На краю Сварожья

Глава первая: Зверь на пути

Зверь был большим, серым и совершенно неуместным.

Мирослав успел подумать именно это — не «опасным», не «хищным», не «почему он здесь», а «неуместным».

Зверь пересекал дорогу так, будто дорога была его личной прихожей, а княжеский экипаж — плохо воспитанным гостем, которому давно пора убраться.

Он двигался тяжело, но быстро. Длинные лапы, серебристая шкура блестела от дождя, а на морде выступали костяные пластины. По картам, звери такого вида водились только в северных лесах Радогощи, в трёхстах километрах от ближайшей трассы.

Зверь, как выяснилось, имел собственное мнение...

— Стой, мать твою! Стоять! — заорал водитель.

Экипаж уже начал тормозить.

Защитное поле вспыхнуло голубым, сжалось вокруг машины и лопнуло. Зверь врезался в него всем телом.

Мирослава бросило вперёд, потом назад. Плечо встретилось со стеной. Где-то рядом закричала Аглая. Святогор выругался так, как ему запрещали при матери. Отец коротко приказал закрыть внутренние створки.

Защитное поле попыталось восстановиться.

Не успело.

Зверь ударил снова.

На этот раз Мирослав успел увидеть его глаза. Они были не жёлтые, как он ожидал, а почти человеческие — тёмные, внимательные и до нелепости рассерженные.

«И это всё?» — спокойно подумал он.

Мысль была даже не испуганной. Скорее разочарованной.

Он столько раз представлял смерть — в детстве, после просмотра старых военных хроник, во время тренировок, когда отец заставлял его стоять под наведённым импульсным оружием, — и всякий раз она казалась чем-то значительным.

А теперь его собирался убить зверь, который заблудился на княжеской дороге.

Это было обидно...

Потом мир исчез.

Сознание вернулось от запаха крови. Но её быть не должно...

Зверь не добрался до салона, защитные створки закрылись, а медицинский модуль показывал, что ни у кого нет серьёзных повреждений.

Но запах был настоящим: густым, металлическим, почти тёплым.

Мирослав попытался вдохнуть глубже и понял, что запаха уже нет.

За перегородкой плакала Аглая. Святогор убеждённо доказывал кому-то, что защитное поле было настроено неправильно. Мать ругалась с медицинским автоматом.

— Я сказала: не обездвиживать его полностью.

— Пациент демонстрирует нестабильную двигательную активность.

— Он подросток, а не падающий спутник.

— Различия несущественны.

— Ты сейчас договоришься до того, что я начну лечить тебя молотком.

Медицинский модуль на секунду замер, будто оценивал угрозу.

Мирослав открыл глаза.

Над ним плавал белый аппарат. Лица у него не было, зато имелся тонкий зелёный луч, бегавший по телу и раздражённо мигавший всякий раз, когда Мирослав пытался пошевелиться.

— Где я? — спросил он.

Голос получился хриплым.

За прозрачной перегородкой появилась мать. Елена Радомировна выглядела спокойно, но слишком бледная кожа выдавала её лучше любой мимики.

— В экипаже. На внутреннем маршруте к северному терминалу. Ты ударился головой.

— Никто не пострадал?

— Нет.

— Зверь?

— Ушёл. Получил ожоги, потерял ориентацию. Судя по следам, через час вернулся в лес.

Мирослав закрыл глаза.

Никто не пострадал.

Эта фраза должна была успокоить, и она успокоила. Вокруг находились живые люди: мать, отец, сестра, брат, охрана, управляющий. Даже зверь остался жив.

Всё было хорошо.

И тогда он вспомнил море.

Не это — не чёрное море Радогощского вечера, не светящиеся травы за окном экипажа и не далёкие синие разряды в тучах.

Другое море.

Земное.

Он вспомнил маленькую съёмную квартиру, ноутбук на кухонном столе, пластиковую кружку с давно остывшим чаем и дождь за окном.

Вспомнил рекламные кабинеты, бесконечные отчёты, заказчиков, которые хотели «сделать вирусно, но без бюджета».

Вспомнил игру, которую делал ночами.

Ничего особенного.

Он не был великим программистом. Умел писать простые скрипты, мог собрать прототип, настроить аналитику и ругаться на чужой код. Знал, куда люди кликают, почему покупают ненужное и почему десять минут тишины в интернете иногда дороже самой дорогой рекламы.

Работал маркетологом, специалистом по социальным сетям, временами — человеком, которому поручали объяснить начальству, что плохой продукт нельзя спасти словом «инновационный».

Его звали Михаил Андреевич Ветров.

Ему было тридцать четыре.

Он умер в подъезде. Лестница, боль в груди, холодный пол, телефон, лежавший слишком далеко.

Никакой героики.

Просто тело однажды решило закончить работу без согласования с владельцем.

После этого была темнота и вкус крови во рту...

А до этого — другая жизнь.

Мирослав открыл глаза.

Он помнил две жизни.

В одной его звали Михаилом. Он жил на планете Земля, где люди спорили из-за цен на электричество, политиков и на какй заправке есть бензин. Там не было князей, гиперворот, живых кораблей и ведунов, способных удерживать мост одной рукой.

В другой он всегда был Мирославом Змеевым — старшим сыном князя Радослава Всеволодовича, будущим главой рода, человеком, которому предстояло отправиться на Радогощь и построить там новое княжество.

Обе жизни казались настоящими.

Это было хуже всего.

— Я помню дорогу, — сказал он.

— Уже хорошо, — ответила мать.

— И кое-что ещё.

Елена перестала спорить с медицинским модулем.

— Что именно?

Мирослав посмотрел на неё.

Ей было около сорока, хотя выглядела она моложе. На Земле это означало бы хорошую генетику, деньги и удачный выбор косметологи или хирурга. Здесь же — всего лишь результат работы биомехаников и нормального медицинского обслуживания.

Он вдруг понял, что знает эту женщину всю жизнь.

И одновременно видит впервые.

— Кажется, я уже жил, — сказал он.

За перегородкой перестал говорить Святогор.

Даже медицинский модуль замолчал, словно ему стало интересно.

Мать медленно выдохнула.

— Это может быть последствием травмы.

— Может.

— Или ранним проявлением памяти Рода.

— У нас такое бывает?

— У людей бывает разное. Только не торопись называть это реинкарнацией. Диагностика требует времени.

— А если это она?

— Тогда ты реинкарнатор.

Слово прозвучало буднично.

Не «избранный», не «возвращённый», не «тот, кто услышал голос древних». Просто реинкарнатор — человек, у которого начали распаковываться воспоминания прошлой жизни.

В Сварожье к этому относились спокойно.

Реинкарнация считалась естественным механизмом защиты. После смерти душа сохраняла память, но запирала связанные с ней чувства. Когда новая личность достигала достаточной зрелости или испытывала кратковременное потрясение, часть сведений могла вернуться: знания, навыки, опыт, отдельные картины.

Чувства оставались в прошлом.

Так человек мог узнать, что когда-то был отцом, но не страдать по детям. Мог помнить город, но не тосковать по улицам. Мог вспомнить профессию, но не требовать вернуть старую жизнь.

Механизм считался разумным.

Ведуны утверждали, что его разработала Марена — первая наставница пути Знания. Позднее её стали называть Марой, хотя сама Марена, по преданию, терпеть не могла это сокращение и однажды превратила язык одному ученику в кусок стекла.

— Реинкарнаторы чаще встречаются у ведунов, — сказала мать. — Это связывают с устойчивостью души и чувствительностью к глубинным узорам мира. Но такое бывает у кого угодно.

— В нашей семье?

— Нет.

— Ни у кого?

— Ни у кого за восемь поколений.

— Значит, я особенный.

— Не начинай. Особенный у нас дедушка. Он уже сорок лет принимает решения, от которых страдают все остальные.

Мирослав попытался улыбнуться, но в голове неприятно отдалось тяжестью.

На ладони, под большим пальцем, светилась тонкая красная линия. Её не было вчера. Линия складывалась в узор, похожий одновременно на букву, схему электрической цепи и трещину на стекле.

— А это что?

Мать увидела знак и побледнела.

— Не трогай.

— Я и не трогаю.

— Не смотри на него.

— Очень убедительный совет. Особенно после того, как ты сказала, что его не надо трогать.

— Мирослав.

В её голосе было что-то такое, что он перестал улыбаться.

За дверью отец отдавал короткие распоряжения. Голос Радослава Всеволодовича был низким и ровным, но в нём слышалось напряжение.

— Закрыть внешний канал. Нет, не временно. До терминала. И вызови лекаря рода. Не официального.

— Официальный уже здесь, — ответил кто-то.

— А нужен другой!

Мирослав посмотрел на мать.

— Что происходит?

— Ничего.

— В моей прошлой жизни это означало, что происходит всё.

Елена нахмурилась.

— Ты уже начал смешивать воспоминания?

— Кажется.

— Как тебя звали?

Он хотел ответить сразу, но имя застряло.

Михаил.

Оно было настоящим. Но не его нынешним.

Мирослав почувствовал не тоску, не сожаление, а только аккуратное удивление. Как будто нашёл в старом архиве файл, которого не помнил, но точно знал, как открыть.

— Михаил Андреевич, — сказал он.

Мать кивнула.

— Мужчина?

— Да.

— Возраст смерти?

— Тридцать четыре.

— Род занятий?

— Маркетинг, социальные сети, немного программирования. Делал игры.

— Какие?

— Не знаю.

— Ты не знаешь?

— Это было давно.

Мать посмотрела на него подозрительно.

— А что находилось на Земле?

Вопрос оказался неожиданно трудным.

Мирослав назвал несколько мест: Европу, Азию, Африку, Северную и Южную Америку. Назвал океаны. Вспомнил города, которых не было ни на одной карте Сварожья.

— Ты уверен? — спросила мать.

— Да.

— Я не помню, чтобы у нас бал планета с таким набором континентов.

— У вас была Земля?

— Разумеется.

— И континенты другие, получается?

— Частично. После Великого подъёма береговая линия изменилась. Кроме того, южные материки были объединены в один пояс территорий.

Мирослав замолчал.

Это было первое подтверждение.

Его прошлая жизнь происходила не в прошлом этого мира.

Он не стал говорить об этом матери. Не потому, что хотел скрыть тайну. Просто не знал, как сформулировать: «Мам, прикинь, я из другой Вселенной».

Впрочем, если судить по местным законам, это ещё не делало его преступником.

Преступником считался вселенец — тот, кто насильно занимал чужое тело, вытесняя или поглощая детскую душу. Такие случаи были редкими, но на окраинных мирах из них выросли целые банды.

Переселенцев — людей, чья душа входила в тело уже умершего ребёнка, — общество терпело. К ним относились без особой любви, но и без охоты.

Реинкарнаторов считали наиболее благополучным случаем.

Они никого не вытесняли. Не крали тело. Не разрушали чужую личность.

— Я не вселенец, — сказал Мирослав.

— Я знаю.

— И не переселенец.

— Это тоже видно.

— Откуда?

Мать не ответила сразу.

Медицинский модуль уже успел просканировать его нервную систему, речевые реакции, гормональный фон и структуру памяти. Кроме того, Елена несколько минут задавала ему вопросы, следя не только за ответами, но и за тем, как он их давал.

Она спрашивала о детстве, о домашних привычках, о людях, которых Мирослав любил. Проверяла реакции на имена Аглаи и Святогора, на голос отца, на семейные шутки, которые были понятны только Змеевым.

Ответы совпадали.

Память изменилась, но личность осталась прежней.

— Ты всё ещё ты, — сказала Елена. — Модуль не обнаружил вытеснения личности, а твои реакции на семью полностью совпадают с прежними. Ты нервничаешь, когда врёшь, злишься, когда тебя жалеют, и сейчас пытаешься представить, что всё происходящее можно разложить по пунктам.

— Это не доказательство.

— Для медицинской диагностики — достаточное.

— А для матери?

— Для матери ты слишком умный, чтобы быть другим мальчиком.

Экипаж вошёл в северный портальный терминал Радогощи.

За прозрачными стенами возникла Гиперборея — крупнейший город Сварожской Империи, столица людей и место, где всё древнее считалось историческим, всё новое — временным, а всё дорогое — необходимым.

Башни техногенной Ковки поднимались до стратосферы. Между ними плавали живые транспортные организмы, похожие на прозрачных китов. На соседней площади группа ведунов удерживала в воздухе огромный каменный мост, пока рабочие меняли его опоры.

Мирослав посмотрел на происходящее и подумал, что это очень напоминает Москву.

Только в Москве ведуны не удерживали бы мост, а помогали рабочим перекладывать уличную плитку третий год подряд, каждый раз начиная с того места, где закончили вчера.

Здесь, по крайней мере, никто не делал вид, будто мост «временно закрыт до завершения благоустройства».

Гиперборея была прекрасна, сложна и совершенно незаинтересована в его внутренних проблемах.

На дальних воздушных трассах виднелись корабли представителей других разумных народов — торговые суда ксарийцев с зеркальными корпусами, дипломатические капсулы рогачей-варнов и тяжёлые грузовые платформы государства Семи Лун.

Империя была человеческой.

Галактика — нет.

И большинство соседей относились к Сварожью примерно так же, как Сварожье относилось к ним: с вежливым интересом, осторожностью и заранее подготовленным планом на случай, если вежливость закончится.

Экипаж коснулся посадочной платформы.

Дверь открылась.

Первым вошёл отец — Радослав Всеволодович Змеев, князь, бывший офицер экспедиционной службы и человек, который умел выглядеть спокойным даже тогда, когда хотел придушить министра.

— Как он? — спросил он.

— Жив, — ответила Елена.

— Это я понял, ему ничего и не угрожало.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Радослав посмотрел на сына.

— Мирослав?

— Я здесь.

— Помнишь, кто ты?

Мирослав задумался.

— Это сложный вопрос.

— В каком смысле?

— В философском.

— Не время...

— Согласен.

Отец некоторое время смотрел на него, потом кивнул.

— Значит, мозг работает.

— Или очень хорошо притворяется.

— Это семейное.

На платформе было шумно.

Северный терминал Гипербореи занимал целый район. Здесь сходились пассажирские линии, грузовые маршруты, военные коридоры и несколько ветвей гиперперемещения. Через малые переходы можно было перебросить людей, документы или срочный груз.

Но всё нужное для колонии через них не перевезти.

Основное имущество Змеевых — строительные модули, медицинские капсулы, генераторы, продовольственные блоки, оборудование для шахт и сельскохозяйственные комплексы — доставили в столицу заранее. Несколько недель оно шло отдельными грузовыми маршрутами и теперь постепенно собиралось в терминале.

Семья же только что вернулась с Радогощи.

Последние десять дней Мирослав провёл на планете, которую теперь предстояло назвать своим домом. Они осмотрели будущую княжескую резиденцию, побывали в двух старых поселениях, проверили состояние местных станций и едва не поссорились с представителями временной администрации.

Радогощь не произвёл на Мирослава впечатления места, которое ждало их с распростёртыми объятиями.

Планета была красивой — в меру, без особого старания. Серые горы, широкие леса, ледяные реки, равнины с красноватой травой. На горизонте часто возникали грозовые фронты, двигавшиеся против ветра.

Отец сказал, что климат можно стабилизировать.

Мать сказала, что это будет дорого.

Дед Всеволод сказал, что сначала нужно выяснить, почему местные климатические станции иногда сами отключаются.

Теперь семья вернулась в столицу, чтобы дождаться погрузки и окончательно отправиться на корабле.

Дед остался на Гиперборее.

Он решал последние дела: подписывал документы, закрывал старые обязательства, разговаривал с императорскими чиновниками и пытался добиться для рода условий, при которых их ссылка хотя бы формально оставалась почётным назначением.

— Где дед? — спросил Мирослав.

— В Совете транспортных округов, — ответил отец. — Должен прибыть до посадки.

— А если не прибудет?

— Прибудет.

— Ты уверен?

Радослав посмотрел на него.

— Твой дед может опоздать на собственные похороны, но не на отправление в ссылку.

Мирослав хотел спросить, шутит отец или нет, но передумал.

К ним подошёл управляющий родовым имуществом — невысокий мужчина с механическим левым глазом и выражением лица человека, которого всю жизнь обвиняли в чужих ошибках.

— Основная часть груза доставлена, князь, — сказал он. — Медицинский блок, полевые генераторы, строительные модули и продовольственные ячейки находятся в зоне погрузки.

— А личные вещи?

— На проверке.

— Почему?

Управляющий посмотрел на планшет.

— Таможенный интеллект обнаружил несоответствие в одном из контейнеров.

— Какое?

— По массе контейнер тяжелее на сорок семь килограммов.

— Что внутри?

— По документам — утеплённые одеяла.

— Сорок семь килограммов лишнего веса для одеял? — спросил Мирослав.

— Если одеяла мокрые, это возможно, — сказал отец.

— Они находятся в герметичной упаковке.

— Тогда одеяла очень талантливые.

Аглая тихо хихикнула.

Мать бросила на неё предупреждающий взгляд, но сама едва заметно улыбнулась.

— Контейнер опечатан? — спросил Радослав.

— Родовой пломбой.

— Значит, вскроем его после медицинского контроля.

— Князь, я бы предпочёл сделать это сейчас.

— Почему?

Управляющий посмотрел на Мирослава, затем на остальных.

— Потому что внутри кто-то стучал.

Все замолчали.

Из глубины грузового сектора донёсся глухой удар.

Потом второй.

Третий был уже отчётливым.

Кто-то из грузчиков уронил магнитный захват. Охрана мгновенно разошлась веером, перекрывая проход.

Святогор выглянул из-за матери.

— Это может быть зверь?

— В контейнере с одеялами? — спросил Мирослав.

— Если он очень замёрз.

Из контейнера донёсся приглушённый голос:

— Если вы сейчас его откроете, я вас всех велю казнить.

Отец медленно повернул голову к Мирославу.

— Это уже не зверь.

— Хотя по голосу не уверен, — сказал Мирослав.

— Не смейте открывать! — крикнула невидимая пленница.

Радослав посмотрел на управляющего.

— Чья это погрузочная зона?

— Наша, князь.

— Кто отвечает за опечатывание?

— Я.

— Тогда вы сейчас лично откроете контейнер.

Управляющий побледнел.

— А если там действительно опасный объект?

— Тогда вы будете первым, кто об этом узнает.

— Это не очень утешает.

— Я не ставил перед собой такую задачу.

Мирослав посмотрел на контейнер.

Внутри кто-то снова ударил по стенке.

И почему-то ему сразу показалось, что этот человек не боится.

Скорее раздражён.

Как будто его не спасали, а задерживали на неудобной станции.

Глава вторая: Сюрприз в багаже

Управляющий снял с пояса ручной ключ и приблизился к контейнеру.

— Стой, — сказал Радослав.

Управляющий остановился.

— Что ещё?

— Сначала проверь внутреннюю пломбу.

— Она не повреждена.

— Проверь.

Мужчина приложил ключ к панели. По поверхности контейнера пробежала сетка зелёных линий. Пломба отозвалась коротким звуковым сигналом.

— Подлинная, — сказал управляющий. — Не вскрывалась.

— Тогда как она туда попала? — спросила Елена.

— Через хозяйственный доступ.

— Это невозможно, — сказал управляющий.

— Обычно это означает, что кто-то уже так сделал, — заметил Мирослав.

Отец бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Управляющий снова приложил ключ к панели. Контейнер зашипел, внешняя створка сдвинулась в сторону, и изнутри пахнуло тканью, озоном и дорогим парфюмом.

Внутри, среди мягких упаковочных капсул и свёрнутых одеял, сидела девушка лет шестнадцати.

На ней был серый дорожный плащ без гербов, короткие сапоги и перчатки, явно слишком дорогие для человека, который решил спрятаться среди семейного имущества. Волосы она собрала на затылке, но несколько прядей выбились и падали на лицо.

Вид у неё был бодрый, раздражённый и совершенно не виноватый.

— Доброе утро, князь, — сказала она Радославу.

— Доброе утро, княжна.

— Я рада, что вы меня узнали.

— Вас трудно не узнать.

— Из-за красоты?

— Из-за охраны, которая сейчас перекрыла половину терминала.

Девушка выглянула наружу.

У дальнего шлюза действительно стояли сотрудники императорской службы безопасности. Их было не меньше двадцати. Все они старались выглядеть так, будто случайно оказались возле грузовой зоны и просто очень интересуются погодой.

Княжна поморщилась.

— Они меня нашли.

— Это было нетрудно, — сказала Елена Радомировна. — Вы оставили служебный жетон.

— Я рассчитывала, что его найдёт Мирослав.

— И что тогда? — спросила Аглая.

— Он бы понял, что я хочу присоединиться к вашей экспедиции.

— Почему именно Мирослав? — спросил Радослав.

Девушка посмотрела на него.

— Потому что у него лицо человека, который предпочитает сначала понять проблему, а потом бить её по голове.

— У меня не такое лицо, — сказал Мирослав.

— Уже такое.

— Кто она? — спросил Святогор.

— Яросвета Святополковна Воронецкая, — ответил Радослав. — Наследница престола Сварожской Империи.

— Неплохо представили, — сказала Яросвета. — А можно теперь выйти? Здесь пахнет вашими носками.

— Там нет носков! — возмутился Святогор.

— Тогда я не хочу знать, как они могли бы пахнуть.

Яросвета выбралась из контейнера, поправила плащ и с достоинством спрыгнула на платформу.

Под ногами у неё оказалась тонкая синяя лента сканера. Лента тут же вспыхнула, прошла по сапогам, поднялась к плечам и остановилась на лице.

— Обнаружен несанкционированный пассажир, — произнёс терминал.

— Не пассажир, — сказала Яросвета. — Гражданское лицо.

— В базе данных вы значитесь как наследница престола.

— Это временное недоразумение.

—Но Ваш статус подтверждён.

— Вот видите, всё в порядке.

Терминал задумался.

— Противоречие не устранено.

Мирослав прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться.

Яросвета повернула голову.

— Не радуйся. Я запомнила.

— Я просто наблюдаю.

— Это ещё хуже.

У дальнего шлюза один из сотрудников службы безопасности сделал шаг вперёд.

— Ваше высочество, вы должны вернуться в столицу.

— Не должна.

— Императорский приказ.

— Передайте отцу, что он плохо воспитал дочь.

— Государь требует…

— Мой отец много чего требует. В основном чтобы я перестала устраивать дипломатические инциденты. Но я предпочитаю считать это его личным хобби.

— Вы не можете самостоятельно присоединиться к экспедиции.

— Уже присоединилась.

— Экспедиция ещё не отправилась.

— Значит, у меня есть время передумать.

Радослав посмотрел на Елену.

— Она всегда такая?

— Судя по слухам, ещё хуже.

— Спасибо, что не скрываете.

— Я стараюсь быть полезной.

Один из охранников обратился к Радославу:

— Князь, вы обязаны передать её нам.

— Обязан?

— Наследница престола находится под защитой императорской канцелярии.

— Тогда почему она оказалась в контейнере моей семьи?

Охранник на мгновение замолчал.

— Это выясняется.

— Выясняйте. Но контейнер принадлежит моему роду. Своими людьми вы можете распоряжаться сами, а моими вещами — нет.

— Это государственная безопасность.

— Тогда предъявите соответствующий ордер.

— Ордер не требуется.

— Значит, разговор окончен.

Охранник сжал челюсть.

Мирослав заметил, что остальные сотрудники службы безопасности не вмешиваются. Они были готовы исполнить приказ, но не хотели первыми превращать случай с беглой наследницей в конфликт с княжеским родом.

И, вероятно, правильно делали.

В Сварожье существовали вещи, которые можно было уладить за минуту.

А существовали вещи, после которых через три поколения историки начинали писать: «Причины распада союза остаются предметом научных дискуссий».

— Я отправляюсь с вами на Радогощь, — сказала Яросвета.

— Нет, — ответил Радослав.

— Вы даже не спросили почему.

— Потому что ответ не изменит решения.

— А если я скажу, что это государственная необходимость?

— Скажу, что вы шестнадцатилетняя девушка, которая спряталась в контейнере.

— В контейнере с вашими одеялами.

— Это не улучшает положение.

— Зато объясняет, почему я не замёрзла.

— Вы могли просто купить билет.

— Тогда меня бы не пустили.

— Теперь тоже не пустят.

— Но теперь я уже здесь.

Радослав посмотрел на неё без всякого выражения.

— Ваша охрана знает, что вы сбежали...

— Разумеется.

— И император?

— Скорее всего.

— То есть вы рассчитываете, что моя семья незаконно вывезет наследницу престола на фронтирный мир?

— Я рассчитываю, что вы не станете делать из этого трагедию.

— Вы понимаете, что Радогощь не прогулочная станция?

— Я там была.

— Вы были там два дня в составе официальной делегации.

— Три.

— За три дня вы не успели даже выйти за пределы административного купола.

— Успела. Меня потом нашли в водоочистном комплексе.

— Именно.

Яросвета улыбнулась.

— И мне понравилось.

Радослав явно хотел что-то сказать, но передумал.

Мирослав впервые понял, что отец умеет проигрывать спор. Не часто, неохотно и исключительно после предварительного внутреннего разрушения нескольких мостов, но умеет.

— Ты знал, что она собирается бежать? — спросил он.

— Нет, — ответил Радослав.

— А дед?

— Не знаю.

— Это означает «нет» или «не скажу»?

— Это означает, что твой дед сейчас в Совете транспортных округов и решает вопрос, почему часть наших разрешений внезапно изменилась ночью.

Мирослав посмотрел на мать.

— Изменилась?

— Вчера в документах было указано, что нам разрешено самостоятельно распоряжаться местными энергетическими узлами. Сегодня появилась приписка: «с учётом рекомендаций временной администрации».

— А временная администрация состоит из?

— Представителей трёх фракций, — ответил отец.

— И все они дают рекомендации?

— Уже начали.

Яросвета прислушалась.

До этого она рассматривала контейнер, платформу и сотрудников службы безопасности, но теперь её лицо стало серьёзным.

— Какие именно рекомендации?

Радослав посмотрел на неё.

— Вы уверены, что хотите знать?

— Я собираюсь ехать с вами.

— Это пока не решено.

— Но если решат, что не отправлюсь с вами, мне всё равно нужно знать, куда я чуть не попала.

— Временная администрация предлагает передать энергосистему под контроль Коллегии Ковки, медицинский комплекс — Кругу Живого, а все исследования нестабильных зон — Собору Знания.

— И кто будет управлять самим миром?

— Формально мы.

— А фактически?

— Тот, кто первым привезёт достаточно вооружённых специалистов.

Яросвета задумалась.

— Значит, вы едете на Радогощь строить княжество, а вам уже заранее разложили его по трём ведомствам.

— Именно.

— Тогда понятно, почему дед не торопится.

— Он не торопится потому, что пытается вернуть нам хотя бы часть полномочий.

— Нет, — сказала Яросвета. — Он не торопится потому, что понимает: если вернёт всё, то кто-нибудь обязательно решит, что вернул слишком много.

Радослав впервые посмотрел на неё с настоящим вниманием.

— Вы всё-таки слушаете разговоры во дворце?

— Иногда. Когда их ведут достаточно громко.

— И что же вы решили?

Яросвета повернулась к Мирославу.

— Что ваша семья мне подходит.

— Почему?

— Вы не пытаетесь понравиться никому из трёх кругов.

— Это не достоинство. Это политическая ошибка.

— В столице считается ошибкой. На фронтире может оказаться преимуществом.

Она сказала это легко, но Мирослав заметил, что взгляд у неё стал осторожнее.

Слово «фронтир» она произнесла не как ребёнок, которому захотелось приключений.

Она действительно хотела туда.

Вопрос был только в том, зачем.

Мирослав отошёл к краю платформы, пока сестра знакомилась с нашей...похоже, новой спутницей.

Гиперборея сияла за прозрачными стенами терминала. Башни Ковки уходили в облака, между ними двигались живые транспортные организмы, а на горизонте медленно поворачивались кольца гиперворот.

Там, в пустоте космоса, начиналось пространство, в котором Империя соседствовала с другими государствами и разумными народами. Ксарийцы торговали зеркальными кораблями, варны перевозили "дипломатические" грузы, а представители Семи Лун уже третий год спорили с имперскими чиновниками о праве использовать один из старых переходов.

Империя была человеческой.

Галактика — нет.

И большинство соседей относились к Сварожью примерно так же, как Сварожье относилось к ним: с вежливым интересом, осторожностью и заранее подготовленным планом на случай, если вежливость закончится.

— Твоя сестра сказала, что ты в прошлой жизни был мужчиной, это так? — спросила Яросвета.

Она подошла неслышно.

— Да.

— И умер в тридцать четыре?

— Да.

— Невезучий.

— Не сказал бы.

— Почему?

— Тридцать четыре — не такой уж плохой срок.

— Для человека из прошлой эпохи, который не имел доступа к продлению жизни, наверное, неплохо.

— Тебя не особо удивляет, что я помню прошлую жизнь.

— Я не привыкла. Я просто не вижу смысла тратить время на удивление.

— Это семейное?

— Нет. Это дворцовое. Если удивляться каждой странности, к вечеру можно забыть, зачем пришёл.

— А зачем ты пришла?

Яросвета посмотрела на столицу.

— Я устала жить в месте, где каждый разговор уже состоялся до моего рождения.

— Это звучит красиво, — ответил Мирослав — Значит, почти наверняка неправда.

— На самом деле я просто не хочу учиться в академии, где все преподаватели знают моего отца и считают своим долгом объяснять мне, что я неправильно держу ложку.

— А как правильно?

— Не знаю. Наверное, двумя руками и с выражением политической ответственности.

— Тяжёлая жизнь.

— Ты смеёшься.

— Немного.

— Хорошо. Люди, которые не смеются, обычно либо ведуны, либо очень опасные идиоты.

— Это ты сейчас о ком?

— Пока ни о ком конкретно.

Мирослав посмотрел на её перчатки.

На правой, у запястья, виднелась тонкая золотая полоска. Не украшение. Скрытая метка императорского дома.

— Ты могла просто попросить отца отправить тебя на Радогощь.

— Могла.

— Он бы отказал?

— Нет.

— Тогда зачем контейнер?

Яросвета немного помолчала.

— Потому что я просила уже дважды.

— И?

— Первый раз мне объяснили, что Радогощь опасен.

— А второй?

— Что Радогощь недостаточно опасен.

— Не понял.

— Если меня отправят туда официально, со мной поедут дворцовые наблюдатели, три охранных группы, наставник по протоколу и человек, который будет каждое утро спрашивать, хорошо ли я спала.

— Звучит удобно.

— Звучит как тюрьма с хорошей санитарией.

— А если ты поедешь тайно?

— Тогда я увижу настоящий Радогощь.

— И что именно ты надеешься увидеть?

Яросвета посмотрела на него.

На этот раз в её лице не было улыбки.

— То, что от меня попытались бы скрыть.

Мирослав почувствовал, как внутри неприятно шевельнулось недавнее воспоминание о красной линии на ладони.

Он посмотрел на стеклянную стену.

Далеко внизу, под терминальными уровнями, грузовые платформы двигались по направляющим. Одна из них на мгновение остановилась, хотя перед ней не было препятствия.

На её борту загорелось предупреждение.

«Нарушение маршрута. Объект отсутствует».

Мирослав не знал, видел ли её на самом деле.

— Ты не просто хочешь сбежать из дворца, — сказал он.

— Нет.

— И не просто хочешь посмотреть на новый мир.

— Нет.

— Тогда что ты знаешь о Радогощи?

Яросвета отвела взгляд.

— Меньше, чем хотелось бы.

— Это не ответ.

— Это единственный честный.

Мирослав не стал давить.

В прошлой жизни он умел задавать вопросы людям, которые скрывали информацию. В маркетинге это называлось исследованием мотивации, в переговорах — мягким вскрытием позиции, а дома — «Миша, перестань допрашивать гостей».

Сейчас все три подхода давали один результат: Яросвета что-то знала, но не собиралась сообщать это в грузовом секторе, окружённая охраной, его родственниками и терминальным интеллектом.

Значит, придётся ждать.

Один из служащих подошёл к Радославу.

— Князь, получено распоряжение от Совета транспортных округов.

— От кого именно?

— Подпись старшего князя Всеволода Ратиборович Змеева.

Радослав взял планшет и просмотрел документ.

Лицо его не изменилось.

— Что там? — спросила Елена.

— Загрузить княжну в пассажирский список.

Охрана у дальнего шлюза оживилась.

— Это невозможно, — сказал её командир.

Радослав поднял глаза.

— Приказ подписан старшим князем.

— Он не имеет права…

— Он имеет право распоряжаться транспортом рода. А вы — право сообщить об этом государю.

— Я сообщу.

— Сообщайте.

— Это будет расценено как содействие самовольному уходу наследницы.

— Тогда так и напишите.

Радослав передал планшет управляющему.

— Внести княжну в список пассажиров.

Яросвета довольно улыбнулась.

— Я знала, что вы разумный человек.

— Не льстите себе. Я просто не хочу, чтобы вы продолжали сидеть в контейнере.

— А если я сама захочу?

— В таком случае я прикажу запереть контейнер снаружи.

— Это нарушение прав наследницы.

— Зато улучшение санитарных условий терминала.

Мирослав посмотрел на приказ.

Подпись Всеволода была настоящей. Он знал её с детства: резкая, угловатая, с длинным завершающим штрихом. Но сам документ выглядел странно.

Подпись поставили недавно.

— Дед уже здесь? — спросил он.

— Нет, — ответил отец.

— Тогда кто передал приказ?

— Совет транспортных округов.

— А дед?

— Видимо, закончил дела.

Радослав снова взглянул на планшет.

На мгновение в его лице появилось выражение, которого Мирослав раньше не видел. Не тревога. Не гнев.

Расчёт.

— Что-то не так? — спросил Мирослав.

— Пока не знаю.

— Но подозреваешь?

— Я князь. Подозревать — часть должностной инструкции.

Яросвета подняла руку.

— А если я признаюсь, что у меня есть ещё один багаж?

Все посмотрели на неё.

— Какой? — спросил Радослав.

— Человек.

— Нет, — сказал отец.

— Вы даже не спросили, кто.

— Неважно.

— Это может быть важно.

— Кто?

Яросвета посмотрела на охрану, потом на управляющего, потом на Мирослава.

— У меня есть один сопровождающий.

— Где он? — спросила Елена.

— В другом контейнере.

Управляющий тихо застонал.

— Нет, — повторил Радослав.

— Он не опасный.

— Это обычно говорят перед тем, как становится очень дорого.

— Он ведун.

— Тем более нет.

— Он нужен мне.

— Кому?

— Мне.

— Это не аргумент.

— Для семьи — вполне, — сказала Яросвета и с невинным видом посмотрела на Мирослава.

Мирослав понял, что она уже сделала следующий ход.

И что теперь вся семья будет двигаться к кораблю не потому, что так было запланировано, а потому, что наследница престола умела превращать любую проблему в последовательность новых проблем.

Где-то в нижних уровнях терминала Всеволод ратиборович закончил разговор с представителями Совета.

Перед ним лежал маршрутный договор с поправкой, внесённой недавно.

В соответствии с ней корабль Змеевых должен был пройти не через стандартное имперское окно, а через старый переход, закрытый для пассажирских судов почти сорок лет.

Всеволод прочёл документ ещё раз.

Потом посмотрел на чиновника напротив.

— Кто изменил маршрут?

— Техническая необходимость.

— Какого рода?

— Ворота на основном направлении временно нестабильны.

— Насколько временно?

— Данных нет.

— А по старому переходу данные есть?

Чиновник улыбнулся слишком быстро.

— Там всё стабильно.

Всеволод взял перо.

Поставил подпись.

И только после этого сказал:

— Передайте семье, чтобы не брали с собой ничего лишнего.

— Почему?

Старый князь поднял глаза.

— Потому что если маршрут окажется безопасным, это будет чудо. А чудеса плохо переносят избыточный багаж.

В этот же момент на верхнем уровне терминала искусственный интеллект внёс в журнал новое сообщение:

«Неизвестный пассажир в контейнере. Второй неизвестный пассажир ожидается. Княжеский род проявляет признаки системной безответственности».

После короткой паузы система добавила:

«Рекомендую не вмешиваться. Предыдущие вмешательства ухудшали ситуацию».