На Литовской земле

Пролог

Они собрались тайно, и не исходи приглашение от самого великого канцлера литовского пожалуй встречи этой не было бы вовсе. Даже отправь всем письма великий гетман Ян Кароль Ходкевич. Отчего так? Оттого, что политический вес Лев Сапега на литовской земле имел повыше гетманского. Стар был уже гетман Ян Кароль, да и видели в нём литовские магнаты королевскую руку и око, ведь кем иным был великий гетман литовский, как не прямым проводником королевской власти в Великом герцогстве. Но, конечно же, Лев Сапега пригласил и его, нельзя было устраивать подобную встречу в тайне от великого гетмана. Если после тайна сия будет раскрыта, последствия не мог точно просчитать даже такой прожжённый интриган, как канцлер.

Кроме великого гетмана Сапега собрал у себя в виленском имении, что в Заречье, отделённом от Вильно рекой, опального великого подчашия[1] литовского Януша Радзивилла и молодого брата его Христофора, который предпочитал именоваться на польский манер Кшиштофом. Хотел было отправить приглашение ещё одному из великих магнатов, князю Янушу Острожскому, да только тот сейчас пребывал в Кракове, где отправлял должность каштеляна,[2] и потому доверять ему Лев Сапега в полной мере не мог. Да и ждать его прибытия из Кракова слишком уж долго. Также не позвал он и ещё одного Радзивилла, виленского воеводу Николая Христофора, прозванного Сироткой. Стар тот и слишком уж крепко связан с Короной Польской. Придётся пока обходиться без них, что быть может и не к лучшему, однако выбора нет.

- Панове, - обратился сразу ко всем троим гостям Сапега, когда они отдали должное лёгкому обеду и итальянскому вину, - я собрал вас у себя в гостях не просто так. К нам едет московитский князь из Шуйских. С предложением мира.

- Который из них? – приподнял бровь Ходкевич.

- Самый молодой, - ответил Сапега. – Скопин-Шуйский, тот, кто побил нашего короля и прославленного Жолкевского трижды. При Клушине, под Смоленском и под Москвой.

- Широко шагает сей вьюнош, да только рано или поздно споткнётся и разобьёт лоб, - заметил Ходкевич.

- Сейчас это не важно, - отмахнулся Сапега. – Куда важнее для нас, что мы можем заключить с Москвой мир, который выгоден нам.

- После Люблина Литва даже вального сейма лишена, - пожал плечами Януш Радзивилл, - а ехать с этим предложением в Варшаву и там пытаться собрать сейм, идея гиблая. После поражения наш добрый rex Sigismundus жаждет новой войны, он никогда не допустит подобной initium.[3]

- В том и дело, что наш король бредит новой войной, - кивнул Сапега. – Он требует от сената принять новые налоги, на которые наймёт больше войск и двинет их на Москву, чтобы попытаться посадить на трон королевича Владислава. А быть может и самому примерить золотую шапку московского государя. - Он сделал эффектную паузу, дожидаясь, чтобы все собеседники поняли его, и проникновенным тоном задал им вопрос, ради которого собрал их в своём заречном имении: - А надо ли это нам, панове?

- Я был против прошлой войны, - кивнул Ходкевич, - и новую в сенате не поддержу. Все эти фокусы с поддельными царями слишком дорого обходятся Литве. Литве – не Короне. Их давно пора прекратить.

- Но его величество бредит войной, - повторил Сапега. – Всеми правдами и неправдами он протащит налоги через сенат. Тем более что в коронных войсках одна за другой начинаются конфедерации. Они пришлют своих представителей в сенат и те примутся там бренчать саблями и демонстрировать всем раны, полученные в войне с Москвой. Это на руку его величеству и он станет принимать их ласково, звать на обеды и ужины прямо во дворец, тем самым прикармливает мелкую шляхту против магнатов. У нас просто не остается выбора, кроме liberum veto,[4] но тогда король попросту натравит всю эту мелкую шляхту на нас. И чем всё закончится…

Он только руками развёл. Все и так понимали – ничем хорошим.

- Тогда что же вы предлагаете, пан Сапега? – спросил у него Януш Радзивилл. Младший брат его в силу возраста предпочитал помалкивать и больше слушать, что говорят другие.

- Заключить мир с Москвой, - твёрдо произнёс Сапега. – Мир между Литвой и Москвой. Его величество пускай воюет сам, без нас. Как верно высказался великий гетман, с Литвы войны довольно.

- В чём это должно проявиться? – осторожно поинтересовался Януш Радзивилл.

- В новый поход пускай отправляются волонтёры, - начал перечислять Сапега. – Литва не отправит туда свои хоругви. И, конечно, его величество и ломанного гроша не получит с литовских земель.

Молодой Радзивилл уставился на канцлера так, будто невесть что увидал. Однако его более разумный старший брат осторожно произнёс:

- Ваши слова, пан великий канцлер, опасно похожи на рокош.

- Пока по всей Короне Польской гремят конфедерации из-за невыплаченных за московский поход денег, - усмехнулся Сапега, - на ещё одну никто внимания не обратит.

- Но это не просто конфедерация, пан Лев, - покачал головой Ходкевич, - это рокош, и его будут усмирять. Вы желаете новой войны между Польшей и Литвой, как при Витовте и Ягайле?

- А есть ли силы у его величества, чтобы сделать это? – спросил в ответ, хотя это и не слишком прилично Сапега. – У него нет денег, чтобы платить шляхте и солдатам за прошедшую кампанию. Откуда он возьмёт их для усмирения Литвы? Да и сейчас не времена Витовта и Ягайлы, не многие шляхтичи согласятся идти замирять Литву. Ему придётся договариваться с нами.

- Желаете пересмотреть результаты сейма в Люблине, - догадался Януш Радзивилл. В голосе его не было ни малейших вопросительных интонаций.

- В политической части, - кивнул Сапега. – Вернуть Литве былые вольности.

- И универсал Сигизмунда Августа отменить? – с немалой долей иронии поинтересовался князь Януш.

- Увы, - развёл руками Сапега, - тем самым мы обрушим на себя гнев слишком многих коронных магнатов, и тогда они точно решат замирить Литву силой.

Януш Радзивилл лишь усмехнулся в ответ. Конечно, Сапеги после Люблинского сейма неплохо увеличили свои владения. В том числе и за счёт отнятых у Радзивилла Рыжего земель. Однако в слух ничего говорить не стал. Для всяких слов есть своё время, и для этих оно ещё не пришло.

- Но если всё же будет война, - решился вмешаться его младший брат, - Литве в ней не победить. Коронное войско сильнее нашего даже сейчас. Королю хватит, возможно, одних кварцяных[5] хоругвей.

- На них тоже деньги нужны, - напомнил ему Ходкевич, - а вот с финансами у нашего величества сейчас беда.

- У нас не сильно лучше, - заметил Радзивилл. – Соберётся ли конфедерация ещё неизвестно. Отстаивать свои права на сейме шляхта готова, бряцать саблями в Варшаве тоже, даже драться на её улицах, особенно если это будет щедро оплачено. А вот снова собираться в хоругви и идти всерьёз воевать за эти вольности, уже вряд ли. Посполитое рушение ради войны с королём…

Он с сомнением покачал головой.

- Да ваши слова, панове, - вспылил его младший брат, - это же измена!

- Не измена, Кшиштоф, - ответил ему старший брат, - а рокош, на который имеет право всякий шляхтич в Речи Посполитой. Мы не собираемся бунтовать против короля, но лишь требовать возвращения вольностей, что были отняты у нас в Люблине. Или ты забыл, как унизили там нашего деда на сейме, как заставили просить, чтобы нам, князьям, оставили хоть сколько-то земель! Ты не помнишь деда, а я хоть и мал был, да видел его своими глазами. Он никогда не забывал позора Люблинского сейма и всем потомкам своим завещал бороться за литовские вольности. Отец пренебрёг этим заветом, решив сохранить что осталось и преумножить его, служа королям польским. Но подумай сам, кто они были, брат? Сигизмунд Август был последним из Ягеллонов, после него кого сейм выбирал королём? Кому мы, Радзивиллы, потомки Наримунта и Гедимина, вынуждены были кланяться? Французскому принцу, который сбежал меньше через месяц сбежал? Мелкому трансильванскому князьку? А кому завтра? Герасимовичу или какому-нибудь Пегласевичу из Песьей Воли?

- Ну уж ты загнул, брат, - отступил Кшиштоф.

- В несчастном нашем Отечестве, - произнёс Сапега, - где править страной должен выборный монарх, который даже сыну своему трон передать не может, и такое вполне вероятно.

- Но если быть рокошу, - вернул всех на скользкую тему Ходкевич, - то как воевать? Кто возглавит его?

Вот тут-то все и посмотрели сперва друг на друга, а после на Сапегу. Раз он собрал их у себя в отдалённом имении, почти за городом, то, вероятно, сам и желает возглавить конфедерацию. И это был самый сложный вопрос. Конечно, в случае неудачи, тот, кто объявит и возглавит конфедерацию, может и головы лишиться, а если и сохранит, то уж под вечную банницию[6] точно угодит. Однако если успех будет на стороне конфедератов, именно глава получит все выгоды, которые после станет распределять между остальными участниками по своему разумению. Поэтому крепко задумались князья Радзивиллы и великий гетман Ходкевич над тем отдавать ли лидерство Сапеге, который и без того силён в Литве, а может стать едва ли не единовластным её правителем. Однако и тут ему удалось удивить своих гостей.

- А вот кто объявит рокош против короля, - осторожно ответил им Сапега, - я позже скажу вам. Ибо человек этот нам всем пока неизвестен, однако удобен весьма со всех, так сказать, сторон. Пока же мне нужно от вас, панове, ясное и твёрдое согласие идти на тем, на кого я укажу вам, кем бы он ни был.

- Желаете, чтобы мы вместе поставили на тёмную лошадку да ещё и с закрытыми глазами? – удивился Януш Радзивилл. – За кого вы держите нас, пан?

- Если, к примеру, вы столь туманно намекаете на кузена своего, коий томится в московитском плену, - поддержал его Ходкевич, - то муж сей весьма достойный, однако отчего вы не явите его нам сейчас же.

- Речь, увы, не о моём младшем кузене, - покачал головой Сапега. – Я веду переговоры с московитским царём о его возвращении на Родину, однако письма идут в Москву очень долго и возвращаются ещё дольше. У меня нет возможности вызволить его, к великому моему сожалению.

- Но о ком вы говорите, чёрт вас побери, пан?! – вспылил молодой Радзивилл. – Все эти тайны, conspiratio, ради чего? Можете вы дать прямой ответ?

- Не могу, - пропустил мимо ушей его непочтительный тон Сапега. Однако Януш Радзивилл был уверен, что старый лис, конечно же, припомнит это его младшему брату, но лишь когда будет выгодно самому Сапеге. – Мне нужно получше узнать этого человека, понять, подходит ли он для нашего дела, и лишь после этого я отрою вам его личность.

- Столько тумана, - рассмеялся Ходкевич, - а всё ясно как белый день. Что ж, если вам угодно, пан великий канцлер литовский, проверяйте его сколько угодно. Я поддержу вашего кандидата.

- Я не понимаю пока, - осторожно высказался Януш Радзивилл, - о ком вы ведёте речь, однако раз ваше мнение совпадает с мнением великого гетмана, то мы с братом поддержим его.

Кшиштоф глянул на старшего брата с раздражением, однако при людях говорить поперёк не стал. Дома, желательно без слуг, можно спорить, орать, хвататься за саблю, однако на людях оспаривать решение старшего в роду (точнее той ветви обширного рода, к которой относились они с Янушем) никогда не следует.

- Тем лучше, панове, - кивнул Сапега. – А теперь позвольте разделить с вами последнюю бутылку итальянского. Выпьем за успех нашего великого дела.

- Великого и небывалого, - с прежней весёлостью вроде бы неуместной в его возрасте поддержал его Ходкевич.

Допив итальянское, гости покинули зареченское имение Сапеги. Да и сам он в Вильно не задержался, отправившись, пока дороги были ещё хоть как-то проходимы, в Гольшанский замок.

[1]Подчаший великий литовский — должность в Великом княжестве Литовском. Должен был подавать чашнику напитки для розлива великому князю. Предварительно должен был попробовать напиток сам. С течением времени должность стала номинальной, однако оставалась очень почётной, её обычно занимали только магнаты из таких знатных родов, как Радзивиллы, Сапеги, Ходкевичи и других

[2] Каштелян (пол. Kasztelan, из лат. castellanus, от castellum — «замок») — должность в Польше, Великом княжестве Литовском и Русском. Каштеляны первоначально были военными начальниками и вместе судьями в провинциях государства, различаясь между собою по значению тех городов, в которых они имели местопребывание

[3] Initium (лат. начало) – в данном контексте инициатива

[4]«Свободное вето» (лат. Liberum veto) — принцип парламентского устройства в Речи Посполитой, который позволял любому депутату сейма прекратить обсуждение вопроса в сейме и работу сейма вообще, выступив против

[5]Кварцяное войско (пол. Wojsko kwarciane) — регулярная армия Речи Посполитой, создавалась взамен нерегулярного посполитого рушения и обороны поточной с 1562—1563 по 1567 годы и просуществовала до 1652 года. В ноябре 1562 года в Петрикове сейм утвердил предложение Сигизмунда II относительно военной реформы. Из-за нерегулярных выплат жалования дисциплина в наёмных войсках оставляла желать лучшего, поэтому на содержание постоянной наёмной армии было принято решение выделять четвёртую часть доходов (кварту) с королевских имений (отсюда и название войска: кварцяное — то есть четвертное)

[6]Банниция - в Речи Посполитой лишение государственных преступников некоторых (временная или вечная) или всех прав; первая служила наказанием за сопротивление властям и грабеж; человека, подвергшегося такой банниции, держали в тюрьме до тех пор, пока он не удовлетворит требования истца. Банниты имели право подавать апелляцию в высший суд или королю в продолжение 12 недель и до окончательного решения дела запастись королевским глейтом, освобождавшим их от ареста. Вечная банниция, или лишение всех прав, позволяла каждому старосте, в юрисдикции которого найдется баннит, хватать его и карать смертью

Глава первая. Большая прогулка

Наверное, я сильно погорячился, считая, что отправка в Литовскую землю станет для меня приговором. Видимо, сказалось то, что в это временя, куда я угодил, всё несколько не так, как представляется из далёкого двадцать первого века. Да и из двадцатого, когда я учил историю, в общем-то, тоже. Долгая поездка из Москвы в Вильно выдалась не самой приятной, но в первую очередь из-за компании, хотя беседы с сопровождавшими шляхтичами меня, оказались весьма познавательными. Особенно с одним, лишь на несколько лет старше меня, хотя понимать речь его, щедро пересыпанную латынью, было не так-то просто.

Да, всё верно. Я ехал в Вильно не только со своими дворянами, возглавляемых теперь крещёный татарин Алферий Зенбулатов, но и с большим отрядом польских шляхтичей во главе с молодым Станиславом Потоцким, которого за глаза свои же звали не иначе как Реверой. Сначала я не понимал за что, но после, побольше пообщавшись с ним, понял в чём дело. Он обожал по делу и без вставлять латинское re vera, что значит «на самом деле» или «воистину». Да и вообще частенько, особенно если бывал в подпитии, начинал говорить едва ли не на чистой латыни, отчего беседовать с ним становилось решительно невозможно.

Вот так и двигались мы громадным табором, с повозками, запряжёнными четвёрками лошадей. Останавливались на постоялых и заезжих дворах, которые занимали почти целиком, подчас выселяя тех, кто уже занимал комнаты. С царёвым посольством никто не смел спорить, да и одного вида пары десятков ляхов с саблями и зверскими от желания выпить рожами, как правило всем хватало и до предъявления грамот, украшенных «кормлёной»[1] печатью, дело не доходило. Никто не хотел с буйными ляхами связываться.

И вот тут-то начиналось самое сложное. Пили ляхи как не в себя. Я вообще не привык к такому. Да, в это время пили куда сильнее, нежели я привык в двадцать первом, да и в двадцатом, в котором прошло моё детство, веке. Просто с развлечениями в веке семнадцатом не очень, книги мало кто читает, смартфона, чтобы залипнуть в ленту соц. сети нет, не то, что кино-, тут и обычные театры есть, наверное, далеко не во всякой столице, даже телевизора, и того нет. Кукольники, скоморохи и иные гулящие артисты выступают на ярмарках и прочих сборищах да в больших городах на торгу, да и глазеть на них дворянам не стоит – там обычно помещиков высмеивают на потеху публике, состоящей из крестьян да мещан, которые служилых людей по отечеству не очень-то жалуют. Так что кроме алкоголя вроде как развлечений и не оставалось. И всё равно, никогда прежде не встречался я с таким безудержным пьянством, как попутешествовав с поляками.

Даже Станислав Потоцкий, человек образованный, с которым интересно было поговорить, несмотря на всю его латынь, на первом же заезжем дворе надрался с остальными до полного положения риз. Что уж говорить о шляхтичах попроще, кто в Лейденском университете не обучался.

Меня в эту пьянку втянуть не удалось. Я пил только пиво, за что удостоился едва ли не презрения простых шляхтичей, однако никто мне ни слова по этому поводу не сказал. Все поляки понимали, что идут по чужой земле, где их просто ненавидят, и местным дворянам, выставленным с постоялого двора, нужен только повод, чтобы взяться за сабли. Конечно, мелкие стычки были, ляхи не раз выходили на двор друг с другом да и кое-кем из моего отряда и с местными детьми боярскими, кого занесло на тот постоялый двор, где мы остановились. Однако ни разу до смертоубийства не дошло, за этим следили я и Станислав Потоцкий. Удивительно, но он умел как будто бы мгновенно трезветь, когда дело доходило до стали – хмель словно сам собой выветривался из его головы. Но после он с двойной прытью набрасывался на спиртное, словно чтобы наверстать упущенное.

Ляхи, ехавшие со мной, были из тех пленных, что не служили второму самозванцу, а состояли в армии короля Сигизмунда, осаждавшей Смоленск. Они подписали обязательство и дали клятву не воевать против Русского царства (в этом было мало толку, потому что как подсказывала память князя Скопина, первый же иезуит разрешит их от этой клятвы, а письменное обязательство и вовсе стоит не больше бумаги, на которой написано), но куда важнее каждый из них обязался выплатить за себя выкуп, который определялся из богатства того или иного шляхтича и его рода. И вот на эти-то деньги можно рассчитывать, потому что если не заплатят их, то оставшиеся в Москве поляки и литовцы, запятнанные службой самозванцу волне могут отправиться куда-нибудь в Сибирь, а если и останутся в Москве, то об освобождении их не может быть и речи, раз уж те, кто был отпущен ранее, обманули. А среди оставшихся были весьма серьёзные люди, вроде попавшего в плен при Клушине Зборовского или Яна Петра Сапеги, выкупить которых захотят в первую очередь. Полковник Струсь, к слову, не изменил себе и отказался покинуть Зборовского, даже когда большая часть попавших в плен гусар хоругвей его полка, отправилась на Родину вместе с моим посольством.

Смоленск мы постарались миновать как можно скорее. Возницы подгоняли коней, спеша проехать за день побольше. На постоялых дворах не останавливались, ехали едва ли не сутками, потому что услышь местные ненавистную им польскую речь, вполне могли бы и красного петуха пустить. Натерпевшимся за время долгой осады крестьянам на мои грамоты с печатями дела ровно столько же, сколько и огню, в котором они сгорят вместе со мной и ляхами. А уж в том, что двери постоялого двора, где мы рискнули бы остановиться, будут подбиты основательными клиньями, а ставни заколочены наглухо, никто не сомневался. Поэтому и гнали коней, стараясь как можно скорее проехать Смоленскую землю, за которой начинается, собственно Великое княжество Литовское.

И вот там-то, оказавшись в небольшом местечке Рудня, пограничном селении, которое уже было литовским, посольство остановилось на несколько дней. Причиной тому стало, само собой, пьянство поляков. Если на русских постоялых дворах они пили то, что пьют у нас, и самым крепким был ставленный мёд, то здесь они дорвались до столь любимой всеми поляками водки. Её у нас продавали только в царёвых кабаках, которых на дороге нет. И в первый же вечер в корчмах Рудни, которых было аж три, не смотри, что деревенька-то невелика, шла такая чудовищная попойка, что и представить себе страшно. Я в ней участия не принимал, но мог любоваться выходя на двор, как ведут себя товарищи шляхта, когда оказывают дома. Только тогда я понял, что по другую сторону границы они себя ещё сдерживали – здесь же разошлись по полной да так, что всем тесно стало. До самого утра шныряли по улочкам Рудни вдрабадан пьяные шляхтичи, гремя ножнами сабель и громовым голосами требуя девок.

- Противно глядеть на них, - сплюнул себе под ноги Зенбулатов, провожая взглядом очередную компанию таких вот сильно перепивших шляхтичей. – Завтра, князь, жди гостей. Понесут тебе жалобы со всех дворов за порченых девок. Да ещё и корчмари заявятся.

И это было проблемой, но о ней я буду говорить с Потоцким. Когда тот придёт в себя. Если не упьётся до смерти – во что верилось довольно слабо. До границы я вполне мог расплачиваться расписками, по которым хозяева постоялых и съезжих дворов должны были получить деньги в уездной приказной избе. В теории. Как будут платить по ним, не моё дело – тут уже пускай у дьяков из уездного города голова об этом болит, на то они там государем и посажены. В Литве никого мои расписки интересовать не будут, так что с этого дня шляхта пьёт и гуляет за собственный кошт. Вот о чём мне предстоит переговорить с Потоцким. Однако слова Зенбулатова о визите жалобщиков и корчмарей навели меня на мысль, и я усмехнулся сам себе. Пускай теперь Потоцкий и выкручивается со всей своей латынью, как говорится, здесь мои полномочия всё. Осталось, правда, объяснить это самому Потоцкому и местным жителям заодно.

Поднять Потоцкого на следующее утро оказалось настоящим подвигом. Водка свалила всех ляхов, а уж после нескольких недель, а то и месяцев вынужденного воздержания от столь крепкого алкоголя, ляхи так ей злоупотребили, что к полудню приходили в себя лишь самые стойкие. Из тех, кто вливал в себя ставленный мёд на постоялых дворах чуть ли не ведерными кружками. К слову, молодой Станислав Потоцкий к их числу не относился.

Махнув рукой на то, что сегодня мы точно не покинем злосчастную Рудню и представляя себе, что будет твориться в ближайшем городе, а именно Витебске, я распорядился оплатить постой моих дворян ещё на день. И тут же как только мрачный Зенбулатов отсчитал корчмарю серебро, ко мне заявилась первая депутация. Возглавлял её тот же самый корчмарь, едва успевший прибрать отданные Зенбулатовым серебряные копейки в карман долгополой одежды. За ним следовали остальные, похожие, словно братья или племянники – все в такой же тёмной одежде, с длинными волосами и бородами, рыжими, чёрными, седыми. Все как будто слегка кланяются, однако стоит только встретить их взгляд и ты понимаешь – зазеваешься и тебя разденут до нитки, не успеешь глазом моргнуть.

- Ясновельможный пан князь, - закивал корчмарь, возглавлявший это шествие, - твой слуга, видно, неверно понял твой приказ. Он заплатил только мне и только за тебя, ясновельможный, и за твоих людей за один день.

Я хотел было ответить ему, что ошибки нет, но вовремя вмешалась память князя. Ронять свою честь в разговоре с корчмарём да ещё и понятно какой веры – нет, так дело не пойдёт. Это ещё хуже, чем самому выйти на переговоры с зарвавшимся казацким ротмистром, как я хотел под Дорогобужем. Много, много хуже.

Поэтому я так и остался сидеть за столом, потягивая пиво и глядя в мутное оконце самолучшей корчмы в городе.

- Ясновельможный князь, - загудел нудным шмелём над ухом корчмарь, - изволь приказать своему татарину заплатить за постой и погром остальных, кого ты привёл к нам.

Тут как раз подошёл и Зенбулатов, я повернулся к нему и нарочито не обращая внимания на корчмаря, сказал:

- Алферий, передай хозяину корчмы, что я не несу никакой ответственности за ляхов, что приехали со мной.

Зенбулатов, который хотя и крестился, однако как всякий мусульманин людей иудейской веры не особо жаловал, злобно покосился на корчмарей. Но прежде чем он начал объясняться с ними от моего имени, я добавил:

- И кроме того передай, как проснётся пан Потоцкий, кто старший среди ляхов, я буду иметь с ним беседу. Пускай подготовит стол получше и рассолу побольше, чтобы у пана Потоцкого похмелье лучше проходило. Стол тот оплати из моих денег.

Зенбулатов недовольно скривился. Он попытался увести корчмаря от моего стола, однако тот оказался настырным и уходить не захотел.

- А можем ли мы надеяться, ясновельможный князь, что на той беседе вы заговорите о деньгах за постой и погром панов, что приехали с ясновельможным князем?

- Надеяться никто никому запретить не может, - произнёс я как будто бы в воздух, однако все всё поняли.

Понимая, что на большее надеяться не приходится, корчмари поспешили убраться подальше, и я остался ждать пробуждения похмельного Потоцкого один на один с не самыми весёлыми мыслями.

Отправка посольства затянулась, я успел не только смотаться к Суздалю и встретиться с князем Иваном-Пуговкой, но ещё добрую неделю проторчал в пустом своём московском имении. Дьяки иноземного приказа готовили грамоты к гетману Ходкевичу, подписывал их, конечно, я, а не царь Василий, несмотря на то, что предложения там были вполне себе дипломатические, на уровне общения двух держав. Ход хитрый и довольно разумный, однако как оценит его великий гетман литовский бог весть. Выяснить это мне предстояло в самом скором времени. Отдельно писали грамоты Льву Сапеге, который хотя и состоял в войске Сигизмунда и как узнали у ляхов и перемётчиков из ляшского стана, во многом был ответственен за авантюру с Калугой и последовавшим за гибелью второго самозванца походом короля польского на Москву, всё же сигизмундовых планов по нападению на Русское царство не разделял и был против этой войны с самого начала. Были у меня письма и к немолодому уже князю Ивану Острожскому, который называл себя ни много ни мало защитником православия, хотя сам давно уже сменил веру на более удобную в Речи Посполитой католическую. Было и к опальному магнату князю Янушу Радзивиллу, который хотя и помирился с королём, но в политическую жизнь больше не вмешивался, скорее всего, не по своей воле. Бывшего ярого рокошанина и ближайшего сподвижника и друга предводителя восстания краковского воеводы Николая Зебжидовского туда попросту никто не пускал.

Кроме грамот нам выправляли подорожные, которые позволяли останавливаться на любых постоялых дворах по пути из Москвы до литовской границы и пить-есть за счёт казны, чем мы и пользовались всю дорогу. Вот только корчмарям из Рудни до моей подорожной дела нет, им серебро подавай. Серебра на дорогу пришлось ждать дольше всего. Не спешил царь Василий расставаться с ним, однако тянуть так сильно, чтобы это стало похоже на оскорбление не стал. Зенбулатов что ни день отправлялся в Большой приход[2] за деньгами и наконец, когда все грамоты были выправлены, вернулся оттуда с седельными сумками, набитыми серебром. Не так уж много, на самом деле, выдал мне царь, особенно если учесть, что задержаться в Литве мне, возможно, придётся надолго. Первые мрачные мысли о том, что я и до Вильно не доберусь, быстро развеялись, и разговоры с бывшими пленными ляхами, что ехали со мной, окончательно утвердили меня в ошибочности этого суждения.

Отбор и следствие по ляхам, которых я должен был сопровождать в Литву, заняли едва ли не больше времени, чем вся возня с грамотами и деньгами. По каждому вели отдельный розыск, расспрашивали его и других на предмет, служил он или нет второму самозванцу. При этом служба первому вору, свергнутому моим дядей, никого не интересовала. Слишком уж многие служили ему, даже мой царственный дядюшка да и сам князь Скопин, который был назначен великим мечником да и ещё бане с самозванцем первым мовником. Что уж говорить о ляхах, которых, положа руку на сердце, не так уж много было в свите фальшивого царевича Дмитрия, занявшего русский престол. А вот Тушинский, а после Калужский вор – другое дело. За службу ему пострадал Александр Зборовский, пленённый при Клушине, и гусары его хоругви, попавшие в плен в той же битве. Но что куда хуже вором был объявлен и взятый в плен после Московского побоища Ян Пётр Сапега, который был у второго самозванца гетманом и немало натворил дел на русской земле. Вот только казнить его царь Василий не спешил – слишком уж ценен он был, такими ценными людьми не разбрасываются. Это Зборовского, кто и на Родине-то не в большом почёте ходил из-за отца, обвинённого в предательстве и обезглавленного по приказу Яна Замойского и с согласия Стефана Батория, вполне можно было показательно казнить – воровская кровь же. С Яном Петром Сапегой, за которым маячила тень его могущественного старшего родича, так поступать было нельзя, особенно если царю нужен мир с Литвой. И потому судьбу воровского гетмана должен решить я на переговорах со Львом Сапегой.

По окончании розыска и отбора всех ляхов привели к клятве не воевать против Русского государства и взяли с них то самое письменное обязательство выплатить за себя выкуп. Подсчётом выкупа занимались дьяки всё того же Большого прихода на основе расспросных листов о богатстве того или иного шляхтича, что отправится со мной в Литву. Конечно же, это тоже заняло время.

Но я был даже рад этой задержке, ведь отправляться по осенней распутице не лучшее решение. Путешествие же наше может превратиться в настоящую пытку с раскисшими дорогами, застрявшими в грязи телегами и едва плетущимися лошадьми. Из-за проволочек выступили мы в конце октября, когда дожди прошли и первый ночной морозец посушил дороги. До снегов и перемены верховых и возков на сани ещё есть время, должны прежде успеть добраться до Вильно.

Хуже всего было одиночество. Среди слуг и дворян, служивших мне. Я тренировался на дворе в сабельной рубке с Зенбулатовым и другими детьми боярскими. Однако им далеко было до моих шведских учителей вроде Делагарди и Сомме. Вот в седле с крещённым татарином мне справляться было куда сложнее, верхом он выделывал такое, что только диву даёшься. Но когда ноги на земле стоят, Зенбулатов чувствовал себе не так уверенно и я легко побеждал его, благодаря росту и длине рук. Всё, что мог противопоставить мне шустрый татарин, я узнал и научился отбивать его контратаки, тут же атакуя сам, прежде чем он успевал отреагировать. Вообще, несмотря на выдающиеся габариты князь Скопин увальнем не был, и рубиться мог в том же бешенном темпе, что задавал с самого начала каждой схватки Зенбулатов.

Но даже он не был мне другом. Наше положение в обществе делало его подчинённым, оно было просто несопоставимо. Я – князь из Рюриковичей, Зенбулатов – крещённый татарин, русский помещик в первом поколении. Случись что он или в Касимов, а то и вовсе в Крым сбежит или в казаки подастся, и поминай его как звали. Был помещик – и как ни бывало никогда. Я ездил в гости к прежним своим воеводам. Князю Елецкому и Хованскому-Балу, навестил всё ещё оправлявшихся от ран, полученных при Клушине Мезецкого и Голицына. Всюду меня принимали как положено, кланялись, улыбались. Мы вспоминали «минувшие дни и битвы, где прежде рубились они», но не более того. Тень царёвом опалы и фактически ссылки в Литву висела надо мной, и каким бы радушным и тёплым ни был приём у былых боевых товарищем, кое с кем из них мы прошли от Можайска до Смоленска и после под самые стены Москвы, однако ни о каких настоящим теплоте и радушии и речи не было. А фальшь в разговорах с боевыми товарищами я чувствовал особенно остро. Не принёс удовлетворения и визит к князь Воротынскому. Мы переговорили, я даже пару раз не слишком скрываясь пригрозил князю, в чьём доме отравили меня по весне. Однако уверенности в том, что он поддержит меня в каких бы то ни было начинаниях не было. Совесть в князе, видимо, и не думала просыпаться, а вину за моё отравление он загнал поглубже и не давал ей выбираться наружу.

А вот к куме своей, княгине Екатерине Григорьевне Шуйской, урождённой Скуратовой, я заглянул лишь однажды. И напомнил о том долге, что у неё передо мной. Долге ценою в жизнь.

Мы сидели в её горнице, откуда Екатерина выгнала всех девок, хотя это и было верхом неприличия. Но мы крёстные родители, в глазах Господа это то же самое что настоящие, только без тени первородного греха, что висит над всеми нами, а потому можем и наедине остаться ненадолго. Урона репутации ни моей ни княгини Екатерины это не нанесёт, конечно, если не засиживаться долго. Тогда пойдут совсем уж грязные толки, которых не прекратишь никак.

- Пускай он умирает долго, - сказал я ей. – Ты ведь знаешь, как сделать, чтобы человек болел подольше и умер в муках.

При этих словах у меня внутри сжался ледяной комок. Жива ещё была память о том кошмаре, что я пережил усилиями этой женщины с ледяным взглядом – наследием отца-опричника.

- Кому суждено умереть, - кивнула Екатерина Григорьевна, - того Господь всегда приберёт.

Она бы, может, и не хотел убивать мужа, да только участь вдовы куда лучше участи отравительницы. А выкликнуть против неё обвинение я мог всегда, семнадцатый век не знает такого понятия, как срок исковой давности.

Что ж, теперь князь Дмитрий заболеет и умрёт, вряд ли в таких же муках, как умирал князь Скопин, однако мне всё равно – важен результата. И никто меня не заподозрит, ведь я в это время по приказу царя буду находиться в Литве, откуда уморить князя Дмитрия смог бы разве что колдовством. Ну да с нечистой силой я никогда не якшался, даже если она и была, во что искренне верил, к примеру, князь Скопин, так что вряд ли кто-то и подумать может о таком обвинении.

И всё равно уезжал я из Москвы по осеннему первопутку с тяжёлым сердцем. Вроде и нельзя мне, да только противиться воле царя – это бунт, а на него я решиться никак не мог.

От мрачных мыслей и воспоминаний меня отвлекло появление Потоцкого.

Вид он имел ещё более помятый нежели обычно по утрам. Хотя какое там утро – солнце час с лишним как за полдень перевалило. Всё же местная водка — это не ставленый мёд, она куда как крепче и в голову бьёт намного сильнее. Однако костюм его был в полном порядке и даже саблей по ступенькам он брякал с обыкновенном своим задором. Правда, когда позолоченные накладки ножен особенно сильно звенели обо что-то, Потоцкий морщился и подносил руку к виску. Выражение лица его в такие мгновения становилось каким-то совсем уж страдальческим.

- Чем балуетесь с утра, пан Михал? – обратился он ко мне, аккуратно, чтобы обойтись без лишнего шума, присаживаясь за стол.

Магнат Потоцкий говорил со мной почти как с равным, однако княжеский титул мой и кровь Рюриковичей ставила его лишь на одну ступень ниже меня и он это признавал. Ссориться со мной ему было точно не с руки и не только потому, что я сопровождаю его в Вильно. Как ни крути, а ляхов-то куда больше, и накинься они все скопом никому из моего отряда не уйти живым. Вот только войны сейчас нет, и устраивать бучу нет смысла, хотя бы потому, что это поставит убийц вне закона не только в Русском государстве, но и на Родине, где к таким вещам, как нарушение клятвы относятся столь же серьёзно, как и у нас. По крайней мере, покуда от неё не разрешит первый же иезуит или же просто ксёндз из тех, что падки до чужого серебра, а то и просто считают подобное своим долгом. И всё же пока меня и остальных защищает клятва ляхов, преступить которую не рискнёт и самый буйный.

- Пивом, - честно ответил я, - но вам уже готова целая бадейка рассолу, вам, пан Станислав, он сейчас нужнее пива.

Неправильный опохмел ведёт к длительному запою, как любил говаривать мой покойный отец. Не князя Скопина, тот своего родителя и не помнил толком, а именно мой, из двадцать первого века. Не то, чтобы он был совсем уж пьяницей или боже упаси алкоголиком, однако запои у него бывали, особенно когда фактически остановился завод, где он проработал всю жизнь и он оказался на обочине этой самой жизни.

Потоцкий, как всякий лях редко бравший в рот нечто не спиртное, поморщился, однако признал мою правоту. Похмелье при его образе жизни было частым гостем и он знал, как справляться с самым жестоким, какое бывает от водки, употреблённой в непомерном количестве.

- Ох и дрянь же… - пробурчал он, а после громко икнул и едва руками рот не зажимая умчался на двор.

Голубая кровь – пачкать стол и свои роскошные шальвары содержимым желудка не стал, успел из корчмы выбежать.

- Ох и дрянь у этого корчмаря водка, - повторил он, вернувшись за стол. – Повесить его надо, а корчму его подпалить за то, что шляхтичей травит.

Я понимал, что говорит он не всерьёз, а лишь чтобы хоть как-то, даже пустыми угрозами, улучшить себе немного настроение. Однако я счёл своим долгом сообщить ему, что придётся спалить все три корчмы.

- Потому как вы, пан Станислав, во всех побывали и ни по разу вместе с остальными шляхтичам, - пояснил я.

- Re vera? – приподнял бровь Потоцкий. – Ну что же, все они израелиты – и всем им место на верёвке.

- Но кто тогда будет продавать ясновельможным панам водку, - произнёс оказавшийся рядом корчмарь. Говорил он как будто в воздух, не обращаясь к нам, однако и я и Потоцкий всё понимали. – А ведь ясновельможные паны никак не могут без доброй водки. И кто же, скажите, кто же сделает для них добрую водку, от которой с утра не хочется лезть в петлю, даже когда намедни выпил её едва ли не половину доброго гарнца.[3]

Благодаря памяти князя Скопина я быстро пересчитал это в известную мне систему мер, и понял, что Потоцкий выпил вчера полтора литра водки, если корчмарь не преувеличивает. А ведь не похоже на то. Да уж, сильны пить ляхи, тут с ними нам не потягаться.

По знаку корчмаря на стол выставили еду простую, но довольно много. Такую вполне можно и с похмелья откушать. Потоцкий взялся за неё, хотя и без особого аппетита. Ну да в его состоянии это нормально, я бы наверное от одного вида и запаха еды на двор побежал бы снова.

Что ж, раз я аппетит ему точно не испорчу, можно начинать неприятный разговор. Вот и корчмарь трётся рядом, всем своим видом намекая, что пора бы ясновельможному пану князю уже и начать интересующий всех разговор. Вот только ничего доброго разговор этот корчмарю и его коллегам не сулит, тут он надеется напрасно.

- Моя подорожная, - сообщил я Потоцкому, - действует только до границы. Здесь же никто моих расписок по царёвой подорожной не примет.

Он воззрился на меня, понимая, что ни к чему хорошему я не веду.

- И денег, - продолжил я, - чтобы оплачивать пьянки шляхтичей у меня нет. За вас по дружбе заплачу из своего кармана, знаю, что своего серебра у вас пока нет. Однако остальные гуляли вчера на свой кошт.

Потоцкий донёс-таки лошку до рта и спокойно прожевал кусок разваренного гуляша. Говорить пока не спешил.

- Да и вообще, пан Станислав, - завершил я свою короткую речь, - я более не намерен сопровождать шляхтичей. По прибытии в Литву они свободны и обязаны лишь клятвой, принесённой на святом кресте и образе Богородицы, да выплатой суммы, назначенной государем. Иными словами они могут отправляться на все четыре стороны.

- Вы гоните их, - заметил пришедший в себя достаточно, чтобы выдать нечто осмысленное Потоцкий, - но меня оставляете при себе.

- Лишь из сердечной привязанности к вам, пан Станислав, - заверил я его, - но ежели желаете, то хоть сейчас вольны отправиться куда вашей душе угодно. В русских землях вам нужна была подорожная и сопровождение, особенно на Смоленщине, но теперь в этом нужда отпала – и вы, и остальные шляхтичи совершенно свободны.

За спиной я услышал страдальческий выдох корчмаря, который понял, что ничего ему и остальным не светит. Платить за ляхов я не буду, а у них самих денег нет – из плена ведь едут да ещё и должны выкуп за себя заплатить. Придётся ему довольствоваться моим серебром, что заплачу за самого Потоцкого, с остальными же шляхтичами пускай сам разбирается.

В Рудне мы и так задержались, и на следующий день немного поредевший отряд наш двинулся дальше по дороге на Вильно. Кое-кто шляхтичей предпочёл покинуть его сразу же, узнав от Потоцкого, что они свободны в передвижении, а кроме того, что платить за них больше никто не будет. Однако большая часть ляхов решила ехать с нами и дальше, хотя бы до Витебска. Это уже не местечко, а большой город, там куда больше возможностей да и знакомых встретить можно.

По пути к Витебску нас застал первый снег. Он ложился на землю, прихваченную ночным морозцем, однако довольно скоро мог превратить дорогу в непроходимое месиво, настоящую реку грязи. И потому мы поспешили в Витебск, чтобы не застрять в пути. Снег усилился, но не лёг прочно, чтобы можно было продолжить путь на санях по настоящему первопутку. Так что мы застряли в Витебске надолго, ожидая, когда снег или мороз снова сделают дорогу на Вильно хотя бы относительно проходимой. И это ввело меня в непредвиденные, но весьма чувствительные расходы.

Большая часть ляхов, наконец, покинула нас, отправившись по домам. Мне оставалось только надеяться, что они соберут деньги и отправят их в Москву, хотя верилось в это с трудом. И не из-за вероломства поляков, но потому, что денег этих у них просто нет. Отпускали далеко не самых богатых пленников, и многие из них закладывали всё, чтобы купить дорогого гусарского коня, недешёвый доспех и оружие в надежде покрыть все расходы за счёт трофеев. В итоге они остались без всего этого, с одними долгами, платить которые банально нечем. Ну да о том пускай у них голова болит. Но на эти деньги никто в Москве всерьёз не рассчитывал, конечно. Просто жест доброй воли, который заодно позволяет избавиться от некоторого количества ненужных ртов. Ведь всех пленников надо кормить и содержать сообразно их дворянскому статусу, что вводит казну в известные расходы.

[1]Начиная по крайней мере с Ивана Грозного известно три типа печатей, каждая из которых обладала своей степенью важности и использовалась по необходимости при заверении грамот: большая государственная или «Росийского Царства» с двуглавым орлом и полным «титлом» (титулом) для дипломатических сношений изначально со всеми независимыми, а позднее с важнейшими странами, складная двусторонняя (на одной орёл, на другой обыкновенно «ездец») «кормленая» с сокращённым титулом для жалованных грамот и дипломатических сношений с остальными суверенными правителями и примерно такого же размера односторонняя «воротная» (от того, что думные дьяки носили её на шее) с таким же титулом для остальных документов, включая грамоты к калмыцким тайшам

[2]Приказ Большого прихода (или просто Большой приход, как он назван у Котошихина) — один из приказов в Русском царстве, появляется в первый раз в 1573 г. В нём сидели окольничий и два дьяка. Доходы приказа были свыше 500 тыс. руб. и составлялись из сборов с лавок, с гостиных дворов в Москве и в городах, с погребов, с мер для питья и товаров, с таможен, мыт, перевозов, мостовщины. Деньги эти расходовались на содержание приезжавших в Москву в посольствах иноземцев, а также иноземных купцов; на выдачу содержания русским послам, отправляемым за границу; на постройку судов и покупку товаров; на жалованье подьячим, работникам при судах и при царском соляном дворе

[3] 1 гарнец равен 3,2798 литра

Глава вторая. Свой чужой город

В Витебске мы застряли на две недели, до начала ноября, когда снег, наконец, лёг настолько плотно, чтобы мы смогли отправиться дальше на санях. До этого времени я снял в городе вполне приличный дом со своим двором неподалёку от ратуши. В нём вполне разместились все, кто остался в посольстве. Станислав Потоцкий, к слову, не спешил уезжать, более того, именно он нашёл этот дом и сговорился о цене съёма с магистратом. Дом с двором, где мы поселились, принадлежал кому-то из членов этого самого магистрата, однако тот по состоянию здоровья всю зиму проводил у себя в имении, возвращаясь к делам только весной. Поэтому и цена оказалась относительно невысока, хотя и не лучшим образом сказалась на моих финансах. Несмотря даже на то, что Потоцкий внёс часть из денег, которые каким-то образом сумел добыть в Витебске. Я, конечно же, не стал напоминать ему о выкупе, пускай сам решает, когда и какие деньги слать в Москву. Сейчас его вклад весьма существенно помог мне, и на том спасибо.

Было и ещё одно обстоятельство, недолгими днями и долгими вечерами мы со Станиславом Потоцким беседовали об истории Польши и Великого княжества Литовского, и беседы эти оказались весьма познавательны для меня.

Я даже примерно не представлял себе, что такое княжество Литовское, и почему оно вроде как одно государство с Польшей, а вроде и нет. Все представления у меня были на уровне старинного фильма «Крестоносцы», где Польшей и Литвой правили то ли родные братья, то ли двоюродные братья Ягелло и Витовт. Память князя Скопина тоже не особо помогала, его знания о ближайшем соседе были весьма отрывочны и касались в основном дня текущего – короля и видных магнатов, а ещё, конечно же, качеств воинов, оружия и коней. А вот по части истории такой же белый лист, как и у меня. И заполнить его мне помог как раз Станислав Потоцкий, с кем мы проводили время в беседах и за игрой в шахматы.

Играть меня выучил дядюшка Василий, называвший их царской игрой. Однако князь с ранней юности был уверен, что всё дело в том, что в шахматы очень любил играть Борис Годунов, а до него уважал их и Грозный, вроде бы умерший над доской с расставленными фигурами. Вот и меня дядюшка, взявшийся за воспитание моё после смерти отца, которого я совсем не помнил, приучал к этой игре, чтобы я мог поскорее найти себе место при московском дворе. Он уже в то время понимал всю шаткость власти Годунова и пытался пропихнуть наверх как можно больше своих людей. Собственно, ничего особенного – все так делали или же хотя бы пытались.

- Сейчас Польша и Литва, это одно государство, - первым делом сообщил мне Потоцкий, - но так стало не очень давно. С пятьсот шестьдесят девятого, с сейма в Люблине, который окончательно объединил их. До этого были другие унии, но то были личные, понимаете, пан Михал, разницу?

Я не очень понимал, в чём и признался ему.

- После Кревской унии в Польше и Литве был один король, - пояснил он. – Точнее король польский был ещё и великим князем литовским, но правителем он был только de iure, на деле же Литва жила своей жизнью и дотянуться до неё из Кракова было невозможно, всем заправляли литовские магнаты – Сапеги, Радзивиллы, Пацы, которым король бы не указ, пока сам не появлялся в Вильно. Да и тогда его не очень-то слушали. Но всё изменил ваш тиран, которого вы сами прозвали Грозным царём. Он разгромил литовцев, взял Полоцк, и в Вильно, да и в Кракове поднялся такой переполох, что был собран сейм в Люблине, где и утвердили из конфедерации настоящую федерацию. Избрание и коронование только в Польше, один общий сейм, сенат, единая монета. После этого только Сигизмунд Второй двинул войска против вашего тирана и поверг его.

Я проглотил слова про тирана, хотя и очень хотелось прямо тут же пригласить Потоцкого прогуляться на двор. Вот только пока он мне нужен как собеседник и ценный источник сведений, а любая дуэль, чем бы она ни закончилась, поставит на наших беседах жирную точку. Однако если Потоцкий и впредь будет мазать грязью Грозного, я этого ему не спущу. Наш царь и только нам, его народу, судить его, ну и Господу ещё, все под Ним ходим. Это я и сообщил пану Станиславу тоном вежливым, но жёстким.

- Прошу простить, пан Михал, - поднял руки он, не желая затевать ссоры. – Мы так воспитаны, с детства в нас вбивают, что ваш Грозный царь был безумцем и тираном, вот и срывается с языка. Ей-богу, я не желал обижать вас и каким бы то ни было образом оскорбить вашего царя.

Вряд ли он говорил так уж искренне, однако я принял его извинения. Станислав Потоцкий нужен мне, и надеюсь впредь будет следить за языком.

- Но одного взять в толк не могу, - заявил я, давая понять, что инцидент исчерпан и мы продолжаем беседу об истории взаимоотношений Польши и Литвы, - отчего поляки не воевали с нами в Ливонии? Жигимонт Второй был великим князем литовским, но не спешил на выручку Полоцку, когда к нему двинулась армия Грозного?

- Вот тут-то и кроется разница между федерацией и конфедерацией, - прищёлкнул пальцами Потоцкий, который был рад смене темы. – Польской шляхте да и самому Сигизмунду Августу не было дела до литовской войны в Ливонии, покуда не запахло жареным и ваш, - он вовремя осёкся, - царь не взял Полоцк.

- Или же ваш король просто дал ослабить Литву, чтобы иметь повод для сокращения вольностей тамошней магнатерии, - заметил я, решив вставить шпильку за тирана.

Потоцкий помолчал немного, как будто задумался. Мне кажется он хотел ответить мне довольно резко, однако передумал и продолжил беседу в прежнем ключе.

- Тут магнаты сами справились, - усмехнулся я, подкрутив ус. – Когда литовский проект унии отвергли и предложили им тот, о котором я говорил уже, князь Радзивилл Рыжий вместе с другими делегатами от Литвы тайно ночью покинул Люблин. Он считал, что без их участия сейм не продолжится. Однако Сигизмунд Август вполне заслужил своё прозвище. Он издал универсал и отторг от Литвы в пользу Короны Польской изрядный кусок земель. Подляское и Волынское воеводства, Подолье и Киев. Тогда уже Радзивилл просил его оставить от Литвы хоть что-то кроме названия. А ведь был проект…

Но развивать эту тему Потоцкий не стал, и я решил, что после нужно будет разобраться самому. Правда, как это сделать, я тогда не понимал.

- После этого Польша включилась в войну с Москвой, - закончил рассказ Потоцкий. – Ну да вы, пан Михал, знаете, как оно дальше было.

Тут память князя подсказала мне, что знаю. Ничем хорошим война с объединившимися Польшей и Литвой для Русского государства не закончилась. Но сейчас у нас не о том разговор.

Ещё не раз возвращались мы в своих разговорах к Люблинской унии. Истинный, можно сказать истый, польский шляхтич Потоцкий буквально смаковал её подробности. Побег литовских магнатов во главе с Радзивиллом Рыжим, новая встреча с королём, когда тот же Радзивилл и Константин Острожский вынуждены были едва ли не унижаться, чтобы им оставили хоть что-то. Насколько мне говорила память князя Скопина Радзивиллы и сейчас одни из богатейших магнатов в Литве, что же было тогда, даже интересно. Наверное, с самим королём посоперничать могли, пока у них земли не отрезали универсалом. Да и Острожские тоже были одними из богатейших магнатов Речи Посполитой.

- После сейма многие земли в тех воеводствах достались польским шляхтичам, - заявил Потоцкий. – Тот же отец битого тобой гетмана коронного, тоже, кстати, Станислав Жолкевский, благодаря дружбе с Замойским стал воеводой русским. Не отстали от него и Вишневецкие, и Конецпольские, и Калиновские. Да и что греха таить, мы, Потоцкие, тоже кое-чего урвали с тех земель. Многих в Польше обогатил Люблинский сейм, скрывать не буду. Иные в магнаты только и вышли благодаря украинным землям, до того им весу не хватало.

Рассказывал он и том, как за прошедшие годы многое поменялось в Литве, порядки стали более польскими, крестьян, прежде не ведавших всей тяжести крепостного ярма закабалили по-настоящему, превратив по сути в двуногий скот. Вот только по мнению Потоцкого это было природное состояние всех кметов. Тут во мне, пошедшем в школу ещё при Союзе, взметнулся гнев, но я подавил его. Делать революцию в отдельно взятой Литве или России и освобождать крестьян от крепостного права я уж точно не собираюсь.

- Это в городах ещё люди живут, - говорил Потоцкий, - на земле же кметы. Они скот по сути, хотя от иной коровы пользы, верно, больше будет, чем от иного кмета. Кмет ленив и коли его не бить почаще, так станет от барщины отлынивать да оброк никогда вовремя не соберёт. Вот и приходится наводить порядок так, чтобы они глаза поднять боялись на пана, пускай бы тот и победнее многих на деревне будет. Иначе покажешь слабость, так они тебя на вилы поднимут или просто прикончат. Вон как родственника твоего Петра Шуйского после поражения при Чашниках кметы ограбили и топором по голове угостили. А всё почему? Потому что один пришёл, раненный, верно, усталый, пеший. Это и решило дело. Потому кметов и надо бить смертным боем, чтобы работали лучше да глаза на пана лишний раз поднять боялись.

Говорил Потоцкий и о том, что называл полонизацией литовской шляхты. Об этом он любил рассказывать едва ли не больше чем смаковать детали унижений литовских магнатов на Люблинском сейме.

- Прежде они больше платьем и поведение на вас, московитов, походили, - сообщил он, - хотя и отрицали это всеми силами. Пытались с вами размежеваться как могли. Да только всё едино – поставь рядом вашего дворянина и литовского шляхтича, не отличишь. Теперь же все больше в нашем, польском, ходят. Да и католиков среди литовцев всё больше. Вон даже Острожский, хотя и защитник ортодоксии, - так Потоцкий называли православие, - а перешёл-таки в католичество.

- Но ведь лютеране с кальвинистами в Литве не редкость, - вставил шпильку я. – Радзивиллы хотя бы. Да и Лев Сапега вроде прежде кальвинистом был.

Об этом мне рассказывал Делагарди, успевший побывать в польском плену и много чего знавший о тамошних магнатах.

- Лис Сапега, - отмахнулся со смехом Потоцкий, - только магометанином и иудеем не побывал. Крещён он в первый раз был православным.

- А ты, пан Станислав, в какой вере в первый раз крещён был? – с усмешкой глянул я ему в глаза. – Давно ли сам в добрые католики записался?

Когда он так нелестно отозвался о Сапеге глаза самого Потоцкого подозрительно блеснули, и я сразу заподозрил неладное. Как-то почти болезненно отреагировал он, когда я затронул тему кальвинизма.

- Не будь ты, пан Михал, мне почитай что сердешным другом, - глянул мне прямо в глаза Станислав, - так я бы тебя на двор позвал. Как тебе неприятно, когда царя Грозного тираном зовут, так и я не люблю о кальвинистах с лютеранами говорить. Мало ли как меня крестили, когда младенцем был, после я выбрал себе веру, отказавшись от кальвиновой ереси.

Вопросов веры и в самом деле лучше не касаться. Из-за них кровь не первый век льётся. Хотя ими, насколько помню из школьной программы истории, в основном прикрывают свои интересы сильные мира сего, однако то сильные мира, а для простых людей это непростой вопрос. Такой вот каламбур.

Конечно, мы не целыми днями сидели в доме. Позволяли себе и пешие прогулки по Витебску. Город был для меня совсем новый. С одной стороны он напоминал русские города средней руки, вроде Суздаля, Смоленска или Владимира, прежде бывшие столицами удельных княжеств, как, собственно говоря, и сам Витебск. Вот только стены у него были деревянные и только во внутренних укреплениях, Нижнем и Верхнем замке остались каменные башни, да и то не все. Мы же обитали в Узгорском замке, который чаще звали городом. Он-то и составлял большую часть Витебска. За его стенами располагался обширный посад, формально городом не считавшийся. Именно на улицах Узгорского города встречались дома, совсем не похожие на наши, русские. Почти все состоятельные господа Витебска первым делом строили себе дом в немецком стиле, и потому небольшой квартал вокруг Рыночной площади, где главенствовала ратуша, больше напоминал кусок европейского города, какой-то странной причудой занесённый в центр совершенно русского поселения.

В солнечные, морозные дни мы со свитой из моих дворян прогуливались по улицам города. Заглядывали на рынок, приценивались к тому или иному товару. Зенбулатов давно уже сговорился с несколькими мясниками, пекарями и рыбниками, кто поставлял нам продукты. Обслуживали нас нанятые Потоцким через чиновников ратуши слуги, которым он платил из своего кармана, таким образом внося вклад в наше содержание. На рынке мы смотрели лишь оружие да брони, хотели было коней глянуть, но конский торг располагался в посаде, а лезть в его грязь с немощёных улочек ни у меня ни у Потоцкого желания не было.

Совершенно свободно мы могли пройти и в оба замка, хотя смотреть там оказалось не на что. О чём мне первым делом и сообщил Потоцкий, однако один раз мы туда прогулялись, и я с ним согласился. Что толку глядеть на укрепления и солдат гарнизона, смотревших на двух праздных шляхтичей без особой приязни. Они-то тут службу несут, а мы прогуливаемся без дела.

В гости правда никуда не ходили. Не было тут у Потоцкого знакомцев, кто прислал бы нечто больше нежели формальное приглашение. Принимать такие, как объяснил мне пан Станислав, было дурным тоном. Нас звали в гости, как говорится, для галочки и надо было отправить столь же формальный ответ, потому что на деле никто нас не ждал. И лишь однажды в занимаемый нами дом прибыл хорошо одетый слуга, скорее всего, из обедневшей шляхты, и принёс конверт, запечатанный знакомым и мне, и Станиславу Потоцкому гербом.

- Что же передал на словах, пан Сапега? – поинтересовался я у слуги, не спеша открывать письма.

Память князя Скопина подсказывала, что самое важное бумаге не доверят, и не ошибся.

- Великий канцлер литовский ждёт вас, пан князь, со свитой и вас, пан Станислав, к себе в Гольшаны, - сообщил он, - как только ляжет снег.

- Поблагодари пана Сапегу, - кивнул я в ответ, - и обожди недолго. Мне надо ему ответ написать. Покуда я этим занят буду, отдохни с дороги, и коли голоден, тебя накормят.

Слуга Сапеги вышел, я же неспешно распечатал письмо его хозяина и понял, что если хочу хоть что-то понять, придётся прибегнуть к помощи Потоцкого. Потому что всё письмо было написано латиницей. Я худо-бедно разбирал её, когда дело касалось немецкого языка, однако здесь знакомые буквы складывались в какие-то совершенно чудовищные сочетания, понять которые я просто не мог.

- Вот же закрутил, старый лис, - рассмеялся Потоцкий, читая письмо. – Гладко стелет, пан Михал, да только сам знаешь, каково спать, когда гладко стелют.

Уж это-то я знал, наверное, лучше его самого.

- И что же пишет, пан Сапега? – поинтересовался я чуть настойчивее, давая понять, что тоже хочу знать содержание письма.

- Зовёт вас в гости, пан Михал, - честно ответил Потоцкий, - но не прямо, а намёками. Вот что пишет. Ежели вдруг из-за сильного снегопада или по иной причине, коих зимой бывает немало, - начал читать с листа Станислав, - вы не сумеете вовремя добраться из Витебска до Вильно, то мой замок в Гольшанах всегда к услугам вельможного князя Скопина-Шуйского. Несмотря на то, что пребывал я в королевском лагере во время осады Смоленска и последующих событий, однако противу вельможного князя никакой обиды и злости не таю и в моём Гольшанском замке вельможный князь может рассчитывать на полную безопасность и в том порукой ему моё рыцарское слово и клятва на Святом кресте.

- И что же будет уместно мне сделать? – обратился я за советом к Потоцкому, потому что больше никто мне в этом вопросе помочь не мог.

- Можете отправить гонца обратно с формальным ответом, - пожал плечами тот, - вроде тех, что мы слали якобы желавшим пригласить нас в гости витебским панам, и добавить к нему письма, что вручили вам для Сапеги. Я бы на вашем месте так и поступил.

И вот тут-то он раскрылся. Конечно, и прежде я понимал, что никаких сердешным другом мне Станислав Потоцкий не был. Однако и прямо мне не мешал – не решался. А вот теперь всё встало не свои места. Грубовато сыграл всё же пан Станислав. Неужели и в самом деле считает меня неотёсанным варваром, который верит каждому его слову? Не удивлюсь, если так оно и есть.

Я отлично понимал, что подобный формальный ответ и передача писем будет настоящим оскорблением для такого магната, как Сапега. Конечно же, равенство шляхты, о котором так любил напоминать к слову или просто так Потоцкий было исключительно формальным. Титулы как использовали так и продолжали использовать, да и кроме них имело значение количество земли, крестьянских дворов на ней и годового дохода. А так, да, все равны между собой. Сапега же имел такой вес в Литве, что отталкивать его своим формальным ответом было бы не просто недальновидно, а банально глупо. На будущих, как ни крути, а сепаратных переговорах с литовской магнатерией о прекращении войны с Русским царством мне нужна будет любая поддержка, и отталкивать от себя фактически второго человека в Литве я просто не мог себе позволить.

- Прямого приглашения Сапега мне не шлёт, - пожал плечами я, - так что и формальный ответ его не сильно смутит. Мало ли как дело в дороге сложится, быть может, мы и в самом деле вынуждены будем остановиться в Гольшанском замке.

- Слуга покорный, - вскинул руки Потоцкий, - я в гости к старому лису ни ногой. Надо будет в любой буран хоть пешком уйду. Мало того, что он вас обведёт вокруг пальца, так ещё и меня втянет в свои дела так, что после вовек не отмоешься.

Я составил благожелательный, однако ни к чему не обязывающий ответ. Писал по-русски, однако, уверен, Сапега поймёт моё письмо. Не к Потоцкому же за переписыванием латиницей обращаться, мало ли что он там понапишет. Посетовав на скверную погоду, которая сулит снежную зиму, я дал понял, что скорее всего приеду в гости. Однако ничего обещать не стал. Письма, вручённые в Москве, конечно же, оставил при себе, не стал отправлять их с гонцом.

Теперь осталось только дождаться, когда ляжет-таки снег, и можно будет отправляться в Вильно. И уже по пути решать, стоит ли заезжать к столь радушному хозяину, как Лев Сапега.

Глава третья. Сложный выбор

По первому прочно легшему на дороги снегу, мы с Потоцким купили себе пару хороших саней да медвежьих шкур, чтобы подстилать и укрываться ими. Прежде мне (лично мне, не князю Скопину) не доводилось вот так кататься в санях, запряжённых тройкой резвых коней. Правили обоими упряжками дворяне из моего отряда, отлично справлявшиеся с этой задачей, далеко не такой лёгкой, как могло показаться на первый взгляд.

Кони обошлись нам в серьёзную копеечку, несмотря даже на то, что для своих саней рысаков Потоцкий оплатил сам. Наши скакуны, выезженные под седло, для тройки не годились. На конный торг я отправился вместе с Потоцким и Зенбулатовым, и не прогадал. Выбор и покупка лошадей у барышников стала настоящим спектаклем, какого я просто не ожидал увидать. Татарин отчаянно спорил с барышниками, то и дело обзывая их цыганами, даже если в их облике ничего похожего не было и близко. Однако не меньше чем с торговцами Зенбулатов ругался с Потоцким. Как всякий поляк пан Станислав считал себя лучшим знатоком лошадей на свете, и мнение его о себе было вполне оправдано. Вот только татарин Зенбулатов, который, можно сказать, родился в седле, ни в чём ему не уступал, и в статях, достоинствах и недостатках конских разбирался ничуть не хуже. Когда они объединялись, никакой барышник не мог противостоять их совместному натиску. Убойным аргументам Потоцкого, щедро приправленных латынью, и отборной ругани на русском и татарском, которой потчевал разбушевавшийся Зенбулатов, им попросту нечего было противопоставить, даже если кто-то из барышников и в самом деле оказывался цыганом, собаку съевшим на продаже коней со всеми их достоинствами и недостатками. Но когда мнения Потоцкого и Зенбулатова не совпадали – вот тут-то начиналась настоящая свалка. Они орали друг на друга, не слыша и не понимая половины слов, хватались за сабли и дважды до половины достали их ножен. Тут уже барышники сами не рады были, что связались с такими покупателями. Они сутулились, жались ближе ко мне, понимая, если эти двое бешенных покупателей начнут саблями махать, то вряд ли меня заденут, а значит рядом со мной будет безопасней всего. Наверное, несчастные продавцы и рады бы отдать своих рысаков за так, лишь бы мы поскорее убрались. Однако я не спешил, в полной мере наслаждаясь действом. Давно уже так не развлекался.

Вернулись мы с торга довольные, а Зенбулатов с Потоцким так и вовсе опустошённые, как будто мешки целый день таскали. Однако в результате этого похода мы стали обладателями двух троек отменных коней, которых оба они признали не более чем вполне сносными.

- Но выбор-то тут невелик, - развёл руками Потоцкий, - чего ещё ждать от этакого захолустья. Вот в Вильне бы мы выбрали куда лучших рысаков.

Он обернулся к Зенбулатову.

- Верно ведь, душа татарская?

Тот кивнул в ответ.

- Пойдём же, выпьем за это дело, - предложил Потоцкий, но тут понял, кто перед ним и разочарованно махнул рукой. – Да ты ж магометанин, поди, водки не пьёшь.

Зенбулатов снова кивнул, не став рассказывать, что он как раз крещённый, однако хмельного всё равно не пьёт.

Потоцкий же ушёл таскаться по местным кабакам, пить да трепаться со шляхтой. Понимал, что скоро привольной жизни его придёт конец, и он снова угодит под опеку дядьёв. Пан Станислав вообще по городу гулял свободно, я давно уже не отправлял с ним своих людей.

- Наши пути идут вместе до Вильны, - сказал он, - а там уж как Господь рассудит.

Потоцкий, как и остальные шляхтичи, был волен ехать куда пожелает, однако пока предпочитал оставаться со мной.

На другой день мы покинули Витебск и санным путём отправились по дороге на Вильно. Первую ночь провели в местечке Бешенковичи, где погостили у его хозяина пана Езецкого, который был рад любым гостям и то, что я русский князь, который и пары месяцев не прошло, как воевал с поляками и литовцами, его ничуть не смущало.

- Я под Смоленск не ходил, - заявил он первым делом, - в авантюре нашего короля Сигизмунда не участвовал. Мне ни земли ни холопов с московских земель не надо, своих хватает и слава Богу. – Он широко по православному обычаю перекрестился на икону. – Да и вообще считаю, нечего Литве с Москвой делить. Всё уж поделено при Сигизмунде Старом, нечего сызнова лезть.

Пить он был горазд, однако я меру соблюдал, в отличие от хозяина и Потоцкого. На пана Станислава, похоже, длительное воздержание от крепких напитков повлияло не лучшим образом, и он нарезался вместе с хозяином имения прямо как в первый день после пересечения литовской границы. Следующим утром его ещё мирно посапывающего пьяным сном погрузили в сани. А вот пан Езецский оказался куда крепче. Он уже был на ногах и провожал нас.

Всю дорогу сперва до Бешенковичей, а после до Лепеля я размышлял, стоит ли принимать предложение Сапеги или же прямым ходом двигать в Вильно, чтобы вести переговоры со всеми магнатами разом. Что-то подсказывало, что бросаться сразу в омут местной политики, в которой я мало смыслю да и память князя Скопина не особо поможет, не стоит. Вот только если магнаты узнают, что прежде всех я, даже под внешне благовидным предлогом, встретился с одним из них, как они отреагируют на это, я не мог себе представить. Но с другой стороны, откажи я Сапеге, даже предельно вежливо, могу сходу перевести его в лагерь своих противников или хотя бы недоброжелателей. Он, быть может, и не станет агитировать за войну до победного конца, однако и условия перемирия станет выдвигать такие, принять которые я попросту не смогу. Полномочий таких мне царь Василий в наказе не дал.

Да, я имел письменный наказ, переданный мне лично царём. Через дьяка отправлять не стал, понимая, что и моему терпению есть предел. Спускать кому бы то ни было подобного унижения я не стал бы. Конечно, бунт поднимать уже поздно, а вот уехать в Литву и не вернуться, подобно Курбскому, вполне можно. Наплевать на посольство, раз уж такое ко мне отношение. Встреча с царём прошла быстро, он даже князя Дмитрия на неё не позвал.

- Михаил, - сказал мне тогда царь Василий, - не мне нужен мир с Литвою, но всему государству. Роздыху надо, иначе рухнет держава Рюриковичей. Развалится на удельные княжества, а врагу нашему только того и надобно. Не опала, - тон его стал почти умоляющим, - вовсе не опала твоя служба новая. Но никто кроме тебя не может спасти Отечество. Некого мне в Литву слать, кроме тебя, Михаил.

- А как же князь Дмитрий или Иван-Пуговка? – спросил я.

- Не будь они моими братьями, - решительно заявил царь, - отправил бы. Да невместно им такую службу править. Они царёвы братья, нет в Литве ровни им теперь.

Наказ я прочёл, когда остался один, хотя «сердешный друг» Потоцкий, конечно же, не прочь был бы нос туда сунуть. Полномочия, что на бумаге, что на словах у меня были самые широкие, прямо как в Выборге, где я вёл переговоры с Делагарди, представлявшим шведского короля.

Царёв наказ ограничивался общими фразами и тем, что в моё время в политике именовали «красными линиями». Теми самыми, заходить за которые нельзя ни в коем случае, однако если с той стороны поступит крайне выгодное предложение, то, наверное, всё же можно. В общем, как я понимаю, законы в политике не писаны, а полномочия у меня самые широкие.

В Лепеле мы остановились на гостином дворе. Как объяснил мне Потоцкий, городом владел Лев Сапега, пару десятков лет назад выкупив его вместе с округой у церкви, и начав бурное строительство на другом берегу реки Улла.

- Недалеко отсюда, - напомнил мне пан Станислав, - Николай Радзивилл и Григорий Ходкевич разбили воеводу Петра Шуйского. Помнишь, я тебе рассказывал о его гибели.

Не то чтобы я нуждался в напоминаниях, и так хорошо помнил об этом. В семье Василия Шуйского, тогда ещё боярина, об этом говорили частенько, неизменно браня при этом коварную литву.

- Здесь решать надо, пан Михал, - заявил Потоцкий вечером, когда мы покончили с ужином и я хотел уже идти спать, чтобы завтра выехать пораньше, - куда теперь дальше ехать. По северной дороге на Докшицы, к Кишкам, а оттуда – в Вильно, или же южной – на Бегомль, к Кейзгалловичам, и дальше – к Гольшанам. Ежели выберешь Гольшаны, то сразу скажи, наши пути разойдутся, и мне надобно будет искать слуг, чтобы сопроводили меня до Вильно.

- Знаешь, как оно говорится, - уклончиво ответил я, - утро вечера мудренее. Ты, пан Станислав, сейчас же не отправишься слуг искать, а завтра я тебе ответ дам.

И я ушёл к себе, Потоцкий же остался за столом, но вскоре и под его шагами заскрипели ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, в комнату, что он занимал. Я знаю это потому что не спал, ещё долго после того, как Потоцкий ушёл к себе, провалялся я без сна в кровати, ворочаясь с боку на бок. Мысли о том, как быть и что делать дальше, не давали покоя, какой уж тот сон. Куда мне податься? На встречу с Сапегой, прежде остальных магнатов, или же ехать прямиком в Вильно. Да только ждут ли меня там литовские магнаты, письма к которым я везу? Вильно – не Москва, а здешние магнаты – не наши бояре, что со времён деда Грозного царя, тоже Ивана и тоже Грозного, кстати, живут в Москве, а не по своим вотчинам. Литовцы больше на своей земле обитают, в своих имениях или городских домах. Станут ли ради меня собираться в Вильно и чем этот сбор вообще может кончиться? Столько вопросов, а ответов у меня нет. Вот и ворочался с бок на боку почти до утра.

Встал с тяжёлой головой, будто пил до полуночи, причём не пиво и не мёд, а чёртову водку, которой здесь предпочитают наливаться не завзятые пропойцы в кабаках, как у нас, но вполне себе зажиточные шляхтичи, вроде Потоцкого. И всё же решение я принял. В основном, от противного. Других аргументов у меня не было. Не был мне другом пан Станислав, просто и врагом прямо сейчас он тоже не был, однако это вовсе не значит, что к его советам стоит прислушиваться. Скорее наоборот, поступать прямо противоположным образом, что я сейчас и решил сделать.

Мы встретились с Потоцким за завтраком. Нам подали только что пожаренную яичницу со шкварками прямо в сковороде и небольшой жбанчик подогретого пива. Не такая уж это и гадость, кстати, и зимой пьётся очень даже неплохо, только следить надо, потому что в голову ударить может.

- Я отправлюсь в гости к Сапеге, - не откладывая в долгий ящик, объявил я Потоцкому. – Послушаю, что хочет сообщить мне великий канцлер литовский. Он ведь и должен первым встречать иностранных гостей, не так ли, пан Станислав?

- Старый лис сжуёт вас вместе с костями, - мрачно заметил в ответ Потоцкий, - и заставит после танцевать под свою дуду. Попомните ещё мои слова, как приметесь плясать под его музыку.

- Для начала, пан Михал, скажу, что я несъедобен, - заявил я. – Быть может, я и молод и не столь искушён в интригах, как Сапега, однако не стоит считать меня наивным дурачком.

- Кто другой на вашем месте, пан Михал, - почти со злостью бросил Потоцкий, - скинул бы с трона своего дядюшку и сам на него сел.

- Чтобы вам работу облегчить, - в том же тоне ответил я. – Слуга покорный, как вы недавно мне сказали, узурпаторов на русском престоле хватило уже. Моей Родине покой нужен хоть какой-то, и я купил его ценой многих жизней не для того, чтобы стать подобием Клавдия Готского или вовсе Гордиана с Пупиеном.[1] Торить дорожку к московскому престолу для королевича Владислава я не стал бы никогда.

Потоцкий, видимо, был так удивлён моим знанием античной истории, что ему не нашлось что возразить. Конечно же, солдатских императоров Рима внезапно подкинула мне память князя Скопина, который в юности был книжным ребёнком, покуда не пришла пора в новики выходить. А в суздальском поместье князей Шуйских, где он воспитывался после смерти отца, оказалось весьма внушительное книжное собрание в том числе и по античной истории. Даже, что удивительно, переведённое на русский.

Удивлённый моей резкой отповедью, Потоцкий промолчал до самого конца завтрака. А после я распрощался с ним без злости. Он был славным спутником и поговорить с ним было интересно. Теперь же пришла пора использовать полученную от него информацию. Потоцкий остался на гостином дворе, я же велел готовить сани ещё прежде чем сесть за стол. Отправляться решил пораньше, чтобы проскочив Бегомль сразу добраться до Молодечно – города, принадлежащего князьям Збаражским. Оттуда до Гольшан уже не больше пяти часов – сущая ерунда по сравнению с тем отрезком пути, что мне уже пришлось проделать.

И всё же Потоцкий вышел проводить меня и распрощались мы с ним довольно тепло. Это прощание неприятно напомнило мне о Делагарди, ведь и с паном Станиславом, вполне возможно, нам ещё придётся скрестить сабли. Ни о каком примирении между польской короной и Русским царством и речи быть не может. И в новом походе короля Сигизмунда Потоцкие на Москву или на многострадальный Смоленск обязательно примет участие.

- Ежели вдруг доведётся в следующий раз встретиться нам на ратном поле, - заявил пан Станислав, - re vera я не стану искать вас, пан Михал.

- И я вас, пан Станислав, - заверил я Потоцкого.

На том и расстались.

Едва покинув Лепель, Зенбулатов подхлестнул лошадей, и тройка резво припустила по санному пути на юг, в сторону Молодечно и Гольшанского замка.

Фольварк[2] князей Збаражских, Молодечно, имел не самую большую корчму, которая не вместила всех моих людей. Управлялся тут корчмарь характерной внешностью очень напоминавший коллег своих из Рудни. Был он столь же угодлив, а взгляд его выражал ту же бесконечную печаль его народа.

- Мои дворяне не будут спать на конюшне, - заявил я в ответ на его предложение. – Это тебе не холопы, а шляхтичи, понятно?

- Понятно, ясновельможный пан князь, - кивал корчмарь, - да только где же найти места для них? Или вы возьмёте кого к себе в комнату?

Комната для гостей тут была одна да и так такая тесная, что я войдя почувствовал себя как в гробу. Хорошо ещё по зимнему времени клопов нет, а то будь потеплее они бы мне полночи спать не давали.

- Одного возьму, - кивнул я.

Я всегда брал с собой верного Зенбулатова, который спал на кошме у двери, так что если кто попытается войти без спросу и без стука, тут же обязательно на него в темноте налетит. Однажды мы так едва не пустили на колбасу Потоцкого, который приняв лишнего перепутал наши комнаты в витебском доме. Но всё же успели разобраться, услышав знакомую цветистую ругань на польском вперемежку с латынью.

- Остальные же, - добавил я, - лягут на кошмах прямо здесь. Ты растопи печь пожарче да оставь дров, мои люди будут следить за огнём до утра.

- Дрова нынче дороги, ясновельможный пан князь, - заломил руки корчмарь.

- Так и заплачу тебе за них, - отмахнулся я. – А ежели ещё раз предложишь моим людям на конюшне спать, всю корчму твою на дрова пущу.

Продолжать про то, что самого его на воротах повешу вместе со всей семьёй не стал, хотя слова эти прямо просились на язык. Память князя Скопина далеко не всегда помогала мне, иногда мне приходилось с нею бороться, чтобы не высказать того, что лично я считаю неприемлемым.

Корчмарь, правда, и сам понял, что именно я не стал говорить, и поспешил убраться с глаз моих. Гневить русского князя в его планы не входило. Князья Збаражские в своём фольварке, наверное, и не бывают, жаловаться и защиты искать не у кого. Так что люди мои переночевали в тепле, хотя и без особого комфорта.

На следующее утро, правда, расплачиваясь за постой Зенбулатов торговался за каждую копейку, а после ворчал, что шимбэ-шайтан (что бы это ни значило) ободрал их как липку. Видимо, за дополнительные дрова корчмарь выручил неплохую сумму, а вчера-то как убивался и глаза закатывал.

И вот ближе к полудню того дня, когда мы покинули Молодечно, я увидел высокие стены и стройные башни Гольшанского замка. Того самого, где меня ждала встреча с настоящим лисом – великим канцлером литовским Львом Сапегой.

[1] Все перечисленные личности относят к т.н. солдатским императорам, провозглашённым войском правителям Римской империи. Клавдий II Готский правил с 268 по 270 годы, а Гордиан I, Гордиан II и Пупиен правили в течение одного 238 года

[2]Фольварк или фольварк (пол. folwark, бел. фальварак от диалектизма нем. Vorwerk) — хутор, мыза, усадьба, обособленное поселение, принадлежащее одному владельцу, помещичье хозяйство. Исторически в Речи Посполитой фольварк — наименование помещичьего хозяйства, в узком смысле слова — барской запашки

Глава четвёртая. Скверный родич

Гольшанский замок явно возводился как укрепление, контролирующее дорогу на Вильно, однако со временем в этом, как видно, отпала нужда. Поэтому замок начали перестраивать, превращая скорее в укреплённое поместье. Да и то, как оценил я, серьёзной осады не выдержит. Стены не особенно крепкие, основной защитой служат земляные укрепления и рвы, окружающие их. И всё же, если подтащить пушки большого государева наряда, то расправиться с Гольшанским замком можно достаточно быстро.

Со стороны замок представлял собой большой квадрат, где стены и башни окружали внутренний двор. Ворота его были закрыты, однако о нашем приближении внутри уже знали. Не успели ещё башни замка замаячить на горизонте, как наш небольшой отряд перехватил разъезд, возглавляемый знакомым офицером. Именно он возил в Витебск письмо от Сапеги с приглашением.

- Поглядите, - указал он на небо, - собираются плотные тучи. Не иначе скоро будет серьёзный снегопад. Вы рискуете застрять по дороге.

Мы оба глянули на чистое, без единого облачка, небо и я согласился с ним. С самого утра стояла удивительно хорошая, хотя и морозная погода.

- Предложение пана Сапеги весьма кстати, - кивнул я.

- Мы проводим вас в Гольшанский замок, - ответил шляхтич, - где вы сможете переждать непогоду.

Вот и поговорили. Со стороны будто два идиота из комедии вроде «Тупой и ещё тупее». Конечно, если не знать всей подоплёки, а не знающих людей на дороге в тот момент не было.

Встречать меня вышел сам Лев Сапега, одетый в роскошную соболью шубу. Отчего-то мне вспомнился Делагарди, который так и не сумел взять в плен Жолкевского, чтобы отдариться почти такой же, только отделанной, конечно, поскромнее.

Я выбрался из саней, с удовольствием выпрямившись. Привычка к такому транспорту пропадала каждой весной, когда перебирался в седло. Да к тому же найти сани, в которых мне было бы удобно из-за высокого роста и длинных ног, оказалось попросту невозможно. И всё же ехать верхом я не мог себе позволить – невместно князю из Рюриковичей то, что может проделывать простой дворянин.

- Рад приветствовать тебя, пан Михал, - первым поздоровался Сапега, - в своём доме. Рад, что ты решил принять моё приглашение и пережать непогоду под моей крышей.

По дороге к замку погода, к слову, начала портиться. Поднялся ветер, нагнал откуда-то тучи, того и гляди в самом деле снег пойдёт. Ехавший рядом Зенбулатов пробормотал что-то о шайтан-сехирче[1] или как-то так.

- Мой дом, - продолжал радушный Сапега, - твой дом, пан Михал.

- И я рад побывать у тебя в гостях, пан Лев, - ответил я, - и гостеприимство твоё радует сердце моё. Прежде бывали мы в противоборстве, однако клинков не скрещивали в битве, и тому я тоже рад.

О том, что Сапега руководил сбором и подготовкой войск для похода на Смоленск, я решил не напоминать.

Обниматься на людях мы не стали – всё это выглядело бы слишком уж лицемерно. И мои дворяне, и сопровождавшая Сапегу свита богато одетых шляхтичей понимали, ни о каком подлинном радушии тут и речи нет. Мы играем для тех, кто видит всю фальшь, соблюдая принятый ритуал, не более того, и превращать свою игру в откровенный фарс не стоит.

- Пока вас проводят в ваши комнаты, пан Михал, - продолжил играть роль Сапега, - отдохните в дороги, приведите себя в порядок. А вечером, за час до заката, жду вас на пир в вашу честь.

- Уж пир, пан Лев, - заверил я хозяина замка, - ни за что не пропущу. Как видите, совсем отощал я на дорожных харчах.

- Как и вы, - ответил Сапега, - я до недавнего времени был вынужден довольствоваться малым, ибо нахождение в воинском лагере, накладывает определённые ограничения. Однако теперь навёрстываю упущенное с двойным энтузиазмом.

Мы оба рассмеялись нашим не бог весть каким шуткам. Это уже походило на фарс, однако если уж играть, так до конца.

Поселили меня в роскошных комнатах, которые совсем не походили на мои из московского двора. Стены здесь были затянуты гобеленами со сценами охоты, на полу дорогой турецкий ковёр (но этим нас не удивишь, у меня в московском имении не хуже), в спальне громадная кровать с балдахином, прямо как в фильмах про мушкетёров и прочих исторических (в Русском царстве таких не принято делать). Мебель вся на тонких ножках, и в первый раз мне страшновато было садиться на стул, а ну как они подломятся подо мной и я растянусь на полу. Но нет, выдержали.

Первым делом я отправился в мыльню, смыть с себя пот после долгого сидения в санях. Ту же велел позвать цирюльника, что побрил меня и остриг отросшие за время путешествия волосы. Прошлый раз я брился ещё в Витебске, отдавать себя в руки местечковым цирюльникам не решился после знакомства с первым же, ещё в Рудне. У того так дрожали руки то ли с перепою, то ли от страха, что придётся брить целого русского князя, что я сразу отослал его и больше не рисковал. Теперь же представился случай, и я долго отмокал в просторной деревянной лохани пока опытный мастер срезал мне волосы и брил лицо.

Одежду я выбрал самую нарядную из той, что взял с собой, остановившись на том, что выглядело как можно более русским. Всё дело в том, что русский, литовский и польский костюмы на первый взгляд были похожи – длиннополые кафтаны с длинными рукавами, которые завязывают за спиной, свободные штаны, мягкие сапоги. Но если поляки всё сильнее смотрели на запад, перенимая французскую моду, отходя от того, что у нас традиционно звалось венгерским нарядом, то в Русском царстве этого по понятным причинам не было. Литовцы же оказались где-то между, однако после Люблинского сейма всё сильнее полонизировались. О костюмах мне подробно рассказал Потоцкий, весьма гордый тем, что Польша в последние годы перехватила у Венгрии титул законодательницы мод на востоке.

- Ну прямо боярин, - восхитился Зенбулатов, оглядывая меня. – Ты и к царю Василию так пышно не наряжался, право слово.

В Кремле мне некому было пыль в глаза пускать. И заменивший мне отца царь, и князь Дмитрий знали меня с детства как облупленного, так что стараться нет смысла.

Вместо привычного уже длинного палаша – трофея Клушинской битвы, взятого у убитого мной врага, я повесил на пояс царёв подарок, украшенное ляпис-лазурью, бирюзой и гранатами оружие, в обтянутых красным бархатом, отделанных чеканным серебром ножнах. Прежде он висел в моих покоях московского дома, таскать его на войну не стоило. Ещё потеряется в обозе – проблем потом не оберёшься. Однако в Литву я его, конечно же, взял, и сегодня он мне впервые пригодится.

Признаться, пиры я не любил после того самого, где был отравлен князь Скопин, покинувший тело, которое по чьей-то прихоти занял я. Каждый раз ещё в Москве, на торжествах по случаю Новогодия или позже, когда мы с триумфом вернулись в столицу после Коломенского побоища, мне было не по себе во время пира. В каждой чаше чудился яд, отчего после провозглашённых здравиц сложно было даже поднести его к губам не что сделать хотя бы формальный глоток. И я не сомневался, здесь мне понравится ничуть не больше

Слуги проводили меня в просторный, но какой-то вытянутый зал, где собирались пирующие. Я пришёл, как и положено высокому гостю одним из последних, когда остальные уже расселись за столами и ждали меня. Место мне определили, само собой, почётней некуда. Осталось только горько усмехнуться про себя, вспомнив пир по случаю разгрома польского короля, когда меня усадили за воеводский стол, а место моё рядом с царём занял сумевший вовремя перебежать князь Трубецкой.

- Прошу, прошу, - добродушным шмелём прогудел Сапега, - усаживайся поудобнее, Михаил Васильич, пир у нас на всю ночь, как и положено. Никто не скажет, что старый Лев Сапега ударил в грязь лицом перед русским князем.

Все, кто слышал его, и я, конечно же, отметили последние слова. Обычно поляки называли нас московитами, не признавая права Москвы на объединение всех русских земель под своей властью. И вот Сапега при всех назвал меня не московским или московитским князем, но именно русским. Это стало для меня – да пожалуй не для меня одного – большим сюрпризом.

- Благодарю, - в тон ему ответил я, усаживаясь рядом ним с кресло с высокой спинкой. – Уверен, пан Лев, ваш пир не уступит царскому размахом и пышностью.

- Лев Иваныч, - поправил меня Сапега, - мы же не в землях Короны Польской, тут можно звать себя привычным именем-отчеством.

Вот тут я уже всерьёз задумался какую игру ведёт Сапега. Отказываться от традиционного польского обращения, давно уже принятого в Литве, называть не только меня, что можно принять просто за дань уважения, но и себя на русский манер по имени-отчеству. Нет, это уже серьёзно, и тут надо держать ухо востро. Сапега ведёт какую-то игру, которой я пока не понимаю, но отчего-то мне кажется, что игра эта уже пахнет кровью. Большой кровью. Ответа у меня пока нет, остаётся только внимательно следить за тем, что дальше предпримет этот литовский лис, воистину заслуживающий свой герб.

Когда все расселись за столами, Сапега на правах хозяина поднялся и вскинул полный вина бокал. На пиру у Сапеги всё было по первому разряду, а как иначе-то? Тяжёлые золотые тарелки, серебряные вилки и ножи, бокалы на тонких ножках, конечно же, венецианского стекла. Ну и угощение под стать. После царских пиров меня сложно было удивить богатством и разнообразием стола, однако Сапеге это удалось. Хотя превзойти русского царя он, конечно же, не смог, но всё равно угощение было более чем богатым и обильным.

Вот только у меня кусок в горло не лез. И не только из-за вьетнамских флешбэков о пире у князя Воротынского по случаю крестин его сына. Поведение радушного хозяина Гольшанского замка меня не сказать что пугало – пуганный я, но совсем мне не нравилось. Да и присмотреться к нему стоило.

Лев Сапега, мой заочный противник из лагеря короля Сигизмунда, почти уверен, именно он стоял за интригой с Мариной, дважды вдовой самозванцев, и походом на Калугу. Если во дворе, когда встречал меня, он был одет традиционно, в польской манере, то сейчас костюм его скорее напоминал мой. Конечно, русским его назвать было нельзя, наверное, так одевалась литовская знать до Люблинского сейма и той самой полонизации, о которой мне все уши прожужжал Потоцкий, рассказывая о нынешних литовских магнатах.

Мы пили дорогое вино из стеклянных бокалов, закусывали чем-то удивительно вкусным и наверное изысканным. Играя и дальше радушного хозяина Сапега рассказывал мне сам о каждом блюде, которое предлагал попробовать. Я всё больше молчал, лишь провозглашал ответные здравицы. Всё шло своим чередом. Шляхта, никто из них, кстати, не оделся похоже на Сапегу – все щеголяли привычными для ляхов кунтушами с золотым шнуром и широкими кушаками, медленно, но верно напивалась и наедалась. Иногда кто-то с дальнего конца поднимался на ноги и провозглашал здравицу за гостя или за хозяина (за хозяина куда чаще), и все пили до дна. Выпили из короля польского и царя московского, и, само собой, за Витовта, великого князя Литовского. И тут Сапега меня снова удивил.

Он поднялся со своего места, вскинул твёрдой несмотря на количество выпитого вина рукой бокал и провозгласил таким громким голосом, что слышно его было и в самом дальнем углу длинного зала.

- Здравица князю Александру[2] Кейстутовичу! Великому князю Литовскому Витовту, - добавил он, наверное, чтобы все, включая меня поняли о ком он говорит.

- Здравица! – подхватили все. – Здравица! Виват Витовт! Виват!

Вино и мёд лились рекой, перемены блюд следовали одна за другой. Видя умеренность Сапеги в вине, хотя выпил он немало, однако старался лишь мочить в вине свои длинные седые усы во время большинства здравиц, пил до дна только тогда, когда это было положено, я следовал его примеру. Мне казалось, что тот чего-то ждёт, быть может, когда шляхтичи за столом упьются достаточно, чтобы можно было либо покинуть пир никем не замеченным либо начать важный разговор прямо тут же, без опасения, что нас может кто-нибудь подслушать.

И всё же кроме дежурных разговоров о погоде, о делах в Русском царстве и в Литве с Польшей, о достоинствах тех или иных блюд, что предлагал мне радушный хозяин, дело никуда не двигалось. Чем дальше, тем сильнее мне казалось, что никакого серьёзного разговора не будет, а Сапега просто решил посмотреть каков из себя посланец русского царя, прибывший на сепаратные переговоры с литовской магнатерией. Вот только это лишь смотрины или проверка, а если проверка, то в чём она заключается.

Пока я вёл себя как обычно, не напивался, ел много, но вынужденно, ведь с каждой перемены надо что-то попробовать, хотя бы немного, чтобы не оскорбить хозяина. Беседу поддерживал на все темы, не пускался в крамольные разговоры и не пытался хаять царя, если от меня этого ждали. Быть может, считали кем-то вроде Курбского. Пару раз Сапега назвал Грозного царя тираном, и лишь на второй раз я осадил его.

- Лев Иваныч, - уверенно произнёс я, глядя ему прямо в глаза. Взгляд у Сапеги был вроде и соловый, как будто сейчас уснёт, но глаза под тяжёлыми веками блестели, выдавая интерес к каждому сказанному мной слову, - Иоанн Васильевич – царь русский, - я сделал упор на слове русский, давая понять кем считаю себя и наших правителей, - и был ли он тираном или безумцев, это наше, русское, дело. И лишь нам судить о нём по делам его. Пускай каждый народ судит своего правителя сам.

- Это будет отличный тост, - сразу же подхватил Сапега, поднимаясь, и я не отстал от него.

В тот раз он выпил до дна.

Если это и было проверкой, то как мне показалось я её прошёл.

В остальном же пир затянулся почти на всю ночь, и лишь когда за окнами начало светлеть, а в дальнем конце зала самые неродовитые и небогатые шляхтичи упились и спали, кто на столе, кто под столом, Сапега поднялся в последний раз.

- Пора и честь знать, - сообщил он, и первым направился к выходу, за ним пошёл и я.

Те из шляхтичей, то ещё могли стоять на ногах, тоже потянулись к выходам. Упившихся же так и оставили лежать. В зале жарко пылали несколько каминов и замёрзнуть никто не должен.

И вот тут-то, прямо на выходе из зала, ждала настоящая проверка, которую решил мне устроить Сапега. Ни за что не поверю, что шляхтич со странно знакомым лицом, хотя прежде я его вроде не встречал или просто не помню, когда и где, случайно оказался в дверях одновременно со мной. Он с силой протиснулся следом за Сапегой, ударив меня плечом. Ну прямо как подросток, утверждающий свой авторитет на районе, как говорили в моей постсоветской юности.

Спускать такое оскорбление я не мог, и прямо в дверях схватил его за плечо и повернул к себе лицом.

- Ты, пан, ослеп? – спросил я у него. – Или на ногах из-за водки не держишься?

- А чего ты, пан, вперёд меня лезешь? – нагло дыша мне в лицо алкогольными парами поинтересовался он. – Ежели ты считаешь, что у нас варварство, как у вас в Московии, так это не так. У нас же, в Речи Посполитой, все шляхтичи братья друг другу и равны промеж собой, даже потомки Рюрика или Гедимина.

- Коли хотел пройти вперёд меня, пан, - с нажимом произнёс я, - так сказал бы о том, нечего толкаться, как хам на базаре.

- Слышали?! – тут же закричал на весь зал шляхтич со знакомым лицом. – Все слышали, панове?!

От крика его даже кое-кто из спавших на столе и под столом подняли головы, так что нечего сомневаться, слышали его если не все, то большинство.

- Московитский князь оскорбил меня! – продолжал драть глотку шляхтич. – Прилюдно назвал меня хамом! Такое оскорбление можно смыть только кровью!

- Если ты, пан, - ледяным тоном проговорил я, - на двор меня зовёшь прогуляться, так у меня меч при себе. И ты как вижу при сабле. Так отчего бы двум благородным, - я едва не выдал донам, но вовремя спохватился, - панам не прогуляться на двор и решить вопрос чести?

- Что ж, извольте, - уже тише, но с вызовом ответил шляхтич.

- Стойте! – едва не бегом подскочил к нам Сапега. – Стойте же! Михал Васильевич, Ян, остановитесь! – Он так спешил, что глотал гласные из-за чего имя моё произнёс на польский манер, хотя прежде старался говорить по-русски правильно. – Не нужно крови!

Вот только что-то уж больно поздно вмешался хозяин. Когда слова произнесены и пути назад нет ни для меня ни для шляхтича. Отказаться от дуэли без урона чести ни один из нас уже не мог.

- Лишь кровью можно смыть оскорбление, - с прежним надрывом, но уже не так громко, выпалил шляхтич, - лишь единой кровью. Никак иначе, пан великий канцлер.

- Михал Васильич, - обернулся ко мне Сапега. Сейчас он больше всего напоминал разочарованного деда, увидевшего, что внуки его так выросли, что за сабли берутся во время ссоры, а не кулаки в дело пускают, - да как же вы так-то? Зачем же было оскорблять честь пана Яна Шуйского, он же родич ваш, пускай и весьма дальний.

Вот тут у меня как будто глаза открылись, причём дважды, если так можно выразиться. Сперва память князя Скопина подбросила мне имя Иван Дмитриевич Губка, бежавший вслед за Курбским в Литву, опасаясь гнева Грозного царя. Вот с его-то судя по возрасту внуком я и столкнулся в дверях. Причём столкновение это было у нас не первым. Я узнал это искажённое злобой лицо, хотя в прошлый раз его скрывал гусарский шлем и широким наносником. Это был никто иной, как мой противник на травле перед Клушинской битвой.

Теперь понятна его ненависть ко мне. Ведь не сбеги его дед в Литву, был бы таким же царёвым родичем, а так заделался простым шляхтичем и княжеский титул тут ничего не значит. Может, и не проверка это, а он, Ян Шуйский, решил поквитаться со мной.

- Я его на травле в обоз отправил, - заявил я Сапеге прямо в лицо, - а нынче его, хлопа и скотину, в землю уложу.

Мой как выяснилось дальний-предальний родич прямо тут же саблю из ножен потянул, но я даже не дёрнулся. Пускай попробует напасть, его свои на в капусту порубят за то, что поднял сталь на безоружного, а если же Сапега пожелает наказать как следует, то и повесить может. Всё же пан Лев меня к себе пригласил, значит, за мою безопасность он отвечает и если кто-то в его доме так нагло попирает законы гостеприимства, ответственность за всё несёт именно хозяин. А значит смерть Яна Шуйского не будет лёгкой и почётной, но жестокой и позорной, вроде верёвки или кола.

- Пройдём, пан, на двор, - вбросив саблю в ножны, постарался как можно спокойней произнести Ян. Получилось, правда, так себе.

- Пройдём, - кивнул я и первым направился к выходу, едва не толкнув его плечом.

Я шагал быстро, однако Сапега вполне поспевал за мной, подстроившись под мой широкий шаг.

- Всё же прошу вас, Михал Васильич, давайте обойдёмся без крови, - говорил он на ходу, ничуть не запыхавшись, хотя был старше меня и вряд ли привычен к быстрым маршам. – Для чего эта ссора на пустом месте?

- Сперва меня толкают плечом, - ответил я, - а после бросают вызов. Господь свидетель, я не хотел крови, но пан Ян жаждет её, так пусть же она прольётся.

Я остановился, Сапега, как будто почувствовал, что я собираюсь сделать это и тоже замер. А вот шагавший следом раздражённый Ян Шуйский едва не налетел на меня снова.

- Однако я приму его извинения, - заявил я так громко, чтобы услышали все, - и тогда разойдёмся миром. Крови я не хочу, и призываю Господа Исуса Христа и Деву-Богородицу в свидетели правдивости моих слов.

- При всём моём уважении к вам, пан Сапега, - кивнул хозяину Ян Шуйский, - я не могу снести оскорблений, нанесённых мне и уж тем более не намерен извиняться. Ведь видит Господь, за мной вины нет. И обиду, нанесённую мне, лишь кровь смоет!

Сапега обернулся ко мне как будто всем видом своим показывая, что сделал всё, что мог, чтобы не дать пролиться крови.

Вот тут-то я понял – это настоящая проверка. Вся эта история с моим дальним родичем подстроена Сапегой. Ведь Ян Шуйский ехал с нами до самой Рудни, а то и до Витебска, и лишь где-то там покинул отряд. Если он так ненавидит меня, ничто не мешало ему устроить ссору раньше. Как он оказался в Гольшанском замке, бог весть, однако великий канцлер литовский явно знал, как использовать людей по назначению, и затеял всю эту игру с поединком. Это даже не проверка, Сапега пытается схарчить меня без соли, как предсказывал Потоцкий. Значит, надо делом доказать свою несъедобность.

Мы вышли в просторный внутренний двор замка. Несмотря на снег, который и правда пошёл во второй половине дня, здесь всё было расчищено, как будто специально подготовлено к поединку. Только скамеек для зрителей не хватало.

- Где становиться будем? – спросил я у Яна Шуйского.

- А хоть бы и здесь, - топнул он ногой. – Мне всё равно, где убивать тебя.

Я встал напротив него. Ян Шуйский снял пояс саблей и передал кому-то из подбежавших слуг, принялся разматывать широкий кушак, чтобы скинуть с себя мешающий движению кунтуш. Ко мне подскочил Зенбулатов, сидевший на пиру на почётном месте правда за дальним столом, и принялся снимать с меня пояс с палашом, а после помог избавиться от кушака и опашня. В одной рубахе было холодно, сейчас по моим прикидкам пятый час утра, самый холодный в сутках. Ну да ничего, скоро согреюсь.

Я принял у Зенбулатова ножны с палашом – дядюшкиным подарком. Что ж, вот при каких обстоятельствах доведётся мне впервые его в дело пустить. Прежде я вынимал его из ножен лишь из чистого любопытства, но осмотрел внимательно. Несмотря на богатое украшение оружием палаш был отнюдь не парадным. И сбалансирован отлично, делался явно под мой рост и мою руку, да и клинок отличный персидской работы, такой не поведёт. Конечно, я бы предпочёл саблю – она легче и фехтовать ею удобнее, или же более привычный мне кавалерийский палаш, взятый как трофей ещё при Клушине, однако посылать за оружием кого-то из дворян поздно. Раз уж нацепил царёв подарок, так надо драться им.

- Ещё раз, - встал между нами Сапега, - ради милосердия Богородицы, Девы Марии, призываю вас примириться и не лить крови в моём доме.

- Я приму извинения пана Яна Шуйского, - повторил я, - и забудем об этом.

- Невозможно, - ответил тот, швыряя на спину ножны поданной ему слугой сабли. – Отойдите же, пан Сапега, дайте место рыцарям. В позицию, пан, в позицию, ежели не трусите!

- Извольте, - кивнул я.

Как только Сапега отошёл на безопасное расстояние, Ян Шуйский ринулся в атаку.

Он полностью воспользовался преимуществом своей лёгкой сабли. Рубил стремительно, наотмашь, целил точно, старался прикончить меня как можно скорее. И как можно эффектней. Чего у поляков не отнять, так это страсти к позёрству, вечной игре на публику. Особенно, когда она столь благодарная, как в этот раз. За каждым движением нашим следили десятки глаз возбуждённых вином и скорой кровью шляхтичей. Дам на пиру у Сапеги не было – только представители воинского сословия разной степени богатства и знатности. И они вполне могли оценить наш поединок.

Дальний родич мой атаковал и атаковал, здраво рассуждая, что долго махать тяжеленным палашом не сможет даже такой силач как я. Вот только не знал он, что я-то учился не только конной рубке, но и пешему фехтованию у Делагарди и Кристера Сомме, стараясь уделять этому делу хотя бы немного времени на походе, а после беря уроки у командира наёмных рейтар Пьера Делавиля, который с отменной ловкостью обращался с тяжёлым кавалерийским палашом, обучив меня многим премудростям фехтования этим с виду неудобным оружием. И вот они мне пригодились.

Ян пытался обойти меня, наскакивал с разных сторон, рубил то быстрее, то наоборот, как можно шире, почти наотмашь. Но всякий раз встречал клинок моего палаша, о который вдребезги разбивались все его атаки. Я почти не отвечал ему, лишь иногда вскидывал клинок, не давая подобраться слишком близко или делал быстрый укол, почти не двигая корпусом и ногами, как учил Делавиль. Всякий раз это заставало Яна Шуйского врасплох и только отменная реакция опытного фехтовальщика помогала не насадиться на мой клинок.

Противник быстро понял, что с наскока меня не взять. Начал фехтовать академичней, вспоминая приёмы и уловки, которым учили его самого. На пару мгновений, что растянулись для меня на минуты, мы замерли на месте. Работали только наши руки. Мы бешено рубились, пластая клинками перед собой. Сталь звенела о сталь, во все стороны летели снопы искр, хорошо видимые в тусклых лучах рассветного солнца. Но тут я одолел Шуйского, заставил его отступить, разорвать дистанцию. Раз, другой, третий проскрежетали клинки палаша и сабли друг по другу. Ян вынужден был отскочить, чтобы быстрый угол не пропорол ему грудь. Ринулся в атаку, снова отступил, едва не нарвавшись на вскинутый для защиты палаш. Бросился в сторону, тут же вновь атаковал, и вновь был отбит.

- Что за шавка у тебя на дворе пляшет вокруг меня, пан Сапега? – спросил я хозяина замка. – Кто пустил сюда шелудивого кобеля? Наплясывает вокруг меня как на собачьей свадьбе.

Я намеренно оскорблял Яна Шуйского, и не только потому, что как внук предателя и перебежчика был он мне до глубины души противен. Такому родичу не место на Божьем свете, а потому мой долг избавить мир от него. Была и сугубо практическая причина. Ещё немного и он начнёт одолевать меня. Всё же царёв подарок — это не довольно лёгкая «баторовка»,[3] долго им и в самом деле не намашешься. Значит, надо вывести противника из себя, заставить его атаковать и совершить ошибку. И уж ошибку ту я не упущу – воспользуюсь по полной.

Спровоцированный моей хулой Ян Шуйский снова ринулся в безумную атаку. Сабля в его руках прямо заплясала, стремительно и зло сверкая в первых лучах тусклого зимнего рассвета. И я не стал парировать или уходить его атаки. Вместо этого ударил навстречу столь же стремительно и зло. Думал отбить клинок вражьей сабли как можно дальше в сторону, а после достать обратным движением. Но вместо этого тяжёлый клинок моего палаша попросту перерубил вражеский, и в руке у Яна Шуйского осталась едва ли треть. Клинок моего палаша продолжил движение, я рефлекторно подался следом за ним, переводя встречный замах в полноценный выпад. Клинок буквально вскрыл грудную клетку Яна Шуйского. Мой противник замер с обломком сабли в руке. Я же снова рефлекторным движением выдернул палаш. На мокрую от пота рубаху и шальвары Яна Шуйского хлынула кровь. В открывшейся ране отвратительно белели перерубленные рёбра.

Всё же царственный дядюшка мой расщедрился на добрый клинок. И тот сослужил мне славную службу.

- Унесите его, - тут же распорядился без лишней суеты Сапега, - и за ксендзом пошлите. Врач ему уже не нужен.

Слуги подхватили упавшего на снег Яна Шуйского, внука предателя и перебежчика Ивана Губки, расплатившегося сполна за грех своего предка. Подскочивший Зенбулатов набросил мне на плечи опашень, как раз вовремя, адреналин схлынул и я начинал мёрзнуть. Свалиться с воспалением лёгких мне совершенно не хотелось. Я отдал верному татарину окровавленный палаш, тот передал его дальше и кто-то из дворян принялся чистить клинок снегом, чтобы стереть кровь, прежде чем прятать в ножны. Потом всё равно придётся очищать сталь от ржавчины, но всё равно кровь убрать лучше как можно скорее.

- Идёмте в тепло, Михал Васильич, - подошёл ко мне Сапега. – Вы ещё разгорячены схваткой, так и до инфлюэнцы недалеко.

- Подхватить её я бы не хотел, - кивнул я и последовал за хозяином замка.

- Сперва вам лучше вернуться в ваши покои, - говорил на ходу Сапега, - а как отдохнёте, я бы хотел поговорить с вами, Михаил Васильич, in confidentia.

Поразительно быстро успокоившийся Сапега снова правильно произносил моё имя, не теряя «и» на польский манер.

- Обязательно, Лев Иваныч, - кивнул я, стараясь сохранить ясность ума, несмотря на навалившуюся на плечи многопудовым камнем усталость. – Я должен вручить вам письма моего государя, а сделать это лучше без лишних свидетелей.

Сапега обернулся ко мне, окинул уже откровенно оценивающим взглядом. Выходит, не ведал великий канцлер литовский, что я немецким свободно владею благодаря Делагарди. А этот язык в семнадцатом веке не так уж далеко от латыни ушёл. Сложную сентенцию, быть может, и не пойму, но и простенькой фразочкой меня не удивить.

- Конечно, - закивал Сапега, - но прежде всех дел и писем отдых, Михаил Васильич, я настаиваю.

Я и не думал сопротивляться.

Проспал я в общей сложности, наверное, почти сутки. Сказалась усталость от долгой дороги, обильное возлияние, завершившееся дуэлью. Почти не помню как добрался до своих комнат, кажется, раздевали меня уже слуги, сам я справиться с собственным опашнем и прочей одеждой оказался не в состоянии. Схлынувший адреналин как будто стал катализатором для алкоголя в крови, и меня натуральным образом развезло. Почти как после царского пира по случаю освобождения Москвы от угрозы короля Сигизмунда и всего того, что на том пиру случилось.

[1] Искаж. татарск. сихерче - колдун

[2] Князь Витовт был трижды крещён: первый раз в 1382 году по католическому обряду под именем Виганд, второй раз в 1384 году по православному обряду под именем Александр и третий раз в 1386 году по католическому обряду также под именем Александр

[3]«Баторовка» — общее название сабель, на клинке которых — гравированные или травлёные изображения Стефана Батория, связанные с ним надписи. В данном случае польско-венгерская сабля. Длина клинка составляла 77—88 см, вес сабли — около 0,9 кг, с ножнами — 1,6 кг

Глава пятая. Завтрак в логове Лиса

Проснулся я удивительно отдохнувшим. Правда, подойдя к окну был немного удивлён, потому что солнце едва-едва осветило внутренний двор Гольшанского замка, куда это самое окно выходило. Как будто я и не спал вовсе. Но сонная одурь прошла быстро, и я понял как долго проспал.

Я тут же кликнул слуг, чтобы несли воду умыться и одежду. Есть хотелось зверски и я послал людей на поварню замка с наказом тащить что дадут, пускай даже холодное, если кухонные печи с утра ещё не растоплены. Отправленные Зенбулатовым люди вернулись с водой и чистой одеждой, а вместо еды принесли приглашение на завтрак от хозяина замка. Точнее явился чопорный слуга Сапеги, первым дело заявивший, что он хоть и в услужении, но шляхтич.

- Пан великий канцлер литовский, - сообщил шляхтич-слуга, - приглашает пана князя к себе малую гостиную на завтрак через четверть часа.

- Передай пану канцлеру мою благодарность, - кивнул в ответ я. – Я буду вовремя.

Шляхтич-слуга ушёл, я же без особой спешки умылся и оделся, прицепив к поясу всё тот же палаш. Я знал, что мои люди очистили его клинок от крови и отдали местному кузнецу, чтобы поправил его после схватки. Как бы ни была хороша сталь, но после такой рубки на лезвии остаются серьёзные следы, от которых не избавиться с помощью одного лишь точильного камня. А оставлять царёв подарок в небрежении уж точно нельзя.

Вот так при параде, как и положено князю, да ещё и из Рюриковичей, заявился я к Сапеге. Да и сам канцлер выглядел ничуть не хуже. Он встретил меня в относительно небольшом комнате, которую тут именовали на заграничный манер гостиной. Посреди неё стоял накрытый к завтраку стол, рядом с ним пара стульев с тонкими гнутыми ножками, какие казалось не то что меня, а и Сапегу-то не выдержат. Великий канцлер литовский хотя габаритами до моих не дотягивал, однако человек был достаточно корпулентный.

- Располагайтесь, Михаил Васильич, - радушно пригласил он меня за стол, - позавтракаем чем Господь послал. Да и развлечёмся беседой, как должно уважаемым и уважающим друг друга господам.

Я первым не без опаски опустился на стул. Конечно, Сапега не шестиклассник, чтобы устраивать подначку с подпиленными ножками, однако мебель в гостиной всё равно казалась мне слишком хрупкой для моих габаритов.

- Отдадим же должное моим кухарям, - предложил Сапега, - потому что они сотворили настоящее чудо. Обычно я завтракаю позже.

- Надеюсь, я не наделал шума и не поднял вас с постели, Лев Иваныч? – поинтересовался я, приступая к еде. Аппетит у меня, надо сказать, был просто волчий.

- Я немолод, - пожал плечами Сапега, тоже принимаясь за еду, - и во сне нуждаюсь меньше вас, молодых. Обыкновенно я читаю в это время, пока не растопят печь на поварне и можно будет отведать горячего. Зимой, как вы сами понимаете, это особенно актуально.

Мы отдали должное труду кухарей Гольшанского замка, которые и в самом деле сотворили чудо. Еда была не такой изысканной как на пиру, однако если всё это они сумели приготовить на открытом огне, не растапливая печи, да ещё и так быстро, то кухари сапегины и в самом деле кудесники.

Когда же остатки трапезы унесли, поставив перед нами тарелки с лёгкими закусками и пару бокалов, куда Сапега лично разлил вино, я понял, что пришло время для разговора. Я ждал и опасался его, готовился почти как к Смоленской битве, понимая, что от исхода этого разговора будет зависеть столь же много, как и от самой жестокой битвы. Да и сеча, пускай и словесная, предстоит весьма тяжёлая. Поблажек мне Сапега не даст, продолжив попытки схарчить меня с костями без соли, как верно высказался не так давно Станислав Потоцкий.

- Вы позволите мне дать вам пару советов относительно того, как вести себя в Вильно? – поинтересовался у меня Сапега, как только слуги покинули гостиную и мы с ним пригубили вино из бокалов.

- Добрым советом от старшего пренебрегать грешно, Лев Иваныч, - ответил я. – Тем более хоть мы и воевали по разные стороны, однако о мудрости вашей я наслышан, да и плоды её испробовать мне пришлось, уверен, не единожды.

- Полноте, Михаил Васильевич, - развёл руками Сапега, - так-таки и мудрости. К чему же льстить мне. Да и действия мои к успеху не привели.

- Но в том вашей вины нет, - усмехнулся я. – Победу мы одержали на поле боя, а вы сделали всё, чтобы провести королевскую армию от Смоленска до Коломенского. И всё же вернёмся к вашим советам.

- Не только советам, - заметил Сапега. – но и предупреждениям. К примеру, если у вас с собой письма для меня от вашего царя, не вручайте их покуда вы у меня в гостях. Лучше всего сделать это, когда вы представитесь литовской магнатерии и шляхте в Вильно. Допрежь того, мы можем обращаться лишь как лица сугубо приватные.

- От чего вы ещё хотели бы предостеречь меня? – поинтересовался я, беря бокал и делая маленький глоток вина.

Никогда особо не любил его, однако сейчас надо было не просто сидеть и глядеть на собеседника. Есть мне уже не хотелось, вот и мочил губы в вине, делая вид, что пью.

- От воеводы виленского, Николая Христофора Радзивилла, прозванного Сироткой, - ответил Сапега. – Он хотя и долго противился решениям Люблинского сейма, однако после королю удалось купить его должностями и теперь он скорее поляк нежели литовец.

У меня были письма и к нему, ведь виленский воевода был своего рода наместником короля в Великом княжестве Литовском наравне с гетманом, которому принадлежала военная власть. К тому же, как поведал мне Потоцкий, в отличие от великого гетмана и даже канцлера виленский воевода был сенатором, то есть представлял Литву на сейме, что делало его политический вес весьма и весьма серьёзным.

- У меня есть письма к нему, - не стал отпираться я, - в том числе и те, что должно передать королю польскому. Да и вообще мне не избежать общения с ним, ведь кто кроме воеводы поможет мне и моим людям расположиться в городе.

- О, на этот счёт не беспокойтесь, - махнул рукой Сапега. – Он найдёт вам отличный дом со своим двором, где вы разместите всех своих людей. От прислуги не отказывайтесь, всё равно, кого бы вы ни наняли, все будут наушничать магнатам. Даже если не сразу, так до них доберутся через несколько дней и прикормят.

- И вы в том числе? – поинтересовался я, хитро глянув на Сапегу.

- Конечно, - рассмеялся канцлер, - я же должен быть в курсе того, что происходит у вас на подворье. И если не о чём, так хотя бы с кем вы беседы ведёте.

- И вы так открыто говорите об этом? – удивился я, надо сказать, почти искренне.

- В ином случае вы сочли бы меня либо старым дураком, - спокойно ответил Сапега, - либо циничным лицемером. Прослыть ни тем ни другим я не хочу, потому и откровенен с вами.

- А раз уж вы столь искренни со мной, Лев Иваныч, - продолжил я, - так скажите, для чего пригласили к себе в гости? Это ведь немалый риск для вас. Виленский воевода узнал о моём визите в Гольшанский замок ещё намедни. – Уверен Потоцкий постарается и добьётся встречи с ополячившимся, если верить Сапеге, князем Радзивиллом. – Понятное дело, вам лично, как и мне это ничем серьёзным не грозит, однако на вас станут иметь мнение. В снегопад, который так удачно замёл дорогу к Вильно, никто не поверит ни в самом Вильно, ни тем более в Варшаве.

- До Варшавы эта новость дойдёт, когда переговоры в Вильно уже будут в разгаре, - отмахнулся Сапега. – Ну а что до Радзивилла-Сиротки, от него шила в мешке не утаишь.

- Но вы не ответили на мой вопрос, Лев Иваныч, - усмехнулся я, не давая Сапеге увести разговор в сторону.

- И не отвечу, Михаил Васильич, искренне вам об этом говорю, - ответил Сапега, ничуть не смутившись. Дипломат он был опытный и явно прошёл отменную школу, так что выбить его из колеи неудобным вопросом оказалось попросту невозможно. – Свои мотивы я предпочитаю оставить при себе, как и вас не спрашиваю отчего вы приняли моё предложение. Оно грозит известными неприятностями и вам, примерно такими же, что и мне, собственно говоря.

- Потоцкий, - внезапно, кажется, даже для себя самого, высказался я. – Станислав Потоцкий, которого за страсть к латынскому ещё Реверой кличут. Он прочёл мне ваше письмо, я то латынских букв не понимаю, увы, и так отговаривал ехать к вам в гости, что я понял – надо. Обязательно надо встретиться с вами, Лев Иваныч, прежде чем отправляться в Вильно. Тем более что снег-то всё же пошёл, как по заказу.

- Хорошо, Михаил Васильич, - кивнул Сапега, делая глоток вина и снова наполняя свой бокал из изящного серебряного графина с длинным горлышком. – Очень хорошо, правда. У вас есть задатки неплохого дипломата. В Вильно вас посчитают слишком молодым, кого проще простого обвести вокруг пальца. Вы одержали несколько побед на поле боя, многие уже зовут вас едва ли не Ахиллесом Московским, но в то, что вы на ином поприще сумеете добиться успеха, мало кто верит. Вас постараются обмануть, надавать воз обещаний и отправить обратно в Москву. Вы неугодны и опасны здесь слишком многим.

- Мне ждать новых сюрпризов вроде вчерашнего? – поинтересовался я. – В конце концов всегда найдётся тот, кто владеет саблей лучше меня.

- Не так явно, - покачал головой Сапега. – Ваш родич оказался слишком горяч, он затаил на вас обиду после пленения при Клушине. Вы ведь, верно, не узнали его.

- Отчего же, - пожал плечами я, - узнал. Я травился с ним перед битвой и пленил, ударив саблей по шлему. Тогда я в нём родича не признал, однако вчера вы сами мне его представили, когда пытались прекратить свару.

- Другие не будут столь прямолинейны, - произнёс Сапега, - могут и из-за угла ударить или стрелу пустить или толпой навалиться. Порой, когда паны чуют опасность, в дело идут самые бесчестные методы борьбы.

Уж в этом-то я не сомневался. Память князя подкидывала кое-что из рассказов о политической борьбе среди бояр в Москве, что при Грозном царе, что особенно позже, при сыне его Фёдоре и воссевшем на трон после его смерти Годунове. Сомневаюсь, что методы поляков с литовцами намного чище, особенно когда ставки высоки. Например, как сейчас.

- Со мной достаточно людей, - высказался я. – Но я понимаю, если тот же виленский воевода или кто из магнатов решит взяться за меня всерьёз, то мне придётся туго. Я здесь чужак, за мной никого нет, а Русское царство слабо. Слабее, быть может, Литвы времён Люблинского сейма. Я всё это отлично понимаю. Моему царю нужен мир с Литвой, чтобы король Сигизмунд не смог снова пойти войной на Москву. А ведь он собирает уже войска для нового похода, не так ли?

Ни о чём таком я не знал, когда покидал Москву, однако был уверен, что неугомонный король не остановится ни перед чем, чтобы собрать новое войско и двинуться в поход. Слишком гордым был этот человек, которого я узнал, смею надеяться, достаточно хорошо, хотя ни разу не видел его своими глазами. Он вынужден был бежать из-под самых стен Москвы, поджав хвост, и это удар по его репутации, которого иные короли не переживали. Он уже лишился шведской короны, теперь может и польской лишиться, ведь терпеть битого короля такой гордый народ, как ляхи не станут. А значит, надо успеть зажечь их идеей расплаты за потери и унижения, которым их якобы подвергли, и поскорее направить энергию и злость шляхты на Москву, покуда она не обрушилась на его собственную голову.

- Наше величество отчаянно бьётся с сенатом за каждый грош, - кивнул Сапега. – Сперва, конечно, ему и в самом деле удалось разжечь контрмосковские настроения, шляхтичи тогда вовсю бряцали саблями и кричали «На Москву! На Москву!». Но когда дело дошло до денег, новых налогов, которые нужно ввести, чтобы набрать людей и платить по листам пшиповедным.[1] Вот тогда уже шляхтичей никто не слушал, потому что шёпот одного магната весит вдесятеро больше самых громких криков сотни бедных шляхтичей.

- И каковы шансы Сигизмунда на победу над сенатом в этом вопросе? – поинтересовался я.

- Не так уж и малы на самом деле, - ответил Сапега. – Война – это не только налоги, но и возможная прибыль, в случае победы, конечно. А обогатиться за чужой счёт магнаты никогда не прочь.

- Но моя страна бедна, - покачал головой я. – Разорена сперва Грозным царём, после голодом и войной. Как будто все казни египетские обрушились на неё. У нас просто нечего брать.

- Земля, - рассмеялся Сапега. – Вот чем богата твоя страна, Михаил Васильич. У нас слишком много шляхтичей, живущих одной саблей, они мечтают о своём клочке земли и паре семей крепостных, чтобы пахать там. Многим этого хватит. Вот за что пойдут они сражаться, когда придёт пора записываться в хоругви.

- Речь Посполитая не так уж мала, - покачал головой я. – Разве здесь не хватит земли для собственной шляхты?

- Она уже поделена между королём, магнатами и наиболее удачливыми из шляхтичей, - возразил Сапега. – Никто не отдаст другому даже пустошь, давно поросшую ковылём, а то и лесом.

Справедливо, перераспределять активы внутри своего государства не хочет ни король ни магнаты. Проще забрать у других, нежели отрывать кусок своего.

- Тогда тем более нам нужно, чтобы Литва не отправилась в этот поход вместе с войском польским, - решительно заявил я.

- Это было возможно до Люблина, Михаил Васильич, - тяжко, но как мне казалось всё же с немалым притворством, вздохнул Сапега. – Теперь же, увы, если король выступит в поход, который будет одобрен сенатом, все мы обязаны будем выставить войска либо оплатить их найм. Люблинский сейм не оставил Литве выбора.

- Выходит, мне сразу поворачивать оглобли? – столь же тяжко, но и столь же притворно, вздохнул я. – До весны надо вернуться в Москву и готовить войско к отражению новой угрозы.

- Пока всё же стоит поехать в Вильно, - возразил Сапега. – Вручить письма, которые при вас. А как там всё обернётся – кто же знает. Homo proponit, sed Deus disponit.[2]

Всё же как ни играл Сапега не то литовца, не то русского, а от привычки к латыни, свойственной полякам, избавиться не сумел.

- Но для чего? – спросил я. – Для простой дани вежливости, слишком опасно, не находите, Лев Иваныч?

- Вам ли бояться опасностей, Михаил Васильич, - несерьёзно-отеческим тоном укорил меня Сапега. – Уж после сражения под стенами Москвы, я ничуть не поверю, что можете испугаться.

- Там всё было ясно и просто, - пожал я плечами, вспомнив Шарапова из незабвенного фильма, книгу Вайнеров я тоже читал, но фильм всё равно запомнился лучше, - враг впереди, рядом товарищи, и наше дело правое. – Кажется это из другого фильма, но не могу припомнить какого именно. – Здесь же… - развёл я руками. – Я ведь как младенец, первые шаги делаю, и если ошибусь мне не синяк на лбу грозит.

- В жизни, - тон Сапеги перестал быть шутливым, - лишь младенец синяками отделаться может, после цена ошибки растёт с каждым днём.

Что ж, тут мне с ним не поспорить. Да и не могу я просто так развернуться и отправиться в обратный путь, даже до Вильно не доехав. И дело не только в том, что найдётся среди моих дворян наушник или просто дурак, который проболтается об этом, и князь Дмитрий, если он жив ещё, да и сам царь обо всём узнают. Шила в мешке не утаишь. Мне совесть не позволяет так поступить, как не позволила и в прошлой жизни сбежать о мобилизации, а после уже в этой спокойно уехать в опалу, раз царь после чудесного спасения не желает больше видеть князя Скопина своим воеводой.

Так что дорога мне прямо в Вильно, а там уж будь что будет.

- Кого же вы мне посоветуете держаться, кроме вас, Лев Иваныч? – задал ещё один провокационный вопрос я.

- Вы умеете задавать верные вопросы, Михаил Васильич, - усмехнулся Сапега, как мне показалось, вполне искренне, - вот только ответов на них я давать не стану больше. Мимо виленского воеводы вам не пройти, придётся общаться с ним накоротке, потому что от него зависит, останетесь ли вообще в городе или вам дадут понять, что присутствие ваше в Вильно крайне нежелательно. Потому и предупредил вас, Михаил Васильич, насчёт него. Что же до того кого держаться, думайте сами, только сами. Тут я вам не помощник, да и не поверите вы мне всё равно. Скопа – не глупый петух, чтобы лису верить.

- Но ведь в логово ваше я залез всё же, - усмехнулся в ответ я.

- Так и лис на скопу пасть не разинет, - резонно возразил Сапега, - клюва до когтей её отведать никому не захочется.

Странный вышел диалог, в духе Крылова – кукушка хватил петуха за то, что хвалит он кукушку.

Мне показалось, Сапега потерял ко мне интерес. Он как будто больше думал о своём, нежели пытался поддерживать беседу. Словно узнал уже всё, что ему требовалось и теперь обдумывал результаты, как говорится, с пылу с жару. Мне тоже было о чём подумать, и я поинтересовался у Сапеги успею ли добраться до Вильно затемно, если сейчас же велю закладывать сани.

- За день доберётесь, - ответил Сапега. – Снега нынче не было, путь чист, сани пойдут легко.

- Тогда с вашего позволения, Лев Иваныч, я откланиваюсь, - сказал я, поднимаясь из-за стола. – Весьма признателен вам за гостеприимство и с удовольствием погостил бы ещё, да с делами, как вы верно заметили, надо разбираться, не откладывая их.

- Рад был вам, как гостю, Михаил Васильич, - ответил Сапега. – И хочу извиниться за родича вашего, который повёл себя на пиру недостойным образом.

- Господь ему судья теперь, - пожал плечами я. – Вашей вины, Лев Иваныч, в его поступке нет, и сердца на вас я за это не держу.

Я покинул Сапегу, и уже через час садился в сани. Мы тепло распрощались во дворе замка, однако покидал я его не без облегчения. Всё же в логове лиса неуютно не только какому-нибудь глупому петуху, но и скопе с клювом и всеми когтями.

[1]Лист пшиповедны (пол. list przypowiedni) — грамота, которую посылали ротмистру, который должен был формировать подразделение. В этой грамоте указывались время службы, размер оплаты, условия, которым должны отвечать рекруты, их вооружение и снаряжение

[2] Человек предполагает, Господь располагает (лат.)

Глава шестая. Могущественный сиротка

Вильно был не чета Витебску. Город совсем уже европейский, по крайней мере, на мой взгляд. Память князя Скопина, который никогда за границей, даже в литовских землях, не бывал, тут помочь не могла. И всё же, наверное, именно так выглядят заграничные города. С непривычными треугольными крышами домов, которые не имеют зачастую своих дворов и двери их выходят прямо на улицу. С массивным замком-цитаделью, где находился немалый городской гарнизон. Со смешением церквей, проезжая по городу я подивился на странное здание, вроде бы от здешних мало отличается, те же белые стены и красная прямая крыша, но над ней на зимнем солнце сверкает православный крест. Потом рассказали, что это Пречистенский кафедральный собор, выстроенный почти триста лет назад по образцу собора святой Софии в Киеве, но всё же без знакомых мне золотых куполов. Даже православные храмы тут строили по иному канону, не такому, как в Русском царстве. Видел я шпиль колокольни католического собора святого Станислава. Была в Вильно и лютеранская кирха, однако мимо неё проезжать не довелось. И всё же, как и Витебске многое было здесь знакомым. Длинным обводом стен Вильно напоминал Смоленск, вот только в Смоленске стена была каменной и такой толщины, что по ней проехал в возке Годунов, здесь же она была деревянной, башен на ней не было, да и город она не замыкала. Ближе к реке здания обширного посада, окружавшего Вильно, словно волны бурного моря захлёстывали берег, переходя уже в городскую застройку.

О моём прибытии уже знали в городе, и меня встречали у ратуши, куда я направил сани. В воротах Вильно меня ждал небольшой отряд сопровождения под предводительством молодого, но довольно корпулентного шляхтича. Он спрыгнул в гусарского аргамака и коротко поклонился мне. Как князь из Рюриковичей я мог бы вовсе из саней не вылезать или же пригласить его присоединиться, однако бог весть, кто передо мной. Поэтому я выбрался из саней и столь же сдержано кивнул ему в ответ.

- Вы, верно, знаете, кто я, - проговорил я, - но мне неведомо, кто встречает меня.

- Кшиштоф Радзивилл, - представился, снова поклонившись, корпулентный шляхтич, - герба Трубы.

- Вы молоды для виленского воеводы, пан, - с сомнением произнёс я. – Мне говорили, что он муж скорее зрелый, нежели молодой.

- Воевода мой дядюшка, Николай Христофор, - пояснил, подкрутив с улыбкой усы, князь, - он и в самом деле муж зрелый. Я же просто Христофор, но как и дядюшка предпочитаю, чтобы меня звали Кшиштофом.

А вот об этом Потоцкий не говорил, хотя быть может посчитал молодого Радзивилла слишком незначительной персоной, и потому до него очередь не дошла.

- Честь имею проводить вас, пан Михал, - князь назвал меня на польский манер, видимо, игра в русскость дальше Гольшанского замка пока не распространилась, - к Ратушной площади. Вильно – город большой и вам не знакомый, тут и заблудиться легко.

- Благодарю вас и вашего дядюшку за предусмотрительность, - кивнул в ответ я, возвращаясь в сани.

Молодой Радзивилл же ловко, несмотря на габариты, запрыгнул в седло и дал своим людям знак ехать вперёд шагом.

Наверное, будь я как и остальные верхом, мы бы куда скорее добрались до ратушной площади. Однако сани, запряжённые тройкой пройти могли далеко не по всем улицам Вильно, прошлось ехать центральными, зато на город посмотрел. А поглядеть тут и в самом деле было на что.

На ратушной площади шёл не бойкий торг, время было ближе к вечеру и уставшие торговцы кое-где уже закрывали лавки, иные же, торговавшие с прилавков, скидывали цену, чтобы распродаться поскорее да и уйти в тепло. Все оборачивались на нашу весьма внушительную процессию. Два отряда вооружённых людей и сани, запряжённые тройкой, вряд ли часто увидишь на улицах Вильно. Я велел остановить сани перед ратушей и выбрался из них. Спешившийся Кшиштоф Радзивилл вместе Зенбулатовым почти сразу присоединились ко мне.

На ступенях величественного здания с готической островерхой крышей меня встречали два представительных шляхтича со свитой. Несмотря на богатство одежд выделить лидеров оказалось довольно просто. Они словно образовали центр невидимого круга, все остальные как будто концентрировались вокруг них, стояли ближе к тому из двух человек, к кому больше тяготели.

Тот, что старше годами, явно виленский воевода. Он напомнил мне кардинала Ришелье из многочисленных экранизаций романа Дюма. Та же седина в волосах, острая бородка клинышком, в которой тоже поблёскивают серебристые пряди. Одет он был в немецкое платье тёмных тонов с воротником-тарелкой, поверх же небрежно набросил на плечи тёплую епанчу, отороченную соболем с меховым воротником. Рядом с ним стоял виленский каштелян, второй человек в столице, одетый как будто нарочито в польском стиле – расшитый кунтуш с завязанными за спиной рукавами, широкие шальвары, заправленные в подбитые мехом сапоги, на голове вместо шляпы меховая шапочка с затейливым серебряным украшением, поблёскивающим камнями. Ну и конечно у воеводы на поясе висела длинная шпага, у каштеляна же сабля-карабела с характерной орлиной рукояткой.[1] Поверх кунтуша каштелян носил распахнутую на груди соболью шубу.

- Рады приветствовать вельможного князя на нашей земле, - первым обратился ко мне князь Радзивилл по прозвищу Сиротка. – Надеюсь, Господь уберёг вас и ваше путешествие было спокойным.

- Вашими молитвами, панове, - ответил я, кивнув обоим как равным. – Путь мой прошёл покойно и препятствием были лишь проливные дожди да размокшие дороги.

- Тогда пожалуйте к нам, - широким жестом указал себе за спину каштелян, - отобедаем чем бог послал.

- Радушию хозяев всегда рад, - кивнул я, поднимаясь по ступенькам.

Молодой Радзивилл последовал было за мной, однако воевода обернулся к нему и попросил:

- Кшиштоф, будь добр, проследи, чтобы людей вельможного князя устроили там, где условлено, - сказал он, - со всем удобством.

Тот в ответ стрельнул глазами из-под кустистых бровей, однако возразить старшему родичу, к тому же облечённому властью, не посмел.

- Конечно, дядюшка, - вынужденно кивнул он, - прослежу и устрою со всем удобством.

Со мной остался один только Зенбулатов, всё же князю совсем без свиты нельзя, однако я понимал, начнись заваруха, и всех моих людей окажется недостаточно. Мы сможем лишь подороже продать свои жизни, шансов вырваться из города у нас нет. Поэтому не так уж важно, отделят меня от моих дворян или нет.

Слуги вениками смели с наших сапог снег на чистом крыльце ратуши, и мы с Зенбулатовым направились следом за хозяевами внутрь.

Изнутри ратуша оказалась скорее деловым зданием, без особых украшений. Длинный коридор, двери, ведущие в отдельные помещения, и конечно большая зала, где собственно мы и собирались обедать. Кроме каштеляна с воеводой за стол сели лишь несколько шляхтичей, одетых кто на польский манер, кто, наоборот, на немецкий, примерно поровну. Зенбулатов не особенно выделялся среди первых, несмотря на татарские черты лица. Кое-кто из шляхтичей мог похвастаться почти такими же.

Первую здравицу воевода провозгласил в мою честь, после я ответил, почтив хозяев. Потом мы отдали должное пище. Аппетит у меня был отменный, никакая боязнь пиров после дороги в санях не мучила. Да и захотят отравить, что изменит мой страх – ровным счётом ничего. После, подкрепившись, мы выпили во здравие Сигизмунда Польского и царя Василия Шуйского, что я счёл добрым знаком. Ну а как обязательные тосты закончились, начались разговоры.

- С вами, верно, вельможный князь, и письма имеются, - зашёл издалека воевода. – Но ведь важнее всего, что люди говорят друг другу. Бумага лишь подтверждает сказанное.

- Либо то, что должно быть сказано, - добавил каштелян.

- Либо то, - усмехнулся я, - чего не было сказано никогда.

Оба собеседника вежливо улыбнулись моей не бог весть какой шутке, однако продолжали вежливо глядеть на меня.

- Что же вы хотели бы передать нам, - поняв, что я ничего говорить не буду пока, первым сдался каштелян, - от вашего царя?

- Московскому царству нужен мир с Литвой, - прямо ответил я, стараясь глядеть в глаза сразу обоим. – Прочное перемирие на несколько лет.

- Были бы в Крыму, - рассмеялся каштелян, - так могли бы потребовать богатых подарков в обмен на слова. Крымцы большие мастаки обещать всё, что угодно, хоть перемирие, хоть набег, хоть Луну с неба, только тащи им побольше.

- Но мы не в Крыму, а в Литве, - вздохнул Радзивилл, - и перемирия дать Москве не можем. С этим вам, вельможный князь, надо обратиться с пан гетману, графу Ходкевичу. Лишь он может дать вашему царю хотя бы обещание мира.

- Одно обещание? – удивился я.

- Не более, - согласно кивнул Радзивилл. – После Люблина Литва не вольна более в вопросах войны и мира. Лишь король может заключать перемирие, великие гетманы, как люди воинские, в силах только ходатайствовать перед королём в этом вопросе.

- Но прежде уже бывало так, что мы воевали лишь с Литвой, - припомнил я, - Польша оставалась в стороне.

- Всё верно, - снова кивнул с той постной миной Радзивилл, - однако так было до Люблинского сейма. Тогда действовала Кревская уния с её дополнениями, и Корона Польская с Великим княжеством Литовским были двумя разными государствами, просто управлялись одним человеком. Люблин же положил этому конец. Теперь государство у нас одно, мы зовём его Речь Посполитая,[2] и сами мы в Литве ничего не решаем без одобрения из Варшавы.

И столько было в голосе его горечи, что я понял – немолодой князь Радзивилл отчаянно тоскует по тем временам, когда у его Отчизны были собственные вольности, а не только те, что оставлены из милости более сильным соседом.

- Но король Сигизмунд не пойдёт на мир с нами, - покачал головой я.

- Конечно, не пойдёт, - рассмеялся каштелян, - особенно после того щелчка по носу, что он получил от вас. Удирать сперва из-под Смоленска, милостиво отпущенный вами, вельможный князь, а после из-под Москвы, откуда он нёсся верхом несколько суток, будто татарин, меняя павших коней. Нет, мира от нашего величества не ждите.

- И всё же Литве не нужна ещё одна война с Москвой, - решительно заявил я. – Она окончательно разорит и ваши, и наши земли, а кто получит от неё выгоду? Один лишь Сигизмунд, быть может ещё коронные магнаты, но уж точно не вы, литовская магнатерия. Кто воевал с Инфлянтах?[3] – Я слышал это название Лифляндии, из-за которой Грозный царь сцепился сперва с дышавшим на ладан Ливонским орденом, а после с Литвой и Швецией, от Потоцкого. Он очень любил расписывать те войны, ведь их итогом стало не только поражение Московского царства, но и окончательное объединение Литвы с Польшей. – Литовской крови в ту землю пролилось не меньше русской, и уж точно куда больше, чем польской. Но кому они достались?

Ответ на этот вопрос озвучивать не требовалось. Что-то досталось шведам, а остальное перешло в Корону Польскую после Люблинской унии.

- О многом ты верно говоришь, вельможный князь, - согласился со мной Радзивилл, - да только слова твои не отменяют главного. Люблин связал нас по рукам и ногам. Не можем мы здесь в Литве перемирие с Москвой заключить.

- Тем паче сейчас, - подхватил каштелян, - когда наше величество в коронных землях разжигает пламя войны, которую сам считает праведной. И многие из шляхтичей слушают его. Прежде литовские магнаты ходили к вам в надежде сорвать куш, что с одним царевичем Дмитрием, что с другим. Теперь же Сигизмунд обращается прямо к той шляхте, кто саблей живёт, да так любит ею бряцать по делу и без. Прямо говорит в своих воззваниях в сенате, что литва-де не справилась, и надобно, как при Сигизмунде Августе и Батории показать Москве силу польского оружия.

- Вы так убеждаете меня, панове, что это невозможно, - невесело усмехнулся я, - как будто стоит мне отказаться, и вы тут же сообщите мне, что нужно сделать, чтобы мир между Московским царством и Литвой всё же установился.

- На бумаге, - осторожно, как и должно подходить к самому важному, проговорил виленский воевода, - мира быть не может. Однако мы начали разговор с того, что самое важное бумаге не доверишь, лишь словам.

- Слова – ветер, - пожал плечами я, - они ничего не стоят. Если литовские магнаты не готовы договориться о мире при моём посредстве, то мне лучше вернуться в Москву как можно скорее. Ведь как по весне просохнут дороги Сигизмунд двинет на нас армию.

- Он сделает это, - заметил каштелян, - даже если Литва не поддержит его. Даже если наши магнаты не пойдут с ним сами и не дадут свои денег на армию. Пускай бы и сам великий гетман остался бы в Вильно, как было, когда Сигизмунд пошёл на Смоленск. Если у нашего величества будет достаточно денег, то литовские войска ему и не нужны.

- Они и не нужны ему, - добавил воевода. – Наше величество протаскивает через сейм особый налог для Литвы, который заменит наших солдат в его армии.

- Но собрать его будет не так-то просто, - заявил я. – Кому-то же хочется расставаться со своим золотом.

- Сенат в Варшаве, - рассмеялся, правда без особой радости, Радзивилл, - а деньги платить Литве. Мы там никак не сможем отстоять свои интересы. После Люблина у нас слишком мало голосов в сенате.

- Так ведь и собирать деньги, - гнул свою линию я, - придётся здесь. И такие дела делаются обычно со скрипом.

- Не платить экстраординарный налог, - вздохнул каштелян, - это уже почти рокош. Если сильно затянем с выплатой, которую назначит сенат, нам останется только конфедерацию собирать.

А вот это уже серьёзно. Затевать гражданскую войну литовские магнаты вряд ли решатся. Как бы ни упал авторитет битого короля Сигизмунда, все здравомыслящие люди понимали, что война эта развернётся во всю ширь именно в Литве, окончательно разоряя её. И многие посчитают, что лучше уж расстаться с деньгами, нежели потерять всё. Ведь после такого король может и ещё один сейм собрать, где окончательно решит вопрос с литовской государственностью. Причём при самой горячей поддержке польской шляхты и магнатерии, жаждущей нажиться на чужом горе.

- Выходит, мне не стоит злоупотреблять вашим гостеприимством, панове, - заявил я. – Сегодня же начну готовиться в обратную дорогу.

- Стоит ли спешить? – удивил меня, как прежде Сапега, каштелян. – Отдохните с дороги, развлекитесь, в конце концов. Когда ещё будете у нас в гостях.

- Вы ведь не бывали на балу, не так ли? – поинтересовался у меня Радзивилл.

Вот тут-то я смог удивить его, хотя когда память князя Скопина подкинула мне этот факт, я был удивлён ничуть не меньше моих собеседников.

- Отчего же, - как можно небрежней бросил я, - был. Первый самозванец, усевшись на московский престол, во время свадебных торжеств устроил и бал, как он назвал его. Правда, плясать там никто из серьёзных людей не стал, это ж озорство, если не сказать хуже. Да и музыки такой никогда прежде слышать не доводилось.

- И всё же прошу вас, вельможный князь, - стоял на своём каштелян, - останьтесь хотя бы до Рождества и не откажите в любезности быть нашим гостем на балу в ратуше. Когда ещё его посетит московский князь. Ручаюсь, вы станете настоящим событием.

Быть кем-то вроде экзотического гостя у меня не было особого желания. Вот только Радзивилл присоединился к уговорам, и я не стал отказываться.

Вообще, что во время общения с Сапегой, что сейчас, мне казалось будто я на каких-то странных смотринах. Чувствовал себя женихом, которого выбирают родители девицы на выданье, а то и сразу нескольких, решая, достоин ли он чтобы засылать сватов, и какое дать за дочкой приданое. И чувство это мне совершенно не нравилось. Если дома меня просто отправляли туда, где я был нужен, в войско, чтобы бил врагов, или же в опалу, когда начали бояться, то здесь пытались играть со мной, что называется, в тёмную. Кому же такое понравиться может?

Но и оскорблять литовских магнатов резким отказом не стал. Тем более что до Рождества не так и долго – здесь ведь уже почти двадцать лет как календарь сдвинут вперёд на десять дней и все праздники наступают раньше.[4] Что-то крылось за их намёками, которыми весьма скупо потчевали меня что Сапега, что Радзивилл с виленским каштеляном. Понять бы ещё что именно.

Мой визит в Гольшанский замок не был секретом для них, на что я конечно же и не надеялся. Опередивший меня с приездом в Вильно Потоцкий уж точно если не обоим, то кому-то из них сообщил о моей встрече с Сапегой.

- Зря вы отправились в гости к Сапеге, пан Михал, - укорил меня Радзивилл. – Этот старый лис ведёт свои игру, впутываться в которую не вам уж точно не стоит.

- Забавно, пан Кшиштоф, - ответил я, усмехнувшись, - но Сапега мне почти то же самое говорил о вас.

- Ничего удивительно, - развёл руками Радзивилл. – Он желает втянуть вас в свою орбиту и не позволить сделать этого мне.

Вот тут помогли школьные знания. Конечно, князь Скопин не получил столь блестящего образования как этот европейски одетый господин, уж точно учившийся где-то на западе. Однако я-то учился в советской ещё школе и по физике у меня была четвёрка, как и по астрономии, и я вполне мог понять о чём говорит Радзивилл, решивший блеснуть своими знаниями перед московским дикарём. И мне уж точно было что ему ответить.

- А вы не думаете, пан Кшиштоф, - глянул ему прямо в глаза я, - что я могу быть и самостоятельным небесным телом, слишком тяжёлым, чтобы даже такие великие люди, как вы или Сапега втянули меня в свою орбиту.

Сказать, что князь Радзивилл был поражён, значит, ничего не сказать. Мне доставило известное удовольствие наблюдать как вытянулось его лицо, когда он услышал мой ответ.

- У моего дядюшки Василия Ивановича, - пояснил я, - того, кто сейчас царствует на Руси, были не только духовные книги. А в детстве я не только саблей махать да на коне сказать учился. Читать я тоже умел и любил.

Вот тут, конечно, врал я просто безбожно, в памяти князя ничего о книгах не было. Он как раз в детстве в основном был занят подготовкой к воинской службе, тут уж не до чтения. А вот я как раз читать любил и не только в своём детстве, да и образование получил не чета здешнему. Жаль только мало что из полученных знаний осталось в памяти.

- И всё же вам стоит быть осторожнее с такими прожжённым политиком, как Сапега, - выправил ситуацию каштелян.

- Пан Сапега, - усмехнулся я, - советовал мне быть осторожным со всеми в Литве, не исключая его самого.

- Добрый советом, - заметил быстро пришедший в себя Радзивилл, - легко переманить на свою сторону. Даже если вроде бы настраиваешь собеседника против себя.

- Благодарю, пан Кшиштоф, - в том же тоне ответил я, - за добрый совет.

- Вы и правда обладаете многолетним умом, пан Михал, - признал Радзивилл, - как о вас говорят. И всё же помочь вам мы бессильны. Однако на рождественском балу в ратуше вы сможете без проблем переговорить с великим гетманом насчёт ходатайства о мире перед нашим величеством.

- Что толку в том, - развёл руками я. – Мы уже обсудили, что Сигизмунд мира не желает.

- Мы не в Московии, - заметил каштелян, - где царь решает всё единолично и держит в руках абсолютную власть. В Речи Посполитой вопросы войны и мира решает сенат. Потому-то наше величество и подогревает против вас шляхту и магнатов, чтобы ему одобрили экстраординарные налоги для войны. Однако если в сенате станет известно о том, что Москва войны не желает, но хочет мира, наши магнаты вполне могут принудить его величество сесть с вами за стол переговоров.

- Он, конечно, сам этого не сделает, - добавил Радзивилл, - пришлёт кого-то вроде Новодворского, а то и вовсе Крыського, подканцлера[5] коронного. А он как и сам великий канцлер коронный ярый сторонник войны до победного конца.

- Они с епископом Гембицким, это и есть наш канцлер, - пояснил каштелян, - грезят присоединением Москвы к Речи Посполитой.

Уж не эти ли господа стоят за той самой семибоярщиной, хотя, уверен, там и без Сапеги не обошлось. Вот кто шатает и без того непрочный трон под дядюшкой. Знание это мне ничего не дало, но это пока, а там видно будет. Не думал же я в школе на уроках физики, что стану поражать своими сентенциями польских магнатов семнадцатого столетия.

- Грёзы их я своей рукой развеял, - решительно заявил я, - и снова сделаю это если придётся.

- Ваш царственный тиран думал также, когда ввязался в войну в Инфлянтах, - покачал головой Радзивилл.

Меня покоробило его высказывание о Грозном царе, однако затевать свару за столом я не стал. Если князь будет упорствовать в этом, придётся резко высказаться, как не так давно, когда я осадил Потоцкого.

- Я защищал Родину от врагов внешних и внутренних, - ответил ему я, - и по мере сил своих буду продолжать делать это. К слову сказать, здесь я занимаюсь тем же. Война для Русского царства и Литвы стала слишком разорительной, её нужно заканчивать. И решение об этом стоит принять здесь, в Вильно, в Варшаве мне в лучшем случае выставят совершенно невыполнимые условия и отправят восвояси.

- На бунт нас подбиваете, пан Михал? – усмехнулся и высказался вроде бы несерьёзно Радзивилл, вот только взгляд его был холоден, как лёд, он и ждал от меня ответа.

- И в мыслях не было, - снова развёл руками я. – Я не Гришка Отрепьев, приехал в Вильно не поджигать Литву, но гасить пожар войны. Той самой, - без особой нужды напомнил я, - что разоряет и мою Родину, и вас.

- Мир с Москвой для нас, - тяжко вздохнул каштелян, - это война с Короной Польской, вельможный князь, и никак иначе.

- И всё это вы уговариваете меня остаться, - удивился я.

- Вы не исчерпали всех возможностей найти мир, - произнёс Радзивилл. – Встретьтесь на балу с гетманом Ходкевичем, с Сапегой, он ведь как канцлер великий литовский ведает всеми сношениями с Москвой. Их слово имеет вес в Варшаве побольше нашего. Если они решат помочь установлению мира, в сенате у вас будет куда больше шансов остановить наше величество.

Тут с ним было сложно поспорить. Уезжать, не сделав всего, что могу, не стоит, и не только потому, что мне по возвращении перед царём ответ держать. Не для царя стараюсь, тем более что заслуг моих дядюшка как будто не замечает. Перед самим собой стыдно будет, если так поступлю. Да что дурного произойдёт, если останусь да своими глазами гляну на настоящий бал. Никогда ведь мне не доводилось на них бывать, а память князя Скопина сохранила лишь скудные обрывки того, что устроил самозванец. Свадебные торжества по случаю бракосочетания самозванца с его невестой или вовсе заочной женой были вытеснены последовавшими кровавыми событиями московского бунта и жестокого убийства Лжедмитрия. Тогда ещё никто и не думал, что он будет только первым в череде самозванцев.

- Я не отказываюсь от вашего предложения, панове, - напомнил обоим я. – И конечно же не уеду покуда не исчерпаю всех возможностей для заключения перемирия между Литвой и Москвой.

На этом мы закончили. Дальше сидеть уже не было резона. Мы обсудили всё да и отдохнуть после долгой дороги хотелось.

- Я позову Кшиштофа, - кивнул мне Радзивилл. – Он проводит вас.

По его знаку слуги отправились искать корпулентного племянника князя. Мы же с ним и каштеляном выпили прощальную чарку и я покинул виленскую ратушу.

[1]Карабела (пол. Karabela) — тип сабли, в частности имевший широкое распространение среди польской и литовской шляхты в XVII—XVIII веках. Основным отличием карабелы является рукоять в форме «орлиной головы», с загнутым вниз набалдашником. Эфес характеризовался обычной сабельной крестовиной с шаровидными утолщениями на концах, протообразцы которых известны ещё с XII—XIII века. Такой тип не является исключительно польским. Похожие сабли применялись в разных странах — включая Русь, Молдавию, Балканы, Кавказ. В Польшу этот тип, вероятно, попал из Турции. Польские карабелы отличались конструкцией рукояти, что делало их удобными для фехтования и круговых ударов. В других же странах такие сабли использовались, преимущественно, конницей. Нередко атрибутами польской знати были декоративные, богато украшенные карабелы. По форме клинка выделяют два типа. Первый отличался обоюдоострой елманью и увеличением кривизны к острию. Второй явно выраженной елмани не имел, отличался равномерным круглым изгибом.

[2]Традиционное название государства — «Речь Посполитая» — является дословным переводом на польский язык латинского термина 'rēs pūblica' (пол. rzecz — вещь, собственность; pospolita — общая). На русский язык этот термин дословно переводится как «общее дело» или «общая вещь». Официальное название государства — Королевство Польское и Великое княжество Литовское (пол. Królestwo Polskie i Wielkie Księstwo Litewskie). Местными жителями государство обычно называлось просто Речь Посполитая (пол. Rzeczpospolita; зап.-русск. Рѣч Посполита). Собственно Королевство Польское местные жители кратко называли Короной, а Великое княжество Литовское — Литвой, а иногда — Великим княжеством. С XVII века в дипломатической переписке использовалось название Светлейшая Речь Посполитая Польская (пол. Najjaśniejsza Rzeczpospolita Polska; лат. Serenissima Res Publica Poloniae)

[3]Инфлянты (польск. Inflanty) — историческая область по Двине и Рижскому заливу, перешедшая в средние века под власть Ливонского ордена, и населённая балтийскими и финно-угорскими племенами, с давних времён находившихся под влиянием немецкой и скандинавской культуры. Примерно соответствуют нынешним Эстонии и Латвии.

[4]С 4 октября 1582 года в Католической Церкви Папой Григорием Восьмым был введен григорианский календарь, который сдвинул на 10 дней вперёд систему исчисления суток, но при этом вернул снова Рождество на 25 декабря - на день зимнего солнцестояния), а Пасху Христову - на первое воскресенье после первого весеннего полнолуния, как и определил Первый Никейский Собор. Православные и протестанты вначале отказались признавать реформу ("Лучше быть против Солнца, чем с Папой") и остались на юлианском календаре, поэтому разница между Рождеством в обеих системах составила 10 дней

[5]Заместитель великого коронного канцлера (пол. Kanclerz wielki koronny) — должностное лицо в Польше средневековой и нового времени, руководитель королевской канцелярии и ответственный за проведение внешней политики страны

***

Они снова собрались тайно, в зареченском имении Сапеги. Собрались тем же составом. В камине теперь жарко пылал огонь, его подкармливал сам хозяин, никого из слуг, даже самых доверенных, в комнату, где они собрались, не допустили. К Рождеству же ударили морозы и увесистые поленца в камине прогорали одно за другим, чтобы дать собравшимся побольше так нужного им тепла.

- Из Москвы доносят, - первым высказался Ходкевич, - что кузена вашего, пан Лев, московский царь в Сибирь сослать хочет, вместе со Зборовским и всеми шляхтичами, что были при втором поддельном царе. Там, верно, морозы покрепче будут.

У Сапеги были свои наушники в Москве и он знал об этом решении московского правителя, которое пока только обсуждалось боярами. Приговора нерешительный царь Василий ещё не вынес, продолжая тянуть следствие. Тем временем вторая партия пленных шляхтичей, никак не запятнавших себя в истории с самозванцами, пересекла литовскую границу. Все они обязались выплатить за себя выкуп, правда, откуда им взять на это денег непонятно. От них просто избавлялись как от ненужного груза. Рассылать по дальним гарнизонам, как это делали обыкновенно с не имеющими возможности выкупить себя пленниками, Москва тоже не могла. Просто потому, что власть царя Василия не распространялась далеко от стен столицы.

- Быть может, вы, пан Сапега, - заявил Януш Радзивилл, - рассчитываете при посредстве князя Скопина выкупить у царя своего кузена? Вы уже говорили об этом с ним, когда он гостил в Гольшанском замке?

- Та встреча была приватной, - покачал головой Сапега, ничуть не задетый намёком. Глупо скрывать, он и в самом деле хотел вернуть младшего кузена на Родину, не допустив, чтобы тот сгинул в ледяной сибирской пустоши, - и я не ничего не говорил князю Скопину о судьбе Яна Петра. Для этого ещё придёт время.

- Но вы встретились с ним, - стоял на своём Радзивилл, - и как он вам показался? Достоин доверия?

- В высшей степени, - кивнул Сапега, - он словно из легенд о Роланде или Ланцелоте вышел. Рыцарь вроде Завиши Чёрного,[1] муками Христовыми клянусь. Как и Завиша, к слову, он слуга недостойного сюзерена, который отправил его на верную смерть, как ему самому казалось.

- Но Вильно не стал для Скопина Голубацкой крепостью,[2] - заметил Радзивилл.

- Как прежде не стали ею Клушин и Смоленск, - снова согласился с ним Сапега.

- И вы, пан Лев, считаете, такой человек подходит нам? – напрямик спросил Радзивилл.

- А вот в этом, пан Януш, - покачал головой Сапега, - я всё ещё сомневаюсь. Он всё же московит, варвар, и варварски предан своему недостойному сюзерену. Уверен, если мы прямо предложим ему, он откажется, как отказался от предложения занять московский престол, которое ему сделали после победы, одержанной у логова тирана.[3]

- Но ведь он же не предаст своего царя, - пожал плечами Кшиштоф Радзивилл. – Мы ведь не двинем войска против Москвы, верно?

- Вот ты из нас общался с ним едва ли не столько же, как пан Сапега, - обратился к нему старший брат, - каким он тебе показался?

- Он и правда честен и предан, как настоящий рыцарь, - подтвердил слова Сапеги Кшиштоф. – Но в иных вопросах просто сущий младенец. Да, он московит и многих вещей не понимает в силу своего варварского происхождения, однако не так уж сильно жизнь в Московии отличается от нашей. Если брать Корону, то там порядки совсем иные, но у нас же не так. А он путается в простейших вещах.

- Он большую часть жизни провёл в седле, - пожал плечами Ходкевич, - к интригам не привык. Не до них в военном лагере.

Тут Сапега мог бы с ним поспорить. Уж чего-чего, а интриг в военных лагерях хватает с избытком, великий гетман в этом кривил душой. Знал Сапега и о том, что со времён безумного тирана в Московии воинская служба в походе была безместной, якобы близость к царю и знатность рода ничего не решали. Однако это только на словах, на деле же что при назначении воевод, что при раздаче наград после битвы в первую очередь оценивался местнический статус человека и его рода, а уж потом заслуги и ратные подвиги. Потому и интриговали в московском войске ничуть не меньше, нежели в литовском, коронном или к примеру французском.

- При сыне тирана, - заметил вместо этого Сапега, - он был стольником.[4] Когда же на престол взошёл Дмитрий, кем бы он ни был, то сделал князя Скопина уже великим мечником.[5] Так что нельзя сказать, что князь совсем уж чужд интриг раз сумел сделать карьеру при трёх царях.

- Двое из них были ненастоящими, - заявил Радзивилл. – Один – всего ли возвысившийся безродный боярин, второй… - Он только рукой махнул.

- Но это никак не объясняет наивности князя Скопина, которую он иногда проявляет в придворных вопросах, - покачал головой Сапега.

- Натура такая у него вот и всё, - решительно рубанул рукой Ходкевич. – Ты, пан Лев, сам вспоминал, как ему грамоту подносили, где уже царём звали, так он разорвал её на глазах у всех и поступил верно. А вот послов воровских отпустил восвояси, хотя сперва в железа заковал, чего делать не следовало.

- Такое мальчишество может дорого нам обойтись, - резонно заметил Сапега, - и в этом моё главное опасение относительно князя.

- Но у нас не будет вождя, который устроил бы всех, - покачал головой Радзивилл, высказав мысль, которую до него никто не желал озвучивать.

Все собравшиеся понимали, кто возглавит их заговор, тому и достанется всё. Как в случае успеха, так и если их замысел постигнет неудача. Это будет та самая высунувшаяся голова, которую отрубит меч, но только в случае провала. А если сразу рассчитывать на провал, то и начинать не стоит – смысла нет. Встанет во главе Радзивилл или Сапега, так род их поднимется над остальными на высоту практически недосягаемую, чего магнаты допустить не могли. Нет, вождь должен быть чужаком, тем, кто не сможет вести свою собственную политику без опоры на тех же магнатов, кем можно вертеть самим, признавая его лидерство, но не давая реальной власти, кроме как в утверждении решений, выгодных литовской магнатерии. И тут никого лучше московского изгнанника князя Скопина-Шуйского было не найти. Царь Василий сделал литовским магнатам воистину царский подарок, осталось им только воспользоваться.

И тут дверь в комнату, где шёл разговор, отворилась. Сперва в неё буквально ввалился доверенный слуга Сапеги, который торчал с другой стороны, чтобы никто не смел приблизиться к ней и подслушать о чём же говорят вельможные паны. А после через упавшего слугу переступил князь Радзивилл, прозванный Сироткой. Как обычно одетый безукоризненно по французской моде, он вошёл в комнату, достаточно просторную, однако в тот момент внутри удивительным образом стало тесно, как будто от веса и значительности особ, её заполнивших, само пространство съёжилось вокруг них.

- Панове, - отвесил собравшимся изящный поклон князь, взмахнув широкополой шляпой, которую тут же не глядя швырнул поднимавшемуся с пола слуге, - было весьма невежливо с вашей стороны не пригласить меня, вы не находите?

- У нас не посиделки в деревенском шинке, пан Кшиштоф, - отмахнулся Ходкевич, первым пришедший в себя, - чтобы звать всех знакомцев на ведро свежей горилки. Здесь собрались лишь те, кто истинно желают добра Литве.

- Какие высокие слова, пан гетман, - рассмеялся, кажется, вполне искренне Радзивилл, - прямо бальзам на душу мою истинного патриота Речи Посполитой.

- Не знал, что вы, пан, ещё и фиглярствуете, - заметил Сапега.

- В оправдание своё скажу, - уселся в свободное кресло Радзивилл-Сиротка, - что не я первый начал. Про шинок и горилку заговорил пан гетман, я лишь подхватил его тон.

- Раз с тобой нет отряда солдат, кузен, которые закуют нас в железо, - заметил Януш Радзивилл, - значит, ты не арестовывать нас пришёл. Но зачем в таком случае ты заявился к нам на встречу да ещё и столь эффектно?

- Ну эффектно получилось благодаря слуге пана Сапеги, - развёл руками Радзивилл, - никак не хотел уступать дорогу, пришлось велеть моим людям дать ему хорошего пинка.

- И много с вами людей, кузен? – поинтересовался Януш.

- Да пара всего, - отмахнулся Сиротка, - здесь ведь и у вас не армия. Да и затевать свару в Заречье я не собираюсь.

- Раз не для того, чтобы свару затеять или нас арестовать вы заявились, пан Кшиштоф, - постарался заставить князя ответить на главный вопрос теперь уже Сапега, - тогда для чего вы пришли к нам?

- Чтобы понять, - ответил князь, и яснее не стало. – Как вы, пан Лев, и как мой племянник я имел честь общаться с тем, кого вы прочите в вожди своего заговора. Даже не в вожди, а как живое знамя его, фигуру, которую в случае неудачи можно будет подкинуть нашему величеству. Весьма удобную фигуру, смею заметить, ведь его величество дважды получал от этого человека такие серьёзные щелчки по носу, что получил прозвание битый король. Провалится ваша затея, так вы откупитесь головой дважды победителя под Смоленском и под Москвой.

- Но если ты знаешь о нашей затее, кузен, - осторожно заметил Януш Радзивилл, - то отчего не велишь заковать нас в железо? Уверен, даже того, что ты знаешь, достаточно, чтобы всех нас подвергли строгой банниции, а земли наши отошли бы тебе.

- Ей-богу ты, кузен, иногда рассуждаешь, как купчишка, - рассмеялся князь Сиротка. – Мне довольно и моих земель, чтобы желать ещё чьими-то прирастать. Но не будь в этом деле замешан ты, кузен, да не втяни ты в него ещё и Кшиштофа, быть может, я пришёл сюда с отрядом солдат и заковал кое-кого в железо, чтобы передать на суд короля и сената. Да только банниция или хуже того казнь тень на весь наш род бросят, а в Короне только того и ждут, чтобы разорвать нас на куски окончательно. А вместе с Радзивиллами падёт и Литва.

- Пышно речешь, пан Кшиштоф, - ответил ему вместо Януша Сапега, - гладко стелешь, да только каково оно спать будет?

- Спать всем нам будет очень жёстко, - отбросив всякий намёк на ёрничество, ответил Радзивилл-Сиротка, - ибо то, что вы тут затеяли, привести может нас прямиком на плаху. Да только выбора теперь не осталось.

- Отчего же, - удивился младший Кшиштоф Радзивилл, - можно ведь разойтись прямо сейчас как будто ничего и не было. Прав ты, дядюшка, всех нас эта дорожка на плаху привести может. Потому резон у нас молчать обо всём.

- Поздно, Кшиштофек, - назвал племянника уменьшительным именем, будто тот неразумное дитя, Кшиштоф Радзивилл старший, - донесут. А нашему величеству только того и надо, чтобы подвернуть весь наш род банниции и отобрать земли и богатства себе в казну. Сразу деньги на новую войну за московский престол появятся, а заодно в Литве более не останется тех, кто мог бы сопротивляться его власти.

Тут Сапега мог бы и поспорить, но не стал. Для чего разводить пустые свары с союзником по нелёгкой борьбе, которая вот-вот перерастёт в «горячую» фазу.

- Ты ворвался к нам, кузен, - обратился к Кшиштофу старшему Януш Радзивилл, - наговорил сорок сороков, а смысла в твоих пышных речах ни на грош медный. На главный вопрос ты нам так и не ответил.

- Отвечу, - хитро глянул на него кузен, - когда вы поделитесь мнением о том, кого знаменем своим поставить желаете. Я видел его своими глазами, беседовал, как и с вами, и мнение своё о нём имею. Но хотел бы сперва ваше узнать, вельможные паны.

Не удержался всё же старый интриган, проехавший половину мира, и подпустил в голос иронии. Назвал равных ему не только по королевским законам, но и по старым укладам собеседников вельможными панами, как будто он был простой шляхтич, чьё мнение недорого стоит.

- Человек он вроде бы мудрый, - не попался на его уловку и принялся рассуждать трезво и многоречиво Сапега, - но иногда наивней ребёнка. Даже неясно как он битвы выигрывал с таким характером. Однако победы его говорят сами за себя.

- Быть может, за ним всегда кто-то стоял? – предположил молодой Кшиштоф Радзивилл. – Направлял его, оставаясь в тени.

- Я даже представить себе не могу, кто бы это мог быть, - покачал головой Сапега. – Да и на пиру у меня он был один, и столкнувшись с родичем своим показал себя истинным шляхтичем. Отказался миром решить, требовал от того извинений, а после прикончил у всех на глазах, как будто казнил за предательство предка.

- Истинный московский дикарь, а не шляхтич, - заметил Ходкевич.

- Может и так, - не стал спорить с ним Сапега, - но кто лучше него подойдёт нам, пан гетман? Он отлично умеет воевать, чему я сам был свидетелем, зато в политике сущее дитя, иначе не оказался бы здесь.

- Как-то слишком уж хорошо получается, - засомневался князь Радзивилл Сиротка. – Я говорил с ним, и не могу поддержать вас, пан Лев, он не такое уж дитя в политике, разговор поддержать умеет, как и гнуть свою линию. Однако на большее его и правда не хватает, но это простительно, он ведь ещё очень молод. Да и политика при московском дворе — это вовсе не то, что у нас. Там все грызутся за место поближе к трону и царю, как и во всякой восточной деспотии, у нас же король лишь ещё один игрок на этом поле, причём вес иногда имеет поменьше иных.

Тут он имел в виду, конечно же, себя.

- Об этом я и говорю, - согласился с ним Сапега, - сейчас он дитя, но учится быстро и шагать привык широко.

- И вы, панове, уверены, что сможете его шаги укоротить, коли придётся? – поинтересовался у них Ходкевич.

С самого начала идея с московитским князем, который должен был пускай и формально возглавить их, не нравилась гетману. Он не признавал военного таланта молодого князя, считал втайне все его победы результатом просчётов Жолкевского и прочих командиров и безумной самонадеянности польских полководцев, не ставивших московскую армию ни в медный грош. Однако не верил гетман и в то, что этого юнца удастся использовать исключительно как знамя либо козла отпущения в случае неудачи. Московитский князь слишком хорошо понимает всю слабость своей позиции и вряд ли даст кому бы то ни было сделать себя марионеткой, как хотят спевшиеся уже Радзивиллы и Сапега.

- Зачем же укорачивать, пан гетман, - рассмеялся, вернувшись к прежнему лёгкому тону князь Сиротка, - достаточно только направить эти шаги в нужную нам сторону. И тогда чем шире он будет шагать, тем нам лучше, пускай бы даже до самой Варшавы.

- Вот, к слову, - заметил Сапега, - направить его будет, как мне кажется, не так-то просто. Он ведь по приказу своего царя отправился к нам, хотя легко мог пренебречь им и даже захватить трон. Однако в очередной раз послушался своего правителя, хотя и был оскорблён им. Я сам говорил со шляхтичами, которых московиты усадили за пиршественный стол по случаю победы, и они говорили об унижениях, которым подверг его царь. Публичных унижениях.

- Я тоже говорил кое с кем их них, - кивнул Кшиштоф Радзивилл-Сиротка, - и могу сказать, что он московит до мозга костей. Царь, каков бы он ни был, для него мерило всего, и он безропотно примет от него и милость и самую горькую опалу. Такими сделал их дед тирана, который всех в Московии объявил своими холопами, покончив со всякой вольностью, какая только оставалась в этой дикой стране. Он начал строить истинную империю по образцу монгольской и тиран закрепил это дело. Все, кто хотел хоть какой-то вольности, бежали к нам в Литву, остались же те, кто готов бы признать себя холопами царя.

- Так что же, дядюшка, - снова высказался младший Кшиштоф, - выходит, не выйдет у нас поставить его во главе?

- Отнюдь, - покачал головой Радзивилл-Сиротка, - и пан Лев, уверен, о том же думает, что и я. Как и старший брат твой Януш. Да и пан гетман тоже. Что скажете, панове?

- Поставить его в такие условия, что отказаться он не сможет, - произнёс Сапега, делясь со всеми своим мнением, чтобы после не оказалось, что каждый думал о своём. – Вы ведь на это так усиленно намекаете, пан Кшиштоф, не так ли?

Тот кивнул в ответ, и кивками поддержали его Ходкевич и Януш Радзивилл.

- Но как это сделать, панове? – спросил сразу у всех молодой Кшиштоф.

- А вот для этого, - усмехнулся Радзивилл-Сиротка, - с нами пан Лев Сапега герба Лис.

Этими словами он ясно дал понять, что включает себя в состав заговорщиков и готов идти с ними до конца.

[1]Завиша Чёрный из Гарбова герба Сулима — польский рыцарь и дипломат первой половины XV века. Символ рыцарства и благородства

[2]В 1427 году Голубацем овладел турецкий султан Мурад II. Опасаясь усиления его позиций на Балканах, венгерский король Сигизмунд отправил в 1428 году на освобождение крепости многотысячное войско венгров, валахов, поляков и итальянцев. Осада крепости не увенчалась успехом, во время неё сложил голову прославленный рыцарь Завиша Чёрный

[3]Сапега имеет в виду битву при Александровской слободе, которая во время опричнины была второй столицей Русского царства, после того как туда уехал из Москвы Иван Грозный

[4]Тут Сапега заблуждается, потому что стольником князь Скопин-Шуйский стал при Борисе Годунове, при Фёдоре Иоанновиче он был новиком и служил рындой при царском дворе

[5]В Польше мечником (лат. ensifer, gladifer, armiger (армигер — «несущий оружие или доспехи»), пол. miecznik) называлось также должностное лицо, в обязанности которого входило носить перед королём меч, знак монаршей власти

Глава седьмая. Тень Витовта

К тому что Рождество в православной церкви и у католиков наступает в разные дни, я привык ещё в прошлой жизни. Верующим никогда не был, так что праздник этот никогда не отмечал и на службу, само собой, не ходил. Теперь же всё изменилось, для князя Скопина Рождество наступит позже на десять дней, потому память его мало что не бунтовала. Однако в католический собор я идти всё равно не собирался, да и звали меня не туда, а только на бал. Про себя решил, что в обратный путь отправлюсь после православного Рождества, что позволило примирить себя с теми остатками личности князя, ещё остававшимися где-то во мне. Очень и очень глубоко, однако иногда и они давали о себе знать.

Время до рождественского бала тянулось удивительно долго. Делать в Вильно мне было нечего – не совершать же конные прогулки и городу в самом деле. И поговорить особо не с кем. Дворяне мои были людьми простыми и предпочитали подходящие их натуре развлечения, принимать участие в них я права не имел. Оставалось только с Зенбулатовым звенеть клинками, но выматывающие тренировки довольно быстро наскучили.

Поселили нас на Московском дворе, расположенном в двух шагах от ратуши. Выйдя оттуда, я едва успел в санях устроиться, как пришлось выбираться. Молодой Кшиштоф Радзивилл, ехавший верхом рядом с моими санями, рассмеялся и пригладил усы прежде чем спешиться. Да, выглядело это наверное довольно смешно, этакий московский боярин и пары шагом сам не ступит, только в санях. Я усмехнулся ему в ответ и мы вместе вошли на просторный Московский двор.

До войны, объявленной Сигизмундом Русскому царству, здесь располагались склады и лавки купцов, торговавших с Литвой. Однако когда война грянула, большая часть их предпочла покинуть враз ставший неуютным враждебный город. Осталась только горстка новгородских купцов, кичившихся своей независимостью. Их не трогали, оставив возможность для торговли с нами, пускай и только через Новгород. Как говорится, война войной, а деньги терять никто не хочет. Особенно последние.

Смотрели на меня новгородцы без приязни, ведь именно я подписал от имени царя договор с Делагарди, действовавшего по поручению своего короля, по которому Великий Новгород отходил Швеции. Нам выделили отдельный дом из пустующих и даже слуг кое-каких. Те и рады были кухарить и убираться, ведь деньги у меня водились, а после отъезда московских купцов работы и соответственно заработка у слуг стало куда меньше. В другие дома «московских прихвостней» теперь не брали. Я помнил слова Сапеги о наушниках, и потому старался при слугах ни о чём важном разговоров не вести. Да и с кем вести эти разговоры – с Зенбулатовым, что ли? Тот был отличный рубака и смелый воин, но не более того, поверять его в какие-то политические тонкости я бы не стал. Да и самому Зенбулатову этого не надо, уж от чего, а от политики он был далёк.

Вот так и вышло, что я остался один. Никогда прежде не был я предоставлен самому себе. В Москве были жена и мама, с которыми всегда можно словом перемолвиться, или съездить в гости к кому, если дома не сидится. В походе на сон и еду время выкраивать порой приходилось, о праздности мирного времени остаётся только мечтать. По дороге сюда я проводил время в беседах с Потоцким, так что скучать не приходилось. А вот теперь оказался совсем один, наверное, впервые с тех пор как окончательно пришёл в себя.

Прежде скучать не приходилось, и мне теперь это откровенно не нравилось. Поэтому я едва ли не дни считал до Рождества, радуясь, что оно наступит здесь раньше. Однако когда до бала осталось всего-ничего и слуги уже готовили мой костюм, а Зенбулатов порывался обсудить, как лучше ехать в ратушу – на санях или верхом, мне вдруг стало страшно. По-настоящему страшно, как перед битвой – перед Клушиным, Смоленском, Коломенским. Большим сражением с сильным противником.

Бал в ратуше — это не частная беседа с Сапегой и не торжественный обед в честь моего приезда. Здесь соберутся все магнаты, все хоть сколько-нибудь значимые представители шляхты Великого княжества Литовского, и я стану их законной добычей. Придётся вручать царские письма, разговаривать со всеми этими канцлерами, гетманами и прочими подскарбиями.[1] Уж лучше самому саблей махать в безумной конной сшибке, нежели вести словесные баталии с этими господами. Я ведь и при московском дворе не особенно в политике разбирался, как и сам князь Скопин, который из-за того, что не захотел лезть во все интриги и лишился в итоге жизни. Опыт его не давал мне расслабляться ни на секунду, потому что всякий на этом балу будет моим врагом. Пускай не лично, но врагом государства и государя, которому я служу, несмотря ни на что. И тут в любой чаше может быть яд, который отправит меня на тот свет, как говорится, с гарантией.

Я ведь даже послом официально не являюсь, и все иммунитеты, которые принято даже в этот век худо-бедно соблюдать, на меня не распространяются. Официально я в Литву отправился за тем, чтобы проследить за выплатой выкупа отпущенными пленниками. Никаких посольских грамот у меня нет, и никаких переговоров вести меня никто не уполномочивал. Я здесь нахожусь, как частное лицо, и потому внезапная смерть моя не уронит престижа Речи Посполитой, а ухудшить отношения между нашими государствами просто не выйдет – мы и так воюем, куда уж дальше портить-то.

И всё же малодушно всё бросить, и уехать обратно я не мог. Совесть, от неё никуда не денешься. Поэтому надо будет одеться в лучшее и отправиться верхом в ратушу на бал. Ну а после него как можно скорее домой. Что-то чует моё сердце, там не всё ладно. Новости до Московского двора доходят, конечно же, с сильной задержкой и делиться ими новгородские купцы не особо желают. Вот только кроме самих купцов есть и челядь, а с ними мои дворяне не гнушаются переброситься словцом-другим, особенно с молодками. Да те и рады поболтать. Литовцы относились к русским и тем из местных, кто пошёл служить на Московский двор едва ли не враждебно, а тут такая возможность. Дворяне же у меня как на подбор крепкие усачи и порассказать о недавней войне могут такого, что у молодок кровь в жилах стынет. До таких рассказов многих из них охочи. Ну и сами поболтать девицы любят, выбалтывая зачастую то, что их хозяева хотели бы оставить при себе, не делясь этими сведениями со мной. Ну а Зенбулатов расспрашивал по утру дворян моего отряда и докладывал мне обо всём.

Так я узнал, что мой друг Якоб Делагарди ушёл-таки на север, брать то, что обещано было его королю. Царь Василий отправил в Новгород воеводой Граню Бутурлина, а тот не стал удерживать город, вывел войска, дав шведам захватить его практически без потерь. Василий же напоследок сумел почудить, ограбив все лавки и дворы, до которых сумел добраться, под предлогом, что не он, так шведы их обдерут до нитки. Тем, у кого он отнимал добро, наверное, было всё равно, как и самому Гране. Боярин Иван Никитич Большой Одоевский, кто был воеводой до прихода Бутурлина, и митрополит Исидор вместе с отказавшимися уходить ратными людьми заперлись в кремле, однако обороняться от занявших город шведов им было просто нечем да и некому толком. Бутурлин же возвращаться не собирался. Поэтому Одоевский пошёл на переговоры с Делагарди и вскоре тот уже владел всем городом и окружавшими его землями.

- Говорят, свейский король новгородскую землю себе забрать хотел, - рассказывал Зенбулатов, - да Яков отговорил его. Теперь Новгород как прежде было сам по себе, а великим князем в нём королевич свейский Кароль.

Я не держал зла на Делагарди. С самого начала этой странной дружбы, завязавшейся между русским князем и шведским генералом, князь Скопин понимал, ему придётся скрестить шпаги с Делагарди рано или поздно. Конечно, если получится одолеть ляхов и воров. Нам это удалось, так что ждать встречи с Якобом осталось недолго. Так я думал тогда, в Вильно, слушая рассказ Зенбулатова.

Но вот и Рождество. Пришла пора принимать бой – самый сложный из тех, что были в моей жизни. С помощью Зенбулатова я оделся в лучший костюм, перепоясался широким кушаком, поверх которого надел пояс с палашом – царёвым подарком. На опашень накинул соболью шубу, невольно вспомнив Делагарди, который хотел подарить такую же Жолкевскому после Клушина. Нацепил шапку и отправился на двор.

Сани закладывать не велел. Тут пешком пройтись пяти минут хватит, нечего играть в боярина. Слишком уж хорошо помнил я ироничную усмешку Кшиштофа Радзивилла. Мы в Зенбулатовым и парой выбранных им дворян из моего отряда верхами отправились к ратуше. Дворяне мои и Зенбулатов щеголяли лучшими нарядами, какие только были при них. И конечно же все в роскошных шубах, правда, не собольих – такие им не положены, но и чернобурые лисицы в цене, хотя давали за них, конечно, не такие баснословные деньги, как за соболя и полностью чёрных лисиц. Когда уже вышел на двор, Зенбулатов подал мне саадачный набор, прямо как перед ночной вылазкой врага во время Московского побоища. Сегодня мне из лука стрелять, конечно, не придётся, однако без саадака русскому князю показаться на люди – это считай чести урон.

Вот такие красивые подъехали мы к виленской ратуше. На ступенях её уже стояло прилично слуг прибывших ранее литовских вельмож. Я, как князь, конечно, припоздал – являться вовремя, как подсказала мне память Скопина-Шуйского, было бы дурным тоном. Князя должны ждать все, кроме государя, само собой, но сегодня особ такого калибра в ратуше не будет. Так что можно и припоздать.

Я первым спешился у ступеней ратуши. Кинул поводья за спину, кто-нибудь из моих людей обиходит скакуна, об этом я не беспокоился. Вместе с остальными поднялся по ступеням. В дверях нас встречал обходительный слуга в ливрее, который непрестанно кланялся и так и норовил попросить прощения у вельможного пана князя. Слуги, подчинённые ему, приняли у нас шубы, смели с наших сапог снег и старший лично проводил до самого входа в большую залу ратуши. Пара крепких драбантов, одетых в литовское платье и вооружённых церемониальными бердышами с почти гротескно большими лезвиями, отворили перед нами двери.

Стоило переступить порог, как рядом грянул об пол жезл герольда, и тот зычным голосом буквально на весь зал объявил о моём появлении.

- Князь московский Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, - гремел герольд, - с малой свитой дворян!

Да уж, войти незамеченным и тем более неузнанным на бал никак не получится.

Зал, наверное, занимал добрую половину всей ратуши, если не больше. Он и в самом деле был большим, а истинные размеры его скрывали плотные портьеры на стенах и столы, расставленные покоем так, чтобы длинные параллели находились как можно ближе к ним. В центре же оставалось открытое пространство, видимо, предназначенное для танцев. Танцевать мне точно не придётся, я просто не умею. И память князя тут выручить не могла. Не было принято в Русском царстве публично танцевать. Вроде для бала, что устраивал самозванец князь брал уроки у какого-то немца, ибо таков был приказ Лжедмитрия (вот только тогда никто его самозванцем и вором не звал, конечно, и приказы его исполняли как царские), да только за прошедшие годы всё повыветрилось.

Я думал мы в своих русских нарядах будем выглядеть натуральными белыми воронами на этом балу. Однако тон здесь задавали весьма похожие на наши литовские костюмы, в которые обрядились магнаты. Опашни, хотя и другого кроя, вместо вошедших в моду делий,[2] жупаны вместо кунтушей. Да и в немецком платье почти никто не ходил, даже виленский воевода и тот щеголял роскошным литовским костюмом, а на пояс прицепил саблю вместо длинной тонкой шпаги.

И снова он вместе с каштеляном, на правах хозяев, первыми подошли ко мне. Мы церемонно раскланялись, и князь Радзивилл сердечно поблагодарил меня за то, что не стал пренебрегать его приглашением.

- Поднимитесь за наш стол, - пригласил он меня, - откушаем, чем Господь послал.

Он сам проводил меня за стол, усадил по правую руку от себя. Рядом устроился немолодой уже магнат с седыми усами и почти так же как у меня коротко остриженными волосами, только на самой макушке оставался невысокий «ирокез», как назвали бы такую причёску в моё время. Радзивилл сам представил его мне.

- Великий гетман литовский Ян Кароль Ходкевич, - сообщил он мне.

Я вежливо кивнул ему и тот ответил таким же кивком. Ходкевич, о котором я помнил, что он вёл польское войско на выручку блокированным ополчением интервентам и потерпел поражение в битве, внимательно изучал меня, ничуть не скрывая своего интереса.

- Рад увидеть лично столь прославленного полководца, - проговорил Ходкевич.

- Вы так долго глядели на меня, пан гетман, - усмехнулся я, - думали, я буду повыше ростом?

- Постарше годами, - сразу же нашёлся Ходкевич, который явно не привык лезть за словом в карман. – Однако как и говорили о вас достойные господа, вроде пана великого канцлера, вы, князь, и в самом деле бойки на язык.

- Не только языком князь болтать умеет, - заметил со своего места, не так далеко от нас, Сапега, - но и саблей.

- Да уж, - кивнул Ходкевич, - ведомо мне, что ради чести своей он родича не пощадил.

- То был суд божий, - ответил я, - и Господь рассудил так, что я остался на ногах, а противник мой лёг в землю. И не за свою честь дрался я с ним, но за честь всего рода моего, кою попрал перемётчик Иван Губка.

Я намеренно не стал звать перебежчика по фамилии, отрицая само родство, пускай и дальнее с ним и убитым мною его внуком.

- Бежать о тирании безумца, - заметил Ходкевич, - не грех, но единственно лишь благоразумие.

- Пан гетман, - обратился я к нему, глядя прямо в глаза, - ежели ты не желаешь прогуляться со мной на двор, так не говори больше дурного о царях наших. Какими бы ты ни считал, ругай их, хвали, но когда я, русский князь, чей отец стоял за царя на стенах Пскова против короля Батория и город отстоял, того не слышу. Оскорбление имени своего пропустить мимо ушей я могу, оскорбление рода или, паче того, государя, нет.

- Давайте погасим сей пожар, - тут же поднялся с места Сапега, - здравицей нашему гостю.

Он поднял наполненный вином кубок, и все за высоким столом поднялись на ноги вслед за ним.

- Здравицу пью, - провозгласил Сапега, - доброму гостю нашему, князю московскому Скопину!

Добавлять вторую часть фамилии великий канцлер благоразумно не стал. Конечно, все знали, что я царёв родич, да только напоминать о том всем собравшимся в большом зале виленской ратуши явно не стоит.

А когда все выпили до дна, виленский каштелян, Иероним Ходкевич, хлопнул в ладоши и выкрикнул:

- Музыка!

До того я и не замечал музыкантов. Они негромко наигрывали что-то, не мешая гостям вести беседы и поднимать здравицы. Однако теперь ударили по струнам, выдули из дудок, флейт, жалеек первые ноты, и после короткого вступления запел сильный голос.

- Едзе Вітаўт па вуліцы, - выводил он. - За ім нясуць дзве шабліцы.

И тут же хор грянул:

- Слаўся князь Вітаўт, Гаспадар на Літве!

Я понимал слова с пятого на десятое, но ухватить основной мотив, надеюсь, смог. Пели о легендарном князе Витовте, который подошёл к кошевому с парой сабель, стукнул оземь подкованным сапогом и потребовал готовиться, что называется, бронно и оружно, а кош[3] в ответ выпалил из самопалов и прокричал в ответ «Слава, слаўны княжа! Вораг ў полі косцю ляжа!». Каждый короткий куплет песни заканчивлся «Слаўся князь Вітаўт, Гаспадар на Літве!».

Язык, особенно в песне я понимал не очень хорошо, хотя и доводилось мне слыхать очень похожий. Так говорили в моё время белорусы, переговариваясь между собой. На том же языке говорили и здешние жители, даже магнаты, но снова только между собой. Со мной они разговаривали на современном мне русском, который пускай и сильнее походил этот язык, но всё же отличался.

При последних аккордах все поднялись и осушили чары за князя Витовта. Когда сели обратно, я обернулся к Ходкевичу.

- После Люблина эта песня, наверно, не особенно в чести в Речи Посполитой, - заметил я.

- На том сейме её вовсе запретить хотели, - ответил гетман, - как и само слово Литва.

- Вот против чего протестовал своим отъездом наш дед Николай Радзивилл, прозванный Рыжим, - со своего места добавил князь Януш.

- Из-за чего владения наши теперь лежат не только в Великом княжестве, - усмехнулся Кшиштоф Радзивилл Сиротка, - но в Коронных земля.

- И всё же там удалось отстоять хоть какую-то независимость, - вмешался Сапега, - вот только оставили нам очень мало.

- А за то, что оставили, - мрачно бросил Радзивилл Сиротка, - благодарности требуют от нас. Будто б мы по гроб жизни за то обязаны, что оставили нам хоть малость литовских вольностей.

- Речи ваши, панове, - покачал головой я, - крамольные. И будь я подданным Жигимонта обязан был бы донести на вас. Не делом так словом измену вы тут речете.

- Да хоть сейчас поезжай в самую Варшаву, вельможный князь, - рассмеялся Януш Радзивилл. – Крамола на литовской земле оттуда всегда нашему величеству видится.

- Не для того приехал я к вам, чтобы речи изменные против вашего короля слушать, - гнул своё я, - но для того, чтобы мир с вами заключить.

Я сделал знак Зенбулатову, чтобы подал ларец с письмами от царя, но гетман остановил меня.

- Не на пиру же, пан Михал, - усмехнулся он, - не при всём честном народе, ей-богу. Сейчас время танцев, а после как умаются все за столами, так мы отойдём все разом и побеседуем в более удобном месте. Там ларец и откроете.

Я кивнул, признавая его правоту.

Радзивилл Сиротка на правах хозяина снова поднялся, и мы последовали его примеру. Но теперь он не стал провозглашать здравицы, а кивнул одному из немногих одетых в европейское платье, и громко произнёс:

- Танцмейстер, павана![4]

Тот раскланялся и принялся устраивать танец, объявленный виленским воеводой.

- Прошу простить, но нам с паном каштеляном придётся открыть танец, - скорее всего для меня, хотя обращался вроде бы ко мне всем сразу, сказал князь Радзивилл.

Я почти не следил за танцем, погрузившись в размышления о том, что происходит на балу. Ясно, что меня взвешивают и оценивают, вот только для чего, пока непонятно. Ясно одно, всё решится на той встрече, о которой упомянул Ходкевич, быть может, мне всё же удастся добыть для Русского царства столь нужный сепаратный мир с Литвой. Здешним магнатам ещё одна разорительная война их короля поперёк горла. С них будут требовать денег, солдат, фураж, провиант, а всю выгоду приберёт к рукам именно король, магнатам же не достанется ничего или настолько мало, что это не окупит выжатых из них денег. Это даёт мне шанс. Вот только недавний разговор с Радзивиллом Сироткой и виленским каштеляном Иеронимом Ходкевичем не давал мне покоя, особенно после откровенно крамольных речей, что я услышал от них сейчас. Иероним Ходкевич даже произнёс слово рокош, хотя и в ироническом тоне, но всё же – такими словами не разбрасываются. Вот сиди и думай, что ждёт на приватной встрече с магнатами. Так нужный Русскому царству мир или… Какой будет альтернатива я представить себе, честно говоря, не мог.

За паваной последовал парный к ней танец гальярда.[5] Это объяснил мне Лев Сапега, на время отсутствия других пересевший поближе ко мне.

- После гальярды князь вернётся, - заверил меня Сапега. – Это быстрый танец, а он уже немолод, ему такие плясать тяжеловато. Обязательно вернётся за стол, отдышаться и выпить вина.

За названной гальярдой, танцем и вправду быстрым, я наблюдал с интересом. Совсем уж неюный Радзивилл Сиротка ловко отплясывал все его замысловатые па, чем вызывал у меня неподдельное уважение. Однако вернувшись своё место за столом, он едва ли не плюхнулся на стул. Слуга тут же наполнил его бокал, и мы все выпили без тоста. Иероним Ходкевич тоже человек немолодой всё же держался получше, а вот по Радзивиллу видны были все прожитые им годы.

- Не по годам мне уже гальярда, - выдал он, осушив залпом бокал, слуга тут же снова наполнил его, но теперь уже пил князь Сиротка куда осмотрительней. – Так и к Господу на свидание отправиться раньше времени можно.

Был он бледен и пару раз, когда ему казалось, что никто не смотрит, украдкой массировал себе грудь слева. Видимо, сердце пожилого уже человека плоховато перенесло быстрый танец.

Теперь уже никто из-за нашего стола не отправлялся танцевать. Но и разговоры велись обычные застольные. Меня расспрашивали о московском житье, о каких-то дальних родственниках, что жили в Русском царстве. Отдельно Лев Сапега поинтересовался судьбой своего двоюродного брата.

Я давно ждал от него вопроса о Яне Петре, но великий канцлер не спешил мне задавать его в Гольшанском замке. Дождался, так сказать, официальной встречи.

- Он оправился почти от раны, - ответил я, - когда я покидал Москву. Ходил по двору вполне уверенно. У меня есть письмо от него вам, Лев Иваныч, - я продолжал называть Сапегу по имени-отчеству и тот ничего не имел против, хотя сам звал меня паном Михалом, как остальные. На это я по его примеру внимания не обращал. – Оно в том же ларце.

- Но какова будет его судьба? – настаивал Сапега.

- Это уже царю решать, - честно ответил я. – Брат ваш, Лев Иваныч, гетманом был у вора, о том без всякого розыска известно. Я сам с ним дрался под Дмитровом, когда он Троице-Сергиев монастырь осаждал со знаменем воровского царька. За такую крамолу против государя прямая дорога в Сибирь. Но отправить туда его только государь и может, а вот захочет ли, то Господу да государю ведомо.

- Я подготовлю письмо, - заявил Сапега, - в нём попрошу за брата, дабы вернули его в Родину. Выкуп готов платить немалый за него.

- Письмо то государю доставлю, - кивнул я, - но ежели война будет меж Русским царством и Литвою, то ответа ждать долго придётся. Быть может, и не отправится Ян Пётр в Сибирь, но и вернётся домой лишь когда перемирие подписано будет. Не ранее.

Сапега кивнул в ответ, признавая правоту моих слов.

И вот прошло время пустых разговоров. Гости бала танцевали один танец за другим, при этом польские и литовские костюмы мужчин контрастировали с европейскими платьями женщин, в традиционном для Польши и Литвы не пришла ни одна из них. Кто постарше оставались за столами и отчаянно спорили о чём-то, осушая один за другим кубки с вином или мёдом. Кое-кто уже набрался настолько, что мирно спал, уткнувшись лицом в скатерть. Иных из них забирали личные слуги, но те что победнее, видимо, так и останутся спать за столами. Проснуться им, видимо, предстоит на полу, благо тот устлан толстым турецким ковром, на таком и зимой спать можно.

- Панове, - пригласил нас гетман Ходкевич, - поздно уже, пора бы нам отойти да переговорить кулуарно.

Внутри меня пробрал холодок, как перед схваткой. Такой всегда появляется прямо перед тем, когда мне приходилось самому брать в руки саблю и идти в бой. В атаку прямиком на вражескую кавалерию или ощетинившуюся словно ёж пикинерскую баталию. Меня осмотрели, оценили и теперь предстоит настоящий разговор. Тот, ради которого царь Василий отправил меня сюда, а это уж точно потяжелее конной рубки с гусарами. Там за каждым словом следить не надо, знай себе бей-руби, пока можешь, да не дай себя рубануть или концежом приласкать. Всего-то делов, а тут думать надо, что куда сложнее.

Оставив большую залу, все мы, кто сидел за верхним поперечным столом, прошли вслед за Ходкевичами, гетманом и каштеляном, в существенно меньших размером комнату. Стола здесь не было, только стулья по числу присутствующих, а одну стену до середины занимал здоровенный камин, где жарко горело пламя.

- Кшиштоф, - обратился к младшему брату Януш Радзивилл, - последи за дровами.

Слуг никто не это собрание не допустил, и потому самому младшему, за исключением меня, годами Кшиштофу Радзивиллу пришлось брать на себя роль истопника. Он ничего не сказал, но по лицу его видно было, такое поручение князя его уж точно не обрадовало.

Зенбулатов, само собой, остался в общей зале, но прежде чем войти сюда, я забрал у него ларец с письмами. На Московском дворе остались лишь адресованные краковскому каштеляну Янушу Острожскому. Тот на бал в Вильно не приехал, прислав, как сообщил в самом начале его Радзивилл-Сиротка, свои извинения и заверения в любви и уважении ко всем, кто будет на этом балу.

- Пришло время, - первым поднялся я, опередив даже расторопного Сапегу, - вручить вам, панове, письма от моего государя. Не сочтите за оскорбление и примите их.

Я открыл ларец и подошёл сперва к расположившимся вместе Радзивиллам. Вручил письма с царскими печатями князю Сиротке и Янушу. Кшиштоф-младший никаких постов не занимал, так что ему грамоты не досталось, но это вполне понятно, вряд ли он на неё рассчитывал. После два письма с тяжёлыми печатями я передал Ходкевичам, гетману и каштеляну. И последнее письмо досталось Сапеге. Никто из магнатов и не подумал сломать печати и прочесть, что написали дьяки посольского приказа и к чему приложил руку сам государь. Всё самое важное по традиции будет сказано лично мной, как царёвым посланником, бумага же лишь закрепит сказанное.

- Панове, - снова не дав перехватить инициативу Сапеге, произнёс я, - Русскому царству нужен мир с Литвой. Если вы не окажете поддержку королю Жигимонту, когда он по весне двинется с войском на Москву, новый поход его будет обречён на провал.

- Разумно, - кивнул гетман Ходкевич, - Москва получит мир и провал военного похода нашего величества, но что получит Литва? Не поддержать короля в его походе, который одобрил сенат, это практически рокош, но зачем нам, литовским магнатам, ставить себя в подобные условия? Ради чего?

- А что получит Литва от похода Жигимонта на Москву? – поинтересовался я у него, и разом у всех присутствующих. – Что получила Литва от баториевых походов? Что получила Литва от осады Смоленска, а после похода на Москву? А много бы получила Литва в случае их успеха? Посадит Жигимонт на московский престол своего сына, что Литве с этого? Станет вместо двуединой Речь Посполитая триединой, наши бояре в сейме заседать станут. Думаете, польские сенаторы подвинутся или же вас, паны магнаты литовские, потеснят, как думаете? Много денег и крови будет стоить новая война Литве, но и успех её, коли будет сопутствовать он королю Жигимонту, не сулит ей ничего хорошего. Вот что получит Литва, коли откажется поддержать его.

Тут все долго молчали, оценивая сказанное мной. Надо сказать, заранее я речь не готовил, полагался на вдохновение и отчасти память князя Скопина. Говорил как перед боем, обращаясь к дворянам и детям боярским поместной конницы, которых вот прямо сейчас поведу в почти самоубийственную атаку на польских крылатых гусар. Как это было при Клушине или под Москвой. Всё же все в комнате, за исключением Сапеги, были людьми военными и вдохновенная речь моя зацепила какие-то струны в их душах.

- Отлично сказано, Михаил Васильич, - ответил мне Сапега, - вот только без прямого рокоша против Жигимонта, Литва не сможет уклониться от поддержки его похода. Король уже огласил универсалы[6] об экстраординарных налогах, которые пойдут на новую войну, и сенат на сей раз поддержал его. Если литовская магнатерия откажется платить, это будет равносильно мятежу, даже не рокошу, на который мы имеем право, но прямому мятежу против королевской власти.

- Люблинский сейм лишил нас вольностей и прав, - с искренним сожалением добавил князь Кшиштоф Радзивилл-Сиротка, - сделав Литву лишь придатком Короны Польской, а не верным союзником, как было до того.

- И что же, - спросил я у Сапеги, - по тем универсалам, кто больше заплатит за войну – Корона или Великое княжество?

Он ничего не ответил, да и не нужен мне был ответ.

- Всегда с нас три шкуры дерут, - вместо канцлера ответил Януш Радзивилл. – В Короне считают мы тут по серебру ходим да с золота едим. За все войны от Сигизмунда до Сигизмунда платила Литва, кровью и золотом.

- И всё же не подчиниться мы не имеем права, - стоял на своём князь Сиротка. – Альтернатива подчинению лишь одна…

Он не произнёс слова рокош, которое уже звучало не раз, однако оно, непроизнесённое, повисло в воздухе, будто призрак.

- Желаете сказать мне, панове, - как будто бы несерьёзно обратился к ним я, - что я на бунт против короля вас подбиваю.

- Битый король наш желает поправить свои дела за счёт новой войны, - решительно заявил Сапега, - да только не видит того, что этим ведёт Речь Посполитую к полному и окончательному краху. Даже если ему откроют ворота Москвы, удержать ваше царство ему не под силу. Владислав станет лишь марионеткой на троне, им будут крутить бояре, а права на польский трон он потеряет. Триединая монархия, которой, быть может, и грезит наше величество – лишь химера. Воплотить её в жизнь не выйдет никогда. Сенат не даст хотя бы и потому что, как верно сказали вы, Михаил Васильич, магнатам потесниться придётся, чтобы принять в свои ряды новых шляхтичей, русских.

- Шляхта и магнаты твёрдо стоят за свои золотые вольности, - поддержал его Януш Радзивилл, - и как в первое бескоролевье побоится, что нахватавшийся в Москве царских замашек Владислав станет вводить в Речи Посполитой московские порядки.[7]

- Сдаётся мне, панове, - произнёс я, - мы говорим об одном и том же, но я не понимаю вас. К чему вы ведёте?

- К тому, пан Михал, - уверенно заявил гетман Ходкевич, - что иначе как рокошем это противоречие не разрешить.

- А всякому рокошу нужен лидер, - поддержал его Лев Сапега.

И все собиравшиеся в комнате магнаты выжидательно уставились на меня.

Вот чего вы от меня хотите, вельможные паны! Сделать меня вожаком, знаменем своего мятежа, а в случае проигрыша – козлом отпущения. Красиво, ничего не скажешь. И ведь, уверен, за этим стоит Лев Сапега, нельзя же стать великим канцлером и не быть при этом первостатейным интриганом, вроде паука-тенётника, сидящего в центре своей паутины и плетущего, плетущего её мелкими движениями лап. Я почти въяве увидел этого паука с лицом Льва Сапеги. Но и остальные мало отличаются от него, разве что молодой Кшиштоф Радзивилл, да только он тут на вторых ролях при старшему брате и дядюшке. У тех-то не только титул, который формально ничего не значит в Речи Посполитой, но и немалые должности, а у него пока ничего вроде того же титула да кое-каких земель и нет за душой.

- Вы на меня намекаете, Лев Иваныч, - прямо в лоб, без малейшей вопросительной интонации в голосе, произнёс я. – Но я ведь молод ещё. Даже пан Кшиштоф, самый годами младший среди вас, меня лет на десять старше будет, если не поболе.

- Вы не один из нас, Михаил Васильич, - честно ответил Сапега. – Ни Радзивилл, ни Сапега, ни Ходкевич не может встать во главе рокоша, ибо тогда он станет рокошем Радзвиллов, Сапеги или Ходкевича.

- А какой же рокош вам надобен? – удивился я.

- Виленский, если вам угодно, - вместо него высказался Ходкевич, - или даже более того вселитовский.

- Литва скорее объединиться вокруг Радзивилла, Ходкевича или Сапеги, - возразил я, - но не вокруг чужака на вашей земле.

- Не стоит забывать, что вы, Михаил Васильич, князь из Рюриковичей, - заметил Сапега, - что роднит вас с великим князем литовским Витовтом.

Тут пришлось напрячь память князя Скопина, чтобы понять, что он имеет в виду. Однако тот был прилежным учеником и заучивал родственные связи между правителями государств и виднейшими родами назубок. Без этого, наверное, в те века представителю высшей аристократии было никак нельзя, что во Франции, что в Польше, что в Русском царстве.

С Рюриковичами великих князей литовских роднила дочь Витовта от второй жены Анны, Софья Витовтовна, жена великого князя московского Василия и мать Василия Васильевича, прозванного Тёмным, ослеплённого Дмитрием Шемякой и его присными Иваном Можайским и Борисом Тверским. Конечно, ветвь Скопиных-Шуйских даже близко не подходила к царской, однако даже такое эфемерное родство имело значение.

На самом деле сказанное Сапегой было просто чудовищной крамолой. Это уже не просто рокош – законное право всякого шляхтича на мятеж против короля, если оный шляхтич и его единомышленники считают свои права и золотые шляхетские вольности попранными тем самым королём. Нет, слова Сапеги это не рокош – это уже измена, потому что намёк на моё, пускай и дальнее, и эфемерное родство с Витовтом имеет куда более далекоидущие последствия.

- Вы моим именем желаете разорвать все унии с Короной Польской? – снова напрямик, как не привык, наверное, хитрый канцлер, поинтересовался я. – И посадить меня на престол в Вильне? – добавил я, не дав ему опомниться.

- Никто из нас не вправе претендовать на титул великого князя, - осторожно ответил Сапега, - ибо мы не в родстве с Гедиминовичами, в отличие от вас, Михаил Васильич.

Стать великим князем литовским – весьма заманчивая перспектива, вот только все эти сидящие в удобных креслах паны никогда не дадут мне реальной власти. Все они мечтают об одном, сделать меня своей марионеткой, чтобы плясал и болтал, что нужно им, когда они будут дёргать за ниточки. А если всё пойдёт плохо, то меня же можно будет и продать королю, потому что я чужак, ни с кем не связан, и более того присвоил себе титул, на который прав не имею. Тогда-то моё родство с Витовтом будет уже не в счёт. Красиво задумано, вельможные паны, да только я всегда могу отказаться, и уехать в Москву.

Но что ждёт меня там? Окончательная опала за невыполненное поручение от государя. А если и не она, так не мне, но всему Русскому царству по весне туго придётся. Сигизмунд снова пойдёт с великими силами, и литовские магнаты поддержат его деньгами и солдатами, ведь слухи и доносы об их собраниях до Варшавы доберутся точно, и они будут всеми силами демонстрировать лояльность королевской власти. Пускай Сигизмунд идёт на Москву, лишь бы на них внимания лишнего не обращал. А выдержит ли Русское царство двойную интервенцию сейчас, когда армия истощена Московским побоищем и была распущена без должной оплаты, когда шведы взяли Новгород и треплют наши северные земли, когда власть царя слаба как никогда, а в самой Москве только и ждут изменники-бояре. Очень сильно сомневаюсь, что выдержит. Даже мне тогда будет не под силу спасти Отечество, не чудотворец же я в конце концов. А значит надо соглашаться, вот только если все эти вельможные паны считают, что я стану играть по их правилам, стану удобной марионеткой и разменной фигурой в их игре с королём, то они очень сильно заблуждаются. Им, в отличие от своего государя, каким бы он ни был, я ничего не должен, и потому руки мои развязаны, я могу творить тут всё, что хочу. Как говорится, я здесь проездом, и на литовском престоле задерживаться не собираюсь. Моё место в Москве, рядом с царём, и никак иначе. Но если сейчас я могу послужить государю и Отечеству здесь, на литовской земле, так тому и быть.

Затеять смуту в стане врага – лучше не придумаешь. Даже если ничего из этой затеи не выйдет, и мы потерпим неудачу, а я расстанусь с головой где-нибудь в Варшаве, это уж точно сорвёт планы весеннего похода короля на Москву и подарит Русскому царству и моему дядюшке, по крайней мере, год мира с ляхами. Я на это очень сильно надеялся.

- Да и для вас, пан Михал, - поддержал Сапегу Януш Радзивилл, - это будет наилучший выбор. Вас не обласкали за победу над Жигимонтом под стенами Москвы, и за прежние тоже. Ваш государь и родич не спешит ценить заслуги тех, кто действительно верен ему и сражается за него. Но всё же вы не измените ни ему ни Отечеству вашему, коли примете венец великого князя литовского. Ведь не на Москву вы полки двинете, но на Варшаву для борьбы с общим врагом нашим Жигимонтом Польским.

Ох и гладко же стелет Януш Радзивилл, да жёстко спать будет, тут я уверен на все сто.

- И всё же слишком молод я, - снова попытался отказаться я, - кто же примет такого юного князя?

- Когда в его поддержку выскажется великий гетман литовский, - принялся перечислять Сапега, - великий канцлер литовский в моём скромном лице, виленский воевода и виленский каштелян, кто же посчитает вас, Михаил Васильич, слишком юным для княжеской короны?

Красиво подвёл – ничего не скажешь. Мол, без нас ты никто и звать тебя никак. Намёк более чем ясный, можно сказать, прямой.

- Что требуется от меня? – поинтересовался я.

До конца я ещё не решился идти на такой шаг. Я снова оказался на распутье, словно вернулся на несколько месяцев назад, во время триумфального возвращения в Москву после побоища с ляхами. Тогда я имел все шансы свергнуть дядюшку, запереть его в монастырь и самому надеть на голову шапку Мономаха. В тот раз я шанс свой на престол упустил, решил, что не нужна Русскому царству новая смута. Но литовской земле я ничем не обязан, как и всем этим Радзивиллам с Ходкевичами и уж точно ничем не обязан Сапеге, стоявшему, уверен, за амбициозным планом Сигизмунда, приведшего польского короля под стены Москвы. Здесь уж я могу куролесь как душе угодно – ничто не держит, что называется.

- Лишь высказать нам, собравшимся здесь, - ответил Ходкевич, - своё прямое и недвусмысленное согласие.

Я поднялся на ноги, окинул взглядом всех их, оставшихся сидеть. Лишь Кшиштоф Радзивилл-младший встал вместе со мной и чтобы сгладить неловкость, подкинул пару полешек в камин, после чего уселся обратно.

Честно говоря, чувствовал я себя прямо на как вступительных экзаменах. Сидит такая вот комиссия важных дяденек и тётенек, правду тут одним дяденьки, и смотрит на тебя. Давай, мол, покажи, на что способен, вьюнош, а мы поглядим на тебя и оценим подходишь ты вообще или лучше тебя в три шеи погнать.

- Я выражаю прямое и недвусмысленное согласие принять корону великого князя литовского по праву родства с князем Витовтом, - заявил я, стараясь одновременно смотреть им всем в глаза. – Но и от вас, панове, желаю получить гарантии.

- Какие же? – первым поинтересовался сметливый Сапега.

Я уселся обратно в своё кресло и обратился не к нему, а сперва к гетману Ходкевичу.

- Пан Ян Кароль, - сказал ему я, - вы отошлёте в Варшаву гетманскую булаву.

- Я уже в немилости? – удивился тот.

- Отнюдь, - покачал головой я. – Это будет знаком того, что вы отказываетесь от регалий, полученных от польского короля, потому как власти его над собой более не признаёте. А равно и остальные, панове, в грамоте об отказе исполнять решения Люблинского сейма, вы должны отказаться от своих должностей в Речи Посполитой. Потому что такого государства для нас больше нет.

Последняя фраза моя повисла в комнате, легла тяжким грузом на плечи всем собравшимся. Теперь, когда я произнёс её, прямо и недвусмысленно, как и хотел гетман Ходкевич, всем стал понятен масштаб нашего мятежа.

- Да, панове, - добавил я. – Ведь вы сами затеяли не просто рокош против королевской власти, на который имеете право, но настоящий мятеж. Вы ведь даже великими князем меня избрали, тем самым низложив Жигимонта. Отныне никто в Литве не должен звать его вашим величеством, ибо нам, - я сделал упор на этом слове, - он более не сюзерен.

- Справедливо, - первым пришёл в себя вовсе не Сапега, но Кшиштоф Радзивилл-Сиротка. – То, что мы затеваем рокошем уже не назовёшь, потому все слова князя Михаила, - обращение ко мне у него прозвучало несколько двусмысленно, - справедливы. В манифесте, который должны мы все подписать, надо отказаться от всех польских должностей и приложить к нему вашу булаву, пан гетман.

- Справедливо, - вслед за ним повторил Ходкевич, - вот только князя должен утвердить сейм. Без этого власть его не будет легитимной.

- Предлагаете ехать в Варшаву, - усмехнулся Сапега, - и созвать сейм по случаю отказа от решений, принятых в Люблине?

Просто так стать правителем нельзя. Даже если ты природный царь, каким были Иоанн Васильевич и сын его Фёдор. Даже у нас, в Русском царстве, нужно, чтобы тебя утвердил Земский собор, лишь после этого ты считался настоящим, принятым всей землёй, всем миром, правителем. В том, кстати, была одна из главных проблем моего царственного дядюшки. Не чувствовал он под собою страны, не на что было ему опереться, потому и поторопился он надеть шапку Мономаха и провозгласить себя царём всея Руси без Земского собора. За то и звали его боярским царём.

- У Литвы до Люблина был свой сейм, - напомнил ему Ходкевич, лишь слегка усмехнувшись шутке канцлера, - который и утверждал кандидатуру великого князя. Пускай уже тогда это была чистая формальность, однако это вовсе не значит, что так будет и теперь. Вторым манифестом мы должны созвать в Вильно вальный сейм, где подтвердить право князя Михаила на литовскую корону, и там же сформировать Раду, чтобы было кому проводить в жизнь решения великого князя.

- Но сейм имеет право созывать великий князь, - покачал головой Радзивилл-Сиротка.

- Раз мы манифестом будет низлагать Жигимонта, - тут же нашёлся Сапега, - то в Литве будет бескняжье,[8] что развязывает нам руки.

- И отдаёт бразды правления старику Войне? – невесело усмехнулся князь Сиротка. – Но я что-то не вижу воспитанника иезуитов, епископа виленского, среди нас.

- В Вильно есть не только Война, - осторожно высказался его младший брат. – Можно привлечь представителя другой церкви.

- Если ты про кальвинистов, - покачал головой его дядюшка (хотя родство их, наверное, столь же дальнее как и моё с царём Василием, однако углубляться в эти дебри никто не стал и я вслед за самим Кшиштофом-младшим считал князя Сиротку его дядей), - то их здесь слишком мало, да и своих епископов среди них нет, как я знаю.

- Но кроме кальвинистов и лютеран на литовской земле остались ещё православные, - вмешался Сапега. – В Вильно свой архимандрит Леонтий и вот к нему-то и стоит обратиться, тут ваш племянник, пан Кшиштоф, прав.

- Это уже попрание святой католической веры, - разочаровано покачал головой князь Сиротка, - и я против этого. Если вы желаете идти по этому пути и дальше, то без меня.

- Нам придётся самим определить интеррекса, который не будет духовным лицом, - предложил Ходкевич. – Епископ Война, как верно сказал пан Кшиштоф, никогда не пойдёт с нами против короля, особенно если во главе будет православный князь. Но и за православным примасом никто не признает власти интеррекса. Нам остаётся лишь одно – сломать эту традицию на корню и предъявить всем литовского интеррекса, лицо светское.

- И кто же по вашей мысли, пан гетман, может им стать? – тут же поинтересовался к него князь Сиротка.

После того как объявил всем этим панам о своё решении принять из их рук великокняжеский венец, я всё больше помалкивал. Пускай думают, что всё решают сами. Тем более что пока мне и вмешиваться не приходилось. Они уже готовы были столкнуться лбами, да так что искры во все стороны полетят. Вот только мне этого не надо. Если мятеж погрязнет в спорах между его лидерами, поражение его неизбежно и лично моя судьба вполне может оказаться весьма печальной. Если сейчас эти двое не договорятся, и князь Сиротка попросту покинет собрание, можно расходиться, а мне лучше сразу прыгать в сани и мчаться к границе. Дома, даже в опале, выжить будет проще.

- Лишь двое из нас могут стать претендовать на этот чин, пан Кшиштоф, - уверенно ответил ему Ходкевич. – Без лишней скромности скажу, что это я и вы, пан. Ибо кто кроме великого гетмана литовского и воеводы виленского может брать бразды правления княжеством после низложения монарха.

- И вы готовы принять на себя эту ношу? – иронически глянул на гетмана князь Сиротка.

- Быть может, мне выступить судьёй в этом вопросе, - предложил я, и все взгляды тут же оказались направлены на меня. Я снова почувствовал себя перед приёмной комиссией, вот только теперь – к добру или к худу – я точно сумел удостоиться их внимания. – Должность пана гетмана старше вашей, пан Кшиштоф, насколько я успел понять государственное устройство Великого княжества, верно? – Радзивилл кивнул, хотя взгляд его от этого сильно похолодел. – Однако, пан гетман, должность ваша более военная, интеррекс же, как я понимаю, должен решать и цивильные задачи. Я ничуть не хочу умерить ваших заслуг, пан гетман, и ваших, пан Кшиштоф, однако считаю, что виленский каштелян Иероним Ходкевич подойдёт на должность интеррекса лучше вашего. Мы же с вами, панове, сосредоточимся на делах военных, в которых разбираемся лучше всего.

Кажется, все в комнате минуту глядели на меня с недоумением, как будто неразумное дитя вдруг стало излагать не по годам разумные словеса, или же заговорила статуя. Однако возразить обоим, гетману и воеводе, было нечего. Кандидатура Иеронима Ходкевича оказалась столь же устраивающей всех, как и я, ведь с одной стороны он был Ходкевичем, что не давало и Радзивиллам, и без того представленным в верхушке заговора сразу тремя людьми, усиливать позиции. С другой же интеррексом не был и гетман, находившийся, можно сказать, на другой чаше весов в нашем заговоре против короля. Можно было предложить Льва Сапегу, но тут я понимал отлично, что Радзивиллы с Ходкевичем встанут стеной, лишь не допустить канцлера к такой власти, пускай и ненадолго. Да и сам Лев Иваныч откажется, чтобы не вступать в конфронтацию сразу со всеми.

Иероним Ходкевич глядел на меня дольше всех, как будто поверить не мог в то, что стал пускай и формальным, но правителем Великого княжества вот так просто. Наверное, в душе его царило то же смятение, что и в моей, потому что свалившаяся на плечи ноша вполне может любому из нас и хребет переломить так она тяжела.

- Что ж, панове, - снова взял слово Сапега, - раз мы приняли решения, то отступать поздно. Дайте мне несколько дней, я подготовлю манифест о созыве вального сейма, и мы отправим его всем князьям и магнатам литовским, дабы прибыли в Вильно для избрания Великого князя Литовского. Подпишет сей манифест интеррекс Иероним Ходкевич, ведь ни у кого из нас нет против его кандидатуры возражений. Я верно итог нашему совещанию подвёл, панове?

Вопрос как будто повис в воздухе, как и моя фраза о том, что Речи Посполитой больше нет. Однако никто спорить не стал. Все собравшиеся высказали своё согласие, и мы покинули комнату. Да и в ратуше, где отзвучали последние такты танцев, не задержались.

Возвращаясь на Московский двор я был молчалив и думал о своём. Теперь жизнь моя разделилась надвое. Всё, что было прежде, наверное, лишь прелюдия, вот сейчас уже начинаются настоящие дела. Да такие, что прежние битвы мелкими стычками покажутся, даже Московское побоище.

Но важнее другое. Отныне я не стану следовать ни за кем, не стану проводником чужой воли, как было прежде. Теперь, что бы там ни думали вельможные паны, я веду свою игру.

[1] Подскарбий (пол. Podskarbi) – казначей

[2]Делия — одежда, которую носили мужчины из шляхты (дворянства) Речи Посполитой. Делия похожа на пальто или плащ и надевалась поверх жупана с XVI до начала XVIII века. Делия обычно изготавливалась из шерсти, хлопка или бархата и отделывалась мехом. Типичная одежда "Делия" имела короткие, свободные, не застёгнутые рукава и застегивалась на груди металлическими пуговицами. Слово "делия" имело восточное происхождение, а само слово пришло в Польшу в середине 16 века из Турции.

[3]Кош — крупное казачье объединение (казачья община и одновременно воинское подразделение и хозяйство в его ведении, расположенные на определенной территории), обыкновенно возглавляемое кошевым атаманом, чаще называвшемся просто кошевым

[4]Павана – торжественный и благородный танец, которым увлекались в дворцовой среде. Обычно его начинали король и королева, затем — дофин со знатной дамой и так далее. Исполнялся под аккомпанемент тамбурина, щипковых инструментов и флейты

[5]Гальярда – танец романского происхождения, который называли танцем «пяти па». В основе танца — четыре шага и прыжок. Гальярда — весёлый, игривый танец, в котором исполнители демонстрировали ловкость и проворство. Павана в сочетании с гальярдой (исполнялась перед последней) составляла двухчастную инструментальную сюиту

[6] Универсал (пол. uniwersal — королевская грамота, от лат. universales litterae — послания, предназначенные для всех, открытые, публичные, торжественные) — циркулярная грамота, письменный манифест, законодательный или распорядительный акт административно-политического содержания в Речи Посполитой (в XV—XVIII веках)

[7]Радзивилл намекает на попытку Иоанна IV претендовать на польский престол после смерти последнего Ягеллона Сигизмунда II Августа, не оставившего после себя наследников

[8]По аналогии с польским бескоролевье (польск. bezkrólewie) — так называлось междуцарствие в старой Польше. В этот период католический архиепископ, примас Польши, исполнял полномочия временного главы государства — интеррекса. Он представлял страну в международных отношениях, решал вопросы войны и мира, руководил государственной администрацией, созывал и возглавлял сеймы — конвокационный, подводящий итоги предыдущего царствования, и элекционный, проводящий выборы нового монарха