эшафота не сооружали — площадь и без того маленькая, чтобы загромождать её. Редких висельников убирали уже через день. Для того чтобы воришке отрубить руку, притащили плаху — широкую, грубую. Она уже стояла в самом центре, а рядом, откровенно скучая, возвышался детина, чьи ладони могли бы соперничать со створками городских ворот. В этих ручищах покоился тяжелый топор.

Народу прибывало, и белый круг земли с плахой посредине становился все меньше. Детина безразлично наблюдал за людьми, но вдруг слегка оживился, заметив что-то за их спинами с высоты своего огромного роста.

— А ну разойдись!!! — гаркнул он.

Люди испуганно шарахнулись, а с голых деревьев и крыш с хриплым карканьем в сизое небо брызнули вороны. Людская масса расступилась.

Сквозь толчею тащили Колокольчика. Он толком не сопротивлялся, лишь слабо упирался ногами, но конвоировавший его на ошейнике Зуб этого даже не замечал. Колокольчик был бледен, глаза казались совершенно черными — из-за расширенных зрачков белков почти не было видно.

Кто-то из толпы больно наступил Курти на ногу, но тот даже не поморщился, не сводя взгляда с приятеля.

Зуб дотащил воришку до центра площади и ленивым рывком швырнул к плахе. Колокольчик рухнул на колени перед палачом, вскочил и, позабыв про поводок, нелепым прыжком шарахнулся в сторону. Веревочная петля рванула его обратно. Парень опять упал, глухо захрипел и закашлялся. Вновь попытался вскинуться, но палач небрежно, одной рукой прижал его за загривок к земле. Отложив в сторону топор, громила второй рукой развязал узел на шее пленника и одним ловким движением перекинул веревку Колокольчику на запястье.

Тот с безнадежной тоской следил за действиями палача и больше не трепыхался. Зуб на всякий случай крепко держал его сзади. Колокольчик поднял голову и медленно повел взглядом по лицам притихшей толпы. Курти понял, что сейчас их глаза встретятся, и начал лихорадочно пятиться. Не мог он видеть этот взгляд!

Но люди напирали вперед, и Курти не мог протиснуться наружу. Он судорожно заработал локтями, пробивая себе дорогу назад и все еще не сводя глаз с Колокольчика. Толпа не поддавалась. Курти сильно пихнул кого-то спиной, получил тяжелый тычок в ответ, но все же сумел протиснуться и почти скрылся в людской массе, когда на долю секунды пересекся взглядом с Колокольчиком. Затем чужие спины плотно сомкнулись, скрыв и его, и Зуба с палачом.

Всё так же пятясь, Курти наконец выбрался на свободное пространство, резко развернулся — и лицом к лицу столкнулся с Беном.

— А ты куда? — Бен преградил ему дорогу. — Все на площадь, а он — прочь. Зрелище не по нраву? Ты ж всегда ходил смотреть раньше!

Курти не ответил и попытался проскользнуть мимо, но Бен крепко перехватил его за локоть.

— Да ты чё? Или кишки вдруг похудели? Пойдем посмотрим, что с тобой могло бы быть, — парень гнусно осклабился: — Или еще будет?! А, Курти?!

Мальчик так же молча пытался освободиться. Толпа на площади загомонила активнее. Бен, не выпуская Курти, заинтересованно оглянулся, и в эту секунду подросток рванулся и вырвался. Обернувшись, он увидел, как племянник хозяина торопливо нырнул в людскую массу, опасаясь пропустить самое интересное.

Скучный, заунывный, но громкий голос судьи зазвучал над площадью — зачитывали приговор.

Курти быстрым шагом уходил прочь, а затем, неожиданно для самого себя, побежал. Быстро. Очень быстро, затыкая уши руками.

Не успел. Крик все же услышал.

* * *

Посетителей в таверне не было — все побежали на площадь. От порта до нее недалеко, Елова — город маленький. Но клиенты вот-вот вернутся. Курти сидел на стуле, чего почти никогда себе не позволял. Люди выбегали в спешке, но миски на столах оставили пустыми — это Курти отметил краем глаза.

— А ты почему не на площади? — Дагур все так же сидел в углу.

— А ты?

— Что мне там смотреть. Я за свою жизнь такого навидался, что зрелище того, как кому-то руку отрубают, удовольствия точно не доставит, — старик подумал и добавил: — Да и старый я уже, чтобы бегать.

— И я насмотрелся.

— Друг, что ли?

— Что?

— Приятеля твоего сейчас руки лишают?

Курти опять отвернулся:

— Да нет. Не друг. Так, знакомый.

— Понятно.

Дагур замолчал. Курти, помедлив, продолжил:

— Колокольчик говорил: если чего-то боишься, то именно это с тобой и произойдет. А сам он никогда не боялся руку потерять. Даже после второго предупреждения. Говорил, что только умнее от этого стал. И что самое страшное с ним уже произошло.

— Почему — Колокольчик?

— Он когда к нам прибился, все время терялся поначалу. Главарь пошутил, что надо бы к нему колокольчик привязать, чтобы всегда знать, где этот олух ходит. Так и приклеилось. Он нормальный был. В голове ветер, правда, но не злой. Хороший парень.

— А почему «был»-то? Он же жив. Руки нет, но ведь живой. Как-нибудь выкарабкается…

— Как?! — Курти резко развернулся к нему. — Ты думаешь, мы кошельки воровали от скуки? Прирожденное ворье малолетнее? Была бы работа, девять из десяти наших пацанов в грузчики пошли бы. Только где её взять? Кем устроиться? На пирсы не пробиться — там все места для своих. Причем с самого детства. Работы для нас нет, а жрать охота — вот и идем туда, где можем добыть медяки. А это значит — карманы чистить. Однорукому Колокольчику себя теперь не прокормить. Скажи, ты в этом городе видел хоть одного калеку без руки? Он теперь просто замерзнет где-нибудь в подворотне. Хотя, может, ему и повезет.

— Это как?

— Некоторые сразу умирают. От боли или от страха.

— И это ты называешь везением?!

— Медленно подыхать от голода, зная, что вот это всё, конец — куда хуже. Поверь, я видел такое.

Дагур долго молчал. Затем негромко произнес:

— Так, значит, ты и вправду счастливчик. Что работу здесь, у Шмяка, нашел.

— Ага. Видишь, как мне везет? Счастье из меня аж через край переливается, боюсь утонуть в нем. Сейчас толпа вернется, и я продолжу блаженствовать.

Курти встал и принялся соскребать со столов тарелки. Все пустые. Хотя он, таясь от старика, все-таки проверил каждую.

* * *

Спал Курти на чердаке. В углу была навалена старая солома — её меняли лишь раз, прошлым летом или два года назад, парень уже и не помнил.

Сон никак не шел. Несмотря на пережитый на площади кошмар, сильнее всего терзал не ужас, а голод. Этот голод давно вытеснил все остальные чувства. Хотя сегодня впервые отсекли руку его близкому знакомому. Всех остальных казненных Курти толком не знал — пересекались раз-два на улице, и только. А вот с Колокольчиком они были знакомы лично. Курти не раз помогал ему и даже основы карманного ремесла впервые показывал именно он.

Мальчик подумал: как сейчас Колокольчик, выжил ли? Если да, то где он теперь? Помочь бы приятелю как-то, но как? Ему самому еды не принести, не то что чистые бинты или лекарства. При мысли о еде Курти поморщился, но затем, что-то вспомнив, резко вскочил.

Он бесшумно спустился на первый этаж в пустой общий зал и полез под дальний стол. Полы здесь мыл только он, и завалявшийся в углу кусок хлеба — тот самый, что выскочил из его пальцев, когда парня окликнул Бен, — никто больше не нашел. Курти изогнулся на полу в неудобной позе, едва дотянулся до подсохшей корки, ухватил её и так же тихо вернулся к себе на чердак.

Прежде чем съесть хлеб, он осторожно сдул с него пыль и грязные крошки. Сделать это впотьмах было трудно, но Курти отлично видел в темноте. Он давно привык к ней. Как и к собачьему холоду.

Глава 6

— Отдать кормовой!!!

Эрик шарахнулся от собственного боцмана. Несмотря на небольшой рост, голос у Фроста был громовой. Когда он отдавал приказы, ему хором отвечали все портовые собаки, и оставалось лишь удивляться, как рыба в море кверху брюхом не всплывала. Хотя, может, и всплывала — кто ж видел-то?

— Фрост! Здесь глухих нет. Тебя и так все слышат.

— Виноват, капитан, привычка.

— Нам нужно уйти тихо, — хмуро объяснил Эрик, повернулся, чтобы пройти дальше, и тут же зажмурился от нового рева.

— Отдать носовой!!! Быстрее, креветка подгальюнная!!!

Эрик приложил ладонь к заложившему уху и поморщился:

— И завязывай ты чеснок в таких количествах жрать. Команда если не оглохнет, так задохнется к чертям.

— Виноват. Привычка. Отводи, и лево на борт!!! Быстрее, чтоб тебя семь моржей трижды через киль отодрали!!! Да! Ты там, на корме — так крепить! Быстрее!!! Якорь тебе в…

«Недотрога» выходила в море под утро, почти ночью. Гречина со своей командой снялся с якоря на три часа раньше — не иначе кто-то предупредил, что Эрик вышел на его след. Умирающий племянник местного авторитета выдал, где прячется мусорщик. Но когда Эрик нагрянул в ту ночлежку, там уже никого не было. Из сбивчивого рассказа перепуганного хозяина стало ясно, что Гречина с несколькими подельниками среди ночи рванул в порт, к себе на корабль.

Впрочем, куда именно он держит путь, тоже не являлось загадкой: воровской племяш сдал всё и всех. Гречина шел на юг. Как и многие пираты, он подыскал себе глухой клочок суши и добычу держал там. И сейчас наверняка отправился прятать чужую казну. Эрик знал те места — россыпь небольших Ганпагских островов, где никто и никогда не жил. Рассуждал Гречина правильно: место глухое, от любых торговых путей далеко. И все же выбор был странным.

Обычно при упоминании Ганпагов все здравомыслящие люди — да даже идиоты, что матросы, что сухопутные, — боязливо поеживались, делали таинственно-страшные лица и многозначительно произносили: «Нечисто там». Особый ужас вызывал самый крупный из островов, с красивым названием Летний.

Что именно там нечистого, никто толком рассказать не мог, но знали все. А спорить с убежденностью простых людей во что-то мистическое абсолютно бесполезно. Да никто и не спорил. Ходили слухи то ли о ледяных великанах, то ли о королевстве вампиров, а однажды Эрик лично слышал в кабаке рассказ незнакомого матроса. Тот уверял, будто после кораблекрушения выплыл на Летний остров и оказался в плену у сирен: «Задницы — во! Сиськи — во-о-о-о!». Сирены якобы жили, не зная мужской ласки: «Им мужик прежде не попадался толковый. До меня!». Моряк прожил с ними несколько дней, ублажив всех без исключения. Но потом их королева — «а уж у нее-то сиськи!!!» — приревновав его к остальным, потребовала, чтобы он на ней женился. Этого свободолюбивая натура пирата не вытерпела, и он в ту же ночь смастерил плот и сбежал.

Как он умудрился в одиночку сколотить плот, да еще всего за одну ночь под присмотром ненасытных сирен? Как сумел пересечь Борейское море на этих бревнах, без еды и пресной воды? Непонятно. Чтобы не допустить массового побега жадно слушавшей это вранье команды в сторону тех загадочных островов, Эрик прямо в зале задал моряку эти вопросы. Тот недовольно посмотрел на нахального выскочку, посмевшего прервать такую байку, но, разглядев, кто именно спрашивает, мгновенно стушевался. Что-то невнятно промямлил, перекочевал за дальний стол, откуда спустя какое-то время опять послышалось: «Во-о-о-о-от такие!».

Так что вывод о матросе как об «источнике информации» напрашивался сам собой. Ну и еще то, что королев себе сирены выбирали, явно исходя из размеров бюста претендентки.

Версия с ледяными великанами тоже выглядела сомнительно. Это юг, там и зимы-то толковой не бывает, откуда взяться чему-то ледяному? И что вообще значит «ледяной великан»? Гигант из ледяной глыбы на Летнем острове? В тропиках? И про вампиров бред. Чем, или, точнее, кем они питаются, если Ганпаги необитаемы? Да еще целое королевство!

Все эти страхи можно было бы смело отнести к портовым байкам, коих немерено на просторах всех морей — как обычных, так и пивных, — но вот в чем штука: люди там действительно пропадали. Причем целыми экипажами. Корабли бесследно исчезали в тех водах, и некоторых из пропавших Эрик знал лично. Так что вампиры ли, великаны ли, страдающие от одиночества сирены, но что-то на Ганпагах было. Что-то, о чем Эрик, человек сугубо рациональный, так же мог сказать себе: «Нечисто там».

Поэтому выбор Гречиной одного из тех мест — острова Нифльхейм — в качестве тайника и убежища казался странным. Правда, этот клочок суши находился не среди тех «проклятых», но все же близко. Может, мусорщик считал, что дурная слава архипелага отпугнет чужаков от его заначки? Хотя какая у Гречины заначка?! Откуда?! Кроме той, что он нагло украл у «Недотроги». Он всегда был шестеркой: бесхребетным, нелепым, откровенно туповатым.

— Ладно, догоним — вот тогда и спросим, — зло пробормотал Эрик.

Но перехватить вора сразу не получилось. Сначала Георг озабоченно заметил, что куда-то резко пропали чайки, хотя «Недотрога» совсем недавно оторвалась от береговой линии и только-только вышла в открытое море. Прибрежные скалы кишели этими «летучими засранками», как их называл старпом, и обычно птицы долго преследовали уходящие суда. Затем утренняя линия горизонта полностью слилась с водой. Воздух оставался прозрачным, но когда начал подниматься ветер, стало ясно: корабль идет прямиком в шторм.

Эрик, посовещавшись с Георгом, решил к берегу не причаливать. Можно было бы переждать непогоду в бухте, но капитан надеялся настигнуть Гречину еще в море, чтобы не переться за ним до самых Ганпагов, куда идти Эрику очень не хотелось. Не боялся, конечно — его считали вовсе бесстрашным, и не без оснований. Да и свое нелюбимое прозвище он получил во многом потому, что всегда лез на рожон.

Сам Эрик думал о себе как о человеке рассудительном и спокойном, а все свои бесшабашные предприятия таковыми не считал. Каждую операцию, каждый налет, каждый морской рейд он просчитывал до мелочей, отчего они успешными и становились. А характер? Бывало, иногда вспыхивал. Не нравилось ему его прозвище! Хотя многие корсары наверняка о таком только и мечтали.

Вот и сейчас решение идти в шторм выглядело вполне обоснованным. Пока они пережидали бы непогоду у берега, Гречина мог уйти. Куда он держит курс — известно, но ищи его потом на этом проклятом острове. Где он пришвартует судно? Какие там бухты пригодны для гавани? В какую именно часть суши он углубился? Нет, нужно перехватить его в море! А шторм?! По первым признакам он не должен был стать слишком грозным, к тому же Гречина тоже неминуемо попадет в него.

— Не складывается, — раздался хмурый голос.

Эрик поднял голову, обнаружил рядом с собой Георга и переспросил:

— Что не складывается?

— Всё это странно. Гречина… Из всех капитанов Братства он последний, на кого можно подумать, что он посмеет связаться с тобой. Килька беззубая.

— И я размышлял об этом. И я считаю это дикостью. Но я попытался понять, о чем он думал.

— О чем же?

— Он наверняка рассчитывал, что мне не удастся узнать, кто напал на наших ребят. И верно, мы выяснили это благодаря чистой случайности — доктор у нас оказался общим. А так Гречина вполне мог выйти сухим из воды. И причина проста: кто ж на него подумает?! Хотя, конечно, позже все равно бы вскрылось — обязательно кто-нибудь из налетчиков проговорился бы.

— Почему ты так уверен?

— Георг, морда ты небритая, — золото карман жжет! А значит, прямой путь ублюдкам в кабак. Куда еще пойдет матрос с шальными деньгами?! Хоть одному, но вино язык развяжет. И прихвастнуть таким кушем, да такой победой надо будет обязательно. Узнали бы.

— Думаешь, Гречина этого не понимал?

— Не знаю. Думаю, он надеялся к тому времени смыться подальше. Что гадать? Скоро сами спросим, — повторил Эрик и добавил: — Меня гораздо больше другое волнует.

— Да, меня тоже, — хмуро кивнул Георг.

— Что же? Я ведь еще не сказал.

— А то не понятно. Как? Точнее — кто?

— Да, — тихо выдохнул Эрик. — Кто? О казне знали только наши. И то не все. Они, конечно, тоже по кабакам языком треплют, но о таком ни один бы не заикнулся. О том, что золото спрятано на Кошачьем острове, знали только серьезные люди, и они никогда бы не выболтали. Не идиоты.

— Значит, один все же выболтал. Вот только идиот ли он? Или…

— Будем надеяться, что все же по пьяни. О том, что среди нас завелась крыса, даже думать не хочется.

Георг помолчал, а затем медленно и тихо спросил:

— Думаешь на кого-нибудь конкретно?

— Честно? Думаю. Но почти на всех. Каждый мог соблазниться. Кроме тебя, пожалуй, — слишком через многое мы вместе прошли. А остальные… За долю от добычи кто-нибудь да продался. Так что, сам видишь, вопросов к Гречине много. Надо догнать его как можно быстрее.

Георг кивнул:

— Надо. — Он снял шляпу и глубоко вздохнул: — А шторм будет знатный.

Небо насупило тучи, прицелилось и метко плюнуло первыми тяжелыми каплями в палубу, затем криво ухмыльнулось злой молнией, и наконец утробно прорычал гром. Старпом был прав. Шторм обещал быть по-настоящему серьезным.

* * *

— Марселя крепить!!!

«Недотрога» прыгнула вниз с огромной волны, кивнула, подставила корму кинувшемуся на неё валу, зачерпнула носом воды, на мгновение гордо выпрямилась и некрасиво накренилась на правый борт.

Ветер вопил и бешено трепал судно. Волны до палубы не доставали, но очень к тому стремились, разбиваясь о деревянные борта и прыгая в лица матросов облаками острой водяной пыли. Что бы там ни было, самое страшное осталось позади — шторм шел на убыль. Но радости все равно мало. Корабль хлестался в буре часов пять, не меньше. О том, чтобы следовать курсу, не могло быть и речи, не утонуть бы. Куда шторм за это время отнес Гречину, да и попал ли он в него вообще? Время потеряно.

— Георг, верни корабль на курс и спускайся ко мне, разговор есть. Фрост за старшего! — Эрик недобро посмотрел на выглянувшее бледное, заспанное солнце, буркнул: «Где шлялось?» — и направился к каюте. У самого трапа его догнал Каспар:

— Капитан, у нас беда!

— Да у нас их много. Какая сейчас?

— Вино!

— Каспар, вино — это не беда, это счастье. Не веришь — любого из матросов спроси.

— Бочка разбилась. Вроде и закрепили хорошо, но не удержалась в шторм. Когда корпус накренило, она сорвалась, дно и выбило. Весь водный трюм залит.

— И с каких это пор у вас вино воняет? Вы от этого запаха обычно только в восторге. Жаль, конечно, но один рейд можно и без выпивки обойтись. Трюм отмыть!

— Да, но Синяк!..

Эрик встал как вкопанный:

— А, черт! Не подумал. Пойдем, покажешь.

Алкоголь, что брали с собой корсары, раздавался раз в день и являлся одним из немногих пряников суровой морской жизни. Но в этот раз не повезло. Особенно одному из пассажиров, хотя матросом он как раз не числился.

— Синяка сюда не пускать! — озабоченно приказал Эрик, обозревая залитый трюм. — У него же разрыв сердца будет.

— Ага, зато у крыс праздник, — серьезно кивнул Каспар.

Эрик подумал: если бы кто-нибудь со стороны понаблюдал, как он и вся команда носятся с одним-единственным членом экипажа, озабоченные лишь тем, чтобы у того всегда был доступ к бутылке, то посчитали бы их всех сумасшедшими. Хотя дело тут крылось вовсе не в любви к Синяку, а в сугубо практическом подходе.

Капитан поднялся на палубу и — на тебе! — нос к носу столкнулся с Синяком. Тот никогда не нес вахты, не выполнял никакой матросской работы и, упаси боже, не поднимался на реи — его смыло бы первой же волной. А вот сейчас выполз из кубрика. С растерянным видом, как всегда пошатываясь, он брел по доскам. Ноги спотыкались о пустые ножны. Лицо выражало крайнюю озабоченность и настороженность. Лоб сморщен, будто бедолага пытался вспомнить какую-то важную мысль, способную привести к разгадке. Но самое главное — он в буквальном смысле слова держал нос по ветру. Голова приподнята, а крылья носа мелко шевелятся.

Увидев Эрика, он просиял и с тем же озадаченным видом затряс перед ним пальцем — словно его вот-вот осенит гениальная идея и он сейчас её выдаст, а собеседник, упаси бог, его перебьет.

— Катыш! — Эрик подозвал ближайшего матроса. — Уведи его обратно в кубрик.

Катыш настороженно посмотрел на Синяка и сделал два осторожных шага навстречу, готовый в любой момент задать стрекача.

— Успокойся, он трезвый.

— А запах?

— Это не от него. Уведи, я сказал!

— А чего он тогда…?

— Спокойно. Всё с ним в порядке, это не горячка, и меча при нем нет.

Катыш осторожно приобнял Синяка за плечи и повел прочь по палубе. Тот особо не упирался, лишь обиженно оглядывался в сторону залитого трюма.

Эрик вновь повернулся к своей каюте, но опять не дошел.

— Парус! Прямо по курсу!!! — нечеловеческим голосом завопил наблюдатель из «вороньего гнезда».

Капитан стремительно поднялся на бак, вытащил подзорную трубу, поднес к глазу и глухо произнес всего одно слово:

— Они!

* * *

Шхуна Гречины с красивым непонятным названием «Эспиноза» потрепанной не выглядела: паруса не убраны и все целы. Или они вообще не попали в шторм, или их задело самым краем. Но поражало другое — судно шло не от них, а прямо на них! То ли Гречина был безумно смел, то ли… Да нет никаких «или», чушь это. Они просто пока не заметили «Недотрогу». Воздух после бури стоял свинцовый, видимость паршивая. Но все же странно, что враг шел встречным курсом.

— Фрост, командуй. Только тихо!!!

Последнее уточнение — вовсе не блажь. Если на шхуне их до сих пор не разглядели, это огромный плюс. Появился шанс подобраться вплотную. «Эспиноза» от стихии почти не пострадала, её паруса в порядке — могут и сбежать. Нужно сойтись как можно ближе, и без лишнего шума. «Недотрога» — барк, корабль серьезный, мощный, идеальный для дальних плаваний и линейного боя, но вот его скорость и маневренность оставляли желать лучшего. Шхуна легче и, несмотря на всего две мачты, при попутном ветре легко сделает ноги.

Все-таки не зря Гречину считали мусорщиком и недотепой. Он и команду себе набрал под стать — да и кто нормальный к нему пойдет?! Прошло не менее получаса, прежде чем пиратов наконец обнаружили. К тому времени тучи разбежались окончательно, солнце засияло вовсю, и лишь тогда до палубы «Недотроги» долетел тревожный свист боцманской дудки со стороны вражеского судна. Но было уже поздно — уйти им никто бы не позволил.

— Фрост, сигналь! Абордажной команде приготовиться!

Эрик повернулся к забегавшим по палубе головорезам:

— Ребятки! А послушайте-ка капитана!

Парни притихли. Эрик оглядел строй, хищно оскалился и негромко, но выразительно произнес:

— Братва! Видите во-о-он на том корыте уродов, что порезали наших пацанов на Кошачьем острове? Вы их слышите? Орут чего-то… Не иначе очередь в гальюн занимают, приспичило сукам!

Ребятки дружно заржали. И тут Эрик гаркнул на всё море:

— Надо им объяснить, что никто — ни одна тварь, ни в этом мире, ни в другом, где многие из них окажутся через четверть часа, — не смеет безнаказанно связываться с нами! Объяснить так, чтобы дошло не только до них! Чтобы от одного упоминания о парнях с «Недотроги» у таких вот ссыкунов коленки вместе с зубами дрожать начинали! И объясним мы это прямо сейчас!

Команда ответила яростным ревом. Понравилась речь — значит, правильные слова подобрал. Можно было обойтись и без лозунгов, команду лишний раз мотивировать не требовалось: корсары и так исходили злобой. И за то, что дружков пустили на ремни — на месте которых легко мог оказаться любой из них, — и за то, что общую казну сперли. Последнее, Эрик был уверен, взбесило их куда сильнее гибели товарищей. Что поделать, натура у пиратов такая: друзья при их ремесле мрут пачками, к этому привыкаешь, а вот золото… Короче, деньги — это деньги!

* * *

Море после шторма успокоилось не полностью, барк заметно покачивало. Наглый ветер задирался к парусам, но дул попутно, а значит — опять-таки бил врагам прямо в лицо.

На «Эспинозе» попытались совершить маневр, надеясь развернуться, но не успели и лишь подставили борт, став еще уязвимее. Артиллерийский обстрел Эрик исключил сразу: живыми они ему были нужны, только живыми. Порежут, конечно, поначалу кое-кого для острастки — чтобы лишний раз не дергались и уяснили, что всё серьезно.

«Недотрога» благодаря попутному ветру летела на всех парусах. На грот-мачте взвился черный флаг с оскалившимся в жуткой улыбке черепом. По идее, он должен был символизировать бешеную ухмылку. Эта задумка с полотнищем принадлежала не Эрику — все знали, как капитан относится к своему прозвищу, но против флага он возражать не стал. Репутация — вещь такая, её блюсти надо, даже если не хочется. А когда неприятель видел это знамя, то зачастую сдавался без боя. Уж что-что, а славу Эрик заработать успел.

Капитан надел плотный дублет-бригантину, изготовленный по персональному заказу. Тяжелые панцири он терпеть не мог — тело сковывают. Шлем надевать не стал: обзор в нем хуже, а в горячке боя это может стоить жизни. Каждому по его привычкам, а Эрик привык к своей широкополой шляпе. И ерунда это, будто её поля драться мешают. Придумали те, кто никогда меча в руках не держал — им всегда всё мешает.

«Недотрога» вплотную приблизилась к шхуне. Подошли легко, без единого выстрела.

Абордажные кошки взлетели в воздух и с треском вгрызлись в планширь «Эспинозы». Шхуну бойко притягивали к борту барка. Раздался глухой, глушащий удар сошедшихся корпусов. Треск ломающегося дерева, а затем — оглушительный вой.

Пятьдесят с лишним глоток взвыли во всю свою пропитую и просоленную мощь. Это была характерная для команды Эрика выходка — яростный волчий вой, сквозь который прорезался рев боцмана:

— Лезьте на реи! Вам, суки, сейчас проще самим повеситься!!! — вопил Фрост.

— На абордаж! — коротко приказал Эрик.

Первые бойцы абордажной команды посыпались с бака на вражеский шкафут и бешено заработали мечами и топорами. Действовали яростно, но организованно, не позволяя противнику разбить себя на разрозненные стычки один на один. Основная масса нападавших лавиной перемахнула через фальшборт и мгновенно врубилась в ряды защитников. На палубе шхуны закипел бой.

Эрик перемахнул по абордажной доске на фальшборт шхуны, спрыгнул на палубу и чуть не сбил с ног какого-то парнишку из команды Гречины. Тот отпрянул, неловко отмахнулся клинком, но тут же упрямо выпрямился, выставив сталь перед собой. Видно было, что хорохорится, губы крепко сжал, но напуган до смерти и отчаянно пытается этого не показать. Совсем еще мальчишка — и куда его только понесло?

Эрик привычно крутанул меч, перехватил рукоять поудобнее и легко отбил размашистый удар сверху. Мальчишка рубил азартно, но неумело. Даже не отклоняясь, капитан увел следующий выпад в сторону, отчего паренька развернуло по инерции. Когда тот атаковал в третий раз, Эрик железной хваткой перехватил его запястье и сделал жесткую подсечку. Мальчишка грохнулся на доски, а его оружие осталось в руке победителя.

Эрику стало жаль малого. Чтобы не убивать дурака, он просто прижал его шею сапогом к палубе. Тот засипел, попытался скинуть ногу, но пират наставил острие ему прямо в лицо, и парнишка замер.

Капитан огляделся по сторонам и убедился, что бой уже окончен. Команда Гречины и без того была деморализована внезапным нападением, плюс у «Недотроги» имелось подавляющее численное преимущество, плюс… Плюс имя Эрика и его грозная репутация действительно делали половину дела.

Он зычно крикнул на всю шхуну:

— Гречину я не вижу! Проверьте трупы и обыщите судно! Найдите этого козла. И самое главное — наше золото где-то здесь!

Часть команды разошлась по отсекам шхуны, остальные занялись связыванием пленных. Сдавшихся стащили в кучу на баке, слегка отпинали для острастки и приставили охрану.

— Не найдете ничего, — раздался хриплый голос снизу.

Эрик взглянул под ноги. Его сапог по-прежнему покоился на шее молодого противника, который до этого момента и пошевелиться-то боялся. К остальным пленным его не утащили, посчитав: раз на парне стоит сам капитан, значит, так надо. Да и сам Эрик про него уже подзабыл.

— Это почему мы ничего не найдем?

— Нет их здесь. Ни Гречины, ни вашего золота.

— Хорошо, здесь нет. Где тогда?

— Они на Нифльхейме сошли.

— Вместе с казной?

— Ну да, я же говорю.

— Ты ведь не возражаешь, если мы всё же проверим?

Получается, «Эспиноза» не только в шторм не попала, но за это время они умудрились дойти до своего архипелага и высадить там капитана с золотом. Его, между прочим, золотом!

— А если бы я возражал, это бы что-то изменило? — донеслось снизу.

Эрик с любопытством поглядел под ноги и наконец снял сапог с шеи пленника:

— Ты чего осмелел, паря? Думаешь, всё для тебя закончилось?

— Да нет, я просто… — мальчишка, кажется, мгновенно пожалел о своей несдержанности.

— Просто за борт угодить — вот это и вправду легко, — ледяным тоном отрезал капитан.

Дело оборачивалось дрянью. Ищи теперь Гречину на этом Нифльхейме. Место дурацкое — Эрик знал этот проклятый остров: сплошные голые скалы, насквозь изрезанные пещерами. Плюс зловещий Летний остров совсем недалеко. Опять же, крылась во всем этом какая-то странность.

— Он что, один на берег сошел?

— Нет, взял шестерых матросов, — парень попытался подняться с палубы, но Эрик коротким пинком вернул его на место.

— Я тебе вставать не разрешал! Они золото внутрь острова понесли, в пещеры?

— Да, — прокряхтел поверженный юнец.

— Какого черта вы их там оставили? Они что, жить там собираются, на этих камнях?!

— Я не знаю! Гречина приказал уходить, мы его потом забрать должны были.

— Когда «потом»?

— Да не знаю я, он со шкипером разговаривал.

— Кто шкипер?! — рявкнул Эрик, развернувшись в сторону пленных.

Ему никто не ответил. Только несколько человек испуганно отвели глаза. У воровской команды вид был паршивый — ничего хорошего от рассвирепевших корсаров они для себя не ждали.

— Он, — раздался хриплый голос снизу, и из-под эрикова сапога вытянулась рука. Худой палец указывал куда-то под основание фок-мачты.

Эрик взглянул в ту сторону и сокрушенно качнул головой:

— М-да, теперь точно не узнаешь.

Мачту любовно обнимал мертвый моряк в залитом кровью дорогом жакете. Кровь была его собственной.

— Где искать Гречину на острове, кто из вас знает?

— Никто. Он туда всегда один ходит, — это опять подал голос парень снизу.

— Тебя как звать-то, говорливый?

— Бешеный, — неохотно ответил тот.

— Как?! — изумился Эрик.

— Бешеный. Ребята сказали, что у меня характер…

— Заткнись, — оборвал капитан.

Однако его команда уже хохотала вовсю. Ржач на палубе стоял такой, что продолжать допрос было физически невозможно. Эрик угрюмо подождал, пока волна смеха утихнет, покачал головой и произнес:

— Первый раз в жизни морду не бью после того, как это слово слышу… Если Гречина один на остров ходит, он что, каждый раз добычу в одиночку таскает?

На шхуне повисла тишина.

— Ты спишь там, что ли, под ногами?! Палуба слишком мягкая?

— Ты сам только что приказал заткнуться, — буркнул парень. — Да какая добыча? У нас её и не было-то никогда толком. Только в этот раз…

— Ага. Понятно. Наше золото. Я спрошу по-другому: кроме как сегодня, Гречина брал с собой на берег кого-нибудь?

— Нет, — слишком быстро ответил пленный.

Эрик опять зыркнул в сторону связанных матросов. Кто-то так же поспешно отвел глаза, а кто-то сокрушенно смотрел на парня у него под сапогом.

— Слышь, тезка! — душевно произнес Эрик. — Ты что, еще не уяснил, что злить меня не надо? А когда мне нагло врут, я очень сильно злюсь.

— Один раз брал, — неохотно сознался «тезка». — Я за ним книги таскал. Много. Тяжелые, зараза.

— Книги? Гречина вдруг читать научился?

— Да нет. Мы один когг захватили, там кроме книг ничего ценного не оказалось. Мы самые большие фолианты взяли — думали, может, стоят чего купцам на материке сбыть.

— Ладно, тихо. Ну что, тезка? Поднимайся. С нами на берег пойдешь.

Глава 7

— Курти, бегом в подвал! — хозяин стоял на лестнице и полутрезво щурился. — Принеси шесть бутылок танферского.

Танферское… Его здесь пил только Мельник. Местным работягам такое дорогое пойло было не по карману. А чего с утра-то? Или Мельник — он же Олаф Инград, как недавно выяснилось, — вот-вот заявится? Хотя какое теперь ему, Курти, до этого дело? Мальчик потрусил к двери.

— Малыш, — негромко окликнули его сзади.

Курти обернулся. Дагур, несмотря на ранний час, уже пил в своем любимом углу и хотел ему что-то сказать, но хозяин истошно заорал сверху:

— Быстрее давай, или тебе всё по два раза повторять, бестолочь?! И кто вас только плодит, кретинов… Бегом давай, бегом!

Курти сжал зубы, нацепил непроницаемую маску и послушно зашагал к погребу. Спустился по лестнице и уже в темноте подвала с яростью пнул одну из пустых бочек.

Вино он принес. Шмяк, не дожидаясь, пока Курти расставит бутылки на столе, выхватил одну прямо из его охапки, вырвал зубами пробку и жадно присосался к горлышку. Послышалось глухое бульканье — Шмяк выдул не менее полубутылки, прежде чем с трудом оторвался от неё. На опухшем лице появилась блаженная улыбка.

— Жизнь-то, знаешь ли, малец, налаживается! Я вчера с такими людьми пил!!! — и он вполне добродушно потрепал Курти по волосам.

Мальчик чуть остальные бутылки на доски не выронил. «Малец»?! Беззлобный тон и человеческий жест от этого чудовища?! А как же привычный «щенок» и тяжелые подзатыльники?

— Ну чего встал, придурок?! Иди давай, у тебя работы полно! И помнишь, да? Увижу, что хоть что-то жуешь… — он красноречиво сжал мясистый кулак.

Слава богу, а то Курти уже волноваться начал. Всё встало на свои места.

Всю ночь он гнал от себя мысли о Колокольчике и о том, что теперь некому будет срезать кошелек бородатого приезжего. Под утро даже немного поспал, но настроение все равно было паршивым. И невыносимо, до рези в желудке, хотелось есть. Когда лазил в погреб за бутылками, наклонился — и в глазах на миг потемнело. Дальше будет только хуже. И мерзнуть от сырости парень стал сильнее.

Опять полы мыть… Курти казалось, что Шмяк озабочен не столько чистотой «Свиньи с кувшином», сколько тем, чтобы он, Курти, ни минуты не сидел без дела. Вечером мыть понятно, после толпы клиентов, но по утрам-то зачем?

Шмяк, несмотря на похмелье, был необычайно деятельным — в том смысле, что гонял сироту беспрерывно. Неожиданно потребовал, чтобы тот поднялся на второй этаж, куда его, «голодранца», крайне редко пускали, и велел принести оттуда праздничную посуду. Курти никогда такой не видел и, прежде чем нести её вниз, долго и зачарованно разглядывал. Тарелки были кристально белые и ярко блестели на свету. Курти слегка покачал одну из них в руке, чтобы посмотреть на солнечные блики. Из чего они были сделаны — непонятно, но точно не из грязной глины. Еще удивительнее казались нежные цветочки на фарфоре. Как их вообще умудрились там нарисовать?

Когда позвали на обед, Курти рефлекторно дернулся в сторону кухни, но тут же опомнился и исподлобья огляделся — никто не заметил? Хотя на него никто никогда не обращал внимания, а сегодня тем более. Шмяку было не до сироты.

Непосредственно перед самым обедом в дверь трактира вдруг вошел Зуб. Стражник долго стоял на пороге, шумно отряхиваясь от налипшего снега. Шмяк коршуном подскочил к нему, помогая снять тяжелую шинель. Зуб царственно позволил стянуть с себя одежду и направился прямиком на кухню. Когда туда на миг отворилась дверь, Курти заметил, что там накрыт большой парадный стол — вместо того обычного, за которым они всегда обедали. На скатерти стояло дорогое танферское вино и куча тех самых белых тарелок, наполненных разнообразной едой. Курти поспешно отвернулся.

Странно, Зуб редко здесь появлялся просто так. Обычно заваливался только по работе, а уж чтобы обедать с хозяином за одним столом…

За дверью сыто зазвенела посуда, и Курти нестерпимо захотелось заткнуть себе уши. Хоть бы потише ложками стучали!

К счастью, следующим по списку делом шла доставка воды из колодца, и мальчик на какое-то время ушел со двора, подальше от этих звуков. Хотя дразнящие запахи жареного лука и мяса доносились и до задворков. Приходилось терпеть, сцепив зубы.

Возвращаясь в дом, Курти послушно выливал воду в большую бочку, стоявшую в коридоре перед кухней. Внутрь он демонстративно не заходил. Хотя сознавать, что вот тут, за тонкой доской, находится горячее, вкусное, сытное, шкворчащее…

Когда он вылил последнее ведро, кухонная дверь распахнулась, и прямо на него вышел сытый Зуб. За ним угодливо семенили Шмяк и Бен.

— О! Перевоспитавшийся! — как старому приятелю, обрадовался ему стражник.

Курти как мог избегал встреч с ним, поэтому просто буркнул что-то, кивнул и попытался прошмыгнуть мимо, но Зуб перегородил коридор.

— Вот видишь, — продолжал он, видимо, начатый еще за столом разговор, оборачиваясь к Шмяку, — моя работа всегда пользу приносит! Взгляни на него, — он бесцеремонно ткнул толстым пальцем в грудь Курти. — Был ворюга, каких поискать. Кошельки срезал, как садовник траву. А вот поймал я его, проучил, поговорил как следует — и пожалуйста! Нормальный человек получился. Нет, пока еще, конечно, не полностью, но вот — встал же на путь исправления!

— Этого исправишь… — с глубоким сомнением покачал головой Шмяк. — Вы не представляете, как я с ним мучаюсь! Он же бездельник, ничего делать не хочет. Только жрет в три горла. Я бы его выгнал, но жалко — пропадет на улице! Опять ввяжется в дурную компанию, а это неизбежно, натура у него такая. Тот самый случай, когда моя жалость меня же и губит. Стараюсь как могу, хотя от него сплошные убытки, приходится терпеть.

— Терпеть? — удивился Зуб. — Учи его, раз заслужил, другого языка он все равно не понимает! Он дерзкий, я сколько раз замечал — язык бы ему прищемить. Поэтому — учи!

— Так учу, что делать-то?!

— Да я вижу. Рожа у него вся подученная!

Оба сыто захохотали. Спустя секунду к ним присоединился Бен. В руках он держал сладкий калач и все время, пока старшие разговаривали, лениво откусывал от него по куску.

Курти наклонил голову, чтобы не видеть этого. Зуб продолжал:

— А ты подумай, у тебя ведь теперь нормальная жизнь! Человеческая! Крыша над головой, тепло, кормят тебя! Люди о тебе заботятся! Вот сам себе признайся — ты заслужил такое?! Честно только!

Курти медленно поднял голову, посмотрел на стоящую перед ним троицу и тихо произнес:

— Нет.

— Хорошо, что понимаешь!

— Такого я точно не заслужил, — продолжил мальчик.

— А теперь у тебя даже будущее есть! А то ведь мог кончить, как вчерашний на площади!

Курти промолчал.

— Ладно, как договорились — дело несложное, за нами такие люди стоят! — Зуб вернулся к какому-то своему разговору и про сироту тут же забыл.

Троица вальяжно прошла мимо. Поравнявшись с Курти, Бен остановился и с набитым ртом спросил:

— Калач хочешь?

Курти удивленно и осторожно поднял взгляд. Бен смотрел ему прямо в лицо и продолжал мерно жевать.

— Попроси.

Курти безмолвно молчал.

— Ну чего ты? Скажи: «Дядя Бен, дай мне калач». Давай!

Мальчик отвел взгляд в сторону.

— Слушай, а вот чего это в тебе гордость-то играет, а?! Откуда? Ты кто вообще, сам подумай? Не по рангу тебе гонор. И вот еще что, — он приблизил лоснящееся лицо к самому уху Курти и ядовито прошептал: — Я обещаю тебе. Ты у меня заскулишь и заплачешь!

Бен двинулся дальше, догонять дядю со стражником.

Курти вернулся во двор, чтобы закрыть тяжелую крышку колодца. Потер ладони. Холодно.

* * *

Плох снег еще и тем, что когда вечером набились посетители, они опять нанесли в зал свежей слякоти. Курти стоял за стойкой и ждал. В голове эхом вертелось сказанное Зубом: «Теперь у тебя будущее есть». Тварь!

Стемнело, наступила глубокая ночь. Посетители скоро начнут расходиться. Голода мальчик уже не ощущал — наоборот, обострились чувства, зрение стало четче. Все предметы казались резкими и яркими, воздух — кристально прозрачным.

Мельник вошел в трактир и, как всегда, направился к дальнему столику. По пятницам вечером его держали свободным специально для него. Странно, но Шмяк на этот раз не стремился показаться. Обычно он сразу подбегал и начинал обхаживать бандита. Мельника это тоже удивило, и он стал недовольно оглядываться по сторонам. Сам Курти к громиле первым никогда не подходил — не по чину, а раз нет хозяина, то чего дергаться?

Он как раз обслуживал столик с иноземными матросами, когда появился Бородач. Мальчик его бы и не заметил, если бы не следил за дверью безотрывно — так тихо и незаметно тот скользнул внутрь. Незнакомец прислушался к совету Курти и избавился от широкополой шляпы, переодевшись в меховую шапку и добротный полушубок. Если он хотел полностью смешаться с толпой, то у него это вышло плохо: одет слишком непохоже на местных и чересчур дорого. Однако никто из пьяных работяг на него не обратил внимания, к собственному удовлетворению отметил Курти. Конкуренты ему не нужны.

Бородач прошел в зал и сел за столик у стены. Самого его в тени не видно, а вот Мельник у него как на ладони, отметил Курти. Как это чужак его сразу приметил? Будто заранее знал, где тот устроится. Наблюдательный тип. Интересно, что там у них за дела? Не похоже, что дружить собираются. Если намечается поножовщина, будет много шума и лишнего внимания, а это сорвет весь план. Значит, надо торопиться.

Курти подошел к Бородачу:

— Что будете заказывать?

Тот поднял голову, удивленным взглядом окинул избитое лицо мальчика:

— А! Широкая душа. Принеси что-нибудь, рядом только не стой.

— Что именно принести?

— Да говорю же, что угодно! Вина давай, только не мешай.

Курти обежал его быстрым взглядом. Он что, так и собирается в застегнутом полушубке сидеть? Здесь же камин, и несмотря на то, что греет он этот угол паршиво, в такой плотной и теплой одежде чужак скоро зажарится.

— Расстегнулись бы, жарко здесь, — как можно равнодушнее обронил Курти.

— А?! Да, пожалуй, что так, — Бородач распахнул полушубок.

Кошелек на прежнем месте! И теперь он ничем не прикрыт!

урти пошел за стойку, к винному стеллажу. Взял бутылку, кружку, двинулся обратно…

— Щенок, матросы у камина уже на весь зал орут, вина требуют, ты глухой, что ли?!

Бен как будто из-под земли вырос перед ним. Черт! С этим бородачом Курти про все остальное напрочь забыл.

— Что? — слегка растерянно переспросил он.

— Да ты оглох, подлец! Я из кухни слышу, специально сюда вышел! Ты хочешь, чтобы они драку устроили?! Так я тебя первого к ним в разборку кину! Быстро неси им вино!!!

— Да, конечно, сейчас.

— Бегом! Спроси, что им еще надо. Смотри, у них закуски мало, скоро опьянеют и больше ничего заказывать не будут. Скажи им, что морской окунь жареный есть, уха из трески, селедка… Ты меня слышишь?!

— А у нас всё это есть? — чуть отрешенно переспросил Курти, предательски сглотнул слюну и сразу наклонил голову, чтобы это было не так заметно.

— ТЫ ДУРЕНЬ УБОГИЙ!!! ПРОСНИСЬ!

— Да, уже иду к ним.

— Что с тобой сегодня?! Раздолбай!!!

Курти покорно пошел к матросам. Когда он вернулся к стойке, Бена в зале уже не было. Мальчик опять взял бутылку, кружку, подошел к Бородачу и аккуратно поставил перед ним. Тот даже не взглянул на него — сидел наклонившись и внимательно изучал Мельника. Шмяк к Мельнику так и не подходил, и бандит раздраженно постукивал по столу кулаком, но ничего не предпринимал.

— Вот вино. Что-нибудь еще будете? — спросил Курти Бородача.

— Нет, не надо ничего.

— Есть окунь жареный, треска, селедка, — заученно повторил Курти.

— Да сказал же тебе — нет, уйди!

— Тогда рассчитайтесь за вино.

Бородач нехотя полез в кошелек на поясе.

— Сколько?

— За бутылку — три крейцера.

— Держи.

Кошелек защелкнулся.

— Сегодня точно больше ничего не будете?

— Точно!!! — Бородач уже начинал по-настоящему злиться.

Значит, в кошелек в трактире он больше уже не полезет. И если тот пропадет, то где именно — неизвестно. А здесь, в зале, чужак свой кошель видел в последний раз. И всё с ним было в полном порядке!

Курти услужливо наклонился:

— Я вам налью.

Глиняный кувшин в его пальцах вдруг слегка дернулся, пролив струю вина Бородачу прямо на дорогой полушубок.

— Ой, извините! Я случайно!

Бородач раздраженно вскочил со стула, отряхиваясь:

— Мать твою…

— Я вытру, сейчас всё вытру! — Курти торопливо прошелся полотенцем по мокрой ткани. — Вот, смотрите, и не испачкалось ничего.

— Слушай, уйди отсюда!

— Всё-всё, больше вы меня не увидите!

Курти поспешно отходил от стола. И вправду — всё. И вправду больше этот чужак его здесь не увидит. Будем надеяться.

Заветный кошелек был намертво зажат в складках грязного полотенца. Даже на вес, сквозь плотную ткань, отчетливо чувствовалось, какой он тяжелый.

* * *

Кошель Курти спрятал между бочками в подвальном люке, в самом дальнем углу. Страшно чесались руки немедленно раскрыть его и посмотреть, сколько там золота, но времени на это не было, да и рисковать сейчас глупо. Всё потом.

Народу в зале поубавилось, но две пьяные компании все же сцепились. Дело привычное: играли в карты, обвинили друг друга в шулерстве. Здоровяк Шмяк обычно не вмешивался, пока не начинала страдать мебель, или разбирался сам, если стулья летели в дело. С битой посудой выходило проще — её стоимость просто вносили в итоговый счет. Но сегодня вечером хозяин не появлялся вовсе, даже когда один из стульев с хрустом сломался о хребет матроса.

Курти краем глаза посматривал на затаившегося в углу Бородача и на так и не замечавшего его Мельника. В воздухе пахло грозой.

Бородач наконец поднялся и неспешно направился к дальнему столику. Бандит сидел отвернувшись от зала и не сразу понял, что к нему бесцеремонно подсели. Курти стоял за стойкой достаточно далеко, но мог бы поклясться: и без того бледная кожа Мельника побелела еще сильнее, когда он повернул голову и узнал ночного гостя. Авторитет буквально замер.

Пьяный полупустой зал шумел, и расслышать, о чем говорила эта парочка, не представлялось возможным. Мельник не сводил испуганного взгляда с Бородача. Затем он осторожно положил ладони на столешницу, словно собираясь резко встать.

В этот момент распахнулась кухонная дверь. Оттуда быстрым шагом вышел Зуб и еще один стражник. Они синхронно подошли к сидящему к ним спиной Мельнику. Широкая спина Зуба мгновенно закрыла происходящее и от Курти, и от редких зевак. Послышалась глухая возня. Парень успел разглядеть, как вскочил Мельник, как Зуб привычным приемом заломил ему руку за спину и как скривилось лицо бандита от резкой боли.

Неслыханно! Чтобы Зуб посмел поднять руку на главного портового авторитета?! Он же был куплен им едва ли не официально! Мельник быстро отошел от первого шока и с перекошенным лицом, видимо, нечто подобное и выговаривал сейчас стражнику. Тот ему не отвечал и лишь вопросительно поглядывал на Бородача.

Курти с любопытством оглядел притихший зал. На копошение в углу особого внимания никто не обратил. Лишь несколько человек с соседних мест посматривали на возню с ленивым интересом. Обычные разборки. Не поделили что-то портовые бандюганы — что в форме, что без нее. И что с того? Дело привычное, житейское, а самое главное — чужакам совершенно не интересное.

Мельник тем временем, поняв, что разговаривать с Зубом больше смысла не имеет, резко повернулся к Бородачу. Тот, сложив руки на груди, с легкой усмешкой посматривал на него. Бандит выкрикнул что-то гневное. Курти сумел расслышать лишь обрывки фраз:

— …ты такой?! Ты здесь никто! И прав у тебя нет… Что вы его слушаете?!

Последнее предназначалось Зубу и откуда-то нарисовавшемуся в углу Шмяку. Бен тоже встал рядом и с жадным любопытством наблюдал за происходящим. Что вообще происходит?!

Стражник с трактирщиком угрюмо молчали, а вот Бородач что-то ответил. При этом он как бы вопросительно указал на себя пальцем, мол: «Я кто такой?». После чего его правая рука лениво поползла к поясу…

Бородач шарил по кожаному ремню, еще ничего не понимая. На его лице сначала появилось легкое недоумение, затем — растерянность, которая мгновенно сменилась яростью. Он лихорадочно хлопал себя по бокам, ища то, чего там уже давно не было.

Сердце у Курти с размаху провалилось вниз и, не пожелав остановиться в пятках, рвануло еще ниже, стремясь вырваться наружу. Мальчик неожиданно для себя самого громко, со свистом выдохнул воздух.

Бородач, нахмурившись, продолжал обыскивать одежду. Он что-то резко сказал удивленно глядевшим на него Зубу и Шмяку. Лица хозяев таверны на секунду исказились изумлением… Но только на секунду.

Первым повернул голову и стал хищно обшаривать взглядом зал Шмяк. Бен и Зуб уставились по сторонам сразу за ним. На Курти они посмотрели почти одновременно. Бородач проследил за их взглядами, желая понять, куда все вытаращились.

Интересно, если бы Курти так напряженно не пялился на них в эту секунду, удалось бы ему отвести подозрения?.. Хотя это глупый вопрос. Он смотрел.

Медленно, еще не осознавая, что делает, Курти повернулся и пошел к входной двери. Кажется, его окликнули, но внятно он ничего не расслышал. Повернул голову и увидел, как за ним уже вовсю бежит Бен. Зуб все еще крепко держал скрученного Мельника, а Шмяк что-то быстро говорил настороженно смотревшему на стойку Бородачу.

Курти успел заметить, как и незнакомец рванул вслед за ним, и в этот момент побежал сам. Взлетел по ступеням к выходу, рванул створку и выскочил в морозный, пропахший гарью печей ночной воздух.

Темень.

Мальчик давно отвык бывать за пределами таверны в такое время, и когда рванул вниз по улице, мчался, совершенно не разбирая дороги. Он остался в одной рубашке — когда одеваться-то было? Елова и днем-то город не слишком светлый, а в сумерках темно настолько, что иди хоть с открытыми глазами, хоть с закрытыми — никакой разницы.

Курти долетел до конца квартала, со всего маху врезался в каменную стену углового дома, круто свернул и помчал дальше. Не пробежал он и пяти шагов, как споткнулся обо что-то и размашисто, больно грохнулся на землю. Вставая, парень разглядел впотьмах опрокинутую телегу и тут же услышал то, чего боялся больше всего — быстрые шаги. За ним гнались.

Он замер, осторожно поднялся на ноги и как можно тише прижался к стене ближайшего здания. Зрение быстро освоилось впотьмах — сказалась многолетняя привычка жить на чердаке без единого огонька.

— Сюда побежал! — донесся злой голос Бена. — Здесь он! Больше некуда! Я его слышал, он споткнулся обо что-то и упал!

— Обо что именно? — Бородач!

Раздался глухой грохот и треск ломающегося дерева.

— Здесь телега какая-то… Точно об нее! — приглушенно простонал Бен откуда-то снизу.

— Сейчас он где? — голос незнакомца неумолимо приближался.

Племянник Шмяка почему-то молчал.

— Эй, малый, ты где?

Вот интересно: к кому он сейчас обращается?

По-прежнему стояла тишина. Было отчетливо слышно, как замедлился шаг Бородача. А потом во тьме раздался сухой стальной лязг. Черт — да это же он меч из ножен вытащил! А Бен-то почему помалкивает?!

Совсем рядом раздался тихий шорох. Курти едва не отпрыгнул, но вовремя взял себя в руки и медленно, стараясь не шуметь, стал отодвигаться подальше от источника звука.

— Да где ты?! Я сейчас мечом угощу! — рявкнул Бородач.

— Не надо мечом, я здесь! — Бен наконец очнулся.

— А чего не отвечал?!

— Я наступил на что-то!

— На что?!

— Вляпался во что-то…

— Вот придурок! Я тебя спрашиваю: почему молчал?!

— Пытался разглядеть.

— Воришку?

— Нет… Во что именно я вляпался!

— Идиот! Вор где?!

— Я не знаю, наверное, где-то рядом.

— Почему так думаешь?

— Он тоже здесь упал, а потом тихо было, шагов не слышно. Значит, где-то затаился. Нас слушает.

— Слышь, парень… Как его зовут?

— Курти.

— А, да. Слышишь, Курти! Мы все еще можем договориться. Да и замерзнешь ты на снегу, ночью, в одной рубашке.

Курти, естественно, молчал. Он продолжал тихо пробираться вдоль каменной стены дома, подальше от них обоих.

— Курти, мне нужн…

Прямо над головой мальчика со скрипом распахнулось окно. Яркий луч света прорезал улицу.

— Это кто мою телегу опрокинул?! — старческий голос дребезжал, но угрозу передать сумел.

— А какого черта ты её выставил посреди дороги?! — завопил в ответ Бен. — Вот украдут, будешь знать!

— Украдут?! Кому это посреди ночи навоз понадобился!!!

— Навоз?! — голос Бена на секунду замер. — Я же говорил, что во что-то вляпал…

Курти из переулка видно не было — луч света прошел над его головой, оставив сироту в спасительной темноте. Но цепочка глубоких следов отчетливо виднелась на свежем снегу. Её-то племянник Шмяка и разглядел.

— Он здесь! Я знаю, где он!!!

Курти рванул дальше вдоль каменных фасадов. Сзади послышался тяжелый топот — погнались.

Улица петляла, но мальчик уже неплохо ориентировался в темноте, а вот преследователи тем же похвастаться не могли. Судя по регулярно доносившимся проклятиям, они то и дело с размаху натыкались на стены.

Курти свернул на первом же перекрестке и оказался на заснеженной площади, где еще вчера проводили экзекуцию над Колокольчиком. Он припустил быстрее, нырнул в один из темных переулков… и со всего размаху врезался в проходивший мимо полицейский патруль.

Глава 8

Чем дальше в море, тем больше вопросов. Почему Гречина отпустил свой корабль? То, что он не захотел показывать команде, где именно спрячет золото — понятно. В банде-то — корсары! Но судно почему бросил? Это как долго он вообще собирался торчать на необитаемом острове? Хотя главное все же: кто его навел на Кошачий остров?

Ближайший помощник Гречины, шкипер, валялся на палубе с проломленной головой и ответить уже ни на что не мог. Эрик задумчиво посмотрел на мертвеца и тихо вздохнул:

— И кто ж тебя так приложил?

— Я, — раздался будничный голос.

Эрик обернулся. Рядом стоял Доходяга: на плечах вольготно лежал тяжелый меч, на гарде покоились руки.

— Ну что, бандит? Взял и человека убил. Не стыдно?

— Очень, — серьезно кивнул помощник. — Но он первый начал. С какой-то железкой на меня кинулся. Острой, между прочим. С пленными что делать?

Эрик смерил холодным взглядом притихшую толпу, собранную в углу под ютом:

— Я так успел уяснить, что на наших ребят на острове никто из них не нападал?

— Нет. Гречина для этого дела набрал ушлёпков из городской шпаны, вроде того раненого племяша Рогана. Почему — пока сам не пойму.

— В этом деле столько загадок, что ответим на все — глядишь, и тайну мироздания раскроем. Но для этого нужно отыскать Гречину. Найдем его — вернем золото.

— Пленные, — напомнил Доходяга.

Громко он это произнес, отчетливо. Те, о ком шла речь, сразу услышали — в сторону Эрика синхронно повернулись головы. Лица у всех перепуганные.

— Возглавишь призовую команду, поведешь «Эспинозу» обратно в Ликеделл, а этих… — капитан на секунду задумался. — Там, в порту, и отпустишь.

— Вы нас отпустите?! — радостно и недоверчиво удивился пленный парень, «Бешеный».

— Тебя — нет, — отрезал Эрик. — Ты пока мне нужен. Остальные могут уматывать на все четыре стороны.

— Но почему?!

— Доходяга, обоснуй дураку.

Помощник насмешливо посмотрел на вопрошавшего:

— Да на черта вы нам сдались? Вины на вас нет, как выяснилось, нет. Золота у вас тоже нет, и опять же, за него вы не отвечаете. Капитан ваш инвалид —вместо головы задница, но его мы как раз вылечим на Нифльхейме. А раз и за него вы не отвечаете, то какой смысл вас казнить? Еще с Братством по пустякам ссориться… Пустяки — это вы, если кто до сих пор не понял. Да и получили вы уже свое.

— Что бы я без тебя делал? — растроганно произнес Эрик.

— Трудно бы пришлось, — серьезно кивнул Доходяга.

— Ты не думал в законники пойти на материке? Так складно всё разложил.

— Думал, — еще раз кивнул тот.

— Так почему не пошел?

— Я человек честный, совесть мешает. Лучше уж пиратом.

— Ясно. Забирай шхуну и веди её в Ликеделл.

— Капитан, — лицо Доходяги стало вдруг серьезным. — Шхуну кто угодно отвести может, вон хотя бы Сигард. Несколько матросов в помощь — и всё. Пленные все равно в трюме связанными посидят, да и не будут они рыпаться — сам видишь, овцы. А мне с тобой надо на берег.

— Со мной?

— Гречина и мне должен. За Рыжего. Очень хочется встретиться лично.

Эрик задумался.

— А не зашибешь его раньше времени?

— И этого хочется, конечно, но я ведь не дурак и понимаю, что с ним в первую очередь поговорить надо. Вот я его и это… поспрашиваю.

Эрик кивнул:

— Ладно, пойдешь со мной на остров. Позови Сигарда.

* * *

Нормальной бухты у Нифльхейма не было. То есть, может, она где-то и существовала, но вот искать её времени не оставалось, а где именно высаживался Гречина, «тезка» напрочь забыл. Эрик не удивился — то, какая у Гречины была команда, давно уже стало притчей во языцех.

«Недотрогу» пришлось оставить на рейде в открытом море, а самим плыть на шлюпке по смутному ориентиру: «во-о-он тот холм… а за ним пещеры, Гречина тама». «Тама» — «тезка» показал рукой.

На берег Эрик взял Георга, Каспара, Катыша, Доходягу и Синяка.

— Вас не слишком мало? — озаботился «тезка». — Наших-то вместе с Гречиной семеро!

— Поверь, хватит, — хладнокровно бросил капитан.

Это ж надо — уже «наших». То есть своими он бывших подельников больше не считал. Такие «преданные» у мусорщика люди. Не объяснять же пацану разницу между бандой Гречины и головорезами Эрика. Вспомнив о Синяке, Эрик вовремя озаботился тем, чтобы прихватить с собой две вместительные бутыли вина.

К слову, «тезка», какое-то время осторожно наблюдавший за понуро сидевшим в лодке Синяком, тихонько спросил у Катыша:

— А что с ним вообще? Странный он какой-то. И молчит всё время.

— Да нет, иногда разговаривает. Точнее, поет, но только когда танцует, — совершенно серьезно ответил ему Катыш.

Парень ничего не понял, но больше с расспросами не лез.

Нифльхейм, по сути, представлял собой здоровенную скалу, вздымавшуюся прямо из пучины. Ровной поверхности почти не было, причалить удалось с огромным трудом. Шлюпка долго петляла между многочисленными мелкими рифами. Ярко-красные, они зловеще контрастировали с мутно-зеленой морской водой.

Путь вглубь острова обещал быть пусть не слишком долгим, но тяжелым. Каменистая земля кое-где радовала глаз чахлой зеленью, но в целом это была грубая, неровная порода, передвигаться по которой было чертовски неудобно. Небо, очистившееся пару часов назад, снова стало хмуриться, и на корсаров тоскливо закапало.

— Дурацкое место, — пробормотал Катыш, преодолевая очередной крутой подъем. — Как обратно-то пойдем, да еще и с тяжелыми сундуками?

— Обратно нам дорогу Гречина покажет, а его матросы эти сундуки и потащат, — успокоил его Эрик.

— Все равно дурацкое место. И остров этот поганый в двух шагах почти.

— Летний, что ли? Не обращай на него внимания. Во-первых, до него не так уж и близко, во-вторых, более половины всего, что о нем болтают — сумасшедшие байки, ничего общего с реальностью не имеющие.

— А если переплывет с него что-нибудь?

— Что именно?

— Да я не знаю! Что там вообще водится?

— А раз не знаешь, нечего и бояться.

— Пришли, — неожиданно сообщил «тезка».

Эрик огляделся — они стояли на небольшой каменистой площадке, приподнятой над окрестностями, и поинтересовался:

— Куда пришли-то?!

— Вот же — пещера! — ткнул пальцем провожатый.

И вправду, в скальной породе зияла огромная щель, которую со стороны побережья не было видно. Даже здесь, в двух шагах от входа, поверни слегка голову — и она мгновенно терялась из виду.

— Я дальше не ходил тогда, — виновато признался «тезка».

Факелы оказались не нужны. Это была не пещера в полном смысле слова. Как будто несколько исполинских скал над их головами сошлись вместе, но встали неровно, оставив множество широких прорех, сквозь которые проникал дневной свет. Получилось что-то вроде неровного каменного замка с бессчетным количеством переходов. Интересно, как вообще Гречина набрел на это глухое место?

Они не прошли и ста ярдов, как шедший впереди Каспар вдруг замер и предостерегающе вскинул руку. Все послушно остановились.

— В чем дело? — тихо спросил Эрик.

Каспар напряженно всматривался в полусумрак грота. Осторожно покачал головой:

— Показалось… Что-то желтое мелькнуло, но так быстро, что я не уловил.

— Может, солнечный блик?

— Да нет, что-то ярко-желтое, живое.

Они шли по единственному проходу, сворачивать было некуда. Но когда отряд вошел в подобие широкого зала, от которого во все стороны разбегались многочисленные коридоры, пришлось остановиться.

— Ну и куда дальше? — нахмурился Эрик.

— А зачем вам дальше? — вдруг раздался насмешливый голос сверху. — Вы уже пришли. Точнее сказать — приплыл ты, Бешеный!

Эрик вскинул голову. Над ними возвышалась ровная каменная площадка, на которой стояли люди. Одеты они были в ярко-желтую форму Сагульской гвардии. Всего человек десять.

Тот, кто обратился к Эрику, выделялся — на нем был простой черный жупон и тяжелый жемчужный медальон на цепи. Аккуратно выбритое лицо, что совсем не свойственно сагульцам, немолодой возраст и хитрые, цепкие глаза. Не жулика-торгаша, а умного, опытного игрока. Он сидел на корточках, положа вытянутые руки на колени.

— Когда мне сообщили, что вы идете прямо сюда, да еще таким крошечным отрядом, то, честное слово, я чуть в богов не поверил.

Эрик не отвечал, лихорадочно оценивая обстановку.

— Мало того, что мне удалось вернуть Сагульской короне украденное тобой два года назад золото, так еще и самого наглого грабителя прихватил, — продолжал незнакомец.

— А ты меня уже прихватил? — спокойно спросил Эрик.

— Даже не сомневайся, — весело и одновременно жестко отрезал тот.

Из темных коридоров пещеры начали беззвучно выходить люди. В желтой с красными полосами форме, в кожаных доспехах, с оружием наголо. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Бесполезно считать. Счет уже шел на десятки.

Эрик посмотрел назад, в проход, из которого они только что пришли. Проем был не слишком широким, но и там уже мелькало желтое сукно — гвардейцы стояли с вульжами наперевес.

Капитан, не сводя взгляда с предводителя сагульцев, коротко кивнул Катышу. Но матрос уже и сам лихорадочно лез в холщовую сумку, вытаскивая оттуда пузатую бутыль с вином.

— А ты вообще кто такой? — лениво продолжил Эрик разговор.

— Хирург, — кивнул ему незнакомец в черном, с некоторым удивлением посматривая на странные манипуляции Катыша.

— Это имя у тебя такое или профессия?

— Да тебе уже все равно…

— Не согласен, — рядом с Хирургом внезапно появился молодой щеголь в одеянии, которое иначе как роскошным и не назовешь. — Преступник обязан знать, кто его арестовывает и за какие грехи.

Эрик заметил, что когда заговорил этот юнец, Хирург недовольно опустил голову и поморщился.

— Вас, Эрик, по прозвищу Бешеный, арестовывают офицеры Сагульской армии, — торжественно зачитал щеголь. — По обвинению в пиратстве в целом, а также за нападение на торговые караваны Сагульского королевства и за захват груза золота в частности. Вас и ваших сообщников препроводят на боевые корабли Его Величества, где закуют в цепи и доставят в Ташду. Оттуда вы отправитесь в столицу Арейруш, где будете преданы верховному суду. Не скрою: почти наверняка вас и ваших сообщников ждет смертная казнь через повешение.

— А на любовном фронте у меня как? — вежливо поинтересовался Эрик.

— Что, простите? — искренне изумился молодой человек.

— Ну ты же мне на будущее гадаешь. Что ждет, что будет… Мне вот чертовски интересно: что меня в личной жизни ждет?

— В данной ситуации я нахожу ваш юмор абсолютно неуместным!

— Ты где его выкопал? — Эрик проигнорировал юнца и обратился напрямую к Хирургу. — «Препреводите», «простите», «нахожу»…

Тот не ответил, но голову всё же опустил и глухо ухмылялся в кулак.

— Как вы на нас вышли и каким боком здесь замешан Гречина? — продолжал расспросы Эрик. — Если это не тайна, конечно.

— Уже не тайна, — охотно откликнулся Хирург. — Когда мы пронюхали, где спрятано золото, не могли же мы сами в Ликеделл сунуться — Братство нас живьем сожрало бы. Нашли кого попроще — Гречину. Сторговались, дали денег. Он там у вас кого-то нанял из местных крыс, те за золотом на Кошачий остров и сходили. Гречина, как и договаривались, привез сундуки сюда. А то, что ты так быстро его вычислил и почти один пришел — это уже неожиданный, но чертовски приятный бонус. Мусорщик, кстати, здесь, — он обернулся вглубь пещеры. — Эй, Гречина! Иди, покажись, если хочешь.

Гречина действительно показался из темноты грота. Долговязый, нескладный, лупоглазый. Увидев «тезку», он нахмурился и злобно спросил:

— Ты что здесь делаешь? Где мой корабль?!

— Это теперь мой корабль, — хладнокровно ответил за парня Эрик. — А ты, придурок, вообще понимаешь, во что ввязался?

— Понимаю! Я денег заработал! А ты ведь меня никогда ни в грош не ставил! А теперь посмотри — твое золото стало моим! Я когда узнал, где оно спрятано, сразу понял: твоя слава великого корсара дутая…

— Заткнись, — ледяным тоном оборвал его Эрик. — Ты действительно не стоишь и ломаного гроша, если думаешь, что получишь с этого куша хотя бы монету. Но черт с тобой и твоей тупостью. Что значит — «когда узнал, где золото»? Откуда ты пронюхал про Кошачий остров?

Лицо Гречины расплылось в невероятно самодовольной ухмылке. И что самое скверное — так же насмешливо заулыбались Хирург с молодым сагульским аристократом.

— А ты сам посмотри! — Гречина повернулся вглубь пещеры и кого-то позвал: — Подойди-ка сюда. Давай, головой не мотай, сказано — иди!

Эрику было чертовски интересно, к кому обращается этот слизняк, но он на секунду оглянулся на своих парней. Держались пираты спокойно — ребята тертые, хотя каждый сознавал, что влипли они крепко. Синяк с выражением абсолютного блаженства на лице уже вовсю присосался к пузатой бутылке. Кадык его, как заведенный, ходил туда-сюда.

Мельком Эрик увидел лицо Георга — и заметил, как старпом вдруг нахмурился. Капитан резко обернулся обратно к каменной площадке и замер.

Рядом с Гречиной стояла Лиза.

Все такая же красивая, в том самом роскошном красном платье из лавки. Правда, в этот раз она не улыбалась, как обычно. Стояла насупившись, с чуть сконфуженным видом. Эрик всегда думал, что мало что в этой жизни способно его по-настоящему удивить. Но это!!!

— Слушайте, не могу удержаться и не спросить, — Хирург с явным недоумением кивнул на Синяка. — А что это вы вообще делаете? Вы решили, что именно сейчас ему срочно потребовалось вино?

Эрик с огромным трудом оторвал взгляд от Лизы. Наклонил голову и хриплым, чужим голосом произнес:

— У него в горле пересохло.

— Да у тебя, я вижу, тоже! — Гречина продолжал буквально лучиться самодовольством. — Но что поделаешь, женщина всегда выбирает лучшего! Это закон природы такой. Против природы не попрешь!

— Вот тебе и про личную жизнь погадали, — цинично прервал его Хирург. — Короче! Разговариваете слишком много. А ну, быстро побросали оружие на пол! Причем так, чтобы я отчетливо слышал, как оно зазвенело! Мечи, кинжалы — всё на камни!

— Звон хочешь услышать? — понимающе кивнул Эрик. — Давай позвеним.

Он плавным, отточенным движением вытащил меч и кинжал.

— Ты спустись лучше сюда, Хирург, здесь будет куда слышнее!

Позади капитана так же дружно заскрежетало железо — спутники выхватили свои клинки.

— Вы намерены сопротивляться?! — изумленно воскликнул молодой аристократ. — Но ведь это чистое безумие! Даже вы, с вашей известной лихостью, должны это понимать! Вас всего шестеро, нас — больше двух сотен!

— Лихостью?! Знаешь, а ты мне даже нравишься, — хищно улыбнулся ему Эрик. — Не испорченный жизнью мальчик. Во что-то там веришь… в справедливый суд, в Сагульскую корону, еще во всякую хренотень. Хороший парень! Так ты это… там, наверху, лучше и стой. А то зашибем ненароком, жалко будет. Правда!

Лицо аристократа исказилось бешеной злостью, Хирург резко вскинул руку…

В этот момент сзади громко, утробно икнул Синяк, наконец оторвавшийся от пустой посуды. Пьяница впервые за весь рейд произнес что-то осмысленное:

— А еще есть?

— У тебя в сумке под ногами, — не оборачиваясь к нему, глухо бросил Эрик. — Сам возьми.

На каменной площадке над ними опять возникло секундное замешательство, а затем Хирург наконец резко опустил занесенную ладонь.

На них кинулись сразу со всех сторон — с копьями, мечами и топорами. Пиратов должны были смять и убить в первую же секунду, если бы нападавшие в тесноте не мешали друг другу.

Эрик отбил несколько первых выпадов, услышал, как яростно забряцало железо слева, справа и сзади. Драться приходилось в сумасшедшем, изнуряющем темпе. Всюду кружилось вражеское оружие. Капитан успел заметить, как ткнули копьем Катыша, как тот яростно оскалился, но не упал, а тут же всадил кому-то топор в череп.

Эрик круговым взмахом отбил две атаки, сделал ложный замах мечом, но молниеносно и коротко ткнул кинжалом снизу. Попал. Оба его клинка уже пылали багровым. Он хотел повторить этот трюк с новым противником, но получил сильный рубящий удар в плечо — бригантина смягчила сталь, но следом прилетел новый, режущий в бедро. Сагульцы уже перестали тесниться и, равномерно распределившись, атаковали волна за волной. «Только не дать им разделить нас, иначе хана», — мелькнуло в голове. Больше Эрик ни о чем подумать не успел — тяжелым крюком вульжа ему подсекли ногу, и он навзничь рухнул на спину.

Жала трех клинков с разных сторон одновременно ринулись вниз, чтобы добить … Не долетели. Одним неуловимым, смазанным движением чей-то меч со звоном отбил их все.

Через лежащего Эрика неторопливо переступил Синяк. Он небрежно отмахнулся от удара в лицо и, не меняя направления движения, легкой танцующей походкой вошел в самую гущу врагов. Так же плавно, на лету, перехватил у падающего гвардейца второй меч и бешено заработал двумя лезвиями сразу.

Те, на каменной площадке наверху, наверное, так и не поняли, что произошло. В самом центре атакующих вдруг образовалось пустое, открытое пространство — живых там больше не оставалось. За пару секунд вокруг Синяка, под его ногами, оказалось с десяток окровавленных трупов. Остальные в ужасе брызнули во все стороны от сумасшедшей, поющей мельницы клинков. Спустя мгновение несколько человек в горячке боя еще попытались броситься на него, но мгновенно умерли. Синяк прикончил еще троих прежде, чем гвардейцы перестали на него кидаться, решив, что имеют дело с чем-то потусторонним.

Воцарилась мертвая тишина.

Синяк, с ног до головы перемазанный кровью, стоял посреди зала с довольной пьяной улыбкой, чуть насмешливо осматривая застывшую толпу. Затем одними пальцами изящно крутанул меч вокруг своей оси и весело осведомился:

— И что застыли?! Выпить есть у кого?

— Кто это такой?! — послышался потрясенный, сорвавшийся на фальцет голос молодого аристократа.

— О, простите, забыл представиться! — Синяк пьяно, но изящно поклонился. — Но вы должны меня понять: обстоятельства нашего с вами знакомства мало того что внезапны, так еще и столь удручающе трагичны, что я искренне надеюсь — вы простите мою неучтивость. Меня зовут…

Сзади на него беззвучно кинулся сагулец с копьем наперевес. Синяк, не меняя расслабленной позы и даже не поворачивая головы, просто закинул левую руку за спину, заплел лезвием древко, увел противника в сторону и на обратном движении кисти коротко крутанул меч.

— А впрочем, что вам мое имя?! — кончиком сапога он брезгливо отпихнул подкатившуюся к нему отрубленную голову. — Прежнее имя мертво, как и прежний я. А мои новые соратники, коим я безмерно благодарен за сердечную дружбу, зовут меня Синяк. Думаю, понятно почему. Увы, моя страсть к бодрящим напиткам в свое время и стала причиной, по которой я расстался со своим прошлым статусом, как, впрочем, и со всем остальным. Но это всё суета и ненужные подробности… Я ведь совершенно серьезно спросил: выпить есть у кого?!

В скалистом зале по-прежнему стояла гробовая тишина.

Эрик быстрым взглядом окинул товарищей. Ранены были все, включая его самого, но к счастью — ничего серьезного. Если вот так же, сомкнув щиты, начать пробиваться к выходу, у них мог появиться реальный шанс.

Наконец тишину нарушил жесткий голос Хирурга:

— Собрались! Ряды сомкнуть! Копейщиков вперед, близко к себе этого не подпускать, держать дистанцию! Мечники и те, кто с топорами — все назад, кто посмелее — заходите ему за спину и ждите момента. Атаковать только ноги! По-глупому не рисковать, бить только наверняка!

— И арбалетчиков сюда бегом! — это уже истошно заорал аристократ.

— А я думал, вы поговорить хотите, — разочарованно пожал плечами Синяк.

Дожидаться, пока противники выполнят приказ, он не стал. Пружинисто прыгнул вперед, сделал молниеносный выпад правым мечом, крутанулся на месте, ударил левым, снова развернулся — и провел стремительный выпад в сторону не ожидавшего такой прыти сагульца.

Люди вокруг него падали, просто не успевая реагировать на сумасшедшую скорость. Синяк одним скрещенным движением отвел сразу два копья в стороны и одновременно проткнул их хозяев.

— Да где же арбалеты?! — в голосе молодого аристократа уже сквозила истерика.

На Эрика с остальной командой сейчас никто не нападал. Самое время было уходить, прорываясь к шлюпкам, но не бросишь же Синяка одного в этой мышеловке. А тот тем временем веселился вовсю, утопая в брызгах чужой крови.

Прости, не пить я не могу, живу вином, умру же с песней

Бокал себе, бокал врагу, один умрет, другой воскреснет

Синяк напевал и пританцовывал. Сагульцы пытались организоваться, как призывал Хирург, но не слишком успешно — были напуганы, да и собраться в группы Синяк им не давал, мгновенно атакуя любого, кто пытался встать в строй.

Первый арбалетный болт сверху был пущен впопыхах. Он со свистом отскочил от камней в двух шагах от Синяка и канул в багровые лужи, которыми был залит пол пещеры. Синяк мгновенно переключился на новую угрозу. Повернувшись лицом к каменной площадке, он вызывающе поманил гвардейцев пальцами.

Следующая стрела летела точно в грудь — Синяк лениво отмахнул её мечом, словно прогонял назойливую муху. Только сверкнул металл. То же самое он проделал со следующими двумя снарядами.

— Да это невозможно!!! Тем более с такого расстояния! — снова подал голос аристократ.

Стрел становилось все больше, но Синяк продолжал свой безумный танец под сыпавшимися на него болтами:

Что пить, что петь - душа наружу, а ты мой друг, пока умри

А что с тобой мы в танце кружим - то смерть считает раз-два-три

Сверху ударил плотный залп. Стрел и болтов летело больше десятка, но Синяк просто ушел в сторону пружинистым прыжком. Порванные на ленты рукава его белого жакета потемнели и тяжело прыгали при каждом движении.

У Эрика мелькнула спасительная мысль: если сейчас всей группой скрытно ударить по арбалетчикам, они обеспечат Синяку свободу маневра. Где вход на эту чертову площадку?! Как-то же сагульцы туда забрались! Капитан стал лихорадочно озираться — больше ничего сделать они не могли. Выскочить в открытый зал означало сразу подставить себя под прицел стрелков. Часть грота совсем рядом оставалась темной и труднопроходимой: отовсюду часто торчали острые сталагмиты. Может, проход таился именно там?

Следующий залп сверху оказался более осмысленным — арбалетчики теперь стреляли на опережение. Синяк не сумел отклониться и отбить все лезвия. Он болезненно поморщился, глядя на засевший в плече тяжелый болт, выронил один меч и рухнул на колено — второй снаряд зацепил ногу.

— А я бы все же выпил… — едва слышно пробормотал он.

Несколько человек опомнились и рванули к Синяку со спины. Тот выгнул тело дугой, молниеносно описав лезвием идеальный круг над головой. Послышались крики боли и яростные проклятия. Синяк вскочил, развернулся навстречу новой волне нападавших, но в тот же миг его спина расцвела оперением арбалетных болтов. Безумный мастер ничком рухнул на каменный пол.

— Теперь этих, внизу! Стреляйте же! — истерика в голосе молодого щеголя только усилилась.

— Не достанут, они укрылись прямо под нами, —остудил его пыл Хирург и опять махнул рукой гвардейцам.

Сагульцы не сразу кинулись вперед. Потрясенные, они мялись, со страхом глядя на камни, заваленные телами сослуживцев. Затем стали осторожно приближаться, но атаковали пока исключительно копьями с дальней дистанции.

Первым упал раненый Катыш. Почти сразу проткнули Каспара. Сагульцы окончательно осмелели, вернувшись к прежнему бешеному темпу.

На ногах осталось всего трое пиратов, удары на них сыпались отовсюду. Эрик бился яростно, полностью оправдывая свое прозвище — отчаянно наносил встречные выпады, был еще дважды ранен, в предплечье и в лицо. Заливая глаза кровью, он бросил быстрый взгляд на темную часть зала и скомандовал:

— За мной!

Они попробовали прорваться к укрытию, но тут споткнулся и рухнул Доходяга. Эрик даже не пытался прийти к нему на помощь — и так было ясно, что не успеет. Кажется, помощник хотел крикнуть что-то напоследок, но не успел: его мгновенно окружили и добили.

Эрик прыжком ушел за ближайший сталагмит, резко развернулся и прикончил не в меру ретиво бросившегося за ним гвардейца. Здесь, в глубине грота, было узко и темно — тут еще можно побарахтаться. Черт! Где Георг?! Он же прямо за ним бежал секунду назад!

Несколько желто-красных мундиров сунулись было следом, но Эрик, вооруженный мечом и кинжалом, в два движения срезал двоих и троих тяжело ранил. Из-за каменных наплывов, сталагмитов и сталактитов, эта дикая часть пещеры позволяла ему действовать неожиданно для противника. Капитан оставался почти невидим в кромешной тьме и яростно разил оружием во всё желтое. Сагульцы в замешательстве остановились перед входом во мрак.

Раздался спокойный голос Хирурга:

— Бешеный, выходи давай. Я не хочу из-за тебя людей попусту терять. Ты там, конечно, можешь еще немного похорохориться, но надолго ли тебя хватит? Все равно ведь завалим.

— Ты, что ли, завалишь?! — тяжело дыша, проревел из темноты Эрик. — Ты только за чужими спинами и прячешься! Иди сюда, покажи, что сам можешь!!!

Он поднял голову к каменным сводам, жалея, что не видит неба, и отчетливо понял: вот сейчас все же придется умирать. Господи, как же не хочется-то! И ребят жалко.

— Ты не ори там, а лучше взгляни сюда, — велел Хирург.

Эрик осторожно выглянул из-за соляного столба.

Сагульский предводитель уже спустился вниз, а рядом с ним стоял Георг. Раненого старпома поставили на колени и держали за волосы.

— Ваша Светлость, — обратился Хирург к площадке наверху. — Можете ли вы дать честное слово дворянина, что если Эрик Бешеный сдастся нам прямо сейчас, то его и его выжившего сообщника оставят в живых?

— Да, безусловно, — ответил ему аристократ. Из-за каменных сводов его голос звучал одновременно глухо и громко, раскатываясь под потолком отраженным эхом.

— Капитан, не вздумай… — Георг говорил тяжело, с хрипом, сплевывая кровь на камни. — Со мной уже всё.

Эрик молча смотрел на лезвие кинжала у горла своего первого помощника. Хирург стоял рядом и скучающе ждал, не предпринимая никаких лишних движений. Капитан помедлил еще секунду, затем с сухим стуком выбросил меч и кинжал на освещенную часть зала.

* * *

— Ты из-за бабы драться начал? Со злости? — Хирург шел рядом с Эриком по каменистому берегу, лениво вертя в руках и рассматривая его меч. Разговор вел удивительно непринужденно. — Я еще в пещере подумал: не надо было тебе её показывать. Но сам видишь — Гречина придурок, ему обязательно требовалось похвастаться. Он нам-то всю плешь проел, какой он мужик. У самого Бешеного девку увел! Хотя, знаешь, для меня это загадка: как такой недотепа умудрился такую красотку отхватить?! Да еще у тебя из-под носа увести!

Эрик молчал. Их с Георгом вели вдоль кромки воды к пришвартованным шлюпкам. Недалеко в море, покачиваясь на волнах, виднелись три сагульские галеры, чуть ближе к берегу замерла баркентина.

— Молчишь? Обиделся, что ли? — Хирург хмыкнул. — Так это мне в пору на тебя злиться! Столько ребят моих положили. Между прочим, гвардейцы! Если бы мне кто-то сказал, что столько бойцов выкосит один человек, в одном бою, я бы даже злиться на такого болтуна не стал. Слишком уж глупо звучит!

Эрик шел связанный, буквально укутанный в толстые пеньковые веревки. Свободными оставались только ноги. Думается, сагульцы и их бы ему с радостью скрутили, да только не тащить же стокилограммового пирата на себе по скалам.

— Кто это вообще был?! — снова заговорил Хирург. — Я не представлял, чтобы смертный мог достичь подобного уровня фехтования. Собственно, я вообще не подозревал, что такой уровень существует в природе.

Капитан по-прежнему молчал. Георга ни о чем не спрашивали — старпом был смертельно бледен, и было видно, что плох. Как Эрика, его не укутали, но руки сзади стянули намертво. Георг упрямо шел по гальке, стараясь высоко держать голову. Подернутая сединой борода задралась кверху, но самого старшего помощника шатало от потери крови. Эрик поймал себя на мысли, что никогда прежде не задумывался, сколько Георгу лет. И только сейчас стало отчетливо видно, какой он старый.

— Да ответь ты мне, — повторил Хирург. — Кто это был?

— Что тебе его имя? — не выдержал Эрик. — Оно тебе всё равно ни о чем не скажет. Граф он был. Беглый. С северных земель.

— Где он так фехтовать научился?

— Не знаю, не спрашивал.

— К тебе на борт как попал?

— По воде и пьяным. Отстань.

Хирург понимающе наклонил голову:

— Подерзи, это нормально. Я на такое не злюсь, тебя понять можно. День у тебя сегодня выдался не самый удачный. Меч потерял, бабу потерял, команду потерял, корабль потерял…

Эрик резко вскинул голову. Сагульский командир, не поворачиваясь к нему, продолжил:

— Конечно, потерял. Прямо отсюда мы зайдем за мыс. Где стоит твой барк, мы видели. Людей на нем сейчас мало, призовая команда ушла на шхуне, паруса спущены, нас раз в семь больше, да и не ждут твои нападения. «Недотрога», значит… А я вот её потрогаю. Очень крепко, знаешь ли, обниму. Хороший барк.

Они дошли до лодок и остановились. Хирург лениво продолжил:

— Я о тебе много слышал как о великом мастере клинка. Сегодня лично убедился, что не врут. И правда, хорош. Всегда мечтал с тобой сразиться. Но вот не вышло. Дуэли у нас с тобой все равно бы не получилось — ты б меня послал, верно?! А сейчас ты не боец уже. Полудохлый, да и выдохся окончательно. Так что не узнаем мы теперь, кто из нас лучше фехтует.

— Фехтовальщик? Ты?! — усмехнулся Эрик. — Что ж ты тогда прятался весь бой?

— Я не прятался. Просто не вижу смысла по пустякам свой талант растрачивать, — серьезно ответил Хирург.

Они подошли к Гречине и молодому сагульскому аристократу. Те стояли в окружении трех солдат и о чем-то горячо спорили. Лиза была там же. Увидев связанного Эрика, отвернулась. Потом подняла голову и сделала несколько шагов навстречу.

— Ты, наверное, хочешь знать, как всё это произошло?! — с вызовом заговорила она.

Эрик не посмотрел на нее, думая лишь о том, как подставил своих людей. Не дождавшись ответа, Лиза продолжила:

— Понимаешь, в том театре, куда ты меня водил, на меня все мужчины так смотрели… А Гречина внимания не обращал. Представляешь?! На меня!!! Мне интересно стало. Я потом нарочно начала ходить в те места, куда и он. А он всё не смотрит и всё! Представляешь?! Нет, это я потом уже поняла, что он ни на что не надеялся, но это было потом… Когда мы… Как-то так получилось.

— Знаешь, — произнес Эрик, — умной ты, конечно, никогда не была, но что ты настолько дура — даже не представлял.

— Если бы ты только больше уделял мне внимания!!!

Эрик закрыл глаза, на секунду представив, как хорошо было бы сейчас оказаться на палубе «Недотроги». Он поднял голову к хмурому небу и тяжело вздохнул:

— Красавица моя…

— Я теперь не твоя! — вскинулась Лиза.

Хирург оборвал её:

— Заткнись, дура. Он не о тебе.

Лиза возмущенно фыркнула и удалилась в сторону Гречины. До пленных корсаров донеслись визгливые нотки мусорщика:

— А я требую, чтобы вы немедленно догнали и вернули мой корабль!

— Требовать ты будешь вон у неё, — сагульский аристократ кивнул в сторону Лизы. — А я тебе уже в пятый и, честное слово, в последний раз объясняю: твое корыто мы всё равно не догоним. Да и дела у нас есть поважнее. Со своими матросами разбирайся сам!

— Его Светлость всего второе плавание со мной, — Хирург тихо заговорил с Эриком. — Раньше мы, гвардейцы, одни по таким вот заданиям ходили. Теперь этого приставили… А он нудный! Молодой совсем, в башке дури полно — долг, честь… Ну, ты сам слышал, как разговаривает. Жаль, у меня нет времени ждать, пока он поумнеет. Так что с тобой мне действительно крупно повезло.

Странный переход с одной темы на другую заставил Эрика нахмуриться, но спросить он не успел.

— Милорд ведь действительно искренне хочет вернуть всё золото Сагульской короне, — спокойно продолжал Хирург. — А у меня на него совсем другие планы. Да и ребята мои со мной согласны. Так что с твоим приходом мне повезло: золота мы на шхуне не нашли, предъявим командованию ваши трупы, расскажем, как вы наших парней в пещере на ремни кромсали, как Его Светлость героически бросился в самую гущу битвы и как кровожадный Эрик Бешеный его подло убил.

Эрик медленно повернул к нему голову:

— Ты же только что поклялся, что оставишь нас в живых!

— Я?! Нет, я в таком не клялся. Это милорд свое дворянское слово давал, и я тебя уверяю — он бы его выполнил. Но он сейчас умрет.

Хирург едва заметно кивнул стоявшему рядом с мальчишкой-лордом гвардейцу. Тот кивнул в ответ, спокойно вытащил кинжал, внезапным рывком за волосы откинул аристократу голову назад и стремительным движением полоснул лезвием по горлу.

Кровь струей ударила Гречине в лицо. Тот отшатнулся, споткнулся о борт шлюпки и рухнул на гальку.

Пронзительно завизжала Лиза. Чайки с криком вскинулись в хмурое небо. Парнишка с перерезанным горлом тяжело ткнулся вперед, повалив и накрыв телом парализованного страхом Гречину.

Эрик взглянул на Георга. Тот стоял совершенно спокойно, тихо произнес:

— Рад был служить под твоим началом, капитан. А ты сейчас вот… Не бойся. Мы славно погуляли по волнам, доля у нас просто такая. У морских бродяг… — он все же на мгновение сбился, но упрямо закончил: — Не в постелях же нам подыхать…

— О бабе своей не беспокойся, — равнодушно продолжал Хирург, — хотя она уже не твоя. Да и на неё тебе, чувствую, плевать. Подвела и действительно дура. А мне вот такая в самый раз. Не люблю умных, а своему месту научу. А она еще и бойкая.

При этом сагульский командир как бы между делом, клинком, который вертел в пальцах, резко ткнул Георга в грудь и рванул лезвие обратно.

Георг рухнул на гальку без единого стона.

Хирург всё так же спокойно и буднично произнес:

— Рад был помочь старому корсару. А то и вправду — не в постели же…

Он медленно развернулся к Эрику.

В ту же секунду на берегу раздался повторный визг. Лиза не видела, как упал Георг, и, ничего не соображая от ужаса, в панике неслась прямо на них. Хирург вздохнул:

— Не на её же глазах… Скверное начало, да и ты такого не заслужил.

Обернулся к сопровождавшим их четверым гвардейцам:

— Уведите его подальше за скалы и закончите дело. И без лишнего мне! Быстро.

Эрика перехватили под мышки и потащили по каменистому побережью. Капитан не упирался. Ноги послушно переступали по камням, в голове звенела пустота.

Далеко его вести не стали — поднялись на ближайший обрыв, где валялось кривое дерево. Внизу глухо плескалось море. Эрика развернули к воде спиной, и он тут же получил сильнейший удар под дых, от которого согнулся пополам и рухнул на колени.

— Это тебе за ребят наших, — хмуро объяснили ему. — По-хорошему тебя бы надо долго резать, да еще и костер развести, чтобы ты всё прочувствовал, но приказ есть приказ.

— Ничего, на бабе его отыграемся! Она-то уж точно всё прочувствует, — заржал второй.

— Ты идиот, если думаешь, что Хирург с тобой поделится, — осадили его. — Это ты размечтался. Он себе таких баб подбирает всегда — сочных, молодых, но только сам их.

— Не по-товарищески как-то.

— Вот и скажи ему. Подойдешь и объяснишь свою точку зрения. Скажешь, что, у него есть товарищи, и они возражают.

— А вы еще баб любить можете?! — сипло удивился Эрик. — Я думал, вы друг друга только пользуете! Вон какие девочки сладенькие, и платьица у вас такие приятные — желтенькие…

— Это кто тут у нас голос подал?! — гвардеец подошел к нему вплотную и схватил за подбородок.

Укутанный веревками Эрик уцепился зубами за висящий на его поясе кинжал. Вскинув голову, рывком выхватил его из ножен и на стремительном подъеме с колен, жестко мотнув шеей, косым движением перерезал гвардейцу горло.

Трое остальных замерли.

Из-под пальцев, судорожно зажавших рану, туго брызнуло алым. Когда гвардеец замертво рухнул на гальку, остальные кинулись к Эрику, хватаясь за оружие.

Пират выплюнул окровавленный кинжал, вновь повалился на землю и в прыжке подбил ноги несущегося на него врага. Сам Эрик упал на спину, сильно ударившись затылком о ствол поваленного дерева. Двое бежавших следом солдат споткнулись о своего упавшего приятеля. Один выпрямился, выхватил меч и попытался разрубить Эрику голову. Капитан увернулся — сталь сухо стукнула рядом с ухом и застряла в древесине.

Эрик связанными руками обхватил согнутого гвардейца за шею и с силой насадил на его же клинок. Труп застыл над бревном в полусогнутой позе — только безвольно повисли руки-плети.

Двое упавших еще поднимались, когда связанный Эрик навалился на одного из них сверху и высоко задирая голову, с силой ударил его лбом в лицо.

Еще! И еще раз! И опять!!

Кровь брызгала во все стороны, гвардеец обмяк и затих.

Своей возней они мешали встать последнему. Тот, отплевываясь от песка, пытался подняться и уже стоял на одном колене. Эрик лежал на земле, навалиться на противника не успевал, поэтому оттолкнулся ногами от камней и сбил его плечом.

Гвардеец упал, кинжал вылетел из рук. Эрик навалился на него спиной, уперся в дерево и прижал к скале. Поясницей сильно надавил ему на лицо, начал душить. Руки гвардейца оставались свободными, он пытался дотянуться до горла пирата. Слишком высоко и он в отчаянии замолотил по торсу. Толстенные веревки, которыми был обмотан Эрик, смягчали удары.

— Помо…

Могут услышать. Эрик усилил давление.

— Помог… — хрипел гвардеец.

— Что у вас там?

Услышали. Послышался хруст мелких камешков под сапогами. Кто-то поднимался к обрыву.

Эрик изогнулся и вскочил. Тут же по инерции рухнул лицом вперед. Снова поднялся.

Придушенный гвардеец громко захрипел, пытаясь встать. Связанный капитан из последних сил сумел удержать равновесие, но его повело прямо к тропе, по которой уже кто-то поднимался. Эрик не успел затормозить и буквально нос к носу столкнулся с Хирургом.

Тот застыл, рука потянулась к поясу. Эрик шарахнулся назад, его опять повело, ноги не останавливались, пока земля под ними не исчезла. Он полетел с обрыва вниз.

Громкий всплеск. Связанные руки невольно попытались плыть, но путы не дали сделать ни движения. Вода накрыла Эрика, и последнее, что он успел увидеть — это как ярко-зеленые волны накатывают на торчащие из моря ярко-красные скалы.

Друзья! Книга выкладывается ежедневно крупными блоками в новой, глубоко переработанной редакции 2026 года специально для Author Today. Роман полностью готов, и финал истории Эрика и Курти будет на сайте уже через два дня.

Мне, как и большинству из вас, по-прежнему тесно и скучно в реальном мире, поэтому я продолжаю стремиться к далёким горизонтам — в космос, моря и джунгли. Скоро в профиле стартует моя горячая новинка.

Если вам нравится мой слог и приключения героев — пожалуйста, подпишитесь на мой профиль автора и поставьте лайк книге. Ваша подписка — это единственный способ для меня быстрее открыть коммерческий статус и выкатить новую серию. Спасибо за поддержку, продолжение — завтра!

Глава 9

— Куда?! — полицейский ухватил Курти за воротник. — От кого бежим?

Курти так растерялся, что не мог сообразить, что ответить. Да еще сбитое от бега дыхание. Так что он просто тяжело дышал перед пятеркой полицейских.

— Нос, посмотри на площади — кто за ним гонится?

Нос?! Интересный полицейский участок в Елове. Зуб, Нос, этот, наверное, Рот, а те двое — Уши. Занятно, кто из них правое, кто левое? Курти, несмотря на ситуацию, ухмыльнулся.

— О! Смешливый? Повторяю вопрос — от кого бежим? Ночью. Раздетый.

— Мне показалось, за мной гонятся. Я испугался и побежал.

— Кто за тобой гонится? Кому ты нужен?!

— Не знаю, не разглядел. Дяденька, отпустите, пожалуйста, меня мама ждет, волнуется, наверное.

Полицейский, наклонив голову, с неприятным прищуром посматривал на Курти. Затем, не отпуская его, второй рукой прошелся по его одежде.

— Ничего. А я, грешным делом, подумал, что кошелек найду. Вот увидел тебя и сразу такая мысль в голову пришла. Не знаешь почему?

В этот момент Курти поблагодарил бога, что спрятал кошелек в подвале, между бочками.

— Нет. Какой кошелек?! О чем вы говорите? Я маленький еще кошельки носить.

— Я таких вот маленьких около порта навидался. И кошельки у них были часто. Вот только не свои.

Вернулся Нос.

— Нет там никого. Площадь пустая. Да и не видно ничего — темно.

Слава богу — мелькнуло в голове у Курти. Бен и Бородач заплутали в улочках.

— Хорошо, что нет, я все же боялся, что за мной кто-то бежит. Страшно ночью… так я пойду?

— Мама ждет, говоришь. А кто твои родители?

— Папа в порту грузчиком работает, мама дома — хлеб печет.

Заговорил про хлеб и непроизвольно сглотнул. Полицейский все с тем же прищуром смотрел на него. Затем медленно протянул:

— Ну-у, ладно.

Его хватка уже стала слабнуть, когда он вдруг покачал головой.

— Нет, парень, никуда я тебя не отпущу. Что-то не нравишься ты мне. Темнишь. И почему раздетый совсем?

— Да ничего я не темню, мне домой надо. Я бы уже давно там был, да испугался, когда за мной кто-то погнался. Плащ бежать мешал, вот и скинул.

— Тем более с нами пойдешь. А то поймает тебя этот «кто-то», а так ты с нами, в безопасности, а так еще и замерзнешь. Давай-давай, не упирайся…

И не слушая возражений, держа за шкирку, повел его с собой.

* * *

Обнесли один угол вмурованными в пол и потолок железными прутами — вот тебе и камера. На удивление просторная, но ничего похожего на скамью. Та же солома на полу, что и на чердаке у Курти, и даже теплее, чем там. Неудивительно, мерзнуть полицейские не хотели, и у стены стояла огромная печь-камин. Горела она жарко, а открытый огонь сносно освещал комнату. По стенам и потолку плясали жуткого вида тени. В противоположном углу стояла кушетка с наваленным на нее тряпьем.

Соседом Курти по камере оказался лохматый тип неопределенного возраста, пьяным взглядом посматривающий на паренька. Курти на всякий случай отодвинулся в другой угол.

Когда его только ввели в участок, или точнее будет сказать — втащили, сидящий за единственным столом необъятных размеров полицейский заинтересованно спросил:

— Привет, Сигмунд. Это у тебя кто? Воробей? Кошельки таскает?

— Непонятно. Кошелька при нем нет, но он мне не нравится.

— Может, скинул, когда вас увидел?

— Нет. Он на нас налетел. Говорит, гнался за ним кто-то. Но мы никого не видели.

— Ясно, давай в камеру, утром разберемся, а сейчас собирайтесь и за мной все.

Полицейский впихнул Курти в камеру и, запирая за ним дверь, удивленно обернулся:

— Да мы только с дозора, там же холод собачий!!!

— Зубу объяснишь. Он всех в «Свинью с кувшином» зовет. И кажись, не праздновать. Что-то там случилось.

— Что? Матросня опять подралась? Если кого прирезали, то это до утра подождать может?! Куда они денутся из города-то?! Ночью корабль никто не выпустит.

— Я сам не понял, что случилось, но что-то серьезное. Посыльным Прыщ был, а он мало того что тупой, так еще и косноязычный. Я ни хрена не понял. Что-то украли у кого-то из клиентов. Что-то важное.

— Ишь ты! Важное! У клиента. А нам-то что?! Сам лох, сам пусть и разбирается.

— Говорю же — не знаю!!! Может, награду обещал клиент? Пошли, короче!

— Дай хоть…

— Не дам, сказано — пошли!!! Зуб и так на слюну исходит.

— Да знаем мы, на что он исходит, — пробурчал один из стражников. — Этих кто охранять будет?! — он ткнул рукой в сторону Курти с соседом.

— Брюхана оставь.

— Брюхан!!!

— А! — То, что Курти принял за груду тряпок, оказалось человеком. От окрика он поднялся и, сонно хлопая глазами, смотрел на окружающих.

— Мы уходим. За этими присматривай.

— Хорошо, — ответил Брюхан и лег на другой бок.

— Брюхан!!!

— Ладно, встаю. Куда они денутся?!

Курти слушал разговор ни жив ни мертв. «Что-то важное». Еще бы, кошелек, набитый таким количеством золота! Конечно, важное. Кто ж знал, что Бородач еще полезет за ним в этот вечер! Кто ж знал, что у них там дела какие-то с Зубом!! Сейчас стражники придут в трактир, узнают, в чем дело, и сразу вспомнят про Курти! Даже такие тупицы, как они, поймут, о ком речь!

Один из стражников поинтересовался у Брюхана:

— Ты опять пьяный, что ли?

— Да я чуть-чуть совсем. Холодное же!

— Тебя, по идее, жир греть должен. Удивительно, что снег вокруг тебя не тает. — Сигмунд кинул ключ от камеры Брюхану. Тот поймал и поинтересовался:

— А у тебя выпить есть?

Стражник плюнул, подхватил алебарду и вышел за остальными.

— Слушай, может, пару монет оставишь? Лавка Гринольва за углом, он вино совсем задешево продает!

— Это потому, что это не вино, а бурда. И не вздумай к заключенным заходить.

Дверь впустила морозный воздух и хлопнула.

— Нету? Жа-а-аль. Пару монет бы.

Брюхан повесил ключ себе на пояс и повалился обратно на кушетку.

Курти сел на пол и, прислонившись спиной к стальным прутьям, схватил себя за голову. До «Свиньи с кувшином» идти всего ничего. Пока придут, пока разберутся — поймут и сразу назад. Времени нет совсем. Из камеры не выбраться! Но выбраться надо!!! Или как Колокольчика… Что же делать?! Неужели ему отрубят руку?!! Нет! И у него будет тот же взгляд, как у Колокольчика.

Курти поднял голову и увидел, что его сосед по камере, так же прислонившись головой к решетке, мирно дрыхнет. Курти ему позавидовал. Вот у кого ничего страшного в жизни не происходит. Выпил, подрался, переночует в камере, и завтра его вышвырнут. Курти скользнул взглядом по пьянчужке. Красочная форма забрызгана свежей грязью. Музыкант городского оркестра. Где-то играл, что-то отмечали, и, как всегда, музыканты нажрались… Стоп! Форма.

Курти взглянул в сторону Брюхана. Тоже спит. Курти тихо встал и подошел к музыканту. Голова задрана, через открытый рот вылетают звуки, далекие от чарующих музыкальных. Мундир расстегнут, и не холодно ему! Яркие медные пуговицы свисают с воротника, с обшлагов.

Курти осторожно потянул за одну из них. Черт! Крепко пришита. Он потянул сильнее. Музыкант хрюкнул во сне, повернулся и потянул руку на себя. Курти отпустил рукав. Время! Время! Чтобы его…

Музыкант перестал ворочаться. Курти огляделся. Над головой музыканта, на одной из горизонтальных стальных палок решетки, был заостренный уголок. Курти осторожно ухватился за пуговицу на рукаве и потянул ее вверх. Музыкант, которому задрали руку, захрапел, но не проснулся. Курти завозил нитками пуговицы по острому краешку. Пуговица легко отделилась.

Курти вернулся в «свой» угол. Взглянул в сторону Брюхана. Спит. Курти подкинул пуговицу вверх. Она подпрыгнула, скучно звякнула и затихла. Брюхан даже не повернулся.

Курти подобрал пуговицу и высоко подкинул её. Та громко дзинькнула и с мелодичным пристуком запрыгала по каменной камере.

Брюхан развернулся на кушетке. Курти сонным взглядом посмотрел на него и, зевнув, закрыл глаза. Услышал, как направляется к ним стражник.

— Эй, это что сейчас было?

Курти открыл глаза и, изобразив удивление, посмотрел на Брюхана, стоявшего у решетки:

— Что? Где было?

— Ты не придуривайся. Тебя, помнится, Сигмунд говорил, что обыскивал?

— Да, обыскал. Кошелек, говорит, искал. Хотя откуда у меня…

— Правильно. Он кошелек искал. Не нашел. А несколько монет спрятать легче. Иди-ка сюда!

— Зачем это?

— Иди, кому сказано!

Курти с как можно более недовольным видом подошел к решетке. Брюхан, даром что уперся в нее животом, руки имел длиннющие. Он, протянув их сквозь решетку, цепко схватил Курти и стал обыскивать.

— Ничего, — разочарованно произнес он. — Но я же точно звон слышал!

— Звон?! — переспросил Курти. — Так это вон у того типа пуговица оторвалась, когда он ворочался. — Он ткнул пальцем в спящего музыканта.

Брюхан посмотрел в указанном направлении. Отпустил Курти, сделал пару шагов, присел и, всё так же через решетку, притянул к себе пуговицу. Повертел, разочарованно вздохнул, откинул её в угол и вновь бухнулся на кушетку.

Курти ждал минуты полторы, не больше. Стражники могли вернуться в любой момент. Он тихо поднялся, вытащил из кармана ключ от камеры, который ловко снял с пояса у Брюхана, и, просунув руку сквозь прутья, вставил его в замок. Ржавый механизм заскрипел, и Курти замер. Но Брюхан, похоже, успел уснуть. Курти закусил губу и с перекошенным лицом повернул ключ второй раз. Снова заскрежетало. Брюхан ответил ему храпом. Курти выдохнул, приоткрыл дверь и…

— Эй! Ты куда это собрался?!

Курти подпрыгнул и не сразу сообразив, кто с ним разговаривает, стремительно обернулся. Пьяный музыкант недовольно смотрел на него.

— Что это за скрип был? Разве труба так должна звучать?! Бездарь ты, Кьярваль! И руки из задницы растут. Только потому в оркестре и держат тебя, что ты на дочери этой муниципальной сволочи женат. А так толку от тебя никакого! Бездарь! Я это и тестю твоему скажу! В лицо! Всю правду! Я никого не боюсь!

Он же сейчас Брюхана разбудит!

Курти чуть губы себе не разбил, с такой скоростью ударил по ним пальцем:

— Тс-с-с…

Брюхан перестал храпеть. Затем, не поворачиваясь, сонно рявкнул:

— А ну тихо там! Разорались!

Курти в ужасе перевел взгляд на музыканта, боясь, что правдолюбец прямо сейчас и начнет резать правду-матку в глаза Брюхану. Но тот уже спал.

Курти постоял в проеме, затем тихо прикрыл за собой решетку, боясь, что если Брюхан повернется, то заметит, что она открыта. Отсутствие Курти заметить будет сложнее — он ведь сидел в дальнем углу.

Мальчик сделал несколько осторожных шагов к выходу, не сводя глаз с Брюхана. Тот опять захрапел. Курти пересек комнату и протянул руку к дверной ручке…

Ручка наклонилась сама, без его помощи. Курти не успел удивиться такому чуду, как дверь не спеша стала открываться. Курти метнулся к камину. Это была печь, вмурованная в стену, и мальчик заскочил за неё, прижавшись к теплому камню. Верно говорят, что темнее всего у пламени свечи. Он оказался на той же самой стороне, где стояла камера, но полностью скрылся за печью.

разоряют!

Зуб!

Если бы Курти мог сильнее вжаться в стену, он бы это сделал.

— Проходите, садитесь. Здесь не таверна, людей мало, можно спокойно поговорить.

Послышался звук отодвигаемого стула.

— Вот, прошу. — Спустя секунду: — А этот спит, как всегда. Вставай давай!

— А, Зуб, здорово. Слушай, у тебя есть выпи…

— Отставить!!! Что за фамильярность! Какой я тебе Зуб!!! Ко мне обращаться — капрал Фрейвар! Вот распустились!

— Э-э-э… чего?

— Не обращайте внимания. Этот недотепа здесь недавно служит, еще не научился правильно обращаться.

— Послушайте, Зуб или как вас там… капрал… Мне совершенно все равно, как вы общаетесь со своими подчиненными. Меня интересует только одно — вернуть украденное.

Бородач! И этот здесь! Казалось бы, куда уж Курти сильнее влипнуть. Оказывается, можно. И чего это Зуб перед ним так распинается?!

— Конечно, не извольте беспокоиться! Поверьте, мы вернем вам пропажу в самые короткие сроки. Рядовой Вагни, где все?! Я отправил посыльного еще полчаса назад.

— Так они это… — голос Брюхана-Вагни был растерянным. Он тоже не понимал, почему Зуб так раскланивается с этим незнакомцем. — К вам в таверну и направились. Недавно совсем.

— Вот черт! Разминулись, значит. А ты чего здесь?

— Так я дежурный, да и заключенных охранять надо.

— Кто у тебя там?

— Музыкант из городского оркестра. На свадьбе у Тюрьдисов напился, в драку полез. А второго недавно Сигмунд с ребятами привели. Подозрительным показался.

Секунд десять стояла оглушительная тишина. Даже музыкант не храпел в это время, а Курти вполне серьезно подумал, что сейчас эти трое услышат, как бешено бьется его сердце!

— Какой второй? — голос у Зуба был скорее растерянный, чем удивленный.

— Вот этот… э-э-э… а где он?

Опять тишина.

— Дыхни-ка.

— Это ни при чем…

— Значит, все-таки пил.

— Я чуть-чуть совсем, чтобы согреться.

— Чуть-чуть. У тебя в глазах двоится!

— Да нет же! Они мальчишку привели, как раз перед тем, как к вам уйти. Странный такой. Рожа вся избитая и в одной рубашке почему-то…

В этот раз тишина длилась секунды две, не больше.

— Что?! Где он?!

— Я ж говорю, здесь был. Вот только сейчас…. кажется.

— Кажется?! Ты, пустоголовая бочка из-под вина! Что тебе кажется?! Где мальчишка?!

Раздался треск. Похоже, Брюхана схватили за грудки.

— Так, постойте. — Голос Бородача. — Ты говоришь, он в камере сидел?

— Ну да!

— Камера запирается?

— Конечно. Вот ключ… э-э-э… а где он?!

— Где он?! — опять Зуб. — Где он?!! Ты какие-нибудь другие слова знаешь, кроме «где он»?!!

Брюхан вместо ответа громко икнул.

— Значит, ни парнишки, ни ключа, — констатировал голос Бородача. — Парня обыскивали?

— Да.

— Что при нем нашли?

— Ничего не было. Его Сигмунд обыскал, и я потом.

— А ты зачем? — поинтересовался Зуб.

— Э-э-э… ну это… для бдительности… вдруг пропустили чего.

— Значит, кошелек он где-то спрятал. Но где? Времени у него было немного. — Бородач.

— Да что гадать, поймаем — спросим. — Опять Зуб.

— А вы поймаете?

— Да, конечно! Куда ему деваться? У нас не столица. Город небольшой. А его будут искать все! Город прочешем — найдем! Да ему спрятаться негде. Он же приблудный! Родственников нет. Знакомых, таких, чтобы согласились его спрятать, тоже нет. Он никто!

Курти стоял и слушал, опустив голову. А ведь Зуб прав. У него никого нет! И идти некуда. Совершенно.

— А ловкий паренек, — усмехнулся Бородач. — Кошелек увел так, что я и не заметил. Из камеры выбраться сумел, ключ стащив. Талант!

— У нас для таких талантов даже призы есть, — кивнул Зуб. — Огонь и секира. А этот давно напрашивался. Я б ему еще и язык отрезал, но думаю, так и быть — руки хватит. А её я ему самолично отрублю!

— Сурово тут у вас, смотрю.

— Почему сурово? — обиделся Зуб. — Это у нас еще по-доброму. Только после того, как третий раз поймают. В других странах, на Востоке, я слышал, после первого же случая — хрясь и все! А что?! Правильно! Это у нас с ними возятся чего-то. А надо тоже сразу. Горбатого могила исправит. Раз один раз попался — всё! Значит — вор! А воры не меняются.

— Ну почему…

— Да потому! — довольно грубо перебил Зуб. — Уж я-то опыт имею. Они всегда начинают воровать снова! Этот Курти единственный был кто, после второго предупреждения, за ум взялся… Казалось бы! Работу нашел. А как только представилась возможность — тут же вся его воровская сущность проявилась! Да что я вам-то рассказываю?! Он же вас и обворовал!

— Давайте просто его поймаем. Мне лишь нужно вернуть свое. Это сейчас самое важное. Надо же, как из-за какого-то незначительного происшествия может круто поменяться судьба такого важного дела!

О чем это он?! Хотя да! Деньги — это всегда важно! Курти поднял голову и увидел, что музыкант из-за криков опять проснулся и теперь сквозь решетку с интересом смотрит на зажавшегося в уголке Курти. Курти поднял ладонь перед своим лицом и завертел ею — «отвернись»! Музыкант не понял, чего от него хотят, и только нахмурился.

Курти опять прошиб холодный пот — а если сейчас кто-нибудь в комнате обратит внимание, чего это заключенный ужимки корчит, уставившись в угол?

— Налить вам вина? — Зуб продолжал обхаживать незнакомца.

— Налейте, — скучающе ответил Бородач.

— Так нету! Я о том и говорю, — Брюхана увлекла перемена темы в разговоре. — Я к Гринольву сбегаю?

— Как нету?! А бочонок в нижнем шкафу? — спросил Зуб.

— Так он это… давно уже… того. Еще три дня назад… Холодно здесь… вот я и… мы, то есть… его. Нет, правда холодно!

— Рядовой Вагни!!!

— Да успокойтесь вы. Я б и вправду выпил. А то вечер сегодня выдался суматошный, — голос Бородача звучал примиряюще. — Вагни, верно? Вот вам деньги, сходите, купите, что и сколько считаете нужным.

Послышался звон монет.

У него еще деньги есть?! Неужели кошелек нашли?!!! Нет! Этого не может быть. Ведь они только что говорили, что Курти надо поймать, чтобы вернуть краденное. У него что, два кошелька? И в каждом столько денег?!

Вот толстосум! Сволочь жадная! Ну и оставил бы тот, другой, Курти!

— Я мигом сбегаю, самого лучшего возьму!

— По пути не выпей! — когда хлопнула дверь, Зуб продолжил: — А вот касательно того разговора о моем повышении? Вы действительно можете это сделать?

— Вы уже столько раз спрашивали об этом, что я не знаю, как еще вам ответить. Хотите, прямо сейчас покажу бумаги и гарантирую, что подпишу их сразу после того, как мне вернут украденное?

— Я спросил без задней мысли, но давайте посмотрим.

Звук отодвигаемого стула. Они у дальней стены. Дежурный сидел спиной к камере. Если они сейчас оба за столом, то комнату не видят.

Курти осторожно выглянул из-за камина. Точно! Бородач сидел на месте дежурного, Зуб сбоку, но наклонился над столом так, что спина Бородача закрывает ему обзор.

Курти тихонько сделал первый шаг. Хорошо, полы глиняные. От такого жаркого камина дерево бы просохло так, что каждая доска скрипела бы. Бородач и Зуб увлечены разговором. Курти прошел уже полкомнаты, когда музыкант захрапел. Курти вздрогнул, испуганно уставился на источник звука и повернул голову к тем двоим за столом.

Зуб, не поворачивая головы, бухнул:

— Тихо там!

Удивительно, но храпеть пьянчужка перестал.

Курти сглотнул и двинулся дальше. Дверь уже совсем рядом и, помнится, открывалась совершенно бесшумно. Метели на улице нет, значит, звука улицы они не услышат. За столом послышался звон. Бокалы готовят.

— И мне вина! — вдруг снова подал голос музыкант.

— Я тебе сказал — тихо… — голос Зуба оборвался на полуслове.

Курти повернул голову и встретился с ним глазами.

До двери оставалось три шага, не больше. Курти преодолел их за мгновение. Рванул ручку и вылетел на холод. Стремглав помчался по улице, слыша, как сзади летят стулья и по глиняному полу грохочут сапоги.

Курти второй раз за ночь нырнул в пропахшую солью и гарью темноту Еловы. Свернул за первый же угол и едва не разбил себе нос обо что-то деревянное. Это «что-то» отлетело в сторону, с треском разбилось об обледеневшую мостовую, но перед этим громко выматерилось. Курти вскочил, перепрыгнул через продолжавшего ругаться, растянувшегося на камнях Брюхана, краем ноги наступил в разлитую жижу и носом учуял, что горе-стражник сэкономил и вино купил дрянное, вонючее, но крепкое.

Додумывать эту мысль бывший работник трактира продолжил на бегу. Он услышал за собой цоканье кованых сапог о мостовую. Улица, как назло, была протяженной и никуда не сворачивала. Кроме того, она беспрерывно петляла, так что разогнаться было невозможно. Курти едва не запаниковал, слыша, как приближается топот.

Заметил справа невысокий забор, прикрывавший узкий проулок между домами, и, притормозив, попытался с ходу заскочить на него. Ободранные пальцы лишь скользнули по обледенелым прутьям, и Курти в который раз за ночь упал. Клацнули зубы. Мальчик, несмотря на боль, удивился, что не увидел искр — так здорово он шарахнулся.

Вскочил, в прыжке уцепился за горизонтальные прутья, подтянулся и залез на забор. Обернулся и увидел, как к нему несется Зуб. Спрыгнул на обратную сторону… и повис на собственной рубашке, зацепившейся за заостренный штырь. Оголившуюся спину обжег холодный металл. Дернулся! Раз! Два! И без того латанная-перелатанная ткань с треском порвалась. Курти приземлился на карачки и еле успел отскочить, как к его лицу между прутьев метнулась рука Зуба. Пальцы схватили воздух перед самыми глазами.

Курти отшатнулся, вскочил и стал протискиваться между домами. Каменные стены были холодными, и порванная рубаха мгновенно дала это почувствовать.

— А ну вернись! Хуже будет!

Вот зачем это всегда говорят?! Ясно же, что не вернется Курти и хуже, чем оказаться в лапах у Зуба, ничего быть не может.

Курти молча продолжал пролезать между домами. Расстояние между ними было совсем узким, стены сходились всё ближе. Курти, не сводя глаз с полицейского, спешно продолжал пропихивать себя, и когда до выхода на улицу оставалось пара футов, с ужасом понял, что застрял. Он попробовал двинуться туда-обратно — бесполезно. Стены держали крепко. Курти тяжело дышал и испуганно смотрел на Зуба.

— Да ты никак застрял?! — радостно констатировал полицейский. — Вот ладненько. Я сейчас с той стороны подойду. Ты это… не уходи никуда.

Зуб довольно заржал над собственной шуткой:

— Не переживай, я тебя вытащу. Обдеру, конечно, но это ничего, нормально. Это ты привыкай, скоро ты еще более куцым станешь. На целую руку короче!

Зуб пропал из поля зрения — побежал проход искать. Долго это не продлится, рано или поздно он его найдет и скоро будет здесь. Что дальше, понятно — Зуб это достаточно красочно расписал.

Курти изо всех сил напрягся, попробовал пролезть, но не смог. Он чуть не заплакал от отчаяния. Положение страшное. Ведь его действительно скоро, ободрав об стены, вытащит Зуб. Силенок у него хватит, а потом… Курти закрыл глаза и опять вспомнил взгляд Колокольчика.

Курти поднял глаза. Над ночной Еловой висело скучное, беззвездное небо. Луны и той нет. Темно, и Курти с его умением видеть в темноте мог разглядеть не больше пары футов перед собой. На улице проще — там нерастаявший снег подсвечивает. А здесь, между домами, видно только стену, в которую уперся носом. Где-то забрехали собаки. Холодно. Зато голод исчез напрочь.

Не ныть! Пожалеть себя успеется — будет время, когда тебе собственную руку покажут. В ярде от тебя самого.

В ту сторону невозможно — там еще у̀же становится. Но ведь сюда как-то влез! Курти попытался протиснуться обратно. Бесполезно. Зажат намертво. А если так?! Он повернул ступни в сторону решетки, через которую перелез. Теперь колени не упирались в стену, а смотрели в сторону. Тогда Курти попробовал присесть с наклоном в ту же сторону. Тяжело и медленно, обдирая грудь и спину, тело поддалось. Еще… еще… и еще чуть-чуть… Когда преодолел «мертвую точку», стало легче. Курти «выпал» к решетке и перелез обратно.

Ежась, боясь напороться на кого-нибудь, быстрым шагом устремился по улице.

«Свинья с кувшином». Дело даже не в том, что здесь искать не будут. Зуб — детина недалекий, но дело свое знает неплохо и вполне может сообразить: раз при обыске кошелька не нашли, то спрятать его Курти мог в трактире. Следовательно, вполне способен сюда вернуться.

Для самого Курти вопроса — возвращаться или нет? — не существовало. Он затеял это всё только ради денег. Жизни в Елове ему теперь не будет, значит, надо на юг. А без денег там делать нечего.

Он часа два наблюдал за трактиром, прежде чем сунуться. Внешне всё было спокойно, и он решился. По-хорошему, надо было бы подождать еще часа полтора, дождаться «Волчьего часа». Полчетвертого утра — самое воровское время. Самый крепкий сон. Но к тому времени он так замерз, а с моря налетел ветер, что надо было переместиться куда-нибудь за стены.

Лезть по водосточной трубе на крышу соседнего дома было самой настоящей пыткой. Невыносимо холодно, застывшие пальцы еле сгибались и болели от каждого прикосновения, а трубу приходилось сжимать крепко. Он едва не упал на самом верху, но сжал зубы и, подтянувшись, втащил себя на крышу. Обледенелая черепица заскребла по голому животу. С крыши дома Курти перелез на крышу трактира и влез на собственный чердак. Здесь ничего не изменилось. Не заходили. Тихо открыл дверь. Так же тихо спустился привычным маршрутом в зал. Бродить по ночному трактиру не впервой.

Войдя в зал, первым делом он бросился к камину и прижал руки к печи. И чуть не застонал от разочарования. Она была еле теплой. Хорошо протопленная печь будет греть всю ночь, но раньше этим занимался Курти, а теперь некому. Что Шмяк, что Бен — то ли не умели топить, то ли поленились. Курти бухнулся на колени и засунул руки в золу. Головешки еще не полностью остыли, и Курти впервые за ночь испытал что-то вроде блаженства. Руки грелись, но зубы продолжали выбивать чечетку. Посидев пару минут у камина и тихонько помычав, Курти поднялся и в темноте зала направился за стойку. И сразу остановился. В темноте было видно, что на стойке стоит та самая цветастая тарелка, а в ней лежит здоровенный кусок колбасы. То ли забытый, то ли приготовленный. Курти схватил его, откусил кусок, стал жадно жевать. Сильно запахло чесноком. Засунул остальную колбасу за пазуху, зашел за стойку.

Крышка погреба за стойкой никогда не запиралась, да и мусорным баком её подпирал лишь Курти, и то только однажды, когда прятал Колокольчика.

Крышка не скрипнула, Курти спустился вниз. Метнулся к бочкам, нащупал кошелек, вытащил, сунул за пазуху, к колбасе. Дорогой кошелек из неизвестной гладкой ткани приятно ласкал голое тело. Какой же он тяжелый!!! Захотелось раскрыть его прямо здесь, но темно, да и опасно. Надо быстрее сваливать! Метнулся обратно, поднялся по лестнице и только вылез из люка, как хлопнула входная дверь.

Закрыть погреб?! Нет, не успеет. Услышат.

Курти согнулся за стойкой и прижался к ней.

— Где он?

— Да прямо вон там, в углу.

— Да. Место поукромнее!

Раздался смех.

Курти замер с непрожеванной колбасой во рту. Он узнал голоса. Это были Зуб, Бородач и Шмяк. Выследили! Входная дверь перекрыта — значит, через чердак на крышу. Так же, как вошел.

Курти напрягся и приготовился к рывку.

— Не замерзнет? Всю ночь на полу пролежал.

Курти, уже собиравшийся выпрыгнуть к лестнице наверх, остановился. «Всю ночь на полу»? О чем речь?

— Слышишь, приятель. О тебе заботятся. Боятся, чтобы не простыл.

Не к Курти же Зуб обращается?! Возникло непреодолимое желание выглянуть из-за стойки, но Курти благоразумно его в себе подавил. Да и темно.

Как будто услышав его мысли, кто-то, видимо Шмяк, зажег пару ламп. На стене перед Курти криво затанцевали стертые силуэты.

— Господа, я так понимаю, что моя роль во всем этом уже закончена. Так у меня к вам просьба — вы не могли бы забрать его и унести. Честно вам скажу, я слегка нервничаю из-за своего участия в… м-м-м… — Шмяк не мог закончить фразу.

— В аресте государственного преступника? — подхватил Бородач.

— Называйте как хотите, но если его приятели решат, что я к этому как-то причастен…

— Не решат. Да и плевать им, поверь. Россказни об уголовном братстве, мести и тому подобном сильно преувеличены. А этот и никому не нужен, да и никому ничего уже не расскажет.

— Может быть, но я бы не хотел узнать, так это или нет, из первых рук.

— Рассказывать я, что ли, кому-то буду?! Спасибо вам за помощь. Всё, можете идти. Дверь мы сами закроем.

Раздались шаги. Шмяк поднимался по лестнице. Затем послышалась возня. Зуб произнес:

— А вам не все равно, замерзший он или нет? Вам ведь главное его доставить.

— В том-то все и дело, что он живой нужен. К нему вопросов много.

— Каких? — в голосе Зуба слышалось искреннее любопытство.

— Я, конечно, мог бы тебе, приятель, наврать всё что угодно, но зачем? Область, о которой его будут расспрашивать, тебе совершенно неизвестна. И поверь, тебе же от этого только лучше.

Курти осторожно выглянул из-за стойки. Его часть зала была совершенно темной, а троица преследователей расселась за одним из столов у камина, где был свет. Впрочем, не троица — четвертый лежал связанный перед ними. Во рту кляп. Белобрысый, здоровый — Мельник.

— А почему вы не забрали его в участок сразу? — спросил Шмяк.

— Там слишком много лишних глаз. А тут никого ночью нет.

То есть всё это время Мельник был здесь. И наверняка видел, как Курти спустился в погреб! А если он им сейчас расскажет? Хотя у него кляп во рту.

— Ладно, ноги я ему развяжу. Не тащить же его по морозу. Сам дойдет.

Зуб освободил Мельнику ноги, поднял его. Тот злобно рыкнул на него. Зуб лишь усмехнулся и похлопал связанного по щеке:

— В чем-то мне будет тебя не хватать.

— Что, щедро платил? — Бородач смешливо смотрел на Зуба.

Зуб удивленно хлопал глазами:

— Кто платил? Что?

— Да мне все равно, честное слово. В маленьких городах своя жизнь, свои законы и правила. Так было, есть и будет.

— То есть в больших всё по-другому? — теперь насмешка звучала в голосе Зуба.

— Нет! Там еще хуже. И гораздо масштабнее.

— Так было, есть и будет, — закончил Зуб. — Нет, не так уж и щедро. А вы обещаете мне пост префекта городской полиции. То есть я, в любом случае, в выигрыше.

— Вот мне интересно, как отреагирует нынешний префект, когда ты к нему с бумажкой о твоем назначении заявишься. Здесь ведь глушь у вас, пошлет тебя к черту — и всё. Кто ж проконтролирует-то?

Зуб, не отпуская Мельника, наклонился к Бородачу и подмигнул. Весело произнес:

— Вы мне главное бумажку дайте. Мне все равно не ужиться со старым префектом. У него свои дела, свои связи. И не нужно, чтобы он копать под меня начал. Людей своих настраивать. А проконтролировать, чтобы он этого не делал, я как-нибудь сам смогу. Вы ведь правы — здесь у нас глушь.

— Вы что же? Собираетесь…

— Что? Смущает? Просто дайте мне бумажку, а остальное… — Зуб душевно повел рукой, — ведь не интересно это вам. А?! … Плюс деньги, которые вы за мальчишку обещали. А я его поймаю! А потом развернусь. С бургомистром договорюсь. Знаю как. И это будет только мой город… да что ты дергаешься?

Это уже Мельнику, который упрямо мотал головой в сторону стойки, где затаился Курти.

Курти убрал голову, вжался спиной в дерево. Вот гад! Это Мельник выслуживается, про деньги за «мальчишку» услышал. Он что, думает, будто его освободят, если он беглеца сдаст?! Идиот!

— Чего он головой трясет?

— Не знаю, вина, наверное, захотел.

Курти покосился на расставленные над его головой бутылки в стеллаже.

— Не-а, парень, вина ты не получишь.

Мельник замычал еще сильнее и сразу же перешел на стон. Кажется, Зуб ему под дых врезал.

— Вообще я бы вина выпил! Холодно, да и под настроение. Вы мне, помнится, уже обещали вино.

— Обещал — выпьем. Где-то здесь было неплохое, которое Шмяк не для матросни держит.

Звуки шагов. Зуб шел к стеллажу. Курти вжался в дальний угол стойки. Темно. Может, не заметит?! Зуб зашел за стойку, сделал два шага и замер. Удивленно уставился на Курти, прищурился и, скривив рот, произнес:

— Вот это…

И следующим шагом рухнул в открытый погреб. Точно как Колокольчик позавчера, забрякал по ступенькам вниз, только с гораздо большим грохотом.

Курти вскочил, перепрыгнул через люк. Зуб для его комплекции обладал поразительной реакцией — он сразу же вскочил, выстрелил рукой из-под лестницы и сцапал Курти за ногу. Курти упал, развернулся и схватился за крышку люка. Второй рукой Зуб ухватился за край пола и стал подниматься. Курти вырвал ногу. Пальцы Зуба скользили по доскам, когда Курти с силой обрушил на них тяжелую крышку. Раздался хруст и дикий вопль Зуба.

Курти с неожиданной для себя самого яростью подпрыгнул и еще раз с силой обрушился на край крышки. Вопль перерос в протяжный болезненный вой.

Курти выскочил из-за стойки. Бородач находился у стола и непонимающе смотрел в их сторону, положив руку на рукоять меча.

Не останавливаясь, Курти помчался наверх. Поворачивая на второй этаж, выскочил на выходившего из своей комнаты Шмяка — со свечой в руке, видимо, тот вышел на шум. Не останавливаясь, Курти дунул на фитиль и помчался дальше наверх.

Добежал до своей бывшей комнаты, мигом выбрался на чердак и по крыше в темноте помчался к соседнему дому. Ориентируясь исключительно на слабо очерченный снегом силуэт, перемахнул через пролет между крышами, добежал до водосточной трубы и, опять чуть не упав, вконец разодрав и без того израненные руки, спустился по трубе на мостовую. Спрятал ладони под мышки, согнулся и быстро завернул в первый же переулок.

Глава 10

— Ганпагские волки считаются пусть не самыми большими среди всех южных, но уж точно самыми свирепыми. Они на обычных волков севера и не похожи. Намного больше, размером почти с небольшую лошадь. Длинные, со взъерошенной холкой, гибкие как кошки и такие же полосатые. Удлиненные приплюснутые морды с загнутыми клыками, торчащими из закрытой пасти.

Этот волчонок не знал, что он не из самого крупного вида, но что свирепее их никого нет, у него не было даже сомнений. Но как вести себя в нынешней ситуации, не представлял. Грозно зарычать? Пока решил подобраться поближе и посмотреть.

Береговая линия была сплошь зеленой. Ветви мангровых деревьев свисали над морской водой, а кое-где и погружались в нее. Волчонок высунул мордашку из зарослей и с любопытством понюхал заинтересовавший его предмет. Предмет в ответ зарычал. Что сделать было нелегко, так как он держался зубами за ветвь. Если бы не это, его давно бы снесло течением.

Волчонок зарычал в ответ и осторожно попробовал куснуть рычавшего. Предмет зарычал еще громче и бешено завращал глазами. Волчонок дернулся назад, но ненадолго. Предмет был немногим крупнее его и менее подвижным. Снова приблизил морду вплотную к его лицу и понюхал. Пахло вкусно. Кровью.

Волчонок оскалил пасть и попытался куснуть. Непонятный предмет был полностью связан, еле держался зубами за ветвь, и всё, что мог сделать, это снова зарычать. Хищника это не остановило, его морда была уже совсем близко.

Связанный неожиданно оторвался зубами от ветки и вцепился волчонку в нос. Бедный зверек завизжал и подался назад. Связанный не отрывался от его носа. Волчонок, продолжая визжать, завозил всеми четырьмя лапами и, пытаясь вырваться, вытащил вцепившегося в его морду человека на берег. Замотал головой, вырвался и с визгом умчался в лес.

Эрик выплюнул изо рта шерсть и, тяжело дыша, остался на берегу. Минуты две лежал не двигаясь, наслаждаясь ощущением твердой поверхности, потом решил, что валяться связанным на неизвестном берегу, где бродят хищники, не очень умно.

Попытался подняться, но безуспешно. Был настолько вымотан, что с трудом шевелился. Последние силы ушли на стычку с волчонком. Когда же оказался на берегу, тело решило, что задача по спасению выполнена, и отключилось. Единственное, на что его хватило, — вырвало.

Заставив себя сесть, огляделся. Увидел перед собой каменистый выступ и пополз к нему. Ползти было тяжелее, чем идти. А сил не было совсем. Он раньше и не знал, что это выражение надо понимать буквально. В три бесконечно долгих перехода, несколько раз отдыхая, заставил себя подлезть к камням.

Незадача. Все они были округлыми и гладкими. Эрик, сидя, минуту тупо смотрел перед собой. Голова гудела, перед глазами стояло красное марево, и он боялся отрубиться. А этого делать было никак нельзя!

Сидя на заднице, загребая ногами, обогнул скалу. Дальше от моря появились острые углы, не тронутые и не сглаженные водой. Медленно подполз к одному из них и бессильно уперся лбом в камень. Посидев так с минуту, повернулся и начал тереться веревками об острое.

Без толку. Мокрые волокна плохо поддавались, а тереть сильнее он не мог. Не было сил. Солнце палило нещадно, веревки начали подсыхать, но по-прежнему не поддавались, а лишь сильнее сжимались, высыхая. Эрик даже застонать не мог — сил не было. Лишь слабо замычал. Изо рта вырвался низкий, тонкий сип, которого Эрик испугался. Он не узнал своего голоса.

И тут понял, как хочет пить! Сильнее всего на свете! В мире не было ничего, кроме его жажды!

Сидя он выпрямился, сделал глубокий вдох, расправил грудь и резко отвел плечи назад. Веревки натянулись и на выдохе чуть меньше стали его сжимать. Откуда-то появились силы, и он остервенело завозил веревками об острый камень. Потом сообразил, что так может продолжаться долго. Упершись лбом в скалу, с трудом встал, как можно дальше развел запястья, стал тереть об угол веревки на кистях рук. Когда они слегка ослабли, зацепил их о выступавший угол, с силой потянул. Веревки больно впились в кисти, но ненадолго. Одна из них лопнула, остальные стали сползать. Освободив кисти, Эрик продолжил тереться о выступ.

Ослабленные веревки постепенно слезли. Эрик по-старушечьи покряхтел, потер запястья, огляделся. Иллюзий он не питал, куда его принесло течение, он прекрасно понял. Летний остров. Короче говоря, полный пи…, тяжко будет.

Болело плечо. Рана была неглубокой, бригантина не пустила клинок дальше, но сильный удар превратил плечо вокруг раны в один сплошной багровый синяк.

Раздался треск — сквозь заросли кто-то продирался. Эрик насторожился, но, увидев высунувшуюся, уже знакомую морду волчонка, расслабился. Любопытство у зверюшки сильнее страха. Эрик повертел головой, подобрал какой-то камень, сделал шаг навстречу, чтобы отпугнуть… и тут же, бросив камень, с невиданной для недавнего утопленника прытью рванул в обратную сторону. Точная копия волчонка, только раза в три больше, высунулась из тех же кустов, узрела обидчика своего чада и немедленно кинулась его наказать.

Эрик вскочил в полосу леса. Со всех сторон его окружила невиданная по яркости зелень, но любоваться на нее было некогда. Эрик вскарабкался на ближайшее дерево. Оно было развесистым, ближайшие ветки росли от самой земли, тем проще было забираться. Эрик пролез футов пятнадцать, прежде чем остановился и посмотрел вниз.

Родитель или родительница не ходила кругами вокруг дерева, не бросалась на него, как положено приличным волкам, а, сев у самого ствола, задрав морду, молча смотрела на Эрика. Выражение этой самой морды было таким выразительным, что ближайшее и совершенно неприглядное будущее мокрого пришельца читалось ясно.

Эрик на всякий случай залез еще на пару футов выше. Взглянул наверх. Ствол тянулся далеко ввысь. Деревья здесь не маленькие. Забраться эта клыкастая скотина, конечно, не сможет, но и ему никуда не деться.

Вокруг него покоилось зеленое море листвы. Вверху, внизу, справа, слева. Подул ветерок, море колыхнулось, но снова уснуло

Снизу послышалось легкое повизгивание. Волчонок не обладал безграничным терпением матери. Эрик сентиментальным не был, человеческими качествами животных не наделял, но мог бы поклясться, что в его нотках слышится что-то вроде: «Ну ты чё?! Ну, кто теперь крутой?! Нет, ну ты спустись, покажи-да!!!»

На дереве можно было бы сидеть до потери пульса, но в планах этого не было. Надо как-то выбираться. Эрик наступил на одну из веток, попробовал на прочность, ухватился руками за ту, что над головой, и двинулся по толстому суку. Лес густой, деревья стояли плотно, и он перебрался на соседний ствол. Взглянул вниз — волки не отставали. Подняв морды, сосредоточенно следили за его перемещениями и передвигались следом.

Эрик пролез три дерева, потом понял, что так продолжаться не может. Несмотря на густую листву, волки прекрасно его видят, а также слышат и чуют, а он и без того измотан настолько, что вот-вот вырубится и, того и гляди, свалится вниз. И как же пить хочется.

Он остановился, огляделся. Если залезть еще выше, несколько толстенных ветвей отходили от ствола в одном месте и образовывали что-то вроде здоровенной пятерни. Она была покатой, но устроиться там вполне возможно. Вот только… Нет, высоко — сил уже нет, не заберется.

Эрик сел верхом на ветвь, обнял ствол. Тут же накатило то же чувство, что и на пляже — организм устал настолько, что попросту выключился. Находиться в такой позе было неудобно, в задницу и бедра впились мелкие сучки, но ветвь была широкой, а облокотился он так, что упасть не боялся. Несмотря на неудобства, расслабившись, он опустил голову. Сквозь листву увидел, что парочка преследователей сидела и так же молча пялилась на него. Уходить они явно не собирались.

Опять прошелестел ветерок. Наступившая затем тишина проявила незаметный прежде шум — сквозь переставшую шептаться листву он услышал тихое журчание. Повернул голову — так и есть, ручей. И прямо под ним. «Это уже пытка», — подумалось ему прежде, чем он провалился в темноту.

Как ни странно, вода не снилась. Ему не снилось вообще ничего. Только перед тем, как проснуться, к нему подошли Доходяга, Катыш и Каспар. Они стояли рядом, и Эрик удивился, как легко они передвигаются по ветвям. Как по мачтам. Ни Синяка, ни Георга с ними почему-то не было. Эрик хотел спросить, где они, но не мог произнести ни слова. Только странно прохрипел. Ребята смотрели на него, тоже ничего не говорили. В глазах не было ни упрека, ни сожаления. Эрику хотелось объяснить, как ему жаль, что подвел их. Что это из-за его глупости и доверчивости к бабе они погибли, но он только хрипел. Он хотел удивиться этому, как Доходяга вдруг вскочил и как-то странно выдохнул. Выдох из шипения превратился в жуткий рев. Эрик вздрогнул и проснулся.

Он спал часа четыре — солнце не зашло, но перестало палить, а небо порозовело. И ведь только утром он еще был на корабле! С ребятами.

Взглянул вниз. Клыкастые стражи всё сидели внизу, но смотрели не на него, а куда-то в сторону. Уши у обоих стояли торчком.

Чем-то был забит нос, Эрику захотелось чихнуть. Он уже раскрыл рот…

Где-то внизу снова послышался выдох. Как будто кто-то стонет от боли и, не в силах сдержаться, его стон перешел в крик. Дикий вопль пронесся по лесу. Волки вскочили и рысью умчались.

Эрик застыл с открытым ртом. Радоваться не стал. Это что ж такое их спугнуло?!

Минут пять стояла тишина. Полная. В лесу обычно поют, перекликаются птицы, но сейчас не было слышно даже их. Только еле слышно журчит ручей.

Где-то внизу, совсем рядом, опять послышался выдох. Или показалось?! Крика не было.

Эрик и без того сидел без движения, а теперь дышать перестал.

Нет. Не показалось. Внизу зашуршало. И опять тишина.

Вжавшийся в дерево Эрик напряженно всматривался вниз. Ничего. Вообще никакого движения.

Опять шорох. Или чудится от напряжения?! Хотелось так думать, потому что звук шел из-под самого дерева, на котором сидел Эрик.

Тишина.

Протяжный стон-вопль прокатился по лесу, и Эрик чуть не свалился с дерева. Что бы это ни было — оно внизу! Под деревом! И деться некуда.

Четырехчасовой сон придал бодрости, и Эрик чувствовал прилив энергии. Вот только если это нечто внизу не знает о существовании Эрика, а он сейчас ломанется вверх по дереву, то точно себя выдаст. А так, может, мимо пройдет?!

Нечто внизу стояло молча. Или лежало? Кто его знает, как оно передвигается?

Темнело прямо на глазах. Здесь на юге так бывает. Темнота наступает, как будто свечу задули.

Эрик прижался к дереву лицом и, несмотря на забитый нос, почувствовал терпкий аромат смолы. Ныли многочисленные после боя в пещере порезы. Стертые веревками, промытые в морской воде, они болезненно зудели. И какое-то насекомое цапнуло за спину. Сильно чесалось. Одежда так толком и не высохла, штаны неприятно холодили кожу.

Тихо уже довольно долго. Может, ушло?

Он щурил глаза, пытаясь разглядеть что-нибудь внизу в наступающей темноте. Ничего. Или, точнее, ничего не видно. Осторожно посмотрел по другую сторону ствола. Так же. Вернул голову обратно. И ничего не видно, и ничего не слышно. Вот только… Какая-то мелочь не давала расслабиться, и он никак не мог понять, в чем дело. Он присмотрелся внимательнее. Те же ветки, те же листья, и даже не колышутся от налетевшего ветерка.

Черт! Вот именно!! Даже не двигаются!!! Когда остальные свободно качаются по ветру. Минуту назад, когда он всматривался с этой стороны — этих веток здесь вообще не было!!!

Только он это отметил в мозгу, как недвижимые ветром ветки оторвались от ствола и метнулись вверх, цепляясь за дерево. Это не ветки — это лапы! Тяжелый крик-стон сквозь выдох донесся снизу, футах в пяти от Эрика.

Нечто, слившееся цветом с деревом, поднималось к нему.

Эрик полез вверх. Может, это местная лесная фея прогнала плохих волков от несчастного путешественника, а теперь решила лично удостовериться, что с ним все в порядке. Может быть, она сейчас озадачена и обижена, что он с такой скоростью удаляется от своей благодетельницы. Оттого и стонет. Может быть. Но проверять не хочется.

Эрик продирался сквозь листья вверх, когда ногой почувствовал, как ветка, которую он покидал, напряглась и сразу же спружинила. Понял, что существо весит больше него самого.

Привычка карабкаться по мачтам помогла, он легко лез вверх. Судя по звукам, тварь не отставала. Стонать перестала — то ли дыхалку сбила, то ли берегла силы.

Ствол стал сужаться — сквозь листву прорезались верхушка дерева и начинающаяся луна на розовеющем небе.

Эрик выбрался на самый верх и оказался будто в гигантском зеленом птичьем гнезде. Раскидистая крона взорвалась зеленью во все стороны.

Эрик, паникуя, вцепился руками в ближайшую ветку и на карачках пополз по ней. Толстая ветвь уходила далеко в сторону, а когда начала кончаться, Эрик уже привычно перескочил на ветку соседнего дерева.

Неудачно. Вот что значит паниковать да в темноте. Ветка прогнулась под ним, Эрик замахал руками, пытаясь удержаться, и полетел вниз. Ударился головой, плечом. Падая, попытался уцепиться хоть за что-нибудь. Сук оказался ненадежным, ободрал ему ладони, наградил кучей заноз, но падение замедлил. Одной рукой Эрик схватился за ствол, второй, точнее тремя пальцами — за ветку. Ногой уперся в другую ветку, вторая нога болталась в воздухе.

Нелепая поза, но Эрик боялся пошевелиться, чтобы не продолжить падение.

Прислушался. Своими кульбитами он ввел тварь в затруднение. Во всяком случае, хотелось так думать. Она или потеряла его, или оказалась умнее и не стала прыгать на тонкие ветви. Эрик скосил глаза вниз. Стемнело еще не окончательно, он мог определить, что висит на высоте не менее ста пятидесяти футов над землей.

Ствол вздрогнул. Где-то вверху тварь перепрыгнула на это дерево.

Эрик вцепился в ствол и полез вниз. Лично убедился в истине, что спускаться труднее, чем залезать. Слез на несколько древесных ярусов вниз, уперся в толстенную ветвь, уходящую далеко в сторону, и, не раздумывая, пошел по ней. Устал, и тварь догоняла. Может, так легче будет.

Хватаясь за ветки, листья и лианы, он мелко перебирал ногами по ветви, поднял глаза и застыл на месте. Впереди на него смотрел огромный глаз. Ярко-белый, в него как будто капнули желтой краски, которая скопилась вокруг вертикального узкого зрачка. Глаз смотрел из зеленых зарослей, и непонятно было, где всё остальное. Второй глаз, лицо… морда?

Пока они с глазом пялились друг на друга, ветвь под ногами вздрогнула. Тварь вышла на прямую с Эриком. Раздался знакомый уже выдох, перерастающий в шипящий вопль.

Эрик обернулся, но так и не смог ее разглядеть. Что-то он видел… какое-то хищное движение. Два желтых огонька... или … неясно. Темно уже совсем. К тому же тварь сливалась цветом с деревом.

Посмотрел вперед. Глаз из зарослей моргнул.

Подмигивает, что ли?! «Молодцом, капитан! Давай сюда — вино, девочки ждут!» Вот что делать? Куда? Может, этот глаз принадлежит еще более худшей твари, чем та, что за спиной?

Времени на размышления не было. Тварь его преследует, а что за глаз — неизвестно. Всё это пронеслось в мозгу мгновенно. Он сделал шаг вперед и… взлетел. По-настоящему, только вниз головой. Какая-то сила ухватила его за ногу и швырнула вверх. Он взлетел над кронами и понесся вниз. Ногу крепко обхватывала веревочная петля.

Он угодил в ловушку. Вряд ли охотились на него. Трудно представить, чтобы кто-то ждал, что по здешним лесам будет бегать беглый пират. Но попался он и сейчас висел в петле на уровне макушек немаленьких деревьев. Причем на открытом пространстве. Ловушку притянули с соседнего ствола так, что жертва до веток дотянуться не могла.

Ошарашенный Эрик, покачиваясь вниз головой, разглядывал небольшую полянку. Затем изогнулся в воздухе, ухватился за веревку и подтянул себя до вертикального положения.

Хватая ободранными ладонями канат, полез вверх. Молился, чтобы он выдержал, и уцепился за ветку, к которой ловушка была привязана. Ногу по-прежнему держала петля. Из-за нее до ствола он не долезет.

С трудом подтянулся, сел верхом на ветку. Прочная, но тонкая — сидеть неудобно. Если свалится, вниз не упадет, но второй раз по веревке уже не заберется. Балансируя на высоте, вцепившись в дерево, изогнувшись, с трудом стянул с себя петлю. День, видимо, такой — из веревок выпутываться.

По дереву спускался осторожно, ежеминутно останавливаясь и прислушиваясь. Вряд ли тварь его ищет. Скорее всего, она в недоумении — куда из-под её носа упорхнул ужин? Но она где-то рядом. Не так уж далеко его закинула ловушка. Вот загадка: кто её поставил? Почему на дереве? Кто здесь обитает? Никогда не слышал о людях на Летнем острове. Во всяком случае, живыми отсюда выбравшихся. Черт! Теперь еще и об этом думать!

По-умному надо было остаться на дереве, а не бродить по ночному лесу Летнего острова, и без того уже «гостеприимно» встретившего Эрика. Но то — по-умному. Понимая, насколько безопаснее на дереве, он всё-таки решил спуститься. Невыносимо хотелось пить! Ему было плевать на репутацию несгибаемого пирата, способного терпеть всё что угодно. После пережитых кульбитов он обязан был себя хоть как-то вознаградить. Да и не смог бы он сидеть на ветке, сознавая, что внизу совсем рядом журчит ручей.

Перед тем как спрыгнуть, долго вслушивался и вглядывался в темноту. Уже наступила полноценная ночь, поэтому ничего не удалось ни разглядеть, ни услышать.

Спустился осторожно, в любую секунду готовый сигануть обратно. Сделал только шаг, как справа затрещала цикада. Поморщился, сделал второй шаг — рядом подала голос еще одна. Через минуту вся поляна стрекотала вокруг замершего Эрика.

Остается надеяться, что это совпадение и перекличка у них плановая. Потому что если это из-за него, то древесная тварь вполне может сообразить, кто их потревожил. Из-за этого шума он ничего не слышал. Захоти к нему кто-нибудь подобраться — теперь это несложно. Тем более в темноте.

Ухватился за ствол и отдернул руку. Под ладонью что-то вспыхнуло. Другой огонек загорелся рядом. Почти сразу зажглось еще несколько на соседнем дереве. Цепочка вспышек прокатилась по лесу. Эрик огляделся — окрестные кроны будто украсились мерцающими гирляндами. Опять же — будем надеяться, что это нормальное явление и происходит без его вмешательства. Интересно, что это? Или кто? На обычных светлячков не похоже.

Из-за цикад журчания родника не было слышно. Впрочем, это как раз не проблема. Если умеешь ориентироваться в море, то на суше и подавно. Куда идти, он прекрасно представлял.

Любой водопой — всегда излюбленное место для хищников. Эрик пережил несколько томительных минут, засев в кустах, слушая журчание воды и ночные звуки острова. Когда жажда стала совсем невыносимой, беспрестанно озираясь, выбрался к ручью и, подставив ладони под стекавшую с камней струю, долго и жадно пил. От ледяной воды заломило лоб, но на это было плевать — общее самочувствие намного улучшилось.

Вот теперь можно думать, что делать дальше. С острова надо выбираться — это понятно. Во-первых, здесь не выжить, во-вторых — дел много. Что стало с ребятами с «Недотроги», старался не думать. Чувство упоения виной за собственную глупость — это увлекательно, но на самобичевание сейчас времени нет. Надо возвращаться. Вот только как?! С этого острова действительно, по слухам, никто живым не выбирался. Иначе имя такого счастливчика было бы давно известно.

Эрик мысленно представил карту Ганпагских островов. На северо-западе от Летнего тянулась целая цепочка островов поменьше. Рядом с самым северным проходят торговые пути. Высаживаются люди — на стоянку, на ремонт, пополнить запасы пресной воды. Всё это зыбко, ненадежно, но другого выхода нет. До ближайшего к Летнему острова — пролив меньше морской полумили. Для такого пловца, как Эрик, это не расстояние. Дойти бы только до этого пролива. Это ж через весь остров. Через Летний.

* * *

Прогулку он начал довольно бодро, разве что не присвистывая. После того как напился, ситуация представлялась не такой уж безнадежной. Никто не выбирался, говорите?! Так и я вам не кто-нибудь! Эрик Бешеный — гроза Борейского моря, полосатых волчат и славный покоритель лесных веток.

В какую сторону идти, он представлял, но вот как? Местность была неровная — лес рос на холмах. Идти приходилось в полной темноте, спотыкаясь обо всё, что торчит из земли: корни, камни, падая в ямы, овраги, крутые спуски. Он пробродил так около получаса, прежде чем понял, что такими темпами далеко не уйдет, а направление, и без того приблизительное, всё время терялось.

Темнота и отсутствие дороги — не самое трудное. Отвлекал живущий своей ночной жизнью лес. Равномерно стрекотали цикады. В каждом кусте что-то ворочалось. Приходилось останавливаться и, нацелившись на темные очертания ближайшего дерева, ждать, не вылезет ли кто. Громко ухали совы, и пару раз Эрик мог поклясться, что слышал волчий вой. С местными зубастыми он уже успел познакомиться, повторного общения не жаждал и несколько минут потратил на прислушивание, так как показалось, что вой приближается.

Он уже почти принял решение залезть на дерево и дожидаться утра, когда вышел на опушку и сквозь кроны пробился яркий лунный свет.

Внимание привлек огонек, поблескивавший с земли. Он чуть не прошел мимо, но заинтересовало несоответствие. Сияние было не похоже на обычного светлячка. Более тусклое и пространное. Ярко-оранжевого цвета. Подошел ближе, наклонился. Притертое землей что-то красно-желтое… стекло? Потер его, очищая, попытался подковырнуть. Оно было широким и уходило дальше в землю.

Заинтересованный Эрик отодвинул широкий лист папоротника и увидел присыпанную землей мозаику. Она тянулась дальше, и Эрик с удивлением понял, что это дорога. Старая, присыпанная по краям грунтом. Сквозь щели между многоугольными плитами торчала трава, но, безусловно, дорога. Широкая, футов в пятнадцать. По ней могли бы ездить телеги и не мешать друг другу. Хотя какие телеги? Такая дорога создана скорее для карет.

Мозаика была немыслимо разноцветной: желтой, красной, зеленой, синей, фиолетовой с пурпуром. Вряд ли из стекла. Из чего-то похожего, но намного более твердого. Стеклянная дорога вряд ли просуществовала бы дольше одного перехода. Она тянулась на север, как раз куда направлялся Эрик, и, не раздумывая, он пошел по ней.

— Летний остров действительно загадка. Выходит, здесь не просто когда-то жили люди, но еще и способные строить подобные вещи. Снова вспомнилась ловушка на дереве. Может, это потомки тех, кто здесь когда-то жил? Высокоразвитая цивилизация в результате некой катастрофы погибла, а выжившие жители острова деградировали до состояния примитивных охотников?

В любом случае лучше не встречаться… он резко повернул голову.

Вот поклясться может, что только что из-за деревьев на него пялился тот же самый глаз, что и был на дереве, прежде чем его как рыбу из воды выкинуло вверх. А сейчас нет ничего. Показалось? Или этот глаз и что там к нему прилагается за ним шляется? Или этих существ на острове много?

Не сводя глаз с того места, откуда на него смотрели, осторожно пошел дальше. Может, все же на дерево? И до утра? Нет, не хочется время терять. Чем раньше он уберется с этого острова, тем лучше. Да и на деревьях, как выяснилось, немногим безопаснее.

Черт! Как все-таки оружия не хватает! Хотя бы обычного ножа. Мужик с ножом — это все-таки уже мужик, каким он должен быть! С заточенной железякой на мир смотришь если не проще, то уж точно увереннее.

«Иди ко мне», — в голове прозвучал необычайно ласковый голос. Тихий, нежный. Он принадлежал девушке, скорее молодой женщине, но уже всё видевшей, всё повидавшей, прекрасно сознающей, насколько сейчас ему тяжело, и способной помочь. Эрик внезапно остро осознал, насколько она понимающая. И как ему сейчас не хватает её заботы.

Он повернул голову и увидел ее. Красивая. Хотя скорее милая. Она стояла у самой дороги. Добрые, чуть усталые глаза. Да, она о нем позаботится. Такая чувствуется чуткая, отзывчивая. Ей тоже тяжело здесь. На этом страшном острове. Эрик ее утешит. Прижмет к себе. Обнимет. Расскажет о своей жизни, о том, как оказался здесь. Она поведает ему свои печали, они поймут друг друга и будут обнявшись стоять в красивом свете луны.

«Пойдем», — прозвучало в голове.

Да, конечно, родная. Иду. Он подошел к ней. Женщина продолжала стоять у дороги и не двигалась. Белое платье чуть колыхалось на ветру, отражая лунный свет. Эрик раскрыл объятия, сейчас она упадет в них. Она сделала шаг навстречу… взвизгнула, некрасиво дернулась назад, неуклюже изогнулась и зашипела. Худое угловатое лицо, вытаращенные белесые глаза, утонувшие в широких глазницах, будто вспыхнули.

«Какого!!!» Эрик отпрыгнул назад, мотая головой и избавляясь от наваждения.

Тонкий, узкий жабий ротик оскалился до остроухих ушей, обнажив забор длинных игольчатых зубов. Но это не угроза. Существо, замотанное в подобие белой тряпки, свистяще подвывало и совершенно по-человечьи подпрыгивало на одной ноге, держась когтистыми руками за вторую.

Ошеломленный Эрик, все еще как в тумане, посмотрел под ноги. Босая тварь наступила на одну из мозаичных плиток дороги и обожглась, или как это назвать? Теперь понятно, почему она не подошла ближе, а хотела выманить его с мостовой. Дорога по краям присыпана землей. Тварь то ли с голодухи, то ли по глупости не рассчитала, где начинается граница, и наступила лапой.

Интересная дорога! Может, она так построена не из-за красоты, и применение у цветастой мозаики самое что ни на есть практичное? Не способна нежить по ней ходить.

Тварь перестала скулить, встала на обе ноги и пристально посмотрела Эрику в глаза. Образ взлохмаченной неряшливой женщины с длинным тонким ртом стал пропадать. Сквозь дымку стало ясно, что это всё-таки красивая девушка с добрыми глазами, наверняка чутким сердцем…

«Стоп!!!» Эрик замотал головой и чуть не врезал сам себе. Не поддаваться! И самое главное — не смотреть в глаза! Он попятился. Дорога широкая, он отскочил к противоположному краю и, не сходя с мощеного стекла, исподлобья попытался внимательнее разглядеть существо. Инстинкт бежать как можно дальше постарался подавить. С дороги сходить не стоит.

Никогда о таких тварях не слышал. Кто-то где-то рассказывал, что на подобные внушения способны вампиры. То есть доля правды в слухах о Ганпагских островах всё-таки есть. Не королевство, будем надеяться, но такие милые образчики нежити здесь встречаются.

Образчик тем временем по-собачьи поскуливал, нервно ходил туда-сюда вдоль обочины и всё время пытался заглянуть Эрику в глаза. Эрик уставился в землю, как нашкодивший школяр, и боком двинулся в заданном направлении. На север.

Вампирша нетерпеливо взвизгнула и, с шумом втянув в себя воздух, застучала зубами.

Интересно, у этого существа мозги есть? Ведет себя совершенно по-собачьи. Кажется, все эти видения, что она насылает, у неё неосознанные и работают на уровне инстинктов. Каким-то образом она посылает сигналы, но в конкретные образы их, по-видимому, превращает уже воображение Эрика.

Эрик отвернулся и пошел дальше. Вампирша, всё так же сохраняя дистанцию и не заходя на дорогу, двинулась за ним.

Ну и прогулка по цветастой мостовой!

Отсвечивающая под лунным сиянием всеми красками радуги дорога и это создание рядом. Тварь время от времени забегала вперед, подпрыгивала, снова убегала, тут же возвращалась и не оставляла попыток поймать его взгляд. Ему всё время казалось, что он то бросил волкам на съедение ребенка, то оставил любимую в руках разбойников, то оставил замерзать на снегу нищенку, в которой узнавал мать. Прекрасно понимая природу этих неосознанных картинок в голове, он невольно несколько раз дергался спасти, приютить, обнять, обогреть.

Так идти невозможно. Рано или поздно он расслабится и ринется спасать не пойми кого, да и на нервы действовало. Может, швырнуть в неё чем-нибудь?! Она не шибко умная, может, спугнет?! Как назло, по его сторону дороги ничего нет. Да и так глупость. Чем её спугнешь? Камнем? Палкой?

Так и придется идти с ней до самого края острова? А если дорога кончится? Точнее — когда кончится. Вряд ли она прямо к проливу идет. Вампиры вроде существа ночные. Может, утром от него отстанет? Так что же — до утра с этой красоткой гулять?!

— Ты знаешь, раскрою тебе секрет, — обратился Эрик к вампирше. — Мужчинам тоже приятно, когда женщины настойчиво добиваются их внимания. Но ты, дорогуша, явно перебарщиваешь! Не путай милую настойчивость с приторной навязчивостью. Это мужиков даже не раздражает, а бесит! В конце концов, имей гордость! Ну не нравишься ты мне!

Вампирша, как ни странно, внимательно выслушала Эрика. Он подумал, что не такая уж она и примитивная хищница и поняла его. Но она тут же снова забегала вдоль дороги. Тяжело дышала, разве что язык из пасти не высунув.

Эрик плюнул и пошел дальше.

Ситуацию можно было назвать смехотворной, если бы не устрашающей длины зубы, которыми она почти беспрерывно стучала. Спустя десять минут Эрик научился если не блокировать меняющиеся в голове образы, то хотя бы игнорировать их. А еще через пять минут он увидел, что дорога раздваивается.

Эрик остановился на перекрестке.

— Не, ребята, — покачал он головой, — халтура. А где камень — пойдешь туда, отгребешь от того-то, а туда — коню кранты?

Ему никто не ответил. Вампирша, услышав его голос, перестала щелкать зубами.

Раздался грохот. Эрик, ждущий от острова любой пакости, вздрогнул, пригнул голову, но в этот момент по нему застучали капли дождя. Сверкнула молния… Нет! Точно! Во-о-он из-за того дерева на него, точнее — на них, пялился глаз! Но тут же опять пропал. Вместо него рядом с деревом рос огромный желтый цветок. Эрик уже видел несколько таких на острове. Цветы выше человеческого роста, с огромными лепестками. Мечта любого манерного садовника.

Дождь в секунды перерос в ливень. Эрик моментально промок. По счастью, ночи здесь теплые. Единственное, что напрягало — стена воды затрудняла видимость. Сбиться с пути он не боялся: дорога под ногами, под струями воды, сверкала всеми цветами радуги. Не проглядеть бы никого за этой пеленой.

Куда идти, понятно. По левой дороге. Идти по правой — значит в компании лупоглазой зубастой твари. Левое ответвление уходило в сторону, правое — продолжало идти прямо. Вампирша стояла на обочине прямого пути и уходить не собиралась.

Эрик не удержался и помахал ей рукой. В ответ почувствовал, что только что продал в бордель сестру, а теперь уходит от публичного дома и слышит её отчаянные крики о спасении.

— У меня и сестры-то нет, — пожал он плечами и пошел по левой дороге.

Крики преследовали его до тех пор, пока дороги не разошлись настолько, что несчастная девушка исчезла из виду. После этого он услышал только раздраженное фырканье. Странно, прежде только зубами стучала. Может, тоже дождь не любит?

* * *

Дорога увела его далеко от кромки леса. Он шел по пустынному полю. Чувствовал себя неуютно: для любой местной твари — как на ладони. И не факт, что вся здешняя фауна испытывает такой же страх перед мозаичной дорогой, что и отставшая вампирша.

Вот выскочит сейчас очередная напасть, и что делать? Стоять и ждать — остановит её дорога или нет? Будем надеяться, что не выскочит.

Поле заканчивалось. Точнее, переставало быть пустынным. Эрик, человек сугубо приземленный, остановился и приоткрыл рот. Он вышел на возвышенность — уходившая вниз дорога открыла редкой красоты картину. Широкая цветочная поляна многоцветным ковром развернулась у ног. Те же цветы, что он видел ранее: большие, с широкими лепестками. Ночь, дождь — бутоны закрыты. Но даже в таком состоянии Эрику показалось, что ничего красивее он в жизни не встречал. Впрочем, почему «показалось»? Не встречал. Яркие цвета: красные, фиолетовые, желтые, бирюзово-синие. Он представил, каково здесь днем, когда это всё раскрыто, и поежился. Вот уж чего никогда за собой не замечал, так это тяги к прекрасному.

Дорога шла через поле. Минуту он размышлял, стоит ли соваться. Красиво-то, спору нет. Но прятаться среди этой красоты, между высоких стеблей, может всё что угодно. А на это самое «что угодно» остров горазд, что уже несколько раз доказал.

Думал недолго и в очередной раз позволил себя убедить. Во-первых, дорога показала себя неплохой защитой. Во-вторых, а куда еще-то? В-третьих, на подсознательном уровне не представлял, что в такой красоте может таиться какая-то опасность. И опять же, разумом прекрасно понимая нелепость последнего аргумента, вошел в этот цветочный лес, с недопустимым для морского волка восторгом посматривая на окружавшее многоцветье.

Никто на него не нападал. Он позволил себе чуть расслабиться и даже потянулся к одному из бутонов, чтобы рассмотреть поближе. Жаль, что закрыты.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Стало неожиданно тихо. Впервые за последние пару часов — никаких звуков. Ни шума капель, ни чокнутых цикад. Поэтому хруст, раздавшийся под его ногами, прозвучал как аркебузный выстрел. Эрик удивленно посмотрел вниз. Широкие лепестки цветов, пусть и закрытые, смыкались над разноцветной дорогой и перекрывали доступ лунному свету. Эрику пришлось наклониться, чтобы разглядеть, обо что споткнулся.

Он наступил на скелет. А наклонившись, увидел, что вся земля под стеблями усыпана костями.

Он выпрямился и стал озираться. Вокруг — сплошная стена мясистых стеблей и закрытые бутоны. Если кто и водится, то может быть где угодно.

Эрик ускорил шаг. Надо бы поскорее это поле перейти. На открытой местности все же спокойнее.

Вот! Опять! Из-за зеленых стеблей на него таращился глаз. Эрик остановился, всматриваясь. Показалось, что заметил движение сбоку, повернулся — не уловил. Опять чудится?! Нервы напряжены. Надо валить отсюда.

Под ногами опять хрустнуло. Посмотрел вниз — наступил на горку костей. Человеческих. Вон и череп рядом валяется. Маленький только. Ребенка, что ли?

Ногу кольнуло. Сапог проткнул. Он облокотился на ближайший стебель у дороги и стал рассматривать обувь. Стебель переходил в мясистый, пышный ярко-пурпурный бутон, на лепестках которого подрагивали капли дождя. Цветок вздрогнул?! Разве это возможно? Эрик удивленно обернулся. Тот начал раскрываться. Ночью?

Эрик вытянул шею, чтобы разглядеть получше. Бутон повернулся к нему и раскрылся. Эрик застыл.

Цветок действительно был красивый. Широкие лепестки насыщенно-пурпурного цвета с лазуритовой каймой. А из центра этой красоты на него смотрел уже знакомый бело-желтый глаз с вертикальным змеиным зрачком.

Эрик по-прежнему не двигался, только растерянно моргнул. Глаз моргнул в ответ, а зрачок задвигался, изучая его.

Эрик попятился. Пурпурные лепестки задрожали крупной дрожью и будто подернулись белой пылью. Потрясенный Эрик увидел, что это не пыль, а множество мелких, очень острых зубов.

…И еле успел пригнуться. Бутон сомкнулся у него над головой. Цветок попытался его цапнуть, как змея.

Эрик перекатился под стеблем, ударился о другой, вскочил и побежал по дороге. Цветы тесно росли вдоль обочины, и не задевать их он не мог. Все новые и новые бутоны распускались по мере того, как Эрик бежал вперед, толкая разноцветные лепестки. Со всех сторон на него таращились бело-желтые глаза, и начинали дрожать лепестки, выпускавшие зубы.

Цветы закрывались не на ночь, а только на время дождя. Сейчас они отходили от легкой дремоты, не без помощи Эрика, но пока приходили в себя, Эрик уже успевал пробежать.

Только бы не споткнуться!

Он проскочил находящееся в низине поле, выскочил по дороге на холмы и остановился лишь тогда, когда последний цветок остался далеко позади. Оглянулся.

На него смотрело не меньше десятка тысяч глаз. Это уже не была долина цветов. Скорее — долина глаз. Все они смотрели на него. Моргали, щурились, бегали туда-сюда и подмигивали.

Теперь назвать поле красивым было невозможно.

А ведь таких зубастых глазастиков на острове, получается, множество. Даже на деревьях как-то растут.

Эрик вспомнил кости, устилавшие землю под стеблями, и вздрогнул. Там самые разные были — в основном животных, но попадались и человеческие. Вот это цветочки!

По дороге он поднялся на холм. Опять открывалась низина. Только цветов в ней не было видно. В лунном свете перед ним лежал город.

Глава 11

Светает. Сырой портовый воздух насыщен запахами рыбы и черного смоляного дыма от сосновых дров. Светло уже настолько, что можно разглядеть собственную физиономию в отражении лужи.

Только в отражении Курти заметил, что у него еще и нос разбит. Лицо окоченело, и ничего, кроме мороза, не чувствовалось. Кровь подсохла, но вид, конечно, убогий. Но это ерунда. Главное — кошелек!

Он забился в грязный угол между старыми сараями у одного из пирсов и одеревеневшими от холода руками вытащил заветный мешочек. Приятная тяжесть! И какой гладкий, хоть и плотный материал.

Шёлковый шнурок перетягивал кошельку горло. Курти замешкался, пытаясь замерзшими пальцами раскрыть узел. Обломанными ногтями сумел подцепить, растянуть и, наконец, широко открыть. Подставил ладонь, затряс.

На руку тяжело вывалилось что-то массивное, широкое, круглое. Кошелек сразу обмяк, скукожился. Курти продолжал трясти, уже понимая, что что-то не так, но не осознавая, что именно.

Денег в кошельке не было.

Курти растерянно смотрел на странную штуку у себя на руке, машинально покачивая пустым мешочком.

Тяжеленный диск он разглядывал две секунды, затем отшвырнул его в сторону и разодрал горловину кошелька, пытаясь добраться до несуществующего содержимого.

Кошелек всё же был пуст.

Курти, прежде сидевший на корточках, упал на задницу и невидяще смотрел перед собой. Ужас случившегося медленно начинал до него доходить.

Всё зря! Потеря теплого жилья, нерегулярного, но всё же ощутимого куска хлеба, а в перспективе — и руки. А может, и головы. После того как он изуродовал Зубу пальцы, еще неизвестно, чем тот ответит. Весь этот риск был ради одного — кошелька! Деньги, которые могли бы там быть, дали бы возможность уплыть из Еловы и начать нормальную жизнь где-нибудь на юге. А теперь всё! Неужели руку отрубят?!

— А ну убери руку!

Курти встревоженно оглянулся на крик. Дорога уходила от пирса в сторону рыбачьих кварталов. Порт и непосредственно город разделяла внушительная канава, частично заполненная грязной водой. Через нее в разных местах были перекинуты мосты. Низкие, каменные, они служили пристанищем для бродяг всех мастей. Зимой вода где-то уходила, где-то замерзала. Воры, попрошайки, грабители, да всё дно часто жили там. Немногим хуже, чем те развалюхи, что заполняли припортовые кварталы. Стены оврага — те же стены, мост — крыша. Холодно, так в Елове везде холодно, в трущобах те же очаги, что можно развести здесь.

Канава была нестрого поделена между городскими париями от моста к мосту. Рвано-серая масса неспешно перемещалась вдоль мерзлых земляных стен. Нищие собирали лягушек, выискивая замерзших под камнями и трухлявыми пнями. Тут же потрошили, готовили на огне. Рыбу здесь едят редко. Вода у пирсов грязная настолько, что ничего живого там не водится. За рыбой выходят далеко в море.

Сейчас один из нищих, старый, с седой бородой по пояс, тощими руками вытащил из какой-то щели в земле белесую полумороженую лягушку. К нему тут же подскочил другой, такой же старый, и пытался ее выхватить. Бородатый, не вставая с колен, отставил руку с добычей в сторону и беспорядочно, но активно отмахивался тощей ручонкой.

— Убери руку, сказал!

Откуда-то выскочила мелкая собачонка. Такая же тощая, всклоченная, с безумным взглядом, она подскочила к дерущимся, выхватила болтающуюся лягушку и, обогнув костер, поскакала прочь, петляя между камней и ледяных лужиц.

Оба нищих бросились за ней.

Собачонка по насыпи выскочила из оврага, сжимая в зубах лягушку, прижалась к боковине моста, попыталась проскочить выше, но заскребла лапами по земле — дальше склон был слишком крутым. Оглянулась — преследователи приближались. Собака в несколько жевательных движений сожрала лягушку и ощетинилась в сторону подбегающих нищих. Негромкое рычание собачки заглушила их ругань.

Рычание прервал прилетевший камень, размозживший собаке голову. Та взвизгнула, рухнула на землю и стала медленно скатываться по насыпи.

Нищие удивленно озирались. Камень прилетел не от них.

С насыпи спустился невысокий однорукий крепыш в лохмотьях, подобрал собаку, скатившуюся к ногам побирушек, и молча прошел мимо них.

— Ты поделиться должен! Она у нас еду украла.

— Да, половина собаки наша!

Крепыш, не слушая их, шел дальше. Нищие не отставали. Один попытался схватить труп собачонки. Крепыш повернулся, положил собаку на землю, наступил на нее ногой, нагнулся и поднял с земли камень. Молча подбросил его в единственной руке, выразительно глядя на попрошаек. Те мгновенно отстали.

Когда однорукий поравнялся с пирсом, заметил смотревшего на всё это Курти. Озверился:

— Чего уставился?! Это моя жрачка!

Курти отвернулся.

Минуту сидел глядя перед собой, запустил руки в волосы и тяжело выдохнул. Денег нет, в кошельке только странный кругляш… Кстати, где он? Металлический. Может, серебро?

Он огляделся, нашел его глазами, поднял. Повертел перед собой. Не похоже, что серебро. Странный металл. Очень тяжелый.

Диск был шире его ладони. Темно-красный с черными значками в центре. По обводу — тонкая линия с мелким, но тщательно выгравированным узором. Значки — это, кажется, буквы. Текст заполнял почти всю поверхность. Читать Курти не умел и что там написано, понять не мог. Повернул кругляш другой стороной — тот же обвод с тонким рисунком, но никаких букв. Круглое поле разделено горизонтальной чертой: в верхнем — птица с ключом в лапах, в нижнем непонятно — русалка, что ли? Или, скорее, русал. Мускулистый здоровяк с рыбьим хвостом и таким же ключом в руках. Герб. Тонкая работа.

Что это за штуковина? Может, дорогая? Хотя толку-то. Здесь её никому не продашь. Во-первых, непонятно, что это и имеет ли какую-то ценность для жителей Еловы, во-вторых, Курти сейчас ищут и ему вообще нельзя где-то показываться.

Пора что-то решать. Оставаться в городе невозможно. Найдут. И скоро. Как сказал Зуб — прятаться ему негде. Да и где в Елове можно спрятаться?!

Курти засунул кругляш обратно в кошелек, кошелек за пазуху и вышел к порту.

Вдоль многочисленных пирсов стояли корабли. После начала судоходного сезона кораблей наплывает множество, город в эти первые дни — как мальчишка, дорвавшийся до сладостей. Потом привозимые товары становятся делом довольно привычным, первый ажиотаж падает, спрос становится меньше, и уже через пару недель некоторые пирсы и вовсе будут пустыми.

Курти подошел к ближайшему, огляделся. Корабли стояли с двух сторон, но на те, что у начала, Курти не обратил внимания — ему нужны были те, что готовились к выходу в море и стояли у самого края. Он пробежался по деревянному настилу вдоль баркасов, яликов, шхун, редких шлюпов и остановился у самого края пирса рядом с высокой баркентиной. Задрал голову и увидел стоявшего на корме и явно скучающего моряка. Долговязый матрос в синем сюртуке, поверх которого был накручен толстенный шарф, о чем-то размышлял. Лицо было помятое, а судя по тому, как он глубокомысленно теребил край своей приплюснутой широкополой шляпы — о вечных ценностях: бабах и выпивке.

— Эй, на корабле!

Задумчивый взгляд опустился на него сверху.

— О! Человече! Маленький, правда, но человече.

— Как раз подрасти хочу. С кем можно поговорить, чтобы вы меня с собой взяли?

— С собой?! Тебя?! А зачем?

Курти пожал плечами:

— Здесь холодно.

— Холодно ему, — всё так же задумчиво продолжил матрос. — А у нас ты погреться хочешь?

— Я хочу, чтобы вы меня с собой забрали.

— Сколько платишь?

— Денег нет, — опустил глаза Курти.

— А бесплатно нигде не греются, даже у вас в Елове.

— Я работать могу. Ты не смотри, что я такой худой, я жилистый. Разгружать, таскать умею. Любые работы. Помочь в трюме или на кухне. Палубу драить.

— Что, действительно всё это можешь? — неожиданно серьезно спросил помятый.

Курти подозрительно посмотрел на перешедшего на столь обстоятельный тон моряка и кивнул:

— Да.

— Хорошо, тогда можем и договориться. Ты подожди пару минут, я пойду капитана спрошу. Сам понимаешь, такие вопросы только он решает.

Моряк исчез из поля зрения, но спустя секунду снова появился над бортом:

— И что, всё это забесплатно?! Тебе и денег не надо?

Он так внимательно это спросил, что у Курти подозрения о том, что над ним смеются, стали развеиваться. Он подумал, что может и вправду денег попросить, но тут же решил, что от добра добра не ищут, и помотал головой.

— Хорошо, тогда я сейчас. Ты это… главное не уходи.

Он вновь пропал. Курти похлопал себя по плечам. Он начинает привыкать к холоду.

Помятый вернулся скоро, и не один. Вместе с ним над бортом показался еще моряк, одетый в такой же синий сюртук. Руки он держал в карманах и был весь нахохлившийся, мрачный.

— Капитан согласен, — сразу продолжил разговор первый. — Только нам юнга нормальный нужен. Чтобы, как говорится, действительно моряк в душе! Ты понимаешь. Разгружать, полы мыть — это всё хорошо, но самое главное не это.

Он чуть свесился с борта и серьезно произнес:

— Ты плавать умеешь?

Курти удивленно посмотрел на него:

— Умею, конечно. Я же живу у моря. Летом все в море плавают.

— Вот то-то и оно, — озабоченно покачал головой помятый. — Летом! Летом любой дурак побултыхаться может. А нам серьезный парень нужен. Я же говорю — моряк в душе! Который море любит и не боится его.

— Я не боюсь, — ответил сбитый с толку Курти.

— Так докажи!

— Как? — Курти не понимал, куда тот ведет.

— Докажи и покажи, — помятый ткнул рукой в сторону. — Доплыви вон до того пирса.

Курти изумленно посмотрел в сторону вытянутой руки:

— Сейчас? Зимой?!!

— Какая же зима? — тяжело вздохнул матрос. — Весна уже. Судоходный сезон начался. Мы же сюда как-то приплыли. Льда почти нет.

— А если бы и был, — вдруг заговорил мрачный, не вынимая рук из карманов. — Тебе же говорят — нужен настоящий моряк! Который трудностей не боится. А ты думал — всё легко? Ты о нас подумай. Ты одним из нас хочешь стать. Мы должны знать, кого к себе в команду берем — щенка или волчонка!

Курти еще раз посмотрел в сторону указанного пирса:

— Там футов сто пятнадцать будет, а то и больше.

— И обратно столько же, — кивнул моряк.

— Да бесполезный это разговор, — покачал головой мрачный. — Не сможет он. Кишка тонка. Зря звал только, сейчас отходим, а капитан прислал посмотреть, что за человек… А тут… — он махнул рукой и повернулся, чтобы уйти.

— Стойте! — крикнул Курти. — Хорошо, я согласен!

Оба моряка выжидающе застыли.

Курти поежился:

— А можно я одежду сниму? А то намокнет, а она у меня одна.

— Это ты сам решай. Нам все равно. Но быстрей. Мы прямо сейчас отходим.

Курти стянул с себя рубаху, штаны. Скинул дохлые ботинки. Остался в одних коротких подштанниках. Поежился. Оглянулся на матросов. Те выжидающе смотрели.

Курти взглянул под ноги. На иссиня-темной воде плавали мелкие ледяные островки. Он выдохнул и прыгнул.

Дыхание перехватило, голову сдавило, а тело обожгло. Он вынырнул, легкие неконтролируемо вдохнули мерзлого воздуха, сразу же выдохнули обратно. Сердце бешено колотилось, и Курти, чтобы скорее прекратить эту пытку, забил руками по воде, направляясь к находившемуся так далеко пирсу. Обычно он неплохо плавал, но сейчас с трудом управлял собственным телом. Ни руки, ни ноги его толком не слушались, и у него ушло около минуты, прежде чем он смог войти в обычный ритм пловца. Не помня как, он доплыл до пирса, неловко оттолкнулся, захрипел и поплыл обратно. Ухватился за столб и, хватаясь совершенно окоченевшими руками за заледеневшие доски, выбрался к тому месту, откуда прыгал.

Он поднял лицо к матросам и прищурился — вода стекала по лбу, замерзала, и льдинки лезли в глаза.

— Всё. Я проплыл.

— Ну и дурак! — сказал мрачный. — Я из-за тебя целых тридцать крейцеров проиграл.

— Чего на парня наехал?! Он молодец, видишь, какой смелый. В воду прыгнул. — Помятый был явно доволен. — Ты бы так не смог!

— Конечно, не смог бы! Именно потому, что я не дурак! Черт! Целых тридцать крейцеров! Вот кто мог подумать, что такие придурки на свете существуют?!

На корабле раздался звон склянки.

— Так я принят? — Курти дрожал и всё не мог нормально смотреть из-за налипшего в уголках глаз и на ресницах льда. Впрочем, как усмехнулся этому вопросу рыжий, он заметил.

Корабль вздрогнул и медленно двинулся вдоль пирса. Курти схватил одежду и стал оглядываться.

— Как мне подняться?!

— Мда-а, парень. Тебе, конечно, спасибо. И за развлечение, и за пари выигранное, я б с тобой, наверное, поделился, быть может, но прости, времени нет. Отходим. Но ты и вправду позабавил!

В это время с берега послышался свист. Курти тревожно оглянулся. Звук был слишком знакомым — полицейский свисток. К нему присоединился еще один! Послышались крики. Из-за стоявших у пирса кораблей не было видно, что происходит.

Курти невольно подался за отходившим кораблем. Шагая за набиравшим скорость судном, он повторил:

— Так как забраться?

Помятый уже откровенно ржал:

— А ты вплавь за нами попробуй. Неплохо получается, я серьезно! Вот догонишь, заберешься — берем с собой! — он даже припрыгивать начал. — Правда, хорошо плаваешь. Глядишь, и пригодится в этой жизни! Бывай, не скучай! Хотя, судя по всему, сейчас тебе нескучно будет. Вон как свистков испугался. Хотя они трезвонить начали еще когда ты туда только плыл.

Уже понимая, что это бесполезно, Курти продолжал бежать по пирсу за отплывавшим кораблем. Он так и топал босиком по засыпанным снегом доскам, лишь обернулся испуганно однажды на очередной полицейский свист откуда-то со стороны канавы. Шел, пока не кончился пирс, и остановился лишь на самом его краю, провожая взглядом корму, откуда уже исчезли оба — что помятый, что мрачный.

Налетел ветер. Мокрого Курти будто хлестнули наждаком. Он зашагал по пирсу, закоченевшими руками подхватил одежду, начал одеваться. Ветер врезал по голой спине ледяной крошкой и как игрушку затряс одежду. Курти быстрым шагом пошел к берегу, чтобы прикрыться от ветра кораблями.

У края пирса, помня о свистках, дрожащий, осторожно выглянул из-за крайнего баркаса. Канава была пустой.

Вдали виднелись синие мундиры вперемешку с разномастной грязью нищенских одеяний. Судя по всему, здесь были все полицейские Еловы. Шум удалялся. Вооруженные алебардами стражники гнали все городское дно вдаль по Синей улице. Было шумно. С обеих сторон ругались, кто-то пытался бежать, кого-то повалили на землю — то ли пинали, то ли пытались поднять.

Курти подбежал к ближайшему костру, натянул одежду, обулся, похватал с земли разбросанные тряпки — рваную мешковину, какую-то дерюгу, остатки лысых шкур, еще что-то, закутался во всё это и как можно ближе придвинулся к костру. Замерзшее лицо обдало жаром. Всего трясло.

В канаве он был один. Странно, что такая масштабная облава проведена рано утром. Бледный рассвет размазался между глиняными ямами и сараями. Небо подернуто тьмой, сквозь черно-белые облака пробивалось розовое небо. И холодно!!! Ногам особенно.

Он попытался спрятать руки под мышки, чтобы погреть, но под одеждой и всеми этими тряпками тепла не было, и он ожесточенно тер ладони над костром.

Странно. Стражники угнали всех. Даже грузчиков, которые обычно терлись рядом в ожидании работы. Их-то почему? Давно здесь облав не было. Тем более весной. Полицейские тоже люди, точнее, только они и люди, по их собственному убеждению, и морозиться не любят. Да и кого им искать-то? На этой мысли Курти замер. Ему вдруг стало понятно, кого именно искали полицейские!

То, что он не попал под общую гребенку — чудо. Как бы это нелепо ни звучало, но два злых шутника помогли ему не попасться.

Рукам полегчало. Пальцы ног поджал. Башмаки сухие, их он придвинул к огню. Запретил себе думать про двух уродов с корабля. Потом плакаться будем и мечтать, что еще встретимся. Кольцо сжимается, и в следующий раз ему не уйти. Значит, надо на корабль. Но не нахрапом. Он уже попробовал, теперь вынужден отогреваться у костра.

Курти год назад пытался пристроиться. Как он и говорил Дагуру, заморские капитаны иногда брали себе юнцов-помощников, но таких счастливчиков было мало. Конкуренция так велика, что к кандидатам его и не подпустили. Увидев, что к соревнующимся приближается паренек, заботливые папаши стали бросать в него камни. Чужакам и в порт на разгрузку не пробиться, а уж к капитану тем более не подойти.

Сколько у него времени, прежде чем его найдут? Пока полицейские отсортируют всех нищих, воров, грабителей, поймут, что среди них его нет, и начнут искать снова. Хотя они и прекращать не будут. Навскидку — день-два, а то и меньше. Да как тут определишь?!

Интересно, как там Зуб? Пальцы ему Курти точно переломал. Всё.

Несмотря на всю трудность положения, Курти усмехнулся. Жестоким он себя не считал, но в том, что изуродовал этому подонку руки, ничего страшного не видел. Совесть не подумала корить ни на мгновение. Собственно, она даже пошевелиться не потрудилась. Не тот случай. Пусть Зуб Колокольчика вспомнит. И остальных. Им хуже было.

Курти подкинул в костер дров, сильнее закутался в тряпье, почувствовал, что начинает согреваться. Хотел было подумать еще о чем-то, не смог вспомнить о чем и неожиданно для себя задремал. Он не спал всю ночь, много бегал, да и поплавать пришлось.

* * *

Флегматичный выплюнул соломинку и лениво проронил:

— Если это ты их так зазываешь, то точно никто не придет!

— Нет, ну не идиотизм ли? Это они должны меня искать! Им это нужнее.

Неместные — это видно по одежде. Смуглые. Плюс акцент. Наброшенные на плечи шубы им непривычны, да и яркие слишком. Местные так не одеваются. У того, что опирался о стену склада, — светлый пурпурный плащ. «И не боится испачкать?» — подумалось Курти.

Он высунулся, чтобы разглядеть повнимательнее, одеяла снова потянуло в костер. Курти неплохо согрелся и тряпки откинул. Своей возней он привлек внимание громогласного:

— Эй! Ты!

Курти повернулся на оклик.

— Это ты?! Правильно?!

Замечательный вопрос, подумалось Курти. Он пожал плечами и честно ответил:

— Это? Я!

— Где ходишь?! Мы тут уже с четверть часа стоим. А один почему? Где твой отец?

И на этот вопрос Курти ответил максимально честно:

— Понятия не имею! Самому интересно.

— Да не он это, — подал голос второй. — Тот повыше был и не такой тощий.

Толстяк засопел и внимательно стал разглядывать Курти.

— Вот черт! Точно не он! Хотя теперь какая разница. Выбора-то нет. Слышишь, малец? В обезьяны пойдешь?

— В кого я пойду? — удивленно переспросил Курти.

— Обезьяной, я спрашиваю, на корабле будешь?

Курти так удивился вопросу, что не знал, что ответить. Вроде бы оскорбить его не хотели, но что имелось в виду, он не понял.

— Ты пацана-то не пугай, объясни нормально, — засмеялся второй.

— В «вороньем гнезде» сидеть, палубу драить, каюты убирать, оружие чистить, да найдется тебе работа.

— Так это… — у Курти перехватило дыхание. — Юнгой, что ли?! На корабль?!

— На корабль-то — да. Но вот только юнгами становятся мальчишки из благородных семей. Они навигацию изучают, как кораблем управлять, командой, паруса ставить, а тебя в «обезьяны» зовут. Грязную работу на судне выполнять. Согласен?

— Да!

У Курти внутри что-то перевернулось. Вот это удача! Повезло так повезло! Он вылез из оврага и мигом оказался рядом с толстяком.

— Еще бы он не согласился, — второй наконец-то оторвался от склада и приблизился к ним. — Из этого города все убраться хотят. Обычно от желающих отбоя нет, даже соревнования между мальчишками проводят. Мы и вчера провели. Специально веревочные трапы с корабля приносили. Победитель должен был нас здесь ждать. Но вот не пришел почему-то. Более того, весь порт опустел. Что случилось-то?

Курти прекрасно знал, что случилось и что победитель сейчас наверняка сидит в полицейском участке вместе с остальными, но говорить об этом не стал и лишь как можно честнее пожал плечами:

— Не знаю.

— Это ж надо, — Клеон покачал головой. — Впервые в жизни срочно обезьяна понадобилась, и на тебе — как вымерли все. И это в Елове, где от желающих отбоя нет.

— А что с прежней… — Курти запнулся, — …обезьяной случилось?

— А?! Да так, ерунда. В «вороньем гнезде» сидел. Мы в шторм попали, корабль так качало, что его из гнезда выкинуло.

— Да нет, — возразил толстяк, — скорее, водой смыло. Нас, правда, здорово мотало. Не удержался паренек. Пошли?!

— Пошли, — чуть растерянно согласился Курти.

Толстяк стремительно развернулся и широко зашагал по гавани. Курти пошел за ним.

— Я Клеон, — представился обладатель пурпурного плаща. — Старший помощник на «Канарини». Это Лукас, — он кивнул толстяку в спину, — квартирмейстер «Канарини». К нам обращаться — «господин старший помощник» и «господин квартирмейстер». То же касается остальных офицеров, их звания выучишь позже. «Канарини» — пинас торгового флота славного королевства Аргелия.

Курти еле успевал за ними. Про Аргелию он что-то слышал. Где-то на юге. Хотя, как правильно сказал Дагур, отсюда куда ни плыви — везде юг.

— Что входит… — э-э-э, тебя как зовут-то?

— Курти.

— Так вот, Курти. Что входит в твои обязанности, Лукас уже перечислил. В ответ ты можешь требовать от нас двухразового питания. Кормим сухарями, вяленым мясом, сушеной рыбой, салом, изюмом, но врать не буду — основное это все же сухари. Если три дня подряд будут с червями, скажешь коку, чтобы пропек их еще раз. И боцману скажешь, чтобы проследил.

То, что Курти может у кого-то из них что-то требовать, было здорово и не укладывалось в голове. Но слова о двухразовом питании засели накрепко.

— Что такое изюм?

Ответить Клеон не успел.

— Эй! Стойте! Куда?! Мы здесь!!!

Из-за тыловых складов к ним бежали двое. Крепкий мужик, по виду из грузчиков, а следом за ним — мальчишка.

— О! — прокомментировал их появление Клеон. — Нашлись.

Курти смотрел на приближавшихся, шага не сбавлял и врезался в спину остановившегося Лукаса.

— И где были? — невежливо поинтересовался Лукас.

— Дык нас в участок загребли! И меня, и малого!

— Хорошая рекомендация, — одобрительно кивнул Лукас. — Если бы я знал, что вас полицейские ловят, я бы еще вчера вам отказал.

— Да никто нас не ловит! Сегодня утром в порту облава была. Замели всех! Всех подряд хватали. Ищут кого-то серьезного, но не нас же. Нас вон почти сразу отпустили.

— Да неважно уже. У нас был уговор. Я отпустил мальчишку с тобой с родителями попрощаться, да и чтобы он не маячил лишний раз перед командой, и не кормить его лишний день. То, что с вами случилось, — ваши проблемы. Вы вовремя на корабль не пришли. И я! Я, квартирмейстер, был вынужден самолично переться с судна в порт искать вас. Искал вас, нашел замену. Всё, пока!

Лукас повернулся, чтобы идти дальше. Курти едва дышал, боясь спугнуть удачу.

— Да как же это?! — хрипло лязгнул мужик. — Нашей вины-то нет. Мой Альмод вчера самым ловким оказался, сами это признали! И что за замена?! Кто он такой? Вы его знаете? Его хоть кто-нибудь знает?! Ты кто такой?!!

Он схватил Курти за плечо.

— Он и не из наших будет. Приблудный какой-то. Вот кто за него поручится? Кто в случае чего ответ держать будет, если он не справится с работой? А то и вовсе напортачит или вообще воровать начнет. Ты ведь начнешь воровать, а?!

Курти сбил с плеча руку мужика и рявкнул в ответ:

— Вот именно, что не знаешь ты меня. Так чего собачишь перед людьми?

— А ведь он прав, — задумчиво произнес Клеон. — Мы ведь первого попавшегося взяли, а кто он — понятия не имеем. Не обижайся, парень, я чисто по-деловому мыслю.

— Да на рожу его посмотрите — битая вся. Рубаха рваная. Шантрапа местная. Точно вам говорю!

— Ты свою рожу видел? — огрызнулся Курти. — И бить не надо. Без того харя такая, будто черти горох молотили.

Только что обозначившаяся надежда покинуть город, загоревшаяся перед ним так ярко, гасла на глазах. И это было по-настоящему невыносимо.

- Так, тихо! Еще вашу ругань я слушать должен! - Мощный окрик Лукаса перекрыл голоса обоих.

Квартирмейстер задумчиво переводил глаза с Курти на неожиданно возникшего конкурента.

- Ладно, оба правы. Но шанс должен быть у всех. Проведем еще одно соревнование.

- Какое соревнование? - загорячился папаша - вчера же всех выиграли, - Альмод летает по снастям.

- А сегодня опоздали… - Лукас поднял руку, не давая тому продолжить - я спорить не буду. Не нравится что-то, я не держу.

Родитель замолчал, только зло насупив брови, прожигал глазами Курти. Тот стоял молча и думал о том, какое будет соревнование.

- Нам ловкий нужен - вот кто из вас лучше лазает, того и возьмем.

- Мы сегодня трапы с собой не брали - заметил Клеон, - не идти же за ними на корабль ради этого… «соревнования». Да и время уже! Опаздываем.

- Куда мы опаздываем? Пять минут роли не сыграют. А трапы? Да на черта они нужны - Лукас повертел головой по сторонам и пальцем похожим на сардельку ткнул куда-то им за спины - во! То, что надо!

Все повернули головы в указанном направлении. Самой высокой постройкой в порту был кран. Большой, пузатый, с широким колесом сбоку, он напоминал недовольную толстую курицу, мрачно наклонившую голову.

Кран был гордостью Еловы. Не во всяком крупном городе, в порту стоял такой. Но Елова жившая исключительно привозимыми товарами, его себе заимела. Деревянный, он возвышался вверх на сорок футов надменно посматривая на людишек внизу.

- Вот кто из вас двоих первый на самый вверх залезет, того на «Канарини» и берем.

- Да легко - вдруг впервые подал голос Альмод. Крепкий, сытый, он стоял широко расставив ноги, руки за спиной и насмешливо разглядывал Курти.

«Трудно будет» - мелькнуло в голове у Курти. «В себе уверен и характер бойцовский». Видел он уже ребят с такими глазами. И тут же сам себя мысленно одернул - «а я чем хуже?!». «Посмотрим насколько крепкий - ты потаскай с мое»! Плюс в отличие от этого парниши, у Курти от конкурса зависит жизнь. Есть ради чего стараться.

- А если упадет? - озабочено спросил родитель. - Здесь сорваться легко - это не веревочная лестница, цепляться толком не за что.

- Тем интереснее - насмешливо ответил Лукас. - По веревкам легко. А здесь характер нужен. Как он по мачтам лазить будет? Да в шторм? Впрочем, я не держу, я уже говорил.

- Спокойно па, - опять Альмод, - дело плевое.

Они с Курти встали по обе стороны крана. Стрела основанием уходила под брюхо конструкции, механизм был укрыт деревянными панелями, широкое колесо приводило в действие цилиндрическую зубчатую передачу, позади система противовесов. Они, к слову были подняты, поэтому крюк покачивался у самой земли.

- Ты меня слышишь выскочка? - Альмод не смотрел на Курти, говорил тихо, но уверенно. - Ты же все понимаешь? Тебя здесь вообще быть не должно. Поэтому во всем виноват сам. Проигрывать я не собираюсь, поэтому мой тебе совет - тихо проиграй. Сам. По-хорошему! Начнешь лезть вперед - пеняй на себя!

Курти не успел ни ответить, ни понять, чем именно ему угрожают, как Лукас крикнул:

- Давай!

И махнул пухлой рукой.

Они с Курти встали по обе стороны крана. Стрела основанием уходила под брюхо конструкции, механизм был укрыт деревянными панелями, широкое колесо приводило в действие цилиндрическую зубчатую передачу, позади высилась система противовесов. Они, к слову, были подняты, поэтому крюк покачивался у самой земли.

— Ты меня слышишь, выскочка? — Альмод не смотрел на Курти, говорил тихо, но уверенно. — Ты же все понимаешь? Тебя здесь вообще быть не должно. Поэтому во всем виноват сам. Проигрывать я не собираюсь, так что мой тебе совет — тихо уступи. Сам. По-хорошему! Начнешь лезть вперед — пеняй на себя!

Курти не успел ни ответить, ни понять, чем именно ему угрожают, как Лукас крикнул:

— Давай!

И махнул пухлой рукой.

Курти подпрыгнул, уцепился за край стрелы, криво повис — левое плечо выше, правое ниже — и, перебирая ладони, полез по крутому подъему. Мелькнула мысль, что Альмоду легче: он правша. Но потом Курти уже не был способен думать ни о чем, кроме напряженных мышц и боли в пальцах. Сказалось всё — и ободранные за ночь руки, и недостаток сна, и то, что он уже второй день толком ничего не ел. В глазах потемнело, тяжесть собственного худого тела казалась неподъемной, он двигался машинально и… при этом выигрывал!

Альмод — крепкий парень, но тяжеловат. Возможно, вчера на трапах, где под ногами есть опора, это и не было так заметно, но здесь, когда работают только руки, вес дал о себе знать. Курти был легче и тоже не слабак. Работа в таверне сделала его жилистым и цепким. Они шли почти наравне, но на несколько дюймов Курти его обходил, и разрыв увеличивался.

Понял это и Альмод, пнув соперника на тридцатифутовой высоте. Удар пришелся в живот, и Курти перестал дышать. Земля внизу показалась бесконечно далекой, он ощутил, что сейчас рухнет. Левая рука соскользнула, кончики пальцев правой едва держались. Налетел ветер, забрался под рубашку, затрепал ткань. Не понимая как, Курти подтянулся, уцепился, вдохнул и, ничего перед собой не видя, продолжил перебирать пальцами.

Поздно. Драгоценные секунды утеряны. Альмод добрался до края и, ухватившись за трос, соскользнул вниз. Курти спустился сразу за ним. Он проиграл. Полученный в воздухе пинок оказался или незамеченным, или судьям было плевать. Победитель у них был.

Лукас неспешно зашагал по гавани в сторону дальних пирсов, рядом с ним вприпрыжку вышагивал отец Альмода и что-то говорил, мотая головой. Клеон посмотрел на Курти, отвернулся и пошел следом. Сам Альмод всё еще стоял рядом с Курти, небрежно держась за канат.

— Ты извини, — сказал он равнодушно, — но уж очень мне хочется убраться из этого города. Ты понимаешь. Да и тебя я предупреждал.

— Тогда и ты меня поймешь, — кивнул Курти.

— Чего?

— Я говорю, и ты меня извини…

Коротко, без замаха, он ткнул Альмода кулаком в живот, а когда тот согнулся, схватил висящий у земли крюк стрелы, зацепил соперника за ворот рубахи, подскочил к рычагу и дернул.

Очень уж усердными были полицейские, когда во время облавы смели всех, кто был в порту. Немногочисленные в утреннюю пору рабочие тоже попали под горячую руку и не успели опустить противовес. Сейчас он рванул вниз, крюк соответственно — вверх, унося беспомощно мотавшего ногами Альмода к самой вершине стрелы.

Лукас, Клеон и отец Альмода обернулись на грохот заработавшего механизма. Последний, углядев свое чадо в воздухе, немедленно рванул назад. Когда он пробегал мимо неторопливо шедшего навстречу Курти, паренек одобрительно кивнул:

— Он у тебя и вправду летает!

Курти подошел к остановившимся Лукасу и Клеону:

— Вам все еще нужен победитель?

Лукас сделал движение рукой в сторону висящего и что-то возмущенно орущего Альмода… Курти не дал ему сказать:

— Он там надолго. В одиночку его не спустить.

Отец Альмода действительно пытался провернуть колесо, но диаметром оно было больше его самого — крутили его обычно несколько человек. Они бегали внутри как белки, чтобы поднять противовесы. Одному, даже крепкому мужику, ловить было нечего.

Лукас с Клеоном переглянулись. Первым захохотал Клеон:

— А что? Со смекалкой паренек.

— Да уж, развеселил, — кивнул Лукас. — К тому же выбора теперь нет. Тот ведь тоже его в воздухе пнул. Пошли.

— Так что такое изюм? — повторил вопрос Курти, стараясь не отставать.

* * *

«Канарини» был большим пинасом. Широкий, грузный, он казался солидным господином, случайно затесавшимся на многолюдном рынке среди бедноты.

Боцман с длиннющей фамилией, которую Курти не смог запомнить, брезгливо оглядел мальчика, приказал подойти к Лукасу и попросить выдать куртку. Иначе замерзнет к такой-то матери. Куртку Курти получил после того, как выслушал лекцию о необходимости беречь казенное имущество и ценить своих благодетелей. Курти заметил про себя, что Лукас ему всё больше и больше начинает не нравиться. Это мнение он благополучно держал при себе. На первый в своей жизни обед на корабле пришел, утопая в большой ему куртке, жадно съел ровно две ложки ячменной каши с солониной, зажал рукой рот, подбежал к борту и склонился над ним. Отвыкший от еды желудок, получив жирную пищу, сразу взбунтовался — Курти вырвало.

— Взяли моряка на корабль. Его от легкой качки тошнит, — услышал за собой раздраженный голос боцмана.

Так началось плавание Курти.

Глава 12

В сиянии полной луны остроконечные шпили домов отбрасывали длиннющие тени и выглядел город мрачно. Точнее сказать - был это когда-то город. Обветшалые и полуразрушенные здания, пустые глазницы окон. Город пуст и давно. Эрик насторожено, но с любопытством шарил взглядом по обломкам фасадов. Никогда прежде не видел такой архитектуры. Высокие дома - некоторые по семь-восемь этажей. Широкие, почти без украшений, вроде и разные, но все похожи друг на друга, как будто строились по одному проекту одного же ленивого архитектора.

Разноцветная дорога бежала сквозь развалины, как самая обычная городская улочка и через пару кварталов сворачивала, уходя вглубь города. Верный своему решению идти по ней в заданном направлении Эрик, беспрестанно оглядываясь, двинулся вперед по дороге.

Окна первых этажей все были выбиты. Именно выбиты. Рамы, ставни, то, что от них осталось, как будто вдавлены, вогнуты внутрь. Не желая сходить с дороги, он пару раз подпрыгнул, чтобы увидеть, что там?

Старые, почерневшие остатки рам валялись в комнатах. Что-то или кто-то врывалось через окна снаружи.

Разноцветная улочка свернула за угол, Эрик повернул за ней и остановился. В паре ярдов от поворота, радужная дорога была разобрана. Она не заканчивалась - нет. Еще ярдов через шесть она продолжалась, но вот в этом месте как будто ленту оборвали. Недостающие фрагменты - разноцветные куски стекла правильной формы лежали недалеко, аккуратно сложенные в несколько пирамидок. Недалеко, но так, чтобы дотянуться до них с дороги было нельзя. Эрик сразу это отметил.

Сделано всё это было с одной целью — чтобы тот, кто шел по дороге, был вынужден с нее сойти. Именно поэтому делать этого было нельзя.

Эрик устал, поэтому, не доходя до оборванного края дороги, сел на нее и стал думать. У дороги есть очевидный плюс — она не позволяет кому-то по ней ходить. Следовательно, служит своего рода укрытием. Достаточно вспомнить клыкастую дамочку, недавно забравшуюся ему в голову. Дорога широкая, можно колоннами маршировать, но вот оборвалась.

Эрик прикинул — кто и когда дорогу разобрал, неизвестно. Может, здесь уже нет никого? Но вот как проверишь?

Разобранный участок находился между тех же стандартных домов, и Эрик подозрительно шарил глазами по пустым окнам и дверям. Но если кто там и прятался, то сидел тихо. Везение, что яркая луна, ночь безоблачная и видимость хорошая.

Эрик встал и осторожно спустил одну ногу с дороги. Постоял так пару секунд, внимательно поглядывая по сторонам, затем встал обеими ногами на землю и вскочил обратно. «По-детски как-то», — мелькнуло в голове, и тут же: «Хорошо, никто не видел».

Ничего не произошло. Никто на него не бросился, даже звуков никаких не было слышно. Тишина на этом острове становится привычной. Эрик постоял еще немного. Подумалось: если бы сразу прошел эти бездорожные ярды по земле, то сейчас бы уже шел дальше, и нечего придумывать себе проблемы на пустом месте. Вот только никак не мог заставить себя идти вперед. То ли он действительно так напуган всеми странностями острова, то ли интуиция не позволяла двинуться дальше. Кто-то же разобрал дорогу! И не скуки ради. Тут же возник другой вопрос: если дорогу разобрала какая-то местная нечисть, то как она к ней прикасалась? И что это за нечисть такая, что дороги разбирать может?

Проскочить бы быстрее этот участок!

Эрик всё с той же великой осторожностью ступил на землю. Осторожно сделал шаг, второй, третий. Он прошел ровно половину отмерянного бездорожья, когда его нога за что-то зацепилась и он споткнулся. Удивленно взглянул вниз — за носок цеплялась какая-то струна… нитка… Эрик присмотрелся… Черт! Да это же паутина!

Толстенная нить уходила в темный проем двери ближайшего дома, откуда на него бесшумно, но стремительно уже что-то летело. Эрик рванул вперед. Нить оказалась липкой, держалась за ногу, и он упал. Рывком освободил ногу, вскочил, бегом преодолел оставшееся расстояние, прыгнул на дорогу, точнее — упал на нее, резво загреб всеми конечностями и перевернулся на спину.

Больше всего это было похоже не на паука даже, а скорее на краба — восьминогая тварь семи футов ростом передвигалась боком, и передвигалась прытко. Передние суставчатые мохнатые лапы зависли над мозаичной плиткой, десяток выпуклых глаз на голове-туловище суматошно вращались. Огромный бородавчатый кожаный мешок под глазами распахнулся и оказался зубастой пастью. Существо застыло над дорогой, не в силах дотянуться до Эрика. На поднятых лапах хищно дрожали бесчисленные зазубренные волосинки. Но на дорогу не вступали. Тварь безмолвно открывала и закрывала пасть. С обоих боков вислого, у самой земли брюха тянулась склизкая нить паутины, уходя из дверного проема одного дома в другой напротив. Тварь постояла так несколько секунд, затем так же, как и выскочила, боком-боком ушелестела обратно в пустой проем. Существо казалось нанизанным на паутину.

Ошеломленный Эрик выдохнул и поднялся. Ноги были как ватные, в животе — пустота. Задержись он хоть на одно мгновение…

Сильно захотелось выпить. И не воды, разумеется. Сейчас бы рому или вина крепкого! Такого, чтобы и горло обожгло, и по мозгам врезало. Ладно, «хотелку» надо попридержать. Выпить… Здесь и есть-то нечего. Единственное, что можно сожрать поблизости, — он сам. Во всяком случае, если верить местным обитателям.

Надо признать, что скоро перед ним остро встанет еще и эта проблема. До разделяющего острова пролива добираться полсуток — не меньше. А если быть реалистом, то и больше: вряд ли дорога доведет его до самого места назначения. А насколько остров «гостеприимен», он уже убедился — вынужден идти, беспрерывно крутя головой и вовсе не из-за красочных видов.

Сама дорога еще не гарантия безопасности — глазасто-зубастым цветочкам она не помешала напасть. Росли сквозь неё. Значит, цветочки к нечисти не относятся. Флора местная… или фауна. Короче. Жрать нечего и не предвидится. Пока чувство голода было легким — его вытесняли множество других чувств, в основном обостренное чувство самосохранения, но это только пока, и не понимать этого Эрик не мог. Ладно, потерпим, а может, и попадется что-нибудь. Как же все-таки ножа не хватает!

Город, несмотря на кажущееся величие высоких каменных зданий и сплошные мостовые из брусчатки, быстро закончился. Каменные кварталы возвышались позади, и, как Эрик и предвидел, дорога переросла в обычную мостовую из серого булыжника, убегая из города, забираясь на лесистый холм. Радужная дорога не исчезла, заворачивала дальше, петляя между улиц. Сам город не такой уж и маленький — закончился только этот квартал.

Булыжная дорога вела на городское кладбище. И если вокруг города никаких стен не было, то погост был огорожен высокой стальной оградой со сложным витиеватым узором. Дорога проходила сквозь ворота. Эрик подошел к ним вплотную, размышляя, сколько же ушло железа на такую ограду и каких бешеных денег это стоило.

Наверное, надо было бы обойти это место, но суеверным Эрик никогда не был. Посчитав, что на острове везде жути хватает, он решил идти по мостовой. К тому же неизвестно, насколько проходима местность, как далеко тянется холм и что там водится. А здесь все-таки накатанный путь.

Толкнул ворота — они не поддались. Пригляделся, замков не увидел и налег сильнее. Ржавчина настолько плотно схватила металл, что створки и не подумали открываться. Эрик поднатужился, уперся ногами в землю и со всей дури толкнул железо.

«Ксхи-и-и-и-и-и-а-а-а…»

В ночной тиши скрип прозвучал как вопль. Если поблизости и был кто-то живой… или неживой, услышал это наверняка. Что город? Наверняка на соседнем острове слышно было!

Эрик скривился. Ворота приоткрылись, замерли и двигаться дальше отказались наотрез. Эрик пролез в образовавшуюся щель.

Откуда-то со стороны леса раздался жуткий вой. На скрип ворот отвечает, что ли?

Трудно сказать, насколько старым было кладбище, как, собственно, и город, но большинство каменных памятников покосились. Скособоченные, с отбитыми краями, а то и вовсе разломанные. Один такой валялся прямо перед входом. Такое ощущение, что его сюда специально вынесли и разбили: крупные куски раскидало по сторонам.

Эрик обошел обломки по шуршащему гравию и двинулся дальше. Шаги, как бы тихо он ни старался ступать, разносились в ночной тишине. Он прошел пару сотен ярдов, когда дорожка рассыпалась, перейдя в бездорожье из остатков породы и обломков плит.

Впереди темнел глубокий провал. Эрик осторожно заглянул в него — полное ощущение, будто отсюда кто-то выбирался из-под земли. Капитан поежился и прибавил шаг.

По всей видимости, это был центр погоста. Могилы здесь стояли почти нетронутые, крупные, масштабные. Место напоминало разросшийся мрачный парк. Мощные старые дубы и тополя высились вдоль пути, а луна серебрила шпили и вычурные навершия грандиозных склепов.

Покрытие под ногами по-прежнему потрескивало. Когда после очередного шага Эрик замешкался и на мгновение замер, в наступившей тишине раздался легкий хруст. Будто кто-то всё же ступил на гравий.

Кто-то шел совсем рядом и, чтобы не выдать себя, ступал буквально шаг в шаг.

Вокруг высились надгробия, заросшие высокой травой. Разглядеть преследователя не удавалось. Эрик внимательно посмотрел по сторонам. Так, спокойно. Кто бы или что бы это ни было, раз не напало сразу, а крадется следом, то не так уж в себе и уверено. Не паниковать. Может, безобидная местная зверушка из любопытства увязалась за ним? И тут же следующая мысль: что за зверь идет строго след в след?! Слишком осмысленно.

В который раз за последние часы он с тоской подумал о ноже. Нужен клинок. С ним на опасность смотришь увереннее, а так — будто голый.

Эрик медленно наклонился, подобрал с земли обломок камня покрупнее и взвесил в руке. Всё лучше, чем ничего.

Ничего не происходило, но Эрик был уверен в том, что слышал. Теперь он кожей ощущал чужой взгляд. Но откуда? Повсюду громоздились памятники, создавая подобие лабиринта.

Почему-то вспомнились глазастые цветы — они на острове везде, а вот здесь не попадались. Может… Да ну, глупость, они ведь не ходячие. Наверное.

Эрик, не выпуская оружия, сделал осторожный шаг. Гравий тихонько зашуршал. Как капитан ни прислушивался, дублирующего звука теперь не последовало. Он медленно пошел дальше, слегка подбрасывая камень в ладони.

Еще пара шагов. Шорох. Вон за тем прямоугольным надгробием. Звук шел прямо оттуда.

Эрик, держа дистанцию, стал медленно обходить памятник по кругу. Памятники в этой стороне кладбища были совершенно одинаковыми. Луна светила слева, тени перед Эриком оформились, стали четче. Но тень от этого надгробия была толще остальных.

Эрик сделал осторожный шаг вперед. Тень пошевелилась. Стало понятно, что кто-то прижимается к камню. Фигура была то ли в плаще, то ли завернута в перепончатые крылья. Эрик, холодея, шагнул вперед. Обладатель тени сделал такой же быстрый шаг навстречу. Эрик запомнил только глаза — бешеные, полные дикой, неестественной для живого существа злобы, и протянутую к нему крючковатую лапу с кривыми когтями. Эрик не успел ни отреагировать, ни даже нормально испугаться, как существо ринулось в сторону. Зашуршало, затрещали ветки, и тварь пропала.

Эрик выдохнул, откинул в сторону ненужный булыжник и пробормотал:

— Какие тут все… глазастые…

Прошел десять шагов, потом вернулся, поднял камень и дальше шел уже с ним. Спокойнее как-то.

Он еще несколько раз оборачивался, прежде чем поворот скрыл это место. Обломки плит продолжали шуршать под ногами. Дальше дорога переросла в приличную гравийную тропинку и убежала в аллею акаций. Невысокие деревья образовали плотный туннель, куда не проникал лунный свет. Эрик пару минут мялся, прежде чем туда войти. На открытом месте жутко, а там, в кромешной тьме, прятаться может кто угодно. Он прикидывал — может, обойти как-нибудь? Но альтернативой были лишь кусты жасмина, которые хоть и распространяли приятный аромат, росли плотно и были совершенно непроходимыми.

Никто на него в аллее не бросился. Когда Эрик вышел на освещенную лунным светом дорожку, опять облегченно выдохнул. Неприятно все же идти в темноте, да еще на кладбище, да еще ночью, да еще на этом острове.

Эрик повернул за очередной памятник и в который раз за ночь замер.

На тропинке перед ним стояла девушка. Совсем молодая, она непринужденно облокотилась на один из склепов у дороги. Из одежды на ней было только что-то невразумительно прозрачное, шелковое, легкое. Это ничего не скрывало, а скорее наоборот — подчеркивало. Длинные волосы спускались ниже пояса.

Стояла девочка ровно на перепутье дорожек. В руках держала огромную косу, раза в два больше нее самой. Чувствовалось, какое тяжелое лезвие насажено на толстенное косовище, тем удивительнее было, что держала она его легко и небрежно. Будто тросточку. Циклопических размеров стальной обушок был широк, остро заточен и необычно выгнут. Не крестьянское орудие. Держала она косу так, что та обрамляла ей голову. На фоне пламенеющей луны — самое то зрелище, которое хочет видеть путешественник на далеком кладбище. Под ногами у нее валялась куча костей и здоровый волчий череп.

Повисла пауза. Неловкость испытывал только Эрик. Девушка без стеснения, но и без лишнего любопытства рассматривала его.

Нормальная встреча. Стоят парень с девушкой в свете луны. Вокруг жасмин цветет. У симпатичной девчонки в руках стальная коса размером с небольшой дом. Романтика.

Молчать дальше Эрик уже не мог. Надо как-то разговор начинать.

— И зачем тебе эта штука? — осторожно поинтересовался он.

— Косить, — разумно, будто несмышленому ребенку, объяснила она.

Говорила спокойно, не сводя с Эрика глаз. Маленькая, красивая, еле одетая.

— А балахон с капюшоном где? — так же осторожно спросил Эрик. Вот убей бог, не знал, как себя вести с ней.

— Жарко, — ответила она с той же непоколебимой логикой.

Еще немного помолчали.

— Да, погода здесь… — Эрик не смог даже предложение закончить.

Подул ветерок. На голову ей упал одинокий лист. Прядь волос упала на глаза. Она не шевелилась.

— У тебя лист — вот тут… — Эрик показал рукой.

— А у тебя вся рожа расцарапана, — ни малейшей эмоции в голосе.

Девушка в упор разглядывала его. У Эрика появилось желание развернуться и бежать куда глаза глядят. Но ноги были как ватные. И чего испугался?! Самая обычная девчонка. Может, тоже заблудилась? А коса? Подобрала где-нибудь. В этих развалинах чего только нет. Самая обычная девочка, которая спокойно разгуливает полуголая по острову, где водятся огромные волки, навязчивые вампирши, цветы с глазами и воющее нечто. А так — самая обычная.

— Заблудилась? — с надеждой спросил Эрик.

— Нет.

Опять тишина.

— Ты откуда здесь взялась?

Собеседница не ответила. Только, склонив голову к плечу, почему-то посмотрела на луну.

— В смысле — с нее свалилась? — схохмил Эрик.

Она вернула голову в прежнее положение и покачала ею:

— Со мной не шутят.

Эрик только сейчас понял, что изменилось с тех пор, как он её увидел. Слабый ночной фон, который всё же присутствовал ранее, исчез. Филин больше не ухал, ночные пичуги замолкли, а цикады прекратили свой непрерывный стрекот. Теперь стояла полная, гробовая тишина.

— Я Эрик, — он все же решил продолжить разговор. Молчание было хуже этого нелепого диалога.

Она опять ничего не ответила.

— В том смысле, что здравствуй! — продолжил он.

— Виделись, — коротко отрезала она.

А у неё приятный голос. Певучий.

Эрик хотел спросить, где именно они виделись, но не мог больше вымолвить ни слова. Стоял, пялился и боялся почувствовать, что у него намокают штаны.

Она смотрела на него минуту. Затем повернулась спиной, перехватила косу, закинула на плечо как заправский косарь и пошла по дорожке.

— Нет, — не оборачиваясь, бросила она.

— А?!

— Ответ на твой вопрос — нет.

— Да я вроде ничего не спрашивал, — растерянно пролепетал Эрик.

Она остановилась, повернула голову и рассмеялась:

— Забавно, правда? Ты еще и вопроса не задал, а ответ уже готов.

Отвернулась и пошла дальше. Неожиданно набравшись смелости, Эрик крикнул ей вслед:

— Я тебя иначе представлял. Другой. Страшной, уродливой.

— А это зависит от того, с какой стороны смотреть, — донеслось до него.

Эрик деревянными шагами двинулся по левой дорожке. Хотелось убраться отсюда поскорее.

— Туда не ходи, — её силуэт уже почти скрылся в темноте.

— Хорошо, — ответил Эрик и, повернувшись, пошел направо.

Ему, в конце концов, всё равно, а перечить ей… Нет уж. Желания такого не возникало.

Вдруг она совершенно по-разбойничьи свистнула. Эрик остановился, думая, что это ему, но в этот момент под его ногами что-то застучало. Он недоуменно опустил голову и тут же подпрыгнул в воздух на ярд — не меньше. То, что он принял за груду обычных волчьих костей, зашевелилось. Волчий скелет поднялся с земли, по-собачьи отряхнулся, загремев суставами, повернул пустые глазницы к Эрику и зевнул. Прекрасно сохранившиеся клыки на челюстях клацнули. Скелет присел, постучал задней лапой по черепу в районе, где когда-то было ухо.

Послышался повторный свист, более требовательный. Костяной зверь поднялся и лениво последовал за хозяйкой.

Эрик сглотнул и проверил ладонью штаны. Как ни странно, по-прежнему сухие.

Раздался осторожный звук цикады, затем присоединилась вторая. Через минуту они вновь ровным фоном стрекотали по всей округе.

* * *

Левая или правая дорожки, собственно, и правда — всё равно. Во всяком случае, пока обе тянулись на север. Расходились они неспешно, и какая должна вывести к проливу, черт его знает. Мысль эта пронеслась у него в голове, и он тут же трижды сплюнул через левое плечо. Нашел кого поминать, да еще в таком месте. Интересно, она-то кто? Неужели… Нет, лучше не думать. То есть буквально выкинуть из головы. Жить будет проще. А сейчас и без того есть чем мысли занять. И все же интересно, куда вела левая дорожка, что даже она не советовала туда ходить. Хотя, наверное, и об этом лучше не думать.

Странное место. И страшное, но какие красивые локации здесь уже не первый раз встречаются. Вот и сейчас он с затаенным восторгом смотрел на открывшуюся картину.

Издалека водоем можно было принять за небольшое озерцо правильной круглой формы. Ближе стало видно, что он искусственный. Выложенный изнутри белой плиткой, бассейн странно смотрелся посреди открытой местности. Такое ощущение, что светился изнутри. Голое песчаное поле, круглый резервуар и несколько деревьев, растущих по самому краю. Рядом — развалины то ли графской усадьбы, то ли дома зажиточного купца после вандальского налета. Нелепые каменные горгульи, напоминающие всё тех же волков, только с перепончатыми крыльями, сидели на обломках крыши спинами друг к другу, как будто поссорившись.

Наверное, все же купец здесь жил. Слишком аляповато для аристократа. Но Эрик внимательно и осторожно приглядывался не к дому и безвкусным изваяниям.

Вокруг бассейна в наклонившихся позах замерли несколько скелетов. Человеческие и волчьи. Человеческие — маленькие, какие Эрик уже видел на цветочном поле. Остатки обветшалой одежды лениво трепыхались по ветру. Все в разных местах, без какой-либо системы, но сидели у самого края и будто внимательно изучали что-то в воде, не способные оторваться от зрелища ни на секунду. Вроде бы застывшие, как и полагается приличным костям, но как они себя ведут на этом острове, Эрик уже имел возможность убедиться. То, что эти смирные, не значит, что они не вздумают двигаться, когда он подойдет. И двигаться в его сторону. А хозяйки, способной окликнуть, рядом нет. Последнее, впрочем, и слава богу. До сих пор мороз по коже, когда её взгляд вспоминает. Хотя глаза у нее как раз красивые. Пронзительные.

И сама она, кстати… Эрик помотал головой. Куда-то не туда его мысли уходить начали.

Осторожно, как и всё на этом острове, он стал приближаться к озерцу и костлявой композиции. По-умному обойти бы это всё, но то — по-умному. Его одолело любопытство: на что они все уставились?

Он аккуратно ткнул пальцем один из скелетов. Волчий. Тот не шевелился. Эрик так же осторожно задел человеческий остов. С неприятным постукиванием с позвонков слетел череп, свалился в воду. Булькнуло. Эрик проследил за ним взглядом, ступил на бортик и, как и остальные члены застывшей компании, заглянул внутрь.

Дно бассейна действительно подсвечивалось. Было видно, какое оно чистое, как и сама вода. Странно, учитывая, что находился резервуар в чистом поле. Регулярно чистят? Тогда кто?

Искусственный пруд был широким, но относительно неглубоким — футов десять, не больше. Самая обычная вода. Эрик пожал плечами и хотел идти дальше, решив, что эта загадка останется для него неразгаданной. Но чистоту испортил упавший лепесток.

Эрик поднял голову. Лепесток сорвался с дерева, чьи ветви были густо покрыты разноцветными бутонами. Весна, дело привычное, но то, что цветы на одной кроне разноцветные, — удивительно. Маленькие, но и на них капитан посмотрел искоса: успел невзлюбить флору на этом острове.

Деревья были похожи на ивы — многочисленные длинные ветви клонились к воде, но не достигали поверхности. В воду упал второй лепесток, третий, четвертый.

Посыпались гуще.

Эрик огляделся. Со всех деревьев в воду сыпались лепестки. Вода тихо заколыхалась, подхватила их, закружила. Разноцветные чешуйки складывались в подобие узора. На глади стала появляться отчетливая картинка.

Потрясенный Эрик, раскрыв рот, смотрел на всё это, а потом заиграла музыка. Непонятно откуда она доносилась — ощущение, что отовсюду. Играли свирель, что-то струнное, еще что-то, что плохо разбирающийся в музыке капитан не мог распознать.

Вода продолжала колыхаться, лепестки заполнили поверхность всего резервуара. Преобладали темно-синие, и немного белых. Через минуту Эрик мог бы поклясться, что смотрит не в пруд, а заглянул в полное звезд небо, настолько точно колышущиеся на глади чешуйки воссоздали его изображение.

А потом он услышал голос. Красивый, звонкий девичий голос, как и музыка, раздавался непонятно откуда. Пел негромко, но каждое слово было отчетливо слышно, будто невидимая певица находилась в двух шагах. Песня медленная, мелодичная:

Две звезды с ночного неба спрыгнули,

Но не падали — это полёт.

В темном облаке тумана сгинули,

Серебро исправив во лёд.

Крылья-лучики расправили,

До земли еще лететь.

Нелюбовь вверху оставили,

Жить внизу должны успеть.

В пустоте небес им холодно,

Манит теплотой земля.

Удивительно свободная,

Встретит звезды, свет любя.

Волнующаяся вода с необыкновенной скоростью перемещала лепестки, которые продолжали падать, добавляя цвета и меняя картины. Эрик наблюдал, как две звезды падали по ночному небу сквозь туман и облака. Как розовыми оттенками осторожно обозначился рассвет. Падающие светила потускнели и постепенно пропали. Стал преобладать желтый цвет.

Озеро было холстом, на котором своей жизнью жила картина. Сквозь желтые нивы неубранных полей из глубины к Эрику шла сотканная из лепестков девушка. Пела она.

Эрик вгляделся глубже, завороженный и картиной, и песней. В отдаленной части подсознания отметил, что принял такую же позу, как и скелеты вокруг. Но его это уже не волновало. Такие пустяки теперь были неинтересны. Какой невероятный голос, какая сказочная мелодия, какая красивая, изумительная картина перед ним. Как поразителен мир, в который он окунулся и отныне будет в нем всегда. Вечно! И это ли не счастье?! Больше не надо ничего искать, добиваться — всё это беспокойно и совершенно не нужно. Можно наслаждаться…

Приятные мысли нарушил громкий, но уже знакомый стон, переходящий в кричащий выдох. Эрик поежился, но не более того. Такие пустяки его больше не волновали. Единственное — стон мешал наслаждаться песней…

Ты видел розы под дождем? Так посмотри, пока мы ждем.

Стучатся капли в лепесток, а он дрожит, а он намок.

Вода в цветах сверкает, вода шипы ласкает,

И я люблю, и любишь ты, …как любит дождь… цветы…

…пела девушка. Её образ не становился четче, хотя она приближалась. Удивительно, но там, в озере, на поляне роз действительно шел дождь.

Снова раздался тяжелый выдох. Теперь ближе.

Эрик с трудом оторвался от зрелища и недовольно обернулся. Звук исходил с той стороны, откуда пришел капитан. Холм, откуда он спустился, был футах в ста пятидесяти. Эрик равнодушно посмотрел на цепочку собственных следов, тянущуюся к бассейну. Хотел отвернуться обратно, чтобы насладиться песней и зрелищем, но что-то его всё-таки напрягло. Не сильно, но эта досада мешала сосредоточиться на девушке из лепестков. На холме сверкнули два огонька. Два желтых огонька…

Да твою же ш!

Эрику показалось, что с его головы будто рывком сорвали мешок, и он опять оказался в реальном мире. Отчетливыми стали звуки, в лицо дунул прохладный ветер.

Опять морок! Нельзя на этом острове ни к чему приближаться!!!

Музыка всё еще продолжала играть, но приятный девичий голос раздавался как будто издалека.

А с холма по следам к нему двигалось что-то. Точнее сказать было нельзя. Судя по кричащим выдохам-стонам и желтым огонькам глаз, это та самая тварь, что гонялась за ним по деревьям. Или она же, или кто-то из её сородичей. И если в лесу существо сливалось цветом с корой, то сейчас было песочно-земельного оттенка, как и пейзаж вокруг. Контуры оставались слабыми. На четырех лапах и пригнув морду к земле, оно шло по следу Эрика. Его самого не видело. Капитан в оборванной одежде среди многочисленных скелетов был незаметен.

Тварь остановилась. Сверкнули глаза.

Бежать некуда. Сразу догонит. Открытое пространство. Жив он только потому, что она его пока не видит. Ключевое слово — пока.

Эрик, не сводя глаз с преследователя, медленно, еще не осознавая, что делает, опустил одну ногу в бассейн. Только бы не всплеснуть!

Так же медленно опустил вторую ногу, напряг руки, чтобы тело не бухнулось, и осторожно погрузился в воду. Тихо, стараясь не потревожить гладь, оттолкнулся от стенки и спиной вперед вытолкнул себя подальше от края. Окунулся так, что из воды торчало пол-лица. Лепестки полезли в глаза, нос. Глубже не уйти — дышать-то надо.

Теперь из-за окружающих резервуар костей не было видно, где тварь и что делает.

Среди скелетов что-то мелькнуло. Она у бортика, где только что сидел Эрик.

Между костей просунулась морда. Её земляной оттенок контрастировал на фоне черного неба и белоснежных черепов, и Эрик мог её наконец разглядеть. Похожа на крупную кошку, но выдающаяся тяжелая челюсть делала существо похожим скорее на варана. Впечатление усиливала чешуя, но назвать это ящерицей было нельзя. Глаза большие, глубоко утоплены в глазницах. По обе стороны пасти из-под губы торчали загнутые клыки, сидевшие в верхних челюстях.

Тварь взобралась передними лапами на бортик, шумно задвигала носом. Вытянутые мощные лапы с длинными суставчатыми пальцами заканчивались внушительными когтями.

Всё это Эрик разглядел за пару секунд, затем тварь поменяла цвет. Стала то ли черной с белыми вкраплениями, то ли прозрачной. Теперь Эрику, хоть он и находился в паре ярдов, было трудно распознать её среди скелетов. Она продолжала активно нюхать воздух.

Держаться на воде трудно. Еще труднее делать это тихо. Дна под ногами не было, и Эрик медленно шевелил ступнями. Будто крадусь, делал гребущие невнятные движения руками, боясь всплеснуть. Если бы не плотный ковер из лепестков, тварь давно бы его увидела.

Опять заиграла музыка. Или она и не переставала?

Тварь снова стала видимой и, вскинув остроконечные уши, крутила лобастой башкой, пытаясь понять, откуда идет звук. Перестала мотать головой, уставившись прямо на Эрика. Капитан замер и почувствовал, как идет ко дну. Тварь не сводила с него глаз, но Эрику стало казаться, что смотрит она не на него, а как бы сквозь!

Да она же движущиеся картинки разглядывает!

Лепестки вокруг снова пришли в движение, на голову и рядом посыпались новые. Глаза у твари стали стекленеть, и Эрик подумал, что пять минут назад выглядел точно так же.

Он по-прежнему пытался осторожно держаться на воде, не зная, что делать дальше. Когда она войдет в транс настолько, что он станет для нее незаметным? Или неважным? Или у нее такого не будет? Долго так не продержится.

В это время кто-то коснулся его ноги под водой.

Это еще кто?!! Или что?!!

В бедро кто-то ткнулся. Не агрессивно, скорее любопытствующе. Кому-то под водой стало интересно, что это такое затесалось между лепестков. Хорошо, если так и будет. Потыкается с ознакомительными целями и отвалит. А если его сейчас под водой жрать начнут?!

Ткнулись в другое бедро, и кто-то задел левую ладонь. Так, их там несколько.

Эрик подавил инстинктивное желание отмахнуться, но напряжение возросло еще больше. Как опытный пловец он мог долго держаться на воде. Не так давно, полностью связанный, пролив переплыл, но вот так — еле двигаясь, чтобы не привлечь внимания… Так на воде не удержаться. И кто там в воде? Хорошо, если местный аналог аквариумных рыбок, а если что-то вроде крокодила? А если учитывать, что Летний остров именно такими сюрпризами и славен, то, скорее всего, именно его или вот это «что-то вроде» и надо ожидать.

В него опять ткнулись. Сильнее. Откуда они там взялись? Он же заглядывал в бассейн перед тем, как началось представление с музыкой и лепестками. Чистейшая вода. Мелкую плитку на дне пересчитывать можно было. Может, опустить голову, посмотреть?

Нет. Слишком рискованно. Тварь наверняка заметит… Хотя, если не нырять, а просто опустить лицо. Эрик осторожно наклонился.

Бесполезно. В глаза полезли лепестки. Так ничего не увидеть. Это глубже надо…

Додумать мысль он не успел. Кто-то пребольно куснул его за руку. Нервы капитана были на пределе, неожиданно для себя самого он заорал и с шумным всплеском вылетел из бассейна. Прямо на преследовавшую его тварь.

Когда на полусонного хищника из воды с диким воплем выпрыгнуло что-то мокрое, непонятное, в цветных лепестках, существо совершенно по-кошачьи выгнуло спину, зашипело, с мявом шарахнулось в сторону, сбило несколько скелетов, стукнулось о стену развалившейся усадьбы и гигантскими скачками скрылось в том же направлении, откуда и пришло.

Эрик, наполовину высунувшись из бассейна, тяжело дышал и ошалелым взглядом провожал убегавшую. Перевел взор на руку. Да это и не укус даже. Так, царапина. Испугался просто.

Эрик вылез, посмотрел вслед твари и пробормотал:

— Вообще-то «спасибо» сказать должна. А то бы к остальным присоединилась. — Он ткнул пальцем в сторону скелетов.

Поверхность озера была полностью скрыта плотным недвижимым разноцветным ковром лепестков. Музыки тоже не было слышно. Всё? Закончился морок? Или Эрик своим воплем и здесь всех распугал. Кто бы его ни укусил, сейчас был невидим. Да и хай с ним.

К мокрым ногам цеплялся песок, но Эрик упрямо двинулся дальше. Всё! На север! К проливу. Большая часть пути, можно с уверенностью сказать, пройдена.

Глава 13

Первый обед на «Канари» закончился для Курти неудачно. Его вырвало, и он долго стоял, свесившись за борт, тяжело дыша и отплевываясь. Хуже всего, что это произошло на глазах боцмана и кока. Если первый решил, что Курти укачивает, и крепко выругался в сторону сухопутного салаги, то второй подумал, будто парню не по вкусу его стряпня. Кок люто возненавидел новичка.

Курти это понял во время ужина. Желудок малость поокреп, и весь день мальчик ждал, когда снова выдадут еду. Собственно, он только об этом и думал. Не уместившаяся в желудке ячменная каша с солониной оставила послевкусие, которое он чувствовал до вечера.

День выдался трудный. Никто поблажек не делал, скидку на неопытность или возраст Курти не получил. Как только он вступил на борт, его тут же отправили в трюм к помпам — откачивать воду. Работал в пропахшем мокрым деревом помещении один и, несмотря на выносливость, устал. Один из матросов, понаблюдав за ним, подбодрил:

— Это еще что. Первый день плавания. Швы пока крепкие. Вот через пару недель ты здесь полдня проводить будешь.

Затем Курти драил палубу, терпя тычки и насмешки от матросов, которым всё время мешал. Отпихивали его беззлобно, привычно, как камешек с дороги, даже не смотря на него. Хотя самому Курти больше всего мешала качка, к которой он никак не мог приноровиться. А качало пинас нещадно. Парень, возивший тряпкой по дереву, не мог научиться твердо держаться на ногах.

Все время наблюдавший за ним боцман, рявканьем комментировавший любые его действия и грозивший «дать линьков», неожиданно смягчился. Почти нормальным голосом пообещал, что у него, салаги, «морские ноги» еще вырастут.

К ужину Курти был полностью вымотан. Когда кок вместе с бачковыми вытащили на палубу казан и стали раздавать еду, паренек пристроился к самому концу очереди, терпеливо ожидая своей порции. В этот раз никакой солонины не было — лишь маленькая миска гороха. Плохо проваренную желто-зеленую бурду снабжали огромным, в ладонь размером, сухарем, твердым как камень.

Когда подошла очередь Курти, кок насмешливо бухнул ему половник гороха, кинул сверху сухарь и стал закрывать казан.

Курти удивленно спросил:

— А ложка?

— А у тебя ложки нет, что ли? — наигранно удивился кок. — Вот обидно-то как! Я тебе ничем помочь не могу. И у меня нет! — И тут же спохватился: — А нет, у меня-то как раз есть.

Он похлопал себя по поясу. Широкий живот перетягивал грязный шелковый пояс. Удивительно, как он не лопался. За поясом, помимо ложки, примостился необъятных размеров тесак, два ключа и свирель. Он еще и играет? Неважно. Ложки нет, не предвидится, и жаловаться некому. Такого позора ему никогда не забудут.

— Вы играете? — поинтересовался Курти.

— Твое какое дело? — сквозь зубы ответил кок, приноравливаясь поудобнее ухватить казан за ручку.

— Никакого, — пожал плечами Курти. — Музыку люблю… Осторожнее, перевернется.

Он переложил миску в левую руку и заботливо поддержал казан.

— Да отвали ты, желторотый, — буркнул кок.

— Хорошо, — Курти повернулся спиной и воткнул в кашу вытащенную у кока из-за пояса ложку. — Помочь хотел.

Никаких помещений для приема пищи матросам не полагалось — это только офицеры столовались в кают-компании. Казан вытаскивали из камбуза на палубу и раздавали еду у бизань-мачты. Команда рассредоточивалась по доскам и ела, скрестив ноги, где кому привычно.

А ведь это пинас — большое судно. Курти слышал про кубрики, где должны спать матросы, но выяснилось, что это бывает только на военных кораблях. К ним матросы торгового флота относились с крайним презрением. Сами эти суда называли «бабушкиными тапочками» и тщательно избегали службы на них. Хороший моряк туда не попадет — во всяком случае, по собственной воле, если вербовщики не затащат силой или по пьяни. Платили там мало, а дисциплина гораздо жестче. Хотя и здесь далеко не вольница: боцман откровенно свирепствовал, пару раз хлестнув нерадивых матросов плеткой. Те принимали удары покорно, без попытки огрызнуться. Чувствовалось, что для всех это рутина.

Так что и спали, и ели кто где придется — прямо на палубе. В южных широтах это было даже плюсом, если, конечно, не попасть в сезон дождей, но на Севере! Хотя моряки — люди привычные. Умело закутывались в широкие овчинные одеяла, грязные, но теплые, и бед не знали. Сама мысль о том, что матросу можно разместиться где-то внизу, была нелепа. Внизу груз! Это ради него затеяны все плавания. А матрос и так привычный.

По поводу груза. «Канарини», несмотря на то, что был торговым судном, имел по восемь кулеврин с каждого борта. Курти драил среднюю палубу и видел, как Лукас с двумя матросами возился с замком на широкой двери оружейной каюты. Когда они открыли дверь, Курти увидел неглубокую комнатку с аккуратно разложенными на полках блестящими кирасами, капеллинами и парой изящных морионов с оперением. С другой стороны были уложены палаши в ножнах, абордажные топоры, серпы для резки снастей, короткие тонкие кинжалы, один из которых Лукас вертел в руках и назвал кортиком, и множество коротких пик. Колющих и режущих предметов было гораздо больше, чем кирас и шлемов, так что предназначались последние не всем.

Курти ничуть не удивился увиденному. Пиратство на северных торговых путях было обыденностью, и ни один серьезный корабль без оружия в море не выходил. Несерьезный, впрочем, тоже. Отношение к оружию было соответствующее. За кулевринами тщательно ухаживали, Курти запретили к ним подходить. Их и не мыли. Боялись, что влага попадет в ствол, они всегда были тщательно укутаны в парусину. Бортовые порты неизменно закрыты. Хотя, по словам того же Клеона, от этих «колокольчиков» в бою толку мало: «Если только пират слепой и идиот одновременно, подойдет прямо под них. Вот ярдов с десяти они попадут, может быть. А в морском бою всё и всегда решает абордаж. А там смотреть надо, у кого меч длиннее да храбрости больше». Каждый «колокольчик» весил не менее трех тысяч фунтов. Тщательно уложенные в громоздкие лафеты, они выглядели устрашающе. Впечатление мощи усиливали сложенные в ящиках каменные и чугунные ядра, но Клеону, надо полагать, виднее.

* * *

Скрестив ноги и прижавшись спиной к борту, Курти устало выдохнул. Это еще не всё. После ужина — в «воронье гнездо». Что вечер он проведет там, ему сказали, когда он только на борт поднялся. Сейчас эта перспектива не казалась страшной: просидеть несколько часов без дела, смотря по сторонам, — да это отдых.

Гороха мало, проварен плохо, но елось с удовольствием. И несмотря на то, что он был в море, холодно не было. Выданная куртка была вся перелатана, косо ушита в поясе — из-за чего правый бок временами оголялся, длинные рукава сползали по кончики пальцев. Но теплая. Рукава Курти каждые несколько минут подтягивал. Неудобно, но терпимо. Главное — вдали от Зуба, Шмяка, Бена и прилагающихся к ним прелестей: побоев, перспективы потери руки. Дальше вот что?

Курти закинул в себя горох, почти не жуя, проглотил. Затем засунул в рот верхушку твердого сухаря, стал размачивать. Сухарь старый, сделан явно не только из муки — чего-то туда еще добавили, и пропекался он не единожды. Но во рту сделалось вкусно. Осознание, что сухарь большой и грызть его долго, приносило радость. Еще один был за пазухой, понимание этого так же грело душу. Радовало и то, что завтра его опять будут кормить.

Небо стало темно-розовым, синей каймой обозначились облака. Солнце медленно тонуло в море.

— Карась!

Курти продолжал грызть сухарь.

— Карась глухой! Или тупой?! Паруса расправь и тряси кости сюда!

Боцман стоял у грот-мачты, уже привычно злился.

Карась? Он же вроде «обезьяна»?! Курти дожевал крошево во рту, остаток сухаря сунул за пазуху и подскочил к боцману. Тот ткнул пальцем вверх:

— Воронье гнездо. Лезешь туда, сидишь детскую вахту.

— Что я там сижу?

— До седьмой склянки, бестолочь. Собаку тебе рано — сам непривычный, глаза не те, да и испугаешься. Полночь — нормально, вот после да под утро самый страх в море. Ты там посматривай. Что увидишь — ори во всё горло!

Боцман рывком нахлобучил Курти на голову шляпу с высокой тульей и медной квадратной пряжкой, повернулся и, не дожидаясь ответа, ушел.

Курти почти ничего не понял, кроме того, что сидеть ему в «вороньем гнезде» до полуночи. Это седьмая склянка. Полдень тоже был седьмой склянкой, но назывался рында. Отмечали битьем в колокол. Он пока не всё понял. И при чем здесь собака?

Курти оглядел себя: куртка, шляпа с пером… Вот если бы еще…

— А ботинки мне можно? — крикнул он вслед боцману.

Тот недовольно обернулся:

— Тебе какие? С золотыми пряжками? Или бантами шелковыми?

— Да нет, мне бы… — растерянно ответил Курти.

— За работу!!!

Курти ополоснул ложку в ведре, засунул её в рукав и деловито полез наверх. Нетрудно, он цепкий. На самом верху ощутил, как качнулся корабль. Не испугался, сильнее уцепился за ванты, долез до бочки, укрепленной на верхушке грота. Залез в нее и провалился. Бочка оказалась глубокой, её края были ему по брови. Ну и как ему посматривать? Он подпрыгнул, уперся спиной в мачту, ногами в стенки бочки и высунулся. В лицо ударил ветер, но холода Курти не почувствовал. Скорее — некую веселость. Над головой хлопнул вымпел. На зеленом поле тряс головой лупоглазый грифон с хищно раздвоенным языком — аргелийский флаг.

Стоять так было неудобно, но плевать. Будет время от времени отдыхать на дне бочки, а пока сойдет. Курти вытащил сухарь и опять засунул верхушку в рот. Грызть еще много. Отлично.

— Да не знаю, не видел! Сам потерял — сам ищи. Следить я за твоей ложкой должен, что ли?!

Курти посмотрел вниз. Из трюма на палубу поднимался раздраженный бачковой, за которым шел красный как рак кок.

— У тебя этих ложек как селедки в косяке! Другую возьми, если эту посеял.

— Не скажи, они казенные…

Курти усмехнулся: не хамил бы кок, и ложки бы не терял. А эту он себе оставит. При кашеваре показывать её нельзя, а при матросах — нормально. Кока они терпеть не могли. Даже если и узнают про их разлад, не сдадут. А если тот и начнет его подозревать, главное — морду кирпичом: «Ложка? Какая ложка? Нет, не знаю».

Кока традиционно ненавидели на всех кораблях. За близость к припасам, за скупердяйство, за постоянную попытку наживы. Называть кока поваром — нещадно ему льстить. Кок не столько готовил, сколько отвечал за продукты. Разносолы матросам не полагались. Всё, к чему сводилось умение кока, — готовка каши из пшена, гороха или овса. И то через день. Обычно он раздавал сухари, солонину, сушеное или копченое мясо. И конечно, не в тех пропорциях, что ждали матросы. То же касалось и рома. Его раздавали раз в день незадолго до ужина, и ждали этого часа куда сильнее, чем саму еду. Курти тоже полагалась половинчатая порция. Памятуя о вечном перегаре Шмяка и постоянных пьяных драках в трактире, Курти выработал стойкое отвращение к выпивке. Свою порцию он выменял на тот самый дополнительный сухарь, что запрятал за пазухой. Матрос на обмен пошел с радостью. Курти чувствовал: так будет со всеми. Ром — единственная радость моряка в этом качающемся мире и лучшая жидкая валюта.

Курти продолжал хрустеть сухарем и вертел головой по сторонам. Отчасти потому, что посматривать велел боцман, хотя в основном из любопытства. Выросший в порту и перевидавший тысячи кораблей, он впервые оказался на борту.

Продолжало темнеть. Розовый закат перекрасился в багряный. Куцый полукруг солнца тусклой головешкой уходил в море. Облака почернели и слились с серой дымкой неба. В лицо опять ударил ветер. Под Курти упруго, гулко и мощно хлопал парус, вокруг расстилалось море.

Через полчаса полностью стемнело. Курти догрыз сухарь, тщательно собрал и дожевал крошки. Вокруг стоял полный мрак. Единственными источниками света оставались фонари на носу и на корме. Небо еще хранило остатки заката, когда «Канарини» будто с разбегу врезался в грозовую тучу. Пинас несся на всех парусах. Мачты и деревянные крепления корпуса оглушительно скрипели, что на фоне шума ветра звучало жутко.

Вот на что здесь посматривать? Или куда? Всё, что ему видно, — два тусклых огонька по краям судна. Если бы не ощущение твердого дна бочки под ногами, казалось бы, что он летит в пустоте.

Прошел первый час. Глаза привыкли к темноте, и Курти стал различать крупные детали внизу. Обозначились очертания завернутых в тяжелые овчинные одеяла и куски рваной парусины спящих матросов. Палуба была заполнена ими от носа до фока. И не холодно же им! Да еще при такой качке. Хотя к этому они давно привыкли.

Прыгающий от качки свет фонаря выхватил из темноты чье-то лицо. Кажется, кок. Курти подавил желание плюнуть.

Ветер будто ударил в спину. «Канарини» и так шел на всех парусах, а здесь его словно кто-то потащил. У новичка в морском деле Курти мелькнуло в голове: как моряки не боятся налететь на что-нибудь в темноте? На мель. На рифы. Хотя здесь открытое море — это всё прибрежные опасности. Если только на другое судно. Но оно тоже будет с фонарями. Вот бы их не проглядеть! Курти честно таращил глаза в темноту, но ничего не видел.

Через час он начал мерзнуть. Несмотря на толстую куртку, в которую он укутался, было холодно. Ветер бил в лицо, а прятаться на дне бочки Курти побаивался. Вдруг пропустит что-нибудь? Да еще в свою первую вахту. Он стал тереть щеки ладонями, чтобы согреться, но получилось хуже. Мозолистые пальцы расцарапали кожу, и холодный воздух больно лупил по избитой физиономии.

Время тянулось бесконечно. Курти удивился, когда услышал третью склянку. Он был уверен, что вахта подходит к концу, а что не слышал колокола раньше — так, думал, ночью не каждые полчаса бьют? Выяснилось, что каждые, и он еще и половины срока не простоял.

Курти уперся спиной в мачту, ногами в стенку бочки, спрятал руки в рукава и упрямо уставился в ночь. Выдержит.

В этот момент корабль качнулся вправо. Мачта, как подрубленная, ухнула вниз. Курти свалился на край, судорожно уцепился за доски. Сбоку обдало крупными брызгами. «Воронье гнездо» кинулось к воде, чуть не нырнув в пучину. Курти ясно разглядел в паре футов от себя белесую окантовку пенящихся волн.

Затем пинас неспешно выпрямился, вернув мачту в прежнее положение. Вцепившийся в края гнезда Курти поправил скосившуюся шляпу и ошеломленно заморгал. За пару секунд он промок насквозь. Вспомнилось, что Лукас говорил про прежнего помощника: в море его смыло прямо из гнезда. Теперь понятно как.

С накатившим страхом пришел новый: о чем там говорил боцман? «Самый страх в море», «поглядывай», «если что — ори во всё горло»? Если что — это что?! Кроме всё тех же яростно болтающихся на ветру фонарей по краям судна, ничего не видно.

Он посмотрел вниз. Интересно, там, на палубе, на этот наклон никто не отреагировал? Может, смыло кого? Внизу ничего не было видно, и у Курти на мгновение промелькнула жутковатая мысль: может, их всех смыло? И он теперь один на корабле? В этот момент внизу отбили четвертую склянку, и Курти успокоился. Вахтенный хотя бы на месте.

Чтобы удержаться в случае нового наклона, Курти, по-прежнему упиравшийся спиной в мачту и ногами в стенку бочки, теперь еще и руками прочно вцепился в края. В таком положении он провел полчаса, когда слева его внимание привлекло движение.

Сначала это было небольшое движущееся пятнышко света в море. Курти вгляделся, когда пятнышко одним движением вдруг расширилось, будто разверзлась яма в воде. Перед глазами изумленного мальчика появился, казалось, город в море. Только перевернутый. Виделось, что дома прикреплены к внутренней стороне огромной светящейся воронки. Узкие улицы между зданиями были заполнены суматошно несущимся ало-фиолетовым пламенем. Пятно света постояло в воде, после чего быстрым, почти неуловимым движением кинулось далеко в море. Вместе с домами и огнем.

Курти с открытым ртом наблюдал это, потом помотал головой, неуверенный, что ему не привиделось. Да нет. Слишком детальной была галлюцинация, да и не могло ему привидеться то, чего он никогда не видел. Наверное. Он долго вглядывался в ту сторону, пытаясь понять: а что он, собственно, видел?

К концу вахты Курти совершенно замерз, от холодного ветра слезились глаза. Когда раздался звук седьмой склянки, он, хватаясь деревянными руками за стеньги и реи, полез вниз. Сменщик, тоже молодой матрос, уже стоял внизу и, отчаянно зевая, притоптывал на месте. Грелся что ли?

— Видел что? — спросил матрос.

Курти собирался рассказать про невиданное пятно света со своей жизнью внутри и даже открыл рот. Потом замотал головой:

— Нет. Ничего.

Ему не поверит никто, а начинать службу на корабле со статуса враля не хотелось. Он повернулся, чтобы уйти. Сменщик, душераздирающе зевнув, содрал с его головы шляпу, чья высокая тулья покрылась инеем, напялил на себя и, поправив вокруг шеи широкий шерстяной шарф, полез вверх.

Интересно — шарф у него есть. Он всем вахтенным полагается или это только его личный?

— Тюфяк у полубака слева твой. Иди спи, уже нагретый, — сверху подал голос сменщик.

Заразил-таки зевотой. Курти, прикрывая рот ладонью, пошел в указанном направлении. Усталый, замерзший, но вот странно — спать не хотелось. Слишком много впечатлений сразу: и «воронье гнездо», и качка, и яркое видение, которому не было объяснения. Вспомнилось про запасенный сухарь, но грызть его сейчас, закоченевшим, не хотелось. Да и того сосущего голода уже не было. Завтра съест. Утром в трюме, перед тем как откачивать воду.

Он проходил мимо открытого люка, когда вдруг услышал отчетливый хруст. Будто кто-то хворост ломал об колено. Курти остановился, удивленно поглядывая в темный проем.

Хруст послышался снова. Он шел с самого низа — с ловердека. Приглушенный, но различимый. Вокруг стояла темень, но для привычного Курти это трудностью не было. Это не на верхушке мачты сидеть, где действительно ничего не разглядеть. Здесь, когда под ногами палуба и предметы на расстоянии руки, всё видно.

Курти постоял мгновение и хотел идти дальше искать свободный тюфяк, как «Канарини» снова накренилась. Курти опрокинуло в люк. Не сильно, не больно — он привычно успел схватиться руками за края и удержался на ногах. Внутри шум ветра почти не слышался, и Курти опять уловил хруст. Еще громче.

Мальчик уже был внутри, и его разобрало любопытство: что там может хрустеть? Впечатлений за день и начало ночи и без того хватало, но ему будто хотелось продолжения чего-то неведомого.

Он спустился по скользкому трапу, миновал среднюю палубу и оказался в трюме. Морозный морской воздух остался наверху, в нос ударила смесь запахов выделанных кож и смоляных бревен, которые, надо полагать, были закуплены в Елове. Оттуда ничего, кроме этого, не везли. Еще меха, но они не пахли.

Курти сделал несколько шагов по темной галерее и увидел свет за крюйт-камерой. Свет неровный, прыгающий, будто от костра. Курти удивился: неужели ночью в трюме разжигают огонь? Рядом с пороховым погребом?!

Любопытство толкнуло его вперед. Он прошел водный трюм и зашел за кладовую, где хранились крупа, соль, сухари, солонина и горох. Помещение представляло собой огороженную от борта переборку с решетчатой дверью из толстых широких досок в крупную клеть. На ней висели два огромных замка.

Сначала ему показалось, что это Дагур. Лишь после того как напряг в полутьме глаза, Курти увидел, что ошибся. Похож — да. Не столько морщинистым лицом, сколько общей неторопливостью движений. Старик у костра тем временем с хрустом переломил очередную жердину и подбросил в огонь.

Костер посреди трюма! В узком закутке горело пламя. У огня сидел старик, одетый в старинный бушлат, полы которого волочились по полу. Аккуратные седые бакенбарды переходили в подстриженную бороду.

— Э-э-э... Привет, — поздоровался Курти.

Старик поднял голову, с хрустом переломил жердину в руках, подбросил её в огонь и вежливо ответил:

— Здравствуй. Проходи, садись, погрейся.

Курти сел напротив и протянул руки к костру. Странно — ладони совершенно не почувствовали огня. Видимо, настолько задубели, что тепло их не сразу взяло.

— Я Курти. А кто вы? — продолжил он. — Я первый день на корабле, еще никого не знаю.

— Да?! — как-то невпопад спросил старик. — А я вот здесь давно.

Имени он не назвал.

— Я и не знал, что по ночам в трюме огонь разжигают. А для чего?

— Для чего... — как эхо повторил старик. — Чтобы тепло было.

Курти повертел головой.

— А что здесь греть-то? Кладовую? Чтобы еда не замерзла? Так маловато такого костерка! И разве не опасно разжигать огонь прямо на киле?

— Еда? — переспросил старик и тревожно затеребил хворостину. — Еды нет! Совсем нет!

— Вас что, не покормили? На ужин не позвали? — спросил Курти, пытаясь вспомнить, видел ли он старика на палубе. На пинасе было больше сотни человек, всех за день не запомнить.

— Не покормили, — вздохнул старик.

Старик молча смотрел на угощение и ничего не говорил. Курти почувствовал себя неловко, положил сухарь перед ним и поднялся:

— Приятно было поболтать. Мне сказать наверху, чтобы вас сменили? Хотя я так и не понял, что вы здесь греете. Да и костер хоть и яркий, но я его даже не ощущаю. Здешний холод ничем не прогреть.

— Хлеб, — всё так же отстраненно произнес старик.

Языки пламени задрожали, задергались. По стенам трюма забегали тени. Странные — как людские силуэты. Курти удивленно посмотрел на них:

— Что это? Здесь же нет ветра.

— Это не от ветра, так бывает, — тихо ответил старик. — У теней своя жизнь.

Курти скованно махнул ему рукой, закутался поплотнее в куртку и полез обратно. На палубе, скользя по покрывшемуся тонким льдом настилу, первым делом подошел к рулевому на юте:

— Не мое дело, конечно, но не пора ли сменить старика в трюме? Он там уже давно, как сам говорит.

Пинас качнулся, и обоих обдало волной. Вахтенный, чье лицо прыгающий на ветру фонарь превращал в жуткую маску, высокомерно посмотрел на Курти. Повернул штурвал и надменно переспросил:

— Какой старик в трюме? Ты вроде непьющий. Кого менять? В трюме нет вахты! Чего несешь?

Курти пожал плечами:

— Я плохо разбираюсь в морской жизни, может, не так сказал. Имени он не назвал, но он старый, с бородой, в бушлате. Сидит у костра.

Рулевой вытаращился на Курти и, запинаясь, повторил:

— У к-к-костра?! С-с-старик? В т-т-трюме? Т-т-ты его видел?

— Ну да… — не понимая, почему вахтенный растерял спесь и стал заикаться, Курти махнул рукой в сторону люка. — Говорит, давно там. Ужин пропустил.

Вахтенный открыл рот. В этот момент их снова обдало волной, и рулевой поперхнулся залетевшей водой. Закашлялся и заговорил:

— Давно, когда «Канарини» только спустили с верфи в Гайде, его первым походом было плавание на Север. Далеко ходили — за Латибский мыс аж. Это на севере королевства Горг. «Канарини» застрял во льдах. Провизия закончилась. Люди стали дохнуть. Капитан с частью команды ушли, то ли тюленей искать, то ли моржей. Смотреть за судном оставили старшего помощника Жерардо с тремя матросами. Когда команда вернулась, уж не знаю — с добычей или нет, нашли только одного Жерардо. Сидел в трюме у костра.

Добиться от него, где остававшиеся с ним люди, никто не мог. А потом еще одну странность подметили. Вся команда в доходяг бледных от голода превратилась, а старик упитанный. Нашли матросов этих. Точнее — то, что от них осталось, недалеко в снегу прикопанных. Они на холоде хорошо сохранились. Значит, ужин он, говоришь, пропустил?! Черт!

Рулевой поперхнулся и тут же трижды плюнул через левое плечо:

— Не к ночи будь помянут... То есть — кто его знает, как у них с Жерардо всё вышло? Он, когда его к стенке приперли, утверждал, что они первые его хотели... того... в свинью приговорить, и что он защищался. И как он с тремя справился, немолодой уже? Теперь никто не знает. А Жерардо повесили там же, на рее.

Рулевой ткнул пальцем в сторону грот-марса, оглянулся, будто их могли подслушивать, и громким шепотом продолжил:

— Ты говоришь, его дважды видели. Второй раз когда?

Рулевой икнул, снова схватился за штурвал и продолжил:

— А это когда на запад ходили. Лет пятнадцать назад. К Скадурским островам. Они вроде как необитаемые должны были быть. Там тепло, и капитан с командой на берегу заночевали. Душно на судне, провоняло всё. А острова очень даже обитаемые оказались. Под утро дикари местные, полуголые, с размалеванными рожами, повылазили из джунглей и всех, кто на берегу был, вырезали. Оставшиеся на корабле только вопли и слышали, да поделать ничего не могли. Потом, когда ясно стало, что живых там уже никого из наших не осталось, а если кто и остался, то им уже не помочь, паруса подняли и свалили оттуда.

— А старик здесь при чем?

— А при том, что за неделю до этого опять Жерардо в трюме видели. Так же у костра сидел. Улавливаешь?

— Что улавливаю? — поежился Курти.

— Да то, что появляется этот гад каждый раз незадолго до того, как на «Канарини» очередная напасть свалится. Теперь вот… — рулевой простонал: — Черт! Может, пронесет?!

И трижды плюнул через левое плечо. — Опять упомянул, да еще и ночью.

Корабль качнуло, фонарь опять суматошно задергался — по внутренней стенке юта запрыгали тени… уже знакомые.

— Это от качки? — отрешенно спросил Курти, уже предчувствуя ответ и боясь его услышать.

— Что от качки?

— Да вот же тени! Как будто три силуэта…

— Ч-ч-что?! К-к-какие т-тени?! Какие с-с-силуэты?!! — в голосе рулевого слышалась паника. — Нет здесь никого! Ты что несешь, пацан?!! Ты видишь кого-то?!

Курти не успел ответить, пинас опять качнуло. Рулевой судорожно завертел штурвал и выпалил:

— А ну иди отсюда! И запомни — ты никого не видел! Никого и ничего! Ни теней, ни старика. Не говори никому!

Курти на деревянных — и не от холода — ногах, спотыкаясь, пошел к носу. Открытый люк трюма он обошел так далеко, что прижался к мерзлому борту. Нашел на полубаке пустой тюфяк, плотно зажатый храпящей матросней, нырнул под тяжелую овчину и, потирая друг о друга ступни, подумал, что точно не уснет до утра. Перед глазами стояло освещенное негреющим пламенем лицо старика по имени Жерардо и тени, прыгающие от неровного света. Потом почему-то вспомнилась соломенная подстилка в каморке «Свиньи с кувшином», и промелькнула совсем нелепая мысль: интересно, как там сейчас Зуб? Это было последнее, о чем он подумал перед тем, как провалиться в сон.

Глава 14

Эрик продолжал беспрестанно оглядываться, пока шагал по песку. Вдруг тварь опомнилась и решила пойти за ним? Лесистый остров прорезала пустынная полоса, что сильно нервировало капитана. Опять открытая местность, и он как на ладони. Но направление правильное. Впереди виднелись невысокие холмы, а за ними в слабом предрассветном свете уже торчали верхушки деревьев. В лесу как-то проще.

Странно, но есть так и не хотелось. А вот усталость давала о себе знать. Нормально выспаться на дереве невозможно — и неудобно, и времени было в обрез. А он мало того, что после боя в связанном виде до острова доплыл, еще и всю ночь по этим дебрям шатается. Спать вроде и не хочется, но Эрик знал: стоит сейчас расслабиться и хотя бы прислониться к чему-нибудь, мгновенно нападет сонливость. А спать здесь нельзя. С острова надо обязательно валить. Ему и так везет, что живой до сих пор.

Он взобрался на холм. Было нелегко: песок осыпался и расползался под ногами. Забрался на вершину и пережил несколько неприятных мгновений, когда нога вдруг провалилась по щиколотку. Эрик решил, что попал в зыбуны, и судорожно рванулся в сторону. Но это оказалась всего лишь нора какого-то местного зверька, а он, бугай, невежливо её проломил.

Когда вошел под кроны, почувствовал себя лучше. Некомфортно ему, когда вокруг ширь, гладь и пустое пространство — кажется, будто тебя всем видно. Странно для моряка, но одно дело в море, где всё привычно, в том числе и опасности, другое дело — суша. Да еще такая, как этот островок.

Продолжало светать. Утренний лес пах смолой и свежестью. Через рваные штаны ноги щекотала трава и холодила роса. Свет сквозь густые сплетения ветвей не пробивался, но очертания окружающего пейзажа стали четкими. Эрик разглядел огромный, заросший мхом валун, вросший в землю и прислонившийся к стволу странного эвкалипта — черный ствол с белыми полосками, как береза наоборот.

Рассвет уже наступал, стали просыпаться птицы. Их пение, вроде бы и приятное, неприятно резануло слух, привыкший к ночной тишине. В пернатых Эрик не разбирался, но среди трелей и свиста ему явно послышалось что-то неестественное. Не птичье. Если только какому дятлу кто-то между ветвей хвост прищемил.

Среди звуков выделялся высокий свист — приглушенный, короткий, но отчетливый. Эрик остановился, прислушиваясь, и свист тут же стих. Откуда он доносился, понять было невозможно: звук в чаще идет как бы отовсюду. Эрик, насторожившись, пошарил взглядом по ветвям. И, таращась наверх, чуть не прозевал атаку.

Из-за того самого валуна на него выскочило что-то темное, низкое, с широкой рогатиной наперевес и с диким воплем ринулось вперед. Эрик мгновенно ушел с линии атаки, правой рукой перехватил древко и крутанул, чувствуя, как выдергивает оружие из маленьких ручонок. Пропустил противника вперед, а левой крепко добавил в затылок — рост нападавшего был ему по грудь. Лишившийся рогатины крикун, получив неслабый удар, замолчал. Он пролетел лицом вперед пару футов, ткнулся головой в ствол и больше не хулиганил.

Эрик взглянул на деревяшку в руках. Боевой ухват, только полностью деревянный, а не с обитой железом рабочей частью. Это что же, коротыш намеревался взять его живым? Додумать мысль капитан не успел, учуяв движение сзади. Обернулся и увидел, как на него несутся еще двое. В руках — развернутая сеть в крупную ячею. Они её не бросали, а целеустремленно бежали на него и были уже в шаге. Не думая, Эрик выставил вперед ухват. Сеть насадилась на рогатину и натянулась. Эрик вскинул древко, вырывая плетение из цепких рук, перекинул веревки через себя и, развернувшись, подбил ухватом ногу одного. Продолжая движение, обрушил удар на голову другого. Рогатина с хрустом сломалась, но противник больше не вставал.

Второй вскочил и, ничуть не смущенный неудачей, выхватил из-за пояса каменный нож на длинной рукояти. Импровизированный кинжал мог показаться смешным, если бы противник, склонив голову, мрачно не глядел на Эрика, умело перекидывая оружие из руки в руку.

Капитан впервые смог рассмотреть нападавшего. Ростом тот был ему по живот. Смуглый, с темно-красной кожей, приплюснутым носом и широкими губами. Одежды практически нет — только травяная юбчонка, да всё тело перевязано широкими ремнями, за которыми торчали различные предметы: от острых орудий до округлой шкатулочки и розово-голубых раковин. Выражение глаз самое что ни на есть недружелюбное, губы искривлены в жесткую ухмылку. Коротыш что-то прошипел тонким, но воинственным голосом. Эрика он не боялся, и разница в росте его не смущала — равно как и то, что капитан только что расправился с двумя его сотоварищами.

Коротыш угрожающе сделал несколько ложных выпадов. Эрик, в чьих руках оставался лишь обломок непрочного ухвата, крепко сжал его, ожидая атаки. В который раз за день он пожалел об отсутствии ножа. А еще лучше — кинжала, да покоролевственней, чтобы и рубить, и колоть, а еще лучше — меча… Так, отставить, «хотелка» разошлась не к месту. В руках только деревяшка, и плясать надо от этого. Причем плясать в буквальном смысле: коротыш, пригибаясь к земле, стал припрыгивать на месте и в стороны, продолжая азартно пришептывать.

Эрик ткнул ему в лицо куцым осколком. Хотя этот выпад задумывался как отвлекающий перед основным ударом, острие пришлось точно в цель. Туземец не удержался на ногах и упал спиной в мокрую от росы траву. Тут же вскочил с искаженным от бешеной ярости окровавленным лицом, продолжая вопить. Он вообще не ожидал отпора и был крайне изумлен. Дикарь рванул каменным кинжалом Эрику в пах. Привычный к куда более серьезным противникам, капитан удар отбил, хотя проворство дикаря отметил. Тот атаковал повторно, нанося множество быстрых ударов и метя то в предплечья, то в ноги. Нет, он решительно не хотел убивать Эрика!

Низкий противник всегда неудобен. Эрик, отбив выпады, перехватил обломок фехтовальным хватом и ударил на опережение по запястью коротышки. Тот болезненно вскрикнул и тут же получил повторный удар в челюсть, от которого рухнул как подкошенный.

Схватка с этой троицей была недолгой, но яростной. Эрик, и без того уставший, совсем запыхался. Он тяжело дышал, окидывая взглядом поле боя. Трое поверженных аборигенов валялись недалеко друг от друга и признаков жизни не подавали. Вряд ли Эрик их убил — все трое получили по голове, но не настолько, чтобы отдать богу душу. Несмотря на невысокий рост, ребятки были крепкими.

Почему его пытались взять живым? Ухват, сеть… Он нагнулся над ближайшим, и в этот момент опять раздался свист.

Эрик выпрямился. Откуда доносился звук, понять по-прежнему было невозможно. Свист повторился, и в нем угадывались вопросительные нотки. Направление всё то же — черный эвкалипт. Капитан, сжав посильнее обломок рогатины, шагнул за дерево и замер.

Перед ним открылась небольшая поляна с высокой травой и торчавшими отовсюду стержнями густого лопуха. Но смотрел Эрик не на сорняки. Поляна была усеяна коротышками с бронзовой кожей. Они направлялись именно к тому месту, где только что дрался капитан. Причем не спешили — шли вразвалочку, нестройной колонной. То ли не знали, что их соплеменники успели сцепиться с заморским пришельцем, то ли знали, но не сомневались в исходе схватки. В любом случае, уставились на него туземцы с совершеннейшим изумлением. Увидеть его на ногах они явно не ожидали. Во всяком случае — самостоятельно передвигающимся.

Стороны несколько мгновений обалдело смотрели друг на друга. Потом кто-то из коротышек пронзительно заверещал, и вся толпа кинулась на Эрика.

Эрик поступил как и полагается настоящему морскому волку, храброму и прошедшему не через одну битву. А именно — кинулся наутек. Драться с толпой обезумевших аборигенов с одной деревянной щепкой… Нет уж. Впрочем, будь он даже вооружен до зубов, поступил бы так же. Слишком неравные силы. Он потому и выживал в морях, что глупцом не был. Смельчак не значит идиот.

Он бежал сквозь густые заросли, бросаясь в любой относительно свободный просвет, чтобы не упереться в лесной закоулок. За ним, по ощущениям, гнался сам лес, со всеми деревьями, кустами, зверями и птицами. Всё сзади гудело, вопило, трещали кустарники, ломались ветви. Земля ощутимо дрожала. Похоже, этих ребят не меньше пары сотен.

Эрик несся сквозь чащу, больше всего боясь споткнуться, что немудрено в незнакомых дебрях.

Он не споткнулся, но больно шарахнулся раненым плечом об неожиданно выросшую перед ним стену. Заросшая лианами, мхом и еще какой-то дрянью, это была самая настоящая стена, какими обычно огораживаются замки. Она так обросла, что уже в паре ярдов была совершенно неотличима от окружающей зелени.

Эрик задрал голову — стена уходила далеко вверх. В принципе, по лианам, наверное, можно было бы… Нет, не успеет! Раздумывать было некогда, и Эрик побежал вдоль стены вправо.

Коротышки продолжали вопить за спиной. Расстояние не сократилось, но отставать они не собирались.

Таинственная стена убегала вглубь джунглей, и Эрик мчался вдоль нее. Вместе со стеной выскочил на открытый, почти не заросший лесом каменистый участок.

Опять руины.

Когда-то это был замок. Архитектура не походила ни на что из прежде виденного: округлые формы, коренастые широкие башни, сложенные из крупных каменных блоков. У самой стены — высокие полукруглые зубцы. Сквозь разрушенную арку ворот виднелись останки барбакана. Площадка ровная, слабо тронутая джунглями, сплошной камень, хотя сквозь него активно пробивалась трава.

И еще сюрприз. Из-под развалин ворот наружу выбегала уже знакомая Эрику радужная дорога. Разноцветные стекла плит были тусклыми из-за осевшей на них каменной пыли, но не узнать мостовую было невозможно. Выйдя из ворот, она заворачивала и дальше шла, тесно прижавшись к стене.

Это был единственный путь, и Эрик побежал по разноцветной дороге вдоль стены… и уперся в завал. Путь преграждала рухнувшая башня.

Эрик развернулся, чтобы броситься в сторону, но понял, что не успеет. Смуглые коротыши уже выбегали из джунглей навстречу, мчались со всех направлений, перерезая пути к побегу. Капитан оказался в тупике, прижатый к камню.

Обломок рогатины он давно бросил. В горячке попытался схватить камень из развалин, но обломки были тесно навалены один на другой и не поддались.

Эрик прижался к стене, хищно оскалился и подумал, что живым им не дастся. Кракен его знает, для каких целей он им нужен!

Туземцы тем временем подскочили к краю мозаичной дороги и стали неистово что-то орать, потрясая над головами копьями и каменными топорами… но дальше не шли.

Их было и вправду не меньше чем человек двести. Они заполонили собой всё пространство вокруг, но стояли точно по границе мостовой, не делая больше ни шагу.

Они что же? Тоже нечисть?

Выяснилось это спустя секунду. Напиравшая толпа невольно вытеснила одного из коротышей прямо на мозаику. Вытолкнутый дикарь ошалело посмотрел себе под ноги и с криком рванул обратно. Толпа расступилась. К нему подскочил туземец, покрытый многочисленными татуировками и украшенный птичьими перьями, и без слов заехал здоровенным, но тонкой работы каменным крюком по макушке. Бедолага и не подумал сопротивляться. Окружающие сразу сомкнулись обратно, а по рядам прошелестело что-то вроде: «Тапу-у-у-у».

Вот оно как! Табу. Нельзя им на этот путь вступать. Что-то Эрик об этом слышал. Система запретов, принятая у южных дикарей. Неизвестно как, но, видимо, до этих ребят в такой форме дошел запрет ступать на разноцветные плиты. Причем, как только что выяснилось, даже случайное нарушение не спасает провинившегося. Почему — неизвестно, да и неважно сейчас. Не могут они к нему подойти, а это главное.

Стоявшие у края туземцы тем временем повернулись и что-то возмущенно орали тем, кто теснил сзади. В общем-то понятно что: куда прете?! Там послушались и напирать перестали.

Дорога была широкой. Эрик стоял у стены, и от бесноватых полуголых ребят его отделяло не менее двадцати футов.

А если сейчас копье прилетит? Да не одно?

Но туземцы, продолжая подвывать и возмущенно прыгать на месте, убивать его не торопились. Он по-прежнему нужен им живым. А может, им и перебрасывать что-то через границу запрещено?

Ответ на эту мысль он получил тут же. Из толпы в его сторону вылетела веревочная петля и обвилась вокруг руки. Дернуть не успели. Эрик рванул первый. На мозаику выпал крепко державший веревку туземец и распластался под ногами капитана. В ужасе посмотрел на плиты перед собой, завопил, вскочил и, забыв про врага и про лассо, кинулся обратно. К нему подскочил тот же коротыш в перьях. Проштрафившийся лассометатель с тоской в глазах опустил голову. Эрику его даже жалко немного стало. Проявил парень инициативу… Кто ж знал, что так получится? Толпа сомкнулась, но над головами капитан разглядел взметнувшийся и опустившийся, уже окрашенный красным хищно изогнутый крюк, насаженный на деревянную дубину.

Шеф, это гениально! Закон «Табу» держит дикарей мертвой хваткой. Оружие и веревки бросать через край им тоже нельзя — за это вождь забивает своих же дубиной на месте. Эрик в относительной безопасности, пока стоит на цветных плитах.

Выкладывайте следующий фрагмент Четырнадцатой главы! Жду текст на конвейер.

Добраться до него они не могли, но и ему деваться некуда. Лассо больше никто не бросал, одного случая им хватило. Эрик подумал, что вот если бы бросили несколько человек сразу - на руки, на ноги, то ему пришлось бы кисло. Но то ли эти ребята не были такими сообразительными, то ли у них не было такого количества веревок. Пока они пялились на него, грозно вращая глазами и не прекращая возмущенно вопить. Поводов для возмущения у них, впрочем, предостаточно. Приперся, ходит здесь, в руки не дается, сопротивляется, по запретной дороге ходит, да еще и своих, из-за его раздолбайства теряют… Эрик повернулся к стене. Та ее часть, что в джунглях, была плотно покрыта зеленью, обросла лианами, в некоторых местах к ней плотно прислонились деревья. Можно было бы забраться и перелезть, но в этом месте она совершенно гладкая, почти без шероховатостей. Неприступная, как замковой стене и полагается. Хотя у разрушенной башни довольно низкая. Но все равно для него высоко. Пока он думал, что делать дальше, коротыши, уже что-то надумали. Из толпы вперед вышел тот самый тип в татуировках и перьях. Немолодой, надменно посмотрел на Эрика, грозно протянул к нему руки. Крюка в них не было, засунул за пояс, при том, оружие был размером едва ли не с самого коротышку. Повращав перед собой руками, татуированный растопырил пальцы, вытаращил глаза и стал что-то подвывать. Руками, он как будто царапал перед собой воздух. Потом замотал головой, так что бесчисленные пышные перья на голове закачавшись, превратились в одно туманное белое облако перед лицом. Эрик озадаченно за ним наблюдал, не понимая, что тот делает. Тот же продолжая махать руками, завыл громче, добавив голосу хрипотцы, стал, как бы тянуть на себя Эрика.

Добраться до него они не могли, но и ему деваться некуда. Лассо больше никто не бросал — одного случая хватило. Эрик подумал, что если бы веревки закинули несколько человек сразу, на руки и на ноги, то ему пришлось бы кисло. Но то ли эти ребята не были сообразительными, то ли у них не нашлось нужного количества канатов. Пока они пялились на него, грозно вращая глазами и не прекращая возмущенно вопить. Поводов для злости у них, впрочем, предостаточно. Приперся чужак, ходит здесь, в руки не дается, сопротивляется, по запретной мостовой гуляет, да еще и своих из-за его раздолбайства калечат…

Капитан повернулся к стене. Та её часть, что скрывалась в джунглях, была плотно покрыта зеленью и обросла лианами, а в некоторых местах к ней прижимались деревья. Там можно было бы забраться и перелезть, но здесь она совершенно гладкая, почти без шероховатостей. Неприступная, как замковой стене и полагается. Возле разрушенной башни кладка ниже, но все равно для него высоко.

Пока он думал, что делать дальше, коротыши уже что-то надумали. Из толпы вперед вышел тот самый тип в татуировках и перьях. Немолодой, надменно посмотрел на Эрика, грозно протянул к нему руки. Крюка в них не было — засунул за пояс, притом оружие было размером едва ли не с самого дикаря.

Повращав перед собой руками, татуированный растопырил пальцы, вытаращил глаза и стал подвывать. Ладонями он как будто царапал воздух. Потом замотал головой, так что бесчисленные пышные перья на голове, закачавшись, превратились в туманное белое облако перед лицом.

Эрик озадаченно наблюдал за ним, не понимая, что тот делает. Шаман же, продолжая махать руками, завыл громче, добавив голосу хрипотцы, и стал как бы тянуть на себя капитана.

Капитан напрягся.

Дикарь вытянул из-за спины короткую трубку и поднес её к губам.

Эрик приготовился отпрыгнуть. Духовая трубка. О таком он тоже слышал. Смазывают стрелку ядом, и она вылетает вот из такой штуки.

Шаман набрал воздуха в легкие и дунул.

Капитан пригнулся, но вместо стрелы из трубки вылетело несколько странных звуков.

Дудочка! И что он хочет? Чтобы Эрик от его жуткой музыки бежать бросился и через границу перескочил?

Додумать ехидную мысль он не успел: его правая нога вдруг подпрыгнула на месте и притопнула. Эрик изумленно уставился на неё, пытаясь сообразить, что за фокусы позволяет себе конечность, как в ту же секунду витиеватый фортель без согласования с хозяином выкинула нога левая.

Через минуту Эрик самозабвенно танцевал на поблескивающей в утренних лучах радужной мостовой. И ладно если бы просто танцевал. В голове возникла песенка, какую он часто слышал в кабаках, но никогда в жизни не пел, да и не знал, что помнит её:

Как у матушки Варвары были три дочурки,

Днем гуляли по бульвару стройные фигурки.

Ночью первая свалила к моряку на вахту,

Вино пили, кружки били, потопили яхту.

А вторая танцевала на столе кабацком,

Лишь пиратов целовала, не салаг рыбацких…

Ночные похождения дочурок с этого, собственно говоря, лишь начинались. Дальнейшие приключения были такими, что петь песню в трезвом виде не краснея было невозможно даже в притонах. Там еще и мамочка присоединялась.

Эрика вело к толпе нелепым, кривым шагом. Вроде и пританцовывая, но пытаясь сопротивляться, он прихлопывал себя по груди и по бедрам, ничего не в силах поделать. Татуированный туземец продолжал играть, а на его лице проявилось снисходительное торжество. Капитан понял, что в танце идет прямо к нему. Мелодию шаман выводил дикую, но ритмичную, и не подчиняться Эрик не мог. Он понимал, насколько по-идиотски выглядит, но продолжал двигаться в сторону сгрудившихся дикарей.

Ему очень хотелось танцевать! Он и танцевал.

Проорал очередной куплет, подпрыгнул и выбил каблуками несколько искусных чечеточных движений.

Шаман, не прекращая играть, растерянно моргнул. Эрик подпрыгнул еще раз, опустив на радужную поверхность стопу, затем притопнул носком. Потом повторил то же с другой ноги.

Шаг-носок, шаг-носок. Кабацкая чечетка, несмотря на простецкую природу, вещь довольно сложная. Сапоги на Эрике были добротные, даром что побывали с хозяином во всех переделках последних дней. Единственное — проколоты в одном месте, причем о скелет. Но прочные, с набойками.

Туземцы завороженно смотрели на богохульника, прислушивались к странной песенке и с восторженным ужасом не сводили глаз с его ног, которыми пришелец колотил по священной мостовой. Эрик дважды подпрыгнул, присел, закрутил сложный финт и взмахнул руками.

Шаман перестал играть, оторопело посмотрел на него, потом перевел взгляд на дудочку, явно пытаясь сообразить: как это его угораздило?!

Как только музыка прекратилась, Эрик замер на месте. Находился он уже в паре шагов от размалеванного маэстро. Тяжело дыша, уставился ему в лицо. И злобно плюнул тому под ноги. На священную дорогу.

Туземец взвизгнул, заверещал что-то возмущенное, но Эрику, ясное дело, непонятное. В ярости, не соображая, что делает, размашисто ударил Эрика крюком.

Капитан перехватил оружие за деревянную часть и вращающим движением выхватил его. Рывок выкинул шамана на мозаику. Сейчас он изумленно смотрел под ноги на разноцветные плиты, не в силах понять, как такое могло произойти.

Воцарилась тишина. На глазах туземцев случилось то, чего не могло произойти в принципе. Рушились устои. Возможно, сейчас небо должно было упасть на землю или река потечь вспять. В общем, что-то должно было случиться.

Эрик не стал дожидаться ни того, ни другого. Оружие уже было у него, но этого казалось мало. Он выхватил из левой руки шамана дудочку, сунул за пояс и отскочил назад к стене. Подбежал к месту, где кладка уходила в руины, подпрыгнул, зацепился трофейным крюком за выступ и, подтянувшись, залез наверх. Обернулся.

Шаман всё еще стоял на мозаике, но уже лицом к молчаливой толпе соплеменников. Затем он что-то растерянно пролепетал и сделал робкий шаг им навстречу. Толпа подалась вперед.

— Ну, вы тут разбирайтесь, а у меня дела. Извините, — вежливо попрощался капитан и спрыгнул с другой стороны.

Пока о нем забыли, но вряд ли это продлится долго. А учитывая, что местность дикари знают лучше и вполне способны просчитать, где он выйдет, следовало поторопиться.

Замковый двор оказался почти не разрушен. Донжон стоял не покосившись, лишь кое-где по камню будто сильный ветер прошел, обкорнав местами башню и выбив из нее несколько блоков. Эрику подумалось, что в другой раз он, может быть, и нашел бы время прогуляться, дав волю любопытству, но уж точно не сейчас.

Из открытых дверей башни пахнуло гнилью. Выскочила крыса, увидела несущегося Эрика и юркнула обратно. Капитан меньше чем за минуту пробежал вымощенный камнем двор, стремительно взлетел по узкой лестнице на противоположную стену и стал примериваться, где бы спрыгнуть. К досаде, стена с этой стороны была ровнехонькой, нигде не разрушенной и очень высокой. Прыгать с нее на землю — значит переломать ноги.

Посмотрел по сторонам, разглядел футах в ста прислонившееся кривое дерево и помчался по боевому ходу. Дорожка на стене была широкой, но неровной, с глубокими выбоинами, и Эрик дважды споткнулся. Добежал до кроны, скинул крюк вниз и прыгнул в густоту листьев, наугад хватаясь за ветки. И чуть опять не упал. Сучья оказались тонкими, и капитан сорвался. Над самой землей, хватаясь за всё подряд, он опять завис врастопырку — как ночью, когда удирал от древесной твари. Спустился на землю и проверил рукой чудо-дудочку за поясом. Цела.

Подобрал крюк, повертел в руках. А крепкая штука! Хоть и каменный, но сделан аккуратно. Острие и серповидная внутренняя часть заточены. Каменное основание насажено на деревянную рукоять и туго закреплено просмоленным шнуром. Древко широкое, в руке лежит плотно. Не халтурил местный оружейник, с душой подошел. Не гвизарма, конечно, но в отличие от ухвата сделано добротно и надежно.

Сжимая первобытное оружие, Эрик побежал сквозь чащу дальше. Один раз остановился и прислушался. Погони не слышно. Или им обходить долго, или они нашли занятие поинтереснее. Например, шамана своего кончают.

Через пять минут лес кончился. Деревья расступились, выведя Эрика на невысокий обрыв, под которым начиналась полоса белого песчаного пляжа. Море!

Правильное направление он всё это время держал! Правильное! Соседний остров был совсем недалеко: если пройти по берегу на запад около мили, то расстояние до него будет футов пятьсот, может чуть больше.

Переплывет! Хватит с него этого места. Не дурак, понимает: соседние острова славятся почти той же негостеприимностью, но то — почти. В конце концов, это успех, удача — пройти через весь этот долбаный остров и остаться в живых! Худшее уже позади!

Додумать радостную мысль он не успел. Внизу раздался шум, послышались гортанные людские голоса. И еще странный вопль — то ли давно не смазанные ворота медленно открывают, то ли в кривую трубу дуют. И ругательства! На понятном языке, между прочим!

Эрик рухнул в траву и по-пластунски пополз к краю обрыва. Осторожно выглянул.

У самой кромки воды смуглые коротыши — вряд ли те же самые, не успели бы, но такие же дерганые — атаковали какого-то человека. Тот был хорошо одет в длинный, богатый темно-зеленый пелиссон, чьи полы мешали прыгать. А прыгал он много и активно. Коротышей было трое, со всё теми же ухватами и сетью. Не будь Эрик уверен, что напавшая на него у кромки леса троица всё еще там и валяется — бил он крепко, — то решил бы, что это они и есть.

Человек походил на купца. Отбивался от туземцев мечом — длинным, прямым и слишком для него тяжелым. Орудовал неумело, неловко взмахивая клинком. Движения далеки от совершенства — бойцом он не был. Что его до сих пор не заплутали в сеть, казалось странным, если бы не одно обстоятельство. За его спиной, рядом с походным шатром, сваленными тюками и деревянными ящиками, метался привязанный к дереву верблюд. Это он так бешено орал. Кажется, чудную для этих мест животину коротыши видели впервые и боялись. То, что верблюд боится еще больше, оттого орет и суетится, они не понимали. Атаковали «купца» нерешительно, мешая друг другу и оглядываясь на мечущуюся жуткую двугорбую тварь.

Думал Эрик недолго. Обрыв был невысокий, а беспрерывно откуда-то прыгать он уже попривык. Приземлился прямо за спинами туземцев. Богато одетый страдалец перестал скакать и изумленно уставился на него поверх курчавых макушек. Те за шумом прибоя и верблюжьими воплями приземления Эрика не услышали, но повернулись, следуя взгляду своей жертвы.

Эрик крюком подбил ногу ближайшего коротышки, а обратной стороной оружия заехал в висок второму. Оба упали на собственную сеть. Последний, слабо соображая, вскинул ухват. Капитан отбил рогатину и ткнул туземцу округлой частью клевца в переносицу. Тот рухнул на песок, так и не успев понять, что произошло.

Человек в зеленом открыл рот и хотел что-то сказать. Эрик вскинул руку, сделал шаг назад и крюком, плашмя, ударил начавшего подниматься дикаря. Облокотился на шест, выдохнул и спросил:

— А ты, собственно, кто?

Человек со всё еще ошарашенным видом смотрел на Эрика, дважды моргнул, затем завопил и, размахивая мечом, бросился вперед. Эрик успел выставить древко перед собой, когда купец попытался добить одного из лежавших на песке.

Эрик тычком увел удар в сторону и заметил:

— Да им хватит.

— Хватит?! — человек запутался в полах платья, умудрился утопить в них клинок и суетливо пытался разобраться в этом клубке. — Хватит?! Да вы посмотрите, что они сделали! — свободной рукой он ткнул за спину.

Эрик взглянул на рассыпанные по земле деревянные ящики. Большая часть из них была сломана.

— Вы представляете, я проснулся оттого, что эти варвары ломали клетки! К тому же они напугали Антуана!

— Кого?

Купец бросил меч на песок, подбежал к продолжавшему метаться верблюду, схватил его за шею и стал успокаивать:

— Всё, всё. Уже всё хорошо. Напугали моего хорошего! Напугали малыша. — Он ласково поглаживал зверя по шее.

«Малыш» продолжал неистово орать, косясь на валяющихся туземцев большим влажным глазом. Чтобы обниматься с ним, хозяин был вынужден семенить ногами.

Эрик с интересом наблюдал за идиллической сценой. Наклонился, поднял с песка меч, осмотрел.

Бастард. Отличная сталь. Меч большой, не для абордажа — во время палубного боя таким не размахнешься, не задев своих, а вот на суше, в просторе, можно помахать от души. Эрик крутанул клинок в руке, сделал оборот вокруг себя, повращал кистью. Тяжелый, но ему нормально.

Спасенный незнакомец полез в карман пелиссона, что-то достал оттуда и стал запихивать верблюду в рот. Тот перестал суетиться и сосредоточенно задвигал челюстями.

— Он финики любит, — объяснил незнакомец Эрику, бросив короткий взгляд на его фортели с оружием.

Оторвавшись от зверя, купец широким шагом, продолжая путаться в полах платья, направился по мокрому песку к капитану:

— Простите, я не поблагодарил Вас за спасение! Позвольте от всей души пожать Вашу мужественную руку.

Протянутая им ладонь блестела от слюны.

— Меня зовут Теодор Сильвен Хорас Шестой, сын Повэля, — продолжил он.

Верблюд за его спиной смачно плюнул. Эрик переложил полуторный меч в левую руку, а правой дружески хлопнул Теодора по плечу.

— Кристофер. Первый. Чей сын — самому интересно. Есть у меня пара вопросов к папашке. И спрошу прямо сейчас еще раз: ты кто? И я не про имя. И откуда взялся?

Теодор, сын Повэля, слегка покачнулся от хлопка.

— Я негоциант Арморианского королевства. Здесь ловлю экзотических животных.

— Никогда не слышал, чтобы кто-то заплывал на Летний остров и оставался в живых.

— Тогда вы можете себе представить, как был удивлен я, когда увидел вас!

Эрик кивнул.

— Слушай, поговорить мы сможем потом. Сейчас отсюда надо убираться. За мной неслась целая шайка таких же милых ребят, — он кивнул в сторону оглушенных коротышек.

— Уверяю, что здесь вам ничего не грозит, — почти радостно проговорил Теодор. — На эту часть побережья они никогда не ступают. Видите ли — рядом проходит дорога, с которой у них связаны определенные суеверия. Она полностью преграждает доступ к пляжу. Здесь они никогда не появляются.

Он смотрел на Эрика с радостно-идиотским выражением и, кажется, собирался лезть обниматься.

Эрик выразительно взглянул на лежащих на песке оглушенных туземцев. К ним потихоньку начинал подбираться прилив.

— А, это, надо полагать, у нас с тобой массовая галлюцинация там валяется?! Коротконогая и предельно злобная.

— А! Эти?! Нет. Они появились другим путем.

— Другим? Это как?

— Ну-у-у… — замялся вдруг Теодор.

— Говори, не мямли…

Теодор чуть удивленно посмотрел на Эрика.

— Вы, наверное, военный? И, по всей видимости, командир?

— Ну-у-у… — теперь уже слегка смутился Эрик.

Не рассказывать же, кто он такой на самом деле. Неизвестно, как негоциант отреагирует.

— Да. Я капитан.

— Что с вами случилось? Где ваш корабль? Команда?

Эрик чуть отвернул голову. Как мог, старался об этом не думать, а этот напомнил, растравил. Коротко бросил:

— Пираты.

Теодор выдохнул:

— Ужасно. Как вам удалось спастись?

— Потом об этом. Скажи, наконец, как эти типы, что сейчас загорают кверху брюхом, сюда попали? Если им путь закрыт? Я не из любопытства спрашиваю. Как бы новые гости не появились тем же путем.

— Они сюда приплыли.

Эрик завертел головой:

— На чем?

— Э-э-э. Была у них лодка. В море унесло.

— Не боишься, что новые приплывут? Тоже на лодке?

— Нет, не боюсь. Не переживайте. Не появятся они здесь, уверяю вас.

Что-то он темнил. Хотя понять можно. Свалился странный незнакомец сомнительного вида — оборванный, хамоватый, вот и темнит.

— Чем я могу вам помочь? — продолжил Теодор.

Верблюд за его спиной еще раз плюнул.

— Чего он плюется всё время? — спросил Эрик.

— Косточки. Их он не любит. Так может, вы всё-таки чего-нибудь хотите?

Эрик проводил взглядом плевок, прикинул расстояние, отодвинулся и честно сказал:

— Я бы пожрал. И хорошо бы не финики.

* * *

Они сидели около шатра, напротив друг друга, на тех самых разломанных ящиках. Деревянные вертикальные решетки были сломаны и торчали обломками наружу. У Эрика в руках была тарелка с сушеным мясом и подсохшей, но такой вкусной кукурузной лепешкой. С набитым ртом он слушал рассуждения Теодора о трудностях купеческой жизни.

Теодор рассказывал неохотно, будто оправдываясь. Кроме того, он всё время беспокойно заглядывал Эрику за плечо на связанных коротышей. Капитан связал троицу спинами друг к другу, усадил подальше от берега и воткнул во рты по кляпу. Один из них уже пришел в себя и пытался подняться, но тела остальных мешали. Он что-то сердито мычал сквозь тряпку, но Эрик не обращал внимания.

— Это нелегкая работа, — вздохнул Теодор. — Единственная радость — сам маршрут. Пираты на нем появляются редко. Семейное дело, от отца мне досталось. Больше десяти лет назад впервые он сюда заплыл, приглядел, что звери здесь редкие, и стал их потихоньку вылавливать. Не сам, конечно. Он вроде меня был — тоже тощий и всё больше по купеческой части. Охотников привозил.

— Охотников? — с набитым ртом переспросил Эрик. — Так они охотились или всё-таки ловили?

— Это я звероловов так называю, — отмахнулся Теодор. — Рокских, фраккарских, сагульских, рапайских. Из тех, что поопытнее. Они ловили, а отец товар на рынки поставлял. Товар штучный, дорогой. А как отец нас покинул, — Теодор возвел глаза к небу, — я дело возглавил.

— Что-то я таких зверюг ни на одном рынке ни разу не видел, — заметил капитан. — А я за ночь тут многих навидался. Вот только что волки, так они по всем южным островам бегают. Даже на юге Рапайского каганата водятся. Здоровые гады. Злобные.

— Так я же говорю — товар штучный, — подтвердил Теодор. — Продаю их всё больше тем же рапайцам. Севернее не довезу. Сдохнут почти наверняка, они теплолюбивые очень. Сдыхают, я уже пробовал. До сих пор денег жалко — они ж мне дорого выходят. Еще и звероловам платить надо. А они дорого берут, работа-то опасная. Так что север для меня закрыт. А вы сами ведь с севера?

Эрик прожевал, потом ответил:

— Да. Не с самого, но…

— А чем занимаетесь? Тоже торгуете?

— Да нет. Я больше по военной части.

— Ах, да. Вы ведь уже говорили. Впрочем, видно. Вы, чувствуется, человек жесткий. Значит, корабль был не ваш? Какому королевству служите?

— Диттхардскому, — ответил Эрик и почти не соврал. Ликеделл официально числился в составе именно этого королевства. То, что он совершенно ему не подчиняется, — это уже детали.

— Так это еще не Север, — согласился Теодор. — Подождите! Вы же сказали, что на вас напали пираты, — удивился он. — Это кто же осмелился на военное судно напасть?

Эрик сосредоточенно жевал. Не подумал. Брякнул, что первое в голову пришло и на тот момент показалось правдивым. Действительно, зачем пиратам на военный корабль нападать? Если они не полные идиоты, конечно.

— Вы, наверное, ценный груз перевозили? — помог Теодор. — Или сопровождали?

— Да, сопровождал, — согласился Эрик.

— А что, если не секрет? Золото?

— Ага. Золото, — опять кивнул капитан.

— Эрик?!! — вдруг спросил Теодор.

Эрик замер с набитым ртом.

— Что? — растерянно переспросил он.

— Напал на вас Эрик?! Бешеный?!! Этот мерзавец всем честным купцам поперек горла стоит. Подонок. Совсем крышу ему снесло. Только он способен на военный корабль напасть. У другого пирата наглости не хватило бы. А за этим уже водилось подобное! Вот уж точно Бешеный!!!

Эрик медленно продолжил жевать. Затем так же медленно кивнул, оценив про себя идиотизм ситуации:

— Ага… Он… Подонок, конечно…

— Ничего, когда-нибудь мерзавца поймают.

— Будем надеяться, — кивнул Эрик. — А твой корабль где? Ты что, один здесь?

— За водой ушли, — махнул рукой в сторону соседнего острова Теодор.

— За водой? На соседний остров?

— Поблизости больше негде воду искать. Эта часть побережья безопасна — я уже упоминал про дорогу из прозрачной мозаики. Она идет так, что не позволяет туземцам сюда попасть. У них запрет какой-то с ней связан, и они, дикари, ему следуют. А туземцев именно в этой части много. Поэтому местные твари, включая волков и даже тройдахаров, избегают этих мест. Коротыши на них охотятся: облавы, капканы, ловушки на деревьях ставят. Короче, избегают этих мест хищники. На моей памяти ни разу не появлялись. Но вот вода… — Теодор, свесившись с ящика, покачал ногами. — Воды поблизости нет. Поверьте, мы всё обыскали. Поэтому, когда задерживаемся надолго, как в этот раз, приходится за водой на другой остров плыть. — Он спрыгнул с ящика. — А ведь вы, наверное, пить хотите?

— От жажды не умираю, но вообще-то да. Попил бы, — ответил Эрик, размышляя, кто такие тройдахары, и вспомнив ловушку на дереве, в которую попал.

— Чего-нибудь? — с хитрецой спросил Теодор. — Чего-нибудь не обещаю, а вот славное куцебское у меня есть. — Он достал из тюка тыквенную флягу и зашлепал по краю ящика. — Где-то у меня кубок был.

Эрик, не дожидаясь кубка, вынул у Теодора флягу из руки и приложился. Кадык шумно заходил вверх-вниз. Вино было не самое изысканное, но выше среднего. В нос приятно шибануло ароматным и терпким. Эрик оторвался лишь тогда, когда опустошил больше половины.

— Ого! Осторожнее, оно довольно крепкое! — Теодор смотрел на него с восхищением.

— Крепкого ты, парень, не пробовал, — отмахнулся Эрик. — В любом случае это было именно то, что нужно.

Настроение, и без того неплохое, стремительно улучшалось. Эрик сделал еще несколько глотков.

— Слушай, Теодор… Прости, дальше, кроме номера, не запомнил. Кстати, почему шестой?

— Сильвен Хорас Шестой! — с нажимом ответил Теодор. — Сын Повэля! Это значит, я шестой, кого в роду назвали Теодором. Уважение к традициям в нашей семье — незыблемое правило, равно как и уважение к отцу!

— Традиции и я уважаю, — кивнул Эрик, — как и старших. Я, например, всем, кому за пятьдесят, в борделях всегда дорогу уступаю. Вдруг кто из них мой папаша.

Он опять выпил.

— Так вот, Теодор. Как ты сам понимаешь, оставаться здесь мне совсем не хочется. Когда твой корабль вернется? Надеюсь, в знак благодарности ты меня отсюда вытащишь?

— О чем речь?! — развел руками Теодор. — Можно было и не спрашивать. Корабль должен к вечеру вернуться.

— К вечеру? До соседнего острова плыть полчаса, и обратно столько же. Это ж куда они за водой ходят?

— Ну… не только вода. Все припасы пополнят, птицы набьют. Свежатины-то хочется.

— То есть вы еще долго на острове будете? Не всех наловили?

— Ага. А теперь так и вовсе придется всё с начала начинать. Сами видите — клетки сломаны, добыча упорхнула.

Эрик опять взглянул на клетки. Что-то его смущало в этой картине, но что именно, он так и не понял. Беспокойство было далеким, невнятным. Сам он слишком радовался тому, что выжил и встретил этого парня, поэтому мысль, не успев оформиться, задвинулась далеко.

— Хорошо, упрощу вопрос. Сколько вы еще собираетесь провести времени на этом чудесном, гостеприимном острове?

А он действительно здорово устал. Только теперь, сидя, это почувствовал. Теодор странно посмотрел на него, опустил глаза, помедлил и неуверенно пожал плечами:

— Я точно не скажу. Как лов пойдет.

— Я тебя не тороплю, конечно, тебе решать. Но дел у меня много. Накопилось. Очень надо переговорить кое с кем. Мне надо побыстрее…

Речь путалась. Ему бы сейчас поспать — всю ночь по острову носился.

Теодор в этот раз не ответил, отвернулся и стал смотреть на море. Затем задумчиво осмотрел пляж, разбросанные вещи и как-то невпопад произнес:

— Всё разбросали, уроды мелкие. Теперь собирать всё это, порядок наводить. Ненавижу бардак.

Эрик клюнул носом, выронив из рук флягу и остаток лепешки.

Только что бывший медлительным Теодор быстро соскочил, подхватил с песка забулькавшую флягу, заботливо стер с горлышка прилипший песок, заткнул пробкой и не спеша вернулся на место.

Эрик удивленным взглядом проводил его. Хотел спросить, в чем дело — он и сам бы поднял, — но вдруг почувствовал, что не может пошевелиться. Легкая вялость переросла в тяжелейшую сонливость.

Теодор уселся на ящик и задумчиво уставился в океан. Потом перевел взгляд на связанных коротышек и озабоченно качнул головой:

— Надеюсь, ты их хорошо связал. Если вырвутся, то боюсь, с ними всё же не справлюсь. Верткие, ловкие… Может, и вправду прирезать?

Эрик, не понимая, что происходит, растерянно и тупо смотрел на сломанные прутья решеток. И только сейчас понял, что было не так в картине, рассказанной Теодором. Сломанные прутья не были вогнуты внутрь, как если бы по ним били снаружи. Они торчали наружу. Туземцы не приплывали на лодке, которой, по-видимости, и не было. Они вылезли из клеток, сломав решетки!

Он вскинул голову, чтобы спросить, но вместо вопроса только невнятно промычал. И тут же понял еще одно — про вино.

Теодор со скукой во взгляде смотрел мимо Эрика на прибой. Затем произнес:

— А ты здоровый! Я таких крепких еще не встречал. Столько выпил, а подействовало только сейчас. Дорогущий порошок, к слову. Здесь такой нигде не достать. И на землю пролилось…

Эрик рухнул на песок, тяжело хватаясь пальцами за землю, изо всех сил сопротивляясь действию снотворного. Потянул пальцы ко рту, надеясь засунуть поглубже в глотку, но они не гнулись, руки и всё тело не слушались. Он стоял на карачках, земля находилась менее чем в футе от него и дико танцевала, танцевала!

Тело, лишившееся опоры, рухнуло на песок. Земля сделала завершающее па, перепрыгнула через него и замерла.

Глава 15

— Хорошо идем, парень! Третий день всего, а мы уже столько прошли! Ни разу такого еще не было. Ветер-то какой! И попутный, и непрерывный. Летим, а не идем! Может, это ты нам удачу принес, а?! — капитан потрепал Курти по голове.

К похвале Курти отнесся с долей удивления. Он и не представлял, что капитан знает о его существовании. Курти впервые его увидел только сегодня: стоял на мостике, смотрел в трубу, потом о чем-то говорил с Лукасом. Затем спустился и его, Курти, заметил. Старый совсем уже — ему, наверное, около сорока, даже седина в бороде есть. Как на голове — неизвестно, широкополая шляпа скрывала макушку. Но старик уже, конечно.

— Удачливый, — мимо прошел боцман. — Ленивый он! И руки корявые. Гонять надо!

— Не ворчи! — капитан усмехнулся. — Себя вспомни. Каким неумехой был. А смотри — до боцмана дорос.

— Потому и дорос, что гоняли, — боцман шел дальше, и его голос становился тише. — А что ворчу, так у меня работа такая.

— Ты на него не обижайся, — продолжил капитан. — У него и правда работа такая. Он когда кричит, то не со зла. Так надо. Поймешь потом. И не напрягайся — всё у тебя нормально. А дальше еще лучше будет.

Капитан снова взъерошил ему волосы и пошел дальше.

* * *

Настроение было неплохим. Курти выспался. Более того — встал сам: спать долго он не привык. Кто работнику в трактире долго спать позволит? А здесь его не разбудили вместе со всеми, потому что часть ночи он провел на вахте. А это, как выяснилось, святое.

На завтрак выдали сухари, точнее — один большой сухарь и миску белой мелкой разбухшей крупы, которую называли рисовой. Всё равно вкусно! И много! Хотя последнее мнение окружающие не разделяли. Неженки! Им и сухари надоели, но только не Курти.

После ночного посещения трюма Курти с радостью держался бы от него подальше. Но утром первым делом его опять приставили к помпе. Рутинная работа скоро стала привычной. Единственное — тяжело. Рукоять насоса не то чтобы тугая, но толкать её пришлось часа два. Руки болели, пальцы немели. Курти сменили, но откачка воды не останавливалась. Исключение составляла ночь, но тем больше работы оставалось на утро. Оказывается, суда текли беспрерывно.

О том, что сменил шило на мыло, Курти не пожалел ни разу. И на пинасе, и в трактире работы хватало. Но, во-первых, здесь неплохо кормят, а во-вторых — не бьют. Тычки и подзатыльники не в счет: это в порядке вещей для салаги. И не больно, и самое главное — не унизительно. Ну, работает парень «обезьяной», и что? Все через это проходили.

Не рай, конечно. Телесные наказания на флоте были страшными: от линьков и «кошек» до купания с реи и «любования небом». В последнем случае проштрафившегося привязывали к одной из верхних рей лицом вверх и оставляли так на несколько часов. Жара и ветер — ерунда, но укачивало там невыносимо, вплоть до того, что отвязывали уже труп. Лучше уж порка.

Но пока всё это оставалось из разряда баек. Если делать работу правильно — не опаздывать на вахту, вовремя возвращаться на борт, не напиваться, — то и проблем быть не должно. Пока всё шло нормально. Матросы к Курти относились сносно, единственное — кок.

Когда смена у помп закончилась, Курти выпало идти в бачковые. Дежурных на смену насчитывалось шесть человек — по одному на каждые двенадцать матросов. Прежде чем дойти до раздачи, еду следовало приготовить. Когда боцман проорал: «Бачковые!» — он произнес несколько имен, включая Курти. Точнее, выкрикнул: «Обезьяна!» — но это детали. По имени его здесь звали человека два, для остальных он был просто Салага.

* * *

Камбуз был маленький, тесный. Огромный чан с варевом бурлил у почерневшей переборки. Пахло странно, но вкусно. Дикий жар комнатушки контрастировал с холодом палубы.

Курти остановился в дверях. Кок стоял над чаном и разливал суп в котлы поменьше.

— Я пришел, — сказал Курти.

Кок смерил его взглядом и сплюнул:

— И что? Пришел он.

— Я бачковой сегодня.

— Рад за тебя, — кок отвернулся и продолжил колдовать над чаном.

— Делать-то что? — спросил, помявшись, Курти.

— Обращение неправильное.

— Что?

— Как обращаешься, спрашиваю?!

— А как?

— Вот бестолочь. Ты ко мне должен обращаться «господин кок»!

— Хорошо, — пожал плечами Курти.

— Что «хорошо»?

— Господин кок, что мне нужно делать?

— Занятие тебе нужно? Хорошо, — кок отложил в сторону половник. — К печи подойди.

Курти послушно сделал шаг.

— С другой стороны, придурок!

Курти сжал зубы и промолчал.

— Там же огонь!

— И что? Работа есть работа. Видишь качку? Чан шатает. А это непорядок. Зайди с той стороны и поддерживай печь, чтобы из нее не выливалось. Ничего, обгоришь слегка — так тебе полезно, вон какой бледный.

— Печь же каменная и вмурована намертво… господин кок.

— А ты её клал, что ли? Тебе, крысе сухопутной, откуда знать, как она вмурована — намертво или вживую! Ты сам спросил — что делать? Я тебе сказал что! Работай.

Курти опустил голову и вздохнул:

— Ясно.

Но с места не сдвинулся.

— Раз «ясно», чего встал?

— Ясно, что это заморочка такая для салаги. Знаю я про такие. Меня уже сегодня утром пытались к якорю приставить. Наточить, говорят, надо, чтобы в грунт лучше входил. Я хоть и сухопутный, как ты говоришь, но при море давно. Слышал.

— Ты что, умный, что ли? Знает он. Знал бы, что к чему, не салагой бы пахал, а человеком был. Не прислуживал, а тебе бы прислуживали.

Курти тихо проговорил:

- Я человек.

- Кто?! Ты!! Человек?!!! Обезьяна ты! Хватай вот этот котел тащи на палубу, обед скоро. Твоя артель первая харч получает.

Кок половником ткнул в один из котлов, куда только что перелил суп из общего котла. Курти подошел, оценивая про себя тяжесть посудины, схватился за ручки... и тут же одернул ладони. Ручки были раскалены от залитого в котел кипятка.

Курти обернулся:

- Рукавицы нужны, господин кок.

- Ты меня будешь учить, что нужно?! У себя на берегу будешь командовать, а не на моем камбузе. Нет руковиц. Так тащи.

- Так невозможно...

- Быстрее! Урод мелкий - кок поднял руку для затрещины. Курти проследил за рукой и в последний момент сдвинулся в сторону. Кока повело дальше и рука, с всплеском угодила в приготовленный для Курти котел. Взвыл, выдернул и бросив из левой руки половник ухватился за кисть обожженной правой. Со стоном стал ее баюкать.

- А я говорил - горячо, - кивнул ему Курти.

Взбешенный кок попытался его пнуть. Маневрировать в тесном помещении камбуза невозможно, но Курти юрко прянул вбок. Кок не удержался и грохнулся на пол. Задом ударился о палубу, головой о печь. Большой чан угрожающе качнулся. Кок в ужасе посмотрел вверх, но чан замер.

Курти скинул казенную куртку, обернул ею ручки соседнего котла, ухватил его.

- Я этот возьму, без ошпаренной кожи вкуснее… господин кок.

Кок держался за обожженную руку и на Курти не смотрел.

Тяжело.

Гладкие грани рукояток котла пребольно впились в пальцы и через намотанную куртку. От тяжести заломило в зубах и перехватило дыхание. Курти покраснел от натуги, но упрямо потащил котел вверх по трапу, оставив кока стонать на полу.

Хорошо налито — не по самый край, а то бы расплескал. Жар варева бил в лицо, проникал через куртку к ладоням. Вкусный запах смешивался с духотой прохода. Тонкие, покрытые трещинами деревянные переборки пахли солью и смолой. Еще они скрипели, но здесь скрипело всё. С трудом Курти вытянул котел на палубу.

— Поберегись, кипяток! — натужно прокричал он и потащил посудину к бизани, где уже собиралась его артель.

Матросам и это варево не нравилось. А Курти умял за милую душу и сухарем протер стенки. Зажрались они на корабле.

Дневная вахта в «вороньем гнезде» разительно отличалась от ночной. Не холодно, и всё видно. Они второй день летели на всех парусах, и, как Курти понял из разговоров моряков, это было редкостью, но удачной. Ему всё больше нравилось на «Канарини». А на мачте красота — ничего делать не надо, просто смотреть на море. Так что во всех смыслах — красота. Укачивало, но он начинал к этому привыкать.

* * *

Сначала это была точка, будто кто-то капнул смолой на край воды у горизонта. Курти начал приглядываться и честно таращил глаза, пока она не укрупнилась и не обрела слабые, но отчетливые очертания парусов. Курти набрал побольше воздуха в грудь и завопил:

— Корабль! Лево по борту!

Так, кажется, правильно. Никто его этому не учил, но что-то такое от моряков слышал еще из пьяных разговоров в «Свинье и кувшине».

Наверное, правильно, так как Лукас быстрым шагом перешел к левому борту и стал шарить подзорной трубой по горизонту. Через минуту на мостик поднялся и сам капитан, так же вытащивший трубу. Они о чем-то говорили, бурно жестикулируя, но о чем — с верхушки грота не слышно.

Ветер попутный, и понять, идет судно за ними или просто тем же курсом, нельзя. Курти, впервые отличившийся на службе, с интересом всматривался в далекий парусник, одновременно пытаясь расслышать, о чем говорят Лукас и капитан. Бесполезно: и высоко, и ветер свистит в ушах. До паренька долетали только невнятные обрывки, но с тревожными интонациями. Еще через десять минут к офицерам на мостике присоединился Клеон. Трубы у него не было, он поочередно прикладывался то к оптике капитана, то к прибору Лукаса и заметно нервничал.

— Бригантина! — донеслось до Курти. Это Клеон. Чего орет-то?

Курти вглядывался: двухмачтовый корабль, на фоке паруса прямые, на гроте — косые. Точно, бригантина. И что так испугало?

— И что? От каждой бригантины теперь шарахаться? — Лукас разделял мнение Курти, стараясь успокоить Клеона.

И тут Курти вспомнил: бригантина считалась излюбленным пиратским судном. Как, впрочем, кеч, шхуна или бриг. Но кечи в открытом море не попадались — это прибрежный корабль, а у шхуны ходовые качества были ниже. Бригантина же быстроходна и вместительна. Это позволяло держать большую команду, что важно при абордаже, и оставалось место для добычи. Иногда пираты использовали бриг, но это корабль редкий и дорогой. Бывали разбойники и на барках, но это редкость — ходили на таких только настоящие морские волки. Фок, грот — прямые, бизань — с косыми. По сути, большая бригантина, только вместо двух мачт — три. Но именно поэтому барк не очень маневренный, управлять им надо уметь. Зато если разовьет скорость, его уже не остановить.

Вместительный и на нем, как правило, большая команда, что, как уже говорилось, при абордаже имеет решающую роль. Барки бывали северные и южные. Северные — тощие, вытянутые и вполне маневренные. Применялись как военными, так и торговцами. Южные, выросшие из коггов и нефов, — широкие, башмакообразные, их любили купцы. Такое судно идеально подходило для перевозки большого количества товаров. Могло за себя постоять, неплохой вариант для обороны, но вот нападать на таком бессмысленно. Оно вряд ли кого-нибудь догонит. Но это была бригантина.

— Эй, в гнезде?!

Курти свесился вниз. Капитан, задрав голову, прокричал:

— Под каким флагом идет — видно?

— Нет! — заорал в ответ Курти. — Они вообще без флага!

Капитан что-то произнес под нос — вроде «вот и я не вижу».

Бригантина тем временем прочно встала на курс и шла им в кильватер. Их будто услышали: над фоком преследователя медленно поднялся зеленый вымпел с желтым грифоном. Точно таким же, что буйно колыхался у Курти над головой. Кричать об этом мальчик не стал — тем внизу в подзорные трубы наверняка всё было видно. Тем более они от них не отрывались.

Странно. Почему прежде корабль шел без флага?

Бригантина изначально легче пинаса и, судя по ватерлинии, ничем не груженная. Она продолжала стремительно приближаться. Её уже было видно с палубы, и матросы, занятые работой, с любопытством посматривали в ту сторону. Несколько человек, откровенно забросив дела, подошли к борту. Они о чем-то переговаривались, но особой тревоги не проявляли. То ли люди бывалые, то ли верили, что это не пираты, раз видят зеленый вымпел.

Бригантина шла за «Канарини» как привязанная, но по-прежнему оставалось непонятно: специально или нет? Последнее вполне объяснимо — это торговый путь, и шли оба судна фордевиндом. Но не реагировать на появившийся рядом подозрительный парусник было нельзя.

Капитан пришел к тому же выводу и отдал короткую команду Лукасу. Толстяк понимающе кивнул и, поманив за собой боцмана, нырнул в трюм.

Так прошел почти час. Бригантина неуклонно приближалась. Капитан перешел с мостика на корму и не сводил с нее подзорной трубы. Он всё больше хмурился и нервно постукивал коленом по борту.

Курти разглядывал преследователя с любопытством, но без особого страха. Он не верил, что с ним может что-то произойти. Всё по-настоящему плохое осталось там — в Елове.

Бригантина была уже совсем близко. Сверху Курти мог видеть её палубу, почему-то пустую. Кое-где мелькало движение, но слаборазличимое — далеко всё-таки. Обзор перекрывал такелаж. Только что-то в этих снастях шевелилось.

Потом неяркое прежде утреннее солнце взбодрилось и стало бить «Канарини» в спину, практически ослепив команду.

Часа через полтора солнце запрыгнуло за тучу, и Курти увидел: бригантина была уже менее чем в кабельтове от них, а на её вантах и шкотах сидели люди. Много. Полуголые, несмотря на нетеплую погоду, в руках они держали луки и арбалеты. Нос облепила большая вооруженная толпа.

То же разглядели капитан с Клеоном. Капитан подался вперед, оторвался от трубы и скомандовал:

— Боевая тревога! Корабль к бою, экипажу — аврал!!!

Яростно засвистел в дуду боцман и сразу же дико прокричал, повторяя:

— Аврал!!! Свистать всех наверх!

Курти вцепился в края бочки и с полуоткрытым ртом смотрел, как аргелийский флаг бригантины спустился вниз, а на смену ему прытко взмыло и заколыхалось на ветру черное знамя с белым черепом и скрещенными под ним саблей и костью.

Часть команды «Канарини» выстраивалась цепочкой у трюма, но большинство лезло по вантам вверх на мачты. На палубу выскочили Лукас и Клеон, закованные в панцири, с капеллинами на головах. На Лукасе шлем держался криво, сползал, и тот неловко поправлял его пухлой рукой. В руках он сжимал охапку пик, ежеобразно торчащих во все стороны. При выходе из трюма Лукас споткнулся, оружие наклонилось и едва не пропороло матросов. Те с ругательствами отскочили. Лукас удержался на ногах и стал поспешно раздавать пики окружающим. За ним из трюма появился еще один матрос, начавший передавать клинки дальше. Цепочка вооружалась. Матросы хватали пики, мечи и топоры.

Бригантина неслась на них как снежный ком с горы — скорость невероятная. Пиратское судно шло прямо в кипящем кильватере, стремительно разрезая воду. Курти показалось, что в какой-то миг преследователь протаранит пинас.

— К повороту фордевинд приготовиться! — Ветер свистел в ушах, всё вокруг гудело от криков, но команду капитана расслышал даже Курти в гнезде. Матросы на реях стали хвататься за шкоты.

Бригантина почти задевала корму. Курти видел, как несколько пиратов на баке раскручивали железные крюки на тросах. Невысокий, почти голый человечек в меховой безрукавке и рваных кожаных штанах, хищно оскалившись лютой беззубой улыбкой, завопил:

— Лови грапнель, тварь! — и отвел назад руку с кошкой.

— Травить шкоты! — жесткая, быстрая команда капитана. Он по-прежнему стоял на самой корме, ближе всех к нападающим.

Матросы на реях под Курти бешено задергали тросы. Часть парусов поползла вниз, часть — вверх, на соседней мачте опустили гика-шкот.

— Поворот!

Рулевой всем весом налег на штурвал. «Канарини» круто накренилась и чуть ли не плашмя легла на воду. Курти второй раз за сутки едва не вылетел из гнезда, судорожно хватаясь руками за мачту и стараясь упереться в дно бочки ступнями. Тяжелая лазурь моря промелькнула в десяти футах от него. Лицо обдало влажным холодом.

«Канарини», повернув, замедлила ход, и бригантина пролетела мимо на всё той же бешеной скорости. Курти поднялся со дна бочки и, уцепившись за края, высунулся. Беззубый в меховой безрукавке что-то вопил, выбирая из воды утопленный грапнель.

Курти впервые разглядел название, аккуратно написанное красной краской на борту: «Грешный праведник». Теперь преследователь разворачивался в их сторону.

Новичок в морских терминах Курти совсем запутался. Пинас повернул, хотя ветер дул с другой стороны.

— На грота-гитовы! — капитан переместился на правый борт и не сводил с бригантины трубы.

— Грота-галс и шкот, грота-гитовы и гордеки разобрать!! — Это уже боцман, откуда-то из-под Курти.

Матросы продолжали колдовать с парусами: что-то тянули, что-то опускали.

«Грешный праведник» приближался наперерез. Какой быстрый всё же корабль!

— Правый борт, огонь!!!

Как его услышали на нижней палубе — загадка. Но под бортом на удивление негромко что-то взорвалось. Огня Курти не увидел, но облако черного дыма выскочило из-под правого борта и лениво уплыло. Капитан зло наклонил голову и пробормотал ругательство.

Мимо. Теперь Курти понял, что имел в виду Клеон, когда пренебрежительно отзывался об артиллерии. Кто вообще выдумал пушки на судах устанавливать? Как стрелять при такой качке?

Бригантина опять начала сближаться. С её борта свесился один из пиратов — тощий, жилистый, загорелый — и, приложив руки рупором, прокричал:

— Капитан, слышь?! Не выеживайся!!! Посмотрим, что в трюме, может, даже не возьмем ничего! Ложись в дрейф! Хуже же будет! Пока крови нет. Потом с тебя по-другому спросим! Ну, ты че?! Стой, тебе говорят!!!

Капитан не стал отвечать, внимательно следя за маневрами противника. И когда тот подошел достаточно близко, скомандовал:

— Фок убрать!

— Фок-галс и шкот травить!! — снова подхватил боцман.

— Поворот!

Судно снова накренило, но не так сильно, как в прошлый раз. «Грешный праведник» опять пронесся мимо. Недостаточно далеко. Пираты стали бросать грапнели, и одна из кошек уцепилась за борт. На бригантине восторженно взвыли.

К кошке подскочили матросы и стали остервенело рубить трос топорами. В них полетели стрелы. Стрелки, засевшие на вантах бригантины, стреляли плохо — то ли не умели, то ли при качке метиться трудно. Не попал никто. Трос обрубили, и железный крюк безвольно звякнул о палубу. К нему подскочил матрос — Курти не помнил его имени, — схватил и собирался выбросить за борт, но получил стрелу в плечо. Вскрикнув, несчастный выронил и крюк, и топор из левой руки, согнулся и застонал.

Бригантину увело в сторону, а пинас, продолжив поворот оверштаг, опять ушел с линии атаки.

— Не уйдем, не уйдем! — запричитал кто-то на верхней рее грота под Курти. — Тяжелые слишком, а эти легкие.

Курти и сам видел: несмотря на то, что «Канарини» дважды уклонился от пиратов, расстояние между судами сокращалось.

То же поняли и на палубе:

— Может, груз за борт? — предложил Клеон.

— Я шел за этим грузом столько времени! Лучше пушки эти идиотские за борт — всё равно толку от них никакого, а заодно и пушкарей! — зло отрезал капитан. — Да и поздно уже.

Вооруженные матросы всё это время плотной кучкой двигались по кренящейся палубе, держась поближе к бригантине, откуда бы она ни заходила.

«Грешный праведник» носом устремился к корме. Даже Курти видел, что в этот раз не уклониться.

— Левый борт, огонь!

Вновь глухой взрыв, но в этот раз от правого борта бригантины полетели деревянные брызги, а одно ядро ушло вглубь вражеского корпуса. Послышались крики боли и ругань. Несколько фигур, облепивших такелаж пиратского корабля, сорвались вниз.

Хотя это уже не имело значения. «Грешный праведник» врезался носом в левый борт «Канарини». Пинас содрогнулся от удара. В воздух взмыли десятки грапнелей, они намертво вцепились в планширь, и суда затрещали, притираясь друг к другу.

— К бою!!! — проревел боцман.

Матросы под Курти посыпались по вантам вниз, оставляя бесполезные ныне паруса. Они хватали лежащие у трюма пики и бежали к месту сцепки.

— На абордаж!!! — заорали на бригантине.

Несколько пиратов перемахнули через фальшборт. Их встретила ощетинившаяся сталью лавина. Курти вздрогнул, увидев, как первых нападающих буквально нанизали на длинные острия.

Беззубый в меховой безрукавке, отвернувшись, что-то кричал своим, яростно жестикулируя. В общем шуме криков, деревянного треска и звона оружия слов не разобрать, но, кажется, он призывал не торопиться.

Пираты продолжали тянуть «Канарини» к себе, борта судов прижимались всё плотнее. Площадь соприкосновения палуб росла, открывая полный обзор вражеского парусника. Курти охнул, увидев, сколько на нем головорезов — раз в пять больше, чем матросов на «Канарини». Такелаж по-прежнему был полон стрелков, и теперь, вплотную, они мазали реже. Несколько матросов с пинаса уже неподвижно лежали, качка болтала их тела по настилу. Палуба была мокрой не только от соленых брызг — босые ноги моряков оставляли кровавые следы.

— Давай, давай, давай!!! Не дайте им перепрыгнуть! — Лукас почти визжал, у него начиналась истерика.

Экипаж «Канарини» сбился в плотную кучу. Кто-то кричал, чтобы люди в броне вышли вперед для защиты от обстрела. Лукас, хоть и отчаянно трусил, последовал призыву и проталкивался сквозь толпу. Несколько человек в кирасах, в основном офицеры, уже встали в первую линию, но толкового боя пока не получалось. Матросы придавили их к фальшборту и стесняли в движениях. Пираты на палубу пока не лезли, ограничиваясь стрельбой из луков. Стрелы с щелчком отлетали от блестящих доспехов, но лучники сидели выше и стали целить поверх латников — в незащищенных матросов. В толпе выделялся огромный квартирмейстер, который прикрыл широкой саблей лицо и, набычившись, наклонил голову, выставив вперед шлем.

Нос «Грешного праведника» с треском дошел до шкафута «Канарини». Прыгать на борт пираты начали не в гущу защитников, а ближе к фок-мачте. Они перебрасывали тяжелые абордажные мостики, чьи заостренные шипы, ломая фальшборт, вгрызались в палубу «Канарини», намертво скрепляя суда. Когда часть матросов повернулась к новому прорыву, разрушив единство строя, основная группа пиратов атаковала латников в лоб. Первому выскочившему нападающему стоявший впереди Лукас заехал саблей по голове. Неловко, суматошно, он не попал лезвием, но удар плашмя оказался так силен, что оглушенный пират полетел за борт.

Пираты атаковали с двух сторон, продолжая орать что-то свирепое, но в общем гуле неразличимое. Размахивающая клинками и абордажными топорами лавина лишь казалась неорганизованной. Вычурно одетые в разноцветные, но грязные обноски бандиты мощными ударами врубились в защитников. Курти сверху только вздрагивал, глядя, как очередной выпад достигает цели. Нападавшие упорно лезли на пики, отталкивая их руками и не обращая внимания на раны.

Курти глазами поискал капитана и Клеона, но в общей мешанине боя их было не разглядеть. Взор невольно остановился на боцмане — полуголом, с топором в одной руке и широким кинжалом в другой. Высокий, жилистый, широко расставив ноги, он выделялся из толпы. Сноровисто и деловито, будто выполняя привычную работу, он дрался, вертясь на скользком настилу во все стороны и сопровождая каждый взмах отрывистым уханьем. Прикрываемый пиками, он на глазах Курти прикончил одного пирата, двоих ранил и уставать не собирался. Ругань на палубе стояла исступленная. Вокруг боцмана лежало несколько тел, нелепо разбросавших руки и мешавших обеим сторонам.

Стрелки с «Грешного праведника» прекратили огонь: дерущиеся сошлись слишком близко, а попасть при продолжающейся качке можно было и в своего.

Пиратам, несмотря на многократное преимущество, было нелегко. Экипаж «Канарини» сбился в плотную кучу, ощетинился сталью и дрался отчаянно. Курти наконец разглядел капитана. Тот стоял в центре защитного кольца и управлял боем. И у него получалось: короткими командами он сумел выстроить матросов в непробиваемую стену. Часть людей в приседе выставили острия вперед, другие держали древки над их головами.

Несколько раненых сидели на корточках внутри строя, прижатые к фальшборту. Сморщенные от боли лица, приглушенные стоны. Курти заметил среди них ночного рулевого. Бледный, он полулежал, прислонившись головой к дереву, и потерянно смотрел перед собой, зажимая ладонью левое плечо. Из-под пальцев сочилась кровь. Он испуганно косился вверх, где непрерывно метались клинки.

После нескольких безуспешных атак пираты отхлынули, муравьиной сворой распределившись по всей палубе. Командовал ими тот самый тощий беззубый тип со злой ухмылкой. Он выступил вперед, тяжело дыша и покачивая катласс. За спинами не прятался — дрался в первых рядах.

— Всё?! — спросил он. — Навоевались? — Бандит сплюнул. — Дальше что? Сколько так простоите?

Матросы, набычившись, ничего не отвечали. Дышали так же тяжело, но пик не опускали.

— Короче, — беззубый опять сплюнул. — Судно уже взято, что хотим, то и сделаем — руль и паруса наши. Только вы, тараканы, в кучу сбились. Нет, если нравится — стойте там. Только толку?

Он помолчал и, наклонив голову, произнес:

— Можем и договориться. Живы останетесь.

— Какие гарантии? — подал голос кто-то из матросов.

— Я не с тобой, сявка, разговариваю! — рявкнул беззубый. — Болтало прикрой! Гарантии от шлюх портовых тебе будут, что вошь подцепил!

Главарь перевел взгляд на капитана. Тот тоже смотрел на него, но молчал.

— Так, короче, — продолжил Хранг. — Я Хранг-Сундук! Меня все знают! Знают, что свое слово всегда держу! Бросайте оружие — каждый матрос жив останется! Моё слово!

Тишина стояла несколько секунд и нарушилась глухим стуком первой упавшей пики. Потом — второй, третьей. Через минуту с оружием остался только капитан. Он никого не уговаривал, ничего не делал.

Хранга-Сундука это не волновало. Он коротко кивнул, снова сплюнул и скомандовал:

— Теперь от оружия отодвиньтесь!

Кто-то из моряков возразил:

— Куда? Мы на самом носу.

— Хорошо, тогда сюда бросайте.

Матросы нехотя подняли клинки и пошвыряли их в кучу. Железо скучно позвякивало.

— Вот и ладно. — Хранг подошел вплотную к боцману и, широко улыбаясь, снизу вверх заглянул ему в лицо: — Хорошо дерешься!

— Рад, что понравилось, — боцман ответил медленно и нехотя.

— Скольких моих ребят положил? — покачал головой пират.

— Троих.

— Что?

— Я думал, ты спрашиваешь, скольких твоих я уложил. Я отвечаю — троих.

Хранг молча мерил его взглядом.

— Ранил еще больше, — продолжил боцман так же спокойно.

Хранг одобрительно кивнул:

— Вот это правильно. Нечего перед кем-то прогибаться. Хороший настрой. — Он покивал и добавил: — Ко мне в команду пойдешь?

— Нет, — боцман не проявлял эмоций.

Хранг постоял перед ним в задумчивости:

— Жаль. — И прошел мимо к остальной команде: — Чего встали? Показывайте трюм! И груз посмотрим, и вас там закроем.

Послышался ропот. Кто-то выкрикнул:

— Зачем нас в трюм?

— А что, на палубе вас всё плавание держать?! Или вы, олухи, решили, что я вам судно оставлю? Пинас и груз теперь мои. И вы мои! В трюме посидите, так спокойнее.

— И куда теперь судно? Нас куда?

Хранг удивленно посмотрел в сторону кричавшего:

— Как куда? Куда и шли. На юг.

Повернулся к стоявшему в одиночестве капитану и рявкнул:

— Оружие в общую кучу! Или так и будешь стоять?!

Капитан держал в руке меч, слегка шевеля пальцами. Затем бросил его за борт.

Хранг подошел к нему вплотную.

— А отдать западло было?

Капитан не отвечал.

— Слушай, может, у тебя языка нет? — прищурился Хранг. — Хотя странно. Ты так громко команды отдавал еще четверть часа назад. В бою, может, отрезали? Покажи, а?

Капитан по-прежнему молчал. Пираты и плененная команда прислушивались к разговору. Курти высунулся из бочки ровно настолько, чтобы видеть происходящее. Рискуя быть замеченным, он тоже наблюдал за палубой.

— Тебя, такого благородного, какой-то босяк просит язык показать! Ты ж меня на место должен поставить! Ты вона какой, — Хранг поднял руку вверх, — а я, — ладонь опустилась к самому настилу, — пес неблагородный. Покажи язык, а?!

Капитан так ничего и не ответил. Хранг с размаху врезал ему тыльной стороной руки. От удара с головы офицера слетел незакрепленный шлем, а седые волосы всклокочились.

— Ты что, от меня уважения ждешь? Добром бы всё отдал, и крови бы не было. Вон на матросов своих посмотри — мертвые лежат. Это не я сделал. Это ты сделал. И панцирь тоже сними! — Хранг опять сплюнул.

Капитан вдруг улыбнулся окровавленными губами:

— Что и чего я жду, тебя… «пса», не касается. И не плюй на моей палубе.

Хранг с серьезным видом шмыгнул носом и кивнул:

— Это моя палуба.

Капитан усмехнулся:

— Может, ты и прав. Очень по-скотски ты себя на ней ведешь. Только не пес ты, не льсти себе. Собака — животное благородное. В действительности ты свинья. И сейчас превращаешь моё судно в свинарник. Всё под себя гребешь.

Хранг еще раз кивнул. Затем спросил:

— Кладовая где? Под ахтер-люком или в трюм загнал? Мы второй месяц в море, еда червивая, вода и та гнилая.

— Что?

— Где вино, ром? Видишь, у нас праздник — день удачный. Новый корабль приобрели. Отпраздновать надо.

Капитан снова отвернулся:

— Найдешь…

— И то верно. Ну, это я так, разговор поддержать, — Хранг широко и радостно улыбнулся. Он направился к пиратам и рявкнул: — Почему эти не в трюме?! Гоните их туда, в нижний! Заодно у помп пусть постоят. Судно хорошее — еще потопим случайно. Да и команда ничего, видишь, какие крепкие. Пригодятся ребятки.

Нехорошо это прозвучало. И не только Курти это почувствовал.

— И чем это мы тебе пригодимся? — вопросительно крикнул кто-то из толпы.

— Черт, груз какой-то разговорчивый попался, — будто сам к себе обратился Хранг. — Для чего нужны, спрашиваете? Груз, который внизу, — это хорошо. Но по опыту знаю, что с севера ничего, кроме дерева, не везут. А его продать трудно. А вот вы, ребятки… Я ж говорю — крепкие, хорошо пойдете.

— Это что же? В рабство нас?! — завопил кто-то.

— Ага, — кивнул Хранг. — Я и говорю — груз должен быть в трюме. — И, набрав в легкие воздуха, рявкнул: — А ну вниз пошли!! Я вам жизнь обещал — выполняю честно. Будете жить. А вот как — это уже не моё дело! Хотя… — он задумчиво посмотрел на катласс, потом решительно задвинул его за пояс. Ножен не было. — Кто не хочет, может в рабство не идти! — Он остановил рукой своих людей, которые гнали матросов.

Матросы остановились. Смотрели со злостью, недоверием и страхом. Но и с надеждой.

— Доску принесите кто-нибудь, — приказал Хранг.

Несколько пленных под присмотром притащили доску. Вид у них был озадаченный, в отличие от пиратов, которые ехидно ухмылялись.

— Откройте порт и кладите, — продолжал Хранг. — Так, чтобы большая часть на настиле лежала.

Матросы выполнили приказ.

— Вот и хорошо. Слушайте меня внимательно. Тот из вас, чертей безруких, кто не хочет отправляться на малагарский рынок рабов, может пойти ко мне в команду [travel]. А для этого надо пройти испытание… — Он вновь обернулся к капитану: — Ты пока к доске подойди. — Опять пленным: — Так вот, тот из вас, кто поможет во-о-он тому типу, — он ткнул рукой в сторону капитана, — прогуляться по этой доске в море… идет ко мне в команду.

Воцарилась тишина.

— Ты не матрос, тебе я жизни не обещал, — обратился к капитану Хранг. — Да сними ты панцирь, говорю же тебе, он тебя сразу на дно потянет. Ну, так кто?! Мне только один нужен! Шаг вперед.

Курти испуганно перевел взгляд на пленных матросов. Находились они прямо под ним. Такелаж сильно мешал обзору, но движения в толпе не было. Стояли испуганные, мрачные, но никто вперед не выходил.

— Что? Такой капитан хороший… — начал Хранг.

— Я согласен!

Хранг вытянул шею, пытаясь разглядеть говорящего. У Курти ёкнуло в груди. Он узнал этот голос.

Вперед вышел кок.

— Хорошо, а то я уже переживать начал, — Хранг сделал вид, что вытирает пот со лба. — Значит, не все капитана любят… Любили, то есть.

Главарь широким шагом подошел к коку, дружески обнял его за плечи и приветливо спросил:

— Тебе капитан не нравится, да? Или в кандалы не хочешь?

Кок испуганно молчал.

— Да ты скажи, не бойся.

— Не хочу… — выдавил он.

— Ясно. Да не бойся так, я, в общем, так и подумал. Ты на судне кем?

— Кок.

Хранг поморщился. Потеребил коку волосы и, обернувшись к пленным, спросил:

— Как он готовит?

Матросы по-прежнему молчали.

— И с этим ясно, — кивнул Хранг. — Это нормально. Я еще ни разу не видел хорошего повара, который по доброй воле согласился бы в море служить. Повара народ такой — им бы потеплее, поуютнее. А нас вот такие и кормят! — он обращался к матросам. — Несправедливо, да? Молчаливые какие…

Хранг сокрушенно покачал головой и, продолжая обнимать кока, ласково глядя ему в глаза, потянул из-за пояса саблю. Кок начал вырываться, но Хранг держал его крепко. Бросив: «Не дрейфь», он вложил клинок ему в руки. Глянув в сторону открытого порта, пират раздраженно произнес:

— Идиоты, капитана свяжите! Он, чувствуется, шустрый, даром что седой. Боюсь, если нашего нового члена команды к нему с саблей подпустить, капитан его этой же саблей и того… — Он опять потрепал кока: — Слышишь, я за тебя уже боюсь.

С капитана содрали кирасу, связали. Он так и не сопротивлялся. Его подвели к доске, уходившей через открытый порт в море.

Один из матросов завопил — Курти не разобрал слов, слишком надрывным был вопль. Толпа заколыхалась. К крикуну прямо в толпу бросился пират и несколько раз ударил его по голове дубинкой. Глухие звуки ударов донеслись и до бочки на гроте.

Связанный капитан обернулся и зычно взревел:

— Прекратить!

Замерли все: и матросы, и пираты, и Хранг с коком. Последний слегка присел. Капитан смотрел на него мягко и насмешливо:

— Чего встал? Начинай отрабатывать свой новый статус. Ты теперь пират.

Кока трясло. Он испуганно глядел на капитана, катласс в руке мелко подрагивал. Хранг тоже смотрел на пленного, но зло. Затем толкнул повара вперед и произнес:

— Слышишь, что его благородие тебе приказывает? Давай! Господин капитан у нас до самого конца благородным будет. Учись.

Кок сделал мелкий шажок в сторону капитана и неловко ткнул в него кончиком клинка. Пираты заржали. Капитан наклонил голову к месту укола и вздохнул:

— Ты всё такой же придурок. Ты в веревки ткнул. Они толстые. Коли ниже или выше. Я должен от боли шаг по доске сделать.

Пираты гоготали. Кок сглотнул и, отведя руку назад, замер, не сводя глаз с капитана. Тот оставался спокоен. Они бы так и стояли, но не выдержал уже Хранг. Он сделал нетерпеливый шаг в их сторону:

— Коли уже, креветка!!!

Капитан повернулся к Хрангу и спокойно произнес:

— А ты, свинья, заткнись. На этом судне пока я капитан. И командую я.

И сделал несколько уверенных шагов по доске. Доску перевесило, и вместе с человеком она опрокинулась в море. Другим концом ударила кока по руке, выбив саблю. Тот суматошно замахал ладонями, ловя оружие, и порезался. Брызнула кровь. Окрашенная красным сабля упала на настил.

Хранг раздраженно оттолкнул повара, поднял саблю и, вытирая её о фартук кока, перегнулся через борт. Поднеся ладонь рупором ко рту, прокричал:

— А я на свинью и не обиделся даже!

Отошел от борта и покачал головой, обращаясь к своим:

— Че ржёте? Доску жалко! Полезная вещь... А вот утопили. — Потом покачал головой: — Ох, чувствую, акулы им подавятся.

Глава 16

Пробуждение давалось тяжело. Солнце било по глазам. Неистово яркое, оно проникало сквозь закрытые веки. Эрик с трудом разлепил их, зажмурился и сглотнул. Во рту пересохло. Дико болела голова. Тело затекло, а когда капитан попробовал выпрямиться, то понял, что не может этого сделать. Макушка болезненно уперлась в потолок, давило в поясницу. Эрик покрутил головой, разглядел пляж и море сквозь решетку. Он находился в одной из клеток. Тесно и неудобно.

Свет на мгновение исчез и снова ударил в глаза. Мимо прошел человек.

— Эй! — хриплым голосом позвал Эрик. — Теодор, как тебя там по номеру?! Шестой?! Ты чего творишь, сволочь?!!

Свет снова заслонила фигура.

— Ого! Я же говорил — здоровый! Так быстро очнулся! Ты кабан, доложу я тебе. Еле в клетку засунул. А так и не скажешь, вроде и не толстый, — Теодор смотрел так же приветливо и радостно, как при первой встрече.

— Я тебя спрашиваю, какого хрена ты делаешь, урод?!!

— Чего это урод?! — обиделся Теодор. — Я, знаешь ли, один из первых женихов у себя в Шарине. Хоть и подозреваю, что дело тут не столько в красоте, сколько в моем финансовом положении — работорговля бизнес прибыльный, если к нему правильно подойти. Но точно не урод!

Эрик схватился за решетку. Прутья деревянные, но толстые, а само дерево крепкое. Подергал заграждение.

— Не напрягайся, ничего ты не сделаешь. Сиди, береги силы. Это самая большая из клеток. В ней тройдахара обычно возят, а это такая тварь, что поздоровее тебя будет. Пить, наверное, хочешь?

— Выпусти меня! Слышишь, Теодор, мать твою, шестой!!!

— Шестой я по отцу, а не по матери, так что оставь её в покое. Она на редкость благочестивая женщина и не заслуживает ни одного плохого слова. Хамство никого не красит, а ты последние пару минут только и делаешь, что хамишь. Пить, спрашиваю, хочешь? — Он протянул Эрику флягу.

Эрик прикинул расстояние. Теодор это заметил и дружелюбно рассмеялся:

— Не дотянешься. До меня, в смысле. До фляги — да. Я же упоминал, что давно в этом бизнесе, и научился измерять дистанцию, когда протягиваю что-то невольнику. Тем более свежепойманному.

Эрик зло взял флягу, протиснул её сквозь решетку, неестественно вывернул руку, чтобы донести до рта, и замер.

— Да пей спокойно, это вода. Теперь тебя усыплять не надо. Какой смысл? Ты уже там, где нужно. А вот жажда — вещь страшная, по себе знаю, доводилось. Ты мне нужен не обессиленный. Я тебя и покормлю, но чуть позже.

Вода была теплой, но очень вкусной. Эрик пил долго, и когда Теодор протянул руку, чтобы вернуть флягу, отдать её и не подумал. Мрачно взглянул на работорговца, мол, «подойди, забери».

— Себе оставь, — добродушно махнул рукой Теодор. — Когда вода кончится, только попроси, я еще налью, её много. Тогда и отдашь.

Он отвернулся и хотел идти дальше, но остановился, будто что-то забыв.

— Слушай, я тут у тебя нашел кое-что. — Он похлопал по складкам одежды и вытащил дудочку, которую Эрик отобрал у предводителя коротышек. — Ты играешь на этом?

Эрик, стараясь сохранять хладнокровие, спросил:

— Так, значит, меня теперь в рабство?

— Ага, — мирно откликнулся Теодор. — Не обижайся, я против тебя ничего не имею. Но сам подумай: ты моряк с захваченного пиратами судна, искать тебя никто не будет. Погиб или в плену. А ты сейчас именно в плену. Судьба у тебя такая. Постарайся смириться.

— А я вот, наверное, обижусь. Ты всех, кого встречаешь, в рабство продаешь?

— Почему же всех. И главное в твоем вопросе — где встретишь. Встреть я тебя в городе, среди улиц, то, конечно, нет. А здесь, на острове, в джунглях… Я ведь не шутил, когда говорил, что дела сейчас не очень. Эти вот ребята, — он ткнул пальцем в сторону связанных коротышек, — хорошо продаются в Малагарском султанате. Там целые представления с их участием проводят. Я одно такое видел при дворе самого султана, между прочим. Как они всё обставили! Одежда, краски, огни. Но в основном, конечно, бои. Знаю, их пытались пристроить как прислугу, но слуги из них так себе. Драчливые очень — вот это они любят. Но самые лучшие зрелища устраивают с участием их женщин. Вот за кого огромные деньги отваливают! Только баб их добыть сложно. Они их в хижинах прячут, после наших визитов тщательно охраняют.

Теодор крутил в руках дудочку и рассказывал так, будто они с Эриком приятели сто лет и находятся не посреди дикого острова, а в каминном зале роскошного особняка за бокалом вина.

— Знаешь, мы для них вроде как злые духи. Приплываем откуда-то из-за моря на странных огромных лодках, похищаем и неизвестно куда увозим. Для них ведь весь мир — этот островок да еще несколько соседних. Но там другие племена, они воюют между собой. Я же говорю — драчливый у ребят характер.

— Мы?

— Что?

— Ты сказал «мы». Так где остальные? Я так понимаю, не за водой они ушли.

— А, это. Да нет, именно что за водой. Я же не врал, когда рассказывал, что до родника не добраться.

— Ты только что сказал, что воды полно.

— Так это нам двоим полно. А на команду мало. Плюс нам жрать что-то надо. Еда тоже кончается. А здесь дальше этой цветастой дороги не сунешься. Приходится на другой остров ходить. А теперь всё еще хуже. Видишь этих уродов мелких — троих в одну клетку засунули. Сэкономить место хотели, думали, наловим побольше. Решили прикинуть, поместятся они там или нет. Они не такими уж и тупыми оказались: как-то сообразили, совместили силы и вылезли. Клетки поломали, твари. Теперь новые делать, так что мы здесь надолго.

— А ничего, что это я тебя от коротышек спас?

— Ничего, — спокойно помотал головой Теодор. — Я ведь тебе спасибо сказал. А всё остальное — чистый бизнес. Ты крепкий, за тебя много дадут. Не переживай так. Я видел, как ты дерешься и как меч мой крутил. На рудники не пойдешь. Тебя или в охрану кому продадут, или в гладиаторы.

— Это ты меня утешаешь так?! На рудниках не сдохну, зато по арене кишки размажу!

— Ты вроде как воин. Для тебя это должно быть почетно.

— Слушай, а давай я сам буду решать, что для меня почетно, а что нет.

— Нет. Твое «сам» закончилось. И хватит об этом! — Он замахал руками, видя, что Эрик собирается ответить. — Я начал тебя спрашивать вот про это. — Он поднял перед собой дудочку. — Ты играть на этом умеешь?

— Нет! — отрезал Эрик.

— А на лютне? У меня есть. Ты же можешь руки сквозь решетку просунуть…

— Слушай, ты придурок! Я ни на чем играть не буду.

— Опять ругаешься... А жаль. В смысле, жаль, что не играешь. Честно скажу: я очень люблю музыку, хотя сам не умею. Пытался научиться, но то ли мне не дано, то ли времени всегда не хватает. Вот матушка моя, которую ты не так давно всуе упомянул, так на лютне играет — заслушаешься. Она сейчас уже в возрасте, но до сих пор иногда, когда в гостиной сидим вечерами, берет инструмент... А уж когда гости собираются...

Эрик в коротких, точных и предельно эмоциональных выражениях высказал пожелания матушке Теодора. В них доминирующая роль отводилась лютне, а также весьма новым и оригинальным способам её использования.

Теодор обиженно посмотрел на Эрика и проворчал:

— Я тебя прошу не хамить! А то кормить не буду.

Он покрутил в руках дудочку и сел на один из разбросанных по пляжу тюков:

— Ты, наверное, меня болтуном считаешь? А мне ведь поговорить не с кем. Звероловы — народ угрюмый и простой. Грубые шуточки, никаких манер.

— А меня ты менестрелем при королевском дворе считаешь?! Если не выпускаешь, то хотя бы заткнись! Я пусть и невольник, как ты меня назвал, но слушать нытье кислого барыги не обязан!

Теодор наклонил голову, беззвучно пошевелил губами. Потом поднял взгляд:

— А ты исключительно нахален. Но это пока! Думаю, ты еще не осознал, как влип, вот и хорохоришься. Но я твои дерзости тоже слушать не обязан, как и ты мое «нытье»!

Он встал:

— Я упомянул, что шуточки у моих подчиненных грубые. Хотя раз ты и сам не менестрель, тебе, может, и понравится.

С решительным видом он направился в шатер и исчез в проеме.

Эрик снова ухватился за прутья. Это даже не ветки — это деревянные бруски. Толстые, грубо обтесанные, с угловатыми краями. Непонятно, что за порода, но крепкая. Знали, из чего делать: рассчитано на коротышек и на зверюг, пусть и сильных, но без рук. А у Эрика руки есть, и крепкие. Как мог, прислонил лицо к решетке, посмотрел на засов. Всё плохо — металлические скобы и такой же замок.

Теодор вышел из шатра с железными крючьями в руках и переключил на себя внимание. С видом раздраженным и увлеченным он копался в разбросанных по пляжу тюках, что-то бормоча под нос. Потом выкрикнул «ага» и, вцепившись в тюк, потянул на себя. Из мешка выскочил моток толстой веревки, а Теодор вместе с ним бухнулся назад. Ничуть не смущенный, вскочил, отряхивая песок, и затряс снасти, распутывая узлы.

Всё внимание Эрика было направлено на него.

— Эй, чудила за номером шесть! Ты что удумал?!

— Придумал это впервые Брейди, — охотно отозвался Теодор. — Рыжий Брейди, если точнее. Хотя они с братом оба рыжие и очень похожи. Не близнецы, второго Шоном зовут, но Рыжим мы кличем только Брейди. Они оба те еще шутники... Впрочем, неважно. Ты опять решишь, что я много болтаю. Поэтому — к делу.

Болтая, Теодор Шестой размотал веревку и стал привязывать к ней один из крюков.

— Сразу предупрежу — это не смертельно, но неприятно.

Эрик с возрастающим беспокойством смотрел на его манипуляции.

— Так вот, — продолжал работорговец. — Впервые они провернули этот трюк еще почти год назад. Если ты думаешь, что сейчас жарко, тебя здесь летом не было. Настоящая преисподняя. Парни скучают на солнцепеке и развлекаются как могут. Был у нас один из этих коротышей. Злобный, дерзкий, в общем — почти как ты, только поменьше. Вроде и в клетке сидит, но орет что-то по-своему, грозится, руками машет. Решили ребята его пыл охладить... Хм. Черт, не подумал. Ты-то побольше будешь, да и я не Брейди с его руками-окороками.

Теодор, продолжая крепить крюки, завертел головой по сторонам. Лицо его просияло, и он хлопнул себя ладонью по лбу:

— Придумал! Так даже лучше будет.

Работорговец частыми шагами припустил в сторону меланхоличного верблюда, который с философским видом жевал траву на прежнем месте.

— Фу, Антуан, фу!!! Что за гадость ты ешь?! Я же тебя недавно кормил!

Теодор, не обращая внимания на верблюжий обед, совал ему уздечку в рот. Антуан недовольно орал, пытаясь вырваться. Хитрым маневром, едва ли не с размаху работорговец всунул животному удила и затянул ремень на затылке. Выказав изрядную сноровку, он запряг упиравшегося зверя, подвел его к клетке и прицепил снасти к упряжи. Крючья, хищно поблескивая, торчали из намокшего песка.

Теодор, по-детски хитро улыбаясь, обратился к внимательно наблюдавшему за всем этим Эрику:

— А вот сейчас самое сложное и интересное. Хотя, может, не такое уж и сложное, учитывая, что в движениях ты стеснен.

Эрик не отвечал. Он понимал, что говорить что-то бесполезно — можно лишь сделать хуже и раззадорить спятившего болтуна. Когда такой избалованный тип фанатично увлечен, любое возражение только усилит интерес к задуманному. Капитан по-прежнему не понимал, что работорговец затеял.

Купчишка тем временем взял две веревки с крюками и с небрежной усмешкой направился к пленнику. Зашел за клетку с левой стороны и пропал из виду. Эрик прижал лицо к прутьям и стал всматриваться в темноту. Левая щека вплотную коснулась пахнущей свежей древесиной стенки, бровь уперлась в брусок.

Бесполезно. Ничего не видно, только канат заползал за деревянный короб. Тянулся, казалось, рядом, но Эрик всё равно бы не достал, так что и не пытался.

Канат перестал струиться по песку. Эрик затаил дыхание. Когда происходит непонятное, но изначально хреновое, напряжение только усиливается. Страшно не было — и не в таких переделках бывал, но мерзко, противно и во всех смыслах неуютно.

Шорох раздался с правой стороны. Эрик дернулся, посадил в щеку занозу и, стремительно развернувшись, насколько позволяла теснота, увидел Теодора. Тот обошел короб с другого края и просунул веревку сквозь правый прут. Затем отскочил, увел конец далеко к себе и с помощью крюка закрепил в сложный узел.

Эрик перевалился к тому краю, протянул руки сквозь решетку, схватил канат и затряс, сам не понимая, зачем. Работорговец бросил трос и исчез из поля зрения.

Эрик потянул сильнее и понял, что тянет на себя верблюда, к упряжи которого крепилась снасть. Сдвинуть с места горбатую скотину ему не удалось — Антуан покачнулся, безнадежно вздохнул и потянулся к растущему рядом кусту.

Шорох раздался с левой стороны. Эрик порывисто качнулся обратно, но не успел. Теодор замотал узел и бросил продетую сквозь решетку вторую веревку. Отошел, удовлетворенно поглядывая на результаты работы. Два троса, прочно закрепленные за прутья, тянулись по сторонам от него.

— Всё-таки я умный, — радостно произнес он.

Непонятно было, говорит он это иронично или серьезно. С довольной рожей, чуть ли не вприпрыжку, подскочил к Антуану. Взяв верблюда под уздцы, повел к берегу. Веревки напряглись и потянули клетку с Эриком по песку.

— Главное, чтобы короб не опрокинулся, — приветливо сообщил Теодор. — Тогда уже не веселье будет… Хотя…

Он подвел тащившего груз зверя к стоявшей у края воды пальме и аккуратно обвел его вокруг ствола. Пальма росла у основания уходившей в море короткой косы. Веревка натянулась, Теодор повел верблюда в сторону от моря, и клетку с Эриком потащило вдоль косы в воду.

— Сейчас как раз прилив, — продолжал Теодор. — Волны доведут до твоего ума то, что пытался сказать тебе я.

— И что же ты пытался мне сказать?! — Эрик несколько раз отчаянно ударил тыльной стороной ладони по прутьям.

Подавшись назад, прислонился спиной к стенке, с трудом протиснул сквозь решетку ноги в изорванных штанах и попытался упереться в мокрый песок.

— Как что? — удивился Теодор, ведя под уздцы Антуана дальше по косе. — О вреде хамства. Я с тобой поговорить пытался, по-человечески, а в ответ одни оскорбления.

— Ты, падла, меня в клетку засунул, сказал, что в рабство продашь, а я с тобой светские разговоры вести должен?! Ты какой-то особенный придурок!

— Вот-вот. Это я и имел в виду. Падла, придурок… Это недопустимые выражения в разговоре двух порядочных людей.

— Это ты-то порядочный?!! — Ноги Эрика лишь пропахали песок, движение короба не остановили, и он вошел в теплую воду.

— А разве нет? Хотя, возможно, ты плохо меня знаешь. Обычно я оставляю только положительное впечатление о себе.

Короб продолжал двигаться, в него заливалась вода.

— Молись, сука, чтобы я отсюда не выбрался!

— И опять же — ты ругаешься! Но ничего, сейчас твой пыл остудим. И советую втянуть ноги обратно, так ты можешь перевернуть клетку. А уж тогда…

На заграждение накатила волна. Она ударила по ящику, вода заполнила сразу всё и подступила Эрику к горлу. Капитан сидел, высоко подняв голову, так как не мог выпрямиться. До лица пена пока не достала.

Теодор провел верблюда еще немного и остановился. Эрик сидел в ящике по пояс в воде, скрючившись, и тяжело дышал. Следующий вал был на подходе.

— Видел когда-нибудь, как люди захлебываются? — с интересом спросил Теодор.

Волна повторно ударила, накрыв короб с головой. Эрик успел набрать воздух в легкие, но рывком, неполно. Он запыхался, пока упирался ногами в дно, поэтому надолго его не хватило. Капитан почти хлебнул соли, когда вода отступила.

— Самое время спросить: ты остыл? С тобой уже можно разговаривать? — Теодор стоял, поглаживая морду Антуана.

— Слушай, — Эрик отплевывался. — А у тебя с этим верблюдом что — любовь? Ты с ним так нежен, чувствуется.

Теодор не умел нормально злиться. Вот и в этот раз он обиженно надулся, как барышня, которой непристойность сказали, гордо отвернулся и повел зверя дальше. Клетка рыхло заскользила по песчаному дну, погружаясь в море еще глубже. Вода дошла Эрику до подбородка, задела щеку.

Вновь накатила волна. Эрик, бывалый моряк, мог без воздуха пережить и несколько таких ударов, но угнетало и бесило ощущение беспомощности.

Волна отступила.

— Еще что-нибудь скажешь? — Теодор смотрел на Эрика воистину с детским любопытством. Казалось, он сейчас конфету попросит.

— Скажу, конечно! — Эрик ухмыльнулся. — Ты Антуана матушке представь! Скажи так, мол, и так — у нас любовь. И будут они вместе с матушкой твоей вечерами в гостиной сидеть. Она на лютне играть… Слушай, а верблюд твой на чем-нибудь играть умеет? Представляешь радость гостей: твоя матушка на лютне, а Антуан на клавесине музицирует. А ты напитки разносишь и гостям так таинственно говоришь: «Видите этого горбатого?! Это моя будущая жена!»

— Перед тем как тебя продать, я тебе язык отрежу, — задумчиво и совсем не зло сказал Теодор. — Такого строптивого даже ланиста не купит.

— Ты смотри, какие у него губы, представляю, что он ими вытворяет…

Новая волна ударила по клетке. Эрик успел хапнуть воздуха, но почти сразу весь выпустил от удара о заднюю стенку короба. Напор перевернул ящик.

Эрика опрокинуло на спину. Вода хлынула и в рот, и в нос. Эрик сжал носоглотку, но запоздало — в горле остро запершило. Инстинктивно он рванул вверх, лицо уперлось в решетку. Между ним и воздухом оставалась тонкая прослойка. Тонкая, но непреодолимая. Схватился за прутья, уперся спиной в заднюю стенку и изо всех сил потянул их на себя. В воде всё становится легче, брусья поддались. Совсем чуть-чуть.

Нет, не получается! Хотя вот этот прут в середине явно прогнулся. Слегка, но всё же! Давить сильнее!!

Остатки воздуха от напряжения вылетели суматошным пузырем. Дышать нечем! Но брусок ощутимо поддавался. Сил нет, поза неудобная... Дышать!!!

Эрик давил сильнее. Грубые прутья решетки впились в пальцы. Щепа порвала кожу и вошла в мясо. Плевать! Сейчас на это плевать! Воздух рядом, расстояние до него — тоньше нити. Он, извиваясь, пытался просунуть лицо сквозь заграждение. Вот кончик носа даже ветерок обдал. Еще чуть-чуть, и он вдохнет…

Накатила новая волна. Легкие бешено распирало. Он понимал, что не выдержит и вдохнет в себя морскую воду. Лицом до воздуха не достать — надо ломать брусья! Всеми силами навалиться на тот, который уже поддался. В глазах потемнело…

Эрик остервенело давил на прут. Не ломается. Надо пнуть под основание, надо извернуться в этом проклятом ящике! Он яростно забрыкался в четырех стенах, тратя остатки кислорода. «Дави!!!» — приказал себе, и в этот момент легкие, уже не слушая хозяина, сами втянули в себя воду. Он попытался остановить этот вдох, подавился. Вода пошла в желудок, он начал кашлять — но под водой это означало лишь то, что он втянул в себя новую порцию жидкости.

Не паниковать!!! Дави сильнее! Еще можно успеть!

Ящик движется? Проклятый прут поддается, но сил уже нет. И жидкость внутри… В глазах сильнее темнеет. Небо, и без того искаженное волнами, позеленело, покраснело и начало чернеть… Вода во рту, в носу, в горле, в легких… ДЫШАТЬ!!!

…Вода вдруг осталась позади. В легкие пошел воздух. Эрик хрипло вдохнул, но грудь, заполненная жидкостью, не слушалась. Капитан закашлялся. Она всё еще была повсюду: стекала по телу, била по ушам. Но уходила. Заходящее солнце медленно отползало в сторону. Клетка действительно двигалась и уже шелестела по песку. Эрик, всё так же лежа на спине, повернул скрюченную голову в сторону, продолжая кашлять. Второй раз за последние два дня тонет.

Голова гудела. Закатное солнце меняло мутно-зеленые облака на мутно-розовые. Липкое месиво красок перекрыла физиономия Теодора Шестого.

— Ты уж меня извини, — заговорил работорговец. — Брейди как-то умеет держать веревку так, чтобы ящик не переворачивало. А я не могу, вот и задействовал Антуана. Но он короб волочил, а так трудно уследить, чтобы его в одном положении удерживать. И, честно говоря, может быть, и я виноват — не уверен, что правильно привязал снасти. Извини.

Говорил Теодор виновато и искренне, но издевка в голосе сохранялась. Настоящий придурок.

— Ты как? Живой? Не до конца захлебнулся? Говорить можешь?

Эрик откашливался. Вода лилась изо рта и носа. Всё, что он мог, — повернуть голову набок, так как по-прежнему лежал на спине. Он и лежал, отхаркиваясь. Жидкость выплевывалась на деревянную переборку и стекала ему на грудь.

— Клетку переверни! — выдохнул капитан вместе с брызгами.

— А?! А, да, конечно... Всё, как ты скажешь. Я вот думаю, может, тебе еще воды предложить? Устал, наверное, да и взмок, вижу.

Эрик не мог понять: этот урод то ли издевается, то ли просто идиот. Впрочем, могло быть и то и другое. Работорговец зашел со спины, послышалось кряхтение. Ящик тяжело и медленно стал подниматься, возвращая Эрика в сидячее положение. Когда короб встал на ребро, достигнув критической точки, Теодор не удержал вес. Конструкция по инерции рухнула вперед, прутьями вниз. Капитан полетел лицом в песок, а задняя стенка вдобавок долбанула его по затылку.

Эрик приподнял голову и снова вспомнил маму Теодора.

— А вот это уже слишком!!! — обиделся тот. — Я ведь тебя предупреждал по поводу шуточек о моей матери!

— Да только и делаешь, что говоришь, — прохрипел Эрик. — Ты мне всё же ответь: твоя матушка как отнесется к вам с Антуаном? Согласись, брак может вызвать нарекания. Ведь вы… — он выплюнул песок. Говорить было тяжело. — Пара неравная.

— Да, это смешно.

— Не понимаю, что смешного. В конце концов, это трагедия. Две души, две непонятые обществом, тонкие натуры. Два любящих друг друга сердца...

— Слушай, а ты не простой капитан. Слишком уж изысканно выражаешься.

— Я? Да я самый простой моряк на свете, — Эрик продолжал хрипеть тяжело и яростно. — Рубаха-парень... Мне до ваших изысков далеко. Но по-человечески я вас понимаю и переживаю за влюбленных. Слушай, как мужик мужику скажи: как у вас с этим-то?

Эрик исхитрился повернуть голову и подмигнуть.

— Для пленного, да еще и мокрого, ты обладаешь невероятной наглостью. Хотя… Знаешь, я тебя, в общем, понять могу. Морской капитан, а впереди рабство — гордыня наверняка не позволяет смириться, — вздохнул Теодор. — Но мой тебе совет: расслабься и прими это как неизбежное.

Он вернулся к верблюду и повел его вперед.

— Урок тебе, чувствую, впрок не пошел, если даже сейчас продолжаешь шутить.

Веревки натянулись, и короб вместе с Эриком вернуло в вертикальное положение.

— Шутить? Не понимаю, что смешного? Я переживаю за вас! Тебя с Антуаном ждут такие трудности. Вот сколько ему лет?

— А это здесь при чем? — удивился Теодор.

— Скажи.

— Девять лет скоро.

— Вот я и говорю — пара вы неравная. Общество такого не примет, ты для него уже старый. То, что у вас любовь, — не поймут. Тебя еще и в совращении обвинят.

Теодор выглядел озлобленным и сделал шаг по направлению к коробу. «Ну, давай! Подойди ближе! — мелькнуло в голове у Эрика. — Желательно очень близко». Но работорговец, сделав один шаг, остановился, обиженно пожал плечами и повел Антуана дальше. Клетку волочило по песку и мелкой гальке, и перед глазами Эрика прыгал силуэт купца, ведущего зверя к шатру.

Теодор привязал Антуана, что Эрик тут же прокомментировал, вернулся к клетке и, предусмотрительно не подходя ближе, покачал головой:

— Я уж не знаю, как твой нрав усмирить — упрям ты, братец, непомерно. Самое страшное для тебя, что я сейчас смогу сделать, — это зеркало тебе принести. — Работорговец ухмыльнулся. — Рожа у тебя! И исцарапана, и мокрая, и в песке вся. Смотреть страшно. Ладно, у меня не получилось, у моих звероловов точно выйдет. Я уже обещал тебе с ними встречу.

Теодор потянулся, зевая:

— Утопить бы тебя… Да жалко. Я ж говорю — лов в этот раз неудачный, каждый пленник на счету. А ты здоровый, хорошо продам.

Он закончил зевать и выдохнул:

— Как же я устал с тобой возиться. Посплю пойду.

Он направился к шатру. На полпути остановился, подобрав полы пелиссона, потрусил к связанной троице коротышек, придирчиво изучил завязанные Эриком узлы и подергал веревки. Коротышки смотрели на него исподлобья, но не верещали. То ли понимали, что бесполезно, то ли тоже выбились из сил.

Теодор закончил осмотр и поплелся отдыхать. Клетку проверять не стал — видимо, успел сделать это, когда запихивал туда капитана. На пороге Эрик окликнул его.

— Чего тебе? — устало и раздраженно отозвался Теодор.

— А Антуана с собой не берешь? Поссорились, что ли?

— Слушай, тебе не надоело?!

— Не-а, — со злой ухмылкой мотнул головой Эрик.

Теодор вздохнул и скрылся внутри.

Эрик проводил его взглядом. Как только полог закрылся, капитан стал тщательно проверять прутья у основания. Когда барахтался в воде, почувствовал, как один из них поддался. Но какой именно? В воде не разобрал, а вот сейчас самое время выяснить. Какой-то из тех, что по центру.

Он дергал каждый брусок по очереди. Вот этот. Толстый сучковатый кусок дерева сидел в глубоком пазу, хотя и не так уж плотно. Эрик сильно затряс прут. Еле ощутимо, но гуляет. Растрясло, когда короб тащили по гальке. Но это всё, и этого мало. Брусок всё равно не вынуть. Он намок, разбух и засел прочно. Надо бы дождаться, когда высохнет, тогда… Хотя уже вечер, солнца толком нет.

Эрик пошлепал ладонью по полу. Разлетелись мелкие брызги. Воды полно. Нет, высохнет это не скоро.

Капитан ухватился двумя руками покрепче за заграждение и потянул вверх со всей дури. Прут слегка поддался, но это мелочь. Так ничего не выйдет.

Эрик, с трудом извернувшись в тесноте, стал стягивать мокрую рубаху. Руки уперлись в потолок, влажная ткань залепила лицо. Так и задохнуться можно. Одежду он не снял, а содрал. Вспомнил рассказы одного из матросов, как с помощью мокрой ткани можно стальные прутья согнуть. Если железо поддается, то дерево и подавно.

Обмотал рубахой два бруска, затянул концы в узел… Сто акул тебе в глотку! Рычаг нужен, чтобы на него ткань наматывать. Тогда прутья начнут сгибаться или ломаться. Голыми руками, каким бы ты сильным ни был, узел не стянуть.

Эрик огляделся. Теодор бардак так и не убрал — поленился. Не похож он на человека, привыкшего к лишнему труду. Деревянные обломки ящиков валялись по всему берегу.

Эрик размотал рубашку, успевшую прилипнуть к решетке. В тесном коробе не развернуться, поэтому бросок получился неловким. Край рукава лишь зацепил одну из досок. Она перевернулась, показав запачканную песком изнанку, но осталась лежать на месте.

Капитан затянул рубаху, уже похожую на тряпку, назад. Огляделся. Связанные коротышки расположились прямо под утесом, с которого Эрик спрыгнул. Двое спали, третий с интересом смотрел на усилия пленника. Эрик приложил палец к губам, но туземец никак не отреагировал.

На пятый раз рукав рубашки подтянул обломок доски достаточно близко, но перед самым заграждением тот провалился в яму в песке. Глубоко, тканью не вытащить. Но сам провал находился недалеко.

Эрик вытянул руку, стараясь дотянуться. Лицо опять прижалось к решетке, плотно, до боли. Подушечка среднего пальца задела острую щепку обломка, но ухватить не получалось. Эрик наклонился, чтобы стать ближе к земле, и невольно замычал от усилия. Толкнул себя вместе с коробом вперед…

Короб наклонился. Эрик понял, что сейчас опять свалится лицом в песок, и шарахнулся назад. Ящик постоял на ребре, словно думая, куда упасть, а потом нехотя вернулся в прежнее положение.

Капитан выдохнул и не сразу осознал, что деревянный обломок уже у него в руке. Обхватил мокрой тканью два центральных прута, затянул концы на обрубке доски и закрутил его по кругу, мысленно представляя, как затягивает гарроту на шее Теодора.

Брусья и вправду были крепкими. С великой неохотой они медленно и тяжело сближались. Дошли до определенного момента и двигаться дальше отказались. Эрик тянул мощно, изо всех сил. От натуги перед глазами закружились искры.

Поддается! Послышался хруст. Прутья преодолели мертвую точку и…

Раздался треск. Эрик отлетел к боковой стенке, ударившись виском. Выпрямился и обалдело уставился на две неровные тряпочки в руках. Рубаха порвалась. В джунглях всегда сырость, одежда нормально не сохнет, а тут еще и такое обращение.

Эрик в сердцах выругался. Затем покосился на шатер: не разбудил ли? Но Теодор дрых или не обратил внимания. Ругается пленник и ругается — он в клетке, ему положено.

Эрик внимательно посмотрел на два прута посередине, содрал с них остатки ткани. Дерево прогнулось, и заметно это было невооруженным глазом.

Штаны, что ли, попробовать? Но оставаться совсем голым не хотелось, даже несмотря на угрозу рабства. Глупо, конечно, нужда выше неуместного стыда, но вот не хотел он штаны снимать. К тому же они были еще более рваными, чем рубаха.

прибоя его почти не было слышно. Если Теодор спит, то вряд ли проснется. А если и услышит — черт с ним! Хуже уже не будет.

Шумом заинтересовался лишь Антуан. Подняв лобастую голову, верблюд величественно посмотрел на лупящего по заграждению пирата, а затем потерял интерес и продолжил щипать кусты.

Эрик начал выдыхаться. Не похоже, чтобы брусья поддались от кулаков. Он откинулся назад и взглянул сквозь решетку на темнеющее небо, где начала просвечивать луна.

Прикрыл глаза.

Рабство? Неохота — это мягко сказано. Нельзя ему в неволю! Дел слишком много. За ребят надо поквитаться. Надо! Перед глазами вдруг отчетливо всплыло лицо Хирурга. Его высокомерная ухмылка… Георг. За него с Хирурга особый спрос. Не за Лизу. Здесь Эрик сам виноват, что с дурой связался. Опять накатило сознание собственной вины. Это ведь и из-за него тоже. Нашел о чем с бабой трепаться! Но как он мог предположить?!

Эрик открыл глаза. Нет, но ведь треск прутьев он точно слышал!

Придвинулся к решетке. Медленно взялся за один брусок. С угрюмой решительностью ухватился за второй. Вплотную притиснулся к заграждению и с глухим рычанием напряг руки, спину, всё тело. Потянул в стороны.

Острые края свежеструганого дерева по самое мясо вонзились в ладони. Прутья натянулись как струна… И с хрустом лопнули. Дерево, разбрасывая щепки, сломалось. Локти Эрика, разъехавшись, врезались в соседние брусья. Он вырвал обломки из гнезд и неловко выпал на песок. Встал. Господи, хорошо-то как, когда тело не скрючено!

Что-то по-своему тарахтели связанные коротышки, но их лопотание заглушил вопль Антуана. Верблюд орал и метался на привязи по кругу. Несчастный! Опять на его глазах кто-то из клетки вылезает.

Эрик отбросил в стороны остатки прутьев. Деревянные щепки прилипли к окровавленным ладоням. Капитан подошел к верблюду, мрачно смерил его взглядом, размахнулся и врезал по морде. Антуан прекратил орать и, заплетая тонкие длинные ноги, рухнул на песок, подняв небольшой смерч.

— Скотина, — с чувством произнес Эрик.

И направился к шатру, откуда уже высунулся заспанный Теодор под номером шесть, со всё тем же мечом в руке. Увидев полуголого Эрика, ойкнул, дернулся обратно, передумал, выставил перед собой клинок, опять передумал, повернулся и хотел забежать назад.

Эрик подошел, перехватил руку с мечом, вывернул её. Другой рукой ухватил купчишку за меховой ворот пелиссона, подтянул к себе и, шипя, произнес:

— Ничего личного! Совсем ничего! Просто не повезло тебе! Ой, как не повезло!

Глава 17

Настроение у Курти было скверным, хотя впервые за долгое время он не испытывал голода. И это несмотря на то, что ужин пропустил. Впрочем, еды и быть не могло — вся команда заперта в трюме, а к пиратскому столу салагу вряд ли пригласили бы. Разбойники даже не догадывались, что в «вороньем гнезде» кто-то есть. Проверять мачту никто не лез.

Курти скрючился на самом дне бочки. Укачивало невыносимо. Он весь день и всю ночь находился на самой высокой точке пинаса, который беспрерывно мотало. Кто бы ни стоял сейчас за штурвалом, сабля ему явно была привычнее, чем руль.

Парень пытался высунуться, наплевав на опасность, чтобы глотнуть свежего воздуха. Стало только хуже. Он свернулся калачом на досках, его вырвало. Деваться в тесноте было некуда, но испачканная одежда не волновала. Во-первых, продолжало сильно мутить, сосредоточиться на чем-то другом он не мог. Во-вторых, было страшно. Курти не имел ни малейшего представления, что делать.

Если спуститься, его тут же заметят. В лучшем случае запрут в трюме с остальными, в худшем — недолго думая, проткнут саблей. Ни того, ни другого не хотелось, вот он и лежал, упершись головой в стенку, а ступнями в мачту. Было так плохо, что он стонал в голос, не боясь быть услышанным. Ветер, треск дерева и хлопанье парусов всё равно заглушали звуки.

Под ухом заскрипело. Курти измученно поднял воспаленные глаза и увидел, как грифон на зеленом поле исступленно заколыхался и пополз вниз. Кто-то из пиратов решил спустить флаг. Блоки натужно визжали.

Знамя исчезло, обнажив темноту неба. Ночь заканчивалась, но вокруг царил мрак. Раздался удар склянки. Разбойники хоть и недисциплинированные, но вахту несли. Тем более странно, что в гнездо никто не лез. Видимо, наткнуться на кого-то в море они не боялись. Да и чего бояться? Эти воды им наверняка известны, а все остальные бегают от них.

Сидеть наверху дальше было невозможно. Что бы там внизу ни ждало, ничего хуже этой тошноты быть не могло. Теперь еще и голова разболелась так, будто кто-то давил на глаза изнутри.

Постанывая, Курти перевалился через край бочки и, цепляясь ослабевшими руками за ванты, пополз вниз. Было совсем темно, за снасти он хватался наугад. Продолжало немилосердно качать, но стошнить его больше не могло — нечем, только сухие позывы подкатывали к горлу.

Когда спустился до грота-рея, кислым взглядом всмотрелся в темноту под собой. Ничего не было видно. Вокруг царил мрак, тускло горели лишь фонари на носу и корме. Палуба казалась пустой. Мальчик уже прикидывал, как спрыгнуть, когда по его опущенной ноге что-то мягко прошлось.

Курти отдернул ногу, прижался к мачте и скосил глаза вниз. Знакомая высокая шляпа с медной пряжкой скользнула пером по его босой ступне. Новый обладатель трофея задрал голову, пытаясь понять, что это было. Думал недолго: опустил лицо и пошел дальше, решив, что зацепил снасть.

Курти выждал минуту, напрягая зрение. Луны не было, два фонаря освещали лишь пространство в ярде от себя. Тьма стояла такая, что и кошка ничего бы не увидела. Курти не знал, далеко ли ушел часовой. Может, облокотился о мачту и стоит прямо под ним?

Парень оседлал грота-рею и, упираясь руками, полез в другую сторону. Уткнулся в бейфут и только собрался через него перелезть, как услышал в тишине сдавленный, но настойчивый шепот:

— Стой!

Курти замер. Непонятно было, откуда донесся звук.

— Вот здесь нормально! — продолжил голос. — Тут и сиди!

Голос раздавался снизу.

— Так не видно будет. Подожди, я сейчас найду…

Курти не шевелился, вглядываясь во мрак. Голос он не узнавал. Кто-то еще избежал плена и прятался на палубе?

— Сюда смотри!

Курти вытаращил глаза, наклонился пониже и уже собрался шепотом переспросить, когда внизу вспыхнул свет.

— Всё! Нашел! — радостно продолжил голос.

Свет выхватил из темноты две фигуры. Пираты стояли прямо под Курти, и он видел их макушки: знакомую высокую шляпу с медной пряжкой у одного и платок, намотанный вокруг головы второго.

— А не увидят? — осторожно спросил Платок.

— Не боись, — успокоил Шляпа. — За мачтой скрытно, а фонарь у меня хитрый. Свет бьет только в одном направлении. Хранг ненормальный! Пить можно, играть нет. Передеретесь, говорит, до суши терпите. — Судя по интонации, Шляпа зло передразнивал главаря. — Доставай карты!

— Достал уже. Но ты еще раз скажи — очень похоже вышло!

Курти, распластавшись на дереве, ошеломленно смотрел на разбойников. Те деловито опустились на корточки.

— Раздавай.

Шляпа разметал по шесть карт, придавил одну колодой:

— Желуди козырь.

Ставки пошли крупные. Минут за десять Платок проиграл всё награбленное за день. Курти боялся пошевелиться и молился, чтобы кто-нибудь из них не поднял голову. Но игроки были полностью поглощены процессом.

— Всё? Играть больше не на что? — Шляпа стал подниматься.

— Стой! — Платок принялся рыться в складках одежды. — Вот!

— Что это?

— Дудка! Играем!

— Что за дудка? — Шляпа протянул руку.

— Э, нет! В руки её получишь, когда выиграешь.

— Не нужна она мне. Если тебе ставить нечего, это не значит, что я на любую дрянь поведусь.

— Чего это дрянь? — обиделся Платок. — Отличная вещь, работа качественная.

— Да хоть гномы её делали, мне она зачем? Если ставить нечего, игра закончена.

— Да ты послушай, как звучит! — Платок потянул свирель к губам.

Больше он ничего сделать не успел: Шляпа жестко зажал ему рот.

— Тихо, придурок! Услышат! — Он убрал ладонь. — Хрен с тобой, давай играть, если по-другому не успокоишься.

Он стал тасовать колоду. Платок довольно крякнул и уперся спиной в мачту:

— Тонкая работа. Поэтому ставка высокая будет.

— Нет.

— Что нет? Я еще не договорил.

предложения он не стал.

— Ты где взял дудку эту? — спросил Шляпа, тасуя колоду.

— У кока забрал.

— А, этот. Который новенький. Что ж ты своего грабанул? — усмехнулся Шляпа.

— Он не свой. Терпила и фраер он. Раздавай!

— И то верно, — согласился Шляпа и протянул колоду. — Тяни.

Платок, поколебавшись, вытянул карту.

— Теперь я…

— Еще перемешай! — потребовал Платок.

— Хорошо, — пожал плечами Шляпа.

Он показательно тщательно перетасовал колоду и, глядя в лицо Платку, вытащил карту.

— А что за запах? — вдруг сморщился он.

— Запах? Не чувствую.

— Ну как? Будто блеванул кто.

Курти, и без того приросший к рее, вжался в дерево. Пахло действительно от него, и сделать с этим ничего было нельзя.

— Да. Есть душок. Может, подошел кто? — Платок настороженно привстал и оглянулся.

Его голова находилась менее чем в пяти футах от Курти. Платок повернул лицо к корме. Курти, скосив взгляд, заметил, как Шляпа быстрым, почти неуловимым движением провел пальцами по колоде.

— Да черт с ним. На этом судне везде воняет.

— Нет, подожди, — Платок продолжал осторожно крутить лобастой башкой. — Сейчас нас засекут, потом Хрангу кто-нибудь настучит.

— Не настучит. Среди наших таких нет.

— Подожди, я взгля…

Пинас качнуло. Курти, вцепившийся в дерево, почти не сдвинулся, а пираты зачертыхались.

— Играем.

Курти накрыл очередной приступ тошноты. Рвотные спазмы сдерживать было невозможно. Желудок был давно пуст, и мальчик лишь сухо икнул.

Платок, только севший на корточки, вскочил обратно:

— Ты это слышал?!

— Да, — Шляпа тоже поднялся. — Только я не понял, что именно. — Он осторожно позвал в темноту: — Кто здесь?

Курти, разумеется, не откликнулся. Испуганно таращился на них, боясь, что кто-нибудь поднимет взор.

— Говорят, на этом судне…

Что-то шлепнуло Курти по носу. Паренек вскинулся и тут же вжался в мачту обратно. Чайка, севшая перед его лицом, сама не ожидала кого-то встретить. Всполошенно отскочив дальше, она недовольно и громко крикнула.

— Так это чайка, — донеслось снизу. — Я же говорил, что-то слышал.

— Значит, земля рядом. Что проходим?

— Арнери по штирборту. Красивый, говорят, город. Правда, сам ни разу не был.

— Быстро идем. Вот это ветер… Листья козырь…

— Без мастей, — отрезал Платок. — По старшинству.

Курти сверху видел, что в руках у пирата была дама [health]. Возбуждение Платок сдерживал с трудом.

Шляпа пристально смотрел на него, потом пожал плечами:

— Хорошо.

Туза в его руке Курти тоже прекрасно видел. Ох, не зря шулер по колоде пальцами провел.

— Вскрываемся! — Платок шлепнул дамой о настил.

Шляпа, кивнув, накрыл карту тузом.

— Не фартит, — продолжая кивать, вздохнул он. — Ничего, так бывает. С девками должно повезти.

Платок опять засопел. Тяжело.

— Не может быть.

— Я что могу поделать? Фарт. Ты это… Не переживай. Знаешь, оставь себе эту дудку.

— А я говорю — не может быть!

— И почему не может? — скучно переспросил Шляпа.

— Не может, говорю, быть!

— Ох, тебя заклинило. Всё, пойдем, пока не застукали.

— А я говорю — не может быть! — в который раз возмущенно выкрикнул Платок. Он вскочил на ноги.

— Тихо, тихо, — зашептал Шляпа. — Не пались.

— А ну покажи рукава!

Шляпа вздохнул:

— Даже если бы там что-то было, сейчас-то уже нет. Сам подумай, игра закончилась.

— То есть всё-таки было!

— Да не ори ты. Не было ничего. Ты спросил, я ответил.

— Разводной! Ерша гонишь!!

Шляпа встал, придвинулся вплотную к Платку и громким шепотом прочеканил:

— Метлу привяжи. Иначе ответишь. Ты чего на рога лезешь? Ты меня на разводе поймал? Да ни хрена! Ты игру принял, остальное — твои проблемы.

— Ты на меня наехать решил? Лоха нашел?!

— Да не ори! Запалимся!

— Да мне плевать!

— А мне нет. Лови!

— Чего?

Шляпа бросил в лицо Платку карту, а когда тот инстинктивно поднял руки, шагнул вперед и неуловимо дернул кистью.

— Писало лови.

Платок охнул и опустился на настил. Шляпа отпрыгнул от него и осмотрел свою куртку. Затем поднял голову и процедил:

— Лох ты. Судьба у тебя такая. Говорю же — не фартит. Писало, как и дудку эту, себе оставь.

Он со спины подошел к обмякшему телу, ухватил его под мышки и, семеня ногами, потащил к борту. Несмотря на шум ветра и скрип мачт, сильный всплеск Курти услышал отчетливо.

Убийца вернулся, подобрал разбросанные карты, в несколько движений пальцами пересчитал колоду и усмехнулся:

— Прав Сундук оказался. Передрались. Вот нельзя на нас положиться. Ненадежный мы народ, пираты.

Сунув за пазуху колоду, он ушел в сторону кормы.

Курти и так не хотелось спускаться вниз, а после увиденного желания не прибавилось. Но на мачте оставаться было нельзя. Выждав немного, он спрыгнул на палубу и ухватился за дерево, чтобы удержать равновесие. Как же его тошнило!

Куда теперь идти? Безопасных мест нет. Не на палубе же оставаться, скоро рассветет. Пару секунд беспокойно помявшись на месте, Курти решил спрятаться в трюме. Он сделал шаг и почувствовал, как наступил на что-то твердое.

Та самая дудка, ставшая причиной смертельной ссоры. Курти хотел её пнуть, но представил, как загремит по доскам полая деревяшка, и быстро сунул её себе за пояс.

Он не прошел и десяти ярдов, как чуть не наступил на спящего пирата. Парень замер, когда прямо под его босой ногой раздался оглушительный храп.

Курти присмотрелся. Еще прошлой ночью он сам спал на этом месте. Теперь там дрых бородатый детина, а из его открытого рта текла слюна. Овчина была откинута, но бородача это не смущало: холода он не испытывал и продолжал жизнерадостно храпеть. Курти наклонился, вытащил у него из-за пояса нож и, сориентировавшись, осторожно пошел к люку.

В короткий срок заметно потеплело. Вчера под утро было гораздо холоднее. С этой мыслью он и нырнул вглубь судна.

Опердек он прошел беспрепятственно, но когда ступил на среднюю палубу, его окликнули:

— Мелкий, это ты?

Курти замер. Потом, стараясь не паниковать, продолжил спуск.

— Ты чего молчишь?

Мальчик спустился на ловердек, остановился и задрал голову. Кто-то из пиратов подошел к трапу. К трюмному запаху кож прибавился сильный дух рома.

— Мелкий? — голос звучал удивленно.

— Ты с кем там разговариваешь? — донеслось со стороны оружейной каюты.

— Да вроде видел кого-то… Кажется, Мелкого.

— Я разливаю, ты идешь?

— Иду.

Курти перевел дыхание и двинулся по темному коридору. Вскоре он почувствовал под ногами воду — её никто не выкачивал. Галереи, где стояли помпы, пустовали. Воды пока скопилось мало, но еще неделя плавания без откачки, и у пиратов начнутся проблемы. Раз не беспокоятся, значит, идти им недалеко или просто плевать.

Из-за многочисленных выгородок, сложенного груза, частей такелажа и завернутых в рогожу кулей коридор казался извилистым. Дальше протянутой руки Курти ничего не видел. Он направился к пороховому погребу, перед которым хранились тюки с мехами. В них паренек и собирался залезть поглубже: там и тепло, и не найдут.

Глаза привыкли к темноте. Курти вышел на свободное пространство и остановился как вкопанный. Посреди прохода кто-то стоял. Силуэт был неестественно изогнут — напряженно вытянутая, высокая фигура.

Курти вспомнил, кого вчера встретил на этом самом месте, и попятился. Потом остановился. Силуэт не походил на Жерардо: призрак старпома был худым, а фигура впереди — грузной, толстой. Любопытство взяло верх, и Курти сделал несколько осторожных шагов.

Перед ним стоял кок.

Стоял — не совсем точное слово. Его горло охватывала петля, уходящая в подволок, а сам кок странно пошатывался. Не как повешенный — нет. Он как будто мелко дрожал. И по-прежнему был очень высоким.

Курти опустил голову. Кок стоял на доске. Доска лежала на перевернутом на бок котле. Повар со связанными за спиной руками балансировал, потому что если упадет, то станет висельником. Вычурную странность картины завершала длинная палка, которая будто торчала из его спины и уходила в сторону правого борта.

Кок, так же мелко подрагивая, скосил глаза на мальчика. Курти обошел подвешенного, пытаясь разглядеть, что торчит у того из спины.

Его схватили за плечо.

Курти подпрыгнул, шарахнулся в сторону и чуть не заорал.

Из клети кладовой торчала рука. Пухлая, как и лицо Лукаса, прижатое к решетке.

— Курти? Живой? Я еще подумал — он наверху в гнезде, наверное, жив остался. Хорошо. Я боялся, что тебя убили… — Лукас тяжело дышал и говорил сбивчиво. — А я слышу, ходит кто-то…

— Это пацан? — послышалось откуда-то сзади. — Вот везучий карась!

Курти узнал голос боцмана. Потом заговорил кто-то еще. Поднялся приглушенный гомон, и Курти испуганно оглянулся в сторону трапа. Ему представилось, что их сейчас услышат. Кладовая была доотказа забита пленными моряками.

Курти перевел взгляд обратно на кока.

— Это капитан этих ублюдков так Луца наказал, — прошептал Лукас. — Говорит: приготовишь что-нибудь, ты же повар. Луц приготовил. Этот Сундук, якорь ему в глотку, попробовал, стал плеваться и сюда Луца в таком виде определил. Говорит, на большее ты с котлом не способен.

Курти, еще не пришедший в себя от испуга, слушал, затем вновь посмотрел за спину повару.

— А это швабра моя, — пояснил Лукас сквозь решетку. — Я ему в спину упер, чтобы не упал. Подобрал, она у решетки валялась.

Толстяк действительно держал палку, которая тянулась из-за спины кока.

— А капитан? — тихо спросил Курти.

Лукас сразу понял, о чем речь. Он опустил глаза:

— Да вот и мне говорят — отпусти, а я не могу, жалко. Луц ведь не со зла даже, а со страху, по глупости. Да и не он же убил капитана! Не Луц. Дурак наш Луц, но не подонок.

— Я бы так не сказал, — тихо произнес Курти.

Он повернулся, подтащил к котлу трехшкивный блок, валявшийся среди такелажа. Встал на него и, оказавшись лицом к лицу с коком, вытащил нож, который забрал у спящего пирата.

Луц, и без того дышавший через раз, замер.

— Эй, парень, ты чего задумал?! — обеспокоился Лукас.

Курти, глядя в глаза Луцу, поднял нож.

— Господин квартирмейстер, держите швабру покрепче, сейчас господин кок на пол долбанется.

— Эй, парень…

— Чего там у вас? — опять подал голос боцман.

Курти перерезал веревку на шее. Луц обмяк, швабра под его весом задрожала. Мальчик спрыгнул с блока — помогать удерживать повара он не собирался. Луц еще секунду балансировал, а затем рухнул на доски.

Курти подошел к нему и перерезал путы на руках.

— Хоро… — Луц, хрипя, стягивал с горла петлю. — Хорошо!

— Да, так, наверное, лучше, — не стал спорить Курти.

— Хорошо, что качки не было, — тяжело дыша, закончил мысль кок.

Курти присел перед ним на корточки:

— Ключи от кладовой где?

— Что?

— У тебя были ключи, я видел. За поясом. Где они сейчас?

— У этого… Хранга-Сундука.

— Угу, — кивнул Курти. — Хранг-Сундук где?

В глазах Луца промелькнул ужас.

— Не знаю.

— Хорошо. Где вы с ним разговаривали перед тем, как он тебя в петлю определил?

— Э-э-э…

— Скорее всего, Хранг сейчас в каюте капитана, — подал голос Лукас. — Ему по рангу положено. Но мог и к себе на бригантину вернуться.

— Не вернется, — заговорил из-за его спины боцман. — Его корабль — корыто. Рабочий инструмент. А ему сейчас надо всем показать, что он главный. Что царь, мать его, морской! Команде показать и себе. А «Канарини» — красавица. И каюта у нашего капитана не чета его конуре на бригантине. Он форс любит, я таких знаю. В каюте он спит.

Курти обернулся к Луцу:

— Пойдем.

— Куда?!!

— Во-первых, покажешь, где это — я новенький, не забыл? Во-вторых, поможешь.

— В чем помогу?!

— А ты из разговора не понял?

Луц сглотнул и отвернулся.

— Ты только что умереть собирался, — продолжил Курти. — И жив лишь благодаря господину квартирмейстеру. Так что ты ему вроде как обязан. И не только ему, кстати.

— Как мы через всё судно пройдем?!

— Это ты мне скажи.

— Везде пираты! Мы далеко не уйдем.

— Далеко и не надо. Только до каюты капитана. А пираты или спят, или пьяные. Сюда же я как-то прошел.

Луц ничего не говорил, испуганно смотря на Курти. Тот придвинулся ближе.

— Здесь серьезный замок. Я такой не вскрою. Ключ нужен.

— Луц, давай, не дрейфь! — заговорил кто-то из матросов. — Мы отсюда выберемся, пиратов кончим. Они не ждут нападения. Да и пьяные, правильно малец сказал.

— И пьяные, и мало их, — Лукас говорил убедительно. — Наверняка большая часть к себе на бригантину вернулась. Здесь только призовая команда, да и те спят.

Боцман его отодвинул и, прижавшись лбом к решетке, продолжил:

— Луц, не ссы! Выберемся, пиратов порежем, судно захватим и уйдем. Те, что на бригантине остались, пока прочухают, в чем дело, мы уже далеко будем. Да, может, и не станут преследовать. Их меньше будет, — он кровожадно ухмыльнулся, — гораздо меньше. И без капитана своего. А уж его-то я первым делом… — Он выразительно провел пальцем по горлу. — Того самого капитана, что тебя сюда подвесил. Давай, иди с пацаном! Слышь, малец, а ты сможешь ключ по-тихому увести?

— Смогу.

— Это надо суметь — не испугаться.

— Сумею.

— Луц? — Лукас выглядывал из-за плеча боцмана.

Кок страшно боялся, и это видели все.

— У меня шея болит, — выдавил он. — Горло… — И для убедительности показал пальцем.

— Слышишь, придурок, — злым шепотом заговорил боцман. — Она еще сильнее заболит, когда тебя опять повесят. Или думаешь, увидят тебя на свободе и простят? Не пригодился ты им! И никакой услуги новой уже не окажешь! Не о нас думаешь, так о себе вспомни. Повесят! Снова! И уже без котла под ногами.

Луц задрожал.

— Я просто доведу тебя до капитанской каюты.

— Я о другом и не просил, — пожал плечами Курти.

— Это под верхней палубой, — кок на негнущихся ногах двинулся к трапу.

Когда поднимались, Курти снова услышал пьяное:

— Говорю тебе, ходит здесь кто-то!

Он ткнул в спину замершего Луца, и они поднялись дальше.

Курти пришлось несколько раз подтолкнуть кока, прежде чем они дошли до нужной каюты. Не доходя до неё, Луц остановился и указал пальцем на дверь.

— Ты видел, куда он ключ засунул?

Луц задумался, потом замотал головой.

— Капитанская каюта изнутри закрывается?

— Нет. Кого бояться-то? Все свои. Капитана уважали.

— Все?

— Ну да.

— И ты?

Луц насупился.

— Я не предатель, — выдохнул он. — Просто так получилось. Так бывает, когда страшно!

— Я не исповедник, — ответил Курти и двинулся к двери.

— И я не трус!

Курти обернулся к нему и приложил к губам палец. Первые рассветные лучи уже проникали снаружи. Вряд ли этот Хранг просыпается рано. А если еще и пил, то сейчас лучшее время — сон самый крепкий.

— Вот стой и думай, какой ты «непредатель» и «нетрус». Но тихо. Мне не мешай.

— Если кто-нибудь появится, мне что? Сигнал какой-нибудь подать?

— Какой сигнал?! Твой сигнал только они и услышат. А я внутри — нет. Да и не войдет к нему никто. Какой тупица будет среди ночи своего пьяного командира будить? Всё. Стой и думай.

Дверь не скрипнула, петли были отлично смазаны. Каюта, хоть и капитанская, небольшая. Хранг-Сундук лежал на кровати, одетый и в сапогах. Одна нога свешивалась на пол. Пират не храпел, но шумно дышал, прижав к груди бутылку с остатками рома.

Курти осторожно подошел к спящему. В голове крутилась мысль — нужная, но невозможная. Еще не осознавая до конца, что делает, Курти вытащил нож и поднес лезвие к горлу Хранга. Дрожащими пальцами почувствовал, как продавилась кожа на шее пирата, и одернул руку. Его трясло.

Пьяный вожак ничего не чувствовал. Курти, приставив кончик острия к кадыку пирата, занес другую ладонь, чтобы ударить по рукоятке. Простоял так несколько секунд, потом выдохнул и убрал оружие.

Не сможет. И сам понял это.

Откинул полы меховой безрукавки на Хранге, увидел ключ. Не на шнурке на груди, а торчал из внутреннего кармана. Курти вытащил его и так же осторожно вышел.

Они подходили к трапу, когда Луц остановился и, набычившись, повторил:

— Я не предатель.

— Стоял, думал, значит, — кивнул Курти. — Я уже говорил: я не исповедник. С ребятами об этом поговоришь, если так хочется. Не стой, идти надо.

— Я про них и говорю. Они мне этого всё равно не простят. Никогда.

— Потом об этом! Пошли. Замок сам не вскроется.

— Я не предатель, — повторил Луц.

Не понимая, к чему он клонит, Курти обернулся.

— Это не предательство, это необходимость, — сказал Луц. — Наш боцман не прав в одном. Если я им окажу услугу, то и посмотрят на меня по-другому.

— Кому «им»? — непонимающе спросил Курти.

И тут же понял весь идиотизм своего вопроса, когда Луц шагнул вперед, обхватил его и что есть силы завопил:

— Сюда! Поймал! Побег! Сюда!!

Ошеломленный Курти задергался, пытаясь вырваться. Но Луц подался спиной назад, легко оторвал его от настила и продолжал орать.

На его вопли никто не реагировал довольно долго: пьяные пираты в большинстве своем спали. Дисциплина всё же какая-то соблюдалась, потому что единственной реакцией на рев повара был ответный крик с опердека. Громовым матом потребовали заткнуться, иначе… дальше Курти не разобрал, но что-то про якорь и куда его можно вставить. Крик был пьяным. Пираты не встревожились еще и потому, что решили, будто кто-то из их собратьев находится в таком же кривом состоянии, вот и бузит. Так что беспокоиться нечего. Ничего необычного.

Курти отчаянно извивался, но Луц держал крепко, и вырваться из его лап у паренька не получалось. Курти замолотил затылком по его лицу, но повар после первого же удара в нос наклонил голову, и все остальные выпады пришлись на бычий лоб.

Курти потянулся к ножу за пазухой, но был так крепко сжат, что не мог шевелить руками. Ухватился за рукоять двумя пальцами, потянул, но выронил, когда Луц толкнул его лицом в переборку. Рука нащупала дудочку. Курти, выхватив её, с силой ткнул себе за плечо.

Вопли Луца о побеге сменил нечленораздельный рев. Курти выпустили, точнее — выронили на настил.

Он вскочил и увидел, как распахнулась дверь капитанской каюты. На пороге вырос сонно щурящийся Хранг-Сундук с кинжалом. Курти подался назад, побежал мимо держащегося за глаз Луца и бросился к трапу в трюм. Еще успеет! Пока они разберутся, что к чему, ему нужно только вставить ключ в замок и повернуть. Ребята освободятся, пока пираты не на ногах, у пленников есть шанс…

Проклятье! По трапу кто-то поднимался. Те самые со средней палубы, что распивали ром.

Бежать можно было только наверх. Курти побежал.

Тусклая верхушка белесого солнца протягивала из-за сизого моря блеклые лучи. К люку с разных сторон на крики шли пираты с оружием. Увидев высунувшегося мальчишку, они приостановились, а затем кинулись к нему.

Петляя меж надстроек, Курти пробежал шкафут и шканцы. Краем сознания отметил, что вахтенный за штурвалом отсутствует и судно неуправляемо. Единственное место, где не было врагов — ют. Курти забежал туда и, не зная, что делать дальше, завертел головой.

— Кто это?!!

— Туда побежал…

— Лови!

— Да куда он денется?!!

Последнее, к сожалению, верно. Курти сжал зубы и чуть не застонал от отчаяния. Куда бежать?! Ключ от кладовой потел в кулаке.

Раздался грохот сапог. Курти бросился под рычаги кабестана и распластался на палубе, вжавшись в канаты.

— Где он?

— Да кто это вообще?!

— Он из команды?

— Прилетел, что ли?

— Да плевать кто! Куда делся?

Пираты рассыпались по юту, голоса слышались со всех сторон. Перед глазами мелькнуло несколько сапог. Потом они остановились.

— А теперь улетел, что ли?!

— Он сюда бежал?

— Да! Я видел.

— Тогда где? Спрыгнул?

— Посмотри в воде!

— Может, на бизань залез? Он за штурвалом мелькнул и потерялся.

— Да здесь он!

— Тогда где?!

— Да кто это вообще?!

— А где штурвальный?

Сапоги пропали из поля зрения.

— Значит, пьет где-то.

— А чей пост-то?

— Не знаю, но Хранг его «приласкает» за это.

— А вот и он.

Курти выскользнул из-под кабестана.

— Где пацан? — Курти узнал голос пиратского капитана. — Поймали?

— Пропал куда-то, — ответил кто-то в двух шагах от него.

Паренек пригнулся, сделал шаг.

— Вот он!!!

Курти стоял у самого края фальшборта. Увидел, как к нему несутся враги, и махом перемахнул на другую сторону. И, отбив колени и локти, приземлился на кормовом балконе.

Вскочил, увидел, что дверь ведет в капитанскую каюту, которую он покинул пару минут назад. Крепко сжимая ключ, вбежал в пустое помещение, выскочил в коридор, понимая, что успевает! Сейчас он выпустит ребят. Теперь будет сложнее, конечно, но их всё же больше, чем пиратов, да и оружейная рядом, и противники пьяные.

С этой мыслью он споткнулся обо что-то в полутьме и упал. Ключ со звоном полетел вперед. Курти вскочил и увидел, что запнулся о тело Луца с широкой раной в груди. Кок лежал на спине, уставив невидящий взор в подволок. Хранг-Сундук не стал разбираться, кто прав, а кто виноват.

«Луц — тварь! Даже после смерти паскудничает», — мелькнуло в голове. И тут же: «Ключ! Где ключ?!!»

Упал на карачки и захлопал по полу, шаря ладонями. Ключ пропал, и в полутьме его не было видно. Курти замычал от досады и бессилия, продолжая искать.

Пальцем нащупал металл, попытался схватить, но ключ застрял в щели между досками. Торчал только кончик, и Курти никак не мог его подцепить. Послышался шум у трапа. Наконец, ухватившись ногтем за бороздки, Курти, затаив дыхание, вытащил кольцо. Вскочил…

На него обрушился удар. Курти упал, опять выронив связку. Поднял голову. Над ним стоял тот самый бородач, у которого Курти стащил нож. Вряд ли бородач об этом знал, но сейчас его это не волновало. Он поднял ключ и недоуменно на него уставился. Потом на его лице проявилось понимание… Не вставая, Курти пнул его между ног.

Бородач охнул и стал заваливаться. Курти в воздухе подхватил падающий ключ и побежал дальше, к другому трапу. Спуститься можно и там, но времени мало! Пираты знают, где его искать, и наверняка остальные уже где-то рядом.

Курти залетел на нижнюю палубу, обогнул тюки с кожей и мехами, двинулся к кладовой и замер. Перед ней стояли двое.

— Освободил его пацан, наверное? — рассуждал первый. — Вот только чего тот орать начал?

— Не знаю. Но вот они, думаю, знают, — второй обращался к пленникам. Голос был Курти знаком. Это Шляпа.

Ему никто не отвечал.

— Я вас спрашиваю, убогие! Что случилось? Куда пошли кок с пацаном? Кто он, кстати? Где прятался?

По-прежнему тишина.

— Ладно, сейчас пацана выловим, спросим.

Раздались шаги с другой стороны. Шаги и ругань. Курти поспешно зарылся в те самые тюки с мехами, куда и планировал залезть, как только спустился из «вороньего гнезда».

Мимо него прошли.

— Там Йозеф валяется, — услышал Курти голос Хранга-Сундука.

— Кто?

— Борода.

— А-а-а. А что с ним?

— Из его ругани я понял, что пацан ему по шарам врезал.

— А где пацан?

— А вот это всем интересно. Я так и вовсе думал, что он здесь.

— Нет, здесь нет.

— То есть ты его не видел. Это еще не значит, что его нет. Видишь ли, пацан у меня ключ от кладовки спер. Значит, бежал сюда.

— Судно большое. Пацан маленький. Где угодно спрятаться мог.

— Так ищи! Что стоишь?! Лоха для игры себе очередного ищешь? Так они пленные, у них уже ничего не выиграешь. Где, кстати, дружок твой?

— Кто именно?

— Кого ты вечно в карты общёлкиваешь? Якобс где?

— Непутёвый? Да откуда я знаю? — голос Шляпы был старательно равнодушным. — Последний раз видел его, когда он по палубе пьяным шатался. А в карты я всех общёлкиваю.

Курти вспомнил, где слышал этот голос.

— Обыщите трюм, — скомандовал Хранг-Сундук. — Он большой, запутанный, но я не верю, что вы не сможете найти мальчишку. Не такой уж он маленький. Груз хорошо перетряхните.

Послышались тяжелые шаги.

— Вот и остальные. Ищите. Пацан в трюме, это точно.

— Да сделаем, Хранг. Когда найдем, тогда что? К остальным его?

— Нет. Слишком много неприятностей от поганца. Найдете — кончайте. Я буду наверху. Закончите — бочонок на палубу тащите. Лечиться будем.

— Чего делать?

— Похмеляться, говорю, пора! Так что чем быстрее закончите, тем быстрее начнете. Думаю, ты понял.

Когда Хранг проходил обратно, он едва не задел втиснувшегося в тюки Курти.

В своем ненадежном убежище паренек слышал, как пираты начали обыск. В голове вертелось множество неясных, мгновенно рассыпающихся планов.

Быстро подбежать к кладовой и открыть её? Не получится. Во-первых, не успеет: там по-прежнему стоят часовые, да и остальные рядом. Во-вторых, даже если выйдет, это ничего не изменит. Пираты, хоть их и мало, уже вооружены и начеку. У безоружных моряков нет шансов.

Курти представил, как его сейчас найдут, выволокут в проход и проткнут клинком. Стало по-настоящему страшно. А ведь найдут, деваться-то некуда. Пара минут или, если повезет, полчаса — и всё.

Курти свернулся калачом, как можно плотнее вжался в меха. В трюме царила полутьма. Вдруг не увидят? Решат, что… А что они решат?! Они точно знают, где его искать. Бежал вниз мимо бородача, сворачивать там негде.

Опять рядом раздались шаги. Один из пиратов шарил меж кулей. В двух шагах от Курти. Проверил соседний ряд, двинулся дальше. Точнее — ближе.

Увидел Курти, приостановился, воткнув в него глаза. Тут же просиял, на губах появилась глумливая ухмылка. Ни слова не говоря, вытащил из ножен кинжал и двинулся вперед.

Зажатый меж тюками Курти не мог даже двинуться, не то что бежать. С расширенными от ужаса глазами он смотрел, как к нему идет его смерть — приземистая, корявая, со всклокоченной бородой.

Пират протягивал руку, когда под его ногами что-то хрустнуло. Корявый озадаченно остановился. Нагнулся и поднял предмет с настила.

— Это что? Сухарь? — недоуменно спросил он. — Ты сухари здесь жрешь? Со страху, что ли?

Он не договорил. Осекся, когда увидел взгляд мальчишки. Но испуганный взгляд был направлен уже не на него, а куда за него.

Пират обернулся.

Перед ним стоял высокий худой старик в допотопном бушлате.

— Ты кто? Что здесь делаешь? — от изумления разбойник толком не испугался.

— Хлеб, — тихо ответил Жерардо.

— А?!

По стенам закутка заметались тени. Три тени.

Курти оторвался от мешков. Идти куда бы то ни было, он боялся, поэтому полез по тюкам вверх. Цепляясь непослушными руками за грубую ткань, уже не боясь, что его кто-то увидит. Он уже не мог бояться чего-то еще.

Сзади него раздался вопль. Дикий, остервенелый, страшный.

Послышался топот. Недоуменные возгласы.

Курти вылез на верхушку сложенных мешков, уперся головой в подволок трюма и пополз к выходу. Краем глаза видел мечущиеся в полутьме трюма шляпы, платки, капюшоны, береты. Все около кладовой. Понял, что идти спасать ребят уже поздно. Между ним и кладовой полно пиратов. Он уже ничего не может сделать. И он туда, в любом случае, не пойдет. Там это.

Раздался еще один крик. Уже скорее протяжно-отчаянный. Потом голосов стало сразу много:

— Что с ним?

— О Боже!

— Это пацан его так?

— Да как это вообще возможно?!!

Курти спрыгнул и, никем не замеченный, взлетел по трапу вверх. Мгновенно преодолев все уровни, выскочил на верхнюю палубу.

Вспомнил, что так уже было совсем недавно. Он появляется из трюма, а к нему бегут пираты. Они бежали и сейчас, только их было меньше. С тревожными лицами неслись на вопли снизу. Увидели Курти, прибавили ход.

С рыком отчаяния Курти побежал от них, понимая, что деваться по-прежнему некуда. Достиг кормы, увидел в полумиле от борта город. Высокие шпили домов проступали в утреннем тумане.

Арнери. Так один из пиратов его назвал. Курти перемахнул через фальшборт и головой вниз, сомкнув над ней руки, вошел в воду.

Вынырнул, обернулся. Увидел, как раскачивается кормовой фонарь, который зацепил ногой в прыжке. Над бортом чернели лица преследователей. Отвернулся и широкими взмахами поплыл в сторону города.

Глава 18

Прозрачная луна держалась за утреннее небо, не желая уходить.

— Ты человек деловой. Почтенный купец. Для тебя дело — главное. Так что, думаю, ты меня поймешь.

Эрик в одних штанах и широкополой шляпе с пышным пером сидел на клетке, опустив ноги в море и пересчитывал золотые в шкатулке, которую нашел в шатре. Шляпа и вино были оттуда же. Эрик время от времени прикладывался к плетеной бутыли. Вино оказалось белым, нелюбимым, но здесь не до привередничества. На вкус оно было неплохим: некрепким, но душистым, с пряным привкусом. Эрик пил, любовался рассветом и постукивал мокрой пяткой по дереву.

— Ты меня слышишь? — Он наклонил голову и посмотрел на Теодора.

Очередная волна отхлынула, и сидевший внутри работорговец стал жадно ловить губами воздух.

— Я говорю, мы с тобой люди деловые, поэтому должны стремиться к взаимопониманию.

Эрик отхлебнул вина. Прежде чем пить самому, он влил немного бледно-янтарной жидкости поочередно Теодору и всем коротышкам. Те хоть поначалу и отплевывались, но большую часть влитого всё же проглотили. Засыпать никто из них и не подумал. Напротив, туземцы пришли в радостное возбуждение.

— Мне от тебя много не надо. К тому же всё, что мог, я уже взял. Но давай поговорим. Мне интересно, когда вернется твой корабль и сколько людей на борту?

За всё время с того момента, как Эрик освободился, Теодор не вымолвил ни слова. Лишь испуганно таращился на тюремщика. Он впервые попал в по-настоящему сложную переделку и пал духом настолько, что потерял связь с реальностью.

— Ты пойми, что тебе всё равно придется мне отвечать. То, что я тебя в клетку засунул и в воду, — это ерунда. Это я отыграться хотел. Серьезно я за тебя еще не брался. А ты даже не представляешь, что я могу устроить. У меня благодаря тебе есть несколько острых железяк, и я собираюсь развести костер. Если ты думаешь, что трюк с приливом — пытка, то ошибаешься. Настоящих пыток ты себе не представляешь.

Эрик спрыгнул в воду, наклонился к решетке и дружелюбно произнес:

— Могу просветить. И пойми — ничего личного. Просто не повезло тебе! — Он широко и открыто улыбнулся. — Я же говорю, ты должен меня понять.

Теодор испуганно смотрел на него и кивал.

— Наверное, это значит, что ты понял?! Только чего молчишь-то? Я тебя слишком сильно приложил? Язык отсох, что ли?

Теодор замотал головой.

— Скажи что-нибудь. Что у тебя за судно?

— «Джимена», — вымолвил наконец Теодор.

— Это название, я так понимаю. А что за корабль?

— Тендер, кажется.

— Кажется? Ты не знаешь, на чем ходишь?

— Он одномачтовый… Наверное, тендер. А может, бот. Брейди лучше знает.

— Брейди? Это который развлечение с клеткой придумал?

Теодор опасливо посмотрел на Эрика и кивнул.

— Сколько человек на борту?

— Э-э-э… Пятнадцать. Нет, чуть меньше.

— Вы на одномачтовом сюда пришли?! Ближайший порт — Матура. И вы шли на одномачтовом через всё Аскадосское море?!

— Нет. Есть еще остров. Недалеко. — Теодор почему-то смутился. — Про него мало кто знает. Мы до него на шхуне идем, а «Джимену» уже там берем.

— Что за остров?

— Не знаю, как называется. На картах его нет. Там мой дядя живет.

— А что ты стушевался, когда про дядю заговорил?

— Я не стушевался, — прозвучало жалко, и Теодор опять отвел глаза.

Эрику всё стало ясно. Он усмехнулся:

— А дядя твой случайно не контрабанду на этой «Джимене» в Рапайский каганат водит?

Теодор опять замолчал.

— Милая семейка. Ты работорговец, дядя — контрабандист. А вы еще пиратов не любите.

Эрик выпрямился:

— Что за название дурацкое — «Джимена»?

— Оно не дурацкое! — вдруг встрепенулся Теодор. — Так мою матушку зовут!

Капитан кивнул:

— Я и говорю — милая семейка. Еще и мама — Джимена.

Теодор юмора не понял, но посмотрел мрачно.

— Что за люди твои ребята?

— В каком смысле?

— Хотя пятнадцать в любом случае много, — вздохнул Эрик. — И корабль, пусть и тендер, мне одному будет тяжело вытянуть. Когда они должны вернуться?

— Когда как. Могут на несколько дней пропасть. Как охота пойдет. Они и вчера вернуться могли, а могут неделю плавать. Лов и на других островах идет. Здесь самый лучший, хоть и самый опасный. А работу они и без меня знают. Я лишь торгую.

Эрик закрыл шкатулку с монетами.

— Кроме денег и меча взять с тебя толком нечего. Жаль, ни лука, ни арбалета. Если бы на том утесе засесть да дождаться… А ты чего остался? С ними не пошел?

— Я не ищу лишнего общения. — Голос Теодора прозвучал чуть ли не с гордостью. — Они люди грубые, мне без них лучше. Я в такие моменты, когда один остаюсь, много думаю. Пытаюсь играть на лютне, хотя у меня не получается.

— Да, ты говорил.

— К тому же, кто об Антуане позаботится?

Эрик насмешливо посмотрел на Теодора:

— Что же у тебя с этим верблюдом-то? Люди — плохая компания, потому что грубые, а верблюд — хорошая?

— Он грузы переносит. Удобно, когда клеток много.

За их спинами послышался то ли крик, то ли плач. Один из связанных коротышек с раскрасневшимся лицом, подняв голову, самозабвенно пел. Через мгновение к нему присоединились остальные двое.

— Им нельзя вина давать, — буркнул Теодор. — Уже проверено.

Эрик снова наклонился к клетке:

— Вот скажи, Теодор под номером шесть, что мне делать? Первоначальный план уйти вместе провалился. Без тебя, подозреваю, меня не заберут. Но и с тобой не получится. Я же не могу тебя из клетки выпустить — вы меня опять туда засунете. Верно?

— Мы можем договориться…

— Нет, не можем, — покачал головой капитан. — Ты себя показал, и с тобой всё ясно. Поэтому я и не знаю, что мне делать.

Он посмотрел на Теодора. Сквозь решетку за мокрым купчишкой уже встало солнце, вода из тускло-голубой превращалась в синюю. И на этой прекрасной синей глади из-за заросшего мангровыми деревьями мыса выглянул нос корабля.

Эрик вскочил. Корабль только показался — до него было больше полумили, он еще не начал поворот в бухту.

Капитан сел обратно. Внимательно и жестко взглянул на Теодора, который не понимал, почему тюремщик так возбудился. Работорговец только начал поворачивать голову в ту же сторону, когда Эрик быстрым движением просунул руки сквозь брусья, ухватил Теодора за голову и коротко произнес:

— Не договоримся.

И с силой двинул молодого купца сначала лбом по решетке, а затем затылком о стенку. Теодор обмяк и начал уходить под воду. Эрик не дал ему утонуть: схватил ящик и, царапая дно о камни, поволок клеть на берег.

Тащить по песку было тяжелее. Эрик кинул быстрый взгляд на Антуана, пасущегося неподалеку, но понял, что ничего не выйдет. Пока он эту скотину запряжет… Да и не подпустит его верблюд — зверь до сих пор обиженно косился на капитана после недавнего мордобоя.

Пришлось действовать руками. Он двигался спиной вперед, волоча ящик за собой. С натужным уханьем, рывками, до боли напрягая спину, дотащил короб до кромки леса. Запихнул в кусты, сломал пару веток и накрыл заграждение. Отскочил, посмотрел и нахмурился. Плохо спрятан купчишка, конечно, но на большее времени нет.

обежал обратно. Корабль уже повернул к бухте. Эрик влетел в шатер, стал лихорадочно рыться в вещах. Посуда, столовые приборы, корзины, здесь же астролябия. Нашел лютню, видимо, ту самую. Черт! Где одежда? Не может он почти голым к ним выйти — на нем только рваные штаны да шляпа… Так, шляпа. Слишком приметна. Наверняка члены команды видели в ней Теодора. Она рядом с гамаком валялась. Надо что-то другое. Недавно всё перешарил, но тогда искал только золото и вино.

Сундук нашелся посреди шатра, «замаскированный» под стол. Поэтому и не сразу заметил. Отодвинул придвинутые плетеные фляги с вином, вытащил пару платьев, попытался на себя надеть и выругался. Ростом они с Теодором одинаковые, долговязый купчишка даже повыше, но Эрик намного шире в плечах. Попытка влезть в рукава любого из котарди оказалась неудачной — они на него просто не налезли. Когда попытался пропихнуть руку силой, ткань затрещала и пошла по швам.

Стал рыться дальше. На самом дне лежала ярко-красная котта. Почти как раз. Надевая, Эрик подумал, что носил ее Теодор наверняка поверх другой одежды, потому и подошла. Натянул штаны с пышными буфами, застегнул под коленями. Они немилосердно жали, но впихнутые в разрезы копны конского волоса раздували брючины так, что снаружи не было видно, что малы.

Схватил кокетливое зеркальце, лежавшее поверх бумаг на столе-сундуке, взглянул. Одежда нормально, хоть и мятая, но вот остальное… Башка лохматая, рожа исцарапана. Причесывать бесполезно — Эрик знал свои волосы: непослушны, гребнем не взять. Да и не видел нигде гребня. Была шляпа с высокой тульей, но она не держалась на голове. Сложно расшитый шаперон не знал, как правильно надевать. Оставался бездонный берет, свисающий на плечо. Эрик напялил его, залихватски загнул, посмотрелся в зеркало, вспомнил, как ходил с Лизой по модным лавкам, плюнул и вышел из шатра. Одежду собрал с самого низа сундука — будем надеяться, что остальные Теодора в ней не видели.

Первое, что заметил, когда вышел, — это продолжавший движение корабль, второе — широкий след на песке от клетки, которую только что оттащил в кусты. Сразу не обратил внимания, поглощенный судном. Прикинул расстояние до цели — еще далеко. К тому же между ними шатер. Пока ничего не видно. Во всяком случае, будет на это надеяться.

Ухватился за одну из выломанных досок, стал выравнивать песок, но понял, что бесполезно — след всё равно останется. Забросал его обломками и разбросанными тюками. Не очень ловко, но на берегу такой бардак, что эта черта на песке не выделяется. А то, что она уходит в кусты, за ящиками не видно.

Эрик вытолкнул две клетки на самое видное место, затем подошел к воде, напустил на себя самый что ни на есть невозмутимый вид и стал ждать. Покосился на связанных туземцев. У двоих вид потерянный, что-то под нос себе мурлычут. Третий спал.

Шлюпка отделилась от судна. Когда она подошла к берегу, на Эрика с изумлением смотрело десять пар глаз. Капитан пересчитал людей в лодке еще раз, прикинув, что на борту осталось меньше. Что ж, десять лучше, чем пятнадцать. Вспомнил Синяка — сейчас бы налить ему этого вина, дать в руки меч, а об остальном можно было бы и не беспокоиться.

— Здорово, ватажные! — Эрик ухватил шлюпку за форштевень и помог вытащить на берег.

Члены команды «Джимены» высыпали на сушу. Изумление на их лицах было безмерным.

— Ты еще кто?! — Рыжий бородач с топором за поясом на приветствие не ответил.

— Брейди, ты бы поздоровался сначала, — отозвался Эрик чуть насмешливо, но, что важно, без наглости. Главное — не перегнуть.

— Откуда он тебя знает?! — похожий на бородача тип вышел из-за спин остальных.

Шон! Черт, у него же еще брат есть. Забыл! Хорошо, что угадал, подозрений теперь меньше.

— Теодор описал, — уверенно соврал капитан. — Говорит, раз увидишь, уже никогда не забудешь. Вы, братцы, и рыжие, и здоровые, и с юмором. Купать тех ребят любите. — Эрик ткнул пальцем назад, в сторону коротышек.

— Где Теодор? И откуда ты взялся?!

— Да, ты прав. Извини, представиться надо, — пошел в атаку Эрик. — Меня зовут Кристофер, сын Фелипе. Мы с Теодором вроде как партнеры. Хотя не столько с ним, сколько с его дядей. Уж его-то ты знаешь?! — Он чуть повысил голос. Правильно, мол, не твоего ума дело. Уверенно, но без борзости. Лишь бы пират не спросил, как дядю зовут, этого Эрик узнать не успел.

— Теодор с ребятами за остальными ушел, — продолжал плести легенду капитан. — Видишь, из клеток повылазили?! Ночью это случилось. Так они на нас напали, дрыщи краснозадые. Отбиться мы отбились, но товар терять никто не хочет. Этих, — опять жест в сторону связанных, — успокоили, а остальные в лес драпанули. Теодор за ними погнался, так что далеко не уйдут. Сам понимаешь! — Эрик хлопнул Брейди по плечу. — Дорога! Они за неё, радужную, не уйдут. Боятся! Что я тебе рассказываю, ты и сам знаешь!

Старший из братьев не сводил с Эрика взгляда. Не столько подозрительного, сколько беспредельно удивленного. Затем он обернулся к остальной банде:

— Кто-нибудь понимает, о чем речь?

Звероловы и матросы покачали головами. Брейди повернул лицо обратно:

— Ну-ка. Еще раз скажи, кто ты такой? И что за чертовщина тут творится?

— Я уже представился. И что случилось, рассказал. Мы с Теодором партнеры…

— Какие, мать твою, партнеры!!! Ты что лепишь тут? Я тебя первый раз в жизни вижу, — широко посаженные глаза под могучим лбом впились Эрику в лицо.

Больше уверенности! Если сейчас дать слабину, хоть как-то показать колебание, то всё. Почувствуют и сожрут. Нельзя давать им думать в этом направлении.

— Слушай, босяк. Ты следи за тем, что говоришь и как, — уверенно, чуть повысив голос, но не скатываясь на крик, отрезал капитан. Истерика — первый признак слабости. — Я купец. Ты на промысле. По сути, ты на меня работаешь. Не на Теодора.

Это уже наглость, но правильная.

— В каком смысле?

Так, разговор чуть отклонился, это хорошо. Пока тот озадачен сказанным, можно развить успех.

— А как ты думаешь, Теодор сам коротышек в султанат продает? Пришел однажды, постучался во дворец и говорит: «Не хотите коротышек купить?».

Эрик опять ткнул рукой в сторону связанных туземцев и царственно произнес:

— Это мой товар. Это я их поставляю. Теодор мне их продает, а уже потом я иду к султану.

Ну и бред! Лишь бы не переиграть. Но на эту компанию ложь произвела впечатление.

— А то, что ты меня не видел никогда — прости, так и задумано было. Не твоего ума дело, не обижайся уж.

Брейди и остальные не то чтобы совсем купились, но стали не такими агрессивными. В таких делах главное — уверенность. Уверенно врущего человека даже подозревать неудобно.

— Так где Теодор? — кто-то из матросов подал голос. — Он что, один за недомерками побежал, что ли?

— И где твой корабль? Ты как сюда приплыл? — остальные тоже заинтересовались.

Так, не забыть про «недомерков». Они их так называют.

— Конечно, не один! Ты что, спятил, что ли?! — Эрик отвечал снисходительно.

Надо теперь на этих двоих наезжать. Пусть они виноватыми выглядят. Неважно в чем, главное — создать нужную атмосферу.

— Ты правда считаешь, что Теодор один кого-то преследовать будет? Наш Теодор? Да он если догонит кого-то, что делать будет? Сам подумай! На лютне им сыграет?

Попал. Матросы заухмылялись. Только Брейди смотрел всё так же пристально и недоверчиво.

— Хотя он и на лютне играет хреново, поверьте мне. Вот матушка его, когда я у них гостил, играла прекрасно. Джимена, — Эрик благочестиво приложил руку к груди, — редкой доброты женщина. Доброты и праведности. — Он махнул рукой в сторону леса. — Я своих парней с ним отправил. Сам бы пошел, но ногу подвернул, когда ночью отбивался вот от этих, — и еще один жест в сторону пьяных туземцев.

— Кого своих?

— Ребят из команды. Они бы одни пошли, но Теодор эти места знает, а они — нет. Мы не должны были идти сюда, но обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— А вот это вас не касается. Купеческие дела. Но видишь — не зря приплыли. Если бы не мы, недомерки таких бы дел наворотили.

— Да их трое всего было! А у тебя, говоришь, команда. Они втроем вас так напугали, что ли?!

— Да и вон те трое, связанные, — добавил Брейди.

— Было трое. Мы, когда приплыли, тоже без дела не сидели. На клетки посмотри.

На песке перед ними валялись разорванные короба. Из одного действительно выбрались коротышки, из второго — Эрик. Решетки выломаны изнутри, и это хорошо видно. Еще несколько разломанных ящиков лежали рядом. Их разбили туземцы, когда крушили всё вокруг, прежде чем капитан их успокоил. Так что всё совпадало. А как именно они сломаны — впотьмах толком не разберешь. Главное — те два, на самом виду.

— А где корабль твой? — опять спросил кто-то.

— Корабль? — Эрик с тоской покосился на фальшион у Брейди на ремне. Вот бы ему такой. Меч Теодора он оставил в шатре — было бы странно, надень он его поверх чужого платья. — «Эспиноза» пошла вдоль берега. Там недомерки могут прятаться, пусть подстрахует.

— «Эспиноза»?

— Шхуна моя, — Эрик нарочно выбрал название корабля Гречины. Такое судно действительно существовало, но вряд ли было широко известно. Гречина — обычный падальщик.

— А ты чего остался? — Брейди не моргнул ни разу.

— Глухой?! Говорю же — нога болит, я хожу-то с трудом после боя.

Для убедительности капитан показал пальцем на ссадины на лице. Про хромоту он почти не врал: кюлоты страшно натирали в паху, передвигаться действительно было тяжело.

— Что-то не то! — видно было, что Брейди ни в чем не убежден, но и возразить толком ничего не может. Слишком происходящее странно.

— Да всё не то! — Эрик не тушевался, продолжая давить. — И меня здесь быть не должно, говорю же — обстоятельства! Короче! — Он поднял руку, видя, что Брейди собирается его перебить. — Вернется Теодор с моими ребятами. Думаю, уже скоро. И всё, что считает нужным, тебе расскажет. До тех пор нам с тобой можно и не разговаривать.

Эрик отвернулся и направился к шатру. Черт, прихрамывать надо! Капитан стал волочить ногу. Потом обернулся и с усмешкой закончил:

— А по-твоему, я откуда взялся? Сколько людей ты видел на Летнем острове? И сколько человек знает об этом месте, о недомерках и о той клятой дороге?

Вот так. Отличный штрих, пусть подумают. Главное — вести себя так, будто и мысли не допускаешь, что тебя могут заподозрить. Эрик дошел до шатра и услышал еле различимый стон.

Проклятье! Теодор начинает приходить в себя.

Эрик бросил осторожный взгляд в сторону команды «Джимены». Те собрались в круг и тихо переговаривались. Нет, оттуда не услышат. Пока. Но сейчас купчишка окончательно очухается и может завопить во весь голос, тем более если различит голоса своих. Значит, надо его заткнуть. Но как? Если сейчас ломануться в кусты, это будет выглядеть подозрительно.

Эрик вошел в шатер, подхватил две плетеные фляги с вином, вынес наружу и поставил перед звероловами. Позевывая, обронил:

— Костер-то разведите. Свежатину же наверняка набили. А то и вы несколько дней на сухом и холодном, да и мои сейчас с Теодором вернутся.

Демонстративно развязывая шнурок на кюлотах, Эрик направился к зарослям. Спиной чувствовал чужие взгляды. Не спеша зашел в чащу и почти прыжком преодолел расстояние до клетки.

Теодор мутным взором обводил короб, держась руками за голову. Купец не мог понять, где находится: вырубили-то его на самом берегу. Капитан присел перед заграждением. Работорговец сосредоточил на нем взгляд, его глаза стали расширяться от удивления — узнал свою котту и берет. Купец открыл рот, чтобы закричать, но Эрик без лишних слов просунул руки сквозь брусья. Левой приподнял голову пленника за подбородок, а правой заехал в челюсть. Клацнули зубы, Теодор вновь ударился затылком о стенку и обмяк.

Эрик прикинул, что повторный удар не требуется: вырубил аккуратно, но не убил. Хотя сотрясение наверняка гарантировано. Ладно, переживет — молодой еще. Убивать всё же жалко, хотя сволочь он, конечно, порядочная.

Капитан подождал пару минут, а затем вышел на пляж, так же демонстративно подтягивая штаны.

Разговор при его приближении сразу стих. На пришельца покосились, но никто не заговорил. Несколько человек стали разгружать шлюпку, кто-то разводил костер. Брейди, демонстративно не глядя на него и чуть не задев плечом, прошел мимо. Он встал посреди разгромленного лагеря, разглядывая обломки ящиков.

Эрик прекрасно понимал, что долго его легенда не продержится. Неизбежно возникнут вопросы, на которые он не сможет ответить. Ему и сейчас не слишком поверили — пока всё держится только на эффекте неожиданности, да и то с трудом. Выход один: попасть на судно, захватить его и дать деру. Но сделать это будет непросто.

На «Джимене» осталось человек пять или чуть меньше, как говорил Теодор. Зато там сработает тот же трюк. Звероловы здесь, на берегу, значит, на борту остались только матросы. Возможно, даже без серьезного оружия. Эрик сжал зубы. Должен справиться, ведь другого пути нет.

Хорошо бы раздобыть клинок, но с этим еще сложнее. Бастард Теодора с собой не возьмешь — это не его оружие, сразу появятся подозрения. С ним на палубу не подняться. Но какой найти предлог, чтобы отправиться на тендер? Ничего в голову не шло. Любое действие покажется подозрительным.

Эрик провел взглядом по охотникам. Если попросить у одного из них оружие — посмотреть? А потом напасть? Или вернуться в шатер и взять бастард? Нет, не получится. Если он выйдет с мечом, то прикует к себе всё внимание. Какая тут неожиданность? Да и противников слишком много. Не вояки, конечно — звероловы, но ребята крепкие. Если бы двое или трое, капитан бы рискнул. Но их десять. Значит, остается одно — попасть на судно. Одному управиться с парусами и рулем будет нелегко, но возможно.

Может, угнать шлюпку? Спокойно подойти, запрыгнуть и грести к тендеру. Эрик посмотрел на лодку. Нет. Тяжелая, на десять человек. Пока он её столкнет… Даже если успеет запрыгнуть и отвалит от берега, уйдет недалеко. Почти у каждого из парней на суше лук или арбалет. Охотники они или ловцы — не просто так с собой их носят. И даже если промахнутся, суматоха поднимется такая, что на борту услышат. И там его встретят во всеоружии.

Взгляд Эрика приковал Брейди. Тот внимательно рассматривал следы возле разбросанного товара. Присел возле обломков, взял доски в руки, осмотрел, откинул и пошел дальше. Черт! Раз они звероловы, значит — хорошие следопыты. Если Брейди и не поймет сразу, что никаких других дикарей, кроме этих троих, здесь не было, то точно определит, что погони не происходило. И что в чащу никто за недомерками не умчался. Да и нет здесь больше никого, кроме Эрика. Выходит, времени совсем в обрез.

Опять завопил один из коротышек. Разбудил остальных, которые тут же присоединились к гвалту. Поводом послужило то, что один из пиратов налил себе вина из фляги, которую принес Эрик. Туземцы или запах учуяли, или были уверены, что всё, что пьют эти дылды, такое же вкусное и веселящее, как то, что дал им капитан. И требовали своей доли.

Брейди поморщился и, подойдя к недомеркам, отвесил размашистый подзатыльник сразу по трем головам. Повернулся к выпивающему и отрывисто скомандовал:

— Мэксимо! Не нажирайся раньше времени. Займись завтраком. Привези сухарей и куропаток, что набили. Почисти.

Дальнейшее произошло само собой.

— И свитки захвати, что Теодор там держит. Перо, чернильницу, — Эрик с изумлением узнал собственный голос.

На него вновь уставились. Капитан, сохраняя невозмутимость, уточнил:

— Ты ведь на корабль?

Выпивоха, недоверчиво смотря на Эрика, кивнул, а затем перевел взгляд на Брейди.

— Какие еще свитки? — недовольно спросил тот.

— Я же говорю, я по купеческим делам. Нам с Теодором кое-что составить надо, подписать. Теодор сказал, что вся его канцелярия на «Джимене».

Брейди опять немигающим взором уставился на Эрика:

— Я ничего не знаю ни про какие свитки.

— А тебе и не полагается, — пожал плечами капитан. И обернулся к парню с вином: — Возьми, что я сказал, и привези. Вернется Теодор, всё равно придется за ними плыть. Или ты хочешь потом второй раз веслами в обе стороны грести? — Эрик разговаривал как можно равнодушнее.

— Я не знаю, где это всё находится.

— А сам как думаешь? У Теодора в каюте.

— Как это выглядит?

— Ты не знаешь, как чернильница и перо выглядят? Бумажные свитки?

— Ну-у… — парень был растерян.

— Вот ты с ним и сплавай, — мрачно сказал Брейди.

Есть!

— Не купеческое это дело, — Эрик картинно пригладил берет.

— А чьё? Его? Он всё равно не знает, что брать. А ты, раз вы такие друзья с Теодором, знать должен.

Эрик, изображая недовольство, направился к лодке.

— Я один грести буду? — раздосадованно спросил Мэксимо.

— Да ладно, помогу, — бросил Эрик.

— Не надо, — отрезал Брейди. — Дело-то не купеческое! Тристан, помоги ты.

Эрик кинул взгляд на Тристана. Здоровенный детина в кожаной безрукавке удивился:

— Мэксимо хоть и олух, но с греблей справится.

— Ты посмотришь, что именно господин Кристофер, сын Фелипе, возьмет на судне. И вообще за ним присмотришь.

Эрик, изображая оскорбленное достоинство, направился с ними к шлюпке.

Плыли молча. Только Тристан не сводил глаз с Эрика. Приказ присмотреть он понял буквально.

Эрик глядел ему не в глаза, а на колени. На них лежала аккуратно вырезанная дубинка с обитой железом верхушкой. Хорошая такая, качественная. У Мэксимо за поясом был только нож, за спиной — лук и стрелы. Но это не то. «Раз и два», — посчитал про себя Эрик.

— Кто это с вами? — первое, что услышал капитан, когда они поднялись на палубу.

Один из матросов с любопытством пялился на пришельца. «Три», — продолжил счет Эрик.

— Я думал, Теодор, когда в шлюпке увидел. Так только он одевается, — из-за нактоуза вышел еще один матрос. «Четыре», — отметил Эрик.

Мэксимо начал объяснять, кто такой Эрик, точнее, Кристофер, сын кого-то там, но Эрик поднял руку:

— Потом поговорите.

Он обернулся к берегу. Далеко, да и не смотрит на них никто.

— А ты чего раскомандовался?!

— Прости, привычка, — пожал плечами Эрик. — А вы что, только вдвоем на судне, что ли?

— Да нет, — чуть удивленно ответил матрос. — Еще Бривель, но он на помпе.

— Тебе-то что? — Тристан угрюмо наклонился над Эриком.

— Пять, — вздохнул Эрик.

— Что?

Эрик поднял голову и уставился на арморианский вымпел на единственной мачте. Полосатый сине-белый флаг лениво колыхался на слабом ветру. От луны на небе остался лишь размытый бледный контур.

Тристан удивленно проследил за его взглядом…

Эрик ударил лбом ему в челюсть, выхватил из рук дубинку и обрушил её на первого матроса. Продолжая движение, подбил ногу схватившегося за лицо Тристана, повернулся к отшатнувшемуся Мэксимо и заехал ему окованным набалдашником по голове. Тот рухнул.

Последний противник убегал в сторону кормы. Эрик перехватил оружие и метнул. Железный наконечник попал между лопаток. Матрос упал. Капитан подбежал, схватил с настила дубинку и ударил поднимавшегося по голове.

Держась за мачту одной рукой, а второй — за окровавленное лицо, с палубы вставал Тристан. Эрик побежал к нему.

Тристан вытащил из-за поясницы скрамасакс и, зарычав, бросился навстречу.

Эрик отбил посохом выставленный вперед клинок и успокоил здоровяка ударом посоха в висок. Ни на секунду не останавливаясь, спустился в трюм.

— Бривель! — громко позвал он, двигаясь вдоль отсеков трюма. — Бривель!!

Из-за одной из переборок высунулось удивленное лицо.

— Кто это? — спросило лицо и рухнуло, брызнув кровью.

Эрик откинул посох, посмотрел на упавшего и удовлетворенно кивнул:

— Пять.

Эрик поднял оба якоря. Бросил взгляд на берег. Ловцы стояли у самой воды и что-то кричали, размахивая руками. Не стреляли. Эрик подавил в себе детское желание помахать им рукой, поставил стаксель, стал тянуть кливер, когда уловил тень за спиной. Начал оборачиваться, и тут ему на голову упала луна. Ничем другим это быть не могло.

Глава 19

Набережная из розового камня спускалась прямо в море. Через каждые шестьсот футов в воду вели ступеньки. Летом горожане часто купались. Но сейчас еще весна, пусть и поздняя. Набережная пуста, но около берега кто-то уже плавал. Про ступеньки он, видимо, не знал, так как зацепился за каменную стенку и вылез на мостовую.

Пловец был одет, и с одежды на мостовую стекала вода. Сам пловец удивленно посмотрел на каменную брусчатку, будто видел такое впервые, потом сел на нее и, ухватившись руками за голову, стал тихим шепотом причитать:

— Я не мог ничего сделать, я не мог ничего сделать, я все равно не мог ничего сделать.

Он посидел так минут десять, затем слабо поднял голову и стал осматриваться.

Перед ним высилась ограда домов. «Ограда», наверное, неправильное слово, но как еще это назвать, Курти не знал. Четырех- и пятиэтажные разноцветные дома с треугольными черепичными крышами стояли сплошной стеной. Кое-где зияли арки для прохода в город. За крышами виднелись два остроконечных шпиля. Курти посмотрел выше и от удивления открыл рот. По слабо-фиолетовому утреннему небу летел человек. Он держался за связку воздушных шаров и, судя по тому, как дергал ногами, человек не был рад полету. С ноги сорвался башмак и полетел вниз.

Курти прошел через ближайший сводчатый проход. Он впервые шел по городу, который был не Еловой. Собственно, он впервые был где-то еще, кроме города-отшельника на далеком Севере.

Непривычная улица, вымощенная камнем и так же непривычно чистая. Людей не было. Единственный из встреченных летел по воздуху. Курти снова поднял голову, но уже никого не увидел. Второй, кого он встретил, пройдя чуть дальше, был дворник. Во всяком случае, человек был с метлой. Лицо пропойцы, которых Курти навидался в трактире, искажено брезгливой гримасой. Дворник мел улицу, но голову повернул в сторону, откуда доносился гул. А потом людей стало много.

Нестройная, но многочисленная толпа вытекла из ближайшей арки. Ярко одетые в сверкающие, немыслимые по фасону платья, люди нестройно и громко пели, кричали что-то радостное. Многие были в масках.

Началось, сорвалось, понеслось и ушло

Удалось, прорвалось, как сбылось, так взошло!

Кто-то пел, кто-то нестройно подпевал. Несколько молодых людей, отделившись от общей компании, нырнули в альков, утопленный в белом камне дома. Парень с девушкой стали целоваться. Высокая, пышная прическа девушки, украшенная приклеенными к волосам звездами, пригнулась, уперлась в потолок стенной ниши, но парочка не обращала на это никакого внимания. Остальные, вытащив бутыль, стали разливать по кубкам, которые несли в руках, и тут же распивать. Две девушки в длинных и широких юбках на каркасах с кружевными оборками, приподняв подолы, чтобы не волочить их по земле, пританцовывали и насмешливо пропели хором что-то рифмованное в адрес целующейся парочки. Слов в общем шуме Курти не разобрал. Но девушка со звездной прической, не отрываясь от губ кавалера, повернула к проказницам ладонь, сложив пальцы в непристойный жест. Зато кавалер оторвался и, подмигнув, что-то ответил. Тут же получил легкую пощечину от девушки и вернул губы обратно. Не отрываясь от поцелуя, приобняв девушку одной рукой, вторую, с кубком, протянул к разливающим и получил свою порцию.

Дворник, так же брюзгливо глядя на всё это, плюнул себе под ноги и прошелся по плевку метлой.

— На площадь!

— Солнце встало! Всё! Вот и наступил новый день!

— Какой день! Новая эпоха!

— Всех с праздником!!!

Последний радостный крик был совершенно пьяный, и Курти, удивляясь всему увиденному, удивился и тому, когда эти люди успели напиться?! Утро же еще.

Толпа текла вниз, мимо него, не обращая никакого внимания на мокрого паренька. Люди шли на какую-то площадь. Курти, не меняя направления, шел вверх. В толпу вошел, но её частью не стал. Когда поток стал пореже, Курти обернулся, сдержал неведомо откуда взявшееся желание пойти вслед за всеми и свернул в ближайшую улочку. Дома здесь не такие большие, двухэтажные и приземистые, но аккуратные. Оград не было, к частым деревянным дверям ступеньки не вели, окна были низкие, так что всё происходящее внутри можно было спокойно разглядеть. Вот только смотреть было не на что. Комнаты оказались пусты. Видимо, весь город гулял на празднике. Из любопытства Курти заглянул в одно из окон, ничего в полутьме не разглядел и тут же, смутившись, отдернул голову. В каждом окне было настоящее стекло, пусть и мутное, но Курти и это показалось невероятным богатством. Он пошел дальше, уперся в огромную стену, заканчивающуюся зубцами, и, подняв голову, разглядел над ними уходящую в небо башню. Пошел вдоль стены, думая, что ему теперь делать? Он ничего не знал о месте, куда попал, а в голове беспрерывно колотилась мысль: «Ты мог их спасти! Испугался!! Трус!!».

Шел долго, стена всё не кончалась. Курти сделал изрядный крюк, обойдя вокруг местного замка, прежде чем дошел до нового поворота. Улицу заставляли прилавки, и на Курти накатило ставшее давно знакомым чувство голода. С дощатых прилавков продавали большие круглые бриоши, поджарые крендели и еще какие-то пышные булки в форме сердечка, усыпанные маком. У него заурчало в животе, и он поймал себя на том, что отвел глаза от прилавков, боясь, что кто-то увидит его взгляд. Спохватился, но голову всё же опустил. Смотреть было можно, но тяжело. Разглядывая выщербленную мостовую под ногами, он постарался пройти улицу побыстрее. Но дальше стало только хуже.

Улица вывела на площадь, куда стремились горожане. С другой стороны она была ограждена каналом. Посредине площади возвышался огромный столб, заканчивающийся не менее грандиозным фонарем в виде шара, окруженного плоским металлическим кольцом.

Курти будто нырнул в бассейн с красками. На площади веселились люди. Никогда прежде не видел столько человек в одном месте. Они танцевали, пели, пили. В нескольких местах площади стояли столы, где выпивали и закусывали.

Мимо Курти пробежали несколько ребят, чуть постарше его. Их повадки показались ему знакомыми. Отвлекся на компанию угрюмых мужчин, сидевших за деревянным столом, установленном прямо на выпуклых крупных камнях мостовой.

Одетые в похожие белые рубахи и черные жилеты, они выделялись из общей пестрой толпы. Дружно что-то выкрикнули и дружно осушили кружки с пивом. На столах перед ними стояли блюда с крупно нарезанными ломтями хлеба. Кольца лука, подкопченный сыр, кровяные колбаски. Огромное блюдо с кусками пареной репы. В центре стола — железный противень с жареной рыбой.

Проклятый запах! Даже замутило.

Курти отошел от всего этого к огромному фонтану, возвышавшемуся рядом со столбом. В центре, на постаменте, спиной друг к другу стояли три мраморных силача, смотрящие в разные стороны. Несмотря на мускулистые руки, которые скульптуры сложили у себя на груди, Курти показалось, что физиономии у них полноватые. Выставленной вперед правой ногой каждый силач попирал огромный мраморный венок, опоясывавший фонтан. В венок были вплетены пшеничные, ржаные и ячменные колосья, цветочные букеты. Лежал венок на собачьих и львиных головах, через одну. Из разинутых пастей лилась вода.

Курти наклонил голову и долго пил. Потом сел на бортик фонтана и обхватил себя руками за опущенную голову. Он так и не имел ни малейшего представления, что делать дальше.

В поле зрения появились ботинки с бантами. Курти поднял голову. Перед ним стоял толстый мальчик, чуть младше его самого, одетый в аккуратный синий полосатый костюмчик. В руках он держал леденец, который старательно лизал. Оторвался, с интересом посмотрел, прикидывая, сколько еще осталось, затем с таким же интересом взглянул на Курти:

— А ты мокрый, — лизнул леденец и добавил: — и смешной.

Курти окинул взглядом золотые банты на чулках мальчонки, кружева на штанах и рукавах камзола и поинтересовался:

— Ты себя-то видел?

Вопрос поставил паренька в тупик. Он нахмурился и ответил:

— Да, конечно. У нас дома зеркало есть. Настоящее!

Курти чуть наклонил голову и увидел позади франта экипаж. Рядом стояла красивая дама в пышном белом платье и с ажурным зонтиком, и, сморщив носик, разглядывала ткани на одном из прилавков. Около самого экипажа стоял кучер во всем черном и нехорошо изучал Курти.

— Зеркало? Настоящее?! — уточнил Курти.

— Да.

— И ты в нем помещаешься?

Мальчик нахмурил лоб, видимо, не понимая вопроса. Потом его глаза возмущенно распахнулись, он засопел:

— Со мной нельзя так разговаривать!

— Почему? — спросил Курти.

— Я! Я! Потому что я… — возмущенный мальчик не мог найти слов от возмущения и засопел еще громче.

— Потому что ты шарик и сейчас лопнешь?

Мальчишка бросил на землю леденец и обернулся к экипажу. Кучер, уже видя, что что-то не так, направлялся к ним, сжимая в руках кнут.

Отскочить Курти успел. Через мгновение хвост плети яростно щелкнул по бортику, где он только что сидел. Останавливаться Курти не стал, ушел подальше. Выждал пару минут и вернулся, запомнив, где толстый франт бросил леденец.

Они всё еще были неподалеку. Пухлощекий стоял около дамы, продолжавшей разглядывать местные прилавки, и с любопытством смотрел в сторону края площади, где что-то бодро сооружали плотники. Кучера рядом не было. Бросая в ту сторону осторожные взгляды, Курти стал искать леденец. Но тот забился под края бортика и на глаза не показывался.

— Эй, парень.

Курти повернулся, готовый задать стрекача.

Перед ним стоял один из той компании мрачных белорубашечников. В руках он держал глубокую тарелку.

— Прими от нас. Не в одолжение. От сердца. В такой день никто голодать не должен.

Курти осторожно взял тарелку и с достоинством кивнул. Человек ушел.

В тарелке лежали огромный неровный ломоть хлеба с поджарой корочкой, блестящая жиром бугристая колбаса и разбухший кусок пареной репы.

Ел аккуратно, пытаясь не выглядеть жадным. Никогда в жизни Курти не было так вкусно. Даже на корабле. Вспомнив «Канарини», Курти опять повесил голову. Чувство вины было слишком сильным.

Перед ним сел щенок. Небольшая светло-коричневая собачонка с широкими ушами уселась перед ним и, высунув язык, с интересом посмотрела на оставшийся кусок колбасы. Влажные глаза погрустнели.

Курти усмехнулся, завернул остаток колбасы в крупный хлебный мякиш и бросил щенку. Тот схватил подачку и растворился в толпе.

Плотники завершили свою работу, и у края площади, куда выходили с двух сторон улицы, теперь стоял помост. За ним ставили балаган. Натягивали белоснежный шатер.

Из-за шатра, из общего шума пробивалась музыка. Она играла на площади и раньше, но местами и негромко. Здесь же слаженно играл целый оркестр. Наверное, репетиция, так как звуки несколько раз обрывались, потом начинались заново.

Курти напился воды, льющейся из мраморной пасти. Его новый знакомый, высунув язык и виляя хвостом, подходил к толстому франту в полосатом костюмчике. Тот уже опять что-то жевал. Щенок уселся напротив и посмотрел на мальчонку тем же взглядом, что прежде на Курти.

Франт пренебрежительно покосился и ногой отодвинул щенка. Тот вернулся обратно и продолжил вилять хвостом. Щенок совсем молодой, и прежде ему встречались только хорошие люди. Он считал, что и все остальные такие же. В своей ошибке убедился сразу. Пухлый щеголь с ухмылкой наступил щенку на хвост. Песик взвизгнул и цапнул его за ногу. Теперь визжал уже малолетний франт. Снова бросил еду на мостовую, ухватил себя за ногу и подпрыгивал. Скачущий толстяк — зрелище потешное. К нему подскочила дама с ажурным зонтиком, запричитала. Роняя с головы шляпу, засуетился кучер. Он побежал за щенком. За ним еще два парня в расшитых золотом ливреях.

— Как посмел?! — донеслось сквозь общий шум.

Чего так всполошились? Из-за мелкого песика?! Так они не различают, кого можно кусать, а кого нет. Всех, кто наступил на хвост, цапнут обязательно.

— Прошу внимания!

На подмостки из балагана вышел клоун. Долговязый, он казался еще выше из-за нахлобученного на голову высокого цилиндра. Круглый красный нос алел на покрытом мукой лице.

— Здравствуй, лучший город! — закричал он. — Здравствуй, лучшая публика!

Лучшая публика лучшего города отозвалась гулом. Нестройным, но громким.

Клоун привстал на цыпочки и, наклонив голову, зашевелил пальцами, требуя аплодисментов.

Люди на площади захлопали в ладоши, засвистели. Клоун улыбнулся — и благодарно, и снисходительно.

— Никто не любит долгих речей. Скажу просто — с праздником! Пусть нас называют пьяницами за то, что мы пьем с самого утра, но сами понимаете — те, кто это говорит, завидуют. И вот еще что!

Клоун торжественно поднял палец.

— Те, кто так говорит, абсолютно правы — мы пьяницы!!!

Народ радостно заголосил. Пить публика и не переставала. Клоун достал из-за пазухи разноцветного пиджака бутылку с красным вином и в несколько глотков, хищно подергивая кадыком, осушил ее. Перевернул пустую и громогласно объявил:

— Если там осталась хоть капля, можете назвать меня тенью!

Потом, подмигнув, добавил:

— А теперь для вас споют ученики музыкальной Нежданной школы. Встречайте! Поет Фелиса!

Клоун изящно отскочил в сторону, вытянув руки в сторону балагана. Из шатра вышла девушка. Темные волосы аккуратно уложены в сложную пышную прическу. Локоны спускались на льняное синее платье. Девушка подошла к самому краю сцены и, закрыв глаза, замерла.

Она стояла так не меньше минуты. Публика стала недовольно выкрикивать что-то неразборчивое. Шум становился всё громче, но Фелиса, сделав вдох, раскрыла глаза и запела. Легко перекрывая шум, сильный голос вывел:

Расскажи, ведь я же вижу, очень хочешь мне сказать,

Подойди ко мне поближе, я смогу тебя обнять,

Про сегодня и про завтра, про забытое вчера.

Этот день плохой и грустный — ты останься до утра.

Заиграли инструменты сидевших позади девушки музыкантов.

Говори, о чем захочешь, просто будь самим собой,

Просто рядом, просто вместе, просто будь со мной, родной.

Как же бьется твое сердце, словно тикают часы.

Отсчитало сердце время до рассветной полосы.

Курти слушал, открыв рот. Он никогда не слышал такого прекрасного пения. Он и девушек таких красивых никогда не видел. Когда она закончила, то площадь взорвалась аплодисментами. Курти захлопал вместе со всеми остальными. Он первый раз кому-то рукоплескал.

Девушка смущенно и кокетливо улыбнулась, запела новую песню. Когда она уходила со сцены, площадь загудела. На сцену полетели цветы. Курти покосился на цветочниц недалеко от него. В мисках, полных горьковатой воды, плавали розы и листья. Цветочницы сегодня неплохо заработают.

На сцену по очереди поднимались ученики музыкальной школы, почему-то Нежданной. Пели хорошо все, но Курти больше всего запомнилась Фелиса.

Впрочем, запомнилось и еще одно выступление. Вышел парень, сел на стул и заиграл на гитаре.

Ты последнему мне улыбалась

Я последний, с кем ты оставалась

Закрывала стеклянную дверь

«Не смотри», — говорила, — «но верь»

Я хотел бы тебя не любить

Я старался тебя позабыть

Я сказал, что уже не вернусь

Отвернулся, но снова стучусь

Голос у парня был мягкий, но уловимо насмешливый. Когда он пел, со стороны, где сидели «серьезные» ребята, угостившие Курти, донесся легкий смешок. Он не имел никакого отношения к певцу, белорубашечники обсуждали что-то свое, но парень кинул в их сторону взгляд. Петь не прекращал.

Я люблю, я надеюсь, я верю

Я стою за закрытою дверью

Невиновный, но все же прости

Не открой, но разбей и впусти

Компания уже вовсю хохотала, полностью сгладив первое впечатление Курти о них как о мрачных типах.

Парень убрал пальцы с гитары и вежливо произнес:

— Ребята, извините, конечно. Я понимаю — праздник и всё такое, собственно, и я здесь поэтому. Но вы не могли бы немного потише? Остальные послушать хотят.

Над площадью воцарилась тишина.

Мужиков за столом было девятнадцать. Крупные и сурового вида, сейчас они смотрели на нахального певца. Сидевший во главе стола бородач сквозь зубы произнес:

— Поешь у себя на сцене и пой. Остальное тебя не касается.

— Меня касается публика, — ответил парень. — Вы даже не столько мне, сколько ей мешаете. И да, я хотел бы продолжить петь. Поэтому и прошу вас — чуть потише.

— Не тебе нас просить со своими слезливыми песенками.

— Я понял, что вам не нравятся лирические песни, — говорил парень всё так же спокойно. — Но здесь не только вы. Остальные хотят услышать песни про любовь.

— Вот и пой.

— Я пою. Вы мешаете.

— Ничего, мы можем, — бородач произнес «мы» с нажимом. — И потом, мы ведь тоже публика. Вот когда для нас споешь что-то стоящее, тогда и сможешь просить.

— А если спою? — парень за весь разговор ни разу не повысил голоса.

— Несерьезно.

— А если?

— Спой. Тогда и поговорим.

Парень, не меняя позы, кивнул.

Навек впечатан в губы вкус крови и земли

Мы — дети слез, рожденные закатом

Короткой была жизнь — до утренней зари

И кончилась легко — под гулкие раскаты

Легко звучала сталь, легко с ней обнимались

Легко встречали тень, а встретив, умерли

Потом, опять легко, в крови мы поднимались

А тени удивлялись — они так не могли

Кровавая земля, впечатанная в губы

Мозоли на руках, сжимающих клинок

Сплошные раны, боль и выбитые зубы

Сплетенный воедино ликующий венок

Раскаты барабанов под Храмовой скалой

Мы — дети слез, но плакать будут тени

Немногие ушли, покрытые золой

Замолкли барабаны, рассыпанные в тлене

Певец закончил. Толпа на площади за всю песню ни разу не шелохнулась. Не издала ни звука.

Бородатый поднял голову и хрипло произнес:

— Молод еще… но песня хорошая. Как будто сам там был.

— А я и был, — пожал плечами певец.

Вся компания за столом вскинула головы.

— Что-то не помню я тебя.

— Зато я тебя помню. Сначала ты с рыбаками собачился, пытался шлюпки у них забрать. Всё хотел ночью на корабли теней напасть, пока они на рейде стояли. Бургомистр тебя, помнится, в сторону отводил, выговаривал что-то. Затем, утром, когда уже тени с лодок высаживались, вы в воде стояли. Кстати, спасибо. Потому что вы их там встретили, мы на берегу уже не со сплошной линией атакующих сошлись, а с разрозненными группами. Потому и выстояли. Хоть их и было пятеро на одного.

— Об этом многие знали, а твоего возраста там только пацаны были с мореходки. Хотя нет. Ты и их младше. Ты не из морского училища. Не ври, пацан, о таком — не люблю!

— Нет, не с мореходки. Я тогда еще нигде не учился. И вру я только девушкам. И только под луной.

— Где же ты был?

— Сначала на берегу, потом, когда нас к скале прижали, то на самой скале.

— Скале? На скалу только один забрался… Черт! — Бородатый медленно выдохнул. — Так это был ты?!! Забрался на вершину в темноте. Разжег костер и подал сигнал. Заблудившаяся эскадра увидела и пришла на выручку… Я думал, ты погиб. Ты же, говорили, потом опять под скалу вернулся.

— Я тоже думал, что ты погиб. Я даже не знал, что из тех, кто в воде был, кто-то жив остался.

— А я думал, вас под скалой перебили. Зачем ты эти сладкие песенки поешь? Гитара эта… Тебе в мореходку надо было или в военное училище.

— Потому что я артист и всегда им был, — пожал плечами парень. — А сладкие песенки я пою, потому что люди хотят их слышать. Им не только про подвиги нравится. Им как раз больше всего про любовь и хочется. Нет... Я, конечно, тоже могу одеться во всё черно-белое и сидеть мрачно за столом, но мне больше петь нравится.

* * *

Курти сидел на бордюре фонтана весь день. Он был сыт, ему было интересно. Когда стемнело, в полукруглых окнах зазолотился свет. Курти крутил головой, чуть раскрыв рот, с интересом ожидая, какое из окон засветится следующим. Когда над головой вспыхнул, разбрасывая миллиарды искр, огромный фонарь, Курти испугался. Непонятно, как тот загорелся. На площадь упали вытянутые тени. Концерт не прекращался, а в канал люди запускали фонарики. Те плыли по темной реке, мигая на легком ветру. Будто еще одно небо с торопливыми и игривыми звездами. Как зеркало. Потом в небе что-то со свистом взорвалось. Разноцветные огни шипели и с треском вспыхивали. Изумленный Курти раскрыл рот шире. Горожане в масках продолжали танцевать. Мимо Курти пробежали несколько ребят чуть младше его. Счастливо смеясь, они гонялись друг за другом. Какая-то девочка остановилась рядом с ним, удивленно посмотрела, напилась воды из мраморной пасти. Вытерла рот кружевным, расшитым бисером рукавом и побежала дальше.

Курти посидел еще немного и, опустив голову, пошел с площади. Стало тоскливо.

Он отошел не больше чем на три квартала, когда услышал чью-то ругань. Заглянул за угол и увидел огонь.

Пожар только начинался, горели какие-то то ли сараи, то ли склады. Рядом стоял деревянный дом. Двухэтажный, небогатый. Единственное украшение — фигурный шпиль на краю крыши. Огонь уже добрался до него. Облезлый дом, с хлипкими подпорками, покосившийся в сторону тех самых складов, что сейчас горели. В этом узком пространстве сейчас носилось несколько человек с ведрами, баграми и топорами.

— Треклятый фейерверк! Бесовское занятие. Честным людям от него одно расстройство.

— Празднуют они! День свободы у них! Вольный город! — Человек, говоривший это, сплюнул и выругался. — А отошли бы под Корнуайское герцогство, так и налогов бы меньше было, и бездельников этих не терпели бы. Серый флаг им не нравится. Это пока молодые, в башке дури полно…

— Тише! — осадил его один из «пожарных». — Услышат!

— А-а-а-а! — проревел еще кто-то. — Не стойте! Потом власть ругать будете! Разбирайте, пока огонь не перекинулся!

— О! Смотри! Сейчас потеха будет.

Под «потехой» говоривший имел в виду выскочившего на крышу ближайшего к дому сарая, уже знакомого Курти щенка. Сейчас он носился по крыше, ища, где спрыгнуть. С одной стороны к нему подбирался огонь. Собачонка подбежала к другому краю крыши и, засучив передними лапами, заскулила. Высоко.

— Жрать хотел, шавка тупая, вот и полез в склады. Треску сушеную учуял.

— Ничего, сейчас сама жизнь вора накажет. Интересно — сгорит или разобьется?

— Да плевать, тушите, пока огонь дальше не перекинулся! Сгорит псина, и черт с ней.

Курти подбежал к окну, взобрался на ставни, прыгнул и, зацепившись за балконный карниз, влез на него.

— Это еще кто?!

Курти забрался с ногами на перила и перепрыгнул на горящую крышу склада. Внизу охнула толпа.

Огонь тек как вода по сухой деревянной крыше. Курти не приземлился, а именно что упал на нее, в который раз отбив себе локти и колени. Щенок смотрел испуганно, осторожно виляя хвостом. Курти схватил его и двинулся обратно к балкону. Ему под ноги рухнул горящий фигурный шпиль с крыши дома, перекрыв путь. Курти отпрыгнул, лицо обдало жаром. Щенок в руках вырывался.

— Тихо, тихо. Сейчас, — успокаивающе зашептал ему на ухо Курти.

А что сейчас? Куда деваться? Курти подбежал к краю крыши. И для него высоко. А внизу — бугристая земля с камнями, доски какие-то, оглобли, и всё это торчит.

Спине стало жарко. Щенок перестал вырываться и протяжно заскулил. Мокрый нос уткнулся в грудь. Курти запихнул щенка поглубже за пазуху, разбежался, перепрыгнул через огонь. Чуть не достав до балкона, обдирая пальцы, уцепился за его карниз. Здесь ниже, и земля ровная. Спрыгнул.

— Не знаю, псих ты или герой, но иди-ка отсюда со своей псиной, — порекомендовали ему.

Курти, доставая из-за пазухи испуганного щенка, последовал совету. Песик дрожал. Курти взглянул в большие черные глаза, щенок лизнул его в нос.

— А вот он!

Перед Курти стояли кучер и лакей с площади.

— Знал, что найду. У меня на такие вещи нюх!

Это они весь день за щенком гонялись?!

— Давай его сюда. Тебе спасибо, что нашел, но давай его и вали отсюда. Уйдешь небитый — это тебе благодарность.

— Зачем он вам?

— Ты видел, кого этот кабысдох укусил?!! Давай сюда!

— Это маленький щенок!

— Я еще разговаривать с тобой должен?! — кучер шагнул вперед, протянув руку.

Курти подался назад.

— Дай сюда, тебе сказали! Славная шкурка, — подал голос лакей, — я его прямо отсюда на живодерню. Хозяевам всё равно, главное — наказать, а мне перчатки на зиму.

Щенок прижался крепче.

— Это какими же остолопами надо быть, чтобы за маленькой собакой по всему городу гоняться? Вы, ребята, прирожденные лакеи!

— Ах ты, стервец!

Курти убегал по мостовой, прижав к груди комок грязной шерсти. За ним стучали сапоги. Курти бы убежал, но он не знал куда. Незнакомая улица незнакомого города привела в тупик. Парочка, бежавшая за ним, запыхалась и с искаженными от ярости лицами неспешно приближалась к нему.

— Я вот думаю и тебя к живодеру отвести. Тебя за человека всё равно никто не примет, — кучер протянул руку.

Эти двое заняли собой всё пространство улицы, остался лишь небольшой просвет между ними. В него Курти и нырнул. Худой, рассчитывал проскочить. Помешал щенок, стеснявший движения. Курти ухватили за шиворот, но он повернулся на месте, захватив воротником ладонь кучера в петлю. Падая, кинул щенка дальше по улице. Лакей дернулся за собакой, но Курти пнул его под колени, и тот, ругаясь, рухнул.

Курти сидел, прикрыв голову руками, на которую сыпались удары, провожая взглядом стремительно уносящийся свернутый баранкой хвост.

— К судье этого сопляка!

Курти потирал руку. Под пальцами проступила кровь.

— О! Так он и тебя, спасителя драного, укусил!

— Это он от испуга, — тихо ответил Курти. — Ему сегодня досталось.

Глава 20

Сознание вроде бы и вернулось, но как будто не полностью. Обрывки реальности больше походили на воспоминания — фрагментарные, спутанные и болезненные. Качка, теснота, сильнейшая головная боль, которая никак не хотела проходить. Да и окружающий мир этому не способствовал. Запомнился момент, когда протиснутая сквозь прутья решетки нога пинала его в лицо. Эрика удивляло не это, а то, что он почему-то опять в клетке. Он же хорошо помнил, что выбрался оттуда. Потом кто-то говорил: «Тристан, перестань, он живой нужен. Сказали же!». А голос твердил: «Щас, еще разок». Голос был злой, и нога продолжала пинать. Эрик смотрел на ногу, пытался вспомнить, откуда ему знакомо имя Тристан. Смотрел почему-то одним глазом. Хотел открыть второй, но он не открывался. Всё вокруг было мутным, к головной боли прибавилась еще и тошнота.

Если похмелье, то тяжелейшее.

— Здоров ты спать, братец! Да и вообще здоров. Даже странно, что выжил после такого. Во бычара!

Брейди сидел перед клеткой на корточках. Деревянный пол качало. Это трюм, и они плывут.

— За бычару ответишь, — Эрик еле ворочал распухшим языком. Огрызнулся шепеляво, но Брейди его понял. Усмехнулся.

— Кристофер, чей-то там сын, если тебя действительно так зовут. Ты счастливчик.

— Ага… Счастье переполняет. Отойди подальше, сейчас на тебя польется.

— Тебя убить там же хотели. И я хотел, честное слово. Но Теодор запретил. Говорит, продадим хорошо. Мы чуть не взбунтовались, ей-ей. Здорово ты нам насолил. Твое счастье, что не убил никого. Переломы, вырубил нескольких, но все живы. Потому Теодора и послушали. Как ты его, а!

Брейди издал короткий отрывистый смешок.

— Мы сначала понять не могли, откуда он вопит? Где-то в кустах, а где — непонятно. Он так орал! — В полутьме трюма здоровяк засверкал белоснежными зубами. — Знаешь, при других обстоятельствах мы бы с тобой, глядишь, друзьями бы стали. Мне по душе такой стиль. И не боишься ничего.

— Я таких друзей только в шкварных держу, — прошепелявил Эрик.

— Ого. Капитан, говоришь, а выражения из другой масти.

— Пошел ты.

— Да, сейчас пойду. Дел полно. Товар проверять надо. И начну с тебя.

Брейди просунул руки в клетку и бесцеремонно ухватил Эрика за лицо. Эрик дернулся, хотел схватить руку, но обнаружил, что его собственные руки связаны за спиной.

— Прости, оставлявать тебя в клетке опасно, как выяснилось.

Второй ручищей Брейди достал нож и, просунув его в клетку, пытался разжать Эрику зубы. Эрик рычал и пытался вырваться.

— Да не дергайся ты.

Брейди клинком раздвинул Эрику зубы, ухватил за нижнюю челюсть как собаку, чтобы не кусалась, и смотрел в рот.

— Точно. Сейчас вытащу, — и завозился ножом у него во рту.

Эрик хрипел, бешено вращая глазами.

— Всё, — Брейди его отпустил. — Осколки зубов в языке застряли. Если бы не вытащил, загноилось бы. И пропал бы ты как товар. Хотя… Можно было тебе еще язык отрезать. Он тебе больше не понадобится, но это, может быть, потом. Да и Теодор о чем-то таком упоминал.

Эрик сплюнул кровью.

— О. И не видно. Это боковые были. Так что, если широко улыбаться не будешь, то незаметно.

Эрик хотел ответить, но понял, что не сможет — во рту всё горело. Он лишь яростно сверкнул одним глазом.

Брейди достал флягу:

— Выпей. Это тебе язык прижечь. Да и боль облегчит.

Отказываться Эрик не стал. Приложился к просунутой сквозь решетку фляге и, злобно смотря на Брейди, тянул крепчайший ром. Во рту как будто бочка с порохом взорвалась. Боль была адской, но Эрик старался не подать виду, продолжая злобным взглядом буравить тюремщика.

— Нескучный ты мужик, — Брейди убрал флягу. — Теодор тебя ланисте продать хочет. Хотя, на мой взгляд, ты уже старый для арены. Туда совсем молодых обычно берут. А с другой стороны, учить тебя не надо. Боец ты будь здоров — а я это немногим говорю. Да и смекалистый. На арене это важно. Особенно когда стенка на стенку. Я вот другое место знаю, где любят таких — и драчливых, и с мозгами. Правда, они там тоже долго не живут. Как и на арене.

— Это где ж такое… — Лучше бы не говорил. Больно языку!!! Эрик замычал.

— Ты цирк любишь?

Эрик продолжал стонать. Себя ненавидел и презирал, но боль была такая, что слезы брызнули из глаз.

Сбоку заголосили. В соседней клетке сидел краснокожий коротышка и с благоговейным восторгом в глазах смотрел на флягу. Руки у него не были связаны, и он, просунув их сквозь решетку, тянул к Брейди. Тот встал, подошел к нему вплотную и достал флягу.

Эрик даже одним мутным глазом разглядел, как туземец сглотнул. Брейди откупорил флягу, сделал долгий, смачный глоток, насмешливо глядя на недомерка. Удовлетворенно крякнул, втянул сквозь зубы воздух и направился к выходу.

— Холодает к ночи. И дождь будет. Интересно, конечно, как тебя зовут, но, уверен, не скажешь. Да теперь уже и всё равно. Про себя прежнего можешь забыть.

Он вышел. Туземец разочарованно вопил ему вслед.

— Обычно ты нормальных привозил! Крепких! Они хорошо продаются. А эти…

— А эти точно такие же. Никакой разницы. Меришь ты их, что ли?

— Бывает, что и меряю. Но сейчас и так вижу. Эти мельче.

Эрик рассматривал мрачное горбоносое лицо, пристально уставившееся на него из ближайшего угла. Бюст, сделанный из чистого мрамора, был настолько темный, что казался серым, почти черным. Физиономия крайне надменная, с презрительно выпяченными губами и надутыми щеками. Эрику показалось, что где-то он уже её видел. Разглядеть нормально мешали заплывший глаз и решетки.

Ящики с пленниками поставили на улице. Клетка, из которой Эрик смотрел на бюст, стояла близко к дому. У самого входа. Или, скорее, навеса. Вытянутое здание, сложенное из бамбука, дверей не имело. Большой, хоть и качественно выполненный шалаш. Зато пол выложен дорогой плиткой в шахматном порядке. И бюст мраморный. Сам дом-шалаш стоял недалеко от побережья. Уже и не на пляже, но море из-за деревьев видно. Было даже не влажно, а именно сыро. Подул ветер, пальмовые листья, покрывавшие крышу, затрепыхались.

— Они и драться-то нормально не смогут, — человек за столом высморкался.

— Жуан, они стоят шестьдесят флоринов за голову. Так было, есть и будет всё то время, сколько я буду их тебе таскать. — Теодор Шестой, сын Повэля, сидел напротив и что-то прихлебывал из кубка. — Я всегда с интересом и восхищением наблюдаю за твоими попытками сбить цену, но и ты должен бы уже привыкнуть за десять лет, что я не уступлю.

— Эти мельче. Пятьдесят пять еще куда ни шло, но шестьдесят?!! Нет. Не пойдет.

Теодор продолжал выпивать.

— Чего молчишь? — человек за столом снова высморкался.

— А что говорить? Мне добавить нечего. Ты всё равно возьмешь их за шестьдесят.

— А вот если не возьму?! Что делать будешь?! Больше их никто не покупает.

— Больше их никто не покупает, потому что я их только тебе продаю. А уже ты потом — во дворец султану. Не купишь ты, я пойду во дворец напрямую.

— Ты?!! Кто тебя пустит?!

— Хорошо, меня никто не пустит. Хотя думаю, что если я намекну кому-нибудь при дворе, что у меня за товар, то двери мне откроют. Собственно, единственное, почему я этого до сих пор не сделал, — это время. Я вынужден сам ходить в такие экспедиции.

— А если…

— Без «если», Жуан! Я могу найти другого покупателя. Товар редкий. Товар быстро заканчивающийся, учитывая, что берут их в основном для драк друг с дружкой. Если ты не будешь поставлять султану, их будет поставлять кто-то другой. Но продавать ему их буду я! И Жуан…

— Что?

— Поставлять их я буду по шестьдесят.

Собеседник снова высморкался и вышел из-за стола. Эрик смог его разглядеть: вислый мясистый нос, обрюзгшее лицо, мешки под глазами. Сами глаза пронзительные, злые. Седина с проплешиной.

— Разорюсь я с тобой.

— Ага. Я видел твой новый дом в Кала-Монсе. Причем ты его не купил, сам построил. Вот как только увидел, сразу понял — ты разорен!

Жуан, сложив руки за спиной, стал прогуливаться по своему шалашу. Эрик отметил, что ходит тот по-детски — избегая черных плит и ступая только на белые.

— А почему их мало в этот раз? И опять без баб.

— В этот раз приключений было больше, чем обычно. У меня до сих пор башка трещит.

Жуан поравнялся с горбоносым бюстом у входа и стал его изучать.

— Уродливее. Причем гораздо, — солидно кивнул Эрик.

Жуан перевел изумленный взгляд в его сторону:

— А?!

— Я думал, ты стоял и сравнивал, кто из вас уродливее. Могу успокоить: ты. Даже не сомневайся. — Эрик поморщился. Во рту всё болело, говорить было трудно.

Жуан повернул голову вглубь бунгало:

— Кто это?!

— А это и есть те самые приключения, о которых я говорил. — Теодор приветственно поднял кубок. — Ближе не подходи.

Но обрюзгший подошел. Одет он был не по-тропически тепло: тяжелый камзол, воротник-фреза. Как будто при королевском дворе, а не на забытом острове посреди океана.

— Я понимаю, что это не из недомерков. Но тогда где ты его взял?!

— По Летнему острову шатался. Ко мне забрел.

Жуан недоверчиво переспросил:

— По Летнему острову шатался? Там никто не выживет. Я недалеко от Ганпагских островов обитаю и то толком не знаю, что там творится. Ты вот только со своими ходишь.

— Я хожу только по определенному маршруту. На небольшой части острова. И каждый раз страшно. Я кое-что видел, кое-что слышал. Ночью остаться во внутренней части острова — верная смерть. Я дальше Стеклянной дороги сам никогда и не хожу. Ребята иногда — днем, плотной группой и недалеко. Только чтобы нескольких краснозадых поймать. Но вглубь?! Ни за что. Мы даже зверюг стараемся только на соседних островах добывать.

— А тройдахар?

— Да будет тебе тройдахар! Это такая тварь, что я её за все десять лет видел только шесть раз. Поймал дважды.

— Дважды?! Ты мне одного привез.

— Сбежал один, да я тебе рассказывал. Ты вот лучше этого купи.

Жуан изучающе посмотрел на Эрика.

— И сколько?

— Сто, — Теодор налил себе.

— Сто?!!! Ты с ума сошел! Я еще никогда ни за кого столько не платил!

— А тебе такие еще и не попадались.

Обрюзгший наклонился к клетке.

— Ближе не подходи, — повторил Теодор.

— Он же в клетке. А связал зачем?

— А клетка для него не преграда.

— Объясни.

— Когда я его встретил, он сначала в одиночку трех недомерков раскидал. Вооруженных. Я его сонным порошком напоил и в клетку засунул. Он ночью решетку разломал и вылез.

— Как разломал?

— Руками, — кивнул Теодор.

Жуан издал короткий смешок.

— Эти клетки ты у меня покупаешь. Уж я знаю их крепость. Их рычагом не каждый сломает. У меня мастеровые их специально из хурмы делают. А это эбен крепчайший.

— Мастеровыми ты ремесленников называешь, что в Малагармском султанате приобрел? Вилланов?

— Тебе какая разница? Не ты же их мне поставлять будешь. Но не об этом. Не мог он руками!

— Я тебе говорю. Причем клетка была самая здоровая. Разломал, вылез. Засунул в другую клетку меня. Вырубил, спрятал. Когда Брейди с ребятами прибыли, он им наплел с три короба, да так, что они поверили. Хитростью заставил себя привести на корабль. Там, в одиночку, без оружия справился с пятью моими ребятами. В том числе и с Тристаном. Он бы и корабль увел, но там еще Джорг в трюме спал. От волков своих любимых не отходил. Прямо у клеток. Услышал шум, подошел сзади и успокоил по затылку.

— Интересно. А откуда он на острове взялся?

— Не знаю, мне сказал, что капитан с корабля, на который пираты напали. А он вроде как сбежал. Думаю, врет. Сказал, что его зовут Кристофер, но думаю, и здесь врет.

— А правду ты из него выбить не мог?

— Не поверишь — нет. Я думаю, и не получится. Упрям, дерзок сверх всяких мер. Не забывай, еще и на Летнем острове выжил. Поэтому, когда я говорю, что он стоит сотню, значит, столько он и стоит. И когда я говорю «не подходи к нему ближе» — тоже послушай меня.

— Я понял, что он сокровище, но платить за него сто я не буду. Кому такой раб нужен? Строптивый.

— Ланисте. Кому еще? Я ж его не в дом прислугой продаю.

— Я тебе за него, может быть, пять дам. Не знаю, подумаю.

— Пять?!

— Не нужен он мне. Причем совсем не нужен. Да и ланисте тоже, думаю. Старый уже. Ему самому за тридцать уже.

Жуан повернулся к Эрику и визгливо залаял:

— Тебе сколько лет?! А? Отвечай! Вор. Тебе сколько лет?!

Эрик повернулся в сторону бунгало и крикнул:

— Слышь, Теодор? У тебя все друзья такие?! И все верблюды? Всего забрызгал. Хотя Антуан и то умнее.

— Говорю, дерзок очень.

— Я умею дерзких рабов усмирять, поверь мне. — Обрюзгший зло повернулся. — Сейчас позову бидла.

— Не надо. Во-первых, бесполезно, во-вторых — товар изувечит, а он и так уже ободранный. Мне больше про пять интересней. Ты сегодня неудачно торговаться начал.

— Я с ланистой редко дела веду, только с теми, кто из Тадж-Варнавана у меня недомерков покупает. Но они только их и берут. Хочешь продать за большую сумму — вези его в Кахарибер сам.

— Не люблю султанат, ты знаешь. Жарко, грязно, и они там все чокнутые. И малагров я не люблю. Именно поэтому.

— Я их тоже не люблю, но дело есть дело. Покупать его не буду. Тем более за сто.

— Я знаю цены, по которым ланиста при арене Тадж-Варнавана покупает бойцов. Поэтому сто — это именно та цена, сколько он стоит.

— Ланистой сейчас Хиджонис, и на свою арену он берет только исключительных бойцов. В том числе и недомерков. Я перепродаю их ему, хм-м-м… Неважно. Они бойцы отличные, но самое главное — редкие. А уж за обычного матроса, каким бы он там драчуном ни был, он и десятки не отвалит.

— Он исключительный боец, Жуан. Я не знаю, кто он, но продемонстрируй его умения этому Хиджонису, и ты увидишь, что возьмет он его за куда большую цену, чем ты перепродаешь недомерков.

— Пока все его достоинства — с твоих слов. Прости, это не значит, что я тебе не верю, но сам понимаешь.

— И как ты хочешь, чтобы он их продемонстрировал? Я тебе уже всё о нем рассказал. Силен, упрям, с оружием отлично управляется…

— Я еще и меткий, — подал голос Эрик, которого бесила ситуация. Непривычно быть вещью. Хоть и расхваливаемой.

— Молчи, вор! Тебя не спрашивали. Да и как мы твою меткость проверим? — Обрюзгшее лицо сильнее морщилось, когда опускалось до разговора с рабом. — У тебя руки связаны.

Эрик перевалился к самой решетке и, прислонив к ней лицо, кровавым сгустком точно плюнул Жуану в глаз.

— Ах ты!!! — Тот схватился за лицо, выхватил откуда-то из складок одежды платок, стал вытираться.

— А я предупреждал, — Теодор опять подлил себе вина, — близко не подходи.

— Я его прямо здесь, сейчас…

— Сто!

— Что?

— Это мой товар, поэтому, если хочешь что-то с ним сделать, покупай. Стоит стольник. Я уже говорил.

— Да ты видел, что он…

— Видел. И предупреждал тебя. Причем несколько раз.

— Знаешь, — Жуан говорил отчетливо, с плохо скрываемым бешенством, — я его у тебя куплю. И за сто, но! — Он продолжал яростно тереть глаз платком. — Если только ты действительно докажешь, что он стоит этих денег!

— И как мне это сделать? Сразу говорю — из клетки его лучше не выпускать. Хлопотно. Потом обратно не засунешь.

— Так его же на арену продавать, верно? Значит, я должен знать, какой он боец!

— То есть его меткости тебе мало, как и моего рассказа? — Теодор вздохнул. — И против кого ты собираешься его выставить?

— Я? Ни против кого. Да и нет здесь бойцов сейчас. Недомерки если только, но рискованно. Попортит их, а мне это не надо. А вот ты выстави. Это ты же товар рекламируешь.

— И кого?

— Как сам сказал, из всех твоих людей с ним только Джорг справился. Вот и посмотрим.

— Джорг — охотник. И один из лучших. Он не боец для арены.

— Я его видел. Больше шести футов ростом, и я не уверен, что это вообще человек. Лохматый как медведь. Я из-за бороды и лица не видел. Кажется, и правда медведь.

— Я не буду рисковать охотником, чтобы раба расхваливать. К тому же он при волках. С ними только он и справляется.

— О!

— Что?

— Волки.

— Что волки?!

— Если твой товар такой великий боец, то пусть с волками и дерется.

— Ты спятил?

— Да, ты спятил?! — подал голос Эрик. — Я тебе что, волкодав, что ли?

— Причем оружия ему не давай.

— И где здесь проверять?

— У меня арена есть. Иногда гости приезжают. Хотят посмотреть товар в деле.

— Почему мне не показывал?

— Ты этот товар продаешь. Ты и так о нем всё знаешь, — уклончиво ответил Жуан.

— Ох, и вправду интересно, за сколько же ты моих недомерков перепродаешь? Ладно, не отвечай, глаза забегали. Понимаю — дело есть дело.

Большая яма в земле. Около тридцати-сорока футов в диаметре, высотой в пять футов, стены обиты досками. Зрителей изначально много не предполагалось, поэтому вместо трибун над ареной возвышалась небольшая беседка, так же из бамбукового каркаса и покрытая пальмовыми листьями.

Как и всё вокруг, Эрик разглядывал эти подробности с самого низа, с пола клетки. В этот раз она стояла прямо посредине арены, куда его внесли через опускавшийся наискосок сквозь землю, сверху вниз, туннель.

— Неплохой ты у себя на заднем дворе цирк выстроил, — с балкона послышался голос Теодора. — Это каменные чаши?!

— По ночам в них огонь разжигают, вон там барабанщики стоят. Тут такое представление разыгрывается, что ода-баши и селям-чауши смотрят и завидуют, — отвечал Жуан.

На арену через те же двери внесли еще одну клетку и поставили рядом с той, в которой сидел Эрик. Поставили вплотную, и на Эрика злобно уставился гапангский волк. Он был напуган и в отличие от Эрика не понимал, что происходит. Уши прижал и оскалился на носильщиков.

— Нет, ты ему какую-нибудь палку дай всё-таки, — опять подал голос Теодор. — Вон какая тварь злобная. Даже если он с ним и справится, волк его всё равно порвет.

— С палкой это уже не то будет. Ты его как паладина из эпоса расписал, вот пусть и докажет. Что-то волк у тебя не очень резвый, — последнюю фразу Жуан крикнул здоровенному детине, вышедшему на арену.

Несмотря на жару, он был закутан в меха, а из-за бороды не было видно лица.

— Да, Джорг, разозли волка! — над ареной из беседки показалось лицо Теодора.

Джорг что-то нечленораздельно промычал хриплым басом и удивительно быстрым движением для такого громилы ткнул волка шестом с железным наконечником. Волк взвизгнул и, развернувшись в клетке, ухватил зубами шест. Джорг таким же ловким движением стряхнул зверя и ткнул его шестом в морду. Шест вытащил, а свирепая полосатая тварь стала в бессильной ярости грызть зубами решетку клетки, в которой сидела. Клыки защелкали в паре дюймов от лица Эрика, и он отодвинулся к задней стенке.

— Джорг! Сначала разрежешь веревки на руках у пленника, но клетку не открывай. Замок сними. Двери у клеток откроешь одновременно и уходи оттуда. Нечего тебе там делать. Дальше они сами… — Теодор обернулся внутрь балкона: — Может, всё-таки дадим ему палку? Можно небольшую. Не хочу я товар так по-глупому терять. Мне и волка жалко, но раз тебя по-другому не убедить.

— Нет, — коротко ответил Жуан. — Сделка есть сделка.

— Ладно, но уточним условия: если после того, как они выберутся из клеток, и если победит этот Крис или как его там, то ты покупаешь его у меня за сто? Ну а если нет…

— Если нет, то и покупать будет некого, а волка я возьму по обычной цене.

— Верно, но если победит Крис, а волк пострадает, то ты оплатишь и его.

— Ладно, — нехотя ответил Жуан, — это будет честно.

Джорг, стоящий над клетками, что-то вопросительно промычал. Вероятно, он был немой, но Теодор его понимал.

— Да, Джорг, начинай. И сразу уходи оттуда.

Джорг опять начал мычать.

— Прости, но волку тоже может не повезти… Давай уже!

В клетку к Эрику проворно нырнула гигантская пятерня и прижала его лицо к решетке. Вторая лапа начала развязывать веревку на руках за спиной.

Волк с прижатыми к голове ушами, поднятой в оскале губой бешено грыз решетку в полудюйме от его лица. Ярился, брызгая в глаза слюной, гортанно рычал. Эрик, сжав зубы, смотрел на него, понимая, что сейчас окажется с этой тварью один на один. Ему освободили руки.

— Надо было ему всё-таки дать палк…

Эрик просунул свободные руки сквозь обе решетки и, ухватив волка за шею, рванул на себя.

Зверь подавился прутом решетки, на которую Эрик его продолжал насаживать, исступленно завозил лапами, пытаясь вырваться.

Эрик откинулся к задней стенке, уперся ногами в решетку и с силой сжимал волчью глотку. Густая шелковистая шерсть стала выскальзывать из рук, но Эрик вцепился и продолжал тянуть. Волк заскулил, но остервенело вырывался.

Сбоку запестрели разноцветные шкуры. Джорг что-то ухнул растерянно, заревел. В клетку опять влезла пятерня, Эрик, не отпуская волка, вцепился зубами в руку охотника.

Теперь заскулил Джорг. Он пытался вырвать руку, но тоже бесполезно. Брызнуло красным, во рту у Эрика стало солено. Обе клетки ходили ходуном, стучало дерево. Джорг дико заревел и рванул руку на себя. Вырвался, упал на песок арены и с ужасом уставился на свою ладонь. Эрик выплюнул мясо в морду волку и хищно улыбнулся окровавленным ртом. Желтые глаза потускнели, стали закатываться. Зверь перестал теребить лапами и медленно оседал на пол клетки. Эрик продолжал жать, боясь ослабить хватку.

Спустя минуту единственным звуком на арене были всхлипывания Джорга, державшего на весу изуродованную руку.

— Я как-то даже и не успел понять, а что случилось-то? — Голос у Теодора был растерянный.

— Однако… — это уже Жуан.

— Значит, берешь? — Теодор уже пришел в себя. — За сто?

— Нет.

— То есть как нет?! Уговор как же?

— У нас с тобой был уговор, что я его куплю, если он победит волка, после того, как они выйдут из клеток. Они не вышли.

— Но… Ты же сам… Как ты… Ну ты и…

— В одном ты прав. Боец неплохой. Но мне такой не нужен. При дворе султана его не примут, там только недомерков ценят, а обычному ланисте я его всё равно не смогу перепродать, чтобы в накладе не остаться. Это мне придется и им представление с волком показывать? Хлопотно и ненадежно. Прости.

Жуан ушел. Теодор свесился из беседки и раздраженно крикнул:

— С тобой одни проблемы. Хлопотный ты товар! Надо было тебя сразу убить!

— Ага. Мне часто это говорят, — криво усмехнулся кровавым оскалом Эрик. И сдул с ладоней шерсть.

Пират откинулся на доски, тяжело переводя дыхание. Окровавленные пальцы мелко подрагивали. Джорг на песке арены всё еще скулил, баюкая покалеченную ладонь, а наверху, в бамбуковой беседке, сердито хлопали полами одежды расходящиеся купцы.

Бой завершился так же внезапно, как и начался. Пыль на бамбуковой арене постепенно улегалась, впитывая пролитую кровь. Уходил в прошлое бесконечный, безумный день, начавшийся на пляже Летнего острова с выломанных деревянных брусьев и закончившийся в душных сырых сумерках невольничьего рынка.

Завершился и целый этап — короткий, яростный отрезок пути, на котором были предательство Лизы, гибель Георга, тесная клетка и отчаянный, слепой бунт в темноте. Эрик выжил, но остался вещью в деревянном ящике. Аскадосское путешествие подошло к концу.

Впереди, за пределами бамбуковой ямы, лежал чужой мир. Ждали незнакомые дороги, новые встречи, чужие лица и чужие арены. Эрик просто закрыл единственный здоровый глаз, чувствуя на губах соленый вкус победы, которая ничего не изменила.

Конец первой книги

Друзья, история двух бродяг на этом не заканчивается — впереди новые, не менее опасные приключения!

Вторая книга («Клоуны водного цирка») стартует на сайте уже завтра. Чтобы не пропустить первые главы, обязательно подпишитесь на мою страницу автора и добавьте цикл в библиотеку. Ваша поддержка — главный двигатель для выкладки! До встречи завтра!