На Московской войне 2

Глава 1

Эти исключительные события происходили немногим более чем четыре сотни лет назад. А конкретно - в июне 1611 года. В столичном городе Москве.

Страшно, когда в стране имеется два царя. Ничем не лучше, когда нет ни одного. И уж совсем плохо, когда невозможно определить, что, собственно, установилось в государстве – двоевластие или безвластие.

Тут, как в казино. Перебор или недобор - для тебя все равно жуткий проигрыш. Сейчас чаша весов склонилось в сторону полного безвластия. Анархии. Как выразился Салтыков-Щедрин "пагубного безначалия". Всех Лжедмитриев извели. По крайней мере самых крупных. Шуйского свергли и выдали полякам.

Слабый и безвольный королевич Владислав, последний убогий потомок некогда славной династии Ягеллонов, в свои пятнадцать лет в самостоятельные государи совершенно не годился. Да и папаша Сигизмунд Ваза его на московский трон и не отпускал. Сам хотел править. Хотя его никто и не приглашал. И его права на престол равнялись нулю. Да и слыл нынешний польский король человеком неумным, пустым, жестоким и бессердечным. Фактически все "влажные" мечты московских бояр о ручном короле Владиславе уже стали химерой.

Так что правителя в Москве никакого не было. Абсолютно. Всякие властные структуры исчезли. Испарились. И такое не могло продолжаться до бесконечности. Порвались вожжи и возницы мчатся в пропасть.

Живописные апокалиптически картины вокруг говорили о том, что подобное безвластие до добра не доводит. Творилось невообразимое. Полный крах, это было еще мягко сказано. Скорее это был воплощенный гнев божий. Дополненный иностранным нашествием и гражданской войной.

В буре войны Москва была сожжена. Дотла. Среди груд углей и остатков обгорелых бревен виднелись обугленные трупы людей и животных. Ветер гонял по обезлюдевшим улицам вихри и маленькие смерчи из золы, пепла и угольной пыли. От которой было трудно дышать. Как и от сильнейшего запаха гари.

Такой вот однообразный и унылый пейзаж. Сюрреалистическая мешанина черного и серого. И только сожженные дотла деревья, словно обугленные столбы торчали из опаленной земли, как пальцы мертвых великанов.

Лишь на закопченных стенах Белого города, Китай-города и Кремля, где в назидание жителям на виселицах висели, расклеванные воронами, останки тех бунтовщиков, кто выдержали пытки, виднелось какое-то движение.

На одной из стен, несмотря на ранний час, во главе десятка солдат осматривал выставленные крепостные пушки какой-то человек. Все присутствующие были одеты в живописные костюмы, словно сошедшие с экрана фильмов "Потоп", "Пан Володыевский", "Огнем и мечом", "Тарас Бульба", "1612 год" и прочих. То есть кафтаны и кунтуши. По польской или венгерской моде для бедных.

В тоже время, главарь этих людей был одет с претензией на изящество. Малиновый, обшитый золотыми галунами, кафтан. Шелковый кушак, к которому привязана польская сабля. Через плечо, на серебряной цепочке, висел длинный турецкий пистолет. Если из такого в упор бабахнуть, то мало не покажется. Тут бандура серьезная, одним ударом пули и шоком от нее сразу убить может. На оружие выдавлено клеймо оружейного мастера. На века сделано, солидно.

По костюму и экипировке сразу видно, что перед нами не простой смертный.

Да и сам добрый молодец, цветущий молодостью и здоровьем, был довольно красив лицом и телом. Еще совсем молодой, лет двадцати - двадцати одного. Блондин с голубыми глазами, изумительно красивый, из числа тех, что так нравится женщинам.

Взгляд его был дерзким, так и шибал сумрачным весельем, а высокая фигура - стройной и ладной. Голова гордо откинута, словно он принадлежит к королевскому роду. В кошачьих движения этого молодца так и сквозила сила и энергия. Грация же его была как у балетного танцовщика. В общем, на него было приятно смотреть.

Что же, какой же добрый христианин не должен иметь золотые волосы, голубые глаза и румянец во всю щеку? Дело это самое обычное...

Но не в данном случае....

Позвольте представиться это я. Попаданец обыкновенный. Раньше старший менеджер на пятом десятке , маленькая песчинка из глубин далекой галактики провинциального российского предпринимательства, а ныне, в новом теле, наияснейший польский шляхтич - благородный Дызма Шельмецкий!

Не думал не гадал я, что окажусь здесь в таком качестве. А с другой стороны и жаловаться мне нечего. Имею полный фарш. Вторая жизнь, да в новом теле, да со старыми знаниями. Да плюс еще от юного фигуранта тоже знания при мне остались. А в них куча всего очень нужного. Взять хотя бы два языка - польский и немецкий. Да верховую езду. Да основы фехтования. Да и еще всего много всего до кучи. Разве плохо?

Хорошо. А чтобы все было совсем замечательно, то бонусом мне достался уникальный дар целительства. Типа магии. Правда, там лимит в одно исцеление в год, так что трачу этот дар в основном на свою собственную тушку. Так как на войне всякое случается.

Зато бонусом мне привалило еще куча разнообразных знаний по фармацевтике и фармакологии. Хоть сертифицированным аптекарем становись. Иногда я сам удивляюсь такому количеству полученных плюшек

Но я стараюсь знания фармакологии не светить. В своей безграничной доброте. Так как любое лекарство может быть и ядом, а яды в данных щекотливых условиях мне гораздо интересней, чем лекарства. При этом, носить дьявольское клеймо отравителя мне совершено не интересно. Лучше быть внешне таким как все. Во избежание зависти, практично не дразнить гусей.

Хотя сейчас обстановка изменилась. То что было раньше важным, теперь стало безразличным. Так как нас, поляков, в Москве осадило первое ополчение. В основном это наше же вспомогательное войско, во главе с атаманами Заруцким и Просинецким. Лозунги православного воинства, которое хочет выбить из столицы интервентов-католиков, здесь скорее используются для маскировки. Потому, что скорее это наши прямые конкуренты в борьбе за власть. А в этой борьбе за власть случаются самые удивительные кульбиты.

Наши бывшие слуги совершенно разболтались, а теперь, одурев от страха, могут бессмысленно бегать рядом с опустошенным городом туда-сюда да ронять с перепугу вещи. И резать поляков. От имени святой матери нашей церкви.

Да и русский народ не мог не подняться против кучки бояр и отрядов поляков, занявших Москву и пытавшихся оттуда управлять всей Русью. Так что всем этим самостийным атаманам помогал со всей своей силы. С пеной у рта от ненависти к иноземцам.

Вот жаль, что я не историк. И не имею источников информации по этому периоду. Так как совершенно не представляю, что мне сейчас необходимо делать. Оставаться с поляками уже опасно, а переходить к русским еще явно рано. Все мое куцее послезнание держится на фильме "1612 год". То есть именно тогда русские победили. Но было ли это сразу в январе или дело протянулось до самой осени, хоть убей, не помню. А сейчас нас осаждает только Первое русское ополчение. Неудачное.

О втором же, с Мининым и Пожарским, пока ни слуху, ни духу. И что-то мне вспоминается, что и у Второго ополчения не сразу все заладилось, и провозились они достаточно долго. Плюс Пожарский не торопился к Москве, долго оставаясь в Ярославле. Стараясь организовать там альтернативный центр власти в государстве. С собой во главе. Ловя жирную рыбку в мутной воде.

И лишь вопли о помощи, при приближении к Москве польской армии Ходкевича, вынудили осторожного князя "подмогнуть" осаждающим патриотам. В общем, кругом царят сплошные непонятки, которые говорят, что до конца этого года мне лучше оставаться в составе польской армии. Многое, очень многое еще может измениться.

Так что ревизия крепостных орудий пока дело архиважное. Для жизни и смерти. А тут без пол-литра не разберёшься.

– Давай, показывай! – говорю я следующему бравому пушкарю, собираясь осматривать очередную пушку. – И докладывай, что там еще.

Когда я, походя, пнул носком сапога пушечный лафет, то дерево жалобно заскрипело и все орудие скособочилось.

Мама дорогая! Снова здорово. Какая паскудная картина.

– Техника чудес, воплощенье грёз, – криво усмехнулся я.

И как тут обороняться? Не понимаю я нынешней любви к огнестрелу. Особенно такой выпяченной и атрофированной как у русских. Пушки - дрянь. Редко когда они бронзовые и чугунные, а чаще всего это просто коряво склепанные из железных полос уродцы. Стволы не сверленые, не оцетрованные, а изготовленные как бог на душу положит.

Кривые, косые, исцарапанные внутри донельзя. Стандартов применяется ноль. Прицельных приспособлений никаких. Наводят такие тяжелые бандуры на глазок, клиньями.

Некоторые орудийные лафеты были съедены короедами-червоточцами и разрушены, на других скопилось столько грязи, что удалить ее можно было только после тяжелой работы, при помощи кувалды и пневматического молотка. И тогда при первом же выстреле такие станины распадутся от отдачи. Так как на грязи здесь все и держится. Третьи лафеты и вовсе были уже полностью разрушены. До основания. Обычная российская безалаберность и бесхозяйственность.

Ядра у этих пушек не стандартизированные. Бьются, болтаются в дуле как дерьмо в проруби. Сквозь зазоры пороховые газы при выстреле прорываются везде, сильно теряя кинетическую энергию заряда. И все же я потешил душу, накарябав на одном большом ядре надпись "наша цель - коммунизм!"

Добавлю, что внутри орудийный канал почти у каждой единицы артиллерии был испещрен сотнями крошечных отверстий. Как пчелиные соты. Видимо, расчеты этих орудий были слишком ленивы, чтобы тщательно чистить стволы банником после каждого выстрела. В результате остатки пороха и продукты горения вступали в реакции с влагой из воздуха и разъедали отливку изнутри. Если выстрелить из такой пушки ядром, то ствол гарантированно разлетится вдребезги, словно стеклянный.

Другие осмотренные мной пушки так проржавели, что при всем желании даже крохотная искра не могла теперь попасть в запальное отверстие. То есть эти орудия превратились в муляжи и реквизит. Груды металла, вокруг которых, словно опилки, рассыпались хлопья ржавчины.

Со снарядами как-то тоже все не задалось. Если ядро больше диаметра ствола, то в пушку оно просто не залезет. Если меньше, то можно на худой конец обмотать ядро, как клубок, веревками. Но и это помогает мало. Ядро летит куда-то в "ту степь" и убивает только того, кому это на роду написано.

Но и это нам не грозит. Так как стволы не могли опускаться и наводится со стен достаточно низко, и когда враг придет, то все ядра благополучно пролетят у него над головой, не причинив никакого вреда.

Картечь намного эффективнее. Но летит она только на три сотни метров. При том, что на пятидесяти метрах от стены уже находится "мертвая зона". Опять же, щебень жестко царапает пушку изнутри, грозя разорвать ствол. А свинец импортный и дорогой. Шелковые мешочки для картечи пока не делают, так как они выйдут по цене как золотые, а обычное полотно полностью не сгорает при выстреле и обрывки тряпки летят из дула, прихватывая и сбивая в сторону картечины.

Если на стенах, такие пушки еще как-то эффективны, то в поле нынешние орудия совершенно бесполезны. Так как никто не полезет на них в лоб. Такие идиоты, как англичане из "Легкой бригады", попадаются раз в несколько столетий. Чтобы заманить врага под выстрелы артиллерии надо сильно постараться. Как это сумели сделать османы в битве с венграми при Мохаче. А если на твои пушки соперники ударят с фланга или с тыла, то такую тяжесть ты быстро не развернешь. Да и по своим стрелять не будешь. Так что остается только сдаться. Так разумней получается.

Тоже можно сказать о нынешних мушкетах, фузеях и пищалях. Пистолеты и мушкеты, старые и новые, особенно те, которые получались из-за границы, тоже были сейчас в употреблении, но ими скорее забавлялись как игрушками, а в битве от них было мало проку. Они эффективны только в осаде, при стрельбе с крепостных стен. Ну и в поле их можно попытаться использовать из гуляй -города. В остальных случаях - беда. Вещицы здоровые. Отдача конская. Прицельных приспособлений никаких. Ни мушки, ни целика.

Для каждого выстрела количество пороха и пуля подбирались индивидуально. "На глазок". Иногда пуль загоняли в ствол по две, что, по моему мнению, на точность сильно не влияло. Все равно никакая.

Особенно меня бесили громоздкие кавалерийские пистолеты. Пускать их в ход можно было лишь когда человек дошел до полного отчаяния. Попасть в кого-то с несущейся лошади было практически невозможно, поэтому многие предпочитали заряжать их не пулей, а мелкой дробью. Выстрел разбрасывал такую дробь по широкой площади. Но в результате вы, скорее всего, лишь ранили и разъярили противника, а отдача запросто могла бы сломать вам запястье, оставив совершенно беззащитным.

Впрочем, с ружьями всегда та же беда, за исключением того, что верхом стрелять вообще невозможно. Только пехом да еще желательно и с упора.

Порох на полке при возгорании так и норовит, тебе и глаз, и бровь выжечь. Поэтому многие стреляют зажмурившись. В слепую. Пуля тяжеленная, весом граммов в пятьдесят. Чтобы такую из дула выбросить энергии много надо. По строю вражеских солдат в данном случае нужно целится не выше колена, так как при выстреле каждый раз ствол здорово задирает. Сколько его к плечу не прижимай.

Да и отдача тебе плечо разворотит. До синяков и гематом. В итоге прицельная стрельба для обычного стандартного бойца становится невозможной. Встречаются, конечно, уникумы, как те же донские казаки, но в основном здесь практикуется стрельба залпами по тесным порядкам противника. И в таком случае из тысячи выстрелов в цель угодят... три.

Каждый третий выстрел - осечка. Хоть как-то целиться могут только первые два ряда стрельцов. Задние стреляют на авось, по принципу "на кого бог пошлет". Плюс стволы в процессе выстрела еще сильно задираются, так что большая часть пуль летит поверху, "за молоком".

Вот и выходит, что за последние три года я сколько раз ходил в самоубийственные атаки на армады русских стрельцов и всех их мы побивали. И побеждали в количестве 1 к 10. Летит в атаку три тысячи польских гусар на тридцать тысяч русских пищальников, а у тебя от ужаса сердце замирает. Кажется шансов никаких, форменное самоубийство. Здесь не уцелеть. Никак. Смерть твоя неизбежна, как грядущее наступление коммунизма.

И вдруг - залпы, жуткий гром, клубы густого дыма, огонь, словно тысячи молний в тебя бьют.

Кажется, выжить невозможно. А в результате у нас девять десятков убитых и раненых, а остальные конники прорвались. И тут уже понеслась душа в рай. За несколько секунд, за которые кавалерист проскачет полсотни метров, перезарядить мушкет уже невозможно. Штыков пока нет. В рукопашной фузея на редкость тяжела и неудобна. Лишнее оружие с собой не потаскаешь, а ближнем бою даже обычная дубина будет лучше.

А у нас длинные пики. От которых нет в данном случае никакого спасения. Итого уже в первые секунды столкновения у противника почти три тысячи убитых и раненых. Считай игра идет в одну калитку. А потом "товарищи"-гусары начнут рубить всех подряд. И враг бежит.

Сколько раз уже так было. И не сосчитать. И Болховская битва, и Тушино, и Ходынка, и битва у Тверской дороги, и Клушино. Везде была одна и та же картина. Сколько раз, в разгар очередного сражения, я благословлял русских мастеров, которые делают такое плохое оружие с такой ограниченной дальностью и точностью боя.

Да, водятся на наших просторах удивительные Кулибины, готовые при помощи кувалды и такой-то матери блоху подковать. Но чтобы при этом она продолжала плясать и выполнять свой функционал - увольте!

Кажется, вооружи ты стрельцов вместо пищалей обычными оглоблями и то бы они нас кучей сразу бы запинали. Но уж больно любят нынешние московиты огнестрельное оружие. И не хотят учиться. Понты выходят им дороже жизни.

Конечно, этой любви есть простое объяснение. Так как основной враг русских сейчас степняки. А степь - плоская как стол равнина. Где не имеется никаких громоотводов. И даже гор и деревьев. Так что скорей всего очередная молния с небес ударит в самую высокую точку - в голову кочевника на коне.

И там уже ужас перед громом и молнией распространяется на уровне инстинкта. Впитан с молоком матери. Многие степные племена, те же монголы, даже боялись мыться или стирать одежду. Чтобы не угодить под удар молнии, так как в воде электричество лучше распространяется. И бьет сильнее.

Да и плюс степные лошади тоже ужасно боятся грома и молнии. А лошадь животное пугливое. Так что в войне с кочевниками русские дадут залп и крымчаки или ногайцы сразу удирают без оглядки. Роняя жидкое дерьмо от ужаса. Из-за чего многим предстоит обязательный визит к проктологу. Чтобы зашить лопнувшие от натуги дырки в заднице.

В таких условиях: Выстрелил - считал победил. Попал в кого, не попал, это уже дело десятое.

А вот поляки своих лошадей заранее приучают к выстрелам и пороховому дыму. Так что нас так просто не испугать. Когда при Ходынке ночью мы атаковали русские пушки, то зашли с мертвой зоны. Стрелять по нам было бесполезно, но московские артиллеристы пытались поджечь впереди мешочки с порохом, чтобы взрывами испугать нас и наших лошадей. Степняки бы убежали. А мы не испугались и победили.

Плюс поляки в основном сейчас уповают на кавалерию. И больше на пики и сабли, чем на пищали и пистолеты. Так как тяжелую и громоздкую пищаль сидя на коне ты не зарядишь. А пистолеты сейчас годятся стрелять только в упор.

Добрая сабля, бердыш и кончар были для польского жолнера главным оружием, о котором наиболее заботились. Кто привык к своей сабле, тот не отдал бы ее ни за какие сокровища в мире. Ценились не оправа и отделка, обыкновенно простые, а качество стали. С такой саблей в это неспокойное время шляхтич ходил, ездил и даже спал, так как клал ее подле себя или под подушку.

В результате получается парадокс. Степняки-крымцы, люди звериного образа, почти всегда бьют поляков и проигрывают русским, зато поляки регулярно бьют московитов.

Отмечу еще одно неудобство для русских из-за любви к пороху. Он или его ингредиенты - импортный. И его можно получить транзитом только из Турции, Речи Посполитой или Швеции. С Турцией московиты ярые враги из-за веры. Бескомпромиссные. Хотя те же католики- французы - союзники осман. И никакая вера им в данном случае не мешает. Но "мы же не такие..."

Для нас это табу.

Остаются только поляки и шведы. Уже раздербанившие немецкую Ливонию. Так что остается две вероятности. Из-за импорта пороха русские никогда не могут вести боевые действия сразу с двумя этими государствами. Одно всегда должно остаться нейтральным. И пусть фактически боевые действия все же будут происходить, но московиты всегда будут упорно делать вид, что это ерунда. Эксцессы. Давайте торговать. Везите порох!

И смех и грех.

Пройдусь немного по текущей обстановке. Ведь для нас сейчас любое известие, даже плохое, лучше чем нынешняя зыбкость и неустойчивость.

Вскоре после Пасхи король Сигизмунд Ваза, полуягеллон, полушвед, а по-простому - немец, взял Смоленск (13 июня 1611).

После долгой осады и множества яростных штурмов. Обезумевшие польские солдаты все время бросались к городу, как сорвавшиеся с цепи голодные псы. Они лезли на стены и откатывались назад под огнем защитников, но снова лезли, теперь уже понимая, что это их судьба.

Давно уже силы гарнизона и жителей Смоленска иссякали. В городе свирепствовала смертоносная цинга. Из-за недостатка витаминов, а так же соли и уксуса. Очевидцы утверждали, что к концу осады из восьмидесяти тысяч жителей осталось не более восьми тысяч.

Ох уж эти смоляне! Буяны! Поделом, ништо им! Вместо того, чтобы встретить батюшку, короля польского, с хлебом и солью, они разбойники, в город его не пустили!

Из Смоленска к королю перебежал некий предатель - Андрей Дедешин, новоявленный святой апостол Иуда, весь по змеиному склизкий, который указал на слабые места в стене. Король велел построить там ряд осадных батарей. Днем и ночью не умолкал грохот королевских пушек, и ядра непрерывно падали на улицы и крыши домов. Защитники города погибали, а воинские резервы были уже исчерпаны. Страх и отчаяние поселились в душах людей, и, казалось, этому аду никогда не будет конца.

После нескольких дней бомбардировки указанные предателем стены рухнули. Кроме того, часть стен города была захвачена при помощи лестниц, а часть разрушена инструментом наподобие пороховых мин, заложенным в сточных канавах. Последнее - явно сатаной измышленные затеи.

Поляки во главе с кавалером мальтийского ордена иоаннитов Новодворским ворвались внутрь и стали захватывать крепость. Мощные мины взрывались десятками, образовывая огромные бреши, и жолнеры прорывались внутрь, но русские храбрецы преграждали им путь и, в диком слепом безумии рукопашной схватки, платили своими жизнями за те клятвы, которым остались верны.

Ночью 3 июня 1611 г. поляки со звериной яростью полезли массами в пролом. Начался бой на городских улицах. "А-ля фуршет". Смоленск горел. Смоленск пылал.

Несколько сотен горожан заперлось в соборной церкви Богородицы вместе с архиепископом Сергием. В собор ворвались бешеные поляки, архиепископ в полном облачении с крестом в руках пошел им навстречу. Какой-то сатанинского вида пан с криком "Матка Бозка! Сдохни проклятый еретик!" ударил Сергия саблей по голове. Это послужило сигналом для остальных. Поляки начали в соборе остервенело рубить мужчин и хватать женщин. Уже не было спасения. Тогда посадский человек Андрей Беляницын взял свечу и полез в подвал собора, где хранилась пороховая казна. 150 пудов пороха. Как написал летописец:

«И был взрыв сильный, и множество людей, русских и поляков, в городе побило. И ту большую церковь, верх и стены ее, разнесло от сильного взрыва. Король же польский ужаснулся и в страхе долгое время в город не входил».

Так Смоленск стал новым Сагунтом, и не Польша, а Россия могла торжествовать этот великий день в своих летописях.

Сам воевода Шеин, старший в крепости, блистая геройской доблестью, долго оборонялся на одной из башен, но в итоге все же был взят в плен. Воевода хотел смерти, но перед ним плакала жена, юная дочь и сын малолетний. Тронутый их слезами воевода все же решил сдаться.

К тому времени москвитян в крепости осталось немного, маленькая горсточка: они вымерли от начавшегося во время долгой осады морового поветрия. Но некоторые из защитников города были настолько упорны, что, не желая попасть живьем в руки полякам, начиняли свои одежды порохом и подносили огонь. Словно шахиды. Уходя в рай в блеске воинской славы.

Участь же пленников была ужасной. Воевода Шеин в плену подвергался жестоким пыткам. После многочисленных допросов его отправили в Литву, где держали в оковах «в тесном заточении». Жену и дочь Шеина отдали на поругание дикому Льву Сапеге, а сына забрал сам король ,чтобы он принимал участия в традиционных боях карликов и обезьянок.

После взятия крепости король Сигизмунд, это дерьмо собачье, пробыл под Смоленском недолго и вернулся в Польшу (вместо того, чтобы идти к Москве). И предоставив наш оккупационный отряд своей судьбе. Прямо скажем, незавидной.

Если бы из-под Смоленска королевские войска пришли к столице и поставили свой обоз в тылу у московского войска, то последнему пришлось бы так туго, что москвитяне непременно склонились бы перед польским королем. Хотя пять тысяч побитых и измученных после Смоленска солдат, во главе с Сигизмундом, могли бы под Москвой и не справиться. Но если бы мы и тогда не принудили неприятеля к сдаче, то наверняка сделали бы это после прихода войска Сапеги.

Но разве шляхта, эти сеймиковые крикуны, люди с бойкими языками и желчным темпераментом, позволят усилить власть короля, дав ему деньги и армию? Дудки! Наемникам нечем было платить. Да и смоляне в своем ожесточении успели перебить две трети королевского войска.

Так что сил у короля и шляхты хватило только на приграничный Смоленск. После чего поляки отошли, довольные и такой скудной добычей. Так как уже были в долгах как в шелках. Того и гляди королевские евреи их всех, чтобы погасить долги, скопом рабами в Османскую империю продадут.

Такие вот нынче пироги. Никто не боится Речи Посполитой и ее посполитого рушения. То есть всенародного ополчения. Всем хорошо известно, что магнаты, шляхта и похолики долго войны не выдерживают: дерутся храбро, но если им придется терпеливо простоять хотя бы две недели в поле, в грязи, то они сразу поднимают ропот. А то и бунт. Рокош.

Пусть погибает Речь Посполитая, но шляхтича нельзя отрывать от его запечка, от теплого пива с гренками. Есть у короля немцы, он с ними нянчится, они для него первые друзья: ну вот пусть они и защищают его и страну!

— По домам… — надрывались крикуны. — Пусть король воюет с своими немцами! С пехотой, с кварцяными, с компутовыми и без нас справится с московитскими хлопами. По домам! По домам! Пусть гетманы, коли хотят, идут дальше с компутовыми; мы не пойдем. Шляхта не обязана служить даром больше двух месяцев. Мы свое дело сделали.

Шляхта находила, что уже довольно повоевала.

При всей при этой анархии, внешне в польской стороне соблюдалась величайшая набожность; рано утром всегда служили под палатками солдат католические мессы, выступали с пением Богородицы и других гимнов, исполняемых ксендзами, которых никогда не было при опереточной польской армии так много, как в последнее время.

А нас все бросили. Посреди России и посреди Москвы. Мол, дело спасения утопающих - дело рук самих утопающих. Сами виноваты. С сильным не борись, с богатым не судись.

Между тем у нас собрался цвет польского рыцарства. Сыны самых громких и звонких фамилий: Петр из Пизар, хитрый и коварный рыцарь герба Топор, чванливый Томаш из Венглешина по прозвищу Козерог, герба Елита, чудовищно амбициозный пан Заклик из Мендзыгожа, тоже герба Топор, Ян из Пломеня, шляхтич герба Прус, редкий пьяница, пан Варцислав из Готартовиц, рода и герба Лис, сквернослов Бартош Пломиковский, герба Помян, Черный из Одживол, правильный мужик, шляхтич герба Наленч, упрямый как осел Петр Влодковиц из Харбиновиц, сын предателя, герба Сулима, пан Ян из Щекоцина, рыцарь герба Одровонж, известный трус и интриган, Сциборий из Сцибожиц, трансильванский палатин, родом поляк, герба Остоя.

А так же Томаш Кальский герба Роза, мастер истерических оскорблений; Альберт Мальский, герба Наленч, неплохой рубака; Добеслав Пухала из Венгров, герба Венява, что был отличным подстрекателем; Януш Бжозогловый, герба Гжималя, прозванный Щелкунчиком; Скарбек из Гур, герба Габданк, отличающийся редким нахальством. И еще целая куча ясновельможного панства. Что погибнет здесь не за грош. Такова се-ля-ви.

Кремль защищали его мощные укрепления, но если б осада затянулась, нам грозил бы жуткий голод. И притом всегда можно было опасаться измены. Так как вся русская верхушка, столпы Семибоярщины, в том числе боярин Иван Никитич Романов, по прозвищу Каша и будущий русский царь Михаил, делят с поляками все тяжести осады. Но ищут они только свою выгоду. Так что предугадать, какая муха их укусит - просто невозможно.

Глава 2

Между тем, боевые действия в столице продолжались. Схватки за погорелое пепелище не умолкали. Бились конные и пешие, резались человек с человеком.

Ввиду столь близкого соседства в столице, когда москвитяне сидели в Белых стенах (за исключением не большой нашей части), а мы — в Китай-городе и Кремле, неприятель решил укрепиться и попытаться продвинуться уже к Китай-городу.

При двух каменных церквушках, поодаль от своих стен, москвитяне поставили два свежесрубленных деревянных острожка, разместили в них вооруженных людей, втащили на церкви небольшие пушки, из которых и стреляли в нашу сторону.

Сначала, видя, что москвитяне потихоньку пробираются в Белые стены, мы этому не противились и не сделали ни одной вылазки. А когда они укрепились и напряжение стало невыносимым, мы вдруг отчего-то решили, что сможем их выбить за стены.

Пора поразмяться. Потешить силушку богатырскую, покропить кровушкой землю-матушку.

В пятницу устроили мы пешую вылазку чуть ли не всем своим войском и сразу из трех ворот Китай-города: Никольских (под руководством пана Струся), моих, под названием Ильинские, и Всехсвятских (пана Млоцкого). Как-то незаметно я дорос до одного из главных полевых командиров.

Одни из нас пошли к стенам, другие напали на острожки. Поперли в утренних сумерках как танковая дивизия в наступление.

Польское воинство — около шесть тысяч солдат — устремилось к временным укреплениям, в которых разместился костяк русского войска. Полусонные и обалдевшие от неожиданной вылазки — но одетые и при оружии — ополченцы начали спешно занимать боевые порядки.

Однако атакующие, не мешкая, в ритме вальса, бросились вперед. Жолнеры превосходили числом гарнизон острожков, а кроме того, свою роль сыграли их польская пьяная ярость, внезапность и быстрота нападения.

На меня бросилось сразу трое противников. Лоб в лоб. Зубы в зубы. Как в песне поется: "На волоске судьба твоя, враги полны отваги..." Раз! По железу моих доспехов противно проскрежетало брошенное вражеской рукой короткое копьецо. По удобней перехватив саблю, я пожалел, что мой пистолет уже разряжен. Все же трое - многовато будет.

Поговори о черте и он тут же объявится. Тут же пистоль у одного из моих противников бессильно щелкнул. Кремень не дал хорошую искру, чтобы воспламенить порох на полке. Халтура!

- Горе тебе! - закричал один из защитников Москвы, замахиваясь клинком, но тут же осекся и рухнул с разрубленной головой. Я буквально ощутил как разрезалась, расплющилась и разорвалась под моим лезвием его плоть и раскрошились кости.

Вероятно, он хотел сказать мне что-то еще, но не успел. Попросту грозить мне в бою не стоило. Зачем же отвлекаться на похвальбу? Я словам предпочитал дело и чувствовал саблю как продолжение собственной руки.

Два других русских ополченца, видя скорую гибель товарища, мгновенно отскочили в сторону и принялись кружить по-волчьи, пугая меня ложными выпадами. При этом они опасались хоть на миг оказаться ко мне спиной.

Решив не затягивать схватку, я неожиданно прыгнул вперед и наотмашь полоснул одного из ополченцев саблей. Но тот умело отбил удар. Фиг вам! Это было лишь началом моей комбинации из финтов. Я волчком крутанулся на месте и успел воткнуть острие сабли в грудь второго московита, захотевшего срубить меня сзади.

Хватит вертеться, пора заканчивать! Оставшийся в живых ополченец начал было пятится, но вдруг, как леопард из джунглей, молниеносно ринулся на меня: в одной руке он сжимал длинную саблю, в другой солидных размеров кинжал. Это мне не понравилось. Противник, видать, обезумел от ярости и решил любой ценой утянуть мою скромную персону за собой в преисподнюю. Поглядим, кто ловчее?

Бешено вращая перед собой клинком, чтобы не дать сопернику сделать выпад, я стал потихоньку отступать, подразнивая защитника Москвы. Улучшив момент, я с обезьяньей ловкостью метнулся в сторону и, оказавшись сбоку от ринувшегося вперед москвитянина, концом сабли рассек его голую шею. Сделав пару-тройку шагов на подгибающихся ногах, тот зафонтанировал темной кровью и упал вниз лицом. Все! Таких не берут в космонавты!

Я оттер пот со лба и осмотрелся.

Святые угодники! Мы ломим...

Перед бешено свистящими в воздухе саблями шляхтичей, ополченцы дрогнули и начали отступать. Кварталы Москвы превратились в арену кровавой бойни, где обе стороны, неистово рубя друг друга, вскоре покрыли землю месивом искромсанных тел.

В острожке напротив моих ворот москвитяне были так испуганы нашим бешеным натиском, что мы их вскоре успешно выбили. Я со своей хоругвью был уже внутри, а мои люди поворачивали пушки на врага.

- Воткнуть запал! - громко кричу я, в то время как пот с меня льется рекой.

- Готово! - кричит один из пахоликов и проталкивает в запальное отверстие подобранную на полу трубочку из гусиного пера, заполненную порохом.

- Наводи! - ору я и челядь, напрягая мускулы, ворочает пушку влево и вправо, при помощи толстых веревок и деревянных колышков.

Конструкция из железа и дуба поддается тяжело.

- Готово! - кричит канонир-любитель и мы все дружное отскакиваем от орудия, а пахолик осторожно подносит к запальной трубке тлеющий фитиль.

Все происходит в динамике и все эти манипуляции проделываются всего за пару мгновений. Как воплощение скорости. Опытные пушкари могут дать два или даже три выстрела за пять минут. Нам же это не по силам.

Бум! Пушка стреляет и откатывается назад, как взбесившийся черный бык. На миг меня ослепили удушливые облака порохового дыма, озаренные оранжевым светом выстрела. Из-за дыма ничего не было видно но с такого небольшого расстояния промазать картечью просто невозможно.

И мы снова набрасываемся на орудие как черти! Банник-мешочек с порохом- досылай! Картечь-пыж-досылай! Тяни-тяни-тяни! Чтобы выкатить и навести.

Но в других местах поляки уже отовсюду были выбиты, отброшены и находились в опасности, как никогда прежде. Потому, что на смену пьяному безрассудству пришел страх, и вмиг протрезвевшие польские горе-вояки подались назад, а вскоре их отступление превратилось в повальное бегство. Так что мое геройство пропало даром. Бесполезняк.

Ух! Ну и умотался я за сегодня. Горели легкие, горело сердце, дыханье ухало с каждым шагом, на грудь словно водрузили скалу, руки и ноги налились свинцовой тяжестью.

Впрочем, такое положение вещей было и не удивительно, ведь для людей, привыкших сражаться в конном строю, это была первая пешая вылазка. А пеший всадник это в лучшем случае только половина бойца. К тому же, поляки, как и французы, сильны только своим первым порывом, когда переполнены боевыми эмоциями. Стоит выдержать его, и эмоции угасают, а потом моментально меняются на противоположные. Это происходит быстро, если рядом падает много убитых или раненых сослуживцев.

Я же немного подготовил заранее свой успех, о чем другие не подумали. Так, в церкви, перед своими воротами, я предварительно написал мелом на стене "Осторожно! Злая охрана! Латышские стрелки!".

Далее я разместил возле ворот в собранном «гуляй городе» тридцать человек с двумя гаковницами [пушки с крюками, которые цепляют за стену во избежание отдачи] и затем, во время вылазки, когда я вынужден был спешно отступать из острожка, то ушел к этой засаде и закрепился со своей хоругвью, не пробиваясь к своим воротам. Потом мы немного поправили дело и оттеснили москвитян к их лагерю. Но все равно мы ничего не добились и, потеряв в этой авантюре немало людей, должны были уйти восвояси.

Но я это я, исключение, подтверждающее правило, а обыкновенный польский шляхтич - а других в гусары не брали - лучше подохнет, не уронив шляхетского достоинства, чем сохранит свою жизнь посредством кирки и лопаты.

Немного поясню свой стремительный карьерный взлет. Потихоньку я становился важной политической фигурой. Главой польской оппозиции. Так как нынешнего вождя польского гарнизона Гонсевского я возненавидел всеми фибрами души. И было за что. Пока мы тут четвертый год воюем, живота не жалеем, Гонсевский пролез в начальство с тыла. Чуть ли не через постель.

Приехав на свадьбу Лжедмитрия Первого, тщеславный и бездарный Гонсевский сразу попал в плен. И просидел на тюремных харчах пару лет, пока мы так не укрепили позиции Лжедмитрия Второго, что польских сидельцев на периферии просто отпустили. Поддавшись нашим просьбам.

И если пан Закревский всех таких сидельцев привел в наш Тушинский лагерь, где им всем указали свое место, то пан Гонсевский как-то тишком да бочком просочился в Польшу, где сразу припал к королевскому уху. Руководствуясь сочинением Дейла Карнеги «Как незаметно лизнуть в самое неожиданное место». В общем, оказался большим мастером пыль в глаза пускать и фанфароном.

Что там пан Гонсевский лил в уши Сигизмунду неизвестно, но приехал к нам в лагерь он с некоторыми полномочиями и после бегства королевского гетмана Жолкевского как-то сумел забрать власть в свои руки. Нагло утверждая, что его уполномочил непосредственно Сигизмунд.

С какого перепугу? Вечно всякие двойки и тройки в колоде метят в козырные тузы! Я еще как-то мирился с властью покойного князя Рожинского. Он явился сюда с собственной частной армией, во главе кучи родственников, чуть ли не с целым кланом, и то при первых же неудачах его забили до смерти. И что? Теперь нами будет править простой королевский жополиз? С каких таких заслуг? И с каких заслуг он убедил московских бояр сделать себя русским думным боярином? Чуть ли не спикером заседаний?

Такое дикое положение вещей меня изрядно бесило. Тут воюешь воюешь, геройствуешь не в меру сил, а всякая мразь тебя на кривом повороте обходит. Обидно, да?

Знаем мы придворных прихвостней. Краснобаи, да каждое слово предательство! Задолбали политиканы, сующие длинные носы в наше дело!

Да и благодаря таким недоумкам, как Гонсевский, наша власть в этой стране рушится. Ощущаешь себя словно сидя в яме, полной ужасных черных гадюк.

Прибавлю, что и внешне мы были антагонистами: красавица и чудовище. Где "красавицей" выступал ваш покорный слуга, а Гонсевский... Уродливый негроидный австралопитек, проконсул, рабуста, родезийский человек, пекинский человек - выбирайте из этого списка сами! Из всего, включая пятикантропа и неандертальца! Я же бы охарактеризовал эту особь как сутулого бушмена-альбиноса. Я немного в душе недолюбливаю поляков, но эту грязную собаку просто ненавижу.

Так что я начал за глаза называть Гонсевского не иначе как "королевский жопотир". И втихомолку зло издеваться над ним. А поскольку за такие шутки сейчас легко можно лишиться головы, то я поспешил себя обезопасить. И ударился в политику.

Относись к людям хорошо и люди к тебе потянутся. Бойцов в своей хоругви я чуть ли не облизывал. На досуге стал устаивать им культурные посиделки. Импровизированные концерты. При помощи оруженосца Моравчика исполнял цыганские романсы.

С надрывом пел:

- Очи черные! Очи страстные!

Очи жгучие. И прекрасные!

Как люблю я вас. Как боюсь я Вас.

Знать увидел вас, я в недобрый час.

А поскольку это был эксклюзив, новинка, то на моих концертах яблоку негде было упасть. Всегда аншлаг. Кроме того, скажу не тая, в моем голосе есть некое волшебство, способное вызвать грусть или смех.

К тому же, наружность и отвага всегда располагали ко мне людей. И я уже заслужил славу одного из лучших саблистов- фехтовальщиков нашей армии. Так что я быстро стал кумиром для тысяч солдат.

Для разнообразия я устраивал и поэтические вечера. С упором на местные вкусы. Читал и декламировал с выражением, голосом в котором чувствовался холодок возбуждения: "У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том, и днем и ночью кот ученый..."

Не скажу, что всегда помнил все слова, так как мои школьные годы оставались далеко позади, поэтому иногда я что-то задвигал за лук, про море и про дубов-ученых. И что-то про отлов бродячих котов. Но даже такие вирши народу нравились.

Искусство — благо для людей. Они его ценят с древнейших времен. Самый бесполезный балласт племени, слабосильный сочинитель сказок всегда занимал лучшие места у костров и получал самый лакомый кусок, вырезанный каменным ножом из хобота или печени мамонта.

В довершении всего я даже немного открыл свои знания фармацевтики. Произвел ревизию всех лечебных бальзамов, сделанных по фамильным рецептам, у своих бойцов, и настоятельно рекомендовал выкинуть подозрительные и вредные, как испортившиеся. И сам приготовил для всех желающих чудо-бальзам. Мазь Вишневского. Намешав жира и дегтя.

Кое-кого из солдат мне даже пришлось подлечить, при помощи лекарственных средств. Что еще добавило плюсиков мне в карму.

Как выразился поэт: "Тут такая штука, братцы! Чтобы к славе приобщиться, нужно сильно постараться!"

Вот я и старался изо всех сил.

Добавлю, что я умел читать и писать по-русски и еще через пень-колоду по-английски. А так же неплохо считал в уме. А эти умения у здешних европейских солдат и офицеров встречается не чаще, чем яйца у евнуха.

То есть я считался по нынешним патриархальным временам почти ученым. И как лучший из ученых людей современности в совершенстве владел всей триадой. Словом, ядом и клинком.

То есть довольно быстро я стал популярным народным трибуном. А поскольку у поляков, словно у донских казаков, почти все вопросы решаются на Кругу, демократически, то я быстро приобрел огромное политическое влияние. Кстати, вся демократия действительно пришла в Польшу от донских казаков.

Когда там началась феодальная раздробленность и одни князья опирались на немцев, другие - на скандинавов- викингов, третьи - на степняков, венгров и печенегов, то один из князей, Болеслав, по прозвищу Храбрый, избрал собственный путь. Он приехал на Дон, нанял войско казаков-бродников, привел его в Польшу и всех соперников победил. Снова объединив страну на своих условиях и принципах. Оттуда и повелись эти круги и сеймы.

Хотя это всего лишь красивая польская легенда. Но им видней. По крайней мере, никакой другой король из династии Пястов ( или других династий) больше никогда не заслужил прозвище "Храбрый".

Впрочем, на военное поприще в гусары вступали только благородные дворяне и значит официально мы были все равны. Недаром же мы называли друг друга только словом "товарищ". Прямо как коммунисты.

Так что свою хоругвь я быстро довел, за счет желающих, до 150 бойцов, Моравчика назначил в ней десятником, то есть прапорщиком, и взял в оруженосцы сразу трех пахоликов: Михася, Юрася и Вацлава. Правда, Вацлав официально числился пахоликом как раз у Моравчика.

Теперь Гонсевскому я был не по зубам и мои шутки стали все злее. В кругу русских бояр или немцев-наемников я мог дерзко осадить его словами: "заткни пасть, грязная польская свинья". Как известно, для этих национальностей я говорил, что я родом благородный немецкий граф Дитер фон Бахер. Спасибо тетушке за знание немецкого языка. Так что мои акции непрерывно шли вверх.

Время шло. Дни в осаде тянулись с черепашьей скоростью, зато недели за неделями текли рекой. Еще 7 мая 1611 года пан Сапега начал крутиться возле столицы, пытаясь чем либо помочь нашему гарнизону.

Потом у гонористого пана взыграл польский патриотизм, и он с боем прорвался в Москву. Вскоре после Святок этот хитрозадый литвин подошел к столице с пятью тысячами войска. Он встал обозом со стороны наших ворот, на юго-западе, рядом с Девичьим монастырем, в котором мы разместили две сотни немцев. С приходом Сапеги мы, охраняя ворота, почувствовали себя в большей безопасности и могли не высылать конных дозоров.

Однако проку от Сапеги было мало. С одной стороны, в Москве назревал голод, и кормить сапеженцев нам было накладно. С другой стороны, шайки разбойников, в которые превратилась частная армия Сапеги, могли окончательно разложить весь польский гарнизон.

Время становилось важным фактором. Россияне надеялись на время, поляки страшились времени, скудные людьми и хлебом.

При этом, во время всего нашего пребывания за стенами, как до прихода Сапеги, так и после, мы совершали частые и крупные вылазки.

Гонсевский желал прекратить эти бесполезные стычки, опасаясь польского малолюдства, но у войны своя логика и свои алгоритмы. Иногда мы сражались невольно, для спасения своих фуражиров, высылаемых нами тайно, ночью в окрестные деревни, часто сражались мы и для того, чтобы иметь фонд пленников для обмена. Частенько мы по-большевистки формировали продотряды и прочесывали подмосковные дачи, чтобы отобрать у населения излишки яблок и смородины.

Редкий день обходился без авантюрных вылазок, потому что стычки случались по малейшему поводу: надо ли было нашим добыть сена для лошадей или соли и дров для себя.

Рядом с нами, но на враждебной территории, находился Соляной двор [В Белом городе, на Солянке], где, несмотря на пожар, осталось на сгоревших складах еще достаточно соли. Москвитяне тоже приходили за солью, и когда они оказывались поблизости, тут же возникала свара.

Во время этих стычек обгорелые печи и погреба были нам вместо шанцев. Мы прятались за одни печки, москвитяне — за другие, а если не могли друг друга достать из рушниц, хватались за кирпичи, до тех пор, пока одна из сторон не выдержит и, отстреливаясь, не обратится в бегство. Весело было...

На пепелищах уцелели лишь остовы каменных церквей. Бывало, запирались в церквах мы, бывало — москвитяне, и тогда наши пытались их выбить. Как-то раз мой новоявленный прапорщик Яцек Моравчик с двадцатью пахоликами из разных рот, прозванные "пропащими ребятами", в течение нескольких часов, пока я с солдатами своей хоругви не подоспел ему на подмогу, оборонялся в церкви от представителей многочисленного московского простонародья. Что жаждали польской кровушки.

Другой прапорщик - пан Дзержинский, с несколькими товарищами, ходил даже на Лубянку , где приговаривая "все божье, да наше" разорил и разграбил церковь Ведения божьей матери. Вероятно, именно этому удачливому вору благодарные москвичи в будущем соорудят памятник. Так как обликом наш прапор - вылитый Железный Феликс. Да. Кровь не водица. Всегда воплотится. Гены Шарикова не задушишь, не убьешь.

Иногда, по старой памяти, пока наши лошади не ослабли от бескормицы, против московских таборов выходила наша конница. Так в день Св. Иоанна Крестителя [24 июня 1611 года] пан Струсь со своим полком решил выйти за Москву-реку, на пепелище заречного города. Потешить силушку молодецкую.

Москвитяне нас часто оттуда беспокоили и наши предложили их проучить, на что Струсь получил не только согласие, но и немецкий полк Вейера в придачу.

Гусары, закованные в сталь, понеслись навстречу смерти, в руках у них было грозное оружие, а ветер играл гривами коней!

Против наших двинулись и москвитяне, но с уже большим, чем обычно, войском. Их сабли сверкали словно вспышки молний. Скажу вам по совести: зрелище было грандиозное!

Эта битва не принесла нам успеха: поначалу наши потеснили неприятеля, но затем, когда подошли подкрепления из московского обоза, наши спешно отошли с большими потерями. Побежали как народ Израиля за Моисеем. И если бы пан Сапега спешно не прислал туда подкреплений из своего лагеря, урон был бы еще больше.

Любопытно, что наблюдая со стены за этой битвой, я совсем рядом заметил молодого Мишеньку Романова. Будущего русского царя. В окружении своих слуг он яростно палил из вычурного пистоля по своим будущим русским подданным, как только они неосторожно приближались к городским стенам. Расстояние было приличным, так что не думаю, что такой огонь был эффективен.

Но факт говорит сам за себя. Пока юный Романов ( вместе со своим дядей) всецело на польской стороне. Так что не понимаю я легенду о Иване Сусанине. Какая "Жизнь за царя?". Если бы поляки хотели, то Михаила прищучили бы сейчас легко и просто. А после драки махать кулаками было уже поздно...

Вся пропагандистская шумиха с Сусаниным явно отдает враньем. Это в нашей школе чувствовали даже дети.

Так что я, привлекая внимание, закричал:

- Михаил!

И улыбаясь, с грацией раненого носорога, помахал будущему монарху рукой. Тот, заметив меня, заулыбался мне в ответ. Отношения у меня с русским царем сейчас самые замечательные. Трепетные и нежные. Можно сказать, что мы - друзья. Вот Вам и наглядный ответ на вопрос: почему я воюю не за тех?

А перейди я уже на сторону русского ополчения? Попал бы для будущего царя в категорию врагов или же просто неприятных людей. Так что недаром я здесь сижу, грызу свою скудную пайку. В дальнейшем мне это зачтется сторицей. Тесное общение с кланом Романовых.

Еще одну вылазку, пешую, но столь же крупную, мы предприняли к воротам, называвшимся Петровскими, но и та не удалась.

От постоянных неудач у многих опускались руки...

Лица у всех стали кислые, как у язвенников. Впрочем, от такой полуголодной диеты, боюсь, как бы внутреннее содержание не стало быстро соответствовать вывеске. Обычно люди называют такие вещи "ползучей смертью".

Вскоре пану Сапеге надоело стоять со своим войском под столицей и он решил отправиться за припасами. Мы, ворча и ругаясь, отпустили его и послали с его войском половину своих "почтов" [если считать хоругвь ротой, то "почт" будет в ней отделением, формально название происходит от слова «почет», а фактически это слуги и прихлебатели] и по несколько "товарищей" из каждой хоругви: всего три с половиной тысячи человек, старшим над ними назначив Николая Коссаковского. Идти решили за Волгу, сразу после дня Благовещения Деве Марии.

Возникает резонный вопрос: зачем в критический момент пан Гонсевский позволил себя так ослабить подобным образом? Да его и спрашивать никто не стал! Что нам этот королевский жопотир? Кем он может тут командовать? Самый последний олух и то бы заметил все признаки будущего возмущения.

Договорились паны ротмистры с Сапегой и ушли со своими ротами.

Не считая немцев и немногочисленной польской пехоты, нас также осталось не больше трех с половиной тысяч. Мы теперь - добыча, что правда, то правда.

Не желая показывать москвитянам свою слабость, мы решили сделать вид, будто получили радостное известие о приближении литовского гетмана Ходкевича с большим войском.

(Впрочем, москвитяне знали об текущей военной обстановке намного лучше нас. Еще в марте 1611 г. литовский гетман Карл Ходкевич с частью польских войск, дислоцированных в Ливонии, двинулся на Русь. «Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя»

Блестели клинки вдвигаясь в ножны, лоснилась засаленая кожа портупей. Звенели доспехи. Торчком стояли залихватски подкрученные усы. Прихватили польские паны по краюхе хлеба на каждого и ремни, чтобы вязать русских холопов, и рванули в поход. Как видно, в этот поход двинулась вся голь подзаборная, так как богатые грабить бедных не ходят.

Для начала литовский военачальник осадил Печерский монастырь. Осада монастыря продлилась шесть недель. Поляки семь раз ходили на приступ и были отбиты. Груда мертвых тел все росла, а живые жолнеры упорно карабкались по искромсанным телам павших, чтобы рубить и колоть.

Из Риги доставили несколько тяжелых осадных орудий, среди которых были большие стенобитные пушки «Самсон» и «Баба». Башни и стены церковной крепости были повреждены бомбардировкой, но осажденные не сдавались. В конце концов, хроническому неудачнику Ходкевичу пришлось снять осаду с монастыря и, не солоно хлебавши, двинуться к Москве )

Как только стемнело, мы все вышли на зубцы и стали палить из пушек и ручного оружия, как будто на радостях. Нам казалось, что эта стрельба была очень частой, но русские по ней сразу поняли, что в стенах нас осталась лишь жалкая горстка.

Поляки, решив, что частой пальбой они полностью устрашили неприятеля, успокоились и, со спокойной совестью, ушли ночевать в свое расположение, оставив на стенах, как обычно, только стражу. Я же (хоть и не обязан был так хлопотать), памятуя об "осиповском переполохе", когда меня застали со спущенными штанами, подпитываемый своей паранойей остался стоять на своих воротах и упросил, кого смог из своих товарищей, сделать то же самое.

Так как на душе у меня было неспокойно. Какой-то холодок пробежал по спине, призрачные пальцы коснулись рук и шеи, волосы встали дыбом. Мне казалось что в этом ночном безмолвии таится что-то зловещее.

Дальнейшие события показали, что моя чуйка не ошиблась. Да и опыт не пропьешь. Так как теперь я мог за километр учуять как тлеют зажженные вражеские фитили мушкетов и пушек. А это, извините, тоже не баран начхал.

Москвитяне этой ночью не бездействовали. Задумав нанести удар и выбить нас из стен, они все приготовили и за три часа до рассвета тихо двинулись под стены Китай-города к квартирам пана Зборовского и пана Струся.

Тихо приставив лестницы, несколько десятков русских уже взобрались на стены около позиций пана Зборовского. Мои же ворота были хорошо укреплены и имели свободный выход для вылазок (остальные ротмистры наглухо присыпали свои ворота землей). По всем бойницам я расставил бдительных сторожей, один из которых – пахолик Щавинский – заметил москвитян, когда те уже тенями сновали по соседству со мной, у квартиры пана Струся.

Сначала он решил, что это собаки, целые своры которых бродили на пепелище, и сказал:

- Не пойму, что там такое: то ли собаки, то ли москвитяне?

В это время мы у ворот жарили на костре крыс, наколотых на прутья, как шашлык, так что проигнорировали его слова. Кстати, крыс мы не свежевали, и не снимали шкуру, которая тлела горелой тряпкой. Казалось, что так будет больше еды.

Потом Шавинский, увидев людей, закричал как резаный:

- Москаль! Тревога!

И в тот же миг вылетевший из темноты арбалетный болт полоснул нашего горе-часового по горлу, и толстая струя крови забрызгала его одежды. После чего Шавинский кулем упал со стены на землю.

Я испугался, что у меня разорвется сердце.

Но тут же вскочил вскочил и приказал бить в колокол (у москвитян есть такой обычай: на каждой башне крепить колокол, чтобы в случае опасности оповестить остальных). Так на своей башне поступил и я.

Как только на моих воротах ударили в колокол, русские, крутые парни, до этого двигавшиеся бесшумно, с криком полезли на лестницы. По тревоге наши выскочили из своего расположения, и мои товарищи первыми бросились на квартиры пана Струся. А там уже пытались сбросить со стены москвитян вместе с их лестницами.

Другая часть нападавших, взрывами проделав в стене большие отверстия, теперь вела огонь внутрь, ранив некоторых из наших людей. Пошла рубка! От звона клинков задрожали небеса.

Сталь со звоном ударялась о сталь, высекая голубые искры, которые на краткий миг выхватывали из темноты дикие, заросшие бородами лица.

Шум, скрежет сабель и треск падающих ворот сбили меня с толку и едва не свели с ума. Россияне прошли через бреши в стенах и кровавым Чистилищем ворвались на улицы Китай-города. Огнем и сталью сметая на пути все живое. Пощады не давали никому...

Закованные в железо всадники проехали по развалинам ворот, а копыта лошадей разбили деревянные створки в щепу. Ополченцы убивали, как кровожадные тигры. Улицы залила кровь правоверных католиков.

Пока мы отражали неприятеля, вцепившись в свой клочок земли зубами и когтями, стало светать. Рядом со мной показался ополченец, кричащий от ярости. Да пофигу! Я мгновенно оценил динамику его движения, сверил с траекторией движения своей руки, выждал крохотную паузу и точнехонько срубил ему голову. Тут же ощущая удар ее в полете о свою коленку.

Так как я уже молниеносно рванул вперед и застал врасплох молодого копьеносца, удачно проскочив острие и сблизившись с ним на безопасное для себя расстояние. У молодого парнишки лицо стало искривленным от страха. Я глубоко рубанул его по плечу наискосок, чтобы подрубить и шею. И тот с воем свалился на землю.

Все складывалось так удачно, что это казалось даже нелепым. Я порубил ногу одному, встретил второго на противоходе и повалил его с рассеченной грудью, поразил руку третьему и позволил ему прожить еще пару мгновений. Экономные движения, где все зависело от гибкости кисти...

Запястье, локоть, колено, всегда разрубай кость и никогда не трать силы впустую!

Я в упоении битвой рубил направо и налево, оставляя позади себя шлейф скулящих, искореженных тел. Словно обезумевший мясник. На мясо их, хоть таких, хоть эдаких!

Но я был не один, и бой складывался из сотен и тысяч подобных противостояний.

А русские всей своей мощью обрушились на квартиры пана Бобровского, который держал угловую башню в Китай-городе над Москвой-рекой и башню в Белых стенах, прилегавшую к первой. Там москвитянам повезло: они сразу выбили поляков из башни в Белых стенах. Бобровскому приходилось туго и в угловой башне: дело шло к тому, что наши вот-вот оставят и ее.

В этом кромешном аду закладывало уши от грохота выстрелов, от криков ярости и ужаса, от лязга стали.

Как можно скорее мы послали им подкрепления из других казарм. С Божьей помощью они защитили и угловую башню и выбили москвитян из башни в Белых стенах. В этом сражении погибло множество храбрых "товарищей": Сокол, Бобровницкий, остальных не помню. Раненым не было счета, и кто получил только легкую рану, тот и не вспоминал о ней.

Выбитые оттуда, русские, обладающие мрачной несокрушимой силой холодного Севера, толпой пошли к нашим воротам на другом конце города, в Белых стенах. Перво-наперво они свирепо напали на Никитские ворота, где стояла немецкая пехота. Смяв заслоны.

Теперь бились стенка на стенку. Наши упорно оборонялись, но мы не могли им ни помочь, ни спасти, так как сами едва оправились от неожиданности. Нас окружало столько клинков, что я серьезно опасался порезать свои яйца. И нас ломили, крушили и били, как будто нас атаковала целая орда дьяволов. Гул битвы нарастал. Воины зажимали раны, потрясали оружием, проливали кровь, все вокруг обезумело от страха и ярости.

Я даже поскользнулся на чьем-то развороченном дерьме, вывалившемся из взрезанных кишок трупа. И чуть не упал.

Но падать нельзя. Ни в коем случае. Тут же тебя затопчут в алую грязь. Стой в строю, рядом со своим знаменем, вместе со своими солдатами и сражайся!

Тут уже поздно отдавать приказы и поздно их исполнять. Осталось держаться и верить, что товарищи сделают так, как надо здесь драться!

Пики били во все стороны. Наудачу. В торопливой неразберихе.

Послушался рев и ко мне устремилось копьё. Не так уж и быстро. Я сдвинулся в толпе вбок, так далеко, насколько сумел. Вытягиваясь всем телом, всеми органами и членами, чем только мог, и острие прошло совсем рядом с моим ухом. Мне повезло, а кому-то рядом нет. Тут же в в мое бедное ухо кто-то взвизгнул и навалился на меня, обдавая плечо теплом. Послышался неприятный хрип и клекот.

Вдоль руки сразу стало мокро и горячо. Извиваясь плечами как змея, я стряс с себя труп, скатил его вниз. В грязь. Одновременно мне удалось сделать неловкий выпад и взрезать сопернику острием сабли нос. Хрясь! А потом судорожно нанести клинком еще несколько таких же ударов. Хрясь! Хрясь! Вонзая его, пыряя им, рыча и плюясь, вминая его во вражескую башку. Наконец, я выдрал у противнику громадный кусок лица.

Ополченец упал на колено. В слякоть. Я с глухим стуком врезал ему по затылку вминая лезвием луковичный шлем. Врезал снова. От всей души. И снова и снова, вколачивая металл в череп, пока мой противник не упал лицом в грязь, раскинув руки.

Но упавшего тут же заменил сменщик. И снова я кинжалом отвел кончик копья в сторону, в ответ сделал очередной выпад, кому-то попал в скулу - тот дернул головой, потом прорвалась кровь - и падая он издавал плавный гудящий звук, как будто собирался запеть свою любимую песню. Позади погибшего солдата теперь показался офицер. В прекрасной кольчуге, сплошь в гравировке золотых узоров. Вероятно, дите боярское. Вернее, детина. С головы до ног - детина, а с ног до головы - скотина.

Детина бестолково лупила своим запачканным кровью фамильным мечом. Не раздумывая, я свирепо рубанул поперек этой чудесной кольчуги, кромка сабли прочертила изящный желобок, по всей изящной работе, пошатнув ее обладателя. Снова вперед. Детина стал поворачиваться, ставя блок. Теперь - укол. Мой клинок, скрежетнув по верхнему краю доспехов, на половину длины вошел в тело офицера и вынес того назад. 16-0. Вернее 14-2. Так как в суматохе боя я прибил и парочку поляков.

Но все тщетно. Мы отходим. Чтобы не оказаться в окружении.

Скользя по кровавому месиву, мы, отступая, слепо брели в облаке пыли и дыма. При помощи огненных стрел соперники подожгли крышу воротной башни, которая быстро занялась, а когда стала рушиться, то немцы вынуждены были отступить.

Взяв эти ворота, москвитяне перешли к следующим и без труда ими завладели, так как их обороняли уже вяло. У русских были хорошие стартовые позиции и не было недостатка в людях, не взирая на цену, которую они заплатили.

Затем неприятель двинулся к угловой (с пятью верхами) башне над Москвой-рекой. Ее защищали полторы сотни польской пехоты во главе с ротмистром Пеньонзким. Поляки считают не достойным шляхтича воевать пешим, но у этих уже выбора не было. Эти жолнеры долго и храбро сражались наверху башни, подножие которой было захвачено русские. Найдя там старые запасы каленых ядер, неприятель обстрелял ими башню и выкурил нашу пехоту, принудив ее к отступлению.

В тот день москвитяне взяли вокруг нас все Белые стены с башнями. Каждую башню и ворота они хорошо укрепили и расставили людей, а на следующий день пошли под Девичий монастырь, добывать разместившихся там иноземцев. Те так же упорно сражались, но не смогли удержать монастырь и отступили. Утром 23 мая Ляпунову сдались оставшиеся немецкие наемники, оборонявшиеся в Новодевичьем монастыре. А там было пятьсот немцев и две роты поляков.

То есть нас окончательно вытеснили отовсюду, кроме Кремля и части Китай-города. В этот момент всеобщей паники, когда наш малочисленный гарнизон напрягал все свои не великие силы, чтобы уцелеть, я поставил перед перед Московской боярской думой вопрос ребром.

Рассмотреть мою кандидатуру на место думного боярина. Так как по старой традиции Боярская дума создала нечто типа политбюро для управления страной

- Как же так? - вопрошал я трясущихся от страха бояр. - Это мурло Гонсевского, королевского жопотира Вы выбрали, этих воров, что нас сейчас осаждают Трубецкого и Заруцкого выбрали, а благородного графа фон Бахера, что за Вас кровь проливает, считаете недостойным? Да это измена! Я сейчас Вас за это на куски порублю.

Я реально производил впечатление неадекватного человека с искаженным гримасами лицом, так что многие бояре, чтобы успокоить меня, пообещали включить мою персону в состав Думы. А я заставил их в том крест целовать и дать клятву. Клялись они косноязычно, словно эти слова жгли им языки.

Пока в течении утра бушующая паника улеглась, я заимел достаточно голосов, чтобы стать русским думским боярином.

Теперь осталось умело разыграть эти карты и нейтрализовать тупорылого дурака Гонсевского. Впрочем, не думаю, что в таких серьезных условия, когда каждый меч на счету, и мой отряд составляет 4 % польского гарнизона, и, кроме того, меня поддерживают до 30% польских солдат, он рискнет затеять со мной свару. Да и смысл? Сейчас у нас слишком шаткая ситуация, чтобы какие-то формальные титулы имели значение.

Глава 3

Между тем, у нас произошло одно знаменательное событие. Имеющее далеко идущие последствия.

Начиналось все рутинно.

Пока под столицей не встал лагерем на Ленинских горах пан Сапега, мы снаряжали за город в пикеты сторожевые хоругви, обеспечивая идущим от границы группам поляков безопасный въезд в Москву.

Однажды, во время моей стражи, донские казаки, перейдя Москву-реку, внезапно на нас напали. Так что мы чуть не обделались. То, что это были именно донцы сразу было понятно по их характерной уверенной манере посадки в седле. Которой никому из поляков добиться не удавалось, хоть он всю жизнь проведет верхом. Не слезая с лошади.

Воровские же казаки в бою были куда менее дисциплинированны, чем донцы или даже запорожцы. Они существенно хуже владели оружием и не знали тактики.

- Посмотрите ротмистр, - обратился ко мне один из подчиненных, - какими молодцами эти казаки сидят на конях. Видно, что ездоки отменные!

Станичникам, слава Богу, в этот раз не повезло, так как по численности мы были примерно равны, сражались исключительно холодным оружием, но у нас имелись отличные доспехи.

В то время как для донцев каждый наш удар мог стать роковым. Так что мы отбились, а среди пленных взяли одного важного казака, побратимом которого являлся авторитетный казак по имени Сидор. А этот Сидор был "головой" (как бы начальником) казацкого войска, и сильно хлопотал о том, чтобы освободить своего товарища.

Хитрый польский ум тут же начал накручивать на пустом месте змеиную интригу. Так как из всех вождей ополчения мы опасались главным образом знаменитого воина с рязанской границы - Прокопа Ляпунова. Сильно прославившего во время Смуты. Это был главная надежда страны. Командующий, наделенный сверхчеловеческой энергией, перед которым отступали самые несгибаемые люди мусульманского мира. Цари дрожали перед ним, но бедняки радовались, так как он ограждал их от вражеского меча.

Сейчас Ляпунов со своими грозными воинами, окруженными гуляй-городами, стоял у Яузских ворот, князь Трубецкой с Заруцким — напротив Воронцовского поля, костромские и ярославские воеводы — у Покровских ворот, Измайлов — у Сретенских ворот, князь Мосальский — у Тверских. Еще 6 апреля русским удалось овладеть большей частью Белого города.

И польский гарнизон в Москве оказался в очень сложном положении.

С одной стороны поляки и их сторонники, типа прихлебателя Федора Андронова, которого Сигизмунд назначил "царским казначеем", окончательно разграбили царскую казну. Я в том числе хапнул и на свою долю немало разного добра и сложил его в свой схрон, памятуя о будущем. Этого замечательного момента я ждал почти четыре года. И в отличии от остальных, тратить доставшиеся мне деньги собирался весьма разумно.

Так что денег и драгоценностей теперь у нас было в избытке, но их нельзя было есть.

К тому же, поляки начисто разграбили церкви и постоянно искали в сожженном городе "добычу". Одежду, полотно, олово, латунь, медь, утварь, которые были выкопаны из погребов и ям и могли быть проданы за большие деньги, они ни во что не ставили.

Это добро они оставляли на месте, а брали только бархат, шелк, парчу, золото, серебро, драгоценные каменья и жемчуг. В церквах они снимали со святых позолоченные серебряные ризы, ожерелья и вороты, пышно украшенные драгоценными каменьями и жемчугом. Многим польским солдатам досталось по 10, 15, 25 фунтов серебра, содранного с икон, и тот, кто уходил на вылазку в окровавленном, грязном платье, часто возвращался обратно в Кремль в дорогих одеждах…

В алчности и жажде наживы каждый наш солдат стоил десятерых, если не сотни! Что же, на войне руки солдата стоят дорого, а деньги вовсе не в цене!

Из спеси шляхтичи часто заряжали свои мушкеты жемчужинами величиною с горошину или с боб и стреляли ими в русских…

Впрочем, экология сейчас в России прекрасная и жемчуг - речной местный. Его добывают сейчас буквально килограммами. Он конечно размерами меньше, чем привозят с юга, из Персидского залива, но уж больно от пресной воды лучистый, ясный, переливчатый, словно вобрал в себя красоту северного сияния. Так и радует глаз, приносит утешение сердцу.

Но продолжу свою мысль. Вопрос нашего пропитания стоял остро, куда уж острей, гляди не обрежься!

Спесивые польские солдаты полагали, что если только они будут носить шелковые одежды и пышности ради наденут на себя золото, драгоценные камни и жемчуг, то голод их не коснется. Странно. Хотя золото и драгоценные камни имеют замечательные свойства, когда их обрабатывают chimica artr [химически], но все-таки они не могут насытить голодный желудок.

Через три месяца [после прихода Ляпунова, то есть начиная с 1 июля 1611 года] нам стало совсем «весело». Уже нельзя было получить за деньги ни хлеба, ни пива. Мера пива стоила 1/2 польского гульдена, то есть 15 медных грошей, плохая корова — 50 флоринов (за такую раньше платили 2 флорина), а караваи хлеба стали совсем маленькие. До сожженных погребов и дворов, где было достаточно провианта, да еще много было закопано, мы уже не могли добраться, так как Ляпунов постепенно отнял у поляков весь Белый город.

Благодаря этому московитские казаки забрали из сожженных погребов весь оставшийся провиант, а полякам пришлось только облизываться. Если же мы тоже хотели чем-нибудь поживиться, то должны были доставать это по ночам, с опасностью для жизни, да и то иногда не могли ничего найти.

С другой стороны у русских были свои трудности. Ополчение Ляпунова не имело сил для штурма нашей части Китай-города и Кремля, имевших мощные каменные укрепления. У ополчения не было достаточного числа осадных орудий, способных разрушить такие крепкие каменные стены. Да и моральный дух собранного с бору по сосенке войска был слишком низок, чтобы идти на штурм и нести большие потери. Поэтому русские ополченцы решили взять осажденных измором, а пока занялись решением более насущных политических проблем.

Наиболее важной проблемой стали раздоры в командовании ополчением. В нем практически не оказалось знати. Из числа старых аристократов. Среди руководителей этого ополчения официально было сразу два думских боярина — Дмитрий Трубецкой и Иван Заруцкий, но боярство их было липовое: в бояре их произвел Тушинский вор. Хорошо, что хоть не в бакалавры искусств!

Прокопий Ляпунов имел более низкое звание — думный дворянин, но он получил его законным путем. По уму и энергии Ляпунов существенно превосходил обоих «тушинских бояр». После долгих споров решено было сделать главными воеводами ополчения всех троих. Такое решение существенно ослабило ополчение как с военной, так и с политической точки зрения.

Лихие были времена. Трудные, тяжелые, жестокие.

Когда подвернулся этот удачный случай с пленным казаком, пану Гонсевскому, этому аспиду во плоти, пришло на ум написать фальшивые письма, будто бы разосланные Ляпуновым по всем крепостям: мол, где ни случится какой-нибудь донской казак, всякого следует убивать и топить.

А когда даст Господь Бог московскому государству успокоение, он, Ляпунов, этот злой народ казаков якобы весь истребит. Под корень.

А пану Гонсевскому якобы этот пленный казак так понравился, пришелся по сердцу, что о такой гнусной измене делу православия он молчать не стал. А сразу все выложил. Как на духу. И даже перекрестился в доказательство истины. Демонически улыбаясь.

После чего затеяли мы переговоры с Сидором Заварзиным по поводу обмена его товарища. Сидор, (запамятав, что с поляками нужно договариваться, только держа пистолет у их затылка, и выполнять договор они будут до тех пор, пока взведен курок у этого пистолета), потребовал, чтобы мы, взяв залог, поставили на переговоры и нашего пленника.

При этом войсковой старшина отнюдь не производил впечатления человека с которым можно безопасно шутки шутить. Это был мрачный гигант, с характерным чубом, который был в моде на юге еще со времен античных фракийцев. В его огромной фигуре было под 190 см роста, а мышцы казака были накачены как у профессионального борца, хотя двигался он с грацией тигра. За непроницаемой маской лица так и чувствовалась просвечиваемая звериная ярость. Она нет нет да полыхнет, как далекая летняя зарница.

Мы устроили все так, что пленник сам отдал Сидору фальшивые письма, произнеся голосом, звенящим от волнения:

-- Вот, брате, видишь, какую измену нашей братии, казакам, учинил шельма Ляпунов. Вот тебе письма (их литва получила), что разослал он в некоторые города.

Бесхитростный Сидор, взяв письма, на эти слова по-простому изрек:

- Вот же, тварь, мы его, блядина сына, теперь убьем.

И глаза казачьего старшины по-волчьи остекленели, так что по коже у меня сразу пробежали мурашки...

С тем и разошлись мы: он — к своим таборам, а мы — к своим. Письма немедленно показали казакам в таборах. Они сразу собрали круг (по-польски — коло), послали за Ляпуновым, требуя его в середину. На суд. По обычаю, в любой момент донцы могли собрать круг, а запорожцы — раду и отобрать у атамана булаву, а то еще и «посадить его в воду», то есть утопить.

А наши пасквили многих задели за живое. Ляпунов в последнее время очень возгордился. Не по делу. Своих соправителей постоянно попрекал Тушиным, не только детей боярских, но и самих бояр принимал только коленопреклоненных, а к казакам действительно был крайне жесток, за то на него у станичников была уже ненависть большая. При этом самая черная клевета найдет веру в народной массе, если служит ее интересам.

Ляпунов, печенкой почуяв измену, прийти к разъяренной толпе не захотел, а только сказал:

- Пусть ко мне пришлют разрядных людей (как бы доверенных), и я с ними, о чем надо будет, поговорю.

Но пламя измены уже было не остановить. Да и кому может понравится когда древние обычаи и свободы так нагло попираются?

Казаки, поверив фальшивым письмам, воеводу не послушали и требование не выполнили, а пошли с оружием к Ляпунову в стан и выволокли его силой на правеж. Прокопа держали за руки, чтобы он не рыпался, двое сильных детинушек, детей боярских : Сильвестр Толстой и Юрий Потемкин. Какие известные в России фамилии! И как они начинали? Изменой и предательством.

Когда Ляпунова конвой выволок в Круг, то взвинченный атаман Карамышев стал кричать, что он изменник, и показал воеводе грамоту. Прокоп посмотрел на грамоту и сказал:

- Рука похожа на мою, но только я этого не писал.

В ответ Карамышев без колебаний ударил воеводу саблей. Ляпунова пытался защитить дворянин Иван Никитич Ржевский, но озверевшие казаки изрубили саблями обоих. Так умерли надежды христианства и слава России.

В тот день у русских в лагере творился страшный беспорядок. А их старшины и сам гетман Заруцкий так перепугались, что даже трусливо сбежали.

Наступила обратная реакция. Апатия.

Три дня изрубленные тела Ляпунова и Ржевского валялись рядом с казацким острожком. Тела были сильно обезображены бродячими собаками. Горе православию, ибо сломан его самый острый меч! Теперь может возрадоваться исламский мир — ведь грозный Лев, что держал его в страхе, лежит мертвый!

Великий человек и безутешна по нему тоска.

Лишь на четвертый день тела убитых бросили в простую телегу и отвезли в ближайшую церковь на Воронцовском поле. Оттуда тела перевезли в Троице-Сергиев монастырь и там захоронили без всяких почестей. С тех пор надпись на простом каменном надгробии там гласит: «Прокопий Ляпунов да Иван Ржевской, убиты 7119 года июля в 22 день».

Таковы были гнусные результаты интриги Гонсевского.

"Ну почему аборигены съели Кука?" Почему погиб Ляпунов? Почему, имея сильнейшую 40 тысячную армию, в которой преобладали дворяне, верхний слой иерархической пирамиды, мнящие себя пупом земли, вдвое численностью превышающие остальные отряды и банды под командованием Заруцкого, Трубецкого и Просинецкого, состоящие преимущественно из воровских казаков, бывших крепостных, он так плохо кончил? Почему вообще не один человек не пришел в критический момент ему на помощь?

Ржевского мы не считаем, так как это был личный враг Ляпунова, и он возмутился только из принципа, защищая завоевания субординации. То есть в первую очередь свои интересы. И уже попутно Ляпунова.

Отвечу так.

Во-первых, чем больше залезешь вверх, тем больнее падать. А Ляпунов явно метил в диктаторы. Просинецкий, хотя и первым поднял знамя борьбы с поляками, в большую политику не лез. Заруцкий, при всех своих амбициях, был неграмотен, так что хитрый Ляпунов составлял грамоты за себя и за него. Никак иначе объяснить те грамоты, в которых Заруцкий запрещает казакам вольно разъезжать по стране и творить фуражировку, просто не получается. Едва ли Заруцкий мог такое подписать в трезвом уме и твердой памяти. Если бы знал их содержание.

А Трубецкой поневоле был вынужден подчиняться решениям большинства этого "триумвирата". Формально Ляпунов мог в одиночку рулить всем, но по факту его ненавидели.

Почему? Нельзя быть выше людей. Будь проще и народ сразу к тебе подтянется. Ляпунов корчил из себя столпа законности и порядка. Но что это были за законы? Крепостное право? Кто их поддерживал? Горсть дворян? Против всей народной массы?

Но и дворянскую поддержку Ляпунов умудрился утратить, так как яро лоббировал закон о конфискациях имений в пользу государства у людей, поддерживающих самозванцев и поляков. А в те смутные времена слишком многие уже успели замазаться. То есть никто за Ляпунова в итоге вступаться не стал, посчитав, что смерть лихого военачальника будет в этих условиях лучшим выходом.

Контрастом на фоне деятельности Ляпунова выглядит политика Заруцкого и Трубецкого. Они обещают всем добровольцам деньги и свободу, то есть отмену крепостного права. И люди валят к ним толпами. Многие так и говорят: "Я свободным родился - свободным и помру!"

Раздоры в лагере осаждающих с тех пор только множились.

Через несколько дней после убийства Ляпунова в ополчение из Казани доставили список с иконы Казанской Божьей Матери. Руководство ополчения решило устроить торжественную встречу иконы. Духовенство и все служилые люди пошли пешком навстречу святому образу, а Заруцкий с казаками выехали верхом.

По пути казаки решили, что служилые люди хотят отличиться от них показным благочестием, и начали оскорблять их. Вскоре казакам и этого показалось мало, и они пустили в ход сабли. Несколько десятков дворян и стрельцов было убито и ранено. Заруцкий и Трубецкой, как и в случае с Ляпуновым, принципиально не вмешивались.

После этого инцидента началось массовое бегство из ополчения дворян и других служилых людей. Наиболее богатые из дворян покупали у Заруцкого права на воеводства и другие должности и спешно отправлялись на места новой службы.

Под Москвой остались в основном воровские казаки и некоторое число авантюристов из дворян, привыкших к разбоям и разгульной жизни. Большинство из них привыкло жить и ладить с казаками в Тушине и Калуге у Лжедмитрия II.

В чем причина такого поведения? Мне кажется, что в крепостном праве. Два медведя в одной берлоге не уживутся. Как я уже упоминал, из 40 тысяч казаков, которые сейчас орудуют в России, донских или терских станичников максимум 2,5 тысячи. Остальные - казаки воровские.

И что это значит? После голода времен Годунова и анархии Смутного времени население страны серьезно упало. Где-то до 4 миллионов человек. Из них крестьян 3,5 миллиона. Если отбросить малолюдные окраины, где крепостное право вводить было затруднительно, то остается три миллиона потенциальных рабов. Минусуем женщин и детей, оставляем только мужчин мобилизационного возраста, и у нас остается 600 тысяч человек. То есть каждый 15 мужчина упорно не хотел становиться крепостным рабом и защищал свои права с оружием в руках. Остальные смирились.

Конечно, крепостное право родилось не на пустом месте. Были и объективные причины его введения. Тут, как с случае с колхозами. Где дело добровольное, хочешь вступай, хочешь - расстреляем. Материальной технической базой колхозов выступали МТС. Так и здесь имелась пришедшая из западной Европы материальная база, и надо было подготовить к ней народ. Железом и кровью.

На западе, начиная приблизительно с 950 года н.э. стали вводить железные отвальные плуги. Которые отваливали и подсушивали пласты влажной земли. К плугу требовалась подкованные лошади с хомутами и специальной сбруей и особые участки земли. Длинные. Так как пахать по-прямой было легко, а вот переставлять плуг замучаешься.

В русских же деревнях общинники, из чувства справедливости, делили на маленькие полоски всякие виды земли. Хорошие, средние и малоценные. Чтобы никто не обижался.

А теперь требовались большие барские земли. Плюс дорогие прибамбасы. То есть требовалась коллективизация, в данном случае - крепостное право. Которое уже позволило в западной Европе производить намного больше продуктов питания . И шустро дало развитие смежным отраслям, а потом и всем остальным. На новом базисе. Теперь такой же фокус пытались проделывать и в России.

Так что возникала дилемма. Что лучше: иметь 5 миллионов, живущих впроголодь свободных общинников, которых каждый природный катаклизм ставил на грань уничтожения государственности в ходе вторжений соседей, или же 15 миллионов крепостных рабов при мизерной властной верхушке? Которых никакие иностранные интервенции поработителей уже не колышат. Вопрос на миллион долларов!

Но пока еще шла ожесточенная борьба. Дворяне пытались закабалить всех подряд, а казаки в ответ без колебаний уничтожали всех дворян. Из чувства самосохранения. Конец Смуты означал для них если не ответственность за совершенные преступления, то, по крайней мере, возвращение к прежней жизни. А никто из «воров» упорно не желал снова "пахать на дядю", или даже заниматься ремеслом или мелкой торговлей.

И лишь когда активная часть крестьян перешла в казаки, сохранила свое право на свободу, и верхушка смирилась с этим и придумала как использовать этих людей на благо страны ( на окраинах и в Сибири) обстановка стала как-то успокаиваться.

Впрочем, в казаки попадали не только крестьяне. Но и князья, проигравшие конкурентную борьбу. Так известным донским атаманом Васильевым стал один из князей Сицких. А Сицкие - родня царей Романовых.

Уничтожив таким образом Ляпунова, мы надеялись, что москвитяне будут вести себя тише. Но они между собой помирились и вместо Ляпунова вскоре выбрали себе старшим князя Трубецкого.

Пан Гонсевский, для разнообразия, более не стал сеять раздор при помощи казаков, а сделал это через поляков (некоторые из наших искателей приключений были с москвитянами еще со времени Первого Лжедмитрия). Гонсевский договорился с ними, что в определенный день мы нападем, а они нам уступят свои позиции в Белых стенах и башни. Захватив все это, мы без труда выкурили бы москвитян из лагерей, что стояли под теми же стенами.

План был неплох...

Но случилось так, что один из наших оголодавших иноземцев-наемников сбежал к москвитянам и рассказал обо всем, так что эта уловка пана Гонсевского не удалась: наших взяли на пытки, и когда они во всем признались, погубили ужасной смертью, посадив несколько человек на колы. И дав нам полюбоваться на это зрелище. Рассвета Судного дня. До наших ушей донеслись страшные, нечеловеческие вопли казненных.

Между тем, не я один здесь делал карьеру. Можно сказать, что каждый встречный поперечный лез в цари и Романовы не были пока фаворитами этой гонки.

Тот же командир Первого русского ополчения, князь Трубецкой, настойчиво пробивался в самодержцы, но ему, "тушинскому боярину", не хватало знатности, да еще у него не было ни ума, ни способностей. Сами казаки издевались и презирали его.

К трону рвался и «боярин» Заруцкий. Быдло Тернопольское. Он, пользуясь обстоятельствами, хватал все, что мог, целые города и волости себе в добычу и это только разжигало его аппетиты. Лихой казак хотел получить шапку Мономаха через постель. Заруцкий поселил свою «подругу» Марину Мнишек в Коломне и часто наведывался к ней.

Свою же законную супругу свежеиспеченный «боярин» быстро упек в монастырь. Заруцкий понимал, что агитация за себя самого или даже за Марину вызовет возмущение ополчения. Поэтому он через подставных лиц начал агитировать за «воренка» Ивана, сына Марины и Тушинского вора. Что более нелепое и безумное не казалось в это смутное время несбыточным в России?

Узнав о планах Заруцкого, "узник совести", патриарх Гермоген немедленно разразился новыми «обличениями». Он написал несколько грамот к воеводам ополчения, чтобы они не выбирали на царство «проклятого Маринкина паньина сына». На всякий случай патриарх продублировал это предостережение в грамотах в Нижний Новгород, Казань и другие города, добавив призыв «отвергнуть воренка». Если казаки выберут его на царство «своим произволом».

В страну пустили по воле Шуйского целых две иностранные армии. Шведов и крымцев. Теперь Шуйского давно нет, а эти "гости" творят, что хотят.

Оставшийся не у дел после скоропостижной смерти Скопина-Шуйского пронырливый Понтус Делагарди 8 июля 1611 г. попытался взять Новгород штурмом, но понес большие потери и вынужден был отступить. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

К шведам попал в плен Иван Шваль — холоп дворянина Лухотина. Редкостная гнида. Шваль знал, что город плохо охраняется, и, исходя желчью, обещал тайно провести туда шведов. И действительно, в ночь на 16 июля холоп-мерзавец провел шведов через Чудинцовские ворота так, что никто этого не заметил. Все беспечно спали и обыватели, и сторожа. О присутствии шведов в городе стало известно только тогда, когда они напали на сторожей. Шведы, звери севера, резали безоружных. Город быстро пал.

Любопытно, что назначенный Заруцким в Новгород воевода - Бутурлин, проснувшись, бросился не сражаться со шведами, а грабить городскую казну и дома богатых горожан. В чем очень преуспел. Да так, что оставил шведам только такие крохи, что не стоит и говорить.

В находившемся рядом Пскове давно царило безвластие. Но, как говорится, свято место пусто не бывает. 23 марта 1611 г. в Иван-городе появился «вор» Сидорка, назвавшийся царевичем Димитрием (Лжедмитрий III). Пренеприятнейший субъект, замечу мимоходом, с рожей сильно побитой оспой.

Самозванец рассказал горожанам, что он якобы не был убит в Калуге, а «чудесно спасся» от смерти. В Иван-городе на радостях три дня звонили в колокола и палили из пушек.

Лжедмитрий III сразу вступил в переговоры со шведским комендантом соседней Нарвы, Филиппом Шедингом. Когда шведский король узнал из донесения Шединга о явлении спасенного Димитрия, то направил в пограничный Ивангород своего посла Петрея, в свое время бывшего в Москве и воочию видевшего Лжедмитрия I. Прибыв в Ивангород, Петрей увидел перед собой явного проходимца, после чего шведы прекратили всякие контакты с ним.

Заварилась каша!

Такой бардак в стране привел к тому, что авантюрная экспедиция Сапеги увенчалась полным успехом. Это произошло как раз через пару дней после того, как я додавил бояр и, преодолев все формальности, нагло пролез в Думу. Впрочем, там почти все фигуры были самозванцы моего пошиба.

Сперва Иван Грозный жестко проредил старое русское боярство, оставляя в живых только верных лично ему людей. Потом худородный Годунов тщательно устранял всех более знатных конкурентов. Потом поляки выслали все более или менее авторитетных бояр в Польшу или же просто убили их, как собак. И кто остался в сухом остатке?

Всякие темные личности, которые бегали ко второму Лжедмитрию в Тушино и выпрашивали себе титулы русских бояр. С важными рожами заседая в землянках. Потом делались кульбиты, они прибегали к Шуйскому и тот, на радостях, подтверждал титулы и звания этих прохвостов. Так основной состав нынешней думы и сформировался. И сейчас покойные русские цари пожинали плоды той идиотской кадровой системы, чьи семена они сами и посеяли.