На Московской войне 3

Глава 1

Август 1615 года. Северо-западные регионы России.

Российское государство переживало один из самых тяжелых кризисов в своей истории. Страна, измученная гражданской войной, иностранной интервенцией, голодом и блокадой, только начинала приходить в себя, меняя очертания на географической карте. В это время, в деревне Гадюкино Тверского воеводства, в закопченной, черной от сажи избе, я, склонившись над шатким деревянным столом, при тусклом свете масляной лампы, корпел над исчерканным чертежом.

Говорят: "Хорошо там, где нас нет". Приходится с этим согласиться, ведь я оказался в весьма затруднительном положении. Никогда еще Россия не находилась столь бедственном положении, как в начале этого, семнадцатого столетия.

Управление государством не прощает ошибок, а выбор пути развития сказывается на судьбе каждого его жителя. Как верно подмечено: "Если вы не занимаетесь политикой, тогда политика занимается вами".

Как же мы дошли до такой жизни? Ответ прост: не стоит плыть против течения, плевать против ветра и так далее. Первый независимый правитель России, Иван III, оказал нам медвежью услугу, выбрав западный вектор развития страны – вестернизацию. Он привез из Италии царевну Софью Палеолог и ее многочисленную свиту из греков и итальянцев. Царя, похоже, не смущало, что он собирается учиться у проигравших, умудрившихся сдать могучую Византийскую империю потомкам слабосильных кочевников – пастухам овец. Да и сами итальянцы в то время уже доживали свои последние хорошие деньки.

Между тем, в тот период более эффективным был бы восточный вектор развития. Начиналось "столетие османов", когда турки поглощали одну европейскую страну за другой, разбивая любые объединенные армии крестоносцев. Турки обладали превосходной артиллерией, а трапезундские ружья были самым передовым стрелковым оружием того времени. Вместо того, чтобы учиться у лучших, мы начали учиться у худших, ожидая, пока европейцы постепенно переймут передовые технологии Востока, а затем передадут их нам – по принципу "испорченного телефона".

Россия обрела независимость в 1480 году, после Стояния на реке Угре. Но уже в 1490 году русские послы сообщили папе римскому о великой победе христиан над мусульманами – взятии Казани. Западные европейцы отпраздновали это событие с таким же размахом, как и взятие Гранады испанцами в 1492 году.

Однако столь рьяно начавшиеся победы не получили никакого продолжения. Казань русской армии пришлось брать еще несколько раз, прежде чем этот бывший улус Золотой Орды был окончательно присоединен, спустя 60 лет после первого взятия города. Зато два периферийных союзных улуса, Московский и Крымский, вместе боровшиеся за независимость от верховного хана, после смерти Ивана III поссорились. Теперь крымчаки стали для нас опаснее, чем ордынцы в свой последний период.

Сейчас мы платим крымскому хану тяжелую дань, которая, впрочем, не спасает нас от татарских набегов. Последний раз крымчаки дотла сожгли Москву в 1571 году, то есть чуть более сорока лет назад. А в бюджете страны каждый четвертый рубль уходит на выкуп полоняников у крымских татар.

Какая польза от того, что испанский и португальский флоты бороздили мировые океаны и совершали кругосветные путешествия? Эти страны обладали лишь исключительно удобным географическим положением на «Атлантической улице». Однако как мореходы они представляли собой полный ноль. Весь XVI век, вплоть до битвы при Лепанто, испанский флот на протяжении пятидесяти лет не одержал ни одной победы в столкновениях с османскими кораблями.

При этом турки были флотоводцами никудышными. На море они всегда проигрывали нашим казакам в соотношении три к одному. Если бы московские цари позаботились о плацдармах на атлантическом побережье, именно русские люди заселили бы Латинскую Америку, Африку, Австралию и другие территории.

Северные страны – Англия, Голландия, Швеция и прочие – были настолько слабы, что платили дань османам (точнее, берберийским пиратам) на море вплоть до 1815 года. Так с какой стати мы тогда выписывали за огромные деньги европейских специалистов? Что толку, что европейцы построили для сына нынешнего царя, Алексея Михайловича, корабль «Орел», совершенно не приспособленный ни для речных плаваний, ни даже для Каспийского моря? Деньги на ветер!

А Пётр Первый и его знаменитый флот, который европейцы, враги по народности и вере, уговорили царя построить под Воронежем? Якобы крайне необходимый для взятия Азова? Ведь в итоге с турецким флотом разобрались казаки Флора Минаева на своих чайках. А построенный за большие деньги из сырого леса флот Петра Первого попросту не мог плавать и через несколько лет, в 1711 году, после Прутского похода и сдачи всех азовских завоеваний, был бесполезно сожжён.

Конечно, сейчас Колесо Фортуны понемногу склоняется в сторону европейцев. Весь XVI век османы и европейские католики взаимно истощали свои силы в бесконечных войнах. Тем временем в тылу северные европейские протестанты, избежавшие этих сражений, постепенно развивали прогресс и начинают вырываться вперёд. Но сколько времени Россия потеряла из-за того, что встала на сторону проигравших!

В то время как нужно было идти по течению: когда были продвинутыми турки – учиться у турок, а когда стали европейцы – учиться у европейцев. Напомню, что вестернизация в России шла непрерывно от Ивана Третьего до 1917 года, то есть столетиями, пятью столетиями. И малоуспешно. Тогда как в других странах этот путь занимал жалкие десятки лет с поразительным результатом.

Так, в азиатской Японии Эпоха Мэйдзи официально начинается 23 октября 1868 года, а уже в 1905 году, то есть через тридцать с небольшим лет, японские вооружённые силы, отстроенные при помощи англо-американского капитала, вступают в схватку с российской императорской армией и действуют против неё весьма успешно. Является ли азиатская Япония с тех пор отсталой страной? Безусловно, нет. С тех пор это одна из самых передовых стран мира…

Однако, если для отсталой Японии хватило меньше сорока лет, причём без всякого избавления от природной «азиатчины», чтобы выйти на один технологический уровень со вполне развитыми европейскими странами, то что толку в постоянных и бесконечных европейских реформах Петра Первого и Екатерины Великой? Со стрижкой боярских бород и обряжением русской аристократии в колготки?

Даже перед Октябрьской революцией философ Н. Бердяев пророчествовал:

«Дело Петра Великого ещё не закончено в России, а только став европейской культурной страной, Россия в силах будет бороться с мировым мещанством. Азиатская некультурность и внутреннее рабство сказались и в характере русской власти, и в характере русской интеллигенции, и в чёрной сотне, и в красной сотне. Татарин ещё сидит в нас, и этот татарин должен быть изгнан из России».

Вот это да… Как же так? Неужели русские настолько неспособны, что за полтысячи лет не могут усвоить знания? Неужели они изначально уступают европейцам и японцам? Вовсе нет. Даже нацистский генерал Швабедиссен, скрепя зубы, признавал превосходство русских над немцами:

«Такие национальные черты русских, как упорство, стойкость, бережливость и особенно послушание, вместе с безжалостными тоталитарными методами управления со стороны государства, заложили хорошие основы для подготовки авиационного персонала. Широко распространенное в те годы мнение о том, что у русских очень мало, если не сказать – совсем нет технических способностей, было опровергнуто. Правдой оказалось совершенно противоположное».

Прямо загадка природы какая-то!

Вестернизация не принесла нам никакой ощутимой пользы за прошедший период. То, чем мы занимались почти двести лет, было хуже, чем преступление. Это была ошибка. Зато сколько вреда мы получили! Глава христианского мира, папа Римский, постоянно отправлял в Москву своих посланников из ордена Иезуитов. Для них цель – подчинение всех людей власти римского папы – оправдывает любые средства. И что в результате?

Ученые исследовали останки Ивана Грозного и всех его наследников. У всех обнаружены явные признаки отравления мышьяком и солями свинца. Вот вам и первый династический кризис, когда династия Рюриковичей на престоле угасла. И чем это закончилось? Лжедмитрием Первым, Лжедмитрием Вторым, польской интервенцией и попыткой европейцев захватить власть над русскими.

Успокоились ли в Европе? Как бы не так! Вскоре европейские мастера построят в Москве дворцовый водопровод из свинцовых труб. Якобы позабыв о том, что свинец — это тяжелейший яд. И что в итоге? Романовы тоже полностью вымерли. За исключением Петра Первого, который большую часть времени проживал в загородном дворце в селе Преображенском. Впрочем, согласно исследованиям современных медиков, Петр не был нормальным человеком, а был классическим психом со справкой. И именно на нем династия фактически и прервалась. И к власти в России наконец пришли заморские немцы. Совпадение? Не думаю. Один раз еще можно было бы поверить, но последовательное вымирание за короткий период сразу двух русских династий и захват власти иноземцами наводит на невеселые мысли.

Будущее пока туманно, но сейчас у нас другие, более насущные заботы. В конце 1612 года, в ожесточенных боях, мы отвоевали у поляков разоренную Москву. Испуганные моими партизанскими действиями в Кремле, казаки Трубецкого разбили польского короля Сигизмунда, который после кровавого взятия Смоленска направлялся к столице. Перепуганный Сигизмунд заперся в Краковском замке, предпочитая наблюдать за ужимками своих любимых обезьян, карликов и попугаев.

Отступление короля Сигизмунда дало московскому правительству возможность созвать Земский собор для избрания нового царя. Страна, подобно "дурной шее, скучающей без хомута", томилась без правителя. В 1613 году на Поместном Соборе был избран новый царь России. Изначально делегаты выбрали казачьего князя Трубецкого, но у него было слишком много противников в стране.

Русская летопись так описывает казаков из войска князя Трубецкого: «Многое раззорение христианом творяху и грабежи и убийства везде содеваху, и кто может изрещи злое то насилие их, и сия беда последняя бысть горше первыя (то есть нашествия поляков), а смирити и унять их невозможно, собрася бо казаков сих множество, и бысть мятеж сей и насилию по всей земли».

Поэтому, сославшись на регламент, результаты этих выборов были отменены. Неудобства, доставленные Трубецкому, компенсировали землями и деньгами.

В результате длительных переговоров к власти пришла компромиссная фигура – Михаил Романов. Шестнадцатилетний юноша, по сути, был «пустым местом». То, что многих Романовых в 1918 году расстреляют за никчемное правление, тогда еще никого не смущало.

Благодаря хлопотам его матери, инокини Марфы, и дяди, думного боярина Ивана Никитича Романова по прозвищу «Каша», а также при моем скромном участии, 11 июля 1613 года этот юный царь, дед Великого Петра, возложил на свою главу венец Мономаха.

Между тем, в стране оставались многочисленные претенденты на престол: польский королевич Владислав, избранный Боярской думой в 1610 году, «самовыдвиженцы» – Лжедмитрии Третий и Четвертый, и атаман Заруцкий. Поляки были пока слишком сильны, поэтому поначалу русские разбирались между собой. Были уничтожены Лжедмитрии и их последователи, казнены Заруцкий, царица Марина Мнишек и ее сын, «воренок».

Однако огромные территории страны оставались оккупированы. Поляки захватили Смоленское воеводство и всю Левобережную Украину, включая Черниговские и Северские земли. Теперь жалкие и подлые литовцы нагло повелевают русскими, которые почти тысячу лет держали их в положении рабской черни.

По принципу «клин клином вышибают», еще царь Шуйский запустил в страну и других интервентов: шведов и Крымского хана. Теперь зверские шведы оккупировали северо-западные земли вместе с Новгородом, а хищная крымская орда расположилась в южных русских землях, где все грабит напропалую, отправляя многочисленные караваны рабов на юг, в Каффу.

Остаток русских территорий уже не представляет собой кипящий котел, на котором алхимик варит свои зелья. Скорее это раскаленные угли, уже покрывающиеся толстым слоем пепла. В основе Смуты лежали два внутренних конфликта. Во-первых, закабаление крестьян, введение крепостного права, чему все нормальные люди сопротивлялись как могли. Введенное регентом полоумного Федора Иоанновича, Борисом Годуновым, хитростью, в качестве временной меры на несколько неурожайных лет, путем отмены Юрьева дня, рабство крестьян вызвало огромное неприятие в народе, что и привело к Гражданской войне, то есть Смуте.

Проникнитесь ужасом этой мысли, оцените все роковое значение этого слова: «раб»! Понимаете ли, «раб» – бесправный, унижаемый, которому ежеминутно грозит позорная смерть и еще более позорный труд… Ах, разве это можно передать словами? Это надо испытать самому.

Во-вторых, на это обстоятельство вдобавок наложилась попытка уничтожить донское казачество. Потомок татарского мурзы Чета, царь Борис Годунов, искренне пытался помочь туркам и татарам устроить геноцид казаков, организовав на Дону эмбарго, блокаду, запрет продавать порох и оружие. Что так же привело к закономерной войне. Так как донцы добровольно умирать решительно не желали.

Сейчас, конечно, многое утряслось. По умолчанию. Недаром в народе появилось пословица: «пришли казаки с Дону – погнали ляхов к дому». Донские казаки, поставив своего царя, Михаила Романова, большей частью вернулись на Дон. Заниматься турками и татарами. Или продолжили заниматься покорением Сибири. Все это столетие казаки с буйной отвагой и удалью продолжат идти «встречь солнцу», покоряя народы и территории, налагая на местных жителей дань, пока к 1699 году не выйдут широким фронтом к побережью Тихого океана, захватив Камчатку и Чукотку.

С крепостным правом тоже определились. Кто готов был стать рабом, тот им стал, кто не захотел - избежал этой участи. Чужие пороки — лучшее оправдание собственных. Каждый 12-й активный мужчина мобилизационного возраста пошел в «воровские казаки», которых сейчас правительство активно переводит в служилые. Так же никакого крепостного права не было на малонаселенных окраинах. Типа Дикого поля или русского Севера.

Остальные «трудолюбивые поселяне» смирились. Благо крепостное право сейчас молодое и не сильно походит на свой классический вариант. Крестьян просто прикрепили к земле, под церковным предлогом, что земля имеет полное право быть обработанной. Правительственные мельницы мелят медленно, но неотвратимо. Полное рабство наступит потом, при Петре Великом и Екатерине Великой, когда цари-реформаторы русских будут гнобить наравне с африканскими неграми и даже более того. А пока имеются только робкие попытки идти по этой дороге. Погружаясь в недра вечности. То есть классического античного римского рабства.

В общем, массово изменники на Руси перевелись, и теперь кого ни остановишь, все православный да православный.

Но не все крестьяне или воровские казаки нашли себя в новой жизни. И занялись общественно полезным трудом. Подобная мысль могла прийти в голову разве человеку в белой горячке. Сейчас многие считают более прибыльным заниматься разбоем, чем набивать мозоли на руках и ногах, ковыряясь в земле.

В провинциях до сих пор орудуют банды «махновцев». Которых пока называют «шишами». Прибавьте к ним запорожских казаков - полную сволочь. Они служат то турецкому султану, то его вассалу крымскому хану Джанибеку Герею, то польскому королю Сигизмунду. Кто больше заплатит, тому и служат. Среди них держит фишку некий самозванный «гетман» Петро Сагайдачный. Который на самом деле мелкий польский шляхтич по фамилии Конашевич. По прозвищу Срачкороб. Да к этому приплюсуйте польские отряды грабителей, и вы ощутите всю прелесть текущего момента.

Глава 2

Самым опасным из польских военачальников, без сомнения, является полковник Лисовский. Смуглый, с цыганской чернью волос и густыми черными усами, он недавно нанес сокрушительное поражение князю Пожарскому, незадачливому претенденту на русский престол. По последним сведениям, сейчас Лисовский, потрепанный войском Пожарского, укрылся где-то под Ржевом. Там он зализывает раны, собирает под свои знамена охочих людей и готовится к новому набегу.

Впрочем, желающих в его отряд набирается все меньше. Россия истощена до предела, и запорожцы под предводительством Сагайдачного переключили свое внимание на грабеж Турции. Этим летом они планируют разорить Синоп, действуя, правда, в связке с донскими казаками.

А наш пан полковник, чья внешность поразительно напоминает орангутанга, продолжает совершать многочисленные рейды по Московии, якобы действуя без ведома польского короля. Он перенял у татар тактику мобильных конных отрядов: без обоза и артиллерии, преодолевая до ста километров в день, он внезапно обрушивается на города и села, грабит что может и тут же исчезает. Легенды о зверствах его отряда ходят по всей земле.

Говорят, его бандиты-кромольники находили извращенное удовольствие, засыпая порохом все отверстия у мужчин и женщин, а затем поджигая его. Жертвы умирали долго и мучительно. Уничтожение шло без разбора, без смысла и пощады. Учитывая, что большую часть отряда Лисовского составляли православные украинцы, а также примкнувшие к ним русские "воровские людишки", дело явно не в религиозной нетерпимости. Смутное время породило слишком много садистов, для которых война стала не способом обогащения, а кровавым развлечением.

Теперь, после конфуза Пожарского, я лично решил разобраться с Лисовским. Победа над этим паном полковником не только повысит мой авторитет, но и даст мне определенные привилегии. Я уже упоминал, что Лисовскому на Московской войне пробили пулей голову. Мозг поляка, к счастью для него, не пострадал, хотя через сквозное отверстие в черепе теперь прекрасно видны закаты и восходы.

Поляки – народец, прямо скажем, примитивный и недалекий. Недаром их называют "белыми неграми". Но в этом, как ни странно, кроется и их сила. Голова полякам для жизни, по сути, не нужна. Отрубите курице голову – и она еще долго будет метаться по двору, пока не испустит дух. Некоторые экземпляры, при должной заботе хозяина, могли прожить целые годы, питаясь и умоляю жажду через шею, и умирали лишь случайно. Подавившись.

Так и Лисовский. Он, по сути, уже мертв, но сам об этом не знает. Он будет жить еще долгие годы, и в один прекрасный момент, под Вязьмой, без видимых причин свалится с коня. Тогда и пойдет легенда, что русская земля устала носить такого негодяя. А то, что его мозг давно умер, – это уже детали, не имеющие значения.

Мне же совершенно не интересно ждать, пока Лисовский помрет своей смертью. У меня своих дел полно. Неужели я не смогу перехитрить какого-то безголового поляка? Лисовский быстр, как ветер, и русские воеводы, привыкшие к многочасовому послеобеденному отдыху, никак не могут его поймать. Думаю, даже для меня погоня за паном полковником будет затруднительной. Гораздо проще определить, где он появится в следующий раз, и устроить ему засаду.

Применяя нехитрую дедукцию, я прикидываю возможные варианты. Кажется, их миллион, но это не совсем так. Главная приманка для "лисовчиков" – богатая добыча. В поисках ее бандиты рыщут, словно хищные волки. Но за долгие годы Смуты почти все русские области разорены. При этом Лисовский никогда не пойдет на юг, в сферу влияния крымских татар. Там, где тоже действуют мобильные конные отряды, он может получить серьезный отпор.

Зато он может забраться на территорию шведов. Эти увальни его точно не догонят. Правда, там он не задержится. Со шведами ему воевать особого интереса нет. Его главная задача грабить. То есть его охотничьи угодья ограничены. С севера Новгородом и Псковом. С юга линией Смоленск и Москва. На восток он тоже далеко от польской границы удаляться побоится. А если непоседливый пан-полковник и вылезет из этого четырехугольника, то ненадолго. В общем, сколько веревочки не виться…

Территория, на которой геройствует Лисовский, покрыта дремучими лесами и непроходимыми болотами. Имеются «реперные точки», тракты, перекрёстки, которых никак не избежать. Остаётся раскинуть мозгами: где пан полковник уже был, где еще нет, как он думает наступать, как отходить с награбленным. В общем, победа на поле боя куется сейчас, сидя за картой. Никуда Лисовскому от меня не деться.

Скоро вся карта передо мной покрылась пометками. Во Ржеве Лисовский уже был, в Вязьме был. Видели его под Кашином, под Угличем, прокрадывался он между Ярославлем и Костромой к суздальским местам, между Владимиром и Муромом, между Коломной и Переяславлем-Рязанским, между Тулой и Серпуховым.

Доходил этот вражина даже до Алексина. Несколько московских воевод, назначенных в соответствии с древним предрассудком местничества, были пущены в погоню за Лисовским, но они лишь бесплодно кружили из одного места в другое, без особого толку. Только лишь в Алексинском уезде сошелся с паном Лисовским было князь Куракин. Но не смог причинить полякам большого вреда и перехватить им путь для отступления в Литву. Такие вот пироги. С котятами.

Мозги скрипят…

«Вот и думай, друг ситцевый! Умудряйся и дело государево справлять, и свою башку от вражеской сабли сберечь».

Я определился с местом встречи. Которое, как всем известно, изменить нельзя. И перебазировался для устройства засады на псковский тракт. Место здесь замечательное, козырное, - с одной стороны непроходимые болота, мрачные омуты, трясины, с другой – дикие столетние леса с дремучими чащобами, черным ельником, буреломами, лешими и волками.

По опушке леса мы соорудили засеку, а позади нас частично разобрали гать через болото, так что проехать там можно только поодиночке. В общем, почти тупик. Одна беда –«лисовчиков» будет числом пару тысяч, может две с половиной, а у меня и полутора тысяч бойцов не наберется. При этом Пожарский с лисовчиками не справился и пятитысячной армией. Чуть было позорно не проиграл.

Поэтому, по пути, из Торжка, я прихватил с собой легкую артиллерию. В основном фальконеты или полупушки малых калибров. Тащить их не так тяжело, а в бою помощь от них может быть огромная. Так же я по дороге выгребал различный мелкий железный лом из всех кузниц. Мелко порублю железяки — вот и будет картечь. Мой гостинец для поляков.

Глава 3

Скоро сентябрь, но погода для боя стояла идеальная: ни жарко, ни холодно, настоящий местный вариант бабьего лета. И это было нам на руку, ведь дождь мог бы испортить всю обедню, если бы отсырел порох, то он сорвал бы всю нашу засаду.

Сейчас наш отряд занял позицию за засекой, на опушке леса, густо поросшей деревьями и кустами. Между ними, по краю болота, извиваясь, тянется дорога на Торжок. Я не князь Пожарский, чтобы тупо сходиться в рукопашную с бронированными поляками. Я умею думать. И эту польскую сволочь я прекрасно перестреляю с дистанции.

Все укрылись в тени, затаились. Ветра нет, ни одна ветка не шелохнется. Привыкший к нам лес живет своей жизнью: птички поют, кузнечики стрекочут.

Идет авангард «лисовчиков» – около восьми сотен. Бредут, петушары! По дороге медленно тянется импровизированный обоз из конфискованных крестьянских телег, доверху наполненных награбленным добром. Впереди скачет разведка – три десятка «почтовых». Рожи у них зверские, зато они без доспехов, налегке, только в кафтанах и кунтушах. Все на вид схожи, как истертые медные монеты. Это голопузая гусарская челядь. Название происходит не от слова «почта», а от слова «почет». Гонор у поляков прет даже в мелочах.

За ними, отставая метров на восемьдесят, движется основной отряд из пяти сотен «товарищей»-гусар и челядинцев в разномастных доспехах. Полный латный доспех, сочленённый, поэтому называемый «раком», имеют не больше полусотни из них. Никаких живописных крыльев, которые поляки от большого ума позаимствовали у турецких конников «акинджи», никто из этих гусар не имеет. Крылья предназначены лишь для красоты, для парадов, а не для боя.

Дальше неторопливо катят арбы, запряженные лошадьми и нагруженные с горкой, накрытой сверху кожаным брезентом. Скорее всего, там сложены провиант и награбленная добыча. В арьергарде скачут сотни две конных пикинеров без доспехов, а следом за ними завершают колонну еще с полсотни конных рейтаров, вооруженных пистолями, и пара десятков конных арбалетчиков.

Где-то из задних рядов лисовчиков доносится песня, исполняемая пьяными голосами:

«Мы все в броне и латах,

под командованием гетмана Жолкевского,

дружно

пойдем в поход на Рейн!»

Вишь, какая у них вольница! Мы тут с часу на час ждем начала драки, а они, беспечные, себе и в ус не дуют! Явно пан Лисовский уже не тот, что прежде. Раньше он прекрасно умел держать свою орду в кулаке. Я же прекрасно знаю его по польской армии, да по Тушинскому лагерю. У него, бывало, расправа короткая: ладно так ладно, а не так, так пулю в лоб! Бывало, как закрутит усы да гаркнет, так во всем лагере услышишь, как муха пролетит…

А сейчас сдал пан полковник, размяк, расслабился.

Я сижу за стволом толстой сосны, к которому прислонена винтовка с кремниевым замком, подвижной прицельной планкой и мушкой.

Уже умеют делать линзы, поэтому собираюсь при случае обзавестись оптическим прицелом. Под деревом валяется много шишек. Рядом лежит степной лук и колчан со стрелами. Из винтовки пулей с железным сердечником удобно дырявить доспехи латных польских гусар. Проверено практикой: любую латную броню на дистанции двести метров моя свинцовая пуля с железным сердечником прошивала запросто. Один выстрел — один труп. Потому что раны получаются жуткие, «грязные». Даже если пуля не попала в жизненно важные органы, легко можно завернуть ласты от заражения.

А из лука удобно бить воинов не имеющих доспехов. Пока один раз из винтовки выстрелишь, возясь с порохом, из лука можно быстро выпустить два десятка стрел. В этом, кстати, заключается основной рецепт побед османского флота в прошлом столетии. Европейцы уповали на медленное огнестрельное оружие, турки на своих лучников. А латы моряки с обеих сторон использовали редко.

Холодный пот стекает по лбу. Я вытираю его темно-зеленым хлопковым платком, который служит мне верой и правдой, и расстилаю на шлеме с наносником, лежащем на толстом корне дерева, чтобы он быстрее высох. Внутренне проклиная обоз, который, кажется, движется черепашьим шагом, я срываю сухую травинку и начинаю жевать. Стрелки рассредоточились по флангам, готовясь к бою. Их лица выдают то же мучительное ожидание.

Бой начнется по моему сигналу. Моя цель – командир польского отряда, которого легко узнать по добротной вороной лошади и богатому панцирю. Как только он падет, в дело вступят мои "орлы". Стрельцы и казаки получили приказ: по моему выстрелу поразить ближайшего врага. С тридцати метров промахнуться сложно, но всегда найдутся те, кто "попадет в молоко". Впрочем, некоторые стрелки окажутся так близко к противнику, что при желании смогли бы пожать ему руку.

Пушкари с малокалиберными фальконетами тоже присоединятся к "веселью", обрушив на врага картечь и железный лом. Эти бронзовые пушки на двух колесах, со стволом около метра с четвертью и калибром в два-три дюйма, получили свое название от итальянского "фальконетто" – "молодой сокол", чьи барельефы украшали ранние образцы. Они стреляют небольшими чугунными ядрами размером с персик на полтора километра или картечью на триста метров. Сейчас мы будем бить картечью – маленькими сосновыми поддонами, завернутыми в полотняные мешочки, словно гроздья винограда.

Пока наши пушки замаскированы срубленными зелёными ветками и накрыты промасленной полотняной тканью – местным аналогом брезента. Но они быстро вступят в дело. Расположенные на флангах, они обрушат на врага перекрестный огонь картечью, уничтожая все живое вдоль дороги на значительном расстоянии.

При этом важно помнить: поляки – конченые трусы. Это наглядно показали события Второй мировой войны. Люди, которые ужасаются, едва завидев врага, целые полки которых обращаются в бегство от одного лишь ружейного выстрела, приходят в панический ужас от снарядов, убивающих их женщин и детей. При этом любопытно, что чужих женщин и детей поляки, лишенные даже намеков на рыцарства, сами убивают безо всяких сантиментов. Если бы не Красная армия, за которую обязан молиться любой взрослый поляк, и в XXI веке в Варшаве поляков не пускали бы во все приличные дома и рестораны. А ездить в городских трамваях они могли бы только в специальных отсеках, предназначенных для перевозки скота.

У нас же тут и ружья, и пушки. Для поляков шансов нет. Однозначно.

Моя цель едет во главе отряда гусар. Командиру отряда чуть за сорок. Длинные черные волосы ниспадают за плечи, а пышные усы, его гордость, торчат вбок и загнуты на концах вверх, с редкими седыми волосками. Очередной шляхтич, которых сейчас в Речи Посполитой пруд пруди. Вероятнее всего, этот молодчик сбежал из тюрьмы, где сидел за многочисленные убийства, изнасилования и вымогательства. На его темени – маленькая красная шапочка, словно у католического монаха, прикрывающая тонзуру. Покрытый бесцветным лаком, чтобы не ржавел, шлем типа салад мирно висит на передней луке седла. Поверх доспехов надето белое сюрко, чтобы не сильно нагревались, из-за чего поляк чем-то напоминает мне крестоносца. За исключением того, что вместо тевтонского креста сюрко украшает стилизованное изображение священного змея.

За ним скачет хорунжий с длинным копьем с хоругвью. Ветра нет, узкое полотнище обвисло, поэтому различаю только цвета — красный и белый. Традиционненько.

Пора. Мочи вонючих еретиков! Я стреляю с колена. Делаю это так же хладнокровно, как ветеринар умерщвляет животное, больное бешенством, и с таким же отсутствием удовольствия.

Пуля попадает поляку немного выше переносицы. Командир резко дергается и медленно кренится вправо. Упал он или нет, не успеваю заметить, потому что, сместившись за ствол сосны, бросаю винтовку, а сам хватаю лук и вытаскиваю стрелу из колчана. При помощи кольца на большом пальце со скрипом натягиваю тетиву и выпускаю стрелу в ближайшую бездоспешную цель. Тетива с хлопаньем бьет мне по левой руке, защищенной кожаным наручем.

Степной лук очень тугой, поэтому вздумай я пострелять без кольца и наруча, то я за двадцать минут бы ободрал всю кожу с пальцев, выдернул бы их из суставов, а моя левая оконечность руки превратилась бы в одну сплошную болючую гематому. Для того, чтобы бить из степного лука приходится прилагать усилие в семьдесят килограммов. Причем одной рукой. Естественно, что двумя-тремя пальцами одной руки ты на перекладине ни в жизнь не подтянешься. Без фатальных последствий для своего здоровья.

В это время со всех сторон с поразительной быстротой и эффективностью грохочут выстрелы фузей и пищалей. Воздух быстро наполняется едким запахом сгоревшего дымного пороха. Покровы с пушек сброшены, и пушкари быстро присоединяются к веселью. Залпы пушек звучат басовитей и солидней, весомей, чем выстрелы из мушкетов. Артиллерия — это вам не татар в чистом поле гонять.

Клубы дыма и моря огня обрушивают на поляков свинцовый и железный дождь. Секущий все живое. Выкашивающий поляков пачками. Залп с короткой дистанции по крупным целям дает впечатляющий результат. Дорога, петляющая вдоль болота, превратилась в арену настоящей резни.

Большая часть гусар со товарищи из основного отряда валяются на земле. Кто-то отмучился сразу, кто-то катается по холодному дороге, оставляя на ней красноватые пятна размывшейся крови. Так же, на земле, добавляя колоритных красок, бились раненые лошади, истеричное ржание которых резало уши.

Уцелевшие конники крутились на месте, не зная, что делать. Засеку атаковать верховому глупо, спешиваться - непривычно.

Продолжаем экзекуцию до полного катарсиса!

Я бил стрелами практически в упор, не особо целясь, лишь бы не попасть в нагрудник. Главное – вывести противника из боя. Если кто-то останется жив, его прирежут кинжалом. Пленные нам не нужны – лишняя обуза.

Я не одинок в своих предпочтениях: среди казаков встречаются настоящие виртуозы лука, так что поток наших стрел был весьма плотным. Впрочем, лисовчикам грех жаловаться на наше гостеприимство. Стрельцы из пищалей тоже работали на пределе, перезаряжая оружие с невероятной скоростью. Не отставали и пушкари. Мы обрушили на врага настоящий шквал огня.

Прием получился жарким. Борьба шла на минимальной дистанции против поляков, скованных условиями местности. Это чем-то напоминало уличную драку в узком переулке.

Противников с одинаковой яростью убивали сотнями разных способов. Их уничтожали выстрелами в голову из ружей или луков, сжигали заживо зажигательными бомбами или забрасывали керамическими ручными гранатами, заряженными черным порохом. Или разрывали на куски картечью. Где-то с краю, от чистого жизнелюбия, наши уже пустили в ход бердыши, разрубая поляков на части. Вражеские конные солдаты находились так близко, но были так беспомощны, что их убивали толпами.

Выпускаю десятую стрелу и замираю. Неприятель буквально стерт с лица земли. Передо мной – пейзаж смерти. Кроме возниц, прятавшихся под арбами, на дороге остались только раненые и убитые. Вдали виднелись удирающие конники, бросившие свои длинные пики. По ним больше никто не стрелял. Бесполезно. Сто метров для нынешнего огнестрельного оружия – предельная дистанция. Пушки же так быстро не повернешь и не зарядишь. Так что кто успел, тот уцелел. Остальные лягут в сырую землю.

На дорогу выходят стрельцы и казаки, а также прятавшиеся дальше в лесу слуги. Они начинают добивать раненых, собирать и сортировать трофеи. Заранее был отдан приказ никого не брать живым.

Что ж, все прекрасно укладывается в местную парадигму: «Когда убиваешь одного – ты убийца, когда тысячу – герой…»

Когда снимали доспехи с убитого командира вражеского отряда, обратили внимание на рану во лбу. Кровь в ней подсохла, образовав темно-красную воронку круглой формы. Это уже мой фирменный знак. С моей отличной снайперской подготовкой нетрудно попасть на такой короткой дистанции.

Первый раунд мы выиграли. Теперь нужно отыграть вторую часть Марлезонского балета.

Трофеи складываем в лесу под присмотром немногочисленных слуг, сами же тащим телеги назад по дороге. Мои всадники – казанские татары, башкиры и ногайцы – параллельно уже должны были найти основной отряд пана Лисовского. Засыпать поляков стрелами, увлечь за собой и притащить на хвосте к выбранному мной месту для битвы. Расположенному как раз в нашем тылу у болота с полу разобранной гатью.

Здесь же сильно не развернуться. Небольшой отряд из засады уничтожить самое то, но столкновения крупных воинских масс тут организовать затруднительно. Для схватки трех тысяч воинов нужно место по просторней. Так что придется поворочать телеги и пушки. Протащить их метров восемьсот. Хотя это был весьма трудоемкий процесс, доставляющий нам немало хлопот. Но дело того стоило. Во-первых, увидев свои семь сотен погибших товарищей поляки разъярятся и злее будут. Во-вторых, и нам здоровее будет не сражаться бок о бок с трупами на буквально летней жаре.

У меня шесть сотен «степных волков», всех мастей инородцев, прихваченных мной из Казани. Еще шесть сотен составляли бывшие «воровские казаки» атамана Тимофея Волосатого. Они соблазнились слухами, что у лисовчиков в лагере, люди говорят, золота и серебра хоть возами вози! Пырни любому поляку клинком в брюхо, так оттуда вместо крови золотые червонцы потоком потекут. Кроме этого, к ним пристало по дороге до двух с половиной сотен городовых стрельцов и прочих охочих людей. Плюс пять десятков пушкарей с прислугой, забранных мной из Торжка. В общем, не бог весть какая армия. Великое дело с малым и плохо обученным войском устоять против бесчисленных врагов…

Глава 4

У полковника Лисовского, по разным подсчетам, должно оставаться под рукой от 1300 до 1800 жолнеров и гусар. Это отборная и хорошо вооруженная сволочь. Теперь все зависит от того, соблазнится ли пан-полковник на атаку. А значит, нам снова придется прикинуться испуганными, сирыми и убогими, спрятав наши пушки подальше от любопытных глаз.

Кроме того, степняки подобны комарам: если их не прихлопнуть, они будут назойливо виться рядом, потихоньку стреляя из луков и пуская врагу кровь. В степи, где у беглеца тысяча дорог, поляки их бы не догнали. Но в данной местности, где отступать особо некуда – упрешься в лес или болото – польская конница будет испытывать сильное искушение разобраться с моей татарвой раз и навсегда. Благо, численность их конницы это позволяет.

Мы успели прибыть на место и спрятать пушки под полотнищами. Часть телег пока остаются вне лагеря. Нам нужно изобразить, что нас застали врасплох, на марше, и что дальше пути нет. Гать через болото полуразобрана, телеги не пройдут. Тут либо бросать добычу и пытаться спастись поодиночке, либо сражаться там, где тебя настигла погоня. Именно так должны подумать поляки и приободриться.

Наконец, цепочкой появляются наши татары. Многие, оборачиваясь в седле, выпускают по преследователям «парфянские стрелы». Полякам тоже негде разогнаться по дороге между лесом и болотом, поэтому их конница не сильно напирает, держась на расстоянии.

Наша степная конница заскакивает в табор из телег и спешивается. Табун лошадей отгоняют к дельте ручья, где он впадает в болото. Скотины у нас много, так что пить ей есть где. Да и людям пресная вода не помешает. Телеги преграждают путь польской коннице, но не везде. Например, у ручья никаких телег нет. Мы должны оставить проход, чтобы поляки соблазнились пролететь по мелководью. Все равно они упрутся в стесненный табун и не проберутся среди коней. Такой же проход организован и с другой стороны, у болота. Если господа-гусары соблазнятся там атаковать – милости просим.

Словно в панике, мы заделываем оставшимися телегами проход за татарской конницей. В нашем гуляй-городе зияют пробелы с боков, у ручья и у болота. Наши пушки пока скрыты от глаз любопытных поляков. Да и людей не так уж много. Часть слуг охраняют трофеи и наших лошадей на лесных полянах. У татар коноводы тоже остались в лесу, сторожа заводных лошадей. А все татары у меня «о двух конях» или «о трех конях», так что лишние животные нам в гуляй-городе совершенно не нужны. Плюс, чтобы не испугать поляков, три сотни казаков и стрельцов укрылись в лесу. Их задача – атаковать неприятеля с тыла.

Так что в лагере нас всего тысяча и еще одна сотня. Не так уж много. На вид почти все без доспехов, так что многие сойдут за обычных обозников. Кроме того, больше половины из нас – татары, которых поляки за нормальных пехотинцев не считают.

А татары якобы оказались в ловушке, поэтому будут погибать пешими. Так как дальше дороги нет. Приплыли. Через полу разобранную гать, через болото, большая часть кочевников все равно бы не успела скрыться от погони. Так как без мобильности, без дорогих доспехов, татарам слабо тягаться против тяжелой польской конницы, латных гусар.

Впрочем, наша диспозиция не такая уж и слабая. В болото выдаётся полуостров, который мы почти перегородили цепью телег. С одного фланга нас подпирает ручей, за ручьем теснятся наши лошади. Так просто наш орешек не разгрызть. Да и осаждать нас бесполезно. Пресной воды у нас полно, а на трофейных телегах полно провианта. Великое множество хлеба, сала, проса. Проблемы только с сеном.

Что же касается татар, то в их черных глазах блистает все неукротимое мужество диких сынов неприступных степей Заволжья. Чувствуется, что они готовы биться насмерть. Сражаясь за богатую военную добычу. И совсем немного - за веру православную.

Что же, все верно. Сын в отца, отец во пса, а все вместе в бешеную собаку! Одно слово — ордынцы!

Остальные тоже не подведут. Встанем, все как один, под старыми, овеянными немеркнущей славой знаменами, сжимая в руках грозное оружие. Снова услышим мы гулкий топот лихих конных лав и сабельный звон жуткой сечи, посвист татарских стрел и гром русских пушек.

У меня наготове и винтовка, и лук. И парочка кремневых пистолетов. Из тех, что метров с десяти часто попадают в цель. Имеется и сабля. Дамасское лезвие ее было острее бритвы бродячего восточного цирюльника, который бреет головы без мыла, ограничиваясь смачиванием водой из ближайшего арыка, и никогда не царапает кожу.

Мои бойцы уже знают, что я стреляю из лука так же метко, как из винтовки, но быстрее. Правда, стрела не так убойна, как пуля с металлическим сердечником. Хорошую кирасу разве что на малой дистанции пробьет. Перед походом я с помощью московского кузнеца, отковавшего мне стальные сердечники, залил их в формах свинцом, изготовив сотню «бронебойных» пуль. Проверю качество нынешних доспехов.

На открытом поле у болота постепенно собирается польская конница. Простор этого места, очевидно, приводит их в восторг – идеальное пространство для развертывания конницы в боевой порядок. Эти "лисовчики", как их называют, все конные, каждый о

двух лошадях. На первый взгляд, их здесь более полутора тысяч, и, вероятно, где-то отстал обоз с охраной.

Поляки выстраиваются для боя. В первой шеренге – сплошь молодцы, один к одному, в шлемах-шишаках: полусферических, с продольным гребнем, пластинчатым назатыльником, наушами и козырьком, через который пропускается и винтом крепится носовая стрелка. Тело всадника защищено кирасой. Из-за ее сходства с панцирем членистоногих поляки называют такой доспех "раком". Если комплект неполный, а только передняя часть, что встречается довольно часто, его называют "полураком".

Кираса по возможности дополняется оплечьями, наручами и набедренниками. Часто эти латы настолько неудобны и тяжелы, что редко встретишь воина старше тридцати пяти лет, у которого от таких доспехов не болели бы спина и плечи. На ногах у шляхтичей – яркие красные или желтые сафьяновые сапоги. За спиной висит звериная шкура: медвежья, рысья или, на худой конец, волчья.

Крыльев снова нет ни у кого. Из брони на лошадях – лишь металлический или кольчужный нагрудник, и то всего у полусотни. Эта первая шеренга, видимо, состоит из "товарищей" – так называют себя гусары, подобно казакам (или казаки подобно им). Их набралось около трех сотен. Остальные тысяча с лишним всадников – "почтовые", слуги и прихлебатели – составляют легкую конницу.

Все всадники вооружены пяти метровыми пиками, которые во время атаки упирают в "ток" – своеобразный кожаный рукав, притороченный к седлу. Ниже наконечника часто приделан "прапорец" – удлиненный в несколько раз флажок, на котором вместо герба изображена эмблема хоругви. Примерно на каждый десяток приходится один прапорщик.

У каждой хоругви, а в ней может быть от тридцати до четырехсот человек, есть хорунжий, то есть знаменосец. В кобурах у передней луки у "товарищей" один или два пистолета, а у богатых шляхтичей имеется еще одна пара за поясом. Ружей нет ни у кого, за редким исключением, лишь подтверждающим правило. С длинноствольным огнестрелом поляки совсем не дружат.

У нескольких "почтовых" я разглядел луки. Но с луками поляки тоже не очень. Этот лесной, дремучий народец лук совсем не уважает. Впрочем, это могут быть запорожцы или другие малороссияне. Или вообще караимы или липки – польские служилые татары.

Для пробивания доспехов "товарищи" используют кончар – полутораметровый узкий трех- или четырехгранный меч, заменитель сломавшейся пики. Он особенно хорош против кольчуг и шерстяных бурок и крепится к седлу у левого колена. "Почтовые" орудуют клевцом или булавой. Из рубящего оружия – сабля или палаш.

С белым оружием поляки тоже прогадали. Доспехов у нас почти нет, так что кончар или клевец пролетают совсем мимо. Что же касается польской тяжелой сабли, то я своей легкой десять человек убью, пока они что-то смогут своей изобразить.

Короче, стоит нам избежать удара пик и победа у нас в кармане!

Обе неприятельские армии стояли лицом к лицу, на расстоянии пушечного выстрела, взаимно созерцая одна другую в тревожном ожидании роковой минуты.

Наконец, польская конница построилась отдельными хоругвями численностью около сотни каждая в колонны по четыре перед нашим табором, образовав кривую дугу наподобие полумесяца напротив нашего центра и правого фланга. Понятно, по болоту нас атаковать желающих нет. Совсем. Главный удар будет во фланг, через ручей, а вспомогательный в лоб. Пусть идут, пушки у нас в основном как раз прикрывают ручей. Все учтено могучим ураганом. Чудный будет концерт!

Глава 5

Лисовчики, жаждущие генерального сражения и мести, дружно ринулись в атаку. Трижды прозвучало имя Девы Марии, но не как человеческая речь, а как дикий, звериный рев. Пан полковник разделил свою конницу на два больших отряда. Протрубил трубач – и оба отряда, намереваясь ворваться в наш табор с флангов по мелководью, устремились вперед. У шляхтичей, отчего-то, живет неистребимая уверенность в собственном превосходстве.

Польские всадники скакали хлынцой. Прорывать строй пехоты они не собирались, так что скорость сейчас не имела значения.

Через болото решили хитроумные шляхтичи все-таки ломиться? Что ж, флаг им в руки! Ума нет – считай, калека!

До нас доносились звуки лошадиного фырканья, стук копыт, тихий звон доспехов. Конная лава являла собой зрелище неземной красоты, если бы не была так опасна. Эти люди скакали, чтобы победить или умереть, и, казалось, не было в мире силы, способной остановить эту живую волну ярости. Гибель русского войска, а вместе с ним и падение России, казались уже неизбежными.

– Бей! Руби! Хвала Езусу Кристосу! – раздавались боевые кличи.

Ну, поглядим, кто ловчее?

Я вспоминаю местные стишки Оливье де Ла Марша. К удивлению, они пришлись мне по вкусу:

«Мне пыл сражения милей

Вина и всех земных плодов.

Вот слышен клич: «Вперед! Смелей!» –

И ржание, и стук подков.

Вот, кровью истекая,

Зовут своих: «На помощь! К нам!»

Боец и вождь в провалы ям

Летят, траву хватая,

С шипеньем кровь по головням

Бежит, подобная ручьям…»

Разгоралось сражение у стен нашего лагеря.

Оглушительный рев битвы – крики, вопли и лязг оружия – сливался в единый хаос. Враг, казалось, почти не отвечал огнем. Стрелять было не из чего. Но мои бойцы встретили неприятеля дружным залпом из всех видов огнестрельного оружия и луков. Спешившиеся татары выпустили целую тучу стрел, которая на мгновение заслонила солнце, неся гибель и смерть полякам!

Фальконеты изрыгали картечь, здесь называемую дробом. При удачном попадании они скашивали сразу нескольких всадников, превращая их в кровавое месиво. Ошеломленные люди падали под огненным натиском. Затем стволы разворачивали, заряжали вновь. Один фальконет, вырвавшись из телеги при выстреле, был тут же возвращен на место и вновь готовился к бою.

Обстрел был непрерывным. Вражеские кавалеристы сыпались с коней, словно перезревшие яблоки, сорванные резким толчком. Но они упорно шли вперед, в жажде реванша.

На правом фланге я отбивал атаку гусар. Первым делом два выстрела из винтовки отправили на землю активного «товарища» на дистанции метров ста пятидесяти. На нем была шикарная кираса, покрытая черным лаком и украшенная золотым крестом во всю грудь. Этот иноземный гражданин, с его телосложением, напоминал мне поставленный на попа микроавтобус. Конь под ним был столь же внушительных размеров. Такая парочка могла бы натворить немало бед в наших рядах. Судя по дерганью пустой головы шляхтича, я попал точно в цель. Пуля пробила глазницу и вышла с другой стороны черепа.

Но поляков так просто не убьешь. Им голова, похоже, без надобности. Слишком живучи, чтобы умереть сразу.

Пока я на автомате перезаряжал винтовку, заметил, как обладатель лакированной кирасы безвольно наклонился вперед, словно желая нежно прижаться лбом к холке жеребца. Пика неловко развернулась поперек корпуса лошади. Ее задел скакавший слева всадник, наконец, выбив хозяина пики из седла. Убитый упал под ноги скакавших за ним лошадей, где и нашел свою смерть в собственном дерьме.

Второму товарищу, на крупном гнедом жеребце, с накинутой на плечи шкурой рыси поверх доспехов, парчи, золотого шитья, червленого серебра и алого атласа, я угодил в шею. Целился выше, но неверно рассчитал упреждение.

Усатый шляхтич, чья богатая одежда, видимо, предназначалась для соблазнения дам, выронил поводья, прижал к шее левую руку в желтой кожаной перчатке и продолжил скакать вперед. Его неуправляемого жеребца увлекали за собой лошади, скакавшие рядом.

Перезаряжать винтовку было долго, поэтому я взялся за лук. Ситуация требовала быстрой реакции – слишком много поляков пыталось прорваться в наш лагерь. Оставленный нами промежуток противникам не сильно помог. Мы там густо рассыпали «чеснок», поваливший массу лошадей. К тому же влажная почва тормозила движение.

Но поляки, охваченные азартом и желанием доказать самим себе декларируемую храбрость, вкруголя объезжали наши крайние телеги, углубляясь в воду, которая доходила некоторым до стремян. И теперь они ломились, словно кровожадные животные, прямо в наш лагерь.

Четыре десятка татар пока сдерживали врагов трехметровыми пиками. Другие кочевники помогали им, непрерывно стреляя из луков, а остальные казаки заряжали ручницы и палили по готовности. На короткой дистанции они били почти без промахов. Сотни воинов были скошены, но благодаря численному превосходству враги продолжали напирать, действуя в беспорядочных комбинациях.

Порохового дыма было столько, что после третьего выстрела мои стрелки, покрытые копотью, стали похожи на негров.

Крики, ор, вопли, выстрелы, залпы, огонь, жар, густой дым, зловоние, разрываемые на куски трупы, лязг оружия, грохот орудий. Людей ранят, убивают, они падают и стреляют. Чисто Содом и Гоморра в последний день Помпеи…

Бойня, мясорубка!

Я тоже не мазал, вгонял стрелы снизу вверх под козырек шишака или в незащищенную спину тех, на ком был полурак и кто подставлял ее мне, удирая. Расстрелял два колчана. Пятьдесят стрел. Чуть не сдох от натуги. С непривычки заболели пальцы правой руки, натягивавшие тетиву, и левое предплечье, набитое тетивой, хоть и было защищено кожаным наручем.

Нападавшим сильно мешала узость фронта атаки и глубина воды, достигавшая метра. К тому же илистая почва болота делала каждый шаг вязким и опасным. Они гибли один за другим, атакуя малыми отрядами в бессмысленной борьбе, не приносящей никакого результата.

Уцелевшие конники, а их осталось меньше половины, теперь не просто отступали, а мчались прочь, туда, откуда прибыли. Поляки, как и французы, сильны первым порывом, когда их переполняют боевые эмоции. Стоит лишь выдержать этот натиск, и эмоции угасают, а затем сменяются прямо противоположными. Это происходит очень быстро, особенно когда рядом падают убитые или раненые сослуживцы.

Но убегать им было уже поздно. Из леса доносились дружные залпы наших христолюбивых бойцов, ссаживающих поляков с седел. Это был полный разгром.

Началась паника, смятение, ужас, страх и беспорядок. По узкой дороге вдоль болота лишь немногие поляки успели ускакать. Большинство отрезанных шляхтичей погибло на этом поле между лесом и болотом.

Пан Лисовский, благодаря резвости своего коня, мог бы ускакать и спастись. Но он не смог. Из-за сильного волнения у него резко подскочило давление, достигнув критической отметки. А поскольку полковник уже был изранен, едва жив, да к тому же горький пьяница, его моментально хватил удар. Тело пронзила судорога, и оцепеневший Лисовский рухнул с коня наземь. Его тело никто не стал спасать – в такой ситуации важнее было спасаться самим.

Около четырех сотен вражеских всадников все же сумели удрать. Остальные дружно полегли на этом поле. Так в один день мы истребили 1800 польских кавалеристов, включая самого Лисовского. Победа была полной. Пощады никому не было. Мы их в нашу страну не приглашали, и в этом мире нет места розовым соплям и гуманизму.

На поле боя осталось более тысячи вражеских трупов. Несколько сотен лошадей флегматично общипывали траву между окровавленными человеческими телами. Боевые кони не шарахаются от крови. Моих бойцов погибло раз в двадцать меньше.

Собираем трофеи. Сейчас людям всё в кассу, всё пригодится: и лошади, и доспехи, и оружие, и монеты, и ювелирные изделия, и даже окровавленная одежда. Голову Лисовскому мы отрубили как доказательство гибели полковника. Но вот беда – у нас с собой нет ни мёда, ни водки. Так что пришлось нам подкоптить отрезанную голову над костром, что не сильно помогло.

Радует, что десятая часть всех трофеев положена мне как руководителю и организатору этого похода. Плюс часть добычи выступит компенсацией моих затрат на вооружение и питание отряда. Так что этот поход уже не выглядит чистой благотворительностью. Я в минусе, но терпимом…

Теперь в Москву-матушку! Хвалиться одержанной победой. Ведь за царём служба не пропадёт.

Глава 6

Москва вновь расцветает после пожаров. За два с половиной года пепелища уступили место новым срубам, и мерзость запустения отступает. В лучах солнца блестят острые топоры, а горками ложится светлая, золотистая щепа.

Незыблемо возвышается Кремль, грозный и величественный, некогда служивший прибежищем польских еретиков. Красная площадь вновь ожила, заставленная торговыми рядами. Грановитая палата, очищенная от сажи и копоти, сияет рядом с собором Василия Блаженного. На высоком царском тереме гордо реет красное знамя с двуглавым орлом.

Однако, видно, что многие дома возводились спешно, без должного внимания к красоте. Низкие, неказистые избы – такова была реальность. Даже боярские хоромы не поражали размахом: просторная светлица отделялась от черной избы теплыми сенями, где обитали горничные, получившие оттого прозвание сенных девушек. Все дома были деревянными, крытыми тесом.

Узкие, крутые лестницы вели из сеней в терем, а вокруг дома располагались погреба, конюшни, клети и бани, все скрытое за высоким забором. Таково было краткое, но верное описание жилищ бояр и дворян этого времени, живших по старинной русской пословице: «Не красна изба углами, а красна пирогами».

Москва вновь полна народу. Каменные стены Кремля и Китай-города служат надежной защитой в эти неспокойные времена. Несмотря на то, что некоторые башни, пострадавшие от недавней осады, готовы были рухнуть, остальные, хоть и ветхие, все еще могли служить обороне.

Посреди Красной площади, в толпе, мелькали высокие боярские шапки. Именитые гости, с семьями, переходили из храма в храм, служили молебны, щедро осыпая золотом и вкладами, умножая оскудевшую монастырскую казну.

Славься, Москва! Недаром ее называют третьим Римом, а четвертому, говорят, не бывать!

Мой прием оказался не таким, как я ожидал. Я – личный друг царя и всей семьи Романовых, не раз выручавший и патриарха Филарета, и его брата «Кашу», и даже самого Мишку. И что же? Стоило мне отлучиться, как у трона появилось столько новых прихлебателей, что и локтями не протиснуться. Инокиня Марфа, мать Мишеньки, несмотря на совершеннолетие сына, по-прежнему ограждает его от государственных забот. Если даже родного дядю царя, «Кашу», Марфа ловко отодвинула в тень, что уж говорить обо мне, человеке, числящемся ляхом, пусть и принявшем православие?

Меня не приняли сразу, и я занялся делами. Познакомился с бойким дьяком Ефимом. Его улыбчивая, открытая физиономия, располагающая к себе издалека, напоминала пенсионера-учителя с козлиной бородкой, любимца детворы. Раньше он служил «Ярославскому правительству» Пожарского, но теперь оказался не у дел, выйдя в тираж. Перебравшись в Москву, он остался без места.

Такой человек мне пригодится. Нынешние времена отличаются от прежних патриархальных, когда поляк мог говорить с русским языком приказов, не заботясь о форме. Теперь же требуются письменные челобитные, и малейшая ошибка в царском титуловании может обернуться обвинением в государственной измене. Еще пару лет назад казалось, что русская бюрократия изжита, а теперь она расцветает и побеждает.

Сейчас без ловкого стряпчего под рукой никуда не деться. Всякие случаются коллизии… Так что на Ефиме теперь вся переписка с царским дворцом. Напоминания какой я хороший. А то сам себя не похвалишь - ходишь как оплеванный.

А у меня лично с местной бумажной бюрократией почти никак. Даже письмо я толком не освоил. Типа устава или полуустава. Там для экономии бумаги буквы лепят одна на другую, все сокращают, никаких знаков препинания, никаких пробелов между словами. На вид сплошной стилизованный узор, типа арабской вязи. И везде вверху точки над «i» либо птички над «й». Означающее какие-то общеупотребительные сокращения. Короче, не то у меня воспитание, не то время, не та страна…

Золотые россыпи Урала обеспечивали мне безбедное существование, позволяя не экономить, не считать деньги, но главная моя проблема крылась не в богатстве недр, а в нехватке рабочих людей. Крепостное право стало настоящим бичом нашего государства: найти работников для переселения на мои земли стало практически невозможно. Шахты, рудники и заводы простаивали, ведь все население центральной России было прикреплено к земле. Покупка поместий с крестьянами обходилась баснословно дорого, а если бы стало известно о моих планах по вывозу людей на восток, цены взлетели бы втрое.

Гулящий народ, всегда готовый к любым авантюрам, теперь был избалован вольной жизнью и совершенно не годился для моих суровых условий. А условия на моих предприятиях были поистине рабскими: гребцы на турецких галерах на их фоне выглядели бы сущими бездельниками. По сути, на моих землях процветало классическое, жестокое рабство в мусульманском обличье – иначе экономика просто не выдерживала. Ведь основной закон экономики гласит: чем дешевле рабочая сила, тем выше доход на вложенный капитал. К этому добавлялись суровый климат, сибирские морозы и колоссальные трудности с логистикой в этом глухом углу.

Таким образом, гулящих людей можно было нанимать лишь в охрану. Но кто же будет работать? На Руси народ стал праздным и избалованным. В эти смутные времена немногие занимались земледелием, опасаясь набегов неприятеля и разорения полей. От безделья и голода целые шайки крестьян бродили под Москвой, занимаясь воровством и грабежами. Жить на Руси стало по-настоящему страшно.

Не стоит забывать, что в будущем на Урале будут жить миллионы. А сейчас под моим началом – от силы четыре тысячи человек. Как в таких условиях развивать металлургический комплекс? Ответ очевиден: никак. Мы до сих пор пребываем на этапе охоты и собирательства. Добываем золото, платину, драгоценные камни "самоцветы", пушнину, пропитание. Понемногу осваиваем цветную металлургию. А вот черная металлургия – дело далекого будущего. Пока существуют лишь кузни, где из привозного металла изготавливаются необходимые изделия.

Людей катастрофически не хватает, и взять их неоткуда. Границы Швеции и Речи Посполитой расширились, и теперь между нами лежит широкий пояс разоренных русских земель. Я уже пытался добывать рабов в Прибалтике. Один раз мне повезло, но постоянные походы туда – верный путь к большим неприятностям. Как гласит русская пословица: «Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сложить».

Денег у меня теперь предостаточно. Я чеканю в своих владениях из дармового золота «угорские золотые», известные также как венгерские флорины. Я бы с удовольствием покупал даже негров – все же это какие-никакие, но рабочие руки. Но в нашем климате африканцы не выживут. Их везут на кораблях работорговцев в нечеловеческих условиях, как сельдь в бочках. Каждому рабу отводится место не больше кубатуры гроба. Хорошо, что их везут в теплые страны, где светло и тепло. Если бы я заказал негритянских рабов англичанам через Архангельск, то получил бы лишь корабли, полные мертвецов. Деньги были бы выброшены на ветер.

Можно было бы покупать рабов в степях, но кочевники довольно малочисленны. От берегов Дуная до побережья Тихого океана их всего набирается в пару жалких миллионов. И что мне остается? Где много народа? Ответ – на юге. Средняя Азия слишком далека. Остаются Персия и Турция.

Персию мы оставим в покое. Нам нужно иметь на границах дружественное государство для торговли. К тому же, Персия – это прямой путь в Индию. Переплыв Каспийское море из Астрахани, из Решта начинается накатанная караванная дорога с колодцами, караван-сараями и сменой верблюдов, ведущая прямо в Индию, вернее, в Пакистан, который сейчас является частью Индии. Сорок дней пути – и ты там.

Этот маршрут сейчас активно используется. В Астрахани находится большая колония индийских купцов, торгующих «колониальными товарами». Персия интересна и сама по себе. Там много селитры, необходимой для производства пороха.

Конечно, селитру сейчас я произвожу и на Урале, но персидская обойдется мне гораздо дешевле. Так как ее себестоимость - копеечная. Всего и трудов, что деревянной лопатой сгребать «земляную соль», белесый налет, что образуется в жарких странах на месте старых кладбищ, свалок, скотомогильников и на руинах древних поселений.

Все надежды России на будущее величие заключается в качестве ингредиентов чёрного пороха, имеющихся в Персии. Чистейшие селитра и сера. Иначе так нам и придется покупать индийскую селитру от англичан. Дорого. Отчего русские солдаты совершенно разучатся стрелять. Как можно чему-то научиться при жалких трех выстрелах на человека в год?

Да добавьте к этому хлопок, что необходим для тканей, а также производства бездымного пороха. Нет. С Персией ссориться мне не с руки. Остается Турция. Народа там проживает очень много. Плюс все люди они не хорошие. Сейчас идет сплошной поток рабов из России к османам. А нужно развернуть его наоборот. Не все же коту масленица? Пора поменять роли в этой игре.

Именно поэтому у меня появились большие планы на донских казаков. Дни и ночи я провожу в Казачьей слободе под Москвой. Мне удалось уговорить Волосатого с его отрядом отправиться на Дон за денежное вознаграждение. Но сначала им предстоит заглянуть в Царицын, чтобы провести переговоры с калмыцкими тайшами.

Калмыки вторглись в Заволжье ещё во времена царя Шуйского и до сих пор держат там всех в страхе. Они безжалостно расправляются как с ногайцами, так и с казахами, которые не могут им ничего противопоставить. Ногайцы даже массово бегут к турецкой границе, на Дунай, в поисках убежища. Не понимаю, почему во времена Ивана Грозного мы так долго возились с татарами и ногайцами, если на деле они оказались настолько слабы.

Казахам же бежать некуда – их никто не ждёт. Единственные, кто оказывает хоть какое-то сопротивление калмыкам, это башкиры. Они находятся немного в стороне и ещё сохраняют воинственный дух.

Для меня эта ситуация сулит двойную выгоду. Во-первых, калмыки невольно обеспечивают мне определённую безопасность. Мой Екатеринбург, который я ещё не осваиваю, но очень хотел бы, находится под угрозой степных вторжений. Поэтому нужно пригласить калмыков за взятку повоевать на юге от наших земель. Пусть «почистят» казахские и башкирские кочевья. Деньги – не проблема.

Во-вторых, не придётся никого лишнего резать: захваченных калмыками рабов я обязательно куплю и найду им применение. Если учесть, что на юге от меня живёт не так уж много кочевников – по моим прикидкам, около пятидесяти тысяч всех племён скопом – то было бы неплохо, если бы калмыки вырезали там пару-тройку тысяч, а ещё пару тысяч пленных продали мне. Это сразу резко снизило бы давление местных кочевников на мои границы. А если с первого раза не поймут намёков – можно будет и повторить.

Ну, а после этого мы уберём камень с дороги – Азов. Всё равно казаки лет через тридцать его возьмут, так как эта крепость мешает им грабить Турцию. Так что поможем донцам преодолеть этот барьер немного раньше.

Наконец, стараниями Ефима я получил пятиминутную аудиенцию в царских палатах. Ходы такие роет подземный умный крот…

— Государственные дела, — коротко бросил я чиновнику и собрался пройти.

Но думный дьяк в предбаннике строго спросил:

— Сударь, царь требует грамоты, подтверждающие ваш титул и благородное происхождение.

Ну, этого добра у меня как грязи! Прочитав бумаги, дьяк даже открыл рот от удивления и поклонился мне в ноги.

Всё же формально я тоже член Боярской думы, игнорировать меня не получится. Так что приём состоялся. Присутствовали царь Михаил и главные «пердуны» из Боярской государственной думы. Ах! Какая эпоха, какие лица! В основном с физиономиями классических армейских «сапогов». Да их хватило бы нескольким Шекспирам и Вальтерам Скоттам…

Всё получилось сумбурно. Зал для царских приёмов роскошью не поражал. Светелка в новом деревянном здании казалась просторной разве что в сравнении с хрущёвскими советскими помещениями. И украшена была, по меркам «новых русских», скудно до безобразия. Если, конечно, исключить многочисленные иконы в дорогих окладах. А так всё скромненько…

Гвардеец у двери объявил меня и ударил древком алебарды в пол.

Я зашёл, бухнулся перед троном на колени, положил голову Лисовского, которую тащил на подносе, на пол. Голова полковника уже изрядно воняла. Царский дьяк, пока я валялся на полу, прочитал сопроводительное письмо, подготовленное Ефимом. После чего мне подали знак удалиться. Вот и всё.

Я ещё посетил одно из заседаний Боярской думы, но принят там был неласково. В сущности, всё понятно. Какой у нас был договор?

Думным боярином я стал ещё во время польской оккупации. Тогда я был не один такой. За мои геройские подвиги на военной и административной ниве мои полномочия в Думе утвердили и при новом режиме. Впрочем, там была всеобщая амнистия, коснувшаяся не одного меня. Мол, кто старое помянет – тому глаз вон.

Мои липовый титул немецкого барона Бахера получил подтверждение в Бархатной книге в качестве русского князя Бахтерева. Я получил на кормление удел на окраине страны. За Уралом. И должен был там сидеть тихо и не отсвечивать. Так чего я сюда приперся?

С другой стороны положено! Я думный боярин не хуже других. Даже лучше многих. И воинскими подвигами и богатством. Все мы как редиска с одной грядки. Слишком многие из бояр в черной измене замешаны: самозванцу служили, полякам помогали. Другое дело, что вариться в этом вареве, интриговать и крутить комбинации у меня нет никакого желания. У меня реальных дел по горло. Да и то сказать, рядом с троном постоянно находиться небезопасно. Тот, кто сует пальцы в жернова истории, рискует не только тем, что ему их прижмет, но и вообще перемелет почище чем в мясорубке. Вот отравят меня как Ивана Грозного и что я буду делать? Помирать?

Я понял, что мое пребывание в Москве подошло к концу. Строительство каменного дома в столице еще только начиналось, находясь на стадии котлована. К тому же, Романовы, которые прежде радушно меня принимали, теперь почему-то перестали приглашать. Пора было возвращаться домой.

В заключение хочу сказать, что я еще раз убедился: Россия находится под непосредственным покровительством самого Господа Бога. Иначе невозможно объяснить существование нашего государства при столь бездарных правителях. В этот раз мне удалось разобраться с Лисовским, тогда как в реальной истории этим никто не занимался. Его смерть, я уверен, была предопределена волей Божьей.

Но этой осенью, помимо Лисовского, была устранена и другая напасть, разоряющая Россию. И снова, как мне кажется, не без божественного вмешательства.

Помимо поляков Лисовского, другой язвой были запорожцы, которых я называю "хохлоносцами". Этот так называемый "братский народ" лишь грабил, насиловал и убивал всех, до кого мог добраться. Такое поведение, к сожалению, стало типичным для многих украинцев.

Украинцы, как известно, славятся своим географическим невежеством, что порождает такие курьезы, как "глобус Украины" и прочие проявления нелепости. Лето выдалось жарким, и запорожцы, видимо, решили исследовать обширные, еще не разграбленные северные территории России.

Подобной войны мир еще не видел. Мирные северные города и поселения никогда не сталкивались с врагом вблизи. Русские люди не понимали, как малороссийские казаки, именуемые черкасами, пробирались так далеко. Из Вологодского уезда они двинулись в поморские города, разоряя Вагу, тотемские и устюжские земли. Затем они направились в Двинскую землю, к самому морю. Путь их лежал через непроходимые места, неведомо где они только не побывали, и в итоге они оказались в Новгородском уезде, у Сумского отрога. Остановить их не удавалось. Но лето, как всегда внезапно, подошло к концу.

На севере, благодаря суровому климату, люди привыкли к взаимному уважению и взаимовыручке, независимо от национальности. Иначе здесь просто не выжить. А "хохлы" же явили народу свою звериную и паразитическую натуру. Не имея возможности телепортироваться на юг или выжить в суровых северных условиях зимой, им оставалось лишь пропадать.

Как только жаркое лето сменилось дыханием суровой северной зимы, запорожцев стали гнать, словно бешеных зверей. Их огромная армия растаяла, как топленое сало, и на версты вокруг, вдоль дорог, край наполнился кучками дезертиров и отставших солдат, занявшихся грабежами. В Заонежских погостах их было много разбито, а олончане добили последних. Эти "хохлы" воевали на землях Московского царства, проходя через города и веси, нигде не задерживаясь, опустошая земли, но и сами погибли все до единого. Вымерли, словно неандертальцы.

Глава 7

Война с Речью Посполитой продолжалась, до Деулинского перемирия оставалось еще три года. Одновременно Россия вела боевые действия и со Швецией.

Крымским татарам для набегов формальности были не нужны. Захотел ограбить — зачем искать оправдания? «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать…» — вот и вся их «юриспруденция». Недаром гласит восточная пословица: «Кто взялся за рукоять меча, тот не ищет предлогов».

Тем временем новое правительство Романовых в глазах европейских монархов выглядело нелегитимным. Сама идея избрания царя всем народом казалась тогдашним правителям дикостью: где это видано, чтобы подданные выбирали себе государя?

Переговоры с поляками носили сугубо практический характер. В Москве томилась масса пленных, которых пытались обменять на русских бояр, увезенных в Польшу в качестве заложников. Особое внимание уделялось Филарету — отцу царя Михаила Федоровича. Чтобы ускорить процесс, в Москве устраивали показательные расправы.

Так, среди «кремлевских сидельцев» был пленный поляк-лютеранин, который некогда в пьяном виде выстрелил в образ Владимирской Богоматери у Никольских ворот. Теперь церковники отсекли ему руки и ноги, а «тушку» еретика сожгли на костре. Отсеченные руки прибили гвоздями под поруганным образом. Несмотря на подобные акции устрашения, поляки не спешили проникаться «глубиной текущего момента».

Впрочем, сама Речь Посполитая находилась в сложном положении: на нее напали турки — наши союзники еще со времен царя Шуйского. К тому же польская шляхта была недовольна королем Сигизмундом из-за его «московских дел» и не горела желанием воевать, предпочитая государственным заботам более приятные занятия: пиры и охоту.

Трубили рога, заливались лаем собаки, дробно стучали копыта. Охотничья процессия неслась по цветущим лугам и непаханым полям, прорезала светлые березовые рощи и тенистые дубравы, легко перепрыгивала через ручьи. Рядом с гордыми шляхтичами скакали прекрасные паненки — с разрумянившимися щеками и сверкающими глазами.

Сердца отважных полковников-региментарей и панов каштелянов сладко замирали, стоило им поймать многообещающий взгляд пани Зоси или Ядвиги. Усы грозно топорщились, шпоры безжалостно вонзались в бока коней: как не показать свою удаль? Разве не ею славится гордая шляхта?

А после охоты — пир. Кубки наполнятся вином, и под первый тост за здоровье короля панычи будут пить из маленьких дамских туфелек — за прекрасных дам, за удачную добычу и за шляхетскую вольность.

Впрочем, так ли важен сам зверь? На королевской охоте куда важнее блеснуть породистым скакуном, старинной саблей с золотой рукоятью, новым жупаном или тонкими кружевами. Важнее перекинуться словечком с нужным человеком, заручиться поддержкой в затянувшейся тяжбе с соседом, завязать знакомства или тайком пожать нежную ручку, заручившись согласием паненки стать её рыцарем на вечернем балу.

И тут — война. Все планы под откос. Разве ж так можно?

Тем временем на польского короля Сигизмунда пытались повлиять через императора Священной Римской империи Матьяша (Матвея), который наряду с римским папой считался главным авторитетом в Европе.

Русское посольство, выехавшее еще в 1613 году, из-за войны с поляками и шведами было вынуждено добираться кружным путем: через Архангельск в Гамбург, оттуда вверх по Эльбе до Праги, а затем верхом — в Вену.

Наш посол Ушаков не посрамил традиций русского «туризма» за рубежом. Человек веселый и находчивый, он не кричал «Тагил!», но в Гамбурге попытался соблазнить дочь местного воеводы, из-за чего посольству пришлось спешно бежать в Голландию. Там приключения продолжились: Ушаков, переполненный чувствами, хватал за филейные части дочь королевского казначея и страстно шептал ей на ухо: «Поедем в номера!».

Русский посол Ушаков запомнился Европе надолго, и отнюдь не своими дипломатическими успехами. Однажды его люди прямо на улице схватили девушку и попытались сорвать с неё платье, что привело к безобразной драке с местными жителями. В другой раз слуга посла пытался обесчестить жену дворника в доме, где остановилась делегация, из-за чего разъяренный муж гонялся за обидчиком с топором. Сам же Ушаков, прекрасно зная о «подвигах» своих подчинённых, не только не пресекал их, но и подстрекал ради собственного развлечения. Веселый был человек!

В Голландии посольские люди в пьяном угаре едва не сожгли город. Когда же толмач попытался их пристыдить, призывая не позорить страну, его избили до полусмерти — мол, не его это ума дело. Сам Ушаков и приставленный к нему «почти европеец» Заборовский проводили время в бесконечных пьянках и взаимной брани.

Стоит ли говорить, что посольство с треском провалилось? Император поначалу хотел одарить русских послов золотыми цепями с медальонами, украшенными своей физиономией, но, передумав, велел убрать свои портреты: «Слышал я, что люди они неученые и, кроме дурости, ничего не делают. Негоже таким бездельникам мои портреты давать — мало ли что они там подрисуют?» В итоге Ушаков и Заборовский привезли в Москву ответ, подписанный невесть кем — каким-то младшим помощником старшего дворника имперской канцелярии. В документе не только отсутствовал царский титул, но даже имя Михаила Федоровича в качестве русского царя не было упомянуто.

Не лучше обстояли дела и с Османской империей. Отношения с турками складывались не менее напряженно, чем с недавними союзниками-шведами. Турки и их вассалы-татары грабили Речь Посполитую, но с тем же успехом разоряли и Московию. Разницы никакой — урон от них был тяжким.

В июне 1613 года к султану Ахмету отправили дворянина Солового-Протасова и дьяка Данилова. Они везли грамоту с просьбой направить крымскую орду на Польшу и Литву, чтобы отомстить за все обиды, а Русскую землю оставить в покое. Послы взывали к исламскому делению мира на «дар-аль-ислам» (земли мира) и «дар-аль-хард» (земли войны), надеясь на понимание.

Великий визирь, приняв подарки, отправил десять тысяч разношерстных башибузуков из числа румын и молдаван грабить Литву, но татар с русских границ не отозвал. Более того, он приказал вытеснить казаков с Днепра и перекрыть реку, возведя крепости Ислам-Кермень и Ачи-Кале (Очаков). Стамбул лишь выжидал, притаившись, как зверь в засаде.

Поэтому в августе 1615 года в Константинополь отправились новые посланники, Петр Мансуров и дьяк Самсонов, снова уговаривать султана идти крымскою ордой на Литву. Попутно послы привезли жалобу на набег азовцев на русские окраины. Посланники выбрали неудачное время и место для своего посольства, так как на Дону застали донских казаков в ожесточенной войне с Азовом. Городская крепость поверх Турецкого вала, периодически осаждаемая казаками, высилась тяжелой черной горой.

Но перед русскими послами турецкий правитель города все же приказал распахнуть ворота из толстых досок, соединенных в несколько слоев гвоздями со шляпками величиной в голову человека.

Бритоголовый азовский паша по прозвищу Мослим-Адель — Мослим-Справедливый, был в бешенстве и не хотел пускать русских послов дальше в Турцию.

В это время азовские турки привезли в город пленных. Донского атамана Матвея Лисишникова и два десятка казаков. На глазах у послов атамана страшно пытали, ремни из кожи у него резали по хребтине. А после повесили на том корабле, на котором должны были отправить в Стамбул русских посланников. И отец матерого казака, и, в свое время, его дед погибли на кольях в Константинополе, но казацкой славы не посрамили. Не посрамил её и сам Лисишников.

Потом пытали остальных пленных казаков. С пытки казаки сказали, что царь с Мансуровым прислал им на Дон жалование. Деньги, сукна, хлебные и воинские припасы. Упс! Как неудобно получилось…

Наконец, донские казаки - атаман Смага Чертенский со товарищами - прислал в Азов троих атаманов, которые заключили перемирие с азовцами, после чего царские посланники все же проследовали в Константинополь.

К торговым причалам Константинополя фелюга подошла ранним утром. Голубовато-зеленая гладь залива Золотой Рог казалась застывшим стеклом, слегка замутненным мелкой рябью от набегавшего ветерка. Ловко лавируя между многочисленными легкими корабликами, туземными «сандалами» и «тумбазами», опытный кормчий отыскал свободное место у пристани, и вскоре на берег сбросили сходни.

Другая страна, иной, чужой мир… Солнце еще только поднималось, но причалы османской столицы уже кишели людьми. Сипло кричали водоносы, ругались и спорили грузчики, весело перекликались рыбаки, перекладывая ночной улов в большие корзины. Под ногами у взрослых сновали шустрые мальчишки, дразня бродячих собак. Где-то ревел голодный ишак, запряженный в арбу. Звонко стучал деревянный молоток конопатчика, чинившего вытащенную на берег лодку. И никому не было никакого дела до прибывших послов.

Хотя, казалось, глазки басурманские без слов их все пытали: «А Вы, чужаки, зачем пожаловал сюда?»

Маяки минаретов обрастали бесчисленными куполами мечетей и дворцов. В многолюдном городе менялы-банкиры торговали деньгами со всем миром. По векселю банкира-сараффа можно было получить любую сумму денег в Бомбее, Калькутте, Тегеране, Самарканде, Пекине, Бангкоке, Каире и даже в далеких Феце или Тимбукту, расположенном в загадочной Стране Черных.

К сараффам приходили люди, садились и пили с ними чай. И скупо разговаривали — по одному слову в час. Именно так заключаются большие сделки на суммы, равные стоимости товаров целых базарных рядов, и от которых может зависеть судьба десятков и сотен тысяч людей, сделки на ввоз и вывоз риса и зерна, хлопка, шерсти, ружей, пороха и даже пушек…

Просто совершаются на базаре дела между правоверными, но всегда нужно узнать, позволит ли судьба заключить мусульманину сделку с неверным. И купец начинает гадать на четках. Он захватывал наугад горсть зерен и считал: раз, два, три, раз, два, три… Раз — Адам, два — Ева, три — Эблис. Если выходил Адам, продажа совершалась без затруднений. Ева давала указание повысить цену и не уступать. Но когда в конце гадания выпадал Эблис, купец махал неверному рукой и поворачивал спину. Нечистый пожиратель свиного мяса может убираться восвояси, ни за какие деньги ему ничего не продадут.

Старые обычаи прочны…Лица женщин спрятаны под черными покрывалами из толстого конского волоса. Покрывало падает низко, ниже колен. Что оно скрывает? Нежную смуглую кожу или глубокие морщины? Ясный взгляд или вывороченные трахомой веки? Строгий профиль или страшную «львиную» маску проказы?

По закону ислама женщина обязана иметь во рту «платок молчания». Зачастую волосяные сетки попорчены на уровне рта. Может быть, так легче дышать… Привычка закусывать покрывало свойственна многим женщинам.

Имеется древняя легенда, но не каждый знает и понимает ее смысл…

Случилось как-то престарелому пророку Магомету почтить посещением дом своего приемного сына Гарета. Молодой человек не был предупрежден и отсутствовал. Честь принять святого гостя выпала на долю его жены. Пророк долго и громко восхищался ее несравненной красотой. Вернувшись домой, Гарет немедленно отослал женщину в дом пророка, и живой подарок был принят с радостью.

Мусульмане, сведущие в Коране, по-разному говорят о смысле этого события. Иные склонны возвеличивать силу сыновьей любви, восхвалять преданность старшим и умение угадывать их желание. Другие одобряют и ставят в пример мудрость человека, умеющего вовремя и добровольно уступить свое достояние. Жена есть такое же владение мужа, как конь или одежда. Лучше отдать самому, чем ждать, когда отнимут силой; это истина, познание которой облегчает существование слабых.

Так или иначе, но и в те дальние годы нашлись люди, которые вслух усомнились в правоте Магомета. Их смелые слова дошли до ушей пророка, и он обратился к богу. Наутро бог устами своего пророка изрек пятьдесят девятый суррат Корана, разъясняя, что отец имеет право взять себе жену не родного по крови сына. Этим откровением бог вновь укрепил власть Магомета над душами и телами людей.

Однако же бог милостив и милосерден. Чтобы в дальнейшем уменьшить соблазны, покончить с поводами для сомнений и разлада и навсегда обезопасить правоверных от искушения красотой чужих жен, бог приказал пророку:

— Предпиши своим женам и всем дочерям и женам правоверных опустить покрывало донизу!

Это повеление бога записано в том же пятьдесят девятом суррате Корана, оно — закон!

Более тысячи лет женщины народов, принявших ислам, скрывали свои лица от посторонних, открываясь лишь мужьям. В этой патриархальной системе многие мужчины видели в женах прежде всего источник дохода: заставляя их трудиться от зари до зари, они превращали домашний быт в подобие мануфактуры. Ковры, сотканные женскими руками, приносили немалое золото, а сама идеология того времени оправдывала неограниченное обогащение за счет других. В ходу была циничная метафора: «Если овцы не дают ни шерсти, ни молока, пастух должен пустить их под нож».

Однако эти «волчьи нравы» царили и внутри самой мусульманской общины. Жизнь за высокой оградой, спиной к улице, была продиктована не только религиозными предписаниями, но и страхом: мусульманин привык прятать свое имущество и частную жизнь от жадных взглядов. Но спасали ли эти стены от произвола тех, в чьих руках была власть?

Древний Константинополь, строившийся на одном месте тысячелетиями, хранил в своих недрах пласты истории глубиной в десять человеческих ростов. Город поглощал целые эпохи: в его фундаменте находили засыпанные храмы забытых культов. В этой среде сформировалось фаталистическое мировоззрение: «Все проходит. Все предопределено. Кисмет». С детства каждому внушали, что судьба человека — от первого крика до последнего вздоха — предначертана Аллахом.

Муллы, имамы и учителя грамоты, выступая вершителями судеб, десятилетиями закрепляли в сознании народа одну мысль: подобно тому, как пастух волен зарезать любую овцу в стаде, падишах Османов обладает священным, дарованным Аллахом правом распоряжаться жизнью любого подданного. Здесь даже не спрашивали имени, когда выносили приговор.

При этом Стамбул не обладал главными святынями ислама: ни Каабой, ни гробом Пророка. Гробница святого Али находилась в далеком Мазари-Шарифе, отпечаток ноги праотца Адама — на Цейлоне, а след Магомета — в индийском Лакхнау. В чем же заключался секрет духовного могущества Стамбула?

После завоевания Египта и гибели халифа, титул главы всех правоверных перешел к османскому правителю. В столицу империи доставили меч, знамя, пояс, сандалии и клок волос из рыжей бороды Пророка. Султаны прекрасно понимали выгоду своего положения: они стали главными «торговцами исламом» и защитниками веры. В благодарность за покровительство исламские ученые рьяно проповедовали покорность султану, воспитывая в народе ненависть к иноверцам и презрение к свободной мысли.

Впрочем, дом, выделенный султанскими чиновниками для русских посланников, оказался удивительно приятным местом. Сад благоухал розами — красными, розовыми, белыми, — чей сладкий аромат наполнял воздух, а нежные лепестки осыпались на мозаичные дорожки и в голубоватую воду мраморного бассейна. В тишине сада слышалось лишь мерное журчание фонтана, в глубине которого мелькали диковинные рыбы.

Кроны стройных чинар отбрасывали на дорожки причудливое кружево теней. На краю сада возвышалась трехсотлетняя шелковица: ее мощный ствол, подобный огромной бочке, на высоте трех человеческих ростов разделялся надвое. Одна из ветвей, давно засохшая, нависала над особняком, словно рука, поддерживающая гнездо аистов.

Густые кусты манили прохладой, скрывая в своей зелени скамьи из белого мрамора. Рядом, опираясь на аккуратные столбики, тянулись могучие виноградные лозы, усыпанные тяжелыми гроздьями еще не созревшего винограда.

Белое двухэтажное здание под черепичной крышей угодило бы самому взыскательному постояльцу: широкая веранда, опоясывающая нижний этаж, высокие закрытые ажурными решетками окна и даже прилепившееся у водостока ласточкино гнездо. Все это чем-то неуловимо напоминало виллы юга Италии.

Первое время русских послов ждал в Константинополе теплый прием. Но это продолжалось недолго. Вскоре пришли известия, что донцы-молодцы снова подступили к Азову и осаждают город. На Миусе они много османских кораблей погромили и теперь на семидесяти стругах идут под город Каффу.

Каффа же, центр черноморской работорговли, считалась чуть ли не вторым по значению городом в Османской империи и называлась Маленький Стамбул. Или Крым-Стамбул. Каффа принадлежит непосредственно турецкому султану, как и остальные прибрежные города Крыма, кроме Гёзлёва (Евпатории), которым вместе со степной частью полуострова владеет крымский хан, и входит в Каффинский вилайет. Именно каффинским пашей изначально был знаменитый султан Селим Явуз, то есть Грозный. Да и Сулейман Великолепный, по некоторым данным, родился именно в этом городе.

- Вы, посланники, - сказал великий визирь Окюз Махмед-паша, поглаживая жилистыми руками свою черную бороду, в дворце Топкаты, - прибыли к великому султану Османов, надежде правоверных, блистательному государю нашему, не для доброго дела, а с обманом.

Визирь явно был щеголеват. Об этом говорила и белоснежная чалма с рубиновой заколкой- аграфом, и шелковая рубашка, вышитая золотом, и бордовая куртка и шаровары из прекрасного синего сукна.

У Окюз Мехмед-паши крупный горбатый нос, густые черные брови и черные, без единой седой нити, усы и борода. Его лицо покрыто загаром черножелтого цвета. Он умеет говорить громким и внушительно-сильным голосом проповедника, гордо откидывая голову. Значение своей речи он подчеркивает жестами то одной, то другой руки, простирая их вперед к слушателям, с четырьмя вытянутыми пальцами и опущенным вниз большим.

Мансуров вынужден был, в ответ на выставленную предъяву, запеть старую песню:

- На Дону живут воры, беглые люди боярские, утекая из Московского государства от смертной казни, они живут на Тихом Дону, переходя с места на место, разбойничьим обычаем. Они люди гулящие, не сеют, не жнут, только саблями машут. От них гиль да смута идет. Любой казак — сорвиголова. А мы здесь совершенно ни причем.

«Такая духота здесь, на нем же шуба соболья и шапка меховая. В руке нить жемчуга. Как в лавке продавец,»— подумал с раздражением Окюз-паша, глядя на посла, — «товар свой выставил всем на показ. А показать не стыдно их», — следом признался молча Великий визирь, — «как будто Млечный путь с руки сбегает. Так чисто-бел был цвет жемчужин, размером с фасолину, никак не меньше».

Мансурову нужно было быть виртуозом, чтобы не извлекать фальшивых нот, обличая казаков-разбойников. Но здесь более интересна мотивация этой речи. С одной стороны - казаки народец вольный и царям не подчиняется, а с другой стороны выдвигаются претензии на его полную собственность, как на якобы беглых холопов из Московского государства.

А ведь прошло всего шесть десятков лет, как Иван Грозный объявил о собирании земель Улуса Джучи. И даже не под своей властью, так как эти земли никогда не входили в состав Русского государства, а под началом марионеточного Чингизида - Симеона Бекбулатовича. Тогда были подчинены, добровольно или посредством силы, ханства Казанское, Астраханское, Сибирское, а также Кабарда, Дон и Гребенские казаки.

При этом с донскими казаками составлен официальный межгосударственный договор, о том, что им навечно принадлежит земля донская и нигде не упоминается их статус беглых холопов. А родственные донским гребенские казаки, вообще жили на Гребне, то есть в горах Кавказа, и их уговорили переселиться на северный берег Терека, чтобы они там защищали новые границы страны. Интересно, откуда во времена Золотой Орды на Кавказе образовалась автономия беглых холопов из Московского государства? Как они туда могли убежать? Но не прошла еще жизнь и одного поколения как в ход пошли подобные мифы. Типа Американского утверждения, что остров Куба — это песок, намытый рекой Миссисипи на континенте и поэтому она должна принадлежать США с потрохами.

На эту реплику великий визирь Окюз Мехмед-паша сразу возразил:

— Вот Вы говорите, что на Дону живут воры. А для чего же тогда ваш государь теперь с вами прислал им денежное жалование, сукна, серу, свинец и запасы? Хочу Вам сказать — это целиком и полностью ваша вина. Если донские казаки, что дурное на море или с Каффою учинят, то вам здесь добра не будет. Вас тут же за неправду вашу казнят смертной казнью. Так что спешите написать казакам на Дон, чтобы они от своего воровства отстали.

Вот далось ему казачье жалованье! Какое твое собачье дело, поганый нехристь-обрезанец, кому Московия деньги платит! Она и крымскому хану поминки дает, чтобы татары на русскую землю не нападали. Так чего же вы не требуете, чтобы хану жалование прекратилось? Или одним можно, а другим нельзя? Больно хитрые вы, рожи басурманские.

Это наше внутреннее дело. И эти деньги платятся не просто так, а за службу казачью. Часто стали ездить бояре через Донскую землю. То привезут жалованье, то доставят грамоту, то едут к султану турецкому, то к Азовскому паше, то к крымцам. Всех этих людей казаки обязаны были встречать и провожать через войско для того, чтобы никто их не обидел.

К тому же разве есть у Руси в Диком поле защита крепче, чем Войско Донское? Разве не православные люди донские казаки? Или им Русь не дорога? Головами своими они платят за освобождение от полона. Живут в скудости и постоянной войне, обороняя наши рубежи от татар и турок. В конце концов, мы же не запрещаем султану в Мекку дары отправлять? Так чего турки решили, что им можно на нас лаяться?

Глава 8

Самое ироничное заключалось в том, что вскоре пришли новые вести: донские казаки на множестве стругов вышли в море и взяли штурмом главные черноморские города Анатолии — Синоп и Трапезунд. Города были разграблены и сожжены, их жители перебиты или уведены в плен.

Стало очевидно, что просьбами царя и послов казаков не остановить. Набеги и охота были их образом жизни, единственным способом существования. Именно за этой «удалью» на Дон стекались новые люди. К тому же азовцы, постоянно жаловавшиеся на казаков, сами провоцировали их: захватывали пленных, мешали рыбному промыслу. В гирлах Дона и на Азовском море война шла своим чередом, и казачьи рейды докатывались до самых отдаленных берегов империи.

Услышав о новых «подвигах» казаков, Великий визирь пришел в состояние, близкое к панике. Если раньше он грозил русским послам, то теперь, осознав, что казаки могут дойти до самого Стамбула и устроить ему личную расправу прямо под стенами дворца, сник. Угрожать можно слабому, но когда опасность становится реальной, спесь быстро улетучивается.

Русские послы, не теряя времени, преподнесли визирю щедрый дар — сорок соболей. Взятка подействовала магически: в сознании сановника «мухи отделились от котлет». Воровские казаки на Дону стали восприниматься как досадная помеха, а русские послы — как «добрые соседи».

— О, щедрые! О, великодушные! — приговаривал визирь, рассыпаясь в любезностях. — Пусть Аллах ниспошлет вам удачу. Нет ничего лучше согласия и мира между добрыми соседями.

Он мгновенно превратился в радушного хозяина, готового обнять весь мир. В русле достигнутого «консенсуса» дело пошло на лад: послы пообещали визирю еще семь сороков соболей, а тот в ответ заверил их, что султан направит османскую армию против Польши.

— Султан непременно пошлет войско на Польшу, клянусь! — заверял он.

Турецкая знать была убеждена: процветание империи зиждется на победоносных войнах. Предел их мечтаний — мировое господство. Любое миролюбие они презирали, считая его признаком слабости. Если жертва была ослаблена внутренними распрями или неурожаем, турки не упускали случая вцепиться ей в горло.

Попытки иезуитов сколотить союз Папы Римского с султаном и королём Речи Посполитой против Русского государства в этот раз оказались тщетными. Турки научатся договариваться с европейцами значительно позже, но примечательно, что сговариваться они будут почти всегда против России. Однако в тот раз подобный план не сработал.

Однако такое полное благолепие продолжалось недолго. Казаки быстро пересилили соболей. Да и Окюз Мехмед-паша лукавил. Некого султану было сейчас посылать на север. Кроме банд крымских татар. Османская империя стремительно скатывалась в большую войну на востоке. С Сефевидской Персией. Надо было поделить Закавказье. И присоединить Азербайджан. Не могут же братские турки-азери стонать под гнетом безбожников персов?

А шах Аббас оказался крут. Очень крут.

После заключения в 1612-м Серавского мира с турками шах, взявшийся унифицировать Закавказье, уничтожил до 70 тысяч и увел в плен до 100 тысяч человек. Горцев же, как он говорил, « должно считать дикими животными, непригодными ни к стрижке, ни к дойке, а потому избавиться от них будет благом». Поэтому лилось море крови.

Присяги не помогали. Шах был уверен, и правильно уверен, что верить этим диким людям опасно. Ничего удивительного, что в полной безнадеге горские князьки кинулись за помощью к Москве, только-только начавшей выползать из пропасти. 28 июля 1614 года посол шамхала Гирея Томулдук передал в Боярскую думу письмо с раскаянием за « дерзость брата и отца, посмевших нанести природному государю нашему и людям его обиду» и слезной мольбой о покровительстве.

Так что проблемы с казаками вылезли весьма кстати.

На все претензии русские посланники отвечали:

- Хотя бы турецкие люди всех донских казаков до единого человека побили, наш государь султану ни одного укоризненного слова не скажет. Наш великий государь сам о том помышляет, чтобы казаков на Дону не было, и чтобы от их воровства нашим державам никакой помешки не было.

Как Вам послы? Какие фрукты? Что нам Кемьска волость? Забирай! Дарю! От души! Хотя шведам Кемьску волость уже подарили, а теперь султану добровольно предлагают захватить Дон, но ведь на таких ловких послов никаких волостей в державе не напасешься! Ох, и прольется кровушки, если турки пойдут под Азов и двинутся потом дальше, в пределы русской Державы. Ведь воспаленные мечты исламистов никогда не знают предела.

А у турок аппетит приходит во время еды. Дон им дай, Астрахань - дай и Казань им дай. А войско на Польшу пойдет только тогда, когда главнокомандующий Халил-паша из персидского похода вернется…

Когда в Стамбул известие пришло, что атаман Смага Чертенский, Синоп и Трапезунд спалив дотла, сравнял с землею, не один раз собирал совещанья исполнявший обязанности главы Военной палаты Рустем-паша. Волнение сдержать не в силах и потому забыв, кто старше в должности, кто младше, кричали все наперебой:

- Как получилось так? Куда смотрело азовское начальство! Меры немедленно нужно принять!

В бессилье оказавшись голосом призвать к порядку, Рустем-паша то и дело колотил бруском большой султанской печати по краю стола. «А стол-то здесь при чем, — на время отложив брусок, подумал паша, — когда вернее было б сразу бить по головам. Но этого мне не дано, увы...»

Излив волненья первые и страхи, немного подостыв, мужи великие Османов расчетами занялись. Вели речь не о том, хватит ли тысячи золотых и чина в награду, чтоб изловить живьем злодея иль голову его заполучить. Синоп и Трапезунд разрушив, Чертенский словно выбил звено в ограде, которая надежно защищала дом. А ну как кинется он дальше? Успех этот лишь распалит его звериную натуру.

Того, что захватил в приморских городах, надолго хватит ли ему с его вечно голодною ордою? Опять на промысел пойдут неверные казаки в селенья наши, что в Причерноморье. Тем более что слабину почувствовал у нас там. Чтоб раз и навсегда отбить охоту рыскать в пределах наших, надо урок хороший преподать. Да не словами, а оружьем. А для того усилить нужно войско, снабдить его как следует, чтобы нехватки не было ни в чем. Дел много разных тут исполнить предстоит. И нужен человек, который бы все лучшим образом исполнил…

А уж кого назначить защитником империи от казаков, предопределили всесильные евнухи из гарема и муллы из палаты обрядов: «Нурали-паша», — назвали имя Повелителю Вселенной. Тот лишь махнул рукой: «Вам, видно, лучше знать». Так жирный увалень Нурали-паша, привычный больше ездить в паланкине, чем по земле ходить ногами, отправился в Крым, чтобы управиться с атаманом Чертенским.

«Мы, — писал османский государь своему уполномоченному, — вскоре начнем войну с мятежным варваром Чертенским, и потому потом пошлем свои войска тебе на помощь. Пока же обходись тем, что есть. Ведь войско наше главное сейчас в походе на нечестивых персов. Другое войско посылать - ведь денег, сколько нужно! А их и так в казне не густо. Постройка нового дворца не кончена и денег требует еще. И если б только это! Наложница любимая артачится, когда подарков щедрых не даю ей. А у нее еще знакомых фаворитов — свора, и всем им тоже нужно дать. Чтоб денег изыскать, пришлось открыть торговлю должностями. Но место в присутствии купить очень недешево, и люди жмутся. Пост одного из визирей был не занят долго: не находился толстосум, что в состоянии был приобрести его».